КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406393 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147251
Пользователей - 92496
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Чапман: Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян (Биографии и Мемуары)

Ну вот что-то хочется с таким придыханием, как Калугина Новосельцеву - "я вам не верю..."

Нет никаких достоверных документов, что так оно и было, а не просто беспризорница не выдумала интересную историю. А уж по книге - чтобы ребенок в 5 лет был настолько умным и приспособленным к жизни?

В любом случае хлебнуть девочке пришлось по полной...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Белозеров: Эпоха Пятизонья (Боевая фантастика)

Вторая часть (которую я собственно случайно и купил) повествует о продолжении ГГ первой книги (журналиста, чудом попавшего в «зону отчуждения», где эизнь его несколько раз «прожевала и выплюнула» уже в качестве сталкера).

Сразу скажу — несмотря на «уже привычный стиль» (изложения) эта книга «пошла гораздо легче» (чем часть первая). И так же надо сразу сказать — что все описанное (от слова) НИКАК не стыкуется с представлениями о «классической Зоне» (путь даже и в заявленном формате «Пятизонья»). Вообще (как я понял в данном издательстве, несмотря на «общую линейку») нет какого-либо определенного формата. Кто-то пишет «новоделы» в стиле «А.Т.Р.И.У.М.а», кто-то про «Пятизонье», а кто-то и вообще (просто) в жанре «постапокалипсис» (руководствуясь только своими личными представлениями).

Что касается конкретно этой книги — то автора «так несет по мутным волнам, бурных потоков фантазии»... что как-то (более-менее) четко охарактеризовать все происходящее с героем — не представляется возможным. Однако (стоит отметить) что несмотря на подобный подход — (благодаря автору) ГГ становится читателю как-то (уже) знакомым (или родным), и поэтому очередные... хм... его приключения уже не вызывают столь бурных (как ранее) обидных эскапад.

Видимо тут все дело связано как раз с ожиданием «принадлежности к жанру»... а поскольку с этим «определенные» проблемы, то и первой реакцией станеовится именно (читательское) неприятие... Между тем если подойти (ко всему написанному) с позиций многоплановости миров (и разных законов мироздания) в которых возможны ЛЮБЫЕ... Хм... действия... — то все повествование покажется «гораздо логичным», чем на первый (предвзятый) взгляд...

P.S И даже если «отойти» от «путешествий ГГ» по «мирам» — читателю (выдержавшему первую часть) будет просто интересна жизнь ГГ, который уже понял что «то что с ним было» и есть настоящая жизнь... А вот в «обыденной реальности» ему все обрыдло и... пусто. Не знаю как это более точно выразить, но видимо лучше (другого автора пишущего в жанре S.t.a.l.k.e.r) Н.Грошева (из книги «Шепот мертвых», СИ «Велес») это сказать нельзя:

«...Велес покинул отель, чувствуя нечто новое для себя. Ему было противно видеть этих людей. Он чувствовал омерзение от контакта с городом и его обитателями. Он чувствовал себя обманутым – тут все играли в какие-то глупые игры с какими-то глупыми, надуманными, полностью искусственными и противными самой сути человека, правилами. Но ни один их этих игроков никогда не жил. Они все существовали, но никогда не жили. Эти люди были так же мертвы, как и псы из точки: Четыре. Они ходили, говорили, ели и даже имели некоторые чувства, эмоции, но они были мертвы внутри. Они не умели быть стойкими, их можно было ломать и увечить. Они были просто мясом, не способным жить. Тот же Гриша, будь он тогда в деревеньке этой, пришлось бы с ним поступить как с Рубиком. Просто все они спят мёртвым сном: и эта сломавшаяся девочка и тот, кто её сломал – все они спят, все мертвы. Сидят в коробках городов и ни разу они не видели жизни. Они уверены, что их комфортный тёплый сон и есть жизнь, но стоит им проснуться и ужас сминает их разум, делает их визжащими, ни на что не годными существами. Рубик проснулся. Скинул сон и увидел чистую, лишённую любых наслоений жизнь – он впервые увидел её такой и свихнулся от ужаса...»

P.S.S Обобщая «все вышеизложенное» не могу отметить так же образовавшуюся тенденцию... Если про покупку первой части я даже не задумывался), на «второй» — все таки не пожалел потраченных денег... Ну а третью (при наличии) может быть даже и куплю))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
plaxa70 про Абрамов: Школьник из девяностых (СИ) (Фэнтези)

Сразу оценю произведение - картон, не тратьте свое время. Теперь о том, что наболело. Стараюсь не комментировать книги, которые не понравились или не соответствуют моему мировозрению (каждому свое, как говорится), именно КНИГИ, а не макулатуру. Но иной раз, прочитав аннотацию, думаешь, может быть сегодня скоротаю приятный вечерок. Хренушки. И время впустую потрачено, и настроение на нуле. И в очередной раз приходит понимание, что либеральные ценности, декларирующий принцип: говори - что хочешь, пиши - что хочешь, это просто помойная яма, в которую человек не лезет с довольным лицом, а благоразумно обходит стороной.
Дорогие авторы! Если вас распирает и вы не можете не писать, попросите хотя бы десяток знакомых оценить ваш труд. Пожалейте других людей. Ведь свобода - это не только право говорить и писать, что вздумается, но и ответственность за свои слова и действия.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
citay про Корсуньский: Школа волшебства (Фэнтези)

Не смог пройти дальше первых предложений. Очень образованный человек, путает термех с начертательной геометрией. Дальше тоже самое, может и хуже.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Хайнс: Последний бойскаут (Боевик)

Комментируемый рассказ-Последний бойскаут

Я бы наверное никогда не купил (специально) данную книгу, но совершенно она случайно досталась мне (довеском к собранию книг серии «БГ» купленных «буквально даром»). Данная книга (другого издательства — не того что представлена здесь) — почти клон «БГ» по сути, а на деле является (видимо) малоизвестной попыткой запечатлеть «восторги от экранизации» очередного супербоевика (что «так кружили голову» во времена «вечного счастья от видаков, кассет и БигМака»). Сейчас же, несмотря на то - что 90 % этих «рассказов» (по факту) являются «полной дичью» порой «ностальгические чуства» берут верх и хочется чего-нибудь «эдакого» в духе «раннего и нетленного»., хотя... по прошествии времени некоторые их этих «вечных нетленок» внезапно «рассыпаются прахом»)).

В данной книге описан «стандартный сюжет» об очередном (фактически) супергерое, который однажды взявшись за дело (ГГ по профессии детектив) не бросает его несмотря ни на что (гибель клиентки, угрозу смерти для себя лично и своей семьи, неоднократные «попытки зажмурить всех причастных» и заинтересованность в этом «неких верхов» (против которых обычно выступать «… что писать против ветра...»). Но наш герой «наплевал на это» и мчится... эээ... в общем мчится невзирая на «огонь преследователей», обвинение в убийстве (в котором наш ГГ разумеется не виновен, т.к его подставили) и визг полицейских сирен (копы то тоже «на хвосте»).

В общем... очень похоже на очередной супербестселлер того времени — «Последний киногерой». Все взрывается, стреляет, куда-то бежит... и... совсем непонятно как «это» вообще могло «вызывать восторг». Хотя... если смотреть — то вполне вероятно, но вот читать... Хм... как-то не очень)

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
Stribog73 про Артюшенко: Шутка с питоном. Рассказы (Природа и животные)

Книжка хорошая, но не стоит всему, что в ней написано верить на 100%.
Так, читаем у автора: "ЭФА — небольшая, очень ядовитая змейка...". Это справедливо по отношению к песчаной эфе, обитающей в Южной Азии и Северной Африке. Песчаная эфа же, обитающая в пустынях и полупустынях Средней Азии и Казахстана слабоядовита. Её яд слабее даже яда степной гадюки. И меня кусала, и приятеля моего кусала - и ничего. Но змея агрессивная и не боится человека, в отличии, например, от гюрзы. Если эфа куда-то ползет и вы оказались у нее на пути - она не свернет, а попрет прямо на вас. Такая ее наглость, видимо, связана с тем, что эфа - рекордсмен среди змей по скорости укуса - 1/18 секунды. Как скорость удара кулаком хорошего чернопоясного каратиста. По этой причине ловить ее голыми руками - нереально, если вы только не Брюс Ли.
Гюрза же, хоть и самая ядовитая из змей СССР, совсем не агрессивна. Случаев столкновения нос к носу с ней сотни (например, рыбаков на берегах небольших озер Казахстана). В таких ситуациях надо просто замереть и не двигаться пока гюрза не уползет.
Песчаных удавчиков в полупустынях и пустынях Казахстана полным-полно, но поймать крупный экземпляр (50 см. и больше) удается довольно редко.
Медянка встречается не только на Украине, на Кавказе и в Западном Казахстане, но их полно, например, и в Поволжье.
Тем, кто заночевал в степи, не стоит особо опасаться, что к вам в палатку заползет змея. Гораздо больше шансов, что в палатку заберется какое-нибудь опасное членистоногое - фаланга, паук-волк, скорпион или даже каракурт. Кстати, фаланга хоть и не ядовита, но не брезгует питаться падалью, так что ее укус может иногда привести к серьезным последствиям.

P.S. А вот водяных ужей по берегам водоемов Казахстана - полно. Иногда просто кишмя.

P.P.S. Кому интересны рептилии Казахстана, посмотрите сайт https://reptilia.club/. Там много что есть, правда пока далеко не всё. Например, нет песчаной эфы, нет четырехполосого полоза, нет еще двух видов агам.

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).
greysed про Вэй: По дорогам Империи (Боевая фантастика)

в полне читабельно,парень из мира S-T-I-K-S попал в будущие средневековье , и так бывает

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

Пособник (fb2)

- Пособник (пер. Григорий Крылов, ...) (и.с. Интеллектуальный бестселлер) 1.02 Мб, 302с. (скачать fb2) - Иэн Бэнкс

Настройки текста:



Иэн Бэнкс Пособник

Эллис Шарп посвящается

Глава первая Независимый фактор сдерживания

Спустя полтора часа ты слышишь машину. Все это время ты прождал в темноте напротив двери, сидя на маленькой телефонной банкетке. Лишь раз ты сошел с этого места — через полчаса после прихода, когда вернулся на кухню, проверить, как там горничная. Как сидела, так и сидит, только белки глаз сверкают в полумраке. В воздухе стоял странный резкий запах, и ты подумал о кошках, хотя прекрасно знаешь, что кошек в его доме нет. Наконец ты понял, что горничная просто описалась. Сначала это вызвало у тебя отвращение, но потом ты почувствовал себя виноватым.

Когда ты приблизился, она всхлипнула под черной лентой скотча. Ты проверил шпагат, которым она была привязана к маленькому кухонному стулу, и веревку, крепившую стул к еще теплой газовой плите. Шпагат оставался на своем месте: то ли горничная и не пыталась освободиться, то ли пыталась, но безуспешно. Веревка была тугой и крепкой. Ты бросил взгляд на зашторенное окно, затем направил луч фонарика на ее привязанные к задним ножкам стула руки. Пальцы были вроде в порядке; из-за ее оливковой филиппинской кожи сказать наверняка было довольно трудно, но ты все же решил, что кровообращение у нее не нарушилось. Ты посмотрел на ее ноги, худенькие, в черных тапочках на низком каблучке: они тоже вроде были в порядке. Моча просочилась на кафельный пол и образовала под стулом лужицу.

Когда ты заглянул ей в лицо, она задрожала от страха. Ты понимал, что вид у тебя в черном, натянутом на лицо вязаном шлеме довольно устрашающий, но с этим ничего нельзя было поделать. Чтобы хоть как-то ее приободрить, ты потрепал ее по плечу. Затем вернулся к банкетке у входной двери. За это время было уже три телефонных звонка, и ты слушал, как их принимал автоответчик.

— Вы знаете, что делать, — говорил каждому звонящему его скрипучий, записанный на пленку голос; звучал он быстро, отрывисто, невнятно — аристократически. — Вот и сделайте это после сигнала.

— Тобиас, старина, как, черт тебя подери, поживаешь? Это Джефф. Слушай, какие у тебя были планы на субботу? Может, перекинемся в гольф вчетвером в солнечном Саннингдейле? Брякни мне. Пока.

(Гудок.)

— Э… да, э-э-э, сэр Тоби. Это опять Марк Бейн. Э, я звонил уже, пару дней назад. М-м-м… ну, я все еще, как уже вам говорил, хотел бы взять у вас интервью. Я знаю, сэр Тоби, что вы обычно не любите давать интервью, но уверяю вас, я не держу камня за пазухой и как коллега по профессии могу по достоинству оценить ваши достижения и хотел бы узнать побольше о ваших взглядах. В любом случае решать, конечно, вам, и я с уважением приму любое ваше решение. Я… м-м-м, я попробую застать вас утром в офисе. Спасибо. Большое спасибо. До свидания.

(Гудок.)

— Тобс, старый черт, позвони мне насчет этой истории с дневником. Пока меня все это не удовлетворяет. И почини ты свой проклятый телефон в машине.

Ты улыбнулся. Этот грубый колониальный голос, этот командный тон резко контрастировал с обходительностью первого сообщения (типичный выпускник Харроу[1]) и с просительными интонациями второго (типичный трудяга откуда-нибудь из центральных графств). Владелец. Вот с этим ты бы совсем не прочь познакомиться. Ты взглянул в темноту, туда, где начиналась лестница, где на стене висели фотографии в рамках. На одном снимке сэр Тоби Биссетт был запечатлен вместе с миссис Тэтчер, оба улыбающиеся. Ты тоже улыбнулся.

Потом ты просто сидел, дышал себе глубоко, думал, пытался сохранить хладнокровие. Один раз ты вытащил пистолет — сунул руку за спину под парусиновую куртку, он был засунут между рубашкой и джинсами. Через тонкие кожаные перчатки ты ощутил тепло браунинга. Пару раз извлек обойму и вставил ее обратно, проверил большим пальцем, поставлен ли пистолет на предохранитель. Потом сунул его обратно.

Затем ты нагнулся, задрал правую штанину джинсов и вынул «марттиини»[2] из его слегка промасленных ножен. Узкое лезвие ножа заблестело, только когда ты повернул его так, чтобы в нем отразился красный мигающий огонек автоответчика. На стальном лезвии ты заметил крохотное пятнышко. Подышал на него, потер металл затянутым в перчатку пальцем, снова повернул лезвие к красному огоньку. Удовлетворенный, положил нож обратно в кожаные ножны и опустил штанину. Потом ждал до тех пор, пока не услышал шум подъезжающего «ягуара»; урчание двигателя в ночной тиши вернуло тебя к действительности.

Ты встаешь и смотришь в глазок широкой деревянной двери. Видишь искривленную линзами темную площадь. Видишь ступеньки, спускающиеся к тротуару, ограду по обеим сторонам ступенек, припаркованные у обочины автомобили, а в центре площади — темную массу деревьев. «Ягуар» стоит как раз напротив двери, за припаркованными машинами. Его дверца открывается, в ней мелькают оранжевые уличные огни. Из машины выходят мужчина и женщина.

Он не один. Ты смотришь, как женщина разглаживает юбку, мужчина что-то говорит водителю и захлопывает дверцу «ягуара».

— Черт, — шепчешь ты. Сердце у тебя чуть не выскакивает из груди.

Мужчина и женщина идут к ступенькам. У мужчины в руке дипломат. Это он: сэр Тобиас Биссет, человек со скрипучим, отрывистым голосом на автоответчике. Он и женщина подходят к тротуару, направляются к ступенькам, и он берет ее под правый локоть, ведя к двери, за которой стоишь ты.

— Черт, — снова шепчешь ты и бросаешь взгляд в сторону лестницы, ведущей в прихожую и кухню, где сидит горничная и все еще приоткрыто окно, через которое ты и проник в дом.

Ты слышишь их шаги по тротуару. Под шлемом у тебя зудит лоб. Сэр Тоби выпускает локоть женщины, перекладывает дипломат в другую руку и лезет в карман брюк. Они уже преодолели половину лестницы. Ты начинаешь паниковать, смотришь на тяжелую цепь, висящую у края двери рядом с массивным замком. Затем пугающе близко слышишь звук поворачивающегося в замке ключа, слышишь, как сэр Тоби что-то говорит, слышишь нервный смешок женщины и понимаешь, что теперь уже слишком поздно, и тут к тебе приходит спокойствие, ты начинаешь пятиться от двери, пока не утыкаешься спиной в висящую на вешалке одежду, суешь руку в карман парусиновой куртки и ощущаешь там тяжесть начиненной дробью и обтянутой кожей дубинки.

Дверь открывается на тебя. Ты слышишь шум отъезжающего «ягуара». В прихожей зажигается свет.

— Ну вот мы и пришли, — говорит сэр Тоби.

Дверь закрывается, и они уже перед тобой; чуть повернувшись, он укладывает дипломат на столик рядом с автоответчиком. Девушка — блондинка, загорелая, лет двадцати пяти, с модной сумочкой в руках — смотрит на тебя. Соображает она туго. Ты улыбаешься под маской и прикладываешь палец к губам. Она колеблется. Ты слышишь, как с писком перематывается лента автоответчика. Тут девушка начинает было открывать рот, но ты делаешь шаг вперед и оказываешься у него за спиной.

Ты замахиваешься дубинкой и со всей силы бьешь его в основание черепа, на ладонь выше ворота его пиджака. Он тут же оседает, сползает по стене на столик, автоответчик падает, а ты поворачиваешься к девушке.

Рот у нее открыт, она смотрит, как мужчина валится на ковер. Она устремляет взгляд на тебя, и тебе кажется, что она вот-вот завизжит, и ты напрягаешься, готовясь ударить и ее. Модная сумочка падает на пол, девушка вытягивает перед собой трясущиеся руки, смотрит на лежащего без движения мужчину. Ее подбородок дрожит.

— Пожалуйста, — говорит она, — не трогайте меня. — Голос у нее тверже, чем руки или подбородок. Она бросает взгляд на мужчину, лежащего на ковре. — Я не знаю, кто… — она нервно сглатывает, веко у нее начинает дергаться; ты наблюдаешь, как она пытается говорить пересохшим ртом, — кто вы, но я ничего не хочу… Только не трогайте меня. У меня есть деньги, можете их взять. Только не трогайте меня, хорошо? Не делайте ничего со мной. Ладно? Пожалуйста.

У нее красивый голос, голос слоуни, выпускницы Роудин-скул.[3] Ее поведение вызывает у тебя смешанные чувства — презрение и восхищение. Ты бросаешь взгляд на мужчину: он совершенно неподвижен. Лежащий на ковре автоответчик, перемотав наконец ленту, со щелчком останавливается. Ты снова смотришь на девушку и медленно киваешь. Показываешь головой в сторону кухни. Она в растерянности смотрит туда. Ты снова тычешь в сторону кухни — теперь дубинкой.

— Хорошо, — говорит она. — Хорошо.

Она пятится в глубь прихожей, все так же держа руки перед собой. Упирается спиной в дверь кухни и распахивает ее. Ты следуешь за ней и включаешь свет. Она продолжает пятиться назад, и ты поднимаешь руку, показывая, чтобы она остановилась. Она видит горничную на стуле, привязанную к плите. Ты жестом указываешь ей на другой красный кухонный стул. Она снова бросает взгляд на сидящую с широко раскрытыми от ужаса глазами горничную и, по-видимому, принимает решение, садится.

Ты отходишь от нее к кухонному столу, где лежит рулон черного скотча, отматываешь кусок. Приподнимаешь низ шлема, надкусываешь ленту зубами, продолжая держать девицу под прицелом. Она явственно побледнела, но стоически смотрит на пистолет. Обвязывая лентой ее тонкие, в золотых браслетах запястья, ты упираешь пистолет в ее живот. Кроме того, все время поглядываешь в сторону прихожей, где у входных дверей лежит темная бесформенная масса, — ты знаешь, что это дополнительный риск. Затем убираешь пистолет и перевязываешь ее коленки, обтянутые темными чулками. От нее пахнет «Парижем».

Ты заклеиваешь ей рот десятисантиметровым отрезком ленты и, выключив свет, выходишь из кухни и закрываешь дверь.

Возвращаешься к сэру Тоби. Он так и не пошевелился. Снимаешь вязаный шлем и суешь его в карман куртки, затем достаешь из-за вешалки и надеваешь свою мотоциклетную каску, ухватываешь сэра Тоби под мышки и тащишь по лестнице мимо фотографий в рамочках. Его каблуки ударяются о каждую ступеньку. Твое дыхание в шлеме звучит очень громко: сэр Тоби оказался тяжелее, чем ты ожидал. От него пахнет чем-то дорогим, ты никак не можешь понять чем; прядь его длинных седых волос падает набок, на плечо.

Ты втаскиваешь его в гостиную на втором этаже и плечом закрываешь за собой дверь. Комната освещена только уличным фонарем, в полутьме ты спотыкаешься и чуть не падаешь на кофейный столик; что-то слетает на пол и разбивается.

— Черт, — шепчешь ты, продолжая тащить его к застекленным балконным дверям, выходящим на площадь.

Прислоняешь его спиной к стене у окна и выглядываешь наружу. По тротуару идет парочка; ты даешь им две минуты, чтобы миновать площадь, и ждешь, пока проедут две машины, затем открываешь дверь и выходишь на балкон; в Белгрейвии[4] теплый вечер. На площади вроде бы все спокойно: мегаполис дает о себе знать лишь отдаленным шумом, доносящимся из оранжевой тьмы. Ты смотришь вниз на мраморные ступеньки, ведущие к парадной двери, и на высокие заостренные прутья черной ограды справа и слева от лестницы, потом возвращаешься в комнату, снова берешь его под мышки, выволакиваешь на балкон и прислоняешь к каменным, высотой по пояс перильцам.

Еще раз оглядываешься: на той стороне площади проезжает машина. Ты приподнимаешь его и, моргая от заливающего глаза пота, сажаешь на перильца; его голова откидывается назад, он стонет. Когда, поглядывая на ограду в трех-четырех метрах внизу, ты пододвигаешь его в нужное место, он слабо пытается шевельнуться. Ты сталкиваешь его вниз.

Он падает на ограду, нанизываясь на прутья головой, боком и ногой; слышен удивительно сухой, трескучий звук; его голова дергается, из правой глазницы вылезает прут ограды.

Тело обмякает: руки раскинуты в стороны, над мраморными ступенями и над лестницей, ведущей в квартиру подвального этажа, правая нога нависает над ступенями. Снова раздается слабый хруст, его тело судорожно дергается и окончательно затихает. Кровь черной струей течет у него изо рта на ворот белой рубашки, капает на бледный мрамор ступенек. Ты смотришь направо, налево, отступаешь от перил. Какие-то люди появляются на другой стороне площади, может быть, метрах в сорока, приближаются.

Ты возвращаешься в гостиную, закрываешь балконные двери, огибаешь кофейный столик и лежащую на ковре разбитую вазу. Спускаешься вниз, минуешь кухню, где сидят две женщины, по-прежнему привязанные к стульям; ты покидаешь дом через то же окно, через которое и вошел, спокойно идешь по небольшому заднему садику к конюшне, где стоит твой мотоцикл.

Первый крик — слабый, далекий — доносится до тебя как раз в тот момент, когда ты вынимаешь из кармана ключи от мотоцикла. Внезапно ты чувствуешь что-то вроде эйфории.

Ты рад, что не пришлось бить женщин.


Стоит ясный октябрьский день, свежий и солнечный; прохладный ветерок гонит над горами несколько пушистых облачков. Я смотрю в бинокль на пологий косогор, изрезанный ровными квадратами улиц Хеленсборо, потом перевожу взгляд выше — на поросшие лесом склоны, потом влево — на холмы по другую сторону пролива и на лежащие за ними горы. Еще дальше, в горловине пролива, видны краны, причалы и здания военно-морской базы. За шумом вертолетов и катеров слышны отдаленные крики и вой сирен; я смотрю на небольшую полоску покрытой галькой отмели, где маршируют, размахивая плакатами, несколько сот демонстрантов и местных жителей. Над головой стрекочет вертолет. Смотрю в сторону устья, там над темной массой подводной лодки кружат еще три вертолета. Буксир, полицейские катера сопровождения и юркие надувные лодки медленно надвигаются на сбившиеся в кучу суденышки активистов за ядерное разоружение. Проносится гидроцикл, вздымая стену брызг.

Я опускаю бинокль и закуриваю очередную «Силк кат».

Я стою на крыше грузового контейнера на небольшом прибрежном пустыре в деревеньке под названием Розенит и смотрю, как в пролив Гэрлох вплывает «Авангард». Снова поднимаю бинокль и разглядываю подводную лодку. Теперь она полностью перекрывает обзор, темная и совершенно ровная, хотя мне все же удается разглядеть отличия в текстуре листов обшивки сверху и на покатом носу.

Надувные лодки протестующих вертятся вокруг катеров сопровождения, пытаются найти брешь и прорваться к субмарине; надувные лодки Министерства обороны больше, и моторы у них помощнее; на военных черные береты и темные комбинезоны, активисты же одеты в яркие куртки и размахивают большими желтыми флагами. В центре этого мельтешения по узкому проливу движется огромная подводная лодка. Военный буксир прокладывает субмарине путь, но идет она своим ходом. За всей этой флотилией следует серый патрульный катер рыбоохраны. Сверху тявкают тяжелые вертолеты.

— Эй, хрен моржовый, дай-ка руку.

Я заглядываю за край контейнера и вижу голову и руки Иэна Гарнета. Он машет мне.

— Как всегда, у нас в хвосте, Иэн? — спрашиваю я, затаскивая его наверх с той же самой бочки из-под бензина, с которой забрался и сам.

— Иди в жопу, Колли, — дружелюбно говорит Гарнет, отряхивая брюки на коленях.

Иэн работает на нашего конкурента — «Диспетч» из Глазго. Ему под сорок, в талии он округлился, а на затылке оголился. Поверх мятого серого костюма у него надето что-то вроде лыжной куртки, какие носили в конце семидесятых. Он кивает на торчащую у меня изо рта сигарету:

— Табачком не угостишь?

Я протягиваю ему пачку. Увидев название, он корчит презрительную мину, но все же берет сигарету.

— Ты что, Камерон, и вправду? «Силк кат»? Сигареты для тех, кто хочет бросить курить? Я-то всегда считал, что ты принципиальный разрушитель легких. А что случилось с «Мальборо»?

— Они для ковбоев вроде тебя, — говорю я, давая ему прикурить. — А что случилось с твоим табачком?

— Оставил в машине, — отвечает он.

Мы оба поворачиваемся и смотрим на сверкающую голубоватую рябь, где в окружении лилипутской армады шествует субмарина-великан. «Авангард» даже больше, чем я ожидал; громадный, толстый и черный, как самый большой и черный слизняк в мире, с несколькими тонкими ребрами, прилепленными будто бы наобум, в последний момент.

— Ни хера себе зверюга, — говорит Иэн.

— Полмиллиарда фунтов стерлингов и шестнадцать тысяч тонн…

— Знаем, знаем, — устало говорит Иэн. — И длиной в два футбольных поля. А поновей у тебя ничего нет?

— Держи карман шире. — Я пожимаю плечами. — Прочтешь в моей статье.

— Ах, какие мы. — Он оглядывается. — А где твой человек с «кодаком» за пазухой и разрешением на съемку?

Я киваю на моторку, караулящую у входа в самое горлышко пролива:

— Будет снимать «рыбьим глазом», входит в образ. А твой?

— У меня их двое, — говорит Иэн. — Один где-то здесь, а другой взял вертолет пополам с Би-би-си.

Мы оба смотрим в небо. Я вижу четыре военно-морских «Си-кинга». Мы с Иэном обмениваемся взглядами.

— Что-то они припозднились с вертолетом, а? — спрашиваю.

Он пожимает плечами:

— Может, спорят, за кем чаевые пилоту.

Мы снова разглядываем субмарину. Лодки протестующих все время пытаются пробиться к «Авангарду», но каждый раз их оттесняют лодки Министерства обороны; резиновые корпуса ударяются друг о друга, а потом качаются на расходящихся волнах. Нос ракетоносца следом за буксиром неспешно приближается к входу в горлышко. Команда, облаченная в желтые спасательные жилеты, стоит по стойке «вольно» на палубе огромного корабля, некоторые перед рулевой рубкой, некоторые — позади. Люди на узкой косе напротив нас кричат и улюлюкают. А некоторые, возможно, ликуют.

— Дай-ка глянуть, — говорит Иэн.

Я протягиваю ему бинокль, и он вперяется взглядом в военный буксир, который медленно ведет подводную лодку через узкость. На борту буксира название — «Гуляка».

— Ну и как у вас дела в «Кале»? — спрашивает Иэн.

— Да так, обычная дребедень.

— Не может быть! — Он отводит глаза от бинокля и делает вид, что потрясен. — Ты не оговорился? У вас ведь по-прежнему что ни день, то рекорд.

— От рекордиста слышу, писака хренов.

— Вы, ребята с Восточного побережья, просто завидуете нашей компьютерной системе, потому что она работает.

— Да уж конечно.

Мы смотрим, как длинное, подчеркнуто фаллическое тело проскальзывает в горлышко пролива, и его высокий корпус закрывает от нас людей, стоящих на косе напротив. Маленькие головы в пилотках появляются на вершине рулевой рубки и смотрят на нас сверху вниз. Я машу им рукой. Один из них машет в ответ. Я чувствую странное виноватое счастье. Над головами шумят вертолеты; водоворот лодок демонстрантов и МО втиснулся в горлышко; надувные лодки танцуют и бьются друг о друга. Это несколько напоминает паралитиков, пытающихся станцевать шотландскую кадриль, но в статье я бы не стал пользоваться таким образом.

— В Лондоне вчера были демонстрации, да? — спрашивает Иэн, возвращая мне бинокль.

Я киваю. Вчера вечером я смотрел по телевизору, как промокшая толпа брела по лондонским улицам, протестуя против закрытия шахт.

— Угу, — говорю я и гашу окурок о ржавую крышу контейнера. — Шесть лет назад еще можно было что-то исправить. Люди начинают понимать, что Скаргилл[5] был прав.

— Наглая сука, вот кто он такой.

— По-настоящему, он-то и был прав.

— Вот я и говорю, настоящая наглая сука, — ухмыляется Гарнет.

Я покачиваю головой и киваю на катер рыбоохраны, замыкающий флотилию, которая протискивается в узкость.

— Как ты думаешь, это корыто в конце или в заду? Я имею в виду, чисто в смысле морского жаргона.

Иэн, скосив глаза, смотрит на корабль — огромный корпус подводной лодки продолжает скользить мимо нас. Я вижу, как он пытается найти достойный ответ, обдумывая что-нибудь вроде «в твоем заду… или в конце» или еще что-либо не менее военно-морское, но ничего равноценного в голову ему не приходит, и он явно понимает это и потому просто пожимает плечами, вытаскивает блокнот и говорит:

— Убей бог, не знаю.

Он начинает быстро выводить какие-то каракули. Гарнет, вероятно, один из последних людей, кто владеет стенографией; в нашем поколении почти никто не доверяет «Питману»,[6] предпочитая полагаться на «Олимпус перлкордер».[7]

— А ты все так же — на все руки, Камерон?

— Ага, в свободном поиске, репортер без портфеля.

— Говорят, ты приручил одну зверушку в одном общественном заведении и она приносит тебе лакомые кусочки? — спокойным голосом говорит Гарнет, не отрывая глаз от своей стенографии.

Я смотрю на него:

— Что?!

— Без «ка» она сама бы все сожрала, — скалится он на меня. — А без «эр» одних бы мышей тебе носила.

Я недоуменно смотрю на него.

— Стыд и позор, — говорит он. — Маленькая такая зверушка, под землей живет, насекомых кушает. Неужели не понимаешь? — Он трясет головой: как, мол, можно быть таким тупицей. — Крот.

— Ну ты наплел, — говорю я.

Надеюсь, вид у меня при этом достаточно изумленный.

— Так это правда? — уязвленно спрашивает он.

— Что?

— Что у тебя в службе безопасности или еще где завелся крот и сливает тебе какой-то вкусный компромат.

Я качаю головой.

— Нет, — говорю я ему.

На его лице разочарование.

— Кто тебе сказал такую глупость? — спрашиваю. — Фрэнк, что ли?

Брови у него ползут вверх, рот округляется, он шумно вбирает воздух.

— Извини, Камерон, но я не могу раскрывать свои источники.

Я страдальчески закатываю глаза, и мы снова поворачиваемся к подводной лодке.

Вдали раздаются радостные возгласы — это одна из лодок демонстрантов прорывается сквозь кордон военных, уворачивается от полицейских катеров и, как комар, пытающийся укусить слона, врезается в скошенную черную корму «Авангарда» и по инерции накатывается на палубу; ее тут же снова отгоняют за оцепление. Телевизионная команда успевает снять эту сцену. Я ухмыляюсь, радуясь за демонстрантов. Через некоторое время мимо нас, наполняя воздух гулом, проскальзывает высокий серый корпус патрульного корабля «Оркни», следующего за огромной субмариной.

— Оркни, — задумчиво говорит Гарнет. — Оркни…

Я почти слышу, как работают его мозги: он пытается найти эффектный ход, чтобы перекинуть мостик между прибытием «Авангарда» и главной завтрашней новостью (должны опубликовать доклад комиссии о жестоком обращении с детьми в Оркни[8]). Зная Гарнета, я не сомневаюсь, что связь моряков со скандалом почитай что установлена.

Я себе помалкиваю, а то еще воодушевится.

Он выбрасывает окурок. Возможно, неправильно истолковав этот жест, кто-то на корме «Оркни» машет нам. Иэн весело машет в ответ.

— Держите хер по ветру, ребятки! — выкрикивает он, но так, чтобы его никто, кроме меня, не услышал.

Он вполне доволен собой.

— Очень смешно, — говорю я, подходя к краю контейнера. — Как насчет кружечки пивка, когда эта бодяга кончится?

Я прыгаю на бочку из-под бензина, а потом — на землю.

— Уже уходишь? — говорит Иэн; затем добавляет: — Не. Фаслейнское начальство дает интервью,[9] а потом я сразу в контору.

— Я тоже заеду на базу, — говорю я ему. — Увидимся там.

И, повернувшись, иду через пустырь к своей машине.

— Так ты не хочешь подать нам руку помоши, хамская ты эдинбургская скотина! — кричит он.

Я на ходу вскидываю руку:

— Пока!


Минуту спустя, выехав из деревни курсом на горловину пролива и далекую военно-морскую базу, я миную субмарину. В ярком солнечном свете подводная лодка выглядит странно, угрожающе-прекрасно — этакая черноватая блестящая дыра среди земли и воды. Я покачиваю головой. Двенадцать миллиардов фунтов стерлингов за то, чтобы стереть с лица земли, возможно, уже пустые ракетные шахты, а заодно спалить дотла несколько десятков миллионов русских мужчин, женщин, детей… но они нам больше уже не враги, а значит, то, что и прежде дурно попахивало (и было принципиально, по замыслу, бесполезным), теперь вообще становится неприемлемым, еще более пустой тратой средств и сил.

Я останавливаю машину на подъеме за Гэрлоххедом и смотрю, как подводная лодка приближается к причалу. Рядом стоят еще несколько машин, и группки людей наблюдают за происходящим — приехали хотя бы посмотреть, на что уходят их денежки.

Я закуриваю сигарету и опускаю окно, чтобы весь этот вредный для здоровья дым выходил наружу. Глаза режет от усталости; я не спал почти всю ночь — работал над статьей и играл в «Деспота» на компьютере. Оглядываюсь — не смотрит ли кто — и лезу в карман куртки. Достаю оттуда мешочек со спидом.[10] Слюнявлю палец, макаю его в белый порошок и прилежно облизываю, улыбаясь и вздыхая, когда кончик языка начинает неметь. Убираю мешочек и продолжаю курить.

…Если, конечно, вы не рассматриваете систему «Трайдент» как геополитический инструмент экономики, как часть программы наращивания Западом военной мощи; это наращивание и подорвало коммунистический банк, вконец разорило советскую систему, которая утратила конкурентоспособность (а заодно привело к банкротству — всего лишь за два президентских срока — и США, превратив самого крупного на земле кредитора в самого крупного на земле должника, но за это время были выплачены немалые дивиденды, а что касается долга, то пусть о нем думают следующие поколения, нам же на них насрать).

Итак, после исчезновения коммунизма, когда угроза тотального и глобального уничтожения превратилась в пшик, а мы остались один на один с кучей других забот и когда призывно открылись эти соблазнительные восточные рынки, а старая этническая вражда, которую товарищи благополучно держали под спудом, катастрофически вспенилась… может быть, некоторая заслуга в случившемся принадлежит этому гигантскому черному слизняку, железному херу, готовому оттрахать этот долбаный город, эту долбаную страну, эту долбаную планету и входящему теперь во влагалище пролива.

Класс!

Я запускаю двигатель, снова чувствуя себя бодрым, умным и востребованным, даю просраться всем цилиндрам; я полон сил и кипучей энергии, меня обуревает невыносимая, сумасшедшая, настоящая гонзо-решимость добраться до этой чертовой базы ядерных подлодок и «осветить события», как сказал бы благословенный святой Хантер.[11]


Я на базе — миновав лагерь борцов за мир, где размахивают своими плакатами протестующие, миновав ограждение из металлической сетки, увенчанное спиралями колючей проволоки, и проехав через противотанковые ворота, предъявляю аккредитационную карточку, и мне указывают на здание, где проводятся брифинги и где можно, дожидаясь прочих представителей прессы, настучать часть репортажа на своем лэптопе. У офицеров, отвечающих на вопросы, свежий и подтянутый вид, они порядочны и вежливы и, можно подумать, искренне уверены, хотя и не без сожаления, что все еще делают важное и нужное дело.

Такое впечатление, что протестующие в лагере за оградой (на большинстве из них по нескольку грязных мешковатых джемперов и древние армейские куртки, у кого-то нечесаные патлы, у кого-то выбрита половина головы) уверены в том же самом.

Я еду в Эдинбург по шоссе М8, слушая «Gold Mother»,[12] а действие порошка быстро ослабевает, улетучивается, словно у двигателя падают обороты.


В отделе новостей «Каледониан» обстановка, как всегда, деловая, там тесно от столов и стеллажей, перегородок, книжных шкафов, мониторов, комнатных растений, бумажных стопок, распечаток, фотографий и папок. Я пробираюсь сквозь этот лабиринт, кивая своим коллегам, с кем-то здороваясь.

— Камерон, — говорит Фрэнк Соар, отрывая глаза от монитора.

Фрэнку пятьдесят, у него пышные седые волосы, умеренно румяные щечки и по-детски гладкая кожа лица — странное сочетание. Голос монотонный, а после обеда он обычно слегка шепелявит. Каждый раз, видя меня, он с удовольствием напоминает мне мое имя. Иногда по утрам это не лишнее.

— Да, — говорю я, усаживаюсь за свой стол и скашиваю глаза на желтые листочки с напоминаниями, украшающие край моего монитора.

Фрэнк высовывает голову и плечи с другой стороны монитора, недвусмысленно демонстрируя, что он по-прежнему полагает, будто цветные рубашки с белым воротником — это круто.

— Ну и как там новейший компонент нашей жизненно необходимой и абсолютно независимой политики сдерживания? — спрашивает он.

— Похоже, действует. По крайней мере, плавает, — говорю я ему, входя в систему.

Шариковой ручкой Фрэнк осторожно постукивает по верхней из желтых бумажек.

— Опять звонил твой крот, — говорит он. — Очередная погоня за химерами?

Я смотрю на бумажку: мистер Арчер перезвонит через час. Бросаю взгляд на свой хронометр: пожалуй, пора.

— Возможно, — соглашаюсь я.

Проверяю, есть ли в моем диктофоне чистая пленка; диктофон обитает рядом с телефоном и всегда готов зафиксировать любой потенциально важный разговор.

— А ты не подхалтуриваешь на стороне, а, Камерон? — говорит Фрэнк, насупив пушистые брови.

— Что? — переспрашиваю я, вешая пиджак на спинку стула.

— Может, ты работаешь на двух работах, а этот твой крот — просто предлог, чтобы смываться из конторы, а? — спрашивает Фрэнк, напуская на себя совершенно невинный вид.

И продолжает постукивать ручкой по моему монитору.

Я хватаю кончик ручки и легонько отталкиваю ее, показываю Фрэнку на его стол.

— Фрэнк, — говорю я ему, — с твоим воображением надо работать в «Сан».

Он презрительно фыркает и садится на место. Я быстренько просматриваю факсы и электронную почту, затем, нахмурившись, встаю и поверх монитора смотрю на Фрэнка, который сидит, уткнув тонкие пальцы в клавиатуру, и посмеивается чему-то на экране.

— Что ты сказал Иэну Гарнету об этом кроте?

— Слышь, — ехидно сообщает Фрэнк, — компьютер исправляет Йеты из Муккарта[13] на Йети из Муската. — Он ухмыляется мне, но потом его лицо становится серьезным. — Ты что-то сказал?

— Ты прекрасно слышал.

— Что-то про Иэна? — переспрашивает он. — Ты что, видел его там сегодня? Как он?

— Что ты говорил ему про этого крота? — Я отрываю записку от монитора и машу ею перед носом у Фрэнка.

Он делает невинное лицо.

— Мне что, уже и рта раскрыть нельзя? Понимаешь, я же не знал, — протестует он. — Разговаривали с ним на днях по телефону, может быть, что-то и вырвалось. Ужасно сожалею.

Я собираюсь что-то сказать в ответ, но в это время звонит городской телефон.

Фрэнк улыбается и картинно тычет в сторону аппарата все той же ручкой.

— Может, это твой мистер Арчер, — говорит он.

Я сажусь и поднимаю трубку. Связь ужасная.

— Мистер Колли?

Голос механический, звучит как синтезированный. Я не сомневаюсь, что это мистер Арчер, но вполне мог бы поверить, что говорю со Стивеном Хокингом.[14] Включаю диктофон, засовываю его наушник себе в ухо, а микрофонную гарнитуру цепляю к наушнику телефона.

— Слушаю, — говорю я. — Мистер Арчер?

— Да. У меня есть кое-что новенькое по нашему делу.

— Это хорошо, мистер Арчер, — говорю я ему. — А то я уже начал…

— Я не могу долго говорить — по вашему телефону, — продолжает механический голос. — Приходите на место, которое я назову.

Я хватаю блокнот и карандаш.

— Мистер Арчер, только давайте сейчас не…

— Лангхольм, Брунтшил-роуд. Телефонная будка. В обычное время.

— Мистер Арчер, это…

— Лангхольм, Брунтшил-роуд. Телефонная будка. В обычное время, — повторяет голос.

— Мистер Арч…

— Сегодня у меня есть для вас новое имя, мистер Колли, — говорит голос.

— Что?..

В трубке тишина. Я смотрю на телефон, начинаю отсоединять гарнитуру, а в это время из-за монитора появляется улыбающаяся физиономия Фрэнка. Он рассеянно тычет своей шариковой ручкой в мою клавиатуру.

— Наш друг? — спрашивает он.

Я вырываю листок и засовываю его в нагрудный карман рубашки.

— Ага, — отвечаю я, выключаю компьютер, беру диктофон и снова надеваю пиджак.

Фрэнк, видя мои сборы, улыбается во весь рот и постукивает по своим часам.

— Уже уходишь? Так быстро? Неплохо, Камерон, — говорит он. — Похоже, это новый рекорд.

— Скажи Эдди, что статью я перешлю по мейлу.

— На твой страх и риск, мальчик мой.

— Уж кто бы сомневался.

Я направляюсь к двери.


В мужском туалете я принимаю капельку моего волшебного лекарственного порошка, взбадривая тем самым сердечный клапан, кровоток и мозговые полушария, после чего выезжаю по шоссе № 205 в направлении Лангхольма, что у западной границы с Англией. По пути я дописываю в голове статью об «Авангарде»; сегодня воскресенье, и выехать из города можно без труда, но на сельских трассах полно никудышных водителей, главным образом это маленькие старички в буннетах,[15] напряженно вглядывающиеся в дорогу из-под баранки. Помню времена, когда они ездили на «маринах» или «аллегро», но теперь они, похоже, поголовно пересели на «эскорт-орионы», «Роверы-413» или «Вольво-340», оснащенные ограничителями скорости, — чтобы тридцать девять с половиной миль в час, и не больше.

Я застреваю в потоке машин и после пары рискованных обгонов (мне мигают фарами), вызванных исключительно амфетаминовым драйвом, решаю сбросить газ, прекратить кричать на людей, покориться своей участи и наслаждаться пейзажем.

В косых лучах вечернего солнца деревья и холмы кажутся четкими и живыми, склоны и стволы залиты желто-оранжевым светом или стоят в собственной тени. Саунд-треком — Crowded House.[16] Пяти еще нет, а небеса лиловеют, и фары встречных машин больно бьют мне в глаза; недобрал я на прошлой подзарядке, ох недобрал. При первой же возможности, после Хоуика, останавливаюсь у обочины, чтобы скоренько подзарядиться верным снадобьем.

Лангхольм — тихий городишко возле самой границы. Карты у меня с собой нет, но на поиски Брунтшил-роуд уходит всего пять минут. Я нахожу телефонную будку в конце дороги и припарковываю машину напротив.

Всего в паре минут ходьбы — отель; время пропустить стаканчик.

Бар при отеле — жуткая развалюха, без хирургической операции, которую пивовары зовут реконструкцией, здесь не обойтись. Народу не много, и самого разношерстного.

Опрокидываю двойной виски, и система быстро приходит в равновесие, действие алкоголя накладывается на действие спида. Я купил новый компьютер и с тех пор экономлю — пью не молт, а «Граус», но и тетерев свое дело делает.[17] Пока я приканчиваю виски, звонит мобильник. Из газеты — напоминают, что пора сдавать статью. Отворачиваюсь от любопытствующих глаз местной публики и бормочу в трубку, что материал вот-вот вышлю, буквально через минуту. Покупаю сигареты, захожу в туалет облегчиться и возвращаюсь в машину. Подключаю «Тошибу» к разъему прикуривателя и допечатываю статью об «Авангарде» в свете уличного фонаря над телефонной будкой. Рот у меня разрывает зевота, но я подавляю желание вытащить маленький пластиковый мешочек.

Заканчиваю статью, вытаскиваю модем, выхожу отправить репортаж в газету. Возвращаюсь в машину. До звонка мистера Арчера остается еще десять минут. Обычно он пунктуален, успею забежать в отель — пропустить еще стопарик.

Когда возвращаюсь, телефон уже звонит. Несусь к будке, хватаю трубку, одновременно достаю диктофон, подсоединяю его, разматываю провода и тихо матерюсь.

— Алло! — кричу я.

— Кто это? — спрашивает спокойный механический голос.

Я включаю диктофон и делаю глубокий вдох.

— Это Камерон Колли, мистер Арчер.

— Мистер Колли. Я должен буду перезвонить попозже, но первое имя у меня для вас есть: Арес.

— Что? Кто?

— У меня для вас есть имя: Арес. А-эр-е-эс. Вы не забыли имена, которые я вам дал раньше?

— Не забыл — Вуд, Бен…

— «Арес» — это название проекта, над которым они работали, когда умерли. Сейчас мне надо идти, но я позвоню вам снова примерно через час. К тому времени у меня будет еще информация. До свидания.

— Мистер Арчер…

В трубке тихо — как на кладбище.


На кладбище и те, кого мистер Арчер называл мне прежде. Это одни мужчины — Вуд, Харрисон, Беннет, Арамфахал и Айзекс. Мистер Арчер перечислил их при первом же нашем телефонном рандеву из серии «прогулки по Шотландии». (Мобильникам мистер Арчер не доверяет, и я его понимаю.) Эти имена показались мне вначале смутно знакомыми, между ними чувствовалась какая-то странная, пусть и неявная связь, к тому же, как только он их назвал, мне почему-то вспомнился Озерный край. Мистер Арчер перечислил имена и сразу же повесил трубку, и я ничего не успел спросить.

Я по-прежнему предпочитаю полагаться на собственную память, но следующим утром, придя в контору, я залез в «Профайл» — пускай потрудится. «Профайл» — это невообразимо гигантская база данных, которая, возможно, знает, какого размера туфли носил ваш прадедушка по материнской линии и сколько ложек сахара его жена клала себе в чай; там есть почти все, о чем сообщалось у нас за последние десять лет, равно как и материалы из газет США, Европы и дальневосточных стран, а плюс к этому целый океан информации из тьмы-тьмущей других источников.

Найти там эти имена не составило труда. Все пятеро покойничков преставились в промежутке от шести до четырех лет назад, и все они были связаны либо с атомной промышленностью, либо с секретными службами. Каждая смерть выглядела как самоубийство, но не исключалось и убийство; в прессе тогда немного пошумели — мол, дело тут нечисто, — но так это ничем и не кончилось. Впоследствии мистер Арчер сообщил мне некоторые обстоятельства их ухода в мир иной и — сегодня — название проекта: «Арес».

Еще какое-то время торчу в машине, без особого успеха пытаясь подправить статью о виски, над которой давно уже мучаюсь, и гадаю, что это за «Арес» такой. Тем временем двое-трое человек успевают позвонить из будки. Я играю в какие-то дурацкие примитивные игрушки на своей «Тошибе»; жаль, у меня нет ноутбука с цветным монитором и достаточными памятью, скоростью и оперативкой, чтобы запускать «Деспота». Я скручиваю косячок и закуриваю, слушаю радио, потом ставлю кассету К. Д. Ланг,[18] но она действует на меня усыпляюще, и я включаю радио, но там какая-то дребедень, тогда я роюсь в бардачке и нахожу Pixies — «Trompe le Monde»,[19] а это вставляет почище любого спида; пленка чуть-чуть растянута, потому что я проигрывал кассету бог знает сколько раз, и звук немного плывет, но меня это устраивает.


Ясный летний день, я бегу по лесу в Стратспелде; мне тринадцать лет, я бегу и смотрю на себя со стороны, словно вижу все это на экране. Я бывал здесь много раз и раньше и прекрасно знаю все тропки, знаю, как скрыться. Только я собираюсь сделать отсюда ноги, как раздается звонок.

Я просыпаюсь, звонит телефон. Я не сразу понимаю, что заснул, но через секунду вспоминаю, где я. Выскакиваю из машины и бросаюсь к телефонной будке, успевая опередить старика, прогуливающегося с собакой.

— Кто это? — спрашивает голос.

— Это опять Камерон Колли, мистер Арчер. Слушайте…

— Есть еще один человек, который знает о тех, кто умер, мистер Колли; это посредник. Я еще не знаю его настоящего имени. Когда выясню, сообщу.

— Что?..

— Его кодовое имя Джеммел. Я продиктую вам по буквам, — говорит голос Стивена Хокинга. И диктует по буквам.

— Понятно, мистер Арчер, но кто?..

— До свидания, мистер Колли. Всего хорошего.

— Мистер!..

Но мистер Арчер уже повесил трубку.

— Черт! — кричу я.

А диктофон-то включить и забыл.

Сажусь в машину и вношу имя Джеммел в мою «Тошибу». Мне оно ничего не говорит.

Иду обратно в отель облегчиться и выпить еще одну двойную на дорожку — первая уже выветрилась. Я не ел с самого утра, но голода не чувствую. Заставляю себя съесть немного орешков и запиваю их половинкой «мерфис», чтобы они проскочили и для железа. (Раньше я пил «гиннес»,[20] но стал его бойкотировать, когда узнал, что эти суки нагло врали о переводе своей штаб-квартиры в Шотландию.)

В машине я заглатываю немного спида (только из соображений безопасности — чтобы не заснуть за рулем), потом закуриваю косячок, для равновесия. На «Радио Скотланд» есть полуночная программа, в которой иногда передают анонсы завтрашних передовиц, правда, уже в самом конце; я настраиваюсь на нее — и, пожалуйста, вот она, наша «каледонская» передовица. Но на первом месте у нас, оказывается, статья о маневрах тори в связи с голосованием по Маастрихту.[21] Я чувствую себя обманутым, но тут они говорят, что на первой полосе у нас будет фотография «Авангарда», прибывающего в Фаслейн, значит, моя статья тоже будет, а если повезет, то — на первой же странице, вместе с фотографией, а не похоронена где-то внутри. Я испытываю скромный укол авторского честолюбия, получаю дозу журналистского кайфа.

Это чисто профессиональное чувство: почти безотлагательное вознаграждение публикацией. То же самое, только еще быстрее, получает на сцене эстрадный комик, музыкант или актер, но если вы подсели на печатное слово, на сомнительную власть черных буковок, то иного удовлетворения вам не дано. Высший кайф — это сенсация на первой полосе, но и ведущий материал на нечетной странице тоже ничего так вставляет, и только подвал на четной обламывает.

Закуриваю еще один косяк, чтобы отметить это событие, но меня начинает клонить в сон, и, дабы прийти в норму, приходится лизнуть спида, уже-точно-последнюю-вечернюю микродозу, и догнаться порцией другого кайфа: «Trompe le MOnde».

Глава вторая Холодная фильтрация

Чертовски хочется заскочить в газету и прихватить свежий номер прямо из-под пресса, который сейчас грохочет, сотрясая все здание. Запах еще не высохшей типографской краски всегда усиливает журналистский кайф, к тому же интересно глянуть мою статью об «Авангарде» — какое там насилие учинили над ней субредактора; но пока я еду по Николсон-стрит, мне приходит в голову, что этот субчик, этот суб — суб-редактор,[22] режущий статью о суб-марине, — должен выглядеть очень забавно, и меня помимо воли начинает душить смех: я чихаю, кашляю, размазываю по щекам слезы. Решив, что слишком устал и не сумею изобразить трезвую физиономию перед печатниками, я направляюсь прямиком домой.

На Чейн-стрит оказываюсь около часа ночи и, совершив привычную экскурсию под названием «Ночной Стокбридж» в поисках местечка, где бы припарковаться, в конце концов нахожу его возле самого дома. Я устал, но спать еще не хочется, поэтому выкуриваю заключительный косяк и наливаю себе на два пальца молта «Теско».

В течение следующих двух часов я слушаю радио, краем глаза смотрю ночной телеканал, пытаюсь довести до ума статью о виски и держу руки подальше от «Деспота», потому что знаю: стоит мне только начать, я просижу за компьютером до утра и встану черт знает когда (а в двенадцать у меня назначено интервью с управляющим винокурней), поэтому я запускаю «Ксериум» — чистое развлекалово, ничего серьезного; оттягиваешься, но не затягивает.

«Ксериум» — давний мой любимец, почти что приятель, и все же кое с какими заморочками в нем я так и не сумел разобраться; подсказок в журналах я не искал — хочется расколоть этот орешек самому (что вообще-то мне несвойственно), да и мне нравится просто летать там и добавлять новые места на карту островного континента, где происходит действие.

В конце концов я вдрабадан разбиваю старый добрый корабль «Спекулянт», стараясь, как обычно, отыскать возможно несуществующий проход между вершинами горной системы Зунд. Могу поклясться, я уже исследовал каждую расселину в этих проклятых скалах, черт, я даже пробовал лететь прямо сквозь них, решив, что одна из вершин может быть голограммой или чем-нибудь вроде, но каждый раз вдребезги разбивался; похоже, проникнуть за эту горную цепь или набрать достаточно высоты, чтобы пролететь над нею, просто невозможно. Какой-то путь в этот окруженный со всех сторон горами квадрат должен быть, только вот нащупать его мне все никак не удается, а уж сегодня — абсолютно точно ни хера не получится.

Решив, что хватит усердствовать, я загружаю более медленную из двух моих программ «Астероиды» и крошу в мелкие атомы несколько миллиардов тонн высокохудожественно-монохромных каменюг, пока у меня не начинает резать глаза, а пальцы затекают, и, значит, пора выпить чашечку бескофеинового кофе — и баиньки.


Я встаю бодрым и свежим, и единственное, что себе позволяю из стимуляторов (сначала хорошенько прокашлявшись и приняв душ), — это немного свежемолотой арабики. Грызу мюсли и высасываю четвертинку апельсина, одновременно просматривая статью о виски, которую должен сдать сегодня, так что больше возможности доводить ее у меня не будет — разве только после посещения винокурни возникнут какие-то свежие мысли. Я заглядываю в «Деспота», проверить мой текущий статус, но от искушения запустить саму игрушку удерживаюсь. С обидой гляжу на аккумулятор «Тошибы» — забыл его поставить на подзарядку, — затем скидываю последний вариант статьи о виски на дискету и выискиваю свежее белье из кучи, которую свалил на край постели, забрав неделю назад из прачечной. Когда оставляешь одежду на кровати, может возникнуть ощущение, что ты не один, хотя на самом-то деле — один; это иногда согревает, пусть и довольно грустным теплом: кипа чистого белья поверх одеяла намекает, что вот уже неделю с лишком я не видел бабского мясца. Ну да через пару дней я так или иначе должен увидеться с И., так что, если ничего другого не подвернется, уж это-то никуда не уйдет.

Пришла почта — в основном всякий мусор и счета. Потом прогляжу.

Беру пейджер, мобильник, «Тошибу», аккумулятор, съемную автомагнитолу и спускаюсь к своему «Пежо-205»; машину не вскрыли и не поцарапали (не моешь, так ее никто и не трогает). Ставлю аккумулятор заряжаться в разъем прикуривателя. Трогаюсь с места — окунаюсь в прохладную белизну и синеву; солнышко и облака. По дороге останавливаюсь и покупаю газеты; пробегаю заголовки, чтобы убедиться — никакая припозднившаяся сенсация не вытеснила репортаж об «Авангарде»? Он стоит нетронутый (девяносто пять процентов исходного текста — счет вполне удовлетворительный), смотрю Дунсбери в «Граниад»[23] и еду дальше.

Переваливаю через виадук и быстренько — по Пятой; набираю крейсерскую скорость (стрелка спидометра замирает где-то между 85 и 90 — мальчики из дорожной полиции обычно закрывают на это глаза, если, конечно, скука не заела их по-настоящему и если у них не слишком плохое настроение) и, подруливая коленями, кручу косячок; чувствуя какую-то детскую беззаботность, посмеиваюсь над собой и думаю: «Только не смейте делать это дома, детки». Откладываю самокрутку в сторону, чтобы выкурить позже; поворачиваю налево к Перту.

Чтобы попасть на винокурню, нужно какую-то часть пути ехать по дороге на Стратспелд. Я так давно не видел Гулдов, что даже жалею — нужно было выехать пораньше, чтобы заскочить к ним, — но я знаю, что мне хочется увидеть не столько их, сколько место, сам Стратспелд, наш давно утерянный рай со всеми его надрывными, ядовито-сладкими воспоминаниями. Хотя, может, на самом деле я вспоминаю Энди и скучаю без него; может, мне просто хочется увидеть моего старого закадычного дружка, моего названого брата, мое второе «я»; может, будь он дома, я бы поехал прямо к нему, но дома его нет, он далеко на севере, где живет отшельником, и когда-нибудь я непременно его навешу.

Я насквозь проезжаю Джилмертон, крохотную деревушку у Гриффа, где должен бы был повернуть на Стратспелд, если бы ехал туда. Когда я туда ездил, там была коллекция из трех одинаковых «Фиатов-126», эти маленькие синие машины стояли передком к дороге у одного из домиков; они были здесь уже не один год, и мне каждый раз хотелось остановиться, найти владельца и спросить у него: «Почему эти три маленьких синих „Фиата-126“ вот уже целое десятилетие стоят перед вашим домом?» Просто интересно было узнать, а потом, из этого могла получиться приличная статейка, да и за все эти годы мимо проехали миллионы людей, которые задавали себе тот же вопрос, но я так ни разу и не удосужился, все время в спешке, все время проносишься мимо, стремясь побыстрее попасть в поблекший рай, каким всегда был для меня Стратспелд… К тому же три маленьких синих «фиата» недавно исчезли, так что все это можно выкинуть из головы. Чего только теперь не коллекционируют — хоть грузовые фургоны. Я испытал боль, чуть ли не горе, когда впервые увидел этот дом без трех автомобильчиков перед ним; это было похоже на смерть в семье, словно попал в беду какой-то дальний, но дорогой дядюшка.

По тем же ностальгическим причинам, по которым я поехал этой дорогой, ставлю кассету со старыми записями дядюшки Уоррена.[24]

В глубине лощины Ликс-Толл есть еще одна автодиковинка: ярко-желтый лендровер высотой футов десять — стоит у дороги рядом с гаражом. У него не колеса, а четыре черных трака, словно перед вами помесь лендровера с бульдозером «катерпиллер». Стоит там уже несколько лет. Простоит еще немного, и, может, я зайду к ним и спрошу: «Почему вы?..»

В спешке пролетаю мимо.


Винокурня находится на самой окраине Дорлуинана в лесочке, чуть поодаль от шоссейки на Обан; за железнодорожным переездом нужно свернуть на грунтовку. Управляющего зовут мистер Бейн; я прохожу прямо в его кабинет, и он устраивает мне обычную экскурсию по заводу: мимо сверкающих перегонных чанов, мимо жарких печей, сквозь влажные, отталкивающе-дразнящие запахи, мимо фонтанирующих стеклянных шкафов для охлаждения спирта и наконец — в прохладный полумрак одного из складов; вокруг шеренгами выстроены пузатые бочонки, а свет едва проникает сверху сквозь маленькие фонари, покрытые пылью и забранные решетками. Крыша здесь низкая, покоится на деревянных укосинах, толстых и сучковатых, опирающихся, в свою очередь, на редко расставленные металлические столбы. Под ногами — земля, утоптанная за несколько веков до крепости бетона.

Узнав о моей статье, мистер Бейн начинает волноваться. Дородный, печального вида хайлендер[25] в темном костюме с ярким галстуком — слава богу, что мы разговариваем с ним в полумраке склада, а не на ярком солнечном свете снаружи.

— Ничего, кроме фактов, — улыбаясь, говорю я мистеру Бейну. — Еще в двадцатые годы янки начали жаловаться, что их виски и бренди мутнеют, когда туда добавляешь лед, и попросили производителей устранить этот, как им казалось, недостаток. Французы, будучи французами, сказали американцам, куда им засунуть их кубики льда, а шотландцы, будучи британцами, сказали: «Нет проблем, вот что мы сделаем…»

При этих словах его глаза еще больше грустнеют, ну спаниель спаниелем. Я знаю, что зря я лизал свою чуточку, пока мы ходили по заводу, но не смог удержаться; в этом была какая-то непреодолимо привлекательная безнаказанность, какое-то обещание радости, и я засовывал палец то в рот, то в карман, потом снова в рот и кивал, слушая мистера Бейна, и напускал на себя заинтересованный вид; язык у меня немел, химический привкус щекотал горло, а мой невыносимо, безбожно затягивающий противозаконный наркотик делал свое дело, пока мы бродили по этому заводику, который приносил доходы правительству, производя другой, совершенно законный наркотик.

Язык у меня чуточку заплетается, но мне хорошо.

— Но, мистер Колли…

— И вот производители стали применять холодную фильтрацию: понижать температуру виски, чтобы масла, вызывающие помутнение, осаждались из раствора, который затем пропускают через асбест, чтобы удалить эти масла, и масла уходят, а заодно уходят вкус и цвет, причем вкус — безвозвратно, а цвет вы восстанавливаете с помощью жженого сахара. Верно я говорю?

Вид у мистера Бейна жалковатый.

— Ну, в общих чертах, — бормочет он, откашливается и смотрит поверх бесконечных рядов бочонков, теряющихся во мраке. — Но, гм, вы что, хотите написать, как это у вас называется — разоблачительную статью? Я думал, вы просто хотите…

— Вы думали, я просто хочу навалять очередной панегирик? О том, в какой прекрасной стране мы живем и как должны быть счастливы оттого, что производим этот всемирно известный, приносящий доллары напиток, и разве он не взбадривает при умеренном употреблении и разве он не великолепен?

— Ну уж это вам решать, о чем писать в вашей статье, мистер Колли, — говорит мистер Бейн (мне кажется или я действительно вижу тень улыбки?). — Но боюсь, было бы опрометчиво заострять внимание на таких вещах, как, например, асбест: люди могут предположить, что асбест содержится в нашей продукции.

Гляжу на мистера Бейна. Продукция? Я не ослышался: он сказал «продукция»?

— Но я вовсе не собираюсь ничего предполагать, мистер Бейн; я буду опираться на факты, и ничего, кроме фактов.

— Да, но факты, вырванные из контекста, могут создать превратное…

— Ну-ну.

— Видите ли, я не уверен, что вы выбрали для статьи правильный тон…

— Но, мистер Бейн, я считал, что вас вполне устраивает тон этой статьи. Поэтому-то я и приехал к вам: прослышал, что вы решили начать выпуск «натурального виски» без холодной фильтрации и без подкрашивания, причем сделать упор в рекламе именно что на помутнение и остаточные масла…

— Понимаете, — неуверенно говорит мистер Бейн, — маркетологи еще не решили окончательно…

— Да бросьте, мистер Бейн, мы оба знаем, что спрос имеется; дела у СМВС[26] идут блестяще, магазин «Кадденхедс» в Роял-Майл…

— Ну, все не так просто, — говорит мистер Бейн, вид у него теперь совсем потерянный. — Послушайте, мистер Колли, можем мы побеседовать… без протокола?

— Вы хотите поговорить конфиденциально?

— Ага, конфиденциально.

— Хорошо, — киваю я.

Мистер Бейн сцепляет руки в замок под брюшком, обтянутым костюмом, и очень серьезно кивает.

— Видите ли, э, Камерон, — говорит он, понизив голос. — Буду с вами до конца откровенен: мы подумывали выбросить на рынок пробную партию «натурального виски», построив рекламу на отсутствии холодной фильтрации, но… Видите ли, Камерон, на одном этом мы далеко не уедем, даже если товар и пойдет, по крайней мере, в обозримом будущем; мы должны учитывать и другие обстоятельства. Львиную долю нашей продукции мы продаем для купажирования, и никуда нам от этого, вероятно, не деться: это наш бизнес, это наш хлеб насущный, и мы рассчитываем на доброе отношение к нам тех фирм, которым мы продаем нашу продукцию, фирм, которые гораздо, гораздо крупнее, чем наша.

— Хотите сказать, вас предупредили, чтобы вы не раскачивали лодку.

— Нет, нет, нет. — Мистер Бейн, кажется, удручен, что его неправильно поняли. — Но видите ли, успех виски в большой степени зависит от его мистики, от сложившегося у покупателя представления о виски как о некоем уникальном, дорогом продукте. Это часть мифа, Камерон, это uisge beatha, живая вода, как принято говорить… Это давно сложившийся, прочный образ, очень важный для стимулирования шотландского экспорта и национальной экономики. Если же мы — а, говоря откровенно, мы во всем этом игроки второй лиги — сделаем что-то такое, что повредит этому образу…

— Например, внушите покупателям, что другие производители применяют холодную фильтрацию и подкрашивают виски жженым сахаром…

— Пожалуй…

— …то вы будете раскачивать лодку, — говорю я, — А потому вам посоветовали или отложить ваш первоклассный товар в долгий ящик, или забыть о продаже виски для купажирования и благополучно прогореть.

— Нет, нет, нет, — снова мотает головой мистер Бейн.

Но здесь, в зябком сумраке пропахшего спиртом склада, где столько вызревающего бухла — хоть «Авангард» пускай плавать, я прекрасно понимаю, что настоящий ответ, даже если и конфиденциальный: да, да, да. Вот, значит, как! Заговор, маскировка, выкручивание рук, шантаж, корпоративное давление на мелкого производителя: могла бы статья получиться — пальчики оближешь!


Ты проникаешь в дом через черный ход при помощи монтировки; и дверь, и замок довольно прочны, но дверная коробка под несколькими слоями краски за долгие годы уже подгнила. Оказавшись внутри, сразу же достаешь из своего рюкзачка маску Элвиса Пресли и надеваешь ее, затем натягиваешь вынутые из кармана хирургические перчатки. За день дом хорошо прогрелся — он выходит на юг, и перед ним до самого устья реки простирается площадка для гольфа, так что солнца здесь хоть отбавляй.

По твоим расчетам, дом должен быть пустой, но полностью ты не уверен; времени вести наблюдение целый день у тебя не было. Ощущение такое, что никого здесь нет, да и тишина говорит о том же. Ты проскальзываешь из комнаты в комнату, обильно потея под тонкой резиновой маской. Предзакатное солнце окрашивает полупрозрачные высокие облака над морем в розовое, и свет проникает во все комнаты, наполняя их красноватыми тенями.

Лестницы и большая часть половиц скрипят. В комнатах убрано, но мебель старомодная, некомплектная — хлам. Закончив обход в хозяйской спальне, ты убеждаешься, что в доме никого нет.

Кроватью ты недоволен — это диван. Внимательно его осматриваешь в этом красноватом свете, затем стягиваешь матрац и прислоняешь к стенке. Все равно плохо. Ты переходишь в другую спальню, которая тоже выходит на море и на площадку для гольфа; в комнате стоит нежилой, сыроватый запах. Кровать здесь получше — с железной рамой. Ты сдергиваешь с нее белье и начинаешь рвать простыни на полоски.

При этом ты поглядываешь в окно, замечаешь вдали над морем пару военных самолетов. Справа, за железнодорожной веткой, видна речная излучина, а дальше — поросший лесом мысок; твой взгляд выхватывает маяк, торчащий над верхушками деревьев.

Тут ты видишь миссис Джеймисон: она затворяет за собой калитку и идет по тропинке через сад. Ты пригибаешься и перебегаешь к двери на верхнюю площадку; слышишь, как открывается входная дверь.

