КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402443 томов
Объем библиотеки - 529 Гб.
Всего авторов - 171265
Пользователей - 91484
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Матяев: Я встретил вас... (Партитуры)

Уважаемые гитаристы. Если у кого имеется "Есть только миг" в обработке Матяева - выложите, пожалуйста, на сайт. У меня была, но потерялась при переезде в другой город. Она даже лучше Ореховской.

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
Stribog73 про Шилин: Две гитары (Партитуры)

Очень интересная обработка. Самая динамичная из тех, что у меня имеется (а их у меня четыре).

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
Stribog73 про Орехов: Бродяга (Партитуры)

Ребята, в аннотации ошибка - это ноты для 7-ми струнной гитары.

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
Stribog73 про Орехов: В красной рубашеночке. Версия II (Переложение Ю.Зырянова) (Партитуры)

Всё, глюк с fdb исправлен. Можно спокойно качать. Спасибо админу.
У меня очень и очень много хороших нот для 6-ти и 7-ми струнных гитар. Собираю еще с советских времен. Так что ждите - буду периодически заливать.

Рейтинг: +4 ( 5 за, 1 против).
Strannik12 про серию В логове паука

Нулевой персонаж а рассуждает и действует как взрослый, странно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Лучшее юмористическое фэнтези (fb2)

- Лучшее юмористическое фэнтези (пер. Ирина Савельева, ...) (а.с. Антология-2007) (и.с. Лучшее) 2.16 Мб, 576с. (скачать fb2) - Нил Гейман - Джон Морресси - Том Холт - Эстер Фризнер - Пол Уильям Андерсон

Настройки текста:



ЛУЧШЕЕ ЮМОРИСТИЧЕСКОЕ ФЭНТЕЗИ. АНТОЛОГИЯ

Оригинальное название «The Mammoth Book of New Comic Fantasy», (2005), составителем которой является Майк Эшли (Mike Ashly).



Нил Гейман НЕДОЗВОЛЕННЫЕ НЕВЕСТЫ БЕЗЛИКИХ НЕВОЛЬНИКОВ В БЕЗЫМЯННОМ ДОМЕ НОЧЬЮ УЖАСНОГО ХОТЕНИЯ[1] Перевод Н. Горелов

I

Где-то в ночи кто-то не спит и пишет.

II

Она бежала — гравий скользил у нее под ногами, не давая подняться наверх, к шоссе в три полосы. Сердце выскакивало из груди, легкие были готовы лопнуть с каждым вдохом, холодная темная ночь не давала воздуху проникнуть внутрь. Ее взгляд был устремлен на дом впереди; словно мотылек на пламя свечи, она стремилась к этому одинокому пятну света. Наверху и в лесу за домом ухали и каркали обитатели ночи. Она услышала, как на дороге, позади нее раздался короткий вскрик: наверное, какой-то зверек попал в лапы хищнику — по крайней мере, она надеялась, что ничего больше.

Она бежала так, словно легионы ада наступали ей на пятки, она не смела даже обернуться до тех пор, пока не оказалась на крыльце старого особняка. В бледном свете луны обветшалые колонны показались ей костями скелета какого-нибудь огромного зверя. Она буквально прилипла к деревянной двери и, набрав воздуха, обернулась, чтобы посмотреть в заполненную темнотой аллею так, словно чего-то ждала, а затем принялась стучать в дверь — слегка, потом все сильнее и сильнее. Эхо разнесло стук по всему дому, и ей показалось, что кто-то стучит в другую дверь — наконец звук стал пропадать и полностью затих.

— Пожалуйста! Есть тут кто? Ну кто-нибудь, впустите меня. Умоляю вас. Заклинаю вас! — Собственный голос показался ей странным.

Мерцающий свет в самой верхней комнате стал затухать и исчез, а потом появился в окнах этажом ниже. Она попыталась перевести дыхание. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем по ту сторону двери раздались шаги, а сквозь щель между косяком н плохо подогнанной дверью пробрался луч света.

— Здравствуйте.

Голос, донесшийся из-за двери, скрипел, словно старая кость, сухой голос, похожий на хруст пергамента и кладбищенской плесени.

— Кто там? Кто стучит? Кто хочет войти в эту ночь всех ночей?

Голос показался ей вовсе не дружелюбным, но одного взгляда в ночь, которая окутывала старый дом, было достаточно, чтобы собраться, провести рукой по волосам, набрать воздуха в грудь и попытаться произнести:

— Это я, Амелия Ирншоу, недавно потерявшая родителей и теперь направляющаяся, чтобы занять место гувернантки, на которую будет возложено попечение о двух детях — мальчике и девочке, в дом лорда Фальконмера, чей хищный взгляд показался мне во время нашего собеседования в его лондонской резиденции отвратительным и завораживающим, но орлиный профиль этого господина не дает мне спокойно спать и по сей день.

Она надеялась, что голос ее не дрожал.

— Но что же вы делаете здесь, на крыльце этого старого дома в эту ночь всех ночей? Замок Фальконмера расположен по крайней мере в двадцати лье отсюда, по ту сторону болот.

— Кучер — весьма невоспитанный малый, к тому же немой или притворяющийся таковым, ибо, не произнося никаких слов, он выражал свои мысли исключительно хрюканьем и кулдыканьем, — остановил свою колымагу в миле отсюда и жестами показал мне, что не поедет дальше и мне следует сойти. Когда я отказалась, он бесцеремонно сбросил меня на сырую землю п, немилосердно отхлестав лошадей, направился в ту сторону, откуда прибыл, забрав с собой все мои вещи, включая дорожный сундук. Я позвала его, но он не пожелал возвращаться. Мне показалось, что в лесной чащобе за моей спиной сама тьма пришла в движение. Я увидела свет в вашем окне, и я… я…

Больше она не могла сдерживаться, от храбрости не осталось и следа, ибо ее смыли слезы.

— А не был ли ваш отец, — поинтересовался голос по ту сторону двери, — достопочтенным Губертом Ирншоу?

Амелия утерла слезы.

— Да, да, так оно и есть.

— А вы — вы представились как сирота.

Она подумала о своем отце, о его твидовом жакете, о том, как его подхватил водоворот и безжалостно ударил о камни, навсегда разлучив их друг с другом.

— Он умер, пытаясь спасти мою мать. Оба утонули. Раздался скрежет ключа, вставленного в замочную скважину, затем загромыхали железные засовы.

— Добро пожаловать, мисс Амелия Ирншоу. Добро пожаловать в ваше наследное имение — безымянный дом. Так добро же пожаловать в эту ночь всех ночей!

Дверь отворилась. Человек держал в руках сальную свечу, дрожащее пламя освещало его лицо снизу вверх, отчего впечатление было просто жутким и сверхъестественным. Он легко мог сойти за Джека О'Лэнтерна[2] или еще какого-нибудь убийцу с топором, что орудовали в прошлом. Человек предложил войти.


— Почему вы все время говорите об этом?

— О чем именно?

— Эта ночь всех ночей. Вы произнесли эти слова уже трижды.

На мгновение он задержал на пей свой взгляд, а затем снова поманил, сделав знак бледным, как кость, пальцем. Стоило ей войти, он поднес свечу прямо к ее лицу и принялся смотреть на нее глазами, которые если и не говорили о сумасшествии, то в свидетели нормальности своего хозяина не годились вовсе. Казалось, он разглядывает ее, хрюкая и кивая время от времени.

— Сюда.

Больше он не произнес ни слова.

Она отправилась вслед за ним по длинному коридору. Пламя свечи отбрасывало на них обоих причудливые тени, в этом свете все плясало и прыгало: и напольные часы, и кресла на тонких ножках, и резной стол. Старик нащупал связку ключей и отпер дверь в стене под лестницей. Из темноты повеяло плесенью, грязью и запустением.

— Куда мы направляемся?

Он кивнул, словно не понял вопроса, а затем сказал:

— Кое-кто и есть тот, кто он есть. А кое-кто вовсе не тот, кем кажется. Хорошенько запомни мои слова, дочь Губерта Ирншоу. Ты меня понимаешь?

Амелия покачала головой. Старик, не оглядываясь, стал спускаться по лестнице. Она последовала за ним.

III

В другом, несравненно более далеком месте юноша швырнул перо на манускрипт, отчего бумага и стол покрылись чернильными пятнами.

— Ничего хорошего, — произнес он уныло и ткнул в чернильное пятно своим тонким указательным пальцем, размазал по столу и вдруг ненароком потер переносицу, замарав лицо остатками чернил.

— Ничего, сэр? — Дворецкий вошел совсем бесшумно.

— Опять началось, Тумбс, юмор находит себе выход. Пародия так и шепчет из каждого угла. Как будто я пытаюсь глумиться над литературой и высмеиваю не только себя, но и сам смысл писательства.

Дворецкий уставился на хозяина, не моргнув и глазом:

— Мне кажется, юмор в большом почете в определенных кругах, сэр.

Юноша обхватил голову руками, в задумчивости принялся потирать себе лоб и вздохнул:

— Не в том дело, Тумбс. Я пытаюсь отобразить срез жизни, представить мир таким, какой он есть, во всех подробностях, показать человеческие слабости. А вместо этого я пишу, потакая своему желанию школярски высмеивать недостатки своих собратьев. У меня ведь не так много шуток. — Он размазал чернила по всему лицу. — Совсем немного.

Из запретной комнаты на самом верху раздался зловещий завывающий крик, который разнесся эхом по всему дому. Молодой человек вздохнул:

— Ты бы покормил тетушку Агату, Тумбс.

— Так и сделаю, сэр.

Юноша взял перо и почесал его острым концом у себя за ухом.

Перед ним в полумраке висел портрет его прапрадедушки. Нарисованные глаза были вырезаны с особой аккуратностью еще в стародавние времена. И вот сейчас из глазниц картины прямо на писателя смотрели настоящие зрачки. В этих зрачках полыхала золотая искра. Если бы юноша обернулся и заметил происходящее, наверное, ему бы показалось, будто огромная кошка или хищная птица уставилась на него прямо из картины. Главное, такие глаза не могли принадлежать человеку. Юноша и не попытался сделать над собой усилие. Напротив, он, как и следовало ожидать, достал чистый лист бумаги, окунул перо в стеклянную чернильницу и принялся писать.

IV

— Так… — произнес старик, поставив черную сальную свечу на крышку фисгармонии. — Он — наш повелитель, а мы — его невольники, хотя сами-то мы и притворяемся, что это вовсе не так. Но приходит положенное время, он требует, он жаждет, и мы обязаны, нам приходится приносить ему то, что нужно… — Старик содрогнулся, сделал глубокий вдох и закончил: — Что ему нужно.

Распростертые, словно крылья летучей мыши, занавеси затрепетали в пустом оконном проеме — буря подошла совсем близко. Амелия прижала к груди кружевной платок с вышитой монограммой ее отца.

— А врата? — спросила она шепотом.

— Они были заперты еще во времена твоего предка, и перед тем, как исчезнуть, он заповедал, чтобы так было всегда. Но есть подземные ходы, по которым, говорят, можно выбраться из старого подземелья на кладбище.

— А первая жена сэра Фредерика?.. Он с сожалением покачал головой:

— Безнадежна. Сошла с ума. И на клавесине играет так себе. Он изобразил дело так, будто она умерла. Некоторые даже поверили.

Она повторила про себя последние три слова. Потом подняла голову и посмотрела на него с новой надеждой.

— А что же я? Теперь мне известно, почему я оказалась здесь, — и что вы прикажете мне делать?

Он огляделся, обвел взором пустую комнату.

— Бегите отсюда, мисс Ирншоу. Бегите, пока еще есть время, спасайте свою жизнь, свою бессмертную… а-а-ах…

— Что…

Но слова еще не слетели с ее губ, как старик свалился на пол. Из его затылка торчала серебряная стрела, выпущенная из самострела.

— Мертв, — потрясенно промолвила она.

— Именно, — подтвердил жестокий голос из дальнего угла комнаты. — Но он умер задолго до сегодняшнего дня, девушка. На мой взгляд, он пробыл мертвым уже чудовищно долгое время.

Прямо у нее на глазах тело начало разлагаться. Плоть превратилась в слизь, стала гнить и сочиться, оседать и расползаться, обнажая кости, немедленно распадающиеся в пыль. Наконец на месте старика образовалась большая вонючая лужа. Амелия подошла поближе окунула палец в ядовитую гадость, поднесла его ко рту и облизала, скорчив гримасу.

— Сэр, кто бы вы ни были, но, на мой взгляд, в данном случае вы абсолютно правы. Он пробыл мертвым не менее сотни лет.

V

— Я изо всех сил стараюсь, — делился юноша с горничной, — написать роман, в котором жизнь будет представлена как она есть, отражена до мельчайших деталей. И что же на деле — мое перо производит на свет жалкую, ничтожную насмешку. Как мне быть? А, Этель? Что же мне делать?

— Где уж мне знать, сэр, — ответила горничная, юная и миловидная, оказавшаяся в этом большом доме всего несколько недель назад, причем при весьма загадочных обстоятельствах.

Она принялась раздувать меха, отчего пламя вспыхнуло белым светом.

— Это все?

— Да. Нет. Да. Ты можешь идти, Этель.

Девушка подхватила пустую корзину из-под угля и медленным шагом отправилась в другой угол гостиной. Юноша не торопился возвращаться за письменный стол. Вместо этого он в размышлении стоял у огня, рассматривая человеческий череп на каминной полке и два скрещенных меча, что висели на стене — прямо над ним. В камине развалился надвое большой кусок угля, огонь затрещал и зашипел.

Позади послышались шаги. Юноша обернулся:

— Ты?

В подошедшего можно было смотреться, как в зеркало. Белая прядь в золотисто-каштановых волосах выдавала их кровное родство, если еще нужны были подтверждения. В глазах незваного гостя царила хищная тьма, вздорный рот скривила усмешка.

— Да, я! Я, твой старший брат, которого ты считал умершим на протяжении многих лет. Но я не мертв — или, скорее, я больше не мертв; я должен был вернуться — да, вернуться с дорог, которые лучше не выбирать; вернуться, дабы потребовать то, что мое по праву.

Юноша поднял брови.

— Понятно. Нет сомнений, все здесь твое — если только ты докажешь, что ты и есть тот, кто ты есть.

— Доказать? Мне не нужны доказательства. Я требую то, что принадлежит мне по праву рождения, по праву крови — по праву смерти! — С этими словами он снял мечи, висевшие над камином, и протянул один из них, рукоятью вперед, своему брату.

— Защищайся, брат мой, — пусть победит сильнейший! Клинки мерцали в отблесках пламени, ударялись друг о друга, целовались, сталкивались и расходились снова в сложном и запутанном танце выпадов и защит. Порою казалось, что братья исполняют изысканный менуэт или какой-то сложный и весьма запутанный ритуал, хотя порой их сватку наполняли дикость и ярость, а удары наносились в мгновение ока. Круг за кругом они передвигались по комнате, потом поднялись в мезонин по ступеням лестницы, потом спустились по ступеням в главный зал. Они едва успевали уклоняться от падающих ковров и канделябров. То взбирались на стол, то снова спускались на пол. Вне всяких сомнений, старший был опытнее, наверное, он даже искуснее владел мечом, но младший был в лучшей форме, он дрался как одержимый, принуждая своего противника отступать все ближе и ближе к открытому пламени. Старший вытянул левую руку, схватил кочергу и запустил ею. Младший быстро наклонился и одним изящным движением проткнул брата насквозь.

— Со мной все кончено: вот теперь я — мертвец. Младший кивнул — его лицо все еще было перепачкано чернилами.

— Может, и к лучшему. По правде говоря, мне не нужны были ни дом, ни земли. Все, чего я желал, это мира и покоя.

По зеленым каменным плитам пола струилась кровь…

— Брат? Возьми меня за руку.

Младший присел и взял руку, которая, как ему показалась, уже была холодной.

— Перед тем как уйти в ночь, куда никто не сможет последовать за мной, я должен рассказать тебе одну вещь. Прежде всего, с моей смертью проклятие снято с нашего рода. Затем… — Его дыхание превратилось в хрип, брат с трудом мог говорить. — Затем… в пучине есть нечто… берегись подвалов… крысы… оно преследует!

Его голова опустилась на каменный пол, глаза закатились, чтобы никогда и ничего больше не видеть.

Снаружи дома трижды прокричал ворон. Внутри из глубины подземелья донеслась странная музыка: значит, для кого-то поминки уже начались.

Младший и теперь уже бесспорный, как ему самому показалось, обладатель титула позвонил в колокольчик. Дворецкий Тумбс тут же возник на пороге.

— Уберите это, но обращайтесь с ним хорошо. Смерть стала искуплением для него. А может, для нас обоих.

Тумбс не произнес ни слова, но кивнул — и это означало полное понимание.

Юноша направился в гостиную. Он вошел в зал Зеркал — зал, откуда надлежащим образом были убраны все зеркала, отчего на панельных стенах остались пустые рамы. И там, предполагая, что находится в одиночестве, погрузился в размышления.

— Вот, именно то, о чем я говорил. Случись нечто такое в одной из моих сказок — а подобные вещи происходят постоянно, — неужели я стал бы немилосердно глумиться над этим? — Он ударил кулаком по стене, где некогда висело шестиугольное зеркало. — Что не так со мной? В чем причина? Что дало трещину?

Странное и суетливое нечто бормотало и шныряло под черными занавесями в противоположном конце комнаты, наверху, среди дубовых перекладин, под стенными панелями. Это нечто так и не ответило на его вопрос. А он и не ожидал ответа.

Юноша поднялся по главной лестнице, пересек полумрак залы и оказался у себя в кабинете. Кто-то, как показалось, рылся в его бумагах. Ему даже пришло в голову, что это определенно выяснится позднее вечером, сразу после собрания. Он сел за стол, снова окунул перо в чернильницу и продолжил писать.

VI

Упыри, воющие от голода и разочарования, набросились на дверь со звериной свирепостью. Но замки были прочные — оставалось надеяться, что петли не подведут. Что там ей говорил дровосек? Слова всплыли в памяти, и ей показалось, будто он сейчас совсем рядом: широкая мужская грудь буквально в нескольких дюймах от ее округлостей, запах мужского тела окутал ее, словно пьянящий аромат духов, и Амелия услышала его слова так ясно, как будто он только что прошептал ей на ухо: «Я не всегда был таким, каким ты видишь меня сейчас, девочка. В былые времена я носил иное имя и связывал свою судьбу с другим занятием, не то что ныне — собирать хворост вязанками. Так вот, в столе есть тайник, по крайней мере, об этом говорил мой дорогой дядюшка, когда ему случалось оказаться навеселе…»

Письменный стол! Ну конечно!

Она бросилась к старинному письменному столу. Поначалу никаких следов тайника обнаружить не удалось. Она стала открывать ящики — первый, второй, третий, наконец заметила, что один значительно короче всех остальных, вытащила его наружу, попыталась достать своей нежной белокожей рукой до задней стенки стола, нащупала кнопку, с горя нажала ее, что-то там открылось, и она почувствовала, что в руках у нее оказался тугой бумажный свиток. Амелия вытащила руку. Свиток был обвязан грязной черной тесьмой. Негнущимися пальцами она распутана узел и развернула свиток перед собой. Прочла, пытаясь пробраться к сути через частокол уже старомодного почерка и устаревших слов, — прекрасное лицо Амелии покрылось мертвенной бледностью, даже ее фиалковые глаза затуманились.

Стучали и скреблись уже с удвоенной силой. Недолго осталось, скоро они окажутся внутри, тут у нее не было никаких сомнений. Ни одна дверь не смогла бы сдерживать их вечно. Они проникнут внутрь, и она станет их добычей. Если, если… если только…

— Стойте! — закричала она, голос ее дрожал. — Я заклинаю вас, каждого из вас, и в первую очередь тебя, Князь Падали. Я заклинаю тебя договором, заключенным в былые времена между моим народом и твоим!

Звуки стихли. Девушка почувствовала, что все замерло в глубине этой тишины. Наконец раздался трескучий голос: «Договор?» — и дюжина жутких голосов, словно эхо, принялась повторять замогильным шепотом: «Договор…»

— Да! — ответила Амелия Ирншоу уже твердым голосом. — Договор. — Ибо свиток, давным-давно запрятанный свиток был нерушимым договором, заключенным в былые времена между хозяевами дома и обитателями подземелья. В этом документе описывались кошмарные обряды, связывавшие их друг с другом на протяжении столетий, — ритуалы крови, соли и того хлеще.

— Если ты читала договор, — произнес таинственный голос по ту сторону двери, — то знаешь, зачем мы пришли, дочь Губерта Ирншоу.

— Невесты, — просто сказала она.

— Невесты! — Шепот проник сквозь дверь, пополз по стенам, казалось, захватил весь дом и заставил его затрепетать от каждого слога. «Не» — было наполнено неосуществленным желанием, «вес» — тяжестью любви, «ты» — голодом.

Амелия прикусила губу:

— Так. Невесты. Я достану вам невест. На всех хватит! Она говорила тихо, но они слышат ее, ибо по ту сторону

стояла полная тишина, нерушимая и печальная тишина, прижавшаяся к двери своим огромным ухом.

И тут один из призрачных голосов прошипел:

— Кто-нибудь может подсказать, как будет лучше: посадить ее на булочку или положить между двух ломтиков белого хлеба?

VII

Горькие слезы наполнили глаза юного джентльмена. Решительно отодвинув листы в сторону, он запустил пером в противоположный угол комнаты, отчего беломраморный бюст прапрадедушки пошел чернильными пятнами. Большой мрачный ворон[3] — особа, занимавшая бюст на правах собственника, — чуть не свалился, замахал крыльями и только так смог удержаться на своем законном месте. Неуклюже перебирая лапами, птица повернулась в профиль и уставилась на юношу своим черным глазом.


— Это невозможно! — Молодой человек закричал, задрожал, побледнел, словно писчая бумага. — Я так не могу, я этого делать не буду! Клянусь своим… — И тут он принялся искать в обширном семенном архиве самое что ни на есть подходящее по такому случаю проклятие. Ворон был абсолютно невозмутим.

— Перед тем как тратить слова попусту, нарушая покой находящихся на вполне заслуженном вечном отдыхе предков, попробуй дать мне ответ на один вопрос.

Голос ворона звучал так, словно камнем били о камень.

Поначалу юноша и вовсе ничего не сказал. Ну, не то чтобы воронам было несвойственно говорить, но этот раньше как-то обходился без слов, и никто не ожидал от него подобных поступков.

— Обещаю. Задавай свой вопрос. Ворон склонил голову набок.

— Тебе нравится то, что ты пишешь?

— Нравится?

— Ну да, этакое повествование про жизнь как она есть — в твоем стиле. Время от времени я заглядываю тебе через плечо, прочту там, погляжу сям. И что, тебе нравится это?

Юноша посмотрел на птицу свысока и произнес с видом умника, поучающего ребенка:

— Это — литература! Подлинная литература. Настоящая жизнь. Мир как он есть. Художник должен показывать людям мир, в котором они живут, — вот его подлинное призвание. Мы держим перед ними зеркало.

За стеклом молния расколола надвое небо, молодой человек посмотрел в окно: хищные языки пламени лизали костлявые силуэты деревьев, в страхе перед огненным оскалом разрушенное аббатство на холме поползло прочь, притворившись зловещей корявой тенью.

Ворон прочистил горло.

— Так что, тебе нравится это?

Юноша посмотрел на птицу, потом отвел взгляд в сторону и безмолвно покачал головой.

— Вот почему ты все время пытаешься это забросить. Дело вовсе не в том, что где-то там внутри червь насмешника так и точит тебя опасквилить все эту обыденность и повседневность. Просто жизнь устроена слишком скучно и тоскливо — до тебя это не доходит?

Тут ворон остановился и клювом воткнул писательское перо на место, а затем снова поднял голову и заявил:

— Почему бы тебе не попробовать писать фэнтези? Юноша рассмеялся:

— Фэнтези? Слушай, я занимаюсь литературой. Фэнтези безжизненна, какие-то там эзотерические мечты, которыми одни меньшинства пичкают другие, сплошная…

— А что, на твой взгляд, тебе больше всего подходит? О чем ты по-настоящему хочешь писать?

— Классика — вот это мое! — И тут он провел рукой по полке с подлинной классикой — «Удольфо», «Замок Отранто», «Рукопись из Сарагосы», «Монах» ну и все такое. — Вот это — литература!

— Nevermore![4] — подытожил ворон, и больше юноше не довелось услышать от птицы ни единого слова.


Ворон спрыгнул с бюста, расправил крылья и устремился к двери, где его поджидала мрачная темнота. Молодой человек вздрогнул, в его голове завертелся целый ворох сюжетов, подходящих для фэнтези: всякие там машины, биржевые маклеры, обыватели, домохозяйки, полицейские, советы читателям, мыльные оперы, налоговые декларации, дешевые рестораны, глянцевые журналы, кредитные карты, дорожные знаки и компьютеры…

— Конечно, это эскапизм, бегство от реальности, но разве человечество не нуждается больше всего в свободе, разве мы все не стремимся обрести избавление?

Само собой, он возвращается к столу, собирает страницы еще не дописанного романа и безо всяких церемоний забрасывает пачку бумаги на самую нижнюю полку шкафа, где уже покоятся пожелтевшие карты, шифрованные завещания и подписанные кровью обязательства. Потревоженная пыль мстит немедленным кашлем.

В юных руках оказалось новое перо, одно, два, три, пять ловких движений ножом — и его острый кончик окунулся в стеклянную чернильницу, чтобы начать работать. Итак, приступим.

VIII

Амелия Ирншоу положила ломти белого хлеба в тостер и опустила рычаг. Она поставила таймер на отметку «сильно прожаренный», именно так, как это нравится Джорджу. Самой Амелии больше нравились слегка подрумяненные ломтики этого самого пшеничного хлеба, который, по правде говоря, она тоже любила, хотя в этом продукте могло и не содержаться никаких витаминов. Впрочем, она не ела пшеничного хлеба уже лет десять.

За завтраком Джордж, как всегда, читал газету. Он даже глаз не поднял. Он никогда их не поднимал.

Я его ненавижу, вертелось у Амелин в голове. Превращение эмоций в самые обыденные слова несколько ее удивило. Она повторяла их про себя раз за разом. Я его ненавижу. Прямо как песня. Я ненавижу его за эти тосты, за его лысину, за то, что он волочится в офисе за бабами — девицы едва закончили школу, а уже подсмеиваются над ним за его спиной. Я ненавижу его за то, что он меня не замечает, за то, как он пропускает мимо ушей мои слова, за то, как он смотрит сквозь меня, за то, как он переспрашивает: «Что, дорогая?», стоит задать ему самый простейший вопрос, — так, словно он уже давным-давно забыл мое имя. Да он и вовсе забыл, что у меня есть имя!

— Болтунью или вкрутую? — сказала она вслух.

— Что, дорогая?

Джордж Ирншоу испытывал к своей жене самые нежные чувства, и ее ненависть повергла бы его в изумление. Он воспринимал ее так же и с теми же эмоциями, как любую вещь, которая на протяжении последних десяти лет находилась в этом доме и все время служила исправно. Например, телевизор. Или газонокосилка. Ему казалось, что это и есть любовь.

— Знаешь, нам все-таки следует пойти на один из этих митингов, — он ткнул в газетную статью, — показать, что и у нас есть принципы, да, дорогая?

Тостер с треском объявил о том, что справился с работой. Наружу выскочил только один ломоть хлеба. Амелия взяла нож и подцепила им второй, застрявший. Этот тостер был свадебным подарком ее дядюшки Джона. Кажется, вскоре придется покупать новый или обжаривать хлеб на гриле, как делала ее мать.

— Джордж, ты хочешь, чтоб я приготовила тебе болтунью или сварила яйца вкрутую? — Она спросила тихо, совсем тихо, но в ее голосе были нотки, которые заставили его поднять взгляд.

— Как скажешь, дорогая. — Ответ был сама любезность.

Спустя два часа Джордж все еще рассказывал своим сотрудникам, что не может взять в толк, отчего Амелия, просто стоявшая перед ним с ножом и ломтем тоста в руках, вдруг ни с того ни с сего принялась плакать.

IX

Перо ползло по бумаге — скрип, скрип, — юноша был с головой погружен в свое дело. На его лице появилось странное удовольствие, где-то между линиями губ и глаз то и дело пробегала улыбка. Он был в восхищении. Что-то шуршало и металось по деревянным панелям, но едва ли молодого человека это занимало. Наверху выла, ревела и бряцала своими цепями тетушка Агата. Безумный смех, доносившийся из разрушенного аббатства, сотрясал воздух до основания, так, словно темнота решила надорвать себе живот в приступе маниакального веселья. Где-то там, в сумрачном лесу на задворках большого дома бесформенные тела шаркали и неуклюже тащились за убегающими в страхе юными особами, головы которых были увенчаны черными как вороново крыло локонами.

— Клянись! — прошептал в кладовой дворецкий Тумбс. — Клянись мне, Этель, — прошептал он храброй девушке, которая пыталась изобразить из себя горничную, — ты и словом никогда не обмолвишься о том, что я тебе расскажу, ни одному существу на свете!

Мелькали заглядывавшие в окна лица, появлялись написанные кровью слова. Где-то в глубинах подземелья одинокий упырь грыз что-то, некогда вполне живое. Рогатая молния вдруг проткнула непроглядную тьму. По земле ходили безликие. Короче, с миром все было в полнейшем порядке.

Тони Баллантайн ГОЛУБАЯ МАГНОЛИЯ[5] Перевод С. Белова

Богарт стоит перед барной стойкой, Хепберн разливает напитки. Кэри Грант сидит поблизости в кресле.[6]

— Ты должна выбрать, — говорит Грант, взгляд его жёсток.

— Я не могу! Не сейчас! — отвечает Хепберн, в отчаянии качая головой.

Богарт подносит стакан к губам и залпом выпивает виски. По его виду понятно, что он уже давно примирился с этим фактом. Он отдергивает рукав, будто бы посмотреть на часы, но взгляд его не отрывается от лица Хепберн. Темные большие глаза Хепберн полны слез.

— Черт. Пора, — шепчет он. — Я должен успеть на самолет.

Он направляется к выходу. Хепберн кричит ему вслед:

— Нет! Подожди! Мы должны…

Богарт останавливается перед вешалкой для шляп возле двери.

— Черт побери, не могу найти свою шляпу. Мы видим, что она висит там, рядом с ним.

— Мы пришлем ее по почте, — говорит Грант. Он смотрит в пол. Ему неловко.

— Не уходи вот так! Я… я могу объяснить! — говорит Хепберн.

— Не стоит. Зачем что-то объяснять человеку, который уже не здесь. — Он смотрит вдаль и говорит это задумчиво. — Думаю, человек, который живет в одиночестве, не является по-настоящему частью мира.

Богарт осторожно закрывает за собой дверь. Оставляет шляпу, которую подарила ему Хепберн в их лучшие времена, когда они отдыхали на Майорке. Звучит музыка.

Узнаёте, что это? Это сцена из «Голубой магнолии».[7] Когда-то давным-давно этот фильм считался классикой. Я имею в виду, настоящей классикой, одной из десятка картин, величайших на все времена, а не тем раздутым рекламой хитом сегодняшнего дня, который оставляет ощущение, что последние два часа ты провел в ванне, наполненной электрическим желе, глядя на стробоскопический источник света в эхо-камере.[8]

Да, это классика, с большой буквы «К».

Сейчас его таким уже не назовешь. Сейчас это упавший в цене образчик необременительного, кричаще безвкусного зрелища, задуманного с той единственной целью, что объединяет любые современные 3D фильмы, — развлекать.

И чья в том вина?

Я пишу это, чтобы признаться. Я должен поднять руку и покаяться. Я уничтожил «Голубую магнолию». Это моя вина.


Хепберн смеется, вручая Богарту шляпу.

— Думай обо мне, когда будешь носить ее, — говорит она.

Богарт надевает шляпу слегка набок. Впервые его лицо озаряет улыбка, и Хепберн в восторге обвивает его шею руками. Смеясь, они гуляют по раскаленным пыльным улочкам Майорки.

Сюзи, торговый представитель, была одета в дерзкий, красного цвета, кожаный костюм, который поскрипывал, когда поезд качало в туннеле из стороны в сторону. Вместе со мной она внимательно смотрела «Голубую магнолию», улыбаясь, когда герои разыгрывали перед нами свои роли на мягких спинках сидений, куда были вмонтированы мониторы. Позже я позвонил в магазин из конторы, и они устроили так, что она еще утром того же дня подсела в мой поезд, когда я направлялся из дома на работу. Сейчас она обернулась ко мне и убрала с лица прядь белокурых волос.

— Никогда не видела его раньше. Хороший фильм. Ее кожаный костюм поскрипывал, когда она говорила.

— Классика, — сказал я. — Ну так как, поможешь мне?

— Конечно. И тебе не нужны для этого дорогие модели. Даже упрощенная машина сможет удовлетворить все твои пожелания. У меня есть такая при себе.

Сюзи вытащила из кармана своего красного кожаного костюма синюю потрескивающую коробочку. Я с удивлением посмотрел на нее.

— Это «машина времени»? — спросил я шепотом.

— В некотором роде, — ответила она. — Нажимай на кнопку и думай, кем хочешь быть, пока не загорится свет.

Поезд дернулся, и она качнулась в мою сторону. От нее пахло духами и кожей.

Я протянул руку и осторожно взял аппарат. Его прикосновение к моей ладони было подобно ощущению, когда газированный напиток обжигает рот. Я хотел было нажать на кнопку, но Сюзи схватила мою руку.

— Оплата вперед, — сказала она. — Можно снять деньги с твоего счета?

— Да, — ответил я, затем нажал на кнопку и подумал, кем я хочу быть.

Загорелся красный свет.

— Ничего не произошло! — воскликнул я.

Все вокруг оставалось прежним: тот же покачивающийся в туннеле вагон, обитый мягкой кожей кремового цвета, те же ранние пассажиры, то же мелькающее движение за окнами.

Сюзи очаровательно улыбнулась.

— Не беспокойся об этом, — сказала она. — Никто никогда не помнит путешествия.


Это сработало: вечером я увидел подтверждение тому на канале 36Б. Я как раз собирался выпить за свой успех, когда зазвонил телефон. Внутри у меня все упало, едва я услышал голос на другом конце трубки.

— О Андерсон, это ты, — сказал я. Голос Андерсона был полон энтузиазма.

— Эй, Калверли, я видел тебя! Замечательная идея!

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — соврал я.

— О, ну не скромничай! Канал 36Б. «Голубая магнолия». В дальнем углу бара в классической сцене со шляпой. Ты просто сидел там и пил. Это было превосходно! Разве я не говорил, что это было превосходно, дорогая?

— Говорил, дорогой, — послышался голос на заднем плане.

Меня передернуло, когда я узнал интонации Эмеральд Рейнбоу, жены Андерсона. Я ответил осторожно:

— Рад, что тебе понравилось, Андерсон.

— Как тебе только в голову такое пришло? — спросил он как-то очень быстро.

— Ну… — начал было я, но он меня перебил. Андерсон никогда не давал тебе время ответить на вопрос.

— Ладно, не важно. Такая замечательная идея, мы думаем присоединиться! Я и Эмеральд Рейнбоу.

— Нет! Андерсон, это тихий бар! Смысл этой сцены в том, что все мы, люди, — одиноки. Ты подсядешь за мой столик, и мы будем вместе, — это разрушит весь эффект.

Наступила пауза. Я слышал, как Андерсон и Эмеральд Рейнбоу перешептываются. Похоже, они договорились. Андерсон вернулся к разговору:

— Знаешь, Калверли, Эмеральд считает, ты говоришь дело. Надо подумать об этом, но быстро. Мы уже заказали «машину времени» на утро. «Голубую магнолию» будут показывать завтра в тридцать пять часов. Не пропусти. Мы будем там.

— Андерсон! Нет, подожди!

В моем голосе звучала паника, но было поздно. Андерсон уже повесил трубку. Сидя на стуле, я наклонился вперед и упал головой на руки, осознав всю чудовищность того, что я сотворил. Никто так не уверен в таланте Андерсона, как он сам. Он считает, что у него отличное чутье на фильмы. Странно, что оно никак себя не проявляет до тех пор, пока он не прочтет рецензии.

На следующий вечер я сидел в камере развлечений за полчаса до начала фильма. Только я, бутыль ирландского виски, упаковка «феты», оливки и дурное предчувствие. Я ел сыр и выплевывал оливковые косточки в маленькое стеклянное блюдце, которое словно подрагивало в мерцающем свете проектора. Фильм начался в тридцать пять. Я был напряжен, потягивал виски, то и дело подливал себе. Потягивал и подливал. Пока все шло нормально, и я расслабился. Может, Андерсон передумал. Обычно его запала ненадолго хватает. Может, все еще обойдется.

Но я ошибался.

Действие дошло до сцены со шляпой. Богарт и Хепберн стоят у стойки, глядя друг на друга. Кэри Грант спокойно говорит со своего кресла:

— Ты должна выбрать.

Камера делает панорамный кадр комнаты, захватывая Гранта, Хепберн и Богарта. Если вы внимательно смотрите, то заметите меня, одиноко сидящего за столиком на заднем плане, потягивающего виски с выражением мировой скорби на лице. Камера отъезжает к Гранту и затем поворачивается в сторону Андерсона и его жены. Андерсон пьет коктейль, украшенный зонтиками. Оба они ухмыляются прямо в камеру.

Начинает звонить телефон. Все еще пялясь в экран, я со злостью хватаю трубку. Не может быть никаких сомнений, кто это.

— Андерсон! — кричу я.

— Ты нас видишь? Вон там, за столиком в центре. Ты нас видишь? Здорово, правда?

— Здорово! Андерсон, ты… идиот!

Вспоминая это сейчас, думаю, что тогда я был к нему несправедлив. На самом деле для Андерсона это было здорово.

Потом повисла пауза. Когда он вновь заговорил, в голосе его слышались обида и возмущение:

— Ты просто ревнуешь. Эмеральд Рейнбоу считает, что с коктейлем мы великолепно придумали.

«Эмеральд Рейнбоу. Еще бы».

— Ты так не думаешь? В нем был «Голубой Кюрасао».[9]

— Потому что фильм называется «Голубая магнолия»! — крикнула откуда-то издалека Эмеральд Рейнбоу.

Я вдруг сообразил, что все это время молчал. Мои губы тихо шевелились, пока Андерсон продолжал разговор:

— Фильм покажут и завтра на канале 5Б в двадцать шесть часов. Высматривай нас там.

Он повесил трубку прежде, чем я успел что-то сказать. Дверь объявила, что кто-то пришел. Я открыл, обнаружив Сюзи, девушку из «Таймекс-Свотч», протягивающую мне голубенькую потрескивающую коробочку.

— Я по звонку. Ты позвонишь мне через пятнадцать минут, — объяснила она. — Ты ведь знаешь, как это работает?

— Да. Ты показывала мне днем.

— Меня здесь еще не было, — сказала она, состроив легкую гримасу. — Мы буквально сбиваемся с ног, перемещаясь туда и сюда.

— Да? А я бы подумал, что вам незачем спешить, ведь вы сами распоряжаетесь временем, — ответил я рассеянно, беря коробочку из ее рук.

Я нажал на кнопку и сосредоточился, пока не загорелся красный свет.

— Все в порядке? — спросила Сюзи. — Сработало?

— Почему мне никогда не удается запомнить своего возвращения?

— На самом деле ты и не возвращаешься во времени, — ответила Сюзи. — Ты просто перемещаешься в другую реальность, в которой происходит то, о чем ты думал. Настоящее путешествие во времени стоит гораздо больше.

Я стоял озадаченный. Сюзи выпрямилась и чуть прикрыла глаза, рекламируя свой товар.

— «Таймекс-Свотч» предлагает целый ряд товаров, предназначенных для удовлетворения запросов современных потребителей. Мы уверены, что данная модель «Х46» в наибольшей степени соответствует вашим потребностям. Она создана на основе принципа квантовой неопределенности для предоставления широкого спектра альтернативных универсумов, предопределяемых твоей ситуацией.

Все еще озадаченный, я тряхнул головой.

Сюзи на мгновение заколебалась. Она закрыла глаза, несомненно пытаясь припомнить лекцию из вводного курса по маркетингу.

— Ну, это что-то вроде кошки Шрёдингера, демонстрирующей, что могут возникать ситуации, в которых вы будете обладателем кошки, которая одновременно жива и мертва.[10] Вполне очевидно, что это невозможно: это абсолютно не имеет смысла. Гораздо более вероятно, что Вселенная распадается надвое каждый раз, когда возникает ситуация с неоднозначным исходом.

— Ты в этом уверена? — спросил я, хмурясь. Ее слова не слишком убедили меня.

— Да, конечно, — ответила она серьезно, кивая. — Это само собой разумеется. Ведь намного вероятнее, что каждую секунду образуются миллионы новых вселенных, чем предположение, что кошки не существует до тех пор, пока ты на нее не посмотришь. Это же основы перемещения во времени.

Я ничего не понял из ее объяснений, и она это знала. Она улыбнулась и пожала плечами, издав восхитительный скрип красной кожей.

— Ну, мне пора. Увидимся завтра.

— Хорошо, пока, — сказал я.

Я увидел, как она завернула за угол, и тут одна мысль пришла мне в голову.

Завтра?! Она же, наверное, имела в виду сегодняшний день!


Классическая сцена со шляпой. Вечный треугольник. Женщина должна выбирать между двумя хорошими мужчинами, и она должна выбрать не того. Они все это знают. И симпатизируют Богарту, который вынужден поставить свои обязанности выше собственных чувств.

— Ты должна выбрать.

Никогда прежде Хепберн не играла так хорошо, как в этой сцене. Этот потерянный взгляд темных глаз. Тревога и боль. Богарт, уставший от жизни, но все понимающий. Я сижу за своим столиком, пью свой «Джек Дэниелс».[11] Пьяница, не обращающий внимания на то, что происходит вокруг. Грант выглядит как победитель, не испытывающий радости от своей победы. Пиррова победа. Бамбуковая ширма стоит возле одного из столиков, скрывая сидящую за ним парочку слабоумных.

Моих рук дело.

Богарт стоит у двери. Возле вешалки для шляп.

— Черт. Не могу найти свою шляпу.

— Она висит возле двери, — кричит голос из-за ширмы.

— Андерсон!

Вы можете видеть удивление на моем лице, там, на экране.

Богарт настоящий профессионал. Он игнорирует голос. Грант стискивает зубы.

— Мы пришлем ее по почте, — говорит он.

— В этом нет нужды, — продолжает голос из-за ширмы. — Шляпа прямо рядом с ним. Отличная, коричневая, которую она купила ему на Майорке, помнишь? Прямо рядом с красным беретом моей жены.

Начинает звонить телефон. Я слишком шокирован, чтобы ответить. Богарт только что взял свою шляпу и собрался уходить с застывшим выражением лица. Сцена была уничтожена. Фильм был уничтожен. Андерсон за это заплатит.


Любой когда-либо снятый фильм демонстрируется каждый день. Каждая записанная песня проигрывается, каждая картина, каждая книга в той или иной степени задействованы в индустрии развлечений. Корпорации развлечений уверяют, что все они заложены в двадцатичетырехчасовую ежедневную ротацию в камерах развлечений. Все они. От гениальных до позорных. Вся культура последних двадцати столетий непрерывно транслируется на весь мир. И что, наш опыт стал богаче?

Нет. Нет, когда такие идиоты, как Андерсон, звонят мне посреди ночи и спрашивают: «Ну как, тебе понравилось? Полагаю, это придаст сцене больше… пикантности».

— Понравилось?! — кричу я в ответ. — Да ты уничтожил всю сцену! Ты лишил фильм смысла!

— Я сделал его лучше. Он нуждался в хорошем конце.

— Что? — выдавил я.

Я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы ко мне вернулся голос, и затем начал очень терпеливо объяснять:

— Андерсон. Весь смысл фильма в том, что жизнь порой жестокая штука. Иногда даже правильное решение делает нас несчастными, но мы все равно принимаем его, потому что иначе и быть не может. Правильное решение. Фильм этот — девяносто блистательных минут взлетов и падений человека. И конец может быть только несчастливым.

— О нет, — энергично заявил Андерсон. — Нам всегда нужен хороший конец.

— Андерсон! — закричал я. — Ты самоуверенный идиот! Кто дал тебе право менять оригинальную идею?

— Да брось ты, — сказал Андерсон. — Это просто обязанность каждого современного художника делать прошлое лучше. Только путем постоянной переработки произведение искусства может в конечном итоге достичь совершенства. Ты думаешь, ты первый воспользовался «машиной времени»? Да они дают нам возможность приблизиться к совершенству даже после смерти творца. Приблизиться к совершенству с позиции современных взглядов, свободных от предрассудков и суеверий.

— Андерсон, что ты несешь?

— Я снова возвращаюсь к преобразованию «Голубой магнолии». И Эмеральд Рейнбоу со мной.

— Послушай… — крикнул я, но было уже поздно. Он повесил трубку.

Я схватился за голову. Сюзи с сочувствием погладила меня по плечу. Она сидела на моем диване уже более часа и ела арахис. «Машина времени» наготове.


«Голубую магнолию» показывали по каналу 17В в сорок шесть. Это было что-то невероятное.

— Ты должна выбрать.

Темные глаза Хепберн полны слез. Камера делает панорамирование…

Грант. Хепберн. Богарт. Я. Бамбуковая ширма, скрывающая двух шутов. Богарт у двери.

— Черт. Не могу найти свою шляпу.

— Она…

Хлоп. Это я за кадром ударил Андерсона.

— Мы пришлем ее по почте. — Кэри Грант, конечно же.

— Не уходи вот так. Я… я могу объяснить.

В карих глазах Хепберн слезы отчаяния. Она выглядит такой потерянной, такой неуверенной. Вероятно, она озадачена тем, что лабрадор Андерсона только что прошел по комнате, виляя хвостом.

— Не стоит, — говорит Богарт, пиная собаку. — Зачем что-то объяснять человеку, который уже не здесь?

За кадром слышится шум — это Эмеральд Рейнбоу ударила меня.

— Думаю, человек, который живет в одиночестве, не является по-настоящему частью мира, — говорит Богарт.

В кадре появляется Андерсон.

— Мы с женой будем проезжать мимо аэропорта, мистер Богарт, — говорит он. — Можем вас подвезти.

— В этом нет необходимости. — отвечает Богарт.

— О, все нормально, нет проблем, — улыбается Эмеральд Рейнбоу.

— Есть, — говорит Богарт сквозь стиснутые зубы.

— Просто не обращай на него внимания, дорогая, — говорит Андерсон. — В сложившихся обстоятельствах он не может не быть в дурном настроении.

— Я не в чертовом дурном настроении! — кричит Богарт.

Громко топая, он выходит из комнаты. Андерсон и Эмеральд Рейнбоу следуют за ним.

Вы можете видеть меня сидящим за столиком, тихо плачущим, когда вновь появляется Андерсон. На его лице робкая ухмылка.

— Я вернулся, только чтобы взять шляпу, — объясняет он. — Богарт опять забыл ее.


Мы с Андерсоном еще несколько дней переливали из пустого в порожнее, но меня это уже не трогало. Несмотря на все мои старания, фильм был уничтожен, и ничего нельзя было исправить. Его теперь показывали на низкорейтинговых каналах в малобюджетное время. И больше никто ничего не хотел знать.

Андерсон настаивает, что его вины в этом нет, что такое постоянно случается. Он говорит, что «все течет, все меняется» со времени изобретения устройств, интегрирующих реальность. (Думаю, он имеет в виду «машины времени».) Я понял только, что попал в ловушку временного отрезка, где «Голубая магнолия» оказалась уничтоженной. Сюзи советует мне не отчаиваться, говорит, что есть чуть ли не бесконечное число реальностей, в которых фильм остается неизменным. Но, к сожалению, у меня нет денег добраться туда.

По крайней мере, я вижу Сюзи сейчас, что хоть как-то утешает.

А что касается Андерсона… Вы смотрели «Звездные войны»? Помните тот эпизод в конце, когда они летят вниз к Звезде Смерти? Если вы смотрели внимательно, то могли увидеть мою машину, едущую там, внизу. Если вы смотрели очень внимательно, то должны были увидеть Андерсона, бегущего перед ней.

Стивен Пайри ВЫСОКОЭНЕРГЕТИЧЕСКИЕ ШТАНЫ КОЛКИТА[12] Перевод И. Игнатьева

Декан Уизерс метал дротики в фотографию Колкита, прикрепленную к двери кабинета. Колкит проводил опыты с кварками. Вернее, устраивал нелепые, опасные эксперименты, — так считал декан. Эксперименты, из-за которых вокруг купальни, расположенной в здании факультета, образовалось кольцо пены, а туалетная щетка декана начала испускать розовое сияние. После странных энтропических манипуляций Колкита лучший резиновый утенок Уизерса плавал, накренившись на один бок. Колкит применил свои релятивистские штучки к тапочкам декана, и с тех пор в них можно было двигаться только по кругу. И вот, в довершение всего, пошла молва, что высокоэнергетические штаны Колкита нарушали все общепринятые нормы приличия.

Декан прицелился. Когда дело касалось Колкита, он не знал промаха: все дротики летели точно в мишень. Ни один не попал в лучезарно улыбающееся лицо Морин, которая была изображена на фотографии рядом с ненавистным соперником.

Тук-тук… Дверь распахнулась.

— Э-э… Вы хотели меня видеть, декан?

— А, Колкит. — Уизерс подавил желание запустить последним дротиком в стройного мужчину, стоявшего на пороге кабинета. Зубы Колкита были невыносимо ровными, а мужественная челюсть чрезмерно выдавалась вперед, отчего декан чувствовал себя неуверенно в присутствии этого человека. — Заходите, садитесь.

Глубоко вздохнув, Уизерс постарался расслабиться и не обращать внимания на странности пресловутых высокоэнергетических штанов. Колкит сделал шаг, и с внутренней стороны его брюк посыпались искры. Волосы декана мгновенно встали дыбом, затем опустились, и Уизерс почувствовал, как по его телу пробежал разряд электрического тока. В воздухе запахло дымом и жженой материей.

— Насколько я понимаю, вы так и не избавились от этих штанов, мистер Колкит.

Колкит сконфуженно кашлянул.

— Увы, нет, декан.

Декан перегнулся через стол и сердито погрозил пальцем.

— Мне на вас жаловались, мистер Колкит. Ваши брюки создают помехи мисс Роджерс, которая занимается радиоастрономией. Мистер Лин начинает думать, что открыл новую разновидность гамма-лучей, всякий раз, когда вы проходите мимо окон его лаборатории. По вашей вине кардиостимулятор профессора Хеджа работает с перебоями.

— Я делаю все возможное, чтобы научиться управлять своими брюками, сэр.

— У вас есть какие-нибудь предположения, что с ними случилось?

Колкит взъерошил свою идеальную шевелюру.

— Я думаю, возникли неполадки в ускорителе элементарных частиц. Миссис Хопкинс считает, что мы выкачиваем темную энергию из пятого измерения. С ее точки зрения, протоны брючной ткани взаимодействуют с какой-то чужеродной материей.

Уизерс бросил быстрый взгляд на оттопыренный карман своего пальто, которое висело на крючке под утыканной дротиками фотографией Морин и Колкита. Хотя никто толком не понимал, что такое квантовое взаимодействие, декан кивнул. «Интересно, — подумал он, — как обитатели других измерений отнеслись к тому, что Колкит просунул к ним свои нижние конечности?» Уизерс однажды видел ноги Колкита во время университетской спартакиады. По его мнению, даже для четырех измерений они были не слишком красивы. Он никогда не мог понять, почему девушки из машинописного бюро находят их неимоверно привлекательными.

Ну а перекачивание энергии из другого измерения наверняка привело к тому, что у местных жителей постоянно мигают лампочки. Бедолаги, вероятно, очень недовольны. Как бы это не стало поводом к войне.

— А почему вы просто не снимете брюки?

— Миссис Карсон попыталась их стянуть. — Колкит выглядел смущенным. — Она, хм, поправляется и спустя некоторое время снова будет ходить. Мистер Бичам предложил подсоединить к брюкам медный стержень системы заземления. Подозреваю, что я все еще снабжаю электричеством западное крыло. Лично мне кажется, что мы должны… — Колкит умолк на полуслове.

Уизерс нахмурился. С тех пор как он занял пост декана, ему не раз приходилось иметь дело с такими незавершенными фразами. Он знал, что продолжение разговора не предвещает ничего хорошего. Как правило, все сводилось к дополнительному финансированию — покупке особых взрывобезопасных молотков для геологов, или свинцового защитного белья для специалистов по горячей плазме, или поездкам в экзотические места, где научные исследования уступали первое место более важным занятиям: например, изучению женщин в соломенных юбках или смуглых мускулистых мужчин, которых почему-то всегда звали Карлос.

— Продолжайте, — медленно проговорил Уизерс.

— Видите ли, декан, если мои брюки и вправду взаимодействуют на квантовом уровне с матерней из другого измерения, у нас появилась исключительная возможность исследовать все современные теории — телепортацию, коммуникацию со сверхсветовой скоростью, путешествия во времени, квантовую гравитацию.

Декан недоверчиво покачал головой:

— Вы хотите сказать, что ваши брюки помогут нам разгадать эти тайны?

Колкит закинул ногу на ногу, и свет настольной лампы декана потускнел.

— Я пришел к мысли, что к высокоэнергетическим брюкам нельзя относиться легкомысленно, господин декан. Они… э… причиняют неудобство в… хм… чувствительных местах. И потом, довольно трудно ходить, когда у тебя в штанах энергия Солнца.

— Тогда нам нужно срочно что-то делать, Колкит.

— О да, сэр. — Колкит расстегнул воротничок. — Принимая во внимание неотложные биологические потребности, я хотел бы избавиться от этой чертовой штуковины как можно скорее. Сегодня, если возможно.

Декан усмехнулся. Разумеется, срочно — понятие относительное, и стоит ему пожелать, оно растянется на неопределенный срок.

— Это может занять несколько недель, Колкит.

— Но сегодня вечером у меня свидание с Морин. Ей не понравится, если наш ужин при свечах будет испорчен из-за того, что мои брюки светятся слишком ярко, сэр.

— Да, Колкит, Морин это не понравится, — вздохнул декан. Его мысли были далеко. Таинственное мерцание свечей, легкое возбуждение от сознания собственного безрассудства и сладостный трепет в ожидании того, что непременно последует за пудингом. Уизерс слышал, что Морин мастерски умела готовить «Смерть в шоколаде». А еще она была очень изобретательна со взбитыми сливками. — Отлично, тогда встретимся утром. Я распоряжусь, чтобы миссис Хопкинс отменила все предварительные заявки на использование ускорителя частиц, и мы подумаем, как снять ваши штаны.


Следующим утром Колкит был надежно привязан к импровизированной мишени, установленной на дальнем конце трубы ускорителя. При словах «привязан» и «мишень» в сочетании с именем «Колкит» настроение декана существенно улучшилось.

— Кажется, сегодня штаны чрезвычайно активны, миссис Хопкинс, — заметил он, поглядывая на экран монитора, расположенного над контрольной панелью.

Брюки Колкита горели ярким неровным пламенем. На втором мониторе линии фиксировали спиралеобразную пляску субатомных частиц на участках с повышенной температурой вокруг бедер Колкита. Счетчик Гейгера, стоявший неподалеку, просто взбесился.

Миссис Хопкинс развернулась в своем кресле и взглянула на декана:

— Вот-вот. И что самое любопытное, мы еще не включили луч. Создается такое впечатление, что брюки мистера Колкита не подчиняются законам причины и следствия. Процесс распада начался в них раньше времени.

Декану было знакомо это чувство: нередко ему казалось, что преждевременный процесс распада начался в нем самом. Человек, возглавляющий факультет физики высоких энергий, был обречен на тяжкий, неблагодарный труд. Окружающие не доверяют людям, которые якобы целыми днями исследуют десять измерений. Уизерс никогда не получал приглашений на лучшие вечеринки, хотя туда звали и Роджерса с факультета химии, который мог синтезировать виагру из пары чайных пакетиков и жареного пирожка, и Эванса с факультета биологии, который собрал полный комплект видеофильмов «Радости секса», и даже Морриса с факультета геологии, который умел колоть лед в виде неприличных фигурок, используя для этого только свой любимый молоток. Физика изучала невероятно маленькие или невероятно большие величины, а весельчаки, которые устраивали вечеринки с виагрой, эротическими фильмами и непристойными ледяными фигурками, не интересовались подобными вещами. Только Колкит был желанным гостем в их обществе, поскольку с ним всегда что-то случалось — всякие необычные происшествия, вроде высокоэнергетических штанов.

Декан улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что мы причиним еще больше вреда, если включим луч?

Миссис Хопкинс пребывала в нерешительности.

— Вы сомневаетесь, декан? Возможно, нам будет трудно контролировать столкновения. Мы можем ненароком зацепить электроны мистера Колкита. Мы можем превратить его в бозе-конденсат, бакминстерфуллериновый раствор или даже в сингулярность.

— Я хочу, чтобы вы немедленно направили на него свои самые точные протоны, Хопкинс. Мы проводим научное исследование. — Декан потер руки. — И расположите еще несколько магнитов вокруг штанов Колкита. Я попытаюсь сфокусировать луч.

— Вы уверены, что это этично, декан?

— Не говорите мне об этике, Хопкинс. Этот негодяй испортил мои тапочки.

Вскоре лицо Колкита начало расплываться на экране. Из репродуктора донесся его прерывистый голос.

— Я… э-э… думаю, что брюки распадаются, — сообщил он. — Я не чувствую своих ног. Вернее, чувствую.

Уизерс махнул рукой миссис Хопкинс, давая знак увеличить мощность.

— Не говорите чепухи, Колкит, — сказал он. — Что значит «не чувствую, но чувствую»?

— Декан, мне кажется, что мои ноги находятся в двух местах одновременно, причем они обе утратили связь с ягодицами. На мой взгляд, это похоже на процесс интерференции. Словно у меня в кармане лежит пара бозонов Хиггса. По-моему, нижняя половина моего тела перешла в состояние корпускулярно-волновой дуальности на макроуровне.

Последняя фраза встревожила декана. Однажды утром он услышал, как девушки из машинописного бюро восхищенно обсуждают нижнюю половину тела Колкита. Это выбило Уизерса из колеи. Никто и никогда не говорил о нижней части его тела. Во всяком случае, не отзывался о ней с восторгом. У декана нижняя половина тела представляла собой неисследованную область. На его горизонте не появлялось ни одной женщины, кроме Морин. Но Морин покинула его, когда появился Колкит, на стороне которого были все преимущества — ровные зубы, мужественная челюсть, самодовольная манера держаться, стиль и всякие интересные штучки. Морин не устояла перед его гормонами, и декан поклялся… что? Отомстить? При помощи науки? Перенастроить ускоритель частиц так, чтобы кое-кто намертво застрял в высокоэнергетических штанах?

— Мы включаем прибор на полную мощность, мистер Колкит, — предупредил декан. — Так что держите крепче свои бозоны.

От штанов Колкита повалил дым. Миссис Хопкинс вскочила со своего кресла, словно намереваясь протестовать. Она широко открыла рот и зажала уши руками, пытаясь заглушить невыносимый вой ускорителя. Декан погрозил монитору кулаком. Его лицо горело от возбуждения.

— Я ему устрою! — проревел он. — Я покажу этому бабнику, как уводить у меня Морин.


Тихим, спокойным утром следующего дня декан сидел за своим столом, погрузившись в размышления. Высокоэнергетические штаны нашли в Абердине. Они пролетели семьсот три мили, прочертив на небе яркую дугу, затмившую солнце. Никто не знал, куда исчез сам Колкит.

Тук-тук…

— Миссис Хопкинс?

— Мне показалось, вас заинтересует известие о том, что нашелся один ботинок мистера Колкита.

— Неужели?

— В Норвегии.

— О!

— А мистер Пайк, строитель, обещал отремонтировать крышу факультета, однако он наотрез отказывается подходить к черной дыре, которая образовалась в трубе ускорителя.

Декан вздрогнул. Неужели он позволил своим эмоциям возобладать и учинил безжалостную расправу над Колки-том? Не выходит ли такой поступок за рамки беспристрастного аналитического научного суждения? В окна кабинета светило яркое утреннее солнце, и вдруг декан усомнился, что проблема заключалась именно в Колките. Он, декан Уизерс, не изменился. Весь его план строился на том, что, избавившись от Колкита, он, Уизерс, станет другим. Но Морин не спешила к нему в кабинет, чтобы броситься нагой в его объятия. И девушки из машинописного бюро не замирали восхищенно, когда он проходил мимо. Они обсуждали только исчезновение Колкита, беспокойно вертясь и ерзая на стуле, словно никакие черные дыры не могли поглотить сладкие воспоминания о его либидо и даже из другой вселенной Колкит мог довести их до множественного оргазма.

— А гравитационные волны? Миссис Хопкинс покачала головой.

— Мистер Лин прикрепил к полу все, что двигается, однако западное крыло университета неуклонно смещается в сторону восточного крыла со скоростью три дюйма в час. Мистер Лин считает, что через несколько дней факультеты химии и геологии столкнутся.

— Вам не кажется, что к тому времени здание университета обратится в руины?

— Время и пространство сворачиваются, декан, и, по расчетам мистера Лина, наш мир будет уничтожен раньше, чем западное крыло. Наш университет уцелел, несмотря на все попытки Гитлера его уничтожить, поэтому мистер Лин полагает, что своды здания не обрушатся при перемещении.

Декан снова вздрогнул. Морин работала на геологическом факультете — нежная, как богиня, и столь уязвимая перед неистовыми захватчиками. Что с ней будет, когда мужланы с факультета химии вломятся в ее обитель? И потом, кто же знал, что наш мир так хрупок и ненадежен?

— Значит, я все погубил, — пробормотал декан. Он встал из-за стола, подошел к двери и снял с вешалки свое пальто. Колкит лучезарно улыбался на фотографии, утыканной дротиками. Декан ощупал карман пальто, в котором лежал некий предмет. — Мне нужно кое-что сделать, миссис Хопкинс. Вероятно, некоторое время меня не будет.


Черная дыра вращалась. На самом деле она была серой, потому что, вопреки предположениям декана, материя стремилась вырваться из сферы Шварцшильда. В противном случае на нее никто не обратил бы внима-

ния, а фундаментальный закон вселенной гласит, что все вещи желают быть замеченными. Когда Уизерс приблизился к черной дыре, раздались шипение и потрескивание. Из-за разной силы тяжести в области лба и затылка у него разболелась голова. Декан сложил руки в виде рупора и поднес их ко рту.

— Колкит! — крикнул он, склонившись над дырой, как над глубоким колодцем, а затем прислушался.

— Декан, это вы? — Голос Колкита звучал слабо и невнятно.

— Вам не кажется, Колкит, что ученому неприлично исчезать в своей собственной черной дыре?

— Несомненно, декан. Хотя я подозреваю, что вы имеете к этому некоторое отношение.

— Вот как?

— Меня озадачило, что вы выкрикнули имя Морин, перед тем как меня засосало.

— Неужели?

— Но ничего страшного, сэр, это был забавный эксперимент.

Уизерс вздохнул. Даже угодив в черную дыру, мерзавец не потерял спокойствия духа. Но как ни досадно, слишком многое было поставлено на карту — например, судьба западного и восточного крыла университета, неумолимо двигавшихся навстречу друг другу. Похоже, в физике элементарных частиц поединок двух соперников грозил обернуться тем, что печальную участь побежденного разделит и секундант, который отсчитывал шаги и подавал команду к началу дуэли. И возвышение, на котором он стоял. И лесная опушка, и половина стены замка, и… в конечном счете весь мир…

— В таком случае я считаю своим долгом извлечь вас из этой дыры, мистер Колкит, — сказал декан.

— Но разве это возможно, сэр?

Декан погладил оттопырившийся карман пальто, сунул руку внутрь и достал оттуда маленькую банку из-под варенья. В банке клубился туман.

— Возможно, поскольку у меня здесь протоны, которые взаимодействуют с вашей материей.

— Э, телепортация, сэр?

— Заткнитесь, Колкит, и возьмите себя в руки.


Западное крыло не столкнулось с восточным крылом. Ничто во Вселенной не смогло бы примирить химиков и геологов. Когда Колкит перестал вытягивать энергию из пятого измерения, черная дыра в подвале закрылась. Морин, как оказалось, не возражала против участия в странном легкомысленном любовном треугольнике. И постепенно ненависть декана к Колкиту утихла, особенно когда Колкит подарил ему пару новых нерелятивистских тапочек. К сожалению, спасти резинового утенка не удалось: он лопнул раньше, чем подоспела помощь.

Но лишь когда декан услышал, как девушки в машинописном бюро восторженно отзываются о нижней половине его тела, он в полной мере осознал значение тех незаметных перемен, которые произошли при взаимодействии энергии и материи рядом с черной дырой. Декан, конечно, и сам удивлялся, откуда у него вдруг появилась уверенность в себе — особенно когда дело касалось прекрасного пола. В университете ходили слухи, что Уизерса того и гляди назначат ректором, а это обеспечивало ему приглашения на такие вечеринки, о которых Колкит мог только мечтать. Декан чувствовал себя другим человеком. Энергичным. Живым.

Он чувствовал себя немного… Колкитом.

— Вы давно видели Колкита, декан? — поинтересовалась миссис Хопкинс июньским вечером, когда они оба лежали и курили, отдыхая после любовных игр.

