КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 415384 томов
Объем библиотеки - 557 Гб.
Всего авторов - 153558
Пользователей - 94623

Последние комментарии

Впечатления

кирилл789 про Орлова: Перепиши меня начисто (Любовные детективы)

есть одна скучная вещь, которую стоило бы усвоить женскому полу.
читать душераздирающие истории про то "как он меня взял, а потом полюбил" может и можно, конечно, хоть для меня и не понятно - зачем.
но, девушки-читательницы, если мужчина относится к вам, как "захотел - взял, захотел - изнасиловал", никакого - влюбится-женится в вашей жизни не будет.
ты - тряпка, вещь, понадобилось - использовал, не нужна - задвинул в угол. держите это в голове, девушки, когда вот подобное вам будет попадаться в чтиво. крупными буквами держите. чтобы никогда в жизни вот такое понаписанное "знание" не повторять.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ABell про Марахович: Отпетые отшельники (Альтернативная история)

Автору конечно обязательно нужно было высказаться об его отрицательном отношении к нынешней власти...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
argon про Ангелов: Налево от дома. Книжная серия «Азбука 18+». (Фэнтези)

Вот как, как Ангелов с этими "энцклопедическими" творениями, изложенными в стиле Луркморья, попал в раздел "Фентези"? Юмор, может циничный и чёрный, стёб и троллинг, но никак не фентези!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Осинская: Хорошо забытое старое. Книга 3 (Космическая фантастика)

хорошая трилогия

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Калинин: Начало (СИ) (Боевая фантастика)

как-то много роялей даже для альтернативки

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Гале: Наложница для рига (Любовные детективы)

Предупреждение 18+ стоит , но ради интереса просто пролистнула после пяти страниц чтива, все остальное. Жесткое насилие над гг и остальными девами…... Это наверное , для мазохисток……Тебя насилуют во все места, да не один мужик, а много, а ты потом его и полюбишь. Ну по крайней мере обложка со страстным поцелуем наверное к этому предполагает.
Похоже аффторши таких «шедевров» заблокированных мечтают , что ли , чтобы их поимели во все места, куда имеют гг, а потом будет большая и чистая любофф. Гадость какая то .Удалила всю папку и довольна.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Гале: Подарки для блондинки. Свекровь для блондинки (Фэнтези)

Начав читать не эротику этого к слову сказаь аффтора, поняла . что читать про тупую блондинку с чуть менее тупым магом просто не в состоянии из-за непроходимой тупизны гг. Скушно , тоскливо и совершенно неинтересно.
Удалила всю папку с этими «шедеврами». И хорошо, что ЭТО заблокировано.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Следы на песке (fb2)

- Следы на песке (пер. Мария Иосифовна Гальперина) (и.с. У камина) 1.26 Мб, 486с. (скачать fb2) - Джудит Леннокс

Настройки текста:



Джудит Леннокс Следы на песке

Памяти моей матери

I Замок на песке 1920–1940

Глава первая

Поппи впервые увидела его в тот момент, когда он замахнулся, чтобы бросить собаке палку. Изгиб руки на фоне сизого неба, собака, плывущая в ледяной воде, и его красный шарф — единственное яркое пятно среди лишенного красок пейзажа. Ей понравилось, как он наклонился потрепать собаку по голове, не обращая внимания на то, что с мокрой шерсти на него фонтаном летят брызги. Когда он снова закинул палку в море — на этот раз еще дальше, — она закрыла глаза и сказала себе: «Если собака сейчас ее выловит, я пойду учиться на стенографистку». Она открыла глаза, увидела едва различимую над волнами собачью морду и челюсти, сомкнувшиеся на палке, развернулась и пошла обратно в отель.

Стоял апрель, холодный пасмурный апрель. Поппи вместе с матерью и сестрами отдыхала в Довиле.[1] Из-за войны Ванбурги пять лет — с лета 1914-го — не ездили за границу. Впрочем, Довиль остался точь-в-точь таким, каким его помнила Поппи: длинные белесые дюны, дощатая дорожка для прогулок, казино, ресторан, магазины. Если бы не молодые мужчины в инвалидных креслах, которые, словно смятые подсолнухи, пытались поймать хоть лучик солнца, изнывающей от скуки Поппи могло показаться, что она по-прежнему замурована в своем унылом детстве.

Завтраки в отеле неизменно проходили под аккомпанемент жалоб матери. «Кофе просто невозможный… После всего, что мы пережили… Хлеб такого жуткого цвета, а комнаты такие холодные…» Поппи, вспоминая молодых инвалидов на пляже, готова была сказать: «Все это так, мама, но у тебя хотя бы нет сыновей!» Но она закусывала губу и молчала, предоставляя Розе и Айрис успокаивать расшатанные нервы матери.

Поппи завела привычку гулять в одиночестве после завтрака: завернувшись в лисье манто, подаренное ей на прошлый день рождения, она шла быстрым шагом вдоль полосы прибоя. Ветер неустанно хлестал ее по лицу прядями волос, а она все пыталась решить, что же делать дальше со своей жизнью. Через две недели ей исполнится двадцать один. Три года прошло с тех пор, как она окончила школу, три года, которые в глазах Поппи были примечательны лишь отсутствием событий. Даже если очень постараться, мало что можно вспомнить об этом времени. Она не замужем, не помолвлена, а с началом войны юноши стали все реже заглядывать в лондонский дом Ванбургов. Профессии у нее не было, и ничто ее особенно не привлекало. Годовой доход, оставленный отцом, избавлял Поппи от необходимости зарабатывать деньги, и, мысленно перебирая обычные для ее сверстниц занятия — медсестра, учительница, машинистка, — она с трудом представляла себя в этой роли. И все же надо было чем-то заняться. На примере старших сестер Поппи слишком ясно видела, к чему приводит безделье. Роза в свои двадцать семь уже погружалась в болото привычек и манер старой девы, а Айрис, которой было двадцать четыре, ступила на темный путь увлечения спиритизмом.

Горизонт, измазанный низкими серыми тучами, и нити дождя, вплетенные в ветер, нагоняли тоску. Поппи опротивел Довиль: он казался таким же закосневшим и самодовольным, как ее семья. Прогуливаясь по пляжу три раза в день — перед завтраком, после завтрака и на закате, — Поппи старалась как можно глубже вдавливать каблуки в мокрый песок, словно это маленькое изменение, внесенное в ландшафт, могло нарушить устойчивое однообразие ее жизни.

Однажды в пятницу, холодным утром, она увидела его снова. Он строил замок из песка. В этот ранний час на пляже никого не было, кроме них двоих и собаки, носившейся вдоль берега. Замок расцветал под его руками причудливой вязью башенок, разводных мостов и крепостных зубцов, увитых морскими водорослями. Поппи еще не видела такого красивого замка. Ее поразило, что кто-то способен вложить столько усилий в создание вещи, заведомо недолговечной.

Он был рослым мужчиной. Светлые, чуть темнее, чем у Поппи, волосы, большие руки, которыми он с удивительной ловкостью придавал влажному песку нужную форму. На нем было длинное тяжелое пальто с каракулевым воротником, алый шарф закручен вокруг шеи, на голове — широкополая черная шляпа, слегка позеленевшая от старости. Уверенная, что, поглощенный своим делом, он ее не замечает, Поппи смотрела, как он аккуратно ровняет песчаные стены. Его увлеченность таким детским занятием поражала; ведь он казался лет на десять, а то и больше, старше ее. Она была уже готова посмеяться над ним, но тут сквозь серые тучи проник розовый отсвет. Первый за две недели луч солнца коснулся миниатюрных башенок и бастионов и окрасил их золотом, подарив замку краткую жизнь волшебной сказки. Поппи с изумлением почувствовала, что глаза ей вдруг обожгли слезы, и отвернулась. Она уже двинулась обратно к отелю, но в это время сзади раздался голос:

— Не хватает флагов, вам не кажется?

Она обернулась. Он стоял во весь рост, засунув руки в карманы, и смотрел на нее. Поппи успела привыкнуть к подобным мужским взглядам, поэтому молча подняла воротник манто и надменно ушла.

Но, оставшись одна в спальне, которую делила со старшими сестрами, Поппи поймала себя на том, что рука ее сама собой набрасывает на бумаге для заметок рисунки — флаги, вымпелы, знамена. А перед ужином она украдкой вынула из бокала соломинку для коктейля и заткнула за перчатку. «Как глупо, — сказала она себе. — Завтра замка уже не будет, его размоет дождем».

Проснувшись наутро, она увидела, что все изменилось. Солнечный свет рассеял серые тучи и лился сквозь щели в ставнях, оставляя на вощеном полу яркие полосы. Поппи встала и оделась. Когда она вышла из отеля, солнце уже припекало, и руки без перчаток не мерзли.

Она нашла его там же, на берегу. Старого замка не было, зато вырос другой — еще больше и причудливее. Поппи вынула из кармана бумажные флаги.

— Вот, — сказала она.

Он поднял голову и улыбнулся.

— Вам предоставляется право выбрать, где их водрузить.

Поппи воткнула одну соломинку в верхушку башенки, другую — на стыке зубчатых стен. А потом побежала обратно в отель, слушать мамины жалобы и унылые вздохи Айрис и Розы.

Они приехали в Довиль якобы для того, чтобы мама поправила здоровье. Но на самом деле, как подозревала Поппи, мать лелеяла надежду подыскать среди отдыхающих здесь англичан женихов для своих трех дочерей. Айрис когда-то была помолвлена, но ее избранник погиб в 1916 году в битве при Сомме.

— У нее есть фотокарточка Артура, только очень плохая, и теперь она уже не может вспомнить, как он выглядел на самом деле, — рассказывала Поппи Ральфу.

Правда, он пока еще был не Ральфом, а «мистером Мальгрейвом».

Они шли вдоль берега. Поппи неизменно встречала его на пляже, когда выходила на утреннюю прогулку, и у них естественным образом сложилась привычка беседовать. Под теплым весенним солнышком он сменил пальто и шарф на куртку с заплатами на локтях. Поппи осторожно спросила:

— А вы, мистер Мальгрейв? Вы?..

В первое мгновение он не понял ее вопроса, а потом изумленно воскликнул:

— Сражаться за короля и отечество? Ну уж нет. Что за нелепая мысль!

— О, — пробормотала она, вспомнив плакаты «Ты нужен своей стране!», белоснежные плюмажи и газетные передовицы. — Вам, наверное, не позволяют этого ваши религиозные убеждения?

Он разразился громовым хохотом.

— Единственное, что может быть хуже, чем торчать в окопе и ждать, когда тебя пристрелят, — это мерзнуть и голодать в тюрьме ради своих убеждений. Я могу с радостью признаться, что не способен на такие жертвы. — Они остановились возле маленького кафе. — У меня голова раскалывается. Не выпить ли нам по чашечке кофе?

Поппи понимала, что, разрешив ему угостить ее кофе, она раздвинет границы их знакомства от вполне приемлемого предела до предела, неприемлемого совершенно. Матери она не рассказывала о мистере Мальгрейве; это просто знакомый, говорила она себе, с которым можно убить время. Кафе было маленьким, очень темным и очень французским — явно не из тех заведений, куда мать охотно отпустила бы дочерей. Мистер Мальгрейв придержал дверь открытой, Поппи вошла.

Он заказал им обоим кофе, а себе — еще и бренди.

— Надо опохмелиться, — пояснил он. Поппи непонимающе улыбнулась. — Последние несколько лет я, знаете ли, все странствовал, — сказал он. — Мексика… Бразилия… Тихий океан…

— Как интересно! — воскликнула она с интонацией школьницы и тут же возненавидела себя за это. — Я всегда мечтала о путешествиях, но никогда не бывала дальше Довиля.

— Дрянное место, — сказал Ральф. — Ненавижу этот чертов север, у меня от него астма. — Поппи была шокирована тем, что он способен сквернословить в ее присутствии, но сумела этого не показать. — Я разрабатывал цинковый рудник в Бразилии, — добавил он. — Можно было сколотить состояние, но мои легкие восстали. И я написал роман.

— А как он называется?

— «В твоих молитвах, Нимфа». — Он бросил сахар в кофе и начал размешивать.

Поппи вытаращила глаза. Ванбурги не интересовались ни светской хроникой, ни событиями культурной жизни, но даже она слышала о книге «В твоих молитвах, Нимфа». И помнила возмущенные речи дяди Саймона по поводу этого романа.

— Какой вы умный!

Ральф пожал плечами.

— Это принесло мне кое-какие деньги, но, по правде сказать, писатель из меня неважный. Мне больше нравится кисть.

— Вы художник?

— Люблю рисовать.

Он пошарил в кармане и выудил огрызок карандаша. Поглядывая на Поппи, Ральф принялся делать набросок на уголке меню; его голубые глаза потемнели, когда он сосредоточился. Поппи отчего-то стало не по себе, и она почувствовала, что обязана заполнить паузу.

— Роза хотела вступить в Земледельческую армию,[2] но мама ей не позволила… Айрис какое-то время работала в госпитале, а потом решила, что это слишком утомительно. Я считала, что тоже должна чем-то заняться, и когда закончила школу, устроилась помогать сворачивать бинты, но у меня не очень хорошо получалось. Они все время разворачивались. И теперь я не знаю, что делать… то есть я хочу сказать, что девушки не бывают машинистами поездов или трактористами. Наверное, можно было бы стать учительницей или медсестрой, но боюсь, что я не настолько умна, да и мама все равно была бы против. Мне пора выходить замуж, но, кажется, молодых людей осталось совсем немного, и… — ее ладонь взметнулась к губам, словно останавливая поток слов.

Ральф внимательно посмотрел на Поппи и спокойно сказал:

— Вы непременно выйдете замуж. Для красивых девушек мужья всегда найдутся.

Он повернул меню так, чтобы она увидела его набросок — ее лицо, обрамленное светлыми кудрями, голубые, как цветы вероники, глаза и немодно полные губы. Поппи была одновременно восхищена и потрясена, увидев себя его глазами.

— О! — воскликнула она. — Вы настоящий художник!

Ральф покачал головой.

— Когда-то я думал, что могу им стать, но не получилось. — Он оторвал уголок меню и протянул ей. — Ваш портрет, мисс Ванбург.


В те редкие минуты, когда Поппи была способна мыслить ясно (то есть когда она не представляла себе мысленно его черты и не перебирала, слово за словом, все, что он ей сказал), она вздрагивала, сознавая, что слишком легко преступает запреты. Ходить в кафе вошло в привычку; наконец, настал день, когда он назвал ее «Поппи» вместо «мисс Ванбург», а она его, в свою очередь, — «Ральф». Потом он повел ее в другое кафе, в глубине городских закоулков; там у него оказалась куча приятелей, и каждый считал своим долгом поцеловать Поппи и сделать ей комплимент. Ральф рассказывал о себе: когда ему было шестнадцать, он удрал из школы и с тех пор в Англию не возвращался — путешествовал по Европе, ночуя в сараях и придорожных оврагах, а потом двинулся дальше, в Африку и на острова Тихого океана.

Ральф ненавидел Англию и все, что ее олицетворяло. Он ненавидел серый дождь, то пуританское чувство вины, с которым англичане получают удовольствие, и их самодовольную убежденность в собственном превосходстве. Его главной мечтой было скопить достаточно денег, чтобы купить шхуну и плавать вдоль побережья Средиземного моря, торгуя вином. Он легко заводил друзей, и Поппи в этом убедилась: когда они с Ральфом шли по улицам Довиля, им то и дело махали и улыбались разные люди. Он был веселый, умный, проницательный и необычный, и еще она знала, что влюбилась в него в ту же минуту, когда увидела в первый раз, с собакой. То, что все остальные, казалось, тоже любили его, восхищало и в то же время тревожило Поппи: с одной стороны, это подтверждало, что она не ошиблась в выборе, с другой — указывало на то, что ее страсть, которая казалась ей столь уникальной, столь особенной, на самом деле, возможно, таковой и не была.

Однажды после обеда она улизнула от матери и сестер и встретилась с Ральфом на дороге. Он взял напрокат автомобиль — кремового цвета, сверкающий лаком, с открытым верхом — и повез ее вдоль берега в Трувиль, в гости к своей знакомой — русской графине. Елена жила в высоком, тесном и ветхом домишке на окраине. Она оказалась смуглой, экзотичной и совершенно лишенной возраста — в точности такой, какой должна быть русская графиня. Прием, который начался еще со вчерашнего дня, не был похож ни на один из тех, на которых Поппи доводилось бывать. Она по опыту знала, что приемы — вещь довольно занудная и опасная. На них можно навсегда уронить себя в глазах общества, опрокинув стакан лимонада, брякнув что-нибудь невпопад или непростительно часто танцуя с одним и тем же партнером. Но здесь ее угощали не лимонадом, а шампанским. Здесь она ошиблась дверью и вместо ванной попала в комнату, где на шезлонге из алой парчи молча обнималась парочка. Наконец, здесь она весь день танцевала с Ральфом, склонив голову к нему на плечо, и его большие, нежные руки поглаживали ее спину.

На обратном пути Поппи сказала:

— Завтра мы не сможем увидеться, Ральф. Завтра мне исполняется двадцать один год, и этот день я должна провести с мамой и сестрами.

Он нахмурился, но промолчал, и она с отчаянием в голосе добавила:

— А через несколько дней мы уезжаем домой.

— И тебе хочется уехать?

— Конечно же нет! Но я должна.

— Должна?

Действие шампанского постепенно улетучивалось, оставляя после себя головную боль и усталость. Поппи жалобно проговорила:

— Но что же я могу сделать?

— Остаться здесь. Со мной.

Ее сердце забилось быстро-быстро.

— Как это? — прошептала она.

— Просто взять и остаться. Не уезжать. Как я в свое время.

Поппи хотела сказать: «Для тебя это просто — ты же мужчина», но не успела, потому что автомобиль повернул за угол, к отелю, а там, на тротуаре, словно три мстительные богини судьбы, стояли ее мать, Роза и Айрис.

Скрыться на запруженной машинами дороге было некуда. В голове у Поппи пронеслась дикая мысль забиться под сиденье, но Ральф не позволил ей даже пригнуться.

— Я представлюсь, — сказал он уверенно и, щелчком выбросив окурок, остановил автомобиль возле госпожи Ванбург и ее дочерей.

Для Поппи это было как дурной сон. Ральф держался безупречно, само обаяние, он даже ни разу не выругался, но мать, хоть и была вежлива, смотрела сквозь него. Когда они вернулись в отель, взаимные обвинения продолжались несколько часов. Поппи иногда говорила правду («Ральф из уважаемой английской семьи»), но чаще лгала («Мы встречались всего раз или два, а сегодняшняя поездка — просто короткая экскурсия по Довилю), однако мать безошибочно подозревала самое худшее. Во время пристрастного допроса относительно карьеры Ральфа, его места жительства и перспектив Поппи внезапно поймала себя на том, что, сопя, признается: Ральф нигде постоянно не живет и был в разные периоды жизни гидом, пилотом и судостроителем. «Работяга», — сказала госпожа Ванбург, презрительно скривив губы. Поппи сумела скрыть тот факт, что Ральф когда-то танцевал за деньги с богатыми дамами, а также умолчала о том, что в его жизни была зима, когда он спасался от голодной смерти, выкапывая на полях свеклу.

Если бы не день рождения, они бы тем же вечером уехали в Кале и сели на паром. Как и следовало ожидать, этот день превратился в чопорное, безрадостное мероприятие, томительную череду завтрака, обеда и чая, а также в дежурный визит к двум дамам, маминым школьным приятельницам. Хотя все делали вид, будто накануне ничего не произошло, в воздухе витало осуждение. Поппи надеялась получить от Ральфа записку или, быть может, цветы, но нет. Он знал, что у нее день рождения, и все же ничего не прислал. У нее болели челюсти от натужной улыбки, и когда она в очередной раз подошла к конторке портье, чтобы снова услышать, что писем ей нет, это было подобно удару в самое сердце.

К ужину Поппи окончательно утвердилась в мысли, что либо матери все же удалось отшить Ральфа, либо его намерения никогда и не были благородными, либо она ошиблась, поверив, что значит для этого человека больше, чем прочие многочисленные женщины, с которыми он был дружен. И правда, что мог привлекательный, опытный Ральф Мальгрейв найти в наивной, глупенькой Поппи Ванбург? Завтра ее семья возвращается в Англию. Поппи с трудом могла вспомнить свою жизнь там — это было больше похоже на сон, — зато хорошо представляла себе ее пустоту. Глаза ей обожгли слезы, но она их сморгнула. Ужин закончился; мать подавила зевок, Айрис и Роза сгорали от нетерпения сыграть в бридж с полковником и его братом. Поппи поднялась из-за стола.

— Я схожу к морю, мама. Хочу в последний раз посмотреть на закат, — и вышла прежде, чем мать успела ее остановить.

Налетел ветер, и она подышала на озябшие руки. Солнце, клонившееся к горизонту, золотым и розовым сиянием заливало чуть колышущееся море и перистые облака. Поппи долго глядела на волны, мысленно прощаясь с ними, потом повернулась и увидела его.

— Ральф? Я думала, ты не придешь.

— Сегодня твой день рождения, — сказал он. — Я принес тебе подарок. — И протянул ей сложенный лист бумаги.

Поппи думала, что это еще один рисунок, но, развернув, увидела какой-то официальный документ, напечатанный по-французски. Она так растерялась, что не могла понять ни строчки.

— Это специальное разрешение на брак, — сказал Ральф. — Я сегодня ездил за ним в Париж — туда и обратно.

Поппи смотрела на него, открыв рот.

— Завтра в полдень нас обвенчают. А потом можно податься на юг. У меня есть отличная идея. Системы водяного охлаждения. На этом наверняка удастся сколотить состояние.

— Ральф, — прошептала она. — Я не могу.

— Можешь. — Он взял ее лицо в ладони и поднял вверх. — Я уже говорил тебе, моя милая. Тебе нужно только уйти. Взять смену одежды, паспорт и уйти.

— Мама никогда не разрешит мне…

— Тебе незачем спрашивать у нее разрешения, ты сегодня стала совершеннолетней. — Ральф коснулся губами ее лба. — Все в твоих руках, Поппи. Если хочешь, можешь прогнать меня. Я исчезну, и больше ты никогда меня не увидишь. А можешь пойти со мной. Я прошу тебя об этом. Я покажу тебе самые прекрасные места на земле. Ты больше никогда не будешь мерзнуть, никогда не будешь скучать и никогда не будешь одинока. Прошу тебя — скажи, что ты согласна уехать со мной.

Разрешение на брак дрожало в ее пальцах, словно осенний лист на ветру. Поппи шепнула: «О, Ральф», — и побежала в отель.


Той же ночью в гостинице где-то между Довилем и Парижем она потеряла девственность. На следующий день они поженились и отправились на юг. Они любили друг друга в комнатах с закрытыми от палящего южного солнца ставнями и все не могли утолить жажды, выражая взаимное восхищение не словами, а ласками и объятиями.

Ральф сдержал обещание: Поппи увидела холмы Прованса и изысканные пляжи Лазурного берега, и ей никогда не было скучно и одиноко. Рождение дочери, Фейт, ровно через девять месяцев, в декабре, скрепило их счастье. К тому времени они уже жили в Италии, в Умбрии, в большом сельском доме. Доход, оставленный Поппи отцом, и авторские гонорары за книгу «В твоих молитвах, Нимфа» поддерживали их на плаву. Ральф заканчивал разработку новой системы водяного охлаждения; на вырученные деньги он намеревался купить шхуну, на которой они объедут все Средиземноморье. Поппи живо представляла себе, как они плывут по синему морю, а ее дочь спит на палубе в плетеной колыбельке, укрытая от солнца пляжным зонтиком. По утрам, когда солнце белыми полосками просачивалось сквозь ставни, Ральф, обнимая жену, описывал ей маршрут их будущей шхуны.

— Неаполь, Сардиния… И, конечно же, Закинф — это самый красивый остров в мире.

И остров Закинф вставал перед мысленным взором Поппи — белый песок и бирюзовые волны.

К Ральфу часто приезжали друзья и оставались погостить, иногда на несколько дней, но чаще — на несколько месяцев. Он не жалел для них времени и внимания, и в доме не смолкали разговоры и музыка. В апреле, когда Мальгрейвы поехали в Грецию, друзья Ральфа отправились с ними. Шумным табором они пересекли Адриатическое_море, а потом пересели на мулов и, смеясь и болтая, побрели по каменистым холмам перешейка. К тому времени Поппи, которой редко разрешалось переступать порог кухни в ее лондонском доме, научилась готовить паэлью[3] и фриттату,[4] жаркое и бургиньоны.[5] Она любила стряпать, но ненавидела работу по дому, так что жили Мальгрейвы в сытном, уютном беспорядке.

Через год родился Джейк. Он оказался на редкость активным младенцем и совершенно не давал родителям спать.

Они вернулись в Италию, в Неаполь. Система водяного охлаждения не оправдала надежд, так что покупку шхуны пришлось отложить. Мальгрейвы снимали квартиру на паях с двумя гончарами. Большие темные комнаты пахли глиной и краской. Ральф ведал финансовой стороной гончарного дела. Его друзья — Поппи дала им прозвище «Квартиранты» — приехали в Неаполь следом. К этому времени она поняла, что Ральф, как человек крайностей, не заводит «знакомств»: он может либо искренне полюбить человека, либо сразу и навсегда его возненавидеть. К тем же, кого любил, он был щедр безгранично. Он умел сделать так, что каждый чувствовал себя его лучшим другом. Он любил так, как любят дети: безрассудно и без оглядки. Поппи уговаривала себя, что ревновать мужа к Квартирантам — бессмысленно и малодушно. Они, в конце концов, лишь отдавали должное тому, что она и сама любила.

Николь появилась на свет в 1923 году. Роды были тяжелые и болезненные; в первый раз после свадьбы Поппи звала маму. После родов Поппи долго болела, так что Ральф сам кормил и купал новорожденную. Он обожал Николь, и она сразу стала для него самой красивой и смышленой из всех троих детей.

Когда Поппи поправилась, они переехали во Францию, где Ральф взял в аренду бар; гончары скрылись с прибылью от предыдущего предприятия, и теперь Мальгрейвы не могли позволить себе ни кухарки, ни няни. Поппи училась делать рагу из тощей баранины, а дети росли как трава под забором. Бывали дни, когда она уставала так, что засыпала у плиты. Она начала косо смотреть на Квартирантов, которые пропивали всю прибыль от бара, но когда пожаловалась на это Ральфу, тот сказал изумленно: «Но это же мои друзья, Поппи!» — и они крепко поссорились.

Их спасла Женя Бенвилль, старая подруга Ральфа. Узнав, что они живут неподалеку, она как-то раз заехала к ним, и от ее взгляда не ускользнуло серое лицо Поппи и скверное настроение Ральфа. Женя пригласила все семейство Мальгрейвов в свой замок, Ла-Руйи — неподалеку от Руайяна, городка на Атлантическом побережье. Она была польской эмигранткой, которая вышла замуж за богатого француза. Следы былой красоты все еще можно было заметить в ее скуластом лице, но жара так иссушила нежную кожу, что оно все покрылось сеткой морщин, напоминая растрескавшиеся поля и виноградники Ла-Руйи. Годы, укравшие Женину красоту, отняли также и немалую долю ее благосостояния. Поэтому, хотя Жене было уже за шестьдесят, она участвовала в сборе винограда, так же, как и Мальгрейвы.

Стены замка Ла-Руйи образовывали квадрат, многочисленные окна закрывали зеленые ставни с облупившейся местами краской, на лужайках желтела жухлая трава, а цветник превратился в заросли чахлых бегоний и роз, которые давали множество листьев и побегов, но очень мало цветов. Позади замка находилось зеленое от ряски озеро, а за ним тянулась полоса леса. Пологие склоны невысоких холмов были покрыты виноградниками. Поппи обожала Ла-Руйи. Она была готова прожить там всю жизнь, выпрашивая плоды и цветы у потрескавшейся земли и помогая Саре, Жениной старой служанке, готовить в просторной кухне. Дети и Квартиранты свободно разместились в многочисленных комнатах замка, благо, Женя, как и Ральф, любила компанию.

Но с наступлением осени Ральфом опять овладело беспокойство, новые завиральные идеи потребовали времени и денег, и Мальгрейвы снова стали кочевниками, пустившись в погоню за мечтой Ральфа об идеальной стране, лучшем месте для дома и проекте, который сделает его семью богатой. Сначала они отправились на Таити и в Гоа, а на следующий год — в Шанхай. Там все переболели тропической лихорадкой, и даже был момент, когда казалось, что Николь не поправится. После этого Поппи взяла с мужа слово, что больше они за пределы Европы выезжать не будут.

Каждое лето, когда жизнь в очередной раз не оправдывала надежд Ральфа, Мальгрейвы возвращались в Ла-Руйи наслаждаться гостеприимством Жени и помогать ей собирать урожай. Поппи измеряла ход времени отметками роста ее детей на корявых виноградных лозах. В 1932 году Джейк, в возрасте десяти лет, догнал Фейт, что привело ту в бешенство.

И тогда же, в 1932 году, в их жизни возник Гай.


Ральф привел Гая Невилла в Ла-Руйи августовским вечером. Поппи на кухне ощипывала кур. Муж окликнул ее от черного входа.

— Где этот чертов ключ от подвала?

— Спроси у Николь. Наверное, она его куда-то спрятала! — крикнула Поппи в ответ. Ральф выругался, и она добавила: — Они с Феликсом в музыкальном салоне.

Феликс, композитор, частый гость в Ла-Руйи, был одним из ее любимых Квартирантов.

— О Боже… — Ральф снова повысил голос. — Я тут привел кое-кого.

Из темноты возник юноша и, встав в дверях кухни, нерешительно проговорил:

— Простите, что я вас так обременяю, миссис Мальгрейв. Это вам. — «Этим» оказалась охапка маков и темно-лиловых маргариток. — Полевые цветы, — добавил он извиняющимся тоном.

— Очень красивые. — Поппи взяла у него букет и улыбнулась. — Надо найти вазу. А вы?..

— Гай Невилл. — Он протянул ей руку.

Гай был высок и худощав; его шелковистые темные волосы отливали медью. Поппи решила, что ему лет девятнадцать-двадцать. Глаза у Гая были совершенно необыкновенные: глубокого цвета морской волны, с нависшими веками, которые собирались в складочки, когда он улыбался. Услышав его выговор образованного англичанина среднего класса, так хорошо знакомый с детства, Поппи неожиданно испытала приступ ностальгии. Она прикинула, хватит ли еды еще на одного гостя, решила, что хватит, и вытерла запачканные кровью руки о фартук.

— А я — Поппи Мальгрейв. Вы должны меня извинить. Терпеть не могу эту работу. Выщипывать перья — уже достаточно неприятно, а… — Она скорчила гримасу.

— Я могу их выпотрошить, если хотите. Это не так неприятно, как рассечение легкого. — Гай взял нож и принялся за дело.

— Вы доктор?

— Студент-медик. В июле я закончил первый курс и решил, что неплохо будет немного попутешествовать.

Дверь открылась, и вошла Фейт.

— Николь плачет, потому что папа заставил ее искать ключ. Но это лучше, чем ужасный кошачий концерт, который они устроили.

В свои одиннадцать с половиной лет маленькая и худенькая Фейт была главной опорой Поппи. Она обладала здравым смыслом, которого, к большому сожалению Поппи, недоставало ее брату и сестре. Сейчас на ней была длинная кружевная юбка, которая волочилась по полу, и старый свитер Поппи с дырками на локтях. Фейт посмотрела на гостя и прошептала:

— Один из папиных бродяг-скитальцев?

— Похоже на то, — прошептала в ответ Поппи. — Он отлично умеет потрошить кур.

Фейт обошла стол, чтобы получше разглядеть Гая.

— Привет.

Гай поднял голову.

— Привет.

Девочка мгновение изучала его, потом сказала:

— Всегда кажется, что вот этого, — она показала на горку потрохов, — гораздо больше, чем может там поместиться, правда?

Он усмехнулся:

— Пожалуй.

Она стала объяснять:

— Феликс учит Николь петь, а Джейка — играть на фортепьяно, а про меня сказал, что меня учить бесполезно, потому что у меня нет слуха.

— У меня тоже, — дружелюбно отозвался Гай. — Если я попадаю в ноты, то только случайно.

Повернувшись к матери, Фейт шепнула:

— У него такой голодный вид, тебе не кажется?

Поппи посмотрела на Гая и подумала, что он выглядит так, будто голодает уже не первую неделю.

— Куры будут готовы еще не скоро: они такие старые и жесткие. Сделай ему бутербродов с сыром, милая.

Поскольку в Ла-Руйи были еще десять гостей и каждый требовал от Ральфа времени и внимания, Фейт решила взять на себя Гая. Он ее заинтриговал. Он с такой аккуратностью распотрошил цыплят — любой из Мальгрейвов, яростно орудуя ножом, достиг бы того же результата, но оставил куда больший беспорядок. За обедом Гай спорил с Ральфом, но так вежливо и сдержанно, как еще никогда никто в Ла-Руйи не спорил. Он не стучал по столу бокалом, чтобы утвердить свою точку зрения, и не вышел из себя, когда Ральф назвал его суждения идиотскими. Каждый раз, когда Поппи вставала, Гай тоже вскакивал, чтобы помочь ей собрать грязные тарелки или для того, чтобы подержать дверь.

Беседа под выпивку затянулась чуть ли не до рассвета. Поппи давно уже ушла спать, Ральф заснул в своем кресле. Гай поглядел на часы и сказал:

— Я даже не предполагал… как же это невежливо с моей стороны. Мне пора.

Он отыскал в кухне свой рюкзак и, спотыкаясь, выбрался в темноту. Фейт последовала за ним. На гравиевой площадке перед домом он остановился, растерянно оглядываясь по сторонам.

— Что ты ищешь?

— Что-то я никак не сориентируюсь. Забыл, какая дорога ведет в деревню.

— Разве ты не хочешь остаться переночевать?

— Я не хотел бы навязываться…

— Можешь устроиться в одной из спален на чердаке, но вообще-то там не очень уютно. С потолка известка сыплется. Пожалуй, лучше на сеновале.

— Правда? Если это не слишком вас обеспокоит…

— Совершенно не обеспокоит, — вежливо сказала Фейт. — Я принесу одеяло.

Раздобыв одеяло и подушку, она привела Гая на сеновал.

— Накидай себе соломы и завернись в одеяло. Мы с Николь иногда здесь ночуем, когда очень жарко. Только лучше лечь повыше, а то тут есть крысы.

Гай вывалил на солому содержимое своего рюкзака. Фейт наблюдала за ним.

— Как все аккуратно уложено.

— Привычка. После школы-интерната, сама понимаешь.

Она взбила для него подушку и вынула из кармана свечной огарок.

— Это если тебе захочется почитать.

— Благодарю, но у меня есть фонарь. Не хотелось бы устроить пожар, а это легко может случиться, учитывая, сколько я выпил.


Утром Фейт принесла Гаю позавтракать: два белых персика, завернутую в не очень чистую салфетку булку и кружку черного кофе. Он спал, подложив под голову локоть и плотно завернувшись в одеяло. Фейт немного постояла, разглядывая его и думая о том, насколько он отличается от Джейка, который во сне вечно храпел и посапывал. Потом негромко окликнула его по имени. Он застонал и открыл один сине-зеленый глаз. С трудом сфокусировав взгляд, он сказал:

— У меня голова раскалывается.

— С папиными гостями это часто бывает. Я принесла поесть.

Он сел.

— Что-то не хочется.

Усевшись рядом с ним на солому, Фейт сунула ему в ладони кружку с кофе.

— Тогда выпей это. Я сама сварила.

Гай поглядел на часы.

— Одиннадцать часов, Боже милосердный… — простонал он, закатывая глаза.

— Пока встали только мы с Женей. Про Джейка я точно не знаю. Это мой брат, — пояснила она. — Мы его не видели уже… — она нахмурилась, — со вторника.

Сейчас было воскресенье. Гай спросил:

— А родители не волнуются?

Фейт пожала плечами.

— Джейк иногда пропадает неделями. Тогда мама немного дергается. Пей кофе, Гай, — заботливо добавила она, — тебе сразу станет легче.

Он выпил; она скормила ему несколько кусочков булки. Через некоторое время он произнес:

— Я должен идти.

— Почему?

— Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством.

Фейт посмотрела на него, пораженная. Она не представляла себе, чтобы кто-то из Квартирантов мог такое сказать.

— А папа не будет возражать. Наоборот, он рассердится, если ты уедешь, потому что сегодня у него день рождения. Сначала мы все пойдем смотреть лодку, которую он хочет купить, а потом будет пикник на берегу. На его день рождения мы всегда устраиваем такой пикник. Папа ждет, что ты тоже там будешь.

— Правда?

— Правда, — сказала она твердо. — А как ты познакомился с Ральфом, Гай?

Гай погрустнел.

— Я пытался добраться автостопом до Кале. Какой-то ублюдок… извини, какой-то гад в Бордо утащил у меня бумажник и паспорт. Наверное, теперь придется обращаться в консульство.

Она снова внимательно на него посмотрела. Его темные ресницы были длиннее, чем у нее, и Фейт показалось, что это несправедливо.

— Где ты живешь?

— В Англии. В Лондоне.

— А какой у тебя дом?

— Обыкновенный лондонский дом из красного кирпича. Ну, ты, наверное, знаешь.

Она не знала, но кивнула.

— А твои родные?

— Мы с отцом одни.

— У тебя нет матери?

— Она умерла, когда я был еще маленьким.

— Твоему отцу не одиноко?

Он скорчил гримасу.

— Говорит, что нет. Он сам отправил меня из дома, считает, что путешествие расширяет кругозор.

— Тогда у Мальгрейвов должен быть очень широкий кругозор, — сказала Фейт, — потому что мы всегда путешествуем.

Он поглядел на нее.

— А как же школа? Вам нанимают гувернантку?

— Мама время от времени пытается, но они почему-то всегда от нас сбегают. Последняя не любила пауков, так что можешь себе представить, каково ей было в Ла-Руйи. Джейк иногда ходит в деревенскую школу, но там он все время затевает драки. Феликс учил нас музыке, а другой Квартирант — стрелять и ездить верхом. Папа говорит, что это самое главное.

В следующие несколько дней Гай периодически повторял: «Мне действительно надо ехать…», но Фейт заверяла его в обратном, и магия Ла-Руйи наконец подействовала: через какое-то время он, как и все остальные, казалось, подчинился ритму поздних пробуждений, долгих, ленивых обедов и посиделок до рассвета за вином и беседой. День он проводил в компании Поппи, Феликса или детей.

Когда они плыли в лодке по илистому лягушачьему озеру позади замка, Джейк донимал Гая расспросами о школе.

— Холодная ванна каждое утро? Даже если ты совсем не грязный? Зачем?

— Первая ступенька к благочестию, я полагаю, — сказал Гай, взмахивая веслами.

Все трое Мальгрейвов смотрели на него непонимающе.

— Чем лучше ты вымыт, тем ближе к Богу, — пояснил Гай. — Смешно, конечно. — Он пожал плечами.

— Расскажи нам про завтраки, — попросила Николь.

— Овсянка и копченая селедка. Овсянка — это что-то вроде пудинга из овсяной крупы, а селедка — это рыба, в которой полно мелких косточек.

— Фу, какая гадость.

— Гадость, — согласился Гай. — Но приходилось есть.

— Почему?

— Такие были правила.

— Как правила Мальгрейвов, — сказала Фейт.

Гай с любопытством спросил:

— А что это за правила Мальгрейвов?

Фейт обменялась взглядами с братом и сестрой.

— Держаться подальше от папы, когда он не в духе, — продекламировала она. — Стараться уговорить папу, чтобы он разрешил выбирать дом маме.

— Если местные жители настроены враждебно, — прибавил Джейк, — говорить на иностранном языке, чтобы сбить их с толку.

— А если они совсем уж злобные и швыряются камнями, то ни за что не подавать вида, что тебя это волнует, — завершила Николь. — Любой ценой держаться вместе. — Она посмотрела на Гая. — А твоя школа всегда была в одном городе?

— С тех пор как мне исполнилось двенадцать — да.

Фейт взяла у Гая весла.

— Понимаешь, Гай, мы никогда не жили в одном и том же месте больше года. Кроме Ла-Руйи, конечно, но здесь мы проводим только несколько месяцев в году. Мы тебе страшно завидуем. Ты такой счастливчик.

— Вообще-то в интернате было довольно скучно. Не завидуйте.

Фейт посмотрела на него грустными серо-зелеными глазами.

— Но твои вещи всегда лежали на своем месте. У тебя были свои тарелки и свои стулья, а не чьи-то чужие. Ты мог заводить себе всякие красивые вещи и не бояться, что они потеряются или их придется оставить, потому что для них нет места в чемодане. И обедать каждый день в одно и то же время. — В ее голосе звучало почти благоговение. — И носить носки без дырок.

— С такой точки зрения я это не рассматривал.

Фейт начала грести к противоположному берегу, худенькими руками подтягивая весла. Лодка покачивалась вперед-назад, раздвигая носом густую ряску.

— Ты такой счастливчик, — повторила Фейт.


Он вернулся в Ла-Руйи следующим летом. Фейт загорала на крыше и увидела его — сначала как крохотного спичечного человечка, потом уже отчетливо: да, это именно Гай по длинной извилистой тропке спускался к Ла-Руйи.

Прошел год, и он снова навестил их, и на следующий год тоже. Фейт всегда воспринимала Гая как своего подопечного. Она единственная из Мальгрейвов ощущала его уязвимость, оборотную сторону открытости, готовность принимать тяготы мира на свои плечи. Если она замечала, что он приуныл, то придумывала для него развлечения или просто подшучивала над ним, пока он не повеселеет. Лучшим мгновением года, мгновением, которое она хотела бы сохранить, как мушку в янтаре, был момент, когда Гай Невилл возвращался в Ла-Руйи.

Каждое лето они плавали по озеру с прозрачной водой густозеленого цвета. Каждое лето устраивали пикники, собирая в межах дикую землянику и запивая ее терпким белым вином из замка. Каждое лето вся семья, Квартиранты, а также все работники усадьбы выстраивались на главном крыльце Ла-Руйи, и Гай фотографировал их.

Летом 1935 года они искали в лесу трюфели. Николь без особой надежды шарила палкой под кустами.

— На что они похожи?

— На грязные камни.

— Здесь нужна собака-ищейка.

— Джейк взял Женину свинью.

— Все равно я трюфели терпеть не могу. И по такой жаре ходить просто невозможно. — Николь опустилась на дерн, привалилась спиной к дереву и вытянула перед собой босые ноги. — Давай играть в шарады.

— Вдвоем не сыграешь. — Фейт вгляделась в темный навес леса. — А я не вижу ни Джейка, ни Гая.

— Ни свиньи. — Николь хихикнула. — Тогда в ассоциации. — Ассоциации была жутко сложная игра, придуманная Ральфом.

Фейт влезла на сук над головой Николь.

— Слишком жарко. У меня уже голова разболелась.

— Тогда в любимые вещи.

— Как хочешь. Только не спрашивай меня про музыку, потому что я ее не запоминаю.

Николь задрала голову вверх и посмотрела на сестру.

— Говорить можно только правду, не забудь.

— Провалиться мне на этом месте.

— Тогда любимый пляж.

— На острове Закинф.

— А у меня — на Капри. Любимый дом.

— Ла-Руйи, конечно.

— Конечно.

— Моя очередь. Любимая книга.

— «Грозовой перевал».[6] А самый-самый любимый герой, естественно, Хитклиф.

— С ним было бы невозможно жить, — сказала Фейт. — Он скандалил бы из-за того, что гренки пережарили или положили мало сахара в кофе.

— А у тебя, Фейт?

— Что у меня?

— Кто твой самый-самый любимый герой?

Фейт сидела на суку, свесив ноги. Время от времени солнечный луч пробивался сквозь плотное кружево ветвей и слепил ей глаза. Николь крикнула вверх:

— Правду, не забудь!

— Это глупая игра. — Она спрыгнула, обдав Николь фонтаном палых листьев.

— Так нечестно, — огорчилась Николь. — Ты же поклялась. Скажи хотя бы, какой он. Волосы у него темные или светлые?

— Темные.

— А глаза… Голубые или карие?

Фейт подумала: «Они темного сине-зеленого цвета, цвета Средиземного моря, когда над ним нет солнца». Почему-то она внезапно почувствовала себя несчастной и пошла прочь сквозь заросли дикого чеснока. Вдогонку ей летел голос Николь:

— Так нечестно! Нечестно, Фейт!

Под эти крики она помчалась вниз по склону, чтобы не слышать слов сестры.

По мере того как она спускалась, растительность становилась гуще и пышнее. Буйные заросли болиголова и ежевики доходили ей до пояса, колючки цеплялись за подол. Она подобрала юбку и заправила в свои синие панталончики. Высокие зеленые стебли хлестали ее по ногам. Деревья смыкались над ней темным шатром, местами пронизанным золотыми нитями света. Когда Фейт оказалась в долине, от жары ее сморило. Лес поредел, и солнце заливало светом кущи ежевики. Она заметила на листьях и цветах множество бабочек-голубянок с голубовато-сиреневыми крылышками, окаймленными узкой черной полосой. Этих бабочек еще называли «холли-блю». Когда Фейт приблизилась, они разом вспорхнули, и ей показалось, будто это лоскутки тонкого голубого шелка, подхваченные ветром, переливаются на солнце.

Гадюка была неразличима на подстилке из мха и прошлогодних листьев. Фейт показалось, что почва у нее под ногами шевельнулась, и в следующий миг что-то пронзило ее щиколотку. Она увидела скользнувшую прочь змею и, поглядев на ногу, заметила два маленьких точечных следа, оставленных гадюкой на коже. Странно, подумала Фейт, как быстро может измениться жизнь: только что все было таким обычным и милым и вдруг сделалось страшным. Она представила себе, как яд струится по венам, заражает кровь, замораживает сердце. Фейт быстро огляделась, но сначала никого не увидела. Лес казался холодным, безлюдным, угрожающим. Потом на высоком склоне она заметила чью-то тень, закричала и полезла вверх.

— Фейт?

Она услышала голос Гая и подняла голову.

— Меня ужалила гадюка, Гай.

— Не двигайся! Стой спокойно! — крикнул он и ринулся к ней сквозь заросли, сбивая палкой крапиву и колючую ежевику.

Подбежав к девочке, он опустился на колени, стащил с ее ноги сандалию и, приложив губы к укушенному месту, стал отсасывать и сплевывать яд. Фейт начало знобить, и Гай, поднявшись, снял с себя куртку и закутал ее. Потом взял на руки и понес.

Нога болела так, словно по ней били молотом. Солнце, мелькающее в вышине между темными кронами деревьев, казалось ярким тугим барабаном, который пульсировал в ритме боли. Гай быстро шел через лес, раздвигая плечами низко торчащие ветки. Когда они вышли из-под укрытия деревьев, солнце обрушило на них свои лучи с полной силой. Зной и засуха превратили лужайку в площадку спекшейся земли; трава была похожа на сухое, бурое волокно пальмовых стволов. Само небо сверкало ослепительным светом. Послышался крик — это Поппи, пропалывавшая грядку в огороде, увидела их и побежала навстречу.

Несколько следующих дней Фейт провела на старом диване в кухне, ее распухшая ступня покоилась на куче подушек. Бесконечные посетители развлекали ее.

— Феликс пел для меня, — рассказывала она Гаю, — Люк и Филипп играли со мной в покер, и все дети приходили смотреть на следы змеиных зубов. Вообще-то, я к этому не привыкла. Обычно все внимание достается Николь или Джейку, потому что они красивее, способнее и все их просто обожают.

В Фейт черты Мальгрейвов сложились в нечто, не соответствующее общепринятым канонам красоты. Она очень переживала из-за своего слишком высокого лба, неярких волос, которые и не вились, и не лежали прямо, и желтовато-зеленых, как ониксы, глаз, всегда казавшихся печальными, независимо от того, какое у нее было настроение.

Гай взъерошил ей волосы.

— Теперь у тебя не найдется времени для меня.

Она подняла на него взгляд.

— О, для тебя у меня всегда найдется время, Гай. Ты спас мне жизнь. Это значит, что отныне я навсегда перед тобой в долгу. Я теперь твоя навек, разве не так?


Осенью они перебрались в Испанию. Трое друзей Ральфа купили сельский дом, где они намеревались обогатиться, выращивая шафран.

— Он же на вес золота, Поппи, — уверял Ральф.

Мальгрейвы раньше уже бывали в Испании, в Барселоне и Севилье, так что Поппи ожидала увидеть синие моря, лимонные деревья и фонтаны в выложенных мрамором внутренних двориках.

Шафрановая ферма ее потрясла. Неуклюжий покосившийся дом, где они должны были жить совместно с друзьями Ральфа, прилепился у края деревни. Маленькие окна смотрели на огромную плоскую равнину. Земля выглядела настолько бесплодной, что Поппи не могла поверить, будто на ней что-то может вырасти. Бурый, рыжеватый и охра — вот и весь набор красок. Деревню населяли тощие ослы и полунищие крестьяне, чей образ жизни, думала Поппи, не сильно изменился со времен «Черной смерти».[7] Когда шел дождь, пыль превращалась в грязь, такую глубокую, что Николь увязала в ней по колено. Грязь была всюду; казалось даже, что лачуги крестьян слеплены из этой грязи. В доме не было ни водопровода, ни плиты. Воду приходилось таскать из колодца в деревне, а готовить на открытом огне. До их приезда друзья Ральфа, по-видимому, жили исключительно на лепешках и оливках: дом был завален черствыми хлебными корками и косточками. Показывая Поппи примитивный очаг, один из них сказал:

— Как я рад, что вы приехали. Уж вы-то сможете приготовить нам нормальную еду.

Осмотрев кухню, Поппи едва не заплакала.

В конце недели она отвела Ральфа в сторонку и сказала ему, что это невыносимо. Он уставился на нее, не понимая. «Этот дом, — объяснила она. — Деревня. Холодная, нищая деревня. Нам надо уехать, мы должны вернуться к цивилизации».

Ральф был в недоумении. Дом прекрасный, компания замечательная. С какой стати они должны уезжать?

Поппи настаивала, Ральф начал злиться. Их голоса звучали все громче, отдаваясь эхом под закопченным потолком фермы. Ральф был непоколебим: они непременно разбогатеют, если она немного потерпит, а кроме того, он вложил все свои гонорары и ренту Поппи в луковицы и инвентарь. Они никак не могут уехать. Когда Поппи, потеряв голову, запустила в него тарелкой, Ральф сбежал в свои шафранные поля топить досаду в бутылке кислого красного вина.

Оставшись одна, Поппи от гнева перешла к отчаянию, упала на стул и разрыдалась. В следующие несколько недель она пыталась сделать дом пригодным для жилья. Но неизменно проигрывала в этом сражении. Приятели Ральфа оставляли цепочки грязных следов по всем комнатам; кухонный очаг, заразившись от земли сыростью и холодом, затухал в самый неподходящий момент. Полотенца и простыни после стирки не сохли, а покрывались плесенью. И еще Поппи ужасно угнетало отсутствие других взрослых женщин.

Когда наконец зима прошла и началась робкая весна, ей стало нездоровиться. Поскольку после рождения Николь она уже двенадцать лет не беременела, прошел не один месяц, прежде чем Поппи поняла, что ждет четвертого ребенка. В том, что ее все время тошнит и тянет в сон, она винила сырой дом и ненавистную деревенскую глушь. Но доктор в Мадриде сказал ей, что она в положении и ребенок должен родиться в сентябре. Услышав это, Поппи вздохнула с облегчением: ее младенец появится на свет в Ла-Руйи под присмотром милого, надежного старого доктора Лепажа.

Если не все в ее жизни с Ральфом шло так, как она ожидала (а чего, собственно, она ожидала, уезжая с ним в Париж в тот далекий вечер в Довиле?), то детьми она была довольна всегда и возможность родить четвертого ребенка восприняла как подарок судьбы. Трое ее детей родились так быстро друг за другом, что к тому времени, когда появилась Николь, она была слишком измотана, чтобы насладиться этим событием сполна. Теперь же Поппи вязала крошечные кофточки, шила ночные рубашечки, и ей снилась Франция — как она приподнимается на своей высокой кровати и видит рядом сына в колыбельке. Она была уверена, что родится мальчик.

Она действительно родила сына, но в Испании, а не во Франции. Ребенок появился на свет на два месяца раньше срока, в спальне, которую она делила с Ральфом. В радиусе пятидесяти миль не было ни одного доктора, поэтому роды принимала женщина из деревни, закутанная в черную шаль. Колыбели у Поппи не было, но она и не понадобилась, потому что малыш прожил лишь несколько часов. Она лежала в постели, прижимая к себе младенца, баюкая его и молясь, чтобы он выжил. Он был слишком слаб, чтобы сосать грудь. Повитуха настояла на том, чтобы позвать священника, и он окрестил ребенка Филиппом, в честь любимого дядюшки Поппи. Когда слабое движение легких ребенка прекратилось, Ральф зарыдал и взял младенца из рук жены.

Через неделю Ральф предложил уехать во Францию пораньше. Поппи отказалась. С тех пор как родился и умер Филипп, она почти все время молчала; сейчас она сказала лишь короткое, но определенное «нет». Ральф стал объяснять ей, что почва оказалась неподходящей для шафрана и добираться сюда его друзьям слишком неудобно, что он только что придумал чудесный план, как вернуть потраченные деньги, но она в ответ лишь покачала головой. Целыми днями она просиживала на крыльце, не сводя взгляда с засохшего шафрана на полях и кладбища за ними.

В середине июля, когда гражданская война докатилась до Мадрида, Ральф снова принялся уговаривать ее уехать. И вновь Поппи отрицательно покачала головой. Только когда один из друзей Ральфа объяснил ей, что хаос, который надвигается на Испанию, угрожает жизни ее детей, она наконец согласилась, чтобы Фейт уложила вещи.

Через два дня они покинули Испанию, добравшись посуху до Барселоны, а от Барселоны до Ниццы — на пароходе, битком набитом беженцами, солдатами и сестрами милосердия. Глядя с палубы на удаляющийся испанский берег, Поппи чувствовала, что сердце у нее в груди вот-вот разорвется.


Приехав в Ла-Руйи, она попыталась объяснить Жене, что тогда чувствовала:

— Мне пришлось оставить его одного. Как это ужасно, что я бросила его там совсем одного! — Поппи замолчала и часто-часто заморгала. — Такое кошмарное место. Я думала, что сойду с ума. Такое заброшенное, мерзкое, и все там выглядят такими убогими. Я читала в газетах, что в Испании сжигают церкви и убивают священников. И я никак не могу отделаться от мысли… я все думаю, Женя: что, если они оскверняют могилы? Что, если?.. — Поппи сжала хрупкое запястье Жени. Вид у нее был совершенно больной.

Женя ее обняла. Все тело Поппи сотрясали рыдания. Чуть погодя Женя налила бренди и сунула стакан в дрожащие пальцы Поппи.

— Выпей, голубушка, тебе станет лучше. У меня в Мадриде живет кузина. Если ты мне скажешь название деревушки, в которой вы жили, возможно, Маня сможет проверить, все ли там в порядке.

Поппи посмотрела на нее.

— О, Женя. Неужели это возможно?

— Вероятно, это потребует времени. Куда Ральф намерен отправиться осенью?

Она пожала плечами.

— Понятия не имею. Ты же знаешь, какой он — сообщает о своих планах в тот день, когда надо упаковывать вещи. — В ее голосе слышалась горечь. — Может быть, на Ривьеру. Ральфу нравится Ривьера зимой.

— Тогда я напишу вам в Ниццу до востребования, когда что-нибудь узнаю.

Поппи встала и, подойдя к окну, медленно проговорила:

— Знаешь, Женя, на днях я открыла утром ставни и не смогла припомнить, в какой я стране. Спустя какое-то время все начинает казаться одинаковым. Деревья с пожелтевшей листвой, пустые поля и унылые облезлые домишки. Все на одно лицо.


Однако она не рассказала Жене, как злилась на Ральфа: этого она не могла высказать никому на свете. Ее ярость была словно живое существо — всепоглощающая страсть, более сильная, чем скорбь, в которую Поппи погружалась в минуты покоя. Хотя в глубине души она понимала, что несправедливо винить Ральфа в смерти Филиппа — это ее тело исторгло ребенка слишком рано, — все же гнев не проходил. Если бы он не затащил ее в это ужасное место; если бы он, несмотря на все ее просьбы, не настоял на своем, ничего бы не случилось. И она сделала то, чего никогда не делала прежде: отвернулась от него в постели, сказав, что еще не оправилась после родов. Ей доставило удовольствие видеть, что ее отказ причинил Ральфу боль.

Зиму они провели в Марселе, в меблированных комнатах на задворках. Ральф затеял очередное предприятие: продавать коврики, вывезенные из Марокко. Поппи каждый месяц ездила в Ниццу, на почту. В феврале пришло письмо. Женя писала:

«Сразу после Рождества моя кузина Маня съездила в деревню, где вы жили. Церковь и кладбище не тронуты, Поппи. Она положила на могилку Филиппа цветы, как я ее просила».

Стоя в одиночестве на берегу и глядя на гальку под ногами, Поппи плакала. Потом вдруг поняла, что серые волны и хмурое небо напоминают тот далекий день ее рождения в Довиле, в 1920 году. Для нее не было секретом, что Ральф, уязвленный ее холодностью, начал флиртовать с Квартиранткой по имени Луиза. Это продолжалось уже несколько недель. Луиза, крайне глупая девица, изливала на Ральфа слепое восхищение, которое было бальзамом для его раненой гордости. Поппи понимала, что стоит перед выбором: либо продолжать наказывать Ральфа дальше, фактически толкая его в объятия Луизы и тех, кто за ней последует, и таким образом развалить собственный брак, либо попытаться вернуть его и показать, что, несмотря ни на что, она все еще его любит. Она подумала о своих детях и вспомнила человека, строившего на берегу замок из песка: хрупкое сооружение, от красоты которого хотелось плакать. Поппи высморкалась, вытерла слезы и направилась к вокзалу.

Дома она показала Ральфу письмо Жени. Он ничего не сказал, лишь долго стоял у окна, повернувшись к Поппи спиной. Но она видела, что листок бумаги дрожит в его пальцах, поэтому подошла, положила руки на его поникшие плечи и поцеловала в шею. Вдруг она заметила, что он располнел и серебра у него в волосах теперь больше, чем золота. И хотя Поппи была на тринадцать лет моложе Ральфа, в этот момент она почувствовала себя намного старше. Они долго стояли, держа друг друга в объятиях, а потом легли в постель и занялись любовью.

Однако некоторые перемены были уже необратимы. Когда Ральф показал Поппи клочок бумаги, испещренный цифрами, и сказал: «Через шесть месяцев у нас будет достаточно денег на шхуну. Коврики хорошо расходятся, здесь люди готовы платить за них в десять раз больше, чем они стоят в Африке», — она улыбнулась, но промолчала, помня, что ни одна из его предыдущих авантюр не длилась больше года. Впервые в жизни Поппи открыла в банке счет на свое имя и положила на него проценты со своего годового дохода вместо того, чтобы отдать эти деньги Ральфу. Квартира, в которой они жили, была тесной и убогой. Поппи чуяла приближение тяжелых времен.

И еще она начала скучать по унылому английскому лету, по живым изгородям, посеревшим от инея, по бледному утреннему солнцу, поблескивающему сквозь голые дубы и буки. Потеряв сына, она утратила способность разделять веру Ральфа в розовое будущее. Она видела впереди только ловушки и опасности, подстерегающие их на жизненном пути, и подумала, что лишь сейчас, в тридцать восемь лет, она, наконец, начала взрослеть.


Было лето 1937 года. Прошла первая неделя августа, а Гай так и не появился в Ла-Руйи. Тогда Фейт повадилась исследовать обширный чердак замка, где, если не считать мух, она была совсем одна и откуда сквозь маленькие запыленные окошки была видна тропинка, ведущая от шоссе через лес к замку.

Чердак был полон сокровищ. Уродливые абажуры, до невозможности скучные, покрытые плесенью книги, целый сундук ржавых шпаг. И множество сундуков с одеждой. Фейт открывала их бережно, с почтением. Папиросная бумага шуршала, как крылья бабочек. Поблескивали пуговицы, мерцали ленты. Имена, вышитые на ярлычках — Poiret,[8] Vionnet,[9] Doucet,[10] — звучали словно стихи. В тусклом свете она меняла свое поношенное хлопчатобумажное платье на переливающийся, как паутина, шифон и прохладные водопады шелка. В зеркале с золоченой рамой она изучала свое отражение. За минувший год Фейт изменилась. Она выросла. Скулы придали форму ее лицу; благодаря недавно оформившимся груди и бедрам платья сидели как надо.

Кроме того, взросление обнажило ее сердце. Фейт всегда с радостью ожидала приезда в Ла-Руйи Гая Невилла, но этим летом он не спешил сюда, и она начала нервничать. Боясь насмешек, она ни с кем не делилась своими переживаниями. Хотя Гая ждали все, хотя Поппи цокала языком, поглядывая на календарь, а Ральф и Джейк шумно спорили, Фейт не находила в себе сил высказать опасения, которые сжимали ей сердце: Гай больше не приедет в Ла-Руйи. Он их забыл. Он нашел себе занятие поинтереснее.

Год назад она бы переругивалась с Николь или усмиряла Джейка. Но не теперь. Она попалась в паутину столь же густую, как та, что покрывала стропила на чердаке, — паутину скуки, раздражения и тоски. Фейт спрашивала себя, не влюблена ли она в Гая, и решила, что если это любовь, то, значит, она далеко не так чудесна, как пишут в романах. У нее пропало желание принимать участие в развлечениях, затевавшихся в Ла-Руйи. Без Гая ей не хотелось ни кататься на лодке, ни гулять по лесу. Ей стало нечем заполнять дни. Вот откуда взялся чердак, где было ее королевство и где ничто не напоминало о Гае.