Миссис Джеймисон входит в дом и направляется на кухню. Ты помнишь скрипучие ступеньки. Секунду стоишь в нерешительности, а потом начинаешь спокойно спускаться по лестнице — быстрым, тяжелым шагом, насвистывая. Ступеньки скрипят.

— Мюррей? — раздается из кухни голос миссис Джеймисон. — Мюррей, я не видела машины…

Ты у основания лестницы. Седая голова миссис Джеймисон появляется за перилами справа, ее лицо повернуто к тебе.

Она видит тебя, нижняя челюсть у нее отвисает, и ты делаешь резкий поворот. У тебя уже есть план, тебе ясно, как ты все это провернешь, и ты ударом кулака сбиваешь ее с ног. Она распростерлась на полу, издает какие-то птичьи звуки — тихие, тревожные. Тебе хочется верить, что удар был не слишком сильным. Приподнимаешь ее, зажимая ей рот рукой, и тащишь наверх, в главную спальню.

Ты сажаешь ее на диван, рукояткой ножа запихиваешь ей в рот носовой платок, затем натягиваешь ей на голову колготки, завязываешь их вокруг шеи и рта и засовываешь ее в старый массивный платяной шкаф, вышвырнув висевшую там одежду, и приковываешь ее наручниками к рейке вешалки. Она всхлипывает и вскрикивает, но кляп заглушает эти звуки. Ты стягиваешь колготки, что на ней, и связываешь ими ее лодыжки, чуть выше ее коричневых стариковских башмаков, а потом закрываешь дверцы шкафа.

Ты садишься на диван, стягиваешь маску — пот льется с тебя ручьем, дыхание рвется из груди. Слегка остыв, опять натягиваешь маску и снова открываешь дверцу шкафа. Миссис Джеймисон стоит и трясется от страха, за темной сеточкой колготок блестят ее широко раскрытые глаза. Ты захлопываешь дверцу, потом задергиваешь занавески — здесь и в спальне с металлической кроватью.

Через полчаса прибывает ее муж, оставляет машину на подъездной дорожке. Он входит через парадную дверь, а ты ждешь за кухонной и, когда он проходит мимо, издаешь слабый звук; он поворачивается, и ты бьешь его кулаком, он ударяется спиной о кухонный буфет, оттуда с грохотом вываливаются тарелки с рисуночком в китайском стиле. Он пытается встать, ты бьешь его еще раз. Он очень стар, и тебя удивляет, что одного удара оказалось недостаточно; впрочем, он еще довольно прилично весит.

Ты запихиваешь ему в рот трусики его жены, точно так же натягиваешь ему на голову колготки и завязываешь вокруг шеи, а потом тащишь его наверх во вторую спальню. Явственно веет спиртным — он недавно пил, кажется, джин с тоником. И запах сигарет от тебя не ускользнул. Дотащив его до кровати, ты снова успел вспотеть.

Ты привязываешь его к кровати лицом вниз. Он начинает приходить в себя. Привязав его, ты достаешь нож. В руках у него была ветровка, которую ты бросил на кухне, и он остался в синем свитере с вышитым на груди короткоштанным игроком в гольф, клетчатой рубашке и легкой жилетке со шнуровкой. Ты разрезаешь на нем одежку, швыряешь ее в угол. Из его бежевых слаксов сыплются метки для мячей; носки у него ярко-красные, трусы белые. Коричневые с белым шиповки для гольфа, замысловатые язычки, на кончиках шнурков — кисточки.

Ты снимаешь свой рюкзачок, несешь из другой спальни подушки и вместе с теми, что нашел здесь, запихиваешь их под старика. Он издает нечленораздельные звуки, пытается крикнуть, слабо шевелится. Ты подсовываешь под него пару свернутых одеял, чтобы его задница была еще выше, затем возвращаешься к рюкзачку и извлекаешь из него то, что тебе потребуется. Он начинает дергаться, словно борется с распростертым под ним невидимым противником. По звукам он, похоже, задыхается, но ты никак не реагируешь. Отвинчиваешь колпачок тюбика с кремом.

Слышится харканье, отрывистый кашель — очевидно, ему удается частично выплюнуть кляп, потому что он лепечет:

— Прекрати! Прекрати, я говорю!

Это не грубоватый, как у обитателя лондонских предместий, голос, который ты помнишь по телепередачам, — теперь он выше, срывается; оно и понятно в сложившейся ситуации. И все же он, кажется, напуган меньше, чем ты того ожидал.

— Послушай, — говорит он голосом, больше похожим на его нормальный — глубокий, строго-деловитый. — Я не знаю, что тебе надо, но бери что хочешь и убирайся; а в этом нет никакой нужды, совершенно никакой.

Ты выдавливаешь немного крема на вибратор.

— Думаю, ты делаешь ошибку, — говорит он и старается повернуть голову, чтобы увидеть тебя. — Серьезно. Мы здесь не живем; это дом для отдыха. Он арендован; здесь нет ничего ценного.

Он снова пытается подняться. Ты встаешь на колени между его раздвинутых ног — костлявых, варикозных. На его спине и предплечьях видны лопнувшие сосуды. Голени у него серые и дряблые, ягодицы очень бледные, с желтоватым отливом, а кожа на бедрах, ниже уровня шортов, шероховатая и пятнистая; яйца висят перезревшим фруктом и окружены жесткими седыми волосками.

Его член будто слегка набух. Это интересно.

Он чувствует, что ты забираешься на кровать, и кричит:

— Послушай! Ты просто не понимаешь, что делаешь! Это, молодой человек, разбой с отягощающими обстоятельствами; ты… А-а-а-а!

Ты приставил смазанный кремом кончик вибратора к его анусу — серо-розовому кошельку между раздвинутых ягодиц. Крем, должно быть, холодный.

— Что это? — приглушенно кричит он из-под кляпа. — Прекрати! Ты хоть понимаешь, что делаешь?!

Ты начинаешь вдавливать в него смазанный кремом пластиковый наконечник, покачивая тем из стороны в сторону, и видишь, как кожа вокруг ануса натягивается и бледнеет; по мере того как желтоватый наконечник входит внутрь, вокруг образуется белый воротничок из крема.

— А! А! Прекрати! Хорошо! Я знаю, что ты делаешь! Я знаю, что это за история! Хорошо! Ладно, ты знаешь, кто я такой; но так ты ничего не… а! А! Прекрати! Прекрати! Хорошо! Я тебя понял! Эти женщины… послушай, хорошо, может быть, я и сказал что-то такое, о чем потом жалел, но тебя-то там не было! Ты не слышал всех показаний! А я слышал! Ты не слышал, что говорили обвиняемые! Ничего о них не знаешь! То же самое с женщинами! А! А! А-а! Прекрати! Пожалуйста, мне больно! Мне больно!

Ты впихиваешь вибратор почти на треть, еще не до его максимальной толщины. Ты надавливаешь посильнее, довольный тем, что хватка в хирургических перчатках хорошая, но тебе все же хочется сказать что-нибудь, пусть ты себе и не можешь этого позволить. Жаль.

— А! А! Господи Иисусе! Ради бога, парень, ты что, хочешь меня убить? Слушай, у меня есть деньги; я могу… а! А, сволочь паршивая…

Он стонет и одновременно пердит. Тебе приходится отвернуться, чтобы поменьше воняло, но ты вдавливаешь вибратор еще глубже. Слышишь, как снаружи, за шторами, кричат чайки.

— Прекрати! Прекрати это! — кричит он. — Никакое это не правосудие! Ты не знаешь всех фактов! Некоторые в самом деле были одеты как шлюхи, черт подери! Они могли отдаться любому мужчине, они были ничуть не лучше шлюх! А-а! Сволочь, сволочь, грязный ублюдок! Ты грязный, вонючий пидор! А-а!

Он дергается и брыкается, трясет кровать, но только сильнее затягивает завязанные простыни.

— Сволочь! — захлебывается он. — Ты за это заплатишь! Это тебе с рук не сойдет! Тебя поймают, тебя поймают, и будь я проклят, если ты в камере не получишь урока — такого урока, что на всю жизнь запомнишь. Ты меня слышишь?! Слышишь?!

Ты включаешь вибратор в сеть. Старик опять рвется и дергается, но ничего хорошего для него из этого не выходит.

— Ох, ради бога, парень, — стонет он. — Мне семьдесят шесть лет, что же ты за негодяй такой? — Он начинает всхлипывать. — А моя жена? — говорит он, закашлявшись. — Что ты сделал с моей женой?

Ты слезаешь с кровати, дергаешь молнию на кармане своего тренировочного костюма, вынимаешь оттуда маленькую деревянную коробочку, осторожно сдвигаешь крышку и разворачиваешь сверточек туалетной бумаги. Внутри — крохотная ампулка с кровью и игла; это использованная игла от одноразового шприца — маленькая штуковина не более сантиметра длиной с ребристым оранжевым наконечником, чтобы вставлять в шприц.

Ты слышишь его проклятия и угрозы — и колеблешься. Когда ты планировал операцию, то не смог окончательно решить, колоть ли его ВИЧ-инфицированной кровью; ты так и не смог установить, заслуживает он этого или нет, поэтому оставил все на последний момент.

Ты стоишь, а пот заливает тебе глаза.

— Ты от этого кайф ловишь, да? Верно? — шипит он. — Сортирный гомик, да? — Он кашляет, потом поворачивает голову, стараясь тебя увидеть. — Ты все еще здесь, а? Дрочишь, что ли? А?

Ты улыбаешься под маской, снова заворачиваешь ампулку и иглу в туалетную бумагу и оставляешь их в коробке. Задвигаешь крышку и суешь коробку назад в карман. Делаешь два-три шага назад к двери, так чтобы он мог тебя увидеть.

— Ты грязный ублюдок! — шипит он. — Грязный вонючий ублюдок! Я тридцать лет служил не за страх, а за совесть! Ты не имеешь права!.. Это ничего не доказывает, понял? Ничего! Если бы все сначала, я сделал бы то же самое! Все то же самое! Ни одной бы фразы не изменил, сука ты ебаная!

Ты даже восхищен стойкостью старика. Заглядываешь в другую комнату, убедиться, что с его женой все в порядке. Она по-прежнему дрожит. Ты оставляешь ее скованной наручниками в темноте старого, пропахшего нафталином шкафа. Спускаешься вниз, снимаешь маску Элвиса и запихиваешь ее в рюкзачок, а потом выходишь через ту же самую дверь черного хода.

Ты идешь по тропинке под сочным голубым небом, искромсанным высокими темными облачками; еще светло, и вечерняя прохлада только наступает. С моря налетает свежий ветерок, и ты плотнее запахиваешь воротник куртки.

Твои руки все еще пахнут резиной от хирургических перчаток.


Статью про виски я заканчиваю многообещающим абзацем, в котором сулю читателям дальнейшие разоблачения алкогольных баронов, которые выкручивают руки маленькому храброму кудеснику от виски, чтобы заставить его замолчать. А тем временем пытаюсь выяснить что-нибудь про историю, которую с давних пор плетет мой информатор, — историю Ареса (по мифологическому словарю в нашей библиотеке Арес — это бог кровопролития). Я запрашиваю в базе данных Джеммела, но она про такого ничего не знает. Даже кремниевым мозгам «Профайла» этот вопросик не по зубам.


— Камерон! Собственной персоной! — сообщает мне Фрэнк, и я не могу не согласиться. — Так-так, значит, все же решил объявиться. Слушай, знаешь, на что компьютерный словарь исправляет Кайл-ов-Лохалш?

— Понятия не имею.

— Хайло алкаша!

— Замечательно.

— А Лох-Брюк?

— Ну?

— Лох без брюк! — смеется он. — Лох без брюк!

— Еще смешнее.

— Кстати, тебя хочет видеть Эдди.

— Угу.


Эдди, наш главред, — маленький, сморщенный мужичок лет пятидесяти пяти, у него песочного цвета волосы, на носу очки-полумесяцы, а вид всегда такой, будто он лизнул лимон, но находит это весьма забавным, потому что знает — вам сейчас придется вкусить того же. Строго говоря, Эдди всего лишь исполняющий обязанности, а наш настоящий Великий Кормчий, сэр Эндрю, на неопределенный период времени не у дел — поправляется после инфаркта (предположительно вызванного обычным редакторским недугом — слишком большим сердцем).

Наши местные циники из спортивной редакции подметили, что инфаркт у сэра Эндрю случился вскоре после убийства в августе сэра Тоби Биссета, и рискнули предположить, что это был своего рода упреждающий удар, дабы улизнуть из списка назначенных к ликвидации; в то время газетные редакторы подозревали, что некий маньяк-убийца объявил охоту на редакторов и следующей целью избрал кого-то из них. Может, дело тут было в нечистой совести или в сумятице, которая воцарилась в умах, когда ИРА сперва взяла на себя ответственность за убийство Тоби, а потом отказалась. Больше никого из редакторов на кол не посадили (что свидетельствовало хотя бы о том, что наш убийца не лишен чувства юмора), во всяком случае, Эдди вроде не беспокоился о такой угрозе своему временному высокому положению.

Вид из кабинета главреда «Каледониан» такой, что любая другая газета может только позавидовать: тут тебе и Принсес-Стрит-Гарденз, а дальше — Нью-Таун, река Форт и поля и холмы Файфа, а из бокового окна — наилучший вид замка в профиль, на тот случай, если хозяину кабинета наскучит разглядывать фасад.

У меня эта комната вызывает плохие ассоциации: как-то, вернувшись из неудачной поездки за границу, я был приглашен к сэру Эндрю на ковер. Выходил я оттуда со звоном в ушах; если бы редакторская выволочка входила в олимпийскую программу, сэра Эндрю непременно пригласили бы в национальную сборную как главную надежду Британии на золото. Мне следовало бы тут же уволиться, но у меня сложилось впечатление, что именно этого он от меня и хочет.

— Заходите, Камерон, и садитесь, — говорит Эдди.

Сэр Эндрю привержен мебельной политике. Эдди сидит — нет, восседает в резном кресле черного дерева с обивкой из красной кожи, и можно подумать, этот трон почтила своим присутствием не одна королевская задница. То, на чем примостился я, — это классовый эквивалент честного ремесленника, на ступенечку выше какого-нибудь штампованного пластикового пролетария. Поначалу у Эдди хватало порядочности чувствовать себя неловко на троне, но вот прошел месяц, и, по-моему, новое положение начинает ему нравиться.

Эдди перелистывает лежащие перед ним распечатки. Стол отнюдь не производит такого впечатления, как стул (размером он всего лишь с односпальную кровать, хотя, подозреваю, сэр Эндрю, а может быть, и Эдди предпочли бы «кингсайз»), но все же и он выглядит довольно внушительно. На столе стоит компьютер, но Эдди использует его, только чтобы шпионить за сотрудниками — мониторит сеть, читая наши записки, статьи, приходящие факсы или оскорбления, которыми мы обмениваемся по электронной почте.

Эдди сидит, откинувшись на спинку кресла, сняв очки-полумесяцы и постукивая ими по костяшкам пальцев другой руки.

— Беспокоит меня ваша статья о виски, Камерон, — говорит он; интонации — облагороженные келвинсайдско-морнингсайдские,[27] с этакой постоянной обидой в голосе.

— Да? А что в ней не так?

— Тон, Камерон, тон, — говорит Эдди, нахмурившись. — Она чересчур задириста, вы ведь меня понимаете? Слишком критична.

— Я придерживаюсь…

— Да, фактов, — говорит Эдди, снисходительно улыбаясь в предвкушении шутки, которую он приготовил специально для тебя. — Включая и тот факт, что вам, судя по тональности, не по душе некоторые крупные производители алкоголя.

Он надевает очки и разглядывает распечатку.

— Ну, я бы не сказал, что в этом суть, — говорю я, презирая себя за то, что перехожу к обороне, — Вы, Эдди, просто знаете мою позицию. Я не думаю, что кто-нибудь, трезво посмотрев на вещи…

— Я имею в виду, — говорит Эдди, пресекая мою болтовню словно разделочным ножом, — все эти рассуждения о производителях виски и поглощении их «Гиннесом». Разве это так уж необходимо? Это все старо, Камерон.

— Но это все еще на злобу дня, — настаиваю я. — Я хочу показать, какими методами работает крупный бизнес; они могут пообещать что угодно, лишь бы получить то, чего хотят, а потом, не задумываясь, отказаться от всего, что наобещали. Это профессиональные лжецы; для них важен только результат, только прибыль акционеров; остальное не имеет никакого значения. Плевать им на традиции, на жизнь в городках, на людей, которые всю свою жизнь проработали на…

Эдди сидит, откинувшись к спинке стула, и смеется.

— Вон куда хватил, — говорит он. — Вы же пишете статью о производстве виски…

— О фальсификации виски.

— …и главная ваша мысль о том, какое Эрнест Сондерс[28] лживое, жалкое, маленькое ничтожество.

— Большое ничтожество; он…

— Камерон! — раздраженно говорит Эдди, снова сняв свои очки и постукивая ими по распечатке. — Я хочу сказать, что даже если бы это и не было клеветой, а возможно, так оно и есть…

— Но никто еще не излечился от старческого слабоумия!

— Это не имеет значения, Камерон! Просто этому не место в статье о производстве виски.

— …фальсификации виски, — мрачно поправляю я.

— Опять все сначала! — говорит Эдди, вставая и направляясь к среднему из трех больших окон у него за спиной. Он присаживается на подоконник, положив руки на дерево. — Бог ты мой, дружище, у вас просто на каждом шагу заскоки.

Господи, как я ненавижу, когда Эдди называет меня «дружище».

— Так вы собираетесь ее печатать или нет?

— В таком виде — естественно, нет. Это предназначается для первой страницы субботнего приложения, Камерон; это адресовано людям в халатах, которые только продрали глаза с похмелья, — пусть жуют свои круассаны и роняют крошки на вашу писанину. Но в нынешнем виде вам не удастся ее продать и для последней страницы «Частного детектива».

Я смотрю на него с ненавистью.

— Эх, Камерон, Камерон, — говорит Эдди, обиженный выражением моего лица, и трет одной рукой подбородок. У него усталый вид. — Вы хороший журналист; вы хорошо пишете; сдаете работы в срок, и я знаю, что вас приглашают на юг и предлагают полосу пошире и денег побольше. Некоторые считают, что мы с Эндрю даем вам свободы больше, чем вы заслуживаете. Но если вы предлагаете специальный субботний материал о виски, то мы ожидаем, что это будет статья именно о самом пойле, а не манифест, призывающий к классовой борьбе. Она никуда не годится — как и та ваша прошлогодняя работа о телевидении. — (Слава богу, хоть не вспомнил ту мою коротенькую заграничную поездку.) Он наклоняется над столом и изучает распечатку. — Ну вот, посмотрите хотя бы на это: заставить Эрнеста Сондерса выпить столько виски, чтобы его мозги «стали такими же губчатыми, какими, по его словам, были в конце „гиннесовских“ слушаний»; это же…

— Это была шутка! — протестую я.

— А похоже на провокацию! Что вы пытаетесь…

— Если бы эту статью написала Мюриел Грей,[29] вы бы ей и слова не сказали.

— В таком виде — еще как бы сказал.

— Хорошо, давайте отдадим это на экспертизу, пусть юристы…

— Камерон, я не собираюсь отдавать это на экспертизу, потому что не пропущу эту статью. — Эдди качает головой. — Камерон, — вздыхает он, покидая подоконник, чтобы снова воссесть на своем троне, — вам нужно развивать у себя чувство меры.

— И что теперь? — спрашиваю я, не обращая внимания на последнее замечание и кивая на распечатку.

Эдди вздыхает.

— Надо переписать, Камерон. Постарайтесь сдержать свой сарказм, вместо того чтобы оттачивать его на этих асбестовых фильтрах.

Я сажусь, вперившись в распечатку.

— А это значит, что в ближайший номер мы не попадаем, да?

— Да, — говорит Эдди. — Я переставляю статью из серии о Национальном обществе охране памятников на неделю вперед. А статье о виски придется подождать.

Я поджимаю губы, делаю движение плечами.

— Хорошо, дайте мне время до… — я смотрю на часы, — до шести. Я смогу к этому времени ее переделать, если прямо сейчас сяду. Мы еще можем успеть…

— Нет, Камерон, — раздраженно говорит Эдди. — Не надо мне никакой перестановки слов на скорую руку и изъятия двух-трех ругательств. Будьте так добры обдумать все заново. Взгляните на тему под другим углом. Я хочу сказать, если уж вам так хочется покритиковать нравственную коррозию позднего капитализма, сделайте это завуалированно — вы слышите: завуалированно, тонко. Я знаю, вы… мы оба знаем, что вам это по силам и что вы добиваетесь более впечатляющих результатов, когда работаете скальпелем, а не топором. Я вас умоляю, воспользуйтесь этим инструментом.

Меня это ничуть не смягчает, но я выдавливаю из себя улыбку и нехотя утвердительно хрюкаю.

— Договорились? — спрашивает Эдди.

— Хорошо, — киваю я. — Договорились.

— Отлично, — говорит Эдди и откидывается к спинке стула. — Ну а как вообще дела? Кстати, мне понравилась эта статья о подводной лодке — все взвешенно, по стилю близко к передовице, но без нажима: ненавязчиво, мило, уравновешенно; на грани, но нигде не переходит. Хорошая, хорошая работа… Да, я слышал, что у вас, возможно, будет что-то интересное — я говорю об этом кроте, а?

Я расправляюсь с Эдди своим лучшим убийственным взглядом. Похоже, тут волны пошли кругами.

— Что вам наврал Фрэнк? — спрашиваю я.

— А я не сказал, что слышал это от Фрэнка, — говорит Эдди, напуская на себя невинный и искренний вид. Слишком невинный и искренний. — Несколько человек говорили, что у вас что-то наклевывается и вы этим ни с кем не хотите делиться. Я не сую нос в ваши дела — пока что ничего об этом не хочу знать. Просто интересно, есть ли у этих слухов основания.

— Есть, — говорю я, злясь на то, что вынужден это признать.

— Я… — начинает Эдди, но тут звонит телефон.

Эдди снимает трубку, слушает — и вид у него делается раздосадованный.

— Мораг, я думал… — говорит он с кислым смирением на лице. — Ладно. Одну секунду.

Он нажимает на кнопку отключения микрофона и смотрит на меня — выражение извиняющееся.

— Извините, Камерон, опять проклятый Феттесгейт. Сверху начинают давить. Нужно все это разгребать. Рад был с вами поговорить. Увидимся позже.

Я покидаю его кабинет, как ученик, выходящий от директора школы. Направляюсь в туалет, чтобы нос к носу встретиться с тетушкой Порошочек. Слава херу, что есть наркотики.


Энди, Клер и я шли по Стратспелду — от дома по лужайке, по улочке, через кустарниковый сад и лесок, вниз в долину, а потом опять вверх по лесистому склону и далее в заросшую впадину, где находилась старая труба вентиляционной шахты.

Всего таких труб на горе было две, а внизу под ней проходила старая железнодорожная ветка. Ветка была закрыта уже тридцать лет, а входы в тоннель были сначала забиты досками, а потом завалены камнями. Виадук через Спелд в полумиле отсюда был разрушен, и теперь в бурлящей воде виднелись только опоры. Железнодорожное полотно было снято, осталось длинное плоское ущелье, извивавшееся под деревьями.

Две трубы вентиляционных шахт (приземистые темные цилиндры из необлицованного камня, метра два в диаметре и чуть больше метра в высоту, на каждой металлическая решетка) когда-то отводили пар и дым от паровозов в тоннеле. На эти трубы можно было забраться и, усевшись на ржавых металлических решетках, — боясь провалиться, но и боясь признаться, что ты этого боишься, — посмотреть вниз в эту кромешную темноту, а иногда ощутить холодный, мертвый запах заброшенного тоннеля, поднимающийся к тебе леденящим безжалостным дуновением. А еще можно было бросать в темноту камни и слушать далекий слабый звук удара о пол тоннеля тридцатью или сорока метрами ниже. Однажды мы с Энди принесли сюда старые газеты и коробок спичек, бросали скрученные подожженные газеты в эту дыру и смотрели, как они медленно падают, горя и описывая в темноте нисходящие бесшумные спирали, и догорают на полу тоннеля.

Энди было одиннадцать, Клер — десять, а мне — девять. Мы пришли туда на посвящение. Энди в то время был толстенький, а Клер вполне нормальная. Все считали, что я худоват, но со временем я мог и набрать вес, как мой отец.

— Класс! — сказала Клер. — Ну тут и темнотища, да?

Здесь и в самом деле было темно. В разгар лета вокруг трубы буйно разрастались кусты — зеленые, непроходимые, они поглощали свет. Чтобы попасть на небольшой незаросший спокойный островок вокруг заброшенной трубы, нам приходилось продираться сквозь окружающие ее заросли. Теперь, когда мы оказались здесь, в небольшой зеленой пещере, свет казался тусклым и туманным.

Клер затряслась и ухватилась за Энди, сморщив лицо в притворном ужасе.

— Спасите!

Энди ухмыльнулся и обнял ее за плечи.

— Не дрейфь, сестренка.

— Делайте свою гадость! — воскликнула она, скорчив мне рожу.

— Ты первый, — сказал Энди и протянул мне пачку.

Я взял ее, вытащил оттуда сигарету и сунул в рот. Энди повозился со спичками, зажег одну и поднес к сигарете. Я зажмурился и что есть силы вдохнул.

Я втянул в себя запах серы, тут же закашлялся, позеленел, и меня чуть не вырвало.

Пока я кашлял, Энди с сестрой, переглядываясь, смеялись до упаду.

Они оба тоже попробовали курить и объявили, что это полная глупость, совершенно отвратительно, и что только люди в этом находят? Взрослые просто сумасшедшие.

Но Энди сказал, что вообще-то смотрится это здорово; мы что, не видели «Касабланку» с Хамфри Богартом? Вот это фильм. И кто бы мог представить себе Рика без сигареты в пальцах или во рту? (Мы с Клер могли, что и засвидетельствовали, поглядев друг на дружку. Черт, кажется, я видел этот фильм года два назад под Рождество. Укатайка с братьями Маркс,[30] но никого по имени Хамфри Богарт там не было, это я точно помню.)

Мы попробовали еще одну сигарету, но на этот раз я, может быть просто инстинктивно, сообразил, что с ней делать.

Я получал от этого кайф! Я затягивался по-настоящему. Энди и Клер просто прикладывались к сигарете, брали ее в рот, но не втягивали дым в легкие, не проникались курением до самой своей последней клеточки, не принимали его в свою собственную экосферу, просто дурачились, по-детски, не по-настоящему.

Но я — не так. Я втягивал в себя этот дым и делал его частью моего «я», каким-то мистическим образом в этот момент я соединялся со Вселенной. Я сказал навсегда «да» наркотикам, потому что получил необыкновенный кайф от пачки сигарет, украденной Энди у отца. Это было откровение, прозрение; я вдруг понял, что существуют вещи — их можно увидеть, потрогать, положить в карман, втянуть в легкие, — которые разберут твои мозги на части, а потом соберут вновь, но так, как ты и представить себе не можешь.

Это было лучше религии, а может, люди, говоря о религии, всегда имели в виду именно это. Главное было в том, что оно действовало! Люди говорят, Верь в Бога, или Будь добродетельным, или Учись хорошо в школе, или Покупай вот это, или Голосуй за меня, или еще что-нибудь в этом роде, но результат всех этих увещеваний — ничто рядом с действием наркоты, никакая другая срань так не просветляет, как она. Она есть истина. Все остальное обман.

В тот день, в тот полдень, в тот час, в ту секунду, когда я затянулся второй сигаретой, я почти что и стал наркоманом. Теряя невинность с этим потоком токсинов, устремившихся в мой мозг, я, видимо, и начал становиться тем, кто я есть теперь; мой внутренний глаз наконец-то увидел мое истинное «я». Истина и откровение. Что творится в мире на самом деле? Каков буквальный смысл происходящего? Кто дергает за ниточки?

Вот вам катехизис журналиста, суть россказней правдоискателя, записанных в любой рукописи или сракописи, — можешь сам выбрать, как это обозначить, обозвать или поименовать: ЧТО ЗА ХЕР ДЕРГАЕТ ЗА НИТОЧКИ?!

Возвращаюсь к моему повествованию.

Посвящение закончилось, мы выбросили окурки во мрак трубы. Мы направились обратно к дому, а Энди, который шел впереди, вдруг объявил, что мы бежим наперегонки, и припустил вперед; мы закричали, что это нечестно, но бросились за ним и последнюю сотню метров до крыльца по лужайке и усыпанной гравием дорожке пронеслись стрелой.

Переводя дыхание уже в прихожей, мы признали проведенный эксперимент неудачным… но сердцем я знал другое.

Глава третья Деспот

«Деспот» — это компьютерная игра-стратегия, выпущенная фирмой «Хедкрэш бразерс» — той же командой, что создала «Бритов», «Раджу» и «Рейх». Это их самая последняя, самая большая и лучшая игрушка. В ней есть византийская изощренность, барочная красота, она поразительно безнравственна и бесконечно, бесконечно прилипчива. Она вышла всего лишь два месяца назад, и я играю в нее практически каждый день с того самого сырого утра понедельника в конце августа, когда я впервые вышел из магазина «Верджин геймс» на Кастл-стрит, сжимая в руке диск в целлофановой упаковке, и понесся в офис, читая на ходу текст на коробке; так в шестидесятые годы какой-нибудь третьеклашка спешил домой с покупкой — новейшей сборной моделью какого-нибудь самолета.

Я устроился в квартире на Чейн-стрит и, вместо того чтобы работать над статьей, играю в «Деспота». Вся беда в том, что игра идеально подходит к моему компьютеру. Команда из «Хедкрэш» поработала на славу, «Деспот» совмещается с системой практически любой конфигурации, а минимальные требования к компьютеру — 386SX с тактовой частотой 25 МГц, 2 Мб оперативной памяти, не менее 8 Мб свободного места на жестком диске и с графической видеокартой S3. Играть можно и на менее мощных компьютерах — вплоть до «Атари-5205Т» (но это уже совсем не то — и скоростишка никудышная, и примочки интерактивные потеряны). Нет никаких сомнений, что на компьютерах, у которых возможности побольше, «Деспот» будет работать ничуть не хуже, но так уж получилось, что их минимальные требования точно соответствуют моему компьютеру.

Это, конечно, случайное совпадение; не судьба, не карма, а всего лишь счастливая случайность, но, черт побери, так точно совпало! Никаких потерь! Ничего лишнего! То, что надо: элегантная эконом-оптимальная система (максимальная приближенность к той реальности, какую я мог себе позволить почти год назад, и мне все еще хватает ресурсов на обновленную версию), как раз под эту поразительно макьявеллиевскую супер-игру, мгновенно ставшую классикой, почти на год опередившую свое время и, может быть, даже более привлекательную, чем секс.

Я играю в «Деспота», но думаю о сексе. Завтра я определенно увижусь с И., а потому не могу прекратить думать о сексе. У меня эрекция, и я сижу в темноте напротив компьютера в маленькой комнатке с выключенным светом и включенным радио, а экран компьютера, светящийся соблазнительной, мягко переливающейся графикой «Деспота» — голубое, желтоватое, красное, зеленое, — отбрасывает тень моего члена мне на живот, и эта зараза все время мне мешает, я запихиваю ее под стол, где она трется о металлическую стойку — холодную и противную, так что мне приходится отодвинуться назад, и тогда налитая, пульсирующая дубинка ложится на кромку столешницы; ее крупная алая головка и щелочка то ли глаза, то ли рта вопросительно, безмолвно смотрит на меня, как немой теплый щенок; она меня отвлекает, я гоню от себя желание подрочить, потому что хочу сохранить все это для И., не то чтобы И. это было нужно или это ухудшит мою потенцию, а потому, что мне это представляется важным — часть ортодоксального предсовокупительного ритуала.

Может, нужно просто надеть штаны и покончить с этим, но мне нравится сидеть здесь вот так голышом и чувствовать, как мою кожу ласкает теплый ветерок от калорифера в углу.

Вот, значит, что получается: этот мой мужичок-крепышок весь из себя вылезает, ждет не дождется, когда его приютят в расщелинке, пустят в уютный домик (хотя и готов удовольствоваться меньшим — кулачком), но игра-то тем временем продолжается и грозит продолжиться без моего участия, если отвлекусь на это дело. Потому что «Деспот» интерактивен, «Деспот» продолжит вашу стратегию и без вас, даже если вы просто прекратите играть, потому что он фактически наблюдает за вами, усваивает ваш стиль игры, он знает вас, он из своих кремниевых мозгов выпрыгнет, чтобы стать вами. Все игры-стратегии (игры, имитирующие жизнь или по крайней мере какую-то ее сторону), если предоставить их самим себе, развиваются и изменяются по запрограммированным правилам, но «Деспот» — единственная, которая попытается имитировать вас, если его немного поднатаскать.

Я прикуриваю еще одну «Силк кат» и наливаю граммулечку виски. Сейчас я немного запаздываю в игре, но когда перейду к следующему уровню — сейчас мне до него всего несколько процентов ВНП, — то наверстаю упущенное. Глубоко затягиваюсь «Силк катом», наполняя легкие дымом. Я курю эту пачку с шести вечера, когда начал работать, а потом переключился на игру. Полбутылки виски тоже ушло, и у меня во рту такой терпкий, резковатый вкус, который появляется каждый раз, когда я пью это зелье.

В горле першит от дыма, я кашляю.

Такое иногда случается, когда я курю слишком много. Я давлю окурок в пепельнице, откашливаюсь, затем смотрю на пачку сигарет. Я собрался бросить на некоторое время. Какой смысл в этой вот наркоте, размышляю я. Единственные сигареты, от которых я получаю настоящий кайф, — это те, что выкуриваю утром (когда все равно еще наполовину сплю и не в состоянии насладиться ими, к тому же у меня от утреннего кашля побаливает грудь), а иногда — первая сигарета после нескольких порций спиртного. Да, и еще та, что я закуриваю после того, как бросаю курить на несколько дней. Или часов.

Я беру пачку в руку. Мой кулак почти сжимается. Мне даже кажется, что я вижу, как мои пальцы смыкаются, вижу, как пачка ломается и мнется, словно я и в самом деле это сделал. Но тут мне в голову приходит мысль: черт, я же выкурил оттуда всего пять сигарет. Надо сначала выкурить остальное — нельзя же переводить добро.

Я достаю еще одну сигарету, закуриваю и глубоко затягиваюсь. Опять, поперхнувшись, кашляю, в горле саднит, ощущение такое, что виски и банка пива «Экспортного», которую я заглотал перед этим, вот-вот выплеснутся наружу. На глаза наворачиваются слезы. Идиотский наркотик, совершенно бесполезный, настоящее говно. Затянешься первый раз — и никакого тебе кайфа, вызывает устойчивое привыкание и ведет к летальному исходу, обещая при этом богатое разнообразие, а если не помрешь от рака легких или инфаркта, то в старости тебя ждет омертвение тканей на ногах. Куски мяса начинают отгнивать прямо на тебе и умирать по частям, исторгая гной и вонь, а ты еще жив, но приходится оттяпывать тебе ноги, и ты приходишь в себя после операции, хрипишь, от боли у тебя все горит, и ты страдаешь без сигареты. А табачные компании тем временем спонсируют спорт, сражаются с запретами на рекламу и с нетерпением потирают руки, предвидя расширение рынка на Восток и Дальний Восток, растет число курящих женщин, которые горят желанием доказать всем, что и они могут быть безмозглыми жопами, а по телику показывают судебные процессы, на которых юристы с дерьмом вместо мозгов говорят: «Но ведь пока еще никто не показал, как табак вызывает рак», а ты сидишь и кипишь, а потом узнаешь, что Тэтчер берет у «Филипа Морриса» полмиллиона за консультирование в течение трех следующих лет, и даешь себе клятву никогда больше не покупать их продукцию, но в конце дня все же закуриваешь еще одну сигарету и втягиваешь в себя дым, как прежде, и обеспечиваешь прибыли этим сучьим выродкам.

Порядок. Я уже достаточно завелся; комкаю пачку. Она мнется не ахти как — внутри осталось еще столько сигарет, но я не сдаюсь и двумя руками сминаю ее до половины первоначального объема, несу в туалет, разрываю и вытряхиваю сломанные, измятые сигареты в унитаз, нажимаю ручку и смотрю, как большая их часть плавает и кружится в бурлящем водовороте; я злюсь на них, потому что они не желают смываться из моей жизни, как мне того хочется, и я становлюсь на колени, запускаю руки в воду и одну за другой топлю их обломки, упаковку и табачную стружку, засовываю их в сифон — пусть себе всплывают с другой стороны, где мне их не видно, потом мою руки и вытираю их, к этому времени бачок снова наполняется водой, и я спускаю воду еще раз — теперь она чистая, и я могу спокойно вздохнуть.

Я открываю фонарь в туалете и в комнатушке, чтобы устроить сквозняк, и стою, трясясь от холода, потом, чертовски довольный собой, надеваю халат. Сажусь за компьютер и обнаруживаю, что мой рейтинг в «Деспоте» немного упал, пока я возился со всем этим, но мне плевать; я чувствую себя праведником.

Я вдыхаю холодный ночной воздух и смеюсь, принимаюсь с сумасшедшей скоростью двигать мышкой по столешнице, и маленькая волшебная ручка на экране мечется туда-сюда, хватая и разбрасывая по моей империи иконки, — я строю дороги, углубляю порты, выжигаю леса, прохожу шахты и с помощью довольно иронической Иконы икон воздвигаю все новые и новые храмы самому себе.

Орды варваров из неизведанных южных степей пытаются вторгнуться в мои владения, и я теряю целый час, отбиваясь от этих ублюдков, мне приходится восстанавливать Великую стену — и лишь после этого можно вернуться к картинке королевского дворца и продолжить долгосрочную стратегию по ослаблению региональных князьков и Церкви; я делаю это, ублажая их плотское естество роскошью и великолепием, отчего бароны и епископы деградируют в безнадежных сластолюбцев; теперь этот урожай созрел и его можно собирать, а тем временем моя буржуазия процветает, и я способствую неспешному технологическому прогрессу.

Я опрокидываю в себя еще порцию виски и проглатываю тарелку хлопьев с молоком. Моя рука тянется к тому месту, где обычно лежит пачка сигарет, но пока еще я справляюсь с позывами и не сдаюсь. Очень хочется лизнуть спида, но я знаю, что если сделаю это, мне захочется закурить, так что оставляю эту мысль.

Мне в голову приходит блестящая идея, и я посылаю своих секретных агентов на базар и приказываю найти наркодилеров. Есть! Дилеров доставляют во дворец, и вскоре большинство из тех, с кем я возился, сидят у меня на крючке. Это, решаю я, куда как более действенный способ контролировать ход событий, чем просто убирать неугодных, что у секретных агентов обычно получается лучше всего. В четыре часа утра я закругляюсь и отправляюсь на боковую все еще в несколько перевозбужденном состоянии. Но уснуть не могу — из головы не выходит И.; через полчаса я сдаюсь и, отдрочившись, с облегчением засыпаю.


В здании тепло и пахнет псиной. Ты втаскиваешь его через дверь и запираешь замок. Гончие уже поскуливают и лают. Ты включаешь свет.

Псарня размерами с два гаража, неотделанные шлакобетонные стены. С потолка свисают голые лампочки. Между двумя рядами вольер тянется широкий центральный коридор — и его стены тоже из шлакобетонных блоков, они доходят до уровня головы и не заделаны сверху; пол в вольерах устлан соломой, а передок каждой представляет собой дверцу из легких металлических уголков и тонкой металлической сетки.

Пока все шло гладко. Поле и рощицу ты пересек сразу же после захода солнца, предварительно проверив место прибором ночного видения и убедившись, что большой дом темен и пуст. Коробка тревожной сигнализации, укрепленная высоко на фронтоне, мерцала мягким красным светом; ты заранее решил, что проникать в дом не будешь. Ты прошел по подъездной дороге. В сторожке тоже было темно; егерь вернется только после закрытия паба в деревне. Отойдя подальше, чтобы не было видно с главной дороги, ты ножовкой спилил деревце и уселся в ожидании. Рейнджровер появился на дорожке двумя часами позже. Он был один, все еще в городском костюме; ты оглушил его, когда он, выйдя из машины, рассматривал поваленное дерево; двигатель ровно урчал на холостых, и он не услышал, как ты подкрался к нему сзади. Ты сел за руль рейнджровера и просто переехал через дерево.

Ты волочишь его по бетонному полу, и его руки слабо шевелятся, наконец ты прислоняешь его к калитке одной из двух свободных вольер. Характер лая собак, когда они видят своего хозяина, меняется. Ты кладешь свой рюкзачок на бетонный пол, вынимаешь оттуда синтетические бечевки и, держа их во рту, пробуешь поставить его на ноги, но он слишком тяжел. Его веки подрагивают. Ты его отпускаешь, и он оседает и теперь снова сидит спиной к сетчатой калитке; его глаза начинают открываться, и ты оттягиваешь его голову за волосы вперед и снова оглушаешь. Он заваливается на бок. Ты засовываешь синтетические бечевки себе в карман. Думаешь. Гончие продолжают скулить и лаять.

Ты находишь шланг, подсоединенный к крану около входа; стаскиваешь шланг, перекидываешь один его конец через верх шлакобетонной стенки пустой вольеры, просовываешь через сетку и завязываешь у него под мышками. Он постанывает, когда шланг затягивается у него на груди; ты начинаешь подтягивать шланг, чтобы поднять его, но шланг обрывается, и он снова падает к калитке вольеры.

Ты чертыхаешься.

Внезапно тебя осеняет идея. Ты снимаешь с петель одну калитку и кладешь ее на пол рядом с ним. Затем перекатываешь его на калитку. Он издает звук, похожий то ли на стон, то ли на храп.

Синтетической бечевкой — по два куска в каждой из точек — ты привязываешь его запястья и коленки к металлической решетке. Ты сам опробовал эту бечевку; с виду она тонкая, но порвать ее тебе не удалось, и ты видел по телевизору, что полиция в США вместо наручников использует похожее приспособление. Ты только не уверен в прочности металлической сетки, а потому два куска бечевки, которые ты пропускаешь через разные ячейки в сетке, кажутся разумной предосторожностью. Собаки продолжают прерывисто лаять, но теперь как-то поспокойнее. Куском шланга, обернутым вокруг пояса, ты привязываешь его к прочной, уголкового профиля металлической укосине, укрепляющей калитку. Расстегиваешь на нем ремень и стаскиваешь с него брюки; он отдыхал на Антигуа в прошлом месяце, и у него хороший загар, правда уже начинающий бледнеть. Ты тащишь калитку по полу к стене пустой вольеры, потом садишься на корточки и поднимаешь калитку вместе с ним, ты дышишь тяжело, с хрипами, но поднимаешь ее еще выше, а потом опираешь ее верх о стенку вольеры, из которой ты вытащил калитку. Калитка стоит под углом примерно в шестьдесят градусов.

Он начинает приходить в себя. Ты передумал и теперь, передумав, решаешь, что говорить ему не к чему, достаешь из рюкзачка изоленту и заклеиваешь ему рот, обмотав лентой вокруг шеи и пропустив ее через ячейки, так что его голова теперь тоже плотно привязана к калитке. Из-под его светлых длинных волос появляется струйка крови, она стекает по затылку и капает на воротник рубашки.

Он стонет носом, а ты тем временем извлекаешь из рюкзачка две газетные вырезки и тюбик клея и приклеиваешь статьи на шлакобетонную стену прямо перед ним, по двум сторонам калитки. Собаки между тем встают на задние лапы, рычат и прыгают на сетку.

Заголовок первой статьи гласит: «Экс-министр замешан в скандале с поставками оружия Ирану», под ним шрифтом помельче: «Я считаю, что, если война между Ираном и Ираком будет продолжаться бесконечно долго, это только в интересах Запада».

Заголовок второй статьи гласит: «Персиммон поддерживает планы закрытия — „Интересы акционеров прежде всего“», а ниже: «Через пять лет после того, как субсидии израсходованы, сокращено 1000 рабочих мест».

Ты ждешь, когда он придет в себя, но он не торопится. Ты сделал выводы из того факта, что его дом расположен вдалеке от других, и теперь решаешь вместо принесенного тобой браунинга с глушителем воспользоваться дробовиком, который лежит у него в багажнике рейнджровера. Ты идешь к машине, берешь дробовик и коробку с патронами. Входишь на псарню и закрываешь за собой дверь.

Он пришел в себя, хотя глаза у него все еще мутные и смотрят в разные стороны. Подходя к нему, ты киваешь, потом встаешь перед ним, загоняя в магазин пару коричнево-красных патронов. Он пытается поднять глаза на тебя, но они его плохо слушаются. На тебе темно-синий комбинезон и вязаный шлем — шапочка вроде той, что ты пользовался в Лондоне. И черные перчатки. Высокочтимый Эдвин Персиммон, член парламента, что-то мычит под изолентой и по-прежнему пытается поднять на тебя глаза. Ты спрашиваешь себя, не слишком ли сильно шарахнул его дубинкой и не лучше ли тебе без лишних церемоний покончить с ним сразу выстрелом из дробовика и забыть обо всем остальном, потому что так будет быстрее и безопаснее для тебя, но все же решаешь держаться первоначального плана. Это важно; это показывает, что ты не какой-то псих, к тому же дополнительный риск поднимает тебя на новый уровень везения и удачи.

Ты поворачиваешь и идешь к вольере, полной гончих; они снова начинают лаять. Ты просовываешь оба ствола ружья в ячейку металлической сетки приблизительно на уровне пояса, потом направляешь стволы вниз, чуть наклоняешься, чтобы твое плечо плотно прижалось к прикладу дробовика, и разряжаешь оба ствола прямо в массу рычащих псов.

Дробовик отдает тебе в плечо. В выложенном шлакобетонными блоками пространстве выстрелы звучат оглушительно. Над вольерой стоит дымок — одна собака разорвана пополам, две другие лежат на бетоне и скулят, а остальные яростно лают, несколько носятся кругами по вольеру как безумные, разбрасывая солому. Ты переламываешь дробовик, гильзы вылетают из стволов, и одна из них ударяет мистера Персиммона в грудь. Его глаза широко открыты, и он что есть силы трясет калитку, к которой привязан. Ты перезаряжаешь дробовик, не вынимая его из ячейки, затем прицеливаешься получше и стреляешь поочередно из каждого ствола, убивая на месте еще двух собак и ранив трех или четырех. Дым на несколько секунд сгущается так, что ты чувствуешь горьковатый привкус в горле.

Теперь собаки просто взбесились, они воют тонко, жалобно. Одна собака так и продолжает бегать кругами, постоянно оскальзываясь на крови. Ты перезаряжаешь дробовик и стреляешь опять, убивая еще пару собак, остальные — их еще с полдюжины — по-прежнему бросаются на стены и лают. У той, что бегает кругами, из задней лапы течет кровь, но она не снижает скорости.

Ты поворачиваешься к мистеру Персиммону, приподнимаешь низ шлема, открывая рот, и кричишь, чтобы он услышал, невзирая на вой, визг и лай собак:

— Слушай, а они, кажется, получают удовольствие, — и подмигиваешь ему.

Затем перезаряжаешь дробовик и приканчиваешь еще пару гончих. Ты стараешься не попасть в ту, что бегает кругами, потому что решил: она тебе нравится.

Ты кашляешь от дыма. Кладешь дробовик и вынимаешь из правого носка «марттиини». Ты подходишь к мистеру Персиммону, который все продолжает бешено трясти калитку. Она начинает, скрежеща, соскальзывать вниз, но ты снова подтягиваешь ее наверх. Его глаза распахнуты во всю ширь. По лицу катится пот. Ты тоже здорово потеешь. Вечер стоит теплый.

Ты оставляешь край шлема приподнятым, чтобы ему был виден твой рот. Становишься вплотную к нему так, чтобы он мог видеть тебя только левым глазом, и, перекрывая вой, визг и редкий слабый хрипловатый лай, говоришь:

— В Тегеране, на главном кладбище, есть красный фонтан, фонтан крови, посвященный мученикам, погибшим на войне.

Ты смотришь на него и слышишь, как он силится что-то сказать или крикнуть, но из-под носа у него вырываются только какие-то глухие и как бы далекие звуки. Неясно, то ли проклинает он тебя, то ли молит о пощаде.

— Тех, кого признавали виновными в тяжких преступлениях на последних этапах войны, не расстреливали и не вешали, — продолжаешь ты. — Их заставляли внести свой вклад в общую копилку войны.

Ты держишь нож так, чтобы он мог его видеть. Его глаза распахнуты до предела.

— Им пускали кровь, пока не умрут, — говоришь ты ему.

Ты присаживаешься перед ним и делаешь глубокий надрез сверху вниз на левом бедре, открывая артерию. Он издает носом отчаянный вопль и трясет калитку. Алая кровь бьет фонтаном, пропитывает его трусы, попадает на твои руки в перчатках и устремляется яркой струей вверх, доходя до его лица, которое покрывается красными капельками. Ты перехватываешь нож, чтобы сделать надрез на другой ноге. Он трясет сетчатую калитку изо всех сил, но безрезультатно — калитка не может соскользнуть вперед, потому что там сидишь ты и стопоришь ее ботинками. Его кровь хлещет как из ведра, переливаясь в свете лампочек наверху. Она бежит по обеим его ногам и капает с трусов; она бежит на его брюки вокруг коленей и впитывается в них.

Ты встаешь, протягиваешь руку и вынимаешь из нагрудного кармана его пиджака аккуратно сложенный платок, встряхиваешь его и дочиста протираешь им лезвие «марттиини». Это финский нож, вот почему у него такое странное название. Раньше тебя не посещала эта мысль, но его национальность очень даже подходит к данной ситуации — шутка забавная, хотя и мрачноватая: «Finnish» — так обозначена страна его происхождения, и с его помощью был устроен финиш мистеру Персиммону.

Поток крови ослабевает. Его глаза по-прежнему широко открыты, но теперь они снова помутнели. Он прекратил бороться, его тело обвисло, хотя он все еще тяжело дышит. Уж не плачет ли он? Хотя скорее это просто капли пота на его лице, которое стало белым, как простыня.

Ты даже жалеешь его — теперь это просто еще один умирающий. Пожимаешь плечами и говоришь:

— Да ладно. Могло быть гораздо хуже.

Ты поворачиваешься, собираешь свои вещички и оставляешь его там; кровь теперь едва капает, а его кожа под загаром белым-бела.

Немного крови собралось на бетонном полу перед ним, и теперь эта лужица соединяется с другой — вытекающей из вольеры, полной мертвых и скулящих собак.

Ты выключаешь свет и, открывая дверь, держишь браунинг на уровне плеча, затем осматриваешь все вокруг прибором ночного видения.


Я готов рыдать. Появилась И., но она притащила с собой своего мужа. Они вместе объявились в газете, но позвонивший со входа дежурный сказал, что пришла она (о муже не упомянул), и я помчался по лестнице, как ребенок за обещанной игрушкой, но, увидев их вместе в вестибюле перед стендом с последними шедеврами наших фотографов, чуть не взвыл от злости. Ивонна; высокая и гибкая, точеные мышцы, в черной юбке и жакете. Шелковая блузка. Короткие черные волосы, сзади подстрижены по-новому, еще короче, чем раньше, спереди торчком стоит челка. Она повернулась ко мне как раз в тот момент, когда на моем лице отразилось глубочайшее разочарование. Она виновато улыбнулась.

И Уильям тоже повернулся; как только он увидел меня, его широкое красивое лицо расплылось в улыбке. Если Ивонна жгучая брюнетка, то Уильям жгучий блондин; он сложен как олимпийский гребец, прекрасные зубы, а рукопожатие как у гориллы.

— Камерон! Рад тебя видеть! Сколько лет, сколько зим. Как дела? Порядок?

— Прекрасно, прекрасно, — ответил я, кивая ему и стараясь улыбаться как можно искренней.

Уильям не только широк в плечах, но и высок. Он возвышается надо мной, а ведь во мне больше шести футов. Ивонна положила руки мне на плечи и поцеловала в щеку; на каблуках она примерно с меня ростом. Вообще-то она предпочитает туфли на плоской подошве, а каблуки носит только потому, что в них у нее задница как раз там, где нужно, когда я пристраиваюсь сзади. Она скользнула губами по моей щеке, и я почувствовал запах ее духов: «Циннабар»; мои любимые. Мы обмениваемся любезностями, а я думаю про себя: «Вот день и пошел коту под хвост».

— Ладненько. — Уильям хлопнул в ладоши и потер их одна о другую. — И куда мы направим наши стопы?

— А я как раз собирался заглянуть в «Вива Мексика»… — сказал я (чуть было не добавив «как обычно»), горестно глядя на яркие красные губы Ивонны.

— Не, — скорчил гримасу Уильям. — Я бы поел устриц. Давайте пойдем в «Кафе Рояль», а?

— Мм… — сказал я.

«Устрицы…» — подумал я.

— Мы угощаем, — сказала Ивонна, беря мужа под руку и улыбаясь.


Я познакомился с Ивонной и Уильямом в университете, на стыке двух эпох — наши годы в Стерлинге начались с первой победой Тэтчер, а закончились со второй.

Они изучали предпринимательство. Он приехал из Бирмингема, хотя родители у него были шотландцы. Она была из Берсдена, под Глазго. Они познакомились в первую же неделю и уже были парочкой, когда я столкнулся с ними в спортивном зале семестр спустя; была суббота, и Уильям собирался играть в регби, а Ивонна искала партнера для игры в сквош. Я уже полчаса ждал своего партнера — парня с отделения журналистики, где учился и я, — и уже собирался плюнуть и направиться в бар, когда Ивонна предложила мне сыграть с ней. Она не оставила мне никаких шансов. С тех пор мы с ней сыграли сотни две партий, и я побеждал всего лишь семь раз — обычно когда она была не в форме перед простудой или какой другой хворью или сразу после. В этом, по-моему, виноваты наркотики и тот факт, что, если не считать нерегулярных атлетических постельных сражений с Ивонной, игра в сквош раз в две недели — практически единственные мои физические упражнения.

Пока они с Уильямом не переехали в Эдинбург три года назад, мы с ней были просто приятелями, но однажды, когда Уильям был в отъезде, мы с ней встретились и отправились в кино на (надо же было такому случиться) «Опасные связи»,[31] но до кинотеатра так и не дошли, потому что напились в пабе и, как-то вышло, начали целоваться, а потом водитель такси, в котором мы ехали на Чейн-стрит, попросил нас остыть немного, потому что мы чуть ли не трахались на заднем сиденье. Мы и метра не отошли от двери в квартиру, и сразу — панталончики к черту, брюки к черту, и пожалте: стоячком, вход сзади, ей пришлось согнуться в три погибели, чтобы не стукаться о газовый счетчик, а мою задницу обдувал сквозняк из щели для писем.

Теперь мы обычно успеваем дойти до кровати, но то было интересное разнообразие, и Ивонна клянется, что со мной она проделывает такие вещи, о которых никогда бы даже не заикнулась Уильяму, чьи сексуальные фантазии ограничиваются желанием созерцать свою жену в чулках и приталенной блузочке. По его молодецкому виду никак не скажешь, что он такой щепетильный: фелляция — ни за что, сама мысль об оральном сексе с Ивонной (хотя бы и самом невинном и галантном) вообще приводит его в ужас. А потому все это, а также петтинг с детским кремом, угощение мороженым из ее вагины, инсценировка изнасилования, анальные приключения — все эти радости достаются только мне; по всей видимости.


И вот, пройдясь по ветреному Норт-Бриджу, мы сидим в «Кафе Рояль»; Уильям отправил себе в рот дюжину живых устриц, а мы с Ивонной взяли чаудер;[32] теперь мы разговариваем о компьютерах, потому что я ими пользуюсь и интересуюсь, а Уильям работает в компании, которая их выпускает; их шотландское производство находится в Саут-Квинсферри, но штаб-квартира компании расположена в Штатах, в Мэриленде. Он должен был лететь туда сегодня, но в тот самый момент, когда утром собирался поцеловать на прощанье хорошенькую Ивонну и покинуть их восхитительную, с трехместным гаражом, многоуровневую, с сауной и джакузи роскошную виллу со всеми удобствами и спутниковой тарелкой в эксклюзивном, охраняемом, престижном застроечном комплексе, среди развесистых деревьев, с загородным клубом, рестораном, бассейном, гимнастическим залом «Наутилус», кортами для сквоша и тенниса только для резидентов, раздался телефонный звонок, и ему сообщили, что поездка откладывается на несколько дней.

Наш столик угловой; Уильям и Ивонна сидят рядышком на зеленом кожаном диванчике, а я — на обычном стуле по другую сторону стола точно напротив Ивонны. Она под столом заигрывает со мной — туфля у нее снята, нога в черном нейлоновом чулке поглаживает мою правую икру. Видимо, длины накрахмаленной белой скатерти хватает, чтобы скрыть это от глаз Уильяма.

Мы разговариваем о 486-х компьютерах, об удвоителях тактовой частоты, о грядущих чипах «Р-5», о CD-ROMax, а в моей голове в это время происходят по крайней мере три разных процесса: часть моего мозга занята поддержанием разговора с Уильямом, другая — блаженствует, купаясь в ощущениях, которые вызывает ножка его жены, добирающаяся до моей коленки, отчего у меня возникает чудовищная эрекция, которую я прячу под салфеткой, а третья часть словно бы наблюдает за всем этим со стороны и слушает, как я разговариваю с этим веселым, располагающим человеком, которому наставляю рога, и думает, какая же я наглая сука и как здорово мне удается изображать словоохотливость, информированность и обаяние, невзирая на это восхитительное, тайное, публичное херонапрягающее отвлечение. Мы с Уильямом говорим о многозадачном режиме, и мне приходится сдерживаться, чтобы не сказать ему: «Хочешь, я тебе кое-что расскажу о многозадачном режиме? Я сейчас в нем и пребываю, дружок».

На Ивонну все эти компьютерные разговоры, похоже, нагоняют тоску, не исключено, что именно поэтому она и начала гладить мою ногу. Она не занимается компьютерами, она занимается внешним управлением банкротов. Еще в университете она устроилась в маленькую фирму, специализация которой — облегчение предсмертной агонии теряющих силу предприятий. Она изъездила всю Британию по этим делам, а в прошлом году ее назначили директором. Теперь это уже совсем не маленькая фирма. Растущая отрасль.

Она деликатно подавляет зевок и чуть откидывается назад, а мне приходится изображать приступ кашля, чтобы скрыть, что у меня внезапно перехватывает дыхание — ее нога проскальзывает между моих. Я неосторожно поднимаю с колен салфетку, чтобы отереть губы после ложного приступа кашля, и — бог ты мой — вижу ее ногу, подошвой упершуюся в передок моего стула, ее обтянутые чулком пальцы сгибаются и через материал брюк ласкают мой елдак. Я быстро кладу салфетку на место и возвращаюсь к разговору о полномасштабном видеоизображении на компакт-дисках, надеясь, что ее ногу никто не видел. По-моему, все же не видел. Было бы не очень приятно, окажись рядом официант. Я незаметно натягиваю скатерть себе на колени и на ее ногу. Она сидит, чуть откинувшись, и ухмыляется, пальцы ее ног сгибаются и разгибаются, лаская меня.

Я поднимаю свой бокал шампанского и с умным видом киваю на что-то сказанное Уильямом.

— Ощущаю сигнал на выход, — говорит он, вставая.

Нога Ивонны уперта мне в пах, но она ее не убирает.

Мы с Ивонной смотрим, как он исчезает, и одновременно наклоняемся друг к другу через стол.

— Бог ты мой, ты такая аппетитная — так бы и трахнул.

— М-м-м-м-м, — мурлычет она, пожимая плечами. — Извини, что так получилось.

— Забудь об этом. Господи, терпежа нет!

— Хочешь встретиться, как только он уедет?

— Да. — Я сглатываю слюну. — Да, да, да.

— Сними с себя ботинок и сунь ногу между моих, — тихо говорит она. — Я без трусиков.

— Боже милостивый.


Час спустя, вернувшись в редакцию, я стою в мужском туалете, завернув член в свой правый носок, и мастурбирую. Кожа вокруг моего носа впитала этот запах; прежде чем завернуть свой елдак в носок, я сидел и нюхал его, глубоко вдыхая этот аромат в свои легкие. Я сегодня дрочу уже второй раз; сначала чуть было не кончил прямо в зале, когда поглощал омара, запустив ногу глубоко под юбку Ивонне, которая своей ногой оглаживала мой пах. Мне пришлось извиниться, вытащить ногу, надеть туфлю и ковылять в мужской туалет «Кафе Рояль», чтобы разрядиться, а то ведь конфуз мог случиться прямо за столом. Едва успел вынуть. Теперь времени потребовалось чуть больше. Носок впитал в себя непреодолимо возбуждающий женский запах. Слава богу, что мы ели дары моря.

Ивонна… Ах, пошло, пошло…


— Камерон. С тобой все в порядке?

— В полном, Фрэнк.

— Ты что-то бледноват.

— Да нет, я в норме.

— Ну и хорошо. Далвинни.

— Что?

— Далвинни, я говорю. Знаешь, что вместо него предлагает этот электронный грамотей?

— Сдаюсь.

— Дал Ване!

— Прекрати, а то я сейчас заплачу!

— Тут есть и получше…

— Извини, Фрэнк, но мне надо навести кой-какие справки, — говорю я, хватаю блокнот и направляюсь в библиотеку.

Черт, мне ведь с ним работать; лучше уж ретироваться под благовидным предлогом, чтобы не слышать этих бесконечных дурацких шуток с проверкой правописания, чем сорваться и послать Фрэнка вместе с его программой куда поглубже.

В «Кале» все еще есть библиотека, где хранятся газетные вырезки. Когда начинаешь работать над статьей, первым делом надо поднять все вырезки на эту тему, а хранятся они здесь. Думаю, что через несколько лет все это будет занесено в базы данных и такие проверки можно будет делать из любой точки земного шара по модему, но пока, если тебе нужно заглянуть в старые справочники, папки докомпьютерной эры и номера «Каледониан» прошлых лет (хотя последние и хранятся на микрофишах, а не в бумажном виде), приходится отправляться отнюдь не в виртуальное пространство. Наша библиотека занимает единственную похожую на пещеру комнату в глубине здания, двумя этажами ниже помещения для гостей; здесь нет окон, сюда не проникают уличные звуки, и, если только не работает печатная машина, здесь можно неплохо отдохнуть. Я перекидываюсь несколькими словами с Джоанн, главной библиотекаршей, затем устраиваюсь поудобнее и приступаю к поискам.

Кроме подтверждения того, что Арес — бог резни (каковой факт в равной мере может иметь значение и не иметь его), я почти ничего не нахожу. Отсутствуют и упоминания о ком- или чем-нибудь по имени Джеммел. Я ловлю себя на том, что перелистываю материалы, которые уже видел прежде, — о Вуде, Беннете, Харрисоне, Арамфахале и Айзексе.

Вуд и Айзекс работали в «Бритиш ньюклиар фьюэлз лимитед», Беннет — в Ядерной инспекции, Арамфахал был шифровальщиком в Управлении правительственной связи, а Гаррисон работал в Департаменте торговли и промышленности, и поговаривали, что он связан с МИ-6. Арамфахал отправился на железнодорожную ветку, которая проходила возле его сада под Глостером, завязал у себя на шее веревку, другой ее конец обмотал вокруг ствола дерева по одну сторону рельсов, а себя привязал к дереву по другую сторону и стал ждать экспресса. Вуд жил в Эгремонте — маленькой деревушке в Камбрии; он принимал ванну, прихватив с собой электрическую дрель — отнюдь не ту, что питается от батарейки. Беннет утонул в выгребной яме одной фермы около Оксфорда. Айзеке привязал себе к ногам древнюю и очень тяжелую пишущую машинку и сиганул в воды Дервента, а Харрисон устроился в номере отеля в Уиндермире и проглотил две жидкости, которые, реагируя друг с другом, образуют наполнитель-теплоизолятор, используемый в строительстве; в результате — смерть от удушья. Похоже, что все они друг друга знали. Сведения об их прежней работе были очень неопределенными и довольно отрывочными — были периоды, когда никто, казалось, не знал, где они находились, и ни с кем из коллег у них не было приятельских отношений, по крайней мере, никто из коллег не признался, что был с ними в приятельских отношениях.

Все это выглядело чертовски подозрительно, и я знаю людей из двух-трех лондонских газет, которые попытались выяснить, не было ли это чем-то большим, чем серией случайных совпадений, — ничегошеньки-то им не удалось разузнать. Даже в парламенте был сделан запрос, и полиция начала расследование, но и оно так ничего и не выяснило (а если и выяснило, то следователи предпочли помалкивать) и вскоре было свернуто.

Согласно мистеру Арчеру, во всех этих пяти смертях имелось одно общее: след инъекции на руке и/или ушиб на затылке. Из этого следовал вывод, что в момент совершения самоубийства все они находились без сознания. Мистер Арчер утверждал, что прочел это в копиях подлинных судебных документов, но я (как и другие газетные ищейки) справлялся у местных копов и коронеров, занимавшихся этими делами, и они ничего такого не подтвердили, хотя, надо признаться, старик патологоанатом из Камбрии, делавший вскрытие Айзекса, Вуда и Харрисона, умер от сердечной недостаточности вскоре после начала расследования; может, это было совпадение, а может, и нет — доказать ни то ни другое теперь уже невозможно, в особенности еще и потому, что его кремировали, как и пятерых других.

Я трясу головой; от этой теории заговора у меня возникает неприятное ощущение в глазном дне — уж не начало ли головной боли, спрашиваю я себя, и в это время раздается телефонный звонок. Джоанн зовет меня.

— Камерон? — Это Фрэнк.

— Да, — говорю я сквозь зубы.

Неужели очередная проверка орфографии?

— Твой мистер Арчер на проводе. Соединить?

Так-так-так!

— Конечно — почему нет?

В трубке раздаются щелчки (я в это время думаю: черт, этот разговор тоже записать не удастся), а затем голос Стивена Хоукинга:

— Мистер Колли?

— Он самый. Мистер Арчер?

— У меня есть кое-что еще.

— Что?

— Настоящее имя Джеммела мне пока никак не установить. Но я знаю имя агента, торгового представителя, имеющего дело с конечными пользователями.

— Да?

— Его зовут Смаут. — Он диктует мне имя по буквам.

— Отлично, — говорю я; вроде я где-то уже слышал это имя. — И?..

— Он тот самый, о ком в Багдаде не говорят. Но…

Но связь прервалась. Раздаются щелчки, последовательность далеких звуков, напоминающих тональный набор и слабое, едва различимое эхо: «…о ком в Багдаде не говорят. Но…»

Я кладу трубку; перед глазами у меня все потихоньку плывет, хмель от выпитого за ланчем еще не выветрился, в елдаке, глубоко оскорбленном двумя вынужденными мастурбациями, саднит, а голова идет кругом от тайного смысла слов, сказанных мистером Арчером, я уж не говорю о его тонком намеке на то, что кто-то — если уж мне не удалось — записывает наш разговор.

Дело в том, что я знаю, кто такой Смаут, — я делал о нем статью. Забытый заложник, человек, о котором (как сказал мистер Арчер) не говорят.

Дэниел Смаут — средней руки торговец оружием (точнее, был таковым); последние пять лет он провел в багдадской тюрьме, обвиненный в шпионаже, но осужденный за контрабанду наркотиков; его приговорили к смерти, которую заменили на пожизненное заключение. Правительство ее величества демонстративно не замечало его, и английский дипломатический представитель встречался с ним в последний раз три года назад. Но ходили упорные слухи, мол, он агент Запада и миссия его настолько деликатна, что лица посвященные боятся утечек в прессу или вообще на сторону, а упрятали его как раз для того, чтобы заткнуть ему рот, когда его последняя операция провалилась.

Значит, речь идет о проекте под кодовым названием «Арес» — бог войны, о проекте, к которому имеют отношение Ирак, какая-то очень секретная сделка и пять покойников, причем по меньшей мере трое из них были связаны с ядерной разведкой, а двое — с ядерным продуктом, причем в таком месте, где уже умудрились потерять столько оружейного плутония, что никакому маленькому диктатору, одержимому ядерными амбициями, не снилось в самых сладких его снах.

«Бритиш ньюклиар фьюэлз лимитед», Управление правительственной связи, Ядерная инспекция, Департамент торговли и промышленности и агент — торговый представитель, имеющий дело с конечными пользователями, как сказал о нем мистер Арчер, — в Багдаде.

Просто хер знает что!

Я заглядываю в отдел новостей, чтобы меня там увидели, и когда добираюсь до своего стола, звонит мой телефон; я хватаю трубку — это опять мистер Арчер. На этот раз я успеваю включить свой диктофон.

— Мистер Колли, сейчас я не могу говорить, но если дозвонюсь вечером в пятницу вам домой, то надеюсь сообщить кое-что еще.

— Что? — говорю я и ерошу волосы. Домой? Это что-то новенькое. — Ну хорошо, мой номер…

— У меня есть ваш номер. До свидания.

— …До свидания, — говорю я в оглохшую трубку.

— Все в порядке? — спрашивает Фрэнк, участливо выгнув брови.

— В полном, — отвечаю я и улыбаюсь — широко, но, боюсь, неубедительно. — В абсолютном.