Декан сделал вид, что не заметил своей фотографии, утыканной дротиками. Снимок висел на двери спальни, над крючком, на который мистер Хопкинс обычно вешал домашний халат. В конце концов, не его вина, что мистер Хопкинс не вполне соответствовал требованиям миссис Хопкинс. Декан поднаторел в поиске G-точек.[13] Девушки из машинописного бюро подтвердили бы это. А Морин теперь клала бисквит себе на колени, — таким он был изобретательным.


— Довольно давно, миссис Хопкинс. Мне кажется, Колкит стал немного замкнутым. Говорят, что большую часть времени он теперь проводит, запершись в своей комнате.

— Он изменился, — подтвердила миссис Хопкинс. — И в первую очередь изменилась его полярность. Его электроны вращаются в другую сторону. Я заметила это вчера, когда он проходил мимо магнетрона. Его верхние кварки превратились в странные кварки.

Декан приподнялся на локте. Следует ли понимать это как намек на подавленные гомосексуальные наклонности? Забавно, он бы никогда не подумал, что Колкит ездит на другом автобусе. Уизерс терпеть не мог, когда девушки в машинописном бюро высказывали подобные догадки о нем самом в прежние унылые и мрачные дни, до происшествия с высокоэнергетическими штанами Колкита.

Миссис Хопкинс потушила сигарету о тапочку мистера Хопкинса.

— Кстати, Колкит просил передать, что завтра утром хочет встретиться с вамп около генератора поля горячей плазмы.

— В самом деле?

— Он говорил о каком-то научном эксперименте, который намерен осуществить. И спросил, не могу ли я принести ему дюжину банок из-под варенья и пару старых кальсон большого размера. Ума не приложу, зачем ему все это нужно.

Уизерс быстро оделся.

Он был доволен тем, как вращаются его электроны. И кальсоны из горячей плазмы были декану совсем ни к чему.

Крэйг Шоу Гарднер ВСТРЕЧА С ДРАКОНОМ[14] Перевод И. Богданов

1

Хороший волшебник должен всегда стремиться к высоким целям, и ничто не должно отвлекать его от этих возвышенных помыслов, кроме, пожалуй, еды, а ведь ему должно быть приятно откладывать немного на то время, когда он выйдет на покой.

Из «Наставлений Эбенезума». Том III

Болыне не мог заставлять себя собирать хворост. Мой мир рухнул. Она не пришла.

Слишком долго я сидел на залитой солнцем поляне, где мы всегда встречались. Наверное, она и не знает, что уже полдень; но ведь что-то ее задержало; вспоминаю холодный взгляд ее голубых глаз, белокурые волосы, то, как двигалось ее стройное тело, как она смеялась… а мои ощущения, когда она касалась меня… Ну конечно, она придет.

Но ведь я даже не знаю, как ее зовут! Знаю лишь, что я, ученик волшебника, интересен ей. Однажды она сказала, что волшебники лучше других исполняют свои роли в этом захолустье, и еще она сказала, что всегда любила театр. А потом рассмеялась, мы поцеловались и…

За спиной у меня поднялся холодный ветер. Приближалась зима.

Я собрал сучья и ветки, какие оказались поблизости, и зашагал обратно к дому моего учителя.

Еще издали я услышал, как кто-то чихнул. Мой учитель Эбенезум, вне сомнения, — один из величайших волшебников в мире. И был таковым до того несчастного происшествия, когда вмешался дьявол из седьмого ада. Моему учителю удалось прогнать это отвратительное существо, самое могущественное из всех, которых он дотоле встречал, однако успех дорого обошелся ему. Начиная с этого момента, стоило только Эбенезуму приблизиться к чему-нибудь сверхъестественному, как его тотчас охватывал приступ продолжительного чиханья. Этот недуг некоторым образом расстроил карьеру Эбенезума как мага, но мой учитель не из тех, кто легко сдается. В эту самую минуту он, должно быть, предпринимает очередную попытку почитать какую-нибудь книгу заклинаний. Отсюда и чих. Откуда же еще?

Если только нет ничего сверхъестественного в воздухе.

Наверное, помимо моего настроения была и еще какая-то причина, в силу которой все вокруг было так темно, и была другая причина, из-за которой мы не встретились, как собирались. Справа от меня зашевелились кусты. Что-то очень большое пролетело мимо, закрыв на секунду солнце.

Я вошел в дом с охапкой хвороста в руках. Волшебник чихнул. Потом еще раз чихнул и еще раз. Мой учитель стоял в комнате. Одна из его книг заклинаний лежала перед ним на столе. Я поспешил ему на помощь, второпях позабыв о хворосте, который, когда я потянулся к книге, рассыпался по столу. Несколько веток упали на одежду чихавшего Эбенезума.

Я закрыл книгу и с тревогой посмотрел на мага. К моему удивлению, Эбенезум высморкался в свой расшитый золотом темно-синий рукав и заговорил со мною спокойнейшим тоном.

— Спасибо, ученик.

Он бережно поднял с колена веточку и положил ее на стол.

— Не мог бы ты определить ее в более подходящее место?

Волшебник тяжело вздохнул.

— Боюсь, мой недуг хуже, нежели я думал. Возможно, мне даже придется призвать кого-то на помощь со стороны.

Я торопливо убирал щепки.

— Со стороны? — осторожно спросил я.

— Надо поискать другого мага, такого же великого, как я, — продолжал Эбенезум, подчеркивая каждое слово. — Хотя для этого нам, возможно, придется отправиться куда-нибудь далеко — быть может, даже в великий город Вушту.

— В Вушту? — переспросил я. — С его садами наслаждений и запретными дворцами? В город неведомых грехов, которые преследуют человека всю жизнь? В эту самую Вушту?

И я тотчас почувствовал, как тяжесть свалилась с моих плеч. Я поспешил сбросить дрова возле огня.

— В эту самую, — кивнул Эбенезум. — Но есть проблема. У нас нет средств для путешествия и нет видов на то, чтобы раздобыть их.

Словно откликнувшись на наше затруднительное положение, порыв ветра уперся в наш дом, дверь распахнулась, и внутрь полетели грязь и листья, и вслед за тем, пошатываясь, вошел какой-то человек в лохмотьях. Все лицо его было в грязи. Он захлопнул за собою дверь.

— Бегите! Бегите! — дрожащим голосом проговорил пришелец. — Драконы! Драконы!

И тут глаза его закрылись и он рухнул на пол.

— Ну вот, теперь все ясно, — сказал Эбенезум, поглаживая свою длинную седую бороду. — Моя долгая карьера в качестве мага, Вунтвор, помогла мне это понять. Если долго ждать, то что-то все-таки обязательно случится.

2

Страшным существам из ада нужно всегда смотреть прямо в лицо, если только не возникает возможность смотреть на них как-то иначе, скажем, из кустов, где можно находиться в совершенной безопасности.

Из «Наставлений Эбенезума». Том V

Мы предложили пришельцу вымыть лицо и выпить вина, после чего он пришел в себя.

— Бегите! — едва успев перевести дух, выдохнул он.

Он быстро огляделся. Его бледно-голубые глаза безумно забегали от моего учителя ко мне, от пола к потолку. По возрасту он был близок к моему учителю, но на этом сходство заканчивалось. Если у моего учителя была копна красивых седых волос, то пришелец был лысеющим, волосы у него были жидкие и бесцветные. Если у волшебника было лицо уверенного в себе человека, который одним движением брови мог выразить безмятежное спокойствие или неземной силы гнев, на лице нежданного гостя нельзя было что-либо прочитать; маленький нос и узкий подбородок, лоб со множеством морщин и эти бегающие голубые глаза на темном, забрызганном грязью лице.

— Успокойтесь, успокойтесь, добрый человек, — отвечал Эбенезум ровным голосом, к которому частенько прибегал в тех случаях, когда стремился расположить на свою сторону юных дам и сборщиков налогов. — К чему такая спешка? Вы что-то говорили о драконах?

— Да-да, о драконах. — Человек, кажется, нетвердо стоял на ногах. — По крайней мере, об одном драконе. Он захватил главную башню замка Гэрниша.

— Башню замка Гэрниша? — спросил я.

— Да ты видел ее, — пробормотал Эбенезум, не спуская своих холодных серых глаз с нашего гостя. — Это небольшой замок на дальнем холме в глубине леса. — Эбенезум фыркнул в бороду. Впрочем, замок ли? Скорее, это каменная хижина, однако там живет наш сосед, герцог Гэрниш. Герцогство, очень небольшое. Да и сам он не бог весть какой герцог, если уж на то пошло.

Что до нашего гостя, то он совсем разволновался.

— Я бежал через лес Гэрниша вовсе не ради того, чтобы послушать разговор о соседях. Нам надо бежать!

— Через лес Гэрниша? — спросил я.

— Это лес за домом, — ответил учитель, — Наверняка это название придумал герцог. Все остальные называют его Волшебным лесом.

— Что там еще за Волшебный лес? — вскинулся пришелец. — Это лес Гэрниша. Таково его официальное название. Как и «замок Гэрниша»!

— Все зависит от того, как на это посмотреть, — ответил Эбенезум, и на его лице появилась улыбка, с помощью которой он очаровывал и злодеев, и незамужних тетушек одновременно. — А мы раньше не встречались?

— Возможно. — Пришелец, будучи ростом ниже моего учителя, отличавшегося внушительным сложением, беспокойно заерзал под пристальным взглядом волшебника. — Думаете, нам не следует бежать? Драконы ведь… сами понимаете…

— Успокойтесь, приятель. Мне приходилось иметь дело с парой драконов, иначе какой я волшебник? — Эбенезум еще внимательнее присмотрелся к пришельцу. — Скажите-ка, а вы не герцог Гэрниш?

— Кто? Я? — заговорил человечек. Его глазки снова забегали от моего учителя ко мне. — Ну… вообще-то… — Он откашлялся. — Думаю, что да.

— Так почему же вы сразу этого не сказали? Я не видел вас с тех пор, как вы прекратили брать с меня налоги.

И Эбенезум растянул губы в самой широкой улыбке, на какую был способен. Он дал мне знак, чтобы я подал гостю стул. У герцога определенно были деньги.

— Неловко как-то вышло, — сказал наш почетный гость, уставясь в пол. — Боюсь, я не совсем герцог.

— Чепуха. Столкновение с драконом может кого угодно вывести из себя. Не хотите ли еще вина? Может, к поближе огню присядете?

— Нет, благодарю вас. — Герцог заговорил еще тише. — Как по-вашему — не лучше будет, если мы побежим? Я хочу сказать — от драконов. Да я и еще кое-что видел в лесу. Будь ваши чары несколько… — Герцог еще раз откашлялся. — Видите ли, я слышал о ваших затруднениях.

Эбенезум насторожился было при этих последних словах, однако улыбка, или подобие ее, не сошла с его лица.

— Слухи, дорогой герцог. Непомерно раздутые слухи. Мы живо справимся с вашим драконом.

— Но дракон уже захватил главную башню замка Гэрниша! Он громадный, у него ярко-синяя и фиолетовая чешуя, а от головы до хвоста будет двадцать пять футов. Он царапает крыльями потолок моего главного зала! И он непобедим! Захватил мой замок, мою прекрасную дочь и одолел моего слугу!

Прекрасную дочь? Мыслями я вернулся к девушке моей мечты. Куда она пропала? Что задержало ее?

— Она еще совсем ребенок! — вскричал герцог. — Ей и семнадцати нет. Красивые белокурые волосы, прекрасные голубые глаза, чудесная девичья фигурка. И дракон зажарит ее до хруста, если мы не выполним его требования.

Блондинка? Голубые глаза? Чудесная фигурка? Очень интересно!

— Ну же, дорогой мой, — говорил Эбенезум, — успокойтесь. Всем известно, что драконы любят все чрезмерно драматизировать. Единственное, что этот зверь успел до сих пор сделать, это одолеть вашего слугу. Полагаю, у вас был всего один слуга?

Так она не покинула меня, а всего лишь стала заложницей! Столько времени мы провели с ней вместе, столько длинных теплых дней, а она мне так ничего и не рассказала о себе! Дочь герцога!

Герцог сверкнул глазами в сторону моего учителя.

— Этого не случилось бы, если б мои подданные платили налоги!

Дочь герцога. Я спасу ее! И тогда не нужно будет ничего скрывать. Мы замечательно заживем вместе! В глазах Эбенезума загорелся огонек.

— Быть может, если бы кое-кто из местной аристократии не был столь озабочен расширением границ своего крошечного герцогства… — Волшебник махнул рукой, и огонек исчез. — Но это неважно. Нам нужно изгнать дракона. Вижу, приемы тут вполне обычные. Обыкновенно дракон захватывает замки и девушек. Ничего оригинального. Мы должны легко с этим справиться.

Герцог принялся было снова возражать, но Эбенезум и слушать его не стал. Только одно раздражало его обоняние больше волшебных чар — деньги, а в доме явно запахло деньгами. Мой учитель выслал герцога из дома, пока мы вместе собирали всякую всячину для битвы с драконом.

Когда я все упаковал согласно указаниям моего учителя, Эбенезум поманил меня в свою библиотеку. Войдя в нее, волшебник поднялся по небольшой лестнице и, тщательно зажав нос, снял с самой верхней полки какой-то тощий том.

— Он может нам понадобиться.

Голос его при этом прозвучал необычайно неестественно, наверное, потому, что нос был зажат большим и указательным пальцами.

— В моем нынешнем состоянии я не могу рисковать. Но ты должен справиться, Вунтвор.

Он спустился с лестницы и передал в мои руки тонкий том темного цвета. На обложке золотом было выведено название: «Как разговаривать с драконом».

— Однако нам пора! — воскликнул Эбенезум, похлопав меня по плечу. — Нельзя заставлять клиента ждать. Книгу почитаем в дороге, когда будем отдыхать.

Я поспешно запихнул книгу в мешок со всякой всячиной, туго затянул его, взял посох и вышел вслед за учителем из дома. Я был уверен, что мне все по плечу, если иметь в виду, что в конце путешествия меня ждет моя дневная красавица.

Мой учитель уже успел подхватить герцога за шиворот и развернуть его в нужном направлении. Я шел по пятам Эбенезума так быстро, насколько позволял мне тяжелый мешок. Волшебник, как обычно, шел с пустыми руками. Как он не раз объяснял, руки у него должны быть свободны для того, чтобы быстро колдовать, а голова свободна для того, чтобы колдовать успешно.

Я заметил, как шевельнулся куст, потом еще один. Точно ветер шевелил листья, только ветра не было. Лес был неподвижен, как и тогда, когда я дожидался своей полуденной возлюбленной. И все же кусты шевелились.

Да это все мое воображение, подумал я. Как и темнота леса. Я с беспокойством взглянул на небо, словно надеялся, что снова солнце исчезнет. Что-то большое заслоняло солнце. Что это?

Дракон?

Между тем мои размышления были прерваны появлением человека в ярко-оранжевой одежде, который возник у нас на пути. Он заглянул в какой-то странный инструмент на конце палки.

Я посмотрел на герцога, который шел рядом со мной. Он затрясся.

Человек в ярко-оранжевой одежде посмотрел на нас снизу вверх, когда мы к нему приблизились.

— Добрый день, — сказал он. Хмурое выражение лица шло вразрез с его словами. — Не могли бы вы передвигаться чуть быстрее? Вы загораживаете дорогу императору.

Герцога всего затрясло.

— Дорогу? — спросил Эбенезум, останавливаясь посередине тропы и отнюдь не торопясь прогнать человека в оранжевом.

— Да, новую дорогу, которую добрый и великий император Флосток III объявил…

— Бегите! — закричал герцог. — Драконы! Драконы! Бегите!

Он прыгал, размахивая руками перед представителем императора.

— Поосторожнее! — пригрозил человек в оранжевом. — Я этого не потерплю! Я еду к герцогу Гэрнишу по важному делу.

Герцог перестал прыгать.

— К герцогу? — спросил он, одергивая свою испачкавшуюся одежду. — Я и есть герцог Гэрниш. Чем могу быть полезен, добрый человек?

Человек в оранжевом еще больше нахмурился.

— Я насчет ремонта дороги…

— Ну конечно. — Герцог обернулся и посмотрел на нас. — Может, отойдем в сторонку и поговорим, чтобы нам никто не мешал?

И герцог отвел человека в оранжевом в кусты.

— Они стоят друг друга, — пробормотал Эбенезум. — Однако к делу. — Он с серьезным видом посмотрел на меня. — Кое-что о драконах. Драконы принадлежат к числу волшебных подвидов. Они обитают преимущественно между мирами, отчасти на Земле, отчасти в аду, но в общем, ни там, ни там. Есть и другие волшебные подвиды…

Лекция Эбенезума была прервана шумом в кустах. Над кустами появились огромные руки с густой серовато-коричневой щетиной и тотчас исчезли: Послышались крики. Кричал человек.

— Еще один подвид — тролль, — заметил Эбенезум. Я отпустил мешок, висевший за спиной, и покрепче

ухватился за посох. Они собираются съесть отца моей любимой! Никогда не встречался с троллями, но, кажется, пришло время с ними познакомиться.

— Трус! Трус! — послышалось из кустов за нашей спиной.

Голос грубый, точно пила вонзается в твердое дерево, — такой же звук. Я решил, что это тролль.

— Постойте! — закричал кто-то другой. — Не делайте этого! Я представитель императора!

— Трус! Трус! — ответил хор грубых голосов.

— Пора с этим кончать! — Еще чей-то голос — высокий и дрожащий. Герцога?

Хотя голоса раздавались совсем близко, становилось все труднее различать отдельные слова. Стоял сплошной шум, выделялись лишь крики «Трус!». Я поднял посох над головой и с криком бросился вперед.

Прорвавшись сквозь кусты, я оказался на небольшой лужайке, которую занимали четверо. Одним из них был герцог. Трое других были самыми омерзительными существами, которых я встречал в своей короткой жизни. Приземистые, покрытыми пучками серо-коричневой шерсти, которая едва прикрывала перекатывающиеся мышцы рук и ног, напоминавших бочки. Три пары очень маленьких красных глазок обернулись и уставились на меня. Один из них проглотил что-то, сильно напоминавшее ногу, обутую в оранжевое.

При виде этих трех ужасных созданий я остановился как вкопанный. Они молча смотрели на меня.

— А, привет, — произнес я среди зловещей тишины. Должно быть, я заблудился. Простите.

Один из троллей подкатился ко мне на своих могучих ногах.

— Трус, — сказал он.

Надо было уходить. Я повернулся и столкнулся со своим учителем, который, даже не посмотрев на меня, сотворил какое-то заклинание.

— Не трус! Не трус! — закричали тролли и побежали в глубину леса.

Я взял себя в руки и помог и волшебнику почувствовать почву под ногами. Эбенезум чихал целых три минуты — результат того, что он применил чары. Придя в себя, он вытер нос краем своей мантии и слишком уж хладнокровно посмотрел на меня.

— Вунтвор, — тихо произнес он. — Зачем ты бросил все свои ценные вещи и побежал? Только затем, чтобы тебя проглотил…

Неожиданно между нами возник герцог.

— Бегите! Бегите! Драконы! Тролли! Бегите!

— А вы? — спросил мой учитель, возвысив наконец голос. — Надоели мне ваши прыганья и истерические выкрики! И что вам беспокоиться? Вы были окружены троллями, и они до вас не дотронулись. У вас заколдованная жизнь!

Он схватил герцога за плечо одной рукой, меня обнял другой и подтолкнул нас к тропе.

— Пошли, — продолжал он. — Мы придем к главной башне замка Гэрниша до ночи. Там мы разберемся с этим драконом вместе с моим помощником, и вы, добрый герцог, хорошо заплатите нам за наши труды.

И прежде чем герцог успел что-либо ответить, волшебник вышел на тропу и живо зашагал к замку.

— Смотри!

Герцог дернул меня за рукав. Впереди лес расступался, и ясно был виден холм вдали. На вершине холма находился замок Гэрниша — каменное строение, ничуть не больше дома Эбенезума. Из нижних окон главной башни валил дым, и мне показалось, будто пару раз мелькнули желто-оранжевые языки пламени.

— Дракон, — прошептал герцог.

Я торопливо порыскал в мешке и вытащил книгу «Как разговаривать с драконом». Пришло время учиться.

Я открыл книгу наугад и пробежал глазами одну страницу. На одной стороне были фразы из повседневной речи, на другой — те же фразы по-драконьи. Я начал читать сверху:

«Простите, не могли бы вы отвернуть морду?»

«Сниз ми хиба-хиба жжжж».

«Прошу прощения, но ваш коготь в моей ноге».

«Сниз мир сазза грак жжжж».

«Извините, но ваш колючий хвост качается в опасной близости от…»

Вся страница была заполнена подобными выражениями. Я закрыл книгу. Она нисколько не вселила в меня уверенности.

Эбенезум крикнул нам что-то. Я поспешил за ним, волоча за собой герцога Гэрниша.

Остаток леса мы преодолели без каких-либо проблем. Лес закончился у подножия большого возвышения. Это был Холм Волшебника, или Гора Гэрниша. Его называли так или этак в зависимости от того, с кем говорили. Отсюда можно было лучше разглядеть замок. И дым. И огонь.

Герцог снова принялся что-то болтать насчет подстерегавших нас впереди опасностей, однако мой учитель успокоил его одним взглядом. Потом взор холодных серых глаз волшебника устремился в сторону замка и даже за него. Спустя минуту он покачал головой. Плечи опустились у него под мантией. Он обернулся ко мне.

— Вунт, — заговорил он. — Не все и разглядишь, что там происходит.

Он еще раз посмотрел на герцога, который нервно пританцовывал на кучке листьев.

— Там не один дракон, а еще и три тролля. Это уже чересчур в смысле сверхъестественного для такого тихого места, как Волшебный лес.

Я ожидал, что герцог станет возражать волшебнику, который выбрал для леса свое название, но тот был необычайно тих. Я повернулся к кучке листьев, за которой он пытался спрятаться.

Герцога не было.

— Сдается мне, — продолжал Эбенезум, — что недавно кто-то вступал с адом в контакт. У тебя в мешке есть один инструмент…

Мой учитель описал этот инструмент и его применение. Если установить его у подножия холма, то он подскажет нам точное число и вид адских тварей, затаившихся в округе.

Я достал этот инструмент. Мой учитель потер нос.

— Держи его подальше. В этом устройстве сохраняется остаточное волшебство.

Я собрал эту штуковину согласно указаниям волшебника и по его сигналу повернул гироскоп, который ее увенчивал.

— Теперь должны появиться маленькие светящиеся точки. — И Эбенезум громко фыркнул несколько раз. — По их цвету можно определить…

И тут он громко чихнул, потом еще и еще раз. Я смотрел на устройство. Может, мне выключить его?

Наконец Эбенезум чихнул прямо на инструмент. Прибор развалился.

— Что за чертовщина! — воскликнул Эбенезум. — Неужели я не могу выполнить простое заклинание? — Он посмотрел на меня. Его лицо показалось мне очень старым. — Убери этот аппарат, Вунт. Попробуем прямой подход. Герцог?

Я объяснил ему, что герцог исчез.

— Что будем делать теперь? — Эбенезум оглянулся и посмотрел в сторону леса. Его холодные серые глаза расширились. Он торопливо высморкался. — Вунт! Опорожняй мешок!

— Что? — спросил я.

Категоричность приказания учителя напугала меня. Я оглянулся в сторону леса. Лес закрывала приближающаяся черная стена, похожая на непроницаемое облако. Но это черное облако простиралось от неба до земли, оставляя за собой сплошную черноту. Оно окутывало лес живой завесой, отчего все вокруг казалось еще темнее.

— Кто-то играет с великой силой, — заметил Эбенезум. — С силой, которую не понимает. Мешок, Вунт!

Я вывалил содержимое мешка на землю. Эбенезум стал рыться в вещах, отбрасывая в сторону разные волшебные книги и незаменимые приборы, пока не схватил маленькую блестящую коробочку, выкрашенную в голубой цвет оттенка яйца малиновки.

Волшебник даже чихнул от восторга. Он бросил коробочку мне.

— Быстро, Вунт! — крикнул он и высморкался. — Пылью из этой коробочки проведи линию вдоль холма!

Он махнул рукой в сторону скалистого кряжа, а сам стал подниматься на холм, снова при этом чихая.

Я сделал, как велел мне учитель, и провел неровную линию из голубой пыли вдоль длинной гранитной плиты. Потом я посмотрел в сторону леса. Темнота подступила совсем близко, охватив все, кроме холма.

— Беги, Вунт!

Я побежал вверх по холму. Волшебник выкрикнул несколько непонятных слов и последовая за мной. Добежав до вершины холма, он споткнулся, и его охватил безудержный приступ чиханья.

Я оглянулся, чтобы взглянуть на приближающуюся черноту. Темная падающая стена накрыла уже почти весь лес и теперь тянулась множеством рук к холму. Однако ее движение вперед приостановилось перед самой неровной голубой линией.

Я почувствовал, как в спину дует легкий ветер, и обернулся, чтобы взглянуть на Эбенезума. Он по-прежнему чихал, но держался на ногах. Одной рукой он зажимал нос, другой тянулся к небесам. Он пошевелил свободной рукой, и легкий ветерок превратился в сильный ветер, а тот — в бурю, которая устремилась вниз по холму, отгоняя темноту туда, откуда она пришла.

Спустя минуту ветер стих, а клочки тумана, которые остались в лесу, испарились под яркими лучами полуденного солнца. Мой учитель сидел и тяжело дышал, точно весь воздух вышел у него из легких.

— Нам повезло, — проговорил он скоро. — У того, кто поднял этот дьявольский туман, слабая воля. Иначе…

Волшебник высморкался, так и не договорив фразу. Внизу, в лесу, показалась чья-то фигура. Это был герцог.

— Я слишком устал, чтобы еще и сражаться с драконом, — продолжал Эбенезум. Он все еще тяжело дышал. — Придется это сделать тебе, Вунт.

Я вздохнул и взял в руки книгу «Как разговаривать с драконом», которая лежала на склоне холма. Потом посмотрел на главную башню замка Гэрниша, всего-то в какой-нибудь сотне ярдов за холмом. Из окон валил дым, время от времени сопровождаемый языками пламени. А теперь, когда мы оказались так близко, я еще и слышал глухое рычание, перекрывавшее все прочие звуки на поляне, на которой мы находились. Рычание периодически переходило в рокот.

Этот дракон может превзойти все мои ожидания.

Герцог потянул меня за рукав.

— Дракон! — сказал он. — Последний шанс убраться подальше!

— Пора войти внутрь, — возразил Эбенезум. — Посмотри-ка в книге, Вунт. Может, нам удастся убедить дракона уйти из замка.

Он оторвал трясущегося герцога от своей руки.

— А если вы, дорогой сэр, утихомиритесь ненадолго, то мы займемся спасением вашего дома и вашей дочери. Честное слово, по-моему, у вас нет причин на что-либо жаловаться — так вам повезло. Большинство людей не осталось бы в живых после того, как лес оказался в плену злобных чар. Как вы умудряетесь справляться с могучими силами, которые тут действуют, вне моего…

Голос Эбенезума стих. Приподняв бровь, он посмотрел на герцога, задумчиво поглаживая свою бороду.

Рокот в замке становился все громче. Я открыл тонкую книгу, которую держал в потных ладонях. Мне предстояло спасти мою дневную красавицу.

Я принялся лихорадочно листать страницы и наконец нашел выражение, которое показалось мне подходящим.

— Простите, можно с вами поговорить?

Эту фразу я произнес по-драконьи самым громким голосом, на какой только был способен.

— Сниз гра! Субба убба жжж!

Из замка донесся громкий низкий голос.

— Говори на нормальном языке, ладно? — произнес голос. — И потом, мне не на что сесть.

Я с облегчением закрыл книгу. Дракон говорит как человек!

— Не верьте ему! — вскричал герцог. — Драконы обманчивы!

Эбенезум кивнул.

— Действуй осторожно, Вунт. Тут кто-то и вправду обманчив. — И он повернулся к герцогу. — Вы!

— Я?

Благородный Гэрниш попятился в мою сторону. Эбенезум стал приближаться к нему.

Опять заспорили! Однако у меня не было времени на мелкие ссоры. Я крепче сжал посох, готовясь предстать перед драконом и моей полуденной красавицей.

Герцог спрятался за моей спиной. Похоже, уверенность возвратилась к нему.

— Вперед, волшебник! — громко закричал он. — Покончи с драконом! Выгони его навсегда!

— Только не волшебник! — громко произнес чей-то голос в замке. — Сначала я заперся в главной башне замка, потом вынужден был захватить твою прекрасную дочь, а теперь еще и волшебник! Как это скучно! Неужели ни у кого нет воображения?

Я подошел к огромной дубовой двери. Ткнул в нее ногой. Она легко раскрылась, я вошел внутрь и увидел дракона.

Он стоял на задних лапах и смотрел на меня. Такой же, каким его описывал герцог, но было и кое-что еще. Сине-фиолетовая чешуя, двадцать пять футов в длину, крыльями задевает потолок. В описании герцога недоставало лишь большого зеленого цилиндра на голове дракона.

Спустя секунду я увидел и ее.

Она стояла перед гигантской рептилией, чуть в стороне. Прекрасная, как и прежде.

— Вунтвор, — спросила она, — а ты что здесь делаешь? Я откашлялся и ударил посохом об истертый каменный пол.

— Я пришел, чтобы спасти тебя.

— Спасти? — Она посмотрела на дракона. Дракон что-то прорычал. — Значит, отец и до тебя добрался?

— Я предупреждал тебя! — закричал герцог за моей спиной. — Теперь дракон изжарит тебя в пепел!

Дракон добродушно фыркнул и, отвернувшись, уставился в потолок.

— Игра закончилась, герцог! — крикнул Эбенезум, стоявший в дверях, подальше от волшебного запаха дракона, который мог спровоцировать очередной приступ чиханья. — Вашим колдовским планам пришел конец!

— Да, отец, — сказала моя полуденная красавица. — Тебе не кажется, что ты зашел слишком далеко? — Она посмотрела на моего учителя. — Отцу так хотелось взять под свой контроль трансимперскую дорогу и расставить таможенные пункты по всему лесу, что он отдал своего лучшего слугу в услужение каким-то созданиям из ада, которых использовал для того, чтобы отгонять всякого, кто стоит на пути осуществления его планов.

Она повернулась и посмотрела на дракона.

— К счастью, одним из таких созданий был Хуберт.

— Предательница! — Герцог схватился за сердце. — И это моя родная дочь!

— Успокойся, отец. То, что ты делаешь, — опасно и неправильно. Из-за своей жадности ты превратишься в чудовище. Меня уже начало тревожить то, что мое будущее связано с тобой и этим замком. Но теперь я знаю. — Она радостно посмотрела на дракона. — Мы с Хубертом решили выступать на сцене.

Герцог опешил:

— Что?

— Да, мой добрый сэр, — произнес дракон Хуберт. — У меня по этой части есть кое-какой опыт, и, переговорив с вашей дочерью, я пришел к выводу, что она тот самый партнер, который мне нужен.

— Да, отец. Жизнь на сцене. Это гораздо лучше, чем сидеть в крошечном замке и ждать, когда тебя спасет какой-то неуклюжий молодой человек.

Неуклюжий? Все вокруг меня закружилось. То, что ее не нужно спасать, — одно, если принять во внимание все обстоятельства. Но называть меня неуклюжим? Я опустил посох и направился к двери.

— Погоди! — крикнула моя полуденная красавица.

Я быстро обернулся. Быть может, он обдумала свои резкие слова? Один долгий день вместе — это все-таки что-то значит!

— Ты еще не видел наше представление! — воскликнула она. — Начинай, дракон!

И она принялась танцевать на каменном полу, а дракон меж тем отбивал хвостом ритм. Они запели:

Это не сон,
Выступает дракон,
Им весь мир восхищен!
А девица поет,
И ликует народ.
Вот бы так целый год!

После каждой строки дракон выпускал кольца дыма, а в конце песни выдохнул немного огня. Потом они спели еще шесть строк, примерно таких же. Потом перестали петь и стали ходить взад-вперед, расшаркиваясь.

Потом заговорили одновременно.

— Эй, дракон! Хорошо, когда есть зрители.

— Еще бы, барышня! Я весь горю! Они помолчали.

— Как в замке Гэрниша красиво! Разве может быть что-то лучше такого солнечного дня, а, барышня?

— Не знаю, дракон. Лучше может быть только блистательный рыцарь!

Они снова помолчали.

— Любовь между рептилиями — дело щекотливое!

— Это почему же, дракон?

— Когда я вижу симпатичную дракониху, моей чешуе щекотно.

И они снова запели:

Это не сон,
Выступает дракон…

— Я больше не могу! — вскричал герцог Гэрниш. — Тролли, взять их!

В углу залы приподнялась крышка люка и из него показались тролли.

— Быстро, Вунт! — вскричал Эбенезум. — Отойди! Но не успел он рукой пошевелить, как его охватил

приступ чиханья.

Тролли приблизились к нам небрежной походкой. Я стукнул одного из них по голове посохом. Посох сломался.

— Трус! — воскликнул тролль.

— Р-р-р-р-р! — пронесся по зале рык.

Дракон поднялся во весь рост, насколько ему могли позволить размеры помещения, и направил тонкий язык пламени на каждого тролля, стараясь попасть в зад каждому из них.

— Не трус! Не трус! — закричали тролли и скрылись в люке.

— Спасибо, — сказал Эбенезум, высморкавшись. — Очень мило с вашей стороны.

— Пустяки, — ответствовал дракон. — Не люблю, когда среди зрителей есть жертвы.

3

Лучшие чары — это те, которые делают правильным то, что неправильно, которые приносят счастье, водворяют мир на Земле и способствуют тому, чтобы значительное количество королевских монет перешло во владение волшебника.

Из «Наставлений Эбенезума». Том IXX

— Наконец-то я заставил нашего доброго лорда Гэрниша прислушаться к голосу разума, — сказал мой учитель, когда мы вернулись домой. — Едва я упомянул, как близко ко дворцу я могу скоро оказаться и что, возможно, займусь проблемами региона, герцог счел за лучшее взять меня на работу в качестве консультанта. — Эбенезум подбросил мешочек, висевший у него на ремне. — Скорее всего, герцог получит разрешение на строительство своих пунктов по сбору налогов. Жаль, что у него уже нет денег на их строительство.

— А что с его дочерью и драконом? — спросил я.

— Хуберт прямо сейчас улетает вместе с ней в Вушту. Я снабдил их рекомендательным письмо к кое-каким моим тамошним знакомым, так что у них уже есть аудитория.

— По-вашему, они настолько хороши? Эбенезум решительно покачал головой.

— Они ужасны. Но сцена — любопытная вещь. Надеюсь, в Вуште их полюбят. Однако хватит об этом. — Эбенезум достал из мешка мешочек поменьше. — Хуберт был настолько любезен, что одолжил мне драконье яйцо. Кажется, это народное средство у драконов. Дает быстрое, временное облегчение. Ни в одной из своих книг я не нашел этому применения, хотя перепробовал все остальное. Что я теряю?

Он перемолол содержимое мешочка в пыль и высыпал ее в бутыль с вином.

— Может, и в Вушту ехать не нужно.

Он зажал нос и поднес смесь к губам. Все мои надежды на лучшее улетучились, как только он проглотил ее. Теперь, когда дочери герцога больше нет, поездка в Вушту — единственное, что у меня осталось.

Волшебник открыл волшебную книгу и глубоко вздохнул. Потом улыбнулся:

— Действует! Я больше не чихаю! В животе у него заурчало.

— Не может быть.

На лице волшебника появилось странное выражение. Он икнул.

— Ну да! Неудивительно, что я не мог этого найти ни в одной из своих книг. Надо было посмотреть Указатель ада! Для драконов это хорошо, а вот для людей…

Он взял с полки книгу и стал быстро ее листать. Потом снова икнул. Когда он повернулся ко мне, лицо его было весьма напряжено.

— Синдром Небекенезеров тотального метеоризма! — прошептал он.

Из-под его одежды донесся высокий скулящий звук.

— Быстрее, Вунт! — закричал он. — Уходи отсюда, если тебе дорого твое здоровье!

Я поступил так, как он велел. Даже с моей кровати, стоявшей под деревьями, всю ночь были слышны свистки, стоны и заглушённые взрывы.

И все-таки мы поедем в Вушту.

Адам Робертс УНИЧТОЖЕНИЕ ВРЕДИТЕЛЕЙ[15] Перевод И. Савельева

1

Дэс поставил машину на ручной тормоз и выбрался из фургона. Особняк показался ему не совсем обычным: длинное здание под плоской крышей, окруженное многими акрами невозделанных земель. По правде говоря, земельные угодья были совершенно дикими. За две мили до въезда кончилась асфальтированная дорога, так что на колеса фургона налипло немало грязи.

Достав из багажника сумку с рабочими инструментами, Дэс зашагал к массивной дубовой двери. Звонка не было видно. Он постучал.

Прошло не меньше минуты, прежде чем дверь открылась.

— День добрый, — сказал Дэс. — Мистер… Вульф, не так ли?

— Да, это я, — отозвался вышедший на стук мужчина. Он был светловолос, с широким подбородком и, казалось, состоял из сплошных мускулов, выпирающих на плечах и груди. На лице хозяина застыло необъяснимо напряженное выражение. — А вы кто?

— Дэс Ханнпган. Я из фирмы «Кинг и Кеган», мистер Вульф. Отлов грызунов. Вы нас вызывали?

— А, это вы! — воскликнул крепкий хозяин и жестом пригласил Дэса войти. — Отлично. Отлично. Да, у нас возникли некоторые проблемы. Вы гарантируете результаты работы?

— Мы гарантируем полное очищение вашего места проживания от нашествия вредителей, в противном случае возвращаем деньги, — ответил Дэс. — Это напечатано в контракте мелким шрифтом. А с чьим нашествием нам придется иметь дело, сэр?

Дэс оглянулся по сторонам. Внутри здание оказалось очень просторным и сумрачным. Это был скорее огромный холл, чем обычная череда комнат. В самом центре зала в большом камине тлели алые угли. На полу лежало несколько неподвижных фигур, хотя при скудном освещении их было трудно рассмотреть.

— Отлично, — повторил Вульф, следя за взглядом Дэса. — Это? Не обращайте на них внимания.

— Они… спят?

— Очень устали, пытаются выспаться. Лучше их не будить. Лучше не надо. Если вы пройдете со мной, я покажу, в чем проблема.

Дэс последовал за хозяином через этот громадный зал, весь отделанный деревом и очень темный.

— Осторожно, здесь ступеньки, — предупредил Вульф.

— Не могли бы вы включить свет, сэр, — попросил Дэс. В это время они спустились на полдюжины ступеней, пересекли площадку и поднялись снова на полдюжины ступеней. — Мне для работы требуется больше света, — продолжил Дэс. — Надо посмотреть, где расставить ловушки. Нам ведь придется иметь дело с крысами, я прав?

— Это здесь, снаружи, — сказал Вульф, толкая деревянную дверь в дальнем конце здания. — В саду.

— В саду? — переспросил Дэс. — В самом деле? Обычно мы не боремся с садовыми вредителями.

Дверь отворилась, и Дэс снова ощутил на лице дневной свет. Посреди некошеной травы стояло огромное существо почти в половину человеческого роста — отталкивающее, опасное и злобное создание. Руки и плечи с выступающими мускулами, словно кольчугой, были покрыты находящими одна на другую чешуйками. Кисти заканчивались кроваво-красными когтями. Голова представляла собой цельный ком хряща, немного подправленный долотом. Под нависающим лбом блестели красные глаза. В процессе дыхания тонкогубый, как у рептилии, рот приоткрывался, и тогда можно было рассмотреть острые кошачьи зубы.

— Вот оно что, — протянул Дэс, оценивая ситуацию. — Так значит, это не крысы?

— Разве я говорил о крысах? — тревожно спросил Вульф.

Существо окинуло их злобным взглядом.

— Да, сэр, конечно. По телефону вы сказали, что у вас крысы. Определенно крысы.

— Не уверен, что так и было… Возможно, на линии возникли помехи… то есть на телефонной линии…

— Если быть точным, сначала вы сказали об осах. Это я хорошо помню. Когда я спросил, много ли у вас ос, вы передумали и сказали о крысах.

— Нет, я уверен, я сказал, что в саду появился огромный человекоподобный чешуйчатый Грендель,[16] — заявил Вульф, занимая позицию так, чтобы Дэс оказался между ним и ужасным существом. — Разве не так?

— Нет, сэр, — настаивал Дэс.

— Должно быть, это ускользнуло из… э-э… — замялся Вульф. — Вероятно, вы что-то пропустили. Послушайте, я твердо уверен. Я говорил.

Ужасное создание на лужайке всхрапнуло и дернуло плечами. Вульф подпрыгнул на месте и негромко, вполголоса, вскрикнул.

— Я привез с собой только набор для крыс, — твердо заявил Дэс. — Вы говорили о крысах, и я подготовился только к борьбе с ними.

— Что ж, — сказал Вульф. — Может быть, у нас есть и крысы. Точнее, я уверен, что они водятся в доме, в большом зале. Прогрызают дырки в мешках с зерном. Пищат. Ну и все такое.

— И вы хотите избавиться от этих крыс? — спросил Дэс.

— Ну, вы могли бы помочь, наверно, могли бы, — неопределенно ответил Вульф. — Было бы неплохо выгнать их из дома, чтобы не бегали по полу. Но, мистер Ханниган, если быть честным, раз уж вы приехали, я бы хотел… Не могли бы вы…

Он не закончил фразу, а только кивнул в сторону Гренделя.

— Ну, для этих существ у меня нет с собой никакого оборудования, — сказал Ханниган. — Я подготовился к борьбе с крысами, а на всякий случай взял еще и набор против насекомых. Но все это вряд ли поможет против Гренделя, не так ли?

— Ох, — разочарованно вздохнул Вульф.

— Грендель, — понизив голос, твердо продолжал Дэс, — это вам не насекомое.

— Думаю, вы правы. Это совсем не насекомое. Но вы же все равно приехали, вот я и подумал… Я надеялся, что вы сможете справиться и с Гренделем…

— Я могу избавить вас только от крыс, — решительно произнес Дэс.

— Мистер… э-э-э… Ханниган, давайте говорить начистоту. Крысы не слишком меня беспокоят. Не стану отрицать, я не испытываю к ним любви, когда они с писком шныряют по дому, совсем нет. Но, говоря по совести, крысы не врываются в холл среди ночи, не рвут моих людей на три части и не убегают, оставляя за собой кровавые следы.

— Хр-р-рг, — сказал Грендель и медленно перенес центр тяжести с одной когтистой лапы на другую.

Вульф снова дернулся и отступил к дверному проему.

— Вам придется самому справляться с этим созданием, — с досадой проговорил Дэс. — И я говорю это совершенно откровенно. У вас есть меч?

— А, да, — ответил Вульф. — Меч есть, конечно. Наверно, это неплохая идея. Только, знаете, я, кажется, потянул плечо во время соревнованию по питью меда. В большом зале.

— Вы потянули плечо, — повторил Дэс.

— Там были такие большие кувшины с медом. Очень тяжелые. Приходилось все время поднимать их, чтобы поднести ко рту…

Вульф жестами пояснил свои слова. При очередном взмахе руки Грендель опять что-то проворчал и переступил с ноги на ногу. Вульф взвизгнул и снова попятился.

— Кроме того, — продолжал он все более нервно, срываясь на крик, — мой меч заржавел, слегка покрылся ржавчиной.

— Его надо было смазать маслом и завернуть в кусок ткани, — заметил Дэс тоном школьного учителя.

— Я знаю, и мне ужасно стыдно, можете мне поверить… это совершенно недопустимо… Но не могли бы вы чем-нибудь помочь в этой ситуации?

Дэс вздохнул.

— Вы обращались в совет?

— Они отказались приехать. Сказали, что это не в их компетенции. Наотрез отказались.

Дэс снова вздохнул.

— Послушайте, — сказал он. — Вот что мы сделаем. Я могу оставить вам пару капканов. Только не говорите об этом моему начальнику, а то он пустит мои кишки на колбасу и будет прав.

— Благодарю вас, — выпалил Вульф. — Спасибо, огромное спасибо. А эти капканы… гм… как они действуют?

Дэс расстегнул свою сумку и пустился в объяснения.

— Я бы посоветовал вам сорок восемь часов не пускать в дом собак и кошек, а также любых других домашних животных. Фирма «Кинг и Кеган» не несет никакой ответственности, если они погибнут, съев отравленную мышьяком приманку.

— Отлично, отлично, — забормотал Вульф, не сводя глаз с Гренделя.

Солнце потихоньку опускалось в заросшие травой низины позади дома; тени становились гуще и длиннее; зелень травы и листьев приобрела красноватый оттенок. Скоро стемнеет, Грендель очнется от оцепенения, и тогда снова начнется кошмар, грозящий ударами хищных клыков и когтей и крепкой, как у анаконды, хваткой мускулистых лап.

— А этот мышьяк… он убьет его?

— О, не стоит на это надеяться, — ответил Дэс. — Такого большого и сильного Гренделя? Нет. В лучшем случае он будет мучаться сильными болями, и вам надо постараться как-то заманить его, заставить сунуть голову в одну из ловушек. А вот тогда, — Дэс свободной рукой изобразил рубящий удар, — тогда вам останется только отрубить ее топором.

— Топором, — повторил Вульф и попятился обратно в полутемный холл. — Отлично. Спасибо вам, мистер… мистер Ханниган. Вы проявили огромное… Ой!

Последний возглас вырвался у него при виде ожившего Гренделя. Существо внезапно встряхнулось, зарычало п сделало шаг вперед. Дэс покачал головой. До сумерек еще не меньше получаса, беспокоиться не о чем. Какими пугливыми бывают некоторые типы!

2

Когда зазвонил телефон, Дэс уже разгадал половину кроссворда и придумывал анаграмму к слову «брак». Он поднял трубку и зажал ее между ухом и левым плечом. «Краб» не подойдет. Это слово не сходится со словом «страх», которое стоит по вертикали.

— «Кинг и Кеган», уничтожение грызунов, — привычно ответил он. — Чем могу вам помочь?

— Мистер Ханниган? — донесся до него резкий скрипучий голос. — Это вы? Это я, Вульф. Помните, вы приезжали ко мне вчера? И еще оставили мне два капкана?

— Помню, — сказал Дэс. — Крысы, не так ли?

— Не совсем так, — испуганным голосом возразил Вульф. — Грендель. У нас была незначительная проблема с Гренделем. Если помните, я вам все объяснил. Нападение и поедание жертв, бегство и кровавые следы в доме. Не всегда, только по ночам.

— Да, я помню. Ну как, вы изловили это существо?

— Он, знаете ли, сунулся в капкан лапой, — сказал Вульф. — Не головой, как вы говорили, а лапой. И все же мы вшестером сумели ему ее отрубить. А потом он сбежал.

— Для него и этого достаточно, — уверенно заявил Дэс. — Без лап эти Грендели ни на что не годятся. Вероятно, он залег где-нибудь в поле и истек кровью.

— Вот и мы надеялись на что-то подобное. Но после этого возникла другая проблема.

У Дэса замерло сердце.

— Да? И что же на этот раз?

— Теперь появилась мамаша-Грендель.

— Да что вы!

— Так оно и есть. Знаете, это ужасно. Она намного больше, чем ее сынок, и активна как ночью, так и днем. Жертв стало вдвое больше. Скажу откровенно, все донельзя перепуганы.

— Прошу прощения, мистер Вульф, но здесь я мало чем могу вам помочь. На мамашу-Грендель надо идти с тяжелым вооружением, а у нас нет на это лицензии. Вам придется позвонить в совет…

— Прошу вас, мистер Ханниган, вы должны нам помочь.

— У меня, — произнес Дэс, потягиваясь на стуле, — связаны руки, мистер Вульф.

— Но вы гарантировали…

— Только не в этом случае, мистер Вульф, — вкрадчиво заметил Дэс. — Гарантии соблюдаются только в отношении вредителей, перечисленных в контракте. Мамаша-Грендель там не значится.

— Мистер Ханниган, я вас умоляю.

Дэс немного помолчал. Он был слишком мягкосердечным и сам это сознавал.

— Ну, мистер Вульф, — заговорил он, — боюсь, у меня и правда связаны руки. Я не могу ничего вам сказать… У вас есть ручка?

— Ручка? — недоуменно переспросил Вульф.

— Да, сэр. Я не могу даже посоветовать вам взять ручку, чтобы записать предполагаемые инструкции, которых мне не положено давать, учитывая сложность уничтожения мамаши-Грендель.

— Мистер Ханниган, я Вас не понимаю. Дэс опять вздохнул.

— Возьмите ручку, мистер Вульф. Наступила небольшая пауза.

— Ага, вот она, — пробормотал Вульф. — Я взял ручку.

— И запомните, я вам этого не говорил.

— Ну как же, определенно говорили.

Дэс покосился на дверь. Его непосредственный начальник, мистер Альфред,[17] был на выезде — захоронение четырех лошадей вместе с колесницей в загородном поместье, — но он мог вернуться в любой момент. А портить отношения с Альфом ему совсем не хотелось. Надо было сразу решительно отказать этому Вульфу и умыть руки.

— Нет, вы действительно это сделали, — искренне возражал Вульф. — Я сам слышал, и довольно отчетливо.

— Я и сейчас не советую вам, — сказал Дэс, — загнать мамашу-Грендель в ближайшее озеро, в котором она живет.

— А она живет в озере?

— В девяти случаях из десяти при борьбе с заражением местности мамашами-Грендель след приводит на дно озера, где у них и находится гнездо, — объяснил Дэс. — Но я вам этого не говорил.

— Мистер Ханниган, — довольно натянуто произнес Вульф. — Не знаю, может, вы считаете, что мы с вами играем в какую-то игру, но я в полном недоумении. Я точно знаю, что вы только что это сказали.

— Мне кажется, вы меня не понимаете, сэр, — снова попытался объясниться Дэс. Снаружи уже послышался шум мотора фургона, свернувшего на подъездную аллею. Возможно, это был Альф. Дэс понизил голос и прижал телефонную трубку к самым губам. — Когда я утверждаю, что я ничего вам не говорил, — зашипел он, — это не означает буквально, что я не произносил ни одного слова. Вы должны понять, что я передаю вам информацию, которую мои работодатели считают противозаконной и за которую я могу нести ответственность перед властями. А в нашем случае, если мой начальник вам позвонит и спросит, говорил ли я то-то и то-то, вы с чистой совестью можете ответить: «Нет, он ничего такого не говорил».

— Но вы же только что сказали мне о том-то и о том-то, — заметил Вульф.

— Возможно, так оно и было, я это признаю, но сразу же после этого я вам сказал, что ничего не говорил.

Вульфу потребовалось некоторое время, чтобы обдумать и понять хитрый прием.

— Значит, смысл в том, что я могу вполне правдиво утверждать, что вы не говорили мне об «Икс», даже если вы мне об этом сказали?

— Точно.

— Но, видите ли, — продолжал Вульф, возвращаясь к теме разговора, — проблема в том, что ваш начальник вряд ли станет спрашивать, говорили ли вы, что мы говорили об «Икс»? Скорее всего, он просто поинтересуется: «Говорил ли мистер Ханниган об „Икс"». В свете предыдущего условия факт вашего заявления «Я не говорил вам об „Икс"» при нашем обсуждении этой темы дает мне право софистического отрицания. Но в последующем случае…

— Мне кажется, мы слишком углубились в эту тему, — прервал его Дэс. — Вы хотите выслушать мой совет, как избавиться от мамаши-Грендель, или нет?

— А вы не могли бы приехать и разобраться с ней?

— Нет, этого я не могу.

Последующая пауза была вполне достаточной, чтобы человек успел проститься с долго лелеемой надеждой.

— Ох, — вздохнул Вульф. — Это меня очень огорчает.

— Ну а теперь вы готовы выслушать, как самостоятельно избавиться от нашествия? Должен вам сказать, мистер Вульф, что как только мой начальник вернется в офис, я повешу трубку, поскольку я не должен давать вам советы в данном случае. Не забывайте, что у нас нет соответствующей лицензии.

— Тогда продолжайте, пожалуйста, — сдавленным голосом попросил Вульф.

— Проследите за мамашей-Грендель до самого озера. Скорее всего, это будет ближайший к вашему дому водоем. Затем вам надлежит последовать за ней в воду, и на дне озера…

— Что? Извините, я должен погрузиться под воду?

— Да. И не забудьте взять свой меч, иначе вы останетесь там навсегда.

— И как долго мне придется там пробыть?

— О, не меньше получаса. Это зависит от вашего мастерства. Под водой довольно неудобно размахивать мечом. Я бы и свинье не посоветовал драться иод водой.

— А там еще и свинья будет?

— Это просто такое выражение, — сказал Дэс, начиная нервничать. — Я хотел сказать, что вам предстоит очень тяжелая работа.

— А как же я буду дышать? Дэс задумался.

— Будете… что?

— Я хотел сказать, стоит ли мне взять напрокат водолазный костюм?

— Задержите дыхание. Или возьмите акваланг, если вам так хочется, но это лишь увеличит расходы.

— Так, — выдохнул Вульф, записывая каждое слово. — Акваланг. Это понятно. Что потом?

— А потом вы отрубите ей голову. И не забудьте вытащить голову на берег. Я бы посоветовал повесить ее над камином.

— И это все?

— Да, все.

— Я только хотел уточнить…

— Что, мистер Вульф? — устало воскликнул Дэс.

— Это обязательно должна быть голова? Раз уж я сумел отрубить руку Гренделю — что в итоге все равно привело к его гибели, — нельзя ли и его мамаше ампутировать конечность? Это было бы намного легче сделать.

— Мистер Вульф, я больше чем уверен, этого будет достаточно. А теперь я действительно должен закончить разговор. Я слышу, как по лестнице поднимается мой начальник.

3

В тот же день, но намного позже, в долгие полчаса перед началом очередной работы, Дэс обнаружил, что проблема Вульфа не выходит у него из головы. Это был довольно редкий случай. Как только Альф удалился на перекур, Дэс поднял трубку и набрал номер своего приятеля Дэйва из «Х-Терминэйт инкорпорейтэд».[18] Несколько минут они беседовали о пустяках и сетовали на недостаток времени для личной встречи.

— Дэйв, — наконец сказал Дэс. — У меня к тебе вопрос. О Гренделях.

Дэйв со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. Это звучало как шипение проколотой шины.

— А что ты хочешь о них узнать?

— У меня был клиент, который подвергся нашествию Гренделя, — сказал Дэс.

— А я думал, у вашей фирмы нет на это лицензии.

— Строго говоря, так оно и есть. Строго говоря. И я должен был ему ответить, что у нас нет лицензии на отлов Гренделей. Но я не мог оставить этого бедолагу без помощи, понимаешь? На заднем дворе его дома стоял злющий Грендель.

— О, с этими существами надо быть очень осторожным, — предостерег его Дэйв.

— Я считал, что с ними можно справиться, если отрубить голову.

— Ты прав, если отсечь голову, с Гренделем можно справиться. Но ты должен быть уверен, что отрубил именно голову. Если отрубишь руку, возникнут проблемы.

— У тебя был такой случай?

— Ага. Стоит лишить Гренделя руки или ноги, как начинается клеточная регенерация и он превращается в мамашу-Грендель.

Дэс с трудом сглотнул.

— Не может быть!

— А вот от мамаши-Грендель избавиться гораздо труднее, — продолжал Дэйв. — Их надо выследить в самом гнезде на дне озера.

— Да, я слышал об этом. Но им тоже достаточно отрубить голову, разве нет?

— Да, это верно. Надо отделить голову от туловища. Но — ух-х, — (это был очень выразительный звук, когда из широко раскрытого рта вырывается то ли выдох, то ли ворчание), — лучше тебе не знать, что случится, если мамаше-Грендель отрубить ногу пли руку.

— А что же произойдет?

— Быстрая повторяющаяся клеточная регенерация. Не успеешь опомниться, как весь район будет заселен большими прыгучими огнедышащими драконами. Очень мерзкими. Невероятно мерзкими.

— Ох, — выдохнул Дэс.

— Но ты же не настолько глуп, чтобы отрубать руку мамаше-Грендель, не так ли?

— Конечно нет, — слабым голосом отозвался Дэс. — Спасибо за информацию, Дэйв. Потом еще поговорим.

Он повесил трубку, откинулся на спинку стула, взглянул в окно и задумался, стоит ли ему беспокоиться. Он определенно посоветовал Вульфу отрубить голову этому созданию. Однозначно. Именно это он и должен был сделать. Никаких осложнений быть не должно, и на этом все закончится. Он улыбнулся и с облегчением выдохнул. «Дэс, — сказал он самому себе. — Не стоит так переживать». Он поднялся, прошел к соседнему столу и включил чайник. Неплохо выпить чашечку чая. Подвести черту под этим делом. «В конце концов, — подумал он, посмеиваясь над собой, — совсем не хочется, чтобы это дело затягивалось». Назвав себя мнительным глупцом, Дэс опустил пакетик с чаем в кружку. И в этот момент он услышал отдаленный, но ясно различимый, принесенный холодным ветром с озера, похожий на запись тигриного рева, пущенную в обратном направлении, рык молодого дракона, впервые вдохнувшего воздух.

— Ох, — негромко произнес Дэс, ни к кому не обращаясь. — Вот дерьмо!

Том Холт НЕ ТА ПЛАНЕТА[19] Перевод Н. Алёшина

Твою мать! — выпалил первый человек, ступивший на Марс, еще прежде, чем его нога коснулась марсианской пыли. — Не та планета.

За тридцать пять миллионов миль от Марса диспетчер Центра управления полетом чуть не проглотил свой микрофон.

— Центр управления полетом — Эксельсиору… — Говорящий старался казаться невозмутимым. — Сообщение неразборчиво, пожалуйста, уточните. Повторите…

— Да помолчи ты, — резко оборвал его первый человек на Марсе. — И кончай называть меня Эксельсиором. Меня зовут Джордж. Пора бы уже запомнить.

Мысль о десяти миллиардах свидетелей на семи континентах не способствовала самообладанию диспетчера Центра управления полетом. «Репортаж выходит сомнительный», — подумал он, оцепенело вперившись в экран, где смутно вырисовывалась одетая в скафандр фигура, которая только что пнула камешек так, что он полетел по зеленовато-желтым просторам молчаливой пустыни.

— И все-таки, мм, Джордж, — только и нашелся что сказать человек из Центра, — каково это, чувствовать себя первым человеком, побывавшим на Марсе?

— Препогано.

— М-да.

Похоже, размытая фигура уже поворачивалась назад к спускаемому модулю.

— Разве не хочется вам сказать, например, — не унимался человек из Центра, — хотя для вас это всего только шаг — для человечества это колоссальная…

— Авантюра. Да, лучше и не скажешь. — Сапог стоимостью в миллион долларов ступил на первую ступеньку лестницы. — Не говоря уже о том, сколько денег угрохали. Эй, народ, все, кто сидит дома и смотрит телевизор: представляете ли вы, во сколько вам обошлась эта затея? Отвечаю — миллиард…

По всей Земле изображение на телеэкранах вдруг исчезло, секунду спустя слегка истеричный голос объяснил, что из-за технических неполадок связь с Эксельсиором временно прервалась, но в настоящий момент ведутся работы по ее восстановлению, а пока вниманию телезрителей предлагается один из лучших эпизодов «Шоу Мэри Тайлер Мур»…[20]


На некоторое время жизнь в городе Хьюстон, штат Техас, необыкновенно оживилась. Президенту Соединенных Штатов Америки, позвонившему с требованием немедленного отчета о положении дел, вежливо сообщили, что на его звонок ответит первый освободившийся оператор и что он может либо оставаться на линии, либо позвонить позже. Представители крупнейших телевизионных сетей и высокопоставленные пентагоновские чиновники встретились для того, чтобы обсудить, насколько реально взорвать Эксельсиора к чертовой бабушке лазерной пушкой, имеющейся в запасе еще со времен Рейгана, — в полном соответствии со стратегией ограничения ущерба. Обвальное падение акций аэрокосмической промышленности вызвало немалый переполох в Нью-Йорке и Токио. Рынок обрушился со скоростью урагана, унесшего Дороти Гейл в страну Оз. На Флит-стрит и без того стоящие на ушах офисы информационных служб оглашались мощными воплями редакторов: «Вторую полосу не занимать!» (первую полосу, конечно же, зарезервировали для материала под заголовком «Священник-транссексуал и ветеран ТВ: во что играют настоящие мужчины», демонстрируя таким образом, что по крайней мере одна нация с оптимизмом смотрит в будущее).

А в это время на Марсе первый человек взобрался обратно в модуль и повалился на койку. «Так мне и надо, — подумал он, — ишь размечтался. Нора бы уже поумнеть. А, да ладно! Время скоротал, и на том спасибо».


— Вам хочется спать, — внушал голос. — Вы совершенно расслаблены. Расслаблены пальцы ног. Расслаблены ступни. И лодыжки тоже расслаблены…

Элис стиснула зубы. По сравнению с ней натянутая струна была просто разваренной макарониной. Чем больше голос уговаривал ее расслабиться, тем больше ей хотелось закричать.

— Ваши икры расслаблены, — врал ей голос, — ваши колени…

«Да уж, да уж, давай заливай. — Внутри у Элис все начинало клокотать. — Если я еще немного расслаблюсь, то удавлюсь собственными жилами на шее. Нет, — одернула она себя, — не то чтобы я была против; я сама хочу, чтобы гипноз помог, иначе зачем я здесь; вот именно: выкладываю за каждый сеанс по шестьдесят фунтов своих кровных — кому сказать! — по шестьдесят фунтов только для того, чтобы услышать, что даже волоски в носу у меня расслаблены, когда и дураку понятно, что это не так — черт, да на них можно скрипичные сонаты исполнять! И он еще смеет говорить, что я совершенно расслаблена, когда яснее ясного…»

— Ваши запястья расслаблены, — продолжал голос, очевидно не подозревая о том, насколько близок был его владелец к тому, чтобы его придушили, — ваши пальцы расслаблены…

«С другой стороны, — Элис сделала усилие, чтобы вспомнить точно, — я не курила уже — подумать только! — тридцать пять часов. Тридцать пять часов, шестнадцать минут и двадцать три секунды. Нет, теперь уже тридцать пять часов, шестнадцать минут и двадцать шесть секунд; тридцать пять часов, шестнадцать минут и двадцать девять секунд…»

В следующее мгновение ее взгляд сделался пустым, голова беспомощно скатилась набок, и она задышала глубоко и размеренно, как хозяйская кошка, устроившаяся на коленях у гостя, который кошек терпеть не может. Голос, который уже добрался до ее ключицы, на секунду затих.

«Ззз… — пронеслось в голове у Элис. — Шшш-а?..»

— Сейчас вы крепко спите. — Голос несколько приободрился. — Я хочу, чтобы вы подумали о том, как мерзко пахнет у вас изо рта по утрам, когда вы просыпаетесь…

— Кто вы?

Владелец голоса резко выпрямился. Он не знал, кто задал вопрос, но был убежден, что это наверняка не Элис Феннел, его пациентка, несмотря на то что слова как будто сами собой выскочили из ее уст. Совершенно другой возраст, произношение, интонации…

Гипнотизер ухмыльнулся. «Одна из них, — подумал он. — Как пить дать».

Он взглянул на часы: до следующего сеанса оставалось сорок минут. Так-так, посмотрим, две минуты — на то, что «курить — здоровью вредить» (он тут же вспомнил, что смерть как хочет курить; еще три минуты уйдет на то, чтобы откашляться и пару раз затянуться у пожарного выхода перед следующим сеансом); таким образом, у него остается по крайней мере полчаса для исследования гостьи из прошлого, на которую он только что, судя по всему, наткнулся. Он очень надеялся, что мисс Феннел не окажется в прошлой жизни Клеопатрой — это будет шестнадцатая Клеопатра за неделю, а нормальный человек так часто переплавляться через Нил на барже не в состоянии.

— Кто вы? — спросил он.

— Элис, — ответил голос. — А кто вы?

— Это сейчас неважно, — сказал он вкрадчиво. — Кто вы — вот что интересно. Какой сейчас год?

Другая Элис задумалась на какое-то мгновение.

— Вообще-то, я не вполне уверена, — ответила она. — Дайте подумать. Король Ричард умер два года назад…

— Извините. Который король Ричард?

— Тот самый, конечно. Король Ричард. Что за глупый вопрос? Ричард, король Англии. Сколько их, по-вашему?

«Три», — подумал гипнотизер, а вслух поинтересовался:

— Вы имеете в виду Ричарда Львиное Сердце? Другая Элис захихикала.

— Мы в нашей деревне никогда его так не зовем, — ответила она. — Хотя вроде и должны. По крайней мере так велит нам священник. Но когда он не слышит, мы зовем его «Ричард, яйца которому откусил верблюд».

При этих словах Другая Элис засмеялась таким заливистым смехом, что он испугался, как бы она не проснулась.

«Да, шутка вполне в духе двенадцатого века, — подумал гипнотизер про себя. — Черт, ну и везет же мне».

— И вправду смешно, — произнес он вслух. — Хорошо, можете сказать мне, где вы живете?

— Так в деревне.

Гипнотизер нахмурился. Вопрос из двадцатого века — ответ из двенадцатого. В следующий раз будешь умнее.

— А как называется деревня? — поинтересовался он.

— Бирмингем.

— Так. Большая?

— Еще какая! За три десятка дворов перевалило.

— Ух ты! — воскликнул гипнотизер. — И вправду большая. А можете сказать, сколько вам лет?

— Конечно, — с готовностью ответила Другая Элис. — Семь. Скоро исполнится восемь.

Дети! Только детей не хватало, час от часу не легче. Хоть бы раз попался один порядочный взрослый!

— Хороший возраст, — произнес он вслух. — Ну а как зовут твоего папу?