Фейт первая увидела его сквозь крупные ячейки паутины, которую она собиралась смахнуть с переплета слухового окна: маленькая темная фигурка с горбом рюкзака, спускающаяся по извилистой тропке, которая вела от шоссе к замку. В мгновение ока она забыла всю скуку, все ожидание и, выкрикивая его имя, побежала вниз.


На пятидесятидвухлетие Ральфа они устроили пикник на берегу, неподалеку от Руайяна. От сложенного шалашиком костра в сторону моря лениво полз дым. Солнце, клонящееся к горизонту, разлилось по поверхности волн переливающимся шелковистым заревом.

Говорили об Испании. Фейт, глядя на закат, слушала краем уха.

— Республиканцы победят, — изрек Джейк.

Феликс покачал головой:

— Не надейся, мой милый мальчик.

— Но они должны…

— С помощью Сталина… — начал было Гай.

— Сталин слишком нерешителен, — отмахнулся Феликс. — Он боится, что, если он поддержит Республику, у Германии появится предлог, чтобы напасть на Россию.

На фоне золотистого неба четко вырисовывались рыбацкие лодки, возвращающиеся в гавань. Фейт смотрела, как Гай допивает последние капли вина из своего бокала. Ральф откупорил еще бутылку.

— В любом случае нас это не коснется. Вся эта чертова мясорубка не коснется никого, кроме испанцев.

— Заблуждаешься, Ральф. Если мы позволим Франко победить, то рано или поздно это затронет всех нас.

— Гражданская война? Вздор. Полнейший вздор. Тебе, наверное, солнцем голову напекло, Феликс. — Ральф снова наполнил бокал Феликса.

Один из Квартирантов, французский поэт, сказал:

— В Испании идет последняя романтическая война, вам не кажется? Я бы сам примкнул к Интернациональным бригадам,[11] если бы не больная печень.

— Романтическая? — взревел Ральф. — С каких это пор война стала романтикой? Это мерзкое кровавое занятие.

— Ральф, дорогой. — Поппи погладила его по руке.

Сети для ловли устриц и мачты рыбацких лодок были подобны черному кружеву на колеблющемся шелке моря. Феликс подбросил в костер плавника и откашлялся.

— Я должен сказать тебе, Ральф, и тебе, милая Поппи, что в конце сентября уплываю в Америку. Виза наконец готова. — Феликс накрыл руку Ральфа ладонью и мягко сказал: — Ты должен понять меня, Ральф. Так будет безопаснее.

— Боже милостивый, дружище, о чем это ты?

— Я еврей, Ральф.

Фейт, сидящая на песке, едва расслышала его тихие слова. В глазах Феликса было грустное, почти жалостливое выражение. В последнее время Фейт замечала, что Поппи иногда смотрит на Ральфа таким же взглядом.

— Кто знает, что может случиться с Францией через год или два? Куда ты поедешь, когда вы покинете Ла-Руйи осенью? В Испании неспокойно, а в Италии свой собственный фашизм. — Феликс покачал головой. — Нет, я не могу остаться.

Наступило молчание. Солнце касалось горизонта, проливая бронзовые тени на тихое море. Ральф со злостью сказал:

— Все друзья меня бросили. Ричард Дешам работает банкиром, подумать только! Майкл и Руфь вернулись в Англию, чтобы отправить своих отпрысков на каторгу какой-то чертовой школы. Лулу написала, что должна ухаживать за больной матерью. Трудно представить Лулу, отирающей пот с пышущего жаром чела! Жюля я не видел с тех пор, как он втюрился в этого мальчишку в Тунисе. Что касается тебя, Феликс, то ты, скорее всего, станешь миллионером, сочиняя музыку для этих тошнотворных голливудских фильмов.

Феликс не обиделся.

— Весьма приятная перспектива. Я тебе пришлю фотографию моего шофера рядом с моим «даймлером».

Фейт увидела, что Гай встал и побрел в сторону дюн, прочь от костра. Она пошла за ним, стараясь попадать босыми ногами в его следы на песке. Она догнала его на самом гребне дюны. В глубине, между дюнами, плескались чернильно-черные тени. Гай улыбнулся ей.

— Какое у тебя красивое платье, Фейт.

Он редко обращал внимание, во что она одета. Фейт вспыхнула от удовольствия.

— Я называю его «холли-блю», Гай. «Холли-блю» — это бабочка-голубянка, она такого же цвета. — Платье было из голубовато-сиреневого крепдешина, а рукава украшала узкая черная бархатная лента. — Когда-то его носила Женя, но теперь оно ей не подходит, и она отдала его мне. Оно сшито «Домом Пакен».

Гай смотрел на нее непонимающе. Она взяла его под руку.

— Ты невежа, Гай. Мадам Пакен — кутюрье, и очень известная.

Он потрогал тонкую ткань.

— Оно тебе идет.

Ей стало еще приятнее.

— Правда?

Он нахмурился, поглядел на море и проговорил:

— Я хотел сказать Ральфу, что дня через два должен уехать, но, похоже, сейчас не время, из-за Феликса.

Счастье ее погасло — как гаснет пламя свечи, сдавленное большим и указательным пальцами.

— Но ты здесь всего несколько дней, Гай…

Он достал из кармана сигареты.

— Я волнуюсь за отца. Он не хочет признаваться, но, по-моему, он серьезно болен. — Гай зажег спичку, но ветер тут же ее загасил. — Черт! — Он посмотрел на Фейт, усмехнулся и схватил ее за руку. — Прыгнули?

Они покатились по крутому склону дюны и приземлились хохочущей кучей на дно песчаного оврага. Гай бросил на сухие колючки свою куртку.

— Сюда, Фейт.

Она села рядом. Дюны отрезали их от компании на берегу. Гай предложил ей сигарету. Фейт научилась курить у Джейка; Гай поднес ей спичку, и она отвела в сторону растрепавшиеся волосы.

Они помолчали, потом Фейт попросила:

— Расскажи о Лондоне. Мне всегда казалось, что там так здорово.

Поппи описывала ей чаепития в «Фортнум энд Мейсон»,[12] походы за покупками в «Либертиз»[13] или в «Арми энд Нейви Сторз».[14]

— Хакни, надо сказать честно, довольно мерзкий район. Людям там туговато живется. Отцы без работы, дети ходят босые. Большинство не имеют медицинской страховки, а это значит, что им приходится платить врачу за каждый визит. А в домах и подвалах, в которых они ютятся, жуткая сырость и полно тараканов. — В его голосе явственно слышался гнев. — Поэтому, как ты понимаешь, им нужны хорошие врачи.

— А твой отец хороший врач?

— Один из лучших. Вот только… — Гай сердито ткнул окурок в песок.

— Что, Гай?

— Только я хотел стать хирургом. — Он пожал плечами. — Но отцу нужна помощь, практика не приносит большого дохода, так что, похоже, не судьба. — Он нахмурился. — Ладно, неважно. Главное — приносить пользу, правда? Облегчать людям жизнь… Давать им надежду. Не позволять им умереть от болезни только потому, что они бедны.

Он лег на песок, заложив руки за голову. Фейт зябко поежилась. Солнце почти зашло, заметно похолодало. Платье «холли-блю» было чересчур легким.

— Иди сюда. Прижмись ко мне. — Гай обнял ее за плечи и притянул к себе. — Я тебя согрею.

Она положила голову ему на грудь. Он обнимал ее и раньше, когда она была ребенком, когда она падала, и он ее утешал. Но теперь его прикосновение казалось другим. Незнакомым, чудесным. Она услышала, как он спрашивает:

— А ты, Фейт, чем хотела бы заниматься?

Она посмотрела в небо. Показались первые звезды. Она улыбнулась.

— Мне очень хочется быть одной из тех дам, которые работают в казино.

— Крупье?

— Угу. Тогда я могла бы носить необычные наряды с блестками и страусовыми перьями. Или сниматься в кино… Но папа говорит, что у меня голос такой, словно трясут ведро с камнями. Или я могла бы стать собачьим парикмахером.

— Такие бывают?

— В Ницце есть даже салоны красоты для пуделей. Собаки меня любят, и я уверена, что смогу научиться их завивать.

Она почувствовала, что он смеется. Потом Гай сказал:

— Ты неподражаема, Фейт, и мне тебя будет не хватать.

Сердце у нее подпрыгнуло.

— У-у, — сказала она небрежно, — ты забудешь меня, как только окажешься в Англии. Высокое общество и утонченные женщины. Ты тут же в кого-нибудь влюбишься. Взгляни на Джейка — он каждый месяц влюблен в другую. Его последней даме сердца было двадцать пять лет, и она носила манто из лисьих хвостов.

Гай рассмеялся.

— Джейку на роду написано быть повесой. — Он погладил ее по волосам, пропуская пряди между пальцами. — В любом случае у меня недостаточно денег, чтобы даже думать о женитьбе.

— Николь считает, что где-то есть идеальный мужчина, который ждет именно ее. Она уверена, что, как только увидит его, сразу поймет, что это Он. Как ты думаешь, Гай, может так быть?

— Николь — романтик, — сказал он и задумчиво добавил: — но я верю, что нужно искать свой идеал. Что брак должен быть на всю жизнь и что должна быть какая-то глубокая связь, общность мыслей.

Фейт лежала не двигаясь. Мгновение, казалось, повисло на шаткой опоре, в неустойчивом равновесии, готовое упасть в одну или в другую сторону. Гай проговорил:

— Во всяком случае, я еще долго не собираюсь ни в кого влюбляться. У меня есть дела поважнее.

Однако Фейт знала, что любовь — не та вещь, которую можно выбрать; она сама тебя выбирает. Она закрыла глаза, радуясь, что уже темно. «Правила Мальгрейвов, — напомнила она себе. — Никогда не подавать вида, что тебя это волнует».

Глава вторая

Наутро после отъезда Гая из Ла-Руйи Фейт вошла в спальню Джейка и нашла на подушке записку. В ней говорилось:

«Уехал в Испанию вступать в интербригаду. Скажи маме, чтоб не поднимала шума. Пришлю открытку».

Ральф в бешенстве помчался к испанской границе искать своего сына. Через неделю он вернулся один, все так же рассыпая проклятья. Николь спряталась в саду с кучей романов и мешком конфет, а Фейт принялась успокаивать Поппи.

— Я уверена, с Джейком ничего не случится. Он умеет о себе позаботиться. Помнишь, как он свалился с крыши, и мы думали, что он разбился, а он только слегка ушибся?

Поппи улыбнулась, но внутри у нее все сжималось от страха. Мысль о том, что ее единственный оставшийся в живых сын с винтовкой в руке идет под пули, была ужасна. Ему еще нет шестнадцати. Совсем ребенок.

Ральф продолжал бушевать:

— У парня нет ни крупицы здравого смысла! Все эти годы я пытался хоть что-то вбить в его тупую башку, а он взял и просто ушел!

Поппи резонно заметила:

— Ты в свое время сделал то же самое, Ральф. Просто взял и ушел из дому, когда тебе было шестнадцать.

— Это вовсе не то же самое! Мне надоело торчать в занудной школе, в занудной стране. И я уходил из дому не с целью быть убитым на совершенно чужой войне.

Поппи вздрогнула. Ральф отправился в деревенскую харчевню выпить, а она поднялась в комнату Джейка и, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, принялась выдвигать ящики комода. Отобрав несколько теплых свитеров и фуфаек (зимы в Испании, наверное, очень холодные), она написала сыну длинное письмо, положила в одежду и отправила ему все это через Красный Крест.

Слова Ральфа засели у нее в голове. Впервые в жизни она испугалась за своих детей. Не только за Джейка, но и за Фейт, и за Николь. Поппи знала, что девочек подстерегают соблазны совершенно другого рода, однако они есть, и от этого никуда не деться. И теперь она жалела, что ее дети не учились в обычной школе. Фейт была начитанна и умна, но застенчива и недостаточно уверена в себе, чтобы безошибочно выбрать правильный путь в жизни. Что касается Николь, то, хотя ей было только четырнадцать, деревенские парни уже украдкой заглядывали в ворота Ла-Руйи в надежде хоть краем глаза увидеть ее. Правда, сама Николь пока что обращала больше внимания на раненую птицу или потерявшегося котенка, но было ясно, что рано или поздно все изменится.

С наступлением осени Мальгрейвы отправились на юг и в конечном счете остановились в Ментоне. Там Поппи сняла деньги со своего счета и нанесла визит настоятельнице женского монастыря. Вернувшись домой, она позвала дочерей, набрала в грудь побольше воздуху и сообщила им, что со следующей недели они начинают ходить в школу.

— Монахини такие любезные, они показали мне, чем занимаются девочки — вышивают, рисуют, учатся шить, играют в разные игры, у них там есть хор… Я уверена, у вас будет много подруг… — Она умолкла, увидев лица своих дочерей.

Николь назвала свою цену: маленький спаниель, который томился в местном зоомагазине. Фейт просто отказалась:

— Это все ни к чему, ма. Мне скоро семнадцать, я уже слишком большая, чтобы ходить в школу. Кроме того, я нашла работу в магазине дамского белья. Это здорово: я должна буду носить шелковые чулки, чтобы джентльмены, входя в магазин, сразу видели, какие они красивые, и покупали бы их своим женам и дамам сердца.

Поппи еле слышно пробормотала:

— Но арифметика… и география…

На Фейт это не произвело ни малейшего впечатления.

— В магазине мне придется возиться со сдачей, так что арифметику я выучу. А географию мы и так изучаем — мы ведь все время ездим по свету, разве не так? Это куда лучше, чем пялиться в атлас.

Поппи сдалась. В понедельник Николь, надев темно-коричневое форменное платье, о котором Ральф отозвался весьма оскорбительно, отправилась в монастырь. Поппи весь день в страхе ждала, чем это все кончится, но в четыре часа Николь возвратилась очень довольная собой.

— Девочки там не такие уж страшные, а сестра Елена сказала, что у меня есть голос, только его нужно развивать.

Фейт — ее после обеда отпустили из магазина — лишь презрительно фыркнула, узнав новости, но у Поппи словно гора с плеч свалилась. С облегчением вздохнув, она уселась дописывать письмо Джейку. Она писала ему каждый день, несмотря на то что ответа не получала и даже не знала, жив ее сын или погиб.


В тот день, когда умер его отец, Гай Невилл распрощался с мечтой стать хирургом. После похорон — пациенты отца в тонких пальто мокли под дождем на почтительном расстоянии от могилы — он вернулся в дом на Мальт-стрит. Здание было пустым и гулким. Служанку, вечно взвинченную девицу по имени Бидди, на вторую половину дня он отпустил. Гай сделал себе бутерброд и принялся изучать конторские книги отца. Довольно скоро это занятие начало внушать ему ужас; он налил себе виски и устроился у камина так, чтобы свет не бил в глаза. На каминной полке стояли три фотографии: матери Гая, отца и последний снимок Мальгрейвов, который он сделал в Ла-Руйи. Гай медленно пил виски и с болью думал о том, как ему не хватает этих людей.

На следующий день с утра он, как обычно, принимал пациентов в кабинете, устроенном в одной из комнат в задней части дома. В час дня он сделал перерыв, чтобы выпить бульона, который Бидди сварила перед тем, как уйти. Дождь лил не переставая; Гай уже забыл, когда в последний раз видел солнце. Стоял февраль; в этом месяце работы у него было больше всего. Люди шли к нему с бронхитом, дифтерией, чесоткой; тех, у кого подозревал туберкулез, Гай отправлял в больницу. Закончив прием, он снова занялся конторскими книгами. Он лег спать только около полуночи и крепко заснул.

Работа засосала Гая с головой. У него почти не оставалось времени горевать или жалеть о том, что пришлось отказаться от своих планов. Однажды его вызвали в дом на Рикетт-лейн; это был один из беднейших кварталов Хакни. Гай хорошо знал семью Робертсонов, которая там жила. Джо Робертсон страдал хронической астмой и поэтому никак не мог найти постоянную работу. Его жена, дородная женщина, была любящей, хотя и бранчливой матерью своим пятерым детишкам и прекрасной хозяйкой сырого, полного тараканов домишки.

На сей раз нездоровилось Фрэнку, их шестилетнему сыну. Гай посчитал его пульс, пощупал живот и повернулся к миссис Робертсон.

— Попробую отвезти его в Сент-Энн. Скорее всего, ничего серьезного, просто на всякий случай.

Сент-Энн, больница Св. Анны, была ближайшей из крупных клиник. Миссис Робертсон завернула Фрэнка в старенькое одеяло, и Гай повез мальчика в больницу. В приемном покое дежурный врач осмотрел Фрэнка и предложил Гаю пройти в соседнюю комнату.

— Не думаю, что госпитализация необходима. У парнишки просто разболелся живот.

— Я подозреваю аппендицит.

— Вот как? — врач не потрудился скрыть презрительную усмешку. — Не могу сказать, что готов согласиться с вашим умозаключением, доктор Невилл.

Гай постарался сохранить хладнокровие.

— А если я прав?

— Операции по удалению аппендикса мы делаем только нашим частным пациентам. Мальчика лучше отправить в муниципальную больницу.

Эта больница брала тех пациентов, от которых отказывались в Сент-Энн. Расположенная в самом сердце трущоб, она не могла позволить себе нанять опытных и образованных специалистов. Гай сказал:

— Фрэнк очень слабенький с рождения. У вас ему было бы лучше.

— Сент-Энн не для таких, как он.

Гай стиснул зубы, оскорбленный снисходительным тоном врача. Он вернулся в приемный покой и, поскольку у Фрэнка продолжала подниматься температура, отвез мальчика в муниципальную больницу, где тому удалили аппендикс.

Дней через десять старшая дочь Робертсонов принесла Гаю на Мальт-стрит записку с просьбой прийти. Накануне Фрэнка выписали из больницы.

— Что-то он плохо выглядит, доктор, — шепотом пожаловалась миссис Робертсон, поднимаясь с Гаем в комнату, которую Фрэнк делил со своим младшим братом.

То, что увидел Гай, привело его в ужас. Высокая температура и воспаленный шов недвусмысленно указывали на послеоперационную инфекцию. Гай с Фрэнком на заднем сиденье, завернутым в грязные одеяла, снова помчался в Сент-Энн.

Гай, протолкавшись сквозь толпу в приемном отделении, постучал по плечу, облаченному в дорогой элегантный костюм.

— Прошу прощения, сэр, но я привез больного, и вам бы надо взглянуть на него. Около недели тому назад я пытался положить к вам, в Сент-Энн, мальчика с подозрением на аппендицит. Этот ваш клоун, врач-стажер, поставил ему диагноз «расстройство желудка» и сказал, что здесь, в Сент-Энн, не оперируют бедняков. Он отправил меня в местную муниципальную больницу. А оттуда ребенка выписали с послеоперационной инфекцией.

Сестра в чепце, при одном взгляде на который пропадало всякое желание жить, вмешалась:

— Послушайте, вы не имеете права отнимать у доктора Стефенса время… — но тот ее перебил:

— Ничего страшного, сестра. Принесите сюда мальчика, — и отдернул занавеску.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал он, осмотрев Фрэнка. — Поверьте мне, все.

Неделю спустя Гай нашел в почтовом ящике открытку. В следующую пятницу доктор Сельвин Стефенс и мисс Элеонора Стефенс приглашали его на ужин. Внизу была приписка:

«Вам будет приятно узнать, доктор Невилл, что Фрэнк Робертсон благополучно поправляется. Сестра жалуется, что он учит своему дикарскому словарю больных в детском отделении».

Помня, что его единственная встреча с Сельвином Стефенсом была короткой и не слишком сердечной, Гай предполагал, что его ждет унылый вечер в компании зануд. Впрочем, он понимал, что это приглашение — благородный жест, предложение мира, и заставил себя написать ответное письмо с согласием прийти.

Вечер оказался в точности таким, как опасался Гай. Одеваясь, он обнаружил, что смокинг побит молью, а Бидди сожгла воротник крахмальной сорочки. Гай мрачно натянул на себя непривычную и неудобную одежду — но лишь затем, чтобы, выйдя на улицу, обнаружить, что автомобиль не заводится. Под ледяным дождем он побежал к станции, но опоздал на поезд, и ему пришлось десять минут дожидаться следующего. Вагоны были набиты битком; Гай ехал, прижатый лицом к какому-то вонючему пальто, а чей-то зонтик вонзился ему в большой палец ноги. И хотя всю дорогу от станции до дома Стефенсов Гай бежал, он все равно опоздал на двадцать минут.

Остальные приглашенные не понравились ему с первого взгляда. Это были три доктора: один — средних лет с выдающимся брюшком и холеными руками, и два младших врача из больницы Сент-Энн. Еще присутствовал писатель, чье забавное имя, Пьер Пикок,[15] было знакомо Гаю по обложке романа, который он как-то раз пытался читать в поезде. Роман нагнал на него такую скуку и раздражение, что он выкинул книжку в окно и предпочел любоваться пробегающим за окном вагона пейзажем. Жены двух из гостей способны были лишь поддакивать своим мужьям, явно не имея ни единой собственной мысли.

И, наконец, там была Элеонора, дочь Сельвина Стефенса. Темноглазая, темноволосая, с точеной фигурой, в синем атласном платье, она сразу поразила Гая своей живостью и энергией. Она вся словно светилась. Элеонора показалась Гаю существом совершенно иного рода, нежели бледные, потрепанные жизнью женщины, которых он каждый день видел у себя в кабинете. Она умело, но ненавязчиво следила за переменой блюд и направляла беседу. Смотреть на нее уже было удовольствием, и это вознаграждало Гая за невыносимо скучный во всех остальных отношениях вечер.

Когда подали сыр, доктор Хамфрис сказал:

— Я недавно помог своему племяннику купить практику в Кенсингтоне. Как вы помните, Сельвин, он всего несколько лет назад получил диплом — неплохое место для начала.

Гай вдруг услышал собственный голос:

— Возможно, для человечества было бы полезнее, если бы вы купили ему практику в Попларе или Бетнал-Грин.

Возникла пауза. Все уставились на Гая. Он обвел присутствующих вызывающим взглядом.

— Весьма необычное заявление, — наконец произнес доктор Хамфрис.

Гай в упор посмотрел на него.

— Разве? В Кенсингтоне в три раза больше практикующих врачей, чем в Хакни.

— Вот как? — подала голос мисс Стефенс. — А почему?

— Потому, — прямо сказал Гай, — что там больше платят.

Доктор Хамфрис промокнул губы салфеткой.

— Всем нужно жить, доктор Невилл.

Гай невольно оглядел стол — серебряные приборы, чайный сервиз из тонкого дорогого фарфора — и в запальчивости воскликнул:

— Мы-то живем даже слишком хорошо. А в результате тем нашим пациентам, кто победнее, приходится рассчитывать только на благотворительность.

— Они должны быть благодарны докторам вроде Сельвина, которые обслуживают их в больнице бесплатно.

Гай не смог сдержать негодование:

— Человек не должен зависеть от какого-нибудь господина Благодетеля в том, что касается его здоровья или здоровья его детей!

— Я попросил бы…

Тут вмешался хозяин дома:

— Моя дочь помогает благотворительному отделению Сент-Энн. Вы имеете что-то против такой добровольной работы, доктор Невилл?

Гай почувствовал, что краснеет.

— Нет, конечно же нет, сэр, — и попытался объяснить: — Просто необходимости в благотворительности вообще не должно возникать. Здоровье должно принадлежать каждому по праву.

Писатель снисходительно улыбнулся:

— Вы социалист, доктор Невилл?

Гай пропустил его слова мимо ушей.

— Система здравоохранения, которая действует у нас сейчас — если это вообще можно назвать системой, — несправедлива. — В последнее время Гай часто думал об этом. — Пациенты не обращаются вовремя к врачу из-за того, что за это надо платить, и запускают болезни, которые можно было бы вылечить. Каждый день я вижу женщин с нарушением обмена веществ, или с выпадением матки, или с варикозными язвами…

— Не за столом, старина, — проворчал доктор из Кембриджа. — Здесь дамы…

Гай слегка остыл.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

— И что же вы предлагаете, доктор Невилл? — Пьер Пикок зажег сигару. — Кто, по-вашему, должен платить за лечение этих несчастных больных?

— Полагаю, мы все.

— Мне с детства внушали, что я «не сторож брату своему».

Наглая усмешка, которой сопровождались эти слова, вновь привела Гая в ярость.

— А мне с детства внушали, что нельзя отворачиваться от чужих несчастий!

— И подавать хотя бы грошик, если нет ничего больше, — неожиданно вставила Элеонора Стефенс. — Кто-нибудь хочет еще сыру? Нет? Тогда давайте перейдем в гостиную пить кофе.

Гай укрылся в ванной комнате, открыл нараспашку окно и глубоко вдохнул холодный воздух улицы. Он понял, что выставил себя на посмешище. Видимо, слишком долго жил в одиночестве и окончательно растерял все навыки общения, какими когда-либо владел.

Усилием воли он заставил себя вернуться в гостиную. Мисс Стефенс играла на фортепьяно сонату Бетховена. Гай пристроился в уголке и стал слушать. Музыка освежила его и успокоила. Ближе к полуночи он счел, что теперь позволительно и откланяться, вежливо попрощался со всеми, взял у горничной свою шляпу и плащ и вышел в ночь. Дождь уже перестал, но мокрые дорога и тротуар блестели и переливались, словно черный шелк. Не успел он дойти до угла, как услышал за спиной чьи-то быстрые шаги. Гай обернулся и увидел мисс Стефенс.

— Ваш зонтик, доктор Невилл, — и она протянула его Гаю. Ее щеки порозовели от бега.

Он взял у нее зонтик, поблагодарил и добавил:

— Я рад, что могу поговорить с вами наедине. Я должен извиниться за свое сегодняшнее поведение. Я вел себя непозволительно.

Она засмеялась.

— Вовсе нет. Это я должна извиняться. Я даже не предполагала, что все они такие надутые зануды.

— А я думал…

— Что это мои близкие друзья? — мисс Стефенс покачала головой. — Папа терпеть не может Эдмунда Хамфриса, но ему приходится поддерживать с ним отношения ради работы. И мы задолжали ему приглашение. Я надеялась, что с Пикоком будет интересно, но, боюсь, мои ожидания не оправдались. Слава Богу, что были вы, доктор Невилл, иначе я бы, наверное, заснула прямо над тарелкой с пудингом.

Гай не удержался и спросил:

— Может быть, это невежливый вопрос, но почему вы пригласили меня?

Элеонора лукаво улыбнулась.

— Папа рассказал мне о вашем бурном вторжении в Сент-Энн. Мне это все показалось забавным. — Улыбка исчезла. — Кроме бедного малыша, конечно. И мне было любопытно на вас посмотреть. Большинство молодых врачей папу боятся. Не могу понять, почему — он такой славный.

Гай повторил попытку:

— И все-таки я должен еще раз извиниться. Некоторых вещей мне не следовало говорить.

— В самом деле? Каких же именно? Разве вы говорили не то, что думали, доктор Невилл?

Он ответил честно:

— Нет, я сказал именно то, что думал.

— Это хорошо, — сказала Элеонора. — Потому что вы вызвали у меня уважение. Человек должен быть честен перед самим собой. — Она протянула ему руку. — Спокойной ночи, доктор Невилл. Надеюсь, мы еще увидимся.


Элеонора Стефенс всю жизнь прожила в доме на Холланд-сквер. С тех пор как ей исполнилось девять лет, в огромном здании жили только она сама, ее отец да еще горничная. После смерти жены доктор Стефенс хотел взять экономку, но Элеонора его отговорила. Она считала, что ему будет тяжело видеть на месте ее матери чужую женщину. И это была правда — но не вся. Дело в том, что Элеонора хотела заниматься домом сама и была уверена, что у нее это получится. Ей нравилось быть хозяйкой. Для Элеоноры фамильный особняк был всего лишь увеличенной копией кукольного домика у нее в спальне. Она обожала обсуждать по утрам с кухаркой меню на обед и не забыла, как мать проводила пальцами по полкам, чтобы проверить, не халтурит ли горничная. Элеонора сделала все, чтобы домашние обязанности не отразились на ее учебе, и в семнадцать лет закончила школу с заслуживающим уважения аттестатом. Впрочем, она понимала, что научная деятельность — не для нее и в университет не стремилась.

После школы Элеонора была счастлива первые несколько лет просидеть дома. Она играла на пианино в любительском трио и ходила в класс акварели. Она завела привычку устраивать небольшие званые ужины, куда приглашала студентов-медиков и молодых врачей из больницы Сент-Энн. Среди младшего персонала считалось за честь получить приглашение на вечеринку у мисс Стефенс. Она начинала с участия в сборе пожертвований для Сент-Энн, но скоро получила предложение стать членом благотворительного совета больницы.

И все же, встретив в начале прошлого года свое двадцатичетырехлетие, она чувствовала неудовлетворенность. Ее день рождения — обед с пятью переменами блюд на двенадцать персон — прошел ровно. Комплименты — «Дорогая Элеонора, вы такая замечательная хозяйка! Вам так повезло, Сельвин!» — были дежурными. На протяжении последних семи лет она слышала их ежегодно, и не то чтобы считала их неискренними — ничуть, просто они уже становились устрашающе предсказуемыми.

Как-то в продуктовом отделе «Фортнума» Элеонора встретила Хилари Тейлор, и это заставило ее всерьез задуматься о будущем.

— Как хорошо, что мы встретились, дорогая, — сказала она и чмокнула Хилари в щеку. В школе на Хилари все смотрели свысока, потому что она была довольно прыщавой, и еще потому, что ее мать сдавала комнаты. Теперь, как отметила Элеонора, кожа Хилари была бархатистой и безукоризненно чистой.

— Собираешься что-то испечь? — спросила она.

В корзинке у Хилари лежала банка вишни в ликере.

Та оглушительно расхохоталась.

— Господи, нет, конечно! Я и понятия не имею, как это делается. Я их ем, когда у меня запарка — помогает не спать. Уж не знаю, сахар действует или мараскин, но факт.

За чаем с ячменными лепешками Хилари рассказала, что теперь она — редактор модного журнала под названием «Шантильи». Элеонора не могла не поинтересоваться происхождением кольца с бриллиантом у нее на безымянном пальце.

— Джальс — гонщик, — объяснила Хилари. — Не знаю, выйду ли я за него: он хочет увезти меня в Аргентину, а я обожаю свою работу.

Потом она, в свою очередь, полюбопытствовала, чем занимается Элеонора. Элеонора ответила, как отвечала всегда:

— Ну, как обычно. Работаю в больнице. Приглядываю за отцом. — И вдруг впервые, говоря это, почувствовала себя скучной, даже старомодной, а не как раньше — трогательно благородной.

Повисло молчание. Потом Хилари сочувственно произнесла:

— Бедняжка. Домашние хлопоты так приземляют, да?

Горькие слова Хилари оставили шрам в душе Элеоноры. Вечером, разглядывая себя в зеркале, она словно заново увидела свой деловой костюм из дорогого твида, продуманную прическу и вспомнила рассыпанные по плечам кудри Хилари и стильный покрой ее платья. И еще она увидела, что за несколько коротких лет из «умницы Элеоноры, которая после смерти матери храбро взвалила на свои плечи груз взрослых забот и прекрасно справилась с ними», превратилась в «дорогую Элеонору, непревзойденную домохозяйку». И в недалеком будущем ей грозит стать «бедняжкой Элеонорой, которую задавили обстоятельства».

Тем же летом она отправилась в турне по южной Франции и северной Италии, надеясь, что путешествие пойдет ей на пользу. Это было интересно, но не помогло. Она решила, что надо найти работу, но не смогла придумать ничего более привлекательного, чем Холланд-сквер и больница. Элеонора отдавала себе отчет в том, что не обладает какими-то особенными талантами, и ею овладело жуткое предчувствие, что жизнь ее предопределена, что ее энергия и целеустремленность растратятся на кофе по утрам, на званые ужины и на бесконечные и бестолковые заседания благотворительного совета. И тогда она всерьез задумалась о замужестве.

Разумеется, у нее были кавалеры — молодые люди, которые сопровождали ее в театр и на приемы, но ни с кем из них отношения не длились больше нескольких месяцев. Молодые врачи, которых она приглашала на свои званые ужины, казались ей слишком юными и слишком пресными. Элеонора вступила в клуб бриджистов и, к изумлению отца, в клуб «Левой Книги». Она потеряла невинность и была разочарована. Она считала, что женщины выходят замуж, чтобы завести детей, однако, навестив подругу в родильном отделении, обнаружила, что новорожденные младенцы, с их сморщенными личиками и шелушащейся кожей, производят отталкивающее впечатление. «Быть может, — с сомнением сказала она себе, — собственный ребенок вызывает другие чувства?»

Ей хватало проницательности заметить, что некоторых мужчин отпугивает ее деловитость. Она пыталась прикинуться глупее и развязнее, чем была, но тут же стала казаться себе слишком противной. Кроме того, она поймала себя на том, что всех мужчин невольно сравнивает с отцом, и всякий раз сравнение было не в их пользу.


Гай вышел из вестибюля больницы, и яркое весеннее солнце ослепило его. Он заморгал и вдруг услышал знакомый голос:

— Не купите ли маргаритку ради Сент-Энн, сэр?

Он повернулся и увидел Элеонору Стефенс с коробкой для сборов в руке. Узнав его, она улыбнулась.

— Прощу прощения, я не узнала вас, доктор Невилл. У нас сегодня день сбора пожертвований. — На плече у нее висел лоток с бумажными цветами. — Мы предлагаем людям купить эти маргаритки, чтобы помочь больнице.

Гай полез в карман за мелочью, и Элеонора приколола ему цветок к лацкану.

— Вот, — сказала она. — На сегодня хватит. Мне надо домой, папа будет ждать меня к ужину. — Она взглянула на Гая. — Вы где живете? Может быть, нам по пути?

— На Мальт-стрит, в Хакни. Боюсь, вам в другую сторону, мисс Стефенс.

— Впрочем, сегодня такой чудесный денек… Мне надо размять ноги. Пожалуй, я провожу вас, доктор Невилл, а потом вызову по телефону кэб.

Он улыбнулся.

— Буду очень признателен вам за компанию.

Час пик уже миновал, и толпа на улицах стала редеть. Какое-то время они шли молча, потом Элеонора спросила:

— У вас был неудачный день, доктор Невилл?

— Осложнения при беременности. Врача не вызывали, потому что не было денег. В Сент-Эни говорят, что надежды почти никакой. И, разумеется, в семье еще куча детишек. Один Бог знает, что с ними будет.

Элеонора пробормотала что-то сочувственное, и они пошли дальше. В сапфировом небе белели лишь несколько облачков, похожих на клочья овечьей шерсти. Гай подумал, что молчание затянулось, что он держится слишком замкнуто. Прежнего Гая Невилла, того, который в Ла-Руйи мог болтать и смеяться все утро, уже не существовало. Тяжелые последние месяцы изменили его.

Они повернули за угол и вышли на Мальт-стрит. Элеонора вслед за Гаем вошла в дом. Гай впервые взглянул на свое жилище глазами другого человека: груда одежды в прихожей, пыльные балясины. Дом был холодным и неприветливым — типичное логово холостяка.

Он вспомнил опрятные, светлые комнаты Стефенсов и вынужден был извиниться:

— Боюсь, я не слишком хороший хозяин.

— Разве у вас нет служанки, доктор Невилл?

— Есть, но она не слишком старательна.

— Я знаю, что в наши дни трудно найти хорошую прислугу, но моя бабушка живет в Дербишире и всегда может подыскать понятливую деревенскую девушку. Я напишу ей, если хотите.

Гай подумал, что понятливая деревенская девушка наверняка доведет бедняжку Бидди до истерики. Подозревая, что гостиная еще украшена остатками завтрака, он провел Элеонору в переднюю комнату, которая служила ему кабинетом. Открыв дверь, он чуть не издал вопль отчаяния: стол был завален бумагами и отчетными книгами. Накануне ночью Гай предпринял очередную попытку в них разобраться, но через десять минут его одолел сон.

— Сейчас я их куда-нибудь запихну, — пробормотал он.

— Я могла бы помочь вам, доктор Невилл. — Элеонора окинула взглядом документацию и счета. — Для отца я делаю всю секретарскую работу. Вы позволите мне заняться этим?

— Я не хочу эксплуатировать вас, мисс Стефенс.

— Что вы, какие пустяки… Вот если бы вы открыли окно, чтобы немного проветрить, и сделали чашечку чая… О Господи! Вот я уже и вами командую. Папа говорит, что я готова руководить всяким, кто попадется мне под руку.

— С тех пор как умер отец, я пытаюсь заставить себя разобрать этот беспорядок, да не хватает времени. Я мечтаю создать амбулаторию для матерей с детьми — знаете, скольких осложнений можно было бы избежать своевременной профилактикой! И если пациенты к нам не идут, мы должны идти к ним сами. Но мне придется нанять медсестру, которая взвешивала бы младенцев и вела записи. — Он прервался и посмотрел на гостью. — Простите, опять меня понесло.

— Но это же замечательная идея, доктор Невилл! Только вам нужно привести все в порядок, а то вы запутаетесь.

Он криво усмехнулся.

— Как раз бумажную работу я терпеть не могу.

— А я могу. — Она села к столу. Гай открыл окно и пошел на кухню готовить для Элеоноры чай, а для себя — виски с водой. Вернувшись, он увидел, что она хмурится.

— Тут часто встречается пометка «м.п.». Что это значит?

Гай заглянул ей через плечо.

— Минимальная плата, — объяснил он. — Это люди, которые слишком горды, чтобы принять милостыню, но не могут позволить себе оплатить визит полностью. Видите ли, у нас есть несколько состоятельных пациентов — полковник Уолкер, например, или миссис Кроуфорд, — которым мы накидываем на каждые шесть гиней дополнительно четверть гинеи и получаем таким образом возможность снизить плату для более бедных пациентов до пяти шиллингов, даже если они ходят к нам каждый день.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорила мисс Стефенс, — что эти ваши полковник Уолкер и миссис Кроуфорд субсидируют тех пациентов, у которых нет денег?

— Пожалуй, так. Я не думал об этом с такой точки зрения. Вероятно, это слегка отдает социализмом. Миссис Кроуфорд пришла бы в ужас. Она считает, что все социалисты — приспешники дьявола.

Элеонора снова перевела взгляд на бумаги. Ее темные, почти черные волосы отливали здоровым блеском. Словно смола, подумалось Гаю… Или патока. Нет, не так. Нет у него таланта подыскивать поэтические сравнения. Смолу или патоку потрогать не захочется.

Вслух он добавил:

— Мне пришлось выкупить практику после смерти отца. И дела у меня идут не лучшим образом.

Она подняла на него взгляд.

— Бедный доктор Невилл. — В ее карих глазах читалось сочувствие.

— Если вы собираетесь стать моей помощницей, мисс Стефенс, тогда зовите меня Гай.

Она улыбнулась.

— Я выдвину встречные условия.

— Какие?

— Во-первых, естественно, вы тоже должны называть меня Элеонорой. А во-вторых, смешайте мне виски с водой. Чай недостаточно крепкий напиток, чтобы помочь мне справиться с этой неразберихой.


Элеонора заходила в дом на Мальт-стрит дважды в неделю, чтобы привести в порядок счета Гая. После того как она перенесла все, что было записано на клочках бумаги, в толстый блокнот, он в знак благодарности пригласил ее на концерт. Одновременно он попытался привести дом в порядок: нанял мойщика окон и уговорил Бидди отскрести полы и слегка прибраться. Спустя какое-то время у них как-то сам собой выработался определенный распорядок. По пятницам после полудня Элеонора занималась счетами, а потом они с Гаем пили чай или шли в паб. Закончив со счетами, Элеонора направила свою кипучую энергию на другие дела. Она нашла бакалейщика, который доставлял товар на дом, неплохую прачку и умельца, который починил оконные рамы и покрасил входную дверь. А однажды в пятницу вечером, вернувшись после обхода, Гай увидел Элеонору стоящей на четвереньках в чуланчике под лестницей.

— Я искала тряпку, Гай. Я подумала, что пора заводить картотеку на ваших бесплатных больных. Но в кабинете такая пыль, а мне не удалось найти подходящего куска ткани ни в кухонном шкафу, ни в платяном. Вот я и решила поискать здесь.

Она выползла назад и поднялась на ноги. Рукава у нее были закатаны, поверх платья повязан грязный передник, и в таком виде она показалось Гаю моложе и беззащитнее.

— Там у вас такая странная коллекция! Старый радиоприемник, канделябры, коробки с журналами и чудесный маленький стульчик — наверное, еще времен Регентства.

Гай сказал:

— У вас паутина на лбу, — и кончиками пальцев убрал ее. Кожа девушки была прохладной и приятной на ощупь. — Я должен приготовить вам ужин, Элеонора. Вы это заслужили. Я уверен, что никто другой и за десять лет не разобрал бы эту ужасную кучу. Хотите яичницу?

Они поели в столовой, заставленной тяжелой темной мебелью, которую матери Гая подарили на свадьбу. Элеонора изучала семейные фотографии в серебряных рамках.

— Это ваша мать? Она очень красивая. У вас ее глаза, Гай. А это, наверное, ваш отец, — она поставила фотографию на место и подошла к следующей. — А это кто? Ваши родственники?

Гай покачал головой.

— Это мои друзья, Мальгрейвы.

— А где сделан снимок? Похоже, это старинное здание.

— Во Франции. Эта леди, — Гай показал на Женю, — хозяйка шато. — Он улыбнулся своим воспоминаниям. — Это совершенно необычные люди, Элеонора. Я был бы рад познакомить вас с ними. Вы их полюбите, я уверен. Они так не похожи на других. Не признают никаких правил, кроме своих собственных. А дети абсолютно ничего не боятся. — Но он тут же подумал, что про Фейт такого не скажешь — ей, в отличие от Джейка и Николь, фамильная беззаботность дается через силу.

Он рассказал Элеоноре, как Ральф встретил его недалеко от Бордо, пригласил в Ла-Руйи, и получилось, что он задержался там на месяц.

— А Поппи, — продолжал он, — жена Ральфа — поразительнейшая женщина. Никогда не впадает в панику и умеет приспособиться к любым условиям. Все дети говорят на нескольких языках, но я не уверен, что хоть один когда-нибудь ходил в школу.

— Боюсь, в будущем им придется несладко, — заметила Элеонора.

— Почему же? Фейт, старшая, — вполне зрелая личность.

— Сколько ей лет?

Гай ненадолго задумался.

— Кажется, семнадцать.

— Она красивая? На этом снимке ее плохо видно.

Гай никогда не задумывался над тем, красива Фейт или нет.

— Понятия не имею. — Он засмеялся. — Она обожает всякие причудливые наряды: платья, которые когда-то носили ее мать или Женя, вечерние туалеты начала века, боа из перьев…

Элеонора заметила:

— Вас послушать, так вы влюблены в нее, Гай.

Он посмотрел на нее с удивлением.

— Да нет, что вы. Фейт мне как сестра. Мальгрейвы для меня все равно что приемная семья.

— Да полно вам, Гай, мы взрослые люди. Разумеется, у вас есть прошлое.

В Элеоноре Стефенс чувствовалась такая чистота и невинность, что Гаю даже не приходило в голову, что у нее могли быть любовники. Но после этих слов он представил ее в постели с другим мужчиной, и его воображением завладело ее гладкое, упругое, чувственное тело.

Элеонора засмеялась.

— Папа всегда повторяет, что врач должен жениться рано, чтобы кто-то готовил ему завтраки по утрам и согревал постель, когда он возвращается заполночь. О Господи, — она осеклась и покраснела, — что я несу! Я знаю, что вы не думали обо мне в таком плане…

Видно было, что она от смущения не знает, куда себя деть, и эта растерянность была вдвойне заметна по сравнению с ее обычной уверенностью в себе. Расстроенный смертью отца и поглощенный работой, Гай уже давно забыл, когда его в последний раз влекло к женщине. Но пышущая здоровьем и силой Элеонора была столь яркой противоположностью потрепанным жизнью больным женщинам, которых он каждый день видел в приемной, что неожиданно вспыхнувшее желание захватило его врасплох. Он сказал:

— А в каком плане, по-вашему, я о вас думаю?

Она закусила губу и помотала головой. В эту минуту Гай понял, что другие люди видят в ней только здравомыслящую, целеустремленную и компетентную женщину, и это ее ранит. Он ласково проговорил:

— На самом деле я думаю, что вы очень привлекательная женщина. Женщина, которую мне очень хотелось бы поцеловать.

Что он и сделал.


Было уже заполночь, когда Элеонора вернулась на Холланд-сквер.

— Не выпьешь рюмочку на сон грядущий? — спросил ее отец.

Он налил бренди и себе. Она села на пол рядом с его любимым креслом у камина.

— Ну и как там твой пылкий доктор Невилл?

— Замечательно, только Гай — вовсе не мой доктор Невилл. — Но про себя она улыбнулась.

— Разве? В последнее время вы часто с ним видитесь.

Элеонора вспомнила поцелуй Гая и почувствовала, как у нее запылали щеки. Она взглянула на отца.

— Ты что-то имеешь против? Он тебе не нравится? — Она поймала себя на том, что ждет его вердикта затаив дыхание.

Сельвин Стефенс задумался.

— У доктора Невилла хорошая репутация. И в целом он мне импонирует. Определенная доля идеализма в юности необходима. Я всегда считал, что без этого врач не продержится, особенно первые несколько лет. Однако будем надеяться, что со временем он станет большим прагматиком. — Он помолчал, а потом осторожно спросил: — Дорогая, ты в него влюблена?

— Мы… мы просто хорошие друзья. — Однако у нее заколотилось сердце, а тело свела сладкая судорога. Элеоноре вдруг стало ясно, что она полюбила Гая Невилла. Прежде она не верила в то, что на свете бывает романтическая любовь. Она считала, что это миф.

— Дела его идут не блестяще, — предостерег ее отец. — Будь осторожна, дорогая. На одних идеалах не заработаешь на дом и не прокормишь семью.

— У Гая очень славный дом.

— В Хакни? — недоверчиво спросил доктор Стефенс.

— Его бы чуточку подновить… Передние комнаты довольно просторные. Немного свежей краски, новая обивка — и там будет просто чудесно.

— Бедный доктор Невилл может не захотеть производить в своем доме какие-то перемены, Элеонора. — Он потрепал ее по плечу. — Веди себя осторожней, моя дорогая, ты частенько бываешь слишком беспощадна. — В голосе его звучала забота. — А если серьезно, то Хакни — это далеко не Блумсбери, моя дорогая. И быть женой самоотверженного практикующего врача — совсем не то, к чему ты привыкла, Элеонора.

«Но мне и не нужно то, к чему я привыкла! Я устала от этого, мне это осточертело! А для Гая я многое могу сделать. Со мной он сможет добиться успеха и совершенно необязательно будет всю жизнь жить на Мальт-стрит», — подумала Элеонора, но вслух сказала лишь:

— Мы просто друзья, папа.

— Само собой. Но если у тебя к нему появится серьезный интерес, разумеется, я тебя поддержу. Ты знаешь, я не богат, но я могу предложить доктору Невиллу сотрудничество. — Он улыбнулся. — Если, конечно, он захочет принять мое предложение.

Элеонора ухватила руку отца.

— О, папа, ты такой милый! Только я вовсе не собираюсь замуж за Гая. И кроме того, кто же тогда приглядит за тобой?

— Ничего, я как-нибудь справлюсь. Не хочу, чтобы ради меня ты жертвовала собой.

Элеонора прикрыла глаза. В ее сонном сознании промелькнули слова Гая: «Фейт — вполне зрелая личность». Эта Фейт, судя по всему, из тех девушек, которые восхищают мужчин, но не других женщин. Хорошо, что Фейт живет далеко отсюда, во Франции.


Целый год о Джейке не было никаких известий. Зиму с 1938 на 1939 год Мальгрейвы провели в Марселе. Фейт полюбила этот город. На рынке она наткнулась на два чудесных платья, скатанных в трубочку и напоминающих колбаски, а в ближайшем портовом кафе нашла работу. Оттуда она могла любоваться на лес мачт, покачивающихся над водой. С одной стороны к кафе примыкала парусная мастерская, с другой — дом свечного фабриканта. Снаружи всегда что-то происходило — драки, любовные ссоры, а однажды прямо у двери пырнули ножом матроса, и Фейт пришлось зажимать ему рану скатертью, пока ее патрон бегал за доктором.

Она подавала завтраки и обеды, а заодно стояла за стойкой. В кафе был тапер, и по вечерам устраивались танцы. Клиентами были не только моряки, но и деловые люди. Одного из них звали Жиль. У него была бронзовая от загара кожа, гладкие черные волосы и усики. Он всегда носил шикарные костюмы, ездил в большом сером автомобиле, который водил сам, и настаивал, чтобы кофе ему подавала именно Фейт и никто другой. На Николь, которая пела по вечерам в том же кафе, он произвел сильное впечатление.

— Ей-богу, он торгует опиумом или белыми рабами, — говорила она. — Только представь, Фейт, ты ведь можешь оказаться в его гареме.

Фейт часто просила его оставить ей газету, которую он просматривал за кофе.

— Я хочу знать, что происходит в мире, — объясняла ему она. — Может начаться война, и раз уж у нас нет настоящего дома, надо знать, куда лучше всего уехать.

— Если будет война, милая Фейт, то лучше всего вам уехать со мной в Африку. У меня чудная вилла в Алжире. Мои слуги будут в вашем распоряжении, и вам никогда не придется прислуживать за столом.

Жиль говорил это регулярно, а Фейт всегда очень вежливо улыбалась и отвечала «Нет, спасибо», а внутренне усмехалась, представляя себя в шальварах и чадре.

Ральф и Поппи на неделю уехали в Ниццу к друзьям. Однажды, выйдя из дому, Фейт встретила почтальона, и тот отдал ей письмо, пересланное сюда Женей. Она прочла его на ходу, по дороге в кафе. Оно было на французском, а писал его некто Луис. В письме говорилось, что Джейк болен и находится в лагере беженцев неподалеку от Перпиньяна. Когда Фейт пришла в кафе, Жиль уже сидел за столиком. Фейт принесла ему кофе, попросила у него газету и прочла колонку, посвященную обстановке в Испании. В голове у нее созрел план. Наливая Жилю вторую чашку кофе, она спросила:

— Не могли бы вы одолжить мне свое авто?

От нее не укрылось, как он сразу поскучнел, но, поскольку всегда оставался джентльменом, быстро скрыл свое неудовольствие.

— Разумеется. Могу я полюбопытствовать, для чего?

— Мой брат попал в лагерь беженцев в Аржеле. У него при себе нет никаких документов, поэтому охрана не верит, что он англичанин. Я подумала, что, возможно, они поверят мне, если я явлюсь на вашем роскошном авто и в мехах.

— Богатство всегда производит хорошее впечатление, — согласился Жиль. Он достал из кармана ключи. — Разумеется, я одолжу вам свою машину, милая Фейт. — Он взглянул на нее. — Полагаю, водить вы умеете?

В Ла-Руйи она водила старый Женин фургон марки «ситроен» и полагала, что по своему устройству автомобиль Жиля не сильно от него отличается. Она расцеловала своего благодетеля в обе щеки и помчалась к владельцу кафе отпрашиваться на два дня. Дома она надела платье «холли-блю», напоминающее расцветкой бабочку-голубянку, и старое лисье манто Поппи, вдела в уши серьги с бриллиантами, напудрилась и накрасила губы. Глядя на себя в зеркало, она подумала, что выглядит по меньшей мере двадцатипятилетней и жутко богатой. Однако управлять автомобилем Жиля оказалось не так просто, как ей представлялось. На узких окраинных улицах Марселя Фейт пару раз его поцарапала, но, по счастью, царапины были почти незаметны. Когда она выехала из города и повернула на запад, стало проще. Мягкий складной верх машины защищал от ветра и мокрого снега; напряжение спало, и Фейт получила возможность спокойно обдумать свои дальнейшие действия.


В конце января 1939 года, когда армия генерала Франко вошла в Каталонию, Джейк в числе десяти тысяч других беженцев двигался из Барселоны к французской границе. Он шел медленно, потому что подхватил инфлюэнцу и кашель изводил его больше, чем аэропланы легиона «Кондор», обстреливающие колонну беглым огнем. Стояла отвратительная погода — холодный дождь со снегом, которая, по мнению Джейка, создавала вполне подходящий фон для гибели Республики. Джейка знобило: то откуда-то из самого сердца по всему телу расползался леденящий холод, то он обливался потом, охваченный болезненным жаром. Он подозревал, что у него высокая температура, и больше всего ему хотелось свернуться калачиком в ближайшей канаве, но он продолжал идти — просто потому, что рядом шли его товарищи, а в этой странной, перевернувшей все с ног на голову войне верность тем, кто сражался с тобой бок о бок, осталась единственным из нормальных человеческих чувств. Временами Джейк отставал и присаживался на обочину, и тогда ему казалось, что вся истерзанная, измученная Испания, спотыкаясь, бредет мимо — женщины с младенцами на руках, детишки с куклами или мячиками, ошметками когда-то счастливого детства… Рядом с Джейком неизменно был Луис. Только ради него Джейк поднимался и снова брел вперед, с трудом заставляя себя переставлять ноги.

На границе все повеселели, надеясь, что скоро окажутся в безопасности. Джейк видел, что многие останавливались и зачерпывали горсть испанской земли, чтобы унести с собою во Францию. Сначала французы пускали через границу только женщин, детей и раненых; через несколько дней было позволено проходить и всем остальным. В лагере под Аржеле, который представлял собой всего лишь часть песчаной дюны, обнесенной колючей проволокой, Джейк видел страшные сны. Ему снился мальчик, который отказался сражаться, и тогда двое мужчин в кожаных плащах отвели его в сторону и выстрелили в затылок; ему снились дети, расстрелянные с самолетов и распростертые в грязи; ему снился заключенный, которого живьем закопали в канаве — по-видимому, сводя старые счеты. Среди этих кошмаров мелькали и другие видения: он в Ла-Руйи, гуляет по лесу около замка; рядом с ним родители, Фейт, Николь, Гай, Феликс. Ярко светит солнце, и Джейка охватывает чувство почти невыносимой ностальгии.

В Аржеле им пришлось спать под открытым небом, а поначалу не было также ни пищи, ни воды. Луис вырыл в песке ямку, и Джейк, завернувшись в плащ, скрючился там, словно впавший в спячку зверек. Долгими холодными тоскливыми часами они говорили о будущем. У Луиса были в Париже друзья, они издавали газету левого толка; он собирался поехать к ним, когда их выпустят. Луис звал Джейка с собой: «Парижские девушки очаровательны», — добавлял он, рисуя в воздухе волнообразные изгибы. Джейк кашлял и выдавливал из себя улыбку. Тревожась за него, Луис говорил вооруженным французским охранникам, что Джейк — англичанин. Но охрана ему не верила. У Джейка не было никаких документов, а в горячечном бреду он говорил на нескольких языках. К тому же почти все иностранцы покинули Испанию еще в октябре, когда Интернациональные бригады были распущены. Тогда Луис сумел отправить письмо, адресовав его в Ла-Руйи, хотя Джейк не имел представления, где сейчас может находиться его семья.

Когда за ним пришел охранник, Джейку как раз снился сон о мужчине, который сгорел заживо. Вероятно, из-за этого сна он поначалу отказывался идти куда-либо, но Луис успокоил его, сказав, что за ним приехала сестра. До Джейка не сразу дошел смысл его слов: он не мог представить себе Фейт посреди этой грязи и холода, а когда понял, что это правда, не смог сдержать слез облегчения. Он обнял Луиса, прошептал ему: «Встретимся в Париже», и пошел за охранником через дюны.

В первое мгновение он Фейт не узнал. На ней было старое голубое платье и мамино манто, и Джейк с большой неохотой вынужден был признать, что выглядит она сногсшибательно и необычно, как иностранка. Похоже, охранники разделяли это мнение: они предлагали ей сигареты, кофе и лезли вон из кожи, чтобы чем-нибудь угодить. Она жеманно смеялась, что было на нее совершенно не похоже, но, едва она увидела Джейка, выражение ее лица изменилось.

— О, Джейк! — воскликнула она, бросилась к нему и обняла. Он понял, что она плачет, только когда почувствовал у себя на шее ее горячие слезы.


Понимая, что Джейку сейчас нужно отвлечься, чтобы не сойти с ума, Фейт не стала его ни о чем расспрашивать, а принялась рассказывать сама.

— Я сказала им, что я дочь английского герцога, а ты — мой брат. Ну и, конечно, пришлось дать на лапу. Хорошо еще, что в машине нашлись какие-то деньги.

Увидев машину, Джейк широко раскрыл глаза и воскликнул:

— Господи, да это «фантом»!

Фейт пришлось рассказать ему о Жиле.

— Ты его любовница?

— Конечно, нет. — Фейт открыла отделение для перчаток и достала оттуда фляжку с коньяком. — Просто он ходит в кафе, где я работаю. Но он симпатичный. Думаю, он контрабандист.

Она дала Джейку коньяка, скормила ему шоколадку, которая тоже нашлась в отделении для перчаток, и накинула на плечи плед. Они поехали, и Фейт заметила, что по мере того как Испания и лагерь беженцев остаются далеко позади, напряжение постепенно отпускает Джейка. Через некоторое время она спросила:

— Почему ты сбежал на эту войну, Джейк?

Он пожал плечами.

— Из-за Феликса. Помнишь, он сказал, что республиканцы проиграют. — Он усмехнулся. — Я воображал, что буду сражаться за свободу. Не очень-то у меня получилось сдержать нарастающую волну фашизма, ты не находишь?

Фейт пригляделась к нему. Джейк заметно изменился с тех пор, как полтора года назад покинул Ла-Руйи. Об этом говорили не только ввалившиеся щеки, грязь и щетина, чувствовалось, что произошедшие в нем перемены глубоки и необратимы.

— Ты всегда был чрезмерно честолюбив, — сказала Фейт, но при этом нашла и сжала его руку. — Как там было?

— Все время шли дожди, у меня прохудился сапог, и я стер ногу до крови. И у меня почти не прекращался понос, а еще я постоянно сбивался с дороги. Мы все время куда-то шли, а как только добирались до места, оказывалось, что нужно идти куда-то еще. Я мерз, уставал, и у винтовки вечно заедал затвор. — Он вынул из кармана потрепанный кисет и протянул Фейт. — Не скрутишь мне сигарету? А то у меня слишком руки дрожат.

Он закашлялся, но она все равно свернула ему сигарету. Джейк сделал несколько затяжек и проговорил:

— Я никак не мог взять в толк, что же от меня требуется. Я-то думал, что это… очевидно. Вперед в атаку. Добро, зло и все такое. Но черта с два. — Он снова закашлялся. — То есть, это все было, конечно, и тем более обидно, что фашисты, похоже, победили. Но я увидел, что творят люди, воевавшие на нашей стороне, и начал думать… — Он моргнул и надолго замолчал, глядя в окно.

Подождав, Фейт осторожно спросила:

— Что ты собираешься делать теперь, Джейк?

— Избавлюсь от этого чертового кашля, — лицо его неожиданно озарила знакомая обаятельная улыбка, — и махну в Париж. Один мой друг знает там человека, у которого своя газета. Хорошо бы ты тоже приехала, Фейт.

Глава третья

В Париже Джейк поселился на левом берегу, на улице Сен-Пер, в одной квартире с Луисом и английским художником по имени Руфус Фоксуэлл. Руфус постоянно шутил по поводу названия газеты, в которой работали Луис и Джейк.

— «L'Espoir»? Скорее уж «Le'Despoir».[16]

В душе Джейк готов был с ним согласиться. Если когда-то он и питал страсть к политике, то вся она сгорела в горниле испанской войны, а кроме того, его работа в «L'Espoir» состояла по большей части в том, чтобы торчать под дождем, пытаясь всучить равнодушным прохожим очередной номер этой чертовой газеты. Проработав месяц, Джейк ушел оттуда и устроился в бар, где больше платили и, по крайней мере, было сухо.

Джейк был без ума от Парижа, от его широких улиц, неярких, изящных зданий и утреннего солнца над Сеной. После изнуряющего зноя Жиронды парижский воздух бодрил, словно хорошее вино. Женщины были точь-в-точь такими прекрасными и грациозными, как и говорил Луис, со стройными, затянутыми в шелк ножками и стильными шляпками на завитых локонах. Джейк влюбился в первый же день, но не прошло и недели, как он уже пылал страстью к другой. Он быстро научился взглядом или улыбкой выражать свою заинтересованность. Он преследовал объекты своего вожделения с упорством и настойчивостью: то, что они были замужем, или богобоязненны, или обещаны кому-то другому, только придавало ему пыла. Добившись победы и пресытившись ею, он посылал девушкам лаконичную записку, в которой в нужных пропорциях сочетались непреклонность и сожаление.

В тот день, когда Франция объявила войну Германии, Джейк, Луис и Руфус с самого утра накачались бренди. А через неделю Руфус привел в дом Анни. Анни была немкой, и когда-то у них с Руфусом был роман. Она была невысокая, крепкая, с короткими темными волосами и угольно-черными глазами, носила широкие брюки и свитера в полоску и смахивала, на взгляд Джейка, на коренастого школьника со скверным характером. Джейк, который пригласил к обеду свою последнюю подружку, длинноногую блондинку по имени Мари-Жозеф, счел Анни абсолютно непривлекательной. У нее обо всем было давно устоявшееся и довольно резкое мнение, и она не утруждала себя разъяснением своих взглядов другим людям. За обедом — они ели мясо в красном вине, которое приготовил Луис, — разговор вполне естественно зашел о войне. Жорж, редактор газеты, был уверен, что война закончится в ближайшие несколько месяцев. И тут Анни своим гортанным голосом с немецким акцентом спросила:

— Куда ты подашься, Луис? В конце концов, ты испанский коммунист, так что в Париже ты в такой же опасности, как и я.