Возвращаюсь в туалет, греша на съеденный днем чаудер, беру понюшку спида, а потом отправляюсь на Солсбери-Крэгс — сижу на скале, поглядываю на город, смолю косяк и думаю: «Так во что же мы вляпались, мистер Арчер?»

Глава четвертая Инъекция

— Семьдесят девять семьдесят.

— Да… кто это?

— Энди, это ты?

— Да. Кто говорит? — Голос медленный, сонный.

— Что значит «Кто говорит?» Ты же сам мне позвонил. Это Камерон. Тот самый, который оставил сообщение на твоем автоответчике всего десять минут назад.

— Камерон…

— Энди! Ради всего святого! Это я — Камерон. Дружок твой лучший — детство свое голожопое еще не забыл? Ну, вспомнил? Да проснись ты!

Не могу поверить, что сонный голос Энди — не притворство. Ну да, уже полночь, но Энди никогда не заваливается спать раньше двух.

— …А, Камерон. Ну да, мне сразу показалось, что номер знакомый. Как дела?

— Порядок. А у тебя?

— Как всегда, ты же знаешь. Порядок. Полный.

— Ты обкурился, что ли?

— Ну, сам понимаешь.

— Слушай, если слишком поздно, то я перезвоню…

— Нет-нет, давай.

Я сижу в крохотной комнатке своей квартиры, телевизор включен, звук выключен, компьютер включен на дисплее таблица результатов «Деспота». Сейчас вечер пятницы, и по идее я бы должен где-нибудь развлекаться, но я жду звонка от мистера Арчера, а кроме того, боюсь, что найду себе какую-нибудь такую развлекуху, что мне захочется курить — вот еще одна причина, почему я остался дома смотреть телевизор и играть в игрушки, но потом начал думать об Аресе, пятерых покойничках и парне, который сидит в багдадской кутузке, и внезапно меня осенило: Камерон, ты явно ввязался в историю с материалами из стола Перла Фротуайта; тут я испугался, мне захотелось услышать человеческий голос, и я позвонил Энди, потому что должен ему телефонный звонок и почти не общался с ним после его короткого визита летом на уик-энд, но вместо Энди напоролся на его автоответчик в темном отеле всего в двух сотнях километров отсюда, хотя слышимость по-прежнему слабая, глуховатая. У меня такое ощущение, что я слышу, как его голос эхом отдается под сводами этого тихого, холодного места.

— Ну, что у тебя интересненького? — спрашиваю я.

— Ничего особенного. Ездил вот на рыбалку. Был в горах. Сам знаешь. А ты как?

— А как всегда. Валяю дурака. Пишу статью. Да, я бросил курить.

— Опять?

— Нет, теперь окончательно.

— Молодец. Все потрахиваешь эту замужнюю штучку?

— Боюсь, что так, — говорю я (и рад, что он не видит, какую гримасу я при этом корчу).

Неловко все это, ведь Энди знает и Ивонну, и Уильяма еще со Стерлинга, он корешился с Уильямом, и, хотя их пути вроде разошлись, мне не хочется, чтобы Энди знал про меня и Ивонну. Я всегда беспокоюсь, как бы он не догадался, что это она.

— Ага… Как, ты говорил, ее зовут?

— Не помню, чтобы я тебе это говорил, — со смехом отвечаю я и снова усаживаюсь на стул.

— Боишься, что я кому-нибудь скажу? — веселится он.

— Ну да. Живу тут в постоянном страхе, что это станет известно широкому кругу наших общих знакомых.

— Да брось ты. Пора тебе обзавестись собственной женщиной.

— Угу, — говорю я, изображая, словно обкурился и с трудом ворочаю языком. — Да, корешок, пора, понимаешь, найти себе типа телку.

— Ты никогда не прислушивался к моим советам.

— Не оставляй попыток. Может, когда-нибудь.

— А ты альтернативу, случаем, не пробуешь?

— Это еще что?

— Ну, сам знаешь, с мальчиками.

— Что-что? Господи помилуй, нет. Я хочу сказать… — Я смотрю на телефонную трубку у себя в руке. — Нет, — говорю я.

— Это я так, просто полюбопытствовал.

— С чего это вдруг? А ты? — спрашиваю я и тут же жалею, что сказал это таким тоном, будто осуждаю, а то и вообще ненавижу гомосексуалистов.

— Не, — говорит Энди. — Я нет… Я вроде того… Ну, сам знаешь, я вообще ко всему этому потерял интерес. — Он смеется, и мне снова представляется, что я слышу, как его голос эхом разносится по темному отелю. — Просто… ну, ты сам знаешь — от старых привычек трудно избавляться.

— Но все же от них избавляются, — говорю я ему. — Разве нет?

— Наверное. Бывает.

— Черт, — говорю я, подаюсь вперед и запускаю «Деспота» — мне необходимо что-то делать, обычно я в такой момент хватаюсь за сигарету. — Я скоро собираюсь в ваши края, тогда и к тебе загляну. Ты меня там не съешь, а, Гулд?

— Я только немного свихнулся от одиночества. Горный психоз, — он снова смеется, — а в остальном ничего. Так что приезжай, только дай мне знать заранее. Здорово будет увидеться. Жду с нетерпением. Давненько не общались.

— Тогда до скорого. — Я кликаю мышкой, чтобы обновить географию. — Как там дела с твоими долбаными хоромами?

— Что? А, с домом.

— Ну да, с домом.

— Нет, ничего. Все как прежде.

— Протечки-то залатал?

— Не… Ох.

— Что?

— Вру.

— Таки залатал?

— Нет, забыл; тут кое-что изменилось.

— Что?

— Ну, пара потолков обвалилась.

— Ух ты!

— В общем, тут сыровато.

— Никого не прибило?

— Не прибило? Кого тут могло прибить, кроме меня?

— Ну да. Так значит, места у тебя хватит, если я приеду с ночевкой, только надо взять с собой зонтик для гольфа, или водонепроницаемый спальник, или палатку, или что-нибудь в этом роде, да?

— Нет, тут есть и сухие комнаты. Так что приезжай.

— О'кей. Я точно еще не знаю когда, но обещаю — до конца года.

— Слушай, а взял бы да приехал прямо сейчас, а? Ну, на следующей неделе?

— Черт возьми, — говорю я, немного подумав.

А может, и получится. Все зависит от того, как пойдут дела с моими статьями, но теоретически все может быть. Надо бы немного отдохнуть. Сменить обстановку.

— А знаешь, почему бы и нет? Хоть на пару деньков. Запиши меня.

— Здорово. А когда?

— Скажем, в четверг или пятницу. Я еще позвоню.

— О'кей.

Мы говорим еще немного, вспоминая старые времена, потом я вешаю трубку.

Я отставляю в сторону телефон и сажусь за «Деспота», но мысли мои далеко — думаю о своем старом друге, «ледоходе», нашем вундеркинде, типичном игроке восьмидесятых, а потом жертве.

Я всегда ему завидовал, всегда хотел иметь то, что было у него, даже если знал, что мне это ни к чему.

А Энди, казалось, всюду поспевал и всегда в чем-то участвовал. За два года до моего отъезда в Стерлинг он в Сент-Эндрюсе начал заниматься военной подготовкой, и, когда началась Фолклендская война, был уже лейтенантом Ангусского полка. Он участвовал в марш-броске из Сан-Карлоса в Тамблдаун, был ранен в бездарной атаке на аргентинские позиции и награжден орденом «За боевые заслуги». Орден он отослал назад, узнав, что офицер, который командовал атакой, не был предан суду, а получил повышение. На следующий год Энди уволился из армии и поступил в большую лондонскую рекламную фирму, преуспевал там (это он придумал «айбиэмовскую» акцию «Вам нужно совершенство — приходите к нам» и лозунг для «Гиннеса» «За компанию?»), а потом вдруг ушел и открыл «Магазин новинок» в Ковент-Гардене. Ни у Энди, ни у его партнера, который прежде тоже работал в рекламном агентстве, не было никакого опыта розничной торговли, но у них было много идей, а еще им везло; кроме того, они воспользовались связями с прессой (со мной, например) и провели крупную рекламную кампанию, публикуя статьи о себе и своем бизнесе. И магазин, и его каталог для заказов по почте немедленно возымели успех. Менее чем за пять лет Энди и его партнер открыли еще двадцать филиалов, заработали приличное состояние, а затем продали все это крупной сети розничных магазинов по неприличной цене как раз за два месяца до обвала фондового рынка в 1988 году.

Энди полгода отдыхал — отправился в кругосветное путешествие (первым классом), прокатился на «харлее» по Америке, под парусами походил по Карибскому морю. Он пересекал Сахару, когда получил известие о смерти его сестры Клер. После похорон он несколько месяцев бездельничал в семейных владениях в Стратспелде, затем провел какое-то время в Лондоне, где ничем особым не занимался, разве что встречался со старыми дружками и устраивал попойки. А потом в нем словно что-то сломалось. Он притих, стал сторониться людей, купил большой разваливающийся отель в западном Хайленде и, бросив все, поселился там в одиночестве; он производил впечатление человека надломленного и по-прежнему ничего не делал, только пил без меры, колобродил ночами, стал немного хипповать — ловил рыбку со своей лодочки, шлялся по горам, а то и просто лежал себе да спал, а отель (расположившийся в тихой деревушке, в которой до постройки новой дороги и закрытия парома кипела жизнь) тем временем разваливался вокруг него.


— Камерон! Кингьюсси.

— Это что такое, Фрэнк?

— Один городок на Спее.

— Где?

— Да не важно. Догадайся…

— Сдаюсь.

— «Клин гусей»! Ха-ха-ха!

— Прекрати, помру от смеха.

Я освободился на уик-энд от всяких дел и посвятил его детоксикации моего организма — убрал порошок и не пил ничего вреднее крепкого чая. У такого режима была еще одна положительная сторона — он помогал мне пресекать поползновения закурить. Я как следует засел за «Деспота» и сумел подобраться куда-то к началу промышленной революции, но тут взбунтовалась моя знать, варвары нанесли согласованные удары с запада и юга, и произошло сильное землетрясение, которое вызвало эпидемию чумы. Когда я разобрался со всеми этими неприятностями, выяснилось, что я откатился назад на уровень, сопоставимый с Римской империей после раздела на Восточную и Западную, к тому же возникли подозрения, что варварства в южных варварах, может, даже поменьше, чем в моих подданных. Это уже попахивало стратегическим поражением. Моя Империя зализывала раны, и я с великим удовольствием приказал устроить показательную казнь нескольких генералов. А мой кашель тем временем становится все хуже, и я побаиваюсь, как бы меня не свалила простуда, к тому же этот гребаный мистер Арчер так и не позвонил, но, с другой стороны, из банка пришло доброжелательное (хоть один-то раз) письмо, которым меня уведомляли, что повышают мой кредит по карточке, а значит, в моем распоряжении теперь есть чуть больше денежек.

— Как ты думаешь, наш любимый мистер Мейджор протащит Маастрихтский договор через парламент? — спрашивает Фрэнк, его большое румяное лицо выплывает из-за моего монитора, как луна из-за горы.

— Запросто, — отвечаю я. — Его заднескамеечники кучка бесхребетных лизоблюдов, и если возникнет хоть малейшая опасность, эти говнюки либеральные демократы, как всегда, спасут шкуру тори.

— Хочешь небольшое пари? — подмигнул Фрэнк.

— По итогам голосования?

— Какое большинство соберет дядюшка Джон.[33]

— Ставлю двадцатку на то, что разница будет выражаться двузначным числом.

Фрэнк взвешивает, потом кивает:

— Идет.

Сегодня я мотался по военно-морским делам, брал интервью у рабочих на верфях в Розите,[34] которые вскоре могут закрыть (а могут и не закрыть), поставив в очередь за пособием еще шесть тысяч человек. Многое зависит от того, получат ли они контракты на обслуживание атомных ракетоносцев.

У меня уже готовы несколько сот слов будущей статьи, когда звонит телефон.

— Камерон Колли слушает.

— Камерон, господи, Камерон, как хорошо, что ты дома. Я была уверена, что опять запуталась в часовых поясах; абсолютно уверена. Истинная правда. Камерон, это просто смешно, нет, я без смеха говорю. Моих нервов уже не хватает, правда. С ним совершенно невозможно разговаривать. Он невыносим. Я не знаю, почему я вышла за него замуж, клянусь тебе. Он сумасшедший. В буквальном смысле этого слова — сумасшедший. Бог бы с ним, но он и меня доводит до безумия. Я хочу, чтобы ты с ним поговорил. Скажи ему что-нибудь, я тебя умоляю. Он, конечно, и тебя не послушает, но, но, но… ну, по крайней мере, может быть, выслушает.

— Привет, мама, — устало говорю я и лезу в карман пиджака, где у меня обычно лежат сигареты.

— Камерон, что мне делать? Бога ради, скажи, что мне делать? Скажи ты мне, ради всего святого, как жить с таким невозможным человеком. Ты понимаешь, что он становится все хуже и хуже. Если бы это были мои фантазии! Клянусь тебе — это не фантазии, чистая правда. Он становится все хуже. Не я — он. Все мои друзья могут подтвердить. Он просто…

— Что там у вас стряслось, мам? — Я беру карандаш со стола и начинаю грызть кончик.

— Мой муж — идиот! Ты что, не слушаешь?

— Слушаю, но что?..

— Он собрался покупать ферму! Ферму! Это в его-то возрасте!

— Что? Овцеводческую? — спрашиваю я, потому что она звонит из Новой Зеландии, а овец там, сами понимаете, хоть отбавляй.

— Нет! Для… ангорской шерсти. Ангорская шерсть… с коз или кроликов, с кого уж там ее стригут. Камерон, он становится абсолютно невыносимым. Я знаю, что он тебе не отец, но вы, похоже, ладите друг с другом, я думаю, он к тебе прислушается. Сынуля, может, ты приедешь и вразумишь его, потому что…

— Приехать к вам? Мама, ради бога, это же…

— Камерон! Я от него с ума сойду!

— Слушай, ма, ты только успокойся…

Так начинается очередной телефонный марафон — моя матушка пространно, подробно и с чувством жалуется на моего отчима, затевающего какой-нибудь новый бизнес, который, по ее убеждению, непременно погубит их обоих. Мой отчим Билл — кругленький, мирный, забавный веллингтонец, раньше торговавший подержанными машинами; он познакомился с моей матерью в карибском круизе три года назад, а через год она уехала к нему в Новую Зеландию. Они отнюдь не бедствуют, получая пенсии и кое-какие доходы с вложений, но время от времени Билла снова тянет заняться каким-нибудь бизнесом. Эти проекты дальше планов не идут, и обычно даже планами нельзя их назвать всерьез. Как правило, Билл просто говорит что-нибудь совершенно безобидное, ну, скажем: «Ты только посмотри — в Окленде можно купить франчайзинг в системе фаст-фуда всего за каких-то пятьдесят тысяч», но моей матери кажется, что он уже все решил, а денежки, конечно, вылетят в трубу.

Она бубнит свое, а я тем временем запускаю интернет и не торопясь просматриваю последние сообщения «Рейтерз» и «Ассошиэйтед пресс». Это чисто инстинктивная журналистская реакция, абсолютно совместимая с не менее рефлекторными сочувственными «ну и ну» и «ай-ай», которыми я ублажаю мою матушку, как только в ее монологе обозначается пауза.

В конце концов мне все же удается свернуть разговор, заверив ее, что Билл вовсе не собирается вкладывать все их сбережения в какую-то развалюху ферму в горах и что — как и всегда — ей просто нужно поговорить с ним об этом. Я обещаю навестить их на будущий год — может быть. Расстаться с первого захода не удалось — моя матушка из тех, кто пожелает тебе всего хорошего, попрощается, поблагодарит тебя за звонок или за то, что ты оказался на месте, когда она позвонила, попрощается опять и вдруг начнет осваивать совершенно новый пласт разговора. Но я наконец говорю «до свидания» и кладу трубку, пока она еще не успевает мне ответить. Я откидываюсь на спинку стула.

— Насколько понимаю, тебя доставала матушка, — раздается веселый голос Фрэнка из-за монитора.

Я не успеваю ему ответить, как снова звонит телефон. Я вскакиваю, со страхом хватаю трубку — неужели опять она: забыла что-то сообщить.

— Да? — вскрикиваю я.

— Привет, провинция, — слышится в трубке породистый английский голос.

— Что?

— Камерон, это Нейл. Ты хотел со мной поговорить?

— А, Нейл, привет!

Нейл — мой бывший коллега, который уехал работать в Лондон на Флит-стрит,[35] когда на Флит-стрит еще не было засилья японских банков. Его отец во время Корейской войны служил в разведке, где и познакомился с сэром Эндрю (нашим главредом и поправляющимся инфарктником). Нейл самый заядлый консерватор из всех, кого я знаю; он курит опиум и безгранично верит в королевскую семью, в равной степени ненавидит социализм и Тэтчер и голосует за либералов, потому что его семья всегда за них голосовала — с тех еще времен, когда либералы назывались вигами. Он охотится на оленей и ловит лосося. Каждый год носится как сумасшедший в Креста-Ран.[36] Ездит на «Бентли-82». Я не исключаю, что слово «светский» придумано исключительно для него. Теперь он на вольных хлебах и подвизается в темах, связанных с разведкой, — иногда для крупных газет, но чаще для корпоративных клиентов.

— Как дела? — спрашиваю я, бросая хмурый взгляд поверх экрана.

Но тут Фрэнк встает и, неторопливо продефилировав по комнате с авторучкой в зубах, исчезает.

— Хорошо, и некогда вздохнуть, — гнусавит Нейл. — Чем могу помочь?

— Можешь поведать, что тебе удалось узнать про тех пятерых парней, которые между восемьдесят шестым и восемьдесят восьмым отошли в мир иной при весьма подозрительных обстоятельствах. Ну, ты знаешь, о ком я — о тех ребятах, что были связаны с Расколом Ядра, или как там это теперь называется.

Последовала пауза.

— Ах, это, — говорит Нейл, и я слышу, как он закуривает сигарету. У меня слюнки текут. Живут же некоторые. — Старая история.

— Ага, — говорю я, закидывая ноги на стол, — старая история, она читается как шпионский роман, и никто так и не дал ей сколь-нибудь убедительного объяснения.

— А что там объяснять, чудо-мальчик? — вздыхает он. — Неудачное стечение обстоятельств.

— Похоже на Внутренние Расследования Археологической Комиссии Института. Нет?

Нейл смеется, вспоминая наш акронимический тайный код, которым мы пользовались в годы совместной работы.

— Нет, это Публичные Разыскания Архива Внутренних Дел… черт, что там последнее?

— Администрации, — говорю я, усмехаясь. — Ничего лучше пока не придумано.

— Верно. Оно самое. Фабрикации Аннулируются, Камерон, Товарищ.

— Ты серьезно? — спрашиваю я, стараясь не рассмеяться. — Все эти ребята, которые совершенно случайно были связаны с «Бритиш ньюклиар фьюэлз лимитед», или с Управлением правительственной связи, или с военной разведкой, так же совершенно случайно один за другим в течение всего двадцати месяцев загнулись и совершенно случайно именно таким образом? И ты в это веришь?

— Камерон, я прекрасно понимаю, что твоя меньшевистская душа жаждет раскрыть абсолютно иррациональный фашистский заговор за всем этим, но скучная правда заключается в том, что ничего такого и в помине нет. А если что-то и есть, то сработано так чисто, что просто не может быть делом рук какой-либо разведки — мне о таких разведках неизвестно. Ни малейших намеков на то, что в этом участвовал кто-то с нашей стороны; у Моссада — возможно, единственной службы, которая еще могла бы провести такую исключительно успешную акцию, не оставив на месте событий своих фирменных шинелей с вышитыми на воротничках именами, званиями и личными номерами агентов, — не было для этого никаких видимых мотивов, а еще больше мы можем быть уверены в наших друзьях из Москвы, так как после злосчастной кончины рабоче-крестьянского государства ребятки из бывшего КГБ, расталкивая друг дружку, спешат покаяться в прошлых грехах, но никто из них и словом не обмолвился об этих пятерых усопших сынах Камбрии и окрестностей.

— Шестерых, если считать еще и доктора, который делал вскрытие троицы из Камбрии.

— Даже и при этом, — вздыхает Нейл.

Я думаю. Решение, которое я сейчас приму, может оказаться очень важным. Рассказать ли Нейлу о мистере Арчере и Дэниеле Смауте? Или лучше помалкивать? Бог ты мой, да ведь эта история может наделать столько шума — Уотергейт отдыхает; речь идет о заговоре (если я правильно понимаю все нюансы) с участием Запада, или правительства ее величества, или никак не меньше, чем кружка влиятельных людей, которым хватило власти провернуть это дельце: вооружить нашего бывшего верного союзника в борьбе против злобных мулл, а ныне врага номер один — Саддама Хусейна ядерным оружием, когда Ирано-Иракская война пошла не по его сценарию.

— Знаешь, — Нейл вздыхает еще раз, — у меня ужасное предчувствие, что я еще пожалею об этом своем вопросе, но скажи мне, что заставляет тебя заниматься этим расследованием? Только не говори, что известие о печальной кончине этой пятерки только сейчас дошло до «Каледониан».

— Понимаешь… — говорю я, играя телефонным проводом.

— Ну? — говорит Нейл голосом, в котором ясно слышится: зачем ты тратишь мое драгоценное время?

— Мне позвонил человек, который заявляет, что ему об этом известно и что в этом замешаны еще несколько человек.

— И кто же это такие?

— Пока что у меня есть только одно имя. — Я набираю побольше воздуха в легкие. Сыграю в мистера Арчера. Буду сливать информацию маленькими порциями. — Смаут, — говорю я Нейлу, — Дэниел Смаут. Наш человек в Багдаде.

Нейл молчит несколько секунд. Потом я слышу, как он вздыхает.

— Смаут. — Пауза. — Понятно. — Еще одна пауза. — Итак, — медленно, раздумчиво говорит он, — если в этом деле замешан Ирак, то вполне возможно, что Моссад мог этим заинтересоваться. Хотя один из наших самоликвидаторов и сам явно был семитских корней…

— Как и Вануну.[37]

— Верно. Хм-м-м. Интересно. А ты понимаешь, что вся эта твоя информация вполне может оказаться дезой?

— Может.

— Это надежный источник?

— Нет, это новый источник, насколько я могу судить. И пока я получил только несколько имен. Так что вполне возможно, что это деза. Очень даже возможно. Даже более чем. Ведь ты и сам это говоришь. Так, значит, ты все же думаешь, что это деза?

Я тараторю без умолку. Вдруг чувствую, что валяю дурака, и мне становится не по себе.

— Ты сказал, что есть еще и шестое имя, — спокойно говорит Нейл. — Есть какие-нибудь намеки?

— Источник назвал мне только — по его словам — кодовое имя.

— И какое же? — терпеливо говорит Нейл.

— Понимаешь…

— Слушай, Камерон, я клянусь, что дорогу тебе перебегать не собираюсь, если тебя это беспокоит.

— В этом я не сомневаюсь, — говорю я. — Я это и так знаю. Просто… просто это может оказаться мыльным пузырем.

— Вполне вероятно, и все же…

— Слушай, Нейл, я бы хотел с кем-нибудь поговорить.

— Что ты имеешь в виду?

— С кем-нибудь из действующих, ну, ты понимаешь.

— «С кем-нибудь из действующих», — невозмутимо повторяет Нейл.

Ох, закурить бы!

— Да, — говорю я. — С кем-нибудь из действующих, кто еще служит. С кем-нибудь, кто посмотрит мне в глаза и скажет, что «МИ-шесть», или кто там еще, никакого отношения к этому не имеет; с кем-нибудь, кому я могу доверить все это.

— Хм.

Я даю ему время подумать. Наконец Нейл говорит:

— Всегда найдутся люди, с которыми можно побеседовать. Слушай, я прозондирую на этот счет кое-кого из моих источников. Посмотрим, какая будет реакция. Но я знаю, что если выйду с таким предложением, они, прежде чем решить, что им предпринять, захотят узнать, с кем имеют дело; они захотят узнать твое имя.

— Почему нет? Я не против, можешь меня назвать.

— Тогда договорились. Я дам тебе знать, какая будет реакция. Устраивает?

— Устраивает.

— Хорошо. Сказать по правде, мне и самому интересно увидеть. Конечно, если это не деза.

— Хорошо, — говорю я, вперяясь в свой книжный шкаф за монитором — не увижу ли сквозь него, у кого можно стрельнуть сигарету. — Ты очень любезен, Нейл. Я тебе благодарен.

— Не за что. Ты когда у нас появишься? Или вам, пиктам,[38] нужно сначала визу получить?


Ты прибываешь к лейтонскому дому мистера Оливера в девять часов, как и было договорено с ним при встрече сегодня в магазине в Сохо. Он за это время успевает вернуться из магазина, поужинать, посмотреть свою любимую мыльную оперу и принять душ. Его квартира занимает второй этаж кирпичного домика в ряду других; на первых этажах — магазинчики, ресторанчики и офисы. Ты нажимаешь кнопку домофона.

— Алло?

— Мистер Оливер? Это мистер Меллин. Мы встречались сегодня днем.

— Да. Помню.

Гудит электропривод замка.

Внутри, за тяжелой, надежной дверью, лестница с ковровой дорожкой, в которой утопают ноги, обои в стиле регентства. Стены вдоль лестницы увешаны викторианскими пейзажами в богатых рамах. Мистер Оливер появляется на верхней площадке лестницы.

Это толстенький маленький человечек с землистым цветом кожи и с совершенно черными — на твой взгляд, крашеными — волосами. На нем брюки и кашемировый кардиган поверх жилетки. Рубашка из чистого шелка. Галстук. Шлепанцы. От него сильно пахнет «Поло».

— Добрый вечер, — говоришь ты.

— Да-да. Прошу.

Тебе слышится «порешу», но ты знаешь, что он хотел сказать. Когда ты достигаешь вершины лестницы, он отступает в сторону и протягивает руку, одновременно оглядывая тебя с ног до головы. Ты бы не возражал, будь свет — от маленькой люстры в прихожей — не такой яркий. Усы колются у тебя под носом. Вы обмениваетесь рукопожатиями. Пожатие мистера Оливера влажное и крепкое. Его взгляд падает на толстый портфель у тебя в руке.

— Проходите, — кивает он.

Атмосфера гостиной немного претенциозна; мистер Оливер любит ворсистые белые ковры, мебель, обтянутую черной кожей, металлические хромированные столы со стеклянными столешницами; почти всю стену занимает телевидеоаудиокомбайн.

— Присаживайтесь. Хотите выпить?

Половину звуков мистер Оливер глотает, но ты опять понимаешь, что он говорит.

Ты садишься на край кожаного диванчика — сгорбленная фигура, портфель на коленях; ты даешь понять, что нервничаешь. На тебе дешевый костюм, и ты все еще в перчатках.

— Гм-м, с удовольствием, — говоришь ты, стараясь казаться взволнованным и неуверенным в себе. Конечно, ты нервничаешь, но совсем не в такой степени.

Мистер Оливер подходит к хромированному бару дымчатого стекла.

— Что предпочитаете?

— Мм, у вас есть апельсиновый сок?

Мистер Оливер смотрит на тебя.

— Апельсиновый сок, — говорит он и наклоняется, чтобы заглянуть в маленький, встроенный в бар холодильник.

Себе он наливает водку с колой и садится на диван слева от тебя. Тебе кажется, что он как-то подозрительно поглядывает на тебя; может, твой маскарад не обманул его, думаешь ты и начинаешь беспокоиться. Ты нервно кашляешь.

— Итак, мистер Мерлин, — говорит он. — Что же у вас для меня есть?

— Понимаете, — говоришь ты, оглядываясь. Ты наблюдал за этим домом всю вторую половину дня и почти уверен, что здесь больше никого нет, но все же какие-то сомнения у тебя остались. — Как я уже вам сказал в магазине, гм, это нечто… нечто особенное. Нечто, насколько я понимаю, пользующееся спросом.

— О чем же таком особенном идет речь?

— Э-э-э, понимаете, это, как бы это сказать, имеет отношение к насилию. В довольно крайнем его проявлении. А еще это имеет отношение, э… к де-де-детям. Мне сказали, что вы… вы можете, вы можете… что вы заинтересованы в такого рода, ммм, вещах.

Мистер Оливер поджал губы.

— Нужно быть идиотом, чтобы приходить к людям с такими разговорами, а? Я хочу сказать, не будете же вы посвящать в такие дела совершенно незнакомых людей, ну, вы понимаете, что я имею в виду?

— Ай-ай, — огорченно говоришь ты. — Значит, вы не…

— Нет, я вам ничего не ответил. Я просто говорю, что надо быть осторожным, понимаете?

— Ага, — говоришь ты, кивая. — Да. Да, конечно. Конечно, надо быть… осторожным. Я понимаю. Я вас понимаю.

— Покажите, что вы принесли, а? Мы посмотрим, а потом решим, так?

— Да-да. Вы правы. Конечно. Ах да, то, что я принес, ммм, ну, это только часть целого, просто показать вам, но по этой части можно… можно получить достаточно полное представление…

— Видео, да?

— Да, правильно. На видео.

Ты отщелкиваешь замки портфеля и вынимаешь оттуда часовую видеокассету, ставишь портфель на пол рядом, поднимаешься и протягиваешь ему кассету.

— Так.

Он берет кассету и направляется к видеомагнитофону. Ты остаешься на месте.

Кассета не хочет вставляться, ты слышишь, как стонет механизм магнитофона. Мистер Оливер наклоняется, чтобы понять, в чем дело. Ты подходишь к нему сзади.

— Что-то не в порядке? — спрашиваешь ты.

— Да, кажется…

Кассета не вставляется, потому что ты намертво заклеил шарнирную створку, прикрывающую ленту. Мистер Оливер не успевает закончить свою фразу — ты наносишь ему сзади удар дубинкой по голове. Но когда ты замахнулся, он уже начал поворачивать голову, и удар получился скользящий.

Он падает на бок, пытается одной рукой ухватиться за что-нибудь, но только сдвигает проигрыватель компакт-дисков и усилитель.

— Что?.. — говорит он.

Ты с силой бьешь дубинкой ему по лицу, ломая нос, а когда он падает, ударяешь его ногой в пах. Он, лежа на боку, складьгеается пополам, хлюпает, глотает воздух.

Ты с опаской оглядываешься — не появится ли откуда-нибудь, размахивая бейсбольной битой, дюжий слуга, вторая твоя рука — в кармане — сжимает браунинг, но никто не появляется. Ты наклоняешься и бьешь мистера Оливера дубинкой по затылку. Он обмякает.

Ты заламываешь ему руки за спину и застегиваешь наручники, потом идешь к своему портфелю за тем, что тебе понадобится.

Наконец все закончено, видеокамера подготовлена, и тебе остается только ждать, когда он придет в себя. Ты идешь к входной двери, запираешь замок и накидываешь цепочку, затем обходишь квартиру, убедиться, что там никого нет.

Спальня мистера Оливера вся в дереве, меди, мехах и красном бархате. В стеклянном шкафчике коллекция всяких военных побрякушек, «Ваффен СС». На книжной полке множество книг о нацистской Германии и Гитлере. Личная видеотека мистера Оливера хранится в платяном шкафу, отделанном под орех и тик. Под персидским ковром большой вделанный в пол сейф с кодовым замком.

Ты приносишь более-менее представительную выборку видеозаписей в гостиную, где мистер Оливер, все еще без сознания, сидит, чуть сгорбившись, скованный наручниками и привязанный к обитому кожей хромированному стулу, который ты принес из второй спальни. Ты заткнул ему рот носком и шелковым шарфом, захватив их из его спальни. Его правая рука крепко привязана к отделанному кожей подлокотнику стула. Ты снял с него кардиган и засучил рукав рубашки.

Дожидаясь, когда мистер Оливер придет в сознание, ты просматриваешь видеозаписи, которые принес из его спальни.

На некоторых — групповое развращение детей; в основном мальчиков и в основном из Азии или Южной Америки. На других — в помещениях, похожих на тюремные камеры, ослы и другие животные покрывают женщин. У всех наблюдающих за этим мужчин — усы и военная форма. Похоже, что это вторые или третьи копии; изображение не очень четкое, чтобы можно было сказать на все сто, но тебе кажется, что форма иракская. На двух-трех кассетах, очевидно из того же источника, людей — мужчин, женщин, детей — пытают утюгами, фенами для сушки волос, щипцами для завивки и тому подобным. Непосредственно убийств здесь нет, но тебе интересно, что же хранится в сейфе под ковром.

Мистер Оливер начинает стонать сквозь кляп, и ты надеваешь свою маску гориллы. Дождавшись, когда он откроет глаза, ты включаешь маленькую видеокамеру «Сони». Вынимаешь из портфеля газовый баллон, поворачиваешь клапан и дышишь.

— Мистер Оливер, — говоришь ты нелепо высоким детским голосом, — с возвращеньицем.

Он смотрит на тебя широко открытыми глазами, затем на видеокамеру, установленную на маленькой треноге на кофейном столике.

Ты еще раз дышишь гелием.

— Вы сыграете главную роль на собственном видео, забавно, правда?

Он сотрясает свое седалище, ревет под кляпом. Ты подходишь к портфелю и достаешь аптечный пузырек. Широкое горлышко закрыто липкой пленкой, стянутой для надежности резинкой. Ты взбалтываешь содержимое, затем вытаскиваешь из портфеля шприц.

Мистер Оливер, видя все это, визжит.

Ты снова вдыхаешь гелия, затем поднимаешь бутылочку, чтобы показать ему густую беловатую жидкость внутри.

— Догадайся, что это такое, — говоришь ты ему голосом малолетнего маньяка.

Шприц — большая дура, ничуть не похож на миниатюрные одноразовые, которыми пользуются медики и наркоманы. Эта штуковина сделана из нержавеющей стали и стекла, с обеих сторон цилиндра опоры для пальцев, а его емкость — двести кубиков. Ты держишь бутылочку пленкой вниз и вводишь внутрь срезанный наискосок кончик иглы, она входит в густую кремообразную белесую жидкость. Мистер Оливер продолжает визжать под кляпом.

Ты снова вдыхаешь газ, а потом рассказываешь ему, что собираешься с ним сделать.

Его приглушенные крики набирают высоту и наконец звучат так, словно и он надышался гелием.


На следующий день я стреляю у Розы из отдела иностранных новостей одну штуку «Ламберта и Батлера», выкуриваю ее за своим рабочим столом и получаю настоящий кайф, затем проникаюсь отвращением к самому себе и даю клятву, что это моя последняя сигарета. На сей раз я исполнен решимости и потому считаю, что заслужил награду — куплю себе что-нибудь по кредитке с новым лимитом. Нужно заняться машиной, мне бы не помешал новый костюм, да и ковер в квартире здорово полысел, но статус вознаграждения у всех этих претендентов на мой кошелек невысок — коэффициент подъема настроения у всех них минимальный. Я сижу, уставившись на свою статью о виски (ее переделка продвигается очень медленно), во рту у меня пересохло, и я думаю, на что потратить свой куш. Куш/чушь. Хм.

Я открываю ящик стола и достаю оттуда компьютерный журнал. Пятьсот глянцевых полноцветных страниц плюс дискетка с программами — и все за два фунта. Номер ноябрьский, но цены, может, уже устарели; цены на компьютеры обычно понижаются, но сейчас они могли и подскочить, потому что у нас больше не действует механизм образования курса валют, и фунт по отношению к доллару падает, так что цена закупаемых за границей компонентов непременно возрастет.

Я перелистываю страницы, ища рекламу лэптопов.

Черт, я могу себе позволить одну из таких штук; наконец-то я могу себе позволить лэптоп с цветным монитором и под «Деспота». К тому же эта сумма не будет облагаться налогом — ведь я покупаю его для работы. К тому же я бросаю курить, а на этом я экономлю не меньше двадцати фунтов в неделю, даже если и не откажусь от спида. В последнее время цены на 386-е лэптопы быстро падали, цветной экран на рынке портативных компьютеров уже не роскошь. Ура!

Пока благоразумные клеточки моего мозга не начали приводить убедительные аргументы против этой покупки, я звоню в компанию в Камбернолде, о которой слышал много хорошего, и говорю с одним из продавцов. Я объясняю ему, что мне нужно, и мы сходимся на том, что я вполне могу купить 486-й. Правда, это будет стоить чуть больше, чем я рассчитывал, но деньги не будут потрачены впустую. Без жесткого диска достаточного объема не обойтись, да и запасной аккумулятор тоже, естественно, нужен. Кроме того, мне понадобятся кабеля, чтобы перекачивать файлы с домашнего компьютера на портативный и обратно. И конечно, за небольшую дополнительную плату я могу получить сменный жесткий диск — с ним надежность хранения моих файлов повысится, а к тому же он упростит апгрейд винчестера, если тот со временем станет маловат. И вообще, я получу отличный компьютер, который будет мне верно служить несколько лет, не требуя замены. Так что небольшое увеличение расходов вполне оправданно. Компания бэушные компьютеры в зачет не принимает, но продавец уверен, никаких проблем с продажей моей «Тошибы», даже старенькой, не будет: это все же хорошее имя.

Мы обговариваем конфигурацию. У них на складе есть именно такой компьютер. Я могу забрать его сегодня, завтра, когда захочу, или за десять фунтов они могут доставить его мне в течение сорока восьми часов.

Я решаю съездить за компьютером сам. Для гарантии даю им номер моей кредитки и обещаю приехать в течение двух часов. Придется мне делать покупку в кредит; у производителей вполне приемлемый договор с финансовой компанией. (Еще чуть-чуть, и мой кредит в банке будет превышен, даже с учетом того, что у меня на носу жалованье, которое выведет мой банковский счет в плюсовую зону, но ненадолго — вскоре он вернется назад в привычную минусовую, где и останется до конца месяца.) У меня несколько неоплаченных счетов, но они могут и подождать.

Я так возбужден, что за полчаса заканчиваю статью про виски.

— Фрэнк, — говорю я, натягивая пиджак, — я в Камбернолд.

— Ты хочешь сказать, Камбуз ноль.

— Что?

— Проверка орфографии. «Камбуз ноль». Ха-ха.

— Ах да, ха-ха.

— Ты еще появишься?

— Вряд ли.


Я несусь кругами по комнате, дышу глубоко и часто. Она бежит, меняя направление, то за мной, то навстречу, тело ее блестит. Я начинаю задыхаться; грудь вздымается, руки выставлены вперед, ноги поскальзываются на плитке. Я чувствую, как мой елдак качается между ног. Она издает то ли хрип, то ли смешок и прыгает по направлению к ванной, но это финт; распахнув дверь, она бросается в другую сторону, и тут я хватаю ее за коленку. Ее намасленная кожа скользит у меня между пальцев, я теряю равновесие и чуть было не падаю в джакузи, ударяясь коленом о выложенный плиткой корпус; она тем временем исчезает, захлопнув за собой дверь. Я быстро потираю ушибленную коленку, распахиваю дверь и несусь через предбанник в полумрак спальни. Никаких следов. Я стою, потирая колено и дыша через рот, чтобы шуметь поменьше — тогда я ее услышу. Кровать двуспальная, она все еще разворочена, ее передняя и задняя спинки красного дерева отливают глянцем в свете невидимых ламп, расположенных где-то за полками и прикроватными тумбочками. Я тихонько подхожу к кровати, оглядываясь на предбанник, затем медленно присаживаюсь на корточки, икрами чувствую мой торчащий елдак — напряжение восхитительного предчувствия. Я приподнимаю покрывало, свисающее до пола с одной стороны, и быстро заглядываю под кровать.

Чувствую у себя за спиной неожиданное движение и начинаю поворачиваться и подниматься (думая: «Она таки была в шкафу в предбаннике!»), но уже слишком поздно. Она бросается мне на спину сбоку, застав меня врасплох, и я оказываюсь на кровати, падаю лицом вниз на измятые черные атласные простыни, больно утыкаюсь о матрас членом, и она, прежде чем я успеваю что-то предпринять, садится на меня верхом; я ощущаю у себя по бокам ее гибкие сильные ноги, скользкие от масла, ее упругая маленькая попка с силой приминает мою поясницу к кровати, еще больше обезоруживая меня. Она хватает мою правую руку и выкручивает ее, пока я не начинаю орать от боли, а она заламывает мне руку за спину к самой шее и останавливается в сантиметре от той точки, где боль стала бы невыносимой, и всего в двух-трех от той, где сломалась бы плечевая кость.

Так мне и надо — нечего играть в подобные игры с женщиной, которая вела занятия по самообороне для студенток, продолжает регулярно обыгрывать меня в сквош когда за счет техники, когда за счет силы, в зависимости от настроения, и поднимает штангу немалого веса. Я начинаю хлопать ладонью другой руки по гладкой черной простыне.

— Ну все. Сдаюсь.

Она хмыкает и заламывает мне руку еще — на тот самый сантиметр, и я ору от боли.

— Я же сказал — все! — кричу я. — Я на все согласен!

Она отпускает мою руку, переваливается через мою спину и ложится рядом; она часто дышит и одновременно смеется, ее груди вздымаются, опадают и одновременно трясутся, слегка подрагивает ее плоский живот. Я, приподнявшись, бросаюсь на нее, но она откатывается, и я падаю на простыни, а она вытаскивает из-под меня свою ногу и встает; она стоит рядом с кроватью, уперев руки в бедра, и смотрит на меня. Ее ноги широко расставлены в стороны, и я, уставившись на треугольник ее лобковых волос, начинаю тихо стонать.

— Терпенье, — говорит она, глубоко вздохнув и пробегая рукой по своим коротким блестящим волосам.

Она поворачивается и идет, как балерина, на пальчиках по мягкому ворсу ковра. Приближается к встроенному платяному шкафу и тянется к полочке над ним; я снова издаю театральный стон, видя, как играют мускулы ее икр и ягодиц, а ямочки у нее на пояснице углубляются и растягиваются; тень ее грудей движется с одной стороны по полированной ясеневой поверхности дверцы, а с другой — возникает ее отражение в зеркале, обнаженное тело, до боли прекрасное. Она, поднявшись на цыпочки, роется где-то наверху. Между ее ног темнеет холмик — драгоценный сочный плод. Я падаю на кровать, не в силах выносить это зрелище.

Десятью минутами позже я стою на широко расставленных коленях на кровати, откинувшись назад, мои запястья привязаны к лодыжкам шелковым шарфом, а мой елдак вздыбился — аж саднит, он торчит передо мной убийственный, как таран, и в то же время странно уязвимый, я тяжело дышу, мышцы у меня ноют; я уже дошел — кажется, дунь на конец, и брызнет, а она сильнее затягивает последний, явно лишний шарф, а потом проскальзывает мимо — и вот она передо мной, такая гибкая и похотливая, ладная и сильная, и в то же время влажная и мягкая, и я уже даже стонать не могу, и мне приходится смеяться, закидывая голову к потолку и чувствуя налившуюся кровью тяжесть моего конца, раскачивающегося в унисон со смехом, а она соскальзывает с кровати, хватает пульт телевизора и заявляет, что собирается смотреть «Эльдорадо», я реву, она смеется, «Тринитрон» вспыхивает, она добавляет звука, чтобы не слышать меня, а я вот он тут, и понемногу все начинает болеть, смотрю, как она сидит в позе лотоса, прыскает время от времени, делает вид, что очень увлечена этой идиотской мыльной оперой, и мне ничего не остается, как попытаться пробраться в изголовье кровати, и я, переваливаясь с колена на колено, с болью преодолеваю метр или около того и теперь могу опереть на подушки свои ноющие плечи, вроде бы сняв часть нагрузки со всех других мышц моего скорбящего тела.

Я вынужден смотреть это телевизионное говно, и через пять минут даже мой елдак сдается, начинает оседать, но тут она поворачивается, чтобы коротко тронуть его языком, я униженно прошу ее: отсоси, отсоси, — но она отворачивается и смотрит телевизор на другом конце комнаты, и я начинаю вертеться и вырываться, но она завязала меня слишком уж надежно, и теперь мои колени уже болят по-настоящему, и я пытаюсь вразумить ее и говорю: «Слушай, мне уже и в самом деле больно», но она меня не замечает, разве что каждые несколько минут поворачивается, чтобы посмотреть, как у меня дела с эрекцией, и время от времени то ли лижет, то ли сосет мой конец короткими, невероятно горячими и не приносящими удовлетворения движениями или смачивает во рту большой и указательный пальцы и чуть притрагивается ко мне, а я ору от желания, разочарования и боли в равной и чудовищной мере, и наконец, наконец, слава богу, эта долбаная англо-испанская херня заканчивается, звучит мелодия, катятся титры, и она переключает ящик на музыкальный канал, и все продолжается! Эта сучка, издевательница, мучительница поднимается с кровати и выходит за дверь, а я поражен этим так, что и слова не могу произнести; я, значит, остался здесь один, рот у меня отвис, елдак торчит, а я зол как хер, смотрю, нет ли здесь чего такого поблизости, что можно сбросить и разбить, чтобы потом острием перерезать эти шарфы, и я останавливаюсь на хрустальном бокале, в котором еще остались темные капельки «Риохи», но тут она возвращается со сверкающим стаканом в одной руке и чашкой, над которой поднимается пар, — в другой, а на лице ухмылка, и тут я понимаю, что она собирается делать, и говорю: «Нет, прошу тебя, пожалуйста, развяжи меня — руки, ноги, колени. Я вообще больше никогда не смогу ходить. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Но ей это все что об стенку горох, она садится передо мной на колени, подносит стакан ко рту и засасывает кубик льда, потом с улыбочкой смотрит на меня и обхватывает губами мой конец.

Потом идет горячий кофе из чашки, но только коротко, этого мало; потом снова лед, потом кофе, потом лед, и теперь я начинаю кричать, я кричу по-настоящему от боли и невыносимого желания, кричу и умоляю ее, прошу ее прекратить, наконец она выплевывает последний кубик льда, ставит стакан и кружку рядом с бокалом из-под вина, залезает сверху и насаживается на меня; я легко вхожу в нее, а там внутри горячее, чем кофе, так горячо, что можно обвариться, так горячо, что можно обжечься, и я едва слышно издаю потрясенные крики: О-о! — она движется вверх и вниз, прикладывает пальцы к моей шее, а другую руку опускает вниз и за спину — к моей мошонке, и я внезапно кончаю, продолжая кричать, а теперь еще и рыдаю — меня сотрясает спазм, и она неожиданно затихает и шепчет мне: «Бэби, бэби», а я дергаюсь и рвусь, и от этих движений боль пронзает и отпускает мои ноги и руки и суставы одновременно.

Узлы затянулись так сильно, что не развязать, и ей приходится разрезать их сверкающим лезвием охотничьего ножа, который она держит под матрацем со своей стороны на тот случай, если в дом ворвется какой-нибудь насильник.

Я лежу у нее на руках, как в колыбели, и тяжело дышу, я в полном изнеможении, обессиленный, боль в мышцах, костях и суставах постепенно проходит, слезы на лице высыхают, и она тихонько спрашивает:

— Тебе было хорошо?

И я шепчу ей в ответ:

— Просто хер знает как.


На следующее утро я появляюсь в редакции с утра пораньше этаким бодрячком и с новым компьютером под мыщкой, счастливый после моего рывка в Камбернолд через жилищный кооператив, а потом назад, после вечера с И. (я разочарован — мой новый суперсексуальный компьютер не произвел на нее никакого впечатления, но, видимо, компьютеры интересуют не всех, ну и насрать; если бы мне предложили на выбор — кого из двух прилэптопить, я бы выбрал ее), а затем возвращения на Чейн-стрит; И. настаивает, чтобы я уезжал пораньше, — боится, как бы среди соседей не начались разговоры. Я до того устал, что, хотя и умирал от нетерпения запустить свой новый лэптоп и убедиться, что «Деспот» на нем пойдет (наконец-то и на портативном! визжать хочется — просто оргазм какой-то!), но вместо этого уснул прямо на диванчике, а потом, сам не знаю как, перетащился на кровать и для разнообразия хорошо выспался. Я встаю с рассветом или же сразу после него и в кои-то веки прибываю в редакцию до начала рабочего дня, правда, Фрэнк уже там, и я собираюсь похвастаться перед ним своей обновкой, но он взволнованно смотрит на меня, хватает под руку и тащит от стола дежурного при входе, мимо стенда с объявлениями и старыми выпусками, останавливается в уголке и сообщает:

— Эдди хочет тебя видеть. У него там двое полицейских.

— Это что за новость? — спрашиваю я, ухмыляясь. — Опять Феттесгейт?

Феттесгейт — это небольшой скандал, в котором замешана полиция Лотиана; один голубой парнишка, который счел, что с ним поступают несправедливо, проник (с обескураживающей легкостью) в полицейское управление в Феттесе и скопировал там кучу неприятных для полиции документов.

— Нет, — говорит Фрэнк. — Тут явно что-то другое. Они ищут тебя.

— Меня?

— Да, именно тебя.

— Ты их знаешь?

— Нет.

— Хм-м.

Я знаю довольно много полицейских, и весьма высокопоставленных, так же точно я знаю адвокатов, юристов, докторов, политиков, чиновников и людей из всевозможных агентств. Подумаешь, дела.

— Ума не приложу, зачем я им понадобился. — Я пожимаю плечами. — У тебя есть какие-нибудь идеи?

У Фрэнка смущенный вид. Он бросает взгляд на дежурного за столом при входе и поворачивается к нему спиной. Он наклоняется прямо к моему уху и тихо говорит:

— Мораг перехватила несколько слов, когда они переговаривались по интеркому…

Я прикрываю рот ладонью и издаю театральный смешок. Я подозревал, что секретарша Эдди подслушивает своего шефа. Но до сего дня не знал, что она избрала Фрэнка в наперсники.

— Камерон, — говорит Фрэнк, еще больше понижая голос. — Они расследуют какие-то убийства.

Глава пятая Открытый огонь

«Мерседес»-универсал едет по дорожке, урча и разбрызгивая черные лужи, скопившиеся под поникшими деревьями. Машина останавливается у глухого фронтона коттеджа, погруженного в темноту. Как только гаснут фары, ты включаешь прибор ночного видения. Он выходит из машины, держа в руках большую кожаную сумку, и направляется к дверям коттеджа. Это лысеющий человек средней комплекции, хотя и с брюшком и довольно полным лицом. Ты смотришь, как он открывает парадную дверь коттеджа. Он входит, включает свет в прихожей и закрывает за собой дверь. Ты слышишь, как с задержкой срабатывает сигнализация — короткий гудок, — и он тут же отключает ее. Дождь молотит вовсю, с деревьев срываются тяжелые капли. В задней части дома, на кухне, загорается свет.

Ты даешь ему несколько минут, а сам в это время укладываешь прибор ночного видения и достаешь пару солидных очков в металлической оправе, затем поднимаешься на крыльцо, надеваешь очки и начинаешь тревожно колотить в массивную деревянную дверь.

Из кармана ты достаешь бутылку и гигиеническую прокладку, вдеваешь пальцы в петли на прокладке, пропитываешь ее жидкостью из бутылки, затем убираешь бутылку, а воняющую прокладку сжимаешь в кулаке.

Ты снова барабанишь в дверь.

— Сэр Руфус! — говоришь ты, услышав шум за дверью. — Сэр Руфус! Это Айвор Оуэн, живу тут рядом! — Ты доволен собой — грубоватый уэльский говорок тебе удается хорошо. — Скорее, сэр Руфус, тут ваша машина!

Ты слышишь английский голос:

— Что там такое?!

Затем звук задвижки. Дверь распахивается. В руках у мистера Картера дробовик, но дуло направлено вниз. Ты не знаешь, где у него палец — на спусковом крючке или нет, — но выбора у тебя уже не осталось, и ты бросаешься вперед, сильно ударяя его в живот. Он издает короткое «ап!» и оседает на колени, складываясь пополам, ты подскакиваешь к нему сбоку и прижимаешь прокладку к его рту — дробовик выскальзывает из его рук, ты заходишь ему за спину и второй рукой захватываешь его шею. Он бешено сопротивляется, впечатывает тебя спиной в стену, твои очки слетают, но ты крепко его держишь. Он пытается вздохнуть поглубже, и эфир быстро делает свое дело. Он обмякает в твоих руках. Ты опускаешься вместе с ним на пол, продолжая плотно прижимать прокладку к его лицу. Он делает еще одно слабое движение и затихает.

Ключи от коттеджа у него в кармане брюк. Ты укладываешь его в позу для восстановления дыхания и направляешься к двери. Выключаешь свет в прихожей, достаешь из рюкзачка прибор ночного видения и осматриваешь окрестности. Все вроде спокойно. Ты закрываешь дверь и запираешь ее, оставив выключенной сигнализацию. Снимаешь усы и парик, подбираешь с пола разбитые очки и запихиваешь все это в рюкзачок. А из рюкзачка достаешь вязаную лыжную шапочку и натягиваешь ее на голову.

Ты заглядываешь на кухню, но там кафельный пол. Тащишь его в гостиную, льешь еще эфир на прокладку и оставляешь ее у него на лице, после этого свертываешь ковер. Достаешь из рюкзачка пистолет для гвоздей и пришпиливаешь его одежду к полу — брючины и рукава его пиджака и рубашки крепятся к широким половицам в пяти или шести местах. Дело это шумное. Затем ты снимаешь с его лица прокладку и пистолетом открываешь ему рот, убедиться, что он не заглотил язык. Поворачиваешь его лицо набок.

Сэр Руфус Кайус Сент-Леджер Картер, если уж величать его полным великолепно английским титулом, роняет слюну на пыльные половицы.

Ты стягиваешь с него одну туфлю и носок, затем запихиваешь скомканный носок ему в рот и заклеиваешь липкой лентой. Поразмыслив, приставляешь пистолет к правой манжете его пиджака как раз в том месте, где кисть соединяется с предплечьем: пробей здесь гвоздем — ни за что не оторвет. Ты не уверен — делать это или нет; гвозди, пропущенные через его одежду, и без того держат его, как Гулливера в костюме от Армани; так что прибивать его руки вроде бы и ни к чему; к тому же воспользоваться пистолетом и в то же время избежать того, что само напрашивается, будет, пожалуй, элегантнее. Ты качаешь головой и откладываешь пистолет в сторону.

Он издает стон, затем его глаза медленно открываются, он видит тебя и пробует пошевелиться, но не может. Он вопит через нос. Ты уже начинаешь привыкать к этим носовым звукам.

Он дергается и вопит, а ты, оставив его, направляешься в кладовку, примыкающую к кухне, где у задних дверей стоят два баллона с жидким бутаном. Один пустой — в коттедже газовые плита и отопление, — ждет, когда его заберут. Второй, похоже, полный. Ты катишь его холодноватую массу в гостиную, где на полу все еще трепыхается сэр Руфус. Он взмок, хотя здесь отнюдь не жарко. Краешек липкой ленты в уголке его рта отошел. Он пытается прокричать что-то, но не понять что.

Ты подтаскиваешь легкий стул к нетопленому темному каменному камину и ставишь так, чтобы ему было видно. Подкатываешь баллон с газом к стулу, затаскиваешь на подлокотники, и он съезжает по ним к спинке. Стул грозит опрокинуться, но ты пододвигаешь его к выступающей части камина — здесь он никуда не денется. Сэр Руфус все еще пытается выплюнуть кляп. Ты заглядываешь в свой рюкзачок и вытаскиваешь оттуда клапан с резиновой трубкой и медным наконечником, закрепляешь его на баллоне.

За спиной у себя ты слышишь кашель, отхаркивание.

— Послушайте! Бога ради! Зачем все это? Прекратите! Я богат! Я могу…

Ты подходишь к нему, ставишь ногу ему на голову и снова смачиваешь прокладку эфиром.

— Рх! Послушайте, у меня здесь есть деньги! Господи! Не…

Ты снова накидываешь ему на лицо прокладку. Несколько секунд он еще борется, но потом затихает. Ты заклеиваешь ему рот другой — более длинной полоской ленты.

Тебе не сразу удается вставить клапан — баллон на легком стуле не очень устойчив. Затем ты проверяешь, как идет газ, и в это время слышишь свистящий, хлюпающий звук, поворачиваешься и видишь, что его рвет через нос — две струйки блевотины фонтанчиками выплескиваются из ноздрей и растекаются по половицам.

— Черт, — говоришь ты, быстро подходишь к нему и срываешь ленту у него со рта.

Он, захлебываясь, ловит ртом воздух, почти задыхается, из его рта появляется новая порция блевотины и расползается по полу. Ты чувствуешь запах чеснока. Он еще немного кашляет, потом начинает дышать полегче.

Теперь ты уверен, что он не захлебнется собственной блевотиной, он даже начинает издавать какие-то нечленораздельные звуки, и ты, приподняв его голову за редкие волосы на затылке, несколько раз обматываешь ее вкруговую и через рот липкой лентой.

Ты укладываешь в рюкзачок свои вещички, а он в это время лежит рядом, ворочается — сначала слабо, а потом сильнее, из его носа вырываются звуки — сначала тихие, потом громче; стоны сменяются тем, что было бы громким криком, сумей он открыть рот.

Ты присаживаешься на корточки рядом с баллоном, где висит закручивающаяся вверх петля резинового шланга с медным наконечником. На мягком сиденье стула — черная и неуместная здесь железная каминная решетка. Ты проволокой привязываешь медный наконечник к этой решетке, направив его на обшарпанную красную поверхность баллона сантиметрах в пятнадцати над ним.

Голова сэра Руфуса в полутора метрах от стула. Ему все прекрасно видно.

— Итак, сэр Руфус, — говоришь ты, дергая воображаемый вихор и продолжая подражать монотонному уэльскому выговору. Ты хлопаешь по баллону. — Полагаю, вы знаете, что такое блеве,[39] не так ли?

Его глаза готовы вылезти из орбит. Его голос через нос звучит глухо, придушенно.

— Конечно же знаете, — говоришь ты, улыбаясь под маской и кивая. — Ваше судно, ваш — вернее, вашей компании — танкер для перевозки сжиженного газа именно это и сделал в Бомбейском порту, верно? — Ты снова киваешь — этакий неторопливый кивок, тебе кажется, что именно так кивают уэльсцы. — Тысяча покойников, правильно? Да, но одни индийцы, верно? До сих пор приходится судиться, правда? Жаль, что такие глупости всегда занимают столько времени, да? Хотя, конечно, изменив структуру компании, оставив в ее владении всего лишь этот танкер, вы здорово упростили себе жизнь, а? На компенсации почти что и не пришлось раскошеливаться?

Он кашляет через нос, затем чихает и, кажется, пытается что-то крикнуть.

— Я слышал, эти блеве — ужасная штука, — говоришь ты ему, покачивая головой. — Никогда не задумывались, как это выглядит вблизи, а? — Ты опять киваешь. — Я-то об этом много думал. Ну, ладно, — ты поворачиваешься, чтобы похлопать по холодному толстому буртику газового баллона, — вот я тут приготовил такую штучку.

Ты поворачиваешь краник на клапане. Газ тихонько шипит. Ты вынимаешь из кармана зажигалку и подносишь ее к маленькому медному наконечнику, привязанному к каминной решетке. Ты щелкаешь зажигалкой, газ вспыхивает, тоненькое дрожащее пламя — синее с желтоватым отливом — устремляется к баллону.

— Ну нет, — говоришь ты, — это, пожалуй, не очень надежно, как вы считаете, сэр Руфус? Так можно всю ночь прождать! — Ты медленно поворачиваешь кран клапана, и наконец из сопла с ревом вырывается струя, а неистовое желто-голубое пламя принимается лизать круглый бок баллона. — Вот это уже лучше.

Теперь сэр Руфус визжит во весь голос, а его лицо багровеет. Ты надеешься, что его не хватит инфаркт до взрыва. Это было бы… как раз то, чего ждешь от таких скользких типов, они из любой задницы найдут лазейку. К сожалению, ты не можешь остаться, чтобы лично проконтролировать.

Открыв парадную дверь, быстро осматриваешь окрестности прибором ночного видения, руки у тебя трясутся, когда ты слышишь рев рвущегося из сопла газа в гостиной (хотя ты и знаешь, что еще несколько минут у тебя есть) и слабые, почти детские крики.

Дождь все еще идет. Ты закрываешь дверь, запираешь ее и быстро исчезаешь в ночи.

Пять минут спустя, когда ты уже готов завести мотоцикл и начинаешь волноваться — газ мог погаснуть, или сэр Руфус мог каким-нибудь образом освободиться, или его любовница появилась раньше времени и у нее был свой ключ, или что-то еще не сложилось, — ночь неожиданно сотрясается жутким взрывом, который освещает всю залитую дождем долину и висящие над ней тучи, образовав небольшое грибовидное облако раскаленного газа; оно поднимается, вращаясь, в темноте. Ты запускаешь двигатель, а грохот взрыва еще разносится в горах Уэльса.


— Хорошо, мистер Колли, я объясню вам, что происходит.

— Я только за, — говорю я, немного бравируя.

Инспектор Макданн и сержант Флавель сидят напротив меня за столом в кабинете совета директоров. Он расположен точно над кабинетом главного редактора под скосом островерхой крыши. В этом помещении с впечатляющими стропилами стоит почтенный стол и стулья — такие же, как в кабинете Эда, только поменьше. Стены обиты дубовыми панелями, на которых висят тоскливо официальные портреты бывших главных редакторов — суровые лица строго поглядывают вниз, напоминая вам, что это одна из старейших газет в мире. Вид из окон отсюда еще лучше, чем из кабинета Эда — ведь тут на этаж выше, — но хотя раньше мне здесь бывать не приходилось, окрестностями я что-то не особо любуюсь.

Выговор у инспектора — темноволосого коренастого крепыша — наполовину английский, наполовину как у типичного обитателя Глазго. На нем темный костюм, при нем черный плащ. Молодой сержант Флавель, в чьи обязанности входит ношение дешевенького дипломата, немного похож на Ричарда Гира[40] с тонкими усиками, вот только синяя стеганая куртка с капюшоном поверх костюма диссонирует с этим образом. По крайней мере, ему не холодно. Свой пиджак я оставил на спинке стула в комнате новостей, а тут совсем не Африка. Когда я заявился в кабинет к Эдди, он, представив меня двум полицейским и сообщив, что у них до меня дело, предложил нам воспользоваться этим помещением.

Инспектор обводит комнату взглядом.

— Ничего, если мы здесь закурим? — спрашивает он меня.

— Ничего, — отвечаю я.

Сержант Флавель засекает на подоконнике пепельницу и идет за ней. Инспектор закуривает «Би-энд-Эйч».

— Курите? — спрашивает он меня, заметив мой взгляд.

— Нет, спасибо, — качаю головой я.

— Итак, мистер Колли, — говорит инспектор Макданн, переходя к делу, — мы проводим расследование ряда серьезных насилий и убийств, а также сопутствующих преступлений. Мы считаем, что вы могли бы оказать нам помощь в этом деле, и нам бы хотелось, с вашего позволения, задать вам несколько вопросов.

— Бога ради, — отвечаю я, делая глубокий вдох, когда до меня через стол доплывает облачко табачного дыма. Запах замечательный.

— Сержант, пожалуйста… — говорит Макданн.

Сержант достает из своего дипломата коричневый конверт под формат А4 и протягивает его инспектору — тот вынимает из конверта листок и вручает мне.

— Полагаю, это вам знакомо.

Это копия статьи с критикой телевидения — я делал ее месяцев пятнадцать назад. Не совсем моя специализация, но парень, занимающийся этими делами, слег тогда с глазной инфекцией, а я воспользовался случаем, чтобы высказаться.

— Да, это писал я, — говорю я, улыбаясь.

Еще бы — мое имя стоит на самом верху, под заголовком «Радикальный Уравнитель».

На лице инспектора Макданна появляется едва заметная улыбка. Я читаю статью, а ребята в синем — точнее, в черном и синем — поглядывают на меня.

Я читаю статью, те события всплывают в моей памяти, и я чувствую, как у меня на затылке волосы встают дыбом. Такого со мной не случалось уже лет двадцать.

Я возвращаю статью.

— И? — спрашиваю я.

Инспектор какое-то время разглядывает листок бумаги.

— «Возможно, — читает он вслух, — кому-то следует одну из телепрограмм подготовить для тех из нас, кому надоело смотреть, как получают по заслугам обычные преступники (коррумпированные землевладельцы, юнцы, злоупотребляющие травкой, и, конечно же, всенепременно наркоторговцы — эти самые отъявленные из всех негодяев, но и самые предсказуемые и не слишком опасные), и представить нам настоящего мстителя, Радикального Уравнителя, который займется иными личностями, вызывающими всеобщую ненависть. Того, кто пропишет их же собственное лекарство людям вроде Джеймса Андертона, судьи Джеймисона и сэра Тоби Биссета, того, кто воздаст должное всем этим хищникам, слетающимся на запах разложения, и подпольным торговцам оружием (включая министров ее величества — вы слышите, мистер Персиммон?), того, кто окоротит магнатов — таких, как сэр Руфус Картер, — которые собственные прибыли ставят выше безопасности других людей, того, кто накажет капитанов промышленности, которые, как попки, твердят набившую оскомину фразу: „интересы наших акционеров превыше всего“ и закрывают прибыльные предприятия, выбрасывая за ворота тысячи людей, чтобы их и без того уже не бедствующие инвесторы из прилондонских графств и Марбеллы могли бы получить еще сверх того, а ведь денежки никогда не бывают лишними, в особенности если подумываешь пересесть на „БМВ“ седьмой серии или перенести свою пивнушку в более дорогой квартал». — Инспектор поднимает на меня взгляд и по его лицу пробегает мрачноватая улыбка. — Ведь это вы писали, мистер Колли?

— Виновен, — отвечаю я и издаю смешок.

Никто из присутствующих не разражается гомерическим хохотом, не хлопает себя по бедрам, и слезы с глаз никому вытирать не приходится.

— Ну и как поживает наш дорогой мистер Андертон? — спрашиваю я, откашлявшись. — Наслаждается жизнью в отставке?

Откидываюсь на спинку стула и ощущаю ее резную поверхность. Мне холодно.

— Видите ли, мистер Колли, — говорит инспектор, укладывая копию статьи обратно в конверт и передавая его сержанту, — он, кажется, в добром здравии. — Макданн опускает ладони на стол. — А вот на судью Джеймисона и его жену этим летом, когда они проводили отпуск в Карнусти, было совершено нападение; сэр Тоби Биссет был убит у своего дома в Лондоне в августе, и вам, без сомнения, это известно; а мистера Персиммона убили в его суссекском доме в прошлом месяце.

Я чувствую, как мои глаза лезут на лоб.

— Что? Но я не знал!.. О мистере Персиммоне ничего не сообщалось, считалось, что он мирно скончался у себя дома!

— Что касается убийства мистера Персиммона, то оно не освещалось из соображений национальной безопасности, и вы это, несомненно, учтете, мистер Колли.

— Но вы целый месяц держали это в тайне?

— Нам пришлось выдать уведомление «Ди»[41] одной лондонской газете, — с самодовольной улыбкой говорит сержант. — Но они и так не лезли на рожон.

Черт, даже слухов никаких среди журналюг не ходило. Наверное, он говорит о «Телеграфе».

— И наконец, вечером в пятницу кто-то взорвал сэра Руфуса Картера в его уэльском коттедже. Он сгорел почти дотла; останки сумели идентифицировать только что.

У меня замедленная реакция. Бог ты мой!

— Извините, что вы сказали?

Он повторяет мне все снова и спрашивает:

— Позвольте узнать, что вы делали в пятницу вечером, мистер Колли?

— Что?.. А, я был дома.

Сержант Флавель бросает многозначительный взгляд на инспектора, но тот ему не отвечает. Он наблюдает за мной. Он производит странный звук, всасывая воздух через зубы, словно хочет что-то процедить через них. Я думаю, он даже не замечает, как это делает.

— Весь вечер? — спрашивает он.

— А? — Я какой-то рассеянный. — Да, весь вечер. Я… работал. — Вижу, что он обратил внимание на заминку. — И играл в компьютерные игры. — Перевожу взгляд с инспектора на сержанта. — Ведь закона, запрещающего компьютерные игры, вроде нет?

Господи, это какой-то ужас, я снова чувствую себя ребенком, словно я в кабинете директора школы, или сэр Эндрю опять устраивает мне разнос за ту провальную командировку. Тогда было паршиво, а теперь просто какой-то кошмар. Я поверить не могу, что они задают мне такие вопросы. Неужели они и вправду думают, что я убийца? Я журналист, циничный, тертый и все в таком роде, я и наркотиками балуюсь, и езжу слишком быстро, и тори ненавижу со всеми их приспешниками, но не убийца же я, бляха-муха. Сержант достает записную книжку и начинает делать какие-то пометки.

— Вас кто-нибудь видел в тот вечер? — спрашивает Макданн.

— Послушайте, я был здесь, в Эдинбурге; меня не было в Уэльсе. Как, черт возьми, я мог отсюда попасть в Уэльс?

— Мы вас ни в чем не обвиняем, мистер Колли, — говорит инспектор слегка огорченным голосом. — Так вас кто-нибудь видел в тот вечер?

— Нет, я был дома.

— Вы живете один, мистер Колли?

— Да. Я немного поработал, а потом играл в игру под названием «Деспот».

— Никто к вам не заглянул, никто вас не видел?

— Нет, никто. — Я пытаюсь припомнить, что происходило в тот вечер. — Мне звонили.

— В какое время вам звонили?

— Около полуночи.

— И кто вам звонил?

Я колеблюсь.