— Джордж.

— Какое красивое имя. Чем занимается твой папа?

— Да так, ничем.

— Ясно. А лет ему сколько?

Другая Элис помедлила, как будто репетируя трудную речь.

— Две тысячи пятьсот шесть, — ответила она, — исполнится в Михайлов день.

— Понятно, — терпеливо продолжал гипнотизер. — Ну, с этим разобрались. А есть ли у тебя братья и сестры?

В следующие полчаса гипнотизер уяснил для себя то, о чем раньше и не подозревал. А именно: с семилетними детьми, жившими восемьсот лет назад, разговаривать так же трудно, как и с их современными ровесниками. В конечном счете он был рад, когда время подошло к концу и он, напичкав мисс Феннел обычными внушениями о вреде курения, разбудил ее и побыстрее выпроводил на улицу, не чувствуя ни малейших угрызений из-за того, что не воспользовался в полной мере уникальной возможностью заглянуть в прошлое. Благодаря неожиданно образовавшемуся пространственно-временному туннелю он только и узнал, что у Элис два брата и сестра, она не любит вареный лук-порей и держит кролика по имени Клевер. Почти как прокатился на машине времени.

— Ззз… — пробормотала мисс Феннел, приходя в себя. — Что, все? Получилось?

— Будем надеяться, — ответил гипнотизер.

— Вот именно, — процедила мисс Феннел. — Левая рука совсем затекла.

— Попробуйте потереть ее. С вас шестьдесят фунтов, пожалуйста.

Стоя в облаке голубого дыма на пожарной лестнице и наблюдая за тем, как мисс Феннел на улице судорожно роется в карманах в поисках зажигалки, гипнотизер вздохнул. Ее случай был все же приятным исключением на фоне всех этих треклятых Клеопатр, и предельная незатейливость ее рассказа убеждала его в том, что она говорит правду. Но неужели невозможно хоть раз, всего только раз…

Моему папе две тысячи пятьсот шесть лет. Странное заявление для ребенка — из любой эпохи. Хотя какой с них спрос? Плетут, что в голову придет, на то они и дети. Возможно, так она пыталась выразить, что ее отец глубокий старик, то есть ему не до, а после тридцати. А, пустое.

Следующий клиент еще не пришел — и он направился в заднюю комнатку, включил маленький переносной телевизор проверить долгосрочный прогноз на «Снфакс».[21] За секунду до того, как картинка сменилась, он успел захватить самый конец какой-то передачи о загадочном исчезновении астронавта на Марсе. Он ухмыльнулся, вспомнив «Шоу Мэри Тайлер». «Никакой особой загадки здесь нет, — подумал он. — Если бы я отколол такой номер, я бы сейчас давал в „Эксчейндж энд март“[22] объявление о покупке поддельного боливийского паспорта и отращивал бы бороду. Интересно, что у этого парня в башке? Я бы не отказался в ней покопаться. Как он тогда сказал? „Препогано“? И это первый человек на Марсе?»

Гипнотизер нахмурился. Еще он сказал: «не та планета». Да, тут есть над чем призадуматься («О, мистер Носильщик, мне ведь надо на Юпитер, а меня везут на Марс…»).[23] Если принять во внимание, что попасть по ошибке на другую планету — не совсем то же самое, что проспать свою остановку в автобусе, тогда что, черт побери, он хотел этим сказать? Конечно, этому эксцентричному поступку существует какое-то разумное объяснение. Однако после двадцати лет врачевания душ и умов он мог, как правило, вычислить полного безумца за долю секунды. Первый человек на Марсе мог быть кем угодно. Но безумцем? Исключено.

Скорее уж наоборот. Возможно, даже слишком наоборот…


Она не замечала его до последнего. Нет, если точно, она не замечала его, даже увидев, — до момента, когда он закрывал собой уже половину ее лобового стекла и продолжал стремительно приближаться.

Она ударила по тормозам, и машина, после отчаянной попытки сложиться гармошкой, остановилась как вкопанная. Лобовое стекло, как на морозе, покрылось паутиной из узоров и линий.

Вкрадчивый, настырный внутренний голос настойчиво нашептывал, что нужно завести мотор, пробить в лобовом стекле отверстие, чтобы можно было хоть что-то разглядеть, и поскорее сматываться. Человек, кто бы он ни был, наверняка мертв, и она уже ничем ему не поможет. Бегство с места преступления — это, пожалуй, единственный способ ухудшить ситуацию, которая и без того хуже некуда. Она вышла из машины. Ее трясло, каждый шаг давался с невероятным трудом — ноги стали словно чужие.

Никаких смягчающих обстоятельств. Никаких. Она не смотрела на дорогу, потому что опустила глаза, прикуривая сигарету (сигарету, которую вообще не должна была брать в рот, во всяком случае, не выйдя от гипнотизера; вкрадчивый, настырный голос, адвокат, сидящий внутри, пытался свалить всю вину на гипнотизера, но его никто не слушал). «Да-а, — протянула она про себя, — вот и все. Вся жизнь коту под хвост. Стыд, позор, тюрьма. И этому бедолаге тоже не позавидуешь».

— Ну что стоишь столбом, глупая корова? — прервал ее раздумья голос. — Лучше помоги мне выбраться.

Ей показалось, будто сонм ангелов грянул «аллилуйя».

— Что? — только и смогла пропищать она голосом Пятачка из мультфильма — от ужаса у нее буквально дыхание сперло.

— Помоги же ты мне! — повторил голос.

Голос раздавался из кустов утесника, высаженных вдоль дороги, куда, как она обнаружила, и угодил сбитый мужчина. Она невольно подумала, что у всех инженеров в мире, даже если бы они очень старались, с трудом получилось бы повторить этот эксперимент: он влетел в куст головой вперед, как ныряльщик со скалы, и теперь висел вверх ногами, чудесным образом поддерживаемый тысячами иголок, вонзившихся в одежду. На зависть любому продвинутому йогу. Поза, символизирующая равновесие враждебных сил в пространстве, — прекрасная иллюстрация.

— Сейчас… — сказала она не слишком уверенно. — Мне… никак не подступиться.

В эту минуту она заметила, что кое-чего не хватает, а именно — крови. От человека, которого только что сбил летящий на скорости шестьдесят миль в час «форд-фиеста», так что пострадавший впечатался в колючие заросли, меньше всего ожидаешь такой безмятежной цветовой однородности. То ли в результате шока она перестала временно различать цвета, то ли у него действительно не было ни царапины.

— Вам больно? — спросила она, уставившись на него. Человек засмеялся.

— Ничего страшного, — ответил он. — Это я так шучу. Так ты поможешь мне выбраться отсюда или мне придется здесь висеть, пока одежда не истлеет?

— Простите, — пробормотала она совершенно искренне, хотя субъект был, похоже, не из приятных. Понятно, что она, в сущности, обязана ему жизнью и что ее бессмертная душа у него в долгу на ближайшие двадцать тысяч лет, но из этого еще не следует, что он должен ей нравиться. — Мне очень, очень жаль, но я ума не приложу, что делать.

— Что? Ладно, с тобой все ясно.

Его манера говорить и тон голоса определенно начинали действовать ей на нервы.

— Отойди в сторонку и не путайся под ногами, усвоила? Он немного подергался на месте, потом раз-другой

весьма искусно изогнулся — и каким-то непостижимым образом выпал из куста, приземлившись на ладони, дважды сделал стойку на руках и аккуратно встал на ноги в полуметре от нее. Она оторопело уставилась на него.

— Черт, как это у вас получается? — удивилась она. Он вздохнул.

— Годы тренировок, — ответил он, не отрывая глаз от живописных разрезов на рукавах пиджака. — Пока.

Он пошел прочь. Теперь он был на некотором расстоянии от нее.

Он был — она подметила это еще раньше, но потребовалось некоторое время, чтобы информация зафиксировалась в сознании, — самый поразительно, сногсшибательно, невероятно, неправдоподобно привлекательный мужчина. Во всяком случае, она такого за всю свою жизнь не видала.

— Подождите! — вырвалось у нее.

Он повернул голову, и она на мгновение увидела его профиль, который в мирное время, безусловно, следовало бы запретить.

— Что еще? — нахмурился он.

Он определенно не вызывал у нее большой симпатии, но нужно было что-то сказать.

— Я… мне очень жаль. — начала она. — Вы уверены, что чувствуете себя нормально?

— Никогда не чувствовал себя лучше. У тебя все? Его голос звучал так, будто он говорил с чем-то, что

стряхивал в этот момент со своего ботинка. Неприятный тип, несмотря на профиль.

— Может быть, подвезти вас куда-нибудь? — еле слышно пробормотала она.

— Учитывая, как ты водишь… — ответил он. — Нет уж, увольте. Попробуй для разнообразия следить за дорогой. Она такая длинная, темно-серая с белой полосой посередине.

— Да, хорошо, — послушно согласилась она. Ее внутренний советчик призывал ее треснуть зануду по башке, и на этот раз она даже склонна была прислушаться к непрошеным советам. И при этом не могла отвести глаз от незнакомца. — Что ж, — сказала она, — тогда не смею вас больше задерживать.

— Прекрасно! — услышала она в ответ.

— По крайней мере, позвольте мне заплатить за костюм.

Он вновь остановился.

— Спасибо. Ты очень любезна, — процедил он, как будто говорил с маленьким докучливым ребенком, — но тебе это не по карману, а мне раз плюнуть. Небось секретарша, угадал?

— Извините?

— Не извиняйся. Это достойная профессия, и если ты будешь упорно работать еще лет двадцать, то дорастешь до офис-менеджера. А пока что я в гроб не лег бы в том костюме, который ты в состоянии купить. Это я так шучу, — добавил он, — не бери в голову. Вот собьешь меня снова в две тысячи двадцать шестом — тогда, может, мы до чего-нибудь и договоримся.

Не исключено, в принципе, что он намеренно воспринимал каждое ее слово в штыки, руководствуясь рыцарским порывом — поскорей избавить ее от огорчения и вины, пробудив в ней ответную неприязнь. Хотя вряд ли, с ним это как-то не вяжется.

— Что ж, — проговорила она, — если вам действительно ничего не нужно…

— Да нет, я так, для красного словца, попрактиковаться в светской болтовне. Иди, пожалуйста, отсюда и в следующий раз сшибай лучше дерево или столб.

Он снова пошел прочь. Она побежала за ним и схватила за рукав, который остался у нее в руке.

— Ловко, — сказал он. — Но все же не надейся, что я разрешу тебе купить мне новый костюм.

— Почему вам не больно? — закричала она почти в истерике. — Вас же долбануло так, что вы на воздух взлетели! Вы мне лобовое стекло пробили.

— А-а, вот оно что. Теперь выясняется, что я должен кое-что купить тебе.

— Перестаньте паясничать и ответьте, наконец! Он посмотрел на нее и покачал головой.

— Ничего не выйдет, — ответил он. — Оставь рукав себе.

— Вы…

— Ты бы хоть машину с дороги убрала, — посоветовал он, — а то людям не проехать.

— Что? Ой…

Естественно, смотреть сквозь растрескавшееся стекло было невозможно, а когда она попыталась пробить отверстие, то сильно поранила руку. В конце концов она двинулась наобум, пока не наткнулась на какое-то препятствне — было это дерево или воротный столб, ее сейчас волновало меньше всего. Когда она вновь выбралась из машины и кинулась догонять незнакомца, на дороге уже никого не было.

— Проклятие! — разозлилась она, оглядываясь вокруг.

Она увидела ворота, через которые он мог перепрыгнуть, но перспектива месить грязь на полях, пытаясь отыскать его, ей не улыбалась. Возвращаясь к машине, она подобрала идеального размера камень для того, чтобы выбить в стекле подходящее смотровое отверстие и немного снять напряжение. Конечно, водительское сиденье теперь было усыпано осколками, но из всех ее проблем эта была, вероятно, самой ничтожной.

«Может, все это мне приснилось, — думала она, сидя в машине и глядя на мир сквозь отверстие с заиндевевшими краями. — Может, я еще не совсем отошла от гипноза и у меня галлюцинации». В следующее мгновение она заметила, что ее пальцы сжимают зажженную сигарету; она выбросила ее в отверстие и почти сразу же прикурила другую. «Если мне все это снится, тогда что же случилось с машиной? Врезалась в дерево? Полагаю, что так. Одно из двух: либо я сбила этого занудного, неприятного, но, умереть не встать, красивого типа, так что он угодил в кусты, либо врезалась в дерево. Должно быть, врезалась в дерево. Определенно».

Последние шесть миль она держала постоянную скорость пятнадцать миль в час, потом припарковала машину и присела на пороге своего дома, стараясь собраться с силами, чтобы нашарить в сумке ключи и открыть дверь. «Ну, врезалась в дерево, — уговаривала она себя, машинально повторяя слова, словно жевала резинку, — врезалась в дерево, врезалась в дерево. Там было дерево, как пить дать было, и я в него въехала. Бах! Бум! Бац! Нет, сто процентов, там было дерево…»

Она встала. Она чувствовала себя хорошо. «Я врезалась в дерево и ударилась головой. Вот почему мне почудилось, что столкнулась я с тем типом, а не с деревом. Но я столкнулась именно с деревом, а не с типом. Где-то я его раньше видела».

Она открыла дверь и втащила себя внутрь. «Определенно, где-то я его раньше видела, потому что он галлюцинация — возник, когда я ударилась головой, когда врезалась в дерево. В галлюцинациях возникают образы знакомых люден. Вот почему я подумала, что откуда-то его знаю. На самом деле я просто врезалась в дерево».

Как назло, она никогда в жизни не чувствовала себя лучше. Наверное, это тоже побочный эффект сотрясения. Не мешало бы сходить к врачу — провериться, может, сотрясение серьезное, раз что-то мерещится. К врачу идти нет сил. Лучше всего лечь спать, а к врачу — завтра. Потом в автомастерскую. Сколько невероятно скучных, утомительных дел нужно переделать! Но при мысли о них она немного пришла в себя — ничто так не отрезвляет, как досадные неудобства, — и смогла доползти до кровати и закрыть глаза. Заснуть не получалось, и она стала считать овец. Потом деревья.

В половине четвертого утра проснулась, увидев во сне что-то, что тут же забыла.

— Нет, не тот тип, — произнесла она вслух, — просто дерево.

Она поняла, кто он такой. С одной оговоркой — это не он. Никакого сходства: ни внешнего, ни в манере поведения, ни в манере общаться. Никогда этого субъекта раньше не видела. Совершенно, абсолютно незнакомый человек.

— Папа?! — воскликнула она.


Когда он вернулся домой, автоответчик показывал 26 865 сообщений. Он удалил их все до единого, разделся, почистил зубы и пошел спать. Утром ему вставать ни свет ни заря — прежде, чем НАСА, европейцы, китайцы и все остальные вычислят, куда он улизнул. Ему предстоял долгий путь. Нужно было поспать несколько часов.

Но заснуть все не получалось, хоть убей. Переутомился, решил он. Разница во времени — нет, отставание во времени; нора бы уже было привыкнуть, не первый раз он отправлялся в путешествия на скорости, превышающей скорость света, и возвращался домой после полуторамесячных странствий за три часа до следующего отправления. Ему, безусловно, подфартило: исследовательский корабль с планеты Остар подбросил его до Марса («Куда вам нужно? Серьезно? А-а, ну, если вы там живете…»); это избавило его от невыносимо утомительного обратного путешествия посредством технических достижений человеческой цивилизации, а также дало преимущество перед коллегами, которые ждали его назад не раньше чем примерно через два месяца, когда последняя ступень ракеты с шумом и брызгами приводнится в Индийском океане. Он ухмыльнулся, представив себе выражение их лиц, когда они откроют крышку люка и обнаружат, что его внутри нет: изумление, ужас, полное недоумение на лицах, пока до их сознания будет доходить, что им придется искать другого козла отпущения…

Черт с ними со всеми. С самого начала глупо было надеяться, что бессмысленный красный шарик из камня и пыли, который люди называют Марсом, окажется его родной планетой. Глупо или нет, но в то же время это была его последняя и наилучшая попытка, славное завершение многовековой упорной работы, искусных махинаций, терпеливого ожидания и нескончаемого существования под покровом тайны.

Начиная с европейской предыстории, он не ставил перед собой легких задач: побуждал, подсказывал, тыкал этих homo sapiens носом, как несмышленых щенков, чтобы они в своем техническом развитии дошли наконец до того уровня, чтобы суметь построить космический летательный аппарат, который долетел бы до пыльно-красного обломка камня в небе; и все это была лишь капля в море по сравнению с титанической работой по созданию общества, просвещенного, образованного, пытливого и к тому же достаточно легковерного, чтобы послать ракету к звездам, причем провернуть все нужно было так, чтобы никто не заподозрил, что их использует — с самого начала и до конца использует — один и тот же никому не известный и никем не уполномоченный индивид.

В конечном счете… Да, так и есть. В конечном счете он был бы состоятельнее три с третью тысячелетия назад,

если бы осел где-нибудь и устроился на работу. «Никогда не поздно начать готовиться к заслуженному отдыху», — кричала ему в уши телереклама; представить только! Если бы он думал наперед. Он нахмурился и стал загибать пальцы, что-то подсчитывая. Если бы он начал с самого первого дня прибытия на Землю, посоветовался с независимым консультантом по финансовым вопросам и получил ипотечный кредит, обеспечиваемый полисом страхования жизни, который, в свою очередь, дает право участия в прибылях страховой компании, сейчас бы он уже выплатил последний взнос и стал владельцем целой планеты.

Вместо этого… Ну, в первые сто лет были только шум, гам, тарарам. Вскоре, когда пришло осознание того, что в атмосфере этой ничтожной планетки он был практически бессмертен, вечно молод и неуязвим, он закружился в радостном вихре, что привело к необратимым изменениям в истории, образованию с полдесятка новых религиозных учений и его личному неизменному пристрастию к сухому белому вину, сыру фета и перевоплощению в различные божества. Что и говорить, повеселился на славу; так продолжалось до тех пор, пока за горло не взяла тоска по дому, и он был вынужден признать горькую истину — да, он все повидал, везде побывал, все перепробовал на этом жалком обломке; а тем временем дома Настоящая Жизнь нетерпеливо притопывала ногой и посматривала на часы, гадая, куда же он, черт возьми, мог запропаститься, подразумевая, что, если он еще протянет, у нее не останется другого выбора, как только продолжать двигаться дальше без него. Если его расчеты были верны, век на Земле приблизительно равнялся месяцу на его родной планете. Общее правило, обязательное для каждой освоившей путешествия во времени расы, заключается в том, что, если ты отсутствовал на планете в течение восемнадцати месяцев и у твоей семьи и работодателей нет оснований считать тебя живым, суд объявляет тебя юридически мертвым, твое имущество распродается, жилье перераспределяется, членство в профсоюзе и подписка в книжном клубе автоматически аннулируются, а невыплаченная заработная плата жертвуется в общественный клуб при департаменте по делам о наследстве Министерства юстиции и в пивной фонд, чтобы покрыть расходы на положенные тебе по закону поминки. Если тебя официально признали мертвым — все, конец, ничего уже не попишешь. Министерство юстиции не укротило бы бунтарские, воинствующие племена и не создало идеальное общество, если бы позволяло элементарным фактам вставать на пути у правовых презумпций.

Восемнадцать месяцев — одна тысяча восемьсот лет по земному времени, — и он погиб, обратного пути нет; его жизнь (если он что-то понимал в ней) закончится, его жена будет вольна воссоединиться со своим мерзким кузеном, страховым брокером, а его уникальная видеоколлекция странных звуков, издаваемых животными, раздроблена и рассеяна по всей Вращающейся Розе. Катастрофа.

При одной мысли об этом он вздрагивал даже сейчас. Только когда видишь, как то, что тебе было дано, утекает, словно песок сквозь пальцы, понимаешь, сколь несметными богатствами ты обладал, в каком блаженстве купался; особенно в сравнении с тем, что у тебя имеется на паршивой Земле, где компанию тебе составляют пятьдесят миллиардов дрессированных безволосых приматов. Даже когда крайний срок возвращения на родину истек, он все равно с горечью думал о том, что отдал бы любую цену, лишь бы вернуться домой и жить пусть даже ущербной жизнью полупризрака, как установлено законом, — без права владеть собственностью, заключать брак и записываться в видеотеку, — чем оставаться затерянным здесь, среди чуждых ему обезьяночеловеков. Как бы то ни было, он с еще большим рвением взялся направлять человечество по пути прогресса. Распределительный вал, подвижная литера, демократия, доменная печь, высокоуглеродистая сталь, телескоп, подоходный налог, электричество, научная фантастика, ракетный двигатель — одно за другим он умело собрал воедино все эти достижения человеческих знаний и умений, в надежде, что планета, которую они называли Марсом, окажется на самом деле Вращающейся Розой, ведь поверхность Марса тоже казалась красноватой…

Не та планета. Он в конце концов до нее добрался, но планета оказалась не та, будь она неладна. Жаль, очень жаль. И в довершение всего жесточайшая усмешка судьбы: он ступил на Марс как раз в то время, когда представители другой бороздящей просторы космоса расы, обладающей достаточно развитыми технологиями для того, чтобы перевезти его хоть на край галактики, как раз собирались в путь, и раса эта обитала на Остаре. Вот не везет! По-своему неплохие ребята, всегда рады прийти на помощь такому же, как они, сознательному и чувствующему существу, — за одним-единственным досадным исключением: жители Остара безоговорочно верили в то, что именно на Вращающуюся Розу отправлялись после смерти все законники-крючкотворы с их планеты, и значит, никакая сила на свете ни при каких условиях не могла заставить их приблизиться к Розе ближе чем на расстояние в пятьдесят тысяч световых лет.

Прекрасно. Какую-то долю секунды он раздумывал, не попросить ли их подбросить его до Остар-центральной; но он уже был там много лет назад и прекрасно помнил, что вся их культура построена на игре, в которой двадцать два остаровца гоняются за надутым яйцевидным пузырем по ровной, поросшей травой площадке. Да ну их! Ему даже на миг показалось, что и Земля, в конце концов, не такое уж гиблое место.

Он зевнул, перевернулся на спину и уставился в потолок. Завтра, сказал он себе, наступит первый день оставшейся ему бесконечной жизни. Какое счастье.


— Папа? — повторила она.

Она сидела в кровати с тупым выражением лица, пребывая в такой же радостной безмятежности, как тролль, который забыл о том, что часы идут вперед. Папа? Нет, не может быть. Думай, бестолочь, думай. В последний раз ты видела отца двадцать пять лет назад, когда ему было около тридцати, а тебе два года. Из этого следует, как ночь следует за днем, что мужчина, с которым ты столкнулась двадцать пять лет спустя и который выглядит точь-в-точь как твой отец двадцать пять лет назад, не может по всем законам природы быть одним и тем же человеком. Кроме того, будь это папа, он держал бы газету, потому что последнее, что он сказал маме перед тем, как навсегда исчезнуть, было: «Я выйду на минутку, куплю газету». Времени, чтобы найти газету по вкусу, у него имелось достаточно… Черты ее лица несколько посуровели. Конечно, это не папа, но, если это все-таки был он, она упустила прекрасную возможность продемонстрировать ему свою любовь, сдав назад, проехавшись по нему несколько раз и в конце концов припарковавшись на его голове.

Нет, не он, просто дерево. Дерево. Большая высокая палка с листьями. Большая высокая палка с листьями, которая не испаряется ни с того ни с сего, когда тебе исполняется два, не исчезает в никуда. Есть разница. Деревья ей в общем-то нравились.

Пора вставать, одеваться, завтракать, идти на работу. Она была уже в офисе, снимала крышку с клавиатуры, когда вспомнила, что у нее не осталось ни одной сигареты. Не то чтобы это имело какое-то мало-мальское значение, поскольку курить она бросила навсегда, и решение ее твердо и неизменно вот уже девять часов, четырнадцать минут п тридцать пять секунд.

— Я мигом, — прощебетала она офис-менеджеру, хватая пальто с вешалки. — Только сбегаю в магазин.

Офис-менеджер состроил недовольную гримасу и стал похож на василиска, страдающего от зубной боли, но к тому времени она уже летела вниз по лестнице.


У газетного киоска он открыл газету и нахмурился. Имя его, как водится, написали с ошибкой. Но еще досаднее, что его объявили погибшим. Ха! Если бы.

«Трагическая гибель астронавта на Марсе». Да уж. Он испытывал смешанные чувства по поводу своего очевидного бессмертия. С одной стороны, все, что угодно, должно было быть лучше жизни на Земле. С другой стороны, что, если бы он умер и его бы по умолчанию отослали в какое-нибудь загробное царство, в котором неизбежно было бы все то, что казалось ему самым отвратительным на этой планете, только в концентрированном виде? Вечная жизнь мало чем отличалась бы от той, которую он вел сейчас; но человеческие существа, восседающие на пушистых белых облаках и играющие на арфах…

Любопытная тема для размышлений, однако она и раньше его занимала. Пока что, за более чем три тысячи лет бурной деятельности, он не встретил на Земле ничего такого, что могло бы его убить или вызвать хотя бы легкую головную боль. Допустим. Но то, что он еще с таким не сталкивался, вовсе не значит, что этого не существует, и, кроме того, он более или менее исходил из того, что находится на Земле. Он мог бы быть круче каскадера, дублера Клинта Иствуда, но… Он перевернул газетную страницу. В его голове вспыхнул свет, и он широко улыбнулся.

Заголовок в верхнем левом углу третьей страницы говорил о какой-то инициативе по сокращению вооружения — якобы очередная попытка предотвратить глобальный взрыв, в результате которого планета разлетится на куски, и все из-за какого-то недоразумения. Кстати, подумал он, а как насчет такого исхода дела? Если он и понял что-то про людей, так это то, что они чрезвычайно болезненно относятся к некоторым вещам — нарушению границ на земле и в воздухе и прочему в том же роде, а также без особых раздумий могли выплеснуть ребенка вместе с грязной водой, если дело касалось идейных принципов. Представим себе… Если бы планету разнесло на мелкие кусочки, то вряд ли стоило ожидать, что он сумел бы выжить в глобальной катастрофе, но если бы даже выжил, в межпланетном пространстве ему определенно хватило бы минуты, чтобы погибнуть. Более того (остроумная мысль), если бы планеты Земля и всей человеческой расы не стало, мог бы по-прежнему существовать человеческий рай и/или ад (на его взгляд, что то, что другое — все едино), где только и ждут, когда можно будет сцапать его душу, едва она покинет тело? Логика подсказывала, что нет. Он понятия не имел, как это устроено, но перевидал больше восходов и закатов людских религиозных учений, чем звезд на небе, и вынес стойкое впечатление: как только люди перестают верить, боги умирают, а небеса сами собой растворяются. Выдерни шнур из розетки — экран погаснет.

Да-а, подумал он. Просто, как дважды два. Гораздо сложнее было уберечь его несмышленых земных подопечных от того, чтобы они истребляли друг друга, по крайней мере до тех пор, пока не построят пилотируемую ракету на Марс. Немного вдохновения — тут подтянуть, там поднажать, и меньше чем через месяц он улетит отсюда. Он поднял глаза, вдруг почувствовав на себе чей-то взгляд.

— Вот так-так, — удивился он. — Привет.

— Вы.

Какая-то особь женского пола; он довольно хорошо различал здешние обезьяньи мордочки, но перед его глазами прошло столько поколений, что немудрено время от времени оказываться в замешательстве. Он был почти уверен, что узнал этот экземпляр, но так же вероятно было и то, что она была точной копией своей прапрапрабабушки — официантки, которая в 1854 году пролила ему на колени горячий суп.

— Вы, — повторила она. Она только что прикурила сигарету, непотушенная спичка догорела и обожгла ей пальцы. Она даже не заметила. — Я…

— А, ну да. — Теперь он вспомнил. — Ты та глупая корова, которая переехала меня вчера вечером. — Он ухмыльнулся. — Добралась домой в целости и сохранности?

— Я?

— Да. Не то чтобы мне было до этого дело, — добавил он, обворожительно улыбнувшись, — потому что довольно скоро, если все пойдет так, как я надеюсь, и это перейдет в сугубо теоретическую плоскость. — Он ухмыльнулся. — Это я так шучу, — пояснил он. — Увидимся.

И прежде чем она смогла хоть что-то сказать, он перешел дорогу, завернул за угол и скрылся из виду.


— Вам хочется спать, — внушал голос. — Вы совершенно расслаблены. Пальцы ваших ног расслаблены. Расслаблены лодыжки…

«Чушь», — подумала она, но веки сами собой сомкнулись, и ее сознание снялось с якоря и помчалось куда-то по уже привычной схеме. «Пустая трата времени и денег, — пронеслось у нее в голове, — это бессмысленно, ничего не выйдет… Ох!»

Пытаясь дать происшедшему разумное объяснение, она решила, что это случилось, потому что ее второе столкновение с тем странным и неприятным человеком было еще свежо в подсознании: его лицо на весь экран; так что, когда тормоз с ее сознания был снят и она начала свободное скольжение сквозь свои собственные скрытые предубеждения, вид того же лица при совершенно других обстоятельствах, должно быть, довольно резко ее осадил.

Совершенно другие обстоятельства или череда обстоятельств… Ее разум превратился в хранилище разрозненных экранов, и на каждом одно и то же лицо — его лицо; каждый отличался от другого, как век от века, жизнь от жизни. Безусловно, это стоит уплаченных денег, к тому же выгодно отличается по накалу страстей и количеству впечатлений от того, что можно испытать, когда тонешь или падаешь с высокого здания: тут вместо одной жизни перед глазами проносятся десятки…

Оказывается, она… так-так, посмотрим… ну, в этой жизни простая секретарша в государственном учреждении. В своем предыдущем воплощении она была ни много ни мало профессором ядерной физики, а еще раньше женой всемирно известного астронома, а перед тем скромной школьной учительницей в Новой Англии, а до того вдовой богатого промышленника, а прежде… А, да кем только ни была, в том числе и маленькой девочкой, которая стояла под палящим солнцем на пыльном дворе и наблюдала за лысым дядькой, рисующим палкой на земле какие-то линии, и вразумляла его: «Вот это да! Дядя, ты только посмотри, квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, надо же!..»

Так много жизней. Все разные. Все мои. И в то же время не такие уж разные. Возможно, если бы она бодрствовала, то этот ребус так бы и остался нерешенным, слишком многое мешало бы.

Но сейчас, когда перед глазами мелькали картинки, основной сюжет вырисовывался с отчетливостью окурка в миске с салатом; быстро, интуитивно она сложила мозаику воедино.

Всякий раз он был ее отцом. Всякий раз он либо советовал, либо уговаривал, либо принуждал ее жить так, а не иначе — касалось ли это брака, карьеры, да чего угодно, — и всякий раз она оказывалась ключевым звеном в цепи событий. Будучи профессором, она совершила прорыв в науке; перед этим обратила внимание своего мужа на маленькое пятнышко, которое было заметно, если посмотреть в телескоп, и которое сам он не заметил; еще раньше вложила часть денег своего покойного мужа в компанию, которая тщательно очищала необходимый сплав от примесей; а до того в качестве школьной учительницы заразила одного вундеркинда своей страстью к математике, которую пронесла через всю жизнь; а еще раньше уговорила мужа профинансировать завоевательные походы испанского конкистадора Эрнандо Кортеса и помогла таким образом осуществиться его безумным мечтам. Всякий раз она делала еще один маленький шаг (и всякий раз никто не обращал на нее ни малейшего внимания, потому что, в конце-то концов, она была всего-навсего женщиной…) на пути к осуществлению грандиозного замысла ее последовательного отца. Послушная папина дочка.

Проснуться, сейчас же, пожалуйста, кричала она; но ее рот и легкие крепко спали, пока гипнотизер продолжал бубнить про то, как она ненавидит запах табачного дыма (лжец). Пришлось ей временно пойти на попятную и подождать, пока перед ней воочию предстанут широкие, энергичные мазки большой картины.

И вот тогда она все поняла.


Очень уж много событий для одного дня.

Конечно, он никогда не смог бы пойти на такой шаг. Главным образом, потому что это было бы слишком просто, черт побери, — слишком угнетающе, предсказуемо, неутешительно просто. Стоило всего-то сделать пару звонков, шепнуть пару слов на ушко нужным людям, тут приврать, там намекнуть — и тысяча бомбардировщиков взмоет в воздух раньше, чем успеют открыться пабы. «Но что дальше, — подумал он. — Если все так просто, куда спешить? Можно сделать это завтра, или послезавтра, или послепослезавтра. Если и вправду захочу. Так ведь…

Не захочу, — вынужден был признаться он сам себе. — И лучше не надо копаться в причинах. Сама идея, что я становлюсь мягкотелым, перенимаю местные обычаи и образ мыслей туземцев и превращаюсь в одного из них, — что ж, остается отрастить хвост и заказывать бананы оптом». Он всунул ключ в замочную скважину и вошел.

— Привет.

На этот раз настал его черед изумиться:

— Ты?!

Она кивнула ему — сдержанно, вежливо.

— Здравствуй, папа. Он нахмурился.

— Что-что?

— А также, — продолжала она, — здравствуй дедушка, прадедушка, прапрадедушка и прадедушка в двенадцатой степени. Ах ты, сукин сын! — добавила она с чувством.

— А-а, — только и смог ответить он. — Понял. Извини, сразу не признал.

Она покачала головой.

— Немудрено, — ответила она. — В конце концов, я каждый раз выгляжу по-разному, и в этой жизни ты не видел меня с тех пор, как мне исполнилось два года. Кстати, газету купил?

— Что?

— Газету. Ту, за которой ты выбежал на минуточку последний раз, когда я тебя видела. Ну да, точно, вон торчит у тебя в кармане.

— Хм… — протянул он. — Ты меня прости, я не…

Элис запустила в него пепельницей, вдребезги разбившейся о его лоб. Она нахмурилась и сердито посмотрела на него.

— Что, совсем не больно, да? — поинтересовалась она.

— Ну да, — согласился он.

— Так я и думала. Л жаль. Есть что-нибудь, что может тебя ранить, причинить тебе боль? Хоть что-нибудь? Потому что…

Он улыбнулся.

— Только то, что я застрял на этой планете, — услышала она в ответ. — Не обращай внимания. Это я так…

— Знаю, знаю, шутишь, — перебила она. — Только теперь это уже не так. Понимаешь ли, я вспомнила. Всё или всех, как угодно. По чистой случайности, — продолжала она, — под гипнозом. Хожу на сеансы, чтобы бросить курить, а курить я начала только из-за постоянной нервотрепки дома, потому что у моей мамочки нервы ни к черту, потому что…

Он кивнул.

— Сплошная черная полоса, несчастье за несчастьем, так что просвета не видно? — сказал он. — Имеет ли смысл спрашивать, как ты нашла меня? Этот адрес, вообще-то, нигде не значится, и…

— Да, — ответила она холодно, — но, кажется, частица папочкиного хитроумия и жестокости передалась и мне. Взломала базу данных департамента — и вот я здесь. Ты можешь мною гордиться.

Он на секунду задумался.

— Не сказал бы, — ответил он. — Хочешь чаю?

— А нельзя ли отведать бутерброд с паштетом из твоей печени?

Он покачал головой.

— Об меня скальпели ломаются, — ответил он, — а лазерные лучи я, кажется, просто поглощаю. Но у меня в холодильнике найдутся шоколадные мини-рулеты, мои любимые, а раз мне они нравятся, то и — нетрудно догадаться — тебе тоже.

Неутолимая жажда мести — одно, а шоколад — совсем другое.

— Ладно, давай, — согласилась она. — Но я все равно тебя до смерти ненавижу.

— Я тебя тоже, — ответил он, беззлобно ухмыльнувшись, и стал набирать воду в чайник.


— Вот в каком положении я оказался, — сказал он спустя полчаса, — совсем один, всеми покинутый, под палящими лучами чужеземного солнца, кто знает за сколько тысяч световых лет от дома, без надежды на спасение, обреченный на вечное изгнание на негостеприимной планете среди первобытных дикарей. — Он вздохнул. — И все потому, что мои дружки, чтоб им пусто было, напоили меня и заперли в грузовом отсеке первой попавшейся межгалактической ракеты накануне моей свадьбы. Пошутили, как водится, на мальчишнике. Эх, попадись они мне…

— Это вряд ли, — перебила она. — Прошло три тысячи лег, их уже давно нет в живых.

Он снова вздохнул и объяснил ей, что такое релятивистские искажения.

— Так что на самом деле, — продолжал он, — я отсутствовал всего — сколько?.. — двадцать пять лет по нашему времени. И если учесть, что на моей родной планете на пенсию выходят в двести лет… — Он пожал плечами. — Не то чтобы это имело большое значение, — продолжал он, — потому что ясно как день, черт возьми, я с этим уже смирился: домой я не попаду. Никогда. Проклятие, я даже не знаю, где мой дом. — Он помолчал немного. — Что ты на меня так смотришь?

— Брось, ты ведь знаешь, — сказала она. Он покачал головой:

— Нет, я думал, что знаю. Думал, это Марс, потому что он красноватого цвета, как и Вращающаяся Роза. Но я ошибался, в чем и убедился не далее как на днях. Так что…

— Ну и ну! — Она посмотрела на него и захихикала. — Ты и вправду так думал?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты думал, Марс — твоя родная планета? Правда?

— Ну да.

Она давилась со смеху.

— Правда?

— Ну ладно, не вижу тут ничего смешного. Да, ошибся, признаю…

— Но это ведь настолько очевидно! — перебила она. — Где твоя планета.

Он нахмурился.

— Очевидно? А тебе-то почем знать, скажи на милость?

Она улыбнулась.

— Потому что ты сделал все, чтобы я это вычислила, дурачок, — объяснила она терпеливо. — В тысяча восемьсот девяносто четвертом. Когда я была замужем за этим несусветным занудой-астрономом. Зря, что ли, ты делал загадочные намеки, когда я была еще ребенком, — все эти сказки про планету, которая где-то там в небе, далеко-далеко, планета, где живут эльфы. Ты пичкал меня всем, что сам помнил, и ничего удивительного, что я всю жизнь, с самого детства, страстно мечтала найти твою планету. И нашла.

Он смотрел на нее во все глаза.

— Что?..

— Я нашла ее. При помощи телескопа Джорджа. Потом я рассказала ему, и он написал об этом открытии во все журналы, присвоив его себе, конечно же; и ему пожаловали рыцарский титул и назначили заведующим кафедры, учрежденной королем, наградили всеми возможными степенями и званиями. — Она взглянула на него. — Ты хочешь сказать, — продолжала она, — что я билась напрасно, ты так ничего и не понял?

Он покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Прости. Я был так уверен, что это Марс, и…

— И все, что тебе было нужно, это зять с мощным телескопом, которым ты мог бы пользоваться в его отсутствие, и, конечно же, все мои открытия и находки можно игнорировать по определению, потому что я кто? — всего-навсего женщина…

Он промолчал в ответ.

— Прекрасно, — сказала она. Потом вдруг неожиданно расплылась в улыбке. — Так вот в чем решение еще одной загадки, которая все время не давала мне покоя: почему ты так рвался попасть на дурацкую ракетку, чтобы ползать со скоростью ниже скорости света по Солнечной системе, когда я уже давно изобрела сверхсветовой звездолет.

Звук, который он издал, вряд ли мог родиться в человеческой гортани; самым ближайшим его эквивалентом могло бы быть какое-нибудь «твиип», но средствами современной транскрипции передать соответствующий эффект затруднительно.

— Сверхсветовой звездолет, — повторила она. — В предыдущей жизни, когда я занималась наукой, — припоминаешь? Ах, ну да, все, что тебе от меня было надо, — это разобраться с вопросом искусственного притяжения, чтобы тебе не пришлось писать через соломинку по дороге на Марс, и как только вопрос был снят, ты потерял ко мне всякий интерес. Тебя ничем не пронять, — добавила она. — Даже то, что я умерла через день после завершения проекта…

— И никто не побеспокоился заглянуть в твои записи, потому что ты была всего-навсего…

— Вот-вот. — Она прищелкнула языком. — Но я позаботилась и об этом и завещала все свои записи и работы Флоридскому университету и уверена, что их не выбросили и не потеряли, потому что они имеют важную историческую ценность: на протяжении всей научной карьеры я ведь работала со знаменитыми учеными-мужчинами…

— Что ж, все верно. — Он скорчил гримасу. — Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Возможно, теперь, — добавил он, — ты понимаешь, почему я не схожу с ума от любви к этой планете и тому господствующему виду, который ее населяет?

Она смотрела на него с минуту, потом кивнула.

— Вполне, — сказала она.


Сорок три с половиной года спустя, в тот самый день, когда она должна была уйти на пенсию, дослужившись до звания профессора прикладной микрофизики в Массачусетсом технологическом институте, она получила открытку. Немного помятую, и клей на марке содержал по крайней мере семь элементов, неизвестных земной науке, хотя на почте этого, возможно, и не заметили. На открытке было написано:

Вот я и дома. Пришлось немного потрястись в дороге — потерял переключатель стыковки фазовых интеграторов в межпространственной воронке как раз за туманностью Журавля, и все концентрированное молоко свернулось, — но все лучше, чем пешком. Дома мало что изменилось, с тех пор как я уехал. Не считая, конечно, того, что по закону я мертв. Мне очень повезет, если удастся хоть бургерами торговать, и я уже не смогу поквитаться с шафером и дружками, потому что они погибли прошлой осенью во время внезапного схода пепельной лавины. И еще, я совсем забыл, как сыро и противно на этой промозглой планете зимой. Как в Англии, если не хуже.

Но все равно, спасибо.

Обнимаю, папа.

Она улыбнулась.

— Не за что, — сказала она и сунула открытку за часы на каминной полке.

Лэрд Лонг ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОИНА[24] Перевод А. Касаткина

В провинции Салл королевства Ронн все как будто шло своим чередом: горшечники делали горшки, плотники плотничали, рисовальщики рисовали и писцы тоже делали все то, что подразумевает название их ремесла. Ибо Салл был домом для здешних мастеров, этого разношерстного сообщества личностей творческих и чудных, которые использовали свои художественные дарования к вящей пользе как души, так и рынка. И трудились при том честно и не без выгоды для себя.

Но под внешней безмятежностью и благостным видом провинции и ее жителей бурлило и вот-вот грозило пролиться через край скрытое недовольство, подогреваемое чудаковатыми и, в сущности, неразвитыми творческими натурами, а также праздностью короля, который оставлял без внимания плохо составленные жалобы, порой проделывавшие к нему путь до двух сотен лиг. Тревожные слухи своенравными потоками разливались среди людей и наполняли их воодушевлением, ибо многие полагали, что губернатор провинции, Волшебник Кадил, совершенно определенно нечисто ведет учетные книги и собирает налоги сверх дозволенного законом. И хотя люди Салла утверждали, что ими движет преимущественно муза, двигала ими, без всяких сомнений, и любовь к старым добрым наличным.

Волшебник Кадил управлял провинцией Салл по воле короля Дорна. Этот раскормленный лев на императорском троне заботился о своем огромном, кипящем жизнью королевстве при ловкой и надежной поддержке Зарика, всех Волшебников Волшебника, которому напрямую отчитывались волшебники-губернаторы. И первейшим из инструментов управления Волшебника Кадила после не знающих милосердия войск Дорна был Десятинный Свод — древний справедливый кодекс десятин и налогов, написанный теми мудрейшими из мудрых, что первыми бродили по светлым равнинам и полным буйной растительности долинам, карабкались по крутым склонам гор и переходили вброд голубые озера и бурные реки королевства Ронн. Эти божества-основатели хорошо понимали, что честная и справедливая система налогообложения станет краеугольным камнем той передовой цивилизации, которую они рисовали в своем воображении, точно так же, как вылепленные вручную кирпичи из навоза, пусть и зловонные, до сих пор служили краеугольными камнями надежных и прочных домов граждан королевства.

Итак, именно этот кодекс налогообложения, который воплощался в Десятинном Своде и приводился в действие армией, и служил объединению королевства, обеспечивая его общими дорогами, мостами и темницами, а короля и его волшебников — образом жизни, соответствующим их статусу. Гладкое и бесперебойное управление и функционирование королевства Ронн было таким же надежным, как смерть и налоги, а, как известно, неуплата последних приводит к первой.

— Нас обманывают! — приглушенно посетовал Эйнд-актер основательно сдобренным негодованием голосом.

Джодд-жонглер отхлебнул грога и нервно окинул взглядом полутемную таверну.

— Но ты же не уверен в этом, — прошептал он, закручивая ус. — Как ты можешь быть уверен?

Тема презренной монеты неизменно зажигала огонь в глазах хорошо настроенных на нее мастеров с той же легкостью, с какой настоящий огонь поджигает сухие цветы, и причиной тому была не только их негласная любовь к деньгам, но еще более того — их невежество во всем, что касается обращения с ними и их учета, полное бессилие мастерового люда перед лицом вопросов финансово-технических.

— Десятинным Сводом злоупотребляют! — запричитал Эйнд, искусно заставляя косматые головы подняться от их сосудов вдохновения. — Я точно знаю, что мой брат Васс в провинции Драмм платит своему волшебнику гораздо меньше, чем я плачу нашему.

Эйнд воздел руки в мольбе.

— А зарабатывает он гораздо больше, чем я, будучи чистильщиком мулов и подметальщиком конюшен с многолетним опытом работы.

— Хм. — Джодд погрузился в размышления, дергая себя на этот раз за пару волосков на лице. — Но… но основной принцип Десятинного Свода гласит, что каждый платит в соответствии с своим заработком.

— Да! — взревел Эйнд, в то время как его зоркие глаза уловили побуждение куда более низменное, из тех, что измеряются в золоте.

Джодд запыхтел над своим грогом, подавился и покраснел, как медная драхма.

— Но мы — ты сможешь доказать это мошенничество, о котором ты, только ты один, говоришь? В Десятинном Своде целые тысячи длиннющих пергаментов, исписанных так мелко, что даже карлик-поводырь Блана едва может это прочесть. А до чего это сложно! Да легче голым переплыть ощетиненную острыми камнями стремнину полной змей реки Кайдел и остаться целым и невредимым, чем постичь Десятинный Свод и все его содержимое. Поэтому и нужен налоговый волшебник. — Джодд горестно пожал плечами. — Мы мастера, в конце концов, и знаем о цифрах, статьях и расчетах не больше, чем лентяй знает о труде.

— Верно сказано, — согласился Эйнд и, перейдя на заговорщический шепот, так что слова еле просачивались между его губ, проговорил: — Но среди нас теперь есть тот, кто может выбить из Десятинного Свода смысл, а из Волшебника Кадила — возврат переплаты.

Черные глаза Джодда расширились.

— Кто?

Эйнд выдержал положенную паузу в десять ударов сердца, затем легонько стукнул себя по правому крылу лошадиного носа.

— Ихор!

Джодд уронил кружку.

— Что? Не может быть, чтобы ты говорил серьезно, ведь так? Тот приезжий, который поселился в ярко-оранжевой хижине на подветренной стороне улицы Заката? Он же всего лишь торговец скобяными изделиями, его огромные мускулистые руки и плечи могут подтвердить это.

— Когда-то он был налоговым воином, — уклончиво бросил Эйнд и склонился к своим двум кружкам.


Так и получилось, что провинция Салл королевства Ронн загудела в предвкушении облегчения налогового бремени, подобно тому как пчелиный рой начинает волноваться, почуяв аромат цветочного поля, в предвкушении встречи с пыльцой и меда, который там предстоит собрать. Люди начали верить, что если только им удастся подбить этого таинственного могучего чужака, известного под именем Ихор, бросить вызов Волшебнику Кадилу, тогда правда, конечно же, выйдет на поверхность и, что более важно, ремесленникам вернут деньги.

— Ты должен помочь нам — помочь себе! — убеждал Эйнд, возглавивший делегацию из двенадцати человек — Ответственных Мастеров, которая только что подошла к дому Ихора. Его спутники столпились под палящим полуденным солнцем, от которого их светлая кожа горела огнем и источала пот, и с волнением ждали ответа.

Ихор покачал валуноподобной головой.

— Я всего лишь держатель скобяной лавки, — возразил он, демонстрируя огромные, размером с большие блюда, лапищи, сжимавшие охапки щипцов и кузнечных мехов. — Я создаю произведения искусства: абстракции и конкретные предметы, — такой же мастер, как и вы сами. Все, что касается денег и денежных сборов, находится за пределами моей компетенции и ниже моего достоинства.

— Как мастера, да, — согласился Эйнд, остальная делегация в свою очередь истово закивала приблизительно десятком голов. — Но нам известно, что когда-то ты был могучим налоговым воином, Ихор, разгрызателем чисел и властителем монет, одним из благочестивых апостолов священного Десятинного Свода.

Толстые, как палки, узлы мышц на стволоподобных руках Ихора заходили ходуном, а в его виске забился набухший лилово-розовый червь вены.

— Откуда вы узнали? Слово взял Пант-художник:

— Золт, мой двоюродный брат, часто рассказывает, как ты сражался: один, вооруженный только увеличительным стеклом, пробирался ты через подобные лабиринту особые условия Положений Ройндера, чтобы укрепить торговые связи с королевством Нанн!

— А мой отец видел, как ты со страшным воем выбегал из здания таможни Азула во главе отряда налоговых воинов во время тарифных войн между Ронном и Азулом много лун тому назад! — вышла вперед Натд-вышивальщица, ее глаза бегали во все стороны с невероятной быстротой.

Кузнечные инструменты Ихора рухнули на землю.

— Я… я…

— И посмотри на свои руки! — завопил Эйнд, хватая этого настоящего героя за грозные кулаки и встряхивая их, чтобы они раскрылись.

Все собравшиеся охнули, потом ахнули, когда своими глазами увидели нежные, как задница младенца, ладони гиганта, бледные, покрытые разводами чернил — неопровержимыми следами занятий счетоводством.

Ихор вздохнул, как вздыхают мехи, когда из них выходит воздух, его огромное тело обмякло. Он так старался, наращивая массу отполированных солнцем мышц, и носил ее, как доспехи, защищавшие от прошлого, но руки книжного червя выдали его, сведя на нет эту отчаянную попытку преодолеть глубокую пропасть между путем разрушения и путем созидания.

— Вы думаете, что Волшебник Кадил обманывает вас? — спросил Ихор, и его голос был глухим и усталым от воспоминаний об изнурительных финансовых проверках прошлого.

Делегация взревела.


И вот воин поневоле, вооруженный только острым как бритва грифелем, счетами с кроваво-красными костяшками и окованным медью фолиантом, пергамент в котором был расчерчен на семь столбцов, и его сопровождение, озабоченное только собственными интересами, шагали по пыльной священной земле к внушительному замку волшебника Кадила. Прибыв на место, Ихор постучал по подъемному мосту, а его предполагаемая группа поддержки ретировалась в ближайшие кусты.

Кадил появился у парапета и посмотрел вниз на гиганта, его глаза глядели из-под густых бровей внимательно и испуганно.

— Чего это ты хочешь?! — спросил он одновременно омерзительным и наводящим ужас голосом, тошнотворное дыхание волшебника раздувало его ноздри и пошевеливало черные как ночь волосы.

— Я требую проверки твоих бумаг! — ответил Ихор, прямой и непреклонный.

Кадил захлопнул отягощенные бесчисленными бородавками челюсти и задумался. Волшебник собирал налоги со всех видов доходов граждан, а также со всех видов пользования и любых сделок в провинции Салл именем короля и в полном соответствии с условиями Десятинного Свода, это было понятно. Но каждый гражданин имел право внимательно изучить записи, которые вел его волшебник, и свериться с одной из десяти сделанных каллиграфическим почерком копий Десятинного Свода, которые находились в замках волшебников. Но ни один гражданин никогда не пользовался этим правом, ибо все знали, что, кроме налогового волшебника, специально обученного и с головой погрязшего в хитросплетениях Десятинного Свода, никто не мог бы и надеяться когда-нибудь объять совершеннейшую необъятность всего этого материала и разобраться в его сложностях.

— Ты, конечно, шутишь, — наконец ответил Кадил.

— Я не шучу! — проревел Ихор. — Я требую доступа и ревизии!

— Ревизии?! — Кадил был потрясен до самых сделанных из кожи молодого оленя подошв своих высоких остроносых сапог — подобное слово было совершенно немыслимо для невежественного в финансовом отношении сообщества, которым он управлял.

— Н-ну что ж… входи! — прошипел он в конце концов, а рукава его одноцветной туники так и завихрились от магических пассов, которые проделывали скрытые в них руки.

Ихор вместе с отрядом мастеров все дальше уходил вслед за волшебником в набитые книгами недра гранитной крепости, обильно украшенной золотом, по коридорам с утыканными шипами стенами, по ветхим рассохшимся лестницам, через лаз толстой, как пиявка, трубы, пока наконец, сохранив примерно половину первоначального состава, они не подошли к входу в маленькую душную комнатку, тускло освещенную единственной свечкой. По самые затянутые паутиной стропила она была завалена пергаментами и бумажными листами с режущими краями, занозистыми кусками древесной массы, из которой делают бумагу, тяжелыми, как каменные плиты, учетными регистрами и бухгалтерскими книгами и бесконечными пачками затхлых бланков, которые были исписаны какими-то значками и закорючками, очевидно на нумерологическом языке. И среди этого кошмарного беспорядка, который ежесекундно грозил превратиться в хаос, на огромной, щетинящейся торчащими краями груде папирусов, венчавшей шаткий стол из горючего бальзамина без каких-либо намеков на присутствие стула, лежал экземпляр Десятинного Свода — все десять тысяч двести сорок восемь плотно исписанных тонких и гладких страниц, дополненные двумястами пятьюдесятью семью приложениями, бок о бок с ста сорока девятью томами справочника под стыдливым названием «Пояснения».

— Все как следует. В твоем распоряжении, — клокотнул Кадил, простирая бледные, тонкие, как у пикси, руки над всей этой безумной неразберихой.

С трудом волшебник пробрался через развал измятых бумаг, при этом целые кипы листов пристали к тяжелым полам его одеяния; он безуспешно попытался поднять налитый тяжестью Десятинный Свод.

— Рискну допустить, что ты захочешь начать именно с этой книги? — издевательски проблеял он, нежно поглаживая огромный, с ржавыми петлями том положений о налогах на поставки.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что происходит, когда ты рискуешь допустить, не так ли? — ответил Ихор, продемонстрировав разом и дерзость, и искусство риторики. — Мне уже знакомо все, что находится под обложкой этого руководства, волшебник.

От удивления Кадил открыл рот.

— Что?! Как же это?! — затараторил он. Взгляд волшебника заметался по мускулистой фигуре гиганта, его желтые глазные яблоки бешено завращались, изрядно нагнав страху на съежившуюся позади Ихора делегацию мастеров, которые теперь забились еще глубже в тень своего исполинского представителя. — Как может такой, как ты, знать, что содержится в Десятинном Своде, ты, мастер, ремесленник?!

Ихор не ответил: он внимательно изучал Кадила, выискивая в волшебнике внешние признаки совершенного должностного преступления, чуткий нос воина с легкостью улавливал аромат страха, его острым глазам был внятен язык тела, выдававшего обман.

— У тебя есть неделя, — сквозь зубы процедил Кадил.

И сражение началось.


Волшебник Кадил вел себя точно так же, как любое обидчивое существо, которое подвергается проверке, а ведут себя существа с таким характером, надо сказать, весьма плохо. А привыкнув к тому же к самостоятельности и беспрекословному подчинению, он вел себя еще во много раз хуже. Кадил упорно давал неверные ответы даже на простейшие вопросы Ихора, такие, например, где лежат документы и где искать учетные регистры, и раз за разом подсовывал своему ревизору какие-нибудь не те бухгалтерские книги, изображая то незнание или забывчивость, то внезапную полную глухоту.

Однако Ихор был неколебим, он самостоятельно прокапывался сквозь эту гору материала, раскапывал и просеивал, извлекая отельные документы, чтобы позднее изучить их более тщательно. Кадил увидел, насколько искушен Ихор в отборе документов, насколько неумолим и безукоризнен его сбор аудиторских данных, и перешел к действиям. Волшебник начал заливать гиганта потоками канцелярской работы; делая вид, будто желает помочь, он только увеличивал беспорядок и запутывал все еще больше: он вырывал ящики из комодов, буфетов и шкафчиков, швырял записки и смятые бумажки, квитанции и счет-фактуры, метал вспомогательные бухгалтерские книги весом с наковальню, заполненные записями и цифрами, журналы учета толщиной с фут, плотно набитые кишащими, как пауки, цифрами и загадочными и запутанными вычислениями, стремясь похоронить и Ихора, и ясность его мыслей, и четкость намерений под сугробами документов сомнительного содержания, некоторые из которых действительно годились для целей воина, но большая часть только сбивала с толку.

И в то время как Ихор с нахмуренным челом, подобным пропитанному потом боевому знамени, зубами, сжатыми подобно тому, как смыкаются стальные челюсти ловушки на несчастной жертве, глазами, сверкающими кровожадным рвением закаленного в битвах апостола чисел, мчащегося все вперед по грязному и запутанному следу аудита, одну за другой отражал мелкие пакости своего противника — проверяя, перепроверяя и сверяя, подсчитывая и сравнивая, подводя баланс и делая записи, — Кадил подхватил ниспадающие полы своего евнушеского одеяния и взмахнул ими как будто в досаде, но на самом деле для того, чтобы отправить в воздух целую шелестящую кипу документов. Легкие и стремительные, исписанные чернилами бумаги кружили и кружили, подобно смерчу, сортировались так и этак, слетались и разлетались без всякого принципа или хотя бы здравого смысла.

Но Ихор стойко держал оборону в самом сердце мусорного бедствия, он истекал кровью от ран, нанесенных коварными бумажными краями, но не сдавался и все выискивал и вылавливал обрывки нужной ему информации, его искушенный взор все просматривал страницы и колонки в поисках следов подбивания цифр и вбивания денег. Он не признавал ни компромисса, ни небрежности и выполнял свои ревизорские задачи тщательно и досконально, с таким непреклонным упорством, которое более слабого давно уже довело бы до состояния отупения и безжизненной вялости.

Сзади, из-за щита, которым им служила дверь с дубовыми насечками, за всем этим в ошеломленном благоговении наблюдали мастера, они никогда даже не представляли, что мир бухгалтерских расчетов и налогообложения может быть таким жестоким и предательским. Они разражались одобрительными криками, когда Ихор делал пометку, бурно аплодировали, когда он со стуком отбрасывал очередную порцию бумаг, и завороженно, с широко раскрытыми глазами, наблюдали, как их героический воин снимает свой урожай с урагана неразборчивых каракуль и цифр.

— Нашел все, что необходимо? — взревел Кадил, перекрикивая шум и гвалт. — Все сходится?!

— Пока что, — в некотором замешательстве ответил Ихор, в то время как его проворные пальцы с головокружительной скоростью щелкали костяшками счетов и на лету быстро и яростно выписывали числа в огромную бухгалтерскую книгу. Счеты и грифель Ихора, а также повелевавший ими великолепный ум могли стать теми орудиями, при помощи которых математика сокрушит Кадила.

Тянулись часы и дни, битва все бушевала, и Кадил вовсю применял свой арсенал уловок против аудита. Он считал и пересчитывал во весь голос, внося сумятицу в подсчеты, которые Ихор делал в уме, и, мешая ему сосредоточиться, декламировал какие-то произвольные числа пронзительным монотонным голосом, от которого смертельно усталая делегация в слепом ужасе затыкала уши. А на законные и правомерные просьбы Ихора о разъясненнях Кадил отвечал то крича, то переходя на шепот, языком, раздвоенным, как у змеи: его ответы двоились и троились, извивались кольцами и в итоге приводили в никуда, затуманивая и вовсе утрачивая смысл. А Ихор извлекал из этих нелепых ответов и отупляющей бумажной работы драгоценные крупицы информации и доказательств, в которых он нуждался, сохраняя присутствие духа и удивительную остроту чувств.

Так прошло шесть дней, и каждый мучительный час в точности напоминал предыдущий, а мир жизни и света за душными каменными стенами давно был забыт. Волшебник Кадил начинал приходить в отчаяние. Ихор связывал между собой факты так же уверенно, как мясник насаживает поросенка на вертел и затем жарит его, провожая в небытие; он медленно, но неумолимо продвигался все ближе к цели, и вопросы превращались в ответы, сомнения разрешались, вычисления подтверждались. И вот Кадил чихнул, потом еще раз и еще раз, извергая из вероломных ноздрей своего внезапно занедужившего носа загадочную жидкость, которая легкой дымкой повисла над водоворотом бумаг и заполнила тесное помещение туманом. Цифры на документах, которые изучал Ихор, и числа в его бухгалтерской книге начали будто расплываться и мельтешить, мешаться и путаться, теряя форму и смысл.

Ихор посмотрел на волшебника и мотнул косматой головой, стряхивая паутину наваждения. Он хищно усмехнулся, и теперь его налитые кровью глаза туманила только пелена дурных воспоминаний.

— Я уже видел все эти уловки, волшебник, — рыкнул он. — И более того. Я восстанавливал бухгалтерские книги, которые были заморожены ледяным кашлем и разбиты вдребезги или сметены в бурлящее море мутных красных чернил, созданное взмахами рук волшебника, и попадал под дождь одетых в свинец счетных книг, которые обрушивались на меня, как мириады квадратных градин, когда волшебник силой мысли срывал со стен рассохшиеся и прогнившие полки. Все это я уже видел и все равно делал свою работу, пока, слава богам, успешно не заканчивал проверку! А теперь я вынесу свое заключение о твоих записях, Кадил!

Пропахшую плесенью и усыпанную бумагами комнату внезапно заполнила тишина, делегация мастеров навострила уши, коварный Волшебник Кадил прижал трясущуюся руку к дрожащим губам.

— Это квалифицированное аудиторское заключение! — нараспев произнес Ихор, оглашая роковое решение, смертный приговор, подобный волшебству. Он отбросил грифель и счеты и, заглядывая в свои записи, подошел к Кадилу. — Приведу в качестве примера сделку между Эвтом-гравером и Вундом-резчиком, в соответствии с которой Эвт делал гравировку на одном из резных духовых инструментов Бунда, и ты, волшебник, взял два с половиной процента пошлины со сделки за услуги реализации, в соответствии с Десятинным Сводом.

— В соответствии с Десятинным Сводом, — выдохнул Кадил.

— Затем ты вернул Бунду переплату в размере трех целых двадцати пяти сотых процента от той пошлины в два с половиной процента, которую он уплатил, снова в соответствии с Десятинным сводом.

— В соответствии с Десятинным Сводом, — зачарованно произнес Кадил.

— Но когда Бунд впоследствии продал резной духовой инструмент Морду-музыканту, две целых сорок две сотых процента оставшегося налога после этого составили часть цены за эту трубу. И все же ты взял с Морда полных два с половиной процента пошлины с его покупки — с полной стоимости и с наценки, не приняв во внимание входящего налога, который уже был уплачен! Налог с налога! Двойное обложение, Кадил! Десятинным Сводом это строго запрещено!

Кадил в ужасе отскочил, и разъяренная толпа хлынула вперед.


Зарик, всех Волшебников Волшебник, поспешил в тронный зал короля Дорна, как только получил вести о вероломстве Кадила и растущем в провинции Салл налоговом

мятеже. Король, однако, уже знал об этом и приветствовал Зарика и своих дворцовых стражников, которые немедленно схватили волшебника.

— Что происходит, мой господин? — взвизгнул Зарик, тщетно пытаясь вырваться.

Дорн пожал мощными, покрытыми мехом мантии плечами и сказал:

— Твой волшебник в Салле оказался мошенником, Зарик. Он мертв, а вся провинция охвачена восстанием. А его провал — это, разумеется, и твой провал, посему ты также должен быть казнен как его руководитель и соучастник. — Дорн ободряюще улыбнулся. — Но не бойся за королевство Ронн, ибо я отправил армию, чтобы подавить тот жалкий мятеж, который только и могли организовать мастера, а тот налоговый воин, Ихор, скоро будет вновь завербован в мой легион счетоводов. И тогда все снова будет в порядке.

— А как же я? — зарыдал Зарик. — Я ничего не знал о вероломстве Кадила!

— А следовало бы знать.

Дорн взмахнул усыпанной драгоценными камнями рукой, и его стражники потащили упирающегося и кричащего Зарика прочь, к колоде палача для совершения порученной налоговой казни. Король же покачал головой, увенчанной короной, и хмыкнул, с сожалением размышляя об огромных взятках, которые теперь, когда раскрылись махинации Волшебника Кадила, для него потеряны. «Смерть и налоги — поистине неизбежны», — подумалось ему.

Дэвид Лэнгфорд РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ЗАБАВЫ[25] Перевод Д. Бабейкина

О Рождество в Шамблз-холле! Все было как на карти нах, изображающих его празднование когда-то в старой доброй Англии, — святочные поленья, гирлянды из бумажных колец и, как полагается, елка, со всеми украшениями, свечками и игрушками. В огромном зале горел камин, излучая бесконечные волны тепла и поднимая настроение. А вокруг дома лежал снег, и по нему гордо поскакивала местная малиновка… Снег, как и должно быть на Рождество, засыпал все вокруг, укутал голые деревья но обеим сторонам длинной подъездной аллеи, ведущей к усадьбе. И на этом снегу не было ни единого следа.