Все уставились на нее. Руфус спросил:

— О чем ты, Анни?

Она зажгла сигарету, затянулась и только потом ответила:

— О том времени, когда наци возьмут Париж.

Кто-то засмеялся. Джейк сказал:

— Наци никогда не возьмут Париж. Это просто нелепо.

— Вот как?

Взгляд ее непроницаемых темных глаз остановился на нем. У Джейка возникло ощущение, что ему выставляют оценку и она достаточно низка.

— Пожалуй, ты чересчур пессимистична, дорогуша, — Руфус наполнил бокалы. — В последней войне немцы уже пытались взять Париж, но безуспешно. Почему на этот раз должно быть иначе?

Анни пожала плечами:

— Потому что люди стали другими. Потому что ситуация другая. Все меняется.

— Страны не меняются.

Она холодно взглянула на Джейка.

— Девять лет назад моя семья жила в Берлине в чудесной квартире. Мой отец был профсоюзным лидером. На столе всегда была еда, и я собиралась поступить в школу искусств. — Анни повернула руки ладонями вверх. — Теперь моего отца нет в живых, я больше не могу жить в Берлине, а моя семья не имеет ничего.

— То была Германия, — сердито сказал Джейк, — а это Франция. Совсем не одно и то же.

Перед его внутренним взором вдруг предстало ужасное видение Парижа, в свастиках и грохоте немецких сапог, и еще более страшное — Ла-Руйи, переставший быть раем на земле, каким он всегда был для Мальгрейвов.

Джейк отвернулся и, чтобы спасти вечер, целиком переключился на Мари-Жозеф. Но все же раздражение не покидало его, и когда утром Мари-Жозеф выразила желание остаться, он резко сказал, что должен встречать сестру, которая приезжает в Париж ночным поездом.


Фейт очень понравился wagon-lit.[17] Там была откидная полка, маленький умывальник в углу и шторки на окне. Вместе с ней в купе ехала престарелая монахиня, которая носила скрипучий корсет и все время молилась. На вокзале, рассказывая об этом Джейку, Фейт говорила:

— Я уж решила, что она заснула, стоя на коленях. Даже хотела ее разбудить, но тут она прочитала последнюю «Богородицу» и все-таки улеглась.

Джейк отвез Фейт на улицу Сен-Пер.

— Остальных сейчас нет, — сказал он, — но они скоро появятся. Я освободил тебе комнату.

Комната была крошечная, примерно шесть футов на шесть, зато окно — единственное и очень маленькое — выходило прямо на многоцветье кафе и торговых палаток. Фейт просияла:

— О, Джейк! Тут очень мило!

Он бросил взгляд на часы.

— Мне пора на работу. Ты справишься тут сама? Можешь распаковать вещи или приготовить себе поесть, в общем, делай что хочешь.

Он ушел, и Фейт принялась осматриваться. Распаковывать вещи не было смысла, потому что их некуда было положить.

В раковине на кухне высилась шаткая башня грязных тарелок. Все имеющиеся кастрюли были покрыты изнутри засохшей коркой или залиты водой. На столике стояла чашка, набитая окурками. У стены Фейт заметила складной мольберт и кучу холстов. Она принялась их перебирать и дошла до середины, когда голос у нее за спиной произнес:

— Это не самые лучшие. Почти все я собираюсь переписывать.

В дверном проеме стоял мужчина с всклокоченными рыжевато-каштановыми волосами и очень темными глазами. Фейт показалось, что он немного старше Джейка, чуть ниже ростом и более жилистый. На нем были мешковатые вельветовые штаны, заляпанные краской, и куртка с потертыми локтями и оторванными пуговицами.

— А мне понравилась вот эта, — Фейт указала на одну из картин.

Мужчина подошел ближе и взглянул.

— Подражание. Слишком похоже на Шагала. — Он протянул ей руку. — Руфус Фоксуэлл. А ты, как я понимаю, Фейт.

— Джейк убежал на работу, — объяснила она, — и сказал, что я могу посидеть здесь, пока он не вернется.

— Боюсь, что не можешь, — сказал Руфус и улыбнулся. — Ты не можешь провести свое первое утро в Париже в этой мусорной куче. Берите вашу жакетку, мисс Мальгрейв. Мы отправляемся в город.

Сначала он повел ее в кафе, где они выпили кофе с круассанами, а потом — кататься на лодке по Сене. После полудня, пообедав — обед был ленивым и долгим, — они пошли в Лувр, где без конца болтали и хохотали до упаду. Когда они бродили по Тюильри, Руфус уже обнимал Фейт за плечи. Вернувшись на квартиру, она прилегла вздремнуть в своей комнате, а Руфус пошел рисовать. Когда Фейт проснулась, Джейк был уже дома. Он познакомил ее с Луисом, который готовил ужин. Дразнящий аромат чеснока и помидоров перекрывал запахи краски и льняного масла. Все поели; вскоре в квартиру начал подтягиваться народ. Пустоголовая блондинка по имени Мари-Жозеф, в которой Фейт сразу определила последнюю пассию Джейка (у него по-прежнему ужасный вкус!), высокий худой мужчина, которого звали Жорж, молодая немка в брюках… а дальше Фейт уже не запомнила ни имен, ни лиц. В комнате стало не продохнуть от сигаретного дыма и споров. Кто-то запел и посетовал на отсутствие аккомпанемента, тогда шестеро самых дерзких сгоняли к соседнему бару, прикатили оттуда пианино и втащили по лестнице, к явному неудовольствию соседей. Фейт танцевала с множеством разных партнеров, и кто-то смачно чмокнул ее в щеку. Какой-то художник предложил написать ее портрет, а одна из женщин дала ей адрес костюмера, у которого работала.

— Я подыщу тебе что-нибудь миленькое из того, что идет на распродажу, дорогая.

Все это живо напомнило Фейт сборища в Ла-Руйи.

У нее слегка заболела голова, и она ускользнула на кухню сварить кофе. Под грязной раковиной громоздилась гора пустых бутылок. Разыскивая чистые чашки, она услышала, как закрылась дверь, и, обернувшись, увидела Руфуса.

— Наш старичок Джейк слишком долго тебя прятал, — заплетающимся языком проговорил он. — Совсем не думает о друзьях, черт бы его побрал. А это платье — просто нет слов.

— Тебе нравится?

Платье из серебристого кружева в складку Фейт нашла в числе прочих на чердаке Ла-Руйи. Вероятно, оно было пошито в самом начале века.

— La Belle Dame sans Mercy,[18] — пробурчал Руфус, — скучает тут в одиночестве…

Она позволила ему себя поцеловать, но потом отстранилась:

— Руфус, ты мне очень нравишься, но…

— Я тороплю события? — Он усмехнулся. — Я просто думал, ты человек свободных взглядов, как Джейк. Ладно, я готов подождать, если тебе так хочется, Фейт. По крайней мере, до завтра.

Он навис над ней, упираясь ладонями в стену.

— Дело не в этом, — сказала Фейт.

— Черт. Значит, я просто не в твоем вкусе.

Она засмеялась.

— Я сама не знаю, кто в моем вкусе.

— Или есть другой? — Ему показалось, что в глазах ее что-то мелькнуло. — Эге! Джейк не предупреждал…

— Нет, — она покачала головой, но подумала о Гае.

Руфус сказал:

— Учти, я буду упорствовать. Я так легко не сдаюсь.

Тут дверь открылась и раздался жизнерадостный голос Джейка:

— Убери лапы от моей сестры, Фоксуэлл, а не то я тебя задушу.

Руфус отступил.

— Я никого не хотел обидеть.

— Никто и не обиделся. — Фейт уже снова шарила по полкам. — Не могу найти ни одной кофейной чашки.

— Там под мойкой есть плошки для варенья. Руфус иногда разводит в них краски — правда, Руфи? — но пусть это тебя не смущает.

Они пили кофе, примостившись за маленьким столиком, и смотрели, как отражаются звезды на гладкой черной поверхности Сены.

— Довольна? — спросил Джейк у сестры. Фейт кивнула. — Побудешь здесь месячишко? Я познакомлю тебя с разным народом.

— Может быть. — Она не вставая взяла его под руку. — Послушай, Джейк. Тебе не кажется, что нам надо поехать в Англию?

— В Англию? Зачем, во имя всего святого? Я думал, Париж тебе нравится.

— Я от него в восторге. Но я хотела сказать, что нам всем надо переселиться в Англию. Из-за войны, понимаешь?

— Ты говоришь, как эта жуткая Анни, — буркнул Джейк и выплеснул в раковину остатки кофе.

— Не заводись. Ты же знаешь, что все Квартиранты возвращаются домой.

Джейк долго молчал, отвернувшись от нее. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Домой? А что для нас дом, Фейт?

— Наверное, Ла-Руйи. Но все же мы англичане. У нас английские паспорта. — Она тронула его за плечо. — Если случится что-то плохое, Джейк, если… Ты ведь приедешь к нам, правда?

— Тебе никогда не уговорить отца вернуться в Англию.

— Это будет непросто, я знаю. Но мне кажется, маме этого хочется.

— Ты хочешь вернуться туда из-за Гая? — с любопытством спросил Джейк.

Фейт не видела Гая уже больше двух лет. Она покачала головой:

— Да нет. Он уже, наверное, меня позабыл.

— Чушь. Гай не из тех, кто забывает.

Фейт поймала себя на том, что ей трудно представить Англию и еще труднее — как она будет жить там, в стране, где всегда сырость, туман или холод. Но все же там безопаснее: Англия — остров, окруженный морем. Она снова сказала:

— Ты приедешь домой, правда ведь, Джейк?

Он не хотел, чтобы сестра волновалась.

— Конечно, приеду, — сказал он. — Даю слово, Фейт.


На Рождество Джейк съездил к родным в Марсель, разругался там с Ральфом и быстро вернулся в Париж. В квартире на Сен-Пер не было никого из жильцов, зато была Анни. Она сидела за столом и ела кислую капусту, беря ее из плошки прямо руками.

Джейк бросил свой рюкзак на пол.

— Ты что тут делаешь?

Она продолжала есть капусту.

— Какое любезное приветствие, — проговорила она с набитым ртом. — Так получилось, что Руфус разрешил мне пожить у него в студии. У меня дома полно крыс, и они жрут все что ни попадя. Руфус думал, что до Нового года здесь никого не будет. — Она посмотрела на Джейка. — Похоже, он ошибся. Я приношу свои извинения и ухожу.

Джейк знал, что был неучтив, поэтому, сделав над собой усилие, сказал:

— Тебе не обязательно уходить. Я вернулся раньше, чем думал.

— Семейные праздники не удались?

— Что-то в этом роде. — Он с отвращением взглянул на ее трапезу. — Ты что, ложку не могла взять?

Она махнула рукой в сторону кухни.

— Не в моих правилах мыть посуду за других.

Башня в раковине была еще выше, чем обычно. Джейк зарычал, нашарил в кармане спички и после короткой борьбы справился с газовой колонкой. Он разобрал башню и, проклиная Луиса, который уехал встречать Новый год в Ле-Туке с какими-то богатыми приятелями Руфуса, с раздражением принялся мыть посуду.

Все это время он чувствовал спиной присутствие Анни. Через несколько минут она сказала:

— Мне, знаешь ли, надо работать. Можешь не беспокоиться, я не помешаю твоим интрижкам.

Ее тон был таков, что раздражение Джейка стремительно переросло в злость.

— Чем я занимаюсь — не твое дело! — огрызнулся он.

— Конечно, нет. Я так и сказала.

Анни встала и удалилась в студию Руфуса. Джейк выплеснул злость, отмывая кухню до тех пор, пока полы и стол не засияли неестественной чистотой и во всей квартире не осталось ни одной грязной тарелки. Потом он извлек из рюкзака свою записную книжку с длинным перечнем имен. Мари-Жозеф давно уже сменила Сюзанна, ее — Мартина, а ту — Пепита, но все они, как обнаружил Джейк, обойдя в этот канун Нового года половину Парижа, были уже куда-нибудь приглашены. Джейк испытывал острую жалость к самому себе и уже начал раскаиваться, что так опрометчиво уехал из Марселя. Возвращаясь домой, он нашел на полу у входной двери букет, адресованный «мадемуазель Анни Шварц». За дверью надрывался граммофон; Джейк сообразил, что Анни просто не слышала звонка.

Он поднял букет, вошел в квартиру и постучал в дверь студии, откуда раздавалась громкая мелодия популярной песенки. Анни сидела за столом, склонившись над листом бумаги. Подняв голову, она сказала:

— Джейк! Не ожидала от тебя такого внимания.

Он взглянул на цветы и покраснел.

— Это не я — они были снаружи… Граммофон…

— Знаю, Liebchen,[19] знаю. — Она убавила громкость, и песенка превратилась в еле слышное бормотание. Потом небрежным жестом взъерошила Джейку волосы и взяла у него букет. Ей как-то очень легко, без всяких усилий удавалось заставить его почувствовать себя дураком. — Хризантемы. Угу… — Анни взглянула на карточку. — Это от Кристиана. — Она скорчила гримасу. — Кристиан жутко занудный. Отдам их консьержке. Почему всегда получаешь цветы не от тех мужчин, от которых хотелось бы?

Джейк углядел на столе гравюру.

— Неплохо, — сказал он. Он не собирался задерживаться, а уж тем более говорить Анни комплименты, но не удержался. На маленьком оттиске был изображен изящный замок в окружении деревьев. — Где это? — спросил он.

— Нигде конкретно. Просто собранные вместе частички любимых мною мест.

— Это напоминает мне кое-что. — Он имел в виду Ла-Руйи, хотя замок на гравюре Анни был намного древнее на вид, с башенками, бельведерами и аккуратными цветниками. Джейк попытался объяснить: — От него веет… покоем.

— Значит, я сегодня славно потрудилась. Но, Джейк, я не думала, что увижу тебя раньше завтрашнего утра. Неужели все твои подружки тебя покинули?

Он угрюмо признался:

— Они все оказались уже приглашены в другие гости.

— Бедненький. Значит, сердце твое разбито?

— Естественно. Я же их люблю.

Она начала вытирать и складывать в коробку резцы.

— А по-моему, ты их презираешь.

— Что за чушь!

Анни вытерла тряпкой пролитые чернила. На ней были заляпанные краской штаны и старая заношенная рубашка. Джейк подумал, что в этом наряде она выглядит еще безобразнее, чем всегда. Она сказала:

— Ты восхищаешься красивыми женщинами, полагая, что они недостижимы, но как только они отвечают на твои ухаживания, ты их больше не желаешь. Ты желаешь лишь того, чем не можешь обладать.

— О Господи, — вздохнул он. — Я думал, ты художница, а не психоаналитик.

Она улыбнулась.

— Итак, бедный мой Джейк, оказалось, что все твои зазнобы прекрасно обходятся без тебя. Боюсь, нам ничего не остается, как встречать Новый год вдвоем.

Сначала он подумал, что Анни над ним смеется. Но когда она, порывшись в картонной коробке, выудила оттуда чуть более чистую рубашку и, повернувшись к нему, сказала: «Может, ты все-таки выйдешь, Джейк, чтобы я могла переодеться?» — он сообразил, что это не шутка, и покраснев как рак, что-то невнятно пробурчал и вышел из комнаты.

Они совершили тур по полуподвальным кафешкам в кварталах, пользующихся дурной славой. Там было накурено, наяривал джаз и сладко пахло гашишем. Джейк завел сотню новых друзей, но потом никого из них не мог вспомнить по имени. В полночь он оттащил Анни в сторонку и поцеловал. Губы у нее были прохладные, и после этого поцелуя он поймал себя на том, что все время стережет ее и старается не потерять из виду, когда она пробирается сквозь толпу, смеясь и обнимаясь со своими знакомыми. То, что раньше отталкивало его в ней — короткая стрижка, маленькое сильное тело, — теперь, наоборот, стало казаться интригующе-манящим.

Домой они возвращались уже на рассвете. Джейк был пьян в стельку и на той стадии утомления, когда все кажется не вполне реальным. Из кармана у него торчала бутылка шампанского — он не мог вспомнить, откуда она взялась, — а во рту ощущался устойчивый привкус табачного дыма. Анни шла рядом, держа руки в карманах, от усталости ко всему равнодушная. Она шагала, как всегда, быстро и слегка враскачку. В квартире Руфуса Джейк открыл шампанское, а Анни тем временем достала бокалы и поставила пластинку.

— За тысяча девятьсот сороковой год! — провозгласил Джейк. — За любовь, удачу и славу!

Но Анни перебила его, приложив к его губам палец.

— Не надо думать о будущем, — сказала она и начала расстегивать на нем рубашку.

Она его соблазнила, чего с ним не случалось с тех пор, как в шестнадцать лет он потерял невинность. Она делала с ним такое, чего не делала прежде ни одна женщина. Но не от этого — не от ласк, не от поцелуев, не от географии любви — у него перехватывало дыхание и тяжело вздымалась грудь, будто он пробежал несколько миль по темным извилистым лесным тропкам. Необычным было то, что впервые в жизни он потерял себя; потерял способность смотреть на все это со стороны, насмешничая и оценивающе приглядываясь к своей подруге в поисках изъянов. Он утратил способность делить время на часы, минуты, секунды. Была только Анни: ее кожа, ее запах, ее сердце, бьющееся в такт его сердца.

Джейка разбудил звук захлопнувшейся двери этажом ниже. Он был один. Он встал, все еще голый, и побрел в другую комнату.

Анни нигде не было, и если бы не маленькая алая ленточка, оставленная у него на спине ее ноготками, он бы засомневался — не примерещились ли ему события минувшей ночи.


Всю зиму Мальгрейвы провели в путешествиях. Фейт не покидало ощущение, что они все стремительнее и стремительнее движутся по суживающейся спирали. Только снег и мороз могли обуздать их, когда они неслись из Ментоны в Антиб, из Антиба — в Сен-Жан-де-Люз. Они нигде не задерживались больше чем на несколько недель. Входя в очередной гостиничный номер, меблированные комнаты или арендованную квартиру, Ральф осматривался и говорил: «Ну вот, это подходящее место» — но через месяц, а то и меньше его энтузиазм улетучивался, и он снова заталкивал своих домочадцев в машину вместе с чемоданами, птичьими клетками и коробками книг.

Ральф вбухал деньги, отложенные на шхуну, в покупку древнего огромного «ситроена», который ломался в самые неподходящие моменты. Поппи молча, с выражением угрюмого смирения на лице сносила эти поломки, холод и временные пристанища, с каждым разом все более маленькие и убогие. Николь, сидя на заднем сиденье в компании английского спаниеля по кличке Минни, котят, кролика и клетки, полной канареек, зябко ежилась, кутаясь в поношенное норковое манто, купленное на рынке в Тулоне.

Однажды ночью они ехали по северной Италии. Поппи подремывала, Николь смотрела в окно. В желтых лучах фар снежинки вспыхивали, словно бронзовые монеты. Ральф бросил взгляд на карту.

— Почти приехали.

«Почти приехали? — подумала Фейт. — Куда? В какой дом? В какую страну?» Она забыла, как зовут тех друзей отца, у которых они останавливались.

— Ловатты на зиму всегда уезжают в Италию, — уверенно сказал Ральф.

Ранним утром они подъехали к дому, спрятанному среди холмов. Здание было окутано тьмой. Фейт разглядела только ворота и заснеженные кипарисы. Ральф растолкал Поппи и пошел выгружать из багажника чемоданы. Николь тоже выбралась из машины. Створки ворот были на замке. Падал снег. Николь протиснулась в щель между створкой ворот и столбом, Фейт пролезла за ней.

Снег скрипел под ногами. На ровном белом ковре не было никаких следов, не горел фонарь над крыльцом, на стоянке у дома не было видно автомобиля. Из-за туч выглянула луна и осветила забранные ставнями окна и запертую дверь. Сестры обошли дом по кругу. Снег укрыл цветы в саду и облепил статуи, превратив изящных нимф в гротескных горгулий.[20]

— По-моему, здесь никого нет, — сказала Николь и поежилась.

— Наверное, на эту зиму они решили остаться в Англии.

— Как тихо… Слишком спокойно. Противное место.

Фейт не ответила. Глядя на закрытые ставни, она неожиданно испытала чувство полнейшего одиночества. «Мы словно вращаемся по кругу, — подумала она, — и центробежная сила все время выталкивает нас к краю, и как мы ни пытаемся вернуться к центру, все равно болтаемся на задворках, отдельно от всех остальных. Будто мы угодили в чистилище, где обречены томиться бродяги».

Николь запустила снежком в ближайшую статую. Резкое движение ее руки разрушило мерзлую неподвижность пейзажа. Снежная пыль мерцающим облачком опустилась на землю.

— Ненавижу, — сказала она сердито, — когда что-нибудь остается без изменения!


Джейку не было дела ни до холодов, ни до новостей, которые день ото дня становились все более мрачными. Когда — слишком редко — они с Анни бывали вместе, он думал только о ней; когда ее не было с ним, бесконечно гадал, где она, с кем, чем занимается. В Париже некоторые продукты стали продавать нормированно, и Анни, похоже, тоже решила себя ограничивать. Случалось, что Джейк не видел ее целыми неделями и чувствовал, как его начинает распирать звериная злоба, но потом она стучалась к нему в дверь или появлялась в баре, и вся его ярость тут же сходила на нет. Порой, досадуя на ее постоянные исчезновения, на ее независимость и самоуверенность, он принимал решение освободиться от Анни, но их разрыв длился лишь до первого ее телефонного звонка или письма.

Однажды она привела его к себе, в комнатку, которую снимала неподалеку от кладбища Пер-Лашез. В одном углу стоял пресс, в другом — стол с чернилами и резцами, на полу валялся матрас, а больше ничего в комнате не было. Они занимались на матрасе любовью, а потом закурили и тихо лежали, сонные от удовольствия, глядя на кольца дыма, плывущие под потолком. Анни сказала: «Пожалуй, нам надо пожениться» таким ровным и будничным тоном, что Джейк сначала решил, что ослышался.

— Извини?

— Я сказала — пожалуй, нам надо пожениться.

Он засмеялся.

— Мистер и миссис Мальгрейв выходят из церкви. Представляешь себе эту картину? Что бы ты надела, Анни? Белое атласное платье или свой халат, заляпанный краской?

Анни промолчала. Он не видел ее лица, только жесткие темные волосы, рассыпавшиеся по его плечу. Его слова гулким эхом отозвались в пустой, неприбранной комнате.

В начале мая, после капитуляции Норвегии, Руфус уехал в Лондон, оставив квартиру Луису и Джейку. 15 мая капитулировала Голландия; немецкая армия неудержимо продвигалась на юг. Как-то раз Джейк с Луисом выпивали в баре, и Джейк заметил в глазах друга затравленное выражение. Он попытался развеселить Луиса, но тот только посматривал на него из-под нахмуренных бровей и отделывался короткими фразами. А через несколько дней Джейк, вернувшись с работы, нашел на столе записку: «Уехал в Мексику через Северную Африку. Не поминай лихом. No pasaran!».[21] Джейк скомкал записку и выбросил в окно. Немецкая армия вышла к Ла-Маншу. Квартира казалась Джейку слишком большой, пустой и гулкой. Он уговаривал Анни переселиться к нему, раз Луис с Руфусом уехали, но она только улыбалась, качала головой и говорила:

— Ну уж нет, Джейк. Не думаю, что из этого выйдет что-то хорошее. Ты слишком неаккуратен, и мне для работы требуется одиночество.

Его не покидало чувство, что все кончается, все утекает сквозь пальцы. Он пытался держаться за то, что недавно обрел: за Париж, за свое странное, неустойчивое счастье с Анни. К концу мая, когда он получил письмо от Фейт, уже почти все его друзья уехали из Парижа. Прочитав письмо, Джейк сунул его в карман. Он не мог выполнить просьбу Фейт и поехать домой, потому что уже две недели не виделся с Анни. Он знал, что она, в отличие от Руфуса и Луиса, не покинула Францию, потому что несколько раз приходил к ее дому, заглядывал в окно и видел одежду, аккуратно составленную посуду, но главное — чернильницы, пресс и резцы, уезжая из страны, она могла бросить одежду и свои щербатые чашки, но ни за что не оставила бы инструменты.

Теперь он читал газеты и постоянно слушал радио — в баре и дома. Немецкие танки беспощадно ползли на юг, французская армия распадалась под их натиском, остатки Британского экспедиционного корпуса ждали эвакуации у берегов Дюнкерка и в Париж повалили беженцы с севера. Голландский фермер, разместивший свою скотину у ограды Дома Инвалидов, на окраинах города — бесконечные потоки запыленных, громыхающих автомобилей, набитых бабушками и детишками, и на крыше каждого — по матрасу, — все эти картинки напоминали полотна сюрреалистов. В небе кружились немецкие самолеты и сбрасывали бомбы на предместья Парижа. Джейк, вспоминая Испанию, прикидывал возможные варианты развития событий.

Однако кафе по-прежнему были полны женщин в нарядных платьях и нетерпеливых мужчин, заказывающих пиво, а студенты все так же рылись на книжных развалах на левом берегу Сены. Плакаты со стен призывали парижан: «Граждане! К оружию!».

10 июня Париж показался Джейку городом-призраком. На Елисейских полях царила тишина: богатеи, оседлав свои автомобили, покинули город. Остались только фаталисты, любопытные да несколько американцев, которым, вероятно, казалось, что их защитит гражданство. Пылало солнце — тяжелый бронзовый диск в небесах. Джейк не пошел на работу, а отправился кочевать от бара к бару, от кафе к кафе, по тем злачным местам, которые умудрился запомнить в Новый год. Он искал Анни.

После полудня его усилия были вознаграждены. Сенегалец-саксофонист, растягивая слова, сказал ему:

— Анни? Видел ее пару часов тому назад, приятель. Говорила, что едет на вокзал.

Джейк со всех ног рванул вдоль набережной к вокзалу. Он взмок от пота, рубашка липла к спине. На Аустерлицком вокзале он увяз в толпе, запрудившей площадь. И хотя Джейк толкался и пихался, хотя он был моложе, сильнее и выше большинства, все равно он продвигался страшно медленно. Он плыл против течения людского потока, охваченный чувством беспомощности и страхом, что больше никогда не увидит Анни. С огромным трудом он заставил себя рассуждать трезво. Обогнув вокзал сзади, он наконец протолкался к воротам складов. Джейк перелез через решетку, стараясь не напороться на острые пики, и побежал, петляя между тележками, цистернами и коробками, к пассажирским платформам.

Толпа на платформах казалась сплошным монолитом. Дети не плакали, но личики их были сморщенными и какими-то старческими. Жалость к ним сначала поумерила пыл Джейка, но потом он вновь ввинтился в толпу. Люди передавали друг другу малышей через головы, чтобы тех не раздавили при посадке. Поезда стояли на путях не по порядку. Жара была невыносимой. Джейк видел, как пожилая женщина потеряла сознание, но не упала, со всех сторон стиснутая толпой. Пытаясь пробиться к поезду, Джейк все время высматривал Анни, выискивая взглядом в толпе темноволосых женщин.

Наконец он увидел ее. Она сидела у окна в вагоне всего лишь в нескольких ярдах от него. Паровоз выпустил клубы пара. Джейк замахал руками над головой, выкрикнул ее имя и, расталкивая всех на своем пути, рванулся вперед. Анни медленно повернулась, и ее глаза остановились на нем.

Она опустила стекло.

— Джейк! Что ты тут делаешь?

Он крикнул:

— Ищу тебя! — он пытался приблизиться к ней еще хотя бы на дюйм. — Я должен был тебя увидеть. Куда ты едешь?

— В Ниццу. Там мы встречаемся с Кристианом. — Джейк припомнил хризантемы, присланные ей в канун Нового года. — Мы собираемся пожениться.

Джейк застыл на месте, остановленный не столько толпой, сколько ее словами. Она крикнула:

— Ты должен позаботиться о своей семье, Джейк! За меня не волнуйся!

Наконец к нему вернулся дар речи.

— Ты же говорила, что он зануда. Ты не можешь выйти за него…

— У Кристиана есть ферма в Кении. Там я буду в безопасности.

Джейк ринулся вперед, простирая к ней руки. Ему казалось, что если он сумеет коснуться ее, она сразу же вспомнит, что они значат друг для друга, и выбросит из головы дурацкую мысль выйти замуж за какого-то нудного Кристиана. Свисток кондуктора совпал с его криком:

— Ты должна выйти замуж за меня!

Она улыбнулась.

— Кажется, мы это уже обсуждали, Liebchen.

Руки Джейка беспомощно опустились. Он вспомнил, как они лежали с Анни в постели и она сказала: «Пожалуй, нам надо пожениться». А он засмеялся.

Состав дернулся. Анни крикнула:

— И потом, если я уеду в Англию, меня все равно интернируют!

Поезд медленно двинулся мимо платформы. Джейк в отчаянии в последний раз рванулся к ней.

— Анни!

— Поезжай домой, Джейк! — крикнула она. — Ты должен позаботиться о семье. Наци вышлют всех англичан. Ты должен…

Ее слова утонули в лязге колес и рыданиях тех, кто оставался на платформе. Джейк повернулся и начал проталкиваться назад, к выходу. Улицы были запружены, и только через час он добрался до квартиры. Там он налил себе большой стакан бренди и выпил, то проклиная Анни, то чуть не плача от тоски по ней. Потом включил радио и услышал, что немцы уже в Понтуазе, всего в тридцати километрах от Парижа. Сунув руку в карман за сигаретами, он наткнулся на давешнее письмо от Фейт. Перечитав его, Джейк заткнул бутылку пробкой, сполоснул лицо холодной водой и побросал в рюкзак кое-что из вещей. Потом вышел на улицу, даже не подумав запереть дверь.

Он двинулся в южном направления, по пути взвешивая свои шансы. Судя по тому, что творилось на Гар д'Аустерлиц, бесполезно было пытаться покинуть город на поезде. По радио говорили, что основные дороги блокированы автобусами и автомобилями, многие из которых стоят без бензина. Джейк шел, размышляя, как ему быть, и вдруг увидел у церковной ограды кучу велосипедов. Он выбрал самый новый и прочный, оседлал его и покатил прочь из города. «Правила Мальгрейвов, — напомнил он себе, когда мышцы ног начали болеть, а лицо покрылось бисеринками пота: — что бы ни случилось, держаться друг друга».


Даже замок Ла-Руйи стал другим. Квартиранты, как Феликс, как Гай, разбежались по своим уголкам земли, и подспудное напряжение ощущалось, словно запах озона во время дальней грозы. И все же до июня ничто не могло поколебать решения Ральфа остаться с семьей во Франции. Когда по радио сообщили, что немцы вышли к Парижу, Ральф весь день ругался и пил, а наутро поднялся с новой идеей. Париж может пасть, Тур может пасть, Бордо может пасть, но Ла-Руйи — никогда. Набрав по всем сараям лопат, он организовал рытье ловушек для танков. С помощью дочерей и Рейно, мастера на все руки, он вырыл глубокие ямы вокруг замка и накрыл их досками. Под его руководством Женя, Сара и Поппи сволокли в погреб копченые окорока и мешки с бобами и рисом. Ральф обследовал полки с провизией, бутылки вина и одобрительно кивнул:

— Мы сможем продержаться тут несколько недель. Мы еще покажем этим ублюдкам!

На следующий вечер он позвал Фейт и Николь на чердак. Оттуда они все втроем вылезли на крышу. Ральф захватил с собой три деревянные крестовины. С крыши хорошо просматривалась серебристая полоска Жиронды и зеркальная поверхность моря вдали. Ральф приложил ладонь козырьком ко лбу.

— Оружие мы расставим здесь, — он показал на трубу и на выступы по углам парапета, — здесь и здесь, — и установил крестовины на обозначенные места. — Это чтобы было удобнее целиться.

Фейт и Николь переглянулись.

— А во что мы будем стрелять, пап?

— В кого, а не во что. В «гансов», конечно.

Фейт потянула его за рукав.

— А когда Джейк вернется, мы поедем в Англию, да?

— В Англию? Никогда! — Он нырнул в слуховое окно. — Пойду на кухню, помогу Жене делать гранаты.

Фейт опустилась на крышу, привалившись спиной к трубе, и внезапно почувствовала себя совершенно беспомощной. Николь присела рядом с ней и тихо спросила:

— Если это случится… Если они придут сюда, Фейт… Как ты думаешь, все это хоть как-то нам поможет?

В ту минуту Фейт представлялось весьма вероятным, что они действительно останутся тут и через несколько дней она увидит, как бронированные машины ползут через лес, окружающий Ла-Руйи, и тяжелые колеса давят цветы, оставляя на земле глубокие шрамы. При мысли об этом у нее сводило живот от ужаса. Она молча покачала головой.

— Я не стану прятаться в погребе! — заявила Николь. — Там темно и летучие мыши.

Фейт сказала:

— Мама хочет уехать в Англию. Я ее спрашивала.

Какое-то время они сидели молча, поджав колени к подбородкам, и смотрели, как последние всполохи заката гаснут в темнеющем небе. Наконец Фейт с отчаянием в голосе произнесла:

— Мы должны его переубедить.

— Как? — сердито спросила Николь. — Папа тебя и слушать не станет.

— И маму тоже.

— А Джейка нет.

— Джейк скоро приедет.

— Свин он все-таки, что так долго не едет. Чертов свин! Вот кто должен был бы поговорить с папой.

— Папа никогда Джейка не слушал, ты же знаешь. Тем не менее я ему написала. Со дня на день он будет дома. Он обещал.

Небо совсем потемнело. Над горизонтом вспыхнула первая яркая звездочка. Сестры переглянулись и хором прошептали:

— Женя.


К вечеру вторника Джейк добрался до Этампа, всего в сорока километрах к югу от Парижа. Дороги были забиты всевозможными средствами передвижения: автомобилями, грузовиками, телегами; Джейк видел даже древний вагон от конки. Все это напомнило ему его бегство из Испании. Бесконечную пробку, образованную в основном брошенными машинами, трудно было преодолеть даже на велосипеде. Злость и отчаяние беженцев были почти осязаемы, и Джейк терзался мыслью, что покинул Париж слишком поздно. «Если случится что-то плохое, Джейк, если… Ты ведь приедешь к нам, правда?» — неотступно звучал у него в голове голос Фейт, а перед глазами стояла картина: его родители и сестры в таком же лагере для интернированных лиц, как Аржеле.

Ночь он провел в придорожной канаве, как и тысячи других беженцев. Наутро, поднявшись пораньше, выбрал первую попавшуюся тропинку, ведущую от шоссе, и свернул на нее. Он ехал мимо стада волов, через пшеничное поле и несколько раз останавливался в тени огромных, поросших лишайником буков, чтобы свериться с картой.

Пробираться на велосипеде сквозь высокие травы и бесконечные овражки было крайне утомительно, но в конце концов Джейк попал на узкую и извилистую, но зато совершенно пустую дорогу. Он мчался по ней со всей скоростью, на которую был способен, пока длинные тени сумерек не начали заслонять путь. Тогда Джейк положил велосипед на траву, свернулся калачиком рядом и в считанные минуты заснул.

Он проснулся рано утром от того, что его лицо облизывала корова. Позавтракав консервированными персиками и допив остатки воды из фляги, Джейк снова двинулся в путь. Ближе к полудню, когда солнце начало припекать, он остановил телегу с сеном и попросил возницу в обмен на остатки бренди подбросить его до ближайшей деревни. Возница сплюнул и ничего не сказал, но бренди взял и позволил Джейку закинуть велосипед в телегу и забраться туда самому. Джейк растянулся на сене и моментально уснул, а проснулся с обгоревшим носом в деревне под Питивье. В данный момент все ее население состояло из солдат и брошенных псов. И те, и другие одинаково бесцельно слонялись по улицам. Во всех лавочках и забегаловках провизия давно кончилась, но Джейк заработал немного клубники, потрудившись на огороде у какой-то старушки. Он спросил, почему она не бежит от немцев. Она пожала плечами и ответила:

— Солнце сожгло весь урожай, а засуха погубила рассаду. Что мне теперь немцы?

Она наполнила водой флягу Джейка, пожелала ему удачи и ушла дальше пропалывать грядки.

За деревней Джейка снова захватил поток беженцев. Он медленно двигался в общей массе, когда вдруг услышал звук, от которого похолодел. На мгновение он снова очутился в Испании, на дороге из Барселоны, под пулеметами легиона «Кондор». Запрокинув голову, Джейк увидел с полдесятка серебристых черточек на фоне голубого, как незабудка, неба. Он прикрыл ладонью глаза от солнца, чтобы получше разглядеть самолеты, и сердце у него заколотилось, как кузнечный молот: он узнал немецкие. Джейк огляделся в поисках укрытия, заметил неподалеку подходящую канаву и швырнул туда велосипед. Он понимал, что без велосипеда у него нет никаких шансов добраться до Ла-Руйи вовремя. Потом, под аккомпанемент панических женских воплей, принялся бесцеремонно вытаскивать из машин детей и относить их туда же, в канаву, успев помочь немощному старику укрыться под деревом. Когда бомбы упали, Джейк почувствовал сотрясение почвы раньше, чем услышал разрывы. Он лежал в канаве, прикрывая руками голову, и внезапно, вытесняя страх, в нем поднялась волна ярости. Когда бомбежка закончилась и самолеты улетели, Джейк поднялся и огляделся. Однажды он уже видел это: исковерканное железо автомобилей, черные воронки на пшеничном поле, расколотые деревья и трупы, лежащие в неестественных позах. Беженцы, с побелевшими от ужаса и потрясения лицами, зашевелились, и исход возобновился. Джейка вновь обуял страх, что он не успеет вовремя попасть в Ла-Руйи. В эту минуту он презирал себя за то, что, как последний дурак, потратил столько времени зря из-за Анни, которая на самом деле вовсе его не любила. Он снова съехал с главной дороги и покатил, яростно нажимая на педали.

Он ехал по извилистым проселочным дорогам, и до самого полудня ему не встретилось ни души. Но потом, съезжая с холма, он увидел стоящую посреди дороги легковую машину. Это была шикарная «альфа», одна из тех изящных спортивных малюток, которым место на автодроме в Ле-Ман, а не на проселочной дороге. Подъехав поближе, Джейк разглядел женщину, такую же дорогую и шикарную, как автомобиль. Она сидела на обочине в соломенной шляпке с широкими полями и курила сигарету с мундштуком. На вид ей было лет тридцать; она была в темных очках, элегантном костюме и шелковых чулках. Когда Джейк слез с велосипеда, она подняла голову.

— У меня лопнуло колесо, — сказала она таким тоном, словно он был механиком, которого она вызвала из гаража.

— Куда вы едете?

— В шато недалеко от Блуа.

Джейк быстро сообразил.

— Я поменяю вам колесо, а вы за это подбросите меня до Блуа.

Она пожала плечами.

— Хорошо.

Пока Джейк пыхтел и потел над колесом, она просто сидела. Гайки были очень тугие, и Джейку едва хватило сил их отвернуть. Когда все было готово, он вытер замасленные руки о траву, вылил на голову остатки воды из фляги и с трудом втиснул свой велосипед на узкое заднее сиденье.

— Порядок. Поехали.

Она вела машину быстро и умело. «Альфа» петляла по узкой дороге на такой скорости, что у Джейка захватывало дух. Миля за милей оставались позади, и к нему начала возвращаться надежда. Через некоторое время, смущенный молчанием хозяйки автомобиля, Джейк сказал:

— Раз уж мы путешествуем вместе, пожалуй, мне надо представиться. Джейк Мальгрейв.

— Графиня де Шевийяр. Но вы можете называть меня Элен. — Она протянула руку, затянутую в белую лайку. — В отделении для перчаток есть бутылка бренди, Джейк.

Они выпили прямо на ходу. После этого она повела машину еще быстрее и безрассуднее. Небо потемнело, от деревьев на дорогу легли длинные тени. Когда совсем стемнело, Джейк уже не мог рассмотреть карту и потерял всякое представление о том, где они едут. Казалось, они двое — последние живые люди на земле, несущиеся невесть куда под луной, огромной и бледной на фоне чернильного неба. Выпитое бренди только усугубило ощущение нереальности, ощущение того, что мир, который он знал, навсегда переменился. Внезапно он заметил, что веки Элен медленно опускаются, и быстро перехватил руль.

— Вы устали. Надо остановиться.

— Да, — прошептала она.

Джейк взглянул на часы. Было десять. Он предложил:

— Давайте я поведу. А вы говорите, куда ехать.

Они поменялись местами; через некоторое время она сказала:

— Здесь. Сворачивайте.

По узкой аллее они въехали в кованые ворота. Впереди Джейк разглядел силуэт большого замка. Сказочные башенки и шпили напомнили ему замок на гравюре Анни, и он вновь почувствовал приступ боли и гнева.

Он остановил «альфу» во внутреннем дворике, напротив входа. Элен выбралась из машины и пошла к двери. На ступенях кучками валялась одежда и прочее добро — ложки, женские украшения, игрушки, — словно кто-то решил устроить распродажу старого хлама. Джейк тронул ручку, и дверь медленно приоткрылась. Он зажег спичку и заглянул в вестибюль. На ковре лежали изрезанные картины и обломки рам. Белые пятна на стенах указывали места, где они когда-то висели.

Джейк пробормотал:

— Мародеры.

Элен сдвинула брови.

— А вдруг они еще здесь?

— Вряд ли. — Как и она, Джейк говорил шепотом. — Тут, наверное, есть еда. Я жутко голоден.

Он сбегал к машине, принес фонарь и отправился на поиски кухни или кладовой. Повсюду были следы разгрома. Джейк увидел осколки бокалов венецианского стекла, абиссинский коврик, располосованный чьим-то ножом, и застыл неподвижно, почему-то вспомнив колонны беженцев и бомбежку. Стук высоких каблучков Элен казался неестественно громким в пустом, тихом здании. Джейк услышал, как она прошептала:

— Они даже ничего не взяли. Только всё поломали.

Кухня и кладовая были обчищены. Что-то непристойное было в голых полках и зияющем пустотой буфете. Но под мусорной корзиной Джейк обнаружил ящик с овощами, а в печке — каким-то чудом сохранившийся уголь. Он повернулся, чтобы спросить у Элен, умеет ли она готовить, но вовремя сообразил, что это дурацкий вопрос, и принялся чистить картошку и скоблить морковь сам. Графиня удалилась в залитый лунным светом сад. Когда овощи сварились, оказалось, что Элен накрыла длинный обеденный стол на две персоны, найдя серебряные приборы и фужеры муранского стекла,[22] которые мародеры почему-то не заметили, а в центр поставила небольшой букетик цветов.

Джейк нашел погреб, но дверь его оказалась заперта, а ключа в скважине не было. Джейк отыскал во флигеле топор; взламывая дверь, он подумал, что сейчас ведет себя ничем не лучше тех, кто разорил этот чудесный дом. Но ему было необходимо выпить.

Поев, они поднялись наверх. В спальнях стояла роскошная мебель, над кроватями висели пологи из шелка и бархата. Джейк стащил с себя сапоги и рухнул на кровать. Через некоторое время события этого дня стали превращаться в его меркнущем сознании в кошмары (ягоды клубники, которыми его угостила старушка, были маленькими пульсирующими сердцами; он переворачивал трупы беженцев вверх лицом, и с них лохмотьями сползала кожа). Его внезапно разбудил звук открываемой двери. Джейк сел на кровати, вглядываясь в темноту. Сердце у него колотилось. Потом он услышал голос Элен:

— Не могу заснуть. Все думаю, а вдруг они вернутся? Вы не будете против, если я лягу рядом с вами?

На ней была шелковая пижама. Она откинула уголок одеяла и скользнула в постель. Они оба мгновенно уснули, тесно прижавшись друг к другу, но на рассвете Джейк не смог удержаться от того, чтобы не коснуться губами ее атласного плеча. Они занялись любовью, и Джейка подогревало желание отомстить Анни за то, что она его бросила. После этого они встали, оделись и поехали дальше. В полдень, подъехав к Блуа, пожали друг другу руки и вежливо распрощались.

Однако везение Джейка на этом закончилось. Начался дождь, и под его тяжелыми каплями пыль на дороге превратилась в вязкую грязь. В довершение всего он проколол колесо и, казалось, целую вечность возился с ним под проливным дождем, пока наконец кое-как не залатал камеру. Проезжая через деревню, запруженную беженцами, Джейк заметил на доске перед деревенской гостиницей объявления:

«Мадам Лебран, соседний дом с церковью, ищет своих сыновей Эдуарда (4 года) и Поля (6 лет), потерявшихся здесь 11 июня»

и

«Мадам Табуа, до востребования на местную почту, ждет известий о своей дочери, Марион, восьми лет, потерявшейся 12 июня в десяти километрах от Тура».

К объявлениям были приколоты фотографии. Джейк постоял какое-то время, разглядывая смеющиеся детские лица, потом снова оседлал велосипед и покатил дальше.

Ночь он провел в амбаре на полпути между Туром и Пуатье. Жена хозяина накормила его и с полдесятка других таких же, как он, супом и свежеиспеченным хлебом. Все тело у Джейка болело, он дрожал от холода в промокшей одежде. Собирая пустые миски, женщина сказала, что немцы взяли Париж. Потом она раздала всем по эмалированной кружке с отличным шампанским. «Liberte!»,[23] — сказала она, и все выпили.


Радио на кухне в Ла-Руйи было настроено на Би-би-си. Все Мальгрейвы, Женя и Сара слушали сначала последние известия, а потом — далекий, слабый голос английской королевы, передающей послание Франции с выражением поддержки и сочувствия. После этого комнату наполнили аккорды «Марсельезы» и «Боже, храни королеву».

Наступившее молчание нарушила Женя. Положив свою тонкую морщинистую руку на тяжелую лапу Ральфа, она ласково проговорила:

— Милый Ральф, вам нужно уехать. Ты должен всех увезти в Англию. Там вы будете в безопасности.

— Не хочу даже думать об этой мерзкой стране… — начал было Ральф, но Женя, легонько сжав пальцы, заставила его замолчать.

— Франция выживет. Ла-Руйи — тоже. Но твоя семья, если вы останетесь здесь, — нет. А когда весь этот ужас закончится, вы вернетесь сюда, Ральф, и все будет как прежде.

Николь опустилась на колени рядом со стулом отца.

— Папа, я не хочу здесь оставаться.

— Это еще почему? — рявкнул Ральф. — Струсила? От тебя, Николь, я меньше всего ожидал…

Она спокойно перебила его:

— Вовсе нет, просто я боюсь, что все это будет скучно и утомительно, а ты ведь знаешь, я не выношу скуку.

В глазах у него блестели слезы. Он хрипло произнес:

— А как же наш мальчик? Мы же не можем уехать без мальчика.

— Джейк приедет, — сказала Фейт, — он мне обещал.

Ральф медленно обернулся к Жене.

— А ты, милая Женя?

Женя улыбнулась.

— Я уже слишком стара для таких путешествий. Я и так переехала из Польши в Ла-Руйи, так что мы с Сарой останемся здесь. Это наш дом. А у тебя, Ральф, дома нет. Возможно, теперь тебе пора его обрести.

Поппи шепнула:

— Прошу тебя, Ральф.

Ральф вытер глаза тыльной стороной ладони. Потом едва заметно кивнул, и Фейт показалось, что весь замок тихонько вздохнул с облегчением.

Поппи сказала:

— Тогда надо собирать вещи.

Николь обняла Ральфа.

— Папочка, родной.

— Машина заправлена.

— Мы возьмем одно ружье. Николь, принеси ружье и коробку патронов…

— А Минни? — Николь присела на корточки рядом с собакой. — А Снип и Снап… и кролики… и золотая рыбка?..

— Собаку можешь взять — пусть охраняет нас. А кролики пригодятся здесь, если будет нечего есть.

— Ну, папа!

— Я позабочусь о кроликах, котятах и рыбке, — торопливо сказала Женя. — Не волнуйся за них, дорогая. А теперь беги, принеси своему отцу ружье.

— Поппи, приготовь аптечку. Бинты и что-нибудь дезинфицирующее, на случай, если нас ранят. Фейт — свечи и факелы, сколько Женя позволит взять. — Ральф опять повернулся к Жене. Голос его потеплел: — Женя, поехали с нами. Ты ведь поедешь с нами, правда?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, Ральф.

— Но Польша… Ты ведь знаешь, что эти фашисты сделали с Польшей.

— Знаю, Ральф. И поэтому я должна остаться. Лучше я сожгу Ла-Руйи дотла и буду махать на пепелище польским флагом, чем позволю им взять замок. И я умру счастливой, если буду знать, что вы в безопасности.


Фейт взяла все, что поместилось в ее старый, обшарпанный рюкзак. Паутинно-серое вечернее платье, два плиссированных платья от Фортуни, накидку от Вионне, черный креп и, конечно, платье «холли-блю». Она аккуратно сложила его, свой амулет против превратностей судьбы, и завернула в папиросную бумагу.

В ту ночь она не сомкнула глаз — то и дело подходила к окну и смотрела, не покажется ли Джейк. В первые утренние часы, пока еще не рассвело, Фейт оделась, вышла в гостиную и обнаружила там Ральфа, склонившегося над картой в полном одиночестве. Она потянула его за рукав и тихо сказала: «Джейк».

Он прорычал: «Он нас найдет!», но Фейт увидела боль в его взгляде. По щекам ее покатились слёзы, и она сердито смахнула их кончиками пальцев. Ральф продолжал:

— Я думал о Бордо, но Софи по телефону сказала мне, что там столько беженцев, что шагу не ступишь.

— Правительство переехало туда из Тура.

— Жиронда заминирована, а вокзал все время бомбят. — Ральф скрипнул зубами от злости. — Поэтому я решил, что нам нужно ехать на север. Все остальные побегут в противоположную сторону. Доберемся до Ла-Рошели, а там найдем судно. И, кроме того…

Ральф не договорил, но Фейт поняла, что именно он не осмелился высказать вслух: «И, кроме того, есть надежда встретить Джейка, который движется на юг».

Когда через час они покинули Ла-Руйи, солнце еще не взошло. Звезды, рассыпанные по небу, отражались в черном зеркале озера. Сестры забрались с ногами на заднее сиденье «ситроена» и не мигая смотрели назад, чтобы отпечатать в памяти на все время разлуки замок и машущую им от ворот бледную в предрассветных сумерках Женю.


Свое путешествие Джейк воспринимал как сон — один из тех, в которых бежишь изо всех сил, но остаешься на месте. Он понимал, что, чуть ли не наступая ему на пятки, немецкая армия тоже движется на юг и он должен найти своих родных до того, как нацисты доберутся до них и интернируют как представителей враждебной нации. Он ехал, а перед глазами у него стояли ужасные сцены: священник, везущий в тачке дряхлую старуху, потерявшиеся дети, бредущие вдоль обочины и зовущие маму, несколько отставших от своей части английских солдат, которые сидели в кустах и слушали граммофон. Джейк окликнул их и спросил, что это за место, а они только пожали плечами и жизнерадостно крикнули в ответ: «Сами не знаем, приятель, заблудились!»

У него кончились все запасы, и живот сводило от голода. Каждый мускул болел. Он крутил педали уже автоматически и давно перестал проклинать себя за то, что не уехал из Парижа раньше: на злость и раскаяние не осталось сил. А когда в небе появлялись немецкие бомбардировщики, он даже не искал укрытия, а так и ехал под бомбами.

В полдень он сполз с велосипеда и повалился спать прямо на обочине. Его разбудило какое-то движение рядом и лязг металла. Открыв глаза, он увидел незнакомого мужчину, стоящего над его велосипедом.

— Это мой! — крикнул Джейк.

Ответом ему был удар сапога в живот. Он скорчился, но тут же вскочил на ноги: ярость и страх придали ему сил. Он ввинтился в колонну беженцев и ухватил велосипед за заднее крыло. Велосипед затрясся и остановился. Джейк набросился на вора, и они оба покатились на землю. Джейк был моложе, сильнее и опытнее; он ухватил вора за волосы и несколько раз ударил головой о твердую, обожженную солнцем поверхность дороги.

Когда он поднялся, мужчина остался лежать, но Джейк не испытывал укоров совести — лишь облегчение от того, что не пострадал велосипед. Он поехал прочь. На рубашке у него расплывались пятна крови. Он боялся, что кто-нибудь остановит его и призовет к ответу, ведь сотни людей видели, как он бил того, кто хотел отнять у него велосипед. Не исключено, что он его даже убил. А ведь велосипед на самом деле вовсе не был его собственностью.

Но люди скользнули по нему бессмысленными взглядами и отвернулись. И Джейк осознал, что все изменилось и уже никогда не будет таким, как раньше.


Фейт вела машину. Нескончаемая река беженцев текла по обеим сторонам дороги, и Ральф то и дело высовывался в окно и стрелял в воздух, чтобы мужчины, женщины, дети расступились и дали дорогу Мальгрейвам.

Когда они добрались до развилки, где был поворот на Ла-Рошель, Фейт притормозила и взглянула на Ральфа. Он покачал головой.

— Нет. Можно будет свернуть дальше к северу.

Фейт чувствовала, как последние крупицы надежды утекают, словно песок сквозь пальцы. Едва она замечала в толпе юношу со светлыми волосами, как сердце ее наполнялось радостью, почти сразу сменявшейся отчаянием.

К вечеру они достигли еще одной развилки, где можно было бы свернуть к побережью. Фейт понимала, что если они заберутся еще дальше на север, то рискуют приехать в порт, когда все суда уже отплывут, или, того хуже, наткнуться на немцев.

Ральф поглядел на поднимающуюся на холм ровную линию шоссе.

— Остановимся и поедим, — сказал он. — Полчаса. Потом едем в Ла-Рошель.


Казалось, подъем не кончится никогда. Джейк словно превратился в автомат и уже не обращал внимания ни на палящее солнце, ни на голод, ни на онемевшие руки и ноги. Об Анни он тоже забыл. Поднимаясь на холм, он прокручивал перед мысленным взором картины детства: медузу, рыхлую и полупрозрачную, парящую, раскинув щупальца, в голубой воде; домик в Тоскане, где они играли в прятки в сараях и погребах; пикники с Фейт, Николь и Гаем в роще за Ла-Руйи. Он гадал, знает ли Гай, что Фейт его любит, и думал, что хорошо, наверное, как она, всю жизнь любить кого-то одного.

Наконец он достиг вершины холма и снял ноги с педалей. Тяжело и хрипло дыша, он лег грудью на руль и посмотрел вниз. Небо казалось усыпанным звездами, хотя было еще светло. Джейк моргнул, и звезды исчезли. Он снова посмотрел вниз. Дорога была пуста, если не считать одинокого автомобиля, приткнувшегося у обочины.

В первое мгновение он решил, что они ему просто мерещатся. Что его память, измученная, как и он сам, усталостью и жаждой, осталась под властью призраков прошлого и перенесла их в настоящее. Там, у подножия холма, Джейк увидел свою семью. Его родные расположились перекусить. Поппи раздавала бутерброды, Ральф откупоривал бутылку с вином. Минни, положив голову на колени Николь, ждала, когда ее почешут за ушами. Джейк закрыл глаза, но когда он их снова открыл, его семья никуда не делась.

Конечно, это они — кто еще, кроме Мальгрейвов, способен устроить пикник в момент, когда рушится весь мир? Джейк запрыгнул на велосипед и, съезжая накатом по склону, вдруг сообразил, что хохочет во все горло.

II Чужие берега Июль 1940-декабрь 1941

Глава четвертая

Лондон был опустевшим, серым и пыльным. Днем под ярким солнцем поблескивала черепица, и аэростаты воздушного заграждения, проплывая в жарком мареве, отливали то золотом, то серебром, а то становились сапфировыми, под цвет летнего неба. А по ночам в кромешной тьме мерцали одни только звезды. Выглядывая из окна своей комнаты, Фейт не могла отделаться от ощущения, что улицы и здания исчезли навсегда.

Руфус Фоксуэлл предложил им с Джейком пожить в доме, который он снимал на Махония-роуд в Айлингтоне. Дом стоял в длинном ряду зданий в георгианском стиле, которые теперь изрядно обветшали. Также Руфус рекомендовал Джейку паб, где нужен был бармен, и свел Фейт со своей знакомой, искавшей платную компаньонку. Руфус разрешил их самые насущные проблемы: где жить и как прокормиться. Остались только ночные кошмары. Фейт преследовали видения их первой ночи в Англии. Проведя целые сутки в море, Мальгрейвы причалили к берегу близ крохотной рыбачьей деревушки на южном побережье, и Ральф настоял, чтобы они немедленно двинулись дальше, в Лондон. Но ближайшая железнодорожная станция находилась в нескольких милях пути, и, прошагав в сгущающейся темноте пару часов, они поняли, что заблудились. Поппи разрыдалась от усталости. Она просто сидела на своем чемодане и горько плакала в носовой платок. В ту ночь они спали в поле, посреди колосящихся хлебов, словно потерпевшие кораблекрушение у чужих берегов. Фейт тоже тихо плакала, глядя на звезды: по Франции, по тому, что все они потеряли.

А утром они обнаружили, что автобусная остановка всего в каких-то ста шагах от места их ночлега. Автобус довез их до железнодорожной станции в Вудли. Фейт на свои сбережения купила всем билеты до Лондона. Грязные и изможденные, Мальгрейвы явились на порог дома Айрис, сестры Поппи, имея на всех одиннадцать шиллингов и шесть пенсов. Та приняла их, но держалась отчужденно: ведь все эти двадцать лет они с Поппи не встречались и не обменивались письмами. Айрис предложила Ральфу, Поппи и Николь разместиться в ее летнем домике в Норфолке. Фейт и Джейк остались в Лондоне, с Руфусом.

Они сразу же вошли в постоянно и легко меняющийся круг его друзей, среди которых было немало военных, которые появлялись на один вечер, много курили, пили и танцевали, а наутро уходили. Город быстро пустел, все вокзалы были запружены военными и эвакуируемыми. Дух ожидания, напряженного нетерпения, слухи о нападении, сирена воздушной тревоги, пока что ложной, — все это владело мыслями Фейт. Она надеялась, что в Англии будет себя чувствовать в безопасности, но ошиблась. Здесь она испытывала смятение, неприкаянность и потерянность. Хотя Мальгрейвы всегда путешествовали, в их странствиях была последовательность. Их вели Ральфовы причуды, Ральфовы мечты. Предсказуемый лишь в своей непредсказуемости, он, тем не менее, был неподвижным центром их вечно вращающейся вселенной. Теперь же, когда его вынудили приехать в страну, к которой он питал отвращение, он как-то сник. Семья Мальгрейвов раскололась надвое. Убегая из Франции, они не только потеряли кров и деньги, но и были вынуждены резко изменить привычный образ жизни.

В первое время дни Фейт проходили в поисках рукоделия, которое хозяйка постоянно убирала в разные места, или в прогулках с ее собакой, а вечера полностью занимали импровизированные походы в пабы и шумные, слезливые проводы друзей Руфуса на фронт. Но потом она вдруг рывком преодолела оцепенение, сковавшее ее в Лондоне, просмотрела справочник в публичной библиотеке и отыскала фамилию Гая. «Доктор Г. Невилл, Мальт-стрит, 7». Фейт списала номер телефона. Сердце ее бешено забилось. Она не видела Гая уже три года. А что если, позвонив, она заметит в его голосе досаду, неудовольствие или напускное радушие? Или еще хуже — назвав себя, услышит, как он молчит, судорожно вспоминая, кто же она такая?


Гай жил в квартале, где теснились друг к другу хилые домишки и особнячки побольше, из потемневшего от сажи красного кирпича, обсаженные кустами лавра и бирючины с посеревшими от пыли листьями. Дом Гая и был одним из таких особнячков, с извилистой дорожкой, ведущей к подъезду, маленькими башенками по углам крыши и расписными наличниками. У ворот Фейт замешкалась.

— Как ты думаешь?.. — она взглянула на Джейка. — Как ты думаешь, он нас вспомнит?

— Идем, дурища! — он ухватил ее за руку и потащил к дому.

Они позвонили, и пока за дверью приближались шаги, Фейт успела закрутить кружевной шарф в тугой узел. Дверь распахнулась, и она увидела на пороге Гая. Поначалу в глазах его она прочла изумление, а потом, к своему безмерному ликованию, — радость.

— Фейт! Вот это да! Глазам не верю!

И чувство неприкаянности покинуло ее, едва она услышала стук его сердца рядом со своим.

Он провел их в дом. Она замечала каждую деталь: красивый витраж входной двери, ухоженные цветы в бронзовых жардиньерках, портьеры в тон обоев.

Из соседней комнаты послышался женский голос:

— Ты нас не познакомишь, Гай?

Заглянув туда и увидев сидящую на диване молодую темноволосую женщину, Фейт уже открыла рот, чтобы сказать: «Гай, ты никогда не рассказывал нам, что у тебя есть сестра», но он опередил ее:

— Элеонора, познакомься, это мои близкие друзья — Фейт и Джейк Мальгрейвы. Фейт, Джейк, — это Элеонора, моя жена.

В голове у Фейт пронеслись болезненные воспоминания. «Я не собираюсь ни в кого влюбляться… У меня есть дела поважнее». Какой же наивной надо было быть, чтобы решить, что Гай останется верен такой пустяковой клятве. Наверное, он позабыл об этих своих словах еще до того, как ушел с берега, тогда как она, несчастная дурочка, хранила их в своем сердце.

Она пригляделась к нему и поняла, что он изменился. Его буйная шевелюра теперь была коротко острижена, аккуратный костюм сидел отлично. Когда Гай подошел к Джейку, чтобы пожать тому руку, Фейт обратила внимание, что он прихрамывает.

Сама же она, казалось, приросла к полу после его слов, забыв, что полагается в таких случаях делать. Только удивление и гнев, промелькнувшие на лице Джейка, вывели ее из ступора. Она жизнерадостно воскликнула:

— А мы и не знали, что ты женился, Гай. Поздравляю. И дом у вас просто великолепный.