— Послушайте, — говорю я, — меня в чем-то обвиняют? Потому что если так, то, хотя это и смешно, я бы хотел, чтобы адвокат…

— Вас ни в чем не обвиняют, мистер Колли, — говорит инспектор; голос убедительный и даже чуть оскорбленный. — Это всего лишь расследование — не больше. Вы не арестованы, вы не обязаны отвечать на наши вопросы и, конечно же, вы можете потребовать присутствия адвоката.

Ну да, а если я не буду с ними сотрудничать, они могут меня арестовать или, по крайней мере, получить ордер на обыск квартиры. (Опа! Там у меня два четвертака травки, немного спида и уж хоть одна-то древняя марка кислоты.)

— Понимаете, все дело в том, что я журналист — вы же знаете? Я должен защищать свои источники информации, если…

— Ясно. Должен ли я понимать это так, что в полночь у вас состоялся профессиональный разговор, мистер Колли? — спрашивает инспектор.

— Ну…

Черт. Время принимать решение. И что теперь? Что мне делать? А, ну его в жопу. Энди возражать не будет. Он меня поддержит.

— Нет, — говорю я инспектору. — Нет, это был друг.

— Друг.

— Его зовут Энди Гулд.

Мне приходится продиктовать сержанту его имя по буквам, а затем дать им номер телефона разваливающегося отеля Энди.

— Он сам вам позвонил? — спрашивает инспектор.

— Да. Нет, не совсем; я ему позвонил первый и оставил сообщение на автоответчике, а через несколько минут он мне перезвонил.

— Понятно, — говорит инспектор. — И он позвонил вам на домашний телефон, правильно?

— Да.

— На тот, что стоит у вас в квартире.

— Да! Не на мобильник, если вы к этому клоните.

— Хм-м, — говорит инспектор.

Он аккуратно давит в пепельнице остаток сигареты, вынимает небольшую записную книжку, распахивает ее в том месте, где страницы скреплены резинкой. И переводит взгляд с записной книжки на меня:

— А как насчет двадцать пятого октября, четвертого сентября, шестого августа и пятнадцатого июля?

Я чуть не смеюсь.

— Вы это серьезно? Хотите, чтобы я предоставил вам алиби?

— Нам просто хотелось бы знать, что вы делали в эти дни.

— Ну, я был здесь. Я хочу сказать, что не покидал Шотландии, к Лондону и близко не подъезжал, или… я вообще на юг уже больше года не ездил.

Инспектор сдержанно улыбается.

— Хорошо, — говорю я. — Мне придется свериться с моим дневником.

— Вы могли бы его принести, мистер Колли?

— Это я его так называю — дневник, вообще-то это лэптоп. Мой компьютер.

— А, значит, у вас есть эта штуковина. Она в этом здании?

— Да. Он внизу. Я только что купил новый, но уже перенес туда все файлы. Я…

Я начинаю вставать, но инспектор поднимает руку.

— Пусть сержант Флавель за ним сходит, а?

— Хорошо. — Я снова сажусь и киваю. — Он у меня на столе, — говорю я сержанту, который уже идет к двери.

Инспектор откидывается к спинке стула и достает свою пачку «Би-энд-Эйч». Он опять перехватывает мой взгляд и машет пачкой в мою сторону.

— Может, все-таки… — спрашивает он.

— Да, пожалуй, я закурю, — говорю я и тянусь за сигаретой, презирая себя за это, но думая: господи, это же чрезвычайные обстоятельства, мне нужна любая помощь, любая подпорка сгодится.

Инспектор дает мне прикурить, затем встает и направляется к окну, выходящему на Принцесс-стрит. Я поворачиваюсь на своем стуле следом за ним. День сегодня яркий, по лику города несутся тени облаков и пятна солнечного света, и здания то темнеют, то сверкают серым.

— Прекрасный вид, правда? — говорит инспектор.

— Да, замечательный, — соглашаюсь я.

Сигарета вставляет не по-детски. Надо чаще бросать.

— Похоже, этой комнатой пользуются не слишком часто.

— Да. Да, думаю, не часто.

— А жаль.

— Да.

— Забавно, вы знаете, — говорит инспектор, разглядывая вдалеке, там, где кончается город, поля Файфа, серо-зеленые под тяжелыми облаками на той стороне реки. — В тот вечер, когда был убит сэр Тоби, и наутро после того, как был обнаружен мистер Персиммон, кто-то позвонил в «Таймс» и заявил, что это сделала ИРА.

Инспектор поворачивается, чтобы взглянуть на меня, его лицо окутано облачком табачного дыма.

— Да-да, — говорю я. — Я слышал, что ИРА взяла на себя убийство сэра Тоби, но потом они от этого отказались.

— Да, — говорит инспектор и, словно бы в недоумении, смотрит на свою сигарету. — Кто бы это ни был, но оба раза они использовали кодовое слово, принятое у ИРА.

— Правда?

— Да, вот это-то и забавно, мистер Колли. Мы с вами оба знаем, что есть несколько кодовых слов, которые использует ИРА, когда предупреждает по телефону о заложенных бомбах или когда берет на себя ответственность за убийство или какое-нибудь другое преступление. Эти кодовые слова нужно знать, иначе любой Том, Дик или Пэдди могли бы позвонить и заявить, что это ИРА; в первый раз они могли бы и весь Лондон парализовать. Но наш убийца… он знал одно из кодовых слов. Одно из последних.

— Вот как.

Меня снова бросает в холод. Я понимаю, к чему он клонит. Ну, меня тоже голыми руками не возьмешь.

— И что же? — спрашиваю я, затягиваясь сигаретой и щуря глаза. — Вы подозреваете бывшего полицейского, да?

Инспектор еще раз удостаивает меня своей едва заметной улыбкой. Он издает этот странный звук, всасывая слюну, и направляется ко мне; мне даже приходится податься в сторону, чтобы его пропустить. Он протягивает руку, стряхивает пепел в пепельницу и возвращается обратно к окну.

— Вы правы, мистер Колли. Мы и в самом деле подозревали полицейского — действующего или отставного. — Инспектор вроде бы о чем-то размышляет. — Или, вполне вероятно, телефонного оператора, — говорит он, словно эта мысль и для него неожиданность.

— Или журналиста? — высказываю предположение я, подняв брови.

— Или журналиста, — вежливо соглашается инспектор и прислоняется к оконной раме — его силуэт четко выделяется на фоне проносящегося по небу яркого облака. — А вы, случайно, не знаете эти кодовые слова, мистер Колли?

— Нет, навскидку не знаю, — говорю я. — Такие вещи хранятся в компьютерной системе газеты и защищены паролем. Но я пишу в том числе на темы обороны и безопасности, поэтому знаю пароль, так что имею доступ к кодовым словам. Я, конечно, не могу доказать, что я их не знаю, если вы на это намекаете.

— Не то чтобы я на что-то намекал, мистер Колли. Просто это… любопытно.

— Послушайте, инспектор, — говорю я, вздохнув и гася сигарету. — Я холостяк, живу один, много работаю дома и… вообще много езжу по Шотландии; я передаю материалы в редакцию по телефону. Буду с вами откровенен: я действительно понятия не имею, есть у меня алиби на все эти дни или нет. Вполне возможно, что и есть; у меня очень часто бывают бизнес-ланчи или просто встречи, я встречаюсь с очень многими людьми, с людьми, которым вы бы поверили, — высокие полицейские чины, адвокаты, юристы. — Никогда не помешает напомнить любопытствующему полицейскому, что у тебя есть подобные связи. — Но к чему все это? — Я беспечно смеюсь, разводя руками. — Я хочу сказать — неужели я похож на убийцу?

Инспектор тоже смеется.

— Нет, не похожи, мистер Колли. — Он затягивается сигаретой, — Нет, — говорит он. Аккуратно несет сигарету к столу, наклоняется через меня, гасит ее в пепельнице и говорит: — Но я участвовал в допросах Денниса Нильсена;[42] помните такого, мистер Колли? Парень, который поубивал кучу народа?

Я киваю, а инспектор возвращается к окну. Мне не по душе, как развивается наш разговор.

— Молодые парни, уйма молодых парней; запрятаны под полом, закопаны в саду… целая футбольная команда жмуриков, черт бы его драл. — Он снова смотрит в окно, избегая моего взгляда. — И он тоже не был похож на убийцу.

Открывается дверь, и входит сержант Флавель с моим новым лэптопом. У меня внезапно появляется дурное предчувствие.

Я сижу в баре «Кафе Рояль», через стенку — ресторан, где мы на прошлой неделе обедали с Уильямом и И. За голосами чешущих языки посетителей я слышу отдаленный стук-перезвон столовых приборов и тарелок, доносящийся из-за высокой перегородки и отдающийся эхом под высоким лепным потолком. Мой приятель Эл то и дело отлучается пописать, а я тем временем разглядываю стеллажи за стойкой, и мне никак не отделаться от оптической иллюзии или еще чего-то в этом роде — что-то здесь не так. Я вижу бутылки на полках передо мной, и я вижу их отражения в зеркале за ними, но себя я не вижу! Я не вижу своего отражения!

Эл возвращается сквозь толпу, вежливо протискиваясь между посетителями, поднимает свой плащ с сиденья, водружает локти на стойку и присасывается к кружке.

— Помоги-ка мне, Эл, — говорю я. — Я либо спятил, либо превратился в какого-нибудь долбаного вампира, или еще что.

Эл смотрит на меня. Он старше меня — ему, я думаю, сорок два, — мышиного цвета волосы; лысина с блюдечко, над носом — пара заметных параллельных шрамов, отчего кажется, будто он всегда хмурится, но на самом-то деле обычно он улыбается. Чуть-чуть пониже меня. Он технический консультант, мы с ним познакомились на игре в пейнтбол — этакое дурацкое мальчишеское развлечение; администрация склонна считать, что такая вот беготня по лесу укрепляет командный дух.

— Ты это о чем, голова садовая?

Я киваю на стеллажи передо мной. Я вижу там людей за бутылками, как я вижу их у себя за спиной, я готов поклясться, что это одни и те же люди, и, значит, я должен быть между ними и зеркалом, которое за бутылками, но я себя не вижу. Я киваю опять, надеясь, что движение отразится в зеркале, но этого не происходит.

— Посмотри! — говорю я. — Посмотри — там, в зеркале.

Ведь это же зеркало, да? Я приглядываюсь. Стеклянные полки. Медные стойки. Бутылка красной «Столичной» смотрит на меня, а ее задняя сторона видна в зеркале; то же самое с бутылкой синего «Смирноффа» — этикетка смотрит на меня, а ее белая тыльная сторона видна сквозь бутылку и налитую в нее водку. То же и с бутылкой «Бакарди», стоящей рядом. В зеркале я вижу маленькую наклейку на обратной стороне бутылки и вижу ее сквозь бутылку спереди. Конечно же, это зеркало!

Эл двигает головой — его подбородок почти ложится мне на плечо. Он всматривается вперед. Достает очки из кармана пиджака (я знаю, он о них очень уж печется) и надевает их.

— Ну? — спрашивает он, и в голосе его слышится раздражение.

Подходит барменша, наливает кружку пива, а потом поднимает зенки наверх — что это я там высматриваю — и стоит, загораживая мне обзор, мне приходится наклонять голову, но только когда она уходит, я снова вижу то, что прежде.

— Камерон, чего это ты несешь? — говорит Эл.

Он поворачивается и смотрит на меня. Я снова смотрю в зеркало.

Господи! И его тоже не видать!

Может, все дело в бурбоне «Сазерн камфорт», который мы выпили за победу Клинтона над Бушем, вернее, в его, этого самого бурбона, количестве. Хорошо хоть, что мы не стали пить «Будвайзер», как предлагал Эл; странно, что ему вообще могла прийти в голову такая мысль — отравлять наши организмы подделкой под пиво, сваренной в Соединенном Королевстве; да оно и в оригинале-то — шипучая моча (а у них еще хватает наглости рекламировать его как «оригинальный продукт»!) Вот вам еще один из Великих Обманов Рекламы, зомбирующей обитателей Эссекса,[43] у которых и без того уже кора головного мозга прекратила свою деятельность — их серое вещество неизбежно атрофировалось за годы чтения «Сан» и питья «Скола».

Я тычу пальцем — на меня как на психа смотрит барменша, которая в этот момент проходит мимо и едва не лишается глаза.

— Меня не видно! — визжу я.

— У тебя жопа вместо головы, — говорит Эл и снова присасывается к своей кружке.

Один из типов, отражающихся в зеркале, смотрит на меня. Я понимаю, что так и продолжаю держать свой указующий перст. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть назад, но там лишь масса спин и тел — на меня никто не смотрит. Поворачиваюсь назад и снова смотрю в зеркало, и в тот момент чуть было не пострадавшая барменша снимает с полки бутылку «Бакарди». Я выпучиваю глаза. Отражение бутылки остается на месте! Еще того не легче!

Человек, который на меня смотрел, так и продолжает смотреть. Тут мне приходит в голову, что я вижу часть выложенной изразцами стены над ним. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на стену над головами людей у меня за спиной; сквозь высокие резные окна в помещение проникает еще достаточно света. Но изразцов там нет. Я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда барменша ставит обратно бутылку «Бакарди». Но бутылка встает не на свое место, а чуть сбоку от него. Один из более опытных барменов-мужчин, проходя мимо, поправляет бутылку, восстанавливая иллюзию зеркала, а затем подходит к крану и наполняет пару кружек «восьми-десятишиллинговым» пивом.[44] Он направляется ко мне, а я не спускаю с него глаз. Вот ведь сукин сын. Я немного подаюсь назад — мало ли чего, а он подходит к нам и ставит кружки передо мной и Элом. Я смотрю на свою прежнюю кружку — она пуста, и бармен прихватывает ее и берет деньги у Эла, который выливает остатки пива из своей старой кружки в новую.

Я трясу головой.

— Ну и ну, — говорю я, вздыхая и устремляя взор в потолок. — Мне это не по уму.

— Что? — спрашивает Эл, нахмурившись.

— Мне это не по уму. Сегодня был денек…

— Ну у тебя и видик, Камерон, — говорит мне Эл. Он кивает куда-то в сторону. — Смотри, там освободилась пара нормальных мест. Пойдем-ка туда.

— Хорошо. Давай закурим, а?

— Нет! Ты же бросаешь, ты что, забыл?

— Бросаю. Но сегодня был такой денек, Эл…

— Держи курс на те места, понял?

Я забываю свой плащ, но Эл о нем вспоминает. Мы садимся на краю одной из полукруглых ребристых скамеек, обитых зеленой кожей, кружки ставим на овальный стол.

— У меня что, и правда жуткий вид?

— У тебя вид обосранный.

— Сука ты невоспитанная.

— Я просто называю вещи своими именами.

— Мне сегодня досталось, — говорю я ему, накидывая на себя плащ. — Подвергся допросу с пристрастием.

— Небось, несладко пришлось.

— Спасибо, что составил компанию, Эл, — говорю я, с пьяной искренностью глядя ему в глаза и легонько тыкая кулаком в плечо.

— Прекрати! Больно! — Он потирает плечо. — Знаешь что, старайся об этом не думать.

— Эл, слушай-ка, не может быть, чтобы у тебя не было ни одной сигареты, а, Эл?

— А вот и нет.

— Ну и ладно. Но я действительно тебе очень благодарен, что ты составил мне компанию, правда. Ты мой единственный друг, все остальные — говно, предатели… кроме Энди. И… как бы там ни было, я рад, что могу сказать тебе всю эту лабуду.

— А заодно и всему бару, если не заткнешься.

— Ладно, но ты не поверишь, к чему они клонят. Я хочу сказать, ты не поверишь, что эти суки долбаные хотят мне пришить.

— Может быть, значок со словами «Он умеет молчать»?

Я отмахиваюсь от этого и наклоняюсь поближе к нему:

— Я серьезно! Они считают, что я убийца!

— Какой актер пропадает! — с глубоким вздохом отзывается Эл.

— Это правда!

— Нет… — спокойно говорит Эл. — Если бы это была правда, они бы тебя, Камерон, так просто не отпустили. Сидел бы ты сейчас в камере и смотрел на мир сквозь решетку, а не пытался напиться до чертиков.

— Но у меня нет алиби! — зло шепчу я. — Нет у меня этих долбаных алиби — хоть тресни! Какая-то блядь пытается меня подставить! Я не шучу, меня хотят подставить! Мне звонят и приглашают приехать в какое-нибудь уединенное место и ждать звонка в телефонной будке или обманом заставляют весь вечер сидеть дома, а сами тем временем мочат какого-нибудь хера! Я хочу сказать, что, похоже, так им и надо, этим ублюдкам — их давно пора на тот свет отправить… хотя вообще-то он не всех убил — некоторым просто нанес тяжкие телесные повреждения, бог его знает, что они имеют под этим в виду… но я-то здесь ни при чем! А эта долбаная полиция, хер бы ей в жопу, считает, что мне вполне хватало времени, чтобы добраться до аэропорта, слетать к херам собачьим на юг или куда-нибудь еще и там поубивать этих долбаных тори. Бог ты мой, они забрали мой новый компьютер! Мой лэптоп! Суки долбаные! А еще они просили меня сообщать им обо всех моих передвижениях! Ты в это можешь поверить? Я, видишь ли, должен докладывать в местную полицию, если вдруг соберусь куда-нибудь! Хер знает что! Я пытался позвонить кое-кому из моих знакомых полицейских, крупных шишек, и выяснить, что же все-таки происходит, но их никого не было на месте. Что-то мне это ни хера не нравится. — Я смотрю на часы. — Мне надо домой, Эл. Нужно спустить все мои запасы в сортир, или съесть их, или еще что-нибудь… — Я прикладываюсь к кружке, проливаю чуток себе на подбородок. — Это подстава, правда; какая-то сука звонит мне и называется…

— …мистером Арчером, — говорит Эл.

Я вылупился на него. Не могу поверить своим ушам.

— Откуда ты знаешь? — визжу я.

— Да потому что ты мне все это уже пятый раз рассказываешь.

— Черт. — Я задумываюсь. — Я что, сильно нажрался?

— Помалкивай и пей свое пиво.

— Хорошая мысль… Эл, слушай-ка, не может быть, чтобы у тебя не было ни одной сигареты, а, Эл?


Час спустя Эл заставил меня отдать ему пачку купленных мной сигарет, извлек из моего рта одну, которую я собирался закурить в баре, и потащил меня в «Бургер-кинг», где заставил съесть чизбургер и выпить большую порцию молока, и я, похоже, немного протрезвел, вот только равновесие у меня нарушено, я с трудом стою. Элу приходится мне помогать, и он настаивает, чтобы мы взяли такси, а садиться за руль сам отказывается и мне не дает, и я обвиняю его в том, что он просто боится попасться.

— Я тебе говорю, мне нужно в горы, — говорю я ему, когда мы вываливаемся из дверей на свежий воздух.

— Здравомыслие, — говорит Эл. — Мне это всегда помогало.

— Ага, — говорю я, настойчиво кивая и разглядывая небо.

Солнце уже заходит, и в воздухе становится прохладно. Мы идем на запад по Принцесс-стрит.

— Мне нужно в горы, к черту из этого города, — говорю я ему. — Сначала я припрячу всю дурь, что у меня в квартире, а потом и сам уберусь. Ищи-свищи. Я, пожалуй, скажу этим ребяткам в синем, куда именно я направляюсь, пусть убедятся, что никакой я, в жопу, не серийный убийца или насильник, а просто у меня поджилки трясутся со страху, и я тебе в этом признаюсь. Все, еду в Хайленд в Паром-Стром[45] — паром закрыт.

— Куда?

Мы поворачиваем на Эндрю-стрит; с Эндрю-сквер нам в лицо ударяет порыв ветра, и Эл застегивает свой плащ. Он прислоняет меня к стенке, а сам заскакивает в магазин — за цветами.

— Паром-Стром — паром закрыт.

— Ха! — Эл смеется. — Паром-Стром — ну конечно же, я тоже видел этот указатель.

— Возьми нам пачку «Ротманса», Эл! — кричу я ему, но он меня, кажется, не слышит.

Я стою у стенки, тяжело дышу и смело улыбаюсь всем прохожим. Появляется Эл с букетом цветов.

Я встречаю его с широко распростертыми объятиями:

— А вот это совсем ни к чему.

— К чему, к чему. — Он берет меня под руку, и мы направляемся к краю тротуара ловить такси. Он нюхает букет. — Это для Энди.

— Энди? — удивляюсь я. — Хорошо. Тогда я возьму. — Я пытаюсь взять букет, но промахиваюсь.

Эл пихает меня под ребра.

— Не для того Энди, — говорит он, махая рукой такси с включенным огоньком. Оно проносится мимо. — Это для моей жены, осел, а не для той разочарованной жертвы бума восьмидесятых, что прозябает в своем мрачном особняке.

— В отеле, — поправляю я его и помогаю ему махнуть следующему такси.

При этом оступаюсь и чуть не валюсь на мостовую, но Эл меня спасает. Такси, которое уже сбросило газ и перестраивалось к тротуару, снова выворачивает на середину улицы и набирает скорость. Я зло гляжу ему вслед:

— Сука.

— Идиот, — соглашается со мной Эл. Он снова берет меня под руку и ведет на другую сторону улицы. — Пошли, мистер Трезвенник, возьмем машину на стоянке на Ганновер-стрит.

— А моя машина?

— Забудь о ней. Заберешь ее завтра.

— Да, заберу, и сразу в горы — помяни мои слова.

— Хорошая мысль.

— Уеду, в жопу, в горы, помяни мои слова…

— Конечно уедешь, разве я против?

— …в жопу, в горы, я тебе говорю…


Я добираюсь до дома, Эл провожает меня до самых дверей, я уверяю его, что со мной все в порядке, он уходит, а я спускаю в унитаз все запасы, что есть у меня в доме, кроме чуточки спида — на понюшку — и еще маленько — на язык. Потом укладываюсь в кровать, но не могу заснуть, звонит телефон, и я беру трубку.

— Камерон, это Нейл.

— А? Кто? Что? Нейл, привет!

— Привет. В общем, я звоню сказать, что, к сожалению, ничем тебе помочь не могу.

— Да, понял… Что?!

— Слова «глухой» и «номер» тебе что-нибудь говорят?

— Чего-чего?

— Бог с ним. В общем, старик, ничем тебе помочь не могу. Это тупик, понимаешь? Нет никаких зацепок. Ничего не найти. Дело, конечно, твое, но я бы это бросил.

— Нуда, угу…

— С тобой там все в порядке?

— Да! Да, я…

— Ты там не того?

— Да… Нет!

— Ну я рад, что мы прояснили этот вопрос. Повторю еще раз: помочь тебе ничем не могу. Глухой номер, так что брось все это.

— Понял, понял…

— В общем, не смею далее отвлекать тебя от тех веществ, которыми ты там сейчас злоупотребляешь. Спокойной ночи, Камерон.

— Да, спокойной ночи.

Я кладу трубку, сажусь на краю кровати и думаю. Что же это за херня такая? Неужели все эти парни померли совершенно случайно? И нет тут никакой связи с моим мистером Арчером или с Дэниелом Смаутом? Ох не нравится мне все это.

Я снова ложусь и пытаюсь уснуть, но ничего не получается — не идут у меня из головы эти ребята: один с петлей на шее привязан к дереву и ждет поезда, другой конвульсирует в ванне, где под водой искрит и булькает электрическая дрель, третий тонет в выгребной яме. Я пытаюсь прекратить думать об этих ужасах и начинаю думать об И., дрочу, но и после этого мне не уснуть; наконец, промучившись еще бог знает сколько, я чувствую, что если сейчас не закурю, помру, тогда встаю и выхожу на улицу, но все же я, наверно, поспал немного, потому что вдруг ни с того ни с сего полтретьего ночи и все вокруг закрыто, и голова у меня начинает болеть, но закурить мне смерть как хочется, и я ковыляю через Ройял-Серкус по Хоу-стрит и наконец нахожу такси и еду, минуя забытые богом улочки на Каугейт, где все еще открыт «Касбар» (благослови Господь эту жуткую забегаловку), в котором я наконец-то покупаю сигареты — «Регал», потому что в баре у них ничего другого нет, а автомат не работает, но это уже не имеет значения: сигарета у меня в зубах, кружка в руке (чисто в лечебных целях, к тому же не думаю, что они здесь подают воду «Перье», а если бы и подавали, то какой-нибудь громила байкер из принципиальных соображений выплеснул бы вам стакан в физиономию, а потом, невзирая на все ваши крики, оттащил бы в сортир и сунул башкой в неспущенный унитаз, но я ничуть не жалуюсь, просто такое вполне в духе этого заведения), и теперь я абсолютно счастлив.

Я ухожу оттуда в четыре часа, направляюсь из Коугейта к Хантер-Сквер, где выложенная стеклянной плиткой крыша подземного сортира доходит вам до пояса и сверкает сотнями маленьких голубых шариков — одним из экспонатов Lux Europae.[46] Я направляюсь к Флешмаркет-Клоуз, забыв, что в этот час станция метро еще закрыта, поэтому иду в обход — по Уэверли-бридж, а потом по Принцесс-стрит под еще одной группой абстрактных световых фигур, наблюдая за мусороуборочной машиной, которая урчит, неторопливо двигается по улице, работая щетками и засасывая в себя мусор.

Домой я возвращаюсь к пяти, а в одиннадцать меня поднимает телефонный звонок поинтереснее обычных, а потому я меняю свои планы и отправляюсь на работу, где мне приходится заплатить Фрэнку («Милтаун-ов-Туви», знаешь как? «Мильтонов дави») его двадцать фунтов, потому что тори протащили Маастрихтский договор меньшим числом голосов, чем я предполагал, и я пытаюсь позвонить Нейлу, дабы убедиться, что наш ночной разговор мне не приснился, но Нейла нет на месте.

Глава шестая «Экзосет»-палуба

Я веду машину по однополосной дороге к предгорьям; фары пробивают глубокий световой канал между рядами кустов, высаженных по обочинам. На мне черные джинсы, черные ботинки, темно-синяя водолазка поверх футболки и две жилетки. На руках тонкие черные кожаные перчатки. Я нахожу колею, ведущую от дороги к группе деревьев, сворачиваю и еду до упора, затем выключаю фары. Часы на приборном щитке показывают 03:10. Я жду с минуту — на дороге ни одной машины, значит, за мной никто не следил. Мое сердце стучит как молот.

Я выхожу из машины — ночь довольно холодная. На небе месяц, но он почти все время закрыт множеством низких, быстрых облаков, которые то и дело проливаются промозглым дождем. Наверху в голых ветвях громко свистит ветер. Я возвращаюсь по колее к дороге, оглядываюсь на машину — ее почти не видно. Пересекаю асфальтовую полосу и перелезаю через забор, затем достаю из кармана лыжную шапочку и натягиваю ее на голову. Иду вдоль ограды, параллельной дороге; один раз мне приходится нырнуть — когда проезжает машина, ее фары выхватывают из тьмы ограду над моей головой. Машина исчезает в ночи, и я перевожу дыхание.

Добираюсь до ограды, идущей вниз по склону, и двигаюсь вдоль нее, то и дело спотыкаясь о неровности и камни, оставленные на краю поля; мои глаза еще не привыкли к темноте. Почва под ногами твердая, не слишком скользкая.

У изгороди в конце поля — заминка, я целую минуту ищу лаз. В конце концов мне приходится пролезть снизу, при этом я цепляю свою водолазку. Высоко над моей головой невидимые, но шумные деревья издают резкие трескучие звуки.

Я спускаюсь по глинистому, усыпанному листьями берегу к ледяному ручью, зачерпываю одной туфлей воду и шепотом чертыхаюсь, перепрыгиваю на другую сторону, цепляясь за холодные ветки кустов и скользкие корни деревьев. Продираюсь сквозь заросли наверху и теперь вижу впереди очертания темных домов и фонари. Иду, пригибаясь, через низкие кусты, затем наискосок через рощицу, к участку. Перебираюсь через бревно и падаю, но руки-ноги целы. Добираюсь до двухметровой кирпичной стены, окружающей участок, и иду вдоль нее на ощупь, спотыкаясь о кучи земли и строительного мусора, наконец дохожу до угла.

Я отсчитываю шестьдесят шагов вдоль стены, а затем иду от нее по направлению к ближайшему дереву. Луна, пробившаяся из-за туч, заставляет меня прождать не меньше пяти минут, прежде чем тучи скрывают ее и я могу забраться на дерево. Карабкаюсь повыше, чтобы как следует разглядеть дом и по его расположению и садовой мебели убедиться — это то, что мне нужно, — потом спускаюсь на землю, подхожу к стене, подпрыгиваю, хватаюсь за бетонную кромку на вершине и подтягиваюсь. Наверху устраиваю передышку, руки у меня трясутся, сердце бешено колотится. Смотрю на темный дом передо мной и на заросли высоких кустов и молодых деревьев с обеих сторон, закрывающие две соседние виллы.

Луна грозит снова ложиться из-за облаков, и мне приходится спрыгнуть на мощеную дорожку дворика. Перед оранжереей — невысокая стенка, от нее до большой стены максимум метр; это мой путь к отступлению. На стене дома охранная инфракрасная сигнализация, и если она сработает, вся затея отменяется — я перелезу назад через стену и исчезну в рощице.

Ступая по травке, с опаской — вот сейчас взревет сигнализация! — иду по дворику к дому. Но ничего не происходит. Добираюсь до нижнего дворика, где у бассейна под парусиновым тентом стоит садовая мебель, крадусь, пригибаясь, к призрачной ажурной тени кованой скамейки. Ощупываю снизу выступ скамейки в том месте, где подлокотник соединяется со спинкой, моя рука в кожаной перчатке чувствует шероховатости металлических прутьев. Ничего не нахожу. Снимаю перчатку и пробую снова. Пальцы ощущают холодный металл, с зазубринами. Я нащупываю замазку, спрятанный в ней ключ с коротенькой цепочкой. Берусь за цепочку и осторожно тяну. Ключ выходит на свет божий, тихонько звякнув. Я снова надеваю перчатки.

Осторожно прохожу мимо оранжереи к задней двери дома, вставляю ключ в замок и поворачиваю. Дверь бесшумно открывается. Внутри дома тепло и пахнет стиральным порошком. Я запираю дверь. Когда отхожу от нее, высоко в дальнем углу комнаты с тихим щелчком вспыхивает слабый красноватый огонек. Датчик не запускает тревожную сигнализацию — система отключена.

Я очень медленно двигаюсь через подсобное помещение и вхожу в кухню (вспыхивает еще один красный огонек). Мои туфли хлюпают и поскрипывают на кафельной плитке. Я останавливаюсь, затем опускаюсь на корточки, снимаю туфли, ставлю их рядом с посудомоечной машиной. Поднявшись, вижу разделочную доску, на которой лежит множество ножей — они видны в лунном свете, отраженном металлической поверхностью раковины. Беру самый большой, затем поворачиваюсь и выхожу из кухни, направляясь по коридору мимо гостиной и кабинета прямо к лестнице. Впереди и сбоку — двухэтажный холл; в лучах оранжевого света, пробившегося с улицы через деревья в палисаднике, я вижу кожаные кресла, стулья, полки, полные видеокассет, компакт-дисков и книг, пару кофейных столиков и большой металлический колпак над камином в центре. Когда подхожу к нижней ступеньке лестницы, высоко в углу загорается красным еще один датчик.

Лестница устлана толстой и мягкой дорожкой, и я беззвучно дохожу до самого верха, а оттуда, включив еще один датчик, направляюсь к хозяйской спальне. Дверь спальни открывается, лишь едва слышно скрипнув.

В изголовье широкой двуспальной кровати слабое зеленоватое свечение. Обходя кровать, я вижу электронные часы. Известковый свет падает на белые простыни и единственное спящее лицо. Я очень медленно подхожу ближе, держа нож перед собой. Смотрю, как она дышит. Одна ее рука выпростана из-под одеяла и, бледная и обнаженная, свешивается с кровати. У нее короткие темные волосы и худое, немного мальчишеское лицо; тонкие темные брови, тонкий нос, губы бледные, чуть надутые, острый треугольный подбородок под стать резким высоким скулам.

Я подкрадываюсь ближе. Она шевелится. Я наклоняюсь вперед — в одной руке нож, другой, тоже в перчатке, я сперва притрагиваюсь к пуховому одеялу, а затем собираю его в кулак, резко сдергиваю и отшвыриваю за спину, а сам падаю вперед, вижу ее бледную наготу и в тот же момент зажимаю ей рот рукой; ее глаза широко открыты, она пытается подняться, но я прижимаю ее к кровати, моя рука все еще зажимает ей рот. Я поднимаю нож, чтобы она могла его увидеть. Она сопротивляется, ее глаза открываются еще шире, но я придавливаю ее к простыням своим весом и крепко прижимаю перчатку ей ко рту, хотя она и не кричит. Я приставляю лезвие ножа к ее горлу, и она замирает.

— Будешь шуметь — ты труп, ясно? — говорю я. Она таращится на меня и, похоже, ничего не слышит. — Понятно? — повторяю я, и на этот раз она быстро кивает. — Я тебя предупредил, — говорю я и медленно убираю руку с ее рта. Она молчит.

Я выпрямляюсь, не отводя ножа от ее горла. Расстегиваю молнию на джинсах. Трусов на мне нет, и елдак тут же вываливается наружу уже в полной готовности. Она смотрит мне в глаза. Я вижу, как она сглатывает слюну. На ее длинной белой шее под подбородком пульсирует жилка. Ее рука подбирается к краю кровати. Я смотрю на руку, и она замирает. Теперь в ее глазах настоящий ужас. Я снова приставляю лезвие ножа к ее горлу и бросаю взгляд на край матраца. Она дрожит. Я шарю рукой между матрацем и деревянной рамой необъятной кровати. Нащупываю деревянную ручку; вытаскиваю десятидюймовый охотничий нож с зазубренным лезвием. Я тихонько свищу, затем бросаю нож на ковер к окну. Она не сводит с меня глаз.

— На живот, — приказываю я ей. — На колени, по-собачьи. Быстро.

Ее дыхание становится прерывистым, рот открывается. Она дрожит всем телом.

— Быстро! — шиплю я.

Она переворачивается на живот, затем встает на колени, перенося вес верхней части тела на руки.

— Лицом в подушку, — приказываю я. — Руки сюда.

Она утыкается лицом в простыни и закидывает руки за спину. Я достаю из кармана наручники и защелкиваю у нее на запястьях. Пауза — чтобы надеть презерватив, потом забираюсь на кровать позади нее, кладу нож на простыни так, чтобы его можно было легко достать, хватаю обеими руками ее за бедра и насаживаю на мой елдак.

Когда я вхожу в нее, она издает вопль. Она наполняется влагой, и я через несколько резких движений готов кончить, а она стонет, бормочет что-то, потом выкрикивает:

— Еще! Шпарь! Шпарь!

И тут все кончается, я оседаю на нее, потом сваливаюсь на бок и чуть ли не оттяпываю себе ухо ледяным кухонным ножом, лежащим на простыне.

Она лежит на боку лицом ко мне, следя за мной, дышит еще неровно, руки по-прежнему за спиной, на ее лице странное выжидающее выражение, и спустя некоторое время она спрашивает:

— И это все?

— Нет, — тяжело дыша, отвечаю я.

Я грубо ставлю ее на колени, снова уткнув лицом в простыни, раздвигаю ягодицы, запускаю свой указательный палец в ее анус и быстро ввожу его наполовину. Она стонет. Я располагаю голову над ее задницей и пускаю слюну в то место, где сустав моего пальца зажат кольцевой мышцей, а затем ввожу его целиком. Она снова стонет, а я начинаю ритмичные движения пальцем туда-сюда, одновременно другой рукой лаская ее клитор. Проходит немного времени, и я уже работаю двумя пальцами, а мой елдак снова готов, я сдергиваю с него первый презерватив и надеваю новый, проделав это, плюю на свой конец в резиновых ножнах и, направляя его пальцами, медленно ввожу в ее прямую кишку.

Она стонет, сотрясаясь в оргазме; мне кажется, что во второй раз мне не кончить, но вот дохожу и я.

Мы без сил падаем на кровать, дыша в унисон. Отстраняюсь от нее. Чувствуется слабый запах говна. Я расстегиваю наручники и ложусь, обнимая ее. Она стягивает лыжную шапочку с моей головы.

— А где твои туфли? — шепчет она спустя некоторое время.

— На кухне, — отвечаю я. — Они все в грязи. Не хотел наследить.

Она тихо смеется в темноте.


— Но я вовсе не потеряла головы, — говорит она, намыливая мне спину и плечи и стараясь перекричать шум льющейся воды. — Мне было достаточно назвать тебя по имени, и все на этом бы кончилось. Мы так с тобой договорились. Я тебе верю.

— Какая разница? — спрашиваю я, стараясь увидеть ее через свое плечо. — Любой, кто это увидел бы, тут же решил бы, что я — насильник, а тебя насилуют.

— Но мы-то знали, что это не так.

— Неужели в этом все дело? Я хочу сказать — в том, что ты думаешь? А если бы это был настоящий насильник?

— А что было бы, если бы ты перепутал дом?

— Я сверил обстановку.

— А ты так и остался самим собой, ты двигался, как ты, разговаривал, как ты, и запах был твой.

— Но…

— Знаешь, мне понравилось, — говорит она, намыливая мне поясницу и ягодицы, — Не скажу, что хочу повторить это еще раз, но пережить такое было очень интересно. А ты? Что ты при этом чувствовал?

— От страха чуть не обосрался… я был уверен, что не смогу довести это до конца, именно уверен, в особенности еще и потому, что у меня не прошло вчерашнее — как меня мордой в грязь, а потом… потом начал возбуждаться, наверное, когда… когда почувствовал, что ты возбудилась.

— Ага. И не раньше.

— Нет!

— Нет.

— Я хочу сказать, что мне долго было просто жутко; я чувствовал себя настоящим насильником.

— Но ты им не был. — Она проводит рукой между моих ягодиц, потом намыливает мои бедра и ниже. — Ты делал то, что я видела в своих фантазиях.

— Вот здорово. Значит, этот старый хер Джеймисон был прав и все женщины действительно тайно мечтают, чтобы их изнасиловали.

Ивонна хлопает меня по икрам:

— Не говори глупостей. Никто не хочет, чтобы их насиловали, просто у некоторых бывают фантазии на эту тему. Не терять голову — это тебе не какая-нибудь мелочь, Камерон… Если знаешь, что это кто-то, кому ты доверяешь, это не ерунда, это все.

— Хмм, — говорю я; меня ее аргументы не убеждают.

— Мужчины типа Джеймисона ненавидят женщин, Камерон. А может, они просто ненавидят женщин, которые не испытывают священного трепета перед мужчинами, женщин, которые отказываются им подчиняться. — Она скользит руками по моим ногам вверх, заводит пальцы мне между ягодицами и дотрагивается до моего ануса, отчего меня всего пронизывает дрожь, затем ее руки снова спускаются по моим ногам. — Может, таким мужчинам самим бы надо пройти через это, — говорит она. — Нападение, изнасилование. Интересно, как бы им это понравилось.

— Ага, — соглашаюсь я, и меня внезапно, несмотря на жару в ванной, пробирает дрожь, потому что мы затрагиваем очень щекотливую тему. — Все эти их парики, подвязки, забавные мантии. Они как бы сами напрашиваются, да? Ты меня понимаешь? — В горло мне попадает пар, и я кашляю.

Я спрашиваю себя — стоит ли рассказывать ей о полиции и о «нападении» (что бы там это ни означало) на отставного судью Джеймисона. После пьянки с Элом я уже не испытываю прежней потребности излить перед кем-нибудь душу и теперь не могу решить — нужно ли впутывать в это дело Ивонну.

Она моет мне ноги.

— А может, — говорит она, — Грир, Дворкин, Пиклс, Джеймисон и иже с ними правы: все мужчины действительно насильники,[47] а все женщины мечтают, чтобы их изнасиловали.

— Ерунда.

— Ну-ну.

— Но мне все равно не понравилось чувствовать себя насильником.

— Больше мы так не будем.

— И меня по-прежнему беспокоит мысль, что тебе все же этого захотелось.

Какое-то время она хранит молчание, затем говорит:

— На днях, — теперь она, стоя сзади, намыливает мои ноги спереди, — когда ты просидел все «Эльдорадо» в не очень удобной позе, ты же получал кайф, разве нет?

Она скользит руками вверх и вниз по моим бедрам.

— Ну… в известной степени, — уступаю я.

— А вот если бы это с тобой делал кто-то другой… — говорит она так тихо, что я почти не слышу ее за шумом воды. Теперь она намыливает мне мошонку, нежно прощупывая ее, массируя. — Кто-то, кого ты не знаешь, мужчина или женщина, связали бы тебя и оставили беспомощным в таком месте, где кричать бесполезно, а под кроватью лежал бы большой острый нож… что бы ты тогда чувствовал?

Она встает и трется своим телом о мое, поглаживая мой все еще безвольный елдак. Я смотрю сквозь пар и струйки воды, бегущие по стеклянной стенке кабины.

Взираю на тускловато освещенную ванную и спрашиваю себя, что бы я стал делать, появись здесь сейчас Уильям с дорожной сумкой в руке, а на лице выражение: сюрприз, детка, я вернулся!

— Оцепенел бы, — признаю я. — От ужаса встал бы как вкопанный. Точнее, обмяк.

Она ласкает мой елдак. Он никак не хочет подниматься, мне в это даже поверить трудно, да и не хочется вроде, потому что я опустошен, все тело ноет, но в конце концов он реагирует — начинает набухать, твердеть и подниматься в ее настойчивых намыленных пальцах.

Она кладет подбородок мне на плечо, ее острые ногти касаются моей шеи.

— Повернись-ка ко мне, гуляка, — шепчет она.

— Ооо, ах, ха, черт.


После часового сна Ивонна меня будит и говорит, что пора сматываться. Я отворачиваюсь и делаю вид, что продолжаю спать, но она стаскивает с меня пуховое одеяло и включает свет. Приходится натягивать на себя пропотевшую, грязную одежонку и тащиться на кухню; я ворчу, а она готовит мне кофе, я брюзжу, что у меня промокли ботинки, и Ивонна достает свежую пару носков Уильяма, я их надеваю, пью кофе, канючу, что она никогда мне не позволяет провести здесь ночь, говорю, что мне ужасно хочется хотя бы раз проснуться здесь утром и приятненько, культурненько позавтракать с ней, сидя на залитом солнцем балконе спальни, но она усаживает меня и зашнуровывает ботинки, потом отбирает у меня чашку, выпроваживает через задние двери и говорит, что у меня есть две минуты до того, как она включит сигнализацию и поставит инфракрасные датчики в режим ожидания, поэтому мне приходится уходить тем же путем, каким пришел, — через стену, по рощице и вниз к ручью, где я зачерпываю ледяную воду обеими туфлями и падаю, поднимаясь на противоположный берег, весь извозившись, и в буквальном смысле продираюсь сквозь кусты, царапаю щеку и разрываю водолазку, а затем под проливным дождем по грязи трусцой шкандыбаю через поле, наконец добираюсь до машины и начинаю паниковать, потому что мне никак не найти ключи, потом вспоминаю, что я для вящей надежности сунул их в задний застегивающийся карман джинсов, а не в боковой, как обычно, затем приходится подкладывать засохшие ветки под передние колеса, потому что эта долбаная машина буксует, наконец я трогаюсь и мчусь домой, и даже уличного света хватает, чтоб разглядеть, какая грязища остается на светлой обивке сиденья.


Я слишком устал, чтобы спать, поэтому сажусь за «Деспота», но играю без души, и моя Империя после всех предыдущих катаклизмов все еще пребывает в бедственном состоянии, и я подумываю, не начать ли мне все, в жопу, сначала, но это означает вернуться на исходную позицию, а играя в «Деспота», постоянно испытываешь искушение переключить ТоЗ, что для людей, не знакомых с игрой, кажется абсолютно невинным действом, но на самом деле это не так — ты не просто включаешь «Точку зрения», ты меняешь свой нынешний деспотический властный уровень на более низкий, будь то региональный барон, другой король, генерал или какой-нибудь королевский родственник, приближенный к трону, а это бесследно не проходит, потому что, как только отказываешься от текущей ТоЗ деспота, компьютер берет игру на себя, а уж играть эта программка, чтоб ее, умеет. Задержишься с переключением, слишком долго будешь цепляться за власть — и тебя прикончат, вот и вся недолга. Значит, снова возвращаться в пещеру, где уже сидят два десятка таких же блохастых экс-монархов, одному из которых со временем придет в голову блестящая идея: а не принести ли в пещеру огоньку?! Переключишься слишком рано — программа берет игру на себя и творит маленькое чудо: спасает задницу деспота, которого ты только что оставил, а дальше — дверь дома, где ты скрываешься, вышибают агенты секретной полиции и тащат тебя и твою семью в ночь, в небытие; после чего компьютер объявляет себя победителем, а ты снова в жопе — изволь начинать из пещеры.

Целый час я деспотически телепаюсь на месте, потом сдаюсь, даю команду «сохранить» и отправляюсь спать. Я выкурил шесть сигарет, хотя и не собирался.


Я еду в горы. Встаю поздно и с легкой головой, звоню Энди — да, он меня ждет, — потом набираю номер Эдди и беру выходные на три следующие дня, сообщаю копам (управление у них в Феттесе, хотя инспектор уже вернулся в Лондон; мой лэптоп они мне пока еще не отдают) и, слегка почистив машину, беру курс на горы — пересекаю серьги мост, на котором в этот день, избитый порывами ветра и дождя, включено табло, ограничивающее скорость 40 милями и запрещающее движение крупногабаритных машин; шквал налетает на мой 205-й «пежо», и тот, танцуя на своих «данлопах», чуть не скатывается на обочину.

Потом я выезжаю на М90, огибаю Перт и направляюсь к северу по А90, где движение то и дело меняется с двух- на однополосное и наоборот, а дорожные знаки зловеще предупреждают, что дорога патрулируется полицейскими в обычных, без указания их полицейской принадлежности, машинах, и, лишь добравшись до Далвинни,[48] начинаю дышать свободно. Звуковое сопровождение обеспечивают Nirvana, Мишель Шокд,[49] Crowded House и Carter USM.[50] Когда я сворачиваю на запад, дождь ослабевает; я успеваю увидеть заходящее солнце, окрашивающее горизонт над Скаем и Кайлсом в кровавокрасный цвет, а в свете моих фар серые камни Эйлин-Донана становятся зелеными. Я добираюсь до Строма через четыре часа двадцать минут после выезда из дому и глушу мотор в тот момент, когда в пурпурных дырах между темных, тяжелых туч начинают появляться звезды.


— Ну ты и сучара! Просто свет не видывал таких сучар! Вот как называется то, что ты, в жопу, делаешь? Сучара!

Вознаграждение и искупление, даже обучение. Я сижу в темном отеле на берегу черного озера, время близится к полуночи, я пьян, но не до чертиков; мы с Энди и его дружком Хоуи расположились на первом этаже в бывшем танцзале, выходящем на озеро — туда, где поднимаются призрачно-серые, залитые лунным светом горы с мягко переливающимися снеговыми шапками; я играю в компьютерные игры. Точнее, играю в «Ксериум» — топчусь на одном месте, и черт меня раздери, но после долгих-предолгих поисков я выяснил наконец, как перебраться через горы Зунда.

Это просто, но блиииииин. Нужно взять запас топлива, свинцовую защиту, ядерную бомбу и ракету; загружаешь топливо и бомбу, поднимаешься на восемь километров, сбрасываешь бомбу в предгорьях, пикируешь назад на базу, ставишь защиту, берешь топлива под завязку и с единственной ракетой на борту (бомба тем временем взрывается, сотрясая окрестности, и заправляться в этот момент не рекомендуется) взмываешь как настеганный к своему потолку и летишь как раз над поднимающимся грибовидным облаком! Облако у тебя под крыльями — оно подкидывает самолет выше его потолка. Свинцовая защита предохраняет тебя (хотя и приходится демонстрировать высший пилотаж, чтобы не потерять устойчивость в радиоактивных потоках), но вот облако рассеивается, ты соскакиваешь с него и идешь вниз, через горы — они кажутся такими игрушечными, — выходишь на долину среди хребтов, пускаешь ракету, когда тебя пеленгуют радары базы, и на остатках топлива уходишь за горизонт, а ракета тем временем сметает базу на хер. Просто!

— Сучара, — говорю я, мягко сажая самолет у топливного склада, и трясу головой; покататься на радиоактивном облаке — даже в голову не приходило.

— Не хватает тебе задора, — говорит Энди, подливая мне в стакан виски.

— Во-во, чтобы играть в эту игру, надо быть настоящим мужиком, — говорит Хоуи, подмигивая и беря свой стакан.

Это дюжий хайлендер из близлежащей деревни, один из собутыльников Энди. Он неотесанный и необузданный, к женщинам относится совершенно неподобающе, но забавен на свой грубоватый лад — настоящий мужик.

— Чтобы играть в «Ксериум», надо быть немножко чокнутым, — говорит Энди, откидываясь к спинке своего стула. — Надо быть… просто… чокнутым — и все.

— Ага, — соглашается Хоуи, осушая свой стакан с виски. — Не-не, спасибо, — говорит он Энди, который собирается подлить и ему. — Двинусь-ка я, пожалуй, — говорит он, вставая. — Не могу завтра опаздывать — последний день работаю в своем лесничестве. Рад был познакомиться, — говорит он мне. — Может, еще увидимся.

Он пожимает мне руку; серьезное рукопожатие.

— Ну ладно, — говорит Энди, тоже вставая. — Я тебя провожу. Спасибо, что заскочил.

— Да глупости. Рад был снова повидаться.

— Как насчет отвальной завтра вечером?

— А почему нет?

Они удаляются по тускло поблескивающему полу танцзала примерно в направлении лестницы.

Я качаю головой, глядя на экран «Амиги».

— Прокатиться на долбаном грибовидном облаке, — говорю я сам себе.

Затем встаю со своего скрипучего стула и, чтобы размять ноги, направляюсь со стаканом к огромному — во всю высоту и ширину стены — окну, которое выходит на сад перед железной дорогой и на берег озера. Облака сжались до небольших клочков, а луна стоит где-то высоко над головой, заливая все вокруг серебром. Справа по берегу озера горят несколько огоньков, но вдали горы черной массой поднимаются к звездному небу, становясь из серых белыми — их вершины покрыты снегом.

В танцзале пахнет сыростью. Из освещения — только свет, проникающий с лестницы, да настольная лампа на импровизированном компьютерном столе. Оборванные полинявшие занавески висят по бокам шести высоких оконных ниш. Дыхание клубится, и краешек стакана запотевает. На оконных стеклах грязь, некоторые в трещинах. Кое-где вместо стекол — фанера. В двух нишах стоят тазики под протечки, но один из них уже переполнился, и вокруг него образовалась лужа, под которой паркетины обесцветились и покоробились; в других местах паркет вроде бы прожжен. Драные выцветшие обои местами отклеились и свисают со стен какой-то гигантской стружкой.

В зале тут и там стоят дешевые деревянные стулья, столы, лежат свернутые древние, пропахшие плесенью ковры, тут же пара старых мотоциклов и множество запасных частей к ним — они лежат и стоят на промасленных простынях, и какая-то штуковина, по всему напоминающая промышленную фритюрницу, со всеми полагающимися кожухами, фильтрами, вентиляторами и трубами.

От отеля круто вниз между деревьями уходит дорога — ответвление главной. За отелем — к югу — гора и черный массив леса, отчего солнца зимой здесь почти не бывает, да и летом его немногим больше. Раньше главная дорога доходила прямо сюда, а затем на пароме можно было переправиться на северный берег озера, но потом класс кружной дороги повысили, и теперь весь поток машин огибает озеро, а паром отменили. Поезд Инвернесс — Кайл еще ходит и останавливается здесь по требованию, но с отменой парома и направлением транспорта в объезд вся местность пришла в запустение; еще остались несколько домиков, мастерская, железнодорожная платформа, причал, огороженный участок, принадлежащий «Маркони», и отель.

Вот и все. В начале дороги с момента открытия объездной висит щит, гласящий: «Паром-Стром — паром закрыт», и этим все сказано.

Далеко, где-то наверху, хлопает дверь. Я пью свой виски и всматриваюсь в чернильно-черную воду. Не думаю, что Энди собирался что-нибудь делать с этим отелем. Как и остальные его друзья, я надеялся, что он вложит в него деньги, начнет его развивать. Мы все воображали, будто у него есть какая-то новая секретная бизнес-идея и скоро все мы разинем рты, увидев, что он сотворил с этим местом, и будем приезжать сюда и удивляться, глядя на толпы людей, которых он сюда привлечет… Но не думаю, что он искал возможности развернуться и открыть выгодное дело, скорее — просто подходящего места для своей измученной, пресыщенной, отчаявшейся души.

— Ну, — слышу я где-то сзади голос Энди. Он спускается с лестницы и закрывает за собой двойную дверь. — Пыхнем?

— Ого! А у тебя есть?

— А как же, — говорит Энди, подходя ко мне и вставая рядом.

Мы вместе смотрим на воду. Он приблизительно моего роста, но, с тех пор как переехал сюда, немного располнел и теперь слегка сутулится, отчего кажется ниже и старше, чем на самом деле. На нем старые толстые вельветовые брюки, заношенные на заднице и коленках, но из дорогих и, наверно, целая дюжина рубашек, дырявых свитеров и кардиганов. У него недельная щетина, видимо постоянная, — такая же у него была, когда я видел его в последний раз.

— Хоуи похож на большинство местных, — говорит он. — Они все не дураки выпить, но об остальном имеют очень странное представление. — Он пожимает плечами и достает из кармана одного из своих кардиганов серебряный портсигар. — Тут живут несколько бродяг, но они безобидные.

— Слушай, — говорю я, вспомнив, — а тебе звонили из полиции?

— Ага, — говорит он, открывая портсигар, в котором лежит около дюжины аккуратных самокруток. — Некто, назвавшийся Флавелем, спрашивал, когда я тебе отзванивал на днях вечером. Я ему сказал.

— Правильно. Кажется, я завтра обязан явиться к местным полицаям.

— Ну да, мы живем в долбаной полицейской стране, — устало говорит он, протягивая мне портсигар с косячками. — Так ты будешь?

Я пожимаю плечами.

— Вообще-то обычно я это… ни-ни, понял? — Я беру один. — Спасибо. — Меня пронимает дрожь. На мне пиджак и куртка, но я все равно замерзаю. — У тебя тут где-нибудь бывает тепло?

Энди-ледоход улыбается.


Мы сидим в комнате рядом с его спальней на верхнем этаже отеля, курим мериджейн и попиваем виски. Я знаю, что заплачу за это завтра — точнее, уже сегодня, но мне на это плевать. Я рассказываю ему про свою статью о виски, про холодную фильтрацию и подкраску, но он, похоже, все это уже знает. Комната довольно просторная, сразу не поймешь — то ли обшарпанная, то ли уютная: потертые бархатные шторы, старинная, массивная деревянная мебель, множество пухлых вышитых подушечек и на внушительном столе в углу древний компьютер «IВМ»; у него внешний дисковод и модем, корпус посажен чуть наперекосяк. Рядом стоит «эпсоновский» принтер.

Мы сидим у камина, в котором горят настоящие поленья, а посередине комнаты, на потертом темном ковре жалобно постанывает калорифер. Я наконец-таки согрелся. Энди сидит в древнем горбатом кресле с обивкой из искусственной кожи, которая местами протерлась до сетчатой основы, а на подлокотниках отполирована до черного блеска. Он крутит в руках стакан с виски и большую часть времени смотрит в огонь. Тепло его победило — он снял верхний из своих кардиганов.

— Да, — говорит он, — нашему поколению был предоставлен карт-бланш. Я, помнится, в семьдесят девятом считал, что нам и в самом деле пора чем-нибудь заняться, попробовать наконец что-то новенькое, стать радикалами. Казалось, что с шестидесятых у нас было одно и то же правительство в двух чуть различающихся упаковках, а потому с тех пор ничего и не изменилось. Было такое ощущение, что после прилива энергии в начале-середине шестидесятых все покатилось под откос, у целой страны случился запор, ее спеленали правилами и законами и ограничительными порядками и вообще погрузили в заразительную, повальную скуку. Я никогда не мог понять — кто прав: социалисты — даже революционеры — или архикапиталисты, и выяснить это в Британии не представлялось возможным, потому что, как бы ни голосовал народ, никаких реальных изменений не происходило. Хит[51] не принес ничего хорошего бизнесу, а Каллагэн[52] не принес ничего хорошего рабочему классу.

— Я и представить себе не мог, что ты задумывался о революции, — говорю я ему, отхлебывая из стакана виски. — Думал, ты всегда был правоверным капиталистом.

— Я просто хотел перемен, — пожимает плечами Энди. — Казалось, именно это и нужно стране. На самом деле не имело никакого значения, откуда подует свежий ветер. Я никогда особо не распространялся на этот счет, потому что не хотел закрывать для себя никакие возможности. Я уже решил, что пойду в армию, а потому мне не хотелось, чтобы в моем личном деле было написано, что я поддерживал левацкие группы. Но мне еще раньше приходило в голову, что случись какое-нибудь… ну, не знаю, вооруженное восстание, всеобщий бунт… — Он весело смеется. — Я помню времена, когда это не казалось таким уж невероятным, и я думал, что случись что-нибудь такое в этом роде и будь они правы, а государство — нет, то не будет никакого вреда, если в армии в это время будут люди вроде меня, сочувствующие всяким таким движениям. — Он трясет головой, не отрывая глаз от огня. — Хотя сейчас все это, видимо, звучит очень глупо, правда?

— Не спрашивай меня, — пожимаю я плечами. — Ты разговариваешь с человеком, который считал, что лучший способ изменить мир к лучшему — это заняться журналистикой. Что не делает мне чести как мыслителю и стратегу, но тут уж ничего не поделаешь.

— В этой идее нет ничего плохого, — говорит Энди. — Но если ты сегодня разочарован, то причина частично в том, о чем говорю я, — в радикализме Тэтчер, который поначалу казался таким оригинальным. Всем нам засветила перспектива, ведущая через скудное, урезанное адекватно возможностям существование; нам предоставлялся случай последовать конкретному решительному плану, проводимому в жизнь человеком, который не собирался останавливаться на полпути. Отказаться от всего неэффективного, не бояться жестких решений, не бояться увольнять ставших лишними, отказаться от всего худшего, что было у патерналистского государства; повеяло свежим воздухом; это был крестовый поход, в котором мы все могли принять участие.

— Если у тебя хватало для этого денег или ты принимал решение стать сукиным сыном похлеще, чем твои дружки.

Энди трясет головой.

— Ты всегда слишком уж ненавидел тори, а потому не мог разобраться во всем этом беспристрастно. Но дело вовсе не в том, кто был прав, и еще в меньшей степени — кто был бы прав; чувства людей — вот что имеет значение, потому что именно из них-то и возникли идеалы эпохи; консенсус вел в тупик, осторожность — к бесплодию, а отсюда идея: встряхни систему, прими радикальные решения в масштабе страны — ведь в бизнесе такие решения принимаются, — сделай это хотя бы раз в истории, если хочешь чего-то добиться, выбери путь роста, монетаристский шиллинг.[53] — Он вздыхает, снова достает портсигар и протягивает мне, я беру самокрутку. — И я был одним из тех, кто выбрал, — сказал он, прикуривая косяк от зажигалки «Зиппо». — Я был верным бойцом в крестовом походе детей за возвращение потерянной цитадели британской экономической мощи. — Он разглядывает пламя, а я курю. — Хотя, конечно, я уже и перед этим внес свою лепту: был одним из «наших парней», участником Экспедиционного корпуса, частью сил специального назначения, которые вернули Мэгги ее упавшую было популярность. — (Я не знаю, что сказать, и, следуя обретенной с возрастом линии поведения, не говорю ничего.) — Ну вот мы и приехали, — говорит Энди, наклоняясь вперед и хлопая ладонями по коленям, потом — я толкаю его под локоть — берет у меня самокрутку. — Спасибо. — Он затягивается. — Вот мы и приехали, проведя свой эксперимент; была одна партия, одна ведущая идея, один последовательно проведенный план, один сильный лидер — и ее серые тени, — и все это закончилось громким пуком. Промышленная база подточена до самого основания, до самой кости — аж костный мозг вытекает, прежняя смутно социалистическая неэффективность заменена оголтело капиталистической, власть централизована, коррупция узаконена, выросло поколение, которое если что и будет уметь, так это открывать машины вешалками для пальто, а знания их ограничатся списком растворителей, от которых лучше всего торчать, надев полиэтиленовый мешок на голову, перед тем как начнешь блевать или вырубишься.

Он глубоко затягивается, прежде чем передать самокрутку мне.

— Да, — соглашаюсь я, беря косяк. — Но ты в этом вроде не виноват. Ты свою лепту внес, но… Всвэкни.

— Да, В Свое Время Это Казалось Неплохой Идеей…

— Понимаешь, старик, я вовсе не считал, что кто-то из вас должен туда ехать, но не думаю, что я смог бы на Фолклендах сделать то, что сделали вы. Я о чем — если бы и была какая-нибудь война, на которой, по моему разумению, стоило бы воевать, и если бы меня призвали или что-то такое, то я ведь трус, я физически не гожусь. А ты был годен. Ты сделал это. Ну его в жопу — кто там прав, кто виноват, если уж ты там оказался, под огнем, и твоих дружков убивают у тебя на глазах, ты должен уметь драться. Ты-то, слава богу, дрался. А за себя я не уверен.

— Так значит, — говорит он, глядя на меня, — ты считаешь, что я настоящий мужчина, потому что научился убивать и, мать его, убивал?

— Нет, я только хочу сказать…

— Ну да, — говорит он, опять глядя в сторону, — много от этого было проку с таким говнюком капитаном, как у нас, а у него даже духу не хватило это признать — послал хороших ребят под пули, чтобы доказать, какое он храброе говно.

Энди берет полено из сушилки и кладет его в огонь, сначала ударив им по другим — горящим, отчего они сыплют искрами.

— Да, — говорю я, — и все же…

— Ты ошибаешься, — говорит он, вставая со своего места и направляясь в угол комнаты к какой-то полуоткрытой ставне, за которой глубокий странноватый шкаф кубической формы — кухонный лифт. Он тянет на себя верх металлической ставни, и одновременно нижняя уходит внутрь. Он по одному вытаскивает оттуда поленья, складывает их себе на руку и тащит к очагу. — Мы все несем ответственность, Камерон. От этого никуда не деться.

— Ну, ты уж типа того, Гулд, наехал, как мама, — говорю я, стараясь перевести все в шутку, но сказанное даже мне самому кажется глупым.

Я протягиваю ему косяк, Энди садится, курит и раскладывает поленья вдоль края камина для просушки.

Он кидает на меня взгляд.

— И память у меня хорошая — я все еще тебя не простил… Ты ведь тогда даже не попытался спасти меня на льду. — Он глубоко затягивается марфухой, а я сижу и думаю: «Ни хера себе», потом он возвращает мне самокрутку — на лице мрачная улыбка. — Шутка. Я этой историей уже двадцать лет щеголяю перед мужиками и завлекаю в постель женщин.

Часа в четыре Энди проводит меня в мою комнату этажом ниже. Там стоит обогреватель, а на односпальной кровати — электрическое одеяло. Прежде чем уснуть, я размышляю — нужно ли было рассказать ему о мистере Арчере, его телефонных звонках и об Аресе. По пути сюда я думал, что расскажу; мне казалось, что надо бы облегчить перед кем-нибудь душу, вот только удачного момента все не подворачивалось.

Бог с ним. Просто поговорили — и то хорошо.

Сознание у меня потихоньку меркнет, и тут я снова вижу начало сна, в котором бегу по лесу; гоню его прочь и больше не помню ничего.


На следующее утро, пока Энди еще спит, я принимаю: а) обезболивающее и б) решение смотаться в Кайл-ов-Лохалш — отметиться в местной полиции.

По дороге в город я догоняю «эскорт»[54] с голубой мигалкой на крыше и пристраиваюсь за ним. Из двери, за которой, как сообщает табличка, принимает зубной врач, появляется сержант, я подхожу к нему, называю свое имя и говорю, что сообщаю о своих перемещениях согласно распоряжению инспектора Макданна. Худой седоволосый сержант обводит меня профессионально подозрительным взглядом и записывает время и мое имя. Такое впечатление, что он принимает меня за какого-то безобидного психа. Он особо не распространяется, может, у него зубы еще не отошли после посещения дантиста, да и мне не до разговоров с ним, потому что мой желудок вдруг решает, что пора проснуться и ему, и я мчусь в ближайший бар — в туалет.

Жутко ненавижу, когда от моего говна несет виски.


В этот вечер Энди устраивает вечеринку — и в честь меня, и потому, что на следующий день его приятель Хоуи уезжает работать на буровую. Днем мы отправляемся на прогулку в горы; я семеню за Энди, пыхтя, ловя ртом воздух и кашляя, — он быстро и легко шагает вверх по кочковатым лесным тропинкам. Мы возвращаемся в отель, я помогаю ему привести в порядок гостиничный бар, который еще хранит следы последней вечеринки, случившейся несколькими месяцами ранее. Запасы в баре еще достаточные, хотя разливного пива уже нет — только баночное. Энди вроде исходит из того, что весь кир на вечеринке за ним, из чего я делаю вывод: слухи о том, что он погряз в нищете, несколько преувеличены.

На вечеринку приходит десятка два-три человек; половина из них местные (в основном мужчины, хотя есть и одна женатая пара и две-три девушки без спутников), а половина — приезжие, новые хиппи, живущие по всяким автобусам и фургончикам, запаркованным на придорожных площадках и старых извилистых участках дороги — этих высохших руслах, поток с которых ушел после спрямления пути.

Из смеси собравшихся раствор никак не образовывался — в лучшем случае взвесь; между некоторыми парнями-хайлендерами (чисто выбритыми, коротко постриженными) и приезжими (вид у них прямо противоположный) ощущается неприязнь, которая усугубляется, по мере того как собравшиеся пьянеют. У меня создается впечатление, что настоящие местные знают: бродяги время от времени исчезают для понюшки, это вызывает у местных негодование. Энди, похоже, не обращает на это внимания и со всеми разговаривает одинаково.

Я из кожи вон лезу, чтобы раствориться. Поначалу мне это лучше удается с ребятами-хайлендерами — я не отстаю от них ни по виски, ни по пиву, курю их сигареты и терплю их замечания типа «Нет, я еще не бросил курить», когда предлагаю им свои «Силк кат», но по мере того как мы пьянеем, меня начинает смущать их отношение к заезжим, а еще больше — к женщинам; Хоуи парень, с которым я познакомился предыдущим вечером, — рассказывает, как поколачивал свою благоверную, а теперь эта сучка пристроилась в один из этих долбаных лагерей для женщин, и если он когда-нибудь ее найдет, то вышибет из нее на хер все это дерьмо. Другие не советуют ему это делать, но у меня такое впечатление, что их останавливает только страх оказаться за решеткой.

Я потихоньку перемешаюсь по направлению к заезжим.

В какой-то момент вижу Энди — он стоит, смотрит из окна бара на темное озеро, глаза широко раскрыты.

— Ты в порядке? — спрашиваю я его.

Он отвечает не сразу.

— Мы здесь в десяти метрах над уровнем воды, — говорит он, кивая в сторону берега.

— Не может быть. — Я закуриваю сигарету.

— Палубу этого уровня на «Куин-Элизабет-два» мы называли «Экзосет»-палубой, потому что на этой высоте ракета и идет.[55]

Ага, фолклендские истории.

— Если, — говорю я, вглядываясь в темноту на другом берегу озера, — у тебя нет рассерженного соседа с хорошими связями среди торговцев оружием…

— Это единственный предмет моих ночных кошмаров, — говорит Энди, продолжая всматриваться в невидимое озеро, глаза у него все так же широко раскрыты. — Ну не смешно ли, а? Кошмар — как меня десять лет назад разносит к ебеням ракетой. Я даже не появлялся на той палубе, мы располагались двумя палубами выше… — Он пожимает плечами, прикладывается к стакану и, улыбаясь, поворачивается ко мне. — Ты мать часто видишь?

— Что? — переспрашиваюсь я, растерявшись от такой резкой смены темы. — Нет, последнее время не очень. Она все еще в Новой Зеландии. А ты? Ездил в Стратспелд?

Он трясет головой, и меня вдруг пронимает дрожь — я вспоминаю этот жест, повторявшийся снова и снова, ставший наконец чем-то вроде нервного тика тогда, в Стратспелде, после похорон Клер в восемьдесят девятом; жест неверия, непонимания, неприятия.

— Тебе надо к ней съездить, — говорит он мне. — Надо поехать и навестить их. Они будут рады.

— Посмотрим, — говорю я.

Порыв ветра ударяет в окно дождем, сотрясая раму, звук такой громкий и неожиданный, что я отскакиваю, а Энди просто медленно поворачивается и вглядывается в темноту чуть ли не с презрением, а потом рассмеявшись, обнимает меня за плечи и предлагает выпить еще.