— Конечно же, — проворковала Фелисити, прижимаясь к сидевшему возле окна достопочтенному Найджелу, — мы совершенно, совершенно отрезаны от внешнего мира. Случись что-нибудь…

Над камином в роскошной столовой висел объект-напоминание. В соответствии с правилами, такой должен был присутствовать в каждом эпизоде. Здесь это был написанный маслом пейзаж, копия снимка, сделанного исследовательской ракетой на сумеречных просторах некой планеты, вращающейся вокруг звезды Барнарда. Сверху картина была украшена веточкой омелы.[26]

Лорд Блекхэт,[27] финансист из Сити, разорил бессчетное число мужчин и изо всех сил старался погубить не меньшее количество женщин, но при этом был не лишен некоторой сентиментальности и всегда приглашал своих жертв на Рождество в Шамблз-холл. Таким причудливым способом он играл с Судьбой. Он никогда не утруждал себя тем, чтобы убрать или обезопасить хоть какую-то часть его оружейной коллекции, напоминавшей о его спортивной молодости; все это в огромном количестве украшало дубовые панели на стенах. Палаши, арбалеты, рапиры, дробовики, дубинки, кистени, гарроты, склянки с синильной кислотой всегда были в холле под рукой. К сегодняшнему празднику лорд Блекхэт добавил перчику, шантажируя несносного старого полковника и не дав согласия на уже намеченную свадьбу своего сына и Фелисити.

Очередным увлечением герцогини Спонг в этом году было гадание на картах Таро. Как старинный друг семьи, мошенническим путем лишивший герцогиню причитающегося ей наследства, лорд Блекхэт любил потакать ее капризам.

— Одну карту поверх твоей, другую поперек, — нараспев произносила она, раскладывая карты.. — Вот это у тебя на сердце, а это — в голове, а вот твоя судьба, которая настигнет тебя примерно во время ужина.

— Интересно, — произнес его светлость без особого удивления, — они все как будто тузы пик.


Полковник и профессор шагали по Тисовой аллее, рассказывая байки на темы теории относительности и охоты на тигров близ города Пуна.

— Господи, — внезапно сказал профессор. — Здесь следы… Похоже, они принадлежат гигантской собаке!

— Мне кажется, здесь была собака управляющего. Огромная зверюга, черт побери.

— На мгновение мне подумалось, что, несмотря на Рождество, нечто дурное может все же нарушить наше веселье, ха-ха.

Полковник коротко рассмеялся:

— Кое-кто расколет здесь, как орешек, любую тайну, проф. Забавно, что среди гостей будет тот самый прославленный сыщик-любитель Честер Дикс, благодаря которому столько подлых душегубов предстали перед судом!

— Ах да, я-то, по рассеянности своей, чуть было не забыл. Но, полковник, Дикс, конечно же, приехал сюда не… работать?

— Галиматья! Вздор! Выкиньте такие мысли из головы, дружище!

Профессор вздрогнул.

— А… что это там промелькнуло?

— Всего лишь зловещая сорока, проф. Она перелетела лам дорогу. Говорят, это предвещает горести и неудачи, как и те тринадцать черных кошек, вон там.

— Мышление ученого не приемлет подобной ерунды, — со всей ответственностью произнес профессор, проходя под приставленной к стене лестницей.[28]

Из холла донесся звон разбитого стекла: юная горничная уронила еще одно зеркало.

— Просто перестарались те, кто создавал здесь надлежащую атмосферу, — пробормотал полковник. — Ну что же, Рождество бывает лишь раз в году.

* * *

Честер Дикс осмотрел себя в зеркале над туалетным столиком. Нафабренные усики, охотничья шляпа, монокль, увеличительное стекло — все, кажется, как надо.

— Нужно уметь пользоваться маленькими серыми клеточками,[29] — сказал он наугад. — И что же, ей-богу? Когда вы отбросите все невозможное, то, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось…[30] — Тут он сбился и начал все заново.

— Мортимер, — сказал невероятно красивый, но страдающий потерей памяти незнакомец, загадочным образом появившийся в Шамблз-холле как раз перед тем, как снегопад практически отрезал усадьбу от близлежащей деревушки Мэйхем Парва.[31] — Себастьян. Чолмондели, произносимый как Чили.[32] Что-то очень похожее на одно из этих имен.

— Алдиборонтифоскофорниос, — предложила Фелиситн первое, что пришло ей в голову. — Хрононхотонтологос,[33] произносимый как Крис. Ведь узнаете же вы собственное имя, когда его кто-то назовет.

— Конечно узнаю. Фред. Фред! Нет… нет, не Фред. Достопочтенный Найджел Скаттергуд,[34] сын Блекхэта и наследник нечестно нажитого состояния, угрюмо вперил взор в огонь, пылавший в огромном камине.

— Четыре Рождества с момента запуска, черт возьми. Как бы я хотел, чтобы хоть раз детектива сыграл кому-нибудь другой.

— Ну, все-таки он у нас ведает информационной системой, дорогой, — сказала Фелисити.

— Виктор. Витамин. Вителлин. Виртуальная реальность, — бормотал незнакомец. — Нет, почти наверняка не это.

— А может, нам всем чуточку постараться и не выходить из образа? — предложила Фелисити и одернула подол короткой юбки. — Найджел, я рассержусь не на шутку, если ты так и будешь дальше терпеть упрямство лорда Блекхэта. Я хочу выйти замуж за мужчину, способного на решительные действия. Я… нас, кажется, кто-то подслушивает за дверью?

— Этот тип, страдающий амнезией, — задумчиво рассуждал профессор, обращаясь к герцогине, — странным образом напоминает мне младшего брата хозяина этого дома; того самого, знаете ли, который давно считается погибшим при подозрительных обстоятельствах в антарктической экспедиции, когда выжить удалось лишь одному человеку, самому Блекхэту. Поразительно, что за фантазии порой приходят в голову.

— Есть еще одна необычная деталь, о которой мало кто знает, — сказала герцогиня, — в этой семье нередко появлялись однояйцевые близнецы.

* * *

Рождественский обед был, как всегда, великолепен: индейка, такая огромная и мясистая, что ею могла бы две недели питаться целая семья, бренди, пылающий на плам-пудинге, хлопушки,[35] которые разрывались с подобающим треском, но в этом году ни одна из них не стала прикрытием для выстрела из пистолета. Однако атмосфера за праздничным столом царила странная. Дернув за конец хлопушки на пару с каждым из двенадцати гостей, лорд Блекхэт от нечего делать развернул свернутый в трубочку листок бумаги, выпавший из последней хлопушки. На таких листочках обычно пишут какие-нибудь забавные девизы. На этом же были наклеены буквы, вырезанные из газеты. Получалось из них вот что:

«тЫ УМрешь сеГОдня ВЕЧЕРом».

Листочки из остальных одиннадцати хлопушек содержали аналогичные послания.

— Мы можем узнать, не правда ли, характерный шрифт «Методистского Вестника графства Уэссекс» из «Собаки Баскервилей»? — пробормотал стоявший рядом с хозяином Дикс — Alors,[36] друг мой, мы уже кое-что выяснили.

— Вот еще, чепуха, и только, — произнес его светлость и жестом подозвал к себе дворецкого. — Старвелинг,[37] я удалюсь в библиотеку и посвящу вечер переделке моего завещания. Вы же заглянете ко мне ближе к полуночи, принесете виски с содовой и убедитесь, что я… нахожусь в добром здравии.

— Как вашей светлости будет угодно, — ответил Старвелинг.

В камине столовой еще вспыхивали огоньки, а Честер Дикс, гениальный сыщик-любитель, сидел с полузакрытыми глазами над остатками праздничного пира, сомкнув кончики пальцев и погрузившись в размышления. Гости, все до единого, без сомнения, по очереди заглянут в библиотеку, влекомые тайными мотивами. В надлежащий момент раздастся оглушительный грохот упавшего на пол серебряного подноса и звон разбитого бокала, а безукоризненный Старвелинг будет с деланым потрясением взирать на обмякшее тело, сидящее за старинным столом красного дерева в библиотеке лорда Блекхэта. И тогда расследование покажет… Но тут его мысли были прерваны самым ужасным образом.

— Молния? — предположил профессор.

— Среди совершенно ясного неба? — откликнулся полковник.

Наверху Фелисити и достопочтенный Найджел безрезультатно пытались составить себе убедительное алиби.

— А может, это просто земля пошевельнулась? — спросила она.

— Черт побери, я к тебе почти и не прикасался.


В курительной комнате страдающий амнезией незнакомец объяснял Старвелингу:

— Я почти вспомнил, у меня так и вертелось на языке, но тут я отвлекся из-за землетрясения.

— В высшей степени прискорбно, сэр.

Герцогиня, сидевшая одна в Лиловой гостиной, перевернула тринадцать пророческих карт и увидела, что все они изображают Пекаря Булочку. Она нахмурилась.

Лорд Блекхэт, которого происшествие застигло врасплох в тот самый момент, когда он ущемлял права своих наследников, ощупал себя вдоль и поперек. Он, похоже, был совершенно невредим.

— А я уже думал, что на этот раз они разделаются со мной с помощью наэлектризованной приписки к завещанию. Это было бы чертовски хорошо придумано…

— Я собрал вас здесь, — протараторило нечто, напоминавшее гениального сыщика-любителя Честера Дикса, — потому что один из вас виновен. Не пройдет и двадцати четырех часов, как я назову виновного.

Его фигура казалась полупрозрачной и слегка колыхалась в воздухе.

Старвелинг едва заметно кивнул.

— Сэр, — сказал он, — злодей-преступник, столь коварно погубивший лорда Блекхэта в самом расцвете лет еще… хм… не совершил убийства. Преступления, кажется, так и не произошло.

— Nom d'un cochon! Merde![38] Да это же меня убили, и причины я обязательно выясню!

— Послушайте, а ведь игра-то началась, да? — с восторгом произнес полковник. — И происходит все совсем по-новому.

Система Виртуальной реальности демонстрировала, насколько это позволяли ее возможности, сразу две версии Дикса: один раздраженно жестикулировал, а другой, без сомнения мертвый, сидел за длинным дубовым обеденным столом, уронив голову среди десертных тарелок и бокалов для портвейна.

С некоторым затруднением выйдя из образа смышленой юной девушки, едва начавшей выезжать в свет, Фелисити сказала:

— Разговаривает с нами сейчас ваш дубль, верно? Заложенный вами в программу автоматический аналог. То есть ваше истинное «я» уснуло в запоминающем устройстве системы Виртуальной реальности, или вроде того. Так что же?

Сыщик эффектным движением подкрутил усы.

— Будьте любезны, мадемуазель, задействуйте ваши маленькие серые клеточки. Честер Дикс не «засыпает» во время расследования. Архонты[39] Афинские! Дело явно нечисто.

— Ладно, ладно, игра окончена, — рявкнул достопочтенный Найджел. — Прекращаем. Прекращаем. Раз с Честером что-то случилось, нам нужно вернуться к реальности и разобраться. Прошу прощения у всех, что не даю как следует развлечься. Прекращаем, прекращаем… Почему он, чтоб ему провалиться, не прерывает цикл?

— Тысяча извинений. Я осмелился на небольшую вольность и активировал, как бы это сказать, гамма-гамма регулирование. Никому не позволено будет покинуть Шамблз-холл, пока тайна не будет раскрыта.

Он с надменным видом удалился из комнаты.

— Господи Иисусе, — произнесла Фелисити.


— Кто хочет сыграть в теннис?

— Не смешно, милая, — сказал, дрожа, достопочтенный Найджел.

Холодно было, почти как в межзвездном пространстве. Они соорудили из теннисных ракеток нечто вроде снегоступов и проделали около полумили по пустынной белой дороге. Было совершенно непонятно (как отметил профессор), какого полезного результата они смогут добиться, если доберутся до полицейского участка в деревне, однако попробовать, как им казалось, было необходимо.

— А кругом лежал снег, глубокий, хрустящий и ро-о-в-ный, — пропела Фелисити. — Тоже мне, отрезаны от внешнего мира. Толщина снега нигде не превышает и шести дюймов.

Пройдя по заснеженной дороге дальше, они наткнулись на бесконечно длинную и высокую стену, которой до этого почему-то было не видно. По цвету она напоминала ту темноту, которую видишь за своими веками, когда зажмуришься.

— Вот это я и называю «быть отрезанными от внешнего мира», — мрачно проговорил Найджел.

— А я называю такое халтурным программированием, — отозвалась его спутница.

Подозреваемые собрались в библиотеке, а детектив в это время делал гипсовые слепки очень странных свежих следов, которые он обнаружил. Следы шли по заснеженной усадебной дороге в обоих направлениях.

— Не понимаю, — сказала герцогиня.

— Тогда я разъясню вам ситуацию так, будто вам обо всем этом ничего не известно, — начал профессор.

Его поспешно перебил достопочтенный Найджел:

— Да все ясно. Честер выпал из канала связи с гейм-мастером, это в тот самый момент, когда все как бы задрожало, и вместо него начала действовать эта проклятая программа, его двойник. Чтобы из этого выпутаться, нам нужно предоставить ей какую-то разгадку. Кто-то просто должен будет сознаться.

Они бросили жребий при помощи колоды карт, и не повезло загадочному незнакомцу.

— Но вы же даже имени моего так и не узнали, — захныкал он.

— Просто это не предусмотрено сценарием, — успокоил его профессор.

Достопочтенный Найджел нервно водил пальцами по резным дубовым панелям, украшавшим стены библиотеки, и одна из деревянных роз от его прикосновения вдруг провалилась. Тут же высокий стеллаж, заставленный бесчисленными томами Агаты Кристи, отъехал в сторону. А за ним обнаружился потайной ход.

— Да ё… — начал было Найджел, но, поскольку это не было предусмотрено сценарием, он поправился: — Я хотел сказать, да черт возьми.


— В действительности я прихожусь лорду Блекхэту братом, однояйцевым близнецом, а сходство между нами устранено с помощью пластической хирургии, — все более уверенным тоном рассказывал тот, кого до этого считали незнакомцем. — Я много путешествовал по Южной Америке и собрал некоторое количество яда, добываемого из древесных лягушек. Он используется для отравления стрел и науке практически неизвестен. Я начинил ядом сыр стилтон, предназначенный для лорда Блекхэта, который, к сожалению, принял меры предосторожности и незаметно, ловким движением руки поменялся тарелками с несчастным своим соседом, сыщиком Честером Диксом. Я же постарался обеспечить себе алиби, устроив фиктивный звонок из Варшавы с сообщением для меня; в действительности звонил мой сообщник с телефонного аппарата в каморке дворецкого. Теперь, когда вы уже взяли мой след, мне остается лишь во всем сознаться. Я попался.

— Забавная выдумка, — улыбнулся детектив. — Но вы так и не объяснили необыкновенного ночного происшествия с собакой.

— И что же это за любопытное ночное происшествие с собакой?

— Это слово оказалось написанным задом наперед.[40] — На мгновение великий детектив замялся. — Да ладно, не стоит больше об этом. В вашем рассказе есть лишь одна серьезная ошибка, друг мой. Я скрупулезно осмотрел тело. Мои методы вам известны. Несчастный, несомненно, скончался от острого нарушения мозгового кровообращения, то есть инсульта. А вовсе, скажу я вам, не от какого-то малоизученного яда для стрел…

— У него же есть доступ к системам нашего корабля, — прошептала Фелисити.

— Вот что случилось со стариной Честером. Я всегда подозревал, знаете ли, что он подделал свою физическую оболочку, чтобы быть допущенным к этому путешествию.

— Скончался естественной смертью! — поспешил воспользоваться моментом достопочтенный Найджел. — Никакого убийства не было. Дело закрыто.

— Убийце, конечно же, хочется, чтобы именно так мы и решили. Мы имеем дело с чрезвычайно хитрым преступником, друзья мои. Сейчас я уже наполовину все понял… но лишь наполовину.

— Ох… вот досада-то, — бросила Фелисити.


Часть гостей собралась в огромном зале вокруг сверкающей огнями рождественской елки.

— А что, если всем нам покончить с собой?.. — неуверенно предложила герцогиня.

— Тогда игра продолжится, но мы уже выйдем из интерактивного режима, — проворчал лорд Блекхэт. — Мне когда-то такое больше всего нравилось: витаешь вокруг, как призрак, и наблюдаешь, как вы все заморачиваетесь с расследованием.

— Тогда преступление, возможно, так и не будет раскрыто, — сказал достопочтенный Найджел. — А по сценарию предусмотрено прерывание в случае, если программа установит неразрешимость задачи?

Фелисити состроила гримасу.

— Бог его знает. Точнее, Бог и Честер.

— Проклятие! — выругался полковник. — Кто-то из нас просто обязан попасться с поличным. Хватит уже дурью маяться. Я же должен управлять космическим кораблем.

— Придумал! Второе убийство! — Найджел щелкнул пальцами. — Снова будем тянуть жребий.

— А укокошат обязательно меня, — заявил загадочный незнакомец. — Тот, кого подозревали в первом убийстве, всегда оказывается жертвой второго. Классическое развитие сюжета.

— Нет. Все идет к тому, что убьют Блекхэта, — с раздражением проворчал полковник.

Герцогиня вздохнула и распечатала новую колоду карт.


— Ой! — воскликнула Фелисити, изображая ужас, когда дверь библиотеки со скрипом распахнулась. — Ах! Я просто проходила мимо и нож взяла случайно. У меня вылетело из головы, что, оказавшись на месте преступления, ни к чему нельзя прикасаться… Кто бы мог подумать, что в старике так много крови?

(Серебрянный кухонный нож для рыбы был неудобным орудием убийства, но Найджел нашел его весьма живописным. «Да он же совсем тупой, будь он неладен», — раздраженно проворчал лорд Блекхэт, испуская последний вздох.)

Великий детектив окинул орлиным взором место преступления, мгновенно оценив обстановку.

— Нет, — сказала Фелисити. — Бесполезно. Какое же огромное пятно крови у меня на платье… И шесть свидетелей, которые были в коридоре и подтвердят, что с момента, когда его светлость в последний раз видели живым, никто, кроме меня, в помещение не заходил… Мне никак не скрыть от вас моей вины, все очевидно.

Сыщик, то затягиваясь изогнутой, как саксофон, курительной трубкой, то отпивая из бокала безумно дорогой выдержанный бренди, ползал по полу на четвереньках. Потом он поднялся и прикоснулся к какому-то месту на деревянной обшивке. Потайная дверь, петли которой были отлично смазаны, отворилась.

— Разрази меня гром! Комната-то вовсе не закрыта со всех сторон, скажу я вам. И теперь я хочу задать вам лишь один вопрос, милая моя девочка. Кого вы прикрываете?

Фелисити еле слышно произнесла одно слово.


Вскоре после этого.

— Кажется, в преступном мире существует понятие, — произнес профессор с некоторым отвращением к предмету обсуждения, присущим людям науки, — в литературе называемое «подставить»? Так вот, я предлагаю следующее…


Труп дворецкого Старвелинга, лежавший в его каморке, представлял душераздирающее зрелище. Это был не сам игрок, а лишь созданная программой копия, но достопочтенный Найджел испытал самые настоящие угрызения совести, пока совершал свое дело и размещал необходимые улики.

— «Это сделал я. Я больше не могу терпеть самого себя, мне незачем жить дальше. Прощай, жестокий мир. Передайте горничной, пусть на второй день Рождества откупорит для всех портвейн урожая сорок девятого года», — прочел вслух следователь подозреваемым. — Как же решительно старина был настроен, если написал все это собственной кровью на столе, выстрелив перед этим себе прямо в сердце. Он еще и почерк исказил.

— Ах, — виновато вздохнул Найджел.

— Да, но убийца забыл, во-первых, что желтый яд на самом деле не желтый, а бледно-сиреневый… и во-вторых, что Старвелинг был левшой.

Найджел испустил сдавленное восклицание, в котором еще более явственно слышалось сознание своей вины.

— К счастью, я всегда ношу в табакерке дактилоскопический порошок…

Вокруг нетерпеливо зашаркали ногами, пока безжалостно вершилась судебная экспертиза.

— Нет! Здесь какая-то ошибка! — неубедительно воскликнул Найджел.

— Боже, капитан, ну и жалкий же из тебя актер, — прошептала Фелисити.

— Ну что ж, результат удовлетворителен. В высшей степени удовлетворителен. Какой же вывод нам следует сделать из того факта, что отпечатки на пистолете в точности соответствуют отпечаткам пальцев достопочтенного Найджела Скаттергуда? Да, конечно же, этот невинный человек отдал пистолет кому-то другому перед тем, как было совершено преступление. Иначе он обязательно позаботился бы о том, чтобы на оружии не осталось отпечатков пальцев!

Полковник робко предположил, что за всем этим кроется двойной обман, но сыщик уже увлеченно разворачивал цепь логических умозаключений и поведал, что неизвестный преступник ловко стрелял из пистолета при помощи проволочного каркаса, чтобы не смазать имевшиеся на оружии отпечатки пальцев…


— Мы чрезмерно полагаемся на рассудок, — сказала Фелисити. — Этот поддельный Честер, как и настоящий, до мозга костей пропитан детективной литературой. Нам его не перехитрить.

— Премного благодарен, дорогая, — раздраженно отвечал достопочтенный Найджел. — Как бы мы узнали без твоего разъяснения, что ситуация совершенно безнадежна?

— Но если бы могли воспользоваться системой AI[41] нашего корабля, она сочинила бы для нас какую-нибудь сверхзаумную комбинацию, на которую клюнул бы любой великий детектив.

— Если бы, если бы, — проворчал полковник. — Если бы свиньи могли летать, мы все могли бы скрыться, сев на них верхом, но у нас и свиней-то нет.

— Подождите, — вмешалась Фелисити. — Как сказал бы он, когда все логичные решения отброшены, стоит попробовать какую-нибудь несусветную чушь. Милая герцогиня, где тот планшет для спиритических сеансов, с помощью которого мы вызывали духов накануне Рождества? Помните, все тогда получили такие волнующе-зловещие, нагнетающие мрачную атмосферу предостережения?

После долгих поисков устройство было наконец обнаружено под кипой анонимных писем.

— Что за чепуха, — досадовал достопочтенный Найджел, но планшет уже заскользил от одной буквы к другой. Под кончиками пальцев всех присутствующих он двигался сначала нерешительно, а потом все увереннее. — Ну и как, что-нибудь складывается?

— L-O-G-I-N, — произнесла Фелисити. — Многообещающее начало. Теперь нам понадобится побольше бумаги и карандашей.


Полночи они, не покладая рук, размещали самые разные улики везде, где порекомендовала система Космического Интеллекта.


Достопочтенный Найджел, с затуманенным взглядом, мучаясь от похмелья, поднял серебряную крышку самого большого блюда, стоявшего на буфете. Там обнаружилась, как и следовало ожидать, копченая селедка.[42] Он все же предпочел яичницу с беконом. Остальные уже собрались вокруг накрытого к завтраку стола, а всемирно известный сыщик, проведя все утро в поисках улик, был теперь готов выступить с речью.

— Это одно из самых непостижимых и сложных дел, которые мне случалось расследовать. Даже я, Честер Дикс, чей геральдический щит разбит на шестнадцать частей, а маленькие серые клеточки не ведают себе равных… даже я вынужден был задействовать все свои детективные способности, и мне едва удалось раскрыть это дьявольски хитроумное преступление. Но теперь у меня готов ответ!

Фелисити негромко зааплодировала.

— Первым привлек мое внимание тот факт, что алиби с граммофонной записью стука клавиш пишущей машинки явно поддельное и отлично сбивает с толку. Потом я понял, что юная горничная, взглянув на часы в комнате, которая, как мы полагаем, была заперта, увидела на самом деле отражение часов в зеркале, в результате чего исказился отсчет времени и все дело в буквальном смысле слова перевернулось вверх тормашками. Что же касается отравленного ножа для обрезки сигар…

Собравшимся к завтраку было не так-то просто уследить за нитью его рассуждений: упоминались легендарный полярный кинжал, то есть ледяной клинок, впоследствии бесследно растаявший, а также пуля, вылетевшая из ружья по неожиданной траектории, и шприц с воздухом; то н дело кто-то маскировался или выдавал себя за другого. Каким-то хитроумным способом двери запирались на ключ не с той стороны, а засовы отодвигались с помощью магнита. В конце концов в общих чертах стало представляться, что преступником был сам лорд Блекхэт, инсценировавший собственную гибель от руки убийцы, после чего заставивший Старвелинга, путем шантажа, совершить почти то же самое.

— Я не вполне уловил момент, касающийся гнома-убийцы, спрятавшегося под крышкой блюда с индейкой, — сказал полковник.

Фелисити пояснила, что детектив в этом эпизоде увидел лишь коварную попытку увести расследование в ложном направлении. Так она поняла.

— Итак, леди и джентльмены, вы все свободны и можете удалиться. Счастливого Рождества!

— Счастливого Рождества! Никогда еще я с таким нетерпением не стремилась взяться за нудные хозяйственные работы, возложенные на меня на борту этого корабля. До встречи в следующем году, — сказала Фелисити и погасла. Остальные последовали ее примеру.


Сыщик снова остался один в огромной столовой, где-то в глубинах памяти на цилиндрических магнитных доменах инфосистемы космического корабля. На лице его промелькнула таинственная улыбка. Он подошел к телефону и снял трубку.

— Соедините меня с Уайтхоллом, двенадцать-двенадцать. Инспектор Лестрейд? Я разрешил загадку Шамблз-холла. Да… В конце концов я пришел к выводу, что первое преступление самым беспрецедентным образом совершили, сговорившись, все, собравшиеся в доме на праздник. Как я полагаю, в качестве метода убийства было избрано удушение, — но им повезло, что у их жертвы, уже наполовину удушенной, случился сердечный приступ. Все они действовали заодно. Об этом говорит и изобретательность, с какой они подделали улики. Sacre

Blеи![43] они меня за дурака держат! Поскольку на их стороне было численное превосходство, я самым чудесным образом усыпил их бдительность, изложив то решение, которое они хотели услышать. Они сюда вернутся — разве мы не знаем, что преступники всегда возвращаются на место преступления? — а мы расставим ловушки… Да. Да, этой шайке головорезов не удастся так легко унести ноги из Шамблз-холла на следующее Рождество!

Фрэнк Р. Стоктон РОЖДЕСТВО СТИВЕНА СКЭРРИДЖА[44] Перевод А. Касаткина

Стоял сочельник. Твердокаменный небесный свод, темный и тяжелый, навис над белой землей. Леса поседели от мороза, и исполинские деревья сгибались, как будто не могли выдержать вес снега и льда, который возложила на их плечи юная зима.

В конце одинокой тропинки в торжественной и безмолвной лесной чаще стояла хижина, которая, возможно, и вовсе не была бы видна в отступавших сумерках, если бы из трубы не поднимался тонкими колечками слабый дымок, похоже, в любую минуту готовый подобрать свой тощий хвост и окончательно исчезнуть. Внутри, у очага, в котором дотлевали испускавшие упомянутый дымок угли, собралась семья Артура Тиррела — он сам, его жена, сын и дочка.

Стоял сочельник. Из дальних уголков леса пришел влажный воздух и незваным гостем проник в хижину Тиррелов, он посидел на каждом стуле, полежал на каждой постели и заключил в леденящие объятия каждого члена семьи. Все вздохнули.

— Отец, — сказал мальчик. — Нет ли еще дров, чтобы я мог подбросить их в огонь?

— Нет, сын мой, — с горечью ответил отец, спрятав лицо в ладонях. — В полдень я принес последнее полено из поленницы.

При этих словах мать вытерла с глаз немую слезу и мягко подтолкнула детей ближе к тлеющим углям. Отец встал, подошел к окну и угрюмо уставился наружу, в ночь.

Поднявшийся ветер усеял сухими ветками тропинку, по которой ему вскоре предстояло отправиться в ближайший городок. Но он не думал об опасности: закалка его сердца была под стать жесткости его судьбы.

— Мама, — начала девочка, — можно я повешу чулок на ночь? Ведь сегодня сочельник.

Булатный клинок не поразил бы материнское сердце острее, чем этот вопрос.

— Нет, моя милая, — дрожащим голосом ответила она. — Ты должна надеть свои чулочки, ведь у нас нет огня и твои ножки замерзнут без них.

Девочка вздохнула и печально посмотрела на чернеющие угли. Но тут же подняла голову и продолжила:

— Но, мамочка, что, если я буду спать, не укрыв ноги одеялом? Старый Санта-Клаус может положить что-нибудь совсем маленькое в чулок прямо у меня на ноге, между чулком и кожей, правда же, мамочка?

— Мама плачет, сестра, — сказал мальчик. — Оставь ее. Отец тем временем закутался в свое потертое пальто, надел на голову потрепанную соломенную шляпу и пошел к двери.

— Дорогой отец, куда ты идешь в такую ужасную ночь? — воскликнул его маленький сын.

— Он идет, — ответила мать в слезах, — в город. Не удерживай его, сын мой, ведь он купит макрели для нашего рождественского ужина.

— Макрель! — хором воскликнули дети, и их глаза засветились радостью. Мальчик вскочил на ноги.

— Ты не должен ходить один, дорогой отец, — сказал он. — Я пойду с тобой.

И вдвоем они вышли из хижины.

Улицы наводняли веселые лица и красивые свертки. Да, снег и лед толстым слоем покрывали тротуары и крыши, но что с того? Каждое окно светилось радостным светом, радостный огонь приносил тепло и уют в дома, радостные сердца раскрашивали здоровым румянцем и зажигали счастьем лица в веселой толпе на улицах. В одних лавках с изогнутых балок свисали в тучном довольстве огромные индейки; гигантские вазы с цукатами, орехами, изюмом источали восхитительные ароматы, гармонично сливавшиеся с запахами апельсинов, яблок, бочек с сахаром и мешков со специями. В других свет люстр играл на отполированных поверхностях множества новых тачек, саней, лошадок-качалок или подсвечивал безмятежные черты лежащих на прилавках кукол и злобные рожицы джеков-попрыгунчиков. Урожай шариков и волчков едва умещался в лавке, повсюду стояли коробки и бочки с солдатиками; со всех выступов свисали крошечные рожки, по углам громоздились коробки, полные чудес, и среди всего этого толпились радостные дети, сжимая свои маленькие кошельки. Рядом были кондитерские лавки — эти земные райские обители для юных душ, где золотые карамельки, превосходный сливочный шоколад, разноцветные мятные леденцы и другие восхитительные сласти простирали свое благоухающее изобилие повсюду, где только возможно.

Возле этих и многих других лавок и магазинов, палаток и лотков толпился городской люд, богатый и бедный. Даже самые скромные горожане находили немного денег, чтобы купить что-нибудь в тот веселый рождественский сочельник. Здесь можно было видеть, как девица низшего сословия спешит домой с дешевым цыпленком; а вот еще одна, с уткой; а здесь бережливый отец семейства склоняется под тяжестью индейки и огромной корзины разных замечательнейших вещей. Повсюду светились приветливые огни и очаги, источавшие тепло, светлые и веселые особняки, уютные и удобные многоквартирные дома, румяные щеки и сияющие глаза. Снег и лед никого не печалили, ведь вокруг было столько всего теплого и радостного. Так даже лучше в такой праздник: что за Рождество без снега?

Сквозь эти веселые толпы — по оживленным улицам, где кричали счастливые мальчишки, а веселые девочки сновали туда-сюда по магазинам, — шел человек, который не был ни радостным, ни оживленным и веселым, ни счастливым. Это был Стивен Скэрридж, владелец многих домов в этом городе. Он носил пальто, пусть и старое, зато теплое и удобное, с меховой оторочкой по вороту и рукавам. Шляпу он плотно нахлобучил на маленькую голову, как будто хотел укрыться от всех звуков веселья, наполнявших город.

У него не было ни жены, ни сына, и это время радости для всего христианского мира только досаждало ему и раздражало его черствое эгоистичное сердце.

— Ох-хо! — сказал он сам себе, в то время как его арендаторы, один за другим, нагруженные корзинами и свертками, спешили мимо и желали ему веселого Рождества. — Ох-хо! Похоже, что сейчас в торговле все идет как по маслу. Ох-хо-хо! Они все выглядят щедрыми как миллионеры. Ничто не открывает карманы так, как атмосфера праздника, ха, ха! Еще не первое число месяца, это верно, но пусть — я все равно пойду и соберу свою арендную плату сегодня вечером, пока все эти денежки еще на плаву — ох-хо! Ха-ха!

И старый Скэрридж пошел от дома к дому, угрожая выгнать всех, кто не заплатит ему в этот же вечер. Некоторые мужественно сопротивлялись, ведь день оплаты еще не наступил, и такие получали указание о необходимости выехать в ближайшее время, некоторые, протестуя в бессильной злости, выплачивали все сполна; другие, бедняки, не имели денег для выплаты по этому непредвиденному требованию, и Стивен Скэрридж хватал все, что попадалось под руку и мало-мальски удовлетворяло его запросам. Так, многие бедные семьи сквозь слезы смотрели, как беспощадный землевладелец уносит индейку или жирного гуся, которые должны были украсить рождественский стол. Дети рыдали, расставаясь со своими барабанами и игрушками, и многие маленькие знаки приязни, которые завтра должны были стать подарками, перешли в собственность бессердечного Стивена. Было почти девять часов, когда Скэрридж закончил свой гнусный труд. Он обратил все, что изъял, в деньги и как раз возвращался в свой негостеприимный дом с таким радостным светом в глазах, какой не сиял там уже много дней, когда увидел на ярко освещенной главной улице города Артура Тиррела с сыном.

— Ох-хо! — сказал Стивен. — И он тоже пришел потратить свои рождественские денежки? Это он-то, бедный, жалкий, без гроша в кармане! Пойду-ка я за ним.

Итак, Скэрридж, крадучись, отправился вслед за несчастным отцом и его сыном. Мимо бакалейной лавки и рынков с богатыми сокровищницами яств; мимо игрушечных лавок, при взгляде на которые глаза мальчика загорелись восхищением, быстро смытым слезами разочарования; мимо кондитерских лавок, витрины которых были настолько чарующи, что малыш едва смел на них взглянуть, — вперед, минуя все это, к маленькой лавочке в дальнем конце улицы, где делала свои скромные покупки толпа беднейших, туда шли отец и сын, и вслед за ними злобный Скэрридж с самыми черными намерениями. Когда Тиррелы вошли в лавку, старик спрятался снаружи за услужливо предоставившей ему убежище колонной на случай, если кто-нибудь из пришедших сюда людей окажется его арендатором и решит потребовать возмещения только что причиненного ущерба. Но он ясно видел, как Артур Тиррел подошел к прилавку и попросил макрель. Принесли рыбину на десять центов, он отказался, но в конце концов приобрел меньшую, на восемь центов. На два цента сдачи он купил немножко лярда,[45] затем отец с сыном вышли из лавки и направились домой. Путь предстоял неблизкий, но сознание того, что они несут то, что сделает следующий день чуточку более похожим на Рождество, чем на обычный день, делало их шаги легче, а дорогу не такой утомительной.

Они подошли к хижине и отворили дверь. Там при тусклом свете свечи на столе, сидели мать и маленькая дочка, они раскладывали зеленые ветки, чтобы украсить свой скромный домик. На немой вопрос в глазах жены отец произнес голосом, в котором звучало что-то от прежнего пыла:

— Да, дорогая, я принес ее. — И он положил макрель на стол.

Девочка вскочила с места, чтобы взглянуть на рыбу, а мальчик отступил назад, собираясь закрыть дверь; но не успел он и притронуться к ней, как дверь распахнулась и в хижину ворвался Скэрридж, который шел за ними всю дорогу. Обитатели дома воззрились на него, пораженные, но они недолго пребывали в неведении относительно причин его нежданного визита.

— Господин Тиррел, — сказал Скэрридж, доставая из кармана огромную записную книжку и быстрыми привычными движениями пальцев перелистывая страницы, — полагаю, вы должны мне арендную плату за два месяца. Ну-ка, посмотрим, да, вот оно, восемьдесят семь с половиной центов — два месяца по сорок три и три четверти цента за каждый. Я бы хотел получить их прямо сейчас, если позволите. — Он склонил голову набок, желтые огоньки, трусливые и злобные, поблескивали в его маленьких глазках.

Артур Тиррел встал. Его жена медленно подошла к нему и встала рядом, двое детей подбежали к родителям и спрятались за их спинами.

— Сэр, — сказал Тиррел, — у меня нет денег, делайте что хотите.

— Нет денег! — вскричал бессердечный Стивен. — Со мной такие сказки не пройдут. Сегодня, как оказалось, деньги есть у всех; а если их нет, то только потому, что их нарочно потратили. Но если у тебя действительно их нет, — и тут луч надежды осветил сердца семьи Тиррелов, — у тебя должно быть нечто, что может принести деньги, и я заберу это. Ага! Вот это я и возьму!

И он схватил со стола рождественскую макрель, которую положил туда Артур.

— Она очень маленькая, — сказал Скэрридж. — Но эта рыбка покроет хотя бы процент.

Он завернул рыбу в лежавшую под ней коричневую бумагу, бросил в свой огромный карман и без единого слова вышел в ночь.

Артур Тиррел опустился на стул и закрыл ладонями лицо. Дети, молчаливые от ужаса и уныния, вцепились с двух сторон в спинку его стула, в то время как его жена, всегда верная и в печали и в радости, обняла его за шею и шепнула ему на ухо:

— Веселей, милый Артур, все еще может быть хорошо; будь мужественным! Ведь он оставил нам лярд!

А в это время через лес с триумфом спешил назад Скэрридж. Он пришел домой за час до полуночи. Он жил один в красивом доме (который забрал за долги), каждый день туда приходила одна пожилая дама, чтобы приготовить ему еду и сделать те немногие дела по хозяйству, которых он требовал. Отперев дверь, он поспешил по лестнице наверх, зажег свечу и, усевшись за большой стол в просторной комнате в передней части дома, пересчитал все деньги, которые собрал за этот вечер, занес цифру в одну из огромных счетных книг, которые лежали на столе, и запер деньги в гигантском сейфе. Затем Скэрридж вынул из кармана макрель Тиррелов. Он развернул рыбу, положил перед собой на стол и воображаемыми линиями разделил на шесть частей.

— Здесь, — сказал он сам себе, — лежит мой завтрак на шесть дней — а лучше бы на неделю. Люблю, когда все точно и ровно. Если бы тот человек купил десятицентовую рыбину, которую ему предлагали, здесь было бы семь порций. Что ж, быть может, я смогу справиться и с этой, ну-ка, посмотрим! Немного убрать отсюда, вот столько отсюда, вот так…

И тут случилось нечто очень странное. Макрель, которая лежала на спине с раскрытым брюхом, внезапно снова закрылась, несколько раз глубоко вдохнула, затем, вздохнув с заметным облегчением, забила хвостом, чуть закатила глаза и, осторожно прислонившись к груде гроссбухов, села на хвост и посмотрела на Скэрриджа. Этот тип, перепуганный, отшвырнул стул и во все глаза уставился на необычную рыбу.

— Не могли бы вы, — сказала макрель, сильно искривив морду, — принести мне стакан воды? У меня такая сушь внутри.

Скэрридж пробормотал что-то утвердительное и поспешил к соседнему столу, на котором стояли кувшин и стакан; наполнив последний, он поднес его макрели.

— А не поднесете его к моему рту? — попросила рыба. Стивен подчинился, макрель выпила добрую половину стакана.

— О да, — сказала она. — Так гораздо лучше. Я не против морской воды, если в ней можно совершать моцион. Но лежать в соленой воде совершенно неподвижно крайне утомительно. Вы даже не представляете, как я хочу есть. Нет ли у вас под рукой парочки червей?

— Червей?! — воскликнул Стивен. — Что за вопрос! Нет, конечно у меня нет червей.

— Ну что ж, — сказала рыба, явно теряя терпение. — Тогда у вас должен быть двор или сад, так что идите и накопайте мне червей.

— Накопать червей?! — воскликнул Стивен. — А вы знаете, что сейчас зима, и земля промерзла, и черви тоже, если уж на то пошло?

— Это меня не волнует, — сказала макрель. — Иди и накопай мне червей. Сейчас все равно, мерзлые они или нет; я могу есть любых.

Рыба вела себя так властно, что Стивен Скэрридж и не подумал ослушаться, он взял лом и лопату из груды садовых инструментов, сваленных в углу комнаты (все они в разное время были взяты за долги), зажег фонарь и спустился в небольшой садик за домом. Когда Скэрридж разгреб снег, ему пришлось хорошенько поработать ломом, прежде чем удалось оставить хоть какой-то след на промерзшей земле. После получаса тяжкого труда он сумел, тщательно обыскав землю из ямы, которую он выкопал, найти пять замерзших червей. Скэрридж счел их достаточным завтраком для рыбы, которой едва хватало на семь завтраков для него самого, так что он бросил свои инструменты и отправился в дом вместе с фонарем, пятью добытыми червями и в два раза большим количеством отмороженных пальцев. Добравшись до нижних ступеней лестницы, он отчетливо услышал какие-то тихие голоса наверху. Скэрридж пришел в ужас! Голоса доносились из той самой комнаты, где хранились все его сокровища. Неужели это воры?

Погасив фонарь и сняв обувь, он тихонько прокрался вверх по лестнице. Выходя из комнаты, он неплотно закрыл дверь и потому теперь мог заглянуть туда через оставшуюся щель, которая открывала вид на все помещение. И какое зрелище предстало его широко раскрытым глазам!

В кресле — его собственном кресле — за столом сидел карлик, его голова, огромная, что кочан капусты, сидела на таком маленьком тельце, что его почти не было видно; это тельце располагало парой крошечных ножек, торчавших будто из-под самой головы, наподобие корней упомянутого овоща. На столе, поглощенная стиранием пыли со счетной книги при помощи салфетки для очистки перьев, сидела фея, ростом не более фута, и такая же прелестная и изящная, как изящнейшая из танцовщиц, наблюдаемая откуда-нибудь с бельэтажа. Макрель по-прежнему опиралась на груду гроссбухов; и — о ужас! — в одном из углов на огромном железном ящике сидел великан; если бы он встал, его голова достала бы до потолка, а потолок здесь был не из низких!

Мороз, холоднее, чем мерзлая земля и стылый воздух снаружи, пробежал по жилам Стивена Скэрриджа, когда он припал к щели в двери и увидел этих ужасных посетителей, в то время как от их беседы, в которой он ясно различал каждое слово, по его спине леденящими каплями потекла холодная испарина.

— Он пошел раздобыть мне червей, — сказала макрель. — И мы вполне могли бы все уладить, пока он не вернулся. Что до меня, я совершенно уверена в том, что говорила.

— О да, — сказал карлик. — в этом не может быть никаких сомнений, совершенно никаких. Я верю каждому слову.

— Разумеется, это так, — сказала фея, вставая на счетную книгу, на которой больше не было ни пылинки. — Все это знают.

«Что бы это ни было, у них по этому поводу полное единодушие», — дрожа, подумал Стивен, который по-прежнему смотрел во все глаза и слушал во все уши.

— Что ж, — сказал карлик, откидываясь в кресле и закручивая маленькие ножки одна вокруг другой, пока они не стали напоминать конец каната. — Давайте расставим все по порядку. Со своей стороны, я бы хотел увидеть, как все неправильное становится правильным, и как можно скорее.

— Я тоже, — сказала фея, усаживаясь на гроссбух и скрещивая тонкие, обтянутые атласом лодыжки (она только что наклонилась, чтобы смахнуть забытую пылинку). — Я хочу, чтобы все было мило и прелестно и просто так, как надо.

— Что до меня, — сказала макрель, — я несколько разделяюсь — я хочу сказать, между двумя мнениями. Но на чем бы вы ни согласились, я уверена, это меня устроит.

— Тогда, — сказал великан, поднимаясь на ноги и едва избегая чреватого неприятностями столкновения своей головы и потолка, — давайте же приступим к работе, и пока мы этим занимаемся, все тут и вычистим.

С этим все согласились, и великан передвинул макрель на угол стола, попросил фею встать рядом с рыбой, а затем разложил все гроссбухи, записные книжки, счетные, кассовые и вексельные книги на столе и открыл каждую из них на первой странице.

Затем на стол взобрался карлик и взял перо, фея сделала то же самое, и они оба начали работать, усердно, изо всех сил, чтобы подсчитать все имущество Стивена Скэрриджа. Как только каждый из них подводил итог двум страницам, великан переворачивал листы, и ему приходилось справляться очень быстро, настолько стремительно работал карлик; его голова великолепно годилась для расчетов, ведь он так долго балансировал ею на тонких ножках, что для него не представляло никакой сложности подвести баланс в нескольких гроссбухах. Фея тоже бегала по колонкам вверх и вниз, как будто исполняла танец, в котором единственными движениями были «Вперед!» и «Назад!», и справлялась со своим делом почти так же быстро, как карлик. Что до макрели, она не умела складывать, но фея говорила ей, какие цифры нужно перенести на следующую колонку, а она запоминала их и таким образом очень ей помогала. Менее чем через полчаса великан перевернул последнюю страницу последней книги, и карлик написал на большом листе писчей бумаги общую сумму состояния Стивена Скэрриджа.

Фея зачитала итог, и несчастный слушатель у двери был вынужден признать, что их вычисления абсолютно точны.

— Так, далее, — сказал великан. — Вот список арендаторов. Давайте составим опись.

За двадцать минут великан, карлик и фея — последняя читала имена арендаторов Стивена, великан определял, сколько причитается каждому, а карлик записывал напротив имен суммы — составили опись, и великан прочел ее таким голосом, который не оставлял сомнений в серьезности происходящего.

— Ура! — воскликнул карлик. — С этим покончено, и я счастлив. — И он легко шагнул со стола на подлокотник кресла, затем вниз на сиденье, потом прыжком — на пол, непостижимым образом удерживая во время этих проворных перемещений в равновесии голову.

— Да, — сказала макрель. — Все прекрасно, но, сказать по правде, я все же несколько разделяюсь…

— Ох! Не будем сейчас об этом, — сказал великан. — Кто старое помянет, тому глаз вон.

Что до феи, она не сказала ни слова, но вспрыгнула на лежавшую у края стола счетную книгу, ту самую, с которой она сметала пыль, и станцевала столь очаровательную маленькую fantaisie,[46] что все посмотрели на нее с восхищением. Великан наклонился и открыл рот, как будто ожидал, что фея залетит туда, когда закончит танец, а макрель откровенно пустила слезу и попыталась вытереть глаза плавником, но плавник оказался недостаточно длинным, так что слезы катились одна за другой и белой коркой застывали на зеленом сукне, покрывавшем стол. Карлик оставался на полу, он приподнялся на цыпочки и застыл без движения, как будто пребывал в глубочайшем сне. Даже Стивен, хоть и был ужасно взволнован, подумал, что этот танец — самое прекрасное, что он когда-либо видел. Наконец фея закружилась так, что стала напоминать снежок на палочке, а затем неподвижно застыла на носочке одной ноги, как будто упала с неба и воткнулась точно в счетную книгу.

— Браво! Браво! — воскликнул карлик, и можно было слышать, как иод огромной головой хлопают его маленькие ладошки.

— Ура! — закричал великан и сомкнул гигантские ладони в хлопке, от которого, как от пушечного выстрела, задребезжали стекла в окнах.

— Очень мило! Правда, очень хорошо! — сказала макрель. — Хотя я несколько раз…

— О нет, нисколько! — воскликнула фея, внезапно весело подскочив к ней и положив маленькую ручку на ее несколько искривленный и, несомненно, очень уродливый рот. — Ничего подобного с тобой не происходит, а теперь давайте позовем его сюда и заставим это подписать. Как ты думаешь, он сделает это? — спросила она, поворачиваясь к великану.

Здоровенный детина сомкнул правую руку в могучий кулак, тяжелый, как падающий молот, раскрыл огромную ладонь левой руки, жесткую и твердую, как наковальня, и свел их со звучным «бам!».

— Да, — ответил он. — Думаю, сделает.

— В таком случае, — сказал карлик, — можно действительно его позвать.

— Я послала его за червями, — откликнулась макрель. — Но не мог он добывать их все это время. Я отнюдь не удивлюсь, если он подслушивает под дверью.

— Скоро мы это узнаем, — сказал карлик, быстро пересекая комнату, его голова перекатывалась из стороны в сторону, но по-прежнему сохраняла поразительное равновесие, которым она была по праву знаменита. Подойдя к двери, он широко распахнул ее.

Там стоял несчастный Стивен Скэрридж, он дрожал с головы до ног и крепко сжимал в кулаке пять мерзлых червей.

— Заходи! — сказал великан, и Стивен вошел медленно и робко, поклонившись при входе всем, кто находился в комнате.

— Это мои черви? — спросила макрель. — Если да, положи их мне в рот по одному. Эй, не так быстро! И точно, они мороженые; но знаешь, я думаю, что такие мне нравятся больше всего. Никогда раньше не пробовала мороженых червей.

К этому времени карлик оседлал стол и, развернув опись, встал, указывая на соглашение, написанное внизу листа, в то время как фея уже обмакнула перо в чернильницу, которую держала в руке, и встала с другой стороны описи.

— А теперь, сэр, — сказал великан, — просто сядьте в ваше кресло, возьмите перо и поставьте под этим соглашением свое имя. Если все это время вы слушали под дверью, а я полагаю, что именно этим вы и занимались, вы знаете, что в этой описи, и вам не требуется ее читать.

Стивен думал об ослушании не более, чем о том, чтобы вызвать великана на поединок, поэтому он уселся в кресло и, взяв у феи перо, написал свое имя под соглашением, хотя и знал, что этим самым актом, который он подписывает, лишается половины своего богатства. Поставив подпись, Скэрридж положил перо и оглянулся, чтобы узнать, не требуется ли от него еще что-нибудь; но как раз в этот миг что-то как будто надломилось у него в шее, его голова упала вперед и чуть не ударилась о стол, и он проснулся!

Не было больше ни описи, ни феи, ни карлика, ни великана. Перед ним лежала распластанная макрель с раскрытым брюхом.

Все это был сон!

Целый час Стивен Скэрридж сидел за своим столом, спрятав лицо в ладонях. Когда наконец его свеча начала шипеть и потрескивать, он поднялся и отправился в постель, тихий и подавленный.

Следующее утро было ясным, холодным и приветливым, и Стивен Скэрридж поднялся очень рано, спустился в большую гостиную, где хранились его сокровища, вынул свою книгу учета и два часа усердно писал.

Когда в обычное время пришла пожилая женщина, которая заботилась о его хозяйстве, ее очень удивило его распоряжение приготовить ему на завтрак целую макрель, которую он ей вручил. Когда Стивен закончил завтрак, за которым он съел по меньшей мере половину рыбины, он позвал ее наверх в свою комнату. Затем он сказал ей следующее:

— Маргарет, вы были моей прислугой семнадцать лет. Все это время я платил вам пятьдесят центов в неделю за вашу работу. Теперь я убежден, что эта сумма была недостаточной; вам следовало бы платить по меньшей мере два доллара, принимая во внимание, что в моем доме вы ели только раз в день. Поскольку вы, вероятно, потратили бы деньги сразу же, как только я бы вам их дал, я не стану выплачивать вам никаких процентов сверх того, что я удержал, но вот вам чек на сумму неоплаченной разницы — на тысячу триста двадцать шесть долларов. Распорядитесь им осмотрительно, и он послужит вам на пользу.

Вручив ошеломленной женщине документ, он взял большой бумажник, набитый чеками, и вышел из дома.

Скэрридж спустился в самую нижнюю часть города, его лицо светилось пылом щедрости. Добравшись до квартала, где стояли его дома, он час или два провел в разговорах со своими нанимателями, и когда Стивен закончил говорить с последним, его бумажник был почти пуст, а за ним тянулась неистовствующая от радости толпа, которая подняла бы его вместе с креслом и с триумфом пронесла бы по городу, если бы Скэрридж не сделал рукой безмолвный жест, прося оставить его в покое.

Расставшись с преисполненной благодарности толпой, он направился к дому Филиппа Уивера, мясника, и одолжил у него пони и рессорную повозку. Затем Скэрридж пошел к Эмброузу Смиту, булочнику (в лавке Смита он останавливался по пути в нижнюю часть города), и спросил, выполнены ли его распоряжения. И хотя стояло рождественское утро, Эмброуз и семеро его помощников уже трудились как пчелки, но все же они не смогли выполнить все сделанные заказы. Однако через час Эмброуз сам пришел в кондитерскую, где Стивен раздавал угощения кучке восторженных ребятишек, и сказал ему, что все готово и повозка нагружена. И тогда Скэрридж поспешил в лавку булочника, сел в повозку, взялся за вожжи и торопливо поехал в сторону хижины Артура Тиррела. Когда он добрался до места, был почти час дня.

Тихонько подъехав к дому, Скэрридж остановился чуть поодаль и привязал пони к дереву. Затем он подкрался к окну и заглянул внутрь.

Артур Тиррел сидел посреди комнаты на стуле, сложив руки и уронив голову на грудь. Слева от него на табурете сидела его жена, взгляд ее наполненных слезами глаз был прикован к его печальному лицу. Его маленькая дочка стояла перед отцом, уперевшись ручками в его колени, и заглядывала ему в лицо, ловя малейшие изменения его выражения. Справа от отца, положив руку ему на плечо, стоял мальчик, его смышленое лицо светилось тихим, не по годам, смирением.

Это была незабываемая картина!

Стивен Скэрридж не выдержал этого зрелища больше нескольких минут, он открыл дверь и вошел в комнату. Его появление вызвало настоящий переполох. Женщина и дети забились в самый дальний угол дома, в то время как Артур Тиррел встал и решительно двинулся на незваного гостя.

— Ха! — сказал он. — Быстро же ты вернулся. Думаешь, еще не все у нас отнял. Давай, забери все, что у нас есть. Осталось еще вот это. — И он указал на двухцентовую порцию лярда, которая все еще лежала на столе.

— Нет, нет, — промямлил Стивен Скэрридж, хватая Артура Тиррела за руку и горячо ее сжимая. — Это ваше, ваше! Я пришел вовсе не за этим, а чтобы попросить у вас прощения и молить вас принять мой рождественский подарок. Прощения за то, что усугубил тяжесть вашей нищеты, и дар, чтобы отпраздновать наступление более приязненных отношений между нами.

Сказав это, Стивен сделал паузу и стал ждать ответа. Артур Тиррел мгновение подумал; затем он бросил взгляд на жену и детей и произнес тихо, но твердо:

— Я даю прощение и принимаю дар!

— Ну вот и прекрасно! — воскликнул Скэрридж, и все его существо затрепетало от нового, до сих пор неведомого, восторга. — Выходите с вашим сыном к повозке и помогите мне внести все, что там есть, пока миссис Т. и девочка побыстрее накроют на стол.

Повозку подкатили к самому дому, и усердные руки разгрузили ее в два счета. Из-под полудюжины новых одеял, укрывавших ее содержимое от морозного воздуха, Стивен в первую очередь достал прекрасную льняную скатерть, затем корзину с обеденным сервизом из керамики королевы[47] (третий сорт — семьдесят восемь предметов с супницей и мисками для маринованных овощей) и полдюжины ножей и вилок (термостойкие, с резиновыми ручками). Когда скатерть была расстелена и уставлена тарелками и мисками, Артур Тиррел и его сын, теперь уже с помощью жены и дочери, вносили в дом остальное содержимое повозки и раскладывали на столе, пока Скэрридж разжигал огонь в очаге при помощи хвороста, который привез с собой.

Когда повозка опустела, а стол был полностью накрыт, смотреть на него было поистине одно удовольствие. На одном конце стояла огромная индейка; на другом — пара гусей; здесь — утка, там — голубиный пирог; клюква, картошка, белая и сладкая; лук, пастернак, сельдерей, хлеб, масло, свекла (маринованная и в масле), маринованные огурчики и грецкие орехи и несколько видов подливки составили первое; на маленьком столике поодаль ждали еще сладкие пирожки, яблочные и тыквенные пироги, яблоки, орехи, миндаль, изюм и большой кувшин сидра — на десерт.

Тиррелы просто не могли спокойно смотреть на столь изобильный стол, и, на мгновение безмолвно обнявшись всей семьей, они сели за стол, чтобы с сердцами, исполненными счастья и благодарности, приступить к обеду, подобного которому они не видели уже многие годы. Уступив их горячим просьбам, господин Скэрридж присоединился к ним.

Когда с едой было покончено и на столе мало что осталось, кроме пустых тарелок, все встали, и Скэрридж собрался уходить.

— Но прежде, чем я уйду, — сказал он, — я бы хотел оставить вам еще одно напоминание о моих добрых чувствах и дружеском расположении. Вы знаете мою ферму Хилсдэйл, что в соседнем округе?

— О да! — воскликнул Артур Тиррел. — Возможно ли такое, что вы хотите дать мне там работу?

— Я дарю вам всю ферму, — сказал Скэрридж. — Это двести сорок два акра, шестьдесят из которых покрыты строевым лесом; большая усадьба, два хороших амбара, коровник и курятник; колодец со срубом; сад молодых фруктовых деревьев, а через всю эту землю течет ручей. Имение укомплектовано породистым скотом, лошадьми и т. д., и всеми необходимыми сельскохозяйственными принадлежностями. Право собственности вступает в силу с настоящего момента.

Не дожидаясь, пока к онемевшему от восторга Тиррелу снова вернется дар речи, Скэрридж быстро повернулся к его жене и продолжил:

— А теперь, сударыня, мой рождественский подарок для вас. В этом пакете вы найдете акции Центральной железной дороги Нью-Йорка и Хадсона (шестипроцентные облигации), Форт-Уэйна (гарантированные) и Сент-Пола (привилегированные); а также облигации Делавера, Лака-вунны и Запада (вторая закладная), кроме того, семипроцентные мичиганские облигации. Военный заем. Все это составляет сумму, десять тысяч восемьдесят два доллара; но, чтобы предотвратить необходимость продажи по заниженной цене для удовлетворения неотложных нужд, я взял на себя смелость положить в этот пакет тысячу долларов зелеными. А теперь, дорогие друзья, adieu, прощайте!

Но благодарное семейство не могло позволить этому великодушному человеку уйти просто так. Артур Тиррел схватил его руку и прижал к груди, миссис Тиррел, как будто потеряв голову от нахлынувших чувств, бросилась на шею своему благодетелю, в то время как дети радостно вцепились в полы его пальто. Обняв одной рукой за шею все еще молодую, когда-то прекрасную, а теперь на глазах возвращающую былую красоту госпожу Тиррел, Стивен Скэрридж несколько минут стоял, погруженный в воспоминания о прошлом. Затем он заговорил.

— Когда-то, — сказал он, и голос у него дрожал, — когда-то я тоже любил такую женщину. Но теперь все кончено — и трава колышется на ее могиле. Прощайте, прощайте, дорогие друзья! — И, смахнув слезу, Скэрридж вырвался из объятий этой пылкой семьи и поспешно покинул дом.

Прыгнув в повозку, он быстро поехал в город — счастливый человек!..

Вам когда-нибудь раньше приходилось читать подобные истории?

Роберт Лой ПЕСНЯ ЗА ПОЛПЕНСА[48] Перевод И. Русакова

Если ты не красив к двадцати,

Если ты не силен к тридцати,

Если ты не богат к сорока

И не поумнел к пятидесяти -

Это уже навсегда.

Да-да!

Детский стишок

Это была блондинка. Высокая. С магнетическими дымчато-зелеными глазами, хотя я мог бы поставить все свои сбережения в количестве одиннадцати долларов на то, что глаза эти были не настолько завораживающими, чтобы отвлечь мое внимание от божественного выреза ее платья.

К тому же это была принцесса, настоящая принцесса, будущая королева нашей страны — при условии, что ее свекрухе, королеве Харизматик, когда-нибудь надоест отсиживать зад на троне.

— Принцесса Элла, — произнес я и пожалел, что на мне нет галстука, который я чуть не купил пару лет назад. — Проходите. Извините за бардак. Я никого не жду.

— Никогда? — поинтересовалась она, изящно отряхивая носовым платком кулачок, который запылился, когда она постучала в мою дверь.

Мое знакомство с королевскими особами ограничивается видом пасти, которую разинул мой гиперсексуальный друг Джордж Порджи при виде королевского флеша, потому что ему наконец пришла карта. Я не был уверен, что именно я должен делать — отвесить поклон, присесть в реверансе или дернуть себя за чуб, и потому остался сидеть где сидел — за своим столом. Правда, я затушил сигарету, но это была скорее мера предосторожности, нежели проявление вежливости. Волосы принцессы были обрызганы легковоспламеняющимся лаком, а сама она источала аромат не менее горючего парфюма.

Не будем говорить о том, как она скрещивала ноги.

— Мистер Нимбл?[49] — спросила моя визитерша.

— Нет, — ответствовал я и указал на треснувшую и запылившуюся, но все еще читаемую — если смотреть с правильного угла — табличку на двери. — Джек Би Гуди. Частный детектив. К вашим услугам.

— Хм, это странно, кое-кто сказал мне, что ваше имя Джек Би Нимбл.

Лицо мое начало наливаться краской, но вовсе не потому, что я зарделся или снова переборщил с бурбоном в своем утреннем кофе.

— Боюсь, это всего лишь прозвище, которым несколько лет назад меня одарила одна благодарная подруга.

— Да, теперь я действительно сбита с толку. — Принцесса взмахнула ручкой и слегка коснулась своей алебастровой щечки. — Полагаю, так быть не должно. У вас, видимо, не одно имя. Я припоминаю, кто-то из ваших друзей сказал мне, что вас зовут Джек Би Квик.[50] Да, так оно и было.

Я не видел смысла объяснять ей, что эта кличка — еще одно прозвище, данное мне той же языкатой и недовольной нашим разрывом подружкой. Оставалось только спросить принцессу, что я могу для нее сделать.

— Я волнуюсь за своего мужа, — отвечала она.

— Вы имеете в виду принца Чарминга?[51]

Принцесса кивнула и заговорила со мной медленнее, как учитель с учеником-недоумком:

— Да, других мужей у меня нет.

— Продолжайте.

— Я думаю, кто-то пытается его убить.

— Что вас подтолкнуло к этой мысли?

— Он у меня жуткий сластена, всегда требует перед сном кусок ежевичного пирога. Последнее время кто-то подкладывает ему в пирог черных дроздов.

— Подкладывает что?

— Черных дроздов.

— Что с того? Многие политики вынуждены «есть ворон».[52] Это как-то связано с родом их деятельности, не так ли?

Моя хилая шутка спланировала над головкой принцессы прямиком в окошко и исчезла без следа.

— Но принц категорически не переносит дичь. Эти случаи повторялись уже две дюжины раз. Роберт Шэфто, глава дворцовой стражи, сбился с ног и не представляет, что ему делать. Вы — наша единственная надежда. В последнем пироге было запечено письмо, угрожающее страшными последствиями в случае, если принц не перестанет делать вы сами знаете что.

— Да нет, не знаю. А что?

— Не знаю. Так было сказано в письме: «Сами знаете что».

— А, ну это меняет дело.

Я разгреб груды хлама у себя в столе и наконец отрыл блокнот на пружине.

— Ну, — сказал я и лизнул огрызок карандаша, решив не подвергать себя повторному риску погружения в глубины стола, где могла покоиться точилка. — Если ваш муж делает «сами знаете что», должно быть, он делает это «вы сами знаете с кем». Так с кем?

Щеки принцессы раскраснелись, а голос возвысился децибел эдак на пять-шесть. Полагаю, что такое происходит с принцессами, когда они сердятся.

— Мистер Гуди, вы намекаете на то, что мой супруг способен совершить грех прелюбодеяния?

— Да, ваше высочество, именно так я и думаю. И поэтому мне нужна обычная в таких случаях информация: имена, адреса, любимые местечки. И, если раздобудете, глянцевые фото восемь на десять.

— Бог ты мой, зачем вам все это нужно?

— Мне одиноко, — ответил я. — А теперь, может, вы…

Принцесса подскочила и топнула своей крохотной ножкой. Я было подумал, что она так давит тараканов, но оказалось — у принцесс так выплескивается гнев.

— Сэр, вы лаете не на ту собаку. Это правда, что его отец был, как бы это сказать, веселым старикашкой и обожал вечеринки с девицами, выпивкой и табаком. Но принц Чарминг совсем не такой, как этот распутный старик Коль.

Я не собирался спорить с принцессой. Возможно, защита фамильной чести превращается у них во вторую натуру. Возможно, она и правда не знала, что у супруга блудливые глазки и тело, которому он не отказывает. В конце концов, не все же читают те же таблоиды о жизни высшего света, что и я.

Возможно, принцесса права. Возможно, Чарминг — верный муж. Возможно, впервые за всю историю человечества фраза «сами знаете что» означает нечто асексуальное.

Был один способ убедиться в этом. Я заскочил к своему любимому информатору Биллу Винклу. Упертый и грубый, как козел, Винкл владел газетным киоском и действительно знал толк в своем деле. Кроме того, он был по призванию деятельным человеком и, следовательно, знал массу народу.

— Здорово, Билл, — поприветствовал я.

— Привет, Джек, ну как, нашел свою Джилл?[53]

— Все еще ищу, дружище. Думаю, она укрылась в какой-то чертовой норе.

Винкл нахмурился:

— Ну, к тому времени, как ты ее найдешь, тебе уже будет столько, что ты и не вспомнишь, чем собирался с ней заняться.

— Послушай, Билл, — сказал я, — у тебя не найдется немного времени для меня?

— Конечно, Джек. «Тайм», «Ньюсвик», все, что пожелаешь.

— А как насчет «Плейбоя»? Например, образ жизни принца Чарминга?

Винкл насупился.

— Сколько раз я тебе говорил — не верь всему, что написано. Эта чушь о принце-волоките, прямо скажем, несъедобна, — сказал Билл и поправил рядок «Ридерз дайджест». — Мне известно, что принц Чарминг домосед и обожает возиться со своей коллекцией башмаков.

— Хочешь сказать — он образцовый супруг?

— Нет, принц не идеален, но и не такой подонок, как пишут о нем в бездарных статейках, которым ты веришь.