Она сама не знала, радоваться ли своей неожиданно открывшейся способности лицемерить или презирать себя за это.

— Элеонора здесь все переделала, — сказал Гай. — Когда я вернулся из Франции, то с трудом узнал собственный дом.

— Присаживайтесь, мисс Мальгрейв, — предложила Элеонора. — И вы, мистер Мальгрейв. Не желаете ли чаю?

— С большим удовольствием.

Фейт взглянула на Джейка. «Никогда не подавай вида, что тебя это волнует». Он понял намек и обаятельно улыбнулся.

— Вы очень любезны, миссис Невилл. Мы не хотели бы вас обременять…

— Глупости! Мы очень рады, что вы заглянули к нам. У нас так редко бывают гости, правда, милый? Мы превращаемся в обычную супружескую пару! — Элеонора засмеялась.

— Ты недавно был во Франции, Гай? — спросил Джейк.

— Пару месяцев назад. Военным хирургом при Британском экспедиционном корпусе.

— Бедный Гай был ранен, — Элеонора погладила мужа по руке. — Мы за ним ухаживали, пока он не поправился.

— Ничего героического — сломал лодыжку, когда спрыгивал в канаву. Кости сместились, черт бы их побрал!

— Гай.

— Прости, дорогая. Это меня здорово подкосило.

Элеонора вышла из комнаты. Воцарилось молчание. Гай улыбнулся:

— А вы? Так здорово снова видеть вас обоих. Вот уж не подумал бы, что вы приедете в Лондон. Ральф всегда говорил, что он Англию терпеть не может.

— Так и есть. — Фейт тут же перестала трястись. Она даже сумела сложить губы в улыбку. — Это мы с Николь его застращали.

— Не вы, а Женя, — поправил Джейк.

— Мы не оставили ему выбора.

— У нас самих не было выбора, — уточнил Джейк. — Мы рисковали оказаться в лагере.

Вернулась Элеонора с чайными приборами. Фейт взяла протянутую чашку, и только когда чай стал переливаться на блюдечко, заметила, что накидала туда уже с полдюжины кусков сахара.

— Ой, простите! Наверное, я оставила вас без сахара…

— У Элеоноры есть заначка.

— Да, я научилась делать запасы, — шутливо отозвалась Элеонора. — Вы что-то рассказывали, мисс Мальгрейв?

Фейт отошла к окну и вдохнула тяжелый, одуряющий аромат лилий.

— Джейк ехал на велосипеде, а я вела машину. А от Ла-Рошели мы плыли по морю. Вообще-то, все это было бы очень забавно, если бы не папина ненависть к Англии. Он теперь все время в таком отвратительном настроении, что нам с Джейком тяжело это видеть, и мы решили остаться в Лондоне.

— А где сейчас Ральф и Поппи?

— Они живут в Норфолке, в маленьком коттедже. Папе там все не нравится. В деревне его считают чудаком, потому что он все время ходит в черном пальто и шляпе — помнишь его старую шляпу, Гай? — даже когда тепло. — Фейт говорила слишком громко и слишком много, и сама это понимала, но никак не могла остановиться: — Николь — это наша младшая сестра, миссис Невилл, — тоже живет с ними, но собирается вскоре уехать и стать знаменитой певицей.

— А Ральф с Поппи останутся в Норфолке?

— Больше им податься некуда, все деньги — не скажу, правда, что их было много, — мы потеряли, когда бежали из Франции.

— Немцы конфисковали все вклады, принадлежащие англичанам, — пояснил Джейк.

— Так что мы нищие. Хотя, должна сказать, Мальгрейвам бедствовать не впервой.

— И что вы собираетесь делать?

Впервые после слов Гая: «Это Элеонора, моя жена» Фейт взглянула ему в лицо. «Это несправедливо, — подумала она, — ну почему теперь я ему больше не дорога, а он не стал мне ни более чужим, ни менее нужным?!»

— У меня есть работа, Гай. Я помогаю одной пожилой леди. Руфус нашел для меня это место.

— Руфус?

— Руфус Фоксуэлл. Он художник, но его призвали во флот. Он будет служить на транспортном корабле. Мы с ним познакомились в Париже. Миссис Чилдерли — его хорошая знакомая. Она очень старенькая, и ей нужен кто-то, с кем можно было бы поговорить и кто мог бы выгуливать ее собачек. Руфус решил, что я для этого подойду. А Джейк работает в пабе «Кузнечик», да, Джейк?

— Да, хотя меня тоже призывают.

— А какая служба вас больше привлекает, мистер Мальгрейв?

— Пожалуй, в сухопутных войсках. Видите ли, я воевал в Испании.

— Джейк у нас офицер, — сказала Фейт. У нее начинала болеть голова, и ей хотелось поскорее откланяться. — А ты, Гай?

— Я из-за своей чертовой лодыжки демобилизован. И, наверное, это к лучшему. Боюсь, скоро мои услуги потребуются здесь.

— Думаешь, немцы станут бомбить Лондон?

— Это неизбежно, согласитесь. — Он повернулся к Элеоноре, накрыл ладонью ее руку и нежно проговорил: — Но вы с Оливером поедете в деревню, там безопаснее.

— А кто такой Оливер? — Фейт ожидала, что Гай скажет: «Мой пес» или «мой тесть».

— Наш сын.

Она услышала, как Джейк, чтобы заполнить затянувшуюся паузу, начал дискуссию о войне в Атлантике, и до боли сжав пальцы в кулак, заставила себя спросить:

— И сколько же ему, миссис Невилл?

— Шесть месяцев. Он родился на Новый год. Мы с Гаем поженились на прошлый Новый год, так что Оливер стал для нас чудесным подарком к первой годовщине свадьбы.

Гай предложил:

— Хочешь на него взглянуть, Фейт? Я отведу тебя в детскую.

— Не стоит, Гай, — возразила Элеонора. — Ты же знаешь, как он чутко спит.

Он погладил ее по плечу.

— Мы тихонечко, обещаю. А если он проснется, я его опять убаюкаю. — Он улыбнулся. — Знаешь, Фейт, Оливер — единственное существо на белом свете, которому нравится, когда я пою.

Фейт вслед за Гаем поднялась в детскую. При свете ночника она увидела у стены кроватку. Розовощекий Оливер спал на спине, раскинув ручонки и сбросив одеяло. Фейт прошептала:

— У него же золотые волосы!

Гай улыбнулся и шепотом ответил:

— Мы даже думали, что его подменили эльфы. Он настолько симпатичнее и умнее, чем мы оба. — Он наклонился и поцеловал сына в лобик.

Фейт почувствовала, что при виде спящего малыша у нее на глаза наворачиваются слезы. Она думала о том, что ее будущее так же темно и туманно, как этот огромный город, но не забыла сказать:

— Он такой славный, Гай. Представляю, как ты им гордишься.

Джейк ждал ее в передней. Гай настоял, чтобы Фейт оставила ему свой адрес. Буквы у нее получились неровные. Они с Джейком вышли, и когда уже оказались на улице, по лицу Фейт потекли слезы.

Джейк выругался и сказал:

— На, вытрись о мой рукав.

Фейт промокнула лицо о его протянутую руку и издала тяжкий полувсхлип-полувздох. Джейк возмущенно вопрошал:

— Как он мог? Как он мог жениться на ней?

— Что здесь такого? Почему Гай не может жениться, на ком хочет?

— Потому что ты его любишь!

— Не глупи, Джейк, — рассердилась Фейт. — Гай никогда мне ничего не обещал. И кроме того, — она вспомнила убранство комнат, — ты же видел, как у него в доме красиво и уютно. Занавески в тон диванных подушек. А какие цветы… Мне в жизни так не сделать.

Джейк продел ее руку в свою, и они быстро зашагали по темным, незнакомым переулкам.


Гай спросил:

— Ну, как они тебе? Замечательные, правда?

Они были на кухне; Элеонора убирала посуду. Она сказала:

— Джейк очень обаятелен. Конечно, несколько неотесан и резок, но все равно обаятелен. Я приглашу его как-нибудь на ужин.

— А Фейт?

Элеонора стояла к нему спиной и начищала серебряные ложечки.

— Мисс Мальгрейв показалась мне весьма скучной особой.

— Она почему-то нервничала…

— А уж платье! — Элеонора рассмеялась.

Гай не мог вспомнить, что было надето на Фейт. Кажется, что-то длинное и воздушное.

— У нее на юбке сзади подол отпоролся, — сказала Элеонора, — и на ней не было ни чулок, ни перчаток. А эти сандалии на веревочной подошве… Бог мой! Рядом с братом она кажется простушкой.

— По-моему, Элеонора, ты к ней придираешься. Им ведь пришлось бежать из Франции буквально в том, что на них было надето.

Она аккуратно сложила полотенце и повесила сушиться перед плитой.

— Разумеется. И я вовсе не хотела сказать ничего плохого. Просто воспитание, которое получила мисс Мальгрейв, чувствуется и в ее манере разговаривать. И это понятно, ведь Мальгрейвы, судя по всему, вели цыганский образ жизни. — Привстав на цыпочки, она поцеловала мужа в щеку.

Сверху донесся знакомый звук.

— Оливер плачет.

Элеонора прислушалась.

— Это плохо! — сердито сказала она и отодвинулась от него. — Его кормили всего полтора часа назад, а в книге говорится, что в этом возрасте он должен выдерживать промежуток в четыре часа между кормлениями.

— Дети не всегда следуют тому, что написано в книгах, душа моя. — Гай поцеловал ее в нахмуренный лоб. — Хочешь, я к нему подойду? Может, ему просто жарко.

— Как досадно, что мы не можем найти хорошую няню.

Все работящие деревенские девушки, которых присылала престарелая миссис Стефенс, быстро сбегали на фабрики или в какие-нибудь конторы, где платили больше. Гай мягко сказал:

— Может быть, нам надо было оставить Бидди?

— Бидди была бестолкова и истерична.

Гай вышел из кухни в благословенную прохладу и тишину темного коридора. Поднявшись наверх в детскую, он взял разбушевавшегося сына на руки. Болела лодыжка, и Гай чувствовал усталость во всем теле, хотя было всего девять часов. В начале месяца он возобновил прием пациентов. Хотя больных теперь стало меньше — многие матери с детьми были эвакуированы, а молодые мужчины призваны на военную службу, — работы хватало.

Малыш успокоился. Гай опустился в плетеное кресло, стоящее в углу комнаты, и прижал Оливера к груди. Закрыв глаза, он вдыхал сладкий младенческий аромат. В течение последних полутора лет события следовали одно за другим в таком сумасшедшем темпе, что у него не было времени их осмыслить. Помолвка с Элеонорой была быстрой, скромное венчание — поспешным, поскольку война казалась уже неизбежной. В трудностях, с которыми столкнулся их брак, Гай винил себя. Его отказ от предложения Сельвина Стефенса разделить с ним практику на правах партнера, конечно же, огорчил Элеонору. Гай объяснил ей, что стал врачом для того, чтобы помогать тем, кто больше всего в этом нуждается, и думал, что в конце концов она его поняла.

Странно, но причина их первой настоящей ссоры была тривиальной. Гая вызвали к умирающему, и после того как он сделал все возможное, чтобы облегчить последние минуты пациенту, ему пришлось задержаться у вдовы, чтобы не оставлять ее одну, пока не придут другие родственники покойного. Когда он наконец вернулся к себе на Мальт-стрит, было уже почти десять часов. Войдя в дом, он с удивлением обнаружил, что на вешалке в передней висят чьи-то пальто, а из столовой доносятся голоса. Ему потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить: у Элеоноры сегодня званый ужин.

Она вела себя как обычно, пока гости не разошлись. Но как только за последним из них закрылась дверь, обернулась к Гаю с такой холодной злобой во взгляде, что он оторопел.

— Я все это затеяла ради тебя, — заявила она. — Три месяца уговаривала Джона Тейлор-Квеста принять приглашение. С его помощью ты мог бы сделать блестящую карьеру! И где же ты был? Попивал чаек с какой-то поденщицей! Как ты мог, Гай?

Ее холодный тон, ее злость оказались заразительны. Помнится, он тогда сказал:

— Мне не нужна ничья помощь, чтобы сделать карьеру. А в тот момент я был гораздо нужнее миссис Таттл, чем этому Джону Тейлор-какому-то.

Элеонора не разговаривала с ним два дня и отворачивалась в постели, заставляя его тосковать по ее гладкому, упругому телу. И только увидев за завтраком ее необычно бледное и осунувшееся лицо, Гай расспросил ее и понял то, чего она еще сама не сознавала: она беременна. Он принес ей огромную охапку цветов, и они помирились. В январе родился Оливер. Практически сразу после этого Гай получил повестку; в марте он отбыл во Францию, а через два месяца раненый вернулся домой.

Оливер крепко заснул. Гай не спешил положить его обратно в кроватку, он сидел, наслаждаясь теплом спящего младенца. Он обожал сына, однако понимал, что Элеоноре нелегко ухаживать за ним, и потому она часто утомляется и раздражается. Конечно, он будет по ним скучать, но если Элеонора с Оливером уедут в Дербишир, к старой миссис Стефенс, деревенский воздух будет им только на пользу.

Гай вспомнил, с каким выражением Фейт смотрела на малыша. Как здорово, что они опять встретились — словно недостающая деталь головоломки легла на свое место. И каким облегчением было узнать, что Мальгрейвов не смела та приливная волна, что прокатилась через всю Францию. Гая не обманула легкость, с какой Фейт говорила об их кошмарном бегстве. За внешней бравадой скрывался страх, и Гай увидел его в глазах Фейт.


Николь не собиралась надолго оставаться в Норфолке. Она намеревалась стать знаменитой певицей и, кроме того, мечтала влюбиться. Она с удовольствием гуляла в компании с Минни по серебристым болотам, ей нравилось смотреть на виднеющееся вдалеке море, серо-зеленые волны которого иногда освещали огни. К большому ее разочарованию, пляж был загорожен колючей проволокой на случай высадки вражеского десанта. Летний домик тети Айрис, Херонсмид, был совсем маленьким: две комнаты и туалет на первом этаже и две спальни на втором. Сад был несоразмерно велик и весь зарос бурьяном и крапивой, которую Поппи немедленно принялась выкашивать. Николь пыталась развеселить Ральфа, но он упорствовал в своем нежелании веселиться.

— Кошмарное место! Тут живут какие-то полоумные! Точно тебе говорю, Николь, — еще немного, и я полезу в петлю.

Лето шло к середине, и в местной газете наряду с результатами игр в крикет указывалось число самолетов, сбитых в ходе «Битвы за Англию». На последней странице этой же газеты Николь нашла объявление о том, что в Кромере проводится конкурс эстрадных дарований. Она отправилась туда на древнем велосипеде тетушки Айрис, посадив в корзину, прикрепленную к рулю, свою любимицу Минни. В конкурсе принимали участие еще двенадцать человек, в основном — певцы и танцоры, за исключением одного жонглера и одного чревовещателя. Пианино было расстроено, поэтому Николь исполнила народную песню «Был у меня милый», отказавшись от аккомпанемента. Когда-то давно этой песне ее научил кто-то из Квартирантов. Особенно нравились ей последние строки: «Поставлю серебряный парус и к солнцу я уплыву, и мой обманщик заплачет, когда я навеки уйду». Когда она допела до конца, маленькая аудитория неистово зааплодировала. Мэр города вручил ей первый приз: книжку о Кларке Гейбле[24] и плитку шоколада — ею Николь поделилась с Минни и остальными конкурсантами, — а чревовещатель сказал:

— Вот что, а не съездить ли вам в Кембридж, на такой же конкурс? По-моему, вы чертовски здорово выступили.

Николь попросила у кого-то карандаш и на обертке от шоколадки записала подробности. У нее не было ни гроша, но она сумела очаровать мистера Фиперса, владельца бакалейной лавки, и он дал ей взаймы денег на проезд. Конкурс, куда более солидное мероприятие, чем в Кромере, проводился в небольшом театрике на Ньюмаркет-роуд. И хотя другие девушки, прежде чем выйти на сцену, спешно пудрились и красили губы в туалете, Николь просто пробежалась расческой по волосам, поцеловала Минни и дала пианисту ноты.

Она пела «Что моя жизнь без тебя» из оперы Глюка «Орфей в аду». Этой арии ее научил Феликс, и когда она пела о любви и утрате, ей вспоминался Ла-Руйи, его виноградники и леса, где рос дикий чеснок и водились гадюки. Николь выиграла, как и следовало ожидать. По пути домой, в битком набитом вагоне, она обдумывала, как распорядиться пятью призовыми фунтами. Два шиллинга и шесть пенсов — мистеру Фиперсу. Один фунт — отцу, чтобы поднять ему настроение. Десять шиллингов — на материал для платья и на нитки. Остальное — на поездку в Бристоль, где будет проходить прослушивание для Би-би-си. Один из членов жюри сказал ей, что она обязательно должна там показаться.


Фейт протерла каждую из нескольких сотен книг своей хозяйки, постригла лужайку за домом, тупыми садовыми ножницам подровняла живую изгородь и выкупала всех трех дряхлых и капризных собак. Зной усиливался, ни одна травинка не колыхалась в неподвижном воздухе. Фейт поймала себя на том, что мечтает о чем-нибудь драматическом, о событии такого масштаба, чтобы смогло заполнить гулкую тишину у нее в голове. Несколько приятелей Руфуса мнили, что влюблены в нее; она позволяла им себя целовать и танцевала с ними. В танце она порой забывала о том, что случилось, но как только музыка смолкала, отчаяние и горечь унижения вновь возвращались. Ее поклонники казались такими же чужими, как и Лондон, но, провожая их на вокзал, откуда они отправлялись в казармы или на корабли, она изо всех сил старалась их полюбить.

Как-то раз поздно ночью на Махония-роуд вернулся Руфус, скинул вещмешок и свалился на диван. Утром Фейт принесла ему кофе. Руфус был в своей моряцкой форме, небритый, невыспавшийся. Он зевал и тер глаза.

Она присела рядом, пока он пил. Была суббота, поэтому ей не надо было идти на работу. Проглотив кофе, он поцеловал ее в щеку, поцарапав щетиной, и сказал:

— Мне нужно принять ванну. Фейт, душечка, а как насчет гренков?

Наготовив стопку гренков, она постучалась в дверь ванной.

— Эй, все готово. Ты в приличном виде?

— Не совсем, но ты можешь на меня не смотреть. Входи, поговори со мной.

Вода в ванне была мутной от мыла и грязи. Фейт сказала:

— Ванну позволено наливать вот до этой черной полоски, Руфус, а не по самую шею. — Она отдала ему тарелку и примостилась на сиденье унитаза, подтянув колени к подбородку.

Он курил сигарету, стряхивая пепел прямо в воду.

— Залезай ко мне, Фейт, — ради экономии, разумеется.

Она помотала головой. Глубоко запавшие глаза и щетина на подбородке придавали Руфусу порочный пиратский вид. Он скользнул под воду, лег затылком на изогнутый бортик ванны и прикрыл веки. Только его спутанные волосы и коленные чашечки виднелись из воды.

— Надолго тебя отпустили?

Он всплыл на поверхность.

— На три дня. Но завтра я должен буду съездить к матери. А где Джейк?

— Спит.

— Буди его. Мы отправляемся в город.

Небольшая волна перехлестнула за борт ванны, когда Руфус начал вылезать.

Они кружили по улицам, подцепляя друзей, как магнит — железные опилки. В полдень перекусили хлебом с сыром и яблоками в парке Хэмпстед-Хит, а потом отправились от одного паба к другому и закончили этот поход в «Кафе Ройял».[25] К столику, за которым они сидели, подкатил толстяк лет пятидесяти.

Руфус небрежно махнул ему рукой.

— Бруно, позволь представить тебе Джейка и Фейт Мальгрейв. Ребята, это Бруно Гейдж. Он пишет жутко ядовитые рецензии. — Руфус выразительно закатил глаза. — Джейк, ты, кажется, говорил, что твой отец сочинил какую-то книгу?

Бруно Гейдж взглянул на Джейка.

— Мальгрейв? Был такой писатель… «В твоих молитвах, Нимфа»?

Джейк погасил сигарету.

— Единственная папина литературная авантюра.

— Читала ее, Линда? — Бруно посмотрел на женщину, которая подошла к ним. Та покачала головой. У нее были светлые, гладко зачесанные волосы. — Помнится, это был скандальный успех. Я прочел его еще в школе. В свое время этот роман считался верхом неприличия. А по нынешним меркам он вполне безобидный. Я его прятал в ящике стола под фруктовым пирогом.

— Как чудесно, когда у тебя знаменитый отец, — проговорила Линда.

— Я всегда считал, что эта книга — полная чушь, — сказал Джейк. — Мне не удалось осилить и половины.

— Надеюсь, вы представите меня своему отцу? Я почту за счастье познакомиться с Ральфом Мальгрейвом. — Бруно взглянул на часы. — А теперь идемте все ко мне домой. Я опустошаю свои погреба. Грядет пирушка.

— Бруно созвал просто сотни гостей, — сказала Линда, не сводя своих бледных глаз с Джейка.

— Это мой пир «apres nous le deluge»,[26] — объяснил Бруно. — Мы должны выпить все шампанское и съесть всего консервированного лосося, чтобы когда придут немцы, им ничего не досталось.

Они вышли из ресторана. Бруно Гейдж жил в красивом четырехэтажном особнячке в Найтсбридже. Когда открыли высокие, доходящие до пола окна, в гостиную проник аромат жасмина и роз из сада. При залпе пробок от шампанского одна из девушек вскрикнула, сначала испуганно, потом с облегчением.

— Я думала, это… я думала, что это… — она не смогла закончить свою мысль.

— Если они войдут сегодня, я собираюсь напиться до бесчувствия, — сказал кто-то.

Другой голос подхватил:

— Если они войдут сегодня, я не буду шафером на свадьбе у своей кузины и мне не придется надевать этот чертов фрак.

Ответом на это был взрыв хохота.

Кто-то поставил пластинку «Ты заставила меня влюбиться в тебя, а я ведь не собирался…». Руфус подхватил Фейт, и они стали танцевать на лужайке перед домом. Когда он прижал ее к себе, Фейт закрыла глаза и подумала: «Я почти забыла». Последние несколько недель ей казалось, что образ Гая отпечатан у нее в сердце и ей необходимо стереть его или заменить другим. Но иногда ее страдания отчасти вытесняла ярость: было унизительно осознавать, что она значит для Гая гораздо меньше, чем он для нее.

Пирушка становилась все шумнее и разгульнее. В поисках ванной комнаты Фейт наткнулась на какую-то девицу, которую тошнило в китайскую вазу, и на парочку, обнимающуюся на лестнице. Когда она вернулась, Руфус сказал: «Может, пойдем?» — и Фейт кивнула.

Она была сильно пьяна; по дороге домой они хором распевали песни, и Руфус рассказывал очень неприличные анекдоты. Анекдоты казались ей невероятно смешными, и она уже не стеснялась того, что фальшивит. Руфус обвил рукой ее талию и поддерживал, когда она спотыкалась. Уже почти стемнело, поэтому, когда они вышли на угол Махония-роуд, Фейт сначала не узнала мужчину, стоявшего перед дверью ее дома. Услышав за спиной смех и взвизгивания, он повернулся. Она прошептала: «Гай».

Руфус неуверенно покачнулся. Фейт привалилась к нему. Гай перешел на их сторону улицы.

— Я тут был поблизости и решил зайти, — сказал он. Фейт увидела, как он скривил губы, окинув взглядом ее и Руфуса. — Но вам явно не до меня.

Он повернулся и пошел прочь. Фейт тихонько ахнула и зажала рот рукой.

— Вежливый малый, — пробормотал Руфус.

Фейт повернулась к нему:

— Ну, мы идем домой?

Руфус вставил ключ в замок. Фейт взбежала наверх. Если бы у нее было время подумать, решимость покинула бы ее. У себя в спальне она расстегнула платье, и оно соскользнуло на пол. Руфус обхватил ее за талию и поцеловал сзади в шею. Она была рада, что единственная лампочка под потолком дает мало света и Руфус не видит, что комбинация на ней старенькая и застиранная. Он коснулся губами ямки между лопаток Фейт. Когда они были уже в постели, он помедлил и внимательно посмотрел на нее своими бархатными темными глазами:

— Ты ведь уже делала это раньше, а, Фейт?

— Ну конечно.

Она ожидала ощутить экстаз или ужас и была разочарована. Когда все было кончено, Фейт испытала облегчение: она перешла мост и оставила жизнь, которую уже переросла, позади.


Джейк успел перетанцевать с десятком девиц, одну или двух поцеловать и выпить уйму великолепного шампанского Бруно. Разыскивая туалет, он, спотыкаясь, обошел дом, заглядывая во все двери. Лак и позолота роскошно обставленных комнат что-то напоминали ему, но не Ла-Руйи: эта разнузданная пышность ничем не походила на увядающее величие Жениного замка. Джейк старался не думать о том, что сталось с Ла-Руйи, затерянным в полосе оккупированной зоны, которая протянулась по всему западному побережью Франции.

У него за спиной раздался голос:

— Любуетесь декором? На мой взгляд, чересчур затейливо. У меня от этой красоты через некоторое время начинает болеть голова.

Он обернулся. В дверях стояла та блондинка из ресторана. Джейк сказал, смутившись:

— Я думал, что вы с Бруно…

— Муж и жена? — она улыбнулась. — Пугающая перспектива. — Она вошла в комнату, прикрыв за собой дверь. — Я — Линда Форрестер. — Она протянула руку.

Он подумал, что она настоящая красавица: высокая, очень стройная, с плечами, как у балерины, и платиновыми волосами.

— Я все не могу отделаться от мысли, что Бруно поторопился, — сказала она. — Маловероятно, что скоро через этот сад будут топать немецкие солдаты. Вы можете себе это представить?

Джейк посмотрел на сад, на лужайку в темно- и светло-зеленую полоску, на аккуратно подстриженные кусты и разноцветные однолетники. Ему наконец удалось поймать ускользавшее от него воспоминание, и он понял, что этот дом похож на шато, где он провел ночь во время своего последнего отчаянного путешествия по Франции. Ему вспомнились разбитые окна и бледные пятна на стенах, там, где раньше висели картины.

Он сказал:

— Я легко могу себе это представить, — и обвел комнату взглядом. — Богатая пожива. Сезанн и… Дюфи,[27] кажется? Я бы сказал, что этот дом будет одним из первых в списке.

Злость, внезапно охватившая Линду, отразилась только в ее бледно-голубых глазах. «Похоже, она из тех женщин, которые стараются не хмуриться и не улыбаться, чтобы не нажить морщин», — подумал Джейк.

— Вы специально меня пугаете.

Джейк пожал плечами.

— Вовсе нет. Просто излагаю свое мнение.

Она немного помолчала, потом сказала:

— Впрочем, это хороший предлог для всего этого.

Взглянув в окно, Джейк увидел, что она подразумевает под «всем этим». Толпа гостей вывалила в сад, отплясывая среди клумб. В тени бука кто-то кого-то тискал. В сумерках их тени были темными и длинными.

Джейк понял, что Линда не так глупа, как ему сначала показалось, и что за изысканной красотой ее черт скрывается ум и, вероятно, жестокость.

— Война перемешала нас, словно колоду карт, — сказала Линда. — Разные образуются пары.

Приглашение было недвусмысленным. Он взял ее за руку, провел кончиками пальцев вдоль тонкой изящной кисти и остановился, добравшись до кольца на среднем пальце.

— Ваш муж?..

— Гарольд в Северной Африке.

Его пальцы снова заскользили, теперь уже вверх по обнаженной руке, и стали ласкать ямочку между ключицами. Она вздрогнула и тихо сказала:

— Самое невыносимое — это скука, правда? Я всегда ненавидела ждать.

Самое невыносимое — это скука… Перед мысленным взором Джейка предстала картина исхода, длинная вереница женщин и детей, терзаемых холодом в Испании или зноем во Франции, и он внезапно почувствовал непреодолимое отвращение. Рука его сама собой опустилась. Он достал из кармана сигареты, закурил и сказал:

— Я всегда считал, что не стоит брать то, что легко дается.

Когда он выходил из комнаты, Линда бросила ему в спину:

— Забавно, Джейк, — самые красивые мужчины обычно не умеют царапаться. Это похоже на прекрасную розу, лишенную аромата.


Когда Фейт проснулась, Руфус стоял на фоне окна.

— У меня в восемь поезд, — объяснил он. И замолчал, стоя в одном носке и держа второй в руках.

— В чем дело?

— Ты мне соврала ночью. Я у тебя первый, ведь так?

— Какая разница? Кто-то должен быть первым. — Фейт заметила, как у него сразу изменилось лицо. — Я не это имела в виду, Руфус, — быстро добавила она. — Не обижайся.

Он присел на краешек кровати, вынул из кармана сигареты, дал одну ей, и они закурили.

— Ты любишь кого-то другого, — сказал Руфус с уверенностью.

— Нет. То есть теперь уже нет. — Фейт постаралась объяснить: — Он женат. У него маленький сын.

— Ну, это еще ничего не значит, — оборвал ее Руфус и покачал головой. — Честно говоря, я не в восторге от того, что стал для тебя лишь… заменой.

Наступило молчание. Слезы обожгли Фейт уголки глаз.

— Это тот парень, что торчал здесь вчера вечером? — наконец спросил Руфус.

Фейт не ответила.

— По-моему, я имею право знать.

— Его зовут Гай Невилл, — тускло сказала Фейт. — Я его знаю уже много лет, еще с тех пор, как мне было одиннадцать. Он часто приезжал к нам во Францию.

— Ты его любишь?

Так же невыразительно она проговорила:

— Я всегда любила его. Даже не могу вспомнить время, когда бы я его не любила. — Руфус скривился, словно от боли, и она добавила: — Наверное, я влюбилась в него, как только увидела… он потрошил цыпленка. Только представь: влюбиться в мужчину, который потрошит курицу!

Кончиками пальцев она смахнула слезинки с глаз. Помедлив, Руфус обнял ее и притянул к себе. Она уткнулась ему в плечо, а он сказал:

— Как-то раз я был влюблен в девушку, которая работала на ферме у моего дяди. Она разговаривала со свиньями, когда чистила их. Я мечтал, чтобы она со мной так же поговорила.

Фейт неуверенно улыбнулась.

— Гай однажды спас мне жизнь, понимаешь, Руфус? Меня ужалила гадюка, и он высосал яд из ранки. Не то чтобы я мечтала выйти за него замуж… просто я полагала, что он всегда будет где-то рядом. — Она помолчала, а потом заставила себя вернуться мыслями к прошлому. — Теперь я понимаю, какая я была глупая. Я видела Гая всего несколько недель в году. Я была всего лишь ребенком. И для него это были просто каникулы. А для меня…

— Что?

— Лучшее время года, — просто сказала она. — Самое настоящее время. Но основная часть жизни Гая проходила в другое время и без меня. На самом деле я ничего о нем не знала. Никогда не видела его родственников. Не знала, где он живет. Я даже в Англии никогда не была.

Руфус пожал плечами.

— Это не так важно.

— О нет, Руфус, еще как важно. Это же вопрос принадлежности. — Голос ее был хриплым. Помолчав, она добавила: — А когда я его снова увидела, он казался таким счастливым. У него очень милый, опрятный дом, чудесный маленький сын, и жена у него красивая, умная и добрая. И я подумала: «С чего я взяла, что Гай полюбит меня?»

Руфус встал и принялся укладывать вещмешок.

— Ты меня ненавидишь? — спросила Фейт.

Он обернулся.

— Да нет. Какой в этом смысл?

Фейт съежилась. Руфус продолжал собирать вещи. Затягивая вещмешок, он сказал:

— Скоро у нас будут более важные причины для волнений. Все это… весь этот вздор о том, кто кого любит и кто с кем спит, покажется таким ничтожным. Это только сейчас нам так не кажется. И вообще, Фейт, мне пора идти. — Он криво усмехнулся. — Не в моих правилах переживать из-за таких вещей, так что ты, видно, сильно меня зацепила. Когда мы снова встретимся, я обещаю вести себя примерно.

Он ушел. Фейт не думала, что ей когда-нибудь будет так за себя стыдно. Она встала, приняла ванну, оделась и вышла на улицу, не в силах вынести тишины комнат. Несмотря на ранний час, на улице было тепло. Она шла, заставляя себя переставлять ноги, переходить дорогу, поворачивать за угол, потому что так делают все. Но ей казалось, что одно направление ничуть не хуже любого другого и если она войдет в реку или на запруженную автомобилями мостовую, ничего не изменится. Она, объехавшая половину земного шара, утратила способность ориентироваться.

Спустя какое-то время она увидела огромное викторианское здание вокзала Ливерпул-стрит. Фейт порылась в карманах и сосчитала мелочь. В поезде она плакала, и от слез кирпичные окраины, а потом золотые поля расплывались у нее перед глазами. Она прошла несколько миль от станции пешком и в полдень была уже на месте. Она не стала проходить через парадную дверь, а обошла дом и вошла в сад. Фейт увидела их прежде, чем они ее заметили: Ральф сидел в шезлонге и читал, сдвинув на нос шляпу от солнца; Поппи, стоя на коленях, пропалывала клумбу. Солнце было в зените; трава, сожженная зноем, превратилась в солому. Фейт почувствовала, что как только она окликнула родных и замахала им рукой, часть ее стыда и грусти испарилась.


Поезд вышел из Бристоля в пять часов, но полз еле-еле через окраины и пригороды, подолгу торчал на запасных путях и беспомощно мотался туда и обратно по ржавым рельсам. Когда наконец он остановился на станции, Николь увидела, что вокзальные часы показывают уже почти половину седьмого. Она потерла пальцами закопченное стекло. Названия станции не было видно: вывеску убрали на случай вражеского вторжения, а голос проводника тонул в грохоте колес и шуме пассажиров. Солдаты, ехавшие с ней в одном вагоне от Бристоля, на этой станции сошли, а вместо них вскарабкались несколько человек в гражданской одежде. Один из них спросил: «Здесь не занято?», и Николь с улыбкой подхватила Минни, развалившуюся на лавке.

— У Минни нет билета, и она с удовольствием поедет у меня на коленях.

Мужчина сел. На нем был светлый полосатый костюм и шляпа, в руках — портфель, под мышкой — сложенный зонтик. «Настоящий английский джентльмен», — с одобрением подумала Николь, а вслух спросила:

— Не скажете, где это мы?

— Оксфорд. Город «грезящих шпилей».

— А-а. — Она снова выглянула в окно. — Немного напоминает Флоренцию, правда? Только краски другие.

Он улыбнулся.

— Вероятно.

— То есть здесь — золотой и зеленый, а там — розовый и терракота.

— Да. — Он немножко подумал. — Да, пожалуй, вы правы.

— У каждого города есть свой цвет. Вы не находите? Совсем как у имен.

— У имен?

— Вот, например, мое имя Николь — алое с черным. Джейк, имя моего брата — огненно-пурпурное, а у моей сестры Фейт — оно очень милого розовато-коричневого цвета.

— Меня зовут Дэвид, — сказал он. — А это имя какого цвета?

Николь взглянула на него. У Дэвида были выразительные умные глаза, а темные волосы на висках поблескивали сединой.

— Ультрамаринового, — сказала она уверенно.

— Правда? У меня есть галстук такого цвета; я очень им дорожу и надеваю только по праздникам. Но, к сожалению, моя работа требует, чтобы я носил скромный полосатый костюм.

— А чем вы занимаетесь?

— Так, ничего особенного, — сказал он туманно. — Конторский труд, скучища. А вы?

— Я певица. Как раз еду с прослушивания на радио.

— Правда? Как замечательно! И как все прошло?

Николь вернулась мыслями к конкурсу. Непривычная к микрофону, она поначалу нервничала, но как только начала петь, сразу же успокоилась.

— Очень хорошо.

— Вы, я вижу, в себе уверены.

Поезд набрал скорость, и пейзаж за окном слился в мелькающие зеленые и коричневые пятна.

— Я всегда добиваюсь того, чего захочу, — объяснила Николь. — Главное — действительно захотеть.

Казалось, это его позабавило.

— И вы не боитесь… искушать судьбу?

Николь покачала головой.

— Нисколько. — Она снова посмотрела на него. — Какая у вас любимая песня?

Он задумался.

— Я очень люблю Генделя. Ну, и Моцарта, конечно. Если выбирать самую любимую… хотя это довольно трудно… Но, пожалуй, это будет «Dove sono i bei momenti» из «Женитьбы Фигаро».

Она тихонько пропела несколько тактов. Поезд нырнул в тоннель. Когда снова стало светло, Николь спросила:

— Хотите сливу? Они очень хорошие — я сорвала их сегодня утром.

— Если у вас их много, с большим удовольствием.

— Мы собирались сварить джем, но не хватает сахара. А по-моему, так они даже вкуснее.

Николь вынула из портфеля с нотами коричневый бумажный кулек и протянула ему. Поезд замедлил ход, и пейзаж за окном снова обрел четкие очертания. Колеса деловито постукивали на стыках. Дэвид спросил:

— Далеко вы едете?

— До Хольта, в Норфолке, — ответила Николь.

Вдруг он, сметая собаку, роняя шляпу, сливы и зонтик, навалился на Николь и стащил ее на пол. Она не сразу сообразила, что происходит. Она понимала только, что стоит ужасный грохот, она валяется на полу, а ее попутчик склонился над ней, прикрывая ее своим телом, и держит за руки, не давая подняться. Когда пули прочирикали об обшивку вагона, Николь поморщилась, и Дэвид отрывисто сказал ей:

— Все хорошо, сейчас все будет хорошо.

Поезд затрясся, завизжали, останавливаясь, колеса, и Николь швырнуло вперед, прямо об дверь головой. Засвистел паровоз, и рев моторов немецкого самолета перешел в тонкий удаляющийся вой.

Все разом стихло и успокоилось. Потом тишину нарушили рыдания, кто-то звучно выругался, чей-то голос произнес:

— Осторожно, здесь повсюду битое стекло.

Николь открыла глаза. Дэвид сказал:

— Простите, ради Бога, я, наверное, напугал вас, но я заметил самолет… Вы целы?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда я посмотрю, не нужна ли моя помощь. Подождите меня здесь, хорошо? Я мигом.

Николь смела с сиденья осколки оконного стекла и села, прижимая Минни к груди. Осторожно ощупав голову, она обнаружила на затылке порядочную шишку. Через проход от Николь всхлипывала женщина. Дырки от пуль в крыше вагона напоминали головоломку, в которой надо соединить точки по порядку, чтобы получился рисунок.

Спустя минут десять Дэвид вернулся.

— Есть несколько пострадавших, но в поезде оказались две медсестры, они их перевяжут. Пробит бак для воды, и несколько вагонов серьезно повреждены. Обещают прислать другой поезд, только боюсь, это потребует времени. Своим ходом мы наверняка доберемся быстрее.

Николь с усилием распахнула дверь вагона. Поезд стоял в чистом поле: никакого жилья не было видно, лишь пересекающиеся межи, да ограда, да вокруг — леса. Закатное солнце играло на спелых колосьях, сверкали протоптанные в высохшей грязи тропинки. Дэвид спрыгнул с подножки и подал руку Николь.

— Давайте я понесу ваши вещи.

Николь покачала головой.

— У меня нет ничего тяжелого, а Минни пойдет сама. — Она опустила собачку на землю, и та с лаем помчалась по периметру поля. — Как вы думаете, где это мы?

— Где-то в Бедфордшире, — сказал Дэвид, оглядевшись. — Если мы найдем деревню, возможно, там ходит автобус. И вы сможете позвонить домой. Ваши родные, наверное, волнуются.

— Да нет, — беспечно сказала она. — То есть мама, наверное, волнуется, но папа знает, что я всегда падаю на четыре лапы. И потом, все равно у нас нет телефона.

Они увидели на горизонте тонкую иголку церковного шпиля и двинулись в ту сторону напрямик, через поле. Хотя уже спустился вечер, было тепло; Николь сняла жакет и спрятала его в портфель. Когда они дошли до деревни, Дэвид остановился перед пабом.

— Хотите немного бренди? В медицинских целях — слегка успокоить нервы, вы ведь такого страху натерпелись.

— Такие вещи меня не особенно пугают, — сказала Николь, — но бренди я выпью с удовольствием.

Темный бар с низкими потолками был переполнен, так что они устроились в крошечном садике позади паба. Дэвид выяснил, что через полчаса пойдет автобус в Бедфорд; оттуда ходит поезд до Кембриджа, где Николь сможет пересесть и доехать в Хольт. Он с любопытством спросил:

— Если обстрел поезда вас не пугает, тогда что же?

Николь немного подумала.

— Ну, одиночество, пожалуй. Я ненавижу оставаться одна. И еще я не выношу, когда надо спускаться под землю — в пещеры, подвалы. А еще, — она наморщила нос, — я ненавижу скучать.

Он протянул ей руку.

— Я только что сообразил, что даже толком не представился. Вы не знаете обо мне ничего, кроме моего ультрамаринового имени. Меня зовут Дэвид Кемп.

— Николь Мальгрейв, — ответила она, и они обменялись рукопожатием.


Хотя Элеонора быстро научилась ухаживать за Оливером, ребенок не доставлял ей той радости, какая, как она думала, автоматически сопутствует материнству.

Поправившись после родов, она обнаружила, что основное чувство, которое она испытывает в долгие часы, проводимые с сыном, — это скука. Повторяемость действий, связанных с уходом за ребенком — бесконечный цикл кормлений, пеленаний, купаний, унылые прогулки с коляской, нудные игры с погремушкой или плюшевым медвежонком, — была для нее слишком утомительной. Материнские обязанности отнимали удивительно много времени и нагоняли тоску. Ее уму не хватало пищи, в то время как тело чрезвычайно уставало. Если она садилась почитать книгу, плач Оливера отвлекал ее прежде, чем она успевала прочесть пару страниц. Если она играла на пианино, он приходил в возбуждение. Любой поход в гости или визит к отцу Элеоноры не приносили никакого удовольствия из-за того, что приходилось брать с собой малыша. Элеонора не могла вспомнить, когда она в последний раз ходила на концерт. В тех редких случаях, когда Гаю удавалось выкроить свободный вечер, а ей — уговорить какую-нибудь местную девушку посидеть с ребенком, в последнюю минуту либо подводила нянька (им никогда нельзя доверять), либо у Оливера неожиданно повышалась температура и Гай весь вечер беспокоился, не началась ли у него ветрянка, корь или еще какая-нибудь из бесчисленных детских болячек, ни одной из которых Оливер, словно нарочно, не пропускал.

В марте Гай уехал во Францию, оставив Элеонору коротать вечера и ночи наедине с ребенком, который, казалось, был не способен привыкнуть к какому-либо подобию режима. Как-то раз подруга предложила ей посидеть с Оливером, пока она сходит на собрание Женской добровольной службы. Слушая дискуссию на тему организации войсковых столовых, специальных пошивочных мастерских и других подобных учреждений, Элеонора поняла, как сильно она соскучилась по таким собраниям и чувству причастности к событиям в мире. Из-за плохого самочувствия во время беременности ей пришлось отказаться от своей работы в больнице.

Возвращаясь на автобусе обратно на Мальт-стрит, Элеонора вся горела энтузиазмом. Местное отделение Женской добровольной службы возглавляла некая Дорин Тилотсон, которую Элеонора знала по комитету при больнице Сент-Энн. Как руководитель миссис Тилотсон представляла собой пустое место, и Элеонора была уверена, что справилась бы с этой должностью значительно лучше. За время двухчасового собрания она пометила себе с десяток пунктов, которые требуют изменений, начиная с мелочей вроде того, что надо обеспечить чайные ложки в достаточном количестве (одной из дам ложки не хватило), и заканчивая такими крупными вопросами, как вербовка новых членов и увеличение фондов. В ту же ночь Элеонора составила план действий.

Но Гай вернулся из Франции раненый, а все няньки, каких удавалось найти Элеоноре, уходили, не выдерживая капризов Оливера. Вконец отчаявшись, Элеонора как-то взяла сына с собой на заседание. В автобусе он спокойно спал в своей плетеной колыбельке, но стоило поставить ее в углу комнаты, как он захныкал. Через пять минут хныканье перешло в полнозвучный рев. Элеонора попыталась укачать сына, но он продолжал плакать, так что спустя какое-то время она убрала колыбельку в одну из верхних комнат и твердой рукой закрыла дверь. Крики доносились вниз, но Элеонора игнорировала осуждающие взгляды товарок.

Когда сломанная лодыжка Гая зажила достаточно для того, чтобы управляться по дому самому, он предложил жене взять Оливера и поехать в Дербишир, к ее бабушке. Миссис Стефенс присматривала за малышом, давая Элеоноре возможность отдохнуть, и та наконец вспомнила, что такое восьмичасовой сон без перерывов. Она теперь частенько уезжала кататься на велосипеде, и как-то раз, с чувством приятной усталости повалившись на кровать, со стыдом осознала, что не видела Оливера целый день, но ни капельки по нему не скучает. Однако по Лондону Элеонора соскучилась. Все же она была горожанка по натуре, и ей не хватало больших магазинов, театров, концертных залов, встреч с друзьями и приятелями.

Бабушка души не чаяла в Оливере и жутко его избаловала, так что когда Элеонора возвращалась с ним в Лондон, он ревел всю дорогу. На перроне их встретил Гай, и первым побуждением Элеоноры было пожаловаться, как отвратительно себя вел Оливер в дороге, но внезапно она поняла, что не стоит этого делать. А когда началась «Битва за Англию» и военные самолеты начали вычерчивать в синем небе свои тонкие, смертельные узоры, Гай предложил то, чего Элеонора и ожидала: ей с Оливером лучше покинуть Лондон. Элеонора уклонилась от ответа, сказав, что примет решение, когда начнутся бомбардировки, не раньше. Тревожная складка между бровей Гая стала глубже, но спорить он не стал.

Потом был визит Мальгрейвов. Элеонора заметила и то, как Фейт смотрит на Гая, и то, что Гай этого не замечает. Мисс Мальгрейв была явно влюблена в Гая. Этот факт, а также ее вульгарные наряды и плохие манеры — простительные и даже привлекательные у мужчины, например у Джейка, но подлежащие обязательному искоренению у женщины, — вызвали у Элеоноры стойкую и нескрываемую антипатию. Ей хватило сообразительности понять, что они с Фейт привлекают Гая каждая по-своему, отвечая разным сторонам его натуры. И она ясно представляла, что достаточно ей ненадолго уехать из Лондона, чтобы Гай осознал, что Фейт Мальгрейв больше не очаровательное дитя, какой он ее помнил, а взрослая женщина, начисто лишенная моральных устоев, которые удержали бы ее от любви к чужому мужу.

Глава пятая

Встретившись с Дэвидом на ступеньках Кумберленд-отеля, Николь привстала на цыпочки и чмокнула его в щеку. Он неуверенно протянул ей букет цветов.

— Не знаю, поздравление или утешение.

— Поздравление, — уточнила она и зарылась носом в бархатистые лепестки. — Я буду петь с оркестром Джеффа Декстера.

— Вы прославитесь, — сказал Дэвид. — Мне будут завидовать, когда узнают, что меня угощала сливами знаменитая певица Николь Мальгрейв.

Они вошли в обеденный зал отеля. После того как они заказали чай, Николь сообщила:

— В ближайшие две недели будет мой первый концерт. Мне разрешили выбрать два платья в «Хэрродз».[28] Они просто божественные!

— Где вы остановились?

— У сестры Фейт, в Айлингтоне. Она решила стать водителем «скорой». На следующей неделе ей сдавать экзамен на права.

— Расскажите мне о своей семье.

Николь рассказала ему о Ральфе, Поппи, Джейке, о Жене, о Квартирантах, о Ла-Руйи и о тех странах, где она побывала в детстве. Когда принесли чай и Николь разлила его по чашкам, Дэвид сказал:

— Сплошная экзотика и приключения. Я всегда завидовал людям, у которых большая семья. Мой отец умер вскоре после того, как я родился, так что я всю жизнь прожил вдвоем с матерью. И мы все время жили в одном и том же доме.

— А где ваш дом, Дэвид?

— В Уилтшире, недалеко от Солсбери.

— Он красивый?

Дэвид улыбнулся.

— В Комптон-Девероле холодно, неудобно, и там ужасные сквозняки. Но я все равно его люблю.

Николь хотела расспросить его поподробнее, но тут завыла сирена. Она взглянула на Дэвида.

— Ложная тревога?

— Возможно. Здесь в подвале есть бомбоубежище.

Посетители начали поспешно покидать зал.

— Сахар? — невозмутимо спросила Николь и подвинула ему сахарницу. Раздался далекий глухой взрыв. Помешивая чай, она откусила сандвич. Обеденный зал уже почти опустел. — Господи, что они кладут в эти сандвичи?… — начала Николь, но тут грянул второй взрыв, ближе, и ее чашка подскочила на блюдце.

— Наверное, рыбный паштет, — сказал Дэвид и коснулся ее руки. — Пока бомбы падают далеко, но, Николь, я думаю, надо спуститься в убежище.

Вслед за ним она спустилась по лестнице. Николь ненавидела темноту и давящие потолки подвалов. Довольно скоро она взмолилась:

— Дэвид, это невыносимо. Вы не против, если мы уйдем?

Он взглянул на нее сверху вниз и внезапно смутился.

— Простите, я забыл, что вы не любите подвалы. Вот что я вам скажу: мой дом недалеко отсюда, и обеденный стол у меня очень прочный. Так что если вы готовы испытать судьбу на улицах…

Наверху, под осенним солнышком, ее страх сразу растаял. Задрав голову, она увидела в небе серебристый клин самолетов, похожий на караван гусей; его окружали облачка разрывов зенитных снарядов, напоминающие парашютики семян чертополоха. Над зданием, в которое попала бомба, поднималось белое облако дыма. Облако развернулось, как наполненный ветром парус, и окрасилось алыми отблесками. Николь подумала, что все это выглядит очень красиво.

— Хуже всего придется Ист-Энду, — сказал Дэвид и, взяв ее за руку, ускорил шаг. — Пойдемте.

В высоком здании на Девоншир-плейс Дэвид провел Николь в столовую. Взгляд ее тут же привлекла фотография на буфете.

— Какая красавица! — На фотографии была задумчивая темноволосая женщина. — Кто это?

— Ее звали Сьюзен, — ответил Дэвид. — Она умерла от туберкулеза. Мы были помолвлены и собирались пожениться.

— О, Дэвид, — она подошла к нему. — Какое горе для вас. — В ее глазах блеснули слезы.

— Это было давно.

Когда в четверть седьмого прозвучал отбой воздушной тревоги, они перешли на кухню. Дэвид сделал омлет и нарезал салат.

— Мама присылает мне из дома яйца и овощи, — объяснил он. — А меня мучает чувство вины. Я сам себе кажусь избалованным.

Николь с аппетитом хрустела салатом.

— Так вкусно, Дэвид. Не мучайтесь. Я вот никогда не мучаюсь чувством вины.

Он как раз мыл позднюю малину к пудингу, когда вновь завыла сирена.

— Лучше нам съесть десерт под столом.

— Мы обязательно должны выпить шампанского, Дэвид. Есть у вас шампанское? Оно хорошо сочетается с малиной.

Хлопок вылетевшей пробки прозвучал отзвуком отдаленного взрыва. Николь быстро осушила бокал.

— Они подбираются ближе.

Дэвид пояснил:

— Днем они сбрасывали зажигалки, чтобы осветить цель. Боюсь, сегодня будет тяжелая ночь.

Она протянула ему свой бокал.

— Тогда налейте мне еще.

Он нахмурился.

— Я не уверен…

— В чем?

— Вы еще слишком молоды, Николь.

Она возмутилась:

— Мне уже семнадцать!

— Семнадцать… Боже правый. — Он покачал головой. — Мне тридцать два.

— Мой отец на тринадцать лет старше матери, — заметила Николь, — и они очень дружны. И кроме того, — она начала хихикать, — смешно беспокоиться о том, что я выпью лишний бокал шампанского, когда вокруг творится такое!

Ей приходилось кричать, чтобы перекрыть грохот разрывов. Глядя на нее, Дэвид тоже начал смеяться.


На следующий день, возвращаясь домой из больницы, Гай подумал, что это было в каком-то смысле крещение. Ощущение нереальности происходящего, которое не покидало его с момента объявления войны, с Мюнхенского соглашения, — исчезло без следа. Картина разрушений, с которой каждый лондонец столкнулся в это славное сентябрьское утро, расставляла все по своим местам.

Ночью Гай один раз забежал домой, чтобы убедиться, что Элеонора с Оливером спустились в домашнее бомбоубежище. Все остальное время он помогал пострадавшим от бомбежки, и сейчас, после бессонной ночи, чувствовал странное воодушевление. Доставляло удовольствие просто быть живым. Он радовался тому, что сегодня воскресенье и у него нет приема. «Надо поговорить с Элеонорой, подготовить их с сыном к отъезду, позвонить на вокзал, чтобы узнать, когда отходит поезд на Дерби, а потом можно будет отдохнуть», — сказал себе он.

Гая очень угнетала необходимость разлуки с ними — перспектива одинокого холостяцкого существования страшила его, — но он понимал, что выбирать не приходится. Свернув на Мальт-стрит, он увидел, что все дома на этой улице целы, и только легкий налет кирпичной пыли, нанесенной ветром, лишил яркости траву и листву деревьев. Разрушенные здания Степни и Уайтчепел еще стояли у него перед глазами, но тяжелее всего было вспоминать о том, что могут сделать падающие крыши и стены с хрупким человеческим телом.

Элеонора была на кухне. Гай поцеловал ее сзади в шею и, как всегда, восхитился, какие у нее блестящие волосы и гладкая, упругая кожа.

— Как Оливер?

— Спит, слава Богу. В бомбоубежище он кричал всю ночь.

— Я позвоню на вокзал, узнаю, когда идет поезд. Ты успеешь собраться сегодня, дорогая?

Элеонора терла сыр для соуса.

— Все вещи Оливера постираны и поглажены. А мне нужна только ночная рубашка.

— Ночная рубашка? Тебе понадобятся теплые вещи, Элеонора. У меня нехорошее предчувствие, что все это может затянуться до зимы.

Не оборачиваясь, она спокойно проговорила:

— Гай, я отвезу Оливера к бабушке, а сама вернусь домой.

Гай сел напротив и подушечками больших пальцев потер запорошенные кирпичной пылью глаза.

— Элеонора, — сказал он, — я хочу, чтобы ты поехала с Оливером в Дербишир. И хочу, чтобы ты оставалась с ним там.

— Нет, Гай. — Она завернула оставшийся кусочек сыра в бумагу и отложила в сторону. — Я твердо намерена вернуться сюда и помогать тебе.

Он взял ее за руку и попытался объяснить:

— Мне самому не хочется, чтобы ты уезжала, Элеонора, — я буду очень скучать без тебя. Но в Лондоне сейчас опасно.

— У нас есть бомбоубежище, — сказала она. — Я принесу туда термос, книги и одеяла, чтобы создать уют. Вот увидишь, я прекрасно там устроюсь.

— Но Оливер…

— Оливеру будет хорошо в Дербишире. Я написала бабушке, и она ждет не дождется, когда он поступит в ее распоряжение.

Гай уставился на жену.

— Так ты уже все спланировала?

— Разумеется. — Она сжала его ладонь, потом убрала руку и наклонилась, чтобы набрать из мешка картошки.

— Не посоветовавшись со мной?

— Я не хотела тебя беспокоить, Гай. У тебя и так хватает забот.

— Оливер — мой сын! Не могу поверить, что ты принимаешь такие решения в одиночку.

— Какой ты смешной, Гай! — Тон Элеоноры оставался безмятежным. — Ты говоришь так, словно это… заговор. Я просто устроила так, как лучше для всех нас.

Гай не мог сдержать нарастающий гнев.

— Едва ли это хорошо для Оливера!

— Тем не менее это так. — Элеонора положила картофелины в раковину и открыла кран. — Он будет в безопасном месте, а это самое главное.

— Ребенку необходима мать.

— Чепуха, Гай. Восьмимесячный младенец не отличает одного человека от другого. Если ему тепло, сухо и он сыт, то ему все равно, кто за ним ухаживает.

— Я так не считаю, Элеонора. Я думаю, ты заблуждаешься…

— И ты, и я прекрасно обходились без матери, разве нет?

Гай был в подготовительном классе, когда умерла его мать. Наставник отвел его в сторонку и сообщил эту весть. В знак признания того, что он теперь сирота, ему было позволено съесть обед отдельно от остальных детей — он вспомнил, что ему дали мороженое, будто это могло его утешить. Гай гневно крикнул:

— Я не хочу, чтобы Оливер обходился без тебя! Я хочу, чтобы ему было хорошо!

Элеонора повернулась к нему.

— Ты что же, допускаешь, что я этого не хочу?

Впервые Гай увидел в ее глазах блеск стали. Элеонора положила ножик, которым чистила картошку, и вытерла руки полотенцем для посуды.

— Так будет лучше для всех, — повторила она. — Оливер будет в безопасности и под присмотром, а я смогу помогать тебе и вносить свой вклад в дело Женской добровольной службы. — Она улыбнулась, но в ее глазах еще оставался холод. — Ну же, Гай, разве ты не помнишь, какая у тебя тут была неразбериха, пока ты не встретил меня? А теперь у тебя работы прибавится. Сомневаюсь, что ты справишься без меня.

Гай чуть было не сказал: «Я прекрасно справлялся без тебя до нашего знакомства», но сдержался, понимая, как могут быть истолкованы эти слова. Он провел ладонью по грязным волосам и закрыл глаза. Перед его мысленным взором вдруг всплыл образ Фейт, какой он видел ее во время последней встречи. Возвращаясь поздно ночью из больницы, Гай вдруг сообразил, что находится всего в нескольких кварталах от дома, где остановились Фейт и Джейк. Он решил зайти к ним, жалея, что не нашел времени сделать это раньше. И тут он увидел на улице Фейт, хохочущую, явно пьяную вдрызг, да еще в компании какого-то сомнительного типа. Было совершенно очевидно, что это ее любовник. Гай забыл, что именно он тогда сказал Фейт, помнил только свое потрясение и осознание того, что неожиданно рушится еще одна его надежда.

Его гнев внезапно вспыхнул еще сильнее, но так же внезапно угас. Усталость, которая не проявлялась всю прошлую ночь, вдруг сразила его. После недолгого молчания он устало произнес:

— Если ты действительно считаешь, что это необходимо, то, вероятно, мне остается только согласиться.

— Вот и отлично! — быстро откликнулась Элеонора. — Я была уверена, что ты поймешь — это единственное разумное решение. А теперь, Гай, не пойти ли тебе помыться? Я налью чудесную горячую ванну, потом принесу тебе чаю с гренками, и ты как следует отдохнешь. Вот увидишь, все будет как нельзя лучше.


Работать на «скорой» Фейт посоветовал кто-то из друзей.

— У тебя нет никакого аттестата, машинистка из тебя тоже не получится. Похоже, единственное, что ты умеешь — это водить автомобиль.

Фейт была задета таким заявлением, но предложение не отвергла. Она подумала, что сможет по ночам работать на «скорой», а днем продолжать ухаживать за миссис Чилдерли, к которой все больше привязывалась.

Экзамен по вождению она сдала со второй попытки: экзаменационный автомобиль оказался огромным, старинным и норовистым — совсем как тот «ситроен», который Ральфу пришлось бросить во Франции, и Фейт легко с ним освоилась. Ей выдали спецодежду, каску и научили оказывать первую помощь. Кареты «скорой помощи» были обычными автомобилями, выкрашенными в серый цвет и оснащенными носилками. Водители выходили на смену по двое и работали каждую ночь в разных районах города.

Поначалу Фейт было трудно. Больше всего она боялась заблудиться в темноте. Она спешно изучала Лондон, но это мало помогало, поскольку из-за воронок и неразорвавшихся бомб многие улицы были перекрыты. То и дело она останавливала машину, чтобы спросить дорогу у прохожих, и бывало, что напуганные бомбежкой люди отправляли ее по неверному пути. В обязанности Фейт и ее напарницы Банти входило не только грузить пострадавших в машину и отвозить в больницу, но и записывать в специальном журнале имена раненых и характер полученных повреждений. Только у Фейт почему-то никогда это не получалось: то не было времени, то она не могла найти карандаш, то из-за темноты и завесы пыли вообще невозможно было писать. В больнице они оставляли пострадавших в приемном покое, забирали носилки и одеяла, возвращались на станцию «скорой помощи» и ждали нового вызова.

В этой работе была уйма возможностей сделать ошибку. То Фейт забывала забрать одеяла и получала разнос от начальства, поскольку приходилось выписывать новые. То раненые в салоне начинали стонать и жаловаться, когда она пыталась объехать выбоину на дороге. Однажды Фейт свернула не там, где нужно, и лишь минут через десять сообразила, что едет по Грин-стрит, а не по Грин-роуд. В перерывах между вызовами, сидя в подвале перед телефоном, они с Банти без конца пили чай.

— Хуже всего втаскивать носилки, — говорила Банти, в очередной раз набирая воды в чайник. — Скрючишься в три погибели, как…

— А я вчера уж думала, не доберусь до места — совершенно заплутала, — подхватила Фейт и посмотрела на напарницу. — И еще я боюсь… — она осеклась.

— Чего?

— А вдруг там будет что-нибудь ужасное. До сих пор у нас было, — она подсчитала, загибая пальцы, — всего десять пострадавших. Но никто из них не был ранен тяжело. Я боюсь, что меня начнет тошнить и я вообще ничего не смогу сделать.

— Я сама при виде крови падаю в обморок, — призналась Банти.

В следующую же ночь Фейт столкнулась с тем, чего так боялась. Дежурство было тяжелое: вернувшись в свой подвал после очередного выезда, они с Банти не успевали вскипятить чайник, как телефон звонил снова. В три часа утра дым и кирпичная пыль висели такой плотной пеленой, что сквозь лобовое стекло ничего не было видно. Банти высунула голову в боковое окно и говорила, куда ехать.