Позже над отелем начинает бушевать буря, в горах за озером сверкают молнии, а от раскатов грома дрожат стекла. Электричество отключается, гаснет свет, мы зажигаем свечи и газовые светильники, а заканчиваем вечеринку — семеро самых стойких: Энди, я, Хоуи, пара местных ребят и пара приезжих — внизу в бильярдной, где стоит видавший виды стол и протекает потолок, отчего вся грязноватая зеленая поверхность превращается в болото миллиметровой глубины, вода капает из всех луз и крупными каплями скатывается по массивным ножкам стола на пропитанный влагой ковер, а мы играем в снукер при свете шипящего газового фонаря и вынуждены со всей силы лупить по белому шару, даже когда требуется филигранный удар, потому что вода оказывает дополнительное сопротивление, а шары, катясь по столу, издают шипящий трескучий звук, иногда оставляя за собой что-то вроде шлейфа из брызг, а я чувствую, что напился и к тому же улетел от пары сильных косячков, которые выкурил раньше в саду вместе с заезжими, но обстановка в этой залитой водой тусклой бильярдной кажется мне жутко веселой, и я смеюсь как сумасшедший и в какой-то момент обнимаю Энди за шею и говорю ему: Знаешь, старина, я так тебя люблю, а разве дружба и любовь не самое главное? И почему только люди этого не понимают и почему они не могут относиться друг к другу по-человечески? Правда, в мире еще хватает всяких ублюдков, но Энди только трясет головой, и я пытаюсь расцеловать его, и он мягко отстраняется и прислоняет меня к стене и подпирает бильярдным кием, а мне это кажется таким ужасно смешным, что я смеюсь до упаду — и в самом деле падаю, а потом никак не могу подняться, и Энди с одним из заезжих относят меня в мою комнату, сваливают на кровать, и я мгновенно засыпаю.

Мне снится Стратспелд и долгие летние месяцы моего детства, которые я проводил в счастливом безделье, пока они не закончились в один прекрасный день бегом по лесу (но я гоню от себя эти воспоминания — за долгие годы я научился этому); я снова бреду по лесу, пересекаю скрытые между горных склонов лесистые полянки вдоль берегов красивого озерца и речушки, потом стою у старого лодочного сарая под лучами невыносимо яркого солнца; вода переливается зеркальными блестками, и я вижу две фигуры, обнаженные, хрупкие и белые в траве за тростниковыми зарослями, я смотрю на них, и свет превращается из золотого в серебряный, а потом в белый, и деревья словно сжимаются, листья исчезают в холодном сверкании этого всеохватного белого сияния, и все вокруг становится одновременно темнее и светлее, все цвета сводятся к черному и белому; деревья стоят голые и черные, землю выровняла белизна, исчезли две молодые фигуры, а другая — совсем маленькая, в сапожках, рукавичках, полы пальто развеваются за спиной — бежит, заливаясь смехом, по белой поверхности замерзшего озера.

Кто-то кричит, зовет.

Глава седьмая Lux Europae

Двенадцатью часами позже я на этих гребаных Нормандских островах[56] все еще мучаюсь похмельем и думаю: какого хера мне здесь надо?

— А? Что?

— Просыпайся, Камерон. Тебя к телефону.

— А? Сейчас. — Я пытаюсь сфокусировать взгляд на Энди, но, кажется, не могу открыть левый глаз. — Это важно?

— Не знаю.

Я встаю, натягиваю халат и шлепаю в холодный пыльный вестибюль, где стоит телефон.

— Камерон, это Фрэнк.

— А, привет.

— Как там дела в твоей хайлендской дыре?

— Прекрасно. — Мне все никак не убедить левое веко подняться. — В чем дело, Фрэнк?

— Тут твой мистер Арчер звонил.

— Ну? — настороженно говорю я.

— Он сказал, что тебе, может, будет интересно знать, — я слышу, как Фрэнк шуршит бумажками, — настоящее имя мистера Джеммела. Его зовут Дж. Азул. Дж. — это инициал, а затем А-З-У-Л. Этому Азулу якобы известна вся история, но он уезжает за границу… сегодня днем. Вот все, что он мне сказал. Я попытался узнать, о чем это он толкует, но…

— Минутку, минутку, — говорю я; мне наконец удалось поднять левое веко — глаз болит и начинает слезиться. Я делаю глубокий вдох, пытаясь проснуться окончательно. — Повтори все еще раз.

— Звонил, — медленно говорит Фрэнк, — мис-тер Арчер…

Фрэнк повторяет все сообщение. А я тем временем думаю. Уезжает сегодня… откуда уезжает?

— Хорошо, — говорю я, когда Фрэнк кончает свою диктовку — словно объяснял что-то читателю газеты «Сан». — Фрэнк, сделай доброе дело, посмотри, есть ли что-нибудь на этого Азула?

— У меня работы выше головы. Не все ведь считают, что сроки…

— Фрэнк, я тебя умоляю. Очень знакомое имя; кажется, я его уже встречал… Черт, никак не вспомнить, мозги заржавели. Прошу тебя, Фрэнк, проверь, пожалуйста, а? Очень тебя прошу. Считай, я твой вечный должник. Пожалуйста.

— Ну ладно, ладно.

— Спасибо; если что найдешь — сразу же звони мне, ладно? Позвонишь?

— Позвоню, позвоню. Ладно уж.

— Отлично. Здорово. Спасибо.

— Но если уж я позвоню, надеюсь, ты ответишь быстрее, чем вчера.

— Что?

— Твой мистер Арчер вчера звонил.

— Вчера? — переспрашиваю я, чувствуя, как у меня начинает крутить в желудке.

— Да, где-то в районе обеда. С ним Руби говорила. Меня в тот момент не было, я потом пытался до тебя дозвониться, но никто не брал трубку. Я попытался позвонить тебе на мобильник, хотя и сомневался, что он будет работать в твоих горах. Так оно и оказалось — робот предложил мне позвонить попозже.

— Черт побери.

— Да, и вот еще что…

Кажется, он собрался выдать очередную свою идиотскую шутку с проверкой орфографии, охереть можно. Мысли у меня обгоняют друг друга, а точнее, вроде как попытались бежать, да застряли у беговой дорожки — начали снимать тренировочный костюм, запутались в штанинах, попрыгали-попрыгали на одной ноге, да и рухнули на землю, а остальные бегуны тем временем ушли далеко вперед.

— …а если это распространенное имя? — спрашивает Фрэнк. — Что, если Азулами зовут половину жителей в Бейруте или еще где? Я хочу сказать, что оно звучит как-то…

— Слушай, Фрэнк, — говорю я (меня вдруг осенило, и мой голос звучит гораздо трезвее и спокойнее, чем должен бы), — кажется, я вспомнил, откуда его знаю. Я его видел на заднике «Частного детектива». Это как-то было связано с… Не помню. Ну, обычная ерунда, какая попадает на задник «Детектива». Прошу тебя, Фрэнк. Он может быть связан с обороной, космическими разработками, разведкой или торговлей оружием. Попробуй поискать в «Профайле» — просто набери «Азул» и…

— Да знаю я, знаю.

— Спасибо, Фрэнк. Я пошел одеваться. Если не дождусь от тебя звонка в течение получаса, то позвоню сам. Пока.

Черт побери! Та пятерка покойников, а теперь еще все остальные, которыми занимается Макданн, и этот тип собирается смотаться сегодня. Вчера звонил! Вечно времени в обрез — ненавижу! Я начинаю паниковать. Сердце у меня готово выпрыгнуть из груди. Пытаюсь думать, но ничего в голову не приходит. Решай!

И я решаю: если сомневаешься, чертовски важно не останавливаться. Важна скорость. Кинетическая энергия прочищает мозги и сбивает противника с толку.


Я жадно прихлебываю горячий кофе и натягиваю пиджак; моя сумка — на регистрационной стойке в вестибюле отеля, Энди стоит ссутулясь, мигает и непонимающими глазами смотрит, как я запихиваю в рот тосты и глотаю горячий кофе из кружки без ручки. Энди смотрит на мою сумку. В том месте, где наверху встречаются две молнии, торчит мой белый носок — ни дать ни взять выпадающая грыжа. Энди оттягивает бегунок одной молнии, запихивает носок внутрь и снова закрывает сумку.

— Телефон часто вырубается, — виновато говорит он. — Возможно, вчерашняя буря.

— Бог с ним.

Я смотрю на часы. Пора звонить Фрэнку.

— Слушай, — говорит Энди, почесывая подбородок и зевая. — У полиции может возникнуть желание поговорить с тобой…

— Знаю; я им сообщу, где меня искать, не…

— Я говорю о местной полиции.

— Что?! С какой стати?

— Понимаешь, — вздыхает он, — вчера, когда ребята расходились, у них тут вышла небольшая потасовка. Похоже, Хоуи со своими дружками поколотили на дороге двух приезжих — один теперь в больнице. Полиция ищет Хоуи. Ты-то, конечно, спал, когда все это случилось, но, может, они захотят и тебя расспросить, так что…

— Что за черт… — начинаю я, но тут звонит телефон. Я хватаю трубку и ору: — Ну что?!

— Камерон, это Фрэнк.

— А, привет. Узнал что-нибудь?

— Кажется. Возможно, это мистер Джемейл Азул, — говорит он. Он диктует имя по буквам, а я думаю: Джемейл — Джеммел, ну-ну. — Британский подданный, — продолжает Фрэнк, — мать — англичанка, отец — турок. Родился семнадцатого марта сорок девятого года, образование получил в Харроу, Оксфорде и Йейле.

— Так он занимается обороной или…

— У него собственная компания по торговле оружием. Связан с Саудовской Аравией, но оружие продавал всем подряд, включая Ирак, Иран и Ливию. Он скупил множество маленьких фирм в Великобритании, в основном для того, чтобы потом их закрыть; был допрошен в Палате. Израиль обвинил его в продаже ядерных секретов Ираку в восемьдесят пятом. Ты был прав, о нем упоминалось в «Детективе»; они писали о нем несколько раз, я взял вырезки… — Снова шелест бумаги. — Вот: по имеющимся сведениям, заключая сделки и открывая банковские счета, он пользовался вымышленными именами; одно из них — мистер Джеммел. Как тебе это?

Похоже, Фрэнк доволен собой.

— Блестяще, Фрэнк, просто блестяще, — говорю я ему. — Так где же он обитает?

— Есть адреса в Лондоне и Женеве, офис в Нью-Йорке… но основное место на острове Джерси, Нормандские острова.

— Номер телефона?

— Я проверил; в справочнике нет. А по номеру компании — автоответчик. Но я позвонил своему приятелю в Сент-Элье[57] — он работает там на местную газетенку. Говорит, что твой дружок дома.

— Так. Так, — говорю я. Думаю. — А адрес есть?

— Аспен, Хилл-стрит, Гори, Джерси.

— Хорошо, хорошо. — Я все еще продолжаю думать, — Фрэнк, блестяще, ты меня выручил. Соедини меня, пожалуйста, с Эдди.


— Что?! — говорит Эдди, выслушав меня.

— От Инвернесса до Джерси. Не жмитесь, Эдди. Я там надыбал одно дельце. Я бы и сам заплатил, но у меня карточка почти на нуле.

— Ну, если это опять какая ваша завиральная идея, Камерон…

— Эдди, это будет охереть что — кроме шуток.

— Слова, слова, Камерон, только вот ваш заморский репортаж не дает оснований для оптимизма…

— Эдди, это нечестный прием. К тому же Джерси не так уж и за морем, а я лишаюсь одного выходного.

— Ну ладно. Только полетите туристическим классом.


— Сумасшедшая жизнь, — говорит Энди, кладя мою сумку на заднее сиденье «пежо».

— Не говори, — соглашаюсь я, садясь в машину. Головная боль пытается утвердиться под моей черепной коробкой. — Временами кажется экзотичной — но только кажется.

Я закрываю дверь и опускаю окно. Не уверен, что сейчас гожусь для езды, но ехать надо, иначе опоздаю на рейс из Ивернесса,[58] которым успеваю на пересадку.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — спрашивает Энди, с сомнением глядя на меня.

— Собираю материал, — улыбаюсь я в ответ. — До скорого.


Высокие серые тучи тащат за собой потоки дождя, сквозь которые я за полтора часа добираюсь до Инвернесса. Еду под Каунта Бейси[59] и — еще покруче — под Нусрата Фатеха Али Хана:[60] этакий исламский ответ Паваротти; голос у него чисто как у обдолбанного ангела из сновидения, хотя о чем он поет — не имею понятия и сильно подозреваю, это что-то вроде «Ну-ка, вздернем Салмана Рушди,[61] гей-гей!».

Билет ожидает меня в кассе. Официально у меня выходные, поэтому заставляю себя не читать газет. Я подумываю, не купить ли сигарет, но боль по-прежнему сидит у меня между глаз, такое чувство, что с сигареты могу и блевануть. Что мне сейчас действительно не помешало бы, так это что-нибудь химическое и кристаллическое, но с собой у меня ничего нет, а где его взять здесь, в Инвернессе, я не представляю. Чувствую, что мне надо чем-то заняться, поэтому покупаю какую-то дурацкую игрушку и усаживаюсь за нее. Вылет задерживается, но ненадолго; я пересаживаюсь в Гатвике,[62] погода чуть ветреная, солнечная, а когда рейс 146 садится на Джерси, там вообще чуть ли не рай. Мне даже удается взять по своей кредитной карточке напрокат машину — просто благодать божья.

«Нова» снабжена картой; я еду по аккуратным маленьким проулкам и по более прямым, более скоростным дорогам и даже за эти несколько миль успеваю почувствовать, что здесь гораздо чище, элегантнее и многолюдней, чем в Западном Хайленде. Гори найти нетрудно, он расположен на восточном берегу и выходит на песчаную косу неподалеку от того места, где находится замок, — а я-то всегда считал, что замок в Сент-Элье. На поиски Хилл-стрит уходит чуть больше времени, но зато Аспен виден издалека — длинная белая вилла точно под гребнем поросшей лесом горушки; вилла окружена белыми стенами с ажурной черной изгородью и небольшими, подстриженными в форме сферы кустиками в деревянных кадках. Черепичная крыша. Вид солидный. Цена, полагаю, тоже.

В стене сзади есть высокие железные ворота — они открыты, так что я просто проезжаю по выложенной розовым кирпичом дорожке к двери.

Я звоню и жду. Других машин на дорожке не видно, но к дому примыкает гараж с двумя двойными воротами. Солнце светит сквозь верхушки деревьев, поднимается ветерок, который шуршит листьями на декоративных кустиках в кадках и заносит мне песчинку в левый глаз, отчего тот опять начинает слезиться. Звоню еще раз. Заглядываю внутрь через щель для писем, но ничего не вижу; я просовываю туда руку и на внутренней стороне толстой двери нащупываю почтовый ящик.

Несколько минут спустя я решаю осмотреть место — прохожу под мавританскими арками через низкую белую стену, миную теннисный корт с искусственным покрытием и бассейн примерно такой же величины, открытый и спокойный. Я становлюсь на колено и одной рукой пробую воду. Теплая.

Пытаюсь заглянуть в окна дома, но они закрыты либо снаружи пластиковыми ставнями, какими обычно пользуются во Франции, либо изнутри — жалюзи.

Возвращаюсь к машине, думая, что, может, мистер Азул вышел куда-то ненадолго. Может, конечно, я его упустил и он уже убыл в ту поездку, о которой, похоже, знает мистер Арчер. Я решаю подождать полчасика, может, час, а потом позвонить знакомому Фрэнка в местную газету. Взвешиваю — не поиграть ли в игру, которую купил в Инвернессе, но то ли она меня не зацепила, то ли у меня вообще пропал вкус к играм.

Закрыв глаза (только чтобы дать им отдохнуть), я понимаю, что в моем плане подождать есть какой-то изъян, но, уже зевая и засовывая руки под мышки, думаю: мысль немножко отдохнуть не так уж и плоха, если только я не усну.


Энди бежит по льду. Мне пять лет, ему — семь.

В Стратспелде повсюду бело; небо спокойное и ясное, солнца не видать за ослепительно сверкающей дымкой, его сияние, приглушенное вклинившимся слоем высоких облаков, заливает холодную снежную пустыню. Вершины гор укутаны снегом, на этом белом однообразии здесь и там разбросаны черные отметины утесов; горы и лес тоже укрыты белым одеялом, деревья промерзли, а озеро затвердело и стало мягким — сначала покрылось льдом, а потом припорошилось снегом. Здесь, за садом со сторожкой, рощами и декоративными прудами озеро сужается и снова становится рекой, которая изгибается, пробиваясь сквозь узкие горловины, ускоряется, приближаясь к порогам, а потом падает в неглубокое ущелье внизу. Обычно отсюда можно слышать шум водопада, но сегодня здесь тишина.

Я смотрю, как бежит Энди. Я кричу ему вслед, но не бегу за ним. С этой стороны берег низкий, лишь на полметра возвышается над белой поверхностью покрытой снегом реки. Трава и тростники вокруг меня пригнулись под грузом внезапно выпавшего за ночь снега. На другой стороне, куда бежит Энди, берег высокий и крутой, вода там углубилась в гору, вымыла из нее песок, гравий и камни, оставив над собой нависающую землю и обнаженные торчащие корни деревьев; темное каменистое пространство под этим неровным свесом — единственное место, где я не вижу снега.

Энди кричит на бегу, полы пальто развеваются у него за спиной, руки в варежках раскинуты в стороны, голова откинута назад, уши его зимней шапки хлопают и взлетают, как крылья. Он уже пробежал половину пути, и настроение у меня внезапно меняется: я уже не испуган и не раздосадован — теперь мне весело, я опьянен, радость переполняет меня. Нам было сказано не делать этого, не ходить сюда, нам было сказано кататься на санках, играть в снежки, лепить снеговиков — все, что угодно, но только и близко не подходить к озеру и реке: там можно провалиться под лед; и все же Энди, после того как мы покатались немного на склоне у фермы, направился сюда, невзирая на мои протесты, пошел сюда через рощицу, а когда мы уже оказались на берегу, я сказал, ну ладно, но теперь только смотреть — дальше ни-ни, но тут Энди с воплем спрыгнул по усеянному камнями белому склону к реке и припустил по чистому снегу к противоположному берегу. Сначала я разозлился, испугался за него, но потом меня внезапно обуяла радость, я смотрел, как он несется по холодному ровному пространству вставшей реки — свободный, распалившийся, веселый в этой однообразной замороженной тишине.

Я думаю, он таки добежал, пересек реку и теперь в безопасности, я уже ощущаю, как во мне начинает подниматься пьянящая радость от этого искупительного свершения, но тут раздается треск, и он падает; я думаю, что он поскользнулся и упал, но нет, он не лежит животом на снегу, он провалился по пояс, он борется, пытается выбраться наверх, а белизна вокруг него начинает темнеть, и я никак не могу поверить, что это все на самом деле, не могу поверить, что Энди не выбраться оттуда; я ору от страха, зову его во весь голос, кричу ему.

Он молотит руками, его разворачивает, он погружается все глубже; он пытается найти опору и выбраться на поверхность, но кромка льда обламывается, осколки взлетают в воздух, а следом со странным звуком устремляются вверх фонтанчики воды. Теперь он зовет меня, но я почти не слышу его из-за собственных истошных воплей — я ору так громко, что в штанах у меня становится мокро от напряга. Он тянет ко мне руку, зовет меня, но меня сковал ужас, я исхожу воплем, я не знаю, что делать, хотя он и кричит мне: помоги, подойди ко мне, дай мне ветку, но меня прошибает холодный пот при одной только мысли о том, что нужно ступить на белую предательскую поверхность, а где ветку взять — я и представить себе не могу: с одной стороны высокие деревья над невидимым внизу ущельем, еще деревья есть у берега озера в направлении к лодочному сараю, но никаких веток на них нет, повсюду только снег, и тут Энди перестает молотить руками и исчезает под белизной.

Я стою неподвижно, замерев, онемев. Я жду — вот он сейчас покажется наверху, но его нет. Я делаю шаг назад, потом поворачиваюсь и бегу. Я бегу к дому, а липкая влага между моих ног из теплой превращается в холодную.

Вдруг меня хватают чьи-то руки — это родители Энди, они гуляют с собаками около декоративных прудов, но прежде чем мне удается сказать им что-нибудь, проходит целая вечность, потому что голос не слушается меня; я вижу страх в их глазах, они спрашивают: «Где Эндрю? Где Эндрю?» — наконец мне удается сказать, миссис Гулд издает душераздирающий вопль, а мистер Гулд велит ей прислать людей из дома и вызвать «скорую», а сам бежит по тропинке к реке — за ним четыре возбужденно лающих золотых Лабрадора.

Я бегу домой с миссис Гулд, и мы зовем всех — моих мать и отца и других гостей, и все несутся к реке. Мой отец тащит меня на руках. С берега мы видим мистера Гулда, ползущего на животе по льду назад от промоины; вокруг суетятся и кричат люди, мы бежим вниз по реке к теснине, к ущелью, мой отец поскальзывается и чуть не роняет меня, от него пахнет виски и едой. Затем кто-то кричит — Энди находят за поворотом реки, там, где вода пробивается на поверхность из-под корки льда и снега и, бурля на стремнине между камней и топляков, устремляется к порогу водопада, который сегодня даже на таком близком расстоянии шумит глуховато и как будто издалека.

Энди там, он застрял между заснеженным стволом дерева и обледеневшим камнем, лицо у него иссиня-белое и совершенно неподвижное. Отец Энди плюхается в воду и вытаскивает его.

Я начинаю плакать и прячу лицо, уткнувшись в плечо отца.

Деревенский доктор был одним из гостей; они вместе с отцом Энди поднимают мальчика так, чтобы вода вытекла изо рта, потом укладывают на расстеленном на снегу пальто. Доктор давит Энди на грудь, а его жена дышит мальчику прямо в рот. Они, кажется, удивлены больше всех, когда сердце Энди снова начинает биться, а в горле булькает. Энди заворачивают в пальто и несут в дом, а когда приезжает «скорая», его по самую шею погружают в теплую ванну и дают кислород.


Он пробыл подо льдом, под водой минут десять, а то и больше. Доктору были известны факты, когда детей (обычно помладше Энди), пробывших в холодной воде без воздуха, удавалось спасти, но сам он с подобным никогда не сталкивался.

Энди быстро приходит в себя, дышит кислородом, кашляет и сплевывает в теплую воду, потом его вытирают и несут в подогретую кровать, а родители не спускают с него глаз. Доктор беспокоился — не пострадал ли мозг, но Энди, похоже, такой же умный и сообразительный, как и раньше, помнит в подробностях, что было с ним в раннем детстве, проходит с хорошей оценкой все тесты на память, которые устраивает ему доктор, и даже хорошо учится в школе, когда после зимних каникул возобновляются занятия.

Его мать сказала, что это было просто чудо, и местная газета с ней согласилась. Мы с Энди так толком и не обсудили случившегося, а сам он не любит напоминать мне об этом дне, ну разве что если уж без этого не обойтись. Его отец тоже особо не любил вспоминать об этом, старался сразу же сменить тему или отшутиться. Да и миссис Гулд все реже и реже говорила о случившемся.

Казалось, только я один и помню еще то тихое морозное утро, слышу в своих снах тот крик, вижу руку, протянутую ко мне за помощью, которую я не смогу, не пожелаю оказать, глохну от той тишины, что наступает, когда Энди исчезает подо льдом.

И порою мне казалось, что он стал другим, изменился, хотя я и знал, что люди постоянно меняются, а в нашем возрасте меняются быстрей, чем другие.

При всем при том временами я думал, что бесследно это не прошло, и вовсе не обязательно из-за кислородного голодания, а просто из-за пережитого, из-за потрясения, которое он испытал во время этого холодного путешествия, когда его затягивало под кромку льда (а может, говорил я себе годы спустя, не бесследно в том смысле, что он обрел знание, избавился от детской неосмотрительности, а это не так уж и плохо). Но я больше не мог себе представить, чтобы Энди опять вот так же вызывающе и презрительно искушал судьбу, как тогда, когда он, словно сорвавшись с привязи, бежал — с хохотом, раскинув руки — по ледяной корке.


Ты уже приклеил усы, надел парик и очки, а так как день сегодня выдался довольно яркий, к стеклам пристегнул солнцезащитные фильтры. Нажимаешь кнопку звонка, поглядываешь, не приближается ли какая машина по дорожке, и одновременно натягиваешь кожаные перчатки. С тебя льет пот, ты нервничаешь, зная, что жутко подставляешься здесь, что сильно рискуешь и испытываешь удачу; чувство удовлетворения оттого, что ты делаешь праведное дело и делаешь его умело, не рассчитывая на авось, не презирая судьбу, не бравируя перед ней, — все это теперь поставлено под угрозу, потому что ты преступаешь рамки допустимого, исходя из того, что расклад будет идеальный. Ты и без того слишком уж искушал судьбу, доведя дело до этой вот минуты, а ведь самое главное еще впереди. Но если ты потерпишь поражение, то в полный рост — падать на колени и хныкать не будешь. Ты и без того уже сделал ого-го сколько, даже и не думал, что тебе столько сойдет с рук, так что с этой минуты можно считать: все, что удастся еще, — чистая прибыль, по правде говоря, чистая прибыль началась даже раньше, так что тебе нет повода жаловаться, да ты и не собираешься, если на этот раз удача отвернется от тебя.

Он подходит к двери сам — ни тебе слуг, ни домофона — и уже одним этим зажигает тебе зеленый свет; у тебя нет времени на какие-либо ухищрения, а потому ты просто бьешь его ногой в пах и толкаешь внутрь — он падает на пол, складываясь в позу эмбриона. Ты закрываешь дверь, снимаешь очки — в них ты плохо видишь — и пинаешь его по голове; удар получился слабоватый, ты бьешь еще раз и снова недостаточно сильно — он копошится на полу, одной ногой прикрывает пах, другой — голову, издает сопение, хрипы. Ты пинаешь его еще раз.

На этот раз он обмяк. Вряд ли ты его убил или сломал ему позвоночник, но если это случилось — тут уж ничего не поделаешь. Ты убеждаешься, что его нельзя увидеть через щель для писем — она прикрыта почтовым ящиком, затем осматриваешь прихожую. Зонт для гольфа. Ты берешь его. По-прежнему никого. Ты быстро проходишь коридор, заглядываешь на кухню, опускаешь там жалюзи. Находишь хлебный нож, но и от зонта не отказываешься. В шкафчике на кухне находишь бечевку и возвращаешься в прихожую; разворачиваешь его так, чтобы быть между ним и дверью. Связываешь ему руки. На нем дорогие брюки и шелковая рубашка, шлепанцы из крокодиловой кожи и носки с монограммой. Руки в маникюре, запах одеколона незнакомый. Волосы у него немного влажные.

Ты снимаешь с него шлепанцы и запихиваешь оба носка ему в рот, носки у него тоже шелковые, так что комок получается маленький. Заклеиваешь ему рот и суешь рулон скотча в карман, затем идешь осматривать остальную часть дома, заглядываешь во все комнаты и опускаешь там жалюзи. Оказавшись снова на кухне, ты находишь там дверь, за которой лестница, ведущая вниз. С первого этажа доносятся звуки музыки и льющейся воды.

Ты подкрадываешься к открытой двери. Спальня; скорее всего, хозяйская. Медная кровать, огромная, возможно даже позолоченная. Скомканные простыни, за окнами с вертикальными жалюзи пастельно-розового цвета широкий, залитый солнцем балкон. Звуки доносятся из ванной, примыкающей к спальне. Ты заходишь в спальню, проверяешь расположение зеркал — тот, кто в ванной, не должен увидеть в них твое отражение. Ты приближаешься к двери ванной, прислушиваешься. Музыка звучит вовсю. Это Eurythmics,[63] песня «Sweet Dreams».[64] Электрический шнур тянется от розетки в ванную. Интересно.

Голос подпевает, затем выводит мелодию без слов. Сердце у тебя екает. Ты надеялся, что мистер Азул окажется дома один. Дверь на петлях чуть отстоит от косяка, и ты заглядываешь в эту щель. Ванная большая. В одном углу стоит утопленная джакузи, а в ней кто-то молодой по-кошачьи гибко шевелится в пузырящейся воде. Мужчина или женщина — не разобрать, ясно только, что это белый, с темными, коротко остриженными волосами. Ты наводил справки о мистере Азуле, но о его сексуальной ориентации тебе ничего не известно.

Черная коробка гетто-бластера стоит приблизительно в метре от изголовья джакузи, электрический шнур тянется по полу еще метра на два.

Молодой человек или девушка снова начинает подпевать, откидывая при этом голову назад. Скорее всего, это женщина; шея ровная, Адамова яблока нет.

Ты снова смотришь на электрический шнур.

Во рту у тебя пересохло. Что делать? С этим можно покончить в одно мгновение, и тогда все остальное будет куда как проще. Словно судьба тебе говорит: смотри, как я облегчаю тебе жизнь, так не отказывайся же от такого подарка, бери. Кто бы это ни был, он или она связаны с этим человеком, а если они и не знают, чем тот занимается, одно это заслуживает наказания.

Но ты не уверен. Это нарушение правил, это выходит за те рамки, которые ты установил для себя с самого начала. Во всем должен быть порядок, закон, даже для войны установлены правила. Может, судьба тебя испытывает, подсовывая легкий способ решения проблемы, который проявит тебя, как лакмусовой бумажкой, поможет выяснить, кто ты такой. Выберешь простой путь — не пройдешь испытание, и тогда тебя уже ничто не спасет, ни твоя решимость, ни твоя правота, ни даже твое везение, поскольку и оно тогда отвернется от тебя.

Молодая личность в ванне пока еще пребывает в счастливом неведении. Ты подходишь к кровати, кладешь зонт и начинаешь обшаривать полочки и ящики в стенке у изголовья кровати. Время от времени посматриваешь в сторону ванной. Ящики свободно ходят туда-сюда без единого звука — хорошо иметь дело с богатыми, а не с голью перекатной.

Ты находишь пистолет. «Смит и Вессон» 38 калибра. Заряженный. Коробка с полусотней патронов. Ты позволяешь себе еле слышный вздох и улыбаешься.

Кладешь нож рядом с зонтом, берешь пистолет и, укутав его одеялом, спускаешь предохранитель. Снова заглядываешь в ящик. Глушителя нет, но это было бы слишком уж жирно.

Но затем в другом ящике ты находишь кое-что потенциально гораздо более полезное. Ты разглядываешь то, что лежит в ящике, и тепло растекается по всему твоему телу. Ты сделал правильный выбор, и теперь вознагражден за это. Обводишь взглядом толстые медные трубы, из которых собрана рама этой немыслимых размеров кровати, и улыбаешься.

Достаешь из ящика маску-капюшон. У нее застежка-молния сзади, а спереди — только складочка для носа и щелочки для ноздрей внизу. Вытаскиваешь из кармана перочинный нож и делаешь прорези для глаз, не забывая поглядывать на дверь ванной.

Ты надеваешь маску, потом снимаешь ее и увеличиваешь отверстия для глаз. Затем снова надеваешь ее и наполовину застегиваешь молнию. Маска пахнет потом и любимым одеколоном мистера Азула. Ты вытаскиваешь из ящика, где лежат наручники, одну пару и идешь в ванную, наставляя пистолет на фигуру в джакузи.

— Джем, — говорит она, — что ты?..

Ты решил изобразить голос Майкла Кейна.[65] На Майкла Кейна не очень похоже, но и на твой голос — тоже, а это главное.

— Это не твой гребаный любовник, милочка; ну-ка, вылезай из этой вшивой ванны и делай то, что тебе говорят, тогда с тобой ничего не случится.

Не так уж и плохо, маска тоже несколько меняет голос.

Она, открыв рот, пялится на тебя. Время для звонка в дверь совсем неподходящее, но именно это и происходит. Она смотрит куда-то мимо тебя.

— Только пискни, детка, — тихо говоришь ты, — и тебе крышка, ясно?

В дверь снова звонят. Энни Леннокс допела, ты ставишь ногу на электрошнур и тащишь его по кафельным плиткам, выдергивая из магнитолы. Ты не исключаешь, что сейчас раздастся новая песня, потому что в магнитоле есть и батарейки, но вместо этого — тишина.

Девушка не сводит с тебя глаз.

Ты смотришь на нее. Ощущение такое, будто это происходит не с тобой и тебе все равно, что произойдет в следующий момент. Если даже она и закричит, ты, наверное, не станешь стрелять, не исключено ведь, что ее не услышат за входной дверью: дом большой, и, хотя в нем множество жестких звукоотражающих поверхностей, ты отнюдь не убежден, что ее крик — по лестничной клетке или через двойные балконные окна — дойдет до ушей того, кто стоит у входной двери. Ну и кроме того, ты вполне можешь успеть подскочить к ней, ударить, вырубить ее — она и воздуха-то набрать толком не успеет, но все это — хождение по острию ножа, и ты предпочел бы не думать о таком развитии событий.

Третьего звонка не раздается.

Ты сдергиваешь с тыльной стороны двери махровый халат и бросаешь ей; халат падает на край джакузи — она подхватывает его.

— Правильно. Надень-ка, да побыстрей.

Ты ждешь, что она попытается надеть халат, не вставая, или повернется к тебе спиной, а потом уже поднимется из воды, но вместо этого она встает в полный рост лицом к тебе, глядя на тебя с чем-то вроде ухмылки, и заворачивается в халат с некоторым даже презрением. У нее хорошее тело и небольшой вертикальный ручеек волос на лобке — мечта фотомоделей или обладательниц купальников с глубоким вырезом.

Она, нервно и покорно вздохнув, откидывает голову в сторону, когда ты приставляешь к ней пистолет, но без сопротивления позволяет тебе застегнуть наручники у нее за спиной. Ты заклеиваешь ей рот и ведешь на кухню, а потом вниз. В прихожей ты видишь, что мистер Азул лежит на том же месте.

В подвале множество веревок. Ты сплетаешь вместе ее пальцы, а потом сажаешь ее на пол и привязываешь к массивному деревянному верстаку. Убираешь с верстака все острые предметы и проверяешь — не сможет ли она до чего-нибудь дотянуться ногами. Несколько веревок ты прихватываешь с собой.

Возвращаешься наверх к мистеру Азулу, но его нет.

Ты ругаешь себя последними словами; удача вот-вот взмахнет крылышками, вспорхнет и оставит тебя; тупо разглядываешь то место, где он только что был — лежал, свернувшись, связанный перед самой дверью; тупо разглядываешь пустую поверхность ковра, словно это может тебе помочь.

Потом разворачиваешься и бежишь в главную гостиную.

Он там, все такой же скрюченный и связанный, но каким-то образом дополз сюда, пока ты возился в подвале; он опрокинул столик с телефоном, а в тот момент, когда ты входишь в комнату и видишь его, он как раз переворачивает телефон номеронабирателем вверх.

Он, извиваясь змеей, подползает к аппарату так, чтобы видеть кнопки. Нажимает три раза, потом, извиваясь, ползет к трубке и мычит в нее сквозь скотч, но тут ты взводишь пистолет, он слышит щелчок, поворачивает к тебе голову — ты стоишь у стены и вертишь в руках провод с вырванной розеткой.

Ты волочешь его наверх и швыряешь на постель; он сопротивляется, пытается кричать. Темнеет, поэтому ты закрываешь пастельно-розовые жалюзи, задергиваешь шторы и только после этого включаешь свет. Мистер Азул все визжит сквозь свои носки и скотч. Ты бьешь его. Пока мистер Азул пребывает в полубессознательном состоянии, ты привязываешь его к кровати кожаными ремнями и приковываешь еще одной парой наручников — все из того же ящика, что и маска. Ты доволен своей работой — привязан он надежно; кровать массивная, а ремни хотя и мягкие, но достаточно толстые. Лучше не придумаешь. Он еще немного пытается барахтаться.

Затем ты берешь веревку, которую принес снизу, и разрезаешь ее на четыре части перочинным ножом.

Одним куском веревки ты обвязываешь его плечо у самой подмышки поверх шелковой рубашки; становишься коленями на матрац и затягиваешь веревку со всей силы — она глубоко врезается в отливающую шелковую материю его светлой рубашки. Мистер Азул кричит под кляпом — сдавленный вопль страдания.

Ты проделываешь то же самое с другой рукой.

Таким же образом ты перевязываешь и его ноги, затягивая веревку у самого паха — она сминает материю его брюк. Мистер Азул сотрясает кровать, дергаясь вверх-вниз, — ни дать ни взять смешная пародия на совокупление. Глаза у него вылезают из орбит, на коже выступают капельки пота. Его лицо краснеет оттого, что сердце пытается прокачать кровь по артериям, перевязанным веревкой.

Ты вынимаешь из кармана куртки маленькую пластиковую коробочку и показываешь ему шприц с иглой. Он продолжает двигаться вверх-вниз, а теперь еще и мотает головой, и ты не уверен, что он понимает, но это уже не имеет особого значения. Ты укалываешь его по разу в каждую руку и ногу. Этот изыск пришел тебе в голову совсем недавно, и ты гордишься им. Это означает, что даже если его и найдут до того, как произойдет омертвение тканей, он все равно будет ВИЧ-инфицирован.

Ты оставляешь его там и идешь проверить — все ли в порядке с женщиной. Крики мистера Азула звучат хрипло, сдавленно и отдаленно.

Когда ты выходишь, надежно запирая за собой дверь, солнце уже садится. Оно полыхает за деревьями над домом оранжево-розовым цветом, ветерок освежает, а не холодит, он пахнет цветами и морем, и ты думаешь, как было бы здорово, если не сказать полезно, обосноваться здесь.


Я просыпаюсь с противным привкусом во рту, мое левое веко опять отказывается подниматься. Уже почти темно. Я смотрю на часы. Куда, в жопу, провалился этот тип? Я еще раз обхожу вокруг дома — нигде никакого света. Вернувшись в машину, пытаюсь позвонить по мобильнику, но у него сел аккумулятор, а в «нове», похоже, нет прикуривателя. Я отправляюсь в Сент-Элье.

Черт! Только что позвонил в местную газету, но приятель Фрэнка уже ушел, а его домашнего телефона они мне не дают.

Я стою в телефонной будке недалеко от гавани. Смотрю, как мимо меня по улице неторопливо проезжает белый «ламборджини кунташ», и трясу головой — не может быть. «Ламбо». Более двух метров в ширину и от силы метр в высоту. Ничего себе машинка для острова, где узенькие петляющие дороги и ограничение скорости шестьдесят миль в час. Интересно, хозяин этого монстра когда-нибудь включает третью передачу?

Может, позвонить в полицию: привет, привет, я только что засек кретина, который не знает, как распорядиться огромными деньжищами, какое мне будет вознаграждение? (Соблазнительно.)


Все, суки, куда-то разбежались. Фрэнка нет дома. Азула нет в телефонной книге, я звоню в местную газету, но они то ли не могут, то ли не хотят мне помочь, а в аэропорту отказываются предоставлять информацию о пассажирах. Я кладу трубку телефона. «Черт!» Мой голос в телефонной будке звучит оглушающе громко. Звоню Ивонне в дом Уильяма, но там только голос Уильяма на автоответчике. Помнится, Ивонна говорила, что собирается куда-то в командировку на несколько дней. Прикидываю, не позвонить ли ей на мобильник, но она не любит, когда я это делаю, поэтому не звоню.

Чтоб им всем! Будь я каким-нибудь сраным частным детективом, я бы вернулся к большому дому мистера Азула, так или иначе пробрался внутрь и нашел бы там что-нибудь по-настоящему интересное: или труп, или прекрасную женщину (или получил бы по башке, а придя в себя, отмочил бы какую-нибудь шутку). Но я устал, и голова у меня все еще болит, я чувствую себя разбитым — и ни одной плодотворной идеи; я сбит с толку, черт бы его драл. На кой хер я вообще сюда приехал? И о чем я только думал? Черт, еще сегодня утром это казалось вовсе не плохой мыслью.

Я все еще могу улететь назад на большую землю, а там успею пересесть на последний рейс до Инвернесса. Забыть про эту статью. Иногда тактическое отступление — единственно правильный ход. С этим согласится даже Святой Хантер. Если я почувствую, что нужно что-нибудь сляпать, то напрягу серые клеточки и выдумаю историйку, чтобы ублажить Эдди. Хрен его ублажишь. Веду «нову» назад в аэропорт.

Надо убить целый час. Пора заглянуть в бар. Я начинаю с «Кровавой Мэри», так как для меня это в известной мере завтрак, потом прополаскиваю рот бутылкой «Пилса». Покупаю пачку «Силк кат» и со вкусом выкуриваю сигарету — наслаждаюсь каждой затяжкой, а не просто дымлю по привычке; до объявления посадки успеваю пропустить два больших и очень освежающих джина с тоником, а в самом конце у меня остается время залить за галстук одинарный виски — нужно ведь оказать хотя бы номинальную поддержку главной статье шотландского экспорта.

Я сажусь в самолет, уже не чувствуя никакой боли, съедаю ужин и продолжаю тему джина с тоником, потом приземляюсь в Гатвике, делаю пересадку через бар для курящих и порцию «Гордона», затем расправляюсь со вторым предложенным мне обедом, правда, на этот раз уже без спиртного, и выключаюсь где-то над Западным Мидлендом; будит меня соблазнительная блондинка с ямочками на пухленьких щечках и нагловатой улыбкой, а мы уже приземлились, мы уже прибыли, мы в аэропорту, и я спрашиваю, что она делает сегодня вечером, потому что я уже достаточно пьян и мне плевать, когда она говорит «нет», что на самом деле может означать «да», но я знаю, что устал, а кроме того, левое веко у меня опять заело, и я подозреваю, что видок у меня, как у Квазимодо, а потому я не говорю ничего, только «угу, спасибо», говорю это невозмутимо или печально, сам не знаю как.

Я прохожу в терминал, думая: слава богу, здесь хоть не воняет канализацией, как в старой милой Эмбре;[66] меня бы от той вони сейчас просто вывернуло наизнанку. Я иду по коридору, и у меня такое ощущение, будто что-то здесь не так, я останавливаюсь и замираю в том месте, где коридор переходит в главное здание терминала, и меня внезапно охватывают ужас и смятение: тут все какое-то маленькое и не той формы! Это же не Эдинбург! Эти приветливые, но вопиюще некомпетентные идиоты привезли меня не в тот херов аэропорт! Кретины тупоголовые! Суки долбаные, у них там штурмана, наверное, перепились. Бог ты мой, мне ж теперь назад не улететь отсюда… Откуда? Кстати, а где я, черт бы их драл?

Я уже собираюсь подойти к ближайшей стойке и, кипя от гнева, потребовать чтобы меня срочно чартерным отправили в Эдинбург или тут же на лимузине отвезли в самый пятизвездный отель где-нибудь неподалеку, с бесплатным ужином, постелью и завтраком и неограниченным доступом в бар, но тут замечаю плакат «Добро пожаловать в Инвернесс» и в тот же момент вспоминаю, где оставил машину и откуда улетел сегодня утром.

Едва унес ноги от терминальных неприятностей.

Люди, проходя мимо, как-то странно поглядывают на меня. Я трясу головой и беру курс на автомобильную парковку.

Сейчас уже поздновато, да и я совершенно не в том состоянии, чтобы вести машину, а потому, получив свой 205-й, доезжаю только до окраин Инвернесса и останавливаюсь у первой горящей вывески, обещающей ночлег и завтрак, и, тщательно выговаривая слова, вежливо беседую с приятной парой средних лет — они сами из Глазго, держат здесь это заведение, они желают мне спокойной ночи, я закрываю дверь номера, валюсь на кровать и моментально засыпаю, даже не сняв пиджака.

Глава восьмая Огонь по своим

После завтрака, довольно, по-моему, душевного, и еще более душевного кашля я направляюсь на юг. Заправляюсь на маленькой станции перед самым выездом на шоссе А9 и, пока наполняется бак, звоню в Феттес.

Голос у сержанта Флавеля какой-то странноватый, я сообщаю ему, что провел день на Джерси, но теперь возвращаюсь в Эдинбург. Спрашиваю его, можно ли мне забрать мой новый лэптоп, он говорит, что не уверен. Предлагает мне ехать прямо в Феттес — им нужно поговорить со мной. Я говорю — о'кей.

На юг по А9, звуковая дорожка — Мишель Шокд, Pixies, Carter USM и Shakespeare's Sister.[67] Пока я меняю кассету — на юге уже видны окраины Перта, — какая-то радиостанция передает нечто под названием «I'll Sleep When I'm Dead»[68] в исполнении Bon Jovi, что и в подметки не годится песне дядюшки Уоррена с таким же названием,[69] отчего я раздражаюсь сверх всякой меры. В Эдинбург въезжаю к полудню, миную плакаты, кричащие о близком евросаммите. Не знаю, как уж они этого добиваются, но текст на плакатах написан так, что даже мне хочется читать название по слогам — Эдин-бург, — да еще и жить в этом городишке, черт бы его драл.

Офигеть, независимый, в жопу, фактор сдерживания, натуральный, мать его, продукт, долбаная холодная фильтрация, Эдин-бург, Эдин-боро, выспишься, как же, когда тут длинноволосый, бледнолицый, жопоголовый, тонкоголосый, недогранджевый, псевдометаллический цеппелиновский клон. Куда ни сунешься — одно говно!

На Ферри-роуд, когда впереди уже маячит идиотский шпиль Феттесской школы и до полицейского управления остаются считанные минуты, я закуриваю свою первую в этот день сигарету — не то чтобы я действительно хотел курить, а просто чтобы хреново себя почувствовать. (Дядюшка Уоррен кое-что знает о таких вещах.)[70]

Оказывается, в своем роде это было довольно предусмотрительно, потому что, как только я вошел в управление, меня тут же арестовали.


В отеле темно и очень тихо. В подвалах полно всякого хлама, когда-то им пользовались, но теперь все это покрыто водой, грязью или плесенью. Некоторые балки под полом прогнили и покрылись белым грибком. Ты проходишь через бильярдную на цокольном этаже, потом танцевальный зал, кладовую. Стол в бильярдной набух от влаги, на зеленом сукне пятна, а деревянные бортики растрескались. Старые мотоциклы, столы, стулья и ковры в танцевальном зале похожи на игрушки, забытые в каком-то давно заброшенном кукольном доме. Дождь мягко стучит по окнам: единственный звук во всем доме. Снаружи кромешная тьма.

Отсюда наверх ведет обветшалая лестница, вопиющая о прошлом своем великолепии. В этаже над вестибюлем повсюду пыль и запустение, в баре застоявшийся запах спиртного и табачного дыма, а обеденный зал пропитан сыростью и разложением. По холодной кухне, где нет никакой мебели, гуляет гулкое эхо. Тут есть одна старая домашняя плита, питающаяся от баллона с газом, и одна раковина. На гвозде висит передник.

Ты берешь передник и надеваешь его.

На следующих двух этажах расположены спальни. Здесь тоже царит сырость, а в некоторых комнатах потолок обвалился; на старомодной массивной мебели лежит штукатурка и отвалившаяся дранка, словно пародия на чехлы от пыли. Теперь дождь сильнее стучит в окна, ветер усиливается, свистит в щелях панелей и оконных рам.

На верхнем этаже вроде бы не так сыро и чуточку теплее, хотя шум ветра и дождя громко слышен здесь сверху и с боков.

В одном конце темного коридора распоркой заклинена пожарная дверь, а за ней видна другая — приоткрытая. За ней гостиная, освещенная догорающими поленьями, уже превратившимися в угли. Пара поленьев сушится у камина, и воздух в комнате пахнет сосной и табачным дымом. В старом ведерке для угля, стоящем рядом с камином, почти полная жестянка керосина.

В углу комнаты в коробке кухонного лифта лежат поленья различной величины, большинство из них все еще сырые. Ты берешь самое большое полено, примерно с человеческую руку, и тихо идешь через комнату к дверям спальни. Входишь в спальню и останавливаешься, прислушиваясь к дождю, ветру и к едва слышному ровному и ритмичному дыханию человека на кровати. Ты держишь полено перед собой и приближаешься к кровати.

Он шевелится в темноте, ты это скорее слышишь, чем видишь. Останавливаешься и замираешь неподвижно. Затем человек на кровати начинает похрапывать.

Дождь стучит в окно. Ты чувствуешь запах виски и стоялого табачного дыма.

Подходишь к краю кровати и поднимаешь полено над головой.

Ты замер с поленом в поднятой руке.

Этот раз все-таки не похож на другие. Перед тобой человек, которого ты знаешь. Но ты не можешь думать об этом, потому что дело в другом; хотя ты и понимаешь, что это имеет значение, ты не можешь допустить, чтобы это имело значение, ты не можешь допустить, чтобы это тебя остановило. Ты со всей силы опускаешь полено. Оно бьет его по голове, но звука удара ты не слышишь, потому что в этот момент издаешь крик, как будто это ты лежишь там на кровати, будто это на тебя напали, тебя убивают. Спящее тело издает ужасный хлюпающий звук. Ты поднимаешь полено еще раз и снова опускаешь его и опять кричишь.

Человек на кровати не двигается, звуки тоже прекратились.

Ты включаешь фонарь. Повсюду кровь; она кажется красной там, где пропитала простыни, а там, где стеклась в спокойные лужицы, — черной. Ты снимаешь фартук и накрываешь им голову и плечи лежащего человека. Затем спускаешься на кухню, чтобы взять газовый баллон от старой плиты.

Дважды пропитанное постельное белье вспыхивает быстро, керосин одолевает кровь. Ты оставляешь газовый баллон на полу в изножье кровати, почти бегом минуешь короткую часть коридора и по пожарной лестнице выходишь в орущую темноту ночи. Быстро спускаешься по железной лестнице на фронтоне здания.

Ты останавливаешься на гребне дороги и оборачиваешься, пламя появляется на краю гостиничной крыши, начинает танцевать в ночи оранжевыми отблесками.

Двумя минутами и двумя милями позже ты, возможно, слышишь взрыв газового баллона, но ты не уверен — ты уже на дороге, идущей по берегу озера, и ветер здесь дует слишком сильно.


Прошло уже три дня, хотя я в этом и не уверен, так как неважно спал, в своих кошмарах я вижу человека, а они думают, что это я, но это не я ведь, правда? Правда. Я начинаю размышлять. На нем маска гориллы, он говорит детским голосом, в руках у него гигантский шприц, а я привязан к сиденью и кричу. Это невыносимо. Они продолжают меня допрашивать, все время задают вопросы, где я был, что делал, зачем это делал, зачем это сделал со всеми ними, где я был, с кем был, кому я пудрю мозги, почему бы мне не признаться, что все это сделал я, а если не я, то кто же тогда все это сделал? Я в Лондоне, я в каталажке в Паддингтон-Грине,[71] чтоб он пропал, за семью долбаными замками, где держат самых заядлых экстремистов; они думают, я так опасен, что отпускать меня на свободу нельзя, и потому держат меня здесь, совсем охерели, аж по Акту о борьбе с терроризмом, так как некоторые из них полагают, что имеют дело с нечестивым союзом ИРА, уэльских националистов и наглых скоттов. Они в тот же день привезли меня сюда из Эдинбурга, погрузили в фургон с сиденьями, но без окон, приковав наручниками к здоровенному флегматичному лондонскому копу, который не сказал мне ни одного слова, да и с двумя другими полицейскими, сидевшими сзади, почти не говорил, просто сидел, уставившись перед собой, а мы ехали вроде всю ночь, остановившись только раз на станции обслуживания на шоссе Ml. Мы провели там какое-то время, пока все уладилось, потом они вернулись, неся несколько банок с разными лимонадами, сэндвичи, сладкие пирожки и пироги со свининой, шоколад; мы все сидели и жевали, потом меня спросили, не хочу ли я в туалет, я ответил, хочу, они открыли дверь, и оказалось, что мы стоим на газоне как раз напротив мужского туалета, двое полицейских охраняли дверь, а несколько человек, по виду водители-дальнобойщики, стояли, наблюдая за мной и дожидаясь очереди; мне нужно было только отлить, но у меня ничего не получалось, хотя здоровяк и не смотрел на меня, но мне было достаточно уже и того, что он стоял рядом, прикованный ко мне наручниками, тогда они проверили кабинки, сняли с меня наручники, но, пока я был внутри, в двери оставили щелку, потом меня повели обратно, и я вижу другие полицейские машины, бог ты мой, рейнджровер и «сенатор», я теперь, в жопу, важная персона, потом я опять в фургоне, и мы едем в Лондон, где начинаются допросы; сейчас они сосредоточились на убийстве сэра Руфуса, так как в лесу рядом со сгоревшим коттеджем нашли карточку, долбаную визитку; не мою, это было бы слишком очевидно, а визитку одного моего знакомого парня из «Джейнз дифенс уикли» с каракулями на обороте:

Ctrl +Alt0 = изм. ТоЗ.

Shft + Alt = изм. масштаба (изменение яркости)

Молоко Сыр Хлеб Крем для бритья

Они спрашивают, это твой почерк? Конечно мой, это клавиши управления «Деспотом» на тот случай, если мышка начинает дурить, и я так всегда пишу, когда составляю список покупок. Я вроде помню, что записывал эти комбинации клавиш несколько месяцев назад, а потом потерял бумажку, на которой сделал запись. Я смотрю на перепачканную, помятую визитку в прозрачной полиэтиленовой папочке, узнаю собственный почерк и чувствую, как у меня во рту все пересыхает окончательно, и только и могу, что мямлить, почерк вроде бы как мой, но что с того, ведь кто угодно, любой, всякий мог это взять, то есть… но им вроде вполне хватает и сказанного, и допрос продолжается.

А я думаю только об одном: не признавайся, не признавайся, не признавайся. Тут и детективы, и инспекторы, и старшие инспекторы, и начальники, и еще хер знает кто; потом еще технические специалисты, ребята из криминальной полиции и отдела по борьбе с терроризмом и региональные парни — я уже со счету сбился; и все задают вопросы, все, суки, задают одни и те же вопросы, а я всем этим сукам стараюсь давать одни и те же ответы; увидеть инспектора Макданна, который всасывает слюну сквозь сжатые зубы и угощает меня своими «Би энд Эйч», — все равно что встретить старого приятеля, хотя и он тоже достает меня своими вопросами. Когда ребята из отдела борьбы с терроризмом, похоже, потеряли ко мне интерес, немного полегчало, но все остальные тут как тут, а я плохо соображаю, совсем плохо, и не сплю.

Все хреново с самого начала, а дальше — больше, потому что они нашли еще. Они нашли еще двоих, и это пока я сидел здесь, черт бы их драл, пока они меня тут держали, дела шли своим чередом, приходили новые сведения, пока они меня тут допрашивали и пялились на меня, глазам своим не веря, с ужасом и отвращением, а я без устали: Что? Что такое? Этого еще не хватало. Что я там еще натворил? И они рассказали мне про Азула на Джерси, а перед этим, кажется перед этим, показали мне полицейские фотографии всех остальных: Биссет, нанизанный на ограду, распластанный и обмякший — нелепый видок; заляпанный кровью вибратор, которым отоварили отставного судью Джеймисона; обескровленное, бесформенное белое тело Персиммона, привязанного к решетке над лужей собственной крови; потом — ничего там, где должно было быть что-то, потом то, что осталось от сэра Руфуса Картера, почерневшие кости, изогнутые и искореженные, нижняя челюсть на черном черепе отвисла в беззвучном крике, но мяса нет совершенно, то-то будет работы с карточками зубного врача, и все черное — ногти, дерево и кости тоже, но я никак не могу забыть их рты, их беззвучные крики, вяло свисающие или раскрытые до предела челюсти, а потом и того хуже, потому что эти суки крутят мне видео, крутят мне видео, которое, как они считают, я сам и снимал, или я считаю, что они считают, будто я сам снимал, но я-то ничего такого не снимал; они заставляют меня смотреть, и это жуть какая-то; человек в черном или темно-синем, а на нем маска гориллы, и он то и дело вдыхает из своего маленького баллончика, наверно, с гелием, потому что от этого говорит детским голосом, а его собственный становится неузнаваемым; маленький толстячок перед ним привязан к хромированному седалищу, рот заклеен, одна рука привязана к подлокотнику, рубашка закатана, и толстячок вопит во весь голос, но звук едва слышен, потому что ему приходится вопить через нос, а человек в маске гориллы переводит взгляд с камеры на связанного мужичонку и достает огромный шприц, будто в кошмаре, будто в старом фильме, будто в каком-то ужастике, и я чувствую, что сердце у меня вот-вот выпрыгнет из груди, потому что так ведь оно и есть. Это и есть ужастик, настоящий долбаный ужастик, этот психопат снимает собственный фильм ужасов, а ты даже не можешь себя успокоить, сказав, черт, это же все выдумка, а спецэффекты неплохи, и все это не настоящее, потому что все это настоящее, а человек-горилла своим жутким детским голоском объясняет, что у него в этом пузырьке и в этом шприце, и я чувствую, что сейчас блевану, но тут они останавливают видео и дают мне передышку.

Когда она заканчивается, мы переходим к другой сцене, на экране кто-то, вполне возможно, тот же самый толстячок, и он все еще привязан к стулу, но теперь это высокий медицинский стул с колесиками и маленьким откидным столиком впереди, а ремни, которыми он привязан к стулу, развязать проще простого, но его руки лежат безвольно. Сзади у него что-то вроде доски, и полотенце или что-то похожее обмотано вокруг этой доски и головы, чтобы держалась, но глаза, бог ты мой, в глазах ничего нет, и Макданн говорит «растительное состояние», так это у них называется; и тут уж ничего ни добавить ни убавить, все сказано: «растительное состояние».

И потом, конечно, те двое других. Сначала Азул и его подружка. Она в шоковом состоянии и обезвожена, но в остальном не пострадала, а вот с ним похуже, у него теперь своих ни рук ни ног, только если добрая душа поможет; некроз тканей похож на отморожение, затор кровообращения в конечностях, но конечности начинаются от плеч и в паху; он жив, но на его месте ты бы предпочел умереть. Торговец оружием; ладно, Мститель-Уравнитель-Псих-Долбаный ноги тоже оприходовал, но логика прослеживается,[72] насажен на копья ограды главред, изнасилован судья, который был снисходителен к насильникам, отравлен любитель порнографии, а тот, кому было плевать на кровь, пролитую в Иране-Ираке, сперва наблюдает смерть собственных зверушек, забитых, как скот, как солдаты, которые как скот, а потом сам истекает, фонтанирует кровью, и бизнесмен, который ставил прибыль выше безопасности и не только способствовал гибели тысячи человек, но еще и попытался увильнуть от компенсационных выплат тем, кто выжил, и иждивенцам, получает свой собственный взрыв газа — блеве, так это, кажется, правильно зовут, — ни хера себе у этого типа, кто бы он ни был (если только он — это он), чувство юмора или по крайней мере ирония, снимает, понимаешь, натуральный снафф,[73] если, конечно, смерть мозга считается, по-любому это настолько близко к снаффу, насколько возможно, такое и в отделе охраны общественной нравственности хрен найдешь, а уж они-то годами ищут, и хотя все знают, что такие пленочки существуют, никто их не видел, а тут появляется эта горилла и снимает собственную, чтобы другим порнушникам неповадно было! Очень смешно; в этом столько иронии, и ты объясняешь все это Макданну и смеешься, потому что полиция-то не виновата в том, что у тебя пропал сон, виноваты ночные кошмары, в них тебя преследует горилла с детским голосочком и огромным шприцем, которым собирается тебя выдрючить, разве это не смешно? Ты не можешь спать, ты сам себя лишаешь сна, и ты говоришь, послушайте, вот увидите, я и в самом деле упаду с лестницы, но он вроде не понимает шутки, а потом я опять в камере, а потом в комнате для допросов, окна зарешечены, стекла матовые, и что там за окном, ничего не видно, они включают магнитофон, и все как обычно, и чем дальше, тем смешнее; они просят меня подражать голосу Майкла Кейна! Они хотят, чтобы я им, на хер, изобразил Майкла Кейна, можете в это поверить? А потом появляется этот эксперт, или кто уж он там, и они просят меня вдохнуть гелий и повторить то, что говорила горилла на видео, и я уже чувствую, что становлюсь им, они хотят сделать меня им; не думаю, что мой голос похож на голос того типа с мозго-снафф-видео, но хер его знает, что там у них в голове, их ведь тут столько, хоть жопой ешь, толпы, копы со всей, на хер, страны, у каждого свой акцент — лондонец, мидлендец, уэльсец, шотландец, еще кто-то, бог его знает кто, не только Флавель и Макданн, хотя время от времени я и их вижу, в особенности Макданна, который почти всегда смотрит на меня как-то странно, словно никак не может поверить, что я все это натворил, и у меня какое-то чудное чувство, будто он думает, что я для этого слишком уж ничтожная личность, то есть он как бы нехотя твердо гнет линию расколоть суку, а сам больше уважает гориллу, чем меня, потому что я на допросах рассыпался, и они засрали мне голову этими своими фотографиями и видео (ха, значит, горилла уже внушила мне кое-что, начинила мои долбаные мозги, вбила мне в голову эту идейку, видение, этот мем[74] говнючий), я-то думал, что я парень крутой, а оказалось, что мне еще сиську сосать, на меня нажми, и я готов, рассыпался, вот почему, если только я не актер, каких он еще в своей долбаной жизни не видел, Макданн не может поверить, что я способен был натворить все то, что натворила горилла, и все же столько улик против меня, особенно дни, часы и все такое прямо указывают на меня, и это не говоря о той статье про ТВ, что я написал, ни дать ни взять список намеченных к ликвидации.

И это все продолжается, не прекращается, еще одну ночь, еще один кошмар, а потом снова комната для допросов, и магнитофон, и вопросы о Паром-Стром — паром закрыт, и о Джерси, и об авиарейсах, и как раз тогда они говорят мне о другом трупе, да, кстати, мол, твой лучший дружок Энди тоже погиб, взорвался в отеле, когда тот сгорел; возможно, сначала ему размозжили голову, но тебе, конечно, все это известно, потому что и это твоих рук дело, разве нет?


Я немного соврал. Раньше. Я рассказал об этом не так, как было на самом деле, а как это виделось. Или не так, как есть на самом деле, а как видится. Как хотите.

— Энди — Ивонна.

— Привет, — говорит она и пожимает ему руку.

— А вон там Уильям, — говорю я Энди. — Тот, что с большой саблей.

Энди поворачивается и смотрит на Уильяма. Уильям облачен в белое, в фехтовальной маске, с саблей в руке; внезапно он делает выпад, выставляя вперед одну ногу.

Его противник отскакивает назад и пытается отражать удары своей саблей, но теряет равновесие, а Уильям атакует, делая хлесткие резкие движения своей, и вот лезвие тяжелого изогнутого клинка упирается противнику в бок.

— Вот черт, — говорит второй парень, а Уильям отступает назад и стоит, расслабившись.

Они снимают маски, и Уильям подходит к нам, маска под мышкой, с руки свисает сабля, его лицо раскраснелось и покрыто капельками пота, сверкающими в ярком свете спортзала. Я знакомлю его с Энди.

Энди коротко пострижен, на нем блейзер и аккуратно отутюженные джинсы, лицо красивое, но прыщеватое, выражение чуть высокомерное и настороженное. Ему двадцать один, он на два года старше нас, но Уильям кажется более уверенным и спокойным.

— Привет, — говорит Уильям, отбрасывая со лба назад прядь белокурых волос. — Так ты и есть дружок Кама, выбравший солдатчину?

Энди едва заметно улыбается.

— А ты, значит… Уилли, да?

Я вздыхаю. Я думал, эти двое поладят.

Ивонна похлопывает Уильяма по плечу своей маской. Она тоже только что фехтовала, ее длинные черные волосы откинуты назад и перевязаны, лицо блестит от пота. Мне кажется, что она похожа на итальянскую принцессу, дочь древнего рода, его младшей ветви — без претензий на главенство, но все еще неизменно роскошной: огромные, хранящие следы былого величия виллы в Риме, на Гранд-канале в Венеции, на Тосканских холмах.

— Быстро в душ, — говорит она ему. — Нам надо еще подготовиться к вечеру. — Она улыбается мне. — Заскочим быстренько в бар, минут на десять?

— Отлично, — соглашаюсь я.

Энди хранит молчание; Ивонна поворачивается к нему:

— Придешь на вечеринку?

— Да, — отвечает он. — Если никто не против.

— Конечно. — Она улыбается.


— Ай! Жжет, жжет, жжет!

— Что?

— Попался такой острый чили… стрескала целый долбаный стручок зеленого чили… ух, — говорит Ивонна и машет ладонью перед открытым ртом, повисая у меня на руке. — Уф, спасибо. — Она лезет в мой стакан с водкой и лимонадом и выуживает оттуда кубик льда. — Держи, — сиплым голосом говорит она, вручая мне косячок, а сама гоняет во рту кубик льда и одновременно пытается дышать ртом.

Я ей широко улыбаюсь, она обиженно хмурится. Энди сидит рядом со мной, потом вдруг ныряет в толпу. Музыка играет вовсю, в университетской квартире яблоку негде упасть. Стоит теплый майский вечер, экзамены закончились, и все гуляют. Окна открыты в ночь, из них льются звуки первого альбома Pretenders[75] — плывут по травянистому склону к небольшому озерцу и огням библиотеки и административного здания на другой стороне.

— Ой, мой рот, — говорит Ивонна и хлопает меня по плечу. — Ты бы хоть рожу сочувственную скорчил, что ли, свинья ты этакая, — выговаривает она мне. Глаза у нее слезятся.

— Сочувствую.

Энди возвращается со стаканом молока.

— Вот, — говорит он, предлагая стакан Ивонне.

Она поднимает на него глаза. Он кивает на ее рот.

— Лед не поможет, — говорит он ей. — Это… это вещество в чили, которое вызывает жжение, — (я улыбаюсь, потому что по построению фразы точно знаю: ему известен технический термин, но он не хочет показаться умником), — не растворяется в воде, но растворяется в жире. Попробуй, поможет.

Ивонна озирается. Я протягиваю ей руку, и она этак изящненько выплевывает остатки кубика льда мне на ладонь, затем прихлебывает молоко. Я пожимаю плечами и кладу ледяную лепешку себе в стакан.

Ивонна выпивает молоко.

— И в самом деле, — кивает она. — Спасибо.

Энди улыбается, берет у нее пустой стакан и направляется через толпу обратно на кухню.

— Надо же, — говорит Ивонна, протирая губы салфеткой. Она бросает взгляд вслед Энди. — Оказывается, и от бойскаутов есть какая-то польза.

— Попроси его потом, пусть покажет тебе свой швейцарский армейский нож, — смеюсь я, чувствуя себя немного предателем.

На Ивонне черная футболка с большим вырезом и простая юбка до колен. Волосы схвачены сзади длинной белой кружевной лентой и свободно спадают на спину. Руки у нее сильные и мускулистые, загорелая грудь пышная и высокая, сосочки торчат бугорками сквозь материал футболки. Все вместе это производит впечатление какой-то порочной экзотики, и я чувствую обычный укол ревности.

Я смотрю в свой стакан и протягиваю ей косяк; когда она затягивается, глаза у нее закрываются, а я подношу стакан к губам, затягиваю обсосанную ледяную стекляшку в рот и начинаю гонять ее там, воображая, что это ее язык.


— Но так ведь оно и было — лейбористы действительно не справлялись.

— Ты хочешь сказать, не производили той прибыли, которую хотят видеть капиталисты. Смысл плаката в том, что лейбористы породили массовую безработицу, а тори, мол, знают лекарство против этого. Они не только ухудшили ситуацию, они знали, что ухудшат ее, даже если искренне считали, что их политика принесет пользу Британии в целом, все равно прекрасно понимали, что оставят сотни тысяч людей без работы, и «Саачи энд Саачи» тоже, вероятно, это знали,[76] если, конечно, потрудились хоть немного подумать. Это была ложь.

— Это были выборы, — с усталым видом возражает Уильям.

— Ну и что с того? — возмущаюсь я. — Все равно это была ложь!

— Какая разница. И потом, это явление временное; новые рабочие места в конце концов появятся. А сейчас они просто очищают лес от сухих деревьев; будут новые рабочие места в новых растущих отраслях промышленности.

— Дерьмо собачье! Ты и сам в это не веришь!

Уильям смеется.

— Ты не знаешь, во что я верю. Но если этот плакат помог Мэгги выиграть выборы, то меня он вполне устраивает. Да брось ты, Камерон, на войне и в любви все средства хороши. Ты бы лучше прекратил ныть и попробовал что-нибудь создать.

— Нет, на войне и в любви не все разрешается! Ты что, не слышал о Женевской конвенции? Если Ивонна полюбит кого-нибудь другого, ты что, убьешь их обоих?

— Не хер и сомневаться, — будничным тоном говорит Уильям, и в тот момент появляется Энди с банкой лагера в руках. Кто-то сует ему косяк, но он тут же передает его мне. Уильям качает головой. — И ты лопаешь это все время? — спрашивает Уильям, обращаясь к Энди.

— Что?

— Да эту лапшу: ах, какие тори, ах, какие бяки.

— Круглосуточно, — улыбается Энди.

— Они врали, чтобы получить голоса, — говорю я. — Они будут врать, чтобы остаться. Как им можно доверять?

— Я им доверяю — пусть попробуют навести порядок в профсоюзах, — говорит Уильям.

— Перемены были неизбежны, — говорит Энди.

— Стране требуется хороший поджопник, — вызывающе заявляет Уильям.

Я исполняюсь гнева праведного.

— Вокруг меня выродки-эгоисты, которых я считал своими друзьями, — говорю я, хлопая себя по лбу рукой, в которой держу самокрутку, и чуть не поджигая себе при этом волосы. — Это просто жуть какая-то.

Энди кивает. Он посасывает лагер из своей банки и смотрит на меня поверх нее.

— Я голосовал за тори, — спокойно говорит он.

— Энди! — кричу я в ужасе, почти в отчаянии.

— Шоковая терапия. — Он ухмыляется — скорее Уильяму, чем мне.