— Ах вот, значит, как. Все чисто?

— Ну, ничего нового. Ни для кого не секрет — его смешная тяга к ступням. Как-там-это-по-вашему? Фетиш. До женитьбы он именно по этому принципу и цеплял всех своих девчонок. Даже в лицо им никогда не смотрел, только на их обувку. Помнишь эту безумную старуху из Веллингтона, которая буквально жила в огромном башмаке? Какое-то время Чарминг приударял за одной из ее дочурок, хотя дочурка эта была страшней смертного греха. И все для того, чтобы болтаться вокруг этого старого большого башмака-дома. Его брат, принц Винсэм,[54] тоже предпочитает маленькие размеры. Он положил глаз на ту же девчонку, на те же ножки, я бы сказал. Какое-то время они с Чармингом даже враждовали из-за этого.

— И как звали девчонку, с которой встречался принц? — спросил я в надежде, что мне наконец-то удалось выйти на след.

— Не знаю, их было слишком много. А дом теперь весь заколочен. Оказалось, мамаша жутко обращалась с детьми. Очень грустная история… Стоп, подожди-ка секунду, — оборвал себя Билл. — А я ведь действительно знаю кое-что о принце. Как-то вечером, около месяца назад посол Уайт пригласила его на ужин. Говорят, она хотела выпросить какие-то особые привилегии для одной дурацкой угольной коалиции, представителем которой она и является. Я слышал, их ужин с твоим другом Чармингом закончился после полуночи.

Я навострил уши.

— Так-так. И где же они были?

— Говорю же тебе — ужинали. Просто ужинали. Дело в том, что лучший сон — до полуночи, а они были его лишены.

Винкл был искренним приверженцем философии «ложись спать пораньше». Можно сказать, он был фанатиком этой идеи. Это был его «как-там-это-по-вашему» — фетиш.

— Вот о принцессе есть что порассказать.

— У тебя есть что-то на нее?

— На нее повыливали немало грязи. Беспризорная дочь, вышла из семейки буржуа, выскочка. Папаша умер, мачеха злая, как черт, — все та же старая история. Чарминг запал на нее только из-за того, что у нее были эти крохотные ножки, от которых он сходит с ума. Конечно, потом они обнаружили, что строить отношения на одном только миленьком подъеме ноги крайне сложно. Но я абсолютно уверен, что принц все еще верен супружеской клятве. То есть я действительно не думаю, что у него на стороне есть какая-нибудь крошка. Не настолько он низкий тип.

* * *

Я позвонил во дворец, узнать, есть ли у меня шанс получить аудиенцию у принца Чарминга. Мне ответили, что принц слишком занят и не может принять меня незамедлительно, но, как только он освободится, он со мной свяжется и назначит время встречи.

Я решил узнать, что означает вся эта хохма.

Все, что я мог придумать, это порыть вокруг генеалогического древа принцессы Эллы. Понять, почему она не бегает по округе и не хвастает своим происхождением, было нетрудно. Ее семейство проживало в доме, который, возможно, когда-то был вполне симпатичным. Соседние дома могли бы сойти за респектабельные, если бы этот выглядел иначе. Почтовый ящик валялся у ворот, а двор был завален отбросами и всяким хламом. Я догадался, что это семейство осталось без помощи и переживало не лучшие времена с тех пор, как принцесса Элла отправилась жить во дворец.

Дверь на мой стук открыла седая тетка, жизнь ее уже немного сгорбила, но огонек в глазах еще поблескивал. Я подал ей свою карточку и попросил разрешения войти в дом на пару минут.

— Джек Би Гуди? — уточнила она, разглядывая визитку. — Простите, мистер Гуди. Мы нынче мало чего сажаем, а даже если бы и сажали, меня не интересуют бобовые стебли.

— Чудесно, тогда мы поладим, — сказал я и шагнул в дом. — Я ведь не торгую бобовыми стеблями.

В доме пахло сдохшим и заплесневевшим попкорном. Повсюду были разбросаны давным-давно вышедшие из моды наряды и стоптанные туфли. Тут же валялись коробки из-под пиццы и грязные тарелки для микроволновки. Единственным местом, которое не воняло, в этом жилище был камин, и в нем что-то тлело.

— Девочки, уберите со стола, — крикнула хозяйка в неосвещенную кухню. — У нас гости. Джентльмен.

Потребовалось некоторое время, чтобы мои глаза привыкли к полумраку, а потом я увидел двух женщин, застрявших где-то на четвертом десятке. Они сидели за столом, играли в «ведьму» и переругивались. Волосы их были на бигудях, и, похоже, уже не первую неделю. Дряблые животы свешивались через туго затянутые пояса на поеденных молью, лоснящихся портках.

Мой взгляд продолжал скользить вниз, и я сам с собой заключил пари, что вскоре наткнусь на грязные, заношенные тенниски. Пари я проиграл — нижние конечности этих дам были замотаны в некую систему из тряпья и деревяшек. Очевидно, этот механизм был создан для конкуренции с нашими восточными друзьями в производстве крохотных ножек.

Я мог бы сказать этим «девочкам», что они мучают себя почем зря. Во-первых, их лодыжки уже расплылись до двенадцатого размера, а во-вторых, если благодаря какому-нибудь сверхъестественному стечению обстоятельств еще один принц и забредет в их дом в поисках супруги, вряд ли у него будут те же заскоки, что и у Чарминга.

Весть о госте мужского пола не произвела впечатления на этих «юных» леди. На столе в миске кисло молоко, одна из сестриц смахнула ее со стола, чтобы я мог присесть, но вперед меня на стуле расположился тарантул, и я остался стоять.

— Ты жульничаешь, — сказала одна из «девочек» — тусклая брюнетка. — Я вытянула не эту карту.

Ее сестрица состроила рожицу еще смешнее, нежели ее наградил Господь, — еще один проигранный мною спор — и парировала:

— Я не виновата, что ты тормозишь.

— Врунья.

— Корова.

Мамаша отвесила дочуркам по затрещине.

— Девочки, поздоровайтесь с мистером Джеком Би Гуди. Мистер Гуди, это мои дочери, Эмберита и Спаркимберли.

Ни одна из «девочек» не привстала, правда, Эмберита воззрилась на меня и спросила:

— Вы случаем не убили великана или кого-нибудь вроде того? Уверена, я о вас слышала.

— Грязные инсинуации, — ответил я. — В жизни не прихлопнул никого крупнее хлебницы.

— Не желаете перекусить? — предложила мамочка. — У нас есть ножка ягненка, которую потеряла… то есть подарила нам соседка Мэри.

Я исполнил пантомиму под названием «почеши-жи-вот-и-скажи-спасибо-только-что-наелся-от-пуза». Не задав ни одного вопроса, я получил всю информацию, какую можно было здесь раздобыть. Принц Чарминг, конечно же, не крутил роман ни с одной из дев этого дома. А начни я интересоваться Эллой, они, без сомнения, вылили бы на нее не один ушат дерьма. Но на попытки разобрать, что из всего этого — правда, а что — просто застарелая зависть, пришлось бы ухлопать уйму времени.

Плевать я хотел на эту семейку, но на прощание я решил проверить, удастся ли мне посеять в их доме семена вражды. У каждого свой фетиш. У Чарминга — ножки. Готов поспорить, у этой мамаши — вычищенный камин.

— Я не голоден, — сказал я. — Но у вас здесь довольно прохладно. Вы не против, если я разожгу камин?

Тут «девочки» подскочили разом.

— Я приготовлю вам кофе… горячий кофе, — предложила Спаркимберли.

— Я принесу вам плед и кофту, — потянула меня за рукав Эмберита. — Хотя не понимаю, почему я должна суетиться, — это ее очередь чистить камин.

— Врунья, — последовал весьма оригинальный ответ ее сестрицы. — Твоя очередь, и ты это знаешь.

Мамаша схватила метлу, но я ускользнул в заднюю дверь и не могу утверждать — отлупила она этой метлой своих дочушек или унеслась на ней на шабаш.

Уже было два часа пополудни, и я подумывал добить день, нырнув попить виски у «Матушки Гусыни», а ночь — шатаясь по городу в поисках дома, удравшего невесть куда. Но тут я припомнил, что принцесса Элла заплатила мне за работу, и не за один час, а потому я прикупил газету, устроился в кафе «Серебряная ложка» и принялся обдумывать свои дальнейшие действия.

Местечко это стало другим. Вместо обычного галдежа уши посетителей ублажала музыка — невидимая глазу джазовая киска manque[55] терзала скрипку. Но самая неприятная перемена заключалась в том, что вместо рыженькой официантки, с которой я всегда любил пофлиртовать, к моему столику подошел какой-то хлыщ с сальными волосами.

— Добрый день, сэр, — пропел он. — Меня зовут Томми Такер, я обслужу вас. Сегодня у нас на обед специальное предложение — каша из зеленого горошка. Можно подать блюдо горячим, можно — застывшим. Мы также выдерживаем его до…

— Принесешь мне что-нибудь зеленое — особенно кашу — особенно старую зеленую кашу, — и вся ваша музычка транспонируется на самый верхний регистр.

— Простите, сэр. Возможно, вам доставит удовольствие что-нибудь сладкое. Пирожки нашего пекаря Пэтти — просто объедение.

— Просто принеси мне кофе. Черный. И скажи-ка, парень, куда подевалась малышка, которая здесь раньше обслуживала? Рыженькая. Пальчики оближешь.

— О, она уволилась. Взяла зарплату за месяц вперед и исчезла. — Официант огляделся по сторонам и шепотом добавил: — Прихватила с собой почти все столовое серебро.

Я дал парню свою визитку на случай, если управляющий захочет нанять меня, чтобы выследить воришку столового серебра.

Кофе был горячий и почему-то напоминал по вкусу горох. Ожидая, пока он остынет, чтобы выплеснуть его в горшок с цветами, я развернул газету.

Новости были депрессивными; кроссворд — сложным; комикс — скучным, и я увлекся объявлениями.

Под занудной мольбой некоего Пипа, утерявшего стадо скота, было напечатано следующее:

Требуется повар-кондитер, честный, трудолюбивый. Не бабник.

Обращаться во дворец ее величества.

Да уж, я не работал под прикрытием с той жутко унизительной поры, когда мне пришлось несколько суток маскироваться под борова, подкарауливая, когда Томми Томас — волынщик — придет спереть очередного поросенка. Я, конечно, не вижу разницы между кондитерскими изделиями и набедренной повязкой, но если повезет — а везение мне еще как понадобится, — я раскрою это дело до того, как от меня потребуется что-нибудь испечь.

Устроиться работать во дворец оказалось гораздо легче, чем мне представлялось. Мне не пришлось проходить какие-либо тесты и заполнять всякие там анкеты. Я просто перемахнул через ров, постучал в заднюю дверь замка и представился:

— Привет, меня зовут Джек Би Гуди, я…

— Входи, входи, — сказала пожилая леди, открывшая дверь. Она ухватила меня за рукав и втянула в кухню. — Джек Би Гуди, говоришь? Я думала, ты тощий. Как твоя женушка, все такая же толстуха?

— У меня нет…

Но она уже всучила мне фартук и высокий белый колпак и потащила дальше, знакомить с моим наставником — дружелюбным гнилозубым парнем по имени Саймон.

— Саймон, — сказала она, хлопая дверцами шкафов, — я же говорила тебе заполнить полки. Шкафы стоят пустые.

— Виноват, миссис Эйч. Как только появится свободная минутка, я все сделаю. — Судя по голосу, Саймон устал как собака.

— Я тебя нигде не видал, а? — спросил он, после того как леди-босс покинула кухню. — Больно мне твое лицо знакомо.

У меня не было настроения убеждать его в том, что я ни какой не фрик по имени Джек из Бюро расследований, так что я пропустил его вопрос мимо ушей и поинтересовался, как часто на королевской кухне пекут турноверы.

— Ты что, мы никогда не делаем турноверы. Чарминг их не переваривает.

Я удовлетворил свое любопытство — узнал, что королевское семейство испытывает трудности с персоналом, так как всех подряд обвиняют в отравленных пирогах. И теперь они набирали штат на кухню принудительно. Саймона заловили, когда он не смог рассчитаться с бродячим торговцем за съеденные пирожки. Забавно, получается, что эти его испорченные сладким зубы и привели его на королевскую кухню.

— Если ты можешь отличить черных дроздов от ежевики, у тебя все получится. Это не трудно, даже я различаю, хоть я и не такой умный, — сказал Саймон. — Но если ты перепутаешь и сунешь в пирог дрозда, полетят головы. Я не преувеличиваю, головы реально полетят. Да ты не волнуйся, щас мы не будем делать ежевичные пироги, — продолжал Саймон. — Мы начнем с тартинок. Знаешь, как делать тартинки?

Я задергался, понимая, что эта задача мне не по силам, но Саймон меня успокоил:

— Просто повторяй все за мной.

— А принц Чарминг сюда когда-нибудь спускается? — спросил я в надежде, что если мне удастся, как мужик с мужиком перекинуться с принцем парой слов, он поймет, кто пытается его отравить.

— Принц? В кухню? Ты шутишь? — переспросил Саймон. — Он слишком занят — гольф, поло и… ну, ты знаешь, каково им, принцам.

Оказалось, что тартинки — это маленькие пирожки без верхней корочки. Я должен был месить и раскатывать тесто, а Саймон лепил из него маленькие корзинки и выстраивал их рядами для дальнейшего заполнения чем-то вроде яблок «грэнни смит», но по мне — так это вполне могли быть потроха черных дроздов.

Не верьте, если вам скажут, что месить тесто — легкая работа. Только я собрался спросить Саймона, не пора ли нам прерваться на стаканчик бурбона, как какой-то придурок дунул у меня за спиной то ли в трубу, то ли в горн, то ли еще в какой-то жуткий духовой инструмент, и в кухню вплыла королева Харизматик собственной персоной.

Не знаю почему, но, когда она проходила мимо, все в кухне опускали глаза. Конечно, королева не приковывала взгляды, как ее невестка, но и не была уродливой старой клячей. Таким образом, во всей кухне только у пятнистой безухой кошки, которая играла с тремя пойманными ею слепыми мышками, да у меня хватило мужества пялиться на королеву.

— Я прибыла проинспектировать приготовление тартинок, — царственно профыркала она.

— Она всегда проверяет вашу работу? — спросил я Саймона, но тот онемел и замер по стойке «смирно».

Кажется, он кивнул, но я не уверен. И снова я последовал примеру Саймона — вытянулся в струнку и скосил глаза.

Королеву интересовали не только тартинки. Генерал Харизматик прошлась перед нашей немигающей, заляпанной жиром шеренгой и скрылась у нас за спиной. Казалось, мы не двигались целую вечность. У меня начало покалывать ноги, и я пожалел, что не могу чирикнуть по-птичьи, чему почти научился в детстве.

— Где тартинки? — пронзительно скрипнула королева.

Ее паж кивком вывел нас из глубокого паралича, и мы повернулись в ту сторону, где были разложены тартинки, однако их там не оказалось. Такие дела.

Тут мои коллеги ожили по-настоящему. В поисках тартинок или способа смыться из дворца мы заглядывали повсюду — и в шкафы, и в кладовые, и в трубы.

— Он сделал это! — заорала королева. — Я видела! Держите вора!

Я повернулся и одарил стоящего рядом коллегу взглядом а-ля «как-же-низко-ты-пал-жалкий-прохвост», но это был блеф. Жалкая попытка сблефовать, если уж на то пошло. Я знал — королева указывает на меня.

Дошло это и до гвардейцев. Они схватили меня и заломили руки за спину. Королева гаркнула кому-то, чтобы позвали принца; капитан гвардейцев гаркнул кому-то, чтобы привели королевского палача. Я же горько пожалел, что в то утро не нажал на кнопку «дремать» на своем будильнике лишнюю сотню раз. И еще о том, что не выбил из принцессы Эллы побольше денег. Если бы я знал, что дело кончится тем, что мне снимут голову, я бы снял с нее в два раза больше.

В кухню влетел какой-то суетливый лакей с принцем, с младшим принцем — Эллюрингом.[56] Судя по тому, как подгибались коленки у этого прихвостня, я понял: он догадывается, что привел не того принца.

— Где Чарминг? — рявкнула королева на своего холуя.

— Я позвал его в точности, как вы сказали, ваше величество, — захлебываясь слюной, бормотал лакей. — Но принц сейчас в счетной комнате пересчитывает свои фуфайки. Он сказал, что не желает, чтобы его беспокоили.

— Ленивый бездельник. Мне следовало бы… — Она обратила свое королевское внимание на меня. — Ты обвиняешься в хищении тартинок. Наказание — смертная казнь. Казнен будешь ты и несколько твоих коллег. Будешь оправдываться? Виновен или как?

— Ваше величество, — сказал я, — должен признаться-я действительно украл тартинку. Однажды. У моей лучшей подружки Фил. Но это было очень давно. И как только я узнал, что это за девушка, я сразу вернул ей тартинку. Воровство сладостей не относится к числу моих пороков.

— Ха! Ты украл тартинки и, уверена, собирался отравить принца Чарминга. Всем повернуться к дверям, вы должны приветствовать принца, когда он появится. Я намерена проверить эти пироги с ежевикой.

Вцепившиеся в меня гвардейцы развернули меня от пирогов, которых я еще даже не видел. И в этот момент я решил стать социалистом, или коммунистом, или буддистом, в общем, кем угодно, лишь бы избавиться от этого королевского ярма на моей шее.

Я знал: принц Чарминг не придет. Знала это и королева. Я знал, что не воровал никаких тартинок и не подкладывал никаких птичьих останков в пироги. Знала это и королева Харизматик. И еще я знал, почему она заставляла нас стоять лицом к двери.

Послышался тихий скрип — это одна из слепых мышек сбежала от своей пятнистой мучительницы и забралась в старинные часы из американского ореха. Ничего особенного, но это могло послужить отвлекающим моментом.

— Гляньте-ка туда, — крикнул я, — это принц Чарминг. Он у вас за спиной!

Все развернулись кругом, но увидели не Чарминга, а королеву Харизматик. Она не просто проверяла пироги, она их начиняла.

Потребовалась пара секунд, чтобы до нее дошло, что ее младший сын и весь персонал кухни видели, как она достает из своей сумочки большую дохлую черную птицу и запихивает ее в пирог.

К чести королевы, она не стала переходить в атаку.

— Я… — сказала она, — я никогда не клала в пирог столько, чтобы причинить ему вред. Я просто хотела, чтобы он понял: быть монархом — серьезная работа. Он все играет и не собирается взрослеть, а я устала, я хочу отойти от дел.

Никто не знал, что делать дальше. Формально, это не противозаконно, когда короли нарушают закон. И вот, когда уже стало казаться, что все мы проведем остаток жизни, играя в эту игру «кто-тут-будет-тупее», королева взяла командование на себя.

— Отпустите его, — приказала она гвардейцам, заломившим мне руки. — Остаешься с головой, но без работы. Ты уволен.

Королева вздохнула и сказала, повернувшись к гвардейцам, сопровождавшим ее на кухню:

— Ну, идем. Возвращаемся в тронный зал. Видно, это царствование никогда не кончится.

Я стянул фартук и прикинул, хватит ли у меня деньжат на бутылку виски, чтобы обмыть завершение этого дела.

— Да-а, — сказал Саймон и протянул мне свою лапу для рукопожатия. — Ты великий детектив. Я серьезно — великий. Ты раскрыл самую большую тайну нашего времени.

— Ты так считаешь?

— Ага, считаю. Мне всегда было интересно, что она там таскает в своей мошне.

Я дал Саймону свою визитку. Он разглядывал ее целую минуту, а потом сказал:

— Джек Би Гуди? Вот теперь я понял, откуда тебя знаю. Ты круче всех играешь на гитаре, верно?

До меня начал доходить смысл прозвища Саймон-Тугодум.[57]

— Извини, — сказал я, — понятия не имею, о чем ты говоришь.

Дэмиен Бродерик ПРЫЖОК СКВОЗЬ ВСЕЛЕННУЮ[58] Перевод О. Ратникова

Удивительно некрасивая женщина по имени Ся Шан-юн уже собиралась разнести на кусочки главное хранилище персональных файлов, расположенное на Западном Тихоокеанском побережье, когда Робот-надзиратель схватил ее за руку.

Шан-юн была необыкновенно высокого роста и походила на валькирию — почти два метра роста от кроссовок десятого размера[59] до макушки с беспорядочной, развевающейся черной гривой. Из-под тяжелых век на мир презрительно глядели раскосые желто-зеленые глаза восточного типа. Полные ярко-красные губы никак не соответствовали канонам красоты XXIII века, когда предпочитали бесцветные, узкие, бледные лица.

Я не собираюсь описывать ее грудь, яростные, животные движения ее мускулистого тела, широкий шаг длинных ног, руки, едва ли приспособленные для занесения данных в компьютер по пятнадцать часов в день. Полный портрет будет выглядеть женоненавистническим — как с нашей точки зрения, так и на взгляд Шан-юн.

Избавьте меня от этого. Ся Шан-юн была невероятно непривлекательна.

Во время Фазы Реконструкции отсталые родители Шан, последние на Земле сайентологи-конфуцианцы, спрятали ее в небольшом непроницаемом контейнере. И поэтому, когда инженеры-генетики с орбиты посылали на Землю импульсы, воздействовавшие на человеческие гонады и плоды и изменявшие структуру тела, Шан-юн не подверглась облучению. Несчастное создание выглядело ужасным пережитком эпохи потребления, господства Жестокого Экспрессионизма — XX века.

Недостатки внешности компенсировались у Шан-юн независимым характером и фантазией. Она день и ночь читала запрещенные книги (разумеется, запрещены были все книги, но некоторые из них значительно строже, и именно ими она набивала свой извращенный мозг).

Она разыскивала всевозможные сведения о XX веке, веке небывалой деградации и материальных излишеств.

Больше всего ей нравились описания соревнований по бегу.

Забравшись глубоко в старый городской коллектор, самыми темными ночами, при свете лишь одного карманного фонарика с радиоприемником, настроенным на пустую волну, Шан-юн тренировалась, пока не расплющились заклепки на самодельных кроссовках, а на голенях не развились нечеловеческого вида мускулы.

Вторым ее увлечением были книги о бодибилдинге.

С замирающим сердцем глядя на двумерные фотографии Бев Фрэнсис[60] и Арнольда Шварценеггера в расцвете сил, она приседала, качала пресс и бицепсы, укрепляла мышцы ног и грудной клетки, садилась на шпагат. Читателю остается лишь вообразить, во что в результате превратилось ее изначально ненормальное, атавистическое тело, потому что я не в силах описывать все эти ужасы.

Откуда роботам стало известно, что затевает Шан-юн? Она соблюдала все меры предосторожности. Покушение планировалось в мельчайших деталях в течение почти пятнадцати месяцев. Она дюжину раз перепроверила каждую фазу операции, от устройства на работу в Тихоокеанский Центральный Банк Данных до тайной доставки самодельной Полосатой Дыры в здание терминала.

Казалось, план был безупречен; однако в нем, совершенно очевидно, зияла брешь, в которую и смог пробраться Робот.

Робот-коп подъехал к Шан-юн как раз в тот момент, когда она входила в помещение Банка Персональной Информации — будучи учеником-ассистентом оператора базы данных, она имела на это полное право.

Краем узкого, раскосого, мерцающего желтым огнем глаза Шан заметила приближение Робота, но не остановилась.

Несмотря на то что она очень, очень хорошо бегала, в данном случае скорость не играла роли.

Из отверстий на груди Робота вылетело облако тонких, словно паутина, нитей и окутало ее, подобно кислотному дождю.

— Черт! — вскрикнула Ся Шан-юн, и это выражение в очередной раз показывает, что она была пережитком недоброго старого прошлого.

Невидимые жгучие нити окутали ее с ног до головы, оставив открытыми только глаза, уши и ноздри. Эта технология была разработана в Национальной Лаборатории Клейких Веществ после десяти лет интенсивных исследований, но на Ся Шан-юн ее научная ценность впечатления не произвела. Она шипела от ярости. Она плевалась. Ей больше ничего не оставалось — нити, сцепившись своими крошечными «пальчиками», натянулись, образовав пластиковый кокон, повторяющий очертания тела. Вокруг чрезмерно развитой грудной клетки Шан-юн оставили немного свободного пространства — только для того, чтобы она могла дышать.

Шан-юн хотела было упасть плашмя. Но прежде чем статуя, внутри которой она была заключена, коснулась плиток пола и разлетелась на куски, Робот-надсмотрщик, вытянув металлические щупальца, осторожно прижал ее к своему тяжелому корпусу.

— Гражданка Ся, — нараспев произнес механизм, — к своему огорчению, я обязан препроводить вас в тюремную камеру, как для вашего блага, так и для блага республики.

— Мммнбн, — возразила Шан-юн. — Гммнгб.

— Я сожалею о том, что вы временно лишены способности выражать свои мысли, — елейно продолжил металлический коп, — но будьте покойны, вам возвратят эту возможность, как только мы прибудем в Медицинский корпус номер шесть. И еще как возвратят, — добавил он с тихим смешком и, повернувшись вокруг своей оси, понесся прочь из Банка Информации. — Мы собираемся предъявить вам обвинение в заговоре, направленном против государства, — добавил он для ясности. — И незамедлительно предпримем соответствующие меры для вашего исправления. Да-да, не волнуйтесь.

Подействовала ли эта неуместная шутка автомата на задержанную?

А вы как думаете? Шан-юн совершенно вышла из себя.

Но не от издевательств бездушной машины. Она была серьезно озабочена своим будущим.

На самом деле ее охватила ужасная паника. Если оставить деликатные выражения, она готова была наложить в штаны.

Робот-надсмотрщик несся по фойе Центрального Хранилища с приклеенным к корпусу неподвижным телом Шан — она была похожа на неумело спеленатого младенца, с той разницей, что младенцев тогда уже не пеленали.

Когда ее голова случайно склонилась в сторону, Шан-юн разглядела людей, стремглав бросавшихся прочь с дороги. Шеф, появившийся из столовой, где поглотил ленч из шнитт-лука, торфяных культур и йогуртовых сосисок, отвел глаза и молча отступил в сторону.

— Приятной погоды, друг! — с горечью попыталась крикнуть Шан, но у нее получился лишь очередной бессвязный набор согласных.

Покинув здание, механизм и его пленница съехали по пандусу к проезду, над которым красовалась табличка «Только для медицинского персонала».

Тогда, через сто девяносто семь лет, от этих слов у людей кровь застынет в жилах. Вообще-то и сейчас уже стынет, если уж на то пошло.

Робот без долгих размышлений въехал на скоростной транспортер, предусмотрительно подняв щиток, чтобы ветер не дул в лицо Шан.

На такой скорости ярко-фиолетовые огни туннеля превращались в расплывчатые полосы. Живот Шан-юн попытался было ускользнуть прочь, но ему помешал позвоночник. Однако через полминуты желудок все-таки взял свое.

— Надеюсь, все части тела на месте, дорогая, — прожужжала машина, обращаясь к Шан, у которой гудело в ушах. — Вот мы и приехали. Удачного дня.

Надзиратель съехал вниз, в белоснежный, стерильный медицинский корпус. Окажись вы там через сто девяносто семь лет, вы бы сразу поняли, что находитесь поблизости от врачей. Здесь воняло такой первоклассной смесью чистоты и праведности, что вас тут же потянуло бы блевать.

Из лифта показались две бодрые карикатуры на людей, облаченные в голубую форму; каждая клетка их тел излучала душевное здоровье и социальное благополучие.

— Гражданка Ся! — вскричал тот, что шел справа. — Добро пожаловать в Медицинский корпус номер шесть!

Его манеры являли собой смесь профессиональной приветливости и стоического терпения по отношению к преступникам с отклонениями от норм поведения, прячущим Полосатые Дыры в своих вонючих телах.

— Пожалуйста, поместите гражданку на кушетку и возвращайтесь на свой пост, — приказал тот, что шел слева.

Шан-юн, по-прежнему обездвиженную в своем пластиковом коконе, осторожно переместили на раскладную койку. Робот укатил прочь, даже не попрощавшись.

Невероятно уродливая женщина уставилась на своих врачей и попыталась активировать Дыру. Ничего не получилось. Пальцы не гнулись. Мускулы живота сокращались, но она не могла пошевелиться. Бесполезная Дыра вращалась внутри тела, но контролировать ее оказалось совершенно невозможно.

— Ну что ж, мисс Ся, — обратилась к ней первая человекообезьяна, — вы, вне всякого сомнения, заработали себе массу неприятностей.

— Нда. Разумеется, мы имеем дело с недобрыми намерениями и ложью. Ради вашего же блага будем надеяться, что мы сможем вправить вам мозги без применения неэтичных методов, вроде превращения вас в овощ.

На пластиковом коконе, скрывавшем лоб Шан-юн, выступил холодный пот, подобно тому как влага от буханки хлеба собирается внутри целлофановой упаковки. Это было отвратительное, угнетающее ощущение.

— Прочистка мозгов… — задумчиво произнесло одно из существ. — Нет, не пойдет, можно все испортить.

— Да, это было бы трагедией, Фрэнк, — женщина явно обладает большими способностями. Много ли людей в состоянии сплести Полосатую Дыру так, чтобы их не засекли еще до того, когда им это в голову придет? Это мастерство, Фрэнк, хочешь ты того или нет. Талант.

— Но нельзя забывать, что она направила свои способности во вред государству.

— Я об этом ни на минуту не забываю, Фрэнк, но мне кажется, что гражданка упустила из виду данное обстоятельство.

Он впился в лицо Шан взглядом, полным отвращения и озабоченности. К этому моменту Шан уже чуть не плакала от ярости и страха. Если бы ее глазные яблоки могли, они бы выскочили из орбит и вырвали у этой лицемерной обезьяны язык из глотки. Но поскольку эволюция не предусмотрела для глаз подобной возможности, им пришлось удовольствоваться тем, что они выпучились и налились кровью от ненависти.

— Вы должны были осознать, что больны, — поучал ее Фрэнк. — Вы должны были смело прийти к нам, добровольно пройти курс лечения.

Нити, составляющие кокон, натянулись, и обезьяна печально покачала головой.

— Расслабьтесь, мисс Ся. Гнев — это бесполезная, антиобщественная эмоция. Существуют неплохие доказательства того, что все эмоции бесполезны и антиобщественны, но я придерживаюсь иной точки зрения. Живи и дай жить другим — вот мой девиз.

На индикаторной панели загорелись цветные огоньки, что-то зажужжало. Шан-юн вся кипела.

— Сейчас мы отправим вас в Анализатор, мисс Ся, и я должен вам сообщить, что, если вы по-прежнему помышляете о сопротивлении, это неблагоприятно отразится на вашей медицинской карте.

Из кокона донеслось приглушенное фырканье. С мелодичным звуком подъехал лифт.

— Ага, ну вот. Не стоит волноваться, мисс Ся. Поверьте мне. Вы пройдете анализ и оценку сразу после того, как техники удалят кокон и эту Полосатую Дыру, которую вы поместили в свое тело.

Другая обезьяна яростно закивала, наклоняясь над Шан-юн с баллончиком в руке.

— Совершенно верно. Помните — наша работа заключается в том, чтобы вылечить вас.

Он впрыснул ей в ноздри аэрозоль. Комната опрокинулась и ударила Шан-юн в висок.

Когда обезьяны покатили койку с онемевшим телом к лифту, она еще не потеряла сознания и, чувствуя, как тьма разрывает ее мысли на смешные маленькие кусочки, расслышала слова Фрэнка:

— Откровенно говоря, Тед, от этих ненормальных у меня мурашки по коже бегут.

Камера, в которой очнулась Ся Шан-юн, оказалась сырой, вонючей, практически лишенной света, и узница в ужасе решила, что здесь наверняка живут крысы.

Разумеется, это было невозможно.

Будущее не таково. Вы это знаете, и я это тоже знаю.

А люди, живущие в будущем, знают это гораздо лучше нас.

Черт побери, если есть хоть что-то, в чем мы твердо уверены, так это в том, что в будущем чисто.

Все стерильно. Домашние тапочки аккуратно ставят под кровать, прежде чем улечься спать — в 10.15 или даже раньше.

Будущее — это не банановая республика. Согласен, в ближайшие годы нас ждет короткий период неприятностей, с этими аятоллами, духовными пастырями и прочим, но ничто на свете не совершенно, даже утопия.

Там просто не может быть полной крыс камеры со ржавыми цепями и бурыми пятнами на каменных стенах, подозрительно напоминающими засохшую кровь (не слишком давно засохшую). Профсоюзы, правительство, общественность этого не допустят. Будущее — последний оплот аккуратности.

Ся Шан-юн понимала это не хуже нас с вами, и именно поэтому она сидела и дрожала мелкой дрожью, прижав руки ко рту и вонзив ровные белые зубы в костяшки пальцев.

Но, к ее чести, она довольно быстро прекратила это занятие, села на деревянной скамье и испустила крик.

В обнаженную ягодицу угодила заноза.

Ся Шан-юн потрясла головой, чтобы изгнать из мозгов туман. Сквозь крошечное, забранное решеткой окошечко в противоположной стене едва пробивался свет — так сильно оно было заляпано грязью. Лучик сверкнул на струйке какой-то жидкости, бежавшей по стене, сложенной из грубо обтесанных и на ощупь твердых, как железо, блоков, — очевидно, стену сложили заключенные.

— Чушь какая-то, — пробормотала Ся Шан-юн.

Дрожа — вы бы тоже задрожали, проведя всю свою жизнь в зданиях с центральным отоплением и внезапно очутившись нагишом на отвратительном сквозняке, — она спустила ноги на пол.

Это была вторая ошибка, и она тут же горько пожалела, что не осталась на койке.

В этой камере сырыми были не только стены. На полу стояла вода.

Шан-юн поспешно убрала с пола перепачканные ступни и, присев на корточки, обхватила себя руками, чтобы согреться.

Необходимо отметить, что она обладала большой практикой в подобном деле. В ее необыкновенно глупом мире другой человек ни за что не стал бы обнимать ее, так что ей пришлось научиться делать это самой. Никто не обнимает уродливых людей, если можно этого избежать, а люди будущего еще лучше нас преуспели в искусстве уклоняться от того, что, хотя и может порадовать ближнего, не приносит никакой выгоды.

— Скользкие полы, — недоверчиво прошептала Ся Шан-юн. — Решетки на окнах.

Состояние, в котором находилась Ся Шан-юн, описано специалистом по социальной психологии Леоном Фес-тингером[61] как когнитивный диссонанс. Между ее привычными представлениями и обстановкой, в которой она оказалась, возникло непреодолимое противоречие.

Вспомним, что Ся Шан-юн считала существующий социальный порядок безнадежным и полностью прогнившим; она пришла к ужасному решению взорвать главную государственную базу данных при помощи Полосатой Дыры, спрятанной внутри собственного тела.

Да, верно, ей было легче решиться на этот отчаянный поступок — ее физическое тело не представляло для нее абсолютно никакой ценности. Если люди обнимают вас, когда вы грустите, если они считают вас милым, то вы начинаете заботиться о своей красоте и здоровье, и вам это нравится. Последнее, что может прийти вам в голову, — это разнести себя на кусочки ради каких-то политических целей.

И все же даже в самых безумных проклятиях в адрес государства, в самых неистовых анархических фантазиях Ся Шан-юн и представить не могла, что они дойдут до подобного варварства.

— Вы, мерзкие злодеи, — внезапно завопила она во весь голос, спрыгнув с койки на покрытый липкой дрянью пол и бессмысленно молотя по равнодушной каменной стене, — выпустите меня отсюда!

За этим всплеском эмоций последовал такой же внезапный вопль у нее из-за спины.

Короткие черные волоски на шее Ся Шан-юн встали дыбом и попытались было спастись бегством, но из-за корней это оказалось невозможным.

Она, пошатываясь, обернулась и вперилась взглядом в полутьму. Напротив ее собственной койки со стены на толстых ржавых цепях свисала еще одна.

Теперь Шан-юн смутно различила там скорчившуюся обнаженную фигуру, оцепеневшую от ужаса.

— Уйдите от меня, дьяволы, или я вырву вам глаза! — визжал кто-то дрожащим от страха голосом. Внезапно вопль оборвался, сменившись страшными, мучительными рыданиями. — Делайте со мной все, что хотите, но оставьте в покое мой мозг, свиньи, палачи!

Шан-юн удивилась и испугалась. Фигура на койке принадлежала атлетически сложенному мужчине в полном расцвете сил!

Она в два широких шага пересекла комнату, не обращая внимания на отвратительную грязь на полу, хлюпающее под ногами дерьмо, плесень и какие-то мерзкие обломки, впивавшиеся в ступни.

— Эй ты, потише, — убедительным голосом произнесла Шан-юн. — Я тоже заключенная, мой милый вонючка. Просто приди в себя.

— Не подходи, — вскрикнул мужчина-производитель, вытягивая перед собой руки, словно зверь лапы.

Она разглядела его получше — отличный экземпляр. Наверное, его неделями накачивали тестостероном.

— Да заткнись ты, дружище, — успокаивающе обратилась она к собрату по несчастью, пытаясь приблизиться осторожно, как опытный библиотекарь к фанату-читателю, просрочившему возврат книги. Прошлепав по неописуемой гадости, Ся присела на скрипучую, качающуюся койку и ласково обняла человека за плечи.

Мелькнули лапы, и она почувствовала, как ее царапнули по лицу.

К счастью, ногти у незнакомца оказались короткими и тупыми, но все равно он едва не вырвал Шан левый глаз.

Она рывком отбросила его дергающуюся ладонь, одной рукой схватила оба тонких запястья, а другой яростно тряхнула за плечо.

— Слушай меня, псих, собери мозги в кучку. Я не доктор и не шпион государства, и, по-моему, мы оба угодили в одну заваруху.

— Звучит мило, — всхлипнул тупица. Она терпеливо продолжала:

— Меня зовут Ся Шан-юн, я здесь потому, что пыталась рвануть банк данных с помощью Полосатой Дыры. — Это должно заткнуть его. — А ты за что сидишь?

— Сама знаешь, ты, лживая свинья, — промычал он.

Разумеется, это был отвратительный мелкий обыватель. Пятьдесят лет назад с помощью излучения, направленного со спутника, были решены все мировые проблемы — воздействие на ДНК превратило людей в таких вот приятных, ответственных перед обществом, агрессивно миролюбивых, не склонных к конкуренции типов, никогда не забывающих дарить цветы в День матери. Но Ся Шан-юн показалось, что она уловила в его мещанском лице некое суровое изящество, а подобное, по описанным выше причинам, встречалось редко.

Он уставился на Шан-юн заплаканными глазами, в которых, однако, еще теплилась какая-то крошечная искра человеческого достоинства. Ся Шан-юн от этого зрелища необычайно воспряла духом — до сих пор круг ее общения был весьма ограничен.

— Нет, я не знаю твоего имени, — терпеливо внушала она ему, — и считаю, что мы не сможем поладить, если ты скрываешь от меня даже такую малость. — Жалкий мужчина-производитель не ответил. — Ну хорошо, кто ты по знаку зодиака?

Он по-прежнему явно считал, что она лжет.

— Ты и твои прихвостни уже прочесали мой мозг! Зачем вы со мной теперь играете? Вы что, просто садисты? Кончайте со мной и будьте прокляты. Превратите меня в зомби. Вырвите мне мозги, бросьте в мясорубку. Можете выжечь мне лобные доли, очистить кору, как луковицу. Разрушить мой…

— Эй, да успокойся же ты, наконец.

— Искрошите мою ретикулярную активирующую систему, распутайте мою подкорку, ну, давайте! Давайте! А затем отпустите меня — по крайней мере, я уберусь из этого проклятого места.

Он снова разразился душераздирающими рыданиями, сотрясавшими все его тело. В этих рыданиях чувствовалась горечь от новообретенной смелости взглянуть в лицо древним страхам, отвага, подавившая трусость в глубине его примитивной психики, борьба первобытных инстинктов со сравнительно недавно внедренными и не проверенными временем утилитарными общественными ценностями, борьба добра со злом и приятного с неприятным.

Несколько минут Ся Шан-юн провела, вытирая слезы, которыми он орошал ее довольно обширную грудь.

Но, к сожалению, даже самым искренним эмоциональным порывам, стремлению к открытости и доверию приходит конец.

Вполне естественно, что в мозгу Ся Шан-юн начала формироваться параноидальная мысль: а вдруг этот красавец-мужчина, обвиняющий ее в шпионаже, сам шпион, а его примитивный страх — какой-то тщательно продуманный блеф, имеющий целью смягчить ее, сломить ее оборону, заставить проговориться, выдать имена, местожительство, адреса электронной почты, интернет-сайты и прочие координаты ее сообщников (которых у нее все равно не было)?

Озвучить это нехорошее предположение ей не удалось. Внезапно в глаза узникам ударил ослепительный свет, который, казалось, обжег мозги, послышалось шипение, донесся запах озона.

Вся стена — голубой камень, засохшая кровь, ржавые цепи, грязь, слизь, сукровица и все прочее — со скрипом поползла вверх, к затянутому паутиной потолку.

Показался огромный, жужжащий, уродливый древний робот на рифленых металлических колесах, угрожающе мигая рубиновыми шкалами.

Робот не обратил внимания на Ся Шан-юн. Все свои семь мерзких фоторецепторов, сверкающих, точно алые бусинки, он направил на дрожащую личность самца-производителя, спрятавшегося под деревянной скамьей.

— Бывший гражданин Турдингтон Джимбо, к своему прискорбию, должен сообщить вам…

— А-а-а, только не прочистка мозгов! — взвыл сокамерник Ся.

— …что окончательный анализ вашего отклонения выполнен, — скрипел стражник равнодушным, не допускающим возражений голосом. — Принимая во внимание ваш упорный рецидивизм…

— Мой что?

— Ты сделал это один раз, — объяснила Шан-юн, — и они считают, что сделаешь снова, дай они тебе хоть малейший шанс.

— Ох. Понял.

— …вас присудили к отправке в исправительное заведение, где ваша недостойная индивидуальность будет ликвидирована и заменена новой, более подходящей.

— Нет! Нет! Не прочистка, вы, дьяволы!

Не обращая внимания на вопли, Робот протянул ему небольшой документ, представляющий собой действительно довольно лестное трехмерное изображение Турдингтона Джимбо в компании нескольких друзей в каком-то японском баре, где можно было найти шлюх и еду навынос. Текста не было, во-первых, потому, что в будущем, которое наступит через сто девяносто семь лет, никто (кроме упорных рецидивистов вроде Ся Шан-юн) не умеет читать, а во-вторых, потому, что роботы видят в основном только в ультрафиолетовой части спектра.

— Вы обязаны передать это уведомление медику, проводящему процедуру. Недозволенное складывание, сгибание, прокалывание или разрыв карты влечет за собой суровое наказание. Будьте добры следовать за мной.

Механизм величественно развернулся и медленно покатился прочь по ярко освещенному коридору.

Поскольку одно из металлических щупалец крепко держало за руку визжащего Турдингтона Джимбо, тот проехался по грязному, сырому, скользкому полу камеры, пинаясь ногами и молотя свободной рукой.

Стена начала снова опускаться на место, явно намереваясь запереть Ся Шан-юн в камере.

— Держись, парень! — От ярости и недоверия голос ее превратился в кваканье. Она ринулась вперед, не выдержав паузы, необходимой для кортико-таламической интеграции, которую рекомендуют ведущие специалисты в области психологии.

Это было зрелище — немодифицированный зрительный бугор в действии. Прыжок дикого зверя.

Шан-юн сломя голову выкатилась в коридор всего за долю секунды до того, как стена обрушилась на место с грохотом, от которого Робот закачался на своих направляющих.

— Убери от него свои щупальца, ты, жестяной придурок!

Робот развернулся с удивительной скоростью, сбив при этом с ног Турдингтона Джимбо и шмякнув его телом о стену коридора — эта стена хотя бы была не такой грубой, как в камере.

— Бывшая гражданка Ся Шан-юн, — воскликнул Робот особенно официальным тоном, направляя на нее сканер, — я обнаружил, что вы покинули камеру, не имея на то законного основания. Вы лишились рассудка? Немедленно возвращайтесь в камеру.

Каменная стена за спиной Шан-юн со скрипом поднялась обратно к потолку.

Шан оглянулась. Отсюда, из коридора, помещение выглядело еще менее заманчиво, чем изнутри. Она подождала, пока Робот-надсмотрщик активирует свои приспособления.

А теперь внимание — мы добрались до кардинального, основополагающего момента. Искусственному интеллекту присуще ограничение: его легко смутить. Некоторые действия просто ставят роботов в тупик, так как, с их точки зрения, они находятся за пределами возможного. Как можно покинуть свою клетку без соответствующего разрешения?

Робот сидел на месте, жужжа и терпеливо ожидая, пока Ся Шан-юн покорно отправится обратно к месту заключения.

Поразительно высокая, некрасивая, могучая женщина бессознательно воспользовалась этой эпистемологически-этической ошибкой программистов.

У роботов отсутствует зрительный бугор, и, возможно, именно по этой причине из 1 482 965 миров в ближайшей к нам спирали галактики Млечного Пути, на которых обнаружена жизнь, лишь один (Альфа Громметт) населен исключительно роботами. Но даже этот факт имеет объяснение: в настоящее время известно, что вся искусственная жизнь на Альфа Громметте обязана своим происхождением автономной мышеловке, семь миллионов лет назад забытой на раскаленной планете туристами-баргльплодами.

Согнувшись в три погибели, чтобы в нее труднее было попасть, Шан-юн пронеслась мимо Робота и устремилась прочь по голому белому коридору.

Надсмотрщик с утробным воем дал задний ход и погнался за ней.

Шан-юн не собиралась сдаваться: резко затормозив, она оттолкнулась от стены и со всех ног понеслась обратно к камере.

Как она и надеялась, надсмотрщик, прежде чем начать погоню, отпустил Турдингтона Джимбо. Ему вряд ли удалось бы преследовать кого-либо с живым человеком, висящим на одной руке, — ведь несмотря на то, что роботы обладают необыкновенной проницательностью и не слишком высоко ставят проявления органической жизни per se[62] они не склонны наносить людям побои и увечья.

Так что Ся Шан-юн рисковала своей жизнью, надеясь на трюизм, который никогда не был проверен открыто, — мнение, что в основном чипе роботов заложен специальный запрет на убийство человека.

Она уже почти достигла цели, когда робот выстрелил, окутав ее облаком клея.

Но именно в этот момент инстинкт заставил ее перекувырнуться, липкая дрянь пролетела у нее над головой, а сама она оказалась прямо на пути у тяжело катившегося надсмотрщика.

— Ся! — взвизгнул мужчина, прижав ладони к побледневшим щекам. — О нет! Тебя же раздавят, раздавят в лепешку!

Разумеется, как только робот понял, что к чему, он нажал на тормоза, и, насколько вы понимаете, это произошло довольно быстро — представьте себе, какого совершенства достигнет технология ускоренных чипов Мура[63] через сто девяносто семь лет.

Но все равно было поздно. Робот уже наехал на женщину, и ему оставалось лишь одно. Он поднялся в воздух на своем телескопическом основании, как в «Инспекторе Гэджете».

Ся Шан-юн действовала на подсознательном уровне — ей приходилось видеть, как роботы, движущиеся на большой скорости, выполняют подобный трюк, чтобы избежать столкновения с препятствиями (я подумал, что вы захотите убедиться, что в ее методах не было ничего преднамеренного, заранее обдуманного).

Она стиснула грудную клетку и сжалась, став похожей на змею, настолько, насколько это может получиться у женщины, сложенной подобно Шан-юн.

По бокам ее бряцали и грохотали звенья гусеницы.

Она судорожно вытянула руки и уперлась конечностями в брюхо робота, уцепившись руками изо всех сил.

Брюхо украшали всевозможные кнопки и рычаги. Весело пофыркивая, Шан давила, тянула и била их свободной рукой, насколько могла добраться, другой рукой цепляясь за корпус. Пока она висела под роботом, он не мог стрелять в нее клеем, но оставалась еще неприятная возможность того, что он опустится в нормальное положение и превратит ее в котлету.

Затем все ее тело содрогнулось от крайне отвратительного резонанса — словно самый большой колокол собора Парижской Богоматери присоединили к садовому культиватору соответствующего размера. Затем внезапно наступила ужасная тишина.

Робот, вздрогнув, остановился.

Ся Шан-юн свалилась на пол, ударившись спиной.

Откуда-то из конца коридора послышались странные приглушенные рыдания, издаваемые самцом-производителем. Шан повращала глазами, вздохнула, покачала головой, выбралась из-под неподвижного механизма и села на пол, вытирая нос.

Турдингтон Джимбо не плакал от ужаса, как она предположила сначала. Сидя посредине коридора, он весело хохотал.

Он пытался скрыть неуместную веселость, прикрыв лицо руками. Когда Шан-юн яростно выругалась, он засмеялся еще сильнее, качая головой, словно пытаясь что-то объяснить или оправдаться, и указывая на что-то у нее за спиной.

Двадцать семь вспомогательных щупалец надсмотрщика высунулись из корпуса и встали дыбом, словно иглы у дикобраза. Огни погасли.

Она убила его, превратила в подушечку для булавок.

— Ся, — начал мужчина.

— Зови меня Шан.

К ее изумлению, спазмы ужаса, терзавшие ее внутренности, каким-то образом минуя сознание, сменились сильнейшим приступом сексуального возбуждения.

— Турдингтон Джимбо, — представился самец-производитель, галантно приложив руку к груди.

— Привет. Это будет…

— Это будет Джимбо.

— Поняла.

В глазах Турдингтона Джимбо сверкнула похоть — похоть человека, помилованного перед самой казнью. Их эрогенные зоны были хорошо видны — они воспламенились и налились кровью. Произошел обмен сигналами, применявшийся во времена Australopithecus boisei,[64] но редко использующийся людьми в полной мере из-за широко распространенного обычая прикрывать определенные места одеждой.

Однако, вместо того чтобы бездумно предаться процессу продолжения рода, Ся Шан-юн подбежала к мужчине и, схватив его за локоть, подняла на ноги.

— Вставай, дружище. Нам нужно спешить.

— Ну вот, теперь ты хочешь все испортить, — мрачно возразил Турдингтон Джимбо. — Ну давай потанцуем. Давай трахнемся. Это будет классно, действительно классно. Давай договоримся. Я знаю одно неплохое местечко — туда ходят некоторые актеры после представления, мы поужинаем, возьмем бутылочку кьянти или, если тебе не нравится кьянти, домашнего белого вина, немного потанцуем…

Шан-юн, размахнувшись, ударила его по губам. Он пошатнулся, коснулся разбитой губы, ошеломленно покачал головой и отвел взгляд.

— Прости. Ты знаешь, каково это. Я просто хотел, чтобы это было последним событием в моей жизни, прежде чем они выжгут мне мозг.

Он снова опустился на жесткий белый пластиковый пол и заплакал.

В это мгновение свет в коридоре погас, и на дальней стене возник экран, заполненный огромным лицом седовласого чиновника.

Зашевелились гигантские губы, и раздался голос, усиленный динамиками. Казалось, кто-то бьет вас доской по голове.

— Не двигаться! На вас со всех сторон направлены нервно-шоковые орудия. Сопротивление бесполезно!

— Джимбо, бежим! — крикнула Ся Шан-юн. Плотское влечение и жалость к себе мгновенно куда-то испарились, и, схватившись за руки, они бросились бежать по направлению к огромному лицу.

С жутким воем, от которого заныли челюсти, включилось нервно-шоковое орудие.

В тот же миг Ся Шан-юн и Турдингтон Джимбо рухнули на пол в мучительной агонии — каждая мышца в их телах превратилась в жгут раскаленной добела термитной проволоки.


— Освободить заключенную.

Ся Шан-юн продралась через хлеставшие ее плети пульсирующей боли, открыла глаза и смутно различила прямо перед собой серое лицо на голографическом экране. Чудовищные губы скривились от отвращения.

— Отсюда сбежать невозможно, мисс Ся. Мистер Турдингтон, поднимитесь на ноги, будьте любезны.

Турдингтон Джимбо, выглядевший на удивление бодрым, осторожно встал и попятился прочь от своей подергивающейся в конвульсиях спутницы.

— Прости, детка. А знаешь, мы бы могли такой балдеж устроить! Если бы встретились в более подходящем месте, ну ты понимаешь… А сиськи ничего, не вру, куколка.

Шан-юн перевела взгляд с гигантского изображения на поспешно удирающего производителя и покачала головой — ей по-прежнему казалось, что голова присоединена к шее при помощи скрепок и раскаленной проволоки.

— Мисс Ся, я ваш доктор. Эта психодрама окончательно подтвердила данные компьютерного анализа результатов допроса: ваше отклонение неисправимо.

— Что? Ты, лживый маньяк, меня никто не допрашивал! Я только что очнулась в этой мерзкой камере…

— Допрос, естественно, проводился, пока вы пребывали в бессознательном состоянии. Он оказался чрезвычайно эффективным; в любом случае роботам-техникам пришлось бы ввести наркоз, чтобы извлечь эту Полосатую Дыру, которую вы спрятали в своем теле.

Турдингтон Джимбо продолжал незаметно красться прочь по коридору. Ся уставилась на него, и в мозгу у нее забрезжил свет.

— Джимбо! Так этот тип говорит, что у тебя…

— Просто такая работа, моя пышечка, — пискнул он. Один судорожный, головокружительный прыжок — и Ся чуть не отомстила за себя, но в этот момент часть степы коридора словно вскипела, переливаясь всеми цветами радуги, оттуда высунулось щупальце и втянуло негодяя внутрь — лишь мелькнули бешено молотящие воздух ноги.

Огромные серые губы на экране поджались, человек испустил вздох.

— Ну вот, видите? Вас совершенно невозможно контролировать. Вы достойный жалости пережиток, мисс Ся, ошибка природы, которую мы обязаны исправить.

Шан дико озиралась по сторонам, ощупывая сильными пальцами стены и пол. Отверстие исчезло, было запечатано. Она в ловушке, прикована к месту взглядом доктора, полным беспощадного милосердия. Шан-юн казалось, будто ее кожа затвердела, мышцы мерцали, каждый нерв окрасился в синий и красный цвета и щелкал электрическими разрядами. Она походила на дикого зверя с IQ в 150 баллов.

— Психиатрия XXIII века не в силах вас излечить. Мне остается последнее средство. Вас заберут отсюда и…

— Прочистят мозги! — Она выплюнула это слово, будто сгусток крови.

— Ну разумеется, нет! Вы что, считаете нас дикарями?

Губы Шан образовали то, что авторы дешевых бульварных романов называют «невеселой улыбкой». И на самом деле, в этот момент у нее было мало поводов для веселья.

— Так называемая «прочистка мозгов» — это всего лишь миф, средство устрашения населения. Мы не монстры, несмотря на ваше нелестное мнение о нас.

— Ваш Робот сказал…

— Агрегат KS-749 был запрограммирован на психодраму, с помощью которой мы выявили степень вашей лояльности государству. Я продолжу, если позволите. Ваше поведение не оставляет нам иного выбора, кроме применения Гиперпространственной Морфологической Реструктуризации.

Вы, наверное, обращали внимание на раздражающую манеру чиновников и политиков упрощать сложные вещи; они раздают свои дурацкие премии вроде «Золотого руна»[65] людям, чьи воображение и мыслительные способности оставляют этих дураков плестись в хвосте истории, и с напыщенным видом произносят свои избитые высокопарные банальности.

Выражаясь привычными словами, то, что приготовил доктор для Ся Шан-юн, сводилось к почти полной ампутации ее конечностей, хирургическому удалению тех частей ее тела, которые отличали ее от прочих банальных граждан, замутнению ее роговицы с целью ухудшения зрения, притуплению ее мыслительных способностей и вообще превращению ее из необычайно безобразного существа в обычную обывательницу XXIII столетия.

— Когда ваше тело будет реконструировано, вас доставят на космодром Тихоокеанского побережья, а оттуда — прочь с Земли, в место пожизненной ссылки — на Тюремную планету ZRL-25591. Вы проведете там всю оставшуюся жизнь среди таких же закоренелых преступников и будете навсегда лишены преимуществ и удобств той цивилизации, которую сочли такой докучной. Привести приговор в исполнение.

Лицо на экране сжалось, превратилось в крошечную светящуюся точку и исчезло. Все лампы в коридоре погасли, и Шан-юн очутилась в полной темноте. Послышалось шипение газа, но Шан не пошевелилась. Даже в состоянии крайнего возбуждения, когда человек готов к борьбе и смерти, готов драться когтями и зубами, когда мозг работает на пределе возможностей, есть вещи, которых лучше не видеть.

К таким вещам относится ампутация ваших конечностей, призванная сделать вас подходящим для прокрустова ложа.

Когда коридор наполнился газом, Ся Шан-юн уже лежала на полу, холодная, словно труп.


Если когда-нибудь случится так, что к вам будут приближаться с Гиперпространственным Морфологическим Реструктуризатором, то я могу лишь посоветовать вам по возможности быстро бежать в противоположном направлении.

На бегу ройтесь в карманах в поисках капсулы с цианидом.

Когда найдете, засуньте ее между зубами и как следует надавите. Если вам повезет, то через пару минут вы умрете и они вас уже не достанут.

У Ся Шан-юн такой возможности не было.

Она очнулась с неприятными ощущениями: все тело онемело и ныло. Проведя ладонью по терзаемому болью лицу, она поняла: все не так.

На космических кораблях нет зеркал. К тому же Ся не сразу смогла сфокусировать взгляд — это было вполне естественно, роговицы ее глаз только что искусственно покрыли мельчайшими царапинами. Но когда ей наконец удалось разглядеть свое тело, она поняла, что хирурги честно отработали свою зарплату, пока она была под наркозом.

Ноги укоротили больше чем наполовину и искусно соорудили на концах утолщения.

Содрогаясь, она подняла к лицу руки и вгляделась в них ослабевшими глазами.

Лапки. Птичьи лапки. Ссохшиеся, бесполезные палочки — руки женщины ростом в сто двадцать два сантиметра.

Ся Шан-юн застонала и попыталась встать.

Все тело было искалечено. Она пошатнулась и чуть не упала на спину.

Опустив взгляд, она затряслась от шока и огорчения. Бюст исчез. Под грубой арестантской одеждой пряталась плоская грудь нормальной привлекательной женщины XXIII столетия.

Шан-юн разрыдалась. Охваченная слабостью, она опустилась на металлическую палубу и скрючилась, обхватив никчемными руками несчастное изуродованное тело. Сначала она оплакивала потерю, затем в ней начал подниматься гнев, и плач сменился громким, яростным, вызывающим ревом.

— Внимание! Внимание! Корабль вышел на орбиту Тюремной планеты ZRL-25591.

От оглушительного вопля, донесшегося из громкоговорителя у ее левого уха, пульсирующая боль в голове усилилась. Она закрылась от него бесполезными ручками, которые ей оставили, но голос вонзался в уши, словно скальпель хирурга.

— Приготовиться к немедленной высадке. Когда откроются двери, выходите из камер. Следуйте по зеленой линии к шаттлу. Внимание!

Рыча от злобы, Шан-юн рывком поднялась с холодного, сырого металлического пола и, дрожа, принялась ждать, пока откроется замок. Она чувствовала зверский голод. Дыхание, отражавшееся от исцарапанной, покрытой рисунками двери, было зловонным.

Дверь, скрежеща, отворилась. Она бросилась в коридор и налетела на угрюмую смуглокожую женщину. Ощетинившись, Шан угрожающе подняла руки.

И застыла на месте.

Она вспомнила, что теперь стала такой же, как все остальные люди.

Женщина была на несколько сантиметров выше и крепче сложена.

Ся Шан-юн, опустив руки, прокаркала:

— Ты тоже преступница? Незнакомка, опустив кулаки, нахмурилась.

— Фрида Оделл, — представилась она. — «Преступница» — подходящее слово. Меня поймали, когда я вносила в программу обучающей машины запрещенный материал.

На Шан-юн это произвело впечатление.

— Теория пространственно-временного туннеля?

— Нет. История.

Заулыбавшись, они обнялись с внезапной теплотой.

— Вперед! Не задерживаться!

На потертой металлической переборке повелительно вспыхнула зеленая стрелка. Пожав плечами, женщины направились в шаттл.

Там уже находилось несколько патологических преступников, и вид у них был жалкий. До прихода Шан и Фриды никто не обменялся и словом, и едва собрание начало оживляться знакомствами и горестными причитаниями, как снова забубнил громкоговоритель:

— Входите в шаттл, не толпиться! Немедленно пристегнуться, входим в плотные слои атмосферы. Торопитесь. Опоздавших ждет нервно-шоковый удар!

— Держите карман шире!

Разумное смирение Шан-юн уже куда-то испарилось, и она кинулась в боковой коридор, ища, кого бы прикончить своими новыми дрожащими руками. Встревоженная Фрида застыла в дверях. Остальные покорно подчинились приказу.

— Назад в шаттл, заключенная! — рявкнул голос. — Немедленно.

Один удар шоковым агрегатом убедил Шан-юн, что сейчас не время и не место для возмездия. Немного испуганная, она похромала обратно в шаттл и позволила Фриде пристегнуть себя к антигравитационной койке.

Во время высадки стоял невероятный, чудовищный шум; он продолжался десять минут, а может быть, десять часов и мешал разговаривать, составлять заговоры, считать овец и вообще делать что-либо — им оставалось лишь лежать, как мертвецам.

Наткнуться на кусок грязи в шаттле — это все равно что получить по спине клюшкой для гольфа, хотя Ся Шан-юн подобное сравнение не могло прийти в голову. Гольф был объявлен вне закона во время Объединенного Благопристойного Исламистско-Христианского Междуцарствия как подрывающий основы морали и никогда не завоевал прежней популярности, потому что главные площадки превратили в плацы для учений.

Однако Шан про себя удивилась: сколько раз власти могут использовать шаттл, прежде чем треклятая штука просто развалится на кусочки от механической усталости?

Испытывая приступ тошноты, шесть женщин и один мужчина, составлявшие команду приземлившихся заключенных — если я правильно использую тюремно-военную терминологию, — шатаясь, поднялись со своих коек и потащились вниз по скрипучему пластиковому трапу, бросая первые взгляды на место своей ссылки.

Планета была омерзительна.

— Клянусь калориметром Хаббарда! — Фриду охватил ужас. Руки ее сжались в кулаки, и Шан-юн услышала, как хрустнули суставы. — Это же… это…

Закаленная подпольщица, тайно обученная практическим знаниям из истории жизни человечества на планетах и космических кораблях, Фрида не смогла заставить себя произнести вслух подобную непристойность.

Шан скрежетнула зубами и выдавила слово, которое искала Фрида Оделл.

— Открытая. Она открытая!

Она едва осмеливалась дышать. Преодолевая панический страх, разрывавший ее внутренности, она сообразила: этот голубой потолок, покрытый белыми пятнами, смутно различимый где-то в необозримой вышине, был тем, что люди Земли когда-то называли «небом».

При одной мысли о небе Ся охватила тревога.

Бесконечные просторы ослепили ее и без того слабые глаза. Она просто не могла представить себе существование такого огромного открытого, неиспользованного пространства.

Там и сям виднелись какие-то непонятные цветные пятна — коричневые, зеленые, желтые.

Ся Шан-юн переживала прямую противоположность Онтологического Первенства Символа. Грубая реальность сокрушала все ее системы восприятия, ломала привычные представления и стереотипы.

Она видела предметы, которые не могла назвать. Она видела то, что никогда не существовало для нее.

— Со временем это пройдет, — отчаянно пробормотала Ся, пытаясь удержать Фриду в вертикальном положении — крупная женщина повалилась в обморок прямо на нее. — Наши предки как-то управлялись с этим. А мы не хуже их. Фрида, к нам идут какие-то люди. Фрида, детка, мне кажется, нам придется что-то предпринять.

По неровному грязному полу к группе заключенных направлялись человеческие существа. Шан напрягла интеллект и сообразила, что они появились из коробок приблизительно квадратной формы со скошенными крышами, находившихся в нескольких сотнях шагов от них.

Здания, это здания. Места обитания, сооруженные под открытым небом из сухих органических тканей. Дерево, вот как это называется.

Группа аборигенов состояла преимущественно из мужчин, и выглядели они примерно так, как выглядела Ся Шан-юн, прежде чем до нее добрались хирурги. Конечно, они не были двухметровыми великанами, но на их конечностях явно выступали мускулы. Рядом с людьми из шаттла они казались существами другой породы.

Послышался жуткий, душераздирающий, оглушительный вой.

Шан развернулась на пятках, что причинило ей немалую боль, и взгляду ее предстало зрелище, окончательно лишившее ее присутствия духа.

Шаттл — единственный нормальный, привычный, металлический, сделанный человеком объект на всей этой планете — стартовал в космос.

Фрида взвизгнула. Мужчина из их группы неожиданно потерял равновесие и упал лицом в грязь.

Охваченный пламенем шаттл взмыл вверх, словно древний бог, и исчез из поля зрения, превратившись в яркую точку, сверкающую высоко в небесной синеве.

Фрида необыкновенно тихо опустилась на землю и скорчилась, словно дитя в утробе матери.

— Эй, ну давайте же, соберитесь!

Зрение сыграло с заключенными одну из своих невероятных штучек — незнакомцы уже расхаживали среди них, протискиваясь сквозь толкучку, дергая, хлопая и слегка пощипывая новоприбывших, чтобы привести их в чувство. Шан-юн глядела во все глаза.

Морщинистые лица, покрытые ожогами от прямых солнечных лучей. Глаза — как у животных с голографии в архивах, пугающе яркие в свете дня.