— Помедленнее… чуть левее… не дорога, а каша… Лучше останови здесь. На дороге что-то лежит.

Они вылезли из машины, и Банти пошла вперед, туда, где в свете фар виднелось какое-то препятствие. Внезапно она прошептала:

— О Боже!

Фейт посмотрела вниз.

Ребенка, должно быть, подбросило взрывной волной, и от удара об асфальт маленькое тельце разбилось. Фейт услышала, как Банти закричала, завыла без слез. Но странное дело — сама она не плакала, не кричала, и ничего из того, чего она боялась, с ней не произошло. Она только взяла из машины одеяло, обернула им мертвого младенца и бережно положила на носилки. Потом зажгла сигарету и вставила ее в трясущиеся пальцы Банти. Постовой тут же заорал: «Потуши огонь!», но Фейт и не подумала подчиниться — она не верила, что в таком аду можно с неба разглядеть огонек сигареты.

Эта ночь принесла Фейт странное облегчение, словно она сдала какой-то экзамен. Поначалу рев сирен воздушной тревоги и низкий гул бомбардировщиков вызывали у нее тошноту, а визг падающих бомб приводил в панику и заставлял сердце бешено колотиться. Справиться с собой Фейт удавалось лишь потому, что выглядеть дурочкой и трусихой она боялась еще больше. Но страх ее, на удивление, быстро ослабел: невозможно все время бояться с одинаковой силой. Он стал терпимым, с ним уже можно было жить. Шум и хаос воздушных налетов был всеохватывающим: вой сирен, звук удара зажигательных бомб, падающих на дорогу, грохот обваливающихся стен. Пожары, казалось, охватили уже весь Лондон, и то там, то здесь в небосвод поднимались густые клубы дыма. И если Фейт жаждала драматических событий, которые могли бы отвлечь ее от переживаний, то теперь их было в избытке.

Постепенно она привыкла к новому ритму жизни; каждый день в шесть утра возвращалась домой, до часу спала, потом отправлялась к миссис Чилдерли и оставалась там до шести вечера, после чего снова шла на станцию «скорой помощи». На станции она зарабатывала три фунта в неделю и еще два ей платила миссис Чилдерли, так что в конце первой недели Фейт почувствовала себя разбогатевшей. Конечно, она боялась бомбежек, но вряд ли в убежище ее страх был бы меньше. Через две недели, получив первый выходной, Фейт отправилась в Херонсмид. Ей очень не понравились нервозность Ральфа и бледность Поппи. Она предложила им приехать к ней в Лондон, и ей показалось, что мать чуть повеселела.

И снова Лондон, снова станция «скорой помощи» и беспрерывно звонящий телефон. Из-за пожаров с неба исчезли звезды, словно замазанные мазками жженой охры. Их с Банти приписали к другому району. Фейт вела машину, а Банти сверялась с картой и кричала, куда ехать. Они добрались до участка, заваленного обломками ограды и кирпичных стен, которые торчали из завала, как испорченные зубы, и притормозили. Языки пламени рвались ввысь, пыль поднималась терракотовыми облаками. Все вокруг было разбросано в причудливом беспорядке, создавая впечатление сюрреалистического полотна. На фонарном столбе висело женское платье, на мусорном баке умостился стул, цветок в горшке каким-то образом попал в багажную корзину велосипеда. Одна стена жилого блока провалилась внутрь, открыв человеческому взору потертые Обои и обшарпанную мебель. Фейт отвернулась: было неловко разглядывать убогий интерьер чужих квартир.

Они поставили машину недалеко от места взрыва и полезли на груду щебня. Ручки носилок натирали Фейт ладони, пыль не давала дышать. Потерев глаза, она разглядела силуэты докторов и сестер, склонившихся над ранеными, спасателей, разбирающих кирпичные завалы в поисках выживших, пожарных, сражающихся с огнем. Одна из сестер закричала:

— Сюда, девочки! — и замахала рукой.

Рабочий из команды спасения поднимал рычагом кусок стенной панели. Медсестра объяснила:

— Сейчас ее вытащат. Но она очень плоха. Заберите сначала ее, а потом возвращайтесь за остальными.

Женщина, засыпанная кирпичами, казалась бесформенным тюком тряпок. Над ней сидел на корточках врач. Оба были в красно-коричневой пыли.

— Нет. Она уже не дышит, — вдруг сказал врач и поднялся на ноги.

Фейт узнала этот голос сразу и поняла, что уже поздно отворачиваться или пытаться спрятаться. Она смотрела, как Гай протирает глаза от пыли. Потом он медленно сфокусировал на ней взгляд и проговорил:

— М-м, как это мило. Фейт Мальгрейв. Значит, ты сумела выкроить в своей насыщенной развлечениями жизни немного времени для работы на благо родины.

Прежде чем она успела сообразить, что на это ответить, он пошел прочь и вскоре скрылся в клубах дыма и пыли.


Ральф приехал погостить в дом на Махония-роуд в начале ноября. Поппи осталась в Норфолке: «Боится бомбежек», — презрительно объяснил дочери Ральф. Приехавший на побывку Руфус водил его по ночному Лондону. Когда у Фейт выдался свободный от ночного дежурства вечер, они отправились в гости.

— К Линде Форрестер, — объявил Руфус, завязывая галстук. — Наверное, мне, как брошенному любовнику, следовало из деликатности отклонить приглашение, но у Линды буфет забит банками с консервированным лососем.

Фейт запомнила Линду Форрестер — изящную, холодную блондинку — еще с вечеринки у Бруно Гейджа.

— Она ведь, кажется, замужем?

Руфус провел расческой по волосам, но они все равно стояли торчком.

— Муж старше ее на двадцать лет. Конечно, Линда вышла за него по расчету. В тот день, когда Гарольд отбыл в Африку, она устроила пирушку. Подозреваю, что, если он погибнет за короля и отчизну, Линда отпразднует и это. Мне почти — заметь, только почти, — жаль этого беднягу. Хотя, вообще-то, такой надутый осел, как он, не заслуживает сочувствия.

В роскошной квартире Линды на Куин-сквер они ели лососину с горошком и запивали «Шабли», а на десерт угощались бланманже и персиками. Линда щеголяла в причудливом облегающем платье из белого крепа с россыпью крошечных серебряных бусинок у шеи. Ральф сидел по одну сторону от нее, Бруно Гейдж — по другую.

— Какой вы умный, Ральф, — написали книгу. — Линда придвинула ему блюдо с персиками. — Мне даже письмо написать лень.

Бруно наполнил фужер Ральфа.

— Скажите мне, Ральф, правда ли, что «Нимфа» написана на основе вашего личного опыта? Эта девушка, героиня… я забыл, как ее звали…

— Мария, — подсказал Ральф.

— Это что, ваша давняя страсть?

— Да, мы жаждем услышать подробности, — подхватила Линда.

Ральф сказал:

— Мы познакомились с ней в Бразилии.

— «Мексиканская роза…», — пропел кто-то.

— В Бразилии, а не в Мексике.

— Вам, наверное, ближе «Розы Пикардии»,[29] да, Ральф?

Фейт заметила, что Ральф явно начал оживать. Под воздействием вина, в атмосфере веселой компании его мрачное настроение незаметно исчезло. Но все же он постарел; лишенный привычного образа жизни, он стал выглядеть на десяток лет старше. Ральфу было уже пятьдесят пять, и хотя он всегда казался сильным, лишенным возраста и легко нес бремя жизни, Фейт видела, как он изменился за эти полгода. Светлые волосы совсем побелели, под глазами появились мешки, и она впервые почувствовала, что ее отец так же смертен, как все.

Снова раздался взрыв смеха. Ральф потешал всех историями из своей юности.

— Жигало, Ральф, — вы меня шокируете.

— Представляю себе вас с моноклем и с сигаретой в мундштуке. Записной светский бездельник.

Ральф откинулся на спинку стула.

— А я вам не рассказывал, как мы с моим другом Банни вырядились франтами и умудрились проникнуть в Крийон?

— Расскажите, Ральф!

— Мы все внимание.

— Какую же надо иметь дерзость!

Фейт больше не могла всего этого слышать. Она коснулась руки отца.

— Нам надо идти, пап. Уже поздно.

— Вы даже не выпьете кофе, мисс Мальгрейв?

— Кофе, Линда? — изумился Бруно. — Что ты продала — душу или тело?

Ральф туманным взглядом окинул дочь.

— Не будь такой занудой, Фейт. Я еще ни разу так не веселился с тех пор, как приехал на этот проклятый Богом остров.

«Но ведь они используют тебя, па, они смеются над тобой», — подумала она и вышла из комнаты. Остановившись в коридоре, Фейт огляделась. Высокие сводчатые потолки, кремовые стены, обшитые внизу панелями темного дерева, — все было очень элегантно. Окно для светомаскировки затягивала темная ткань. Фейт закурила, с мстительным чувством стряхивая пепел на ковер. Через некоторое время сзади послышались шаги, и, обернувшись, она увидела Линду Форрестер.

— Я подумала, что вы не откажетесь от кофе, мисс Мальгрейв. — Линда протянула ей чашку. — Не обращайте на них внимания. Они уже порядком пьяны. А Ральф очень мил. Такой оригинал, и к тому же очень забавный. Он обещал приехать на мой день рождения в следующем месяце. Обещайте, что вы тоже будете, мисс Мальгрейв.

— Я почти каждую ночь работаю. Водителем на «скорой».

— Как это необычно! А ваш брат, Джейк, как у него дела?

— У Джейка все в порядке, — сказала Фейт. — Он ждет, куда его отправят.

— Пожалуй, я пришлю приглашение и ему.

Лицо Линды показалось Фейт застывшей маской. Безупречно красивой бледной маской.

— Как хотите.

Линда улыбнулась.

— Идемте в гостиную, мисс Мальгрейв. Мы собираемся играть в безик.[30]

Когда Линда открыла дверь, Фейт услышала голос Ральфа:

— Нелепая война. Знаете, я жил как-то целый год в Берлине, еще до Первой мировой. Немцы — чудесные люди. Не стоит всех стричь под одну гребенку только из-за того, что несколько свихнувшихся придурков вырвались на свободу.

— Па, — Фейт дотронулась до его плеча.

Он посмотрел на нее.

— Например, Феликс. Феликс просто один из лучших, разве нет?

— Ну конечно, папа.

— А что касается итальянцев… у нас была вилла на Лигурийском побережье. Восхитительное место. Ты помнишь, Фейт? Там все такие радушные. Помнишь сеньору Кавалли? Потрясающая женщина…

Она мягко сказала:

— Твой ход, па. Все ждут.

Смирившись с тем, что вечер не принесет ей ничего, кроме раздражения и скуки, Фейт присела рядом с ним. Она понимала, что эти люди — неравноценная замена тому обществу, к которому привык Ральф. Но ему были просто необходимы друзья, причем любые, пусть даже те, которые ценят его за то, что он их развлекает, а не за его чистую и щедрую душу.

Они ушли оттуда лишь в пять часов утра. Руфус отправился домой гораздо раньше, но Фейт оставалась с Ральфом до конца. Кто-то подвез их до половины дороги, а остальную часть пути они шли пешком, и Ральф, то и дело спотыкаясь, громко ругался. Он останавливался через каждые два шага и глазел на разрушения, произведенные бомбежками. «Невероятно», — бормотал он.

Огромные металлические опоры торчали из груды кирпичей, словно усики исполинского плюща. В резервуарах с водой для экстренных нужд, которые были оборудованы в подвалах разрушенных зданий, плавали утки. Обрывки обоев на разрушенных стенах создавали причудливые узоры. Среди развалин выросли целые поля кипрея; сейчас, в октябре, его розовые цветки превратились в пушистые семена, и при порывах ветра крохотные парашютики взлетали вверх, словно облачка дыма.

Вдруг Ральф сказал:

— Фейт, ты, кажется, говорила, что видела Гая?

— Раз или два, — уклончиво ответила она.

— Старый добрый Гай, — Ральф расчувствовался. — Мы должны с ним выпить. Я угощаю. Он живет в Хакни, да? Это недалеко. Ты мне покажешь дорогу.

Внезапно Фейт с ужасом поняла, что отец собирается отправиться в Хакни прямо сейчас. На нем было знакомое старое пальто, красный шарф и черная шляпа, но только сейчас Фейт заметила, что пальто потерто и в пятнах, края шарфа обтрепались, а поля шляпы украшает тонкое серое кружево паутины. При мысли о том, как он в таком виде стучится в парадную дверь и вторгается, пьяный и сквернословящий, в чистенький домик Невиллов, Фейт похолодела. В панике она заговорила:

— Мы не можем сейчас пойти к Гаю, па. Он еще спит.

— Это будет сюрприз, — жизнерадостно воскликнул Ральф.

Она вспомнила свою последнюю встречу с Гаем, презрение и осуждение в его взгляде. «Значит, ты сумела выкроить в своей насыщенной развлечениями жизни немного времени для работы на благо родины», — сказал он тогда.

— Папа, мы не можем…

Ральф зарычал:

— Не будь такой занудой, Фейт! Ты самая скучная из моих детей! Гай будет счастлив нас видеть, тут и думать нечего!

Она глубоко вздохнула. Ей стало ясно, что придется сказать ему правду.

— Па, мы с Гаем в ссоре. Вряд ли он захочет меня видеть.

— Гай не из тех, кто долго помнит плохое. И тебе не следует, Фейт. Пошли.

Она в отчаянии предприняла последнюю попытку остановить его:

— Давай, мы пригласим его к обеду, па. В воскресенье. Так ведь будет лучше, правда?

К ее большому облегчению, Ральф кивнул.


Два дня спустя, возвратившись домой от миссис Чилдерли, Фейт нашла на коврике перед дверью записку от Гая:

«Мы с Элеонорой будем рады принять ваше любезное приглашение. С нетерпением ждем встречи с вами в воскресенье».

От ее формальной холодности Фейт едва не заскрежетала зубами.

Она решила, что все должно пройти безупречно. Вспомнив элегантность и благородство манер Элеоноры Невилл, она задалась целью их скопировать. Ее мучили страшные видения: вдруг Ральф, как это с ним бывает, беспричинно невзлюбит Элеонору и будет с ней нарочито груб, или кто-нибудь из сомнительных приятелей Руфуса заявится без приглашения в воскресенье к обеду…

Вернувшись на Махония-роуд с субботнего ночного дежурства, Фейт не легла спать, а принялась скоблить полы, чистить овощи и натирать до блеска столовые приборы. Она взбила диванные подушки до такого состояния, что они стали напоминать те, что были в гостиной у Элеоноры Невилл, правда, не сочетались по цвету с занавесками; она нашла старое покрывало и застелила им обеденный стол. Полчаса ушло на то, чтобы смыть всю кирпичную пыль, осевшую на волосах, и соорудить на голове опрятный, скромный валик. Еще полчаса Фейт копалась в своей коллекции платьев и в итоге остановила выбор на черном крепе, забытом в Ла-Руйи одной из Квартиранток, носившей траур. В половине двенадцатого из своей комнаты выполз Ральф в халате.

— Господи, Фейт, ты похожа на миссионерку, — проворчал он, взглянув на дочь, и налил себе виски.

Пока он ходил наверх переодеваться, она спрятала бутылку в книжный шкаф и поставила на стол вазу с цветами. Удалось найти только камнеломку и ветки ежевики, но ей казалось, что букет получился красивый. Потом она выставила за дверь кошку, лакавшую молоко для бланманже, и перерыла весь дом в тщетных поисках четырех одинаковых тарелок и чашек для пудинга. К часу дня, когда ожидался приход Гая и Элеоноры, Фейт уже едва держалась на ногах от усталости.

Однако худшие ее страхи оказались напрасными. Ральф обнял Гая и был учтив с Элеонорой. Налив всем шерри, Фейт вернулась на кухню. Она приготовила фаршированные блинчики — блюдо, которое легко получалось из ограниченного набора продуктов.

Обед прошел гладко. Ральф с Гаем предавались воспоминаниям о Ла-Руйи, Элеонора рассказывала Фейт о своей работе в Женской добровольной службе. Ральф то и дело пытался втянуть Гая и Фейт в общую беседу, но Фейт игнорировала его усилия. Она не могла дождаться, когда Гай с Элеонорой уйдут; ей ужасно хотелось упасть на диван и заснуть. После обеда Элеонора предложила ей помочь вымыть посуду, но Ральф сказал:

— Не стоит. Фейт с Гаем прекрасно управятся. Помнится мне, Гай всегда хорошо мыл посуду. Давайте прогуляемся, Элеонора, сегодня чудная погода.

Фейт с раздражением подумала, что эта попытка Ральфа поправить ее отношения с Гаем выглядит крайне неуклюже. После того как Элеонора с Ральфом ушли, воцарилось долгое неловкое молчание. Наконец Фейт чопорно произнесла:

— Тебе не обязательно мне помогать, Гай, работы не так уж и много.

Но он потащился за ней на кухню. Фейт заметила, как у него вытянулось лицо, когда он увидел размеры бедствия: кастрюли и сковородки, грудой сваленные в раковину, дуршлаг и миска, полные очистков, брызги теста на стенах. Фейт начала вытаскивать из раковины посуду, чтобы налить туда чистой воды. При этом часть воды выплеснулась, и на полу образовалась лужица, в которой плавала луковая шелуха.

— Элеонора моет посуду прямо во время готовки, — холодно заметил Гай.

Фейт уставилась на него.

— Никогда не думала, что ты можешь так… придираться, Гай.

— Придираться?

— Да. И порицать. С тех пор как ты увидел меня с Руфусом…

— Руфус. Вот, значит, как его зовут. — Схватив метелку, Гай повернулся к ней спиной и начал нарочито энергично мести пол.

Фейт вырвала у него метлу и прошипела:

— Дай сюда, говорят тебе! Я все сама сделаю!

Кучка мусора, которую Гай успел намести, разлетелась во все стороны.

— Как тебе будет угодно.

Фейт яростно вывалила очистки в мусорное ведро.

— Руфус — мой друг, Гай.

— Да, это было заметно.

Он явно насмехался, и Фейт не выдержала. Словно со стороны, она услышала собственный крик:

— Какое тебе до этого дело?

Гай пожал плечами.

— Никакого, разумеется. Даже если ты пожелаешь переспать с половиной мужского населения Лондона, я буду не вправе сделать тебе замечание.

Фейт ахнула и уставилась на него, на мгновение потеряв дар речи. Мусорное ведро выпало у нее из пальцев. На дрожащих ногах она подошла к раковине, привалилась к ней и невидящим взглядом уставилась в окно.

Молчание было долгим. В конце концов Гай пробормотал:

— Прости. Прости меня, Фейт. Я не должен был так говорить.

Фейт медленно повернулась к нему.

— Я спала с Руфусом только один раз, — прошептала она. — Это была ошибка. Ужасная ошибка. — Ее голос дрогнул. — Разве ты никогда не совершал ошибок, Гай?

— Конечно, совершал.

Гай достал из кармана сигареты и протянул ей пачку; она отрицательно покачала головой. Она услышала шипение спички: это Гай зажег сигарету. Одну за другой Фейт складывала в мойку грязные тарелки. Она чувствовала себя измотанной и опустошенной. Ее захлестнула волна почти непереносимой усталости. Слезы застилали глаза, голова раскалывалась, но она продолжала пытаться вслепую наводить порядок. У нее за спиной Гай проговорил:

— На самом деле я просто не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Фейт закусила губу и замерла с опущенными в грязную воду руками.

— Твой друг, Руфус… — продолжал Гай. — Он был в форме моряка торгового флота.

— Да, и сейчас он в море. — Фейт снова повернулась к нему и вытерла мыльные руки о юбку.

— Ты, наверное, по нему скучаешь. — Фейт поняла, что это попытка примирения. — И беспокоишься за него.

— Да, скучаю и беспокоюсь. — Их взгляды встретились, и она твердо добавила: — Как любой беспокоился бы о друге.

Она налила в чайник воды и поставила его на плиту. Гай стоял к ней спиной и смотрел в окно. Неожиданно он спросил:

— Тебе, наверное, одиноко здесь, Фейт? И страшно?

Она покачала головой.

— Да нет, я слишком устаю, чтобы бояться. — Она принялась одну за другой открывать дверцы буфета.

— Что ты ищешь?

— Заварочный чайник.

— Минуту назад ты сунула его в шкаф для продуктов.

Фейт открыла шкаф, и точно: чайник стоял там, среди банок с мукой и приправами. Она совершенно не помнила, как поставила его сюда. Она вернулась к плите, но, открывая жестянку с чаем, неловко ее повернула, и чаинки высыпались на пол. Гай почти так же устало, как она, произнес:

— Ох, ради Бога, Фейт, сядь куда-нибудь, я все сделаю.

— Я справлюсь сама, спасибо. — Но на самом деле она не была в этом уверена. От усталости она была как пьяная.

Гай выдвинул стул и усадил на него Фейт. Заварив чай, он принялся мыть посуду.

— Тряпка на крючке за дверью, — сказала она, с трудом выговаривая слова.

Некоторое время она наблюдала за ним, собираясь встать и помочь, но не могла найти сил пошевелиться. Вскоре голова ее склонилась на грудь и она заснула.


Когда они свернули за угол, Элеонора сказала Гаю:

— Подавать блины в качестве основного блюда! Оригинально!

— Во Франции это обычное дело.

— Да? — Элеонора явно ему не поверила. — И эти сорняки в вазе на столе… А прическа мисс Мальгрейв… Ей очень пошла бы аккуратная короткая стрижка. Надо будет посоветовать ей моего парикмахера.

Представив Фейт с аккуратной короткой стрижкой, Гай ужаснулся.

— Тебе не кажется, — сказал он, — что это будет… неприлично?

— О, Гай, ты же знаешь, я умею быть тактичной. Почему бы не оказать бедняжке добрую услугу? Все равно нам придется пригласить их к себе с ответным визитом, и тогда я просто упомяну Анжелу в разговоре.

Некоторое время Гай и Элеонора шли в молчании. Из-за разрушений, вызванных бомбежками, путь занял больше времени, чем предполагалось. Когда они вышли на Мальт-стрит, Элеонора окинула взглядом разбитые крыши, окна, заколоченные фанерой, и недовольно прищелкнула языком.

— Если будет еще хуже, переедем жить к отцу.

Гай открыл дверь. Как всегда, он подсознательно ожидал услышать плач Оливера и, как всегда, расстроился, вспомнив, что долго, может быть, даже несколько месяцев, не увидит сына.

— Какая грязь! — воскликнула Элеонора.

Кучка кирпичной пыли насыпалась из трещины в стене на ковер, покрывающий лестницу.

— Если бы ты осталась с Оливером в Дербишире, как я предлагал, тебе не пришлось бы жить в таких условиях.

— Ох, Гай, давай не будем начинать все сначала, — Элеонора говорила тем фальшиво-жизнерадостным тоном, каким обращаются к насупившемуся ребенку, желая его развеселить. Она повесила на вешалку пальто и шляпку и прошла следом за Гаем в кабинет. — Все идет отлично, как я и предсказывала. Как раз сегодня утром пришло письмо от бабушки. Я тебе его покажу. Она пишет, что с Оливером все в порядке, он здоров и весел. У него прорезался очередной зуб.

Гай думал о том, каким будет Оливер, когда он снова его увидит. Малыши растут так быстро. Его тоска по сыну была почти физической. Он прикрыл глаза и не сразу услышал, о чем ему говорит жена:

— …дом на Холланд-сквер намного прочнее. И, разумеется, он дальше от Ист-Энда.

До Гая дошло, что она вновь старается склонить его к переезду в дом своего отца.

— Мы не можем уехать с Мальт-стрит, Элеонора, это исключено, — твердо сказал он. — Подумай о моих пациентах.

— Вести прием ты можешь здесь, как и раньше. Сюда ходит автобус. И кроме того, у тебя есть велосипед.

Гай мог бы возразить, что в такое время добираться на автобусе долго и небезопасно, но вместо этого сказал:

— Ничего не получится, Элеонора. А вдруг возникнет что-то срочное? Я должен быть здесь на случай, если моя помощь понадобится немедленно.

Элеонора выбирала из вазы на каминной полке увядшие цветы.

— Но есть же телефон, Гай.

Он фыркнул.

— И у многих моих пациентов, по-твоему, он есть?

— Я имела в виду таксофон.

— Для большинства из них позвонить по таксофону достаточно сложно. А пожилые женщины вообще никогда в жизни им не пользовались.

— Значит, самое время научиться, — упрямо проговорила Элеонора, аккуратно складывая засохшие розы на старую газету.

— Не говори ерунды! — вспылил Гай. — О том, чтобы переехать на Холланд-сквер, не может быть и речи. Ты должна понимать, что я ни за что на это не соглашусь.

Элеонора молча продолжала заниматься цветами. Некоторое время Гай наблюдал за ней, потом подошел и положил руку ей на плечо.

— Не злись, пожалуйста, Элеонора. Конечно, я понимаю, тебе нелегко. И знаю, что ты волнуешься за отца. — Он наклонился и поцеловал ее в затылок. Гай уже не мог вспомнить, когда он в последний раз обнимал жену: его ночная работа и участие Элеоноры в Женской добровольной службе привели к тому, что они редко проводили ночь в одной постели.

— Гай!

Но он продолжал ее целовать. Кожа Элеоноры была гладкой и чистой, волосы — мягкими. Дотянувшись одной рукой до шнура, Гай опустил жалюзи.

— Соседи… — сказала Элеонора. — И вдруг налет…

— Во время налета здесь безопаснее, чем наверху. — Гай начал расстегивать на ней блузку.

— Нет, Гай, — Элеонора отступила и принялась поправлять прическу. — Мне нужно составить расписание дежурств в передвижных кафе. Я давно должна была это сделать.

Она вышла из комнаты. Гай снова поднял жалюзи и стал смотреть на улицу сквозь полосы бумаги, наклеенные на стекло крест-накрест. В голове у него прозвучало: «Разве ты никогда не совершал ошибок, Гай?» Он безжалостно подавил в себе этот голос, сел в кресло, закрыл глаза и задремал.


Николь весьма приблизительно представляла себе, чем занимается Дэвид Кемп: он дал понять, что не может много говорить о своей работе, да ее это и не слишком интересовало. Что он много разъезжает — она знала, что знаком со многими важными персонами — подозревала. Еще ей было известно, что он неизменно добр, учтив и щедр. С любой неприятностью — от нерасторопного официанта до падающей бомбы — он справлялся с непоколебимым спокойствием и уверенностью. Она никогда прежде не встречала таких, как он. Постепенно Николь поняла, что каждый его день расписан до мелочей, что он добровольно возложил на себя обязанность регулярно навещать родных и поддерживать связь с друзьями, что жизнь его подчинена некоему строгому регламенту и он воспринимает это как должное.

Она писала ему во время своих разъездов, иногда по несколько писем в неделю — плохим почерком и с грамматическими ошибками. Два раза в месяц она пела в Лондоне с оркестром Джеффа Декстера; эти концерты передавали по радио. Одновременно она начала гастрольный тур по стране, выступая перед солдатами, и ей нравились эти поездки: нравилось ехать в переполненном вагоне по безымянной Англии, пробираться через поле в концертном платье и резиновых сапогах, спеша на какую-нибудь отдаленную военную базу; а больше всего ей нравилось то, как вялые хлопки, звучавшие перед ее появлением на сцене, становятся все энергичнее и превращаются в овацию после того, как отзвучит последняя песня.

Николь открыла секрет, как заставить слушателей ее полюбить, научилась угадывать настроение публики и подбирать песни, которые будут ему соответствовать. Она начинала обычно с чего-нибудь зажигательного, потом превращалась в томную соблазнительницу, ближе к концу выжимала из слушателей слезу какой-нибудь жалостной песенкой, а завершала выступление, разумеется, чем-нибудь патриотическим. Она могла казаться ребенком, напоминая мужчинам постарше оставшихся дома дочерей, а могла быть настоящей искусительницей. А главное, она умела заставить каждого в зале поверить, что она поет именно для него.

Хотя Николь любила петь, не все в гастрольной жизни ей нравилось. Ее удручали унылые меблированные комнаты, косые взгляды хозяек; она не была привередлива, но всегда любила красивые вещи и ненавидела пользоваться общей с незнакомыми людьми ванной, колечки волос и пена в решетке слива вызывали у нее приступ дурноты.

В ноябре они выступали перед войсками на базе неподалеку от Йорка. Николь поселили на окраине города — тесная комната с высоким потолком и темными серо-зелеными стенами напоминала пещеру. Остальных участников концертной программы разместили в других районах, и по вечерам, после выступления, Николь была предоставлена сама себе. Она не привыкла к одиночеству: с ней всегда были Поппи и Ральф, Фейт и Джейк, и бесчисленные Квартиранты. Тишина и пустота комнаты ее подавляли. Она не знала, как убить время, и не могла заставить себя лечь на кровать. Одеяло в пятнах и протершаяся до полупрозрачности простыня вызывали у нее отвращение. Николь впервые осознала, что хотя жизнь семейства Мальгрейвов всегда была кочевой и несколько неустроенной, но никогда — убогой, Поппи за этим следила.

В Йорке им предстояло пробыть три недели, и к концу первой эта перспектива Николь просто убивала. По ночам она спала, завернувшись в пальто, чтобы не соприкасаться с ужасной постелью. Она не могла есть то, что подавала хозяйка, потому что тарелки были с трещинами и царапинами, а иногда в обед на них красовались засохшие желтые пятнышки — не что иное как остатки утренней яичницы. Николь понимала, что она неблагодарна и чересчур брезглива, что времена тяжелые — идет война и ежедневно гибнут люди, — но ничего не могла с собой поделать. Вареная капуста и жилистая говядина не лезли ей в горло. Она все чаще чувствовала усталость, а иногда у нее кружилась голова. И она ужасно скучала по родным и друзьям.

Так прошло дней десять, и однажды вечером, вернувшись после концерта, она обнаружила, что ее ждет телеграмма. Телеграмма была от Дэвида, он писал, что у него есть дела на севере Англии и он заедет к Николь девятнадцатого числа. Она испытала огромную радость и облегчение, сообразив, что девятнадцатое уже завтра.

На следующий вечер он ждал ее у дверей дома. Она подбежала к нему и обняла. Дэвид пригласил ее на обед, а она предложила сначала немного пройтись. По дороге Николь развлекала его забавными рассказами об остальных участниках турне. Он слушал и смеялся, но потом вдруг спросил:

— В чем дело, Николь? Что не так?

— Все хорошо, — сказала она. — Все так.

Он ей не поверил. Постепенно он вытащил из нее правду, и она неожиданно для себя призналась, что ей одиноко, что жаркое несъедобно, а комната и постель — ужасны.

— А одеяло, Дэвид! В жутких розовых розочках, похожих на капусту. Так и кажется, что из них вот-вот полезут розовые черви! — Она засмеялась, пытаясь превратить все в шутку.

Он озабоченно посмотрел на нее.

— У тебя усталый вид, Николь. Это плохо. Ты не должна жить в таких условиях.

— Я убрала одеяло с кровати. Но мне было так холодно, что я не могла заснуть. Пришлось завернуться в пальто и спать, как бродяжка. — Николь снова засмеялась и попросила: — Расскажи мне о своем доме, Дэвид. Расскажи об усадьбе Комптон-Деверол.

Они шли по узкой старинной улочке, ведущей к городской стене. Несмотря на затемнение, дорога была хорошо видна в ярком сиянии луны и звезд.

— Дом стоит среди лесов, — начал свой рассказ Дэвид. — В основном это постройка времен короля Якова, хотя отец всегда утверждал, что одна или две внутренние стены и дымоходы значительно старше — возможно, еще средневековые. Там множество высоких узких окон с наборными стеклами — они играют на солнце. Видимо, тот Кемп, который много веков назад построил этот дом, взял за образец Хардвик-Холл.[31] Но Комптон-Деверол, конечно же, намного меньше.

Николь никогда в жизни не слыхала про Хардвик-Холл, но сумела изобразить уважительное изумление.

Дэвид продолжал:

— Когда я был мальчишкой, мне все хотелось подсчитать, сколько у нас окон, но я всегда сбивался, дойдя до семидесяти с небольшим. Там есть келья для молений — мои предки были католиками, пока не настало время Карла Второго, — ну, и привидение, конечно.

— Привидение! Как это романтично, Дэвид!

Он усмехнулся.

— Боюсь, сейчас этот старый дом стал менее романтическим местом — к нам поселили половину пансионерок из школы для девочек. И десятки окон очень хлопотно затемнять. Но матушка прекрасно со всем этим справляется, хотя при первой же возможности сбегает в свой любимый сад.

Николь всегда любила старые дома, красивые сады, парки и рощи. При воспоминании о меблированных комнатах и мрачной хозяйской столовой, где на скатерти темнели бурые пятна от соуса, ее передернуло от отвращения.

Они подошли к городской стене. Николь начала взбираться по лестнице, но Дэвид тревожно окликнул ее:

— Это не безопасно. Ты можешь поскользнуться и упасть.

— Кто угодно, только не я, Дэвид, — уверенно сказала она. — Я крепко стою на ногах. Ты можешь идти за мной, если хочешь.

— Ах, Николь, я готов идти за тобой куда угодно. Ты ведь это знаешь?

Она повернулась и посмотрела на него.

— Дэвид, я не знала…

— Что я люблю тебя? Я полюбил тебя в то самое мгновение, как увидел. Никогда не думал, что скажу кому-нибудь такую избитую фразу. Я не романтик, но это действительно так.

Николь подумала, что он говорит это слишком грустно. Она сбежала по ступенькам вниз.

— Почему ты не сказал мне раньше?

Он вздохнул.

— Потому что мне тридцать два, а тебе семнадцать. Потому что я старый и скучный, а ты самая прекрасная девушка из всех, кого я видел. Потому что я зануда, а ты — ты словно ртуть.

— Тс-с.

Она приложила пальцы к губам Дэвида, заставляя его замолчать. Потом взяла его за руку и повела за собой на самый верх. Там она прижала губы к его губам. Секунду спустя он начал целовать ее по-настоящему. Она открыла глаза только раз и увидела золотой месяц, плывущий на спине в густо-черном небе среди мерцающих звезд. Николь подумала, что не могла бы выбрать более романтического места для своего первого поцелуя.

Потом он попросил ее руки. Теперь Николь увидела, как она была слепа. Почему-то она не поняла сразу, что Дэвид Кемп и есть ее Единственный. Судьба свела их вместе в одном поезде, а потом, во время налета, сблизила еще больше. Она представила себе, какой может стать ее жизнь, если она выйдет замуж за Дэвида Кемпа. Она воображала, как будет жить в чудесном доме посреди живописных лесов. Комптон-Деверол рисовался ей чем-то вроде Ла-Руйи, только в английском варианте. Она сможет кататься на лошади и держать столько собак, сколько пожелает. Она представляла себе пирушки и долгие, волшебные вечера в обществе друзей, смех и разговоры. Она станет членом старой, аристократической английской фамилии и никогда уже не будет одинока. Дэвид Кемп будет для нее надежной крепостью.

После того как она приняла его предложение, он заключил ее в объятия и долго стоял, поглаживая шелковистые светлые волосы. Потом они снова поцеловались. Дэвид сказал:

— Как жалко, что я не могу в эти же выходные отвезти тебя домой. Ты полюбишь матушку, а она полюбит тебя, вот только дом может вызвать у тебя двойственные чувства.

Но Николь была уверена, что этого не произойдет. Она высвободилась из его объятий и начала танцевать на узкой дорожке, идущей по верху стены, лишь весело смеясь, когда Дэвид умолял ее быть осторожнее.


Встретив Николь, Дэвид Кемп пережил возрождение. Годы одиночества и пустоты, продолжавшиеся после смерти невесты, остались позади, и он вновь почувствовал, что живет. Он не думал, что после Сьюзен сможет полюбить кого-то еще, и смирился с тем, что останется холостяком, но после той незабываемой встречи в поезде понял, что ошибался.

То, что Николь тоже его полюбила, казалось ему истинным чудом. У него не было ее фотографии, но образ отпечатался в сердце — длинные белокурые волосы, зелено-голубые глаза, изящные хрупкие руки. Она впорхнула в его жизнь, как пушинка одуванчика, касание волшебства, и навсегда сделала его иным, не таким, каким он был прежде. Ее живость и импульсивность околдовали его. Дэвид был не из тех, кто влюбляется легко, зато чувство его было глубоким. Он дал себе слово как можно скорее вытащить ее из той изматывающей и опустошающей жизни, которой она жила, когда они познакомились.

Он рассчитывал в будущем увезти Николь в Комптон-Деверол. В этом доме Дэвид родился; его семья владела им на протяжении веков. Отец Дэвида погиб в 1914 году в сражении при Монсе, и с тех пор они с матерью жили в Комптон-Девероле одни, наняв приходящих слуг, число которых, надо сказать, постоянно сокращалось. Сестер или братьев у Дэвида не было. Окончив Мальборо-колледж и прослушав в Оксфорде курс философии, политики и экономики, он стал работать в министерстве финансов. После Дюнкерка и капитуляции Франции, когда Невилла Чемберлена сменил Уинстон Черчилль, Дэвид получил назначение в министерство снабжения. Работа его отнимала много времени, ему приходилось часто ездить в командировки и просматривать горы бумаг, но на этой должности как нельзя лучше выявились его сильные стороны: внимание к деталям и умение отобрать самое существенное из массы незначительных мелочей.

Получив отпуск на выходные, Дэвид сумел добыть достаточное количество бензина, чтобы съездить в Уилтшир. Холодным ранним ноябрьским утром они с Николь выехали из Лондона и направились в Комптон-Деверол. Ведя машину, Дэвид то и дело поглядывал на свою спутницу, не веря своей удаче.

Ему не нужно было сверяться с картой и беспокоиться из-за отсутствия дорожных указателей, которые сняли из опасения перед вражеским вторжением. Он знал дорогу наизусть; чем дальше оставался Лондон, тем ближе и роднее были Дэвиду открывавшиеся пейзажи. Душа его запела, когда он увидел огромное пятно равнины Солсбери, темнеющее, как синяк, на фоне холодного голубого неба, и небольшую возвышенность, на которой сквозь траву белел, словно кость, мел. Предки Дэвида много веков пасли здесь овец, а сам он мальчишкой, когда возвращался из школы домой на каникулы, гонял там бабочек и отыскивал редкие орхидеи в укромных уголках на краю луга. Каждый раз, когда он приближался к дому, его наполняло ощущение покоя. Все мрачные годы, наступившие для него со смертью Сьюзен, его утешало чувство стабильности, которое давала его семья, его дом. Теперь ему не терпелось добавить красоту Николь и ее искрящуюся живость к тому, что он так любил.

В середине дня они свернули с шоссе в аллею из высоких буков, ведущую к дому. Дэвид подумал, что такой день, как сегодня, он бы и сам выбрал для первого знакомства Николь с усадьбой Комптон-Деверол. Последние опавшие листья казались пластинками бронзы, а сквозь кружево оставшихся на ветвях виднелись над сверкающей черепичной крышей вычурные печные трубы елизаветинского стиля.

Николь ахнула.

— Дэвид, как здесь красиво!

Он улыбнулся и затормозил.

— Правда?

— Этот дом, словно… О, может показаться, что сама королева Бесс[32] выйдет на крыльцо в юбке с фижмами и гофрированном воротнике… Или сэр Уолтер Рэли[33] взмахнет полой плаща над одной из луж.

— Боюсь, луж здесь действительно очень много. Выглядит это все романтично, но на самом деле никакой романтики — зато уйма тяжелой работы.

Николь выбралась из машины.

— А я думаю, что здесь очень романтично. Я думаю, что жить здесь — все равно что жить в романе. И еще я думаю, что буду здесь очень счастлива. — Она наклонилась к нему и поцеловала в макушку. — И сделаю так, чтобы ты тоже был очень счастлив, Дэвид.

Позже в этот вечер, пожелав Николь спокойной ночи, Дэвид нашел свою матушку на кухне.

— Какао? — предложила Лаура Кемп, доставая банку.

— Если можно, — он прислонился к печи. — Ну что? Она тебе понравилась?

— Она прелесть. — Лаура улыбнулась сыну. — С нею в доме словно стало светлее. — Она смешала какао с сахаром. — Вот только… — она умолкла, не закончив фразы.

— Что?

Она отложила ложку в сторону и повернулась к сыну лицом.

— Николь еще так молода, Дэвид. — Она поспешно добавила: — Не то чтобы это имеет какое-то значение. Однако, если бы не война, я посоветовала бы тебе не спешить со свадьбой.

Николь хотела, чтобы венчание состоялось еще до Рождества. Дэвид нахмурился.

— Ты боишься, что она передумает?

Лаура Кемп покачала головой.

— Нет, не думаю. Кажется, она тебя очень любит. Но готова ли она к… ко всему этому? — Она обвела широким жестом похожую на пещеру кухню, громоздкую старую печь, иней на стеклах окон.

— Ей здесь очень понравилось. Она сама мне сказала.

— Дэвид. — Миссис Кемп положила руку ему на плечо. — Я за тебя счастлива. Пойми это.

Он улыбнулся.

— Я знаю, мама. — Он засунул руки в карманы и подошел к плите проследить за молоком.

— А родители Николь не будут настаивать, чтобы она подождала выходить замуж, пока ей не исполнится двадцать один?

Дэвид засмеялся.

— Вряд ли. Похоже, она вертит своим отцом, как хочет.

— Ты с ним знаком?

— Нет еще. Я познакомился только с ее старшей сестрой, совершенно очаровательной девушкой. Мистер и миссис Мальгрейв живут в Норфолке. Я знаю, что по-хорошему надо было бы мне, прежде чем делать Николь предложение, поговорить с ее отцом, но я просто не мог ждать.

— А чем занимается мистер Мальгрейв?

— Похоже, всем понемножку. Нельзя сказать, что они принадлежат к высшему обществу, хотя мать Николь из Ванбургов. Но ты же знаешь, меня такие вещи никогда не заботили.

— Единственное преимущество женитьбы на девушке своего круга, — твердо сказала Лаура, — в том, что она будет чувствовать себя увереннее. Где вы собираетесь жить после свадьбы, Дэвид?

— Я хочу привезти Николь сюда. Хочу увезти ее из Лондона. — Он нахмурился. — Меня ведь часто не бывает дома, понимаешь, и мне будет намного спокойнее, если я буду знать, что она в безопасности вместе с тобой.

— Разумеется. Хорошо бы ты тоже остался с нами, милый. Я так за тебя волнуюсь. — Она посмотрела на него с тревогой. — В Лондоне очень страшно?

— Да, довольно неприятно. Хотя у нас, крючкотворов, отличные бомбоубежища, так что за меня не переживай.

Она спросила:

— Как ты думаешь, будет оккупация?

Матушка никогда в жизни не высказывала вслух своих тревог. Дэвид понял, что она фактически призналась в том, что ей страшно. Он подошел к матери и обнял ее.

— Не думаю. В сентябре существовала такая опасность, но сейчас, мне кажется, появились основания для оптимизма. Теперь нужно продержаться до конца. Главное, чтобы хватило припасов. И силы духа.

— Как по-твоему, сколько еще это продлится?

— Долго, — просто ответил он. — И я боюсь, что всем придется еще тяжелее, прежде чем начнется какое-то улучшение. Но ты будешь здесь в безопасности, и Николь тоже. — Он посмотрел на мать. — И наши эвакуированные.

Три класса школы для девочек расположились сейчас на верхнем этаже. Лаура Кемп грустно улыбнулась.

— У них такой хороший аппетит, Дэвид. И иногда от них столько шуму…

Он засмеялся.

— Ты всегда любила этот дом за тишину и покой, да, мама? — Он опять посерьезнел. — Так ты даешь мне свое благословение?

— Молоко убегает, — ласково сказала Лаура. — Конечно, Дэвид, я тебя благословляю.

Глава шестая

В декабре Николь вышла замуж за Дэвида Кемпа. Церемония бракосочетания проходила в маленькой церкви двенадцатого века в миле от усадьбы Комптон-Деверол. Николь в кружевном свадебном платье времен королевы Виктории, которое когда-то принадлежало бабушке Дэвида, выглядела очаровательно. Разумеется, приехали Ральф, Поппи, Фейт и Джейк. Когда все выходили из церкви, с серо-стального неба упали несколько снежинок, и кто-то заметил, что это — хорошая примета.

На Рождество Фейт уехала в Херонсмид; там она почти все время спала, но успела заметить, что Поппи выглядит очень усталой, а Ральф вечно не в настроении и пьет слишком много. Вернувшись в Лондон, она получила приглашение от Невиллов. Теперь они жили в доме отца Элеоноры, на Холланд-сквер, в Блумсбери. Ужин, несмотря на ограниченный набор продуктов, был восхитительным, в комнатах царила атмосфера изысканности и безмятежности. Фейт благодарила судьбу, что их с Гаем отношения, похоже, перешли в более спокойное русло. Ей пришлось бы нелегко, если бы этого не произошло. Ее страшно изматывали ночная работа и постоянные плутания по лондонским улицам, и переживаний из-за своей любви к Гаю и его гнева она бы просто не выдержала.

Даже когда у Фейт выпадала свободная от дежурства ночь, ее сон постоянно прерывали вой сирен воздушной тревоги, грохот бомб и рушащихся стен. Усталость стала почти материальной, как вещь, которую приходится всюду таскать с собой. Если Фейт выпадало свободных полчаса, она засыпала. Это могло произойти где угодно — на скамейке в парке, пока собачки миссис Чилдерли носились по газонам, на станции «скорой помощи» в ожидании вызова… Она умудрялась заснуть на мгновение, даже стоя в очереди к мяснику («я совсем как лошадь в стойле», писала она Джейку, который был на севере Англии), а если шла в кино, то спала весь сеанс, от хроники перед фильмом до заключительных титров. Фейт достаточно хорошо справлялась со своими обязанностями, но работала, пребывая в состоянии какого-то ступора. У нее постоянно болели все мышцы, а думать было так же мучительно, как если бы она пыталась плавать в желе.

В феврале Фейт получила письмо от Николь.

«Фейт, я беременна. Выгляжу ужасно, и меня все время тошнит».

Налеты продолжались; как все лондонцы, Фейт радовалась плохой погоде и боялась чистого неба и полной луны — «луны бомбардировщиков». Не в состоянии противостоять разрушительному действию долгих, постоянно прерываемых сиреной ночей, дом на Махония-роуд увядал, словно старуха, которая пытается казаться величественной. Ни одного целого окна не осталось; у Фейт уже не было сил заменять разбитые стекла фанерой, так что холодный ветер и снег с дождем беспрепятственно гуляли по комнатам. По дряхлым стенам, словно виноградные лозы, змеились причудливые трещины, лестница рассохлась, и между стеной и ступеньками зияли широкие щели. Потолок в одной из спален осыпался, и дождь, проникая сквозь дыры в черепице, оставлял на полу вязкие кучки сырой штукатурки. Фейт порой казалось, что этот дом олицетворяет собой Лондон 1941 года; его можно было сравнить с изуродованными бомбежками вымершими улицами.

Недостаток продуктов и перебои с водой перестали иметь значение. Важно было только одно — просыпаясь, знать, что твои близкие в безопасности. Поэтому вехами в жизни Фейт стали приезды Руфуса и Ральфа, письма от Николь, Поппи и Джейка, щебетание девушек на станции «скорой помощи» и случайные встречи с Гаем у развалин разбомбленного дома.

Как-то ночью, когда они возвращались из больницы на станцию, Банти вдруг схватила Фейт за руку.

— Полминутки. Мой дом в двух шагах. Заскочу посмотреть, как там маман.

— Разве она не в убежище?

— Она туда не ходит. Говорит, слишком тесно. А подвал у нас наполовину затоплен водой. Так что она прячется под лестницей. Через секунду вернусь.

Банти выскользнула из кабины. Фейт проводила взглядом ее приземистую фигурку, освещенную багровым заревом в небе, потом открыла дверцу и полезла в карман за сигаретами. Этот налет был особенно мощным, и в ночном воздухе плотной завесой стояла кирпичная пыль. Бомба упала, когда Фейт зажигала спичку. Раздался свист, будто кто-то втягивал воздух через гигантскую соломинку для коктейля, сверкнула вспышка огня, сопровождаемая таким грохотом, что Фейт на мгновение отключилась. Открыв глаза, она обнаружила, что лежит в грязи лицом вниз, отброшенная взрывной волной к каменной стене, окружающей чей-то сад. Воздух был похож на густой суп из пыли; в одной руке Фейт по-прежнему была сигарета, в другой — спичка. Она с трудом села и заморгала. Перед глазами у нее плясали разноцветные искры, все звуки — грохот падающих стен, рев бомбардировщиков, крики людей — воспринимались как через вату.

Фейт поднялась на ноги. «Банти!» — подумала она и начала оглядываться в надежде увидеть подругу. Пейзаж изменился до неузнаваемости, дорога и дом стали совершенно иными, чем всего несколько мгновений назад. Фейт вернулась к машине. Вместо окон торчали острые осколки стекол. Она попыталась восстановить в памяти картину, предшествовавшую взрыву. Ей удалось вспомнить, как она сидела в машине и смотрела на Банти, бегущую по тротуару, и она пошла по разбомбленной улице тем же путем, взбираясь на кучи камней, огибая огромную воронку, оставленную снарядом. Фейт звала Банти, но голос ее звучал глухо — густой от пыли воздух не пропускал звуков. На одной стороне улицы бушевал пожар, так ярко, что ей даже не нужно было зажигать фонарь. Затуманенное сознание Фейт отказывалось связывать это зрелище с тем, что она видела всего десять минут назад.

Она углядела обрывок материи под грудой кирпичей и узнала клетчатое пальто, которое было на Банти в эту ночь. Опустившись на колени, Фейт начала руками разгребать завал. Она тут же изодрала пальцы в кровь, но даже не почувствовала боли. Над нею громоздились развалины дома, зазубренные остатки стен, словно изорванные листы бумаги, белели при лунном свете. Фейт отчаянно расшвыривала кирпичи, обломки черепицы, куски ковра и обивки. Казалось, она роет так уже целую вечность, как вдруг кто-то коснулся ее плеча и сказал:

— Оставьте ее, мисс. Здесь небезопасно.

Она стряхнула чужую руку со своего плеча и снова вцепилась в кирпич. «Ботинок Банти», — подумала она, увидев высокий кожаный бот. Банти всегда тщательно следила за своей обувью. Фейт вытерла запыленную, поцарапанную кожу рукавом пальто.

Мужчина снова дотронулся до ее плеча. Подняв взгляд, она увидела его каску и нашивки патрульного.

— Я говорю, вам надо уходить отсюда, мисс. Такая судьба может постичь любого из нас.

Она гневно ответила:

— Я должна достать ее отсюда.

— Это ваша подруга?

Фейт не ответила. Полицейский наклонился, пощупал запястье Банти, торчавшее из-под обломков, и мягко сказал:

— Здесь уже ничего нельзя поделать, дочка. И ведь твоей подруге не хотелось бы, чтобы ты из-за нее пострадала, верно? Вот и спасатели идут. Они ее достанут, обещаю тебе.

Фейт дала ему увести себя от разрушенного здания. Она никак не могла связать в единое целое события, следовавшие одно за другим. Вот она смотрит, как Банти бежит к дому — «Заскочу посмотреть, как там маман. Через секунду вернусь», — и потом падает бомба. Невозможно поверить, что за эти несколько мгновений Банти не стало. Фейт видела смерть и раньше, сотни раз, но до сих пор никто из ее знакомых не умирал. Какая-то женщина сунула ей кружку чая в окровавленные руки, и Фейт уставилась в кружку, наблюдая за тем, как жидкость качается в ее дрожащих пальцах. Она все смотрела на чай, пока мужчины растаскивали обвалившиеся потолочные балки и половицы. И поверила в смерть Банти лишь после того, как увидела, как безжизненно болтаются ее руки и ноги и как страшно закинута назад голова.

После гибели Банти все стало другим. Уверенность в завтрашнем дне покинула Фейт. Она знала теперь, что не может, засыпая, рассчитывать на то, что снова проснется. И не способна предугадать, когда смерть, словно тать в ночи, унесет ее друзей или близких. Ее способность засыпать в любое время в любом месте исчезла. Когда же Фейт засыпала, ей снились кошмары. Хотя она никогда не была суеверной, теперь каждый вечер, уходя из дома и запирая дверь, она бормотала заклинания, и повторяла тот же ритуал утром, страшась хоть на самую малость отступить от той последовательности действий, которая, казалось, хранила ее. Она боялась, что везение, к которому она относилась как к чему-то естественному, ее покинет. Она стала надевать браслет, который Ральф когда-то купил ей в Италии, и когда в одну из ночей забыла его дома, то нисколько не сомневалась, что до рассвета ей не дожить. Когда забрезжила заря, она посмеялась над собой, но страх не ушел окончательно и продолжал сверлить ее душу.

19 марта, в ночь самого тяжелого налета, случилось нечто, что напугало Фейт еще больше. Она сидела на станции «скорой помощи», и тут зазвонил телефон: ее вызывали на выезд. А в следующее мгновение, как показалось Фейт, уже настало утро, и она стояла на крыльце дома на Махония-роуд и открывала ключом замок. Она не имела ни малейшего представления о том, как прошли часы между этими двумя событиями. Все воспоминания о них стерлись. Войдя в дом, Фейт обнаружила на кухонном столе буханку хлеба и нож — значит, ночью она заходила домой перекусить, как иногда делала. Когда вечером этого дня она вернулась на работу, никто ее не расспрашивал, не бросал на нее странных взглядов, поэтому она решила, что предыдущее ее дежурство прошло нормально. Но ее беспокоила зияющая дыра в памяти, которую она, как ни старалась, так и не смогла ничем заполнить.

То же самое повторилось неделю спустя. Снова несколько часов пропали, словно кто-то выстриг их ножницами из ее жизни. Первый провал в памяти Фейт еще могла считать случайностью, временным помрачением, но во второй раз серьезно встревожилась. Ей стало ясно, что она сходит с ума, что у нее что-то не в порядке с головой. Она вспомнила, как один из Квартирантов, который вел себя все более странно даже для Квартиранта, кончил тем, что попал в сумасшедший дом в Базеле. Они с Ральфом однажды навещали его; теперь в самые тяжкие моменты она видела себя в длинной больничной палате с железными решетками на окнах. Фейт понимала, что ей нужно показаться врачу, но боялась. У нее появилась привычка каждые десять минут смотреть на часы, чтобы «зафиксировать» себя во времени и не допустить повторения пугающего провала.


Минден-Холл, куда направили служить Джейка, был громоздким квадратным викторианским особняком, который угрюмо возвышался над негостеприимными северными вересковыми пустошами. Сборные домики из гофрированного железа окружали особняк, выглядывая из травы, словно толстые черные жабы. В них было постоянно холодно, а на лужайках хлюпала дождевая вода. Первый день в Минден-Холле показался Джейку целой неделей, а первая неделя — месяцем. Те полтора года, что он воевал в Испании, были скучными, холодными, сырыми и, приходится признать, совершенно бесплодными, но Минден-Холл и бесконечный шелест бумаг, которые, похоже, судил ему жребий, по части бесплодности перещеголяли бы любую Испанию.

Большинство солдат, живших в одном домике с Джейком, вовсе не тяготились серым небом и отупляюще скучной работой. Но Джейк не просто скучал, он злился и никак не мог принять то, что припасла для него эта война. Он вспоминал слова Линды Форрестер: «Самое невыносимое — это скука». Тогда он отнесся к ним презрительно, усмотрев в них развратность и эгоизм, но теперь, хотя и неохотно, начинал с ней соглашаться.

Когда прошло две недели, он подошел к командиру и попросил перевода на другую службу. Он сказал капитану Кроуфорду, что совершенно задыхается под ворохом бумаг. Но тот напомнил Джейку, что он не прошел медицинской комиссии и что бронхит, перенесенный им в начале 1939 года, нанес его здоровью серьезный ущерб. Джейк клялся, что он в отличной форме, и напомнил капитану Кроуфорду, что он сражался в Интернациональных бригадах. Капитан, не глядя на Джейка, возразил:

— В Испании воевали подозрительные типы, Мальгрейв. И выучки у тебя никакой. Так что рассчитывать тебе не на что, сам понимаешь.

С этим Джейк и ушел.

В тот же вечер, сидя в пабе, он пересказал свой разговор с капитаном сослуживцу, которого звали Крэббе. Крэббе сквозь клубы голубого трубочного дыма посмотрел на него и сказал:

— Понимаешь, Мальгрейв, ты не такой, как все. Не вполне англичанин. Они не могут тебя определить.

— В каком смысле «определить»? — удивился Джейк.

— Классифицировать, мой дорогой друг. Ты ни рыба, ни мясо, и даже не курица. У тебя явно не английские манеры… Ты жил за границей… и воевал за красных. — Крэббе пытался подражать сочному голосу капитана Кроуфорда, но получалось не слишком похоже. — Не нашего ты круга, парень. Подозрительные связи и так далее.

Столкнувшись с бесконечной скукой рутинной работы, Джейк решил не пропускать ни одного из удовольствий, какие мог предложить Минден-Холл. Доступных девиц тут хватало, но стоило им хотя бы намекнуть на долгосрочные отношения — начать приглядываться к украшениям в ювелирной лавке или завести речь о том, как романтично пожениться в военное время, — и Джейк тут же порывал с ними. Набравшись опыта, он стал выбирать себе только таких девушек, которые искали того же, что и он: удовольствия без привязанности, без риска получить душевную травму. Он принимал любой вызов, не отказывался ни от одного пари. Он подкупил одну девицу из обслуживающего персонала, чтобы она стащила в прачечной широченные спортивные шаровары их командующего, и прицепил их на флагшток, где они победно развевались на ветру. Однажды ночью, в стельку пьяный, он залез по водосточной трубе на крышу Минден-Холла и развесил там бумажные гирлянды. Собравшиеся на лужайке внизу зрители подзадоривали его. За этот подвиг он получил хорошую головомойку и растяжение сухожилия, когда сорвался с трубы уже в нескольких ярдах от земли.

И все же, несмотря на завоеванную популярность, Джейк чувствовал себя изгоем, отверженным, человеком, место которого на обочине. Он не подходил этой промозглой серой стране. Он не мог питать сильных чувств к Англии, которая отвела ему настолько несущественную роль в своей битве за выживание. Его роман с Анни теперь казался совсем далеким, неразрывно связанным с нервным предвоенным Парижем, жарой и отчаянием июня 1940 года. Оглядываясь назад, он никак не мог решить, кто же был виноват в их разрыве — Анни, которая недостаточно сильно его любила, или он сам, не нашедший мужества взять на себя ответственность за любимую женщину. Одно только Джейк знал точно: все, чем он дорожил в жизни, рассыпалось в прах — либо само по себе, либо с его помощью. Его интерес к политике умер вместе с республиканской Испанией. Единственным местом на земле, которое он мог назвать домом, был замок Ла-Руйи — и все же вместе с тысячами других беженцев он покинул гибнущую Францию. И больше никогда не увидит Анни — единственную женщину, которую любил.

Все ценное в его жизни было потеряно навсегда во время того отчаянного бегства из Европы. На берег этого острова он ступил лишенный и пожитков, и убеждений. Его семье чудом удалось выжить. И хотя родным Джейк писал крайне нерегулярно и виделся с ними нечасто, а их любовь и поддержку принимал как что-то само собой разумеющееся, он знал, что если за душой у него и осталось что-то, то это привязанность к семье. Ральф никогда не скрывал своего презрения к понятиям «родина», «патриотизм», «политика». Теперь Джейк начинал понимать, как много общего у него с отцом.


Блеск зимнего солнца в стеклах старинных наборных окон Комптон-Деверола, клубы тумана на лужайке перед домом приводили Николь в восторг. Все это было так упоительно необычно, так волшебно, так диковинно. В ясные дни она уходила гулять в буковые рощи, когда шел дождь — исследовала дом и, выбираясь с паутиной на волосах из десятилетиями закрытых комнат, прижимала к груди новые находки. Юная, прелестная и обаятельная, она постоянно получала приглашения от знатных семейств со всей округи. В свою очередь и сама Николь созывала гостей в Комптон-Деверол. Зимой, когда все пали духом из-за плохих известий с войны и нормирования продуктов, вечера, которые устраивала юная миссис Кемп, стали огоньками тепла в океане мрака. Несмотря на кризис, Лаура Кемп готовила вкуснейшие блюда, а Николь развлекала гостей играми в шарады и другими забавами из арсенала Ральфа, никому, кроме Мальгрейвов, естественно, неизвестных. Лаура, которая предпочитала копаться в саду, с радостью признала Николь главной хозяйкой и доверила ей принимать гостей.

Поскольку при доме была ферма с поросятами, курами и индейками, а Лаура возделывала большой огород, Кемпы не голодали. Каждый уик-энд из Лондона в Уилтшир приезжали люди, привлеченные перспективой хорошо поесть и отоспаться, — друзья Дэвида и Николь, с которыми она познакомилась во время выступлений на Би-би-си. В комнатах, давно уже не используемых, с мебели были сняты чехлы, полы натерты до блеска, кровати застелены чистым бельем. Праздничный обеденный сервиз, долгое время лежавший без дела, теперь, чисто вымытый, красовался в буфете. В один из таких уик-эндов за огромным старинным дубовым столом собрались сразу тридцать человек.

Николь унаследовала от отца талант легко заводить друзей. Она могла разговориться с первым встречным в очереди или на автобусной остановке, и незнакомцы моментально становились знакомыми, а затем, в считанные дни, — близкими друзьями. Военная база Солсбери-Плейн располагалась неподалеку, и среди гостей Комптон-Деверола было много военных. В древних каменных стенах, обшитых дубовыми панелями, звучало с полдесятка разных наречий, французские, голландские и бельгийские летчики ели блюда, приготовленные Лаурой Кемп, и танцевали с ее прелестной невесткой. Когда Николь поздоровалась с одним поляком на его родном языке — польскому она когда-то научилась у Жени, — он встал на колени и поцеловал подол ее платья.