— Как ты мог?! — Я трясу головой и передаю самокрутку Уильяму.

У Энди нарочито задумчивый вид.

— Думаю, на меня тот плакат повлиял. Не знаю уж, видели ли вы его: «Лейбористы не справляются» — гласил он. Великолепный политический плакат: лаконичный, запоминающийся, эффективный, даже в некоторой степени остроумный. У меня в комнате в Сент-Энди висит такой. Ты его видел, Уильям?

Уильям кивает, глядя на меня и улыбаясь. Я стараюсь реагировать не слишком бурно, но это нелегко.

— Охеренно смешно, Энди, — говорю я.

Энди смотрит на меня.

— Ах, Камерон, Камерон. — Голос у него срывается — то ли от сочувствия, то ли от раздражения. — Что было, то было. Так что смирись. Все еще может кончиться намного лучше, чем ты надеялся.

— Иди в жопу, расскажи это лучше безработным, — говорю я, направляясь на кухню. Я останавливаюсь. — Эй вы, прихвостни тори, пиво будете?


Я лежу без сна в своей комнате студенческой квартиры этажом ниже Уильяма и Ивонны. Принял немного спида — приятель один по случаю предложил — и теперь не могу уснуть. В животе тоже слегка крутит, наверное, было слишком много водки с лимонадом, да и пунш на вечеринке был злющий. Моя квартира выходит окнами на противоположную от квартиры Ивонны и Уильяма сторону — за дорожкой и лужками старая стена поместья, а еще дальше высокие старые деревья на гребне горы. Окно открыто, и я слышу, как ветер свистит в ветвях. Скоро начнет светать. Я слышу, как входная дверь квартиры открывается и закрывается, а несколько секунд спустя открывается дверь в мою комнату. Мое сердце начинает бешено колотиться. Темная фигура встает на колени рядом с моей кроватью, и я чувствую запах духов.

— Камерон? — тихо говорит она.

— Ивонна? — шепчу я.

Она засовывает руку мне под затылок и прижимается своими губами к моим. Поцелуй в самом разгаре, а мне в голову приходит мысль, что я сплю, но я тут же понимаю — нет, это не сон. Я кладу руку ей на шею сзади, потом спускаю на плечо. Она скидывает свой халатик и ныряет ко мне в маленькую односпальную кровать — теплая, нагая и уже сочащаяся влагой.

Она занимается любовью быстро, резко, почти беззвучно. Я тоже стараюсь не шуметь и кончаю не слишком быстро — перед этим я наскоро, потихоньку отдрочил. Кончая, она издает короткий отрывистый звук, словно чирикнула, и потом впивается зубами мне в плечо. Довольно больно. Она лежит на мне, тяжело дышит, несколько минут ее голова покоится на моем плече, затем начинает двигаться, приподнимается — и я выскальзываю из нее; ее твердые маленькие соски скользят по моей груди. Она прижимает губы к моему уху.

— Использовала тебя, Камерон, — еле слышно шепчет она.

— Ничего, — шепчу я. — Я человек не таких уж строгих моральных устоев.

— Уильям слишком много выпил; заснул, когда останавливаться уже было нельзя.

— Понятно. Я в любое время.

— Ммм. Этого ничего не было, хорошо?

— Все останется в этих четырех стенах.

Она целует меня и идет к выходу, накидывая свой халатик, дверь за ней со щелчком закрывается.

Из соседней комнаты доносится тихий храп — один из моих товарищей по квартире. Единственная дополнительная звукоизоляция на фанерной перегородке, разделяющей наши комнаты, — это два слоя краски, поэтому, наверное, Ивонна и вела себя так тихо.

Я поднимаю голову и бросаю взгляд на пол в изножье кровати, где, свернувшись в спальном мешке, невидимый в тени, лежит Энди — поэтому я тоже вел себя тихо.

— Энди? — тихо шепчу я в надежде, что он все это проспал.

— Ну и везет тебе, сукин ты сын, — говорит он нормальным голосом.

Я лежу на кровати и беззвучно смеюсь.

Я чувствую кровь у себя на плече — там, где ее зубы вспороли мою кожу.


Еще одно утро, еще одно собеседование, допрос, болтовня…

Я сижу на сером пластиковом стуле в лишенной всяческих примет комнате с Макданном и полицейским из уэльского отдела; здоровенный светловолосый рябой парень в облегающем сером костюме; у него шея игрока в регби, стальные глаза и огромные руки, которые он сложил на столе, — ни дать ни взять, дубинки из костей и плоти.

Макданн прищуривается. Он все так же засасывает слюну через стиснутые зубы.

— Что у тебя с глазами, Камерон?

Я сглатываю, тяжело вздыхаю и поднимаю на него глаза.

— Я плакал, — говорю я.

На его лице удивление. Громила уэльсец смотрит в сторону.

— Плакал? — говорит Макданн, его темное тяжелое лицо хмурится.

Я глубоко вздыхаю, стараясь взять себя в руки.

— Вы сказали, что Энди мертв. Энди Гулд. Он был моим лучшим другом. Он был моим лучшим другом, и я не… ни хера я не убивал его, понятно?

Макданн смотрит на меня так, будто он немного озадачен. Уэльсец поднимает на меня твердый взгляд, словно собирается воспользоваться моей головой как мячом для игры в регби.

Еще один глубокий вздох.

— И я скорбел о нем, — еще один вздох. — Это не запрещается?

Макданн кивает медленно, легонько — взгляд где-то далеко, словно он кивает совершенно не тому, что я ему сейчас сказал, и вообще не слышал ни одного моего слова.

Уэльсец откашливается и берет свой дипломат. Он достает оттуда какие-то бумаги и еще один магнитофон. Он передает мне листок машинописного формата.

— Прочти-ка это вслух, Колли.

Сначала я пробегаю написанное про себя; это вроде как заявление того, кто нам нужен, переданное по телефону после того, как поджарили сэра Руфуса; уэльские националисты, по-видимому, берут ответственность на себя.

— Чьим голосом? — спрашиваю я. — Майкла Кейна, Джона Уэйна,[77] Тома Джонса?[78]

— Попробуй-ка для начала своим собственным, — говорит тип со стальным взглядом. — А потом — уэльский выговор.

Он улыбается — так, наверное, улыбается регбист-нападающий, перед тем как откусить тебе ухо.


— Сигарету?

— Да.

Дневная сессия. Опять Макданн; Макданн, похоже, утвердился как специалист по Колли. Он прикуривает для меня сигарету, держа ее во рту. Может, это и не обязательно — мои руки уже не так сильно дрожат, — но мне плевать. Он передает мне сигарету. Я беру ее — хороший вкус. Слегка закашлялся, но вкус все равно хорош. Макданн сочувственно смотрит на меня. Я к нему за это испытываю даже что-то вроде благодарности. Я ведь знаю их правила работы, как это для них важно — установить взаимопонимание, атмосферу доверия и дружелюбия, и прочая херня (и я, можно сказать, польщен, что они не играют со мной в старую игру «добрый полицейский — злой полицейский», хотя, может, они теперь вообще в нее не играют, потому что о ней все знают из телевизора), но я и в самом деле испытываю симпатию к Макданну; он мой спасательный круг, который не дает мне утонуть в этих химерах, мой лучик здравомыслия в этих кошмарах. Я стараюсь не втянуться в полную зависимость от него, но это плохо получается.

— И что? — говорю я, откидываясь к спинке серого пластикового стула.

На мне голубая тюремная рубашка (конечно же, с открытым воротом) и джинсы, которые были на мне, когда меня арестовали. Без ремня они сидят не очень-то хорошо — задница, по правде говоря, мешковатая, но сегодня мода меня как-то мало волнует.

— Ну что же, — говорит Макданн, заглядывая в свой блокнот, — мы нашли людей, которые считают, что видели тебя в отеле «Броутон армс» вечером в субботу двадцать пятого октября, когда был убит сэр Руфус.

— Хорошо, хорошо, — киваю я.

— Да и времени, чтобы добраться до Лондона в день нападения на Оливера, с учетом того, что тебя — или кого-то похожего на тебя — видели в туалете на Тотнем-Корт-роуд, тоже было маловато; в тот день все рейсы из Эдинбурга на Хитроу отправлялись с опозданием… Так что это просто было невозможно.

— Отлично, — говорю я, раскачиваясь взад-вперед на своем стуле. — Блестяще.

— А это значит — говорит он, — что если только у тебя в Эдинбурге нет двойника и если столько народа не врут в один голос, то в Лондоне у тебя должен быть сообщник, тот, кого ты нанял, чтобы… ну, скажем, пополнить коллекцию.

Макданн спокойно смотрит на меня. Я так и не сумел в нем разобраться; не могу сказать, считает он это вероятным или нет, считает ли он, что свидетельства — в мою пользу, или все же верит в версию с помощником.

— Послушайте, — говорю я, — давайте проведем опознание…

— Не спеши, Камерон, — снисходительно говорит Макданн.

Я это уже и раньше предлагал и продолжаю предлагать, так как ничего другого придумать не могу. Решит ли безногий-безрукий мистер Азул, что я — тот самый тип, которого он видел на пороге своего дома? А что скажут гомики из туалета на Тотнем-Корт-роуд? Копы считают, что я такого же телосложения, и подозревают, что горилла иногда носит парик и накладные усы, а может, еще и вставные зубы. Они сделали несколько тщательно подготовленных фотографий — притащили, суки, для этого огромную камеру, — и подозреваю (по нескольким оброненным ими словам — они-то думали, что я в этом ни бум-бум), что они будут делать компьютерный анализ этих фоток и смотреть, совмещаются ли они с гориллой. Как бы то ни было, но Макданн считает, что время для опознания еще не наступило. Вид у него отеческий и умудренный.

— Не думаю, — говорит он, — что нам стоит с этим морочиться.

— Бросьте, Макданн, давайте попробуем, что-то надо делать. Я хочу выбраться отсюда.

Макданн постукивает пачкой сигарет по столу.

— Ну, это уж от тебя зависит, Камерон.

— От меня? Как это?

Этим он меня зацепил; я весь внимание, подаюсь вперед, локти на столе, лицо прямо к нему. Иными словами, я на крючке. Не знаю, что уж он там хочет мне втюхать, но покупаю.

— Камерон, — говорит он так, будто только что пришел к какому-то очень важному решению, и всасывает слюну через сжатые зубы, — знаешь, я ведь не верю, что это ты.

— Так это ж здорово! — говорю я, откидываюсь на спинку стула и оглядываю комнату — все те же голые крашеные стены и констебль у дверей. — Так какого же хера я здесь?..

— Не все зависит от меня, Камерон, — терпеливо говорит он. — Ты же знаешь.

— Тогда что?..

— Буду с тобой откровенным, Камерон.

— Вы уж постарайтесь, инспектор.

— Я не думаю, что это ты, Камерон, но я думаю, ты знаешь, кто это.

Я прикладываю руку ко лбу, опускаю глаза и покачиваю головой, потом театрально вздыхаю и поднимаю на него взгляд, бессильно опустив плечи.

— Я не знаю, кто это; если бы знал, то сказал.

— Нет, пока ты еще не можешь мне это сказать, — тихо и рассудительно говорит Макданн. — Ты знаешь, кто это, но… еще сам не знаешь, что знаешь.

Я смотрю на него. Макданн совсем запудрил мне мозги. Черт возьми!

— Вы хотите сказать, что это кто-то из моих знакомых?

Макданн, чуть улыбаясь, машет ладонью. Другой рукой он снова и снова постукивает пачкой сигарет по столу, предпочитая помалкивать, поэтому говорю я.

— Не уверен, что я его знаю, но уж он-то меня точно знает — визитка с моими каракулями тому доказательство. А может, это как-то связано с теми ребятами из…

— Озерного края. — Макданн вздыхает. — Да-да… — Инспектор считает чистой паранойей мою теорию, согласно которой меня хотят подставить секретные службы. — Нет, — качает он головой. — Я думаю, ты его знаешь, Камерон; думаю, ты его хорошо знаешь. Понимаешь, я думаю, ты знаешь его так же хорошо… ну, почти так же хорошо, как он знает тебя. Думаю, ты мне можешь его назвать, я правда так думаю. Тебе надо только хорошенько пораскинуть мозгами. — Он улыбается. — Больше я тебя ни о чем не прошу. Просто пораскинуть мозгами.

— Просто пораскинуть мозгами, — повторяю я и киваю инспектору; он кивает мне. — Просто подумать, — говорю я.

Макданн кивает.


Лето в Стратспелде; первый по-настоящему теплый денек в том году, воздух теплый и наполнен кокосовым запахом утесника, покрывшего горы сочно-желтыми заплатами, и пряной сладостью сосновой смолы, стекающей густыми прозрачными каплями по грубым стволам. Жужжали насекомые, бабочки наполняли прогаггины бесшумными вспышками цвета; в полях ныряли и резко взмывали вверх коростели, их странный зов дробью звучал в напитанном ароматами воздухе.

Мы с Энди пошли вдоль берега реки и озера, забираясь на скалы выше по течению, затем направились обратно, наблюдая, как рыба лениво выпрыгивает над ровной гладью озера или, щелкая челюстями и оставляя рябь на воде, хватает насекомых, усеявших спокойную поверхность. Время от времени мы забирались на деревья в поисках гнезд, но так ни одного и не нашли.

Мы сняли обувь и носки и бродили в зарослях тростника, окружавших скрытый заливчик с изрезанными берегами, где поток, вытекающий из декоративного пруда около дома, устремлялся к озеру в сотне метров вверх по берегу от старого лодочного сарая. Нам в то время уже разрешали брать лодку, если только на нас были спасательные жилеты, и мы подумывали, что, может, так и сделаем — позднее: порыбачим или просто дурака поваляем.

Мы забрались на невысокую горушку к северо-западу от озера и улеглись в высокой траве под соснами и березами лицом к заросшему лесом холму по ту сторону лощины, где старый железнодорожный тоннель. А еще дальше, за другим лесистым кряжем, невидимая и слышимая лишь изредка (когда оттуда дует ветер), проходила главная дорога на север. А еще дальше самые южные отроги Грампианских гор — их зеленые и золотисто-коричневые вершины поднимались к голубым небесам.

В тот же день вечером мы все собирались в Питлохри, в театр. Меня эта перспектива не очень радовала (я бы предпочел посмотреть кино), но Энди сказал, что театр — что надо, и я за ним.

Энди было четырнадцать, а мне только что исполнилось тринадцать, и я гордился своим новым статусом тинейджера[79] (и, как обычно, тем фактом, что в следующие пару месяцев я буду всего лишь на один год младше Энди). Мы лежали в траве, глядя на небо и на трепещущие листочки серебристых берез, посасывали стебельки тростника и разговаривали о девчонках.

Мы ходили в разные школы; Энди учился в мужском интернате в Эдинбурге и приезжал домой только на выходные. Я — в местной средней школе. Я спросил мать с отцом, нельзя ли и мне поступить в интернат — в тот эдинбургский, где учился Энди, — но они сказали, что мне там не понравится и, кроме того, это будет стоить уйму денег. А еще там нет девчонок, разве это меня не волнует? Это меня немного смутило.

Замечание о деньгах привело меня в замешательство; я привык считать, что мы люди состоятельные. У отца была автомастерская и маленькая заправочная станция на главной дороге через деревню Стратспелд, а у матери — крошечный магазин сувениров с кофейней; отец забеспокоился, когда после Шестидневной войны[80] ввели ограничение скорости до пятидесяти миль в час и даже талоны на бензин, но это продержалось недолго, и, хотя в наши дни цена на бензин и поднялась, люди не отказались от езды на машинах.

Я знал, что наше расположившееся на краю деревни модерновое бунгало с видом на Карс не идет ни в какое сравнение с домом родителей Энди — настоящим замком, на их собственной земле с прудами, ручьями, статуями, озерами, горами, лесом и даже заброшенной железнодорожной веткой в одном из уголков поместья; чего стоит один только их огромный фруктовый сад по сравнению с нашим единственным акром земли с кустами да травкой. Но я и не думал, что денежный вопрос у нас стоит так остро; конечно, я привык получать почти все, что мне хотелось, и думал, что так оно и должно быть, — типичный образ мышления ребенка, если он растет у любящих родителей.

Мне никогда не приходило в голову, что другие дети не так избалованы, как вообще-то был избалован я, и прошли годы (мой отец к тому времени уже умер), прежде чем я понял, что затраты на учебу в интернате были всего лишь предлогом, а простая и сентиментальная правда состояла в том, что они не хотели со мной расставаться.


— А вот и не видел.

— Спорим, что видел.

— Врешь.

— А вот и нет.

— У кого?

— Не твое дело.

— Ты все выдумываешь, врунишка, ничего-то ты не видел.

— У Джин Макдури.

— Что? Врешь.

— Мы были на старой станции. Она видела у своего брата и хотела узнать, все ли они одинаковы, и попросила меня показать, и я ей показал, но мы договорились, что и она мне за это покажет.

— Ну ты и шельма. А потрогать она тебе разрешила?

— Потрогать?! — удивленно переспросил я. — Нет!

— А! То-то!

— А что?

— Это надо трогать.

— А вот и не обязательно — если хочешь только посмотреть.

— А вот и обязательно.

— Ерунда!

— Ну и ладно; ну и на что это было похоже? Волосатое?

— Волосатое? Мм. Нет.

— Нет? А когда это было?

— Не так давно. Может, прошлым летом. А может, и раньше. Не так давно. Я ничего не выдумываю, честно.

— Ну-ну.

Я был рад, что мы разговариваем о девчонках, так как чувствовал, что в этом предмете два лишних года Энди в счет не идут; тут я был с ним одного возраста, а может, даже и знал побольше его, потому что общался с девчонками каждый день, а он, если кого и знал, так только свою сестру Клер. В тот день она поехала в Перт за покупками вместе со своей матерью.

— А ты у Клер когда-нибудь видел?

— Не говори гадостей.

— Какие ж гадости? Она ведь твоя сестра!

— Вот именно.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ты что, ничего не понимаешь, а?

— Спорим — понимаю. И побольше твоего.

— Трепло.

Я пососал свой тростниковый стебель, уставившись в небо.

— А у тебя там волосы есть? — спросил я.

— Спрашиваешь!

— А вот и нет!

— Хочешь убедиться?

— Ну?

— Я тебе сейчас покажу. Он у меня к тому же сейчас такой здоровенный, потому что мы разговаривали о женщинах. Так оно и должно быть.

— Ух-ты посмотри на свои штаны! Я его и так вижу! Ну и шишка!

— Смотри…

— Во! Ух ты! Вот это да!

— Это называется «эрекция».

— Ух ты! У меня такой здоровенный не бывает.

— И не должно быть. Рано еще.

— Ну уж и рано! Я уже тинейджер, с твоего позволения.

Я смотрел на письку Энди — здоровенная, золотистая с пунцовым, она торчала из его ширинки, как чуть изогнутое растение, какой-то сладкий экзотический фрукт, тянущийся к солнцу. Я огляделся — не подглядывает ли кто. Увидеть нас можно было только с вершины холма, где проходил железнодорожный тоннель, но туда обычно никто не ходил.

— Можешь потрогать, если хочешь.

— Ну, не знаю…

— Некоторые ребята в школе трогают друг друга. Конечно, это совсем не то, что с девчонкой, но делают и такое. Все лучше, чем вообще ничего.

Энди послюнил пальцы и начал медленно вверх-вниз оглаживать ими свой пунцовый петушок.

— Так приятно. Ты еще такого не делаешь?

Я покачал головой, глядя, как на солнце поблескивает слюна на его налившемся, торчащем дрючке. У меня перехватило дыхание и по желудку разлился холодок; я почувствовал, как и мой петушок зашевелился в штанах.

— Давай, что ты там разлегся, — будничным тоном сказал Энди; он отпустил свой петушок и распростерся на траве. Положил руки под голову и уставился в небо. — Ну, сделай что-нибудь.

— Ну ладно, — недовольно сказал я и вздохнул, но руки у меня задрожали.

Я подергал его петушок вверх-вниз.

— Не так сильно!

— Ладно!

— Послюни.

— Ну ты даешь, я даже не знаю…

Я поплевал на пальцы, подергал еще, потом обнаружил, что его крайняя плоть свободно ходит туда-сюда, то обнажая, то закрывая головку, и какое-то время занимался этим. Энди начал тяжело дышать, а его свободная рука легла мне на голову и принялась гладить мне волосы.

— Можешь попробовать ртом, — сказал он неровным голосом. — То есть, если хочешь.

— Хмм. Ну, я даже не знаю. А так чем тебя не устраивает… ох!

— О, о, о!

— Фу. Ну и гадость.

Энди глубоко вздохнул и, хихикнув, погладил меня по голове.

— Неплохо, — сказал он. — Для начинающего.

Я вытер руки о его штанину.

— Эй!

Я придвинул свое лицо к нему.

— А я видел у Клер, — сказал я ему.

— Что? Ах ты!..

Я вскочил и, смеясь, побежал по траве, через кусты в долину. Он тоже вскочил, затем выругался и заплясал на месте, застегивая ширинку, а потом припустил за мной.

Глава девятая Развитие событий

Я помню это, помню это ощущение его теплого, напоенного солнцем сока, остывающего на моей руке, обретающего клейкость, но теперь вместе с этими воспоминаниями непременно возникает человек-горилла и коротышка, привязанный к стулу. Вроде бы полицейские удивились, когда меня вырвало; очень на это надеюсь, очень надеюсь, что они удивились и сказали себе, э-ге-ге, значит, это не он, не его это рук дело, кишка у него тонка, а потому дай-то… О господи, иными словами, я надеюсь, мой живот свидетельствовал в мою пользу лучше моих мозгов.

Не виновен, не делал я этого, вот поэтому-то меня и вырвало от того, что сделал горилла; никакой крови, ну почти никакой, в буквальном смысле — разве что капелька, капелюшечка, крошка на экране, а если что и вонзалось в плоть, так только игла — тонкая, хрупкая, не какая-то там бензопила, топор, нож или что-нибудь такое, только образ, только идея, этот проклятущий мем, меня продолжает мучить этот сон, у меня каждую ночь кошмары на эту тему, это я попал в ловушку, это я сижу на кожано-хромированном стуле, а он тут как тут передо мной со своей физиономией гориллы и ломким детским голоском объясняет в камеру, что в этом пузырьке и в этом шприце у него сперма; этот долбаный псих заправил туда семя, бог ты мой, ни дать ни взять, бутылка с молоком, охереть можно, и собирается ввести это в вену коротышке, повязывает чем-то его обнаженное плечо, затягивает хорошенько и ждет, когда вена набухнет, а коротышка вопит и визжит, как ребенок, пытается растрясти к чертям стул, но он привязан надежно, никакой тебе точки опоры, ни рычага, и тут этот тип в маске гориллы делает свое дело — погружает иглу под кожу коротышки, крови лишь капелька, и выдавливает в него содержимое шприца. Меня рвет на пол, они останавливают видео, и кто-то идет за шваброй.

Когда я перестаю квохтать и кашлять, они снова запускают видео, и мы переходим к другой сцене и высокому больничному столу, и опять там коротышка с пустыми глазами, и Макданн говорит эти слова — «растительное состояние».

Ну и ну. Они сделали анализ ДНК и обнаружили, что в коротышке целая куча народа; они считают, что это дело рук какого-то типа, который за день до этого слонялся в туалете под «Сентер-Пойнт»[81] и снимал гомиков, но услуга требовалась ему не целиком, он только просил их отдрочить в бутылочку, мол, спасибо за ваш вклад, молодой человек, все-все до последней капелюшечки пойдет в дело и в хорошую семью, благодарю вас, осторожнее, здесь ступенька…


Я думаю.


— Это что, демонстрация теории просачивания благ?[82]

— Нет, это демонстрация выпендрежа, — отвечает мне Клер; ей приходится кричать, иначе из-за гвалта я ничего не услышу.

Все, похоже, веселятся. Энди и Уильям стоят на скамейке; Энди навис над уставленным стаканами столом, в одной руке у него бутылка с шампанским, а за другую руку его держит Уильям, отклонившийся в противоположную сторону для равновесия.

Стол, над которым нависает Энди, уставлен несколькими сотнями стаканов с шампанским, образующими сверкающую пирамиду высотой метра два над поверхностью стола. Энди льет шампанское в стакан, венчающий пирамиду, стакан переполняется, и шампанское из него стекает в три стакана, стоящие ниже; когда наполняются и эти, шампанское из них стекает в стаканы уровнем ниже, а из этих, в свою очередь, еще ниже, и так далее почти до самого низа; Энди выливает уже восьмую двухлитровую бутылку. Он бросает взгляд на самый нижний ряд стаканов.

— Как продвигается дело? — орет он.

— Еще! Еще! — кричат все хором.

— Уильям! — голосит кто-то из толпы. — Пятьдесят фунтов, если ты его сейчас отпустишь!

— Ты мне попробуй только, Соррел! — кричит Энди, смеясь; он переворачивает бутылку над верхним стаканом, опустошая ее до последней капли.

— Нет, за пятьдесят не пойдет, — смеется Уильям; они с Энди балансируют на скамейке, поддерживая друг друга.

Энди бросает кому-то в толпу пустую бутылку, а ему передают полную — это его партнер по «Магазину новинок», парень на несколько лет старше Энди, раньше занимавшийся рекламой. Мне приходит в голову, что было бы куда символичней, если бы там, на скамейке, балансировали он и Энди, но такое впечатление, что партнеру Энди вся эта показуха не очень по душе.

— Ну-ка, Уилл, вздерни меня! — орет Энди.

— Хотя вообще-то заманчиво, — говорит Уильям, откидываясь, и Энди снова может нависнуть над пирамидой стаканов.

— Это просто ребячество, — говорит Клер, качая головой.

— Что есть что? — спрашивает Ивонна, пробираясь сквозь толпу. В руках у нее бутылка с шампанским.

— Вот это — ребячество, — говорит Клер, кивая на пирамиду из стаканов. Она замечает бутылку в руках у Ивонны. — Вот это правильно, эта женщина знает, что нужно делать.

Она подставляет свой бокал. Ивонна наполняет его шампанским.

— Камерон?

— Да.

Она наполняет свой собственный бокал и встает рядом со мной и Клер, глядя, как Энди льет шампанское на вершину пирамиды. На Ивонне что-то маленькое, черное, стоить это, на мой непросвещенный взгляд, может как десять фунтов, так и всю тысячу; Клер вырядилась более показушно — короткое алое платье с блестками, впечатление такое, что если оно подрастет, то вполне сможет сойти за бальное. Одеяния Энди и Уильяма монохромны — черное с белым, смокинги на время операции «шипучий водопад» сняты.

Ивонна ухмыляется.

— Совсем мальчишки, — говорит она; в голосе — любовь многострадальная.

Я оглядываюсь. Когда Энди пригласил меня на ланч «Магазина новинок», я наивно решил, что он будет проходить в самом магазине на Ковент-Гарден. Но это не соответствовало представлениям Энди о публичных мероприятиях; этому не хватало бы блеска, драматизма, масштаба. Поэтому он снял Музей науки. Ну, если не весь, то его часть. Это привлекло внимание. Магазин — он и есть магазин; даже если этот магазин продает дорогие роскошные игрушки, он все равно остается магазином, а вот музей — это эффектно. Многие считают, что высший класс — это Музей естествознания (представьте только себе вечеринку в огромных залах под сенью всех этих динозавров), но для «Магазина новинок» Музей науки, расположенный по соседству, был самым очевидным выбором, к тому же он был дешевле. Вдобавок все более или менее заметные личности уже побывали на каких-нибудь кутежах в Музее естествознания, а тут что-то новенькое.

У нас над головами под потолком подвешена на тросах какая-то конструкция на воздушной подушке, это практически круглая штуковина с малюсенькой кабиной для пилота и огромными воздухозаборниками в центре. Я смутно припоминаю, что мальчишкой собирал какую-то похожую модель. Штуковина эта, поблескивая в темноте, плавает над нами, словно на облаке разговоров и винных паров, а люди внизу толпятся, болтают и подзуживают Энди. Шампанское (оно уже капает со столешницы на специально для этого предусмотренную подстилку внизу) уже почти заполнило второй снизу ряд стаканов.

— Больше! Больше! — кричат собравшиеся.

— Меньше, меньше, — бормочет Клер, презрительно фыркая.

— Ну, сколько еще? — прокричал сверху Энди.

— Больше! Больше! — орут все хором.

Я смотрю на них. Бог ты мой! Они такие же, как я. Газетчики, ребята из рекламной компании, в которой прежде работал Энди, несколько политиков — в основном тори и социал-демократы, хотя есть и двое-трое лейбористов, — банкиры, адвокаты, деловые советники, эксперты по инвестициям, актеры, телевизионщики (по меньшей мере одна съемочная группа, хотя их софиты пока не включены), всякие другие городские типы, сборище людей, скажем так, знаменитых в своей области, а остальные — то ли участники некоей бесконечной переходящей вечеринки, то ли наняты в каком-то агентстве, чтобы изображать бездельников, которым некуда время девать, профессиональные клакеры или что-то в этом роде. Я немного удивлен, что у нас не было киссограммы,[83] но, может, Энди считает такие штуки низкопробными. По словам Клер, его долго пришлось уговаривать (когда он все же решился на это не очень бонтонное представление с пирамидой), чтобы не строил пирамиду из настоящих бокалов для шампанского, а использовал стаканы для сидра, как это делают все: бокалы слишком высокие, слишком неустойчивые.

— Что-то ты притих, Камерон, — говорит Ивонна и улыбается мне.

— Ну да, — любезно отзываюсь я.

— Мне кажется, Камерон не одобряет эту затею, — говорит Клер, фыркнув. Она тянет «я» в «не одобряет».

Клер высокая, с каштановыми волосами; она, как и Энди, на удивление угловатая, но если братец (по крайней мере в данный момент) крупный, складный, загорелый, то Клер хрупкая и бледная — чуть не прозрачная. Думаю, она злоупотребляет кокаином и слишком много шляется по клубам, а может, я просто завидую — в моем положении репортера-практиканта в «Кале» и при жалованье кот наплакал о таких дорогих привычках не может быть и речи. Что касается аристократических замашек, то в этом Клер может Энди за пояс заткнуть — у того всегда полное равноправие и душа нараспашку, что убедительно получается только у рожденных в богатстве.

Клер работает на агента, торгующего недвижимостью, — такого элитарного, что они занимаются главным образом земельными владениями (а не скромными домиками), включая и самые крупные; если же владение не может похвастать парой речек, где водится лосось, несколькими квадратными милями леса, горным хребтом, озерами, то их оно просто не интересует.

— Камерона, — продолжает Клер, — устраивает роль стороннего наблюдателя, который кипит тут своим фарисейским социалистическим гневом и воображает, как все мы после революции встанем перед плугом, будем есть сырую брюкву и заниматься бесконечным самобичеванием при свечах на коллективных фермах, правда, Камерон?

— Становятся за плугом, а не перед ним, — отвечаю я.

— Знаю, дорогой, рядом с нашей старой доброй усадьбой есть ферма, и отец частенько говорит о себе как о фермере, но я хотела сказать, что мы, капиталистические паразиты, займем место быков, а не тех мозолистых пахарей, не той соли земли, что их погоняет.

— Боюсь, я тебя разочарую, — говорю я ей, — но ты говоришь о гораздо более мягком варианте революции, чем тот, что имел в виду я. Когда настанет день, мы вас пустим на костную муку. Извини.

Я пожимаю плечами и смотрю, как Энди начинает разливать последнюю — так всем кажется — двухлитровую бутылку.

Клер смотрит на Ивонну.

— В этих делах Камерон непримирим, — говорит она ей. — Ну что ж, давай наслаждаться жизнью, пока комиссары еще не торжествуют победу. Пойду попудрю себе нос; не составишь компанию?

— Нет, спасибо, — качает головой Ивонна.

— Тогда оставляю тебя с молодым пылким троцкистом, — говорит Клер, хлопая по плечу Ивонну и подмигивая мне; она протискивается сквозь веселящуюся толпу.

Пирамида все еще не наполнилась.

— Еще бутылку! Еще бутылку! — орут все вокруг.

Я поворачиваюсь к Ивонне:

— Ну и какие нынче риски для спекулятивного капитала?

— Рискованные, — отвечает Ивонна, откидывая назад свои длинные волосы. — А что поделывает пресса?

— Бездельничает.

— Вот как? Ха-ха.

Я пожимаю плечами:

— Нет, мне там нравится. Деньги не ахти какие, но если я вижу свое имя на первой полосе, я на седьмом небе, пока не столкнусь с чем-нибудь вроде этого.

И я киваю на Энди, который берет очередную откупоренную бутылку шампанского и снова склоняется над уставленным стаканами столом; пирамида почти полна.

Ивонна кидает в сторону пирамиды взгляд, исполненный, вполне возможно, презрения.

— Господи, да не бери ты в голову всякое дерьмо, — говорит она.

Ее тон — неожиданность для меня.

— Мне казалось, тебе все это нравится, — говорю я ей.

Она медленно обводит взором собравшихся.

— Хмм, — произносит она, вкладывая в это междометие рекордное количество холодной двусмысленности. Она пристально смотрит на меня. — Тебе никогда не хочется заполучить нейтронную бомбу?

— Постоянно, — говорю я, задумавшись на секунду.

Она кивает, прищурившись на миг, затем пожимает плечами и поворачивается ко мне, на лице ухмылка.

— А ты, значит, «пылкий троцкист»? — спрашивает она, отыскивая взглядом Клер, которая, пытаясь сохранить величественный вид, все еще протискивается сквозь гущу людей к женскому туалету.

— Как-то меня угораздило попытаться затащить Клер в постель, — признаюсь я.

— Камерон! Правда?! — У Ивонны довольный вид. — И что из этого получилось?

— Она просто посмеялась.

Ивонна неодобрительно фыркает. Оглядывается.

— Нужно тебе было попросить у меня рекомендательное письмо, — тихо говорит она.

Я улыбаюсь и прихлебываю шампанское, вспоминая, как пять лет назад Энди приехал в Стерлинг на вечеринку, которую устраивали Уильям и Ивонна. Пять лет, а кажется, что прошла уже целая вечность.

— Ты говорила об этом Уильяму? — спрашиваю я.

Ивонна качает головой.

— Нет. — Она пожимает плечами. — Может, расскажу, когда состаримся.

Я думаю, не сказать ли ей, что тогда там был и Энди — в спальном мешке, и слышал все от начала до конца, но пока я раздумываю над этим, что-то происходит: должно быть, в одном из стаканов была трещина, а может, общий вес превысил допустимый, — раздается треск, и одна сторона пирамиды начинает заваливаться, лавина из битого стекла и пенящегося шампанского обрушивается со стола на подстилку и на пол.

— Ух ты! — вырывается у Энди; он разводит руками.

Собравшиеся в восторге.


Все еще думаю.


Четыре года спустя Клер со своим очередным женихом отправилась на выходные в Стратспелд и там умерла от инфаркта. Я узнал об этом от одного знакомого парня, который все еще жил там, в деревне. Я не мог в это поверить. Инфаркт. Тучные управленцы, с трудом втискивающиеся за баранку своего «мерса», — такие, да, умирают от инфаркта. Скрюченные артритом работяги, выросшие на рыбе с картошкой и сигаретах, — такие умирают от инфаркта. Но не молодые женщины в двадцать с небольшим. Бог ты мой, Клер в это время была в форме; она завязала с кокаином и занялась всяким оздоровительным дерьмом вроде бега и плаванья. Ну не мог это быть инфаркт.

Точно так же думал и доктор; это-то ее и погубило. Штатный доктор — тот самый, что помог спасти Энди, когда тот чуть было не погиб, провалившись под лед за сто лет до этого, — был в отпуске, и его временно замещал другой, вот только местные потом поговаривали, что и он рассматривал свое пребывание в Стратспелде как отпуск и проводил больше времени на берегу реки с удочкой в руках, нежели со стетоскопом у постелей больных. Его вызвали, как только Клер ближе к вечеру начала жаловаться на боли в груди, но он не пришел, сказал, что она что-нибудь потянула, и посоветовал болеутоляющие и покой. За ним посылали еще два раза, и он наконец появился, когда ему объяснили, что семья не привыкла к такому отношению (и когда он узнал, что лосось здесь лучше всего ловится в речке на их землях). Но он так ничего и не нашел у нее и удалился.

Когда Клер потеряла сознание и губы у нее посинели, вызвали «скорую», но было уже поздно.

За год до этого Энди и его партнер продали сеть своих магазинов; Энди еще не решил, чем ему заниматься (теперь он был богат), и когда умерла Клер, он был в самом центре пустыни — путешествовал по Сахаре. Похороны были приватными, присутствовали только члены семьи; Энди успел приехать в последнюю минуту. Я позвонил им неделю спустя и разговаривал с миссис Гулд, которая сказала, что Энди еще там. Она полагала, он был бы рад со мной повидаться.


Серый холодный апрельский день, один из тех последних зимних дней, когда у земли истощенный и уставший вид и кажется, что из мира исчезли все краски. Сырой промозглый ветер неторопливо гнал густые низкие тучи, свинцовая завеса скрыла небо и снег на отдаленных горах. Деревья, кусты и поля — все было окрашено одним мышино-серым цветом, будто повсюду распылили тонкий слой грязи, и куда бы ты ни бросил взгляд, казалось, кругом одна только слякоть, перегнившие листья или голые мертвые ветви. Я подумал, что если бы из Сахары сюда приехал я, то как можно скорее дал бы деру назад, наплевав на семейный долг.

Я заглянул в дом, чтобы выразить свои соболезнования мистеру и миссис Гулд. Миссис Гулд была вся в муке, и от нее попахивало джином. Она была высокой, нервной, рано поседевшей женщиной; постоянно носила большие бифокальные очки и твидовые костюмы. Я никогда не видел ее без нитки жемчуга, который она постоянно трогала пальцами. Она извинилась за беспорядок, вытерла руки о передник, пожала мне руку, а я сказал, как был ошеломлен, узнав о случившемся. Она оглянулась в замешательстве, словно не зная, что делать дальше, но тут дверь библиотеки открылась, и оттуда выглянул мистер Гулд.

Он был примерно того же роста, что и его жена, но сейчас казался согбенным, к тому же одет был в халат; обычно он являл собой образец сельского джентльмена и носил твид — типичный лэрд[84] в костюме-тройке, тяжелых ботинках, клетчатой рубашке и кепке; а когда погода становилась особенно мерзкой, натягивал поношенную, не раз пропитанную водоотталкивающим составом куртку. Я никогда не видел на нем ничего такого домашнего, «как у людей», — эти потертые брюки, рубашка с открытым воротом и домашний халат. Его сильное квадратное лицо осунулось, а поредевшие каштановые волосы были не расчесаны. Увидев, что это я, он вышел из библиотеки и пожал мне руку со словами «ужасно, ужасно». Он повторил это несколько раз, а из открытой двери библиотеки громко звучал Бетховен; миссис Гулд неодобрительно хмыкнула и попыталась пригладить его растрепанные волосы. Глаза его бегали — но с моим взглядом так ни разу и не встретились, и у меня сложилось впечатление, что он, как и его жена, все время ожидает, что вот-вот случится что-то очень важное, кто-то придет к ним, словно они никак не могли поверить в случившееся, словно все это был сон или злая шутка и они ждали, что дверь вот-вот откроется и войдет долговязая Клер, скинет свои грязные зеленые сапожки и громко потребует чая.


Энди ушел пострелять. Я иду из дома по мрачному, промозглому лесу, шагаю по полегшей чахоточной траве, стараясь держаться подальше от раскисшей тропинки, чтоб не увязли башмаки, иду и слышу лай дробовика.

Поле было окружено деревьями и выходило на речку, вытекающую из озера. Река была не видна, но в последнюю неделю все время шли дожди, и угол поля оказался затопленным — в этом мелковатом временном озерце отражалось тусклое темноватое серебро облаков, а вода в нем стояла бездвижно и ровно.

У этого края поля расположилась изогнутая площадка, усыпанная гравием и огороженная штакетником; вдоль обсьшанной гравием передней кромки были вкопаны шесть столбиков, а на вершине каждого — небольшая плоская деревянная дощечка наподобие подноса. В двадцати ярдах перед гравиевой дорожкой возвышалась насыпь, на которой был смонтирован механизм, выкидывающий тарелочки. С обеих сторон примерно на таком же расстоянии были еще две такие же насыпи. Подойдя поближе, я услышал, как внутри центрального сооружения тарахтит генератор; я раздвинул ветки и посмотрел туда, где стоял Энди. Несколько мгновений я наблюдал за ним.

На Энди были вельветовые брюки, рубашка с джемпером и куртка; на ближайшем столбике висела кепка. Он был черен от загара. На столбе перед ним стояла большая открытая коробка с патронами; ножной пускач на конце длинного змеящегося электрошнура управлял катапультой в яме. Энди вставил шесть патронов в длинноствольное помповое ружье и повернулся, прицеливаясь.

Он нажал ногой на пускач, и из укрытия вылетела вращающаяся тарелка, оранжевой вспышкой вспоров серое небо. Прогрохотал выстрел, и тарелка разлетелась на куски где-то над полем. Приглядевшись, я увидел массу оранжевых осколков, усеивавших влажную траву и жирную коричневатую землю.

Генератор, снабжавший энергией катапульту, то набирал обороты, то затихал; катапульта была оснащена устройством произвольного выбора, так что тарелки каждый раз вылетали под различным углом к горизонту и в разных направлениях. Энди сбил их все с первого выстрела, за исключением последней. Он даже попытался было перезарядить ружье, чтобы успеть выстрелить еще раз, но она упала в мокрый вереск еще до того, как он вставил патрон в ствол.

Он пожал плечами, положил патрон обратно в коробку, проверил ружье и повернулся ко мне.

— Привет, Камерон, — сказал он, и я понял, что он все это время знал о моем присутствии.

Он аккуратно положил ружье в промасленный футляр, лежавший на гравие.

— Привет, — сказал я, подходя к нему.

Вид у него был усталый. Мы, чуть смущаясь, пожали друг другу руки, затем обнялись. От него пахло дымом.


— В жопу всю эту солдатскую культуру, надоело; надоело обожать эту долбаную Мэгги и питбулей, и жрать до отвала, и накачиваться до одури лагером, а потом вывалиться всем вместе из автобуса пьяной толпой в камуфляжных куртках, чтобы прогуляться по центральной улице, и я-типа-интересуюсь-боевыми-искусствами-а-что-нельзя? Какой я, в жопу, наци, просто собираю всякие военные прибамбасы, какой я, в жопу, расист, просто ненавижу черных, и журналы им подавай не с потаскушками, а с пушками, дрочат они, что ли, на глянцевые фотографии хромированных «люгеров»; половина из них считают, что Элвис все еще жив, уебища дебильные, прости господи! Так этим говноедам и надо — нарубят их долбаные ирландцы мелким частиком; как-то раз я заглянул внутрь бронетранспортера — подорвали его на хер, подбросило на сто футов вверх, а потом он скатился с горы, так мы по очереди заглядывали внутрь, убедиться, что сами еще живы, — словно на бойню какую заглянул…

Я сидел и слушал разглагольствования Энди. Мы пили виски. У него была большая комната на втором этаже дома в Стратспелде; мы здесь играли детьми, собирали модельки, устраивали войну с оловянными солдатиками, железной дорогой, бумажными танками и фортами из «лего»; мы экспериментировали с наборами «Юный химик», устраивали гонки машинок, пускали из окна на лужайку игрушечные планеры, стреляли из пневматического ружья по мишеням в саду и убили пару птичек, в это же самое окно выкурили несколько пачек запретных сигарет. Здесь же мы выкурили и бессчетное число косяков, слушая пластинки с дружками из деревни и с Клер.

— Почему долбаные люди так некомпетентны?! — воскликнул вдруг Энди и швырнул свой стакан с виски через всю комнату.

Тот ударился о стенку рядом с окном и разбился. Я вспомнил обрушивающуюся гору стаканов в Музее науки всего четыре года назад. От остававшегося в стакане виски по стене расплылось светло-коричневое пятно, и я уставился на него.

— Извини, — пробормотал Энди, но голос у него был совсем не извиняющийся; он неуверенно поднялся со стула и направился туда, где на ковре лежали осколки стакана.

Он присел и начал их собирать, потом бросил все на пол, сгорбившись, закрыл лицо руками и заплакал. Я дал ему поплакать какое-то время, потом подошел, присел рядом и обнял его за плечи.

— Почему долбаные люди так бесполезны?! — рыдал он. — Предают тебя, в жопу, на каждом шагу, ни хера толком не могут! Хэлзил, бляха-муха, капитан, говна-пирога, Майкл, в жопу, Лингари, «Орден за отличную службу», мать его!

Он оттолкнулся от меня, встал и, спотыкаясь, побрел к деревянному комоду, выдернул один из ящиков — тот упал на ковер, и из него вывалилась цела куча джемперов. Энди опустился на колени рядом с комодом, и я услышал треск рвущейся упаковки.

Он поднялся, держа в руке автоматический пистолет, и попытался затолкать в него обойму.

— Наступает трепанация, в жопу, черепа, обрезание долбаных мозгов, доктор, в жопу, Хэлзил, — бормотал он, рыдая и все еще пытаясь вставить в пистолет обойму.

Хэлзил, подумал я. Хэлзил. Имя Лингари я запомнил еще с тех времен, когда Энди рассказывал о Фолклендах, это был командир Энди, тот самый, которого Энди считал виновным в гибели своих солдат. Но Хэлзил… Ну да, конечно же; это доктор-заместитель, который позволил умереть Клер. Тот тип, который, как говорили местные, больше интересовался рыбалкой, чем врачеванием.

— Не лезет, сука! — заорал Энди, возясь с пистолетом.

Я встал, внезапно похолодев. Я не чувствовал страха, когда смотрел, как он стреляет из дробовика. Тогда у меня и в мыслях не было его бояться. Теперь такая мысль появилась. Я не был уверен, что поступаю правильно, но встал и подошел к нему как раз в тот момент, когда он наконец сумел вставить обойму на место.

— Слушай, Энди, — сказал я, — погоди, старина…

Он взглянул на меня так, будто видел в первый раз.

Его лицо было красным, в пятнах и мокрым от слез.

— Только сунься, Колли, сучара, мудло долбаное, ты-то меня тоже предал, забыл, что ли?

— Тихо, тихо, — сказал я, выставляя вперед руки и пятясь.

Энди врезался в дверь, она распахнулась, а он чуть ли не вывалился на площадку. Я последовал за ним вниз по лестнице, слушая его ругань и крики; в прихожей он попробовал натянуть на себя куртку, но не смог просунуть в рукав руку с пистолетом. Он с такой силой распахнул входную дверь, что в ней от удара о стопор разлетелось стекло. Я окосело озирался — нет ли поблизости мистера и миссис Гулд, но их нигде не было видно. Энди основанием ладони шарахнул по створке входной двери и вывалился в ночь.

Я пошел за ним; он пытался сесть в лендровер. Я стоял рядом, а он клял на чем свет стоит ключи и колотил по боковому стеклу. Пистолет он держал в зубах, чтобы обе руки были свободны, и я подумал — не выхватить ли мне его, но потом решил, что могу ненароком убить кого-нибудь из нас, а если и нет, то против Энди мне не устоять и он все равно отберет у меня оружие.

— Слушай, Энди, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойней. — Прекрати, глупости все это. Прекрати. Не сходи с ума, старина. Ну, убьешь ты этого мудилу доктора, но это же не вернет Клер…

— Заткнись! — завопил Энди. Он швырнул ключи на землю, схватил меня за шиворот и впечатал в боковину машины. — Заткнись, в жопу, тебе говорю! Я, блядь, и без тебя знаю, что ее ничто уже не вернет! Знаю я это! — Он ударил меня головой о боковое окно лендровера. — Я просто хочу, чтобы на одного некомпетентного мудака в этом мире стало меньше!

— Но… — сказал я.

— Пошел в жопу!

Он ударил меня пистолетом в лицо — неопасный, скользящий удар, в котором было больше безадресного гнева, чем целенаправленной злости; я и упал соответственно — скорее из ощущения, что лучше мне упасть, а не из-за того, что этот удар сбил меня с ног. Хотя было все же больно. Я лежал на гравии лицом вверх. Только тут я понял, что идет дождь.

Уж не пристрелит ли он меня, подумал я, словно о ком-то постороннем. Энди ударил плашмя пистолетом по лендроверу и пнул ногой дверцу.

— Господи! — взвыл он и снова пнул дверцу. — Господи!

Мне стало сыро. Я чувствовал, как вода просачивается сквозь мой джемпер и у меня намокает спина.

Энди наклонился и, прищурившись, взглянул на меня:

— Ты жив?

— Да, — устало ответил я.

Он щелкнул чем-то на пистолете и сунул его сзади за пояс своих джинсов, затем протянул мне руку. Наши ладони сплелись. Я вспомнил, как Энди и Уильям балансировали на скамейке под старинной моделью аппарата на воздушной подушке.

Он поднял меня.

— Извини, я тебя ударил, — сказал он.

— Извини, я вел себя как идиот.

— Господи ты боже мой…

Он уткнулся головой в мое плечо, тяжело дыша оттого, что сдерживал слезы. Я погладил его по голове.


Все еще думаю.


Мы с Ивонной летом в Саут-Квинсферри пару лет назад по другую сторону дороги от гостиницы «Хоуис» у лодочного спуска под высокими каменными быками железнодорожного моста; перед нами сверкает река в милю шириной, люди прогуливаются по набережной и пристани, из закусочной рядом с навесом спасательной станции доносится запах жареного лука. Мы здесь, чтобы посмотреть, как Уильям будет укрощать свой новый гидроцикл. Процесс, похоже, состоит в основном из посадки в седло, мощного рывка вперед, попытки заложить слишком крутой вираж и падения, сопровождаемого фонтаном брызг. Затем на поверхности появляется его крупная светловолосая голова, отряхивается и движется рывками по воде — он вновь устремился к своей игрушке. В этой части реки шныряли еще три гидроцикла и несколько воднолыжников на катерах с мощными моторами — стоял жуткий шум, но мы все равно слышали смех Уильяма; парень явно считал, что купить себе жуть какую дорогую ляльку и потом только тем и заниматься, что постоянно бултыхаться с нее в воду, — это обалденно остроумная затея.

— А эти штуки вообще-то зачем? — спросил я.

— Какие? Гидроциклы? — переспрашивает Ивонна, прислоняется к опоре моста и начинает гонять кубики льда в своем стакане с фруктовым соком. — Для забавы.

Она смотрела, как Уильям закладывает вираж, чуть не врезается в другой гидроцикл, вспахивает бурун, оставленный катером с воднолыжником, из-за чего, пополнив репертуар падений новым типом — сальто через руль гидроцикла, — падает в воду на спину, подняв целый столб брызг. Его смех был слышен даже за ревом моторов. Он помахал нам, давая знать, что с ним все в порядке, а потом, не переставая смеяться, поплыл к гидроциклу. Ивонна надела солнцезащитные очки.

— Для забавы, вот они для чего, — повторила она.

— Для забавы, значит, — покивал я.

Уильям продолжал смеяться. Я наблюдал за Ивонной, которая наблюдала за ним. Оседлав свой гидроцикл, он опять помахал нам. Она помахала ему в ответ. На мой взгляд, без всякого энтузиазма.

Ивонна в шортах и футболке выглядела стройной и мускулистой. Она чуть изогнулась, прислоняясь к стене, и от этого ее грудь приподнялась. Мы с ней любовники уже около года. Когда Уильям снова запустил двигатель своего гидроцикла, она едва заметно покачала головой. Я прислонился к опоре рядом с ней.

— Ты никогда не думала уйти от него? — тихо спросил я.

Она выдержала паузу, опустила на нос очки и взглянула на меня поверх их.

— Нет? — сказала она.

В ее голосе прозвучал вопрос; так она спрашивала, почему я спросил об этом.

Я пожал плечами:

— Так просто.

Она дождалась, когда мимо пройдет семейство, поглощавшее мороженое, затем сказала:

— Камерон, я не собираюсь расставаться с Уильямом.

Я снова пожал плечами, жалея, что спросил ее об этом.

— Не знаю, так вдруг взбрендилось.

— Так разбрендись. — Она посмотрела в сторону Уильяма, который каким-то чудом все еще держался на своем гидроцикле, подпрыгивающем на волнах. Она протянула руку и дотронулась до меня. — Камерон, — сказала она, и в ее голосе послышалась нежность, — ты вносишь в мою жизнь остроту, ты делаешь для меня то, что Уильяму и в голову не может прийти. Но он мой муж, и даже если мы время от времени и сбиваемся с пути истинного, все равно навсегда останемся вместе. — Она прищурилась и добавила: — Скорее всего. — Она снова посмотрела на него — на сей раз он заложил вираж не так круто и удержался в седле. — Я хочу сказать, что, если он когда-нибудь одарит меня СПИДом, я сделаю ему колумбийский галстук…

— Бр-р-р, — сказал я.

Я видел такую фотографию — тебе перерезают горло и вытаскивают через разрез язык. Человеческий язык на удивление большой.

— Ты ему это говорила?

Она издала смешок.

— Говорила. Он сказал, что если я его брошу, то он потребует попечительства над «мерсом».

Я повернулся и посмотрел на припаркованный у тротуара вожделенный, с умеренными наворотами «трехсотый», потом перевел нарочито оценивающий взгляд на Ивонну.

— Справедливо, — пожав плечами, сказал я, повернулся к воде и присосался к своей банке пива.

Она пнула меня по коленке.

Позже, когда мы помогали Уильяму вытащить из воды его гидроцикл, на сверкающем черном рейнджровере и с огромным черным катером на прицепе появилась какая-то шумная компания — все в черных кожаных куртках с эмблемами «БМВ». Те, кто приехал на самый высокий прилив, в это время уже вытаскивали из воды свои аппараты, а только что прибывшие потребовали, чтобы все убрались с дороги и дали им спустить на воду их катер. Их трехмоторный катер заблокировал выезд на дорогу, и, когда их попросили его отодвинуть, эти крутые ребята принялись спорить. Я даже слышал, как один из них утверждал, что они зарезервировали этот спуск.

Минут десять мы препирались без всякого толку. Мы погрузили гидроцикл на прицеп, но «мерс» Уильяма вместе с другими машинами оказался заблокирован у спуска; он попытался было объясниться с «бээмвэшниками», затем сел в машину и надулся. Ивонна молча кипела от ярости, потом объявила, что идет на спасательную станцию, купить какое-нибудь сувенирное говно.

— Когда не знаешь, что делать, иди в магазин, — сказала она, хлопнув дверцей.

Уильям сидел, сжав губы и следя в зеркало заднего вида за тем, как развивается спор.

— Ублюдки, — сказал он. — Просто хер знает, как наплевательски люди относятся друг к другу.

— Перестрелять их к чертовой матери, — сказал я, взвешивая — не выйти ли и не выкурить сигаретку (никакого тебе курения на обитых кожей цвета шампанского сиденьях «мерса»).

— Во-во, — сказал Уильям, перебирая пальцами баранку, — люди были бы намного вежливей, если бы все ходили с пистолетами.

Я покосился на него.

Наконец, после изрядной неразберихи, когда воздух был перенасыщен флюидами враждебности, проблема решилась; «бээмвэшники» протащили свой катер, освободив проезд к дороге для машин и прицепов. Мы подобрали Ивонну наверху у навеса станции, где для поддержки спасательной службы продавалась всякая всячина.

Приобрела она там, похоже, не много. Садясь в машину, она бросила мне коробок спичек.

— Держи, — сказала она.

Я изучил коробок.

— Ого. А ты уверена?

Мы, набирая скорость, устремились вверх между деревьями в сторону Эдинбурга, и я оглянулся. Внизу на спуске снова возникли беспорядки; «бээмвэшники»: отчаянно жестикулируя, показывают на покрышки с одной стороны прицепа, везущего их огромный катер — тот теперь вроде бы слегка накренился на один бок. Впечатление было такое, что там опять будет довольно жарко, затем деревья закрыли обзор, и спуск исчез из глаз. Я был уверен, что успел увидеть начало потасовки.

Я повернулся назад и увидел, как Ивонна с ухмылкой смотрит мимо меня в том же направлении. Внезапно она напустила на себя невинный вид, откинулась на спинку сиденья и принялась что-то мурлыкать под нос.

Я вспомнил, как мы с Энди спустили все колеса у машины его отца, взяв половинки спичек и засунув их в ниппели. Я открыл коробок, который дала мне Ивонна, но сказать на глаз, отсутствует ли там пара спичек, было невозможно.

— Похоже, у них там какие-то проблемы с прицепом, — сказал я.

— Так им и надо, — отозвался Уильям.

— Может, им шины прокололи, — вздохнула Ивонна; она бросила взгляд в сторону Уильяма. — А у нас ведь на ниппелях замочки, да?


Уильям в лесу, в окрестностях Эдинбурга, совсем рядом с участком, где расположен их с Ивонной новый дом; вооруженный маркером, он участвует в очередной дурацкой, хотя, должен признать, по-мальчишески захватывающей игре в пейнтбол (парни и девочки из его компьютерной компании против ударного отряда отдела новостей «Каледониан»). Мой маркер заклинило, и Уильям, узнав меня, пошел в наступление, смеясь и стреляя в меня раз за разом; я тем временем махал ему и пытался увернуться, но эти желтые шарики с краской, шлеп-шлеп, колотили по моему взятому напрокат снаряжению, камуфляжным брюкам и боевой куртке, молотили по шлему, а я махал ему и пытался привести в чувство проклятый маркер, а он просто медленно наступал, не переставая стрелять; сучий потрох, у него собственный маркер, и он его, вероятно, модернизировал; зная Уильяма, можно было не сомневаться. Шлеп! Шлеп! Шлеп! Он все приближался, а я думал: бог ты мой, неужели он узнал про меня и Ивонну? Неужели он догадался, неужели кто-то ему стукнул, может, в этом все дело?

Мне это здорово действовало на нервы, даже если я и ошибался; я и в самом деле хотел устроить козью рожу этому сукину сыну, потому что перед игрой у нас вышел дурацкий спор, он говорил, что алчность — это, мол, хорошо и что он был разочарован, как неудачно аргументировал этот тип Гекко из «Уолл-стрита».[85]

— Но это же в самом деле хорошо, — возражал Уильям, размахивая своим маркером. — Именно ею измеряется способность к выживанию в наше время. — Нам тем временем показывали игровую площадку с флагштоками, баррикадами из бревен и всеми прочими атрибутами. — Она естественна, — настаивал Уильям. — Это эволюция; еще живя в пещерах, мы выходили на охоту, и тот, кто приносил домой мамонта или что-то еще, съедал лучший кусок и трахал женщин, и все это было очень полезно для рода человеческого. Сейчас все это более отвлеченно, и мы имеем дело с деньгами вместо куска мяса, но принцип остается тот же.

— Но ведь охотились не в одиночку, в этом-то все и дело, — сказал я ему. — Там во всем была кооперация; люди вместе работали, получали результат и делили добычу.

— Согласен, — кивнул Уильям. — Кооперация — это великолепно. Если бы люди не кооперировались, то управлять ими было бы отнюдь не просто.

— Но…

— А вожди нужны всегда.

— Но алчность и эгоизм…

— …без них не было бы ничего, что тебя окружает, — сказал Уильям, снова размахивая маркером во все стороны.

— Именно, — воскликнул я, широко разведя руками. — Капитализм!

— Да! Именно! — эхом отозвался Уильям, повторив жест.

Так мы там и стояли: я с хмурой миной на физиономии, совершенно не понимая, как это Уильям не может сообразить, к чему я клоню… и Уильям, улыбающийся, но не менее озадаченный тем, что я, похоже, не способен понять его.

Я раздраженно покачал головой и взмахнул своим маркером.

— Будем драться, — сказал я.

Уильям ухмыльнулся:

— Я высказался.

Вот почему я жутко хотел обставить этого сукина сына — предпочтительно в кооперации с моими товарищами по команде, чтобы доказать свою правоту, но долбаная техника меня подвела; мой маркер заклинило, и он взял верх, стрелял в меня раз за разом, и наконец я отказался от мысли расклинить маркер и швырнул его в Уильяма, хотя и ни черта не видел, куда кидаю, потому что окошко у меня на шлеме все было заляпано желтой краской, но он уклонился, шагнул в сторону и уселся на ствол, держась за живот; этот сукин сын смеялся как сумасшедший, потому что я был похож на гигантский мокрый банан, и я только теперь понял, что мой маркер вовсе не заклинило, просто он стоял на предохранителе. Наверно, я его как-то сдвинул, и у меня еще оставалось несколько выстрелов, и мне следовало бы пристрелить эту скотину, но я не мог — не мог, пока он сидел там и помирал от смеха.

— Сучара! — завопил я на него.

Он крутанул свой маркер на затянутом в перчатку пальце.

— Эволюция! — крикнул он. — Если живешь с ликвидатором, то многому можешь научиться! — И он опять принялся смеяться.

Позже в палатке, где был устроен буфет, он полез в начало очереди со словами:

— Как хотите, но в очереди я не верю!

А когда одна дама за ним попыталась возразить, он с какой-то стыдливой застенчивостью убедил ее, что вообще-то у него диабет, а потому, вы понимаете, ему необходимо поесть немедленно. Меня покоробило, я покраснел и отвернулся.


Все еще думаю; думаю обо всех тех ситуациях, когда мои знакомые совершали поступки из чувства мести, или из злопамятства, или из коварства, или из хитрости или хотя бы грозили совершить что-нибудь такое. Черт побери, все мои знакомые время от времени совершали что-нибудь в этом роде, но ведь это далеко от убийства. Я думаю, что Макданн спятил, но не могу сказать ему об этом, потому что если он ошибается и если ошибаюсь я, считая, что это как-то связано с ребятами, откинувшими концы в Озерном крае несколько лет назад, то остается только один подозреваемый — я. Беда в том, что моя теория становится все более шаткой, поскольку Макданн меня убедил: все это было лишь дымовой завесой; никакого проекта «Арес» не существует и не существовало, а Смаут, сидящий в багдадской тюрьме, никак не связан с умершими; просто дело в том, что кому-то пришла в голову эта хитрая теория заговора как способ заставить меня таскаться по всяким отдаленным местечкам и ждать там телефонных звонков, что лишало меня алиби, пока горилла делала что-нибудь ужасное с другими людьми совсем в других местах. Макданн, конечно, не исключает, что убийцей могу быть и я, что я сам и сочинил эту историю. Я мог записать на пленку звонки таинственного мистера Арчера и устраивать их в то время, когда находился в редакции. В моей квартире они нашли почти все оборудование, необходимое для этого: автоответчик, мой компьютер и модем; еще пара каких-нибудь фитюлек, и организовать такие звонки можно было бы без всяких проблем, если ты сечешь в таких вещах, а если нет — ну, набраться терпения и добиться своего методом проб и ошибок.

Макданн действительно хочет мне помочь, я это вижу, но на него тоже давят; косвенные улики против меня очень сильны, и люди, не знакомые со всеми нюансами моего дела, теряют терпение оттого, что оно застряло на мертвой точке. Кроме этой долбаной визитки, у них нет приемлемых для суда доказательств — ни тебе оружия, ни кровавых пятен на одежде или хотя бы мелочей вроде волоска или волокон ткани, которые указывали бы на меня. Думаю, они не верят, что кто-то из свидетелей может меня опознать, иначе бы уже давно устроили очную ставку, но, с другой стороны, все обстоятельства явно говорят, что это я. Левый журналист рехнулся и пошел мочить правых. Наверняка, пока я тут торчу, пропустил немало броских газетных заголовков. И в самом деле, за время моих коротеньких каникул пара-другая прошла мимо меня; если бы я, мудила, после отъезда из Паром-Стром удосужился взглянуть хоть на какой-нибудь газетный стенд, я бы увидел, как начинает разворачиваться история об этом парне («Красная пантера»[86] — на этом остановились таблоиды), который убивает столпов общества, имеющих правые взгляды.

Макданн не хочет обвинять меня в каких бы то ни было других убийствах из этой серии, но скоро им придется решать, срок моего предварительного заключения подходит к концу, а министр внутренних дел не собирается его продлевать; очень скоро я должен буду предстать перед судом. Черт, я даже могу получить адвоката.

Я все еще в ужасе, хотя Макданн и на моей стороне, но я же вижу, что оптимизма у него поубавилось, а если его уберут, я вполне могу достаться плохим полицейским, тем, которым нужно только признание, и, господи помоги, я ведь в Англии — не в Шотландии, и, несмотря на Макгвайрскую семерку и Гилдфордскую четверку, закон до сих пор не изменен:[87] здесь тебя могут приговорить по неподтвержденному признанию, даже если ты и попытаешься потом от него отказаться.

У меня в связи с этим настоящая паранойя, я решил ничего не подписывать и беспокоюсь — не подписал ли я чего-нибудь такого, когда они только привезли меня сюда и сказали, что я должен подписать бумагу об изъятии личных вещей, или просьбу об оказании юридической помощи, или что-нибудь еще в том же роде, и я беспокоюсь — не подсовывают ли они мне что-нибудь на подпись, когда я устаю от конвейерных допросов и хочу только одного — добраться до кровати и уснуть, а они говорят, бога ради, сделай одолжение, подпиши и можешь идти спать, давай; это, в общем-то, формальность, и впоследствии ты можешь от всего отказаться, передумать, но на самом деле ничего ты уже не можешь, они врут, а ты не можешь; я даже беспокоюсь — не подсовывают ли они мне что-нибудь на подпись во сне или не заставляют ли они меня подписывать что-нибудь под гипнозом; черт, с них все может статься.


— Камерон, — говорит Макданн. Сегодня пятый день, утро. — Послезавтра они хотят предъявить тебе обвинение во всех этих убийствах и нападениях и передать дело в суд.

— О боже.

Я беру сигарету, Макданн дает мне огоньку.

— Ну что, так ничего и не надумал? — спрашивает он. — Так-таки ничего?

Он снова всасывает воздух сквозь зубы. Мне это начинает действовать на нервы.

Я качаю головой, тру лицо обеими руками, не обращая внимания на то, что дым от сигареты попадает мне в глаза и волосы. Я кашляю.

— Сожалею. Нет. Ничего не надумал. То есть думал-то я много о чем, но ничего…

— И ты мне ничего об этом не хочешь рассказать, Камерон? — говорит инспектор печально. — Ты все это держишь в себе, со мной не хочешь поделиться. — Он качает головой. — Камерон, ради всего святого, ведь я единственный человек, который может тебе помочь. Если у тебя есть какие-то сомнения, подозрения, ты должен поделиться ими со мной; ты должен назвать имена.

Я снова кашляю, разглядываю выложенный плиткой пол.

— Это, может быть, твой последний шанс, Камерон, — тихо говорит мне Макданн.

Я глубоко вздыхаю.

— Камерон, если ты кого-то хоть капельку подозреваешь, просто назови мне имя, — продолжает Макданн. — Может быть, их даже и на допрос не понадобится вызывать; мы не собираемся заниматься фабрикациями, никого не будем преследовать или обвинять во всех смертных грехах.

Я смотрю на него, я все еще не уверен. Мой подбородок все еще клином упирается в ладони. Я затягиваюсь. У меня снова трясутся пальцы. Макданн продолжает:

— Этим делом занимаются или занимались очень хорошие специалисты, настоящие асы, преданные своему делу, но теперь они преданы одной идее — обвинить тебя во всех других нападениях и усадить на скамью подсудимых. Я убедил важных шишек, что знаю к тебе подход, как никто другой, и могу помочь нам всем разобраться с этим делом, но я здесь как футбольный тренер, Камерон. Меня в любую минуту могут заменить, и я хорош, пока есть результаты. Пока что никаких результатов у нас нет, и меня могут выставить в любое время. И поверь мне, Камерон, кроме меня, у тебя здесь нет друзей.

Я качаю головой, я боюсь заговорить — боюсь потерять самообладание.

— Имена; имя; что-нибудь, что может тебя спасти, Камерон, — терпеливо говорит Макданн. — Ну хоть кого-нибудь ты подозреваешь?

Я чувствую себя, как рабочий в сталинской России, предающий своих товарищей, и все же говорю:

— Ну, я думал кое о ком из моих друзей…

Я поднимаю глаза на Макданна, чтобы увидеть его реакцию. На его темном, тяжелом лице озабоченное выражение.

— Да?

— Уильям Соррел и… это звучит глупо, но… его жена… Иво…

— Ивонна, — заканчивает Макданн, кивает и откидывается на спинку стула.

Он прикуривает сигарету. У него печальный вид. Он постукивает пачкой сигарет по столу.

Я не знаю, что думать или чувствовать. Нет, знаю. Я чувствую себя паршиво.

— У тебя роман с Ивонной Соррел? — спрашивает Макданн.

Я смотрю на него. Теперь я действительно не знаю, что сказать.

Он машет рукой.

— Впрочем, может, это и не имеет значения. Но мы отследили перемещения мистера и миссис Соррел. Потихоньку — ведь они твои друзья. — Он улыбается. — Всегда надо учитывать возможность участия в деле нескольких человек, особенно если речь о серийных преступлениях, совершенных далеко друг от друга, к тому же довольно сложных.

Я киваю. Отследили. Отследили перемещения. Хотелось бы знать, в какой мере «потихоньку». Очень хочется заплакать — ведь мне кажется, я смиряюсь с тем, что (независимо от того, как будут развиваться события дальше) жизнь для меня уже никогда не будет прежней.