Один из аборигенов тряхнул ее за плечо. Она с отвращением сбросила с себя его руку. Человек был облачен в одеяние из высушенных шкур животных и переплетенных между собой растительных волокон. Шан почувствовала, как какие-то крошечные существа, реальные или воображаемые, удирают из складок его одежды и расползаются по ее покрытому синяками телу.

— Итак, вы, сброд.

Самый старший, человек с лицом, наполовину покрытым устрашающими лохматыми волосами, и с не менее устрашающей лысиной, светившейся на голове, вышел вперед и уперся кулаками в бока.

Мужчина-заключенный, пришедший в себя, пошатнулся, впервые как следует разглядел существо, в подобие которого ему суждено было превратиться, и его непроизвольно вырвало прямо в грязь.

— Почистите этого идиота и доставьте в лазарет, — рявкнул главарь одному из подчиненных. — А теперь слушайте меня внимательно, вы все. Я знаю, каково вам сейчас, и поэтому не буду с самого начала круто обходиться с вами. Мы все прошли через это. Вы выживете — то есть если, конечно, не умрете, а это не лишено вероятия. — Он ухмыльнулся. — У нас нет лишних людей и припасов, чтобы нянчиться с вами. Все, что вы будете есть, ваши жилища, ваши антибиотики, ваши лекарства, ваши развлечения — все это вы будете добывать сами.

— Я ничего не знаю о лекарствах, — жалобно запричитала одна из женщин.

— «Жилища»? Что это такое — «жилища»? — всхлипнула другая.

— Вы приспособитесь, само собой, — сказал старик. — И узнаете то, чего не знаете, — или умрете. — Он причмокнул губами — казалось, эта перспектива доставляет ему удовольствие. — В нашем мире нет места маменькиным сынкам и трусливым либералам. Вам придется стать жесткими и сосредоточиться на выживании.

Он переводил неподвижный взгляд с одного заключенного на другого, мигая на ярком свету. Ся Шан-юн испытывала не меньшую тошноту, чем остальные. Но когда главарь взглянул на нее, она встретилась с ним глазами.

Он уставился на нее, пытаясь заставить ее сдаться. Зрачки Шан сузились, белки глаз налились кровью. Он удовлетворенно хмыкнул и указал на нее:

— Ты. Сгони их в кучу и, когда будешь готова, отведи в Главный зал. А нам надо идти собирать урожай. Большая Сырость может начаться в любой день.

Жестом созвав своих спутников, он отвернулся и направился обратно к деревянным зданиям.

— Одну минутку, — громко произнесла Шан-юн. Ей самой ее голос показался тоненьким — осталась лишь тень его прежней силы. «Что это — влияние чужой атмосферы или еще одно зверство докторов?» — удивилась она.

Человек осторожно остановился и оглянулся через мускулистое плечо, прищурив на солнце глаза.

— Я так понимаю, что ты обращаешься ко мне.

— Я хочу знать твое имя, — проорала Шан.

— Меня зовут Энсон. Ты можешь называть меня «босс». Мы поговорим позже. — Он снова отвернулся.

— Стой, черт тебя дери! — Шан-юн хотела было броситься к нему, как тигрица, но у нее получились какие-то карликовые шажки. Однако он замер, а его люди тут же окружили его. — Каков план бегства?

Энсон сардонически усмехнулся, затем больно хлопнул ее по руке.

— Ты мне нравишься, милашка, хотя с физиономией у тебя не совсем в порядке. Думаю, что ты освоишься здесь, на Парадизе, — если немного обучишься хорошим манерам.

— План побега, Энсон.

— Побег невозможен, леди. Шаттл прибывает раз в год. Дистанционное управление с орбиты, Робот-пилот, нервные шокеры от Нового года до Рождества. Никакого побега. Так как там тебя зовут?

— Ся Шан-юн, сволочь.

Главарь ухмыльнулся, и она отпрянула при виде иссохших желтых беззубых десен. На Парадизе не было стоматологов.

— Если ты случайно не владеешь секретом создания Полосатых Дыр, моя дорогая зловонная бывшая гражданка Ся, ты останешься здесь до самой смерти. Ты сгниешь, и мы закопаем тебя.

Шан-юн провела языком по нёбу. По какому-то странному недосмотру хирурги оставили ей ее собственные зубы. Она обнажила их в счастливой улыбке, адресованной Энсону, и зашагала прочь собирать своих попутчиков по шаттлу.


Бывалые путешественники знают, что существует лишь одна вещь, более ужасная, чем ожидание багажа у ленты транспортера.

Это когда вы прекращаете ждать свой багаж, потому что эти свиньи все потеряли где-то между Джакартой и Каиром, и вы понимаете, что больше никогда его не увидите.

Ся Шан-юн, Фрида Оделл и прочие преступники с шаттла с трудом тащились по отвратительной, открытой поверхности планеты Парадиз без всякого багажа — вообще-то, у них не было никаких пожитков, кроме надетых на них жалких обносков.

— Необходимые продукты и вещи, которые мы не можем вырастить или сделать самостоятельно, сбрасывают нам с орбиты, — заискивающе произнес бородатый мужчина, обращаясь к Шан. После стычки с Энсоном окружающие смотрели на нее гораздо более уважительно. — На парашютах, никаких контактов с людьми, даже с Роботом-надсмотрщиком. Здесь, на поверхности, запрещены любые механизмы.

Шан проворчала что-то, мрачно рассматривая волосатые зеленые штуки, колыхающиеся над землей, и пожелала оказаться в вонючем чавкающем дерьме уютной мерзкой камеры, которую она делила когда-то со своим близким другом Турдингтоном Джимбо.

Шан-юн хотелось плакать. Но тот, кто заработал репутацию самого крутого в квартале, лишается права на укрепляющие дух рыдания.

Отличное настроение, от которого у нее кровь быстрее побежала по жилам, уже улетучилось. Знать, как сплести Полосатую Дыру, — это одно. А иметь необходимые детали и возможность переплетать нити в измерениях пространства Калузы — Клейна[66] — совсем другое.

— Я застряла здесь, — жалостно бормотала она про себя. — Мне никогда не вырваться. Я останусь плоскогрудой карлицей до конца дней своих.


На самом деле прошло девять с половиной лет по времени Парадиза. За это время из-за приостановки программы на планету больше не доставляли заключенных. Это были годы, полные борьбы за власть, попыток изнасилования, холодных, снежных рассветов и убийственных летних дней, когда температура достигала сорока пяти градусов по Цельсию. Они строили дома и видели, как балки ломались под напором пыльного ветра; иногда они громко, от души смеялись в лицо неприятностям; они плакали, теряя возлюбленных, они приобретали и теряли, помнили и забывали, принимали бой и устанавливали законы.

Освободить жалкие остатки колонии заключенных суждено было прогулочному межгалактическому крейсеру, на котором путешествовал вспомогательный женский комитет объединенной футбольной лиги Гамма-Глобулина. Корабль приземлился на восточном полюсе планеты-тюрьмы.

Крейсер — полмиллиона тонн хлюпающих, пропитанных ланолином переборок и жидкого стекла — стоял среди великолепных пейзажей восточного полюса целый месяц, в то время как ящерицы-туристки наслаждались купаниями и красотами природы. Бронтомегазавры Гамма-Глобулина жили на свете долго и никогда не спешили.

В конце концов группа изможденных, отчаявшихся людей, переправляясь вплавь, спускаясь на веревках, преодолевая бурные потоки на лодчонках, кое-где таща их волоком, завершила свою безумную экспедицию на плато, где покоился крейсер «Снардли Блинт», подмяв под себя квадратный километр населенной долгоносиками травы и несколько тысяч мелких позвоночных.

Шан-юн, разумеется, была в составе экспедиции, хотя на этот раз походное демократическое голосование решительно отклонило ее кандидатуру на роль руководителя, что ее вполне устраивало. Вместо этого она стала разведчицей.

— Вон они! — вскричала она, заметив корабль. Из дюзов крейсера вылетели облачка пара. Сердце ее сжалось от ужасного предчувствия. Боковые гиперпространственные подъемники корабля издали зловещий, режущий ухо металлический скрежет.

Купол крейсера окутало зарево ослепительных разноцветных лучей — это были потоки элементарных частиц, усеянные кое-где пятнышками взрывающихся протонов.

— Эй! Вы, сволочи! — взвизгнула Ся Шан-юн, бросившись вперед, и споткнулась под тяжестью своего опустевшего мешка с провизией, самодельного, закаленного в огне мачете, лука и комплекта стрел.

Крейсер «Снардли Блинт» легко и музыкально взмыл в пугающе прозрачное небо Парадиза; трепетали вымпелы, пассажиры уютно устроились в антигравитационных койках.

Капитан и члены экипажа сели играть в карты и начали опустошать изрядный запас спиртного — эти занятия помогали им скрасить томительные недели пути через Гиперпространство, в промежутках между заходами в порты. Ни одно из этих завитых, ушастых существ, обладавших инфракрасным зрением и небольшими телепатическими способностями, не обратило внимания на вопли Шан, доносившиеся из дистанционных микрофонов, установленных на корпусе корабля.

Таковы баргльплоды; уже более семи миллионов лет эти разумные существа бороздят межзвездное пространство, даже не попытавшись захватить контроль над Млечным Путем или уничтожить самих себя в ядерной войне.

Вы можете подумать, что баргльплодам все завидуют из-за их беззаботности и легкомыслия, обеспечивших им выживание вопреки новейшей теории межпланетных культур Карла Сагана.[67] Но на самом деле они слишком большие неряхи, тупицы и глупцы, чтобы кому-то в здравом уме пришла в голову мысль соперничать с ними или завидовать им.

И неудивительно, что именно баргльплоды забыли на прекрасной зеленой планете, которой когда-то был Альфа Громметт, робота-мышеловку.

Ся Шан-юн недоверчиво наблюдала, как корабль баргльплодов исчезает в небесах, оставляя позади невыносимый, оглушительный рев, и ее полные ярости глаза вылезли из орбит, став похожими на очищенные крутые яйца.

Фрида, гибкая как тростник, закаленная тяжелыми условиями жизни, более жестокой, чем та, сведения о которой она когда-то на Земле тайно заносила в обучающие программы, подбежала к Шан, тяжело перевела дух и упала на траву.

— А, черт, — захныкала она. — Они улетели. Они оставили нас здесь. Теперь мы никогда не освободимся, никогда, никогда, никогда…

Ся Шан-юн владели те же чувства, но слышать жалобы от подруги, которую она считала более стойкой, оказалось выше ее сил.

— Ну-ну, Фрида, это еще не конец света. Это просто космический корабль. Если к нам прилетел один, то наверняка прилетит и другой, через несколько лет, ну, через десяток лет. Черт подери, детка, мы же пока справляемся, а? У нас родилось по пятеро славных ребятишек, больница почти достроена, а если удастся что-нибудь вырастить до Большой Засухи, то нормально доживем до следующей весны. Ну что с тобой? Ревешь, как будто Солнце погасло или еще что-нибудь.

Привычным движением она хлопнула себя по ноге. Среди животных Парадиза попадаются опасные экземпляры. Взять Энсона — какая-то скользкая тварь упала ему на спину с дерева и высосала его мозг, прежде чем кто-либо смог схватить ее и прибить.

Взглянув на того, кто пытался ее укусить, Шан вскрикнула.

В траве слепо металась крошечная блестящая машинка.

Это был первый настоящий, действующий, металлический механизм, виденный ими на Парадизе с того момента, как тюремный шаттл вернулся на орбиту.

— О, бедная крошка потерялась.

— Неужели это…

— Клянусь калориметром Хаббарда, Шан, мне кажется, это…

Вареные белки Шан-юн снова вылезли из орбит, на этот раз от радости и благодарности. Она бросилась ловить изящную вещичку, поспешно удиравшую прочь, схватила одним доведенным до автоматизма рывком и принялась разбирать.

— Автономный тостер! Фрида облизнулась.

— Будь у нас сейчас настоящий хлеб в нарезке, как на Земле, в пластиковых пакетах, мы бы сейчас славно позавтракали. Я, конечно, ничего не имею против, Босс, но, по-моему, он будет более эффективно работать, если ты оставишь его ножки в покое. Шан-юн радостно хихикнула.

— К черту хлеб, Фрида. Ты что, не понимаешь, что это значит?

У ее более интеллектуальной, но менее умелой товарки отвисла челюсть. Кровь отхлынула от ее щек и других мест, скрытых одеждой.

— Ты что, хочешь сказать… Неужели ты можешь… Шан просияла.

— Именно. Я позаимствую у этого милого крошки кварковый генератор и несколько кусков проволоки, и через три дня Полосатая Дыра будет готова.

Она бросила озабоченный взгляд на небо. День клонился к вечеру, но, если повезет, дотемна она многое успеет.


— Что у вас там? Эй, ребята, гляньте, машина! Фрида приложила палец к губам, и члены отряда, пихавшие и толкавшие друг друга, притихли, наблюдая за искусными пальцами женщины, которая собиралась соорудить для них гиперпространственный туннель — дорогу домой, на Землю, где их ждало давно предвкушаемое возмездие.

— Ты уверена, что мы не взлетим на воздух?

— Конечно уверена. Держи фонарь крепче.

— Будет жуткая мясорубка.

Шан-юн ничего не ответила; прищурившись, она глядела сквозь мутные роговицы на дрожащий сгусток энергии. Проведя языком по губам, она воткнула в пузырящуюся поверхность очередную проволочку.

— Я хочу сказать, ведь тебя сюда именно за этим прислали, верно? Чтобы ты все взорвала.

И Шан-юн взорвалась сама:

— Слушай, ты, я пять дней работаю, держа эту достопримечательность в двух сантиметрах от своего лица, и мое терпение почти закончилось, так что, если ты хочешь попасть домой, ты, квакающее, безмозглое, воняющее луком, несносное…

— Хорошо, хорошо. — Заключенный отодвинулся от нее, мрачно ругаясь и бормоча что-то.

Шан-юн показалось, что он добавил: «Но меня не вини, чокнутая». Но броситься на него и надрать ему уши было невозможно — если она выпустит из рук почти готовую Полосатую Дыру, все действительно может взлететь на воздух.

— Сколько еще? — тихо прошептала ей на ухо Фрида.

— Не знаю. Пара минут.

— Я организую их.

Детей построили в шеренгу — тоненьких, костлявых, в домотканой одежде; они наверняка привлекут нежелательное внимание, когда материализуются в одном из уголков государства на Земле.

И все же дома перед ними открывались широкие возможности. Впервые за несколько десятков лет здесь возникло сообщество повстанцев; людей, прошедших через огонь, закаливший их волю; людей, которые научились работать, думать и выживать вопреки всем невзгодам.

Высунув кончик языка, Шан-юн вставила на место последнюю струну.

Полосатая Дыра, голубой шар заряженной плазмы, висела в воздухе у лагерного костра. Это была дверь из мира людей в иное измерение, и через несколько мгновений населению Парадиза предстояло войти в загадочный пространственно-временной туннель и быстрее света устремиться по этому скользкому желобу обратно, на Землю.

— Я не пойду, — внезапно заявил старый Гарри упрямым тоном. — Меня не заставишь забраться в ваши проклятые хитроумные ловушки.

Прежде чем он смог посеять панику, Шан-юн подманила старожила к себе и наклонилась к его уху. Когда он нагнулся к ней, она схватила его и великолепным приемом дзюдо швырнула через плечо.

Гарри коснулся бурлящей поверхности Дыры и исчез так быстро, что не успел даже протестующе крикнуть.

— Нормально работает, — мрачно пробормотала Шан. Не сразу, но все же раздались аплодисменты, и ее пронесли вокруг костра на руках. Но прежде чем они успели

открыть последнюю бутыль вина из трутовика и начать пирушку, Шан-юн, пинаясь и отбиваясь, высвободилась и призвала к вниманию.

— Я не могу гарантировать стабильность этой штуки. Мы должны немедленно следовать за Гарри.

По рядам собравшихся пробежал холодок страха.

— Я пойду первой, — решительно объявила Фрида, прежде чем люди вышли из-под контроля.

Она сделала шаг вперед, небрежно приложив руку к подбородку, чтобы скрыть дрожащую челюсть.

— За мной, детки, кто здесь самый смелый? Полосатая Дыра беззвучно поглотила женщину. Один

за другим жалкие остатки населения планеты-тюрьмы подходили к шару и ныряли в туннель.

Когда последний из заключенных исчез, Ся Шан-юн со смешанным чувством горечи и радости бросила взгляд на планету, давшую им свободу и ставшую их адом.

Правильно ли они поступили, покинув этот дикий мир, где не существовало ни условностей, ни тюрем? Смогут ли они освободить своих братьев и сестер, томящихся на Земле? Или их ожидают неумолимые роботы, готовые окатить их клейким душем в тот момент, когда они появятся дома?

Холодный ночной воздух донес до нее лишь странные чужие ароматы, но не дал ответа. Смахнув слезу, Шан погасила последний костер на планете Парадиз, засыпала уголья грязью и вступила в Полосатую Дыру, закрыв за собой дверь.

Роберт Шекли БОТИНКИ[68] Перевод И. Богданов

У меня износились ботинки, а тут я как раз проходил мимо магазина «Доброй воли»,[69] вот и зашел посмотреть, нет ли у них чего-нибудь на меня.

Ассортимент товаров в таких местах не рассчитан на взыскательный вкус, а обувь по размерам не подходит на нормальную ногу вроде моей. Но на этот раз мне повезло. Пара красивых тяжелых башмаков. Сделаны на совесть. На вид новехонькие, если не считать глубокой вмятины сверху, в том месте, где большой палец. Наверняка из-за нее от ботинок и избавились. Верхний слой кожи соскоблили — наверное, это сделал какой-нибудь бедняк вроде меня, которого вывела из себя дороговизна башмаков. Как знать, может, и я бы сделал нечто подобное в минуту душевного смятения.

Но сегодня я чувствовал себя хорошо. Не каждый день найдешь пару башмаков вроде этих, к тому же на бирке смешная цена — четыре доллара. Я снял свои потрепанные кроссовки, которые когда-то купил в «Кей Марте»,[70] и вставил ноги в кожаные башмаки, чтобы убедиться, что они мне как раз.

И тут же услышал голос в голове, который довольно четко спросил:

— Ты ведь не Карлтон Джонсон. Кто ты?

— Я Эд Филипс, — громко ответил я.

— Значит, ты не имеешь права носить башмаки Карл-тона Джонсона.

— Послушай-ка, — сказал я. — Я в магазине «Доброй воли», эти ботинки стоят четыре бакса, и их может купить любой.

— Ты уверен? — спросил голос. — Карлтон Джонсон не отдал бы меня просто так. Он был так рад, когда купил меня, так счастлив, что ощутил полнейший комфорт, какой только может дать удобная обувь.

— А ты кто? — поинтересовался я.

— Разве не ясно? Я прототип умной обуви и разговариваю с тобой посредством микросоединений в подошве. Я подхватываю твой голос в области горловых мышц, перевожу их и передаю свои слова обратно тебе.

— И вы все это умеете делать?

— Ну да, и не только это. Я ж говорю — я умная обувь.

Тут я заметил, что две женщины с любопытством посматривают на меня, и понял, что они слышат только одну часть разговора, поскольку вторая, похоже, звучала лишь у меня в голове. Я заплатил за ботинки, которые воздержались от дальнейших комментариев, и вышел на улицу. Я направился к себе, в однокомнатную квартиру в «Джек-Лондон — Отель», на Четвертой улице, рядом с Пайком. Ботинки молчали, пока я не поднялся по двум маршам лестницы и не остановился на покрытой линолеумом площадке перед квартирой. Лифт в этот вечер не работал.

— Ну и берлога, — сказали башмаки.

— Вы что, успели разглядеть мою квартиру?

— На концах шнурков — светопоглощающие диоды. Это и есть мои глаза.

— С Карлтоном Джонсоном вы, наверное, бывали в лучших местах, — сказал я.

— Всюду были ковры, — мечтательно произнесли ботинки. — Не считая полированного пола, но его специально не покрывали ковром. — Они помолчали, вздохнув. — Износ у меня был минимальный,

— И вот вы в ночлежке, — сказал я. — Как же низко вы пали!

Должно быть, я возвысил голос, потому как в коридоре открылась одна дверь и из нее выглянула старуха. Увидев меня, по всей видимости разговаривающего с самим собой, она покачала головой и закрыла дверь.

— Не надо кричать, — сказали ботинки. — Можешь просто направить в мою сторону мысли, этого достаточно. Я без проблем слышу тебя.

— Я, наверное, смущаю вас, — громко сказал я. — Простите, пожалуйста.

Ботинки не отвечали. Меж тем я отпер дверь, вошел к себе, включил свет и снова закрыл дверь. Только после этого они сказали:

— Это скорее я смущаю тебя, моего нового хозяина. Я и за Карлтоном Джонсоном пытался присматривать.

— Каким образом?

— Во-первых, старался сделать так, чтобы он держался на ногах. У него была негодная привычка время от времени крепко выпивать.

— Так, значит, тот парень был пьянчужкой? — спросил я. — А его никогда на вас не тошнило?

— Вот теперь ты отвратителен, — сказали башмаки. — Карлтон Джонсон был джентльменом.

— Кажется, я уже по горло наслышан о Карлтоне Джонсоне. Неужто вам больше не о чем говорить?

— Он был у меня первым, — ответили ботинки. — Но я не буду о нем говорить, если тебя это огорчает.

— Да мне все равно, — сказал я. — Выпью-ка я лучше пива. Если ваше величество не будет возражать.

— А с чего это мне возражать? Только на меня не пролей.

— А что такое? Вы что-то имеете против пива?

— Я ни за него, ни против. Просто алкоголь может повредить моим диодам.

Я достал из небольшого холодильника бутылку пива, открыл ее и уселся на маленький продавленный диван. Потом потянулся было к пульту от телевизора, но тут мне в голову пришла мысль.

— А как это вышло, что вы так разговариваете? — спросил я.

— Как — так?

— Ну, вроде как официально, но всегда говорите такое, чего от башмаков и не ждешь.

— Я ботинки-компьютер, а не просто ботинки.

— Вы ведь понимаете, о чем я. Как так получается? Для обуви, которая годится только для того, чтобы ее надевали на ноги, вы разговариваете слишком уж умно.

— А я не стандартная модель, — ответили ботинки. — Я прототип. Не знаю, лучше это или хуже, но изготовители придали мне дополнительный объем.

— Это еще что такое?

— Я слишком умный, чтобы просто быть по ноге. Я обладаю еще даром эмпатии.[71]

— Что-то ничего подобного я не заметил.

— Это потому, что я все еще запрограммирован на Карлтона Джонсона.

— Вы когда-нибудь прекратите говорить об этом парне?

— Не волнуйся, включилась система отсоединения. Но прежде чем я окончательно от него отвыкну, пройдет какое-то время.


Я немного посмотрел телевизор и пошел спать. Купив пару умных башмаков, я лишился последних сил. Под утро я проснулся. Ботинки чем-то занимались. Я это чувствовал, не надевая их.

— Что это вы там затеяли? — спросил я, потом понял, что ботинки не слышат меня, и пошарил рукой по полу.

— Да не волнуйся ты, — ответили ботинки. — Я тебя слышу через пульт, без подсоединения.

— И чем же вы там занимаетесь?

— Извлекаю квадратные корни в уме. Не могу уснуть.

— И с каких это пор компьютер должен спать?

— Ошибка в функции «пауза»… Надо что-то предпринять. Мне недостает периферии.

— О чем это вы?

— У Карлтона Джонсона были очки. Я ему нередко подсовывал их, чтобы он лучше видел. У тебя случайно не найдется пары?

— Найдется, только я не очень-то ими пользуюсь.

— Можно мне на них взглянуть? Хоть чем-то займусь. Я встал с кровати, нашел очки на телевизоре и положил их рядом с башмаками.

— Спасибо, — сказали ботинки-компьютер.

— Угу, — ответил я и пошел спать.


— Так расскажи мне что-нибудь о себе, — сказали башмаки утром.

— А что рассказывать-то? Я писатель, работаю дома. Дела в последнее время идут настолько хорошо, что я могу позволить себе жить в «Джеке Лондоне». Конец истории.

— Можно взглянуть на какую-нибудь твою работу?

— Вы что, еще и критик?

— Вовсе нет! Но я творческая, думающая машина, и у меня могут быть какие-то мысли, которые, возможно, пригодятся тебе.

— И думать забудьте, — сказал я. — Не собираюсь я вам ничего своего показывать.

— А я пробежал взглядом твой рассказ «Богиня-убийца из Пояса Темной Луны», — сказали ботинки.

— И как это вам удалось? — спросил я. — Что-то не помню, чтобы я вам его показывал.

— Он лежал в открытом виде на столе.

— Значит, вы видели только первую страницу.

— Вообще-то я все прочитал.

— И как же вам это удалось?

— Немного усовершенствовал твои очки, — ответили ботинки. — Рентгеновские лучи посылать нетрудно. Так и прочитал страницу за страницей.

— Это нечто, — проговорил я. — Но мне не нравится, что вы суете нос в чужие дела.

— В чужие? Ты ведь собрался отослать его в журнал?

— Но еще не сделал этого… И каково ваше мнение?

— Рассказ старомоден. Такие вещи больше не находят спроса.

— Да ведь это пародия, шутка… Значит, вы не только умные башмаки, но и знаток конъюнктуры книжного рынка?

— Да, и еще я успел пробежать взглядом по твоим книжным полкам.

В голове у меня что-то щелкнуло, что заставило меня предположить, что и книги из моей библиотеки им тоже не понравились.


— А знаешь, — сказали ботинки чуть позднее, — ты бы не ленился так, Эд. Ты ведь толковый. Может, из тебя что-нибудь еще и выйдет.

— Да вы кто — не только компьютер, но еще и психолог?

— Ни тот ни другой. Я не строю на свой счет никаких иллюзий. Но после того, как наладилась моя система проникновения, я узнал тебя получше за последние несколько часов и не мог между прочим не заметить, что ты умный человек с неплохим общим образованием. Тебе бы немного побольше честолюбия. По-моему, Эд, тут тебе могла бы помочь хорошая женщина.

— Последняя хорошая женщина вызвала у меня нервную дрожь, — ответил я. — К другой я пока не готов.

— Понимаю твои чувства. Но я подумал о Марше…

— Откуда вы знаете о Марше, черт побери?

— Ее имя в твоей маленькой красной телефонной книжке, которую — так уж вышло — я просмотрел с помощью рентгеновских лучей в стремлении лучше служить тебе.

— Послушайте, даже то, что я записал имя Марши в телефонную книжку, — уже ошибка. Она профессиональный доброжелатель, а я таких ненавижу.

— Но она может тебе пригодиться. Я обратил внимание, что после ее имени ты поставил галочку.

— А заметили ли вы, что я эту галочку зачеркнул?

— Это было сделано по некотором размышлении. А если еще поразмыслить, то, может, она все-таки тебе пригодится? Сдается мне, что вы подошли бы друг другу.

— Может, вы хорошо разбираетесь в обуви, — сказал я, — но ничего не смыслите в таких женщинах. Да вы хоть видели ее ноги?

— На фотографии в твоем бумажнике только ее лицо.

— Что? Вы и в бумажник заглядывали?

— С помощью твоих очков… И не из чистого интереса, Эд, уверяю тебя. Просто хотел помочь.

— Вы и так уже слишком много напомогали.

— Надеюсь, ты не против того, что я предпринял кое-какие шаги?

— Шаги? Какие еще шаги?

Позвонили в дверь. Я посмотрел на ботинки.

— Я взял на себя смелость позвонить Марше и пригласить ее.

— Что-о?!

— Эд, Эд, успокойся! Понимаю, это слишком смело с моей стороны. Я же не пригласил твоего бывшего начальника, мистера Эдгарсона из «Супер-Глосс Пабликейшнз».

— Посмей только!

— Приглашу еще, но пока не пригласил. Но лучше бы ты вернулся к Эдгарсону. Платили там весьма прилично.

— Да вы хоть читали какие-то книги «Глосс»? Ума не приложу, что вы такое затеяли, но со мной этот номер не пройдет!

— Эд, Эд, но я еще ничего не сделал! И если очень хочешь, то и не сделаю. Без твоего разрешения.

В дверь постучали.

— Эд, я просто пытаюсь тебе помочь. Что еще остается делать машине с системой проникновения и запасом объема?

— Потом скажу, — ответил я.

Я открыл дверь. За ней стояла Марша и вся светилась.

— Ах, Эд, я так рада, что ты позвонил!

Значит, этот сукин сын сымитировал и мой голос! Я посмотрел на ботинки, особо обратив внимание на вмятину на левом. В голове у меня что-то потухло. Я сам себя не узнавал. Будто мною кто-то руководил.

— Заходи, Марша, — сказал я. — Рад тебя видеть. У меня есть для тебя кое-что.

Она вошла. Я сел на единственный приличный стул и скинул ботинки, не обратив внимания на громкий крик в голове: «Эд! Не поступай со мной так…»

Поднявшись, я протянул их Марше.

— Что это? — спросила она.

— Ботинки на благотворительный базар, — сказал я. — Извини, у меня нет бумаги, чтобы завернуть их.

— Но что я буду делать с…

— Марша, это особые ботинки, компьютеризированные. Отдай их кому-нибудь из нуждающихся, пусть поносит. Человек просто возродится. Выбери кого-нибудь послабовольнее. Увидишь, что с ним произойдет!

Она посмотрела на ботинки.

— Мелкий дефект. Абсолютно уверен, что бывший владелец сам это сделал, — сказал я. — Парня звали Карл-тон Джонсон. Не мог вынести того, что компьютер лезет ему в голову, взял и испортил их, а потом отдал. Марша, поверь мне, эти ботинки должны найти своего хозяина. Карлтон Джонсон оказался не тем человеком, да и я тоже. Но поверь мне, кто-нибудь будет целовать землю, по которой ты идешь, только за то, что ты отдала ему их.

И с этими словами я стал выпроваживать ее.

— Когда ты позвонишь? — спросила она.

— Не волнуйся, позвоню, — ответил я, упиваясь самой дерзкой ложью, на которую сподобился за всю свою презренную жизнь.

Морис Ричардсон ДЕНЬ НАШЕЙ ПОБЕДЫ НАД МАРСОМ[72] Перевод И. Русакова

Это история о том, как карлик Энгельбрехт, боксер-сюрреалист, заслужил право быть зачисленным в Глобальную Футбольную Сборную. История, которую и по сию пору пересказывают в Комнате Теней старейшие члены Спортклуба Сюрреалистов, история неукротимого мужества и непревзойденной ловкости одержавших верх в неравной борьбе.

Энгельбрехт никогда прежде не играл в сюрреалистический футбол. Восторг карлика оттого, что он обнаружил свое имя в многотомном списке команды, выставленной в финале Межпланетного матча за переходящий кубок, как раз над фамилией Энгельс Ф., привел к торжеству, в котором мы все приняли участие.

Межпланетный финал разыгрывается на Луне, куда за месяц до игры начинают прибывать участники на всех возможных средствах передвижения — от банальных космических кораблей до излучений, сновидений, медиумов и телепатических волн. Игрокам дается время на отдых и акклиматизацию, а затем они отправляются в просторный Метаморфозис, или раздевалку. Мы с Энгельбрехтом прибываем на ракете в привычной компании приятелей нашего капитана. Так как мы плотно присажены на гашиш и мескалин, то к моменту прибытия приходится потрудиться, чтобы избавиться от галлюцинаций.

Лунный Твикенхэм[73] — это бескрайняя равнина гладкой черной лавы с ямами кратеров. Большой мяч считается de rigueur.[74] Играть штуковиной такого размера совсем не просто, или, как сказал Чарли Вейпентейк, — дриблинг с яйцом птицы Рух может только в кошмаре присниться.

Старик Дэн Дрими, наш ветеран судья сюрреалист, считается излишне пристрастным и довольно медлительным для такого рода десантной операции. Для выполнения этой непростой, напряженной работы был выбран новый рефери Сесил Б. де Милль.[75] И вот он посылает приглашение Ид,[76] подгрести в нейтральный кратер на встречу с капитаном марсиан для последнего инструктажа. Старый Мастер трусцой бежит на встречу в компании Чиппи де Зоита, своего зама. Когда они возвращаются, обоих трясет как в лихорадке, а накладные волосы на груди Чиппи, которыми он обзавелся у Кларксона, дабы вселять ужас в противника, становятся похожими на белые барашки облаков. Глядя на них, мы приходим к выводу, что в этом году за марсиан играют весьма грозные существа. И действительно, противник оказался настолько внушительным, что принимается решение использовать нестандартную тактику и сразу выставить на поле всю человеческую расу.

Церемония открытия проходит как обычно. Молчанием отдаем дань уважения Славному Основателю Сюрреалистического Спорта Уильяму Уэббу Эллису[77] — юному регбисту, первым подхватившему мяч. Затем оркестр взрывается Сверхзвуковой Симфонией — не самый удачный выбор, так как в результате обваливается половина трибун. А потом мы выходим на поле.

Даже меня, старого вояку, потрясает процессия гигантских монстров, заполнившая выход для гостей. Завидев их, Лизард Бейлис, пессимистичный менеджер Энгельбрехта, пытается пробиться обратно в раздевалку, но толпа слишком плотная.

Первыми мяч в игру вводим мы. Де Миллю приходится потрудиться, чтобы как-то призвать нас к порядку, но к следующему полнолунию он справляется с этой задачей.

Мне поручается сплошная синекура — стучать на крайних форвардов в Центральный Комитет капитанов. Я беру под крыло Энгельбрехта и отправляюсь на дело.

Свисток — и Мельхиседек[78] бьет по мячу. Навуходоносор[79] бросается вперед и подбирает мяч. Он отдает пас Нерону, Нерон — Аттиле, Аттила — Беде Достопочтенному,[80] Беда — Этельреду Неразумному,[81] а тот вколачивает мяч в кратер. Де Милль что есть мочи дует в свисток, призывая к схватке. Энгельбрехт пытается сползти в самую гущу свалки.

— Держись в сторонке, — говорю я ему: карлик пытается встрять между Генрихом VIII и Сетевайо.[82] — Нереально! Тебя расплющат.

Де Милль выкатывает мяч по наклонной плоскости в самую гущу борющихся. Наши вбрасывающие, Анак[83] и Гаральд Гардрада,[84] подхватывают мяч и начинают перепасовку. Однако хрупкие форварды-человеки — несерьезные соперники для громадных марсианских головорезов. Нам этих монстров не сдержать. Единственный выход — выбираться из кратера, пока они не размазали нас по стенке. Наш скрам-хав[85] Чарли Маркс сразу это понял. Мы с Энгельбрехтом заглядываем за край кратера и слышим его резкий лай.

— Уходите! — орет он. — Вы, teufels![86] Уходите ради всего святого!

И наши уходят в последний момент. Как только Чарли Маркс ловит яйцо Руха от бутсы Бисмарка, фаланга марсиан сметает нашу переднюю линию. Маркс отдает пас назад Фреду Энгельсу, своему хав-флаеру, и оказывается смятым бутсами и задницами.

— Надо было пасовать старине Чарли, — говорит Томми Прендергас. — Пусть у него дурной характер, но зато он самый проворный скрам-хав в этом мире, да и ином тоже. Ладно, надо бы двигаться к воротам. Вас подбросить, ребятки?

Фред Энгельс разобрался в ситуации и успел организовать путь к спасению. Он перебрасывает мяч Гладстону,[87] а тот одаривает им Блондена.[88] И не успеваю я глазом моргнуть, а Блонден уже ведет мяч на своем канате. Это великий момент, величайший момент в истории этой встречи. Игроки на поле неистовствуют, оркестр не находит ничего лучше, чем грянуть вторую часть Сверхзвуковой Симфонии, отчего обрушивается вторая половина трибун.

Мы уже не в кратере, но все еще в обороне. К сожалению, Блонден не имеет возможности протянуть свой канат до стратегически важной точки и вынужден уйти за боковую. Но все же мы отбиваем приличный кусок поля, проход Блондена просто великолепен, особенно если учесть, что последние пять миль у него под ногами мешалась стая птеродактилей, выпущенная из авоськи марсианской девчушкой-подростком.

Мяч наш, но он попал в плохие руки. Стависки[89] ловит мяч и передает его Боттомли,[90] Боттомли — Джейбесу Бэлфуру,[91] Джейбес Бэлфур — Чарли Пису,[92] а Чарли Пис — Джонатану Уайльду,[93] и с каждым пасом мы уступаем отвоеванные позиции. Джонатан Уайльд делает длиннющий пас Иуде Искариоту, который предает его в ряды три-квотеров марсиан, и те принимаются за дело. Растянувшиеся в линию гиганты мчатся по иссиня-черной поверхности Луны, передавая мяч с одного фланга на другой, — для фаната-сюрреалиста это, без сомнения, великолепное зрелище. Мы, то есть те, кто должен остановить их, видим это несколько иначе. Я слишком занят фиксированием имен увиливающих, а Энгельбрехт горит желанием показать себя в деле. Воинственно хрюкнув, он бросается вниз и цепляется за шнурок марсианина три-квотера. Карликом боронят лаву, но он терпит и не ослабляет мертвой хватки.

Теперь у них на пути только одна преграда — наш защитник Сальвадор Дали. Кое-кто из нас усомнился в мудрости нашего капитана, когда он выставил на такую жизненно важную позицию столь авангардного типа. Но мы вынуждены были признать достоинства старика Сальвадора. Он использует ВСЕ. В своей последней попытке остановить противника он даже камуфлирует штанги ворот под гигантские виселицы, а на перекладину подвешивает несколько весьма изящных объектов из своей студии. Не останавливается он и перед подножками, правда, кое-кто из его не самых доброжелательных товарищей по команде считает, что это оттого, что он застрял в комоде, за которым пытался скрываться. Конечно, все без толку. Сокрушительный бросок — и марсианский три-квотер в наших воротах.

Мы все собираемся в створе ворот. Никогда еще со времен Последнего Трубного Гласа я не видел такого количества скорбных лиц. Я намеревался отдать составленный мною список, но в это время Чарли Вейпентейк пихает меня локтем и указывает на Ид и Зоита, переговаривающихся с Пьерпойнтом,[94] палачом. Мы понимаем, что это значит. Кто-то будет повешен.

Марсиане проводят замену, и мы возвращаемся к центру поля. Мяч вводят в игру, и Вивекананда[95] тут же выводит его за боковую. Но удача отвернулась от нас. Из-за боковой Зоровавель[96] отдает мяч Оригену,[97] Ориген пасует Юлиану Отступнику и тот бежит назад. Юлиана перехватывают Лютер и Ян Гус и начинают виртуозный дриблинг. К ним присоединяется Кальвин, он подбирает мяч и пасует Уэсли.[98] Эти пьянящие мгновения дарят надежду на то, что у нас что-то да получится. Уэсли, как кролик, скачет зигзагом, делает несколько финтов и обводит трех форвардов марсиан. Но ему явно не хватает скорости, он пасует, и один из Плимутских братьев[99] теряет мяч. Мячом овладевают марсианские форварды и переходят в атаку. Чарли Маркс, в надежде переломить ход игры, без конца палит из пистолета в спины наших скрамеров.

10:0, а мы играем еще только первый световой год. Кое-кто из наших поэтов пришел в движение. Чаттертон пасует Китсу, Китc — Шелли, Шелли — Байрону, Байрон — Уайльду, Уайльд зевает. Этот зевок вызывает шквал насмешек. Марсиане отдают мяч своим три-квотерам, их уже ничто не может остановить. Они проходят сквозь нас, как слабительное через кишечник, показывают длинный нос истуканам с острова Пасхи, которых Дали выставил на охрану ворот, и снова набирают очки.

Дальше — дело техники, марсиане имеют нас, как хотят. Защитники обороняются дюжинами, но все без толку, их попросту затыкают за пояс.

После первой половины встречи счет уже астрономический, и крайних форвардов пачками расстреливают в раздевалке.

Ближе к концу перерыва мы с Энгельбрехтом и его менеджером Лизардом Бейлисом, полулежа, греем ноги над краем кратера, в это время мимо ковыляют измотанные Чарли Маркс и Фред Энгельс.

— У нас только один выход, knabe[100] — говорит Чарли. — Надо подсунуть им старого доброго троянского коня.

— Отличная идея, — отвечает Фред, — но там не так много места.

— Для малыша найдется, — говорит Чарли, и его взгляд останавливается на Энгельбрехте. — Как ты на это смотришь, junge?[101] — вопрошает он, приподняв одну бровь. — Не желаешь взять на себя выполнение увлекательной исторической миссии?

И не успеваем мы возразить, как Чарли исчезает в раздевалке.

После перерыва мы с видом побежденных выползаем на поле. Но в момент, когда наш противник выводит Мяч, становится понятно, что в игре произошел перелом. Мяч вступает в игру. Он всячески избегает марсиан. Они никак не могут отдать точный пас, а в свалке наши хукеры подбирают Мяч раз за разом. Такое впечатление, будто у Мяча выросла пара ножек. Вскоре мы набираем первые три очка. Чарли без труда овладевает Мячом, пасует Фреду, а тот с силой выбивает его на открытое пространство. Стенька Разин и его банда подхватывают Мяч и ведут его вперед. В кратере завязывается серьезная драка за Мяч, но у нашего Гая Фокса имеется подземная карта, и Мяч, кажется, заманивает его туда. Они появляются на поверхности поля перед самыми воротами марсиан, и Джек Кэд[102] проскальзывает вперед, чтобы вколотить мяч в ворота. Голиаф — новый защитник — бьет по мячу. Мяч попадает в перекладину, но вместо того, чтобы отскочить, зависает в воздухе… и приземляется в воротах.

Счет — 5555:5. Уже лучше. Ид заменяет приговор каждому десятому осужденному крайнему нападающему на Жизнь в Свалке. Вскоре Мяч попадает к Ганнибалу, и Ганнибал прет вперед вместе со своими слонами.[103] Голиаф меняет вероисповедание.

Весь период тактика не меняется. Мы передвигаемся по полю не хуже заправских танцоров. Счет уже 5555:5550. Недалеко до победы. Голы забивают самые безнадежные, даже Гелиогабал, епископ Беркли[104] и Обри Бердсли.

Де Милль поглядывает на свои дорожные часы и обеими руками подносит свисток ко рту. Лизард Бейлис со скорбным видом сворачивает специальный выпуск Летучего Листка с кратким некрологом Энгельбрехту.

— Если бы только он дожил до этого момента, — говорит Лизард и смахивает слезу.

Чарли Маркс старается под занавес подстегнуть наших форвардов.

— Призраки преследуют Футбол![105] — рявкает он. — Настало время превратить Шаги Истории в Историю Шагов! Форварды Вселенной! Сомкните ряды! Вам нечего терять, кроме ваших лодыжек!

Марсиане яростно пытаются выбить Мяч за боковую, но он упрямо возвращается в игру. Далее следует одна из великолепнейших комбинаций в Истории. Леки[106] пасует Гиббону, Гиббон — Тациту, Тацит — Иосифу. Иосиф делает длинную передачу Исайе, и тот мощным ударом посылает Мяч вперед. Самуил подхватывает Мяч, передает его Лоту, Лот — Ною, а Ной — Каину. Каин пытается удержать Мяч, но тот выскальзывает у него из рук. Авель выводит Мяч за линию, и Адам падает прямо на него.

Голиаф потянул сухожилие, и Ид для подачи выписывает из морга Дали. Он просит меня установить Мяч.

Пока Дали выбирает подходящий угол для удара, до меня из Мяча доносится голос Энгельбрехта:

— Старина, какой счет? Кажется, я сбился.

В тот вечер в раздевалке состоялась тихая церемония для узкого круга, на которой присутствовали только Чарли Маркс, Арнольд из Регби и Политбюро Выборного Комитета. На этой церемонии Энгельбрехт был удостоен высшей награды — его тайно зачислили в Сборную Глобального Футбола.

Как только церемония закончилась, карлика по-тихому вынесли из раздевалки в маленьком гробике.

Стив Редвуд ПТИЧЬЯ ДРАМА[107] Перевод И. Савельева

Я проснулся в клетке, которую, судя по запаху, только что привезли с птицефермы, и ничего не мог понять. Я знал, что никогда раньше не был в этой комнате, освещенной сотнями свечей, среди стен, расписанных необычными и несколько зловещими символами.

Я не узнавал ни женщины, смотревшей на меня сквозь прутья, ни мужчины с повязкой на глазах, сидевшего за ее спиной с выражением торжествующего злорадства на той части лица, которая оставалась открытой. Хотя возникало ощущение, что я видел их обоих, и, возможно, совсем недавно.

Может, эта женщина — моя жена? Может, я отказался вымыть посуду? Или слишком небрежно отнесся к своим супружеским обязанностям? Не хотелось ее об этом спрашивать; если это и впрямь моя жена, мое неведение ее оскорбит и вызовет поток брани. Простая клетка не спасет от женского языка.

В растерянности я почесал щеку и нащупал глубокий изогнутый шрам, а также отметил, что губы стали странно жесткими и раздувшимися. Рана как-то плохо зажила, и часть кожи висела свободной складкой.

А, вот и ключ к разгадке моей личности! Шрам меня утешил. Он свидетельствовал о полной опасностей жизни. Я даже задрожал от возбуждения. Возможно, я дрался на дуэли. Мог я быть Робином Темное Дерево,[108] прославленным и неумолимым разбойником? Или я Усач Спермий, печально известный пират, который взглядом единственного глаза может лишить мужества самого отважного врага? Вероятно, я дрался на многих дуэлях и, благодаря ловкости и непревзойденному мастерству, никогда не получал даже царапины. Кроме этого, единственного случая, который я неожиданно вспомнил со всей ясностью. В результате трагического недопонимания меня вызвала на поединок таинственная, опасная и крайне чувственная женщина — очень похожая на Кэтрин Зета-Джонс из «Маски Зорро». Конечно, чувство чести не позволило мне поднять оружие против несчастной и беззащитной женщины.

— Никогда, — заявил я самым благородным тоном, — никогда я не подниму свой меч против несчастной беззащитной дамы!

— Негодяй! — вскричала отважная дочь дона Диего де ла Вега. — Ты прикрываешься кодексом чести, но на самом деле тебя удерживает мое прелестно нескромное декольте и прозрачно-мерцающие одежды, которые в свете раннего утра на этой сбегающей к морю лесной полянке, среди покрытых инеем призрачных березок, навевающих горькие воспоминания, под ласкающими меня сладострастными лучами солнца, едва скрывают мои безумно соблазнительные формы от твоих похотливых глаз! К бою!

Да, только благородство удержало меня от защиты, когда женщина ринулась вперед, размахивая тонкой шпагой.

Или солнце намеренно светило мне прямо в глаза?

Внезапная идея осенила меня, как Кандинского когда-то поразила запоздалая мысль. Было что-то знакомое в этой женщине, смотревшей на меня сквозь темные очки, что-то в ее осанке и впечатляющей фигуре… Может, это та самая женщина, которая оставила шрам на моей щеке? Неужели это Елена де ла Вега собственной персоной? Не мог ли я завоевать ее сердце, когда стоял неподвижно, спокойно окидывая ее ироничным взглядом серых глаз, несмотря на стекающую по левой щеке кровь?

Но это воспоминание быстро сменилось другим. Я же астронавт! Капитан Пилчард[109] Неунывающий! Да, теперь я все понял. Боже, я вел поистине напряженную жизнь! Защита Земли от всевозможных мерзавцев Вселенной подразумевает не только язвительные насмешки, шумы в вакууме и странную прическу. Я вспомнил жестоких ублюдков с Куипера и Ван Аллена, задавшего хорошую встряску нашему кораблю; жестокий кашель, подхваченный в туманности Оорт, и последовавшее за этим беспамятство; отвратительные болезни, язвы и раны; страдания от всепроникающих солнечных вихрей.

Но с другой стороны, как много нам довелось увидеть! Пульсары, квазары, двойные звезды, скопления газов, голубые гиганты, красные гиганты, желтые карлики, белые, или «вырождающиеся», карлики…

Я почувствовал страх. Из всех вырождающихся карликов наихудшим был Энгельбрехт.[110] Между нами возникла столь яростная вражда, что люди, стоило им подойти ближе, теряли опору и соскальзывали туда. Был и страшный толстый коротышка, задиристый межзвездный убийца, которому только и оставалось, что опустить голову и прикладывать ухо к земле, что довольно трудно для обитателя «вырождающейся» звезды с эксцентрической до смешного орбитой, отложившей на его личности заметный отпечаток. Он поклялся, что никогда не позволит светилу меньших размеров бросить тень на его жилище. Но после того как красный гигант полностью изменил избранную им систему, ему пришлось отказаться от правого уклона. Для своего первого подвига он выбрал целью привидение с Бетельгейзе с обширным спектром, которое намеревался изловить и запечатать в бутылку. Он даже успел повеселиться на одном из колец Сатурна, но недостаток кислорода пагубно сказался на его разуме, и, опьянев от непривычного звездного времени и духовного вакуума, он принялся рассказывать длиннейшие истории и хвастаться своим могуществом. В итоге его отправили изловить мифологическое существо, чучело коего затем было водворено в Зал Мудрецов Клуба фанатиков-сюрреалистов на его родной малой планете.

Но вот картина воспоминаний опять изменилась. Нет, я все перепутал. На самом деле я — Мускулистый Боец, новый Хемингуэй, спортсмен-космополит, прославленный покоритель рекордов, ветров и сердец, и за мою мужскую доблесть назначена награда, которая увеличивается с каждым успешно и блестяще покоренным дамским балконом. Я изобрел и довел до совершенства загадочно-завлекательный взгляд, интригующий и возбуждающий женщин и девушек. Я обладал вызывающе великолепной мускулатурой и крайне романтической наружностью и манерами. Леди посылали мне воздушные поцелуи, грезили моими бедрами и сдавались при малейшем натиске. Соперники рыдали навзрыд и вызывали меня на дуэли, но ничего не могли поделать. Я предпочитал пропускать ужин и срывать поцелуи. Я карабкался на деревья и швырял каштанами в барона Козимо, пока Кальвино[111] не видит. Я погружался в пучину вод и подглядывал за русалками, плавно, словно во сне проплывавшими мимо, и преследовал их, покачивая бедрами и перебирая ластами. Я гонялся за знаменитыми негодяями и время от времени «клал на лопатки» високосные годы. Ради развлечения я вызывал на соревнование хворых улиток или взбирался в горы в поисках затерянных ущелий и мифов, а также фей, застенчиво прятавшихся в листке клевера с четырьмя лепестками или отдыхавших в старых башмаках. Там, где парят кондоры, я грыз орехи, прихлебывал «карахильо»[112] и делил утехи с горячими южноамериканскими женщинами.

Да, да, теперь я вспомнил, у меня еще есть сводный брат, Химен Саймон,[113] который пользовался музыкой и поэзией там, где я применял мускулы и выносливость. Его оружием были томные лютни и страстные мандолины. Путь к женским сердцам он прокладывал при помощи песен и мелодии разбитой арфы, брошенной плачущим Павшим Ангелом. Он, как неустанный ловец, упорно преследовал избранниц по миру, в надежде опутать их сетью, свитой из горячих струн своей души, поймать лассо из затейливых строф и шелковым арканом замысловатых комплиментов! Он обещал ночи страсти в Вене, Сиене, Риме, Париже, Бангкоке, Мекке… Но однажды вечером в Рио он был арестован и признан Опасным Трубадуром. Хитроумные тюремщики представили его перед процессией красавиц Копакабаны, а как только его прославленный язык высунулся изо рта достаточно далеко, отрезали его под корень, надеясь превратить парящие стансы его сингханеддов[114] в тяжеловесные куплеты ямба. Они расплавили золото на кольца, одно из которых сейчас украшает хрупкий пальчик Спящей красавицы. Но поэзия и музыка продолжали изливаться из его глаз, и тюремщикам пришлось выколоть их, лишив беднягу нот и звуков. Они бросили обездоленного страдальца на дороге, обрекая, как они полагали, на боль и страдания, но проходящий мимо энтомолог заметил, что бессмысленные на первый взгляд движения подозрительно напоминают брачный танец пчел. И тогда, обвинив в «Подражании Пчелам Без Надлежащей Необходимости», ему переломали ноги. Теперь он был лишен медоточивых слов, взглядов и движений.

При мысли о его судорожных движениях я вздрогнул и внезапно вернулся к действительности. Злорадное торжество человека с повязкой перешло с его лица на язык.

— А, мистер Иск, — заговорил он, — мне кажется, тебе интересно узнать, что происходит. Людям, которые в начале истории неожиданно для себя оказываются в клетке, это свойственно. Что ж, ты стал жертвой дьявольски хитроумного заговора, воплощенного мной и девицей, с которой я сошелся много лет назад. Присутствующая здесь Катерина Мити-Зонс стала могущественной колдуньей, а ты по ошибке принял ее за женщину с похожей фигурой и фамилией. Ты оказался в клетке, поскольку… как бы это поделикатнее выразить… стал цыпленком, предназначенным мне на ужин в один из ближайших дней. Усач Спермий, Пилчард Неунывающий, Мускулистый Боец, Выродок Энгельбрехт и им подобные — все это выдуманные мной персонажи. Пока ты был в состоянии опьянения, я вливал эти истории тебе в уши, дабы, очнувшись, ты не вспомнил своего имени и не помешал осуществлению заклинания Перевоплощения. Да и в первые часы после пробуждения ты не осознал изменения своего облика и весело проводил время, вспоминая сны. Нельзя не признать, что идея была сверхоригинальной.

— Так я цыпленок? Не писатель и не безумец?

Я не знал, радоваться мне или плакать. Следовательно, то, что я принимал за шрам, было частью клюва, а свободно болтающаяся кожа — петушиной бородкой! В отчаянии я поскреб свой хохолок и издал совершенно немелодичный звук, совсем как Боб Дилан в туманный понедельник.

— Тьфу! У тебя одни амбиции, но нет ни опыта, ни мастерства. Твои рассказы такие же скрипучие, как колени мистера Флэя из «Горменгаста»,[115] и искренние, словно улыбка королевы после воистину царственной отрыжки во время рождественской речи. Самые яркие персонажи твоих произведений безвкусны, словно старое пиво. Я — единственный достойный писатель в этих краях. Уверен, ты еще помнишь, что меня зовут Старк Антоним Занахория. Где бы я ни появился, повсюду раздаются хвалебные рукоплескания. Я мастер противоречий, сияю своей рыжей шевелюрой, внушительным состоянием и логическими парадоксами.

— Цыпленок?

Я попытался прекратить трясти головой.

— Да, Кэт наложила заклятие и поместила тебя в эту клетку. Помнишь статью в «Рондда Куотерли», которую ты написал месяц назад? Ты утверждал, что мои работы не стоят и цыплячьего помета, что скорее можно найти самородок в захудалом «Макдоналдсе», чем смысл в моих произведениях. Ты не удивлен, что в твоих «воспоминаниях» так много судов и космических кораблей? Это потому, что ты, сам того не сознавая, взял на борт мои мысли. Но гениальные идеи в голове халтурщика подобны слушателям выступления Фиделя Кастро: они начинают скучать и стараются спрятаться в толпе. А в твоем случае — всплывают на поверхность и соскальзывают с гребешка! Тебе настал конец! В твоей голове остались только собственные, безнадежно сырые идеи, так что, боюсь, пришла пора свернуть тебе шею и отправить на сковородку. Хоть твоя проза и славится неудобоваримостью, надеюсь, окорочка будут на славу.

— Но почему? Чем я это заслужил?

— Тем, что писал так плохо, предсказуемо и без всякого воображения, что возникла серьезная опасность избрания тебя, а не меня, в члены Суонсийской литературной академии,[116] поскольку больше всего они опасаются внутренней конкуренции. Вот почему они так превозносят Дилана Томаса и не желают замечать новых поэтов и романистов. Я собираюсь тебя убить, чтобы с уверенностью претендовать на единственное свободное кресло академии и потому что всегда тебя ненавидел. Но убийство людей, даже таких смертельно скучных, как ты, не приветствуется и преследуется законом, даже в Уэльсе. Зато за убийство цыпленка не предусматривается никакого наказания.

— А почему ты носишь повязку? — пропищал я, стараясь оттянуть время.

— Это идея Кэт. Она знает, насколько чувствительна моя душа, а потому предложила завязать глаза до твоего пробуждения, чтобы я не видел, как прольется твоя кровь. Легче жить вместе, если не становишься свидетелем убийства, совершенного твоим спутником. Удивительно, что слепцы, или хотя бы страдающие косоглазием люди, совершают так мало убийств. Знаю, что поступаю не лучшим образом, но я не хочу рисковать, не хочу, чтобы ты меня обошел или отодвинул в сторону. Кэт, прошу тебя, подай-ка мне этого трусливого цыпленка, чтобы я мог его убить, зажарить, разрезать и съесть.

И только в тот момент я неожиданно вспомнил все. Несчастный глупец и не догадывался, что истинными заговорщиками были мы с Кэт!

Я злобно рассмеялся и презрительно приоткрыл клюв.

— Ха, Занахория! Я позволил тебе покаяться, но твое покаяние зашло слишком далеко. Кэт, сними с него повязку!

— Не спеши! — надменно воскликнула она, достала откуда-то сзади толстый манускрипт и положила на колени Старка. Затем она сорвала повязку с его глаз, а я просунул голову между прутьями клетки.

От одного взгляда на меня Старка Антонима тотчас вырвало прямо на рукопись, он содрогнулся всем телом и упал на пол.

— Гляньте на эту морковку! — воскликнул я. — Перед вами не забияка-петух, а птичка намного опаснее! Ты не забыл мое имя — Базил Иск? Перед тобой василиск!

— Что ты кудахчешь, осколок скорлупы? — простонал он. — Это невозможно!

— Если не логически, то хотя бы эмпирически! — каркнул я.

— Лживая распутница! — прохрипел он, обращая взгляд обожженных глаз на Кэт. — Пусть твои соски превратятся в клопов![117]

— Тихо, болтливый безумец! — отрезала она, пылая негодованием и яростью. — В невинной юности я преклонялась перед тобой, Старк Антоним, восхищалась твоими произведениями, полными пламенной фантазии и резких противоречий; у меня голова кружилась от желания следовать за всеми изгибами и переплетениями твоих историй, где сочные метафоры скрывались в складках шелковисто-страстных сравнений. Моей единственной мечтой было пожертвовать ради тебя своей невинностью и навсегда остаться в твоей жизни. Я даже заранее немного смягчила преграду своей девственности, чтобы ты смог без труда освободить меня от нее окончательно. Но в решающий момент ты украдкой потискал меня, что-то пробурчал, затащил в Бреконские холмы, а потом покинул, чтобы гоняться по всей Европе и покорять своим блеском богатых владелиц салонов. Если бы ты оставил меня в любом другом месте, течение времени сгладило бы мою ярость и унесло с собой тоску, но ты бросил меня в Суонси! Суонси! Там я поклялась не только отмерять свою жизнь и любовь кофейными ложечками, но и отомстить тебе. Потребовалось немало времени, но в конце концов я стала ведьмой.

Я узнала, что и ты, и Базил Иск приедете в Суонси, чтобы представить на суд жюри свои последние работы в надежде занять освободившееся кресло академика, которое по праву должно принадлежать другому писателю. Тогда я устроила вашу встречу в баре «Отрубленная голова англичанина». Я сделала вид, что позабыла обиды. Единственной моей целью было заставить тебя оказаться в моей власти — это, между прочим, несуществующее свойство моего характера, но в данном случае оно стало залогом успеха.

Конечно, передо мной вы с Базилом притворялись, что восхищаетесь друг другом, клялись, что приехали в Суонси с единственной целью — порадоваться избранию коллеги на пост академика. Но еще до встречи я рассказала Базилу о своем плане. Мы решили сделать вид, что он превратится в цыпленка, а на самом деле это будет василиск. Он признался, что опасается собственноручно лишить тебя жизни, но обречь тебя на смерть взглядом в состоянии. Старк, ты ведь тоже испугался хладнокровного убийства человека, зато не считал преступлением свернуть шею цыпленку, да еще с завязанными глазами.

Так вот, когда мы встретились, пока вы двое с фальшивой радостью улыбались друг другу и злословили по поводу остальных членов академии, мы, как и было условлено заранее, напоили Базила допьяна. Ты заполнил его голову своими историями, чтобы окончательно лишить беднягу остатков разума, и помог мне перевезти Базила в мой дом. Я отослала тебя на кухню готовить соус и накрывать на стол, а сама осуществила Перевоплощение. Я тебя заверила, что после того, как цыпленок будет съеден, бульон оставим на потом, а сами возляжем на роскошную постель из его перышек. Ты согласился и, считая себя очень остроумным, даже пошутил: «Почти как в песне Джона Харта, сочинителя блюзов с Миссисипи: „Постели мне на полу, наседка"».

Но вместо цыпленка я и в самом деле сотворила василиска — контактные линзы и весьма модные очки от «Дольче-Габбана» защищают меня от его смертоносного взгляда, а тебя, как я и надеялась, его ужасное оружие заставило облевать собственную рукопись, так что ей не придется предстать перед судом взыскательного жюри. Да и то сказать, жить тебе осталось всего несколько часов.

Пока мой соперник дрожал и стонал от ужаса на полу комнаты, я заливался счастливым кудахтаньем.

— Он получил свой урок! А теперь, Кэт, ты, как и обещала, вернешь мне прежний вид, я займу место в академии, и потом мы сможем обвенчаться в церкви и жить счастливо. У нас будет двое, а может, и трое ребятишек, пошлем их в хорошую школу, где носят приличную форму, они выучат катехизис и найдут свое место в жизни, а позже у нас появятся пригожие голубоглазые внуки, и садик с прудом посередине, и кружевные занавески на окнах.

Я распластал крылья по полу и приветливо потряс гребешком, а потом просунул голову между прутьев и нежно клюнул ее в щечку.

— Пошел вон, никчемный писака, — закричала Кэт, — или я переломаю твои курячьи лапы! Ты никогда не наложишь на меня свои лапы, никогда не отложишь в меня свое яйцо! Прочь, глупая птица!

— Что такое? А как же наш уговор? Что я тебе сделал?

— Что ты сделал? Старк Антоним тебе уже все рассказал! В тебе не больше вдохновения, чем в старом сером носке! Твой безвкусный роман «Любовь среди одуванчиков» стал программным произведением, так же как и невыносимо скучное творение «Закулисные тайны Милтон Кейнс». Трое учителей подали в отставку, лишь бы не изучать эти литературные труды, а четвертый умер у нас на глазах от фатального зевка, пытаясь объяснить скрытый смысл ежедневных походов Этель по магазинам. Мы, девочки, ради разнообразия зачитывались в туалете «Памелой» Ричардсона и учили наизусть пикантные отрывки из книг Джейн Остин. Твои бездушные произведения убили в моей душе романтику, на целый год отсрочили половую зрелость, а соски на моих грудях стали вогнутыми. Моя жизнь была лишена всякого смысла, пока в классе фехтования я не встретила Химена Мускулистого.

— Химена Мускулистого? Ты хотела сказать — Химена Саймона, не так ли? Или Мускулистого Бойца?

— Нет, я сказала то, что хотела сказать. У Старка Антонима сильно развито воображение, и я не могу этого отрицать, но в его душе, как и в твоей, начисто отсутствует романтика. Он нигилист и скептик до мозга костей. А вот Химен Мускулистый — это настоящий писатель, который никогда не мог получить заслуженное признание. Кроме того, он единственный романтик в этом мире, единственный, кто достоин склонить свою прекрасную мужественную голову на мою пылкую валлийскую грудь. И он настолько реальнее всех живущих людей, что Старк в своем воображении бессознательно разделил его на две личности: Мускулистого Бойца, человека действия, и Химена Саймона, поэта-романтика. Под влиянием ревности Старк в своих произведениях всегда убивает его: в одном из романов Боец умирает от заворота кишок, объевшись печенья. А Химен с переломанными ногами был связан и оставлен под палящим солнцем, пока его спина не стала ярко-красной, а потом нагим был вынужден участвовать в бегах быков по Памплоне.

— Но… из твоих слов следует, что мои «воспоминания» реальны, хотя и не принадлежат мне. Не может же существовать в реальности капитан Пилчард Неунывающий! Или его главный противник Энгельбрехт, Вырождающийся Карлик!

Ее улыбка стала более зловещей, чем шахматная доска в плохо оборудованной операционной.

— О, они вполне реальны. После бесчисленных схваток они решили сойтись в последнем, решающем бою — человек и карлик. Сначала они мерялись взглядами — Пилчард сломался первым. Потом бесстрашно набрали в грудь воздуха и были сброшены в лунный кратер Ненависти. Но Энгельбрехт, уроженец карликовой звезды, даже на Луне оказался настолько тяжелым, что при каждом движении все глубже и глубже погружался в почву, а Пилчард из боязни быть захваченным гравитационным полем противника не осмеливался к нему приблизиться. Они были слишком умны, чтобы не распознать патовой ситуации, так что согласились на ничью и были доставлены на борт судейского корабля, где наконец глубоко вздохнули и выразили друг другу восхищение взаимным благородством, после чего стали закадычными друзьями.

Вот почему я выбрала такой путь отмщения. Поскольку Пилчард приходится мне дядей, он спросил, нет ли у меня каких-нибудь идей, как помочь его новоявленному приятелю. У Энгельбрехта возникли трудности с поиском мифологических существ в его части галактики; вероятно, на некоторых планетах их потребляют ради вкусного мяса, вплоть до того, что им грозит полное вымирание. Карлику грозила участь быть выброшенным из Зала Мудрецов Клуба фанатиков-сюрреалистов его родной малой планеты. А этому наказанию должно было предшествовать публичное разоблачение и осуждение, к которому обязаны присоединиться все члены клуба, как друзья, так и враги. Вот почему я превратила тебя не в обычного цыпленка, а в василиска. И ты должен быть польщен: я посоветовала Пилчарду сказать Энгельбрехту, что ты при моем содействии вылупился из Роковых Яиц, описанных Булгаковым. Так что, раз уж ты не стал великим писателем, можешь, по крайней мере, гордиться тем, что стал детищем одного из них.