В середине января Дэвиду пришлось вернуться в Лондон. Николь догадалась, что беременна, только спустя еще месяц. Ее ужасно тошнило, но поначалу она просто думала, что съела что-то несвежее, и только Лаура, у которой были свои подозрения на этот счет, уговорила ее обратиться к врачу. Когда выяснилось, что она ждет ребенка, Николь не поверила. Теоретически она знала, что когда люди женятся, у них обычно появляются дети, но ей и в голову не могло прийти, что это случится с ней. В письме она сообщила Дэвиду приятную новость, но свои сомнения оставила при себе.

В хорошие дни тошнота у нее проходила к полудню. В плохие она почти ничего не ела и то и дело исчезала в туалете. Когда становилось совсем уж тяжко, бродила по дому в сопровождении верной Минни и пыталась сосчитать окна. Всякий раз у нее получалось другое число. Лаура уговаривала ее отдохнуть, но Николь терпеть не могла отдыхать. Она любила людей, компанию, приключения. Она любила скакать на лошади с Тьери Дюкеном, французским летчиком, и прекратила эти прогулки только после того, как врач пригрозил ей, что если она не перестанет ездить верхом, то потеряет ребенка. Хуже всего было то, что она не могла петь: ей не хватало дыхания. Зато танцевать она обожала по-прежнему, и под звуки древнего граммофона танцевала в парадной зале танго и фокстроты, а потускневшие гербы и эмблемы Кемпов взирали на нее с потолка. Кто-то из гостей принес ей новые пластинки в дополнение к тем, уже заезженным, которые были у Дэвида. Канадский летчик научил Николь танцевать джайв,[34] а с Тьери она порхала по всей зале в вальсе.


После очередного налета в доме на Махония-роуд перестал работать водопровод. Зато стены были такими сырыми, что с них капало, и, прикасаясь к ним, Фейт не могла отделаться от мысли, что, когда она уберет руку, ладонь будет запачкана кровью. По ночам дом скрипел и стонал; казалось, он получил глубокую смертельную рану и постепенно угасает. Фейт кочевала из одной комнаты в другую, ночуя там, где в этот момент теплее и суше. Сквозь дырки в потолке и черепице были видны звезды — белые бисеринки на темно-синем небе. В морозы Фейт собирала остатки оконных рам и обломки перил и жгла их в камине. Дымоход был поврежден, но дым быстро улетучивался из комнаты сквозь лишенные стекол окна. Когда отключали электричество и газ, Фейт зажигала свечи и ела консервы прямо из банок. Все это ее мало волновало, она привыкла жить без удобств. Гораздо страшнее было другое.

Ее пугали продолжающие возникать провалы в памяти. Иногда они не повторялись неделю или больше — а потом вдруг час или два пропадали бесследно. Поскольку никто не утверждал обратного, Фейт приходилось считать, что в это время она водила машину, грузила раненых и отвозила их в больницу, как делала это всегда. Она никому не рассказывала об этих провалах, боясь, что ее выгонят с работы, но в публичной библиотеке набрала учебников по медицине и прочла об опухолях мозга и раздвоении личности. Вспоминая историю доктора Джекиля и мистера Хайда,[35] она с ужасом думала, насколько отличается от нее другая, неизвестная ей Фейт.

Страх, что она сходит с ума, затмил все прочие страхи. Фейт больше не морщилась, заслышав в небе гул вражеских самолетов, у нее не сосало под ложечкой, когда вдали раздавался грохот первых разрывов. Она снискала репутацию бесстрашной, даже отчаянной девушки, и никто не знал, что, входя в грозящее рухнуть здание, чтобы подержать фонарь врачу, склонившемуся над раненым ребенком, или несясь на полной скорости к месту взрыва в алом зареве сыплющихся с неба зажигательных бомб, Фейт не боится за свою жизнь, но мучается от страха, что ее мозг медленно разрушается.

В ночь на 19 апреля был сильный налет. От разрывов бомб сотрясалась земля. В Попларе, где было много пострадавших, Фейт вдруг поймала себя на том, что испытывает странное возбуждение: шум и яркие краски пламени на мгновение освободили от страха. Она вышла из машины и остановилась, оглядываясь по сторонам. Дома по одной стороне улицы были разрушены все до единого. На развалинах копошились люди: одни выбирались из-под завалов, радуясь тому, что остались в живых, другие отчаянно карабкались по обломкам, пытаясь отыскать засыпанных кирпичами родных. Врачи и медсестры перевязывали раненых, спасатели растаскивали балки и доски, пожарные поливали из брандспойтов очаги огня. Кожа у всех была терракотово-красной от кирпичной пыли.

Один из врачей взмахом руки попросил Фейт подойти. Она направилась к нему, и тут ей что-то заорал патрульный. Она отмахнулась и продолжила обходить по краю большую воронку. Подойдя ближе, она узнала Гая, и тут патрульный ухватил ее за руку.

— Ты что, рехнулась? Я же тебе кричу! В этой воронке — неразорвавшаяся бомба!

Фейт оглянулась на воронку и подумала, что было бы хорошо, если бы бомба взорвалась, когда она проходила по краю. Верная, мгновенная, внезапная смерть. Но Гай смотрел на нее, и она заставила себя ответить:

— Извините. Я вас не услышала.

Она повернулась к Гаю. Он склонился над маленьким мальчиком, которого придавило рухнувшими стропилами.

— Несколько ребер сломано и нога сильно повреждена, — сказал Гай и взглянул на нее. — Ты как сама, Фейт?

— Все нормально, — ответила она. — Совершенно нормально.

Она смотрела, как он работает. Точные, осторожные движения его рук успокаивали ее. Через некоторое время один из спасателей крикнул:

— Мы его освободили!

Фейт со своей новой напарницей Салли уложили мальчика на носилки и погрузили в машину. На обратном пути из больницы Салли вдруг сказала:

— Умру, если не пописаю. Останови на минутку, я спрячусь вон за тем заборчиком.

Фейт потянула на себя ручной тормоз. В голове у нее прозвучал голос Банти: «Полминутки. Мой дом в двух шагах. Заскочу посмотреть, как там маман». Она не могла просто сидеть и ждать, когда Салли вернется. Фейт вылезла из машины и побрела к брошенным развалинам домов.

Стулья и столы, покрытые густой коричневой грязью, стояли в комнатах без потолков или стен. Кровать, застеленная драным одеялом, провалилась со второго этажа в гостиную и теперь стояла посреди россыпи раскрывшихся книг, разбитых полок и осколков посуды. Услышав шорох, Фейт отдернула дырявую портьеру и увидела пожилую женщину, сгорбившуюся над печкой. Единственная свечка на шатком столе освещала комнату с тремя стенами. Фейт смотрела на женщину, и ей казалось, что она видит привидение, созданное ее ослабевшим разумом.

Но тут женщина повернулась к ней и, что-то помешивая в кастрюле, сказала:

— Я готовлю ужин для своих мальчиков.

Фейт сообразила, что они стоят внутри разгромленной кухни. Мойка висела косо, полки были завалены смятыми жестянками и промокшими бумажными пакетами. На полу, превратившемся в мозаику из битых плиток, блестели лужицы.

Старуха была в замызганном пальто, надетом поверх нескольких грязных кофт. Она поманила Фейт пальцем:

— Не хочешь попробовать моего супчика?

Ступая между обломками черепицы и кусками штукатурки, Фейт подошла ближе. Угля в печи не было. Деревянная ложка, которой старуха мешала в кастрюле, двигалась медленно, словно с усилием. Фейт прошептала:

— Давайте я отвезу вас туда, где о вас позаботятся.

Но старуха ее не слушала:

— У меня есть отличный суп, дорогая. Чудный, горячий супчик.

Фейт поглядела вниз и увидела, что кастрюля набита мусором, и деревянная ложка размешивает битый кирпич. Она посмотрела на старуху, потом снова на кастрюлю и, спотыкаясь, вышла из этого дома.


На следующий день Фейт задремала за кухонным столом, и тут ее разбудил настойчивый стук в дверь. Сначала она надеялась, что он прекратится и ей удастся снова заснуть. Но стук все не утихал, и она, шатаясь, пошла открывать.

— Гай? — она протерла глаза.

— Можно мне войти?

Фейт сделала приглашающий жест. Войдя в гостиную, Гай остановился и огляделся. Он явно был потрясен.

— И ты здесь живешь?

Внезапно Фейт увидела свое жилище его глазами: окна без стекол, потрескавшаяся штукатурка, оборванные карнизы. Темные пятна на ковре под протекающим потолком, гнездо из одеял, которое Фейт соорудила себе на диване.

— Иногда я сплю здесь, а иногда — в других комнатах. Все зависит от того, с какой стороны ветер. — Заметив выражение его лица, она принялась оправдываться: — Здесь не так уж и плохо, Гай. В Ла-Руйи, если ты помнишь, тоже штукатурка со стен сыпалась. Я к этому привыкла.

— В Ла-Руйи было тепло. И там ты не была одна.

— Джейк время от времени приезжает в увольнение. И Руфус тоже. — Она пошла на кухню и сполоснула чашки. — Чаю, Гай?

— Не откажусь. — Гай присел к столу.

Фейт налила в чайник воды и поставила его на плиту. За спиной у нее Гай проговорил:

— Вообще-то, я пришел попросить у тебя прощения.

Фейт повернулась к нему.

— Прощения? За что?

— За то, что был плохим другом, — просто сказал он.

Слезы обожгли ей глаза. Фейт могла снести пренебрежение или даже холодность, но доброта в эти ужасные дни заставила ее расплакаться. Она отвернулась, чтобы он не мог разглядеть ее лица, и занялась посудой. А Гай тем временем говорил:

— Я никогда не забывал, сколько добра сделала для меня ваша семья. Я помню, как Ральф подобрал меня на шоссе, а Поппи пригласила остаться на обед. И как ты устроила мне постель в сарае. Сколько тебе тогда было, Фейт? Десять?

— Одиннадцать, — прошептала она.

— Я был совершенно растерян — ни денег, ни друзей, — и вы, все вы, меня спасли. А потом вы разрешили мне приезжать к вам летом. Знаешь, Фейт, я ведь каждый год только и ждал, когда наступит лето и я снова увижу вас. Я даже считал дни. Это было для меня лучшее время в году. И вдруг до меня дошло, что с тех пор, как вы переехали в Англию, я не… — Он резко оборвал фразу: Фейт не удалось скрыть подрагивание плеч. — Фейт, что с тобой?

Она всхлипнула.

— Ах, Гай, я так тоскую по всему этому! По Франции. По Ла-Руйи и по Жене — что теперь с ней?

Он обнял ее. На мгновение Фейт прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и надежностью его объятий.

— Женя не пропадет. Такие, как она, в огне не горят, в воде не тонут, — сказал Гай, однако в его голосе не было уверенности.

— Чайник вскипел. — Фейт выскользнула из его рук и принялась неаккуратно и неумело заваривать чай.

— Но тебя мучает что-то еще, да?

Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Гай с горечью проговорил:

— Я сам виноват. Я тебя обидел своим пренебрежением. Неудивительно, что ты не хочешь мне открыться.

Рука, в которой Фейт держала чайник, предательски задрожала, и чай пролился на стол. Она прошептала:

— Ты тут ни при чем, Гай. Этого я не могу рассказать никому.

— Что ты не можешь рассказать?

Она зажмурилась.

— Это слишком ужасно.

Он резонно возразил:

— Выговориться всегда полезно. Нет ничего настолько ужасного, чтобы это не помогало.

— Но тут слова не помогут.

Гай взял руку Фейт в свои теплые ладони и ласково сказал:

— Знаю, что в последние месяцы я был слишком занят, был резок с тобой и ревновал — да, я признаю, что, когда увидел тебя с Руфусом, я приревновал и поэтому так отвратительно себя вел, видимо, я привык считать тебя своим личным другом и разозлился, увидев тебя с другим. — Фейт слабо улыбнулась. — Позволь мне загладить свою вину, — сказал он. — Разреши мне тебе помочь.

Она посмотрела на него, сомневаясь, можно ли ему открыться, и у нее невольно вырвалось:

— Гай, мне кажется, я схожу с ума.

Он не стал смеяться или говорить ей, чтобы она не болтала ерунды.

— Расскажи мне, почему ты так думаешь.

Наступило долгое молчание. Она отодвинулась от него и, обхватив себя за плечи, уставилась в окно. На ветках зацветающих деревьев пели птицы. Фейт собралась с мужеством.

— Я забываю некоторые вещи.

Гай помолчал немного, потом сказал:

— Не имена людей или что-то в этом роде, я правильно понимаю? Ты хочешь сказать, что у тебя начисто отшибает память о том, что произошло за час, скажем, или даже за целый день…

— Нет, не за день — такого еще не было, — быстро сказала она. — Мне показалось, что это проходит, что стало лучше, но на следующую ночь я куда-то потеряла целых шесть часов. — Она помнила старуху, стряпавшую суп из кирпичей, и помнила, как утром открыла дверь своего дома. В промежутке не было ничего.

— Я прочла несколько книг в библиотеке, — дрожащим голосом продолжала она. — У меня что-то не то с головой, да, Гай?

— Мой тебе совет, Фейт, никогда не читай книг по медицине. Когда я учился, я находил у себя все болезни, какие только были описаны в учебнике. Желтую лихорадку, малярию, туберкулез… — Он улыбнулся. — Фейт, ты не сходишь с ума. Ты просто очень, очень устала и вымоталась. Провалы в памяти бывают тогда, когда человек слишком перенапрягается. Это не такая уж редкость. Мозг просто не выдерживает перегрузки и отключается. Это защитный механизм. Очень разумно устроено, если вдуматься.

Фейт хотелось ему поверить.

— Но ведь ты, Гай, ты тоже устаешь. У тебя бывают провалы?

— Я много пью и очень много курю. И часто выхожу из себя. Еще меня мучают кошмары, чудовищные кошмары про Оливера. Наверное, мы все предпочитаем думать, что в чрезвычайных обстоятельствах проявим все лучшее, на что способны. Но это необязательно так. Хотя, Элеонора… она великолепно справляется. В критической ситуации ее мозг работает как часы.

Фейт посмотрела на него серьезно.

— Ты правда считаешь, что я не больна и не схожу с ума?

— Ты не больна и не сходишь с ума, — твердо сказал он. — Ты просто устала, и если отдохнешь недельку-другую, я уверен, больше эти провалы не повторятся.

Фейт почувствовала невероятное облегчение.

— Ох, Гай, ты себе даже не представляешь, как я переживала!

Он посмотрел на нее.

— Тебе полагается отпуск?

— Пара недель. Я хочу поехать в Норфолк, проведать маму — папа говорит, что у нее все хорошо, но я не уверена…

В последних письмах Поппи проскальзывали какие-то насторожившие Фейт нотки. Она не могла понять, что именно ей не понравилось, но все равно забеспокоилась.

— Тогда продержись до отпуска и уезжай, как только появится такая возможность. А пока… — он обвел взглядом кухню, — Фейт, ты не можешь тут больше оставаться.

— Мне нравится здесь, Гай, — быстро сказала она. Махония-роуд за последние месяцы стала для нее родным домом. — Я люблю этот дом. Все эти щели меня не смущают, тем более что уже почти лето, так что я не замерзну.

Гай с сомнением посмотрел на нее:

— Ну, как знаешь. Но я настаиваю, чтобы ты пришла к нам на обед в следующую субботу. Элеонора любит, когда в субботу кто-нибудь приходит на обед, и будет очень рада тебя видеть. Ты ведь придешь, Фейт?


В конце мая Фейт наконец получила неделю отпуска. Гай зашел к ней на Махония-роуд, чтобы проводить на поезд и помочь донести вещи.

— Я еще не уложилась.

Гай посмотрел на часы.

— Тогда поторопись. Ты ведь наверняка просто побросаешь вещи в сумку, как у вас это принято. Видел я, как Мальгрейвы собираются.

— Я исправилась, — надменно сказала Фейт. — Я свои вещи даже глажу.

— Провалы еще были?

— Ни одного.

После того разговора с Гаем они ее действительно больше не мучили. Похоже, поделившись своей проблемой, она избавилась от нее.

— Пойдем, — Гай взял ее за руку и тут же нахмурился. — До чего ты себя довела? Кожа да кости.

Фейт вырвалась и, поднимаясь по лестнице, бросила через плечо:

— Не стоит обо мне беспокоиться, Гай.

У себя в комнате она наскоро побросала в сумку смятые платья, слушая, как он кричит снизу:

— А кто еще о тебе побеспокоится? Николь? Джейк? Ральф?

— Я сама о себе позабочусь.

— Разумеется. Ты всегда была самой здравомыслящей из Мальгрейвов. Наверное, это ты от Поппи унаследовала.

Сбегая по ступенькам вниз с сумкой в руке, Фейт отрывисто бросила:

— Да уж не от Ральфа!

Она рывком распахнула дверь, и они вышли под моросящий дождик.

Гай раскрыл зонтик, и они укрылись под ним. Увидев, как автобус скрывается за углом, они решили дойти до следующей остановки пешком. Огибая огромную лужу, образовавшуюся на разбитом бомбежками тротуаре, Гай спросил:

— А что, ты беспокоишься о Ральфе?

Фейт вздохнула.

— Знаешь, папа сейчас часто приезжает в Лондон. Он обожает налеты. Раньше он всегда считал, что в Англии слишком скучно, теперь, разумеется, так уже не скажешь. Нет, я не против. Я не против, пусть приезжает ко мне, разве что посуды придется мыть больше. Просто я боюсь, что он связался с очень глупыми людьми.

Гай взглянул на нее.

— Среди Квартирантов тоже были довольно глупые люди.

— Я знаю. Но эти глупы по-другому. Они его провоцируют, Гай, и… Ну, я не знаю…

Были вещи, которые Фейт не хотела обсуждать даже с Гаем. Она не могла рассказать ему, например, о том, что в поведении Ральфа чувствует отчаяние, даже муку, видеть которую было невыносимо. Она знала, что лондонские приятели Ральфа не любят его так, как любили Квартиранты. Бруно Гейдж и его приятели рассматривали Ральфа как некую эдвардианскую диковину, забаву в это скудное на развлечения время.

Дождь барабанил по туго натянутой ткани зонта. Гай спросил:

— А Николь? И Джейк? Как они?

— Джейк скучает. У Николь все хорошо.

— Она, кажется, ждет ребенка?

— В сентябре. Говорит, сейчас еще ничего не заметно.

— Так бывает у некоторых женщин. Хороший мышечный тонус.

Фейт взяла его под руку.

— Милый Гай, — сказала она. — Как я рада, что мы снова друзья.


Гай боялся, что служба «скорой помощи» не выдержит напряжения, навязанного налетами, врачи и медсестры один за другим выйдут из строя и не смогут работать, а раненые, брошенные в больничных коридорах и приемных покоях, будут стонать и напрасно взывать о помощи. Он спрашивал себя, долго ли может человек продержаться без хотя бы трех-четырех часов непрерывного сна? Долго ли можно смотреть на залитые кровью и усыпанные осколками стекла мостовые, не испытывая приступа тошноты? Зато, с мрачной насмешкой думал Гай, можно утешаться тем, что самолеты «люфтваффе» избавят Лондон от трущоб — сам он считал, что это давно пора сделать.

Чтобы выжить в такой ситуации, существовал единственный способ — отсечь все эмоции, запретить себе сопереживать тем, за чью жизнь он был в ответе. Гай не мог позволить себе жалеть своих пациентов — он только делал разрезы, накладывал швы и с холодной объективностью решал, на какие тела стоит тратить усилия, а какие уже не подлежат ремонту. Иногда Гай боялся, что эта принудительная отчужденность проникнет в остальную часть его профессиональной жизни, и, видя женщин, чьи сыновья погибли в море, или стариков, потерявших своих жен при налете, он ничего не почувствует и будет выписывать успокоительное, думая лишь о теле, безразличный к душе.

Способность испытывать сильные чувства сохранилась в нем только по отношению к одному существу. К Оливеру. Элеонора отвезла ребенка к бабушке в сентябре, но Гай смог в первый раз выбраться в Дербишир только в конце ноября. Оливеру вскоре должен был исполниться год, он лепетал свои первые слова и был почти готов сделать первые неуклюжие шаги. Увидев после трехмесячной разлуки своего златокудрого, синеглазого сына, Гай испытал такой ошеломляющий прилив любви, что с трудом сдержал слезы. Здоровый и красивый Оливер пробудил в нем невыносимые воспоминания обо всех мертвых и раненых детях, которых он вытащил из-под обломков. Тут же, не сходя с места, Гай поклялся себе, что Оливер никогда не будет страдать, что он защитит его от всех ужасов жизни. Его сына всегда будут любить, ничто не будет ему угрожать, и он ни в чем не будет нуждаться.

Гай пробыл в Дербишире три дня. Он брал Оливера к реке, посмотреть на лед, сковавший Дав у берега, и носил на закорках на самый верх Торп-Клауд. После этого он приезжал в Дербишир еще дважды, оба раза с Элеонорой. И каждый раз, когда ему приходилось расставаться с Оливером, Гай был вынужден признать, что Элеонора намного легче переносит разлуку с сыном, чем он. На самом деле она даже расцвела, как только с нее спал груз ответственности за маленького ребенка. Работа в Женской добровольной службе поглощала большую часть ее времени; оставшуюся отнимало ведение хозяйства.

Его согласие покинуть Мальт-стрит служило подтверждением поговорки о том, что капля камень точит. Элеонора долго обрабатывала его, и Гай наконец сдался. Она организовала переезд из дома, в котором Гай жил с самого рождения, так уверенно, бодро и эффективно, как делала любое дело. В доме на Холланд-сквер она наслаждалась просторными, изящно обставленными комнатами, знакомыми с детства красивыми вещами. Когда Гай однажды признался в том, что его мучает ностальгия по старому дому на Мальт-стрит, Элеонора холодно посмотрела на него и сказала:

— Не говори глупости, Гай, здесь нам намного удобнее. У тебя есть свой кабинет, а для меня такое облегчение, что не нужно больше мучиться на той ужасной кухне.

В целом в совместной жизни с отцом Элеоноры не было ничего плохого: Гай любил старика, и хотя они часто спорили, их отношения оставались дружескими. Но все же он чувствовал, что с этим переездом они что-то утратили. Брак оказался не совсем тем, что он ожидал. Элеонора однозначно дала понять, что не хочет больше детей, и Гай видел, что, уступая этому и другим ее желаниям — оставить Оливера в Дербишире, перебраться с Мальт-стрит на Холланд-сквер, — он сам содействовал разрушению собственных идеалов. Гай сказал себе, что романтические грезы — чепуха, что надо ценить дружбу и практическую поддержку, которую ему давала Элеонора, что многие в браке не имеют и этого и что пламенная страсть, которую он некогда искал, была всего лишь плодом воображения очень молодого и довольно наивного мужчины. За прошедшее время его чувства к жене несколько поостыли, но он решил, что это к лучшему. Достаточно того, что Элеонора его помощница и мать его ребенка. Она обладала такой внутренней силой, что Гай мог о ней не беспокоиться; если бы он волновался за нее, это бы ослабило его, а он сейчас не мог позволить себе слабость.

Посадив Фейт на поезд на станции Ливерпул-стрит, Гай испытал боль утраты. Это чувство было подобно печали, которую он испытывал всякий раз, когда думал об Оливере. Но теперь перед ним стоял образ Фейт: ее ноги без чулок, в сандалиях, шлепают по лужам, растрепанные ветром светлые волосы падают на глаза. Он запомнил и прохладное прикосновение ее щеки во время прощального поцелуя. Ее хрупкость и бледность беспокоили его. Ему представилось, что он увозит ее подальше от поля битвы, которым стал Лондон, — в сельскую глушь, а может, к морю. Он вообразил себя рядом с ней на пустынном берегу и внезапно ощутил словно резкий удар хлыста — он вспомнил Элеонору, Холланд-сквер, свой брак. На какое-то мгновение он обо всем этом забыл.

Гай поднял воротник и торопливо пошел назад по оживленным улицам.

Глава седьмая

Херонсмид в конце мая сиял серебром и золотом, отблесками болотистой низины и близкого моря, Поппи весь день работала в саду. Она подвязывала кусты малины, когда услышала, как кто-то открывает калитку.

Поппи подняла голову и увидела дочь.

— Фейт, — выдохнула она. Ей хотелось заплакать, но она сморгнула слезы, чтобы Фейт не заметила, и протянула руки навстречу дочери. — Фейт, какая радость. Почему же ты мне не сообщила, что приедешь?

— Я до вчерашнего дня сама не знала, отпустят меня или нет, так что не успела написать.

— Ты надолго?

— На неделю.

Поппи слегка отстранила дочь и оглядела ее с ног до головы. Она подумала, что в свои двадцать лет Фейт еще не вполне избавилась от подростковой неуклюжести и угловатости, но вид у нее не по возрасту изможденный, а под глазами темные круги.

— Родная, как же ты исхудала!

— Я здорова, ма. Просто очень устала.

Они пошли в дом. Наливая в чайник воду, Поппи услышала вопрос Фейт:

— А где отец?

Она в недоумении уставилась на дочь.

— В Лондоне. Я думала, он живет у тебя.

— Я его не видела уже очень давно. Наверное, он у Бруно Гейджа.

Поппи поставила на стол чашки и блюдца.

— Тебе без него одиноко? — озабоченно спросила Фейт.

Впечатление было такое, что Поппи за это время разучилась улыбаться. Уголки ее губ дернулись в искусственной улыбке, которая скорее напоминала гримасу. Впрочем, она ответила честно:

— Без него здесь гораздо спокойнее. Ральф считает Херонсмид скучной дырой, но я его полюбила. Здесь замечательная почва. Прежде, где бы мы ни странствовали, у меня в садах были только камни да пыль. А тут я бросаю семена и чуть ли не на следующий день вижу всходы. — Поппи поглядела в окно, туда, где лежали поля и на соленых болотах покачивался камыш. — Плохо только, что до моря не добраться, — добавила она. — Из-за колючей проволоки. Мне иногда снится, Фейт, что я бегу босиком по песчаному пляжу.


Конечно, Поппи не сказала Фейт всего. Есть вещи, которые с дочерьми не обсуждают. Не могла же она, например, признаться, что подозревает, что Ральф завел любовницу.

Приехав в Херонсмид год назад, Поппи здесь быстро освоилась. Все, что Ральфу было ненавистно, ей нравилось. Однообразие и уединенность были для нее как лекарство. Она осознала, что у нее пропала всякая тяга к странствиям и исчезла страсть к приключениям. Похоже, последнее ужасное путешествие из Франции в Англию окончательно лишило Поппи остатков юношеской неугомонности. Она полюбила просторное небо Норфолка, бурлящие топи болот, неизменность пейзажа. Она полюбила маленький домик, облицованный твердым камнем, и сад, обнесенный высокой стеной, которая защищала растения от северного ветра: он напоминал ей сад в Ла-Руйи. Переезд в Англию Ральф воспринимал как поражение; для Поппи это было возвращение домой.

Деревенские жители, замкнутые и недалекие, поначалу глядели на Мальгрейвов с подозрением. Поппи догадывалась, о чем шепчутся люди за тюлевыми занавесками, которые отдергивались, когда они с Ральфом проходили мимо. Одежда Ральфа, подозрительно чужеземная; его привычка распевать во все горло в ванной при открытом окне, причем не на английском языке (в основном на французском и итальянском, но для жителей деревни все иностранные языки были одинаково отвратительны); непринужденность, с которой он ругался, и тоже на нескольких языках, — все это отнюдь не способствовало радушному приему. В сентябре сорокового, когда все жили в страхе перед вторжением вражеских войск, к Мальгрейвам заявился полисмен. Его привели, как сразу сообразила Поппи, злобные сплетни; она рассеяла опасения офицера с помощью чая и того чисто английского обаяния, которым еще умела, если в том возникала необходимость, пользоваться. Полицейский ушел, и с тех пор Мальгрейвам больше не докучали.

Ральф не особо стремился завязывать знакомства в деревне — наоборот, всячески этого избегал, — зато Поппи в последнее время старалась завести друзей. Она взяла себе за правило останавливаться и беседовать с прохожими и даже вступила в «Женский институт».[36] Один раз она сходила в церковь, но это вызвало такой град насмешек со стороны Ральфа, что на второе посещение она уже не отважилась. Теперь Поппи осознала, как несчастлива была в последние несколько лет, и поняла, что после того как умер ее младенец, ей надо было вернуться на родину. Поппи частенько думала, что была бы даже счастлива, если бы не война и если бы не Ральф.

От войны Поппи тошнило. Она никогда не слушала сводок и старалась не читать заголовки в газетах. Ей было невыносимо думать о том, что сейчас творится во Франции, Италии или Греции. Во всех этих странах у нее были друзья. Убегая из Франции в 1940 году, она узнала, что такое страх. Самым ярким и самым жутким воспоминанием этого бегства был ужас, охвативший ее при мысли, что они будут вынуждены бросить Джейка. И сейчас, когда она слышала далекий гул самолетов, несущих бомбы прибрежным городам Норфолка, этот ужас снова к ней возвращался. Когда немецкие самолеты проносились над домом, Ральф выбегал в сад и грозил им кулаком, но Поппи, дрожа от страха, забивалась в самый дальний угол. Она благодарила Бога, что Джейка не взяли в действующую армию, а Николь так удачно вышла замуж. Она беспокоилась за Фейт, живущую в Лондоне, но меньше, чем беспокоилась бы за Николь или Джейка при тех же обстоятельствах. Фейт всегда была здравомыслящей девочкой.

Когда Ральф в первый раз отправился в Лондон, Поппи вздохнула с облегчением. Она уже стала бояться дня, когда Ральф скажет ей, что пора собирать вещи и уезжать из Херонсмида. Конечно, Поппи скучала по Ральфу, и без него дом представлялся ей пугающе тихим, однако она надеялась, что он до некоторой степени возвратит себе душевное равновесие, что Лондон обеспечит ему именно то общество, в котором Ральф так нуждается, и он будет возвращаться к ней хотя бы на время умиротворенным. Но краткие визиты в столицу делали его только еще неугомоннее. Каждая следующая поездка была длиннее, чем предыдущая, а перерывы между ними, когда Ральф жил в Херон-смиде, становились все короче. Во время своих приездов домой он бывал раздражительным и у него постоянно менялось настроение. Казалось, он не знает, чем заполнить дни. Он всегда ненавидел бывать один, а тут вдруг завел привычку по вечерам подолгу гулять в одиночестве. И впервые, с тех пор как они с Поппи познакомились, он не строил грандиозных планов, как бы семье Мальгрейвов разбогатеть.

В марте Ральф предложил Поппи перебраться в Лондон. «Можно поселиться в доме у Фейт, — сказал он: — поскольку Джейк там больше не живет, свободных комнат полно». Поппи ответила отказом. Ей казалось, что это сумасшествие — взять и прямо сейчас переехать в Лондон, а кроме того, ей было хорошо в Херонсмиде. К ее изумлению, Ральф не стал настаивать. Он только пожал плечами, сказал: «Как хочешь», — и отправился на очередную прогулку. Тогда Поппи еще не понимала, какие последствия вызовет ее отказ уехать из Херонсмида.

Поппи списывала угрюмость и раздражительность Ральфа на то, что он вынужден жить в ненавистной ему стране. До тех пор пока месяц назад не нашла эту записку. В тот день внезапно полил сильный дождь. Поппи кинулась спасать сохнущее на веревке белье и схватила первое попавшееся под руку пальто. Это оказалось старое черное пальто Ральфа. Выбегая в сад, она непроизвольно сунула руки в карманы и нащупала смятый клочок бумаги. Поппи развернула его, ожидая увидеть… ну, например, рецепт. Или театральный билет. Но уж никак не любовную записку.

Она помнила, как стояла в саду, и дождь размывал синие буквы. Через пару минут уже нельзя было прочесть ни слова. Но каждое из них она запомнила навсегда.

«Милый Ральф — ты еще по мне не соскучился?

Л.»

Первой ее мыслью было — как все это банально. Любовная записка в кармане пальто. Как заурядно. И это Ральф, который гордился своей оригинальностью!.. Потом, когда душевная боль начала нарастать, она попыталась убедить себя в том, что ошибается. Что это записка от приятеля. Что в ней нет ничего компрометирующего. Но ей это не удалось. «Милый Ральф — ты еще по мне не соскучился? Л.». Сколько надменности, подумалось ей, в этих восьми словах, сколько самонадеянности. Теперь Поппи взглянула на поведение Ральфа по-новому и увидела: то, что она принимала за недовольство окружением, в котором ему приходится жить, на самом деле было нетерпением влюбленного. Ненавидя себя за то, что делает это, и Ральфа — за то, что он вынуждает ее это делать, Поппи как-то раз проследила за ним во время его вечерней прогулки. Он направился к телефонной будке на другом конце деревни. Он разговаривал больше часа. И Поппи догадалась, с кем он говорил, — с Л.

У Ральфа и в прошлом бывали романы, всегда с кем-нибудь из Квартиранток. В первый раз это случилось после рождения Николь, когда Поппи болела и у них совсем не было денег. Потом, в тридцать седьмом, когда они уехали из Испании, была Луиза. Поппи смогла припомнить еще пару случаев. Эти романы длились самое большее пару недель, пока Поппи не отправляла девицу паковать вещи, а Ральф не начинал умолять ее о прощении. Она прощала его, потому что понимала: эти женщины ничего не значат для Ральфа и они нужны ему, только чтобы поддерживать его самолюбие в трудные времена.

Но теперь все было иначе. На сей раз он влюбился. Это было ясно видно по его отрешенности, по тому, как он не находил себе места в разлуке с этой неизвестной Л. Постоянные перепады в его настроении, от эйфории до черного отчаяния, говорили о том же.

И на этот раз Поппи страдала. Посмотрев в зеркало, она убедилась, что выглядит на все свои сорок два года, и с горечью подумала, что еще несколько лет назад перешла границу среднего возраста. Ее золотистые волосы уже припорошены серебром, а годы жизни под южным солнцем не лучшим образом отразились на нежной коже англичанки. Когда тебе сорок два, в этом мало приятного. Она быстро устает, и у нее часто болит голова. Ее организм уже никогда полностью не оправится от последних преждевременных родов. Дети разъехались, и остается лишь тосковать по ним, вспоминая те теплые солнечные дни, когда они были еще совсем крошками. Поппи представила себе Л. — молодую, красивую, с упругим телом, еще не испорченным беременностями.

В самые тяжелые моменты Поппи спрашивала себя, что будет, если она умрет? Станет ли кто-то действительно тосковать по ней? Все, с кем она была дружна, теперь далеко, у детей — своя жизнь, Ральф влюбился в другую, а сестры… Она слишком долго была вдали от Англии, чтобы между ними сохранилась какая-то близость. Поппи подумывала о том, чтобы уличить Ральфа в неверности, но потом отказалась от этой мысли. Она уже не была уверена, что он, как раньше, попросит у нее прощения.


Джонни Деллер, канадский летчик, взял в аренду три весельные лодки. Николь не представляла себе, где он их откопал, но у Джонни был талант доставать даже то, что вообще невозможно было достать, например, шоколад или нейлоновые чулки. Утром они отправились кататься по Эйвону. Николь затеяла гонки и сама села в лодку к Тьери шкипером. Она сидела на коленках на носу лодки, держа под мышкой Минни, и, давясь смехом, выкрикивала «раз, два, раз, два», задавая темп гребцу. Заросшие осокой берега стремительно проносились мимо. Победил Джонни, и Николь увенчала его короной из кувшинок.

Потом они перекусили и пошли купаться. Николь не взяла купального костюма (в облегающей одежде ее живот выглядел нелепо), поэтому сначала просто ходила по мелководью, но потом поскользнулась и провалилась под воду. Она вынырнула, отплевываясь, и неуклюже поплыла на середину реки. Искупавшись, они расположились на заросшем лютиками лугу. Николь прилегла на траву, положив мокрую голову на грудь Джонни. На жаре ее платье высохло очень быстро. Она чувствовала, как заботливые руки Джонни распутывают ее мокрые волосы. Глаза ее были закрыты, но она знала, что Тьери, сидящий в тени каштана, внимательно наблюдает за ней.

В Комптон-Деверол они вернулись уже поздно вечером; один из голландцев довез Николь на велосипеде. Лаура Кемп уехала ухаживать за сестрой, которая недавно перенесла операцию, но в доме было полно народу: эвакуированных и друзей дома, съехавшихся на уик-энд. Николь наготовила невероятное количество гуляша и отправила голландца в подвал за старыми, покрытыми пылью бутылями вина. После ужина они сыграли в шарады и очень сложную музыкальную игру, которой научил Николь Феликс. Джонни играть отказался, он предпочел бутылку бренди и сигарету, зато Тьери с удовольствием принял участие и выиграл с первого раза. Тьери был очень умен. Потом один из приятелей Николь по Би-би-си предложил сыграть в прятки. Комптон-Деверол, сказал он, где столько темных чуланов и комнатушек, как нельзя лучше подходит для этой игры.

Николь поднялась в одну из спален, завернулась в тяжелую парчовую штору и стояла так в одиночестве, глядя в окно. Скрипнула дверь. Она повернула голову и увидела Тьери.

— Ты не очень-то хорошо спряталась, Николь.

— Глупая игра.

— Умных игр не бывает, — сказал он и закурил сигарету. — Они существуют лишь для того, чтобы помогать глупцам убивать время.

Глядя на его сигарету, Николь пробормотала: «Затемнение», но он продолжал молча курить, и она объяснила:

— А потом, я ненавижу замкнутое пространство.

Тьери стоял у нее за спиной, не касаясь ее, но Николь чувствовала тепло его тела.

— Когда я убегал из Франции в сороковом, — сказал он, — в поезде мне пришлось двое суток прятаться под сиденьем в ящике для багажа.

Николь поежилась.

— Это ужасно.

— Ты замерзла, Николь.

Он обнял ее; она прижалась к нему. Потом она почувствовала, как его губы касаются ее шеи. Тьери провел пальцами по выпуклому животу Николь.

— Не надо, — резко сказала она.

Тьери нахмурился.

— Тебе больно?

— Нет. Просто… — Она помолчала, подыскивая подходящие слова: — Просто это напоминает мне о…

— О ребенке?

— Да. А я стараюсь о нем не думать.

Наступило молчание. Потом Тьери спросил:

— Ты ведь не хочешь, чтобы у тебя был ребенок?

Впервые Николь прямо спросили об этом. Все остальные — Дэвид, Лаура, Поппи, Ральф — считали само собой разумеющимся, что она хочет ребенка. Только в голосе Фейт Николь иногда улавливала нотку сомнения. Она постаралась объяснить:

— Мне не нравится, что он во мне. Мне все время кажется, что он меня у себя самой отнимает. Как будто я ему принадлежу.

Тьери мягко сказал:

— Но ведь можно взглянуть на это и по-другому, разве нет? Ребенок принадлежит тебе, Николь.

— Что-то непохоже. — Она со вздохом положила ладонь себе на живот. — Я стараюсь не дать ему меня изменить, но он все равно это сделает, так ведь? Когда он родится, я буду рада, потому что тогда все это кончится.

— Когда он родится, ты его полюбишь, — сказал Тьери. — Все матери любят своих детей, какими бы они ни были уродливыми и какой бы у них ни был мерзкий характер.

— Ты так думаешь? — Николь улыбнулась. — Если от Дэвида он получит характер, а от меня — красоту, то им будут восхищаться все. — Она посмотрела в окно и увидела фары автомобиля, мелькающие среди деревьев. — Еще гости. Придется укладывать их в подвале.

Она вышла из комнаты и направилась вниз. Игра наскучила уже всем; в гостиной надрывались граммофон и пианино. Джонни спал на полу перед камином, а остальные развлекались тем, что запускали бумажные самолетики, стараясь попасть ими в люстру.

Николь услышала, как в замке входной двери поворачивается ключ. В это время кто-то ухватил ее за руку и поволок танцевать. Вновь прибывший вошел в вестибюль; Николь оглянулась посмотреть, кто это.

— Дэвид! — воскликнула она и бросилась к нему.

«Просто несколько друзей приехали на выходные», — объяснила Николь. Потом она заметила, какой он усталый и какое у него бледное лицо. Как он, не говоря ни слова, тяжело опустился в кресло и уронил голову на руки. Она подошла и погладила его по опущенным плечам. Гости один за другим начали тихонько выскальзывать за дверь; захрустел гравий на дорожке у дома. Двое мужчин поставили Джонни на ноги, кто-то выключил граммофон.

— Дэвид, — позвала Николь. — Сейчас они все уйдут, милый.

Он медленно поднял голову и взглянул на нее. Николь прошептала:

— У тебя такой измученный вид…

Глубокие морщины прорезали его лицо, в котором не было ни кровинки. Он выглядел скорее на сорок, чем на тридцать лет.

— Неудачный день, — сказал он и попытался улыбнуться. — Точнее, месяц.

— Где ты был?

Он потер глаза и моргнул.

— Не могу сказать.

— Не в Англии?

Он промолчал, но Николь прочла ответ в его глазах.

— О, Дэвид! — выдохнула она и, опустившись на пол, положила голову ему на колени.

— Я провел за рулем… — он посмотрел на часы, — почти двенадцать часов. Наверное, мне надо было предупредить тебя, что я возвращаюсь, но я так стремился домой… Мне так не терпелось увидеть тебя, Николь… — он огляделся. — Правда, когда я вошел, я с трудом узнал собственный дом. Здесь все по-другому. И эти люди…

Николь словно впервые заметила шарики смятой бумаги, пустые бутылки в камине, грязные стаканы и пачки из-под сигарет. Она взяла руки мужа в свои.

— Я не изменилась, Дэвид. Я все та же. И, поверь, я далека от всего этого.

Она встала. Дэвид прислонился щекой к ее животу и наконец улыбнулся. Он объяснил, что слышит, как бьется сердечко ребенка. Николь представила, как оно тикает в ней, словно часы в желудке у крокодила из «Питера Пэна».[37] Это будет ее подарок, решила она. Ребенок — это ее подарок Дэвиду, такому хорошему и доброму, тому, кого она будет всегда, что бы ни случилось, нежно любить.


В октябре сорокового года, отвезя Оливера в Дербишир, Элеонора приобрела старенький фургон, набила его кастрюлями, чайниками, посудой и отправилась колесить по тем районам Ист-Энда, которые сильнее других пострадали от бомбежек. Она готовила суп, чай и бутерброды для тех, у кого больше не было даже чашки, не то что кухни, и кормила пирожками и горохом усталых голодных пожарников, врачей и спасателей. Через месяц она снарядила еще один фургон, и на этот раз взяла в помощники двух надежных членов комитета. К Новому году она передала это занятие — водить фургон — коллегам, а сама целиком сосредоточилась на поисках других транспортных средств и подборе для них экипажей. Коньком Элеоноры была организация; раздавать кружки с чаем людям, которые выглядели так, будто уже недели две ходили в одной и той же одежде, не доставляло ей удовольствия.

Когда «люфтваффе» перенесли свое внимание на крупные города английских провинций — Ковентри, Бристоль, Саутгемптон, — к Элеоноре обратились за содействием и консультацией. Она моталась по всей Англии, подбирая снаряжение, выбивая топливо, решая, кому помощь нужна в первую очередь. У нее был талант подбирать наиболее подходящих и ответственных работников. Женская добровольная служба обратилась к населению с просьбой пожертвовать поношенную одежду для нуждающихся, и Элеонору попросили заняться системой распределения этой одежды. Разбирать белье с пятнами и дырявые кофты она предоставила другим, а сама стала следить за тем, чтобы пригодные к носке вещи попали к людям, которые действительно в этом нуждаются. Мэр Бристоля лично поблагодарил ее за работу.

Элеонора регулярно — насколько позволяли ей обязанности, которые она сама на себя взвалила, — навещала Оливера. Ему исполнилось уже полтора года, и он обладал какой-то нездешней, хрупкой красотой. Когда она приезжала в Дербишир, Оливер встречал ее с восторгом, и Элеонора неожиданно для себя обнаружила, что этот восторг ей приятен. Казалось, он воспринимал приезды матери как особенный праздник и ходил за ней по всему дому, держась за ее юбку. Его преданность была очень трогательной. Однажды Элеонора смотрела, как Оливер играет у ручья. Бросая голыши в прозрачную воду, он каждые несколько минут оборачивался, словно снова и снова хотел убедиться, что она еще тут. Хотя Оливер был светловолосым, а его отец — брюнетом, выражение ярко-голубых глаз малыша внезапно напомнило Элеоноре Гая в те дни, когда он только начал за ней ухаживать. Тогда в его глазах было такое же горячее, чистое обожание. И сейчас ей внезапно пришло на ум, что она уже очень давно не видела обожания во взгляде мужа.

Элеонора решила, что перемена в его отношении к ней совпала с приездом в Англию Мальгрейвов. Он стал более критичным и менее уступчивым. Элеонора давно поняла, что в Гае уживаются две разные натуры; при внешней покладистости в нем была мятежная жилка. Сама Элеонора отвечала одной стороне его характера, Мальгрейвы — в частности Фейт Мальгрейв — другой. Элеонора знала, что Гай женился на ней, потому что она энергична, уверена в себе, потому что на нее можно положиться. Но ему нравилась Фейт — и Элеонора не могла понять, почему. Для нее было загадкой, чем Фейт Мальгрейв может привлекать мужчин. Она видела только костлявую фигуру, растрепанные светлые волосы блеклого оттенка и лицо, которое казалось невыразительным из-за слишком высокого лба и серо-зеленых глаз, в которых застыло печальное выражение. Сбитая с толку, Элеонора поговорила на эту тему с отцом. Фейт самобытна, сказал Сельвин Стефенс, и всегда остается собой. Элеоноре это ничего не объясняло, и она остановилась на том, что мужчинам Фейт нравится, потому что они чувствуют, что она легко доступна, потому что за ее небрежными манерами и любовью к эксцентричной одежде они видят соответствующее небрежное отношение к добродетели. Не стоит надеяться, что Фейт остановит статус Гая как женатого человека. Что касается его самого, то он отличался почти пуританским идеализмом. Элеонора знала, что Гай не из тех, кто с легкостью заводит романы на стороне. Нравственные принципы, которые прививались ему родителями и школой и вырабатывались, пока он выбивался в люди, нельзя забыть в одночасье. Фейт, разумеется, не такая. Опыт юности не научил ее ценить постоянство. Элеонора не сомневалась, что Фейт Мальгрейв, которой не стыдно скитаться по чужим домам, носить чужую одежду и без зазрения совести очаровывать чужих друзей, не задумываясь, украла бы и чужого мужа. Фейт им все уши прожужжала о похождениях своего брата Джейка. Слышала Элеонора и сплетни о ее младшей сестре, которая, между прочим, замужем. С какой стати беспечная, неряшливая Фейт должна отличаться от других детей своих родителей? И какой мужчина откажется от того, что само идет в руки?

В последнее время Элеонора часто задумывалась о том, что сама война, сотрясающая Лондон и, как следствие, сотрясающая общественное устройство, усугубляет опасность. Рушатся правила во всех областях жизни. Город, в котором Элеонора жила от рождения, невообразимо изменился за последний год — и не только внешне, под действием снарядов, разрушающих и богатые особняки, и нищенские лачуги. Леди в меховых манто стояли в очередях за продуктами вместе с простыми домохозяйками. Рабочие заводов, которым заработанные на военных заказах деньги придали храбрости, танцевали в шикарных ночных клубах. Лондон превратился в гигантский калейдоскоп людей всех национальностей и сословий. Теперь никто не судил о человеке по его произношению или происхождению. Важнее было, какая на тебе форма. Все это тревожило Элеонору. Гай же, как она подозревала, только приветствовал эти перемены.

И Мальгрейвы, по ее мнению, могли служить символом Лондона периода бомбежек. Без дома, без положения, без гроша в кармане, они как ни в чем не бывало курсировали по городу, который Элеонора уже узнавала с трудом. Их знание языков, их привычка ходить в одежде с чужого плеча в 1941 году уже не казались чем-то экстраординарным. Они вписывались в этот изменчивый мир более естественно, чем Элеонора; они и подобные им лишили ее чувства уверенности в своем положении в обществе — чувства, которое было ей присуще всегда. Она видела, что те черты характера Гая, которые всегда ее восхищали — его мятежность, его бесстрашие, — в этом, другом Лондоне сближают его скорее с такими, как Мальгрейвы, нежели с такими, как она.

До тех пор пока Гаю не взбрело в голову, что Фейт истощена и ей нужна помощь врача, Элеонора видела ее всего пару раз. «Сейчас все истощены», — хотела сказать она Гаю. Элеонора сама работала по 18 часов в сутки; ей тоже редко удавалось проспать всю ночь без перерыва. Фейт всего лишь крутила баранку, ей не приходилось думать, что-то организовывать, а главное — нести такое бремя ответственности, какое возложила на себя Элеонора. «Как это в духе Мальгрейвов, — думала Элеонора — взять на себя не самую сложную, зато самую драматическую задачу!»

Гай написал Джейку в Нортумберленд, и тот сумел получить увольнительную на выходные. За эти дни он, насколько мог, подремонтировал дом на Махония-роуд. Гай пригласил его на ужин. Из Мальгрейвов Джейк был самым представительным. Манеры у него были лучше, чем у Ральфа, и в нем не было той фальши, которую Элеонора подозревала в Фейт. Волосы у него были такими же неярко светлыми, как у сестры, но зато глаза — настоящего голубого цвета, а не унылого серо-зеленого; к тому же он был высок и хорошо сложен. Джейк сделал Элеоноре комплимент, похвалив ее стряпню.

— Ужин был просто отменный, — он поймал руку Элеоноры и поцеловал. — Один из лучших в моей жизни.

Элеонора, которая никогда не краснела, с удивлением почувствовала, что ее щеки заливает румянец. Фейт скорчила рожицу:

— Фу, Джейк. Какой же ты подхалим.

Элеонора сказала:

— Вы слишком строги к своему брату, Фейт.

Фейт встала из-за стола и положила руку Джейку на плечо.

— Это потому, что я давно его знаю. Я вижу его насквозь.

Джейк улыбнулся, дернул Фейт за волосы и сказал нечто чудовищно грубое. Фейт добавила:

— И потому, что вы были так добры ко мне, Элеонора, я считаю, что вы должны знать правду о моем брате.

Элеонора сдержанно произнесла:

— Рада была видеть вас, Джейк.

— Не балуйте его, Элеонора, он ужасно тщеславный. Того и гляди, так раздуется от гордости, что лопнет. — Фейт обернулась к Гаю. — Помнишь, Гай, как Джейк сумел выклянчить леденцы у мадам Перрон?

Гай нахмурил брови.

— Это та старуха, что держала бакалейную лавку в деревне?

— Ага. Мы с Николь ее ужасно боялись. Мы думали, что она ведьма. Зато Джейка она обожала.

Джейк вставил:

— Женя терпеть не могла эту мадам Перрон. Думала, что та ее вечно обсчитывает.

— Ох, как же они лаялись! Женя орала на нее по-польски.

— Да уж, ругалась она мастерски.

— Выпрямлялась во весь свой маленький рост и…

— А помнишь, Гай…

Они забыли об Элеоноре. Сельвин Стефенс снисходительно улыбнулся и сел на свое обычное место у камина, но Элеонора почувствовала себя глубоко оскорбленной. Ее не принимали в расчет. Она не имела чести входить в маленький привилегированный круг Мальгрейвов. Гай входил в него, но не она. Они ее терпели, но не более того. Их привилегии заключались не в знатности или богатстве, а в той снисходительности, которую проявляло к ним общество. Если бы Элеонора вошла в этот круг, она была бы достойна лишь осмеяния. Но на Мальгрейвов общие правила не распространялись.


В один из жарких летних дней Элеонора отправилась на Мальт-стрит, чтобы увидеться с Гаем после его утреннего приема. Идя по дорожке к дому, она услышала в саду голоса. Голос Гая и голос Фейт. Они о чем-то спорили, но спор их перемежался смехом.

Элеонора повернулась и пошла прочь. Ей удалось сесть на автобус и доехать до Кемдена, а оттуда она шла до дома пешком. Ее быстрые шаги не могли отразить бури, которая бушевала у нее в душе. И вдруг на Куин-сквер она увидела знакомую фигуру.

Ральф Мальгрейв. Она узнала его черное пальто и поношенную широкополую шляпу. Но женщина, с которой он шел, была Элеоноре незнакома — платиновая блондинка, высокая, стройная и одетая с той непринужденной элегантностью, которой Элеоноре никогда не удавалось достичь.

С противоположной стороны улицы Элеонора видела, как они обнялись. Несомненно, они были любовниками — столько желания было в их поцелуе, такое обожание сквозило в том, как Ральф притянул к себе эту женщину: словно желая сделать ее своей частью. На какое-то мгновение Элеонора испытала горькую зависть, но потом, уходя, решила приберечь эту маленькую тайну для своих целей. Ибо это было оружие, которое нужно закалить и заострить.


— Клубника… — глядя на ягоды, Фейт почувствовала, что у нее голова кружится от вожделения.

— Это из Комптон-Деверола, — сказала Николь. — У нас там ее просто уйма.

В то утро симпатичный молодой человек в летной форме принес на Махония-роуд записку, в которой говорилось, что Николь в Лондоне, в доме на Девоншир-плейс.

— Можешь съесть все, Фейт. Меня от нее уже тошнит. Да я и не голодна.

На восьмом месяце беременности Николь была похожа на паучка: тоненькие ручки и ножки, круглое туловище. Отправляя в рот ягоду за ягодой, Фейт спросила:

— Тебя Дэвид привез?

— Я не видела Дэвида уже целую вечность. С мая, кажется. На самом деле я приехала автостопом. — Николь хихикнула. — Встала на обочине в своем жутком капоте и выставила большой палец.

Фейт вытащила из клубники толстую зеленую гусеницу.

— Вот тоже любительница прокатиться задаром.

Николь кивнула на вазу с огромными розами, похожими на капусту:

— Пусти ее туда. Это мне Тьери подарил.

— Тьери?

— Он француз и не чужд романтических жестов.

Фейт осторожно посадила гусеницу в темно-розовую сердцевину цветка.

— В Лондоне сейчас ужасно жарко и пыльно. Мне кажется, летом тебе было бы лучше в Комптон-Девероле.

— Там скучно. — Николь пожала плечами. — С тех пор как прекратили бомбить Лондон, к нам перестали ездить гости. Прошлые выходные мы провели с Лаурой вдвоем, если не считать девчонок из школы. — Она взглянула на сестру. — Ты мне подыскала что-нибудь? Я носила старые свитера Дэвида, но ведь в ночной клуб в них не пойдешь, верно?

— Вот, — Фейт развернула то, что принесла с собой в сумке. Два платья, свернутые в жгут, казались неинтересными, но когда она их встряхнула, они раскрылись чудесными шелковыми цветками.

Николь подняла одно.

— Прелесть!

— Правда же? Фортуни, разумеется. Должны тебе подойти — они без талии.

Николь сняла свой капот и натянула платье через голову. Бирюзовый шелк был того же оттенка, что и ее глаза.

— В награду ты должна выпить шампанского, — сказала Николь и поцеловала сестру. — Один знакомый француз, жутко умный, подарил мне целых шесть бутылок. — Она погладила ладонями складки платья и нахмурилась, коснувшись своего живота. — Как же я буду счастлива, когда наконец исчезнет этот бугор! Слава Богу, осталось всего шесть недель. Вечно он мешается. На, открой, — Николь протянула сестре бутылку шампанского и снова засмеялась. — Я больше не могу танцевать щечка к щечке. Скорее уж пузо к пузу.

За нарочитой жизнерадостностью сестры Фейт разглядела скрытую тоску. Пробка вылетела из горлышка со скучным «пык». Фейт наполнила бокалы.

— Николь, тебя что-то гнетет?

Николь прошептала:

— Если бы я действительно любила Дэвида, разве мне нужны были бы другие люди?

Фейт постаралась говорить убедительно:

— Ты сама сказала, что вы с ним уже давно не виделись. Тебе просто немного одиноко.

— Да, наверное. — Николь растягивала и снова отпускала складки платья.

Фейт задумалась о том, может ли вообще брак как таковой сделать Николь счастливой.

— Наверное, ни от кого нельзя ждать, что он будет всегда поступать правильно. — Фейт осторожно подбирала слова. — Боюсь, такое бывает лишь в книжках. Мне кажется, эти мысли появляются у тебя оттого, что ты очень устала и тебе нездоровится. — Она поймала себя на том, что в ее голосе проскальзывают просительные интонации. — Гай говорит, что беременность иногда вызывает у женщины ощущение собственной порочности.

— Гай, — улыбнулась Николь. — Как он? Я так давно его не видела. Он все такой же красавчик?

Фейт выпила два бокала шампанского, съела лукошко клубники. Теперь ее клонило ко сну.

— Гай работает как проклятый и хмурится чаще, чем в те давние времена.

— Он всегда чем-то напоминал мне Хитклифа, — мечтательно сказала Николь.

— Мы часто обедаем с ним у него в Хакни.

Вернувшись домой, Фейт прилегла вздремнуть, и ей приснилось, что зеленая гусеница, которую она нашла в клубнике, превратилась в гадюку, ужалившую ее несколько лет назад. Во сне она почувствовала прикосновение губ к своей лодыжке, но на этот раз Гай не высасывал яд из ранки, а ласкал ее ногу. Его пальцы медленно поднимались выше, но тут ее разбудил будильник. Было уже семь — пора на ночное дежурство.


Дом на Девоншир-плейс — холостяцкое жилище Дэвида — Николь не особенно нравился. Там было довольно темно, и обстановка не радовала глаз. Впрочем, она не собиралась проводить много времени дома. Обзвонив лондонских друзей, Николь тут же начала получать приглашения в бары, рестораны, ночные клубы. Каждый вечер она куда-нибудь уходила, несмотря на то что, как она сказала Фейт, ей все время мешал «бугор». Она получила тревожное и неодобрительное письмо от Лауры Кемп (Николь покинула Комптон-Деверол под влиянием минутного порыва) и написала в ответ, что приехала в Лондон, чтобы запастись детскими вещами, как и предлагал Дэвид. Однако в конечном счете она не купила ни погремушек, ни распашонок, а все деньги, которые выделил ей на это муж, потратила на маленькую картину Коро,[38] которую увидела в антикварной лавке на Фрит-стрит. Выйдя из магазинчика на залитую солнцем улицу, Николь залюбовалась игрой красок на полотне. «Это куда лучший подарок будущему сыну, — подумала она, — чем скучное зубное кольцо».

Вскоре в дом на Девоншир-плейс стали стекаться друзья Николь. Она ходила и в театры, и в «Кафе Ройял». И все же кое-какие мысли не давали ей покоя. Если Дэвид — тот самый Единственный, тогда почему ей нужны другие? Если она по-настоящему любит Дэвида, почему не осталась ждать его в Комптон-Девероле? А поскольку эти мысли докучали ей только когда она оставалась в одиночестве, Николь постаралась устроить так, чтобы у нее всегда была компания.

Один Тьери заметил ее беспокойство. Ближе к утру он выдворил всех гостей и отнял у Николь бокал и сигареты. Потом сунул ей в руки стакан горячего молока.

— Это полезно для ребенка, — сказал он. — Укрепляет зубы и кости.

Он заставил ее сесть на диван, подсунул под ноги подушки, а сам устроился рядом на подлокотнике. Николь отпила молока, и Тьери сказал:

— Поезжай домой, Николь. В свой чудный загородный домик.

— Скоро уеду, — с улыбкой пообещала она. Тьери обладал мрачной красотой, но высокие скулы и опущенные вниз уголки глаз придавали его лицу сардоническое выражение. — Завтра должны прийти Фредди и Джерри.

— Да это же просто молокососы, — пренебрежительно отозвался Тьери.

— Они чертовски красивы и обаятельны.

Он закурил короткую черную сигару.

— Ты изматываешь себя, чтобы избавиться от каких-то мыслей. О чем же тебе так не хочется думать, Николь?

Она насупилась, но промолчала.

Тьери не отставал:

— О ребенке? Может быть, ты боишься родов?

Она сказала:

— Наверное, роды — это ужасно, раз все говорят, что это ужасно, но, честно говоря, я никогда не думала о том, как это будет на самом деле.

— Ты до сих пор не уверена, что хочешь иметь ребенка?

Николь пожалела, что позволила ему заговорить на эту тему.

Попутно она спросила себя: «А что если Тьери и есть тот Единственный?», но отмела эту мысль (с облегчением) на том основании, что в его обществе ей всегда было как-то не по себе.

— Разумеется, я хочу ребенка. — Она отставила стакан с молоком: в нем плавали отвратительные пенки. — Дэвид будет очень рад сыну. Род Кемпов тянется, не прерываясь, с шестнадцатого века.

— В самом деле? — Тьери насмешливо улыбнулся. — Ну, для Дэвида, несомненно, это очень важно. Но не для тебя, Николь. Ты же цыганка. Собственно, поэтому бедняга Дэвид в тебя и влюбился.

— Для меня важно то, что важно для Дэвида, — страстно сказала Николь. — Я хочу, чтобы он был счастлив.

— Только потому, что ты чувствуешь себя перед ним виноватой.

— Неправда! Я люблю его!

Он посмотрел на нее.

— Допустим. — Некоторое время он молча курил, потом сказал: — Если ты действительно желаешь Дэвиду счастья, тогда отправляйся в свой загородный дом. Ты изнуряешь себя, Николь.

— Тоже мне нянька нашлась! — фыркнула Николь. — Ты упустил свое истинное призвание, дорогуша. Тебе бы колясочку в парке катать.