— Выясняется, — говорит Макданн, пачка сигарет — тук, тук — стукает по столешнице, — что, хоть они и проводят очень много времени вне дома, все их передвижения хорошо задокументированы; нам прекрасно известно, что они делали во время всех этих нападений.

Я снова киваю, чувствуя, будто мои кишки вывернуты наружу. Я, значит, их предал, а в этом не было никакого смысла.

— Я думал об Энди, — сообщаю я полу, глядя вниз и избегая смотреть в глаза Макданну. — Об Энди Гулде, — говорю я, потому что, помимо всего прочего, Энди останавливался у меня летом, приблизительно в то время, когда пропала визитная карточка с моими каракулями. — Я думал, может, это он, но он мертв.

— Похороны завтра, — говорит Макданн, стряхивая пепел и внимательно изучая горящий кончик сигареты.

Он обтачивает его о кромку легкой металлической пепельницы, пока не получается идеальный конус, потом осторожно затягивается. Пепел с моей сигареты падает на пол, и я виновато растираю его подошвой.

Бог ты мой, мне бы сейчас не помешало немного наркоты, чтобы успокоиться, расслабиться. Я почти с нетерпением жду, когда меня переведут в тюрьму — там-то наркоты море, если только меня посадят не в одиночку. Черт возьми, так оно и будет. Я принимаю это, смиряюсь с этим. Черт!

— Завтра? — говорю я, сглатывая слюну.

Я сдерживаю слезы, сдерживаю кашель, потому что боюсь, раскашлявшись, расплакаться.

— Да, — говорит Макданн, снова аккуратно стряхивая пепел с сигареты. — Хоронят его завтра, на семейном кладбище. Как там это поместье называется?

— Стратспелд, — говорю я.

Смотрю на него, но так и не могу понять, действительно он забыл название или нет.

— Стратспелд, — кивает он. — Стратспелд, — перекатывает он это слово во рту, словно смакует хороший виски. — Стратспелд на Карс-ов-Спелд.

Он снова втягивает воздух сквозь зубы. Врачу бы он свои зубы показал, что ли; интересно, в полиции свои дантисты или они ходят к тем же, что и все, и надеются, что у дантиста нет зуба на… нет зуба… нет зуба на…

Погоди-ка.

Нет, погоди-ка на хер…

И тут до меня доходит.

Словно пылинка залетела в глаз, поднимаешь голову, чтобы понять откуда, и тут на тебя обрушивается тонна кирпичей. Секунду сижу, задумавшись. Нет, это невозможно. Но так оно и есть, оно никуда не уйдет, и я знаю, я уверен, что знаю.

Я знаю, и я чувствую дурноту, но, слава богу, теперь у меня хоть в чем-то есть уверенность. Доказать я ничего не могу и пока что всего не понимаю, но я знаю, и я знаю, что должен быть там, должен попасть в Стратспелд. Я мог бы сказать им — отправляйтесь туда, будьте там, держите ухо востро, потому что он непременно будет там, должен быть там, именно там и нигде в другом месте. Но я не могу допустить, чтобы это произошло так, и, схватят они его или нет (а я сомневаюсь, что схватят), я должен быть там.

И потому я откашливаюсь, смотрю в глаза Макданну и говорю:

— Хорошо. Еще два имени. — Пауза. Глотаю слюну, у меня словно что-то в горле застряло. Бог ты мой, неужели я действительно скажу это? Да, скажу. — И у меня есть для вас еще кое-что.

Макданн склоняет голову набок. Его брови беззвучно говорят: «Неужели?»

Я набираю побольше воздуха в легкие.

— Но мне кое-что и от вас понадобится.

Макданн хмурится:

— И чего же ты хочешь, Камерон?

— Я хочу завтра быть там, на похоронах.

Макданн хмурится еще сильнее. Опускает взгляд на пачку сигарет и делает ею еще два кульбита по столу. Качает головой:

— Не думаю, что смогу это сделать, Камерон.

— Сможете, — говорю я ему. — Сможете, потому что у меня для вас кое-что есть. — Я снова делаю паузу, еще один вдох, в горле у меня першит. — Оно тоже там.

Вид у Макданна озадаченный:

— И что же там такое, Камерон?

Мое сердце колотится, руки сжимаются в кулаки. Я сглатываю, в горле сухость, на глаза наворачиваются слезы, и все же я наконец выдавливаю из себя это слово:

— Труп.

Глава десятая Карс-ов-Спелд

Я бегу вниз по склону холма, в залитую солнцем долину, а затем вверх — по противоположному склону, Энди продирается за мной сквозь кусты, вереск и папоротники. Я стряхиваю со своей руки почти все его семя и на бегу выставляю в сторону руку, чтобы листья и стебли стерли остальное. Я смеюсь. Энди тоже смеется, но выкрикивает мне вслед угрозы и оскорбления.

Я бегу вверх, вижу впереди какое-то движение и решаю, что это птица, или кролик, или какая другая живность, и чуть не налетаю на мужчину.

Я останавливаюсь. Я все еще слышу, как сзади Энди топает в гору, продираясь сквозь кусты и выкрикивая проклятия.

На мужчине кроссовки, коричневые вельветовые джинсы, рубашка и зеленая туристическая куртка. За спиной коричневый рюкзак. У него рыжие волосы и разъяренный вид.

— Вы чем это здесь занимаетесь?

— Что? Мы?.. Я?.. — говорю я, оглядываясь, и вижу, как сзади появляется Энди, он внезапно замедляет шаг, а на лице у него при виде незнакомца появляется настороженность.

— Эй, ты! — кричит незнакомец Энди.

Его голос заставляет меня подпрыгнуть. Я прячу за спину липкую руку, словно на ней яркое пятно.

— Что вы здесь делали с этим мальчишкой, а? Что вы делали? — кричит он, оглядываясь. Он засовывает большие пальцы между лямками рюкзака и курткой и выставляет вперед грудь и подбородок. — Ну-ка, выкладывай! Чем это вы тут занимались? Отвечай-ка!

— Не ваше дело, — говорит Энди, но его голос дрожит.

Я чувствую какой-то странный запах. Уж не от моих ли клейких рук? Как бы и этот тип не унюхал.

— Ты еще попробуй со мной так поговори, парень! — кричит мужчина и снова оглядывается. Изо рта у него брызжет слюна, когда он кричит.

— Вы не имеете права здесь находиться, — говорит Энди, но голос у него испуганный. — Это частное владение.

— Неужели? — говорит мужчина. — Частное владение? И это дает тебе право заниматься тут всякими гадостями?

— Мы…

— Замолкни, парень.

Этот тип делает шаг вперед, смотрит на Энди через мою голову. Он стоит так близко, что я могу до него дотронуться. Я чувствую, что запах стал еще сильнее. Господи, он сейчас обязательно унюхает. Мне хочется сжаться, спрятаться. Мужчина тыкает себя пальцем в грудь.

— Вот что я тебе скажу, сынок, — говорит он Энди. — Я — полицейский. — Он кивает, отшагивает назад и снова выпячивает грудь. — Так-то вот, — говорит он, прищуриваясь, — тебе есть чего бояться, парень, потому что тебя ожидают серьезные неприятности. — Он бросает взгляд на меня: — А ну-ка, пошли со мной, живо!

Он делает шаг в сторону. Я дрожу и не могу сдвинуться с места. Оглядываюсь и вижу Энди — вид у него неуверенный. Мужчина хватает меня за руку и тащит.

— Я сказал — пошли!

Он тащит меня за собой по лесу. Я начинаю плакать и пытаюсь вырываться, слабо сопротивляясь.

— Пожалуйста, мистер, мы ничего не делали! — завываю я. — Мы ничего не делали! Честно! Мы ничего не делали, честно, ничего такого! Пожалуйста! Пожалуйста, отпустите нас, пожалуйста, пожалуйста, отпустите нас, мы больше не будем, честно; пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Я оборачиваюсь и сквозь слезы смотрю на Энди, который следует за нами, вид у него отчаянный и растерянный. Следуя за нами сквозь кусты, он грызет костяшку пальца.

Мы уже почти на вершине холма, глубоко в кустах, под тонким прикрытием деревьев; запах очень сильный, колени подкашиваются, будто из меня вытащили все кости. Если бы этот тип не держал меня, волоча сквозь папоротники, я бы упал.

— Оставьте его! — кричит Энди, и мне кажется, что и он сейчас расплачется; всего несколько минут назад он казался таким взрослым, а теперь он опять как ребенок.

Мужчина останавливается, разворачивает меня и держит перед собой. Я спиной чувствую, что от него исходит жар, а запах стал еще сильнее.

Энди останавливается в двух-трех ярдах.

— Подойди сюда! — кричит мужчина.

Передо мной летят брызги его слюны. Энди переводит взгляд с него на меня, и я вижу, как дрожит его подбородок.

— Подойди сюда! — визжит мужчина; Энди приближается на пару футов. — Ну-ка, снимай свои штаны! — шипит человек на Энди. — А ну, снимай. Видел я вас! Видел, чем вы там занимались! А ну, снимай штаны!

Энди трясет головой и отступает назад.

Я начинаю всхлипывать.

Мужчина встряхивает меня.

— Ну ладно! — говорит он.

Наклоняется надо мной, кладет свой большой палец на молнию моих джинсов и пытается ее расстегнуть. Я сопротивляюсь и ору, но высвободиться не могу. Запах окутывает меня; это он, это его пот, его запах.

— Отпусти его, сволочь! — кричит Энди. — Никакой ты не полицейский!

Я не вижу, что делает Энди, — его от меня закрывает этот мужчина, но тут Энди врезается в него, опрокидывает на спину и кричит, а я вывертываюсь от них; я даю деру на четвереньках сквозь папоротники, затем останавливаюсь и оборачиваюсь. Мужчина схватил Энди, тот сопротивляется, а этот тип навалился на него, сгибает, прижимает к земле, Энди тяжело дышит, мычит, пытается вырваться.

— Сволочь! Отпусти меня! — кричит он. — Никакой ты не полицейский!

Мужчина молча бросает Энди в папоротники, высвобождает одну руку и бьет Энди по лицу. Сопротивление Энди слабеет, но он еще дергается; мужчина тяжело дышит, он поднимает взгляд на меня — в его выпученных глазах напряжение.

— Эй, ты, — выдавливает он, хватая ртом воздух. — Стой там! Ты меня понял? Стой там!

Меня так трясет, что я почти ничего не вижу. Слезы стоят у меня в глазах.

Мужчина стягивает с Энди штаны; я вижу, как Энди оглядывается — глаза мутные. Его взгляд останавливается на мне.

— Помоги, — хрипит он, — Камерон… помоги…

— Значит, Камерон? — говорит мужчина, взглянув на меня и спуская с себя брюки. — Вот что, Камерон, стой на месте, понял меня? Стой, где стоишь, понял?

Я трясу головой и делаю шаг назад.

— Камерон! — кричит Энди.

Мужчина возится со своими трусами, а Энди пытается вылезти из-под него. Я пячусь, почти падаю; чтобы не упасть, разворачиваюсь и на том же движении что хватает сил пускаюсь прочь; я не могу остановиться, я должен спасаться бегством; я бегу по лесу, слезы жгут мне лицо, я истерично всхлипываю, отчаянные хрипы и свисты разрывают мне грудь, горячее дыхание обжигает горло, папоротник хлещет меня по ногам, ветки стегают по лицу.


Вчера вечером я назвал Макданну два имени и соответствующие им профессии, а потом замкнулся в себе и больше не стал ничего говорить ни о них, ни о трупе. Он без конца всасывал воздух, пытаясь вытащить из меня еще что-нибудь, и в этом было что-то почти забавное — ведь именно этот звук и подсказал мне решение, меня словно озарило. Зубной врач! Я вспомнил, как ездил в Кайл, когда был в Паром-Стром — паром закрыт, вспомнил ночной кошмар, преследовавший меня, — обгоревшие останки после блеве, сэр Руфус, черные кости, черные ногти, черное дерево, распахнутые черные челюсти, то-то будет возни с картотекой у зубного; вот тогда я и подумал: а как они опознали Энди?

С именами получилось даже лучше, чем я ожидал. Теперь я вижу выход. Я чувствую себя Иудой, но зато у меня есть выход; пусть это и не очень порядочно, но за последние дни я довольно внимательно присматривался к своей особе и вынужден был признаться самому себе, что я вовсе не такой уж замечательный, как мне того хотелось.

Я представлял себя в подобных ситуациях, заранее сочинял речи — о правде и свободе и защите источников информации; представлял себе, как произношу эти речи, будучи вызван в суд свидетелем, после чего судья приговаривает меня к девяноста дням или шести месяцам заключения за неуважение к суду; но я себя обманывал. Даже если я и был готов отправиться в тюрьму, чтобы спасти кого-то другого или сделать какое-нибудь сомнительное заявление о свободе печати, то теперь знаю: я бы сделал это только для того, чтобы предстать перед публикой в лучшем виде. Я эгоист, как и все вокруг. Я вижу путь к спасению и иду по нему, а то, что это предательство, не имеет никакого значения.

И потом, я ведь плачу за предательство, рассказывая им о трупе. Само по себе это ничего не доказывает, но таким образом я вынуждаю их привезти меня в Стратспелд на похороны. Я могу заглянуть Макданну в глаза и сказать ему всю правду, а он знает, что это правда, и возьмет меня. Так я думаю.

И возможно, этим актом предательства я в конце концов смогу освободиться от груза тайного страха, который связал меня с Энди двадцать лет назад, и теперь я (избавившись от того греха) могу предать его еще раз.


Макданн в это утро появляется очень рано, мы все в той же старой комнате, где проводятся допросы. Это место мне хорошо знакомо, оно для меня уже как дом и приобретает оттенок иллюзорного уюта. Макданн стоит за столом, курит. Он кивает мне на стул, я сажусь и зеваю. Но вообще-то эту ночь я спал довольно хорошо — в первый раз с тех пор, как попал сюда.

— Они оба исчезли, — говорит Макданн.

Он разглядывает столешницу. Затягивается сигаретой «Би-энд-Эйч». Я бы тоже закурил, хотя еще рано и я еще толком не успел прокашляться с утра, но Макданн, похоже, забыл о хороших манерах.

— Хэлзил и Лингари, — говорит он, глядя на меня, и вид у него теперь и в самом деле озабоченный, взволнованный, обеспокоенный, усталый — впервые за время нашего знакомства; да, здесь все по-другому в Паддингтон-Грине. — Они исчезли оба, — говорит мне инспектор, по всему видно: он потрясен. — Лингари только вчера, доктор Хэлзил — три дня назад.

Он отодвигает стул и усаживается на него.

— Камерон, — говорит он, — что это за труп?

Я качаю головой:

— Возьмите меня туда.

Макданн втягивает через зубы воздух и отводит взгляд.

Я сижу молча. Наконец-то я чувствую, что владею ситуацией. Теоретически я мог бы, конечно, и безбожно врать и иметь совсем иные причины для посещения Стратспелда (может, меня просто ностальгия замучила по Шотландии), но я уверен: он знает, что я не вру и труп там есть; думаю, он видит это по моим глазам.

Макданн тяжело дышит, затем поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Ты ведь знаешь, да? Знаешь, кто это, да? — Он втягивает воздух сквозь зубы. — Это тот, о ком я думаю?

Я киваю:

— Да, это Энди.

Макданн мрачно кивает. Он хмурится:

— Так кто же был в отеле? Вроде бы в тех краях никто не пропадал, заявлений не поступало.

— Еще поступит, — говорю я ему. — Парня зовут Хоуи… Не помню его фамилии — начинается на «Г». В тот день, когда я уехал, он собирался отправиться в Абердин — нашел там работу на буровой. Мы вечером немного поддавали в отеле, а потом произошла драка, но я к тому времени уже дошел до кондиции и рухнул спать. Энди мне сказал, что Хоуи и два других местных парня поколотили пару приезжих, которые были на вечеринке. Потом вызвали местного полицейского, и тот искал Хоуи. — Я вытянул вперед руки. — То есть так мне Энди говорил, поэтому, может, это все и россказни, но я уверен, что до этого момента все чистая правда. Думаю, Энди предложил Хоуи переждать в отеле, затаиться, пока копы будут его искать, а все остальные пусть думают, что Хоуи уже давно в море — на буровой. — Я стучу пальцами по столешнице и разглядываю макданновскую пачку сигарет, надеясь, что он поймет намек. — Гриссом, — говорю я Макданну, неожиданно вспомнив. Всю ночь мучался, и вот вам пожалуйста, поговорил немного, и оно тут как тут. — Вот как его зовут. Хоуи Гриссом. Его фамилия Гриссом.

В желудке какой-то страшный холодок, тошнота. Руки у меня снова дрожат, и я засовываю их между коленок. Издаю коротенький смешок.

— Я утром перед той пьянкой даже видел местного полицейского — рядом с кабинетом зубного. Думал, это он ходил пломбу ставить или еще что, но, вероятно, Энди пробрался туда и пошуровал.

— Мы сверяем данные судебной экспертизы по трупу в отеле с армейскими архивами, — говорит Макданн, кивая. Он бросает взгляд на часы. — Сегодня утром должны прийти результаты. — Он трясет головой. — А этих-то двоих за что? За что Лингари и доктора Хэлзила?

Я рассказываю инспектору за что; я рассказываю ему о двух других предательствах; об офицере, который послал солдат на смерть, чтобы прикрыть собственную некомпетентность (по крайней мере, Энди так считал, а это-то и было самое главное), рассказываю ему о докторе-заместителе, который не пожелал прийти к пациентке, а когда все-таки пришел, то счел, что боли у нее абсолютно неопасные.

Макданн наконец-то предлагает мне сигарету. О, наслаждение! Я беру, глубоко затягиваюсь, немного кашляю.

— Видимо, — говорю я Макданну, — он теперь перешел на знакомые ему личности, потому что обычные его жертвы стали более осмотрительными. — Я пожимаю плечами. — А может, догадался, что я наведу вас на него или что вы сами обо всем догадаетесь, потому и спешит свести старые счеты, пока есть такая возможность — прежде чем их предупредят об опасности.

Макданн сидит, уставившись в пол, и крутит на столешнице золотую пачку «Би-энд-Эйч». Он трясет головой. Такое впечатление, что он со мной согласен, а головой трясет, поражаясь мере человеческого коварства и ненависти. Кажется, на некий странный манер мне жаль Макданна.

Наступает пауза, во время которой входит молодой констебль с чаем; охранник у дверей получает свою чашку, а мы с Макданном пьем из своих.

— Так что же, инспектор, — говорю я, откидываясь на спинку стула. Черт, я чуть не упиваюсь происходящим, и плевать на это чувство в желудке. — Мы едем или нет?

Макданн облизывает губы, по всему видно — он мучается. Он кивает.


Я спотыкаюсь обо что-то в папоротниках, теряю равновесие, колени у меня подгибаются, и я падаю на спину, развернувшись во время падения. Лежу, хватая ртом воздух, в страхе перед мужчиной, который вот сейчас схватит меня, пока я лежу тут беспомощный; затем я слышу крик.

Я поднимаюсь на ноги.

Смотрю на землю — обо что это я споткнулся; обломанный сук толщиной с руку. Я смотрю на него и мыслями возвращаюсь к тому морозному дню несколько лет назад у реки.

Возьми ветку.

Снова крик.

Возьми ветку.

Я все еще разглядываю сук; мой мозг словно кричит внутри меня, и я не знаю — чем слушаю этот крик, только я не слушаю, мой мозг кричит мне: «Беги! Беги!» — но я этого не слышу, мне что-то мешает, что-то тянет меня назад, назад к Энди, назад к тому схваченному морозом берегу реки. Я слышу, как Энди зовет меня, и все еще вижу, как он тянет ко мне руки, я знаю, вот он сейчас снова ускользнет от меня, и ничего не могу поделать… Но я могу, на этот раз я могу; я могу сделать кое-что — и сделаю.

Я хватаю сук, выдергиваю его из травы и папоротника. Снова бегу, но теперь в обратную сторону, а перед собой обеими руками держу сук. Я слышу приглушенные крики Энди, в какой-то момент мне кажется, что я их потерял, пробежал мимо, но вдруг я вижу их — почти перед собой. Мужчина двигается вверх-вниз на Энди, его задница на фоне папоротниковой зелени кажется большой и белой; рюкзак все еще на нем, вид у него странный, пугающий и комический одновременно. Одна его рука крепко сжимает лицо Энди, голова повернута в другую от меня сторону, рыжие волосы упали на одно ухо. Я бегу к ним, держа сук двумя руками и закидывая его на правое плечо, перепрыгиваю через кустик и, приземляясь рядом с ними, со всей силой опускаю сук. Он с тупым, глухим звуком ударяется о голову мужчины, откидывая ее в сторону, тот крякает и пытается подняться, но потом обмякает. Я стою над ним.

Энди тяжело дышит, хватая ртом воздух; он выбирается из-под мужчины; на заднице у него кровь; он отталкивает мужчину в сторону — тот заваливается на бок, а потом снова падает лицом вниз и стонет.

Энди никак не может отдышаться, он смотрит на меня, натягивает брюки, потом протягивает руку и берет сук. Поднимает его и со всей силы обрушивает мужчине на затылок — раз, другой, третий.

— Энди! — кричу я.

Он поднимает сук еще раз, потом роняет. Его трясет, он обхватывает себя руками, упирает подбородок в грудь и смотрит на человека. Энди бьет дрожь.

Из-под рыжих волос на затылке мужчины течет кровь.

— Энди? — говорю я и протягиваю к нему руку, но он делает шаг в сторону.

— Кажется, он мертв, — шепчет Энди.

Трясущейся рукой я переворачиваю мужчину. Глаза у него полуоткрыты. Кажется, он не дышит. Я беру его запястье, пытаясь нащупать пульс.

— Что теперь делать? — спрашиваю я, отпустив руку мужчины — тот снова падает лицом вниз.

На папоротниках и траве вокруг нас солнечные лучи, пробившиеся сквозь кроны, наверху на деревьях щебечут птицы, и я слышу, как вдалеке за лесом урчат машины на шоссе.

Энди молчит.

— Наверно, лучше рассказать кому-нибудь, как ты думаешь, Энди? А? Наверно, лучше рассказать… рассказать, рассказать твоим родителям. Мы должны сообщить в полицию, даже если он… Я хочу сказать, ведь это же самооборона, у них это так называется — самооборона. Он, он, он, он ведь хотел нас убить, тебя. И это была самооборона, мы вполне можем это сказать, люди нам поверят, это была самооборона, самооборона…

Энди поворачивает ко мне свое решительное и бледное лицо.

— Заткнись ты, в жопу.

Я затыкаюсь. Но продолжаю дрожать.

— Тогда что же нам делать?

— Я знаю, что делать, — говорит Энди.


До Хитроу мы добираемся на цивильной «гранаде». Лондон, ясное ноябрьское утро. Люди, машины, здания, магазины. Обычная жизнь, но теперь я воспринимаю ее как кадры какого-нибудь научно-фантастического фильма — что-то чуждое, незнакомое, непонятное. У меня странное ощущение утраты и тоски. Я смотрю, как мужчины и женщины идут по улицам или сидят в своих машинах, фургонах, грузовиках, автобусах, и мне кажется, что их свобода — это нечто очень дорогое, необычное, чудовищно пьянящее. Просто идти или ехать куда-нибудь… Бог ты мой, я был лишен этого всего-то неделю, а ощущение такое, будто сидел за решеткой тридцать лет.

Да, я знаю, что эти люди не чувствуют себя свободными, я знаю, что они спешат по делам или сидят там, не переставая беспокоиться о своей работе, вкладах, боятся опоздать, боятся взрыва бомбы, которую ИРА подложила в какую-нибудь ближайшую мусорную урну, но я смотрю на них с чувством ужасной утраты, потому что я, кажется, всего этого теперь лишен — и будничной суеты, и возможности быть частью всего этого, и участвовать в этом. Может, я драматизирую и все еще придет в норму, станет как было до начала этого ужаса; но у меня большие сомнения на сей счет. В глубине души я чувствую, что, даже если для меня все обернется наилучшим образом, жизнь моя изменилась раз и навсегда.

Ну его в жопу, не хочу об этом думать; по крайней мере, сейчас я опять в реальном мире и хоть чуть-чуть, но владею ситуацией.

Я предусмотрительно прикован наручниками к сержанту Флавелю, ключ от наручников у Макданна; с нами пара крепких парней в штатском, подозреваю, что они вооружены, но все равно я чувствую себя не под таким прессом, как прежде. Сомневаюсь, что я все еще подозреваемый numero ипо;[88] Макданн, по крайней мере, мне верит, а пока и этого вполне достаточно. Несчастные доктор Хэлзил и капитан, а впоследствии майор (в отставке) Лингари очень мне помогли своим таинственным исчезновением. Я стараюсь не думать о том, что мог с ними сделать Энди. А еще больше стараюсь не думать о том, что он может сделать со мной, попадись я ему в руки.

Мы на шоссе М4, на том самом идиотском насыпном участке, где без конца ломаются грузовики; раздается звонок, Макданн берет трубку, слушает, всасывает воздух сквозь зубы, потом говорит:

— Спасибо. — Он кладет трубку и поворачивается ко мне. — Сведения из армейского архива, — говорит он. Снова отворачивается и теперь сидит по ходу движения, глядя на мчащиеся по шоссе машины. — В отеле был убит не Эндрю Гулд.

— А сверили они эти записи с данными в карточке Хоуи? — спрашиваю я.

Макданн кивает:

— Совпадают. Не полностью; с тех пор он еще несколько раз лечил зубы, но они говорят, что уверены на девяносто девять процентов. Карточки были подменены.

Я откидываюсь на спинку сиденья и улыбаюсь; на какое-то время жар у меня в животе сменяет тошноту. Но только на какое-то время.

Макданн звонит по телефону кому-то в тейсайдской полиции и просит их связаться с Гулдами и остановить похороны.

Завтрак на пятерых на высоте 35000 футов, затем вид на Эдинбург с высоты птичьего полета: мрачное величие, чуть подернутое туманом. Мы приземляемся в начале второго и сразу же пересаживаемся в сэндвич с ягуаровым вареньем («ягуар» посередине, а спереди и сзади по «форду» — ха!). «Ягуар» через мост направляется на север, никаких тебе мигалок или сирен, но идем мы — ого-го, хер свидетель — никогда еще так гладенько не ездил на машине; полная свобода — летим под сотню и насрать на скрытый контроль за скоростью, а кто попадается впереди — тут же в жопу куда-то исчезает, словно его и не было; бог ты мой, он сначала тормозит (а иногда начинает вилять — водилу, видать, бросает в холодный пот, а живот со страху готов вывернуться наизнанку), потом безропотно уходит влево[89] и снова тормозит; ей-богу, в жизни не видел, чтобы здоровенная «бээмвуха» пятой серии так быстренько уступала дорогу, словно они все на «2CV».[90] Ну просто класс.


Я беру его за одну ногу, Энди — за другую, и мы волочем его лицом вниз через папоротники к северо-восточному краю холма. Его вельветовые брюки по-прежнему спущены, они скатались у его колен и мешают нам — приходится остановиться, перевернуть его, и, натянув брюки на место, мы застегиваем их на одну пуговицу. Писька у него теперь маленькая, и на ней запеклась кровь. Мы тащим его под деревьями; в другой руке Энди все еще держит сук, которым мы молотили мужика по голове.

Мы оказываемся в густых зарослях под деревьями — среди рододендронов и ежевики. Энди расчищает путь в кустарнике, и мы тащим наш груз дальше под шипами и мягкими ягодами ежевики, под матовыми рододендроновыми листьями в зеленую темень; рюкзак цепляется за ветки, и Энди снимает его и швыряет вперед.

Мы подходим к низенькому цилиндру, выложенному из необтесанных камней, — второй из двух вентиляционных шахт старого железнодорожного тоннеля под горой.


Съехав с магистрали, мы не снижаем скорости; когда едешь на полицейской машине, другие просто ложатся под тебя — пожалуйста, обгоняй. Невероятно. Я почти жалею, что стал журналистом, а не полицейским водилой; ну и шибкая езда. Правда, некоторый соревновательный элемент в таком разе пропадает.

У Джилмертона, где обитали три голубых «Фиата-126», недалеко от перекрестка присел бело-оранжевый «сапфир-косуорт»,[91] он приветствует нас, мигая фарами. Другая патрульная машина встречает нас у поворота на Стратспелд.

— Мы здесь что-то вроде знаменитостей, да? — говорю я Макданну.

— Ммм, — все, что он сказал в ответ.

Мы въезжаем в деревню. Я смотрю на наш старый дом; кусты и деревья стали выше. Спутниковая тарелка. С одной стороны — теплица. Я вижу, как мелькают знакомые дома и магазины; мамин старый магазин сувениров (теперь здесь видеомагазин); пивняк «Армз», где я выпил свою первую пинту; старая отцовская мастерская — еще работает. Еще одна полицейская машина стоит на лужайке.

— Гулды будут дома? — спрашиваю я.

Макданн качает головой:

— Они в отеле, который мы сейчас проехали.

Немного легче. Вряд ли я бы нашел, что им сейчас сказать. Привет, хорошие новости: я не убивал вашего сына, и вообще он жив, но есть и плохая новость: он серийный убийца.

Пять минут спустя мы в доме.

Гравиевая подъездная дорожка напоминает автомобильную парковку на съезде полицейских чинов. Макданн открывает дверцу «ягуара», и я слышу рокот мотора в воздухе, закидываю голову — мать моя, высоко над кронами деревьев в ярком небе парит вертолет, ну ни хера себе.

Макданн останавливается на ступеньках перед парадной дверью и разговаривает с каким-то высоким полицейским чином в форме. Я оглядываю знакомое место; оконные наличники недавно покрашены, цветочные клумбы выглядят несколько запущенными. Все остальное без изменений; последний раз я был здесь неделю спустя после похорон Клер, и тогда у дома был такой же плохо вымытый вид.

Макданн возвращается к машине, ловит взгляд Флавеля и делает ему знак рукой. Мы выходим из машины и направляемся в дом за Макданном.

В доме тоже почти никаких изменений; тот же запах, тот же вид: лакированный паркет, роскошные, но повыцветшие старые ковры, разномастная и в основном очень старая мебель, множество больших комнатных растений, на отделанных деревянными панелями стенах — потемневшие от времени пейзажи и портреты. Мы проходим под главной лестницей в столовую. Здесь полно полицейских; на столе, почти полностью закрывая его, лежит карта земельного участка. Макданн представляет меня остальным полицейским. Никогда прежде на меня еще не устремлялось столько тяжелых, подозрительных взглядов.

— Ну и где же труп? — спрашивает один из стратклайдских полицейских. Он оказался здесь, потому что был позаимствован их вертолет.

— Все еще здесь, — говорю я ему. — В отличие… в отличие от человека, которого вы ищете. — Перевожу взгляд на Макданна — единственное здесь лицо, на которое я могу смотреть, не ощущая себя пятилетним ребенком, намочившим штаны. — Я думал, что планировалось провести похороны своим чередом или хотя бы сделать такой вид. Он непременно должен был прийти. И тогда вы бы могли его схватить.

Лицо Макданна прекрасно производит впечатление полной невозмутимости.

— Возобладало мнение, что это далеко не лучший способ действий в данной ситуации, — говорит он; я еще не слышал, чтобы он изъяснялся как представитель полиции по связям с общественностью.

По комнате словно проносится шорох хорошо подогнанных черных мундиров, а общая атмосфера и взгляды, которыми обмениваются присутствующие, создают у меня впечатление, что этот пункт вызвал жаркие споры.

— Мы все еще ждем труп, — говорит полицейский с нашивкой Тейсайда — официально командуют здесь тейсайдские. — Мистер Колли, — добавляет он.

Я смотрю на карту участка.

— Я вам покажу, — говорю я им. — Вам понадобятся… лом или что-нибудь такое, метров пятьдесят веревки и фонарь. Ножовка тоже может пригодиться.


Энди дотягивается до железной решетки и тянет ее на себя.

— Эта поднимается, — крякает он, голос его все еще дрожит.

Я прихожу к нему на помощь, мы приподнимаем ржавую решетку с одной стороны, но с другой стороны она закреплена железным болтом, и дальше нам ее не поднять.

Энди берет сук, которым мы колотили этого типа, и расклинивает им решетку — та немножко опускается, но потом застревает — в том месте, где торчит обломок ветки потоньше, решетка зависает на палке, между нею и каменным ободом шахты около полуметра.

Энди бросает вниз рюкзак, затем нагибается и берет человека под мышки, стараясь его поднять.

— Помоги, — шипит он.

Мы приподнимаем тело и прислоняем спиной к каменной надстройке шахты, его голова падает на грудь. На камнях остаются небольшие пятна крови. Энди обхватывает ноги мужика за икры и поднимает его, я подлезаю снизу и выталкиваю тело вверх, его голова ложится на каменную надстройку под решеткой. Мы вдвоем тужимся, и наконец там же оказываются и плечи мужчины; Энди, кряхтя, изо всех сил толкает его вперед, ноги Энди скользят по земле и старым листьям, руки мертвеца болтаются. Я тоже, сколько хватает сил, толкаю тело. Брюки мужчины цепляются за камень и снова начинают сползать вниз, потом сук, поддерживавший решетку, соскальзывает, и решетка падает, ударяя мертвеца по груди.

— Черт, — выдыхает Энди.

Мы снова с трудом поднимаем решетку и расклиниваем ее. Голова мужчины висит над стволом шахты. Мы толкаем его за ноги, но они сгибаются в коленках, поэтому нам приходится поднимать их высоко над нашими головами и толкать — так они не сгибаются, его брюки, зацепившись за каменное ребро, скручиваются, руки перекидываются и ложатся на противоположный край надстройки, и тут толкать его становится легче. Он выскальзывает из наших рук и летит вниз, тело его ударяется о стенки. Его брюки снова завернулись вокруг колен, они цепляются за ботинки и исчезают за кромкой надстройки, в последний момент задевая решетку. Сук выскальзывает, и решетка захлопывается. Сук падает в шахту вслед за телом.

Мы стоим там секунду, другую. Потом слышим — если только это не наше воображение — слабый удар. Энди внезапно приходит в движение, забирается на каменную надстройку и смотрит сквозь прутья решетки вниз, в темноту.

— Ты его видишь? — спрашиваю я.

Энди качает головой.

— Но все равно надо набросать сверху веток, — говорит он.

Мы находим другой сук и подпираем им решетку, следующие полчаса собираем поблизости упавшие ветки и коряги, сваливаем их в кучу, потом бросаем в вентиляционную шахту; обламываем с деревьев и кустов засохшие ветки, волочем их, обрываем зеленые; собираем охапки сухих листьев и их тоже бросаем вниз, в шахту; все, что попадается под руку, идет под решетку и вниз. Что там внизу — мы по-прежнему не видим.

В конце концов большая разлапистая ветка с массой листьев, чуть ли не целый куст, застревает всего лишь в нескольких метрах от входа, и тогда мы останавливаемся — запыхавшиеся, в поту, дрожащие от напряжения и шока, который дает о себе знать только теперь, с запозданием. Мы опускаем решетку на место и бросаем в темноту шахты последний сук, он падает на застрявшие ветки. Мы сидим на сухих листьях у каменного ограждения шахты, прислонившись к нему спинами.

— Ну, ты как, в порядке? — спрашиваю я Энди спустя какое-то время.

Он кивает. Я протягиваю руку и пытаюсь дотронуться до него, но он уклоняется.

Мы продолжаем сидеть так еще несколько минут, но я постоянно оглядываюсь, наконец меня охватывает страх — а вдруг тот мужчина не умер или превратился в зомби и сейчас лезет к нам, наверх, чтобы поднять решетку и полуистлевшими руками схватить нас за волосы. Я поднимаюсь и встаю напротив Энди. Мои ноги все еще как ватные, а во рту совсем пересохло.

Энди тоже встает.

— Искупаемся, — говорит он.

— Что?

— Идем… — Энди проглатывает слюну. — Идем искупаемся. На озеро, на речку. — Он бросает взгляд на каменную надстройку.

— А что, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал бодро и беззаботно, — искупаемся. — Я смотрю на свои руки, они все грязные и исцарапанные. Кое-где пятна крови. Руки все еще дрожат. — Отличная мысль.

Мы выбираемся из зарослей на яркий дневной свет.


Меня охватывает целая буря эмоций — надежда, радость, непонимание и страх; но это продолжается недолго, наверное, минуты три-четыре, пока они не могут найти тело на дне шахты.

Мы пришли сюда через сад и лес, по той горе, на которой бог знает сколько лет назад лежали мы с Энди, нежась на солнышке, потом по крошечной долине, потом вверх через кустарник и мертвые коричневатые листья папоротника к деревьям на вершине холма. С запада дул влажный ветер, стряхивая капли с высоких голых деревьев и унося прочь гул автомагистрали.

Нас здесь человек двадцать, включая полдюжины констеблей, которые несут снаряжение. Я все еще прикован к сержанту Флавелю. Я наивно полагал, что они проведут небольшую секретную операцию, дабы поймать Энди, пришедшего на собственные похороны; я воображал, что полицейские будут красться через подлесок, переговариваясь вполголоса по рациям, и постепенно замкнут круг. А мы пришли сюда целой толпой, продираясь через подлесок к мертвому телу.

Вот только никакого тела здесь нет. Я говорю им, что на дне вентиляционной шахты спрятан труп, и они мне верят. Они долго прокладывают проход к шахте — отпиливают ветки рододендронов, срывают лапы ежевики и других кустов, потом без особого труда поднимают решетку на надстройке, и один из полицейских помоложе, в комбинезоне и каске, обвязывает себя веревкой — настоящей альпинистской веревкой, которую они вытащили из багажника рейнджровера, — и спускается в темноту.

Макданн переговаривается с ним по рации. Из нее раздается треск.

— Много веток, — говорит полицейский на другом конце веревки. Затем: — Опускайте на дно.

Наверху стрекочет вертолет. Я спрашиваю себя, где сейчас может быть Энди, но тут слышу голос парня из шахты:

— Здесь ничего нет.

Что?

— Просто куча мусора и веток, — говорит полицейский.

Макданн никак не реагирует; зато реагирую я, вперяюсь в рацию. Что это он там несет? У меня голова идет кругом. Но ведь это же было. Я все помню. Я с тех самых пор жил с этим, с тех самых пор оно все время было рядом со мной. Я знаю, это было! Мне кажется, что деревья поплыли куда-то. Если бы я не был пристегнут к сержанту, наверно, свалился бы на землю. (И я помню, как тот тип говорил, прекрасно помню его голос, вновь слышу, как он говорит: «Я — полицейский!»)

Некоторые из копов, стоящих вокруг шахты, обмениваются многозначительными взглядами.

— Постойте-ка, — говорит коп в тоннеле.

Мое сердце екает. Что он там нашел? Я даже не знаю, хочу ли я, чтобы он нашел его… это… или нет.

— Тут рюкзак, — говорит голос в рации. — Большой рюкзак, коричневый… похоже, полный. Довольно старый.

— И больше ничего? — спрашивает Макданн.

— Только ветки… концов тоннеля ни в одном направлении не видно. Пятно света неподалеку… на востоке.

— Это еще одна шахта, — говорю я Макданну, — вон там. — И показываю.

— Вокруг поискать, сэр?

Макданн смотрит на начальника из Тейсайда, тот кивает.

— Да, — говорит Макданн, — если это безопасно.

— Думаю, вполне безопасно, сэр. Я отвязываюсь.

Макданн смотрит на меня. Всасывает воздух сквозь зубы. Я избегаю взглядов других полицейских. Брови Макданна слегка приподнимаются.

— Он был там, — говорю я ему. — Это мы с Энди его туда. Этот тип напал на нас, изнасиловал Энди. Мы ударили его суком. Клянусь.

На лице Макданна недоверчивая гримаса. Он перегибается через край каменного ограждения и заглядывает в шахту.

Голова у меня еще кружится. Я, чтобы не упасть, опираюсь рукой о край каменного колодца. Хорошо хоть, что рюкзак там. Да было это, черт побери, было! Мужик этот, вероятно, был мертв, когда мы сбросили его в шахту (по крайней мере, так мы тогда полагали, но чем старше я становился, тем больше у меня возникало сомнений на сей счет), но даже если он был еще жив, должен был разбиться насмерть; здесь не меньше тридцати метров.

Может, Энди решил, что тело спрятано здесь ненадежно, вернулся и убрал его; поднял его наверх, оттащил куда-нибудь и зарыл? Мы с ним никогда больше не говорили об этом дне и никогда больше не подходили к этой старой вентиляционной шахте; я не знаю, что он мог сделать потом, но всегда считал, что он, как и я, хотел бы забыть об этом, сделать вид, что ничего такого и не было.

Опровержение. Черт, иногда это и к лучшему.

— …шите еще меня? — трещит рация.

— Да? — говорит Макданн.

— Нашел.


Чтобы вытащить труп, нужно время; они должны спустить туда еще людей, сделать фотографии; обычная бодяга. Большинство из нас возвращается в дом. Не знаю даже, что и чувствовать, черт его дери. Все наконец-то закончилось, правда всплыла, люди знают, другие люди; полиция знает, это уже не наша с Энди тайна, теперь это общее. Я и в самом деле чувствую облегчение, что бы теперь ни случилось, но все же я чувствую, что предал Энди, независимо от того, что он сделал.

Тело оказалось под другой вентиляционной шахтой. Этот несчастный сукин сын, наверное, дополз туда — целую сотню метров или больше до другого пятна света; наша блестящая идея забросать тело ветками и листьями оказалась бессмысленной, и если бы за эти годы туда пришла хоть одна компания ребят с фонарями или спичками да газетами, они бы нашли труп. Полиция считает, что до того, как мы его туда сбросили, внизу шахты была груда веток и листьев; молодой полицейский, который первым спустился туда, говорит, что мужик, видимо, выбрался из-под этой груды. И все равно я не понимаю, как он не расшибся насмерть; один Господь знает, что он себе поломал, как он страдал, сколько времени ему потребовалось, чтобы доползти туда — к другому, чуть более яркому пятну света; сколько он там умирал.

Какая-то моя часть даже жалеет его, невзирая на то, что он пытался сделать, что он сделал. Кто знает, может быть, он в конце концов прикончил бы Энди, прикончил бы нас обоих, но все равно никто не заслужил такой смерти.

С другой стороны, какая-то моя часть ликует, радуется, что он так вот заплатил за содеянное, что хоть раз в мире восторжествовала справедливость и зло было наказано… и от этого мне становится грустно и тошно, потому что, видимо, именно так и чувствовал Энди все это время.


Странно находиться в Стратспелде, быть в этом старом доме и не повидать мистера и миссис Гулд. Несколько копов ушли; на усыпанной гравием площадке осталось всего десять легковушек и фургонов. Вертолет слетал заправиться, снова пострекотал в небе, но недолго, и вернулся в Глазго. Очевидно, у них были посты и патрули по всей дороге, и они обыскали территорию вокруг дома. Пустое дело.

Мы снова в доме, в библиотеке, я рассказываю инспектору из Тейсайда о том, что произошло в тот день двадцать лет назад. Макданн тоже слушает. Это оказалось не так уж болезненно, как я думал. Я просто рассказываю им все так, как оно было, начиная с того, что мы бежали в гору и чуть не уткнулись в этого типа. Я опускаю, что мы с Энди делали перед этим, и слова мужчины о всяких гадостях, которыми мы занимались. Я не могу рассказывать об этом, когда рядом Макданн, это все равно что рассказать собственному отцу. Вообще-то я никому бы не хотел рассказывать об этом, и не столько потому, что мне стыдно (говорю я сам себе), а потому, что это слишком личное; последнее, что остается только между мной и Энди, и от этого у меня такое чувство, что хоть в чем-то я все же его не предал.

Сержанта Флавеля отцепили от меня, чтобы он вел записи; теперь я прикован сам к себе — наручники надеты на оба моих запястья. Старинные, почтенные тома в кожаных переплетах в семейной библиотеке Гулдов слушают жуткую историю, которую мне приходится рассказывать с закоснелым отвращением. За окном уже темно.

— Как вы думаете, мне предъявят обвинение? — спрашиваю я двух инспекторов.

Я уже знаю, что на убийства срок давности не распространяется.

— Это не мне решать, мистер Колли, — отвечает коп из Тейсайда, собирая свои записи и магнитофон.

Уголки рта Макданна опускаются, он втягивает сквозь зубы воздух, и меня это почему-то обнадеживает.

Они заказали еду в стратспелдском «Армз» — ту самую еду, которую должны были есть гости после похорон. Несколько человек, включая меня, садятся есть в столовой. Меня приковывают к одному из лондонских громил, и каждый из нас ест только одной рукой. Я вообще-то надеялся, что к этому времени они совсем снимут с меня наручники, но они, видимо, считают, что тело в шахте само по себе еще ничего не доказывает, а Энди может быть мертв, а может быть и жив, и он (или кто-то другой) вполне мог похитить Хэлзила и Лингари, чтобы обелить меня.

В комнате появляется Макданн, я в это время гоняю вилкой по тарелке кусок пирога.

Он подходит ко мне, кивает громиле и расстегивает наручники.

— Идем, — говорит он мне, засовывая наручники в карман.

Я вытираю губы, иду за ним к двери.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Это тебя, — говорит он, шагая через холл к телефону.

Трубка лежит на столе, а один из полицейских прилаживает к аппарату какую-то маленькую штучку вроде соски; от соски тянется провод к портативному диктофону. Полицейский нажимает кнопку записи. Макданн, прежде чем остановиться у телефона, оглядывается на меня и кивает на аппарат:

— Это Энди.

И протягивает мне трубку.

Глава одиннадцатая Витрина

— Энди?

— Привет, Камерон.

Это его голос, любезный и сдержанный; до сих пор где-то в глубине души я еще допускал, что он мертв. Меня бросает в дрожь, и волосы на затылке поднимаются дыбом. Я прислоняюсь к стене и смотрю на Макданна, который стоит в метре от меня, скрестив на груди руки. Молодой полицейский, включивший диктофон, протягивает Макданну пару наушников, подключенных к аппарату. Макданн слушает.

Я откашливаюсь.

— Что происходит, Энди?

— Мне жаль, старина, что я втянул тебя в это, — говорит он будничным тоном, словно извиняется за необдуманное замечание или за неудачную попытку сосватать мне какую-нибудь девицу.

— Что? Жаль?

Макданн делает круговое движение рукой — мол, продолжай. Бог ты мой, опять все сначала. Они хотят, чтобы я завел с ним долгий разговор, а они бы тем временем отследили, откуда он звонит. Еще одно предательство.

— Ну да, жаль, — говорит Энди, и голос у него такой, будто он и сам удивлен, обнаружив, что ему, хоть и немного, но жаль. — Я чувствую себя немного виноватым, но вообще-то ты это заслужил. Нет, я вовсе не собирался упрятать тебя за решетку; у меня и в мыслях не было вешать все это на тебя, но… в общем, я хотел, чтобы ты немного помучился. Насколько я понимаю, они нашли ту визитку, что я оставил в лесу около дома мистера Руфуса.

— Да, нашли. Спасибо, Энди. Да, здорово. Я думал, что мы друзья.

— А мы и были друзьями, Камерон, — рассудительно говорит он. — Но ты дважды убегал.

Я издаю короткий смешок отчаяния и снова бросаю взгляд на Макданна.

— Но во второй раз я вернулся.

— Да, Камерон, — говорит он, его голос звучит ровно, — потому-то ты все еще жив.

— За это я так тебе благодарен.

— И тем не менее, Камерон, ты по-прежнему часть всего этого. Ты все же сыграл в этом свою роль. Так же, как я, как все мы. Мы все виноваты, ты так не думаешь?

— Ты это о чем? — спрашиваю я, нахмурившись. — О первородном грехе? Уж не католиком ли ты заделался?

— Нет-нет, Камерон, я считаю, что мы все рождаемся безгрешными и невинными. Мы заражаемся этим позднее. Никто не живет в безвоздушном пространстве, никому не удавалось пройти по жизни и не запачкаться. Люди уходят в монастыри, живут отшельниками, но и это всего лишь красивый способ признать свое поражение. Один вот умыл руки две тысячи лет назад — не помогло, и сегодня тоже не помогает. Мы все в чем-нибудь да замешаны, Камерон, все с чем-нибудь связаны.

Я качаю головой, смотрю на маленькое окошечко в диктофоне, где терпеливо вращаются валики с пленкой. Странно, но впечатление и в самом деле такое, будто разговариваешь с давно умершим, потому что говорит он как Энди, которого я знал когда-то. Энди деятельный, не сидящий на месте, Энди, каким он был до смерти Клер, до того, как, бросив все, стал затворником; голос, который я слышу в трубке — спокойный и невозмутимый, — принадлежит не тому человеку, с которым я разговаривал в темном, разрушающемся отеле, в нем ничего от смирения или от язвительности, замешанной на циничном отчаянии.

Макданн проявляет признаки нетерпения. Он что-то пишет в своем блокноте.

— Слушай, Энди, — говорю я, глотая слюну, во рту у меня пересохло, — я рассказал им о том мужике в лесу; они спускались по вентиляционной шахте. Они его нашли.

— Знаю, — говорит он, — я видел. — В его голосе чуть ли не сожаление. Я закрываю глаза. — По правде говоря, меня там чуть не поймали, — говорит он спокойным тоном. — Будет мне урок. Нечего нарушать свои же правила и посещать похороны собственных жертв. Хотя, с другой стороны, ведь все считали, что это мои похороны. Так ты, значит, все им рассказал? Я чувствовал, что ты в один прекрасный день расколешься. Ну что, Камерон, снял груз с плеч?

Макданн толкает меня в бок, и я открываю глаза — он показывает мне два имени, которые написал в блокноте.

— Да, — говорю я Энди. — Да, гора с плеч. Слушай, Энди, они хотят знать, что случилось с Хэлзилом и Лингари.

— Ну конечно же, — говорит он с усмешкой. — Для этого-то я и звоню.

Мы с Макданном обмениваемся взглядами.

— Слушай, Энди, — говорю я с нервным смешком, — я так думаю, ты своего добился, а? Перепугал кучу народа…

— Камерон, я убил кучу народа.

— Да-да, я знаю, а еще больше народа теперь боятся открывать двери; но дело в том, что ты уже своего добился; я хочу сказать, ты вполне мог бы теперь отпустить этих двоих, а? Просто… просто отпусти их, и все дела; я уверен, если бы мы смогли просто поговорить по душам, ну просто сесть и поговорить о…

— Ах, поговорить об этом? — говорит Энди и смеется. — Да прекрати ты нести чушь. — Голос у него совершенно спокойный. Странно, что он так долго разговаривает. Неужели он не знает, что засечь телефон в наше время — дело минутное. — Ну и что дальше? — спрашивает он, и в его голосе опять насмешка. — Уж не хочешь ли ты предложить мне сдаться и предстать перед справедливым судом? — Он снова смеется.

— Энди, я только советую тебе отпустить этих ребят и прекратить все это на хер.

— Хорошо.

— Я хочу сказать… что?

— Я сказал: хорошо.

— Так ты их отпустишь?

Я бросаю взгляд на Макданна. Он поднимает брови. В дверях появляется полицейский в форме и что-то шепчет Макданну — тот вынимает из уха один наушник и слушает. Вид у него недовольный.

— Отпущу, — говорит Энди. — На кой они мне — два жалких пердуна, к тому же они и так получили достаточно.

— Энди, ты это серьезно?

— Конечно, — говорит он, — я верну их в целости и сохранности. За их психическое состояние, конечно, ручаться не могу; если им повезет, этих сукиных детей до конца жизни будут мучить кошмары, а если нет…

У Макданна вид такой, будто у него болит зуб. Он снова делает мне знак, чтобы я продолжал разговаривать.

— Слушай, Энди, знаешь, я ведь догадался, что ты и был мистер Арчер…

— Да, я воспользовался синтезатором голоса, — терпеливо говорит Энди.

— А вся эта история с «Аресом»; это что — все?..

— Отвлекающий маневр, Камерон, только и всего. Слушай, — он смеется, — может, и был какой жуткий заговор, связывающий этих пятерых покойников, но я об этом понятия не имею, а связи между ними и Смаутом с Азулом, насколько мне известно, нет никакой. Крепкий сюжетец я состряпал, правда? Я знаю, вы, писаки, без ума от таких историй.

— Да, тут ты меня уел. — Я слабо улыбаюсь Макданну, который продолжает делать мне знаки — мол, продолжай. — Но как ты?.. — Я снова сглатываю — к горлу подступает тошнота. К тому же я чувствую приближение приступа кашля. — А как ты узнал кодовые слова ИРА? Я тебе их никогда не говорил.

— Из твоего компьютера, Камерон. Файл с ними был у тебя на жестком диске. Когда ты поставил модем, это стало раз плюнуть. Разве я тебе не говорил, что в свободное время немножко занимаюсь хакерством, а?

Бог ты мой.

— А в тот раз, когда я позвонил тебе в отель, а ты меня нашел чуть позже — ты же в это время должен был быть в Уэльсе?..

— Ну да, — охотно говорит он, в голосе насмешка, — в отеле автоответчик, связанный с пейджером; я позвонил домой, выслушал твое сообщение и связался с тобой. Проще пареной репы.

— И ты летел на Джерси одним рейсом со мной?

— Сидел в четырех рядах сзади — в парике, очках и усах. Пока ты искал агентство по прокату машин, я взял такси. Ну да ладно, — говорит он, и мне даже кажется, что я слышу, как он вздыхает и потягивается, — мне пора закругляться; все эти технические штучки — просто прелесть, но у меня есть слабое подозрение, что они заставляют тебя затягивать разговор. Я говорю по мобильнику — поэтому-то они меня еще и не отследили — самая крупная сотовая сеть. Смотри-ка, какое совпадение, а, Камерон? Ты попал в сеть и просидел в ней всю прошлую неделю, а я сейчас… Хотя, может, все и не так. Сеть-то крупная, но если я буду говорить и дальше, они меня все равно вычислят, так что…

— Энди…

— Нет, Камерон, слушай меня. Я верну Хэлзила и Лингари сегодня вечером в Эдинбурге. На Грассмаркете рядом с пабом «По последней» есть спаренная телефонная будка. Я хочу, чтобы ты был в монетном автомате в семь часов. Ты, собственной персоной, ровно в девятнадцать ноль-ноль, в будке автомата рядом с пабом «По последней» на Грассмаркете в Эдинбурге. Пока!

Тишина в трубке. Я смотрю на Макданна — он кивает. Я даю отбой.


Эдинбург холодным ноябрьским вечером. Грассмаркет под замком залит светом, а над ним — завеса мелкого противного дождя, оранжевая темнота.

Грассмаркет — это что-то вроде длинной площади в низине к юго-востоку от замка, окруженной по большей части старыми домами; я еще помню те времена, когда тут было запущенное старое местечко, где толпились пьянчуги, но постепенно оно преобразилось, и теперь здесь можно неплохо провести время — шикарные забегаловки, отличные бары, магазины модной одежды и лавочки, в которых продаются такие штуки, как воздушные змеи или минералы и ископаемые; хотя тут же за углом — ночлежка для бездомных, так что процесс облагораживания еще не закончился.

«По последней» находится в восточной оконечности Грассмаркета, около поворота на Виктория-стрит — места расположения еще более специализированных магазинов, включая и такой, который непостижимым образом умудряется выживать, продавая только щетки, швабры и огромные мотки веревок.

Название паба не такое уж веселое и гораздо более содержательное, чем это может показаться на первый взгляд, — напротив была когда-то городская виселица.

Ни одной машины, которую можно было бы принять за полицейскую, поблизости не видно. Я прикован наручниками к сержанту Флавелю, с нами Макданн и еще двое ребят в штатском из Лотиана; мы сидим в цивильном «сенаторе». Еще одна цивильная машина стоит в дальнем конце Грассмаркета и несколько других поблизости; на боковых улочках пара фургонов, битком набитых ребятами в форме, да еще несколько патрульных машин, курсирующих неподалеку. Они говорят, что проверили саму будку и все удобные для стрельбы точки, но я все еще побаиваюсь — а что, если Энди все же решил покончить со мной, что, если он все врет, и не успею я войти в эту телефонную будку, как получу пулю в голову. В будке торчит парень в штатском, делая вид, что разговаривает по телефону, и когда Энди позвонит, телефон не будет занят. Телефон этот уже прослушивается, так что весь разговор будет записан. Я бросаю взгляд на фасад «По последней». Совсем рядом открылся новый дорогой индийский ресторан — рядом с тем местом, где прежде был Бродячий театр.

Вот бы сейчас пивка и карри. У меня слюнки текут. Отсюда рукой подать до Коутейта и «Касбара».

Макданн смотрит на часы.

— Семь часов, — говорит он. — Интересно…

Он умолкает на полуслове, так как полицейский в будке делает нам знак рукой. Макданн крякает.

— Военная точность, — говорит он, затем кивает Флавелю.

Мы выходим из машины, водитель что-то переключает в рации, и мы слышим звонки, синхронные с теми, которые раздаются из будки.

Флавель втискивается в будку вместе со мной, а другой коп ждет снаружи.

— Алло? — говорю я.

— Камерон?

— Да, я.

— Планы поменялись. Будь на этом же месте в три часа ночи, тогда получишь их обратно.

Щелчок. Тишина в трубке. Я смотрю на Флавеля.

— Он сказал — в три часа? — спрашивает Флавель, вид у него раздосадованный.

— Попросите сверхурочные, — говорю я ему.

Меня отвозят в полицейский участок на Чемберс-стрит, примерно в минуте езды от Грассмаркета. Мне дают поесть и попить и сажают в камеру — вид у нее сыроватый и пахнет здесь дезинфекцией. Еда у них жуткое говно: хрящеватая тушенка с картофельным пюре и брюссельской капустой.

И тут происходит чудо.

Они возвращают мне мой лэптоп. Идея Макданна. Я стараюсь прогнать чувство жалкой благодарности.

Сначала проверяю файлы — ничего не пропало. Секунду прикидываю — может, запустить «Ксерион» и попробовать скакнуть на грибообразном облаке, как мне показал Энди, но потом все же запускаю «Деспота».

Неужели это та же самая игра? У меня просто челюсть отвисла.

Запустение. Мое королевство исчезло. Земля осталась, остались и кой-какие людишки со столицей, выстроенной по берегам двух озер в форме гигантских полумесяцев, так что с воздуха можно прочесть «СС»… но, похоже, случилось что-то ужасное. Город рушится, почти все жители покинули его; акведуки обвалились, вода из резервуаров ушла, одни кварталы затоплены, а другие — сгорели; активность в городе соответствует примерно тому, что можно ожидать от деревушки. Сельская местность тоже одичала — где превратилась в пустыню, где в болото, а где снова заросла лесом; огромные пространства обесплодели, а сельское хозяйство если где и осталось, то чересполосицей вокруг малюсеньких деревенек, расположенных глубоко в лесу или по краям заброшенных земель. Порты скрылись под водой или заилились, дороги и каналы имеют жалкий вид или исчезли вообще, шахты обвалились или затоплены, все города и городишки деградировали, а все храмы — все мои храмы — разрушены, погружены во тьму, заброшены. В стране хозяйничают бандиты, провинции опустошаются иноземными племенами, свирепствуют болезни, сократилось население, рождаемость сильно упала, а продолжительность жизни уменьшилась.

Государство на юге, с которым у меня было столько проблем, тоже вроде пришло в упадок, но этим хорошие новости исчерпываются. Худшее заключается в том, что нет вождя, нет деспота, нет меня. Я могу таращиться на все это, но поделать ничего не могу — не на этом уровне развития. Чтобы начать все сначала, я должен поменять это свое всеведущее, но и абсолютно беспомощное состояние на статус… бог знает кого — воина племени, старейшины деревни, мэра или главаря бандитов.

Некоторое время я, потрясенный, взираю на свои владения. Наверно, кто-то вошел в игру просто из любопытства и оставил ее включенной, пока проверялись другие файлы, а может, они пытались вмешаться, поиграть с компьютером, но у них ничего не получилось… Правда, может быть, они этого и добивались, целенаправленно шли к такому положению; наверно, какой-нибудь зеленый экстремист или прожженный эколог сочли бы такой результат просто замечательным.

Раздается писк, предупреждающий о подсадке аккумулятора. Ну конечно же — стали бы они себя утруждать правильной подзарядкой.

Я смотрю на остатки своей когда-то могущественной империи, пока компьютер не выключается сам по себе — аккумулятор садится окончательно. Монитор гаснет, когда на нем появляется изображение моей столицы — вид сверху; моя гордыня повержена, город в форме двух полумесяцев тихо погружается в темноту. Несколько минут спустя в камере выключают свет.

Я сплю на узенькой металлической койке в обнимку со своим лэптопом.


Три часа ночи; дождь кончился, но холодно. Полицейский водитель не стал выключать двигатель, и прохладный ветерок уносит в сторону дымок из выхлопной трубы. Грассмаркет погрузился в тишину. Машин нет; время от времени начинает верещать рация, а меня душит кашель.

Полицейский в телефонной будке машет нам рукой — ровно три часа.

— Угол Вест-Порт и Бред-стрит, скоро, — говорит Энди и вешает трубку.

Туда рукой подать, но мы все равно едем на машине и останавливаемся напротив бара «Кас-рок-кафе». Ничего особенного — офисные здания да магазины. Вторая цивильная машина останавливается на самой Бред-стрит. Фургоны с полицейскими в форме припаркованы на Фаунтенбридж и на Грассмаркете, а несколько патрульных автомобилей все еще кружат где-то поблизости.

Макданн, сделав небольшой круг, возвращается к машине.

У нас с собой черный кофе в большом термосе. От горячего кашель у меня немного стихает.

— Скоро, — говорит Макданн, задумчиво глядя в свою пластиковую чашку, словно гадая на кофейной гуще.

— Так он сказал, — говорю я ему, откашлявшись.

— Гм-м. — Макданн наклоняется к парням на переднем сиденье: — Вы, ребятки, не курите?

— Нет, сэр.

— Тогда я выйду, отравлюсь.

— Ничего, сэр, курите здесь.

— Все равно хочется размять ноги. — Он смотрит на меня. — Как, Колли, покурим?

Я снова кашляю.

— Покурим. Хуже все равно уже не будет.

Я прикован наручниками к инспектору: рассматриваю это как повышение. Мы закуриваем и не спеша идем по улице мимо бара, переходим дорогу к витрине магазина старой книги, потом минуем видеомагазин, мясную лавку и закусочную — всюду тихо и темно. В сторону Грассмаркета проносится свободное такси с включенным огоньком. Мы останавливаемся и прислоняемся к ограждению тротуара. Многоквартирные дома у нас за спиной имеют заброшенный вид, отсюда мне видны громада старого, викторианских времен, кооперативного здания, расселенного в этом году, и универсальный магазин Голдберга (модерн шестидесятых), закрывшийся годом раньше.

Здесь и запах какой-то противный; прямо у нас за спиной магазин свежей рыбы, а чуть дальше по улице, но с наветренной стороны — лавка, где торгуют фиш-энд-чипс;[92] тут даже у мостовой вид какой-то засаленный. Ну, устроят в этом захолустье европейский саммит — так они что, будут здесь трескать кровяную колбасу и смотреть порнуху на видео? Черт бы их драл — до этой оргии осталось всего три недели. Вот уж ребята из лотаанской полиции радуются в ожидании этого пикничка — мало им было хлопот. Я-то думал, что во время подготовки — то есть как раз сейчас — напишу кучу статей на европейскую тему. Вот и написал.

— У твоего дружка был хороший послужной список, — говорит Макданн спустя какое-то время.

— У лейтенанта Келли[93] тоже, — сообщаю я.

Инспектор размышляет над этим. Он разглядывает кончик своей сигареты, докуренной уже почти до фильтра.

— Ты думаешь, у всех этих дел, что натворил твой дружок, политическая подоплека? Пока вроде все о том говорит.

Я смотрю в сторону Хай-Ригс, откуда к нам, урча, приближается очередное такси. Макданн аккуратно гасит сигарету о перила ограды, у которой мы стоим.

— Я думаю, политика здесь ни при чем, — говорю я Макданну. — Тут дело в морали.

Инспектор поднимает на меня взгляд.

— В морали, говоришь? — И втягивает сквозь зубы воздух.

— Он разочаровался в жизни, — говорю я. — Раньше у него была масса иллюзий, а теперь осталась только одна: он думает, что своими делами сможет что-то изменить.

— Гм-м.

Он разворачивается, я бросаю свой окурок на засаленный тротуар и растаптываю его каблуком, потом поднимаю глаза. У нас за спиной сноп света — такси выезжает с Хай-Ригс и, дребезжа, сворачивает на Вест-Порт.

Я таращу глаза. Макданн что-то говорит, но я ничего не слышу. Какой-то странный звук в моих ушах. Макданн тянет меня за наручник.

— Камерон, — слышу я откуда-то издалека его голос.

Он говорит что-то еще, но я опять не слышу; у меня в ушах какой-то странный рев; звук высокий, но это рев.

— Камерон? — говорит Макданн, но с тем же результатом.

Я открываю рот. Он похлопывает меня по плечу, потом берет за локоть. Наконец он становится прямо передо мной — между мной и рыбным магазином.

— Камерон, — говорит он, — с тобой все в порядке?

Я киваю, потом трясу головой. Киваю опять, указывая ему на то, что передо мной, но он оборачивается и ничего не видит; в магазине темно, а уличный фонарь плохо освещает то, что внутри.

— У… — начинаю говорить я. Делаю еще одну попытку: — У вас есть фонарь? — спрашиваю я его.

— Фонарь? — переспрашивает он. — Нет, вот зажигалка. А в чем дело?

Я снова киваю на витрину рыбного магазина.

Макданн щелкает зажигалкой. Он всматривается внутрь, почти упираясь лицом в стекло. Потом подносит ко лбу сложенную козырьком ладонь другой руки, прихватывая этим движением и мою руку.

— Ничего не вижу, — говорит он. — Вроде рыбный магазин, да?

Он поднимает глаза на вывеску.

Я киваю в сторону цивильной машины.

— Пусть они сдадут задом на Лористон-стрит и включат дальний — прямо сюда, — говорю я.

Макданн, прищурившись, смотрит на меня и, кажется, читает что-то по моему лицу. Он машет рукой машине. Они опускают стекло, и он говорит им, что нужно сделать.

Машина сдает назад на Лористон-стрит и включает фары.

Дальний свет; мы отворачиваемся от яркого сияния и становимся с краю от витрины.

Окно у магазина открывается снизу вверх. За стеклом плита из чего-то, похожего на зеленый гранит, она чуть наклонена — когда магазин открыт, на ней выкладывают рыбу. У нее невысокие округлые края и небольшой желоб внизу.

На подставке лежит не рыба, а куски мяса. Я узнаю печень — красноватую с шоколадно-коричневатым оттенком и шелковистой поверхностью, почки, похожие на темные странные трибы, что-то напоминающее сердце и всякие другие куски в форме вырезок, кубиков, полос. В центре подставки крупный мозг — кремово-серая масса.

— Господи помилуй, — шепчет Макданн.

Забавно, но мороз подирает у меня по коже только после его слов — не от самого зрелища и не после того, как мозг осознал увиденное в свете фар промелькнувшего такси.

Я смотрю на аккуратную, почти без следов крови, витрину. Подозреваю, что даже читатель «Сан» сообразил бы: все это никакого отношения к рыбе не имеет; я и так уверен, что все это человеческое, но чтобы не оставалось уж совсем никаких сомнений, внизу по центру лежат мужские гениталии: необрезанный серовато-желтый пенис — маленький и сморщенный, мошонка — какая-то помятая и коричнево-розовая, с обеих сторон вытащенные наружу яички — маленькие шарообразные сероватые штучки, похожие на крохотные гладкие мозги и связанные с мошоночным мешком тоненькими спиралевидными трубочками жемчужного оттенка; все вместе это производит странное впечатление схематического изображения яичников, соединенных с маткой.

— Кто же это — Хэлзил или Линтари? — говорит Макданн; голос у него хрипловатый.

Я поднимаю голову на вывеску. Рыба.

— Временно исполняющий обязанности, — говорю я, — доктор Хэлзил.

Меня опять скручивает приступ кашля.

Я уже собрался было попросить у Макданна еще одну сигарету, как за нами мелькает свет фар. К нам быстро приближается машина, разворачивается в сторону Вест-Порта, со стороны пассажира открывается окно.

— Одного из них нашли, сэр, — говорит Флавель. — На Норт-бридж.

— Боже мой, — говорит Макданн, хватаясь свободной рукой за голову. Он кивает в сторону второй машины. — Пусть едут сюда. Второй на витрине рыбного магазина; расчлененка. — Он смотрит на меня. — Идем, — говорит он, хотя что уж тут говорить — мы все еще скованы наручником.

В машине он расстегивает наручники и без лишних слов убирает их в карман.


Теперь — на Норт-бридж, протянувшийся по наклонной между платформами и стеклянными крышами вокзала Уэверли, — свежепокрашенный, залитый светом, связующее звено между старым и новым городом, всего в двух шагах от здания «Кале».

Там уже стоят две полицейские машины. Они припарковались у высокой западной оконечности моста, откуда открывается вид на вокзал, сад на Принцесс-стрит и замок.