— О, низкое злодейство! Но я не боюсь, ты сама сказала, что Энгельбрехт слишком тяжел, чтобы двигаться даже на Луне, так что здесь он будет беспомощнее вареной крайней плоти, висящей на крючке в сырой ризнице.

Я понял, что еще нахожусь под влиянием Старка.

— Это осталось в прошлом. Специально ради этой цели Энгельбрехт сел на диету. Сначала он попытался сбросить немного электронов, но, как можно было предположить, по прошествии нескольких дней обнаружил, что его вес не изменился. Тогда он решительно и бесповоротно отказался от углеводов и протонов. После утраты трехсот септильонов последних — а это добрых 300 000 000 000 000 000 000 000 000 атомных единиц массы, — он убедился, что похудел на целый фунт. Согласись, для карлика это не так уж и мало. На прошлой неделе он испытал себя в боксерском поединке и одержал громкую победу над удивительно энергичными напольными часами. Не думаю, что обычный василиск в состоянии причинить ему какое-то зло. Я больше чем уверена, что твой смертоносный взгляд не действует на инопланетян, но на всякий случай купила для него несколько пар контактных линз.

Да что говорить, я только выполняю данное тебе обещание. Я же говорила, что имею определенное влияние в академии и, если ты согласишься помочь в моих планах — а Перевоплощение возможно только при условии согласия со стороны объекта, — я гарантирую, что ты далеко пойдешь! С Энгельбрехтом! Он скоро будет здесь. Если тебе повезет, он появится до того, как Старк начнет вонять.

С этими словами она одной рукой подхватила мою клетку и бросила меня в дверь за своей спиной. Мгновением позже еще дергающееся тело Старка Антонима приземлилось сверху. Я посмотрел вверх и вынужден был тотчас зажмуриться. О, ужас из ужасов! Это был зеркальный зал! Стоило мне на секунду открыть глаза, как я был бы сражен насмерть своим собственным взглядом. Как, спрашивается, оказать сопротивление захватчице, если я был заперт в клетке и не мог смотреть?

Оставалась последняя надежда. Если Энгельбрехт, Пилчард, Химен Саймон и все остальные живут в реальном мире, значит, Усач Спермий и Робин Темное Дерево тоже существуют. Последний едва ли мог бы оказать хоть какую-то помощь; он бесполезен в борьбе против женщины — разве что против нерожденной.[118] Но если это не я получил уродливый шрам от Катерины Мити-Зонс, следовательно, я должен был ожить в памяти скандально безжалостного разбойника Робина. Возможно, в порыве благородства, очарованный и восхищенный нескромным декольте, он мог ее простить, но, добравшись до дома, при первой же попытке побриться, он почти наверняка вернется к присущему ему жестокосердию. А вдруг он уже спешит сюда и мечтает о мести? Если он убьет Кэт, заклятие потеряет силу, и Энгельбрехт, увидев перед собой беспомощного писаку, оставит меня в покое.

Да, это были поистине куриные мечты.

В этот момент за дверью раздался торжествующий возглас, а потом послышались звуки, точь-в-точь соответствующие ситуации, когда вероломная ведьма страстно целует мужчину с меланхолическими губами Макиавелли и легкой хромотой в бразильском духе.

И с претензией на литературную достоверность.

Рис Хьюз СМЕРТИ РОБИНА ГУДА[119] Перевод А. Гузман

Нина, царица амазонок, хочет этим летом новизны. Ей осточертело озеро Каратис, несмотря на гигантских змей, которых тут прорва. Да и в любом случае с большинством из них она уже боролась. Так что она откупоривает своего божка и шепчет в скляночку:

— Есть какие-нибудь свежие мысли насчет отпуска? Что-то в склянке вздымается, будто грудь.

— Шервудский лес.

— И где бы во всей Скифии это могло быть?

— За ее западным горизонтом. Двигай через Кавказский хребет и вдоль Черноморского побережья так, чтобы Понтийские горы оставались по левую руку. У Византии — резкий поворот направо. Дальше я дороги не знаю. Придется тебе спрашивать. Может, базилевс поспособствует.

Она хмурится и встряхивает склянку.

— Говоришь, это не в Скифии? Хм, оригинально. А что в нем такого особенного, в этом Шервудском лесу?

— Там живет разбойник.

— Да я и так вечно ловлю их и поднимаю на пику! Что-то в склянке будто подавляет смешок.

— Этот разбойник не такой как все. Его зовут Принц воров. Он отнимает у богатых и раздает бедным. Ты очень богата, и он не сможет устоять перед таким искушением. Он бесстрашен и легендарно удачлив. Достойный соперник.

— Ты прав, мой божок! Это уж точно поинтересней, чем возиться с гигантскими змеями. Всё, иду собираться.

Но откуда ты знаешь о таких странных людях и событиях? Ты же день-деньской сидишь взаперти.

— Они мне снятся, госпожа. До того, как ты взяла меня в плен, я был хазарским богом сновидений. Теперь моему народу больше не снятся сны. И они слишком устали, чтобы просто спать.

Нина закупоривает склянку. Она почти возбуждена.


Ноттингемский шериф — негодяй, но он лишь следует приказам, так что это не его вина. Следовать приказам гораздо сложнее, чем следовать проторенной дорогой. Приходится прыгать от инструкции к инструкции, совершенно вслепую, словно с камня на камень в потоке скорпионов, которые, в зависимости от времени года, либо маршируют сомкнутым строем по сухому руслу, либо дрейфуют на широких листьях, но в любом случае переправа не из легких, и всегда кажется, будто следующий камень подастся под ногой и вы полетите вверх тормашками в реку укусов. С ядовитыми притоками.

— Гай Гисборн! А ну-ка подойди сюда!

— Слушаюсь, ваше шерифское высочество!

— Угадай-ка, чем я сейчас занимаюсь. Даю три попытки.

— Хм… своими негодяйскими делами?

— Ну черт возьми! Везет же тебе в эту игру! Молодец, вот возьми-ка, хлебни в награду меда. Короче, у меня проблема: я не могу исполнить эти приказы.

— Король Джон снова попросил вас надеть женское белье?

— Если бы! Нет, Гай, на этот раз положение куда щекотливее. Видишь у меня в руке письмо? Да не в этой руке, не под столом! В другой руке, вот. Под самым твоим носом. Я всегда говорил, что от этих норманнских шлемов с носовыми перекладинами можно заработать косоглазие. Короче, письмо доставили пару минут назад, не спрашивай как, хотя ладно, это был почтовый голубь, и его послал сам император Византии, Исаак Второй Ангел.

— Ах вот кто. Надеюсь, мы ему ничего не должны.

— Как бы не так! Он попросил меня принять благородную гостью, царицу амазонок. Я должен поселить ее

в своем замке и познакомить с разбойником Робином Гудом. Она хочет вызвать его на поединок.

— Ну так нам же легче, верно?

— Да нет же! Забыл, что ли? Ты его смертельно ранил вчера.


Робин Гуд умирает в удобной постели, в комнате рядом с ним Дева Мэриан и Малютка Джон. Они и стелили ему постель. Малютка Джон такой неуклюжий, пуховые одеяла — его слабое место. Робин ощущает комки и неровности, они давят на его раны. Не больно-то весело. В бреду он бормочет странные фразы:

— К распропрелатской матери, сто дубов вам в глотку!

— О чем это он? — спрашивает Малютка Джон. Дева Мэриан пожимает плечами:

— Какие-нибудь лесные дела, наверно. Больше его ничего не волнует. Только и талдычит, что о зеленых дубравах. Врезать бы, мол, какому-нибудь святоше по кумполу, растрясти рясу на рыжевье. Ну, и как всегда, Код чести, белки.

— А они какие — рыжие или серые?

— Серых же вроде еще не завезли.[120]

— Да я о святошах. В смысле кардиналы или монахи?

— Ну, в основном епископы. Да брось, ты же знаешь. Сам там был.

— Я просто для поддержания разговора.

Они смахивают друг другу пыль с ушей, но это чисто приятельский жест, никакой романтики. Потом вздыхают, чешут подбородки и пожимают плечами.

— Что ж оно так долго-то? Может, облегчить его муки дозой яда?

— Извини, но скорпионы в реке кончились.

— Ну так поколоти его своей дубинкой.

— Я оставил ее в каморке под лестницей у Вилла Скарлета.

— Джон, иногда ты такой простофиля!

Прежде чем Джон успевает согласиться, Робин Гуд вдруг приподнимается на кровати. Он очнулся от забытья и должен спешить, пока оно не вернулось.

— Дайте мне мой лук! Я выстрелю в окно. Куда стрела угодит, там меня и похороните, под тем самым местом!

Он пускает в окно стрелу. Падает на подушки. Отдача таки доконала его.


Хазарский бог сновидений зевает в своей стеклянной тюрьме. Путешествие из Скифии выдалось долгое: через Турцию, Грецию, Иллирию, Священную Римскую империю, Францию и, наконец, через пролив — в Англию. Теперь они на опушке Шервудского леса, и пора прекращать зевать, — не потому, что наметилось интересное развитие событий, а из-за нехватки кислорода в закупоренной склянке. Дышать совершенно нечем. Его клонит в сон, собственная вонь кружит голову.

— Привет узникам! Ну, вот мы и на месте! Пробка выскакивает с хлопком, и он смотрит на губы

своей госпожи. Они красные и припухшие, как его веки, но гораздо шире и целовабельней, хотя о вкусах, конечно, не спорят. В один прекрасный день он выпрыгнет и ухватит ее за язык, и не отпустит до тех пор, пока она не пообещает его освободить. Но если он будет держать ее за язык, она не сможет отдать приказ об освобождении. Возникнет патовая ситуация, а выносливости у царицы побольше.

— Ты что-то хотела спросить?

— Да. Где мне искать этого Робина Гуда?

— В лесу. Один шаг в чащу — и он сам тебя найдет.

— Ты это увидел во сне или просто придумал?

— Увы, я не силен по части художественного вымысла.

— Отлично. Значит, мы сразимся, а потом вернемся в замок этого милого шерифа Ноттингемского на чашку чаю. Что скажешь?

— Тсс. Я слышу какой-то свист. Он приближается!

— Мать-перемать, меня подстрелили!

И точно. Стрела угодила в низ ее живота. Царица не теряет равновесия, лишь опирается о дерево. Скифия неожиданно кажется ей такой далекой, как на самом деле.


Гай Гисборн скачет по лугам. За спиной у него развевается плащ. К его блестящей на солнце кольчуге в некоторых местах прилипла трава. Возможно, он «озеленил» юную деву (изысканный эвфемизм совокупления на природе), прежде чем ему приспичило или ему приказали куда-то скакать — не знаю куда, может, он и сам не знает, — но это не заурядная миссия, да и сам он не заурядный косоглазый дуболом, а стройный блондин, немного изнеженный, но с решительной челюстью и бугрящимися бицепсами. «Куда ты скачешь, Гай?» — кажется, шелестит листва, когда он въезжает в лес. Но шлем так плотно облегает его уши, что он ничего не слышит.

Из-под копыт его лошади разлетаются комья земли и веточки. Это не общепринятая дорога через лес. Поэтому он знает, что на верном пути. Разбойники предпочитают прыгать по веткам, как гиббоны (кто бы это ни были), не оставляя на земле ни отпечатков, ни улик. Он до сих пор толком не представляет себе, куда именно скачет. Главное — довериться интуиции, а также избегать проторенных троп. И тогда в самый неожиданный момент он наткнется на то, что ищет. Но кустарник становится все гуще, а крапива хлещет его лошадь по бокам совершенно бесплатно (хотя у него в Йорке есть знакомые, которые заплатили бы за это хорошие деньги или же натурой, что совершенно ненатурально), и в мозгу у него начинают шевелиться первые серьезные сомнения.

Так что он натыкается на небольшое сборище. Он пересек лес из конца в конец, почти достигнув противоположной стороны.

Он видит Нину, царицу амазонок, прислонившуюся к дереву.

— Ваше царейшество! — восклицает он. — Меня послал мой господин, шериф Ноттингемский, с признанием, что Робин Гуд, возможно, уже мертв. Извините. Он не смог заставить себя рассказать вам в замке. Но потом его замучила совесть.

— Подумать только, у него есть совесть, — бормочет Нина себе под нос.

— Ну, он, конечно, негодяй, но не по своей же воле, так что — да, есть.

Он обводит взглядом собравшуюся компанию. И с криком обнажает меч.

— Привет, — отзываются Дева Мэриан и Малютка Джон.

— Паршивцы! Вы-то здесь что делаете?

— Мы пришли похоронить Робина.

— Другого времени, что ли, не могли найти? Я занят!

— Мы должны похоронить его там, куда попала стрела, в том самом месте.

Гай Гисборн смотрит туда, куда они тычут пальцами.

— Что?! Внутри Нины, царицы амазонок?

— Такова была его последняя воля. Рыцарский кодекс чести и так далее. Ну да, неудобно. Но что поделаешь. Мы лишь исполняем приказ. И все такое.


Нина, царица амазонок, не знает, что и делать. Она лежит навзничь посреди поляны. Ей очень холодно. Дева Мэриан, Малютка Джон и Гай Гисборн отправились за телом разбойника Робина Гуда. А также за острым ножом, иголкой и ниткой, чтобы разрезать ее и снова зашить. Некоторые традиции священны, и последняя воля умирающего народного героя — закон. Но все равно при мысли о предстоящем погребении она нервничает. Никак не может решить, хочет она умереть, прежде чем ее засыплют землей, или нет. Она обильно истекает кровью. Во чреве ее по-прежнему колышется стрела. Нина дотягивается до склянки и с трудом ее откупоривает. Кто-то внутри насвистывает похоронный марш.

— Прекрати сейчас же! Скоро прибудут скорбящие. Хазарский бог сновидений хихикает:

— Это точно. Ну и что чувствуешь в качестве могилы? Жаль, мне самому такой сценарий кошмара ни разу в голову не пришел!

— От меня ты подсказок точно не дождешься…

— Все равно я не мог посылать моему народу сновидения с тех пор, как ты меня здесь заточила. Так что можешь с тем же успехом меня отпустить. Разбей склянку.

— Еще чего. Пускай тебя лучше похоронят внутри меня вместе с Робином, как жертвоприношение.

— Что?! Да ты шутишь! Я и без того скоро свихнусь от клаустрофобии. Во чреве так темно и душно. Пожалуйста, не надо!

— А чем ты мне отплатишь, если я избавлю тебя от этой судьбы?

— Вам станет лучше, госпожа! Честное слово!

— То есть я поправлюсь, несмотря на эту стрелу? И переживу похороны? Договорились.

— Но только если ты меня потом отпустишь.

— Хорошо, так вроде по-честному. Идет!

Они не ударяют по рукам. Божок произносит заклинание и все еще дует на пальцы, когда на поляне появляется скорбная процессия в черных нарукавных повязках. Малютка Джон тащит на плече труп, Дева Мэриан принимается орудовать ножом. Гай Гисборн содрогается, когда первая струйка крови ударяет ему в глаз. Он терпеть не может печальных оказий.


Хозяин «Девы и островерхой шляпы» никогда еще не встречал таких болтливых гуляк, как эти трое незнакомцев, что устроились в углу, хлещут мед и, громоподобно хохоча, травят анекдоты. Рыжеволосая дама, бомжеватый великан-бородач и молодой синеглазый блондин. Даже в свою бытность плотником кабатчик не слыхивал таких скрежещущих звуков. Троица пьет, передавая по кругу норманнский шлем, носовая перегородка служит ручкой.

— А потом я застал его в женском белье! — выкрикивает блондин.

— Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! — гогочут остальные двое.

Они явно провожают в последний путь усопшего товарища. Непохоже, чтобы они по нему особенно тужили. Может, он был перехваленный загордившийся засранец? Да, наверное, дело в этом.

— Если бы только Робин был здесь, чтобы взять нам всем еще по кружечке! Да, такого благородного противника не вдруг и найдешь! Я чуть не разрыдался, когда насадил его на меч.

— На самом деле, — бормочет дама, — он всегда был ужасным скрягой.

— Неужто? Репутация у него сложилась прямо противоположная.

— Да уж, в цензуре он толк знал. А вот любовник был аховый. Меткости никакой. О выносливости и говорить нечего.

Великан скрежещет зубами:

— Скатертью дорожка!

— Не ожидал я этого, — признается блондин.

Хлопает дверь, и в таверну на подкашивающихся ногах вваливается очень высокая женщина. Из живота у нее торчит стрела. На лице застыла гримаса боли.

— Вот, значит, где вы устроились. Мило, ничего не скажешь: надираетесь как свиньи, а мне что, на холоде валяться? Ну-ка подвиньтесь, помянем как следует.

Возле стола имеется лишний табурет. Никто не пытается его убрать.

— Э-э… так вам, выходит, лучше?

— Да уж не без этого. И не стройте такие удивленные рожи. Я царица амазонок и знаю уйму фокусов, чтобы выбраться из передряги. Правда, мужчину целиком в меня еще не вставляли ни разу. Немного жмет, но жаловаться не в моих привычках. Скажите-ка лучше, где это вы раздобыли в лесу черные повязки?

— Разодрали плащ Гая Гисборна.

— Лгун! Эта модная вещица была красной, а не черной.

— Мы покрасили их соком ягод.

— В феврале? Сомневаюсь. А если серьезно?

— Мы уже забыли. Вот!

— Но подобные мелочи очень важны… Секундочку! У меня жуткая боль в тазовой области! Это схватки! Сейчас я рожу!

— Скорей! Полотенце и горячую воду!

— Поздно! Вот уже вылезает голова!

— Какая уродина! Кто-нибудь, шлепните это по спине!

Стиснув кулаки, вперед выступает Малютка Джон:

— Минутку! Что это там оно говорит, полностью вылезая? Пытается сформулировать свою первую фразу! Как трогательно. Тихо все, слушаем.

Они склоняются, приставив ладони к ушам.

— К распропрелатской матери, сто дубов вам в глотку! Дева Мэриан закатывает глаза:

— Это мальчик! Переросток, со взрослого мужчину!


Шериф Ноттингемский достиг лесной поляны. Его сопровождают пятьдесят конных рыцарей. Они носят полный комплект доспехов и никогда не говорят, поэтому нельзя быть стопроцентно уверенным, что внутри кто-то есть. Возможно, это заводные автоматы, созданные колдуном — прежним хозяином замка. Как бы то ни было, шериф нашел их аккуратно сложенными в подвале. Он хорошо помнит, как целый день отчищал их от ржавчины специальной щеточкой.

Он осаживает коня и поудобней устраивается в седле, поскрипывая. Под его собственными доспехами на нем чулки и пояс с подвязками. На коже от них образуются приятные рубцы. И черные атласные трусики слишком туги. На дворе 1193 год. XIII век не за горами. Шериф надеется, что со временем его половая жизнь улучшится.

— Смотрите! Улика!

Он указывает на склянку, лежащую под копытами. Теперь в ней пусто.

Некоторые из его рыцарей крутят головами и тихонько фыркают: «Фасс-васс». Других звуков они не издают, кроме еще одного: «Шуш-ш-ш».

Шериф потирает подбородок.

— Я узнаю этот сосуд. С ним ко мне приехала Нина, царица амазонок. Но она не показывала, что там внутри, а теперь он пуст. Наверно, это было какое-нибудь спиртное. Кстати, что-то у меня тоже во рту пересохло. Тут неподалеку есть таверна. Галопом мы еще можем успеть до закрытия. А потом возобновим поиски Гая Гисборна!

— Фасс-васс… Шуш-ш-ш…

— Да, я по нему тоже соскучился. Н-но, вперед!


Робин Гуд тычет в высокую женщину пальцем. На его искаженном от злобы лице пляшут огненные отсветы. Он задевает ногой край стола и расплескивает мед из норманнского шлема. Крики, ругань.

— Думаешь, дамочка, ты покруче меня будешь? Вместо ответа она отвешивает ему сногсшибательную,

в буквальном смысле, оплеуху.

— Коротко говоря, да, — выплевывает она.

Он приподнимается на колени, отирает кровь с разбитых губ.

— У-тю-тю, какие мы грубые. Ясно-понятно! Я, может, и вчера родился, то есть даже сегодня, но больше на такие фокусы не поддамся. Давайте, дамочка, к бою!

— Никаких фокусов! — восклицает она и отвешивает ему оплеуху другой рукой. — Простое честное насилие, ничего кроме! Я давила змей в озере Каратис!

Дева Мэриан, Малютка Джон и Гай Гисборн стоят вокруг них и хлопают в ладоши все громче и громче:

— Мочи! Мочи! Мочи!

Робин Гуд снова, шатаясь, поднимается на ноги. Тут вмешивается хозяин:

— Без драк мне тут, в «Деве и островерхой шляпе»! Это приличное заведение. А ну все вон!

— Выйдем, разберемся, — рычит Робин.

Нина кивает и направляется к двери. Малютка Джон, выходя, задумчиво поглаживает бороду:

— Но как она могла родить живого Робина Гуда, если они оба умерли?

— Ничего не понимаю! — соглашается Гай Гисборн. Дева Мэриан пожимает плечами:

— Может, у нее был с собой какой-нибудь волшебный эликсир, который ее исцелил, а раз Робин находился у нее в чреве, волшебство подействовало и на него, чисто случайно. Дело, наверное, в этом.

— Ну конечно! — в унисон ахают Малютка Джон и Гай Гисборн. — Это же очевидно!

Они уже стоят перед таверной. Принц воров мерит взглядом царицу амазонок. Противники настороженно кружат друг против друга.

— Смотри! — выкрикивает вдруг Робин. — Единорог!

— Где? — оборачивается она.

И Робин, подскочив к ней, с размаху бьет сбоку по челюсти — раз, два. Она отлетает назад, с трудом удерживаясь на ногах, а он посмеивается:

— Самый бородатый фокус на свете!

Она готова испепелить его взглядом. Ее ярость беспредельна.

— Я тоже так умею! — оглушительно ревет она. Скорчив гримасу, Нина примеривается и вырывает

стрелу из своего живота. Перехватив ее, как кинжал, бросается к Робину и вонзает стрелу прямо ему в сердце. Издав короткий стон, он валится на землю.

— Робин Гуд снова умер! Я выиграла дуэль!

Дева Мэриан, Малютка Джон и Гай Гисборн, склонившись над простертым телом, бормочут себе под нос:

— Боже мой! Боже мой! Умер — и умер, и ладно. Но его же надо похоронить там, куда попадет стрела. Вот это, черт побери, парадокс! Мы должны похоронить его в нем самом! Ну, влипли!


Шериф Ноттингемский с его пятьюдесятью рыцарями достигает таверны, как раз когда солнце начинает клониться к закату. Поэтому, завидев натекшую у порога кровь, он сперва думает, что это оптический обман. Но потом замечает, что в тени кого-то хоронят.

— Проявите уважение, ребята! Шлемы долой!

По здравом размышлении, он только рад, что они не могут выполнить его команду.

Он решает, что его моральный долг — подъехать поближе и обменяться со скорбящими парой любезностей. В конце концов, здесь его вотчина, и эти люди, метафорически говоря, его дети. Обнаружив, кто они, он крайне удивлен.

— Гай Гисборн! Предатель! Ты перешел к моим врагам!

— Ничего подобного! — энергично мотает Гисборн светлой головой. — Просто кодекс рыцарской чести вынуждает меня помочь с похоронами Робина Гуда, хоть задача и невозможная.

— Разумно! — откликается шериф, спешиваясь. — Но в чем загвоздка?

Гай Гисборн кивает на тело; Дева Мэриан и Малютка Джон, усевшись над Робином на корточки, обмениваются мыслями, одна нелепее другой.

— Мы должны похоронить его в нем самом и никак не можем решить, с чего начать. Я предлагал вскрыть его от горла до паха, вложить в разрез его ноги-руки и надавить на них с чудовищной силой, пока он не вывернется наизнанку. Другого способа выполнить его последнюю волю я не вижу.

В глазах у шерифа блестят веселые искорки.

— О порывистый Гай! До чего же ты люб мне!

— Так ты думаешь, моя идея хороша?

— Вовсе нет! Но изложена была самым очаровательным тоном. Вот почему я всегда в тебе души не чаял, олух ты царя небесного. Короче, если я правильно помню каноны рыцарства, а учил я их в далекой молодости, стандартная формулировка таких предсмертных пожеланий включает слово «под».

— В смысле? — недоуменно хмурится Гай Гисборн.

— Должно быть не «куда стрела угодит, там меня и похороните, в том самом месте», а «под тем самым местом».

— Эй! — поворачивается Гай Гисборн к остальным двоим. — Он говорил «под»?

— «Под»? — чешет голову Малютка Джон. — Да, кажется говорил.

— Черт побери! — Дева Мэриан впечатывает кулачок в ладонь. — Я совсем забыла! Дьявольщина! Значит, вовсе не нужно было хоронить его внутри Нины, царицы амазонок. Можно было просто закопать его в землю у ее ног.

— Что ж, еще не поздно сделать именно так. Все смотрят на труп.

— То есть, — уточняет Гай Гисборн, — достаточно выкопать яму прямо вот здесь и засунуть его туда?

— Ну да, но достойней было бы в гробу. Кстати, хозяин этой таверны прежде был плотником. Я прикажу ему сколотить ящик прямо сейчас.

Он поворачивается и исчезает в таверне. Когда захлопывается дверь, его рыцари приходят в волнение.

— Фасс-васс! Шуш-ш-ш! Наконец-то мы можем нормально поболтать!


Исаак II Ангел, император Византии, сидит на своем троне и играет со своими игрушками. Дворец Магнаура огромен, и ночью там очень холодно. В большинстве предметов мебели скрыты пружинки, шестеренки и рычажки. Прямо перед императором стоит бронзовое дерево со множеством веток, каждая из которых покрыта золочеными птичками. Их тоненькие металлические горлышки исторгают различные песни. Дни, когда все здесь ослепительно блестело, остались, увы, в прошлом. Заводное дерево и ревущие золотые львы у подножия трона обветшали и покрыты патиной, так как сделаны были в правление Теофила, который жил в середине IX века.

Аналогично и трон, оборудованный специальным устройством, которое поднимает его к потолку по специальному желобу, замаскированному в задней стене. Под сиденьем трона хранятся смены одежды. Идея первоначально заключалась в том, чтобы произвести впечатление на послов и вельмож с Запада. Два евнуха вводили дипломата в тронный зал и оставляли перед троном. Согласно этикету, он должен был трижды пасть ниц, вытянувшись в полный рост на полу. Поднимая взгляд после каждого падения ниц, он видел бы императора в другом месте позиции на стене и в другой мантии. Он не знал бы, что и подумать.

Но теперь механизм износился, работает ненадежно. Толчками поднимаясь к своду, трон немилосердно скрипит и угрожает сбросить императора вниз.

Во дворец влетает настоящая птица и, шумно хлопая крыльями, садится на бронзовое дерево.

Это голубь. Император протягивает руку и снимает с его лапки послание. Разворачивает бумажку и выгибает бровь.

— Письмо от шерифа Ноттингемского, — произносит он. Его визирь низко кланяется:

— Вы просили его держать вас в курсе событий.

— В самом деле? В самом деле! Ну-ка посмотрим, что он там пишет. Ага! Судя по всему, некто по имени Робин Гуд был убит стрелой, положен в новый фоб, и только они собирались заколотить крышку, как Нина, царица амазонок, бросилась с воем на его труп. Он ее сын, рыдала она, и потому у нее нет выбора, кроме как любить его, хоть это она его и убила. Она поцеловала его в губы. Ко всеобщему ужасу, труп взял и ожил. Кажется, Нина держала в склянке бога и посулила отпустить его, если тот исполнит ее желание. Он свое обещание выполнил, а вот она его обманула. Да, она выпустила его из баночки, но тут же проглотила! Разжевала и переварила! И, видимо, к ней перешли его магические способности, стали частью ее метаболизма, наделив ее поцелуй невероятными восстановительными качествами! Итак, она поцелуем вернула Робина Гуда к жизни. Но у этой истории нет счастливого конца. И знаешь почему?

— Извините, нет, — мотает головой визирь. — Я не знаю латыни. Здесь же Византия, и мой язык — греческий. Я не понял ни единого слова!

— Я тоже! Не письмо, а сплошные закорючки. Ну да какая разница, все равно теперь уже поздно. Эти события давно в прошлом.

— Может, приготовим голубя на обед? — облизывается визирь.


Дева Мэриан, Малютка Джон, Гай Гисборн, шериф Ноттингемский и царица амазонок терпеливо объясняют Робину Гуду, почему он должен быть похоронен заживо. Он лежит в гробу, и лишь нога Нины, упирающаяся ему в грудь, мешает ему выбраться наружу. В руках у нее крышка. Она мило улыбается.

— Ты же знаешь: если было бы можно как-то иначе, я бы только радовалась.

— Тоже мне мама! — пищит Робин. — Я ведь живой!

— Да, волшебный поцелуй удался на славу. Но правила яснее ясного. Последняя воля должна быть соблюдена, а ты пожелал, чтобы тебя похоронили под тем местом, куда угодит твоя стрела. Она угодила тебе же в сердце. Так что мы должны похоронить тебя прямо здесь. То, что ты при этом жив, абсолютно несущественно.

— Но я задохнусь и снова умру!

— Тогда тем более не о чем жаловаться. Видишь, как все удачно сложилось?

— Я думал, ты меня любишь!

— Люблю. Чистой материнской любовью. Но неизбежно настает момент, когда двое, какими бы ни были их отношения, должны распрощаться.

— Не хочу заживо в могилу! Не хочу заживо в могилу!

— Хватит ныть, как маленькая девочка!

Решительно надавив ему на грудь, она опускает крышку гроба. Дева Мэриан и Малютка Джон принимаются стучать молотками. Крики Робина Гуда едва слышны. Наконец гроб заколочен.

— Опустите его в могилу! — командует шериф Ноттингемский.

Глубина ямы шесть футов. Гроб идеально вписывается в ее контуры. Рыцари пинками сбрасывают вниз отваленный грунт, пока не заполняют яму доверху. Гай Гисборн несколько раз проводит над могилой свою лошадь, чтобы утрамбовать землю как следует. Криков уже почти не слышно. Может, это и не крики вовсе. А просто шуршание тысячи червей.

— Терпеть не могу эти церемонии, — сообщает шериф Ноттингемский.

— Все ведь уже кончилось, — отзывается Нина.

— И куда вы теперь? В смысле все вы?

Малютка Джон и Дева Мэриан обмениваются взглядами.

— Я уйду в монастырь.

— И я тоже! Надо только сперва побриться. И сделать операцию.

— Мое место по-прежнему рядом с вами! — отрывисто лает Гай Гисборн.

— Фасс-васс! Шуш-ш-ш!

— А вы, моя царица? Каковы ваши планы? — добавляет шериф.

Нина вздыхает и оглядывается. Потом пожимает плечами:

— Я сделала то, за чем прибыла. Пожалуй, пора вернуться в Скифию. А вы?

— О, с меня причитается длинное письмо императору Византии.


Шериф Ноттингемский и его рыцари решают проводить Нину, царицу амазонок, из Шервудского леса. Но на полпути она осаживает свою лошадь и вздыхает. Потом разворачивается:

— Нет, все без толку. Есть одна большая загвоздка.

— Какая бы это?

— Я не могу оставить Робина там. Теперь он мой сын, для него всегда есть место в моем сердце. А в итоге пришлось похоронить его под самим собой. Ведь именно это мы только что и сделали. Так что, придерживаясь духа его последней воли и с учетом того, как мы ее интерпретировали, Робина следует похоронить подо мной, где бы я ни была.

— Но вы же теперь будете все время в пути!

— Ну да. Жаль, что нет такой вещи, как портативная могила!

Он сосредоточенно хмурится:

— А может, и есть! За мной!

Шериф Ноттингемский пришпоривает коня, возвращаясь к «Деве и островерхой шляпе». Чуть в стороне — свежая могила. Он спешивается и заходит в таверну. Через несколько минут выходит и машет Нине.

— Здешний хозяин плотник, помните? Я спросил у него, может ли он сделать устройство типа снежного плуга, чтобы установить на гроб спереди. Он сказал «да».

— То есть я смогу тащить гроб под собой, куда бы ни отправилась?

— Да, плуг будет автоматически отваливать землю в сторону. Могила так и останется на глубине шести футов — всю дорогу до Скифии.

— Осталось понять, как мне перебраться через пролив.

— Можете нанять судно с трюмом, набитым землей.

Рыцари уже раскопали гроб. Изнутри по-прежнему доносится стук, но очень слабый. Появляется хозяин таверны со свежесколоченным устройством. Пока он прилаживает его, Нина решает напоследок открыть гроб еще раз. Лицо Робина Гуда искажено гримасой, лоб покрывает обильная испарина.

— Ну слава богу! Еще чуть-чуть — и я бы задохнулся.

— Я вернулась не для того, чтобы спасти тебя, глупышка, а только сказать, что мы отправляемся в долгое путешествие. Мы возвращаемся домой, любимый сын.

— Что-что-что?

В ответ она опускает крышку.

Прежде чем снова засыпать яму, Нине вручают привязанную к гробу веревку. Теперь она может тянуть могилу за собой. Когда веревка натянута, по ней передаются колебания исступленного стука Робина. Прикладывая веревку вплотную к уху, Нина слышит его мольбы и вопли. Будет чем развлечься в дороге.

Они покидают Шервудский лес другим путем. Нина пересекает сухое речное русло. За ней скачет шериф Ноттингемский. За ним — пятьдесят рыцарей. Пока они переправляются, их атакует гигантский скорпион. Какой только дряни ни навезли из Святой земли эти крестоносцы! Закипает жуткая битва. В конце концов, оказывается, многие рыцари и вправду не более чем пустые доспехи.

Но это не ее дело. Она скачет, как скакала. В ее кильватере Робин Гуд умирает последней мучительной смертью.

Молли Браун ПРОМАШКА[121] Перевод О. Полухина

Перемещения во времени — наука неточная, и если занимаешься ею, будь готов к парадоксам.

Сэмюэл Колсон (2301–2197)

Алан пробежал под аркой, даже не взглянув на табло над входом. Утро понедельника, и он снова опаздывает. Он часто обдумывал теорию, согласно которой время — это некая точка в пространстве, и всякий раз у него портилось настроение. Ведь тогда в этой конкретной точке пространства всегда утро понедельника, и он всегда опаздывает на службу, причем ненавистную. И так было всегда. И всегда будет. Если только кто-нибудь не вмешается, что категорически запрещено.

— Пресвятая матрица! — воскликнул Джо Туфингерс, когда Алан промчался мимо, торопясь зарегистрировать отпечаток ладони в тщетной надежде не потерять оплату следующих тридцати минут. — Не поверишь, что я нашел в отделе художественной литературы!

Алан шлепнул ладонью по рекордеру. Металлический голос произнес:

— Служащий номер ноль пятьдесят семь, архив, Алан Стронг. Опоздание тридцать минут семь целых две десятых секунды. Штраф — часовая оплата.

Алан пожал плечами и повернулся к Джо.

— Поскольку платить мне не собираются, я, пожалуй, задеру ноги и выпью чашечку жидкого кофеина. Давай рассказывай, что ты там нашел.

— Значит так, я разбирал файлы — сам знаешь, какой бардак в отделе художественной литературы, и вдруг вижу — журнал. А это-то, думаю, здесь откуда?

Какое-то старье, двадцатый век, и называется «Женские секреты». Всякие рецепты, образцы вязания и приторные любовные истории типа: «Он грубо схватил ее, оставляя синяки на нежной белой коже, и прижал к твердой как камень груди…» Я решил, что журнал попал туда по ошибке, и чуть было не выбросил его. Но потом заметил один рассказ — «Любовь, победившая время» и смекнул: вот где собака зарыта. Я этот рассказик полистал — тошниловка страшная, но ты прочти обязательно, дело говорю.

— Зачем?

— Затем, что он про тебя.

— Ну ты даешь, Джо! Я чуть не купился.

— Да я серьезно! Ты взгляни, не пожалеешь, даром что дребедень. Авторица — какая-то Сесили Уокер. Написано препотешно, ну да тогда вообще изъяснялись чудно. Рассказец — дрянь редкостная, но главный герой там ты — сто процентов!

Алан ни на секунду не поверил ему. Джо — хохмач известный, всегда любил хорошую шутку. Алан никогда не забудет, как однажды на вечеринке Джо подсыпал ему в бокал смесь афродизиака с галлюциногеном и что он потом вытворял на виду у всех с курткой начальницы отдела. Алан зажмурил глаза и передернулся, но Джо успел сунуть журнал ему в руку.

Как и все другие исторические памятники из бумаги, журнал обработали специальным раствором. Каждый лист был покрыт прозрачной защитной пленкой, поэтому страницы постоянно слипались и источали ядовитый химический запах. Наконец Алану удалось добраться до рассказа. Он ужаснулся при виде цветной иллюстрации — пара, сомкнувшаяся в страстном, но целомудренном объятии, и послушно принялся читать.

Это была история красивой, но одинокой и неудовлетворенной женщины, которая всю жизнь жила в том доме, где родилась. Однажды к ней постучали, она открыла дверь и увидела загадочного незнакомца — высокого, красивого и на редкость обаятельного.

Алан хмыкнул про себя.

Через полстраницы героиня с красавцем ужинали при свечах, и гость рассказывал о том, что он явился из будущего, где перемещения во времени стали реальностью, и о том, что он работает в архиве Института исследований времени имени Колсона.

Алану стало не до смеха.

Пришелец сообщил, что лишь немногим позволено путешествовать во времени, да и те могут только наблюдать и ни в коем случае не вмешиваться. Сам он в этом деле дилетант, признался незнакомец, просто однажды ночью он взломал лабораторию и выкрал машину времени. Женщина поинтересовалась, зачем? И он ответил:

— Единственная причина — ты, Клаудиа. Я пошел на это ради тебя. Прочитал твой рассказ и понял, что он обо мне. И о тебе. В архиве нашел твою фотографию, и меня осенило — я люблю тебя, всегда любил и всегда буду любить.

— Но я никогда не писала рассказов, Алан.

— Ты напишешь, Клаудиа. Еще напишешь.

Алан из журнала подробно описал и Проект, и сам архив. Женщина спросила, как живут люди в двадцать четвертом веке, и он рассказал о всяких приспособлениях у себя в квартире.

Алан похолодел от ужаса, когда прочитал о своем нейроудовлетворителе. Он никому не говорил, что купил его, даже Джо.

А потом главный герой много хватал героиню за плечи и талию, прижимал к своей твердой как камень груди, они вздыхали, млели, целовались, а закончилось все свадьбой и «любовью до гроба» в той единственной точке пространства, где это всегда было и всегда будет.

Алан закрыл журнал и посмотрел на обложку.

14 марта 1973 года.

Он вытер испарину со лба и попробовал собраться с мыслями. Когда он поднял глаза, то увидел, что Джо стоит рядом.

— Ты же не станешь делать глупости, да? Ведь сам понимаешь, мне придется остановить тебя.


Сесили Уокер стояла в спальне перед зеркалом и поворачивалась то вправо, то влево. Она подвернула пояс еще разок и проверила, везде ли юбка одинаковой длины. Здорово, теперь у нее настоящая мини. Остается только выскользнуть из дома незаметно для матери.

Когда она в магазине грамзаписей раздумывала, стоит ли тратить все карманные деньги на новый альбом группы «Манкиз», хотя, с другой стороны, ей так нравится Питер Торк,[122] он такой лапочка, туда зашли Томми Джонсон и Роджер Хэнли.

— Эй, Сесси! Где подол потеряла?

Мальчишки из ее школы все такие противные. Она вышла из магазина, свернула на главную улицу и направилась к своей подружке Кэнди. Она не заметила высокого блондина, который стоял на другой стороне, и не услышала, как он звал ее по имени.


Когда Джо вышел в обеденный перерыв, Алан повернулся к стене над своим рабочим столом и сказал:

— Запрашиваю файл: авторы, художественная литература, двадцатый век, первая буква «У».

— Идет поиск, — ответила стена. — Файл найден.

— Запрашиваю биографию: Уокер Сесили.

— Идет поиск. Биография найдена. Вывести на дисплей? Да — нет.

— Да.

Прямо напротив Алана, на уровне глаз, засветилась часть стены размером с небольшой телевизионный экран. Он подался вперед и прочитал:

«Уокер Сесили, род. Данвилл, Иллинойс, США, 1948, умерла 2037. Опубликованные работы: „Любовь, победившая время", март 1973. Степень точности: высокая».

— Другие опубликованные работы?

— Идет поиск. Не найдены.

Алан посмотрел на журнал, все еще лежавший у него на коленях.


— Не понимаю, — сказала Клаудиа, умоляюще глядя в его темно-синие глаза. Глаза цвета моря безоблачным утром, глаза, в которых она видела целый океан любви к ней, к ней одной. — Как можно путешествовать во времени?

— Попробую объяснить наглядно, — ответил он, прижимая ее к себе. Она почувствовала, как вздымается его грудь, вобрала в себя его мужской аромат и, вздохнув, опустила голову ему на плечо. — Представь, что Вселенная — это нить. И каждая точка на этой нити представляет собой мгновение во времени и пространстве. Но нить не вытянута, а закручена и спутана, и один ее виток перекрывает другой. Поэтому нужно всего лишь проложить путь от точки к точке.


У Алана брови поползли вверх от изумления.

— Файл?

— Да. Режим ожидания.

— Запрашиваю информацию: дополнительные данные по Уокер Сесили. Образование, родители.

— Идет поиск. Найдено. Вывести на дисплей? Да…

— Да!

«Уокер Сесили. Образование: средняя школа в Данвилле, 1967. Родители: отец Уокер Мэтью, автомеханик, умер в 1969-м. Данных на мать нет».

Алан покачал головой. Минимум образования, никакой научной подготовки. Откуда такая осведомленность?

— Запрашиваю информацию: фотопортрет объекта. При наличии вывести на дисплей.

Не успел он и глазом моргнуть, а она уже улыбалась ему со стены. Одета кое-как: пестрая футболка не доходит до талии, а темно-синие брюки сидят так низко, что виден пупок. От коленей брюки как будто раздуваются и свисают до земли гигантскими полотнищами. Но как хороша! Длинные темные волосы, струящиеся по плечам до пояса, алые губы и невероятные глаза, никогда ни у кого не видел он таких глаз — огромные, зеленые. Алан посмотрел на подпись:

«Уокер Сесили. Писатель: беллетристика, тема связана с теорией перемещения во времени. Фотография приблизительно 1970 года».

— Файл, — потребовал Алан, — запрашиваю следующие данные: подробности личной жизни, например, состояла ли в браке. Вывести на дисплей.

«Муж, Стронг Алан».

— Когда заключен брак?

«Нет данных».

— Биография мужа, Стронга Алана.

«Не найдена».

— Еще раз вывести на дисплей фотографию. Увеличить. — Несколько минут он пристально смотрел на стену. — Распечатать.


«Осталось всего полквартала», — подумала женщина, стараясь поудобнее ухватить два пакета с продуктами. Вовсю светило солнце, а розы миссис Хендерсон, которая жила через три дома вниз по улице, наполняли воздух нежным ароматом. Но женщина была не в том настроении, чтобы радоваться жизни. Из-за солнца она изнывала от жары, а от запаха цветов ее тошнило. Беременность была тяжелая, но, слава богу, скоро все закончится.

Интересно, что это за мужчина на крыльце? Судя по оранжевому комбинезону, наверное, новый механик из гаража мужа. Симпатичный. Жаль, что вид у нее не ахти, под платьем будто мяч для боулинга.

— Простите, — заговорил мужчина, протягивая руки, чтобы помочь ей с покупками. — Я ищу Сесили Уокер.

— Я Уокер, — ответила женщина. — Но никакой Сесили я не знаю.

— Сесили, — повторила она, когда мужчина ушел. — Какое славное имя.


Алан решил задержаться на работе. Джо ушел в обычное время и попрощался до завтра.

— Ага, до завтра, — сказал Алан.

Он подождал, пока за Джо закроется дверь, вытащил из ящика стола фотографию Сесили Уокер и долго сидел, не отрывая от нее глаз. Что ему известно об этой женщине? Только то, что она написала и опубликовала один рассказ, причем плохой, и что она самое прекрасное создание на земле. Конечно, его чувства просто нелепы. Она мертва уже больше трех сотен лет. Но эту проблему можно решить.

Алан сам не верил, что способен на такое. Безумец! Его поймают и выгонят с работы. Но постепенно до Алана дошло, что он никогда бы не смог прочитать рассказ, если бы уже не сделал того, что задумал, и не вышел сухим из воды. Он решил еще раз прочитать текст.

Но он исчез. В категории бумажных документов раздела художественной литературы Алан нашел подкатегорию американских журналов. Чего только там не было: номера «Удивительных историй», «Эстаундинга», «Аналога», «Жутких историй» и «Журнала научной фантастики Айзека Азимова» занимали не одну полку — и ни одного экземпляра «Женских секретов».

«Ну хорошо, — подумал Алан, — если журнала нет, то, видимо, ничего и не было. Может, так оно и лучше». Потом ему пришла в голову другая мысль: «Если ничего не было, то тогда почему я ищу рассказ? Я бы о нем не знал». И тут его осенило.

— Файл, запрашиваю информацию: журналы на руках.

— Вывести на дисплей?

— Нет, просто перечислить.

— «Женские секреты», 1973. «Эстаундинг»…

— Остальное не нужно. Кто взял «Женские секреты»?

— Идет поиск. Выдан Джо Туфингерсу по запросу Проектконтроля.

Он на крючке у Проектконтроля! Надо поторапливаться, а не то будет поздно!

В лабораторию он попал на удивление легко. Просто вошел. Машины стояли вдоль стены — и никого, кто бы мог его остановить. Он подошел к ближайшей машине и уселся на нее. Самая первая модель, разработанная Сэмюэлом Колсоном, напоминала английскую телефонную будку (ученый был большим поклонником сериала «Доктор Икс»), но выглядела такая машина времени слишком подозрительно да и весила немало, поэтому над ней работали до тех пор, пока она не приобрела свой теперешний облик: легкий разборный аппарат, который по виду не отличить от складного велосипеда (и складывается точно так же). Панель управления спрятали от посторонних глаз в багажную корзинку.

Нигде никаких надписей. Алан попробовал нажать на какую-то кнопку. Ничего. Нажал на другую. Опять безрезультатно.

Он соскочил с машины и стал искать инструкцию. Должна же она где-то быть. Пока он рылся в столе, дверь в лабораторию открылась.

— Так и знал, что ты здесь.

— Джо! Да я… мм… только…

— Я знаю, что ты задумал, и не могу тебе этого позволить. Ты ведь в курсе — это против всяких правил. Если ты вмешаешься в прошлое, сколько бед ты можешь натворить?

— Но, Джо, мы ведь не первый день знакомы. Не натворю я никаких бед. Ничего, что может повлиять на ход истории, даю слово. Кроме того, все уже случилось, иначе ты бы не прочитал этот рассказ. И, кстати, ты сам мне его подсунул! Я никогда бы не узнал о существовании Сесили, если бы не ты! Поэтому если я и собираюсь в прошлое, то по твоей милости.

— Алан, прости, конечно, но речь идет о моей работе, ты ведь понимаешь. Так что давай без лишнего шума пойдем-ка со мной.

Джо двинулся к Алану, держа наготове пару наручников. Попытка кражи институтской собственности каралась пятью годами заключения с потерей оплаты. Алан схватил ближайший велосипед и двинул Джо по голове. Велосипед развалился на части, а Джо повалился на пол без чувств. Алан наклонился и пощупал его пульс. Ничего, очухается!

— Извини, Джо, выхода не было. Файл!

— Слушаю.

— Запрашиваю информацию: инструкция по эксплуатации, — он посмотрел номер на ручке велосипеда, — машины времени модели «Колсон 44Б».

— Идет поиск. Информация найдена. Вывести на дисплей?

— Нет. Распечатать. И побыстрее.

Принтер печатал только пятую страницу, когда Алан услышал, что кто-то бежит по коридору. Что же, пять так пять.


Дорогая Шер! Меня зовут Сесили Уокер, и все мои друзья говорят, что я очень похожа на тебя. Может, не очень, но похожа. Пишу я тебе вот почему: я уже в выпускном классе, а у меня еще ни разу не было постоянного парня. Я встречалась с одним-другим, но им нужно было только одно, думаю, ты догадываешься, о чем я. Я все надеюсь, что где-то на свете есть человек, который мне нужен, просто я его еще не встретила. А у вас с Сонни была любовь с первого взгляда?


Алан сидел на скамейке в лондонском парке с распечаткой в руках и пытался понять, что он сделал не так. В разделе «Место назначения — установка» было сказано: см. с. 29. Спасибо за совет! В какой год он попал, тоже неизвестно. Все, к кому он обращался с этим вопросом, смотрели на него, как на полоумного, и спешили прочь. Алан сложил велосипед и пошел пешком. Наконец он увидел газетный киоск и выяснил дату: 19 июля 1998 года. По крайней мере, он оказался в нужном столетии.

Он вернулся в парк, сел верхом на велосипед, достал инструкцию и, нахмурившись, принялся рассуждать, что может произойти, если повернуть вот этот диск против часовой стрелки.

— Не можешь сдвинуть с места свой велик, приятель? — крикнул ему кто-то. — Просто оттолкнись как следует и дуй вперед.

— Спасибо, я попробую, — крикнул Алан в ответ. И исчез.


— Я пират вон с того корабля, — сказал ей мужчина с повязкой на глазу, — и сокровищ повидал не счесть. Но такой как ты, красотка, я еще не встречал.


Сесили вздохнула и разорвала страницу надвое. Закусив губу, она начала заново.


— Я побывал во многих галактиках, Мадлен, — просигналил инопланетянин, — но ты — уникальная форма жизни, которой нет равных.

— Нет, не надо. Пожалуйста, не надо, — умоляла Мадлен, когда пришелец попытался прижать ее к своей твердой как камень груди.


В комнату зашла мама.

— Чем занимаешься, детка?

Сесили бросила ручку и перевернула блокнот.

— Уроками.


Следующее, что увидел Алан, было кукурузное поле. Водитель проезжавшего мимо грузовика взялся его подвезти и всю дорогу задавал разные вопросы: «Ты ведь на заправке работаешь, да?», «Ты что, иностранец?» и, наконец: «Как называется эта штука?» Узнав, что «эта штука» — складной велосипед, водитель пробурчал: чего, мол, только не напридумывают, теперь и его парнишка, как пить дать, начнет клянчить такую же ерундовину.

В телефонном справочнике Данвилла Алан обнаружил несколько Уокеров. Когда наконец он нашел нужный дом, Сесили как раз справляла свой третий день рождения.

Алан заехал за угол, заглянул в инструкцию и установил программу «Быстро вперед». Он свернул машину времени, спрятал ее под кустом и пошел обратно к дому. Дом большой и зеленый — точно как в рассказе. Яблоня в саду — тоже в точку. Качели на веранде волнуются от легкого июньского ветерка. Поют птицы, стрекочут сверчки. Все точно так, как описано в «Женских секретах». Алан пошел по дорожке к двери и, перед тем как постучать, взволнованно откашлялся, откинул со лба непослушную прядь и набрал побольше воздуха — как в рассказе Сесили Уокер. Дом ожил. Алан услышал цоканье высоких каблучков по деревянному полу и шелест ситцевого платья.

— Кто там?

Алан в изумлении уставился на нее.

— Ты подстриглась!

— Что?

— Твои волосы! Раньше они были длиннее — до пояса, а сейчас только до плеч.

— Я вас знаю?

— Узнаешь, — ответил он по тексту рассказа.

С первого взгляда она должна была ощутить волнение в груди и понять, что это мужчина ее мечты. А она посмотрела на его оранжевый комбинезон и шлепнула себя по лбу.

— Вы из гаража! Ну конечно, Мак же говорил, что пришлет новенького! — Она заглянула ему за спину. — А где ваш буксир?

— Где — что?

В «Любви, победившей время» ничего не говорилось о буксире. Женщина смотрела на него в растерянности. Он на нее — в не меньшей растерянности. Алан начал сомневаться, не произошла ли ошибка. Но потом увидел ее глаза, еще больше и зеленее, чем он мог себе представить.

— Пресвятая матрица! — выдохнул он.

— Что?

— Простите. Просто встреча с вами совершенно раздеректила меня.

— Мистер, я не понимаю ни единого слова.

Гнать надо этого типа взашей. У него точно не все дома. Нужно вызвать полицию. Но что-то удерживало ее, какие-то смутные образы, неясные воспоминания. Где она могла его видеть?

— Извините, — продолжал Алан, — я не очень хорошо говорю по-американски. Я из англоговорящей Европы, вот в чем дело.

— Англоговорящей Европы? То есть из Англии, что ли?

— Не совсем. Можно войти? Я все объясню.

Она впустила его, но предупредила: во-первых, соседи немедленно прибегут с ружьями, если услышат ее крик, и, во-вторых, у нее черный пояс. По кунг-фу. Алан кивнул и пошел за ней, недоумевая, зачем ему такие подробности, и вообще, что такое «покунгфу».

Она пригласила его в гостиную и предложила сесть. Он уселся на красный, «под бархат» диван и в изумлении обнаружил такие исторические реликты, как черно-белый телевизор с антенной-рогаткой, обои в цветочек, телефон с диском набора и целые полки книг без всякого защитного покрытия. Она взяла деревянный стул с подлокотниками, отнесла его к противоположной стене и села.

— Ну, давайте, выкладывайте.

Алан понимал, что лучше было бы поговорить в ресторане, за ужином при свечах, как описано в рассказе, но тем не менее начал свою историю и поведал ее всю от начала до конца, местами дословно цитируя «Любовь, победившую время», в том числе тот отрывок, где Сесили описывает его как идеального любовника, которого она ждала всю свою жизнь.

Когда он закончил, она холодно улыбнулась.

— То есть вы проделали весь этот долгий путь из будущего только затем, чтобы проведать бедную Сесили? Как трогательно!

«Вот те и матрица, — подумал Алан. — Она надо мной издевается. Считает меня чокнутым, а может, еще и опасным».

— Я понимаю, вам кажется это невероятным.

— Совсем нет, — ответила она и вцепилась в подлокотники.

Он видел, как побелели ее пальцы.

— Пожалуйста, не бойтесь. Я ни за что не причиню вам вреда. — Он вздохнул и положил руку на лоб. — В рассказе все было совсем по-другому.

— Но я никогда не писала рассказов. Скажем, начала однажды, но так и застряла на второй странице.

— Вы еще напишете. Его опубликуют только в тысяча девятьсот семьдесят третьем.

— А вы знаете, что сейчас тысяча девятьсот семьдесят девятый?

— ЧТО?

— Просчитались вы, похоже.

Сесили увидела, как он поник, схватился за голову и трагически застонал. Она подперла подбородок кулаком и стала молча рассматривать его. Незнакомец уже не казался таким страшным. Ненормальным — да, но не страшным. Его даже можно было бы назвать симпатичным при других обстоятельствах. Он взглянул на нее и улыбнулся. Озорной мальчишеской улыбкой, от которой глаза его заискрились. На мгновение Сесили почти позволила себе представить, что было бы, если бы, просыпаясь, она видела такую улыбку… Она приосанилась, выпрямила спину.

— Послушайте, — заговорил он, — да, я опоздал на несколько лет, но, главное, я вас нашел. И если рассказ напечатают чуть-чуть позже, то ничего страшного. Подумаешь! Просто малость просчитался.

— Прошу прощения, — возразила Сесили, — по-моему, в этом деле пунктуальность решает все. Если бы ваша история хоть на йоту была правдой, а это, конечно, не так, вы появились бы здесь раньше. Вы сами сказали, рассказ опубликовали в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, и если он основан на реальных событиях, то вы должны были появиться задолго до того.

— Я и появлялся, только слишком рано.

— Что вы хотите сказать? — невольно заинтересовалась Сесили.

— Хочу сказать, что уже бывал здесь. И встречался с вами. И разговаривал.

— Когда?

— Да вы не вспомните. Вам исполнилось три года, и ваши родители устроили в саду праздник. Конечно, я сразу же понял свою ошибку, но обманул вашу маму и сказал, что зашел извиниться, потому что мой малыш заболел и не может прийти на день рождения (никакого риска, кто-нибудь из детей наверняка не явился), — и точно, она решила, что я отец «маленького Сэмми», и пригласила меня в дом. Я хотел тут же дать деру, но ваш отец протянул мне пиво и пустился рассуждать о чем-то — бейсбол называется. Естественно, у меня при себе не было подарка…

— Но вы подарили мне розу и попросили маму положить ее в книгу и засушить, чтобы она осталась у меня навсегда.

— Так вы помните!

— Ждите здесь. Не двигайтесь с места.

Она вскочила со стула и побежала на второй этаж. Алан услышал шум: Сесили шелестела бумагой, раскрывала и закрывала какие-то дверцы, что-то разбрасывала. Она спустилась вся в пыли, раскрасневшаяся, а к груди прижимала несколько книг. Она плюхнулась на пол и разложила книги перед собой. Когда Алан поднялся, чтобы устроиться рядом, она велела ему оставаться на месте — иначе закричит. Он снова сел на диван.

Сесили открыла первую книгу, и Алан увидел, что это были не книги, а фотоальбомы. Замерев, он наблюдал, как она перелистывает страницы и отшвыривает альбом за альбомом. Наконец в четвертом по счету она нашла то, что искала. Раскрыв рот от удивления, она уставилась на высохшую, пожелтевшую от времени страничку, а потом подняла глаза на Алана.

— Не понимаю, — произнесла она, снова переводя взгляд на потускневшую черно-белую фотографию, приляпанную к альбомной странице жирным засохшим клеем.

Поверху шла надпись: «Сесили три года. Второе августа 1951 года». На снимке ее отец, умерший десять лет назад, тогда еще совсем молодой, улыбался и протягивал бутылку пива другому молодому мужчине, высокому блондину, одетому как работник на бензоколонке.

— Ничего не понимаю. — Она подтолкнула альбом к Алану. — Вы ни капли не изменились. Вы даже одеты точно так же.

— А роза сохранилась?

Она подошла к деревянному шкафу и вытащила тонкую книгу в твердой обложке из серии «Мои первые книжки». Она открыла ее и показала ему высушенный, расплющенный цветок.

— Так вы ничего не придумали? — ошарашенно сказала она. — Это правда. Вы все поставили на карту, чтобы найти меня, потому что нам суждено быть вместе, и ничто, даже время, не может нас разлучить.

Алан кивнул. Похоже на реплику из «Любви, победившей время».

— Сукин сын!

Алан подпрыгнул. Такого поворота сюжета он не помнил.

— Простите?

— Сукин ты сын!

— Но… но в чем дело?

Она встала и начала мерять шагами комнату.

— Ты, значит, тот единственный? Это ты мистер совершенство, мистер «любовь до гроба»? Заботливый, любящий, потрясающий в постели? И ты решил объявиться именно сейчас? Отлично, просто отлично!

— Что-то не так? — спросил Алан.

— Что-то не так? — переспросила она. — Он еще спрашивает, что не так. Я скажу тебе, что не так. Месяц назад я вышла замуж, понимаешь, кретин!

— Ты замужем?

— Еще раз повторить?

— Но ты не можешь быть замужем. Мы должны были найти наше счастье в определенной точке пространства, которая всегда существовала и всегда будет существовать. А теперь все пошло прахом.

— Столько лет… столько лет! Одни школьные годы чего стоят — сущий ад. У меня у единственной из нашего класса не было парня, чтобы пойти с ним на выпускной. Где ты был тогда, а? Когда я сидела дома одна, с опухшими от слез глазами? Этими долгими субботними вечерами, когда я по три раза кряду мыла голову, чтобы убить время? Или еще того хуже, когда я работала в баре «У Гастингса» и подавала выпивку заезжим торговым агентам, изображавшим из себя холостяков? Почему тебя не было рядом, когда я так нуждалась в тебе?

— Понимаешь, у меня только пять первых страниц руководства по эксплуатации. — Алан шагнул к Сесили и положил руки ей на плечи. Она не отшатнулась. Он нежно притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. — Послушай, мне очень жаль. Я настоящий чайник. Такую кашу заварил. Ты счастлива со своим мужем, ты не писала никакого рассказа… Давай-ка я просто вернусь туда, откуда пришел, и ничего этого никогда не случится.

— Кто сказал, что я счастлива?

— Ты же только что вышла замуж. Сесили оттолкнула его.

— Я вышла замуж, потому что мне исполнилось тридцать и я поняла — другого шанса уже не будет. Видишь ли, такое случается. В определенном возрасте вдруг понимаешь — сейчас или никогда. Будь ты проклят! Ну почему ты не пришел вовремя?

— Тебе тридцать? Пресвятая матрица! За полчаса ты превратилась из трехлетней малышки в женщину старше меня.

Алан увидел выражение ее лица и пробормотал что-то вроде извинения.

— Послушай, — сказала Сесили, — тебе пора, муж вернется с минуты на минуту.

— Я знаю, что пора. Но дело вот в чем: в этом паршивом рассказе все правда. Я увидел твою фотографию и понял, что люблю тебя, и всегда любил. Всегда. Такова природа времени. И даже если наша история — результат какого-то парадокса и все вдруг вмиг исчезнет, клянусь, что я никогда не забуду тебя. Где-то в пространстве есть точка, которая принадлежит только нам. Я в это верю. — Алан направился к выходу. — До свидания, Сесили!

— Алан, подожди! Эта точка в пространстве… я хочу туда. Неужели ничего нельзя сделать? В конце концов, у тебя есть машина времени.

Вот ведь идиот, подумал он. Решение проблемы перед самым носом, а он тычется, как слепой. Машина! Он сбежал с крыльца и повернулся к Сесили, стоявшей у двери.

— Увидимся позже, — крикнул он. И в то же мгновение понял всю нелепость своих слов. Он хотел сказать: «Увидимся раньше».


В шатре из звериных шкур сидели пятеро мужчин. Земля их предков оказалась под угрозой, и они собрались на совет, чтобы решить, как им поступить. Один из них, по имени Бурный Поток, ратовал за войну, но другой, Воронья Лапа, был осторожнее.

— Бледнолицых слишком много, а их оружие, вопреки законам справедливости, дает им преимущество.

Летящая Птица предложил покурить и помолчать, прежде чем продолжать совет.

Черный Лось взял трубку в рот. Он прикрыл на мгновение глаза и объявил, что Великий Дух подал бы какой-нибудь знак, если бы им суждено было вступить на тропу войны. Едва он произнес слово «война», в палатке из ниоткуда материализовался бледнолицый. Они все его увидели. Белое тело мужчины покрывала странная яркая одежда, какой они дотоле не встречали, а ехал он на лошади без плоти, зато с серебряными костями. Видение исчезло так же внезапно, как и появилось, а членам совета осталось лишь размышлять, как истолковать послание духов, которое звучало как «У-упс!».


Дома никого не оказалось, поэтому он дожидался на крыльце. День был чудесный, нежный ветерок доносил аромат роз — не то что в задымленном вигваме!

На улице показалась какая-то женщина. Не она ли, подумал он. Но потом понял, что этого не может быть: странная походка, бесформенная фигура. Он понял, что женщина беременна. Довольно распространенное явление в эпоху перенаселения. Он не помнил, когда последний раз видел беременных у себя дома, сколько лет назад. Взбираясь по ступенькам, женщина вопросительно взглянула на него. Она показалась Алану знакомой. Что-то было в ее лице… Женщина тащила два бумажных пакета, и он поспешил на помощь.

— Простите, я разыскиваю Сесили Уокер.

— Я Уокер, но никакой Сесили я не знаю. «Пресвятая матрица, ну что за болван, — подумал Алан, — так бы и дал себе по башке». Конечно, он знал, кто эта женщина: мать Сесили, и если она беременна, то, значит, он попал в 1948 год.

— Извините, ошибочка вышла. У меня сегодня трудный день.


Розами уже не пахло, деревья стояли голые, на земле лежал снег, дул сильный северо-восточный ветер. Алан настроил на нужную температуру термостат на своем комбинезоне и спрыгнул с велосипеда.

— А-а, явился, — с издевкой заметила Сесили. — И снова попал в яблочко.

Она прибавила с десяток килограммов. Вокруг глаз и возле рта появились морщины. Толстая вязаная кофта поверх безразмерной футболки, джинсы, мохнатые шлепанцы. Она оглядела его с ног до головы.

— А ты вообще не стареешь, везунчик?

— Можно войти? Ужасно холодно.

— Входи, входи. Чашку кофе не желаешь?

— Ты имеешь в виду жидкий кофеин? То, что надо.

Алан пошел следом за ней в гостиную, и у него челюсть отвисла от удивления. Красный диван исчез. На его месте стояло что-то вроде гигантского банана. Новый телевизор в четыре раза больше старого, и никакой рогатки сверху. Нет и в помине цветастых обоев — ровные белые стены, практически как в его собственной квартире.

— Садись, — сказала Сесили.

Она на минутку вышла из комнаты и вернулась с двумя кружками. Одну из них она грохнула перед Аланом, так что кофейное мини-цунами выплеснуло коричневую волну прямо ему на ноги.

— Сесили, ты чем-то расстроена?

— Нормально! Он возвращается через пятнадцать лет и спрашивает, не расстроена ли я.