Николь попыталась встать, но это было не так-то просто, и Тьери пришлось ей помочь. Он поставил ее на ноги, но не отпустил сразу, а тихо сказал:

— Если бы не это, — он посмотрел вниз, на «бугор», — то я бы не наливал тебе молока и не подкладывал под ноги подушки, Николь. Я бы занимался с тобой любовью.

Она вскрикнула:

— Как ты смеешь!

— О, я бы посмел! И ты бы позволила мне. — Он погладил кончиками пальцев ее шею, и по всему телу Николь пробежала дрожь. — Я бы, как я уже сказал, занялся с тобой любовью. Но сейчас, когда ты носишь ребенка от Дэвида, — его рука переместилась и очень нежно погладила округлость ее живота, — это было бы для меня все равно, что подбирать объедки с чужого стола.

Она в ярости зашипела:

— Я люблю Дэвида! Говорят тебе — люблю!

Тьери отпустил ее.

— Разумеется, любишь. Но, наверное, недостаточно сильно. — Он взял свой китель и фуражку. — А теперь марш спать, Николь.

На следующий день в ушах у Николь все еще звучали, тревожа, слова Тьери, и поэтому она позаботилась о том, чтобы не оставить себе ни минуточки свободной. За ланчем в ресторане «Савой» последовал пикник с друзьями Ральфа в Хемпстед-Хит, потом был ужин в «Бритиш Ресторан» с кое-какими знакомыми из Би-би-си, затем — ревю в «Крайтерионе». После ревю все отправились в клуб «Гвозди» на Бик-стрит. На Николь было одно из платьев от Фортуни, которые ей нашла Фейт: цвета устричной раковины, в тон ее бледности. К своему неудовольствию, Николь заметила в толпе Тьери. Назло ему она много танцевала и смеялась. Ноги у нее гудели, и когда она чересчур резко вставала, у нее немного кружилась голова, но Николь отнесла это на счет усталости. Признать недомогание для нее означало бы, что ребенок все-таки одержал верх, что он заставил ее измениться, что она принадлежит ему, а не наоборот.

Канадский юноша учил ее новому танцу, как вдруг ее головокружение резко усилилось, весь клуб озарился яркими звездами, а потом пошел темно-зелеными кляксами. Когда к Николь вернулось сознание, она лежала на скамейке. Кто-то сказал: «Дайте ей воздуху», и на лицо ей легла кислородная маска. Кто-то другой попытался влить ей в рот бренди. Женский голос произнес: «Не хватало еще, чтобы она тут разродилась», и Николь, которая никогда не плакала, вдруг почувствовала, что ей очень хочется заплакать.

Ее спас Тьери: осторожно вынес на руках, усадил в машину и отвез на Девоншир-плейс. Николь была уверена, что он начнет глумиться над ней, но ошиблась. Наутро она сидела в постели, бледная и обессиленная, и смотрела, как он упаковывает ее вещи. Потом он отвез ее в Комптон-Деверол. Поскольку дело было летом, бесчисленные окна и дымовые трубы не были видны, пока автомобиль не въехал на буковую аллею. Каменные колонны показались Николь тюремными решетками, а огромный темный дом навис над нею и поглотил ее.


Однажды Фейт появилась на Мальт-стрит во время утреннего приема. Гай вышел из кабинета, чтобы вызвать следующего пациента, а она тут как тут — сидит между мужчиной с забинтованным пальцем и юношей с угрями. Он побледнел — прямо-таки почувствовал, как с лица сошла краска, — потому что платье Фейт спереди было испачкано кровью.

— Это не моя кровь, Гай, это Рафлеса, — поспешно сказала она, указывая на лохматого грязного пса неизвестной породы, который лежал у нее на коленях. — Я нашла его по дороге сюда. — Он наступил на битые стекла. Я перевязала ему лапу куском от своей нижней юбки, но кровь все равно сочится. Я не знаю, где можно найти ветеринара, и подумала, может быть, ты… — Она с надеждой взглянула ему в глаза.

Гай пригляделся к псу. В эти дни в Лондоне осталось мало собак: одних хозяева забрали с собой в эвакуацию, другие взбесились из-за грохота бомбежек, и их пришлось отлавливать. Пес, которого подобрала Фейт, был, судя по всему, из более крутого теста.

Гай сказал:

— Сначала я осмотрю пациентов человеческой породы.

В считанные минуты он разделался и с распухшим пальцем, и с угрями. Потом, накрыв кушетку в кабинете газетами, позвал Фейт с собакой. Порезы оказались длинными и глубокими. Гай промыл их обеззараживающим раствором и начал накладывать швы. Через некоторое время он спросил:

— А почему Рафлес?[39] На нем же нет ошейника с кличкой.

— Надо же его как-то называть. Какой он тощий, просто ужас, правда, Гай? Наверное, потерялся. Мне кажется, я могла бы оставить его у себя.

Гай подумал, что Рафлес не только ужасно тощий, но еще и жутко вонючий. Его шерсть кишела блохами. Кабинет после него придется дезинфицировать.

— Он не такой уж юный, — добавила Фейт. — Смотри, уши у него почти седые.

— В спальне наверху остались какие-то старые вещи Элеоноры, — сказал Гай. — Можешь переодеться. А я пока тут все закончу.

Фейт посмотрела на свое испачканное кровью платье.

— В автобусе все пересаживались от меня подальше.

Она поднялась на второй этаж. Гай наложил последние швы и пошел к раковине вымыть руки. Вернувшись к кушетке, он обратил внимание, что Рафлес лежит слишком уж неподвижно. Гай приложил стетоскоп к тому месту, где у собак должно быть сердце, но ничего не услышал.

— Бедняга. Наверное, не перенес шока, — пробормотал Гай. Он обернул пса старой простыней и пошел наверх искать Фейт.

Дверь в спальню, которую он некогда делил с Элеонорой, была приоткрыта. Гай увидел в щель мягкое, покатое плечо, нежный изгиб шеи. И быстро отпрянул. Он кашлянул и постучал в дверь.

— Фейт? Мне можно войти?

Она повернулась к нему, улыбаясь, и застегнула последнюю пуговку на блузке кремового цвета.

— Элеонора носит такие красивые вещи, правда, Гай? Я не стала брать самые лучшие — и ты, пожалуйста, скажи ей, что я все постираю и выглажу…

Она смолкла на полуслове. Наверное, заметила выражение его лица. Гай подошел и сказал ей про собаку. Он понимал, что она огорчится, но не был готов к безутешным рыданиям, которыми она разразилась. Он едва не сказал: «Но ведь это всего лишь старая больная дворняга», — но удержался. Он понимал, что она плачет не из-за пса, которого пыталась спасти, а из-за всего, что ей пришлось пережить за последний год. Гай гладил ее по голове, похлопывал по спине и вдруг осознал, что в нем просыпается новое чувство. Желание, причем такой неистовой силы, что он сам поразился. Он хотел ее здесь, сейчас, на кровати, которую когда-то делил с женой. Ему хотелось сорвать с нее блузку, взятую из вещей Элеоноры, чтобы вновь обнажить перламутровую кожу, которую он мельком увидел сквозь полуотворенную дверь.

Он даже не поцеловал ее. Когда-то он целовал ее — по-дружески, — но у него хватило ума не делать этого сейчас. Дружба. Какое вялое, извиняющееся слово для того чувства, которое он питал к Фейт в течение многих недель или месяцев, а быть может и лет. С ослепительной ясностью он увидел масштаб своего самообмана и отпустил ее — чуть ли не оттолкнул. Спотыкаясь, он вышел из комнаты и спустился по лестнице в сад. Достал из сарая лопату и нашел тенистый уголок для могилы. Тяжелый физический труд был для него сейчас благом. Копая спекшуюся землю, он мысленно возвращался в прошлое. Сначала Фейт была совсем дитя, что-то вроде сводной младшей сестры, часть семьи, к которой он никогда по-настоящему не принадлежал. Потом она превратилась в подругу, спутницу. Она умела его рассмешить, умела заставить его увидеть обычные вещи в необычном свете. Затем, за один год, она стала взрослой. Когда он в последний раз приезжал в Ла-Руйи, она уже не казалась ребенком, а превратилась в молодую женщину. Гай вспомнил, как они лежали с ней на песке на берегу моря в Руайяне. Вспомнил ее голубое платье и приятную тяжесть ее головы на своей груди. Как дымок его сигареты таял, уносясь в темное небо, как он намотал на палец локон соломенных волос Фейт. Что если он любил ее тогда, но был слишком слеп, чтобы это понять?

Он вспомнил также, какая ярость охватила его, когда он увидел ее на улице с Руфусом. Ярость, рожденная ревностью. Сексуальной ревностью. Гая затошнило от своей недогадливости, но еще хуже было внезапное болезненное осознание того, какие последствия будет иметь его прозрение. Неужели он в последние несколько лет шел по ложному пути? Что ему делать теперь, когда он знает, как сильно любит Фейт?

Через некоторое время Фейт тоже пришла в сад. Она сделала из двух деревяшек крест на могилу пса и очень старательно вывела на табличке имя: «Рафлес». Глаза у нее были красные и припухшие, лицо покрыто пятнами. Блузка Элеоноры была ей велика. Другим, подумал Гай, она показалась бы смешной и неинтересной, точно так же, как показалась бы нелепой церемония погребения старого блохастого пса. Но для Гая Фейт была прекрасна. И так было всегда.

Когда он опустил собаку в могилу, Фейт подняла на него взгляд и проговорила:

— Он сейчас гоняет кроликов в раю, правда, Гай?

Гай кивнул и отступил на шаг, не в силах вымолвить ни слова. Некоторое время он смотрел на Фейт и завидовал завитку волос, ласкающему ее щеку, божьей коровке, ползущей вверх по ее руке. Потом сказал:

— Шла бы ты в дом. Там у меня в нижнем ящике бюро есть бутылка виски.

Он не хотел, чтобы она прочла правду в его глазах. Ему необходимо было побыть одному, необходимо было подумать.

Гай засыпал могилу. Было жарко: ему пришлось засучить рукава и развязать галстук. Казалось, дорога, по которой он не без труда продвигался последние годы, разветвилась на два непересекающихся пути. У него не укладывалось в голове, как он может любить Фейт, оставаясь мужем Элеоноры. Он всегда гордился своей честностью. Он был неискушен в обмане. Гай осознал, какой выбор ему предстоит сделать, и ужаснулся. И он видел лишь один способ определиться с этим выбором.

Глава восьмая

Вернувшись домой, Элеонора застала Гая на кухне: он сидел за столом и разбирал свои записи. Было жарко и душно, в оконные стекла бились мухи.

— Поезд опоздал, — сказала Элеонора, снимая шляпку и перчатки. — И всю дорогу от Крю мне пришлось стоять. — Коснувшись губами щеки мужа, она заметила, что он бледен и у него усталый вид. — Тяжелый день?

— Да. — Гай закрыл колпачком авторучку. — Элеонора, присядь, пожалуйста. Давай поговорим.

— Мне некогда сидеть, Гай. Надо приготовить начинку для пирога и еще разобраться со счетами — Бетти Стюарт все напутала. Ты говори, а я буду слушать и заниматься делами, хорошо?

— Прошу тебя, Элеонора.

Она увидела, что перед ним стоит нетронутая чашка уже остывшего, покрывшегося тусклой пленкой чая. Гай налил еще одну чашку, поставил на стол и выдвинул стул. Элеонора села.

— Что случилось, Гай? Ты заставляешь меня нервничать. Что-то с отцом?

Сельвин Стефенс уехал на выходные в Дербишир.

— С твоим отцом все в порядке. Он звонил сегодня утром. И разговор отчасти как раз об этом. Я хочу, чтобы Сельвин привез Оливера с собой.

Элеонора усмехнулась.

— Гай, мы столько раз обсуждали это.

Он закрыл глаза; на лбу проступила испарина.

— Я считаю, что Оливер должен вернуться домой, — сказал он после короткого молчания. — Налеты, похоже, кончились. Уже три месяца как Лондон почти не бомбят.

— Мы не умеем читать мысли Гитлера, — возразила Элеонора. — Сегодня в Лондоне спокойно, но кто знает, что случится на следующей неделе или через месяц?

— Здесь риск не выше, чем в любом другом месте. В последнее время провинцию бомбили даже чаще. Деревенские дома в такой же опасности, как и городские.

Элеонора молча помешивала чай. Она понимала, что Гай в чем-то прав. Две недели назад ей самой пришлось срочно отправлять одежду пострадавшим в деревушку Дорсет, которая была разрушена во время налета. Немецкий самолет, не сумев отыскать город Эксетер, сбросил все свои бомбы на эту деревню.

— Так я позвоню и скажу Сельвину, чтобы он привез Оливера домой?

Элеонора вспомнила первые девять месяцев после рождения Оливера. Скука, одиночество, постоянное ощущение напрасно прожитого дня. Перспектива вновь оказаться в домашнем заточении с маленьким ребенком ужаснула ее.

— Нет, — сказала она. — Нет.

Она встала, подошла к буфету и начала вынимать продукты.

— Почему нет? — резко спросил Гай.

— Потому что Оливеру хорошо в Дербишире. — Отмеряя муку, Элеонора чувствовала поднимающуюся в душе злость. — Детям нужна стабильность, Гай. Им нужен режим.

— Детям нужны родители. А если война продлится еще два года, или пять, или десять? Ты по-прежнему будешь настаивать, чтобы наш сын оставался у твоей бабушки? Вспомнит ли он после этого, кто мы такие?

— Не будь смешным, Гай, — холодно сказала Элеонора, шинкуя лук.

— Разве это смешно? У маленьких детей короткая память.

— Я навещаю Оливера каждый месяц. Если точнее, каждые четыре недели. Разумеется, он отлично знает, кто я такая.

— Должно быть, это записано у тебя в ежемесячном плане: «Заседание комитета. Проверка бухгалтерских счетов. Поездка к сыну».

Гай отвернулся и зажег сигарету. Когда он заговорил снова, в его голосе не было сарказма. Скорее усталость и даже отчаяние.

— Элеонора, мне нужен Оливер. Мне нужно, чтобы он вернулся домой.

— А как же я? — прошипела она, поворачиваясь к нему. — Тебя не интересует, что нужно мне?

— Я считал, что в том, что касается Оливера, наши потребности должны совпадать.

Взгляд его глаз был темным и твердым, как базальт. Но у Элеоноры твердости было не меньше. Она так хорошо устроила свою жизнь. У нее есть просторный уютный дом — после того как они перебрались из этого противного Хакни на Холланд-сквер, к отцу. У нее есть Гай — пусть его прикосновения уже не заставляют ее трепетать, как когда-то, но она видит, как смотрят на него другие женщины, завидуя ей. У нее есть работа, которая позволяет ей проявить свои способности. Дом, муж, работа — она не намерена терять ничего из этого.

Элеонора бросила нарезанный лук на сковородку.

— Оливеру всего полтора года, — сказала она. — Бабушка говорит, что он все еще просыпается по два раза за ночь.

— Я буду вставать к нему по ночам. Я делал это и раньше.

— По ночам ты часто дежуришь! И вообще, кто будет присматривать за ним дома? Он еще слишком мал, чтобы отдавать его в детский сад.

— Мы что-нибудь придумаем. Ты могла бы уменьшить свою общественную нагрузку… И у меня бывает пара свободных часов днем…

— Пара свободных часов! — презрительно повторила она. — Что толку от этого, если ребенок требует внимания каждую минуту? Когда я с ним, он ходит за мной по пятам, как собачка.

— Если бы ты проводила с ним больше времени, он бы так к тебе не лип.

Элеонора сразу ухватила истинный смысл его слов.

— А может, ты бросишь свою бесценную работу, Гай? — крикнула она. — Оставишь этих ничтожных паршивых людишек, о которых ты так заботишься, и будешь сидеть со своим сыном? — Она швырнула нож в сушилку для посуды. — Может, ты начнешь работать с моим отцом, о чем я не раз тебя просила? Тогда бы у нас было больше денег и нам было бы легче найти няню. И у тебя было бы больше свободного времени, потому что не пришлось бы ездить на Мальт-стрит. Ты пойдешь на это, Гай? На этот раз ты сделаешь то, что хочу я?

Молчание было долгим. Потом он тихо сказал:

— Нет, Элеонора, я не могу.

Гай снял со спинки стула свой пиджак и вышел из кухни.

— Куда ты? Сейчас будем ужинать! — крикнула она вслед.

Он не ответил. Услышав, как хлопнула входная дверь, Элеонора стиснула кулаки, вонзая ногти в ладони. Некоторое время она стояла неподвижно. Потом сунула в раковину обе чашки с остывшим чаем и начала раздраженно, с нехарактерной для нее небрежностью раскатывать тесто.

Раскладывая начинку, защипывая пирог, смазывая верх молоком, Элеонора не могла отделаться от тяжелых предчувствий, к которым примешивалась злость. Похоже, она упустила в этом разговоре что-то очень важное: спрашивая, можно ли привезти Оливера, Гай на самом деле ждал ответа совсем на другой вопрос. Элеонора с грохотом сунула пирог в разогретую духовку. Затем прошла в гостиную и налила себе выпить.


В знойный августовский полдень Фейт и Руфус вышли из дома на Махония-роуд. Руфус нес коврик и портативный граммофон, а Фейт держала в руках корзинку с провизией для пикника. Переходя через дорогу, Фейт услышала, как ее окликнули по имени, и, обернувшись, увидела Гая. Она остановилась, чтобы дать ему возможность догнать ее.

— Фейт, нам надо поговорить.

Вид у него был взъерошенный и слегка запыхавшийся.

— Мы собрались на пикник. Идем с нами.

По дороге Гай хмурился, курил и по большей части молчал. Фейт, мысленно пожав плечами, решила не обращать на него внимания и завела беседу с Руфусом. Они зашли к миссис Чилдерли, чтобы взять с собой на прогулку собачек. В конце концов, не в силах выносить затянувшееся молчание, Фейт спросила:

— Ради Бога, Гай, что происходит? В чем я на этот раз виновата?

Он посмотрел на нее с искренним удивлением.

— Виновата? Ты ни в чем не виновата, Фейт.

Они вошли в парк и зашагали по липовой аллее. Бледно-зеленые парашютики созревших соплодий медленно плыли в застывшем воздухе. Фейт спустила собак с поводка, и они, бросившись к деревьям, принялись обнюхивать грибы и опавшие листья.

— Тогда почему ты сердишься, Гай? Почему у тебя всегда такое отвратительное настроение?

— Да нет, дело не в этом…

— Вон Стелла и Джейн, под теми деревьями, — перебил его Руфус.

Они расположились на пикник под липами. Солнце скрылось в дымке, а воздух был таким горячим и плотным, что Фейт казалось, его можно зачерпнуть руками. Все вокруг застыло от зноя, и беседа текла вяло и несвязно, словно каждое произнесенное слово зависало в воздухе, как липовый парашютик. Фейт, Стелла и Джейн обрывками вели разговор ни о чем; Гай сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, и молча обрывал лепестки с ромашки, а Руфус, растянувшись на траве, курил и тоже молчал. Фейт понимала, что после каждого увольнения на берег, которым заканчивался очередной рейс в Атлантику, Руфусу все труднее возвращаться на корабль.

— Что слышно о твоем красавце брате, Фейт? — спросила Стелла.

Фейт бросила крошки стайке воробьев.

— Он в отпуске, гостит у родителей в Норфолке. Потом приедет сюда, но когда именно — не знаю.

Гай встал и побрел куда-то в сторону.

— Бруно снова устраивает вечеринку.

Слова лениво порхали под ветвями липы.

— Ты пойдешь, Руфус?

— Не знаю, где он достает продукты. Наверное, у него есть друзья в высших кругах.

— Или в низших.

— Даже Линда израсходовала весь свой запас лососевых консервов.

— Мне говорили, у нее страстный роман.

— Не могу представить, что Линда способна на страсть.

— А кто он? Расскажи.

— Она скрывает…

Гай стоял в стороне, засунув руки в карманы пиджака, и смотрел на выжженную зноем траву. Когда к нему подошла Фейт, звуки разговора и граммофона стали неслышны.

— Что случилось? — в лоб спросила она. — У тебя неприятности на работе? Был тяжелый день?

— Да нет, не особенно. Как обычно. — Он протянул Фейт пачку сигарет, приглашая присоединиться к нему, но она помотала головой. — Иногда я даже почти сожалею о том, что бомбежки кончились. — Он коротко усмехнулся. — По крайней мере, они не давали расслабиться.

— На станции «скорой помощи» тоже стало скучно. Только и делаем, что играем в покер. — Фейт подняла глаза. — Ты поссорился с Элеонорой?

— Мы… не сошлись во мнениях.

Он бросил на лужайку окурок. Высохшие листья травы начали тлеть, вспыхивая алым. Гай смотрел, как они горят.

Фейт хотелось прикоснуться к нему, но она не посмела. В нем чувствовалась какая-то отчужденность и угрожающее напряжение. Если она сейчас до него дотронется, хрупкая оболочка, сдерживающая его гнев, разлетится на тысячи острых осколков, один из которых может ранить ее.

Наконец-то начался дождь: темные тяжелые капли погасили тлеющую траву.

— Ты об этом хотел поговорить со мной? — спросила Фейт.

Гай посмотрел на часы и покачал головой.

— Может быть, в другой раз. Я опаздываю в больницу.

Он зашагал прочь. Подзывая собак, Фейт чувствовала, как ее охватывает тревога, почти страх, как в мгновения между ревом воздушной сирены и первыми ударами бомб. Погода меняется, решила она, глядя, как дождь стучит по пыльной почве. Барабанная дробь капель заглушила шаги Руфуса; услышав его голос, Фейт вздрогнула.

— Вряд ли ему понравилась эта веселая компания.

Взгляд Руфуса был направлен вслед Гаю, который быстрым шагом приближался к воротам парка.

— Как у вас с ним?

Фейт наклонилась, чтобы пристегнуть поводки к собачьим ошейникам. Приподняв голову, она улыбнулась.

— Все хорошо.

— Ты была влюблена в него.

Слова Руфуса звучали как обвинение.

— С этим покончено, — твердо сказала Фейт. — Теперь мы хорошие друзья.

Он помолчал, потом спросил:

— Ты действительно веришь в это?

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что любовь такого рода не может перейти в дружбу.

— Что за чушь! — Фейт подобрала с травы корзинку и коврик.

Стелла и Джейн давно убежали, спасаясь от дождя.

— Да ну?

— Конечно, чушь! И потом, что ты имеешь в виду, говоря о «любви такого рода»?

— Страстную любовь. По твоему собственному признанию, Фейт, ты любила Гая Невилла девять лет.

Фейт пошла по направлению к воротам, не обращая внимания на струи дождя, которые текли по лицу и насквозь пропитывали ее тонкое хлопчатобумажное платье.

— Я была ребенком. У меня не было страсти к Гаю. Никогда! — крикнула она, обернувшись.

И тут же вспомнила свой сон о том, как ее ужалила гадюка. Хорошо, что дождь хоть немного смог охладить ее вспыхнувшее лицо.

У ворот ее нагнал Руфус.

— Разумеется, он тоже тебя безумно любит, — с горечью сказал он.

И ушел прочь, оставив ее одиноко стоять под дождем.


Две большие порции джина с тоником немного охладили Элеонору. Выглянув из окна спальни, она увидела, что бронзовый лик солнца затянули серые облака, а по стеклу потекли первые капли дождя. Она сняла измятую одежду, умылась и расчесала волосы, потом достала из гардероба красное крепдешиновое платье. Отыскав в ящиках туалетного столика остатки помады и пудры, Элеонора слегка подкрасила губы и припудрила лицо. Потом посмотрела на часы. Семь. Время ужинать. Она не знала точно, дежурит ли сегодня Гай в больнице, но даже в дни дежурства он обычно приходил на ужин домой.

Вернувшись в кухню, Элеонора убедилась, что пирог в духовке хорошо поднялся и приобрел золотистый цвет, а овощи как раз сварились. Она накрыла на стол и зажгла свечи. Дождь барабанил по камням, покрывавшим внутренний дворик, и стекал по ступенькам, ведущим в цокольный этаж. Элеонора знала, что вспышки гнева у Гая не бывают долгими, что его раздражение — результат того, что он слишком много работает и слишком мало спит. Она знала и то, что, поразмыслив, Гай поймет, что она права и Оливеру лучше остаться в Дербишире. В конечном итоге Гай неизменно соглашался с ней. С его горячностью всегда можно было справиться. Он был упрям, но не любил конфликтов. Надо лишь суметь убедить его и проявить достаточную твердость.

В четверть восьмого Элеонора убрала пирог обратно в духовку, чтобы он не остыл. В половине восьмого она задула свечи. В восемь налила себе еще порцию спиртного и села в гостиной, сжав губы. Когда в двадцать минут девятого раздался звонок в дверь, Элеонора подумала, что Гай забыл ключи, а по пути из гостиной в прихожую решила, что, если он раскается в достаточной степени, она его простит.

Она распахнула входную дверь. На крыльце стоял Джейк Мальгрейв. Элеонора уставилась на него слегка затуманенным от спиртного взглядом.

— Гай дома? — спросил Джейк.

Она покачала головой.

— А Фейт? Я подумал, что, может быть, она ужинает у вас. Я был на Махония-роуд, но там никого нет.

Элеонора сжалась от ужасного подозрения. Куда мог уйти Гай после ссоры, как не к этой женщине — искать утешения? Она невольно вздрогнула.

— Гай скоро вернется. — Ей пришлось сконцентрировать усилия, чтобы слова прозвучали отчетливо. Джин и бурлящие внутри эмоции грозили нарушить ее обычную манеру держаться. Она заставила себя улыбнуться и продолжила: — А вашу сестру я уже давно не видела. Может быть, вы войдете в дом, Джейк?

Провожая гостя в гостиную, она мысленно представляла Гая и Фейт вместе. Гай изливает свои жалобы, Фейт утешает его, пользуясь его слабостью.

— Хотите выпить, Джейк?

Элеонора налила ему виски, а себе — еще джина. Она считала, что взяла себя в руки, и была довольна тем, как невозмутимо звучит ее голос, однако, когда она закрывала бутылку, рука ее дрожала.

— Я провел несколько дней в Норфолке, у родителей, — объяснил Джейк. — А с Гаем я хотел посоветоваться насчет мамы. Я беспокоюсь о ней — поэтому и вернулся в Лондон так рано. Мне кажется, она нездорова. К врачу обращаться не хочет. Я подумал, что, может, она согласится поговорить с Гаем.

— Возможно, ваша матушка просто переутомилась и перенервничала, как и все мы, — предположила Элеонора. На самом деле она слушала невнимательно; картина, на которой Гай и Фейт были вместе, упорно не исчезала из ее мыслей. — Я уверена, что вам не о чем беспокоиться. Дождь так и льет, — сказала она, выглянув в окно, и посмотрела на Джейка.

Его светлые, по-армейски коротко стриженые волосы слегка курчавились от дождя, а глаза казались ярко-синими на фоне загорелой кожи. Элеоноре всегда нравились мужчины в форме. Как жаль, что Гай не носит форму.

— Будете ужинать, Джейк?

— Спасибо, но я…

— Вы не возражаете, если мы поужинаем на кухне? Там гораздо уютнее.

Он начал отказываться, но она не стала слушать. В кухне было жарко и душно. Дождь беспрестанно барабанил в окна. Элеонора испытывала удовольствие, подавая Джейку Мальгрейву ужин, приготовленный для Гая. Сама она пила, но не ела. Она не могла есть, кусок не полез бы ей в горло. Вместо этого она наблюдала за Джейком. У него такое лицо, думала Элеонора, удивляясь нехарактерному для нее всплеску воображения, что достаточно лишь кое-что стереть или добавить несколько мазков кистью, и получится изображение ангела эпохи раннего Возрождения.

— Должно быть, армейская жизнь вас не утомляет, Джейк, — сказала она. — Вы хорошо выглядите.

Он поднял взгляд и улыбнулся.

— По правде говоря, в армии чертовски скучно и мерзко, но со мной все в порядке.

Если бы такие слова произнес Гай, Элеонора непременно сделала бы ему замечание, но сейчас промолчала. Напротив, ей было приятно, что Джейк впускает ее в свой мир. Было что-то запретно-притягательное в том, что они сидят здесь вдвоем, отгороженные грозой от остального мира. Элеонора не сводила с Джейка глаз. Рукава его рубашки были закатаны, на лбу проступила испарина. Элеонора подумала, что, хотя ей не нравятся Мальгрейвы, пожалуй, к Джейку ее неприязнь не так сильна, как к остальным.

— Еще добавки, Джейк, — сказала она, перекладывая ему на тарелку остатки пирога. Потом посмотрела на часы. — Наверное, Гай задержался в больнице. Так что мы здесь вдвоем. Я нисколько не огорчена этим, а вы?

Джейк покачал головой, улыбнулся и взглянул на свою тарелку.

— Вы балуете меня, Элеонора. Я страшно растолстею, а бедный Гай останется голодным.

Она коснулась его руки.

— Боюсь, что Гай иногда воспринимает меня как нечто само собой разумеющееся. Такое бывает с давно женатыми парами.

Ее смех звучал странно даже для нее самой. Рука все еще накрывала руку гостя. Элеонора чувствовала прохладу его кожи. Ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы Джейк провел большим пальцем по впадинке на ее ладони, чтобы он прижался к этой впадинке губами. Она не часто испытывала желание физической близости, и потому у нее перехватило дыхание от неожиданной силы вспыхнувшего сейчас влечения.

— Что вы скажете, Джейк? — В ее голосе все еще слышалась эта особенная хрипотца. — Давайте проведем вечер вместе? Сходим куда-нибудь… вдвоем.

— Извините, Элеонора, но мне надо идти, — сказал Джейк.

Подняв на него глаза, она поняла всю глубину своего заблуждения. Он даже не сумел скрыть свой шок и отсутствие интереса. Джейк Мальгрейв, не отличавшийся особой разборчивостью в своих увлечениях, совершенно не заинтересовался ею. Ощущение возникшей между ними общности было иллюзией. Он убрал свою руку из-под ее руки, и Элеонора почувствовала себя брошенной, одинокой, нежеланной — почти так же, как несколько лет назад, когда она встретила Хилари Тэйлор в универмаге «Фортнум энд Мейсон», — грузной, мешковатой, слишком домовитой. Старой.

Она взяла его пустую тарелку и подошла к раковине. Включила воду. Тарелка со стуком упала на дно.

— Все было изумительно вкусно, Элеонора, — услышала она голос Джейка. — Вы замечательно готовите.

Видимо, до Джейка дошло, что он ее обидел, и теперь он пытается загладить неловкость. Он не желает ее как женщину, но полагает, что, искренне похвалив ее стряпню, может утешить. Элеоноре хотелось закричать или плюнуть ему в лицо, но она не сделала ни того, ни другого. У нее было оружие поострее.

— Несколько дней назад я видела вашего отца, Джейк. Он был с подругой. Они выходили из дома на Куин-сквер. Прелестная девушка. Высокая, элегантная, платиновая блондинка, — думаю, настоящая, не крашенная. — Вытирая руки посудным полотенцем, Элеонора повернулась к Джейку и с улыбкой спросила: — Вы ее знаете?

Он не ответил, но было заметно, как побледнела его загорелая кожа. Со злорадным удовольствием она вонзила нож до конца.

— Кто бы она ни была, похоже, Ральф очень увлечен ею. Как это мило, Джейк, что у вашего отца есть такая близкая подруга в Лондоне, не правда ли?


Уйдя с Холланд-сквер, Джейк забрел в первый попавшийся бар. Когда он выпил полторы порции двойного шотландского виски, его мозг, оцепеневший от шока, гнева и страха, снова начал работать.

«Как это мило, Джейк, что у вашего отца есть такая близкая подруга».

Элеонора намекала, что у отца любовная связь с Линдой Форрестер. Джейк заставил себя задуматься, могла ли быть хоть доля правды в ее обвинениях. Он вспомнил, в каком состоянии застал мать в Норфолке: бледной, утомленной, вялой. Он решил, что она нездорова, и именно поэтому отправился к Гаю. Но что если это не болезнь, а разбитое сердце?

Мысли Джейка скользнули к Линде Форрестер. Красивая, холодная, безнравственная Линда. Он и сам захаживал в квартиру на Куин-сквер, приезжая в Лондон в отпуск. Он давно уже прочел приглашение в этих голубых глазах, но ни разу не принял его. Что-то в ее манере поведения останавливало его, лишало уверенности. Что касается Ральфа… После переезда Мальгрейвов в Англию Джейк, запертый в военном лагере в Нортумберленде, видел отца лишь изредка. Может быть, Ральф, в отместку за свое насильственное возвращение в страну, которую он ненавидел, решил развлечься с Линдой Форрестер?

Джейк стиснул кулак и стукнул по стойке бара. Зазвенели стаканы, бармен посмотрел на него предостерегающе. Есть только один способ выяснить это, понял Джейк. Допив залпом остатки виски, он направился сквозь дождь на Куин-сквер.

Сквозь тяжелую дверь он слышал глухой настойчивый звон. Громыхание цепочки, лязганье замка, и в щель между дверью и косяком выглянула Линда.

— Я могу войти?

— Джейк. — На ней был голубой шелковый пеньюар. — Уже поздно.

— Я всего на одну ночь в Лондоне. Надеялся застать тебя. — Джейк толчком распахнул дверь и вошел в коридор. Услышав протестующий возглас Линды, он прижал палец к ее губам. — Тс-с. Соседи.

Он начал подниматься по лестнице, Линда догнала его, шурша шелком. Дверь в ее квартиру была открыта, он вошел.

— Хочешь выпить, Джейк? — спросила Линда и, не дожидаясь ответа, налила ему виски. Подавая стакан, она посмотрела на него, нахмурилась и проговорила: — Что случилось?

Его порожденная гневом уверенность схлынула; он не мог подобрать слова. «Ты — любовница моего отца?» Произнести такое вслух означало допустить, что это может быть правдой.

— Мне сказали… — начал он и запнулся.

— Что, Джейк?

Он подошел к окну. Плотные занавеси светомаскировки закрывали стекло, отгораживая комнату от улицы и сохраняя в ней дневную жару. Издалека донесся раскат грома.

Стоя спиной к Линде, он проговорил:

— Мне сказали, что видели тебя с моим отцом. — И повернулся, чтобы увидеть выражение ее лица. Но в ее спокойных чертах ничего нельзя было прочесть.

— Видели с твоим отцом? — повторила она.

— Да.

Наступила тишина. От неяркого освещения на ее лицо ложились тени, скрадывающие четко очерченные линии. У Джейка начала болеть голова, его слегка поташнивало. То ли погода, то ли чересчур обильный ужин, который впихнула в него Элеонора.

— Ральф мой друг, — начала Линда, затем остановилась и бросила на Джейка быстрый взгляд. — Ты ведь не хочешь сказать… — В свете лампы ее глаза казались огромными и серебристыми. — Ты ведь не хочешь сказать, что мы с Ральфом… что Ральф и я — любовники?

Он молча смотрел на нее. Странно усмехнувшись, она подошла к нему.

— Джейк, ты не можешь верить в то, что у меня любовные отношения с твоим отцом. — Линда впилась в него взглядом. — Неужели ты действительно в это веришь? Господи. — Выражение ее лица изменилось. — Тебе лучше уйти, Джейк. — Она подошла к двери и распахнула ее. — Немедленно.

Джейк остался стоять на месте, прислонившись к подоконнику.

— Нет. Я не уйду, пока не узнаю правду.

— Похоже, ты уже все для себя решил.

Голос Линды звучал холодно. Но поскольку Джейк не двинулся, она отпустила дверь, чтобы та захлопнулась, и села на диван.

— Кто сказал тебе эту чушь?

— Ты не знаешь этого человека.

— Друг?

Джейк вспомнил ненависть, блеснувшую в глазах Элеоноры, когда она повернулась от кухонной раковины и посмотрела на него. Он вздрогнул.

— Не совсем. Нет. Не друг.

Линда пожала плечами.

— Вот видишь.

Джейк закрыл глаза и потер лоб.

— Зачем ей лгать?

— Откуда я знаю? Может, от злости или из ревности.

— Из ревности?

Линда окинула его внимательным взглядом.

— Ты очень привлекательный мужчина, Джейк. Хотя, должна сказать, — ее голос стал чуть мягче, — что сейчас у тебя довольно отталкивающий вид.

— Голова болит, — пробормотал он.

— Бедняжка. — Она похлопала по дивану рядом с собой. — Иди сюда. Иди же, Джейк. И перестань сердиться — не удивительно, что у тебя разболелась голова.

Он неохотно сел на диван.

— Закрой глаза, милый.

Кончиками пальцев она начала массировать ему виски. Головная боль постепенно отступала, и Джейк попытался вспомнить точную последовательность событий на Холланд-сквер. Элеонора настояла, чтобы он съел ужин, приготовленный для Гая, затем взяла его за руку (что шокировало его само по себе, поскольку до этого их физический контакт ограничивался прощальным рукопожатием), а затем начала флиртовать с ним. Трудно поверить, но это правда: Элеонора Невилл флиртовала с ним.

— Лучше, милый?

— Да. Спасибо.

Расслабленное состояние, в которое он погрузился благодаря прикосновениям рук Линды, оказалось неожиданно приятным. «Элеонора придумала все это, потому что разозлилась на меня и хотела причинить мне боль». Эта мысль принесла огромное облегчение. Он начал вставать с дивана.

— Мне пора идти.

— Что за глупости. На улице льет дождь. Куда ты пойдешь в такую погоду?

Линда ладонью толкнула его обратно на диван.

— Раз это не правда…

— Джейк.

Она заставила его замолчать, прижавшись губами к его губам. Он почувствовал, как тонкие пальчики расстегивают пуговицы его рубашки, как Линда садится верхом к нему на колени, лицом к лицу, и позволил физическому желанию взять верх и утопить остатки мучительных сомнений. Скользнув под холодный шелк пеньюара, он провел руками по ее обнаженному телу.


В пять утра Фейт вошла в дом, бросила в прихожей сумку и направилась в кухню. Наполняя водой чайник, она услышала позади себя какое-то движение. Вздрогнув, она резко обернулась и прошептала:

— Руфус? — Затем вгляделась в сидящего у стола мужчину. — Джейк. — Она смогла разглядеть лишь бледное сияние его волос и отблеск света на ободке стакана. — Что, электричество опять отключили?

— Не знаю, не проверял.

Фейт нащупала выключатель: свет залил комнату. Джейк сидел за столом, упираясь подбородком в сжатые кулаки. Перед ним стояли бутылка и стакан.

— Выпьешь, Фейт?

Она покачала головой.

— Нет, спасибо. Я не ожидала, что ты приедешь так скоро. — Она бросила на стол свой противогаз и сняла плащ. — Что ты делаешь?

— Думаю. — Он поднял на нее глаза. — Удивлена?

Чувство тревоги, охватившее Фейт вчера в парке, во время гнетущей духоты перед дождем, вспыхнуло снова.

— Ты пьян, Джейк. Ложись спать.

Он не обратил внимания на ее слова.

— Я пытаюсь разобраться. — Он поднес стакан к губам, рука его дрожала. — Пытаюсь сделать обоснованные выводы из имеющихся фактов. — Он улыбнулся, глядя на сестру, но улыбка не коснулась холода его голубых глаз. — Это требует некоторых усилий. Я ведь из тех, кто сначала делает, а потом думает, правда?

— Каких фактов? — спросила Фейт. — В чем ты пытаешься разобраться?

Джейк неуклюже поднялся, подошел к задней двери и открыл ее. Дождь стучал по ступенькам и струйками просачивался в кухню.

— Видишь ли, Фейт, я приехал вчера. Я искал тебя. И Гая. Поэтому я пошел на Холланд-сквер. Но Гая не было.

— Он был со мной. Руфус, Гай и я… мы пошли на пикник в парк. Закрой дверь, Джейк. Свет виден…

Стоя в дверном проеме, он подставил лицо дождю. Капли воды стекали по губам, носу, подбородку.

— Но Элеонора была там, — продолжил он. — Поэтому я поговорил с ней. Точнее, она со мной.

Фейт стиснула руки.

— Джейк.

Он резко повернулся к ней. Плечи его рубашки потемнели от дождя.

— Элеонора дала мне выпить. И накормила.

— Джейк. — Фейт неожиданно испугалась. — Что случилось?

— Ничего. — Его взгляд нельзя было бы назвать осмысленным, и в нем не было никаких эмоций. — Ничего не случилось, — повторил он. — Элеонора накормила меня вкусным ужином, и мы немного поговорили. А затем…

— Что тебе сказала Элеонора? — перебила его Фейт. — Что-то про Гая?

— С Гаем все в порядке. Я так думаю. Впрочем, я его не видел. Она заставила меня съесть его ужин. — Джейк поежился. — Это было забавно, но я все время вспоминал сказку про Ханса, Гретель и старую ведьму. Мне казалось, что она откармливает меня, чтобы посадить в печь. Но про Гая она почти не вспоминала. Нет, она рассказала мне про папу.

— Про папу?

Фейт была в изумлении.

— Элеонора сказала мне, что у папы связь с Линдой Форрестер.

В голове у Фейт стало холодно и пусто. Она смотрела на Джейка, а он на нее — широко раскрытыми глазами.

— Элеонора — сука. Я не понимал этого раньше. Бог знает, почему Гай женился на ней. В общем, я пошел к Линде. Она все отрицала, и я решил, что все в порядке и, конечно, папа так бы не поступил. Он ведь не пошел бы на это, правда? — Джейк нахмурился. — Но когда я ушел от Линды, я начал думать, а что еще она могла сказать? «Да, Джейк, я уже полгода сплю с твоим отцом», — произнес он фальцетом, пародируя женский голос.

— Это сплетни, Джейк, — прошептала Фейт. — Гнусные сплетни.

И вдруг ей стало плохо — она вспомнила разговор в парке. Джейк, видимо, заметил, как изменилось ее лицо.

— Что с тобой? — Он подошел к ней. — Что?

Фейт покачала головой.

— Ничего.

Он схватил ее за плечи и встряхнул.

— Рассказывай.

Слезы брызнули из ее глаз.

— Одна знакомая говорила мне, что у Линды роман, вот и все. Она не знала, с кем. Джейк, мне больно!

Он уронил руки. Лицо его было пепельно-серым.

— Все это ложь, Джейк, — причитала Фейт, глядя, как он торопливо застегивает пуговицы рубашки. — Чудовищная ложь. — По ее лицу текли слезы. — Папа не смог бы поступить так с мамой. Он любит ее!

Джейк сгреб со стола свои ключи и мелочь, сунул в карман и схватил куртку.

— Куда ты, Джейк? — крикнула Фейт ему вслед.

Но единственным ответом был звук хлопнувшей двери.


Он ждал в дверном проеме напротив дома Линды Форрестер. Если понадобится, он будет ждать вечно, решил Джейк.

Он вспоминал очевидное изумление Линды, обиду в ответ на его обвинения, внезапный порыв сочувствия. Вспоминал, как кончики ее пальцев гладили его лоб, отвлекая; как прижималось к нему ее податливое мягкое тело, вытесняя из головы все мысли. Слишком просто, с яростью думал он. Слишком просто.

Время от времени еще грохотал гром, и улицы то и дело освещались вспышками молний. Дождь стучал по тротуару и стекал в водосточные канавы. Гроза была подходящим аккомпанементом к событиям последних суток. Стоя в засаде, Джейк курил сигарету за сигаретой и ждал. Кто-то спешил домой с ночного дежурства, громыхала телега молочника, скользили на мокром асфальте шины велосипеда, на котором мальчишка развозил газеты.

Затем он увидел черное пальто и шляпу, на расстоянии услышал звук знакомых шагов. Джейк бросил окурок на тротуар, раздавил его каблуком и глубже вжался в тень. Сквозь сиреневый грозовой сумрак он увидел, как отец нажал кнопку звонка квартиры Линды Форрестер. Через некоторое время в темной щели открытой двери мелькнул водопад светло-лунных волос. Пряди этих волос Джейк пропускал сквозь пальцы прошедшей ночью, прижимался к ним губами. Воспоминание заставило его вздрогнуть.

Джейк увидел, как Линда бросила быстрый взгляд налево и направо вдоль улицы. Проверяет, не следит ли он за ней: он заставил ее нервничать. Из складок плаща Ральфа появился потрепанный букет цветов. Они поцеловались. Джейку стало не по себе. Затем отец ушел. «Не сегодня, милый» — значит, она держит его на поводке.

Он услышал щелчок закрывшейся двери и подождал, пока Ральф не скроется за углом. Затем перешел дорогу и нажал на звонок.

В этот раз Линда не сняла дверную цепочку перед тем, как открыть дверь. Увидев шок на ее лице, Джейк вставил в дверной проем ботинок и плечо, прежде чем она успела захлопнуть дверь.

— Джейк…

— Я хочу знать, зачем ты взяла в любовники моего отца? Назло мне?

Она попыталась овладеть собой и коротко усмехнулась.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Джейк.

— Это достаточно простой вопрос. Ты решила завести любовную связь с моим отцом, чтобы наказать меня за то, что я отвернулся от тебя? Видишь ли, мне трудно поверить, что ты не смогла устоять перед его стареющим телом. Или у тебя склонность к пожилым мужчинам? В конце концов, бедняге Гарольду тоже около пятидесяти. Хотя считается, что ты вышла за него из-за денег.

Позади Линды открылась дверь квартиры на первом этаже и оттуда высунулась чья-то голова.

— Извините за беспокойство, миссис Локвуд, — защебетала Линда, — это не надолго. — Потом прошипела: — Убирайся, Джейк.

Он не двинулся с места.

— Я не уйду, пока ты не скажешь мне правду.

Веки Линды дрогнули, она улыбнулась.

— Боюсь, ты все неправильно понял, Джейк. Если ты сейчас видел меня и Ральфа, это еще ничего не значит…

— Не надо. Черт побери, Линда. Возможно, я глуп, но не настолько.

Выражение ее лица изменилось.

— Вообще-то, это не твое дело, Джейк. Мы с Ральфом взрослые люди. Наши отношения тебя не касаются.

— Может быть, они не касаются и моей матери?

Линда пожала плечами.

— Ральф ведет себя как свободный мужчина. Я уверена, что я у него не первая.

Гнев буквально душил Джейка, ему трудно было говорить.

— Тебе не понравилось, что я пренебрег тобой, так? Поэтому, когда появился мой отец, ты нашла легкий способ свести со мной счеты. Вряд ли он интересует тебя по-настоящему. Еще один трофей — и только.

В ее спокойных чертах промелькнул ответный гнев.

— Я думаю, прошедшая ночь кое-что для тебя значила, Джейк. — Ее глаза, бледные мерцающие осколки кристалла, смотрели прямо на него. — Ты хочешь знать правду, Джейк? Тогда я скажу ее тебе. Правда в том, что я взяла Ральфа в любовники от скуки. Я скучала — от этой унылой войны, унылой еды, унылой одежды, от того, что нас всех заперли в этой унылой стране. В Ральфе есть что-то освежающее и забавное. Знаешь, Джейк, это приятно возбуждает — то, что я смогла получить вас обоих. Щекочет нервы. Отец и сын — такого у меня, кажется, еще не было. — Увидев выражение его лица, она рассмеялась. — Перестань, дорогой, неужели тебя так смущает мысль о том, что ты пошел по стопам своего отца?

Перед Джейком внезапно вспыхнуло живое и яркое видение — Линда, нагая, верхом на нем. Он прошептал:

— Если ты еще хоть раз встретишься с моим отцом, я убью тебя. Запомни это.

И, не в силах больше выносить ее близость, зашагал прочь.

В бледном свете раннего утра Джейк бесцельно бродил по умытым грозой улицам. У него не было ненависти к Линде. Он ненавидел двоих. Отца и себя.


Фейт верила в то, что она права. Невозможно, чтобы отец был любовником Линды Форрестер. Ральф не мог изменить Поппи. Он ссорился, дулся, сбегал в компанию обожавших его друзей, но не изменял. И все же сомнения оставались. В течение всей ночи воспоминания тоскливо раскручивались в ее голове, как старая затертая кинохроника. Ральф за ужином у Линды, окруженный лебезящими друзьями Бруно. Ральф в Херонсмиде, скучающий, замкнутый, недовольный. Выражение в глазах Поппи, когда она сказала: «Я думала, он живет у тебя».

В восемь часов она провела расческой по волосам, плеснула на лицо холодной воды и направилась на Куин-сквер. После ночного дождя улицы блестели лужами. В небе плыл сорванный грозой аэростат воздушного заграждения, весь в серебристых заплатках. Фейт позвонила в квартиру Линды Форрестер, но ответа не было. Подождав немного, она пошла в сторону Блумсбери и увидела телефон-автомат.

Войдя в будку, Фейт в задумчивости уставилась на телефон. Если она позвонит Бруно Гейджу или его друзьям и сумеет отыскать отца, что она ему скажет? «Па, это Фейт. Это правда, что ты спишь с Линдой Форрестер?» Так и не набрав ни одного номера, она вышла из телефонной будки.

Сквозь облака пробилось солнце, утешая ее. Наверное, Джейк неправильно понял Элеонору, сказала она себе, либо Элеонора неправильно интерпретировала то, что увидела. Вероятно, Элеонора, с ее традиционными взглядами, стала свидетельницей дружеского поцелуя и ошибочно приняла его за нечто большее. Фейт решила отправиться на Холланд-сквер.

Элеонора налила ей чаю и взбила диванные подушки перед тем, как предложить сесть. Фейт подыскивала слова для того, чтобы начать разговор, когда Элеонора, стоя к ней спиной и убирая с пианино листы с нотами, сказала:

— Я очень рада, что вы зашли, Фейт. Я намеревалась поговорить с вами.

Фейт сделала такое резкое движение ложкой, что чай выплеснулся на блюдце.

— О вчерашнем вечере?

Элеонора положила ноты на табурет.

— Простите, дорогая?

— Вы хотели поговорить со мной о том, что сказали Джейку?

Элеонора выглядела озадаченной.

— Я хотела поговорить с вами о Гае. Было бы лучше, если бы вы не отнимали у него столько времени, Фейт, — сказала она негромким доверительным тоном. — Понимаете, он так занят и так устает. Поскольку сам он ничего вам не скажет, я должна сделать это вместо него. Вы ничего не имеете против, Фейт?

Сердце Фейт заколотилось.

— Разве я отнимаю у него время? — растерянно переспросила она.

— Да. Гай знает, насколько вы зависите от него. Он чувствует себя обязанным заботиться о вас.

«Гай чувствует себя обязанным заботиться». Фейт сидела молча и неподвижно. Ее лицо горело. Она вспомнила, как Гай успокаивал ее, когда она думала, что сошла с ума, как он нес на вокзал ее сумки, как лечил раненую собаку.

— Он чувствует, что должен вернуть долг вашей семье, — добавила Элеонора. — Он знает, как тяжело вам адаптироваться к жизни в Англии. Иногда я думаю, — она коротко рассмеялась, — что это чувство долга… его совесть… огромное бремя для него.

Странно, как несколько слов могут представить прошлое совсем в другом свете. Впервые Фейт увидела себя неудачницей, человеком, заслуживающим жалости.

— У Гая нет никаких обязательств по отношению ко мне, — прошептала она. — Никаких.

— Еще чаю, Фейт? Нет? А я, пожалуй, выпью еще чашечку. — Элеонора налила молока из кувшина. — Понимаете, Гай часто увлекается, поддается порывам. Я боюсь, что его довольно легко увлечь.

Фейт заставила себя посмотреть в эти непрозрачные темные глаза.

— Что вы хотите сказать, Элеонора?

— Ну… — Она снова коротко усмехнулась. — Мне трудно говорить об этом. Жене тяжело признаваться в том, что ее муж может быть в некотором отношении… слаб.

Казалось, что в большой просторной гостиной не хватает кислорода. Фейт захотелось немедленно уйти.

— Я понимаю, Фейт, что ваши принципы — принципы вашей семьи — отличаются от моих, — продолжила Элеонора. — Наверное, вы считаете меня старомодной брюзгой.

Опять этот короткий смешок.

— Нет. Нет, конечно. — Фейт сглотнула слюну. — На самом деле, я всегда восхищалась вами, Элеонора. Но я не понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите о «принципах моей семьи».

— Неужели не понимаете?

Фейт сообразила, что попала в ловушку.

— Вы намекаете… на моего отца?

Элеонора молча пила чай.

— Вы ошиблись, Элеонора, — гневно сказала Фейт. — То, о чем вы вчера рассказали Джейку, не может быть правдой.

— Это правда. — Голос Элеоноры стал резким. — О, это правда. Может быть, я не так опытна, как вы, мисс Мальгрейв, но, уверяю вас, я не ошиблась в том, что видела. И решила, что лучше предупредить Джейка. Развод — такая постыдная вещь, не так ли? Хотя, быть может, в чем-то я ошибаюсь. Быть может, Мальгрейвы смотрят на это иначе. Французы, кажется, не осуждают внебрачных связей. А ваша семья так много путешествовала…

Фейт встала, пытаясь унять дрожь в ногах. Но Элеонора положила руку ей на плечо и усадила обратно в кресло.

— Я верю в постоянство и преданность, мисс Мальгрейв. И в силу духа. — Элеонора смотрела на Фейт предостерегающе, ее голос был негромок, но тверд. — И Гай тоже верит в это. Разница между нами в том, что его можно увлечь, ввести в заблуждение. Жить так, как живет ваша семья, для него было бы невозможно. Он бы разрывался на части. Ему нужна моя забота и порядок, который я создала для него. Возможно, Гай не понимает, насколько ему это необходимо, но это так. Он любит свою работу и своего сына. Он думает, что мог бы предпочесть другой образ жизни, но если он потеряет все то, что дала ему я, он погибнет. Видите ли, — Элеонора повернулась, и Фейт впервые заметила холодную неприязнь в ее глазах, — видите ли, я хорошо его знаю.

Голос Фейт был спокойным, негромким.

— А вы любите его?

Элеонора приподняла брови.

— Я уже устала объяснять вам, мисс Мальгрейв, что это не ваше дело.

Фейт собрала всю свою храбрость.

— Возможно, это не мое дело, Элеонора, но оно должно быть вашим.

Самообладание Элеоноры улетучилось.

— Как вы смеете! Как смеет кто-то вроде вас вмешиваться в мои дела! — Элеонора встала. — Я думаю, вам следует уйти, мисс Мальгрейв. И запомните: ни вы, ни один член вашей семьи больше не переступит порог этого дома.


После того как Тьери привез ее обратно в Комптон-Деверол, Николь старалась быть хорошей женой. После обеда она отдыхала, как было предписано доктором: сидела на диване, играла с котенком, которого подарил Тьери, и читала романы. Она даже попробовала вязать детские вещи — она слышала, что именно этим должны заниматься будущие матери, — но петли сползали со спиц, а пряжа запутывалась. Когда к концу недели получился примерно дюйм дырявого грязно-серого полотна, Лаура Кемп тактично забрала у нее сумочку с рукоделием и сама связала детскую кофточку.

Николь пыталась развлечь себя, но на самом деле ужасно скучала. В школе для девочек, размещенной в Комптон-Девероле, были летние каникулы, поэтому в огромном, отдающем гулким эхом доме не было никого, кроме нее самой, экономки и Лауры. Экономка была глуха, а Лауре приходилось проводить много времени в саду и огороде, потому что, если бы она этого не делала, они остались бы голодными. Время от времени с аэродрома в Боском-Дауне приезжал Тьери. Он играл с Николь в карты и возил ее на машине на прогулки по окрестным местам. От Дэвида ничего не было слышно с мая.

Огромный живот давил ей на ребра, и все время болела спина. Сжав зубы, Николь терпела все это и не жаловалась. Фейт она писала длинные письма:

«Я похожа на кита… Я больше не могу принимать ванну — нужен подъемный кран, чтобы погрузить меня туда и вытащить обратно».

Николь проводила время, играя на фортепьяно и бродя по дому и саду. Но предки Дэвида неодобрительно наблюдали за ней с темных портретов с потрескавшейся от времени краской, и история этого дома, поначалу казавшаяся ей такой романтичной, начинала угнетать ее. Бежать отсюда было некуда, учитывая, как неискоренимо вжились Кемпы в это место. Их эмблема — три звезды и довольно грозного вида грифон — была выгравирована на столовом серебре, вырезана на каминной полке, и ее можно было разглядеть, уже выцветшую, на потолке большого зала. Внутри этих старинных стен Николь чувствовала себя скованной, подавленной, попавшей в капкан.

Она вернулась к попыткам сосчитать все окна в доме. Ежедневно она медленно обходила все здание. Николь сказала себе, что если число окон будет четным, родится мальчик и тогда она оправдает надежды Дэвида, и все будет хорошо. Но сколько бы она ни старалась, ответ никогда не сходился.

Родильный дом, в котором Лаура заказала для нее место, прислал ей брошюру под названием «Ваш ребенок». Открыв ее, Николь увидела краем глаза ужасный рисунок и немедленно захлопнула. Крестьянские женщины в деревнях Средиземноморья рожали детей, не читая книг; Николь решила поступить так же. Когда Лаура пыталась поговорить с ней о предстоящих родах, она притворялась, что слушает, но на самом деле думала о чем-нибудь приятном, например, о лошадях или о музыке. Она знала, что надо собрать вещи для родильного дома, но не спешила. Ей было неприятно даже думать об этом, и потом, до срока оставалось еще три недели.

Лаура собралась в Солсбери за покупками. Николь намеревалась поехать с ней, но было слишком жарко, и мысль о поездке в душном, битком набитом автобусе была невыносима. Лаура внимательно посмотрела на нее и спросила, как она себя чувствует — покупки можно было отложить до завтра, — но Николь улыбнулась и заверила, что все в порядке. Она не сказала Лауре, что чувствует себя как-то странно, не то чтобы плохо, но странно, и что боль в спине проявлялась сегодня сильнее, чем обычно. Глубокая, пульсирующая боль. Она помахала Лауре вслед и пошла обратно в дом. Побродив по комнатам, она дошла до детской, где стояли колыбелька, детская ванночка и кресло. Николь решила, что комната выглядит довольно уныло, вспомнила о купленной в Лондоне картине, отыскала ее в своем ящике и, вбив гвоздь, повесила на стену. Яркие цвета, розовые, оранжевые и золотые, сделали комнату чуть веселее. В сундуке на лестничной площадке она обнаружила несколько отрезов материи — шелка, атласа и чудесной старинной парчи — и задрапировала колыбельку и окно. Потом пошла в сад, собрала охапку роз и расставила их в вазах по всей комнате.

К тому времени, когда Николь закончила украшать детскую, боль в спине усилилась. Спускаясь по лестнице вниз, она вынуждена была останавливаться и хвататься за перила, потому что боль нарастала, закручиваясь, как пружина, готовая распрямиться в любой момент. Николь заметила, что с каждым приступом живот напрягается и твердеет. Все ли с ней в порядке? Бросив взгляд на часы, она увидела, что сейчас полдень. Лаура сказала, что вернется к трем. Внезапно почувствовав себя очень одинокой, Николь решила разыскать экономку, но, пройдя по всем комнатам, так и не нашла ее. В столовой она обнаружила, что, стол к обеду накрыт на одного человека: холодная телятина, пирог с ветчиной и салат на блюде под крышкой. Рядом лежала записка: «Десерт в кладовой». Николь совсем забыла, что у экономки сегодня выходной.

Есть она не могла, ее мутило. Она ужасно боялась, что боль как-то связана с ребенком. Хорошо бы, если бы рядом была мама или Фейт. Одиночество и осознание того, что, если она закричит, никто ее не услышит, казалось, усиливали боль. Николь больше не могла оставаться в пустом гулком доме и решила снова заняться подсчетом окон. Выйдя на улицу, она побрела вдоль фасада. Верная Минни прыгала у ее ног. Николь считала окна очень тщательно, решив наконец получить правильный результат. Сделав круг, она насчитала сто пятьдесят семь окон, нечетное число, и сказала себе, что, должно быть, ошиблась. Наверное, она пропустила одно из слуховых окон или смешное круглое оконце на чердаке. Она начала снова, запрокидывая голову и прикрывая ладонью глаза от солнца. Боль стала по-настоящему ужасной. Сильнее, чем в тот раз, когда она упала с лошади и сломала руку, или когда в Неаполе у нее нарывал зуб. Ей хотелось разрыдаться, но она заставила себя продолжить подсчет. Если ребенок должен родиться так скоро, ей надо точно знать число окон.

Сто пятьдесят пять, сто пятьдесят шесть, сто пятьдесят семь. Обхватив руками живот, Николь стояла и смотрела вверх. Вдруг она услышала звук мотора. Шурша колесами по гравию, машина остановилась перед домом. Николь посмотрела на водителя и закричала:

— Дэвид!

Он побежал к ней через двор.

— Николь, что ты делаешь здесь в такую жару?

— Считаю окна. — Ее охватила слабость.

— Идем в дом.

— Я не могу. — Чтобы не упасть, она уцепилась за стебли плюща, прикрывающего стену. — Дэвид, со мной что-то ужасное. Такая боль.

— Николь, у тебя начинаются роды, вот и все, — мягко сказал он, обнимая ее и прижимая к себе. — Где твой чемодан с вещами?

— Я его еще не собрала.

— Это неважно. Думаю, тебя лучше сразу отвезти в родильный дом. Ты можешь идти?

— Не знаю, — сказала она.

Дэвид подхватил ее на руки, усадил на пассажирское сиденье и отвез в Солсбери.

В родильном доме ее посадили в кресло-каталку и повезли по длинным, выложенным кафельной плиткой коридорам. Николь хотела, чтобы Дэвид остался с ней, но ему не позволили. Медсестра выразила недовольство, узнав, что у Николь нет с собой вещей. Ее искупали, облачили в ужасную больничную сорочку и совершили над ней такое, о чем стыдно рассказывать. Когда она начала возмущаться, ей велели замолчать. Потом пришел доктор и стал щупать, осматривать и делать еще более унизительные вещи. Закончив, он весело сказал:

— У вас есть еще несколько часов, миссис Кемп. Ребенок должен появиться к утру.