Здесь по обеим сторонам к чугунному парапету пристроились два больших постамента. С восточной стороны (откуда днем видны утесы Солсбери, земли Лотиана и излучина Форт-ривер у Муссельбурга и Престонпанса) на постаменте памятник собственным его величества шотландским пограничникам — четыре гигантских каменных изваяния солдат. Такой же постамент есть и на западной стороне, где сейчас припарковались полицейские машины; в синих огоньках маячков то проявляются, то исчезают крашеные пролеты парапета и грязновато-светлый камень постамента; до сегодняшнего дня этот постамент был пуст, стоял там себе без дела и без пользы, разве что иногда служил временным пристанищем для остроумно перемещенного дорожного конуса или подиумом, с которого какой-нибудь отважный болельщик регби демонстрировал свое умение помочиться с высот заоблачных.

Но в эту ночь постамент играет совсем другую роль; сегодня это сцена, на которой Энди устроил композицию под названием «Майор Лингари (в отставке)» — в полной форме, но с сорванными знаками различия, рядом лежит его сломанная сабля.

Он убит двумя выстрелами в голову.

Мы с Макданном стоим и какое-то время смотрим на него.


Утром на Чемберс-стрит мне дают вполне сносный завтрак и возвращают мою одежду. Оставшуюся часть ночи я провел в той же камере, но на этот раз дверь не запирали. Они отпустили меня, заставив сперва кое-что подписать.

Комната для допросов на Чемберс-стрит меньше и грязнее, чем в Паддингтон-Грине; стены здесь выкрашены в зеленый цвет, пол покрыт линолеумом. Я стал неплохо разбираться в комнатах для допросов — эта явно и на одну звезду не потянет.

Сначала коп из Тейсайдской уголовной полиции хочет узнать всю историю о мужчине из леса, который превратился в труп из тоннеля. Звали его Джеральд Радд; он двадцать лет числился пропавшим без вести — отправился в Грампианские горы и исчез; он и в самом деле (по иронии судьбы) был полицейским, хотя и на полставки. Констебль для особых поручений, начальник отряда бойскаутов из Глазго, он уже находился под следствием, обвиненный в приставании к одному из бойскаутов.

В одиннадцать — кофе (они даже послали кого-то купить мне сигарет), затем еще один разговор, под аккомпанемент моего кашля, — на этот раз с двумя копами из уголовного розыска Лотиана; они хотят узнать, что мне известно про Хэлзила и Лингари.

Ночное расследование не дало особых результатов. Внутри рыбного магазина все было еще причудливее, чем на витрине, — Энди из пальцев доктора на прилавке выложил слово «ЛЖЕЦ» (правда, буквы с округлыми формами вызвали у него некоторые затруднения), да еще кто-то видел белый «эскорт», отъезжавший от постамента на Норт-бридж незадолго до того, как там обнаружили тело Лингари. Позже эта брошенная машина была найдена на Лейт-уок. Они теперь перетряхивают рыбный магазин и машину, но думаю, ничего там не найдут.

Около половины первого приходит Макданн еще с одним полицейским в штатском. Он представляет его — инспектор Бюрал из Лотиана. Они пока оставляют у себя мой паспорт и все еще хотят, чтобы я продолжал им сообщать о своих передвижениях, на случай если прокурор решит возбудить дело по Радду. Мне приходится расписаться за паспорт. Я много кашляю.

— Тебе с этим кашлем надо показаться врачу, — говорит Макданн, голос у него сочувственный.

Я киваю; от кашля у меня слезы на глазах.

— Да, — хриплю я, — неплохая идея.

Вот прогуляюсь да опрокину пару кружек пивка, и сразу — к врачу, думаю я.

— Мистер Колли, — говорит полицейский из Лотиана; парень чуть постарше меня, серьезного вида, с очень бледной кожей и жидкими черными волосами. — Я уверен, что вы поймете нашу обеспокоенность: Эндрю Гулд, вероятно, еще в городе, а тут европейский саммит на носу. Инспектор Макданн считает, что Эндрю Гулд постарается связаться с вами, а может, даже убить вас или похитить.

Я смотрю на Макданна — он кивает, не раскрывая рта. Должен признаться: мысль о том, что Энди нанесет визит, и мне пришла в голову, в особенности после этого «ЛЖЕЦ». Бюрал продолжает:

— Если не возражаете, мистер Колли, мы бы хотели временно разместить в вашей квартире двух наших сотрудников, а вас поселим в отеле.

Макданн втягивает сквозь сжатые зубы воздух, и сейчас этот звук вызывает у меня чуть ли не смех. Но я не смеюсь — я кашляю.

— Я бы посоветовал тебе согласиться, Камерон, — говорит мне Макданн, нахмурившись, — Конечно, можешь сначала забрать оттуда какие-то вещи, одежду, но…

Дверь распахивается, и в комнату влетает полицейский в форме; он бросает взгляд в мою сторону и что-то шепчет на ухо Макданну. Макданн смотрит на меня.

— Какой такой подарок он может тебе оставить в Торфин-Дейле?

— Торфин-Дейл? — повторяю я.

Тошнота снова подступает к самому горлу. Господи ты боже мой, господи ты боже мой. Ощущение такое, будто дали ногой по яйцам. С трудом заставляю себя произнести:

— Там живут Уильям и Ивонна — Соррелы.

Несколько секунд Макданн молча смотрит на меня.

— Адрес? — говорит он.

— Бабертон-драйв, четыре, — говорю я.

Он поднимает взгляд на полицейского в форме:

— Слышал?

— Да, сэр.

— Несколько машин туда и одну для нас. — Он встает и кивает нам с Бюралом. — Пошли.

Я встаю, ноги меня плохо слушаются; мы быстро идем из участка навстречу яркому, холодному дню. Водитель в форме бежит впереди нас, натягивая на ходу куртку, открывает перед нами двери цивильного «кавалера».[94]

Подарок для меня в Торфин-Дейле. Господи, только не это!


— Давай! Мотай отсюда! Дорогу!

— Успокойся, Камерон, — говорит Макданн.

Бюрал кладет рацию. Макданн спросил у меня номер домашнего телефона Уильяма и Ивонны; сейчас туда пытаются дозвониться с Чемберс-стрит, они нам сообщат, как только соединятся.

— Давай! — бормочу я себе под нос; будь моя воля — эта дорога мигом бы опустела.

Водитель выжимает из машины все, что можно; у нас включены сирена и мигалка, и мы обгоняем всех, перестраиваясь из ряда в ряд, иногда слегка рискуем; слишком много машин. Что всем этим людям нужно на дороге? Почему они не на работе, не дома, не пользуются общественным транспортом? Что, эти суки уж и пешком пройтись не могут?

Мы под вой сирены пролетаем на красный на Толлкросс, разгоняя машины во все стороны, перестраиваемся на полосу для поворота направо на Хоуи-стрит, резко виляем, объезжая старушку на пешеходном переходе на Бранстфильде, и с ревом проносимся по Колинтон-роуд — машин здесь уже меньше. Что-то тараторит рация, я наклоняюсь вперед, пытаясь услышать. Патрульная машина уже у дома; никого поблизости не видно. Чувствую боль в руках, смотрю вниз: пальцы сплелись с такой силой, что на запястьях вздулись жилы. Я откидываюсь назад и тут же заваливаюсь на бок — мы уворачиваемся от машины, неожиданно выскочившей из боковой улицы. Голос по рации сообщает, что двери гаража рядом с домом открыты. Патрульным полицейским у дверей дома никто не отвечает.

Мы мчимся, срезая извилины дороги. Я сижу на заднем сиденье и разглядываю обивку на крыше, кашляю все время, в глазах стоят слезы. Господи ты боже мой, Энди, умоляю, не надо.

Мы влетаем на территорию Торфин-Дейла между высокими столбами из песчаника — воротами старого поместья; на Бабертон-драйв все как всегда, если не считать полицейских автомобилей, припаркованных на дорожке, ведущей к тупичку перед домом. Все три гаражные двери распахнуты. Не знаю почему, но у меня от этого возникает дурное предчувствие.

«Мерс» Уильяма стоит на месте, «325-го» Ивонны в гараже нет.

Мы останавливаемся на дорожке. Я не сразу соображаю, что ни к кому не пристегнут наручниками. Водитель остается в машине — он переговаривается с кем-то по рации.

По дорожке от входной двери к нам направляется полицейский в форме, кивая Бюралу и Макданну.

— Никто не отвечает, сэр. Внутрь мы еще не заглядывали. Мой напарник пошел посмотреть за домом, в саду.

— Из гаража в дом можно попасть? — спрашивает Макданн.

— Кажется, да, сэр.

Макданн смотрит на меня:

— Ты знаешь этих людей, Камерон; на них это похоже — оставить дом вот так?

Я мотаю головой.

— Они никогда не забывают о безопасности, — говорю я ему.

Макданн втягивает воздух сквозь сжатые зубы.

Мы входим в гараж — складные двери подняты. Обычный для долбаных нуворишей гаражный хлам: чемоданы, снаряжение для гольфа, гидроцикл на своем прицепе, верстак, у стены стеллаж, на котором аккуратно разложены автоинструменты и садовый инвентарь, почти все блестит и ни разу не было в употреблении, на стене висят пара мешков с лыжными ботинками и чехлы с лыжами, тут же парочистка, мини-трактор для ухода за газоном, большой серо-черный мусорный бак на колесиках и два горных велосипеда. Места в тройном гараже много, но загроможден он без всякого порядка; если бы тут еще была и машина Ивонны, вообще яблоку негде было бы упасть.

Макданн стучит в дверь, ведущую в дом. Он хмурится и поворачивается к Бюралу:

— У нас с собой есть одноразовые перчатки?

— В машине, — отвечает Бюрал и трусцой бежит к машине.

— Ты ведь здесь бывал раньше, Камерон?

— Да, — отвечаю я, кашляя.

— Ясно. Покажешь нам, где тут всякие укромные закутки?

Я киваю. Бюрал возвращается с охапкой перчаток наподобие тех, что можно купить на любой станции техобслуживания. Мы все надеваем перчатки, даже я. Макданн открывает дверь, и мы входим в подсобку. В шкафах здесь ничего нет; ничего нет и на кухне.

Мы вчетвером расходимся по дому; я держусь с Макданном. Проходим через главную гостиную, заглядываем за портьеры, диваны, под столы, даже внутрь центрального камина. Потом идем наверх. Проверяем одну из дальних спален. Полицейский, осматривавший сад, направляется в дом; он видит нас в окне и разводит руками, мотая головой.

Макданн осматривает ящики дивана-кровати. Я заглядываю во встроенный шкаф, сдвигая в сторону собственное отражение в зеркале; сердце у меня готово выскочить из груди.

Шмотки. Сплошные шмотки, шляпки, несколько коробок.

Мы проходим в главную спальню. Я стараюсь не думать о том, чем мы здесь занимались, когда я был в этой комнате в последний раз. У меня в ушах снова появился этот рев, прошибает холодный пот, ощущение такое, будто я вот-вот рухну на пол. Какое-то странное, давящее чувство овладевает мной, оттого что я нахожусь здесь с инспектором, без Уильяма и Ивонны, и мы вынюхиваем интимные подробности здешней роскошной жизни.

Я заглядываю в предбанник, Макданн тем временем проверяет под кроватью, потом выглядывает на балкон. Я открываю шкаф в предбаннике. Полно всякой одежды. Отодвигаю ее в сторону, руки трясутся.

Ничего. Возвращаю зеркальную дверь на место. Иду к ванной. Берусь за ручку двери, дверь приоткрывается, в образовавшуюся щель я вижу внутри бледный пастельный свет.

— Камерон? — слышу голос Макданна из спальни.

Я отступаю, оставив дверь полуоткрытой, на ватных ногах иду к Макданну. Он смотрит из окна на подъездную дорожку. Бросает взгляд на меня, кивает:

— Машина.

Я подхожу к окну — красный «БМВ-325». Машина Ивонны.

Перед самой дорожкой «БМВ» медлит, словно бы смущенная запаркованными перед гаражом патрульной машиной и цивильным «кавалером».

Затем она останавливается поперек дорожки, блокируя выезд другим, но оставив путь к бегству для себя. Макданн смотрит с подозрением, но я чувствую облегчение. Если Энди и был здесь, то он давно уже ушел; так паркуется всегда Ивонна.

Это и в самом деле она. Слава тебе господи, это она, это она, это она. Она выходит из машины, держа в руках черный фонарь длиной фута в два, лицо нахмуренное. На ней джинсы и кожаная куртка поверх спортивной фуфайки. Она недавно подстриглась. На ее удлиненном худом лице нет косметики, выражение неприязненно-подозрительное. Выглядит она великолепно.

— Это и есть миссис Соррел? — тихо спрашивает Макданн.

— Да, — говорю я, облегченно вздыхая; у меня отлегло от сердца, и хочется плакать.

Ивонна поворачивается на шум еще одной патрульной машины, въезжающей на дорожку. Она убирает фонарь, машина останавливается, оттуда выходят двое полицейских в полной форме. Она идет к ним, кивает в сторону дома.

— Пойдем-ка послушаем, что она скажет, а? — говорит Макданн.

Мы идем мимо двери в гардероб.

— Минуточку, — говорю я.

Макданн ждет, а я захожу в предбанник и распахиваю дверь в ванную. На меня проливается бледный свет.

Ничего. Я осматриваю душевую кабину, джакузи, ванну. Ничего. Сглатываю слюну, глубоко вздыхаю и возвращаюсь к Макданну, мы вместе спускаемся по лестнице.

— Камерон! — говорит Ивонна, когда мы достигаем последней ступеньки.

Она кладет на телефонный столик газету и две картонки молока. За спиной у нее двое полицейских из второй машины. Она бросает взгляд на Макданна, затем подходит ко мне, обнимает, крепко прижимает к себе:

— У тебя все в порядке?

— В полном, — отвечаю я. — А у тебя?

— И у меня, — говорит она. — Что все это значит? В редакции кто-то сказал, что тебя арестовали за все эти убийства. — Она чуть отстраняется, одной рукой все еще обнимая меня. — А зачем здесь полиция?

Она смотрит на Макданна.

— Инспектор Макданн, — говорит он и кивает. — Добрый день, миссис Соррел.

— Здравствуйте. — Она смотрит на меня, отступает назад, но все еще продолжает держать меня за руку, изучает мое лицо. — Камерон, у тебя такой вид… — Она качает головой, прикусывает губы. Оглядывается и спрашивает: — А где Уильям?

Мы с Макданном обмениваемся взглядами.

С лестницы спускается инспектор Бюрал.

— Наверху ничего… — говорит он и замолкает, увидев Ивонну.

Она выпускает мою руку, делает еще один шаг назад и окидывает всех нас взглядом — в это время из кабинета выходит полицейский, приехавший в первой патрульной машине; я вижу, как ее взгляд падает на мои руки, затянутые в прозрачные перчатки, она смотрит на руки остальных.

Я на мгновение вижу происходящее ее глазами — молодая женщина в собственном доме в окружении стольких людей, явившихся без всякого приглашения; каждый из них в отдельности сильнее ее, к тому же никого из них она не знает, кроме одного, который вполне может оказаться серийным убийцей. Вид у нее настороженный, рассерженный, вызывающий — всё сразу. Сердце у меня наполняется жалостью.

— Ваш муж был дома, когда вы уезжали, миссис Соррел? — спрашивает Макданн успокоительно-естественным тоном.

— Да, — отвечает она, продолжая осматривать всех, ее взгляд задерживается на мне — оценивающий, вопросительный, — потом возвращается к Макданну. — Он был здесь, я уехала всего полчаса назад.

— Понятно, — говорит Макданн. — Ну что же, наверное, он выскочил куда-нибудь на минуточку, но к нам поступила информация, что здесь могут быть некоторые проблемы. И мы позволили себе…

— Его нет в саду?

— Определенно нет.

— Отсюда просто так не «выскочишь», инспектор, — говорит Ивонна. — Ближайшие магазины в десяти минутах езды, но его машина все еще здесь. — Она смотрит на полицейского, который спустился сверху. — Вы его искали — здесь, в доме?

Макданн само очарование.

— Да, миссис Соррел, искали, и приношу извинения за это вторжение, я взял на себя такую ответственность. Видите ли, мы проводим очень важное расследование, а предупреждение, которое мы получили, исходило из весьма надежного источника — в прошлом он нас не подводил. Так как дом был открыт, но, по всей видимости, пуст, а у нас были основания считать, что здесь совершено преступление, я решил, что правильно будет войти, но…

— Так вы его не нашли? — говорит Ивонна. — Вы ничего не нашли?

Внезапно она превращается в маленькую испуганную девочку. Я вижу, как она борется с этим, и люблю ее за это, хочу ее обнять, успокоить, убаюкать, но другая моя часть впадает в приступ мрачной, отчаянной ревности — ведь она так волнуется за Уильяма, а не за меня.

— Пока ничего, миссис Соррел, — говорит Макданн. — А чем он занимался, когда вы последний раз видели его?

Я вижу, как она сглатывает слюну, вижу, как она пытается взять себя в руки и от этого у нее на шее напрягаются жилы.

— Он был в гараже, — отвечает она. — Хотел вывести «хонду», мини-трактор, чтобы убрать листья в саду за домом.

Макданн кивает.

— Тогда мы, с вашего разрешения, поищем еще. — Он бросает взгляд на двух только что вошедших полицейских и останавливает их жестом: — Перчатки, ребята.

Полицейские кивают и направляются назад к парадной двери.

А все остальные, включая и меня, скопом идут в гараж через гостиную и кухню. Ноги у меня снова ватные, а в ушах опять этот непонятный рев. Я изо всех сил сдерживаю кашель.

Макданн останавливается в подсобке. Вид у него несколько смущенный.

— Миссис Соррел, могу я попросить вас поставить чайник? — с улыбкой говорит он.

Ивонна останавливается и смотрит на него — взгляд испытующий, подозрительный. Она разворачивается и идет туда, где стоит чайник.

Макданн открывает дверь в гараж, я вижу «мерседес» и думаю: в машине, в багажнике. Я вижу чемоданы; бог ты мой, и в них тоже.

Мне худо. Я начинаю кашлять. Макданн и остальные полицейские осматривают чемоданы, машину, они словно и не видят большого черного мусорного бака на колесиках. Я отхожу в сторону и прислоняюсь к стене, прислушиваюсь к их разговору, смотрю, как они открывают, поднимают, заглядывают, а этот большой черный бак стоит себе всеми забытый, этакая темная дура на фоне дневного света; легкий ветерок закручивает в воздухе листья и пыль, несколько листьев залетают внутрь и ложатся на выкрашенный белой краской гаражный пол. Макданн заглядывает под машину. Бюрал и еще один полицейский снимают верхние чемоданы и коробки у стены, чтобы заглянуть в нижние. Натягивая полиэтиленовые перчатки, по дорожке возвращаются двое полицейских из второй патрульной машины.

Все, я больше не могу ждать, отталкиваюсь от стены, и в это время в гараж входит Ивонна; я ковыляю к пузатому мусорному баку высотой метра полтора. Чувствую, как смотрят на меня остальные, чувствую у себя за спиной Ивонну. Кладу руку на гладкую поверхность пластиковой крышки бака и закашливаюсь. Поднимаю крышку.

В нос ударяет подозрительный запах гниения — слабоватый и смешанный с другими. Бак пуст.

Изумленно смотрю в бак; я потрясен, хотя потрясаться вроде и нечем. Отшатнувшись, роняю крышку на место.

Натыкаюсь на Ивонну, она поддерживает меня. Порыв ветра снова проникает внутрь через поднятые гаражные двери, одна из них, качнувшись, скрипит. Затем наверху раздается треск, и средняя секция дверей внезапно падает перед носом двух полицейских, идущих по дорожке; я отскакиваю назад, и в тот момент, когда сноп света снаружи исчезает, перекрытый дверными створками, поднявшими при ударе облачко пыли.

Ивонна издает резкий короткий крик, и я вижу Уильяма. Уильям в запястьях и коленях привязан к внутренним скобам двери веревками и лентой, на голове у него черный мешок для мусора, туго затянутый на горле такой же черной лентой. Тело его обмякло.

Я отворачиваюсь, складываюсь пополам и кашляю, кашляю, изо рта у меня вдруг начинает хлестать кровь, пятная красным белый гаражный пол, и в этот миг одиночества я сквозь слезы вижу, как Макданн подходит к Ивонне и кладет руку ей на плечо.

Она отворачивается от него, от Уильяма, от меня и прячет лицо в ладонях.

Глава двенадцатая Дорога на Басру

Маленький скоростной катер огибает невысокий остров. Остров порос вереском и ежевикой, да еще на нем растут несколько малорослых деревьев — в основном ясени и серебристые березы. Сквозь кусты и деревья, торчащие среди пожелтевшего папоротника и выцветшей, усыпанной опавшими бурыми листьями травы, проглядывают серо-черные стены, руины с обвалившимися крышами, покосившиеся надгробия и памятники. Небо цвета вороненой стали повисло над самыми головами.

Лох-Брюс тут, среди низких голых гор вблизи моря, сужается до какой-нибудь сотни метров; эта излучина в проливе почти целиком занята маленьким островом-кладбищем.

Уильям давит на газ и сразу же отпускает педаль, и катер резко рвется вперед к маленькой пристани, косо спускающейся в спокойную темную воду. У камней пристани древний вид. Они разной величины — в основном довольно крупные, а из полированной глади верхних камней торчат тронутые временем железные кольца, установленные в круговых выемках. Мы отчалили от выложенного такими же камнями спуска, под углом примыкающего к дороге и проложенного между деревьями в поросшей кое-где тростником траве.

— Эйлеан-Дуб — черный остров, — объявляет Уильям; катер по инерции подплывает к пристани. — Земля, где покоятся кости предков… по линии моей матери. — Он обводит взглядом пологие холмы и горы покруче на севере. — Почти все это принадлежало нам.

— До огораживания[95] или после? — спрашиваю я.

— И до и после, — усмехается Уильям.

Энди прикладывается к плоской карманной фляге. Он предлагает виски мне, я не отказываюсь. Энди причмокивает губами и оглядывается — можно подумать, он пьет тишину.

— Милое местечко.

— Для кладбища, — говорит Ивонна.

Она сидит, нахмурившись и съежившись, хотя на ней теплый лыжный костюм: пуховик и большие перчатки.

— Йа, — говорю я с доморощенным американским акцентом. — Не слишком ли мрачно для кладбища, а, старина? Послушай, Билл, нельзя ли сюда что-нибудь веселенькое? Типа пары надгробий с неоновой подсветкой, говорящие голограммы усопших, и еще не забыть подставку для цветов, а на ней такие миленькие пластмассовые бутончики. Для молодежи поездка на поезде с призраками; некробургеры с настоящим мясом покойников в вакуумной упаковке в форме гробиков и прогулки с ветерком на похоронной гондоле из «А теперь не смотри».[96]

— Забавно, что тебе это пришло в голову, — говорит Уильям, откидывая назад прядь своих светлых волос и перевешиваясь за борт, чтобы рукой оттолкнуться от камней пристани. — Я когда-то устраивал лодочные поездки сюда из отеля.

Он закрепляет пару белых пластиковых кранцев[97] на борту катера и перепрыгивает на пристань с носовым концом в руках.

— И что, местные не возражают? — спрашивает Энди, вставая и подтягивая корму к пристани.

Уильям чешет затылок.

— Не так чтобы очень. — Он привязывает носовой конец к железному кольцу. — Однажды похоронная процессия появилась в тот день, когда тут одна компания устроила пикник; получился скандальчик.

— Ты хочешь сказать, здесь все еще хоронят? — говорит Ивонна, принимая руку Уильяма, который вытаскивает ее на пристань; она неодобрительно качает головой и отворачивается.

— Ну да, черт подери! — говорит Уильям, в это время вылезаем и мы с Энди.

По правде говоря, на ногах мы стоим не очень твердо, так как не успели толком протрезветь к утру, когда поднялись (около полудня) в доме родителей Уильяма в верхней части озера, к тому же мы время от времени прикладывались к фляжкам с виски — сначала к моей, а потом к его — во время двадцатикилометровой поездки по озеру.

— Понимаете, — говорит Уильям, потирая ладони, — именно поэтому я и решил свозить вас, ребятки, сюда — чтобы вы посмотрели, где я хочу быть похороненным. — Он блаженно улыбается жене. — И ты тоже, голубоглазая, если пожелаешь.

Ивонна в упор смотрит на него.

— Нас могли бы похоронить вместе, — счастливым голосом говорит Уильям.

Ивонна недовольно хмурится и проходит мимо нас, направляясь в глубь острова.

— А ты, конечно же, захочешь, как всегда, сверху.

Уильям хохочет, потом мы направляемся за Ивонной через траву к разрушенной часовне, и Уильям на мгновение напускает на себя удрученный вид.

— Я имел в виду — бок о бок, — жалобно говорит он.

Энди фыркает и заворачивает колпачок фляжки. Выглядит он похудевшим и ссутулившимся. Это была моя идея — съездить на западный берег. Я напросился с Энди на долгий уик-энд к Уильяму и Ивонне в родительском доме Уильяма на берегу озера вовсе не ради своего удовольствия (я начинаю ревновать Ивонну, когда они с Уильямом впадают в это воскресное настроение — «веселимся до упаду»), а потому что это была первая моя идея за долгое время, которую Энди не отмел с порога. Клер умерла полгода назад, и, если не считать месяца, который Энди провел в Лондоне, истощая свои карманы и здоровье в ночных клубах, после чего впал в еще более глубокую депрессию, он все это время проторчал в Стратспелде. Я испробовал десяток различных способов, чтобы вытащить его оттуда, — все бесполезно, и только на это предложение он отреагировал.

Думаю, Энди просто питает слабость к Ивонне, а Уильям вызывает у него какой-то нездоровый интерес — большую часть нашего пути через озеро Уильям рассказывал о своей безнравственной инвестиционной политике: намеренное вложение денег в торговлю оружием, в табачные компании, хищнические горнодобывающие отрасли, в концерны, ведущие вырубку тропических лесов, и все в таком роде. Согласно его теории, если хорошо вложенные «нравственные» деньги выводятся из игры, то возрастают дивиденды на хорошо вложенные, но грязные деньги, которые приходят на место нравственных. Я решил было, что он шутит, Ивонна делала вид, что не слушает его, но Энди воспринимал его слова вполне серьезно, а по одобрительной реакции Уильяма я заподозрил: парень не шутил.

Мы идем между надгробий различных эпох — одним всего два-три года, другие относятся к прошлому веку, а на некоторых даты начинаются с тысяча семьсот и даже с тысяча шестьсот; есть и такие, на которых стихии уничтожили все, текст ушел под зернистую поверхность гранита, стерся с камня и из памяти. От некоторых надгробий остались только плоские, неправильной формы плиты, и создается впечатление, что поставившие эти памятники бедняки, которым каменотес был не по средствам, если и умели писать и в самом деле высекли имена и даты жизни своих близких, то цифры и буквы были, вероятно, просто нацарапаны на поверхности камня.

Я останавливаюсь и смотрю на вросший в землю длинный плоский могильный камень, на нем грубо высечены изображения скелетов; есть и другая резьба — черепа, косы, песочные часы, скрещенные кости. Большинство горизонтально лежащих камней поросло серыми, черными и светло-зелеными лишайниками и мхом.

Есть несколько семейных участков, это выгороженные более зажиточными местными жителями участки островка, на которых гордо возвышаются — если только их не закрывают кусты ежевики — величественные плиты из гранита и мрамора. На некоторых более свежих могилах еще лежат маленькие букетики в целлофановой обертке; у многих надгробий небольшие гранитные вазы с перфорированными металлическими крышками, что делает их похожими на гигантские солонки; из двух-трех таких солонок торчат увядшие цветы.

Развалины часовни едва доходят до уровня плеч. В одном конце под фронтоном с похожим на небольшое окошко отверстием у самого верха, где когда-то, вероятно, висел колокол, стоит алтарь — три простые каменные плиты. На алтаре мы видим металлический колокол, покрытый от времени зеленовато-черным налетом и цепью прикованный к стене. Он похож на старинный швейцарский коровий колокольчик.


— Насколько я знаю, старый колокол кто-то умыкнул еще в шестидесятые, — сказал нам Уильям вчера вечером в гостиной родительского дома, где мы играли в карты, попивали виски и разговаривали о предстоящей поездке на катере по озеру на черный остров. — Кажется, оксфордские студенты. Местные рассказывают, что после этого они перестали спать по ночам — их постоянно будил звон колоколов, — наконец это стало невыносимым, они вернулись, привезли колокол обратно, и звон прекратился.

— Бабушкины сказки, — сказала Ивонна. — Две.

— Две, — сказал Уильям. — Да, возможно.

— Ну, не знаю, — сказал Энди, качая головой. — На мой взгляд, тут не обошлось без привидения. Одну, пожалуйста. Спасибо.

— А по-моему, это обычный звон в ушах, — сказал я. — Три. Спасибо.

— Сдающий берет две, — сказал Уильям и присвистнул. — Нет, детка, ты только посмотри на эти карты…


Я поднимаю старый колокол и звоню в него один раз — ровный, гулкий, вполне похоронный звук. Аккуратно ставлю колокол обратно на каменный алтарь и обвожу взглядом вытянутые стены холмов, горы, озеро, облака.

Тишина; не щебечут птицы, не гуляет ветер в вершинах деревьев, никто не разговаривает. Медленно поворачиваюсь кругом, глядя в небо. Думаю, что это самое спокойное место из тех, где мне довелось побывать.

Я иду среди покрытых насечкой маленьких холодных камней и натыкаюсь на Ивонну, которая рассматривает высокое надгробие. Юфимия Мактейш (родилась в 1803-м, умерла в 1822-м) и пятеро ее детей. Скончалась родами. Ее муж умер двадцать лет спустя.

Подгребает Энди — он прикладывается к фляжке, ухмыляется и трясет головой. Кивает на Уильяма, который стоит на стене часовни, рассматривая озеро в маленький бинокль.

— Он хотел здесь построить дом, — говорит Энди и трясет головой.

— Что?! — переспрашивает Ивонна.

— Здесь? — удивляюсь я. — На кладбище?! Он что, спятил? Стивена Кинга, что ли, не читал?

Ивонна холодным взглядом мерит своего стоящего вдалеке мужа.

— Он говорил о том, чтобы построить здесь дом, только я не знала, что он имел в виду… кладбище.

— Пытался уломать местные власти, всучив им партию компьютеров с ба-а-альшой скидкой, — говорит Энди, фыркая. — Но те уперлись и ни с места. Пока что ему пришлось довольствоваться разрешением на захоронение.

Ивонна распрямляется во весь рост.

— Что может случиться раньше, чем он ожидает, — говорит она и направляется к часовне, где Уильям разглядывает интерьер, качая головой.


Проливной дождь в теплый день; хлещет из свинцовых туч без передышки, не ослабевая, оглушительно шуршит вокруг нас в траве, кустах и деревьях.

Тело Уильяма кладут в жирную торфяную землю черного острова. Вскрытие показало, что сначала его оглушили, а потом он задохнулся.

Ивонна, прекрасная и бледная, в черном обтягивающем платье, лицо спрятано под вуалью, кивает присутствующим, выслушивает тихие слова соболезнования, бормочет что-то в ответ. Дождь барабанит по моему зонту. Впервые за то время, что я здесь, она бросает взгляд в мою сторону и ловит в ответ мой. Я едва успел; на утро у меня был назначен прием в больнице (очередные анализы), а потом мне пришлось мчаться во весь дух к Ранноху, на запад. Но я добрался сюда, в дом Соррелов, встретился с отцом Уильяма и его братом, мельком видел Ивонну, но не имел случая с ней поговорить, потом мы кружным путем — огибая горы — отправились к дальнему концу озера и расположившейся там гостинице, к спуску, выходящему прямо к Эйлеан-Дуб; на остров нас переправили две маленькие лодочки, которым пришлось совершить несколько рейсов туда-сюда — последним привезли гроб.

Из-за дождя священник быстро сворачивает службу, все кончается, и мы выстраиваемся в очередь на причале — маленькие гребные лодки перевозят нас группками по четыре человека назад на большую землю, и Ивонна, стоя на старых гладких камнях наклонного пирса, принимает соболезнования. Я стою и смотрю на нее. Вид у всех немного нелепый, потому что, в дополнение к строгим черным одеяниям, на нас высокие резиновые сапоги (на ком-то черные, на ком-то зеленые) — слякоть на острове непролазная. Но Ивонна даже в сапогах выглядит достойно и привлекательно. Хотя, может, дело во мне.

Забавные это были денечки; возвращение на работу, попытка войти в курс дел, долгий задушевный разговор по душам с Эдди — он само сочувствие, коллеги, вгоняющие меня в краску похлопываниями по спине: «Мы болели за тебя, дружище», у Фрэнка, оказывается, иссяк запас смешных компьютерных исправлений шотландских топонимов. Полиция устроила в моей квартире засаду, а я тем временем поселился с Элом и его женой в Лейте, но Энди так и не объявился.

Я побывал у врача, который направил меня в Королевский госпиталь на всякие анализы. Коротенького словца на букву «р» еще никто не произносил, но я внезапно почувствовал себя уязвимым, смертным, даже старым. Я бросил курить. (Правда, мы с Элом на днях вечерком высадили косячок-другой, но только в память о прошлом и без всякого табака.)

Как бы то ни было, я все еще кашляю, время от времени на меня накатывает тошнота, но с того дня, как мы нашли Уильяма, крови больше не было.

Пока не подошла моя очередь переправиться обратно в маленькой весельной лодке, я пожимаю руку Ивонне. Изящные черные кружева ее вуали с разбросанными там и здесь крохотными черными мушками придают ей вид таинственно-отчужденный и в то же время откровенно соблазнительный, дождь там с сапожками или нет.

Сквозь деревья на большой земле я вижу и слышу, как сдают назад, разворачиваются и, трясясь на ухабах, исчезают машины, возвращающиеся в деревню и гостиницу. По традиции Ивонна, как вдова, уезжает последней на последней лодке; видимо, наподобие капитана тонущего корабля.

— Как ты? — спрашивает она меня; ее глаза прищурены, проницательный оценивающий взгляд скользит по моему лицу.

— Выживаю. А ты?

— То же самое.

Она снова с виду продрогшая и маленькая. Мне так хочется обнять ее, прижать к себе. Чувствую, как у меня на глаза наворачиваются слезы.

— Я продаю дом, — говорит она мне, на мгновение опускает глаза, ее длинные ресницы вздрагивают. — Компания открывает евро-офис во Франкфурте; меня включили в ту команду.

— Ага, — киваю я, не зная, что еще сказать.

— Когда обоснуюсь, пришлю тебе адрес.

— Ладно, хорошо, договорились, — киваю я. За моей спиной слышен всплеск, журчание воды, потом мягкий глухой удар. — Ну, — говорю я, — если будешь в Эдинбурге…

Она качает головой и отводит взгляд в сторону, затем мило улыбается мне и кивком показывает:

— Твоя лодка, Камерон.

Я стою, киваю как идиот, хочу найти те единственно верные слова, которые непременно должны быть и которые могут покончить с этим, изменить все к лучшему, к нашему благу, завершить все хеппи-эндом, но я знаю, что ничего такого нет и искать эти слова бессмысленно, а потому стою, тупо киваю, прикусив губу, не в силах взглянуть ей в глаза, знаю, что все кончено, пора прощаться… наконец она выводит меня из этого ступора, протягивает руку и тихо говорит:

— До свидания, Камерон.

И я киваю, пожимаю ей руку и спустя какое-то время говорю:

— До свидания.

В последний раз держу ее руку, еще мгновение.


Гостиница на этом конце озера полна рыбьих чучел в стеклянных шкафах и облезлых набитых выдр, орлов и диких котов. Я не знаком с большинством из собравшихся здесь людей, и мне кажется, Ивонна меня избегает, поэтому я выпиваю одинарный виски, съедаю несколько сэндвичей и уезжаю.

Дождь все еще хлещет как из ведра; я включаю «дворники» на максимальный режим, но они все равно с трудом справляются с потоками воды. Влага, впитавшаяся в мой зонт и плащ, с которых вода капает на заднее сиденье, ведет борьбу на равных с обогревателем и вентилятором — стекла запотевают изнутри.

Я проезжаю миль пятнадцать по однополосной дороге в объезд гор, и мой двигатель начинает работать с перебоями. Смотрю на приборный щиток; бензина еще полбака; никаких сигналов неисправностей.

— Нет, — вырывается у меня стон. — Давай, малышка, давай, не подводи меня, давай, давай. — Я нежно, ободряюще похлопываю по щитку. — Ну, давай, давай…

Я поднимаюсь на отлогую горушку — здесь дорога проходит через заказник Лесного департамента, — а двигатель довольно сносно копирует мое утреннее состояние: кашляет, захлебывается, барахлит. А потом умирает окончательно.

Я поспешно доезжаю накатом до резервной полосы.

— Черт… Дерьмо ты собачье! — выкрикиваю я и бью кулаком по приборному щитку, потом останавливаюсь, чувствуя себя полным дураком.

Дождь молотит по крыше, как из пулемета.

Я пытаюсь запустить двигатель, но он только разражается очередным приступом кашля.

Дергаю тросик капота, снова надеваю плащ, беру промокший зонт и выхожу из машины.

Двигатель тоненько, металлически кряхтит, чем-то позвякивает. Капли дождя падают на выхлопной коллектор и тут же, шипя, испаряются. Я проверяю, не соскочили ли наконечники со свечей, смотрю — нет ли чего заметного, вроде сорвавшегося провода. Ничего заметного не наблюдается. (Я не слышал, чтобы кто-то в подобной ситуации обнаруживал, что причина очевидна.) Слышу звук двигателя, выглядываю из-за поднятого капота и вижу попутную машину. Не знаю — махать рукой, не махать. Решаю, что лучше всего с просительным видом смотреть на приближающуюся машину. Это видавшая виды «микра»,[98] и, кроме водителя, в ней никого нет.

Он мигает фарами и останавливается впереди меня.

— Приветствую, — говорю я, когда рыжебородый краснолицый водитель открывает дверь и выходит, натягивая куртку и войлочную охотничью шляпу. — Заглох ни с того ни с сего, — говорю я ему. — Бензин еще есть, а толку никакого. Может, из-за дождя…

Голос изменяет мне, я вдруг думаю: бог ты мой, уж не он ли это. Не Энди ли? Вполне может быть, приклеил себе фальшивую бороду и пришел за мной.

Что я, идиот, делаю? Почему в тот момент, когда остановилась эта машина, я не ринулся к багажнику и не вытащил долбаную монтировку? Почему я не вожу с собой бейсбольную биту, дубинку — что-нибудь? Я в упор разглядываю этого типа, думаю: он или не он? Рост такой же, такое же сложение. Я разглядываю его щеки, его рыжую бороду — нет ли где нахлеста, клея.

— Брр, — говорит он, засовывая руки в карманы куртки и бросая взгляд на дорогу. — У тебя, приятель, нет «Дабл-ю-ди-сорок»?[99] — Он кивает на двигатель. — Похоже, ему бы это не помешало.

Я разглядываю его, сердце у меня бешено колотится, в голове стоит странный рев, за которым я почти его не слышу. Голос не похож, но у Энди с подражанием всегда было неплохо. В животе у меня сплошной кусок льда, ноги вот-вот подогнутся. Я все еще не свожу глаз с этого парня. Бог ты мой, бог ты мой, бог ты мой. Я бы бросился бежать, да ноги меня не слушаются, к тому же он всегда был резвее меня.

Он хмурится, а у меня такое чувство, будто мое поле зрения резко сузилось — я вижу только его лицо, его глаза, его глаза, того самого цвета, и взгляд тот же… Затем в нем что-то меняется, он распрямляется, становится самим собой и знакомым голосом говорит:

— Да у тебя просто чутье, Камерон.

Я не вижу, чем он меня бьет; он просто выбрасывает руку к моей голове — быстро, как атакующая змея, и глаза мне застилает туман. Удар приходится как раз над правым ухом, и я падаю, оседаю на землю, увидев сначала сноп искр, а потом раздается жуткий рев, словно я падаю с высоты к огромному водопаду. В падении я разворачиваюсь и ударяюсь о двигатель, но боли не чувствую и сползаю дальше — в лужу на дороге — и ударяюсь об асфальт, но боли и тут не чувствую.


О Господи, помоги мне на этом острове мертвых, где крики истязуемых, и ангел смерти, и едкий дух экскрементов и мертвечины возвращают меня в темноту и в бледно-желтый свет того места, куда я никогда не хотел возвращаться — в рукотворный черный ад на земле, на человеческую свалку длиной в несколько километров. Здесь, внизу, среди мертвецов и их оглушающих, душераздирающих, безумных, нечеловеческих криков; здесь, где паромщик и лодочник, где мои глаза зашорены, а в мозгу все смешалось, здесь, с этим князем смерти, этим пророком возмездия, этим ревнивым, мстительным, ничего не прощающим отпрыском нашего блядского содружества алчности; помоги мне, помоги мне, помоги мне…


Голова у меня болит, чуть не раскалывается; слух как-то… запачкан. Слово неподходящее, но так оно и есть. Глаза закрыты. Раньше они были закрыты чем-то, сейчас — нет, по крайней мере, я ничего на них не чувствую; ощущаю свет сквозь веки. Я лежу на боку на чем-то твердом, холодном и шершавом. Я замерз, ноги и руки у меня связаны. Мне никак не сдержать дрожь, и я царапаю щеку о холодный зернистый пол. Во рту отвратительный вкус. Воздух резкий, и я слышу…

Я слышу мертвецов, слышу их нагие души, их вопли разносит ветер, но их некому услышать, кроме меня, а понять — вообще невозможно. Свет под моими закрытыми веками меняется от розового к красному, потом к пурпурному, а потом — к черному, и все с грохотом смещается, сползает в невыносимый, неистовый рев, он сотрясает землю, наполняет воздух, отдается в моих костях, все погружается во мрак, в черный зловонный ад, о мамочка, папочка, не надо снова туда.


И вот я там, в том единственном месте, от которого хотел бы спрятаться навсегда; не в том морозном дне, где дыра во льду, и не в том другом, где залитый солнцем лес рядом с дырой в горе, — эти дни не годятся, потому что тогда я еще не был тем, кем стал потом, — а всего лишь полтора года назад; время моего провала и моей серенькой постыдной неспособности покорить и заставить работать на себя ту огромную силу, которую я наблюдал; я в том месте, где проявил полную некомпетентность, безнадежную неспособность присутствовать и видеть.

Потому что я был там, я был частью этого, всего полтора года назад, после долгих месяцев, когда я обхаживал сэра Эндрю, умолял, выклянчивал у него эту поездку, и он наконец отпустил меня, но сроки уже подпирали, и грузовики, танки и бронетранспортеры были готовы тронуться с места, и моя мечта сбылась: я мог ехать, мне был предоставлен шанс сделать мое дело и показать себя в лучшем виде, пописать репортажи с передовой — распронастоящий алко-морфо-кока-военный гонзо-корреспондент, поперся с блаженно-маниакальной субъективностью Святого Хантера освещать самую-самую опасную, зубодробительную работенку — современную войну.

Если отрешиться от того факта, что пили там от случая к случаю и мало, а прессе дозволялось освещать лишь немногие, очень неспортивно-односторонне отобранные факты, а к большинству событий ни один журналист не допускался, гонзо- или еще какой, то когда дошло до дела (а до дела дошло, и шанс мне был предоставлен, такой, что не отвертеться, просто вопил мне прямо в рожу: да пиши же ты, хрен моржовый!), я ничего не смог, не смог ничего слепить, как должен был бы настоящий лепила; я просто застыл, пораженный ужасом, потрясенный всей этой сумасшедшей силой — моя человеческая сущность была не готова и непригодна к такому, равно как и мое общественно-профессиональное «я», и моя квалификация, и мое лицо — а сколько трудов положил я, готовя его к тому, чтобы без страха смотреть в море лиц, которые и есть мир.

Так я был поставлен на место, точно взвешен, и потянул мало.

Я стоял в бессолнечной пустыне под небом, черным от горизонта до горизонта, под клубящимся, тяжелым сернистым небом, затвердевшим и запакощенным, насыщенным плотными зловонными эманациями, выдавленными из растревоженного чрева земли, окруженный полуденной теменью этого рукотворного запланированного катаклизма, светящегося погребальными огнями горящих скважин, грязно коптящих вдалеке, я стоял, ошарашенный, то ли в ступоре, то ли в стопоре, содрогаясь перед всем нашим безграничным талантом генерировать дьявольскую ненависть и безумное разорение и не имея никаких сил описать происходящее и поделиться своим знанием.

Я корчился на асфальтово-черной корке погубленных песков, меня опалял жар горящей невдалеке скважины — одной из многих, — я смотрел на искореженные черные металлические конструкции, торчащие над кратером, из которого била смесь нефти и газа — хлестала резкими, пульсирующими и мгновенно рассеивающимися вспышками и пузырями, образующими коричнево-черную струю, превращавшуюся наверху в яростную бушующую огневую стихию; под этим грязным стометровым огненным кипарисом содрогалась земля, словно от нескончаемого землетрясения, рев стоял оглушительный, пронзительный и невыносимый, как вой реактивных двигателей, от него мои кости гудели, зубы клацали, а глаза чуть не вываливались из орбит.

Меня трясло, в ушах стоял звон, глаза жгло, в горле першило от кисловатых, резких паров, испускаемых горящей сырой нефтью, но впечатление создавалось такое, будто само неистовство происходящего погрузило меня в прострацию, лишило мужества и способности рассказывать об увиденном.

Позднее на дороге в Басру, которая шла вдоль бесконечных рядов разбитой техники, необозримой свалки металла, вытянувшейся в линию (снова) от горизонта до горизонта по плоской бурой поверхности пыльной земли, я дивился на искореженные, изрешеченные останки легковушек, фургонов и грузовиков — работа А10, «кобр», ПТУРСов, скорострельных пушек, тридцатимиллиметровых орудий, неистовство кассетных бомб, дорвавшихся до лишенных брони жертв; я видел обгоревший металл, на котором остались лишь обожженные чешуйки покрытой сажей краски, оторванные шасси, раскроенные пополам кабины «хонд», «ниссанов», «лейландов» и «маков», просевших на спущенных покрышках, если только они еще оставались — у многих машин резина выгорела до стального корда; я созерцал эти разбросанные здесь и там в песке осколки былой жизни и пытался представить себя на их месте — разбитых, отступающих, спасающихся бегством в этих беззащитных гражданских автомобилях; пытался представить себе этот ливень ракет и снарядов, эти сверхзвуковые осадки, бушующий и ревущий повсюду вокруг огонь. А еще я пытался понять, сколько же народу здесь погибло, сколько разорванных, обожженных тел и фрагментов тел было собрано в мешки, вывезено и закопано похоронными командами, прежде чем нам позволили увидеть сию икону бойни продолжительностью в один день.

Я сидел на невысокой дюне метрах в пятидесяти от нагромождений металла на полосе распоротой, вспученной дороги и пытался осмыслить все это. Лэптоп лежал у меня на коленях, его монитор отражал серые небеса, курсор неторопливо подмигивал в левой верхней части пустого экрана.

Я просидел с полчаса, но так и не смог родить ничего, что передавало бы, как все это выглядит и что я чувствую. Я покачал головой, встал и повернулся, отряхивая брюки.

В паре метров от меня, наполовину засыпанный песком, лежал черный обуглившийся сапог. Я поднял его — он оказался на удивление тяжелым: внутри все еще находилась нога.

Я сморщил от вони нос и бросил сапог, но и это не помогло, не сдвинуло меня с мертвой точки, мой движок (ха) не завелся.

Ничто не помогало.

Из отеля я передал в газету несколько состряпанных без всякого вдохновения статеек типа «война — ад, но для женщины здесь и мир — не райский сад», потом выкурил довольно мощную мозговертку — мне ее достал мой любезный помощник-палестинец, которого (как только уехали журналисты) арестовали кувейтские власти и после пыток депортировали в Ливан.

Когда я вернулся, сэр Эндрю сказал, что моя работа его совершенно не впечатляет, они могли бы с тем же успехом, но за гораздо меньшие деньги перепечатывать материалы «Ассошиэйтед пресс». Мне нечего было на это возразить, и целых полчаса пришлось сидеть и терпеть эту словесную трепку. И хотя я прекрасно понимал, что это не оправдание, а слабость, презренная жалость к себе, замешанная на самомнении, но во время той убийственной профессиональной порки были минуты, когда я видел себя, попавшего в западню и совершенно раздавленного среди покрытых жирной черной сажей песков у дороги на Басру.


Я слышу вопли мертвецов, заглушающие рев и скрежет, что несутся от скважин, я ощущаю густой въедливый запах коричнево-черной нефти и сладковатую удушающую вонь трупов, потом вопли мертвецов превращаются в крики чаек, а зловоние — в запах моря, к которому примешивается резкий дух птичьего помета.

Я все еще связан. Открываю глаза.

Энди сидит напротив меня, привалившись спиной к грубой бетонной стене. Пол и потолок тоже бетонные. Слева от Энди вход, не дверь, а просто неровный лаз, сквозь который снаружи проникает солнечный свет. Я вижу другие бетонные здания — все заброшенные — и долговязую бетонную вышку, сплошь загаженную чайками. Еще дальше катятся волны с белыми барашками, а совсем вдалеке видна полоска земли. Ветер задувает в открытый проем, посвистывая в мелких камнях и осколках стекла. Я моргаю, глядя на Энди.

Он улыбается.

Руки у меня связаны за спиной; колени схвачены лентой. Я отползаю к стене и тоже сажусь, прислонясь к ней. Теперь я вижу больше воды и земли — множество домов в отдалении, несколько буев, раскачивающихся на неспокойной воде, и плывущее прочь каботажное суденышко.

Я шевелю языком — во рту отвратно. Мигаю, принимаюсь трясти головой — может, еще чего разгляжу, но тут же прекращаю это занятие. Голова болит и пульсирует.

— Ну, как ты там? — спрашивает меня Энди.

— Как в жопе, а ты чего ожидал?

— Могло быть и хуже.

— Не сомневаюсь, — отвечаю я; мне становится холодно.

Я закрываю глаза и осторожно прислоняю голову к прохладному бетону стены. Ощущение такое, будто мое сердце гоняет воздух — оно бьется так часто и слабо, что кровь ему не прокачать. Воздух, думаю я; бог ты мой, он надул меня воздухом, и я сейчас умру, сердце молотит вхолостую, взбивая пену, пузыри, воздух, мозг умирает от кислородного голодания, бога ради, нет… Но проходит минута, другая, лучше мне не становится, но я и не умираю. Я снова открываю глаза.

Энди сидит на том же месте; на нем коричневые вельветовые брюки, военная куртка и туристские ботинки. У стены в метре слева от него лежит большой рюкзак защитного цвета, а перед ним полупустая бутылка минеральной воды. Под правой рукой у него сотовый телефон, под левой — пистолет. Я не очень-то разбираюсь в ручном оружии, ну, разве что отличу револьвер от браунинга, но, кажется, узнаю этот серый пистолет; кажется, тот самый, что был у него тогда — неделю или две спустя после смерти Клер, когда он вознамерился, не отходя от кассы, отомстить доктору Хэлзилу. Может быть (думаю вдруг я), не надо мне было тогда его удерживать.

На мне все та же одежка, в которой он меня похитил: черный костюм, теперь грязный и заляпанный, и белая рубашка. Галстук он с меня снял. В метре от меня справа лежит мой непромокаемый плащ, сложен он аккуратно, но тоже грязноватый.

Он вытягивает одну ногу и носком ботинка дотрагивается до бутылки с водой. Постукивает по ней.

— Воды? — спрашивает он.

Я киваю. Он встает, отвинчивает пробку и подносит бутылку к моим губам. Я делаю несколько глотков, затем киваю, и он забирает бутылку, снова садится на прежнее место.

Он достает из кармана своей военной куртки пулю и начинает вертеть ее в руке, потом глубоко и печально вздыхает и говорит:

— И что дальше, Камерон?

Я стараюсь устроиться поудобней. Мое сердце все еще бешено колотится, и стук отдается в голове, живот грозит неприятностями, и слабость такая — соплей перешибешь, но хер ему, в ногах валяться у него не собираюсь. Вообще-то мне все равно писец, что бы я ни делал, и (трезво глядя на вещи) когда дело до этого дойдет, я, может, и буду плакать горючими слезами, но пока могу и в крутого поиграть.

— Это уж тебе, Энди, виднее, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что ты там для меня придумал?

Он корчит гримасу, трясет головой и хмурится на пулю в руке.

— Брось ты, я не собираюсь тебя убивать, Камерон.

Ничего не могу с собой поделать — смеюсь. Вообще-то это не очень похоже на смех — скорее жалкие потуги, но дух укрепляет.

— Неужели? — говорю я. — Ты и Хэлзила с Лингари собирался вернуть целыми и невредимыми.

Он пожимает плечами.

— Камерон, это же была тактика, — говорит он; в голосе убедительные нотки. — Уж они-то так или иначе должны были умереть.

Он улыбается и качает головой, удивляясь моей наивности.

Я разглядываю его. Он чисто выбрит, выглядит хорошо. Выглядит моложе своих лет, гораздо моложе; моложе, чем он был, когда умерла Клер.

— Если ты не собираешься меня убивать, что же тогда? — спрашиваю я его. — А? Заразишь СПИДом? Отрежешь мне пальцы, чтобы я не мог печатать? — Я вздыхаю. — Надеюсь, ты учел успехи в области компьютерного распознавания речи, так что компьютеры без клавиатуры — дело ближайшего будущего.

Энди улыбается, но как-то холодно.

— Я тебе ничего не сделаю, Камерон, — говорит он. — И убивать тебя не собираюсь, но мне от тебя кое-что нужно.

Я многозначительно смотрю на свои связанные колени.

— Вот оно что. И что же тебе нужно?

Он снова смотрит на пулю.

— Я хочу, чтобы ты меня выслушал, — тихо говорит он. Он чуть ли не смущен. Пожимает плечами и смотрит мне в глаза. — Это все, что мне от тебя надо.

— Хорошо, — говорю я. Повожу плечами, корчу гримасу. — А могу я тебя слушать с развязанными руками?

Энди поджимает губы, затем кивает. Достает из ботинка длинный, тонкий нож; он похож на финку, лезвие слепит. Присаживается на корточки, я поворачиваюсь к нему спиной, нож легко надрезает ленту, остальное я разрываю сам — на ленте остаются мои волоски. В руках у меня покалывает. Я смотрю на часы.

— Господи, ничего себе ты мне вмазал.

Сейчас половина десятого утра — похороны были вчера.

— Не так уж и сильно, — отвечает Энди. — Я тебе дал подышать эфиром, а потом ты, похоже, просто спал.

Он садится на свое место и засовывает нож назад в ботинок. Я вытягиваю руку, опираюсь о стену и выглядываю наружу. Прищурившись, смотрю вдаль.

— Ни хера себе — это же Форт-бридж!

Я испытываю какое-то облегчение оттого, что вижу мосты и знаю: дом всего в нескольких милях.

— Мы на Инчмикери, — говорит Энди. — Неподалеку от Крамонда. — Он оглядывается. — Во время обеих войн здесь была артиллерийская батарея; это старые армейские здания. — Он снова улыбается. — Иногда сюда высаживаются какие-нибудь отважные яхтсмены, но тут есть пара таких местечек — им ни за что не отыскать. — Он похлопывает по стене у себя за спиной. — Теперь, когда отеля нет, моя база здесь. Но над островком проходит воздушный коридор к аэропорту, и боюсь, ребята из охраны захотят его проверить перед евросаммитом, так что я, так или иначе, сегодня отсюда отчаливаю.

Я киваю, стараясь обдумать услышанное. Мне не нравится это «так или иначе».

— Ты меня на лодке, что ли, сюда привез? — спрашиваю я.

Он смеется.

— Видишь ли, вертолетом я еще не обзавелся. — Он ухмыляется. — Да. На надувной.

— Ну-ну.

Он смотрит направо, налево, словно проверяя, на месте ли еще телефон и пистолет.

— Ну, тебе удобно? — спрашивает он.

— Не очень, но пусть это тебя не смущает.

Он улыбается, но улыбка быстро исчезает с его лица.

— Я дам тебе возможность выбирать попозже, Камерон, — говорит он, и голос его звучит спокойно и серьезно. — Но сначала я хочу тебе объяснить, почему сделал все это.

— Ну-ну.

Я хочу сказать, что и так, на хер, ясно, зачем ему понадобилось их убивать, но держу язык за зубами.

— Первым, конечно, был Лингари, — говорит Энди, и сейчас он кажется еще моложе; он разглядывает пулю в своей руке. — Я хочу сказать, что и раньше встречал людей, которые вызывали у меня презрение; людей, глядя на которых я думал: бог ты мой, насколько бы этот мир был лучше без них. Не знаю, наверно, я был наивным, полагая, что на войне, особенно в профессиональной армии, дела обстоят лучше; что люди там поднимаются над своим уровнем, растягивают свою моральную оболочку.

Я осторожно киваю. Я думаю: моральная оболочка? Жаргон жителей побережья.

— Но это, конечно, не так, — говорит Энди, потирая пальцами маленькую пулю из меди и латуни. — Война — это увеличительное стекло, усилитель. Порядочный человек становится еще более порядочным, а вот разная сволочь становится еще большей сволочью. — Он машет рукой. — Я не об ужасах войны — эти слова уже набили оскомину, и организованный геноцид — это совсем другое; я имею в виду обычную войну, войну, которую ведут по правилам. И правда заключается в том, что одни действительно поднимаются выше своего уровня, но другие опускаются еще ниже. Они ничего не добиваются, не блещут на поле боя, как некоторые, даже и без блеска-то не делают своей работы, как большинство, которое дрожит от страха, но делает, потому что их этому научили и потому что от этого зависит жизнь их товарищей; они просто позволяют проявиться своим недостаткам и слабостям, а в определенных обстоятельствах — если, скажем, это офицер и его слабости носят специфический характер, а он достиг определенного положения, так никогда и не побывав в настоящем бою, — эти слабости могут стать причиной гибели многих людей… На всех нас лежит моральная ответственность, хотим мы этого или нет; но люди, наделенные властью — будь то военные, политики или просто администраторы, — обязаны проявлять заботу о других или по меньшей мере демонстрировать какой-либо общественно приемлемый эрзац этой заботы; кажется, это называется долг. Я наказывал людей, которые пренебрегли такой своей ответственностью. Я считал это своей… обязанностью.

Он пожимает плечами, хмурится.

— Дело обстояло немного иначе с Оливером, этим порнодельцом, его я убрал частично для того, чтобы сбить с толку полицию, а частично из ненависти к тому, что он делает… Что касается судьи, то его вина была меньше, чем у других, но и я был к нему снисходительнее. Остальные… что ж, все они были влиятельными людьми, все были богаты, а некоторые даже очень. Все они имели в жизни все, что только могли пожелать, но они хотели еще больше; с этим худо-бедно еще можно смириться, что поделаешь — слабость, нельзя же убивать людей только за это; но дело в том, что они относились к остальным людям как к дерьму, в буквальном смысле — как к дерьму, как к досадной помехе, от которой надо поскорее избавиться. Они словно утратили человечность и больше уже никогда не могли ее обрести. Существовал только один способ напомнить об этом им и всем другим, похожим на них: пусть дрожат от страха, пусть чувствуют себя уязвимыми и бессильными — ведь их стараниями другие люди постоянно испытывают эти чувства.

Он держит пулю на уровне своих глаз, разглядывает ее.

— Все эти люди были виновны в смерти других; пусть и опосредованно, как большинство нюрнбергских наци, но со всей определенностью, бесспорно и без всяких сомнений… Что касается Хэлзила, — он глубоко вздыхает, — ну, ты сам знаешь.

— Бог ты мой, Энди, — говорю я. Знаю, что лучше бы мне помолчать, пусть себе болтает, сколько влезет, но ничего не могу с собой поделать. — Этот тип был себялюбивым ублюдком и говенным доктором, но он был всего лишь неумеха, а не злодей. У него не было ненависти к Клер, он не желал ей…

— В этом-то все и дело, — говорит Энди, разводя руками. — Если определенный уровень знаний — компетентности — дает тебе власть над жизнью и смертью, а ты не утруждаешь себя тем, чтобы приложить свои знания, то это называется злодейством: люди-то на тебя полагаются. Но, — он протягивает ко мне руку, предупреждая мое возражение, и кивает, — должен признать, что в данном случае к делу примешивались и личные чувства. Когда я покончил со всеми остальными и стал чувствовать, что запахло, так сказать, жареным, я решил — настал его черед.

Он поднимает на меня взгляд — глаза распахнуты, на лице странная открытая улыбка.

— Ну что, Камерон, ты потрясен?

Несколько секунд я смотрю в его глаза, потом отворачиваю взгляд — к воде, где мелькают маленькие белые облачка кричащих чаек.

— Нет, — говорю я ему. — Больше я был потрясен, когда понял, что это ты нанизал Биссета на ограду, что ты скрывался под маской гориллы, сжег Хоуи…

— Хоуи не страдал, — говорит Энди обыденным тоном. — Сначала я размозжил ему голову поленом. — Он ухмыляется. — Вполне вероятно, спас его от жуткого похмелья.

Я в упор разглядываю его; этот человек, которого я всегда считал своим лучшим другом, говорит об убийстве как о чем-то естественном, и от этого в животе у меня начинает крутить, а к глазам подступают слезы, а еще, хоть руки у меня развязаны, я чувствую себя беззащитным и в большой опасности, что бы он там ни говорил.

— Он был сука, Камерон. — Энди замолкает, устремив взгляд в потолок. — Нет, это несправедливо, к тому же обычно так он называл женщин, поэтому лучше его назвать хер собачий, мудак, к тому же злобный, мстительный, наглый мудак. За годы семейной жизни он ломал жене челюсть, обе руки и ключицу. Он повредил ей череп и пинал ее, когда она была беременна. Он был законченный головожопый ублюдок, настоящая свинья. Может быть, когда он был мальчишкой, и ему тоже досталось — он об этом никогда не говорил, — только пошел он в жопу. Мы ведь люди, а значит, можем корректировать свое поведение; он не пожелал это сделать сам, пришлось мне за него постараться.

— Энди, — говорю я, — бога ради, ведь существуют законы, существуют суды; я знаю, они далеки от совершенства, но все же…

— Ах, законы. — Голос его полон презрения и насмешки. — И на чем же они основаны? Чьей властью они существуют?

— Ну, что ты, например, скажешь о демократии?

— Демократия? Выбор между дерьмом пожиже и дерьмом погуще каждые четыре или пять лет, если повезет?

— Демократия не в этом! Не только в этом; это свободная пресса…

— И что, у нас она существует? — смеется Энди. — Вот только ту прессу, что свободна, почти никто не читает, читают в основном ту, что несвободна. Позволь мне процитировать тебя самого: «Это не газеты, это комиксы для полуграмотных, пропагандистские листовки, контролируемые иностранными миллиардерами, которые хотят заграбастать как можно больше денег и поддерживают политическую среду, способствующую достижению этой цели».

— Хорошо, я согласен, но все же это лучше, чем ничего.

— Я знаю, Камерон, — говорит он, откидываясь к стене; похоже, он несколько шокирован тем, что его так неверно понимают. — Знаю; а еще я знаю, что когда власть имущие могут безнаказанно сотворить какую-нибудь гадость, они непременно ее сотворят, а если народ, который они эксплуатируют, им это позволяет, что ж, так этому народу и надо. Неужели ты не понимаешь? — Он стучит себя в грудь. — Я ведь здесь тоже не посторонний! — Он смеется. — Ведь я часть этого народа! Я производное этой системы. Еще одно человеческое существо, чуть посостоятельнее большинства, чуть похитрее большинства, может, чуть более везучий, чем большинство, но при всем при том — лишь одна из частей уравнения, одна переменная, выблеванная обществом. И вот на сцене появляюсь я и делаю то, что могу сделать безнаказанно, поскольку, мне кажется, это давно пора сделать; ведь я же как бизнесмен, неужели ты не понимаешь? Я все еще бизнесмен, я удовлетворяю потребности. Я увидел пустую нишу на рынке, и я ее заполняю.

— Погоди-ка, погоди, — говорю я. — Не надо мне этой лапши про заполнение ниш. Знаешь, в чем разница между твоей властью и чьей-либо еще? В том, что ты — это только ты; ты взял да сочинил себе эту теорию. А нам всем приходится договариваться, приходить к консенсусу. Мы все пытаемся найти согласие, потому что это единственный способ сосуществования людей.

На лице Энди появляется вялая улыбка.

— Так что же, по-твоему, разница в количестве? Значит, две великие державы — с населением в полмиллиарда — были правы, когда так боялись друг друга, что чуть-чуть не разнесли весь мир? — Он трясет головой. — Камерон, да я готов поспорить, что гораздо больше народа считает Элвиса живым, чем верит в эти россказни про гуманизм на земле, который, по твоему нынешнему разумению, есть Единственный Возможный Путь для человечества. И потом, куда этот твой консенсус нас завел?

Он хмурится, и вид у него теперь воистину недоумевающий.

— Брось ты, Камерон, — ворчит он. — Ты же знаешь факты: мир уже производит… мы уже производим достаточно продовольствия, чтобы накормить каждого голодающего ребенка на этой планете, и все же треть из них ложатся спать голодными. И виноваты в этом мы; причина голода в том, что странам-должникам приходится отказываться от своих традиционных продуктов и выращивать финансовые урожаи, чтобы осчастливить Всемирный банк, МВФ или «Барклайз»[100] или обслуживать долги, что наделали негодяи головорезы, которые по трупам шли к власти и на трупах держались за нее — обычно не без попустительства и помощи той или иной части цивилизованного мира… Мы уже сегодня могли бы иметь что-либо вполне благопристойное — не утопию, а нормальное, справедливое всемирное государство, в котором не было бы недоедания или летальной диареи, где люди не умирали бы от таких смешных болезней, как свинка… если бы мы только захотели, если бы не были отравлены расизмом, если бы не были такими жадными, такими нетерпимыми, такими эгоцентричными. Это же просто хер знает что: ведь даже наш эгоцентризм — сплошная глупость. Мы знаем, что курение убивает, но тем не менее позволяем наркобаронам из «Би-Эй-Ти», «Филипа Морриса» и «Империал тобакко» убивать миллионы и зарабатывать миллиарды; умные, образованные люди вроде нас с тобой знают, что курение убивает, но продолжают курить.

— Я бросил, — принимаю я его слова в штыки, хотя и правда — курить хочу смертельно.

— Камерон, — говорит он со смехом на грани отчаяния. — Неужели ты не понимаешь? Я ведь соглашаюсь с тобой. Я сто лет слушаю твои доводы — и ты прав: двадцатое столетие — это самое великое наше произведение искусства, а мы — это то, что мы сотворили… и посмотри на наше творение! — Он проводит пальцами по волосам и втягивает сквозь зубы воздух. — Вот в чем все дело: нет никаких оправданий тому, какие мы есть, тому, что мы из себя сделали. Мы ставим доходы выше приносящих их доходяг, монеты — выше морали, прибыли — выше приличий, черную икру — выше честной игры, а свои собственные маленькие удобства — превыше невыразимых мучений других людей.

Он многозначительно смотрит на меня, изогнув брови. Я неохотно киваю — приходится признать, что когда-то сам это писал.

— А потому, — говорит он, — в этой атмосфере вины и извращенных нравственных ценностей все, что я сделал, было уместно, в порядке вещей и правильно.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он машет на меня рукой и с едва заметной усмешкой говорит:

— А что же прикажешь мне делать? Ждать, когда рабочие раскачаются на революцию и восстановят справедливость? Ну, это как Судный день — хер его дождешься. А мне справедливость нужна сейчас. Не хочу я, чтобы эти долбаные ублюдки умирали своей смертью. — Он набирает в легкие побольше воздуха и насмешливо смотрит на меня. — Ну и что ты на это скажешь? Что я псих, а?

Я качаю головой.

— Нет, я не думаю, что ты псих, Энди, — говорю я ему. — Ты просто заблуждаешься.

Он неторопливо кивает на эти слова, глядя на пулю, которую не переставая вертит в своих пальцах.

— Но в одном ты прав, — говорю я ему. — Ты один из них. Может, эта твоя болтовня про рынок и нишу на самом деле не так уж и глупа. Но лучшее ли это, что мы можем сделать, — нездоровый ответ на нездоровую систему? Ты думаешь, что сражаешься, а на самом деле льешь воду на их мельницу. Они тебя отравили, старина. Они вырезали надежду из твоей души, а на ее место приживили частичку их собственной алчной ненависти.

— Ты говоришь о душе, Камерон? — Он улыбается. — Становишься религиозен?

— Нет, я говорю о твоей основе. Этот мир заразил твое существо отчаянием, и мне жаль, что ты не нашел ничего лучшего, как убивать людей.

— Даже если они этого заслуживают.

— Даже и так; я по-прежнему не верю в полезность смертной казни.

— А они верят. — Он вздыхает. — И я, видимо, тоже верю.

— А что ты скажешь про надежду? Ты веришь в надежду?

Он смотрит на меня пренебрежительно.

— Ты кто — Билл Клинтон?[101] — Он трясет головой. — Ну да, я знаю: в мире есть и добро, и сострадание, и несколько справедливых законов; но они существуют на фоне всеобщего варварства, они плавают в океане проклятущего ужаса, который может в одно мгновение разорвать в клочья любую нашу жалкую социальную конструкцию. Вот он — практический результат, вот она — истинная атмосфера, в которой все мы функционируем, хотя большинство из нас не могут или не хотят признать это, тем самым увековечивая систему… Мы все виновны, Камерон, некоторые больше, чем другие, а некоторые — несоизмеримо больше, чем другие, только не говори мне, что не