— Пятнадцать лет! — обомлел Алан.

— Именно! Сейчас тысяча девятьсот девяносто четвертый, вот так, недотепа.

— Не могу поверить, любовь моя, и ты все это время ждала…

— Черта с два! — перебила его Сесили. — Когда я встретила тебя тогда, в семьдесят девятом, то поняла, что и минуты больше не проживу в этом так называемом браке. Наверное, я установила рекорд по самому короткому замужеству и самому быстрому разводу. Уж по меркам Данвилла, точно. В итоге я превратилась в тридцатилетнюю разведенку, не прожившую с мужем и двух месяцев, и мне пришлось снова проводить субботние вечера в одиночестве, намывая голову. А люди судачили. Бог мой, как судачили! Но мне было все равно, потому что я наконец встретила свою половинку и ждала от будущего только хорошего. Он же сказал, что все устроит. Сказал, что вернется. И я ждала. Ждала год. Потом два. Потом три. Через десять лет я устала ждать. И если ты думаешь, что я разведусь еще раз, то ты спятил.

— Хочешь сказать, ты снова вышла замуж?

— А что мне оставалось? Если в сорок ты еще кому-то нужна, такой шанс не упускают. И потом, у меня были все основания думать, что ты исчез навсегда.

— Я никогда не исчезал, Сесили. Я все время был здесь, но вечно попадал не вовремя. Дурацкая машина! Никак не могу в ней разобраться.

— Может, Арни посмотрит ее, когда придет, он у меня в технике понимает толк. Ой, что я такое говорю?

— Скажи, ты написала рассказ?

— О чем писать-то? Да и что бы изменилось? «Женские секреты» разорились много лет назад.

— Пресвятая матрица! Если ты так и не написала этот рассказ, то я не мог бы знать о твоем существовании. Тогда как я здесь оказался? Черт возьми, парадокс получается. Мне не положено провоцировать такие ситуации. Не говоря о том, что я, чего доброго, вдохновил индейцев взяться за оружие. Ты не заметила чего нового в истории Америки?

— Ты о чем?

— Неважно. Послушай, у меня идея. Когда точно ты развелась?

— Не помню. В конце семьдесят девятого. В октябре или ноябре вроде бы.

— Ладно. Туда-то я и направлюсь. В ноябрь тысяча девятьсот семьдесят девятого. Жди меня.

— Это как?

— Хороший вопрос. Ну, просто поверь мне на слово: мы будем сидеть с тобой в этой комнате, прямо здесь и прямо сейчас, но только кое-что в нашей жизни сильно изменится, ведь мы будем пятнадцать лет как женаты, уговор?

— А как же Арни?

— Арни ничего не заметит. Потому что ты никогда не выйдешь за него. — Алан поцеловал ее в щеку. — Я на минутку. То есть… Короче, до встречи в семьдесят девятом. В общем, ты поняла. — И он направился к двери.

— Погоди, — окликнула его Сесили. — Ты вроде того парня, который выскочил из дому купить пачку сигарет, а вернулся через тридцать лет.

— Что за парень?

— Да так. Мне нужны гарантии, что тебя не занесет куда-нибудь. Тащи сюда свою машину.

— Что, вот это она и есть? — удивлялась Сесили через минуту.

— Она самая.

— Черт возьми, а похоже на велосипед.

— Куда поставить? Сесили повела его наверх.

— Сюда, — показала она.

Алан разложил велосипед и поставил возле кровати.

— Не хочу, чтобы ты улизнул от меня в следующий раз.

— Но я и в этот раз не хочу.

— Придется. Я замужем и по крайней мере на пятнадцать лет тебя старше.

— Но твой возраст не имеет никакого значения. Когда я впервые увидел тебя и влюбился, ты уже триста лет как была мертва.

— Да уж, ты умеешь сказать девушке приятное. Знаешь, не нужен тебе семьдесят девятый. Я парадоксов не понимаю, но знаю, что они мне не нравятся. Если мы хотим навести порядок, то тебе лучше появиться до тысяча девятьсот семьдесят третьего, когда должен был выйти мой рассказ. Попробуй семьдесят первый или семьдесят второй. Сейчас мне кажется, что те два года были какими-то необычными. Я жила как во сне. Ничто не имело значения, ничто не трогало меня. Такое ощущение, как будто я все время чего-то ждала. Ждала день за днем, хотя так и не поняла, чего.

Она отступила назад и стала наблюдать, как он медленно вращает диск управления. Потом он исчез. А она кое-что вспомнила.

Как она могла об этом забыть? Ей было одиннадцать, и она причесывалась перед зеркалом в спальне. Да-да, она закричала, и когда родители ворвались в комнату и стали спрашивать, в чем дело, она ответила, что видела мужчину на велосипеде. Родители даже хотели отвести ее на консультацию к детскому психиатру.

Черт побери этого Алана. Опять он промахнулся.


Та же комната, только в ней все по-другому, другое время суток. Алан усиленно таращил глаза — в темноте трудно было что-то разглядеть. Он едва различил очертания фигуры на кровати, но ему этого оказалось достаточно. Фигура взрослого человека, и рядом с ней на кровати никого. Он наклонился к ее уху.

— Сесили, — прошептал он, — это я.

Алан взял Сесили за плечо и тихонько потряс. Пощупал пульс. Включил лампу на столике, посмотрел на сморщенное лицо в обрамлении седых волос и вздохнул:

— Прости, любовь моя.

Он накрыл ее лицо простыней и снова вздохнул. Потом сел на велосипед и развернул распечатку с инструкцией. Рано или поздно он своего добьется!

Эстер Фризнер МОЙ ЛАСКОВЫЙ И ГРУБЫЙ ЧАРОДЕЙ[123] Перевод А. Касаткина

Стрелы так и свистели вокруг Нариэлле, в то время как она колотила тонкими каблучками по вздувающимся бокам Громового Вихря, своего верного единорога. Ее роскошная грудь вздымалась и опадала точно в такт движениям благородного скакуна, в то время как неуклюжая громада Черной Башни Жгучей Судьбы внезапно явилась ее взору. За спиной всадницы огненным шаром садилось солнце, неохотно и мучительно погружая пламенные лучи во влажные глубины Малого Моря Северного Алразиахле-Фетьнаури'ин-эбу-Корфиамминетташа.

Нариэлле с горечью подумала, что, если бы воины ее отца не перестали расспрашивать о дороге к морю, наемники лорда Иэйархха никогда не застали бы их врасплох.

Очередная толстая стрела, пролетев ближе остальных, лишила ее размышления логического конца, а ее левое ухо — заостренного кончика. Эльфийская принцесса вызывающе вздернула подбородок, привстала на стременах, повернулась назад и прокричала своим преследователям дерзкие, но изысканные оскорбления. Затем Громовой Вихрь перенес ее через порог Черной Башни, и она оказалась в безопасности… но не надолго.

Наемники лорда Иэйархха, недосчитавшись жертвы своей погони, кружили под единственным окном Черной Башни Жгучей Судьбы и вели себя невыносимо. Нариэлле высунулась из незастекленного окна и окинула их взглядом, полным высокомерного презрения. Они пустили в нее еще несколько стрел, одна из которых застряла над изголовьем огромной мягкой кровати у нее за спиной. Мужественное сердце эльфийки побороло рвущийся из ее отважной груди крик. Вместо этого она схватила оказавшийся под рукой бархатный шнур от колокольчика, который висел на стене, и твердо и решительно дернула за него.

Из темных недр башни вынырнула какая-то закутанная в черное тень и торопливо пронеслась мимо изумленной эльфийской принцессы, задержавшись, только чтобы мощными мускулистыми руками сгрести ее в охапку и швырнуть на огромную мягкую кровать, где девушка едва не раздавила спящего кота.

Какое-то заклинание чар, неизвестных и неистовых, прозвучало из окна. Доносившиеся снизу отвратительные вопли наемников лорда Иэйархха сменились писком маленьких пушистых цыплят. Стоявший у окна человек улыбнулся с мрачным весельем. Он отвлекся ровно на мгновение, которое потребовалось, чтобы освободить привязанного за лапу ястреба-цыплятника, и тут же обратил взгляд на свою еще не оправившуюся от изумления гостью.

— Слушаю, — сказал он.

— Ты чародей Черной Башни? — Горло Нариэлле сжало некое чувство, долго еще она будет отказываться признавать его чем-то большим, нежели удивление, замешательство и необходимость в прохладном питье.

— Тебя это удивляет? — Его голос, низкий, волнующий и очень властный, скручивал ее все быстрее колотящееся сердце в тугой узел какого-то смятения, имени которому она не знала. Взгляд его лазурных глаз пытливо проникал в самую глубину ее души, дерзко пренебрегая пустыми формальностями этикета эльфийского Высшего Двора. Но был в его словах и некий еле уловимый оттенок иронии, как будто в его прошлом крылась какая-то неведомая тайная рана, о которой не знал никто, кроме него самого, и ее тщательно скрываемая боль если не отравляла, то, по меньшей мере, привносила привкус горечи в жизнь того, кто внешне был таким сильным и неприступным.

— Нет, — солгала эльфийка. Она поспешно вскочила с кровати.

Он усмехнулся; один короткий смешок. Но в этом одиноком звуке мнимого веселья Нариэлле прочла бездну невысказанной боли. Она не могла лгать ему. Он достаточно страдал.

— Это… в смысле… ты так молод.

Его глаза, голубее, чем волшебный меч, который Нариэлле скрывала под пышными зелеными бархатными юбками, усеянными жемчугом и отделанными золотой тесьмой, сузились.

— Да, — ответил чародей. Это был вызов. Эльфийская принцесса была не из тех, кто позволяет

любому мужчине издеваться над собой. Уж у нее-то дух был гордый. Она вызывающе вздернула подбородок и взяла инициативу в разговоре на себя.

— Имя Брендона из Черной Башни достигло ушей моего отца, лорда Вертига Серебряного Единорога, короля эльфов Зеленых Лесов. В это самое время, когда мы разговариваем, смертельный враг отца, лорд Иэйархх Красный Меч осаждает его в Белом Замке Золотых Арок.[124] Мне и ста пятидесяти воинам отца хитростью удалось проскользнуть сквозь вражеский строй, нас послали найти тебя в надежде привлечь на нашу сторону твое уже ставшее легендарным чародейское могущество.

— Я знаю, — сказал он.

— Знаешь? — Она не смогла скрыть удивления.

— Ведь я же чародей. Ты, наверное, слышала о магических кристаллах? — Его изящный, хотя и великоватый, рот скривился в выражении одновременно загадочном и обворожительном. Его рука рассеянно потянулась кверху, ощупать истекающий кровью кончик ее уха. — Ты ранена.

Будто какой-то крюк вырвал весь сарказм из его голоса.

Пораженная неожиданным участием в словах молодого волшебника не меньше, чем почти электрическим шоком, пронизавшим каждую клеточку ее тела от малейшего соприкосновения его плоти с ее, Нариэлле ответила:

— Это пустяки.

— Пустяки?

Ей подумалось, что в этом его простом повторении именно этого слова она заметила новое чувство уважения к ней как к личности.

Его дыхание жарким пламенем обожгло ей шею, пока он бормотал над ее ухом исцеляющее заклинание. Смятение затрепетало в ее груди, как грифон в клетке. Она отступила от него на шаг со словами:

— Пока ты попусту тратишь свои силы на простые царапины, гибнут эльфы!

Говоря о бедствиях своего народа, Нариэлле никак не могла удержать взгляд от рассеянной прогулки по фигуре юного колдуна. Темные буйные волосы каскадом густых черных волн падали на лоб как раз над небесно-голубыми глазами. Когда он улыбался, обнажалась совершенная белизна его зубов, ослепительная на фоне бронзового загара кожи. Его нос говорил о старых ранах, перенесенных с благородством и стойкостью. Расстегнутый ворот мантии некроманта приоткрывал гладкий соблазнительный простор его широкой груди. Тонкая материя не могла скрыть невероятный размер, почти ужасающую мощь, едва сдерживаемый размах и необузданную сокрушительную силу его плеч.

К счастью, на стене напротив Нариэлле было большое зеркало, которое позволяло ей сколько угодно рассматривать свои собственные огненно-рыжие волосы, изумрудно-зеленые глаза, и гибкую, стройную, привлекательную и в то же время выражающую неуступчивость фигуру.

В горле Брендона из Черной Башни клокотнул смешок. Как он посмел глумиться над ней? Она ненавидела его! Она всегда будет его ненавидеть! И тогда он сказал:

— Какой огонь. И что же ты дашь мне в обмен на мою помощь… моя госпожа?

Никаких сомнений, в его голосе прозвучала насмешка. И еще сильнее она его возненавидела, но вместе с тем и с еще большей страстью!

— Золото?

Она его просто не выносила! Ответ Нариэлле был настолько холодным и официальным, насколько могли сделать его таковым ее уязвленная гордость и с трудом подавляемое желание ударить чародея по ухмыляющемуся лицу:

— Нет.

— Нет? — Его неровные брови приподнялись.

— Слово чести благородной эльфийской принцессы и девы. Воины отца несли золото, чтобы заплатить тебе. Когда на них напали наемники лорда Иэйархха, сундук свалился со скалы в море, и люди Песков Вегаса утащили его с собой.

— Значит, сундука у тебя нет. — Теперь он больше не улыбался. — Ты много говоришь о мужчинах — о воинах, о наемниках, — моя госпожа… для той, кто зовет себя девой.

Она отпинает его по ногам и нажалуется на него своему благородному отцу!

— Ты сомневаешься в том, что говорят тебе твои глаза, милорд Брендон? Я въехала в твою башню на единороге.

— Последний деревенский тупица хорошо знает, что эльфийские женщины могут дурить головы своим единорогам.

Древняя боль как никогда близко подступила к поверхности брони, сковавшей чувства юного чародея, и грозила прорваться наружу. В это мгновение Нариэлле с сердечным трепетом поняла, что это было за давнее, но так и не забытое предательство, которое наполняло горечью гордую душу Брендона. Кто же была она, эта другая эльфийская дева, которая так жестоко обманула его? Почему она это сделала? Чего бы не отдала Нариэлле за то, чтобы добраться до этой маленькой остроухой сучки и поучить ее хорошим манерам!

В груди Нариэлле всколыхнулось сострадание к Брендону, отчего ее бюст обрел новые, еще более пышные очертания. Только ее жестокая, непомерная, глупая гордость мешала ей тут же заключить его в объятия и прогнать прочь все его горести, как если бы он был всего лишь маленьким мальчиком или несправедливо наказанным щенком. Но даже когда она выпаливала ему в лицо резкие слова, ее сердце сжималось от острого щемящего стремления обнять его.

— Тогда, возможно, тебе стоило нанять для консультаций какого-нибудь деревенского дурачка! — Ноздри ее раздувались, она тряхнула великолепной гривой волос и с великолепнейшей бравадой топнула ногой. — Даже он сумеет сказать тебе, что свою добродетель дамы королевского дома лорда Вертига Серебряного Единорога из Белого Замка Золотых Арок защищают сталью!

С этими словами эльфийская принцесса выхватила из цепких объятий мягких ножен, которые скрывались под ее юбками, внушающий благоговейный ужас и окутанный неимоверно прочными чарами клинок. С безграничным, неудержимым ликованием от ощущения того, как вновь сомкнулась ее рука на этой дивной, внушительного обхвата рукояти, Нариэлле осознала, насколько глубоко она любит свой меч.

На лице Брендона отразилось легкое удивление. Он сделал жест, тайный смысл которого был известен лишь немногим волшебникам. С растущим ужасом Нариэлле смотрела, как ее клинок дрогнул, а затем безвольно поник, как увядший на солнце пучок сельдерея. Колдун забрал меч из ее ослабевшей руки и швырнул на другой конец комнаты, где он отскочил от большой мягкой кровати и перепугал кота.

— У тебя нет золота, и все же ты хотела бы получить мою помощь, — сказал он. — Очень хорошо, я помогу тебе. Но взамен я получу…

— Что? — Бюст эльфийской принцессы вызывающе всколыхнулся.

— …тебя.

С хриплым вскриком он прижал ее к груди. Нариэлле ощутила, как его чародейское естество давит ей на бедро, и сейчас она не могла бы сказать, выражали ли чувства, поднимающиеся теперь и в ней, одновременно и страх, и нерешительное радостное предвкушение того, что вот-вот должно было произойти. Он яростно дернул золотую тесьму, одним уверенным движением срывая пышный ворох зеленого бархата с ее с готовностью сведенных плеч. Посыпались и заскакали бесчисленные жемчужины. Кот взвизгнул и метнулся прочь с большой мягкой кровати.


После того как он вернулся, похоронив единорога, он опустился на колени, подобно самому жалкому из просителей, возле кучи свежескошенного сена, которая дала приют столь недавней страсти.

— Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня… Нариэлле?

Ее глаза полнились волнами прилива удовлетворенности и какой-то мягкой нежности к кающемуся чародею.

— Простить тебя, Брендон? За то, что ты сделал из меня настоящего эльфа? О, да ты больший волшебник, чем любой из этих шарлатанов, размахивающих жезлами!

Он игриво выбрал из ее взъерошенных волос ароматные соломинки и запустил ими в кота, который снова вернулся на большую, мягкую, обыкновенную, лишенную романтики, нарочно не замеченную кровать.

— Прости меня за то, что я сомневалась в тебе, любимый. А что до единорога…

Она засмеялась громким переливчатым смехом недавно и так восхитительно обретенной мудрости.

— Громовой Вихрь был преданным зверем, но в душе он понимал, что этот день настанет. Я думаю, он был рад, что все произошло быстро и безболезненно.

Но Брендон не успокоился. Другая, непривычная мука наполнила его сапфировые глаза. С хриплым рыданием он зарылся лицом в мягкие влекущие изгибы ее рук и молил о прощении за то, что когда-то сомневался в ней.

— Это ты чародейка, Нариэлле! — выдохнул он. — Ты нашла здесь слепого, упрямого дурака и сделала из него человека!

— Правда? Ну, ладно. Да, а что до папочки…


Брендон из Черной башни воздел большие нежные руки к небу, не менее голубому, чем его глаза, и превратил врагов лорда Вертига в лягушек. Осада была снята, хотя лорд Иэйархх в своем новом обличье все еще с вызывающим видом слонялся по крепостному рву. Он был окончательно обращен в бегство, когда лорд Вертиг направил контингент вооруженных сетями ловцов, чтобы они собрали тех из врагов, кого смогут поймать. Той ночью в Белом Замке Золотых Арок был устроен великий пир и веселье.

Смеясь, Нариэлле пыталась просунуть еще один поджаренный в масле кусочек между губ своего возлюбленного.

— Что это? — спросил он, стократно возвращая ее радостный смех.

— Кусочки амфибий в масле, — ответила она, размазывая по его груди кисло-сладкий нектар, чтобы потом этим воспользоваться, — попробуй, они восхитительны.

— Вполовину не так восхитительны, как ты, — пробормотал он и, повинуясь неудержимо нахлынувшей на них неодолимой волне взаимного влечения и восхищения, потянул ее под пиршественный стол.

Десерт они пропустили.

Джеймс Бибби ВЛАСТЬ И ПОРОК[125] Перевод И. Савельева

Полуденное солнце обрушилось на город Коумас с жестокостью кузнечного молота. Оно палило массивные городские стены, защищавшие жителей от набегов кочевников-варваров. Оно обжигало дома, магазины, таверны и храмы. Оно жалило людей и животных, толпящихся в лабиринтах улиц. Но больше всего доставалось голове констебля (бывшего инспектора уголовной полиции) Хэйвея, дежурившего на перекрестке Рыночной и Западной улиц.

Почти обессилев, он поднял руку в универсальном жесте, подразумевающем остановку, и поток экипажей, всадников, повозок и перегоняемого скота, запрудивший Обдирочный переулок, нехотя замер. Затем Хэйвей взмахнул другой рукой, и хаотичная толпа транспорта, нетерпеливо ожидавшая проезда по Западной улице, рванулась вперед и потянулась мимо полисмена. На пару мгновений его заинтересовала подвода с деревянными пивными бочонками, издававшая ужасный скрип, но за ней потянулась казавшаяся бесконечной вереница алармов[126] в сопровождении трех погонщиков, и Хэйвей снова погрузился в покаянные думы.

И поделом. В том, что он оказался на этом посту и медленно истекал потом, был виноват только он сам. Неужели он так никогда и ничему не научится? Доктор не раз предупреждал, что чрезмерное потребление пива вредно для здоровья. И вот доказательство его правоты. На вечеринке в честь зимнего солнцестояния в полицейском участке он хватил лишнего, а в результате встал на пути у суперинтенданта Вейрда, тыкал ему в грудь пальцем и рассказывал, почему тот не пользуется популярностью у большинства подчиненных.

Но если суперинтенданту полиции Вейрду что-то и не нравилось, так это пьяный подчиненный, толкующий об излишнем весе и проблеме неприятного запаха, исходящего от его тела… особенно если это было правдой. В обычной обстановке все это повлекло бы за собой лишь жестокую головомойку. К несчастью, после обвинительной речи Хэйвея стошнило прямо на брюки суперинтенданта. На следующее утро он был вызван в кабинет Вейрда, и тяжелое похмелье усугубилось разжалованием в рядовые и назначением в отряд регулировки уличного движения.

При воспоминании о том дне Хэйвей поморщился и попытался отмахнуться от назойливой мухи, на мгновение забыв, где он находится. В тот же момент из Обдирочного переулка хлынул нетерпеливо ожидавший разрешения поток транспорта, и десяток конных повозок тотчас угодил в самую середину стада алармов, а за телегами двинулась подвода, запряженная парой ревущих быков. Несколько перепуганных животных с пронзительными криками рванули в разные стороны, и Хэйвей, закрыв ладонями уши, устремился в укрытие. У дверей магазина он оглянулся. Как раз в эту секунду еще одна громоздкая повозка столкнулась с быками. Хэйвей в ужасе наблюдал, как колесо подводы раскололось, платформа наклонилась набок и пивные бочонки стали скатываться на мостовую и раскалываться на твердых булыжниках.

Спустя всего несколько секунд движение на перекрестке превратилось в сплошную массу визжащих, блеющих и ревущих животных, ругающихся возчиков и застрявших повозок. Еще пару мгновении Хэйвей раздумывал над возможностью восстановить порядок, но затем веление долга было перевешено глубокой и всепоглощающей верой в судьбу. Он внезапно понял, что карьере полицейского настал конец. После такого оглушительного провала уже не будет возможности вернуться. Что ж, не стоит ждать, пока опустится топор. Гораздо лучше самоликвидироваться.

С чувством, близким к облегчению, Хэйвей повернулся спиной к хаосу и побрел к своей любимой таверне. Теперь, когда решение было принято, оставалось сделать две вещи. Ему требовалось выпить несколько пинт хорошего пива и написать заявление об отставке.

Часом позже Хэйвей удобно развалился за столом в темном углу «Зеленой Мантикоры», отхлебнул от второй кружки темного Старого Застойного пива и рассеянно взглянул на лежащий перед ним листок бумаги. Он сумел добраться до «Дорогой суперинтендант Вейрд, вынужден с прискорбием сообщить, что…», а затем вдохновение иссякло. Не успел Хэйвей задуматься, не поможет ли ему третья пинта пива, как его внимание привлекли громкие голоса в противоположном конце зала. Хэйвей поднял голову и увидел инспектора Раасея (бывшего сержанта), который не без труда прокладывал путь через переполненный зал. Сердитые голоса принадлежали клиентам, которым не понравилось, что Раасей привел с собой в таверну большую оседланную лошадь.

Хэйвей устало покачал головой. За время службы ему пришлось повидать немало недалеких полицейских, но Раасей был настоящий уникум. До разжалования Хэйвея Раасей был подчиненным ему сержантом, да и этого ранга он добился только потому, что приходился племянником суперинтенданту Вейрду. У него были свои достоинства, например ревностная и непреклонная преданность Хэйвею и способность неукоснительно выполнять приказы (если только в них не было слов, содержащих более трех слогов), но за все время знакомства Раасей не обнаружил ни малейших признаков интеллекта. Вряд ли можно было удивляться любому из его поступков, но посещение пивной в компании с большой оседланной лошадью было новой ступенью деградации даже для Раасея.

— А, вот вы где, сэр, — произнес Раасей, облегченно улыбнувшись. — Когда я не нашел вас на посту, я решил, что смогу застать вас здесь.

— Теперь ты старше меня по званию, — напомнил ему Хэйвей. — Ты больше не обязан говорить мне «сэр».

— Да, я знаю, сэр, — смущенно ответил Раасей. Затем возникла неловкая пауза. Хэйвей понимал, что должен встать перед старшим офицером, но его не покидало чувство, что в отношении Раасея звание «старший офицер» было равносильно насмешке. С другой стороны, сам Раасей не мог постичь той истины, что теперь он превосходил Хэйвея по званию, а потому в смущении стоял по стойке «смирно», в то время как лошадь мотала головой и пережевывала попавший ей в рот листик салата. Хэйвей отметил некоторую рассудительность в ее взгляде, в очередной раз подивился пустому овечьему выражению глаз Раасея и спросил себя, кто из них двоих был бы лучшим инспектором.

— Могу я узнать, зачем ты привел лошадь в таверну, сэр? — спросил он Раасея.

— Да, сэр. Это дядя Билли… то есть, я хотел сказать, суперинтендант Вейрд, сэр, мне приказал. Он сказал, чтобы я взял свободную лошадь в конюшне и привел ее прямо к вам. А еще он сказал, чтобы вы тотчас доставили свою тощую задницу в офис комиссара полиции, сэр. Он вас ждет немедленно, сэр. — Раасей помолчал и с сомнением оглянулся на лошадь. — По-моему, она совсем не похожа на задницу,[127] сэр.

— К комиссару? Проклятие, я и в самом деле попал в переплет.

— И она совсем не костлявая, сэр.

— Не беспокойся об этом. Сэр.

Снова возникло неловкое молчание, и Хэйвей пригубил пиво. На лице Раасея появились признаки некоторого смятения.

— Он правда сказал, чтобы вы поторапливались, сэр. То есть он сказал, что вы должны быть там вчера, хотя я и не представляю, как вам это удастся. И еще он в очень плохом настроении, сэр.

Хэйвей поднял кружку и допил пиво, а лошадь в это время задрала хвост и вывалила на пол таверны несколько шариков свежего навоза. В зале пивной немедленно поднялся возмущенный крик.

— О боги, — пробормотал Хэйвей, поднялся со стула и взял поводья из рук Раасея.

— Оставайся здесь и прибери этот мусор, — сказал он, разворачивая лошадь мордой к выходу. — Пожалуйста, — добавил он через плечо. — Сэр.

По пути к двери хозяин пивной сердито дернул его за рукав.

— Мы не позволяем приводить в таверну неразумных животных, — заметил он.

— Не беспокойтесь, — ответил Хэйвей. — Он только приберет за лошадью и сразу же уйдет…


Комиссар полиции Алгофилос считался одним из самых влиятельных людей во всем Коумасе. В его подчинении были не только все полицейские отряды, но и городская стража. Вызов в его кабинет мог означать или великую честь, или немедленное окончание служебной карьеры. А может, и жизни, если комиссар был уж очень недоволен. Так что Хэйвей, пустивший рысью своего коня, ощущал, как от мрачных предчувствий у него сжимается желудок. Удивительно, что суперинтендант Вейрд так быстро узнал о беспорядке на перекрестке. И зачем в таком случае вызывать его к комиссару? Это не укладывалось в голове.

А затем, впервые после разжалования, мозг Хэйвея заработал с прежней четкостью. Вряд ли кто-то станет посылать лошадь человеку, которого собирается выгнать! Нет, здесь определенно чувствуется какая-то необходимость. Хэйвей срочно понадобился, значит, возникла потребность в его способностях. Он немедленно воспрянул духом и, усмехнувшись, пустил коня галопом, пригибаясь к самой гриве на извилистых городских улочках.


Суперинтендант Вейрд в расследовании преступлений придерживался наипростейшей тактики. Если происходило нечто неприятное, он выпускал своих инспекторов, чтобы арестовать и допросить нескольких невиновных свидетелей, а потом пытал их, пока не получал полного признания вины от одного из задержанных. Преимуществом этого способа было быстрое и стопроцентное раскрытие любых преступлений. Хэйвей видел в его тактике по крайней мере один недостаток: истинный виновник преступления весьма редко подвергался наказанию. Сам он предпочитал точное и скрупулезное расследование, которое часто, хотя и не всегда, выводило на след тех, кто совершил правонарушение, и только тогда производил арест. Такой метод требовал гораздо больше времени, но, как порой замечал суперинтендант, был единственно возможным для дела.

Вскоре Хэйвей свернул по аллее к зданию комиссариата, расположенному на вершине одного из десяти городских холмов. У парадной лестницы он заметил полицейский экипаж и суперинтенданта Вейрда, нетерпеливо шагающего взад и вперед. Хэйвей подскакал ближе, осадил лошадь и неловко спрыгнул на землю.

— Наконец-то, наконец-то, — проворчал Вейрд. — Ты заставляешь себя ждать.

— Я… э-э-э, в Обдирочном переулке возникла пробка, сэр.

— Ладно. Можешь считать себя восстановленным в прежнем звании.

Вейрд почувствовал себя счастливым, словно орк перед концом рабочего дня.

— Благодарю вас, сэр.

— Не стоит меня благодарить, скажи спасибо комиссару. Он хотел видеть именно тебя. — Вейрд ткнул пальцем в роскошную дверь наверху лестницы. — Он сам тебя проинструктирует. Но держи меня в курсе расследования.

— Да, сэр.

— Хорошо. — Вейрд развернулся и забрался в ожидающий экипаж, но тотчас высунулся из окна. — Хэйвей, ты мне не нравишься. Ты груб, непочтителен и совсем не так умен, как тебе кажется. Так что постарайся не наделать роковых ошибок в этом деле, а то я приложу все усилия, чтобы они обернулись против тебя. Роковым образом.

Экипаж дернулся с места, и голова Вейрда звонко стукнулась об оконную раму. Хэйвей дождался, пока экипаж не скроется в аллее, а потом легко взбежал по ступеням. Несмотря на предостережение суперинтенданта, он был счастлив снова заняться делом.


Срочность предстоящего дела стала ему абсолютно ясной, как только Хэйвей назвал свое имя ливрейному лакею в приемной. Прежде вызова к комиссару приходилось ожидать не меньше двух часов, но на этот раз его немедленно провели сквозь многочисленные приемные, и инспектор предстал перед столом комиссара полиции.

Алгофилос был невысоким, худощавым мужчиной с посеребренными сединой волосами и заостренными чертами лица, излучавшего силу и уверенность. Несмотря на голубой мундир, на первый взгляд он казался добрым и искренним, и только потом вы замечали в его глазах холодный расчет. Он был похож на священника, но с примесью хищного горностая. Комиссар жестом пригласил его сесть и впился в лицо восстановленного в звании инспектора внимательным взглядом.

— Я хотел бы, чтобы вы расследовали одно дельце, — сказал он. — Но оно требует величайшей… деликатности. Вы меня понимаете?

— Я могу держать рот на замке, сэр.

— Хорошо. — Комиссар откинулся назад в своем кресле и сцепил перед собой кончики пальцев. — Так случилось, что я являюсь членом одного… клуба. Это частное заведение, где в свободные от службы часы я стараюсь отдохнуть и расслабиться. Всех членов этого клуба… можно сказать, привлекает такой вид отдыха, который, стань он известен широким массам, мог бы повредить репутации людей, обладающих властью и авторитетом.

Многословное вступление комиссара стало действовать Хэйвею на нервы.

— Вас шантажируют, — выпалил он.

— Точно. Коротко и верно.

— Сэр, могу я узнать название этого заведения?

— Можете. Это «Клуб Нечестивцев».

— Что? Этот развратный… притон, э-э-э, я хотел сказать… — Хэйвей старался подобрать более подходящие слова, а комиссар все так же внимательно за ним наблюдал. — Не слишком ли рискованно посещать такой клуб, сэр? Для человека с вашим положением… Кто-нибудь обязательно вас узнает.

— Одним из условий клуба является полная анонимность его членов.

— И как этого можно добиться?

— Все посетители носят капюшоны. Хэйвей с трудом сдержал дрожь отвращения.

— А как же тогда вас могут шантажировать, сэр? — поинтересовался он.

— Именно это я и хотел бы узнать с вашей помощью. — Алгофилос открыл ящик письменного стола и вынул небольшой свиток пергамента, который протянул Хэйвею. — Три ночи назад мне вручили это в клубе.

— Кто?

— Дэниэл, бармен. Свиток отдал ему один из членов клуба, естественно, анонимно.

Хэйвей развернул пергамент. Послание на нем было написано аккуратными печатными буквами, явно рукой образованного человека. Содержание гласило:

«Мой дорогой комиссар, я не без некоторого удивления узнал, что вы являетесь членом этого клуба. Уверен, что вы предпочли бы сохранить этот факт в тайне от широкой аудитории. Вскоре я снова свяжусь с вами, чтобы предложить способ сохранить наш секрет».

— Теперь вам ясно, почему я решил прибегнуть к вашей помощи, — заговорил Алгофилос — Очень важно отыс-

кать и арестовать именно этого человека. Я предложил вам в помощь сержанта Раасея…

— Сержанта Раасея?

— С этого момента. — Алгофилос выбрал один из пергаментов, лежавших на столе, поставил на нем свою подпись и протянул Хэйвею. — Я вызывал вас вчера, но суперинтендант Вейрд доложил, что вы разжалованы, и прислал вместо вас Раасея. Но у этого человека при слове вроде «последовательность» начинается носовое кровотечение, так что он вряд ли в состоянии справиться с проблемой. Вы хотели бы привлечь еще кого-то?

— Констебля Кратавана, сэр. Сержант Раасей неплохо исполняет приказы, но у Кратавана имеются мозги.

— Хорошо.

— И еще мне потребуется посетить клуб, сэр. Возможно, уже сегодня вечером.

— Я понимаю. Если вам потребуется проникнуть в более… укромные уголки, скажите, что вы хотите навестить Венди.

— Венди. Хорошо.

— И еще, инспектор, мне кажется, вам лучше действовать скрытно, как там принято. Не исключено, что вас попросят надеть определенный… костюм.

— Другими словами, сэр, мне придется одеться так же, как и остальным клиентам. Я понимаю.

— Прекрасно. Осталось довести до вашего сведения еще одно обстоятельство. — Алгофилос наклонился вперед и положил руки на стол. — Вы должны преуспеть в этом деле. Неудача будет иметь самые печальные последствия для нас обоих.

Хэйвей громко сглотнул и кивнул.

— Сэр, вы можете на меня положиться, — убежденно произнес он. — Я вас не подведу.


Весь обратный путь от комиссариата до своего участка Хэйвей старался сосредоточиться на стоящей перед ним задаче и не думать о том, что его ждет в случае провала. В полицейской конюшне он отдал поводья одному из конюхов, а сам прошел через боковую дверь и поднялся по узкой винтовой лесенке на верхний этаж, где располагался его старый кабинет.

Перед дверью он остановился взглянуть на маленькую, неровно висящую табличку. На ней довольно кривыми буквами было написано: «Иншпектер Раасей». Воздев глаза к небу, Хэйвей толкнул дверь и шагнул в комнату.

Кабинет остался в том же самом виде, в каком он его оставил несколько месяцев назад. Стол был завален перга-ментами и старыми газетами, шум и ароматы прожаренного солнцем города свободно проникали через распахнутое окно, а у камина стоял Раасей, с отсутствующим видом глядя в потолок. Единственным новым предметом в кабинете оказалось раздолбанное ведро с конским навозом в руке Раасея.

— Раасей, что ты собираешься делать с этом ведром? — воскликнул Хэйвей.

— Вы приказали мне прибрать конский навоз, сэр, — ответил Раасей.

— Да, но… Впрочем, неважно. Избавься от него.

Раасей сделал пару шагов вперед и, прежде чем Хэйвей успел его остановить, вывалил содержимое ведра за окно. Снизу донеслись возмущенные выкрики.

Хэйвей устало покачал головой и протянул Раасею подписанный Алгофилосом пергамент.

— Раасей, мне очень жаль, — сказал он, — но получилось так, что ты снова стал сержантом.

— Правда, сэр? О, как хорошо! Хэйвей изумленно уставился на Раасея.

— Похоже, что ты доволен.

— Очень, сэр! Я уже соскучился по обязанностям сержанта. — Раасей немного понизил голос. — Так гораздо веселее, чем в офицерском мундире, если мне позволено будет заметить.

— Что ж, ладно. Можешь идти и порадовать этим известием дядю Билли. Потом отыщи констебля Кратавана и скажи, что он снова работает на меня. Я хочу, чтобы вы оба к шести часам вечера явились в заведение «Крылатый дракон».


«Клуб Нечестивцев» стоял в Хмельном тупике, узкой тихой улочке за рынком, неподалеку от Эльфийского квартала. Это было большое, стоящее особняком здание, окруженное деревьями и кустами, и случайный прохожий вполне мог принять его за особняк богатого купца.

Хэйвей, немного не доходя до клуба, замедлил шаг и повернулся к Раасею и Кратавану. Начинало смеркаться.

— Ну вот, джентльмены, — негромко сказал он, — перед нами фешенебельный публичный дом. В его стенах в то или иное время побывало большинство шишек города. Так что действовать придется со всей осмотрительностью.

Раасей смущенно открыл рот и попытался что-то спросить, но Хэйвей его оборвал.

— Это значит держать рот на замке и не соваться, куда не следует, — сказал он сержанту. — Знаешь, сержант, пожалуй, тебе лучше остаться снаружи, на внешнем наблюдении. — Хэйвей поднял руку, снова предваряя вопрос Раасея. — Останешься на посту. Спрячься в кустах и не высовывайся, пока я не разрешу. Кратаван, пойдешь со мной.

Раасей нырнул в кусты, а Хэйвей и Кратаван пошли по дорожке мимо фонтана, в котором струя воды била из довольно неприличной скульптуры. На решительный стук Хэйвея дверь мгновенно отворил слуга в ливрее, и оба полицейских вошли в длинный, отделанный деревянными панелями холл. Впереди виднелись две резные двери, из-за которых доносился гул голосов.

— Вот мы и на месте, — пробормотал Хэйвей, затем отворил ближайшую дверь и оказался в зале длиной не менее сорока футов, с высокими потолками, экзотическими гобеленами на стенах и таким толстым ковром на полу, что в нем можно было потерять ботинки. Вдоль стены шли неглубокие альковы с полукруглыми диванами и маленькими мраморными столиками. В дальнем конце имелся небольшой мраморный бар, и бармен в белой рубашке проворно смешивал коктейли из содержимого десятков бутылок, стоявших на полках за его спиной.

В зале было около двух десятков посетителей. Шестеро или семеро из них имели вид зажиточных купцов — пожилые дородные мужчины в дорогих костюмах и с тем раздражающе самодовольным видом, который дает только богатство. Каждый из них развалился на диване с бокалом дорогого напитка в одной руке и невероятно красивой девушкой в другой. Еще несколько таких же красоток стояли возле стойки бара. На всех девушках были дорогие, хотя и очень откровенные платья, и все они обратили на вошедших Хэйвея и Кратавана почти плотоядные взгляды.

Хэйвей облокотился о мраморную стойку, неторопливо вздохнул и стал наблюдать, как бармен заканчивает взбивать два ярко-зеленых коктейля, где фруктов содержалось больше, чем в завтраке мартышки.[128] Наконец он вставил в бокалы два крошечных бумажных зонтика, передал напитки одной из девушек и обратил вежливый вопрошающий взгляд на инспектора.

— Слушаю вас, сэр, — сказал он. — Чем могу помочь?

— Я бы… Я бы хотел увидеть Венди, — ответил Хэйвей.

— Хорошо, сэр. Прошу сюда.

Хэйвей обернулся и увидел, что одна из красоток завладела рукой Кратавана и что-то нашептывает ему на ухо. Лицо констебля густо залилось краской, а рот приоткрылся.

— Кратаван! — резко окликнул его Хэйвей. — Оставь эту прекрасную леди и иди за мной.

Кратаван с трудом отвлекся от девушки. Он слегка дрожал.

— Сэр, — прошептал он, — нам оплатят издержки?

— Нет, не оплатят! А теперь шагай за мной! Бармен поджидал их у двери справа от стойки. Он трижды громко стукнул по створке, и в двери открылось небольшое зарешеченное окошечко.

— Атали, эти два джентльмена хотят видеть Венди, — сказал бармен.

Решетчатое окошко захлопнулось, и дверь отворилась. Хэйвей и Кратаван шагнули вперед, и створка тотчас закрылась за ними, загородив собой свет из большого зала.

Они оказались в такой темноте, что едва могли что-то рассмотреть, но затем глаза привыкли к сумраку, и впереди появилась неясная фигура еще одной хорошенькой девушки. В обеих руках она держала по корзинке с какими-то темными одеяниями. Позади девушки вдоль одной стены тянулся ряд шкафчиков, а с другой стороны чернели пустые кабинки для переодевания.

— Господа, — хрипловатым голосом обратилась она к гостям, протягивая каждому но корзинке, — не угодно ли вам переодеться в эти костюмы, а потом я провожу вас в комнату Вэнди.

— Что за… — начал Кратаван, но Хэйвей не дал ему договорить.

— Хорошо, э, Атали. Как вам будет угодно.

— Хороший мальчик, — прошептала Атали, затем дверь в дальнем конце комнаты открылась и закрылась, и девушка исчезла.

Спустя пять минут они совершенно изменились. Костюмы были сшиты из черного латекса и состояли из обтягивающих штанов и майки, в которых каждое движение причиняло неудобство, да еще из тесного капюшона с прорезями для глаз и носа. Хэйвей с трудом мог что-то видеть через эти отверстия, поскольку в помещении и так было довольно темно, так что он начал понимать, как трудно было посетителям рассмотреть друг друга.

— Пошли, Кратаван, — сказал он. — Давай поскорее покончим с этим делом.

Они не без труда добрались до двери. Набрав полную грудь воздуха, Хэйвей шагнул за порог и тотчас замер. Он не ожидал увидеть ничего хорошего, но то, что открылось перед его взором, превзошло все опасения.

Он оказался в огромной комнате, которую кто-то не без успеха попытался стилизовать под подземную темницу. Мерцающие факелы торчали в подставках на голых каменных стенах, пол был замощен большими плитами, а сводчатый потолок покрывали разводы плесени и хлопья пыльной паутины. Справа на стене висели цепи, кандалы и наручники, в которых были закованы несколько мужчин в темных костюмах и капюшонах, и стояло несколько подставок с хлыстами, плетьми и тому подобными предметами. В центре зала стояли орудия истязаний вроде дыбы и позорного столба, а в противоположной стене виднелись две двери с табличками «Детская» и «Гауптвахта».[129] Совершенно неуместным в такой обстановке казался уставленный дорогими напитками бар, за которым присматривал полуорк[130] в элегантном черном жилете.

Здесь тоже присутствовало несколько привлекательных девушек, одетых в облегающие черные кожаные костюмы, высокие сапоги и полумаски. На всех клиентах были такие же, как на Хэйвее и Кратаване, костюмы, лишь в одном или двух случаях немного измененные своими хозяевами. В частности, один тучный высокий человек, прикованный к стене наручниками, вырезал из штанов ширинку, и его интимные органы были выставлены на всеобщее обозрение.

Хэйвей с отвращением уставился на толстяка.

— Я кое-что вспомнил, — прошептал он, обращаясь к Кратавану. — Надо забрать мои часы у ростовщика.

— Сэр, — возбужденно зашептал Кратаван, не отрывая взгляда от бара. — Мне кажется, я узнал бармена. Мы несколько раз ловили его на карманных кражах.

Хэйвей сосредоточился.

— Так-так-так, — забормотал он. — Дэнни-воришка. Что он здесь делает? Кратаван, оставайся тут и гляди в оба. Я пойду перекинусь парой слов с Дэнни.

Едва он подошел к стойке, как бармен вопросительно поднял голову.

— Слушаю, сэр, что желаете?

— Желаю тебе шесть месяцев тюрьмы, если не ответишь на мои вопросы, Дэнни, мальчик мой, — негромко ответил Хэйвей.

— Что за… — пролепетал Дэнни. — Кто?..

Хэйвей быстро оглянулся по сторонам и приподнял краешек капюшона, открывая часть лица.

— Мистер Хэйвей! Я должен был это предвидеть! Сюда приходит чуть не половина всего полицейского состава!

— Дэнни, я здесь не ради забавы. Мне нужны ответы на некоторые вопросы. Кое-кто вздумал шантажировать высокопоставленного офицера, и письмо с угрозами прошло через твои руки.

— Мистер Хэйвей, клянусь, я не знал, что было в том письме. — Дэнни беспокойно огляделся и перешел на шепот. — Я не могу здесь разговаривать, это слишком опасно. Давайте встретимся позже, когда я закончу работу. В гостинице «Уэйр», в десять часов.

Хэйвей кивнул, а затем перегнулся через стойку и схватил бармена за отвороты жилета и притянул к себе.

— Не подведи меня, Дэнни. Мне очень не нравится этот случай, и я могу сильно рассердиться.

— Не подведу, мистер Хэйвей, обещаю.

Хэйвей отпустил перепуганного полуорка и вернулся к Кратавану. Под неудобным костюмом его тело уже стало липким от испарины, а запах застарелого пота и множества мужских тел становился невыносимым.

— Пошли, Кратаван, — сказал он. — Давай выбираться отсюда. Я нуждаюсь в кружке пива как никогда прежде…


После пяти минут неловкости и смущения они оказались за пределами клуба и вдохнули теплый вечерний воздух. Хэйвей постарался успокоиться.

— Не могу поверить! — вздохнул он. — Никогда в своей жизни я не чувствовал такого замешательства. Никогда! Я хотел сказать…

Хэйвей умолк, и Кратаван с трудом удержался от усмешки.

— Мне показалось, что вы понравились Атали, сэр, — заметил он с невинным видом.

— Понравился? Этого только не хватало! Когда она предложила мне свою помощь, я думал она собирается снять с меня рубаху! Я не ожидал, что она решится на такое!

Не переставая сокрушенно качать головой, Хэйвей зашагал по дорожке, но вскоре остановился и огляделся.

— И куда подевался этот идиот Раасей? — пробормотал он. — Раасей! РААСЕЙ!

— Сэр? — раздался из кустарника сдавленный шепот.

— Где ты?

— Здесь, сэр.

Наступила тишина, но ничего не произошло.

— Что ты там делаешь, парень? — прошипел Хэйвей.

— Прячусь, сэр. Вы приказали мне скрыться в кустах и не высовываться, пока вы сами не скажете, сэр.

— О господи! Слушай, мы с Кратаваном сейчас идем в гостиницу «Уэйр», а ты остаешься здесь и продолжаешь наблюдение за местностью…

Из кустов высунулась голова Раасея. Он явно был недоволен. Лицо покрылось грязными разводами, а с правого уха на паутинке свисал большой черный паук.

— Сэр… — протянул он.

— И если Дэнни-воришка выйдет из дома, следуй за ним, — продолжал Хэйвей. — Ты должен проследить, чтобы он присоединился к нам в «Уэйре».

— Но, сэр! — запротестовал Раасей. — Здесь рядом со мной ползает большая грязная змея!

— Я ей сочувствую. Сержант, выполняйте приказ!

— Слушаюсь, сэр.

Раасей вместе с пауком шумно погрузился в кусты, а Хэйвей в сопровождении Кратавана продолжил свой путь.


— Что-то в этом деле не сходится, — пожаловался Хэйвей, когда Кратаван поставил перед ним третью кружку Жемчужного светлого эля из пивоварни Гоббо. — О, благодарю, Кратаван… Я хотел сказать, что не могу пока понять причины шантажа. В этом клубе сплошь грязные богатеи. А малыш Дэнни здорово перепугался. Знаю, иногда я бываю излишне суровым, но не до такой же степени. Кто-нибудь наблюдал за нашим разговором?

— Толстый мужик с голым задом проявил некоторый интерес. Но, может, он…

Кратаван не успел договорить, как входная дверь распахнулась, полисмен из уличного патруля торопливо осмотрел посетителей и устремился к их столику.

— Инспектор Хэйвей, сэр! — выпалил он. — Сержант Раасей просит вас срочно вернуться! В клубе произошло убийство, сэр!


Дэнни-воришка лежал на холодном каменном полу пивного погреба рядом с большой белой раковиной. Его невидящие глаза уставились в потолок, а рот так и остался открытым. Жилет и волосы бармена промокли насквозь, и даже на лице еще сохранились капли воды.

Хэйвей со вздохом обернулся к сержанту Раасею, стоящему рядом с пирамидой пивных бочонков. Он был одет в такой же костюм из латекса, как и тот, что пришлось недавно носить инспектору, то и дело переступал с ноги на ногу и буквально кипел от возмущения. Рядом стояли Кратаван и одна из девушек заведения.

— Так, — произнес Хэйвей. — Сержант, расскажи-ка все еще раз.

— Я был на посту, как вы и приказали, сэр, когда откуда-то сзади раздались отчаянные крики. Я сразу обежал здание и увидел, что дверь пивного погреба открыта. — Раасей показал на деревянную дверь в дальнем углу погреба, которая все еще была распахнута в ночь. — Я забежал внутрь и обнаружил одну из молодых женщин, она-то и кричала, а Дэнни висел на раковине, головой под краном. Я его вытащил, но он уже был мертв, сэр, и я послал молодую леди поискать патрульного, чтобы вызвать вас, сэр.

— Раасей, ты поступил правильно. А теперь…

— А потом я прошел туда и попал в клуб, сэр… — Раасей показал на другую дверь за его спиной. — А там что-то вроде подземелья, и мужчина в странной одежде приказал мне надеть этот костюм…

— Да, я…

— А вы сказали делать то, что приказано, — нетерпеливо продолжал Раасей. — Так что я переоделся, а мужчина приказал его высечь хлыстом, а потом другой человек приказал мне нагнуться над большим столом, и…

— Да-да, я все понимаю! — прервал его Хэйвей. — Извини, сержант, но ты должен был выполнять только мои приказы.

— Но он…

— Извини. — Хэйвей снова не дал ему договорить. — Вот что, Кратаван, помоги Раасею переодеться и доставь его домой. Он пережил несколько неприятных моментов. А потом встретимся в участке.

Кратаван вывел все еще лопочущего Раасея через дверь, ведущую в клуб, взволнованная девушка последовала за ними, а Хэйвей сосредоточил свое внимание на теле Дэнни. Бармен, предположительно, открыл дверь и впустил убийцу, а следовательно, им мог быть кто угодно.

В этот момент на пороге наружной двери появилась знакомая инспектору фигура пожилой женщины, одетой во все черное. Это была мадам Мин, патологопрорицательница из полиции. В одной руке она держала предмет, напоминающий закрытую темным платком клетку; оттуда явственно доносилось слабое попискивание. В другой руке у женщины был небольшой чемоданчик с магическими принадлежностями. Хэйвей подавил стон. Он всегда придерживался мнения, что в раскрытии причин смерти требуется более научный подход, чем заклинания и прочая чепуха, применяемая мадам Мин.

— Привет, Хэйвей, — приветствовала его женщина хриплым голосом и поставила клетку на пол. — Что ты приготовил для меня на этот раз?

— Это довольно ясный случай, Мин, — ответил он. — Тебе здесь нечего делать. Кто-то утопил бармена Дэнни в его собственной мойке.

— Вздор, парень. Я уже ощутила присутствие его духа и могу сказать одну вещь. Его никто не топил. Нет, судя по ауре боли, я бы сказала, что отравление гораздо вероятнее.

— Да брось ты, Мин, его нашли висящим на мойке, головой в раковине.

— Это еще не значит, что причиной смерти была вода. Но мы сейчас все узнаем. Лучше поспешим сделать вскрытие.

Мин вытащила из чемоданчика острый нож с узким лезвием и опустилась на колени рядом с трупом. Хэйвей удивленно посмотрел на нее, поскольку обычно Мин прибегала к помощи свечей, благовоний и заклинаний.

— Ты всегда настаивал на более научном подходе, — сказала она, освобождая живот Дэнни от одежды. — Что ж, я освоила новый метод. Смотри.

Хэйвей не без содрогания увидел, как Мин сделала длинный надрез на бледной коже, но затем, почувствовав тошноту, отвернулся.

— О боже, Мин, — воскликнул он. — Неужели это необходимо?

— Нельзя сделать омлет, не разбив яиц. Так, теперь найдем желудок… А, вот и он! Сделаем еще один разрез… Достанем часть содержимого… и…

Писк усилился, и Хэйвей, обернувшись, увидел, что Мин сняла темный платок с клетки. Четыре тощих цыпленка энергично клевали какое-то темное вещество, брошенное Мин на пол клетки, а патологопрорицательница спокойно вытирала полотенцем окровавленные руки.

— Что там, черт возьми, происходит?

— Они поедают содержимое его желудка. Последнее, что он ел и пил.

— Но зачем?..

— Подожди немного. А теперь полюбуйся!

Цыпленок перестал клевать темную массу, и его вырвало. Один за другим и остальные трое птенцов повторили его действия.

— Видишь? — Мин от возбуждения буквально подпрыгивала на месте. — Всех четверых тошнит!

— Что тут удивительного? Я и сам чувствовал бы себя так же.

— Нет, у цыплят более крепкие желудки. Если бы это случилось с одним, сомнения бы остались. Но все четверо? Нет, здесь определенно был яд. И довольно сильный.

— Мин, ты уверена?

— Могу поклясться своей жизнью, друг мой. Хэйвей торопливо развернулся на звук открываемой

двери и увидел одну из хозяек заведения.

— Инспектор, ваши друзья покинули клуб, — произнесла она странно знакомым голосом.

— Хорошо. Благодарю вас, мисс… э-э-э…

— Атали.

— Верно, Атали. Прости, я не узнал тебя при свете! — От смущения Хэйвей начал заикаться. — Послушай, ты не могла бы помочь… Нет, я хотел только попросить ответить на несколько вопросов.

— Прошу вас, инспектор.

— Ты не знаешь, Дэнни что-нибудь ел или пил незадолго до смерти?

Девушка сосредоточенно нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Мне кажется, кто-то из клиентов угостил его виски. Дэнни что-то отхлебывал из бокала. Я могу показать вам.

Хэйвей последовал за девушкой и очутился в зале-темнице, позади стойки бара. Теперь помещение опустело, и только пожилая уборщица мокрой шваброй собирала с пола мусор. Атали показала округлый хрустальный бокал на рабочем столике под мраморной стойкой бара.

— Вот этот бокал, — сказала она.

Хэйвей поднял его. На дне оставалось несколько капель виски и пара каких-то кристаллов. Инспектор осторожно опустил палец в стакан, выловил один из кристаллов, понюхал, а затем положил на язык. Резкий, жгучий вкус рассеял все сомнения. Это был яд. Один — ноль в пользу Мин.

— Атали, в зале в тот момент было много клиентов?

— Трое или четверо.

— Ты их знаешь?

— Я не могу знать никого из гостей Венди. Все они входят со своими ключами, и их никто не видит, пока гости не переоденутся. А потом они все выглядят одинаково.

— Ну, некоторые все же выделяются, — заметил Хэйвей. — Например, тот толстяк в дырявых штанах…

— А, вы имеете в виду Горгара.

— Вероятно. Он был при этом?

— Да, мне кажется, был.

Хэйвей задумался, но заметил, что Атали не отрывает от него пристального взгляда.

— Что-нибудь не так? — поинтересовался он.

— Вы так и не вспомнили меня? — спросила девушка.

— Мы знакомы?

— Мы встречались, хотя с тех пор прошло немало времени. Два года. Тогда я еще работала на улице. Один из клиентов избил меня, и я пришла в участок, чтобы написать заявление. Меня допросил сержант Хогман, а потом он заявил, что я ничего другого и не заслуживаю, и пытался изнасиловать прямо в участке. Остальные полицейские только смотрели и ухмылялись, а вы вмешались. Вы сказали, что забираете меня, вывели из участка и отвезли домой в экипаже.

— Так это была ты!

Хэйвей помнил избитую и грязную девчонку, но не узнавал ее в красивой молодой женщине, не отводившей от его лица огромных глаз.

— Я знаю, что могло случиться, если бы не ваше вмешательство, — продолжала она. — И я всегда останусь вам благодарной. Могу я еще чем-нибудь помочь?

— Пожалуй, можешь. У этого Горгара есть личный шкафчик для одежды?

— Да.

— Я хочу в него заглянуть.

Атали кивнула. Она порылась в ящичке рабочего стола и вытащила небольшую связку ключей. Сняв со стены один из факелов, девушка провела Хэйвея по короткому коридору в комнату для переодевания. Потом она передала факел инспектору, выбрала один из ключей в связке и отперла шкафчик.

За дверцей было единственное отделение, где висели штаны, майка и капюшон из латекса. Хэйвей поднес факел поближе и внимательно осмотрел костюм. Он определенно принадлежал Горгару — дыра на месте ширинки была видна совершенно отчетливо. В нос ударил неприятный запах, и Хэйвей спросил себя, стирались ли когда-нибудь эти тряпки.

Он закрыл дверцу шкафа и немного подумал. Все встало на свои места.

— Атали, — наконец заговорил он. — Мне бы хотелось, чтобы ты помогла нам и завтра. Но дело в том, что тебе может грозить опасность…


В полицейский участок Хэйвей вернулся лишь к полуночи. На скамье в приемной его дожидался Кратаван. При виде инспектора он поднялся.

— Раасей благополучно добрался до дома? — спросил Хэйвей.

— Да, сэр.

— Как он?

— Сразу лег в постель, сэр. Говорит, что сидеть очень больно.

У Кратавана странно сморщилось лицо, словно он сдерживался из последних сил.

— Это совсем не смешно, — заявил Хэйвей, но в следующее мгновение они оба взорвались хохотом.

— Это очень странное дело, сэр, — сказал Кратаван, когда смех несколько поутих.

— Ну, не такое уж и странное. По мне, так это обычное проявление человеческой натуры. Жадность, зависть, ревность… Как и во всяком другом случае, все сводится к мотиву.

— Деньги?

— Деньги — это еще не все, Кратаван. А теперь отправляйся и выспись. Утром встретимся на квартире Раасея. Я хочу, чтобы он тоже присутствовал на финале.


Рано утром на следующий день, когда Хэйвей вошел в кабинет суперинтенданта, Вейрд сидел за столом и подписывал какие-то бумаги. Он неприветливо взглянул на инспектора.

— Ты уже приблизился к решению этой проблемы? — рявкнул он, не тратя времени на приветствия.

— Думаю, да, сэр, — ответил Хэйвей. — Появилась возможная свидетельница, девушка из заведения по имени Атали. Мне кажется, у нее есть ответы на некоторые вопросы. Собираюсь расспросить ее сегодня вечером.

— Что ж, ради твоего блага, надеюсь, она сможет помочь. Комиссар проявляет нетерпение. У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы распутать дело. А теперь убирайся с глаз долой.


Часом позже Хэйвей шагал по захудалой улочке к квартире Раасея, где его должен был ожидать и констебль Кратаван. Оба его помощника при встрече проявили заметное беспокойство.

— Привет, парни! — энергично поздоровался Хэйвей. — Вы готовы продолжить расследование?

Раасей проявил не больше радости, чем орк при известии, что ему предстоит банный день.

— Сэр, мне очень не хочется туда возвращаться.

— Чепуха, парень! Мы с Кратаваном будем рядом. И на этот раз не придется рядиться в их ужасные тряпки. Кроме того, нам предстоит вывести на чистую воду одного из тамошних подонков.

— Правда, сэр?

— Точно. — Хэйвей похлопал обоих по спине и решительно усмехнулся. — Поверьте мне, мы их раскусили.


Горгар тревожно оглянулся по сторонам, надел на голову капюшон и по узкой тропинке проскользнул к боковому входу для постоянных клиентов «Клуба Нечестивцев». Сейчас самым важным для него было остаться неузнанным. Остановившись перед дверью, он настороженно прислушался, затем вставил ключ в замок. Дверь беззвучно отворилась, и он по темному коридору прошел до раздевалки. Везде царил полумрак, но по опыту прошлых посещений Горгар знал, где находится ручка, и бесшумно открыл и эту дверь.

Внутри тоже было почти темно, как и всегда, так что он смог разобрать лишь силуэт поджидавшей девушки.

— Атали, это ты? — спросил он.

— Да, сэр, — ответила она. — Могу я вам помочь?

— Да, я думаю, твоя помощь понадобится. Мы одни?

— Да, сэр.

Горгар нащупал в кармане рукоятку узкого, словно шило, кинжала и незаметно для девушки вытащил оружие.

— Не могла бы ты подойти ко мне на минутку? — негромко попросил он.

Внезапно вспыхнули сразу три факела, и дверь одной кабинки резко распахнулась. При виде выходящих Хэйвея, Раасея и Кратавана Горгар испуганно вскрикнул. Кратаван и Раасей держали наготове мечи, а у Хэйвея в руках были только наручники, которые он и поднес вплотную к лицу Горгара.

— Возможно, это тебе придется по вкусу, — произнес инспектор. — Горгар, ты арестован за убийство бармена Дэнни и за покушение на жизнь присутствующей здесь Атали.

Хэйвей поднял свободную руку и сорвал капюшон с головы Горгара.

Кратаван и Раасей изумленно вскрикнули. Перед ними предстал суперинтендант Вейрд.

— Дядя Билли! — пролепетал Раасей. — Что происходит? Вы тоже принимаете участие в операции?

— Так и есть, Хэйвей, — сердито заявил Вейрд. — Я здесь, чтобы проверить твое хваленое мастерство!

— Нет, сэр, все совсем не так. Вы пришли, чтобы убрать последнего свидетеля, как убрали Дэнни.

— Хэйвей, если ты…

— Не стоит пытаться оказывать сопротивление, сэр. Хэйвей распахнул дверь шкафчика Горгара и вытащил оттуда темный костюм с прорехой на штанах.

— Мне кажется, он как раз вам впору, — сказал Хэйвей. — И очень сильно пахнет. Очень характерный запах. Я же говорил, что у вас проблемы с личной гигиеной, сэр. Как только Атали открыла этот шкафчик, я догадался, кому принадлежит костюм. Кроме того, я уверен, стоит вам его надеть, как многие служащие этого заведения узнают вас по… некоторым обнаженным частям тела. Честно говоря, я бы согласился заплатить, чтобы присутствовать при этом опознании.

Суперинтендант Вейрд тяжело вздохнул.

— Я сделал все, что мог, лишь бы избавиться от тебя, Хэйвей, — сказал он. — Надо было твою голову засунуть в раковину для мытья посуды.

В следующее мгновение одним движением руки он поднял кинжал и пронзил себе живот. Никто не успел ему помешать. На долю секунды его глаза встретились с взглядом Хэйвея, затем закатились, и суперинтендант замертво рухнул на каменный пол.


— Но зачем ему все это, шеф? — спросил Кратаван по дороге обратно в участок. — Суперинтендант и так купался в деньгах. Зачем ему кого-то шантажировать?

— Власть, парень. Все дело в стремлении к власти, — отвечал Хэйвей. — Вейрд достиг предела своей карьеры. Единственной ступенькой вверх могло бы стать его назначение комиссаром полиции, но Алгофилос не собирался уходить, кроме того, он моложе, чем Вейрд. И все же в случае его отставки суперинтендант был бы первым кандидатом для замены. А теперь давай поторапливаться. Мне надо закончить всю бумажную работу к пяти часам. Одна молодая леди будет ждать, чтобы я забрал ее из клуба после работы…


Без десяти минут пять Хэйвей сбежал по лестнице в приемную полицейского участка. Он уже намеревался выскочить из двери на улицу, как кто-то схватил его за рукав. Обернувшись, он увидел перед собой усмехающуюся мадам Мин.

— Ну, видел? Я была права! — воскликнула она.

— Да, Мин. Мои поздравления.

— Научный метод, как ты и говорил.

— Прекрасная работа.

— В участке ходят слухи, что ты станешь следующим суперинтендантом, — поведала ему Мин. — Вот здорово! Ты всегда хотел, чтобы показания патологопрорицателей могли иметь силу в суде. Мы можем организовать новое подразделение! Я обучу несколько своих коллег, мы закупим для них цыплят, и как только случится новое убийство…

— Постой, постой! — прервал ее Хэйвей, освобождая рукав из пальцев прорицательницы. — Ты что, шутишь? Неужели ты всерьез считаешь, что я образую целое отделение из старых, выживших из ума теток и писклявых цыплят? Господи, да комиссар в ту же секунду выгонит меня вон!

Он решительно шагнул к двери, но затем обернулся для заключительного выстрела.

— И как мы, по-твоему, это назовем, а? — спросил он. — Отдел дрессированных цыплят?

Мин пожала плечами.

— А как насчет отряда куриц-ищеек? — предложила она.

Но Хэйвей уже убежал, и ответить ей было некому.

Энтони Армстронг ЧУДЕСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ МИСТЕРА КОРПУСТИ[131] Перевод О. Полухина

Мой рассказ — чистая правда, но, к сожалению, я ничем не могу это подтвердить. Я упустил свой шанс, и теперь уже слишком поздно. К тому же история эта такова, что ей вряд ли поверят даже такие доверчивые простаки, которые под честное слово готовы отдать первому встречному свой кошелек и которых лично мне не посчастливилось встретить на жизненном пути.

Потому что, во-первых, от мистера Корпусти можно ожидать чего угодно, только не этого. Возьмите наугад с десяток человек и попросите ответить на вопрос — кто лучше всего подходит, скажем, для проверки крепости льда на Круглом пруду? — и выбор будет единодушен — ведите Корпусти! А половина еще по