Николь посмотрела на часы. Половина шестого вечера. Она не могла поверить, что все это будет тянуться еще так долго. Ее тело разрывалось. Лежа в одиночестве на холодной высокой кровати, она смотрела, как стрелки часов медленно движутся по кругу. Долгое время к ней никто не заходил, но когда она, в конце концов, начала кричать и сыпать проклятиями, тут же появилась медсестра и резко сказала:

— Ваш супруг в коридоре, миссис Кемп. Неужели вы хотите, чтобы он слушал все это?

Николь затихла. Она вспомнила правила Мальгрейвов: никогда не показывать, что происходящее тебя беспокоит. Боль стала сильнее, чем можно было представить, но Николь не издала ни звука. Она перестала спрашивать о Дэвиде, перестала смотреть на часы, в конце концов даже перестала замечать боль. Врачи и медсестры суетились вокруг нее, но она не обращала на них никакого внимания, и когда ей на лицо положили маску, она провалилась в какое-то темное тихое место внутри себя. Волны сознания набегали и отступали. То она была в этой кошмарной темноте, то в Ла-Руйи, плыла в лодке по зеленому озеру вместе с Фейт, Джейком и Гаем.

К тому моменту, когда ребенок родился, ночное небо начало светлеть. Младенца вытащили из нее металлическими щипцами. Николь услышала шлепок и крик, затем закрыла глаза и отключилась.


Гай поджидал ее у входа на станцию «скорой помощи». Фейт не видела его, пока он не вышел из тени.

— Господи, Фейт. Я ищу тебя весь день. Где ты была?

Она пожала плечами.

— В разных местах.

Вряд ли она смогла бы вспомнить это. Зато помнила каждое слово из утреннего разговора с Элеонорой. Фейт попыталась пройти мимо Гая и войти в здание, но он схватил ее за руку.

— Мне надо поговорить с тобой.

Она остановилась, спиной к нему.

— Пусти меня, Гай.

— Я же сказал, мне надо с тобой поговорить.

Одна из девушек из вечерней смены задержалась в дверях и уставилась на них.

— Мне пора на работу. Уже шесть часов.

Гай, с совершенно убитым видом, отпустил руку и прислонился плечами к оштукатуренной стене у крыльца.

— Пожалуйста, Фейт. Давай поговорим.

В голове Фейт эхом прозвучал голос Элеоноры: «Гай знает, насколько вы зависите от него. Он чувствует себя обязанным заботиться о вас». Она пожала плечами.

— О чем ты хочешь поговорить, Гай?

— Не здесь.

Мимо все время сновали люди, одни входили на станцию, другие выходили.

— Тебе незачем беспокоиться обо мне. — От усталости и недосыпания у Фейт кружилась голова, но она заставила себя улыбнуться и продолжила неестественно бодрым тоном: — Ты ничем нам не обязан, Гай. Мы отлично справляемся сами.

Он посмотрел на нее непонимающим взглядом.

— Черт возьми, я не знаю, о чем ты говоришь, но если ты не уделишь мне пять минут для разговора наедине, я спалю это здание.

Он вынул из кармана зажигалку и щелкнул ею.

— Господи, — пробормотала Фейт, глядя на язычок пламени.

Позади станции «скорой помощи» был небольшой дворик, где стояли мусорные баки, лежали мешки с песком и висели пожарные ведра. Туда она и провела Гая. Снова начал накрапывать дождь. Гай поднял воротник куртки.

— Я хотел спросить тебя кое о чем, — сказал он. По его лицу стекали капельки воды. — Я хотел поговорить с тобой вчера, но не смог, потому что мы были не одни.

Фейт посмотрела на него внимательно. Он был небрит, под глазами — темные круги.

— О чем ты хотел спросить меня, Гай?

— Мне надо знать, как ты относишься ко мне.

Его слова прозвучали резко и отрывисто.

Фейт обхватила голову руками. Она думала о Джейке, Ральфе, Поппи и ужасном разговоре с Элеонорой, обо всей этой чертовой неразберихе. Ее охватила жуткая усталость.

— Я не могу выразиться более четко, — добавил он.

Глядя в его мрачное сердитое лицо, Фейт решила, что Элеонора права. Гай действительно через силу пытается выполнять придуманные им утомительные обязательства по отношению к их семье.

— Я хочу знать, либо мы с тобой друзья — что-то вроде названых брата и сестры, либо…

Фейт вжала голову в плечи. Слезы жгли глаза, дождь стекал за воротник. Она едва могла говорить.

— Я никогда ничего у тебя не просила, Гай. — Ее голос дрожал. — Да, был тот случай с собакой… и когда я заболела… и в Ла-Руйи, когда меня укусила змея… Но не думай, что это твоя обязанность…

Он взмахнул руками и раздраженно воскликнул:

— Господи, что ты там бормочешь? Я пытаюсь объяснить тебе, что люблю тебя!

Фейт оторопело уставилась на него. Потом прошептала:

— Что?

Кто-то внутри здания забарабанил по стеклу и закричал:

— Мальгрейв! Куда ты запропастилась? Уже десять минут!

Фейт смотрела на Гая широко раскрытыми глазами.

— Повтори это, Гай, — проговорила она с неожиданным нетерпением. — Повтори. Я хочу услышать это еще раз.

— Я люблю тебя, Фейт. — Раздражение в его голосе исчезло, теперь он звучал умоляюще и беззащитно. — Мне понадобилось черт знает сколько времени, чтобы понять это — я оказался невероятным тупицей, — но я люблю тебя.

Первое, что испытала Фейт, — огромное облегчение. Элеонора ошибалась. Нет, Гай пришел к ней не из чувства долга, а потому что любит ее. Сердце приподнялось и взлетело ввысь.

Гай потер руками лицо.

— Но я не имею понятия, как ты относишься ко мне, — с мукой в голосе сказал он. — Мне кажется, что я тебе не безразличен, но я не знаю, насколько.

«Я полюбила тебя, когда мне было одиннадцать лет, Гай, — думала Фейт. — Я полюбила тебя с той минуты, когда ты, в пропыленных ботинках, вошел в кухню в Ла-Руйи. С того мгновения, когда я увидела тебя. Ты улыбнулся мне, и лицо твое осветилось. И с тех пор я все время любила тебя, так или иначе».

Задребезжал оконный шпингалет, кто-то постучал по стеклу.

— Понимаешь, — сказал Гай, — я думал об этом целый день. Ничего не делал, только думал. — Он попытался улыбнуться. — Сегодня утром я едва не наложил гипс на здоровую руку. — Вид у него был совершенно измученный. Тёмные круги под глазами, красная кайма по краю век. — Ты любишь меня, Фейт? Ты любишь меня хоть немного?

Она подошла и положила голову ему на грудь.

— Конечно, люблю, глупый. Разве могу я тебя не любить?

Со сдавленным стоном он обнял ее и поцеловал в макушку.

Обычно человек не сразу осознает, что испытал минуты полного счастья, думала Фейт, но этот момент был именно таким. Она ничего не стала бы менять. Пусть все останется так, как есть: струйки воды из водосточной трубы, стекающие в лужицу под ногами, колючая, как наждак, щека Гая. Только при воспоминании об Элеоноре картина слегка омрачилась и потускнела по краям. Но Фейт закрыла глаза и сосредоточилась на тепле его рук и блаженстве этих мгновений.

Шпингалет задребезжал снова. В окно просунулась голова.

— Инвентаризация, Мальгрейв. Бегом. — Любопытные глаза посмотрели сначала на Гая, потом на Фейт. — Немедленно, Мальгрейв. А не то Дикин разорвет тебя на части.

Мисс Дикин была начальницей станции.

— Мне надо идти, Гай, — пробормотала Фейт и побежала к двери.

— Я не могу больше так! — крикнул он ей вслед. — Я не могу жить во лжи.

Он догнал ее, схватил за плечи, притянул к себе. Фейт было больно дышать, как после долгого бега.

— Завтра утром в парке, — сказала она. — Встретимся под той липой, Гай, в половине девятого. Под липой.


Фейт была рада, что мисс Дикин, ее начальница, устроила инвентаризацию именно сегодня. Когда пересчитываешь карандаши и бинты, не остается времени думать. Она ползала по полу в поисках пропавшей канистры с маслом, и боль в коленках отвлекала ее от воспоминаний об объятиях Гая, а брюзжание мисс Дикин временно стирало из памяти полный ненависти голос Элеоноры.

В шесть утра дежурство закончилось, и Фейт пошла домой. На Махония-роуд было темно и холодно.

— Руфус? Джейк? — крикнула она, но никто не ответил.

Пока она обходила дом, открывая двери в пустые комнаты, ее бросало от восторга к отчаянию. Воспоминания, незаконченные фразы, обрывки мыслей проплывали в голове. Фейт понимала, что ей надо отдохнуть, но не могла и продолжала бродить из комнаты в комнату, не в силах остановиться. Она попыталась вспомнить, сколько часов провела без сна, но сбилась со счета. Примерно двое суток, сообразила она и посмотрела на часы. Половина восьмого.

В спальне Фейт открыла комод и посмотрела на его содержимое. Аккуратно сложенные платья, шарфы, шляпки — яркие напоминания о прошлом. Она провела тыльной стороной руки по шелковым складкам платья от Дуйе. Может быть, когда-нибудь она снова наденет его и пойдет гулять по берегу с Гаем? Или, одетая в бледно-зеленое, цвета нильской воды, платье от Шиапарелли, она будет ужинать с ним при свечах, под звуки негромкой музыки? Фейт осторожно вынула из ящика платье «холли-блю». А что если когда-нибудь он расстегнет эти крохотные перламутровые пуговки и платье спадет с ее обнаженных плеч на пол лилово-голубым облачком крепдешина?

Фейт села на край кровати, прижимая платье к груди, как ребенка. И холодно напомнила себе, что, взяв Гая в любовники, она будет ничем не лучше Линды Форрестер. По отношению к семье Невиллов это будет то же самое, что сделала Линда по отношению к Мальгрейвам. Фейт вспомнила холодную ненависть, мелькнувшую в глазах Элеоноры. Если она станет любовницей Гая, она заслужит эту ненависть. При мысли о Ральфе и Линде ее передернуло. Прижавшись подбородком к коленям, она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Способна ли она унизить Элеонору, как Линда унизила Поппи? Закрыв глаза, Фейт вдохнула лавандовый запах старого платья и призналась себе, что способна. Она снова посмотрела на часы. Десять минут девятого. Чтобы быть в парке вовремя, следует поспешить.

Она уже готова была встать и выйти из комнаты. Но тут вспомнила, как стояла рядом с Гаем в детской комнате на Мальт-стрит и смотрела на ребенка, спящего в колыбельке. Нежные детские черты, любовь в глазах Гая. А как же Оливер? Пусть ей все равно, что думает о ней Элеонора, но может ли она оторвать Гая от маленького сына? Обидеть невинное дитя?

Эйфория вчерашнего вечера угасла, и теперь Фейт видела, что, став любовницей Гая, она поступит нечестно, неправильно, несправедливо. Она заставила себя вспомнить то, что вчера говорила Элеонора. «Ему нужна моя забота и порядок… Если он потеряет все то, что дала ему я, он погибнет». Она вспомнила Гая в Ла-Руйи: аккуратно уложенная одежда в рюкзаке, точные движения рук, когда он разделывал курицу. Фейт с первого дня поняла, что он другой, не такой как Мальгрейвы, что он следует иным правилам. И восхищалась этим. Грызя ногти, она думала: «Элеонора права, Элеонора сказала правду». Возможно, Элеонора не любит Гая, тем не менее она понимает его и у нее есть, что ему предложить: размеренное, упорядоченное существование, которое позволяет ему заниматься любимым делом.

Ни один из Мальгрейвов не имеет склонности к порядку и размеренности, с горечью думала Фейт. Мы идем по жизни на ощупь, натыкаясь на других людей и не замечая этого.

Платье незаметно соскользнуло на пол, а Фейт все сидела, прижавшись лбом к коленям. Она вспомнила, как беременная Николь с огромным животом говорила ей, что уже не уверена в своей любви к Дэвиду. А Джейк? Его продолжительное отсутствие наполняло Фейт страхом.

Наша семья распалась, думала она. У нас никогда не было особенно много корней, а те, что образовывались, мы безжалостно отрубали. Разобщение, которое началось еще в прошлом году во Франции, ускорилось и вырвалось из-под контроля. Теперь под угрозой было то немногое, в чем Фейт была уверена. Брак родителей. Отношения Николь с Дэвидом. Любовь Джейка к отцу. Поспешное бегство из Франции отзывалось отдаленными и разрушительными последствиями. Когда-то Фейт боялась бомбежек, но распад привычных жизненных связей пугал ее еще больше.

Было лишь одно место, где она могла почувствовать себя в безопасности. Она представила липу и плывущие в воздухе парашютики соплодий. «А как же я?» — произнесла она вслух. Она не в силах помочь своей семье, но может ухватить немного счастья для себя. Фейт встрепенулась. Стрелка часов двигалась по циферблату с невероятной скоростью. Двадцать пять девятого. Надо спешить.

Она сбежала по лестнице вниз, схватила с крючка свой жакет и сунула ноги в первые попавшиеся туфли. Ключ от входной двери куда-то запропастился. Может быть, он мне больше не понадобится, подумала она. Может быть, я сюда не вернусь.

Выскочив из двери, она увидела, что из-за угла появилась знакомая фигура. Не Гай. Не Джейк. Поппи.

Поначалу Фейт решила, что Поппи все знает. Мама все знает про папу. Раннее утреннее солнце слепило глаза. Неестественное оживление пропало, вместо этого нахлынула усталость и какая-то опустошенность. Фейт в ожидании прислонилась к двери. Поппи подняла взгляд.

— Фейт, — воскликнула она, задыхаясь от быстрой ходьбы. — Ужасная новость, Фейт.

— Папа? — прошептала она.

Но Поппи оцепенело посмотрела на нее темными омутами глаз на фарфорово-белом лице и покачала головой.

— Дэвид прислал телеграмму. — Голос Поппи дрожал. — Николь родила девочку.

Фейт не могла говорить, чувствуя, как нарастает внутри комочек страха.

— Ребенок очень слабый, — сказала Поппи. — Николь в тяжелом состоянии. О, Фейт, они боятся, что она умрет.


Он ждал до полудня. Листья липы дрожали на жаре, крошечные парашютики, кружась, падали на землю. Окончательно убедившись, что Фейт не придет, Гай пошел к ее дому в Айлингтоне. Дверь открыл Руфус Фоксуэлл. «Она уехала, — сообщил Руфус, — и не сказала, куда».

Гай вернулся на Холланд-сквер. За время ожидания в парке радость перешла в изумление, но сейчас его охватило отчаяние. Путь домой проходил по улицам, заваленным обломками камней, мимо огороженных зданий, поврежденных во время бомбежек. Глядя на кирпичные утесы развалин, Гай думал о том, что любая из этих полуразрушенных стен все же прочнее, чем любовь.

Глава девятая

Поппи провела в Комптон-Девероле две недели, а потом вернулась в Херонсмид. К тому времени Николь была уже вне опасности, и Поппи призналась себе, что чувствует себя неловко в доме Кемпов, несмотря на исключительное гостеприимство Лауры и Дэвида. Поппи казалось, что и сами Кемпы, и их большой дом олицетворяют тот образ жизни, который могла бы вести она. Импульсивный порыв на пляже в Довиле двадцать один год назад и время, прошедшее с тех пор, вырвали ее из этого круга. Когда-то она, принадлежащая к семейству Ванбургов, была ровней Кемпам. Теперь же она бездомная изгнанница, бродяжка. Даже со скидкой на нынешние тяжелые времена, она была не так причесана и не так одета. Иногда она с трудом вспоминала, как правильно пользоваться столовыми приборами, иногда пугалась, что ее выдает речь. Ральф не обратил бы на это внимания, но она, когда-то принадлежавшая к людям этого круга, замечала все свои оплошности.

Как только Николь поправилась настолько, что ее выписали из родильного дома, Поппи засобиралась домой. Ей незачем было оставаться, Фейт и Лаура справятся с уходом за Николь и ребенком. Элизабет была прелестной малышкой, но Поппи сдерживала чувства к внучке. Она признавалась себе, что боязнь потери мешает ей любить. Пять лет назад умер ее четвертый ребенок; летом 1940 года она едва не уехала из Франции без Джейка. Когда пришла телеграмма, сообщавшая о тяжелых родах и плохом состоянии Николь, Поппи охватил безумный страх потерять сразу и дочь, и внучку, и всю дорогу до Лондона она провела в оцепенении, неотрывно глядя в окно поезда.

Остановившись передохнуть у обочины, Поппи поставила на землю чемодан и сделала глубокий вдох. По обеим сторонам узкой дороги расстилалась плоская болотистая пустошь. Вдали тонкой серебристой полоской мерцало море. Хотя сентябрь только начался, казалось, что осень уже тронула пейзаж. Дрожали созревшие головки камыша, и временами налетали порывы холодного ветра. Поппи подумала, что, возможно, она единственное живое существо в этом невыразительном и неярком мире.

Она попыталась вспомнить, когда же в последний раз видела Ральфа. Больше месяца назад, это точно. Он уехал в Лондон за несколько недель до рождения Элизабет, и в течение тех дней, когда жизнь Николь была в опасности, никто так и не сумел его разыскать. Из всех прегрешений Ральфа Поппи меньше всего была готова простить ему именно это. Николь была его любимым ребенком, он баловал, нежил ее и потворствовал всем ее прихотям, но в тот момент, когда она так в нем нуждалась, Ральфа не оказалось рядом.

Поппи снова зашагала по дороге. Вдали показались деревня, церковный шпиль и маленький коттедж, стоящий на окраине, у самого болота. Неожиданно ей ужасно захотелось оказаться дома, в этих знакомых каменных стенах, разжечь камин в гостиной и закрыть дверь, отгородившись от остального мира. Поппи поняла, что стала необщительной. В течение стольких лет постоянно окруженная людьми, теперь она стремилась остаться наедине со своим горем и своим гневом.

Изнемогая под тяжестью чемодана, Поппи свернула на неровную дорожку, ведущую к коттеджу. Открывая калитку, она устало улыбнулась. Крапчатые стены, колышущийся камыш, печальный крик кроншнепа — все казалось таким родным. Войдя в дом, она со вздохом облегчения поставила чемодан и бросила в кресло шляпку и перчатки.

Наливая в чайник воду, она услышала позади себя шаги и резко повернулась. В дверях стоял Ральф. Он выглядел еще более неряшливо, чем обычно: оторванный карман плаща, отклеившаяся подошва ботинка, по-рыбьи приоткрытый рот.

— Как она? — быстро спросил он. — Скажи мне, что с ней все в порядке.

Поппи ответила холодным взглядом.

— Как я догадываюсь, ты говоришь о Николь.

— Ради бога, Поппи… Я схожу с ума от беспокойства.

Ральф смотрел на нее безумными глазами.

— Но ты не побеспокоился приехать, — сказала она, убирая чайницу.

— Я ничего не знал до сегодняшнего дня. Я вернулся вчера вечером. Тебя нет… Ты не оставила записку… А утром пришла эта чертова баба, жена викария, и сказала мне, что случилось. Ей доставило удовольствие сообщить, что моя дочь при смерти. Я пытался позвонить, но связи не было. — Он схватил ее за руку. — Умоляю, Поппи… скажи мне, что она… что она…

В его глазах были слезы.

— Николь выздоравливает, — сказала Поппи. — Ее выписали домой, но она все еще очень слаба.

Она высвободила руку и услышала, как он шепчет:

— Слава Богу. Слава Богу.

Поппи залила кипяток в заварной чайник.

— Где ты был, Ральф? Почему не приехал? Поезда-то ходят.

— У меня нет денег, — пробормотал он.

Он выглядит как попрошайка, подумала Поппи. И холодно спросила:

— Сколько у тебя денег?

— Один шиллинг и три пенса, — признался он. — Пришлось ехать автостопом. Добирался сюда целую неделю.

— Где ты был? — прошипела Поппи.

— Там, сям, — промямлил он.

«Ты был с ней», — подумала Поппи. От ненависти у нее закружилась голова.

— Я вернулся домой. — Он робко коснулся ее плеча. — Я попал в передрягу, Поп.

«Попал в передрягу». Видимо, он ждет, что она простит его, поцелует, обнимет. Как делала всегда.

— У меня болит голова, — сказала Поппи. Она стряхнула с плеча его руку, не в силах выносить его близость. — Я выпью чай в постели. Не сомневаюсь, Ральф, что ты найдешь какую-нибудь еду, если поищешь как следует.


Позднее Фейт часто думала, что если бы Николь не была в таком плохом состоянии в первые несколько недель после родов, то она привязалась бы к своей дочери, возможно, даже научилась бы любить ее. Но сначала она, с посеревшим лицом, неподвижно лежала в палате родильного дома, а потом, в Комптон-Девероле, сидела в постели, обложенная полудюжиной подушек, и, держа под мышкой Минни, смотрела в окно. Забота о малютке Элизабет легла на Фейт и Лауру: они ее кормили, купали, баюкали.

У девочки были прелестные темные волосы, карие глаза и бледная прозрачная кожа. Фейт считала племянницу идеальным ребенком. Та редко плакала, просыпалась для кормления ровно через четыре часа и терпеливо переносила некоторую неуклюжесть, с которой поначалу обращалась с ней тетушка. У нее был жизнерадостный нрав, в шесть недель она уже улыбалась, а в восемь — смеялась. Фейт очень полюбила малышку. Элизабет отчасти заполнила пустоты, которые образовались в ее сердце после расставания с Гаем.

Дэвид вернулся в Комптон-Деверол, когда его дочери исполнилось два месяца. Пока он разговаривал с Николь, Фейт повезла Элизабет в коляске на прогулку. Возвращаясь через рощу обратно, она увидела, что Дэвид шагает по тропинке, и помахала ему рукой. Он бегом подбежал к ней.

— Позвольте мне. — Он взялся за ручки огромной коляски и покатил ее вперед. — И как это вам удавалось объезжать кроличьи норы, Фейт?

— Это почти так же сложно, как водить машину «скорой помощи», — согласилась она.

Дэвид бросил на нее быстрый взгляд.

— Вы собираетесь заняться этим снова?

Она покачала головой.

— Я уволилась. Сообщила им об этом несколько недель назад.

Налетел порыв холодного ветра, сорвав с берез несколько тонких золотистых листиков.

— Пожалуй, это мое самое любимое время года, — заметил Дэвид.

— Действительно, деревья такие красивые.

— Осень идет этому дому, вы согласны? Лето слишком пылко для стареющей красоты.

Фейт рассмеялась. Некоторое время они шли молча, потом Дэвид с тревогой спросил:

— Она лучше выглядит, вам не кажется?

— Николь? Она почти поправилась, — уверенно сказала Фейт. — Вчера она пожаловалась мне, что ей скучно.

— Та ночь… ночь, когда родилась Элизабет… Я думал, я не переживу этого.

Фейт посмотрела на него и воскликнула с нарочитым изумлением:

— Дэвид, да вы совсем поседели!

— Знаю. — Он сокрушенно провел рукой по волосам.

Лес кончился, они вышли на открытое пространство.

— Наверное, в конце недели я уеду, — сказала Фейт.

— Так скоро? Фейт, вы можете оставаться у нас, сколько захотите. Не думайте, что мое возвращение…

Она решительно покачала головой.

— Дело совсем не в этом. Просто теперь, когда Николь чувствует себя лучше, она захочет сама заниматься Лиззи.

Вообще-то, она сказала неправду. У Николь вовсе не было желания нянчить дочь. Но Фейт считала, что, если она уедет, сестра быстрее освоится с материнскими обязанностями. А пока она здесь, Николь будет делать вид, что это не ее ребенок, что Элизабет просто не существует.

— Нам будет не хватать вас, — сказал Дэвид, — но, конечно, у вас есть своя жизнь.

— Конечно.

Фейт вспомнила, как сидела в своей спальне на Махония-роуд, прижимая к груди платье «холли-блю», и пыталась решить, идти ли ей на свидание с Гаем. В конце концов все решил приезд Поппи. Фейт дни и ночи пыталась убедить себя, что решение было правильным. А потому не писала и не звонила Гаю.

— Вы вернетесь в Лондон?

Фейт покачала головой.

— По правде говоря, я понятия не имею, чем буду заниматься. Вот уже несколько недель я ломаю над этим голову. Может быть, пойду служить в армию. Вы только представьте, Дэвид, я в форме цвета хаки ремонтирую танки. Каково?

Он рассмеялся.

— Не знаю, не знаю. Хотя я уверен, что вы сможете заниматься любой работой, которую выберете.

— Самое трудное — сделать выбор, правда? — Она вздохнула. — Я знаю только, чего я не хочу делать. Дэвид, а как вам удается принимать правильные решения?

— Для меня это несложно. Я пошел учиться в Мальборо-колледж, потому что там когда-то учился мой отец, потом по той же причине я поступил в Оксфорд и так далее. А что вы любите делать, Фейт?

Ей нравился Дэвид: такой здравомыслящий, умный, надежный.

— Я люблю быть занятой, — немного подумав, сказала она. — Ненавижу, когда нечего делать. И еще я люблю сама принимать решения.

Они дошли до сада. Фейт села на каменную скамью; Дэвид покачивал коляску со спящей Элизабет.

— Понимаете, — решила объяснить Фейт, — я никогда не ходила в школу. Я боюсь, что если меня начнут спрашивать, какие экзамены я сдала, и я скажу, что не сдавала ни одного, никто не захочет иметь со мной дела. Будет то же самое, что с Джейком.

— А что случилось с Джейком?

— Ему скучно, и из-за этого он все время попадает в какие-нибудь переделки. Когда он был в Лондоне, как. раз перед рождением Элизабет, произошла ужасная вещь, и я боюсь, что… — Она замолчала.

— Расскажите мне, — негромко предложил Дэвид.

Фейт покачала головой.

— Лучше не надо. То, что случилось, бросает тень на нашу семью. — Она улыбнулась. — Вы умеете вызывать людей на откровенность, Дэвид. У вас отлично получилось бы вести допрос.

— Буду считать это комплиментом, — со смехом сказал он. — Так чем занимается Джейк?

— Он в армии, но служба у него занудная. Поэтому он валяет дурака и нарывается на неприятности. Боюсь, что все кончится военным судом и расстрелом на рассвете.

— Скорее уж, маршированием на плацу и чисткой картошки.

— Понимаете, Дэвид, он неглупый парень, но страдает от того, что никому не нужен.

— Если не ошибаюсь, ваш брат свободно говорит по-французски?

— Да, и по-итальянски, и по-испански. Как и все мы.

Дэвид нахмурился.

— Просто безобразие, что такие полезные люди остаются не у дел. Не беспокойтесь, Фейт. Я попробую помочь Джейку.

Элизабет начала хныкать.

— Становится холодно, — заметил Дэвид. — Боюсь, она замерзнет. Пора домой.

Он покатил коляску через лужайку. Фейт медленно пошла следом. Солнце казалось тусклой медной монетой на свинцовом небе.

— А вам стоит подумать о земледельческой армии, Фейт, — сказал Дэвид, обернувшись к ней. — Мне кажется, вам подойдет эта работа.


Фейт сообщила Николь, что собирается покинуть Комптон-Деверол в конце недели. Николь пришла в смятение.

— А как же я? Что я буду делать?

Разговор происходил в небольшой гостиной, окна которой выходили на лужайки и рощи.

— Все то, что ты делала раньше, — твердо сказала Фейт. — Ездить верхом… читать…

— Я прочитала все, что было интересного в библиотеке. Остались только скучнейшие книги вроде «Истории Уилтшира». И потом, я имела в виду, что я буду делать с ребенком.

— С Элизабет, — поправила Фейт. — У нее есть имя. Элизабет.

— Я знаю, — вздохнула Николь. — Это имя ей выбрала не я. Оно ужасно.

— Очень красивое имя. Элизабет Анна Кемп. Звучит так солидно.

Николь встала с дивана и подошла к окну.

— Я собиралась назвать ребенка Эдвардом, в честь отца Дэвида. А второе имя — Фицуильям, в честь мистера Дарси.[40] Это было бы чудесно. — Она рисовала вензеля пальцем на стекле. — Понимаешь, я должна была родить мальчика.

— Может быть, в будущем… — осторожно сказала Фейт.

— Нет. Никогда. Я не хочу больше детей. Ты не представляешь, насколько все это отвратительно. Это должен был быть мальчик. Дэвиду нужен сын.

— Дэвид обожает Элизабет.

— Девочки не наследуют фамильное имя, понимаешь? То есть я его подвела. Кемпы живут в Комптон-Девероле с шестнадцатого века. А теперь из-за меня их больше не будет.

— Если ты будешь проводить с Элизабет больше времени, ты полюбишь ее, а это главное.

Николь пристроилась на подоконнике.

— Но с ней так скучно, Фейт. — Она вздохнула. — Я стараюсь, на самом деле стараюсь. Я кормлю ее, а она засыпает. Я пою ей, и она опять засыпает. Я показываю ей картину, которую я купила для нее, а она не проявляет никакого интереса.

— Просто она еще слишком мала.

— Тогда пусть кто-нибудь другой возится с ней, пока она не подрастет, — решительно заявила Николь. — Я полюблю ее в будущем, когда она станет более забавной. Я знаю, что полюблю. Но сейчас она невозможно скучная. Собаки и то интересней, правда? С собачкой, по крайней мере, можно играть.

Фейт поняла, что проиграла. Она сделала последнюю попытку.

— Если ты научишься заботиться о ней…

— Фейт, от меня не будет в этом никакого толку. — Николь улыбнулась. — Я могу вообще забыть о ней и случайно оставить ее в автобусе или еще где-нибудь. Ты ведь знаешь, что такое может произойти.

— Но…

— Лаура о ней позаботится. Она ее любит. Я буду присылать ей подарки, а когда она подрастет, начну водить ее в театры и в оперу. Ты подберешь ей чудесные платья, Джейк научит ее грести и стрелять…

Глядя на Николь, Фейт думала, что эти два месяца сильно изменили ее внешне. Она стала тоньше, даже выше ростом, а кожа на лице казалась почти прозрачной.

— И что ты собираешься делать, Николь?

— Уехать на некоторое время. Ты ведь знаешь, я не могу долго сидеть на одном месте. Вначале мне очень нравилось здесь, в усадьбе с такой давней историей. Но теперь я чувствую, что этот дом давит на меня.

Она говорила сухим, спокойным тоном. Фейт увидела, что изменения, произошедшие с Николь, были не только внешними: побывав на волосок от смерти, она наконец-то повзрослела.

— Куда ты поедешь?

— Сначала в Лондон. Там масса людей.

Она говорит словами Ральфа, подумала Фейт.

— А Дэвид?

— Дэвида я буду любить всегда. Я хочу ему добра. — Николь соскользнула с подоконника. — Вот увидишь, Фейт, я вернусь. Тебе не о чем беспокоиться.


Николь уехала из Комптон-Деверола в следующем месяце. К тому времени Фейт уже вступила в земледельческую армию, а Дэвид вернулся к своей таинственной работе. Николь сказала Лауре, что собирается в Лондон, чтобы купить белье для малышки и одежду для себя. Она стала более худой, чем была до беременности, и старые платья болтались на ней. Лаура отдала ей все свои талоны на одежду и порекомендовала портниху на Эджвер-роуд, которая отлично перешивает старые платья. Николь обняла свекровь, поцеловала Элизабет и отправилась на станцию.

В поезде, как и всегда в дороге, она почувствовала себя свободной. Словно груз соскользнул с ее плеч. Ей говорили, что женщины не помнят боль, испытанную во время родов, но она убедилась, что это не так. Ее преследовали воспоминания о боли, одиночестве, и что еще хуже — о том состоянии, когда, казалось, ее тело не принадлежит ей. Сейчас она хотела, чтобы все ужасные моменты остались позади.

В Лондоне Николь поселилась в доме на Девоншир-плейс. На следующий день она позвонила работавшей на Би-би-си подруге, и та пообещала помочь ей найти работу. Вечером в дверь постучал Тьери. Он повел ее ужинать в ресторанчик в Сохо. Меню не отличалось разнообразием, но тесный обеденный зал с плотно занавешенными окнами и обвалившейся местами штукатуркой был битком набит свободными от дежурства военными и женщинами. Зажатый в углу пианист играл популярные песни, и публика хором подпевала. Между переменами блюд они танцевали. Остатки депрессии, тяжесть которой Николь постоянно ощущала после рождения Элизабет, улетучились, и Николь повеселела. «В конце концов, мне всего восемнадцать», — напомнила она себе, кружась с Тьери на танцевальном пятачке.

Под утро Тьери проводил ее до дома. Поцеловав ее в тени подъезда, он спросил:

— Разве ты не хочешь пригласить меня войти, Николь?

Она покачала головой.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что ты можешь неправильно это истолковать.

Тьери насупился.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду, Тьери. Ты решишь, что я приглашаю тебя в постель.

— Но разве ты сама этого не хочешь? — В его голосе слышалась обида.

Действительно, ее тело, измученное родами, начало оживать от его поцелуя. Но это ничего не значило.

— Понимаешь, Тьери, я считаю, что близкие отношения возможны только с тем, кого по-настоящему любишь.

Она увидела в его глазах боль. Это было так не похоже на него.

— Тогда зачем ты приехала сюда? Почему не осталась ждать своего мужа в загородном доме?

— Видишь ли, любовь бывает разная. Я думала, что Дэвид будет для меня всем, но этого не произошло. — Она впервые спокойно призналась себе в этом.

— Значит, ты собираешься бросить беднягу, — сказал Тьери, доставая портсигар.

— Лучше сделать это сейчас, разве нет? Тогда он сможет найти себе другую. Я не могу оставаться с Дэвидом, даже если буду продолжать делать вид, что он — моя настоящая любовь. Я подвела его.

Тьери чиркнул спичкой и, прищурившись, пристально посмотрел на нее.

— Каким это образом?

— Я родила девочку, а не мальчика. Дэвиду нужен сын. Поэтому мне лучше расстаться с ним сейчас, чтобы он смог найти женщину, которая родит ему сына.

Некоторое время Тьери молча курил, потом сказал:

— Это всего лишь предлог, Николь.

Она пожала плечами.

— Думай как хочешь. Но это одна из причин, и очень важная. Я знаю, что не смогу быть такой женой, какая нужна Дэвиду. И не смогу быть хорошей матерью для Элизабет. Им от меня не будет никакой пользы. Я старалась, но у меня ничего не вышло. Поэтому мне лучше уйти сейчас. Чем дольше я пробуду с ними, тем тяжелее будет разрыв.

— Но ты не собираешься спать со мной? — спросил он.

— Не сегодня, милый. Может быть, в другой раз, но сейчас мне надо немного побыть одной.

Она сама удивилась этому своему желанию.

Когда два дня спустя, танцуя в клубе «Гвозди», Николь узнала, что Тьери погиб, она не сразу поверила в это. «Сбили над Голландией, — сказали ей. — Упал в море». Она была убеждена, что произошла ошибка, что в любой момент он может войти в комнату и посмотреть на нее своими темными глазами, которые видели ее насквозь. Другие тоже гибли — Джонни, который катал ее на лодке по гладким зеленым водам Эйвона; канадец, научивший ее танцевать джайв, и тот голландский паренек с велосипедом. И еще многие другие. Но ей никогда не приходило в голову, что Тьери может погибнуть. Разве можно брать такую цену с того, кто и так много заплатил?


В начале ноября Фейт стала работать на молочной ферме Руджес, затерянной среди холмов Сомерсета, неподалеку от Тонтона.

Когда она обмолвилась о том, что ее поселили к миссис Фицджеральд, девушки вытаращили глаза.

— Ты знаешь, что она колдунья? — спросила одна из них. — Бетти Лисмор сбежала от нее через неделю и получила комнату у почтальонши.

Дом миссис Фицджеральд стоял среди леса, в конце извилистой грязной дороги. По вечерам там кричали совы-сипухи и слабый свет месяца поблескивал на несимметрично скошенной крыше. К изначально одноэтажному кирпичному зданию пристроили несколько маленьких комнаток, сделанных из деревянных ящиков и выпрямленных молотком металлических коробок. На металлических стенах еще сохранились остатки рекламы тех продуктов, которые когда-то находились в коробках. Вечером, лежа в постели, Фейт читала на стенах: «Кастильское средство против старения кожи»; «Овалтин — лучший напиток для успокоения нервов».

Миссис Фицджеральд соответствовала своему дому. Лет пятидесяти, высокого роста, с седеющими рыжими волосами, закрученными на макушке в небрежный узел. Ее одежда была необычна по стилю и расцветке. Вместо пальто она носила длинную черную накидку — видимо, отсюда и пошел слух насчет колдуньи. Стены дома были увешаны домоткаными полотнами, а на полу лежали полосатые коврики.

Фейт вставала в четыре утра, съедала кусок хлеба с джемом, запивала чаем и ехала на велосипеде на ферму. В промозглом хлеву она чистила коров, мыла им вымя и доила их. Затем молоко надо было разлить в бутыли с помощью хитроумных металлических приспособлений и трубок. От холода у Фейт синели руки. Она завтракала на ферме, потом надо было почистить хлев, вымыть и простерилизовать оборудование. После обеда Фейт неминуемо засыпала на час. Иногда она сворачивалась в клубок прямо в хлеву, рядом с коровами, потому что там было теплее. Затем весь процесс повторялся сначала. В половине седьмого она отправлялась на велосипеде обратно к миссис Фицджеральд, съедала оставленный для нее ужин и снова засыпала.

К концу второй недели, проведенной в Сомерсете, Фейт подсчитала, что она и миссис Фицджеральд обменялись менее чем десятком фраз — отчасти оттого, что миссис Фицджеральд была неразговорчива, отчасти потому, что они редко встречались. Вероятно, так продолжалось бы и дальше, если бы однажды Фейт не надела платье «холли-блю». Как-то вечером она достала со дна рюкзака этот комочек крепдешина, напоминавший ей о лучших днях. Разглаживая складки, она едва не заплакала, но все же сдержала слезы. Вымывшись в оцинкованной лохани перед очагом, Фейт надела платье.

Миссис Фицджеральд вошла в кухню, когда Фейт ужинала. Остановившись, она внимательно присмотрелась к ней и сказала:

— Боже мой. Платье от Пакен.

— Да, от Пакен, но слегка побитое молью.

На подоле действительно было несколько крошечных дырочек.

— Выглядит гораздо лучше, чем те ужасные брюки.

— Но в брюках теплее, — рассмеялась Фейт.

Миссис Фицджеральд поставила на стол несколько банок.

— Когда я была моложе, у меня было пальто от Пакен. Я обожала его. Носила до тех пор, пока оно не развалилось.

— Это платье принадлежало моей подруге, которая жила во Франции.

— Какая щедрая подруга — подарить такое платье.

— Женя отдала его мне для моей коллекции. Я называю его «холли-блю». Знаете, есть такая бабочка-голубянка.

— А что за коллекция?

— Я люблю старинную одежду, — объяснила Фейт. — У меня были десятки платьев. Уезжая из Франции, я смогла взять с собой совсем немного. Пару платьев от Фортуни, которые я нашла на уличном рынке в Марселе, красивое платье от Дуйе и еще несколько вещиц.

— Какая ты удивительная девушка, — сказала миссис Фицджеральд. — Я думала, ты такая же скучная, как все остальные. Последняя из девушек, которая жила здесь, едва завидев меня, пряталась в своей комнате. Мне казалось, что я живу с мышью.

— Понимаете, они считают вас колдуньей.

Миссис Фицджеральд расхохоталась.

— Наверное, они видели, как я собираю травы при луне.

Она взяла одну из банок, открыла ее и подала Фейт.

— Лишайник, — сказала Фейт, заглянув в банку.

— Да, лишайник.

— А его обязательно надо собирать при луне?

— Конечно, нет. Но днем, пока светло, я сижу за ткацким станком, поэтому иногда приходится собирать растения вечером. Для красителей, детка, — нетерпеливо пояснила она. — Бразильское дерево дает красный цвет, вайда — синий, резеда — желтый… А от лишайника получается чудесный коричневатый оттенок.

Фейт посмотрела на коврики на полу и домотканое покрывало, накинутое на старый диван.

— Вы сами сделали все это?

— Да. Тебе нравится?

— Чудесные вещи.

— Но не настолько чудесные, как платье от Пакен. Какой изумительный цвет! Как бы я хотела воспроизвести его… — Она, прищурившись, вглядывалась в тонкий шелк. — Но тебе надо надеть кофту, а то замерзнешь. Давай-ка выпьем.

Фейт увидела, что она наливает отнюдь не чай.

— Вино. Как замечательно.

— Сначала попробуй. Оно из пастернака. Я сама его сделала. Урожай прошлого года.

Миссис Фицджеральд наполнила два стакана и подала один Фейт. Затем села на диван и слегка прикрыла глаза.

— Мне вспомнились мои счастливые дни… красивые платья… бокал вина в руке…

— У вас были платья от Пакен?

— Несколько. В конце концов я почти все продала. Гораздо дешевле, чем они стоили. — Она сверкнула глазами в сторону Фейт. — Пусть это будет тебе уроком. Счастливые дни никогда не длятся бесконечно долго.

— Я на это и не рассчитываю, — вежливо сказала Фейт.

— Очень мудро. — Миссис Фицджеральд подняла стакан. — Тогда выпьем за силу духа.

— За силу духа, — эхом отозвалась Фейт.

— Смею сказать, требуется много душевных сил, чтобы работать на этих мошенников с фермы Руджес. Не знаю, что ты там делаешь — пашешь землю или пропалываешь огород?

— Дою коров, — сказала Фейт. — Вообще-то, мне это нравится.

— Почему? Тянет к природе? — В голосе миссис Фицджеральд звучала насмешка.

Фейт задумалась.

— Потому что мне не приходится думать. Потому что к концу дня я так устаю, что падаю в постель и мгновенно засыпаю. Мне даже сны не снятся.

— Тебе не нравится думать?

— В данный момент — нет.

Фейт проглотила остатки вина. Оно было крепкое, с резковатым вкусом, и приятно кружило голову.

— Я не буду выпытывать, — сказала миссис Фицджеральд. — Терпеть не могу людей, которые начинают все выпытывать. Выпьешь еще?

Фейт кивнула и обвела взглядом комнату.

— Вы всегда жили здесь?

Миссис Фицджеральд фыркнула.

— Не тогда, когда я носила платья от Пакен. Я жила гораздо богаче. Но потом сбежала с одним мерзавцем — Джонни Фицджеральд был разведен, так что можешь представить, какой был скандал, — и потеряла все.

— Вы его любили?

— Безумно.

— А что случилось?

— Джонни воображал себя автогонщиком. Поэтому он вложил все, что я имела — у него самого не было ни фартинга, — в покупку смешного гоночного автомобиля и разбился на нем.

— Как ужасно. — Слова прозвучали как-то совсем неуместно.

— Я сама виновата, — пожала плечами миссис Фицджеральд. — Все мне говорили, что не стоит с ним связываться. Но я не слушала.

— И вы… — Фейт поежилась от холода. — Вы сожалеете об этом?

Миссис Фицджеральд нахмурилась.

— Нет. Нет, этого я не могу сказать. Конечно, я осталась без гроша, поэтому мне пришлось купить этот домишко и сдавать комнаты внаем, но… нет, я ни о чем не жалею.

Фейт выпила залпом второй бокал вина и, собравшись с духом, спросила:

— Значит, вы считаете, что надо следовать зову сердца?

Миссис Фицджеральд внимательно посмотрела на нее. После недолгой паузы она сказала:

— Я чувствую за этим вопросом большое горе. Дорогая моя, я не знаю. Я сделала то, что сделала, и никто, кроме меня, не пострадал от этого. Мои родители давно умерли, а опекуну было все равно. Поэтому я вряд ли смогу ответить тебе.

Некоторое время Фейт молча сидела и смотрела на звезды за окном. Потом поднялась на ноги.

— Спокойной ночи, миссис Фицджеральд, и спасибо за вино.

— Мое имя Констанция. А друзья зовут меня Кон.


У Гая вошло в привычку выпивать после работы, перед тем как пойти домой. Только таким способом он мог примириться с возвращением на Холланд-сквер и встречей с Элеонорой.

Месяцы, которые прошли с того дня, когда он тщетно ожидал Фейт под липой, укрепили в нем осознание своей ошибки. Он увидел, что был недостаточно проницателен, что не понимал других и, главное, не понимал себя. Восприимчивый к нуждам, страхам и боли своих пациентов, он не заботился о себе. Он женился на Элеоноре, считая, что ее уверенность и целеустремленность — это то, что ему необходимо. Но оказалось, что уверенность легко превращается в упрямство, а целеустремленность влечет за собой черствость и слепоту к потребностям других людей. Он давно уже понял, что не любит Элеонору. Он готов был остаться с ней ради Оливера, но в отсутствие сына ничто не могло заполнить пустоту их брака.

Поэтому Гай погрузился в работу, как делал всегда, когда был несчастлив. Он брал дополнительные дежурства в больнице и кроме своих пациентов обслуживал еще и больных с соседнего участка, где врач получил нервное расстройство во время бомбежек. Гай старался проводить на Холланд-сквер как можно меньше времени. Элеонора относила его плохое настроение на счет перегруженности работой. Но Гай чувствовал, что за ее терпеливостью скрывается триумф. Она считала, что одержала победу.

С тех жарких августовских дней ни один из Мальгрейвов не появлялся на Холланд-сквер. Ни Ральф, ни Джейк, ни, разумеется, Фейт. Однажды Гай, снедаемый гневом и отчаянием, отправился на Махония-роуд. Это было осенью, он был довольно пьян и стучал в дверь до тех пор, пока из соседнего дома не появилась соседка в халате и не сказала ему сердито, что здесь никто не живет уже несколько месяцев.

Гай не знал, куда уехала Фейт. Но он понимал скрытый смысл ее исчезновения. Хотя она сказала, что любит его, на самом деле любила недостаточно сильно. Ему приходило в голову, что он никогда больше ее не увидит, но он не знал, радоваться этому или нет. Постепенно его злость немного улеглась, и преобладающим чувством стало сожаление. Если бы еще несколько лет назад, например, во время своего короткого визита в Ла-Руйи, он понял бы, что любит ее, то мог бы схватить ее в охапку и увезти с собой в Англию. Тогда годы счастья были бы ему обеспечены. Но он упустил свой шанс.

А теперь — две порции виски каждый вечер. Гай всегда выбирал какой-нибудь неизвестный паб в центре Лондона, где он никого не знал и где бармен не пытался завести разговор. Главное, чтобы это было подальше от Ист-Энда — пациенты не должны видеть, как их доктор пытается укрепить свой дух с помощью спиртного, перед тем как пойти домой.

В этот вечер Гай сидел за столиком у окна в баре, расположенном на небольшой улочке неподалеку от Пикадилли. Погода была отвратительной: со свинцового неба сочился дождь, смешанный со снегом, заполняя рытвины, оставшиеся на мостовых после бомбежек прошлой зимы. Сейчас, к концу ноября 1941 года, Лондон был изнурен войной. Великий и гордый город выглядел потрепанным, потускневшим, измученным. Из угла зала, где стоял радиоприемник, доносился безукоризненно четкий голос диктора, который бодрым тоном сообщал об очередной серии катастроф: наступлении немцев на Москву, контратаке Роммеля в Северной Африке, потерях среди кораблей союзников в Атлантике.

Гай нарушил свое правило и заказал третью порцию виски. Сжимая стакан в ладонях, он смотрел в окно на унылую серую улицу. Его вдруг охватила отчаянная тоска по довоенной Франции, по летним дням, по прошлому, по тому времени, когда было так легко радоваться жизни. Закрыв глаза, он почти уловил запах долгих августовских дней в Ла-Руйи, густой горьковатый аромат леса, по которому он гулял с Фейт…

Когда он открыл глаза и посмотрел в окно, он увидел ее. Как будто сила воображения создала ее из ничего. Светлые волосы, закрученные в низкий узел на затылке, легкая, грациозная походка, темно-синий плащ, в руке — зонт. Гай со стуком поставил стакан на столик и выбежал из бара.

Оказавшись на улице, он стал дико озираться по сторонам, ища ее взглядом. Вокруг было слишком много прохожих. Он выругался и тут снова увидел ее — она поворачивала за угол на Пикадилли. Тротуары были запружены толпой. «Какого черта делают тут все эти люди? — подумал Гай. — Все равно в магазинах ничего нет, и погода отвратительная». Он бросился через дорогу, уворачиваясь от такси и автобусов. Какая-то женщина, услышав его ругательства, укоризненно сверкнула глазами. Ледяные брызги разлетались у него из-под ног. Наконец впереди, в направлении к Беркли-стрит, снова мелькнул темно-синий плащ. С размаху налетев на крупного мужчину в форме торгового флота и заметив, как моряк сжал кулаки, Гай поспешил извиниться. На Беркли-стрит прохожих было меньше, чем на Пикадилли, но женщина в синем плаще шла очень быстро. Гай увидел, что она подняла руку, чтобы остановить такси, и сердце у него упало. По счастью, такси проехало мимо, расплескивая лужи. От бега у Гая закололо под ребрами. Появилось еще одно такси.

— Не останавливайся, черт побери! — пробормотал Гай, но машина притормозила и подъехала к тротуару. И тогда он заорал во весь голос: — Фейт!

Женщина не сразу отреагировала на его зов. Но когда он крикнул во второй раз, она остановилась, держась за дверцу автомобиля, и посмотрела на него.

Едва она обернулась, Гай понял свою ошибку.

— Николь, — проговорил он.


— Гай. Гай Невилл. — Она улыбнулась в ответ. — Как чудесно.

Он пытался отдышаться. Голова кружилась. Как глупо получилось. Несмотря на сходство с Фейт, Николь была совсем другой. Волосы у нее были светлее, глаза более синие, фигура…

— Она берет машину или нет? — заорал ему водитель такси.

— Нет, — крикнул он в ответ. — Извините.

Николь подошла к нему. Николь Мальгрейв. Интересно, сколько лет ей было, когда они виделись в последний раз? Тринадцать или четырнадцать. Ребенок. А сейчас она совсем взрослая.

— Здравствуй, Гай.

Она взяла его за руки и поцеловала. Ее несходство с Фейт становилось все ощутимее, сейчас Гай уже не понимал, как он мог спутать сестер. Николь была изысканно одета и держалась с такой уверенностью.

— Это просто замечательно, Гай. Ты совсем не изменился. — Она продолжала крепко сжимать его руки в своих. — Ты куда-то спешишь? Ты так тяжело дышишь.

— Я хотел догнать тебя, — объяснил он. — Я принял тебя за Фейт.

— Ты ошибся. — Она улыбнулась. — Может быть, я смогу ее заменить?

— Да. Да, конечно, — неожиданно для себя выпалил Гай.

Он ведет себя так, как будто ему семнадцать, а не двадцать семь. Надо взять себя в руки.

— У тебя есть время, чтобы выпить со мной, Николь? Или поужинать?

— От ужина я бы не отказалась. Репетировала целый день и жутко проголодалась. Но как же твоя жена, Гай? Она не будет тебя искать?

Он совсем забыл про Элеонору.

— Я могу позвонить ей и сказать, что задерживаюсь в больнице…

— Отлично. Вон там на углу есть телефон.

Только выйдя из телефонной будки, Гай задумался, зачем ему понадобилось лгать.

— Давай поищем ресторан, — сказал он.

Николь предложила местечко в Сохо. Пока они шли туда, повалил настоящий снег, скрывая обшарпанность лондонских улиц. В ресторане, пока Николь ела, Гай не сводил с нее глаз. Ему самому есть не хотелось, однако он чувствовал странное оживление. Словно разочарование последних месяцев наконец-то начало отступать прочь. Разговор шел на обычные темы, которые обсуждают, нечаянно встретившись с давним знакомым, — погода, война, последние фильмы, работа. Николь была забавна и остроумна, несколько раз ей удалось рассмешить Гая. Он вдруг понял, что ему весело. Он уже почти забыл, что такое веселье.

— Ты так смотришь на меня, Гай, — сказала Николь, касаясь его руки.

— Прости. Твой муж в Лондоне? — неожиданно спросил он.

— Вряд ли. У него ужасно секретная работа, поэтому я никогда не знаю, где он.

— Мне говорили, что ты ждешь ребенка…

— У меня родилась дочь, Элизабет.

— Поздравляю.

— Спасибо, Гай. Элизабет сейчас в Уилтшире, с бабушкой. Фейт рассказывала, что у тебя есть сын.

— Оливер живет с бабушкой Элеоноры.

Они доели пудинг.

— Кофе? — спросил Гай.

— Боюсь, что здесь его варят из листьев одуванчика или еще какой-нибудь гадости. Я думаю, лучше пойти ко мне на Девоншир-плейс.

Он услышал свой голос:

— Если хочешь.

На улице Николь взяла его под руку, и некоторое время они шли в молчании. Снег лежал, не тая, снежинки искрились в бледном свете автомобильных фар. Казалось, побитый, израненный город умылся и воспрянул духом.

В доме на Девоншир-плейс было холодно, пусто и гулко.

— Здесь нет нормального затемнения на окнах, — сказала Николь. — Я пыталась приспособить скатерти, но они все время сваливаются. Поэтому по ночам я зажигаю только свечи.

Гай поднес зажигалку к двум подсвечникам, стоящим на камине. Неяркое золотистое пламя осветило диван и кресла, ряды книг и темные прямоугольники картин на стенах.

— Налить тебе что-нибудь выпить, Гай? — спросила Николь, расстегивая плащ.

Гай понимал, что ему следует отказаться и поскорее уйти. Было десять часов. Элеонора теперь все время требовала от него оправданий, объяснений. Чем дольше он задержится у Николь, тем больше придется лгать. Но почему-то все это — Элеонора, Холланд-сквер и та фикция, в которую превратился их брак, — вдруг показалось ему странно нереальным.

Николь подошла к шкафчику с напитками. Ее движения были плавными и грациозными. Интересно, она всегда была такой? Гай понял, что почти не помнит ее. Она была младшей из детей и всегда бегала хвостиком за старшими братом и сестрой.

— Я пытаюсь вспомнить тебя в Ла-Руйи, — сказал он.

— Ты дружил с Фейт. Мне позволялось быть рядом с вами только из милости.

Он начал возражать, но Николь перебила:

— Это правда. Ты знаешь, что так и было, Гай.

Сделав глоток виски, Гай наконец-то смог вспомнить: они идут на прогулку в лес, а Николь с ревом бежит следом. Спутанные льняные кудри, пухлые детские ручки и красное, искривленное плачем лицо.

— Тебя это обижало?

— Да нет. — Она рассмеялась. — У меня были пони, а у Фейт был ты. — Она поставила свой бокал и пристально посмотрела на него. — Но сейчас мне следует обидеться.

— На что?

Глядя на нее, Гай думал о том, что Бог, неудовлетворенный предыдущими попытками, взял черты Мальгрейвов и воплотил их в нечто совершенное, нечто магнетическое. Нечто, от чего невозможно отвести глаз.

— Мне следует обидеться, — проговорила Николь, внося полную ясность, — если я для тебя до сих пор лишь на втором месте.

Гай солгал Элеоноре, но почему-то не мог лгать Николь. Он лишь едва заметно покачал головой.

— Но, разумеется, я не стала бы отнимать тебя у Фейт. Сестры важнее, чем любовники, правда?

— Николь, у меня есть жена, — наконец заговорил Гай.

— Но ведь ты ее не любишь. Если бы ты ее любил, ты пригласил бы меня домой, познакомил с ней, попросил остаться на ужин. А не пришел бы сюда. — Она улыбнулась. — Не переживай так, Гай. Я сказала лишь то, что и так ясно. Терпеть не могу недомолвок. Лучше говорить то, что думаешь, правда? — Она поежилась и накинула на плечи меховую шубку. — Разожги камин, Гай. Здесь так холодно.

Склонившись к каминной решетке, он услышал, как Николь добавила:

— Я всегда считала, что любовь оправдывает все. А без любви брачные клятвы — лишь слова.

Дрова были сырыми. Комкая в руках единственный клочок газеты, Гай сердито сказал:

— Ты просто ищешь рациональные — или романтические — оправдания бесчестным порывам.

— Моя жизнь уже давно идет не так, как надо. И твоя, как я догадываюсь, тоже. Я считаю, что бесчестно продолжать жить во лжи.

Николь высказала вслух мысль, которую Гай все время пытался подавить в себе.

— Если любишь, — продолжала Николь, — то листок бумаги и золотые кольца ничего не значат. Если любишь, то идешь наперекор всем условностям, нарушаешь все правила.

— Но любовь должна быть взаимной, разве не так? — с горечью сказал он.

— Ты говоришь о своей жене или о Фейт?

Он отвернулся и промолчал.

— Вы с Фейт поссорились? — настаивала Николь. — Она ни разу не упомянула о тебе за три месяца. Поэтому я догадалась, что вы поссорились.

Гай поднес зажигалку к бумаге и принялся раздувать огонь.

— Мы не ссорились, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сделал ошибку, сказав Фейт, что люблю ее.

— А что она?

— Ничего. — Он пожал плечами. — Совсем ничего. Просто взяла и ушла. Я же сказал, что это была ошибка.

Наступило молчание. Гай схватил с полки книгу — томик «Писем» лорда Честерфилда — и принялся размахивать ею над чахлыми язычками пламени.

— Ты думаешь, Фейт не пошла бы против правил?

Гай вспомнил долгое ожидание под липой. Солнечные лучи, просачивающиеся сквозь листья, и медленное, мучительное превращение надежды и радости сначала в удивление, а потом в отчаяние.

— Нет, — проговорил он. — Не пошла.

В наступившей тишине Николь опустилась рядом с ним на колени, взяла у него из рук книгу, вырвала из нее несколько страниц и бросила в камин. Пламя сразу загудело.

— Вот так, — сказала Николь и улыбнулась. Потом нежно откинула с его лица упавшую прядь волос. — А ты, Гай? Ты любишь Фейт?

— Я… я ее ненавижу.

Николь прижала пальчик к его губам.

— Не говори так. Никто не смеет ненавидеть Фейт.

Запах ее тела возбуждал, одурманивал. Гай встал, подошел к окну и оперся ладонями о подоконник.

— Мне надо идти, — сказал он, не оборачиваясь.

Воцарилось молчание. Потом Николь проговорила:

— Дверь не заперта, Гай.

Он взял пальто, шляпу и вышел. Ботинки хрустели по свежему снегу, оставляя на белизне желтоватые следы. Дорога домой была тягостной. Он ехал на метро, потом шел от станции Расселл-сквер пешком, отчетливо понимая, что совсем не хочет двигаться в этом направлении.

Ночь он провел без сна и рано утром тихо выскользнул из постели. Задержавшись на пороге спальни, Гай бросил взгляд на укутанную пуховым одеялом Элеонору. Стянутые сеткой темные волосы, фланелевая ночная сорочка с аккуратно застегнутыми манжетами. Впервые за последние месяцы он смотрел на нее не с неприязнью, а с жалостью. На кухне он выпил чаю, выкурил сигарету, потом оделся и поехал на автобусе на Мальт-стрит.

В шесть часов вечера, закончив прием больных, Гай отправился в центр города. Вынырнув из темной пасти метро, он замер, потрясенный красотой окружающего пейзажа. Полная луна освещала голубоватым светом белые покровы, лежащие на каждом доме и каждом дереве. По скользким тротуарам Гай добрался до Девоншир-плейс. Поднимая руку к дверному звонку, он понимал, что ступает на опасный путь. На тонкий лед, прикрывающий темную водную глубь.

Николь открыла дверь. Войдя в дом, он начал целовать кончики ее пальцев, потом ладонь, потом нежную кожу между пальцами. Расстегивая перламутровые пуговки на ее блузке, он услышал ее шепот:

— Как это чудесно, Гай, что именно ты должен стать моей настоящей любовью.


Письмо пришло в конце первой недели декабря. В нескольких скупых сердитых фразах Поппи сообщала, что Николь бросила мужа и ребенка и сейчас живет с Гаем Невиллом. Хотя письмо было коротким, Фейт пришлось прочесть его трижды, прежде чем до нее дошел смысл написанного. К горлу мгновенно подступила тошнота — ей едва хватило времени, чтобы добежать до тесной холодной ванной.

Однако Фейт продолжала работать на ферме, ездить на велосипеде туда и обратно, есть и пить. Ральф или Джейк, окажись кто-то из них на ее месте, устроили бы шумный скандал. Но не Фейт. Она была не способна на драматические поступки. Ей не досталась по наследству та черта характера, которая заставила Поппи убежать с Ральфом, а Джейка — отправиться добровольцем воевать в Испании. «Ты самая скучная из моих детей», — сказал когда-то Ральф, и Фейт была готова согласиться с этим.

Она была рада приходу зимы. Зима отражала ее уныние и заставляла сосредоточиться на том, чтобы выжить. Голые черные ветви окружавших дом деревьев были словно приклеены к низкому серому небу. Убогость пейзажа вполне соответствовала настроению Фейт; если бы сейчас было лето, она бы этого просто не вынесла. В доме Кон было холодно, приходилось натягивать на себя все свитера, кофты и надевать длинные чулки под ненавистные форменные брюки земледельческой армии. Чтобы не замерзнуть ночью, она наваливала поверх одеяла всю имевшуюся у нее одежду. Чтобы умыться утром, надо было разбить корочку льда, образовавшуюся в кувшине с водой, но это причиняло Фейт лишь физические неудобства. По пути на ферму все ее внимание было сосредоточено на разбитой дорожной колее с грязными рытвинами, кое-где покрытыми обманчиво твердым льдом. Ей было просто не до того, чтобы представлять себе Гая и Николь вместе, смеющихся и целующихся.

Единственным утешением для Фейт стала дружба с Кон Фицджеральд. Вероятно, Кон догадывалась, что произошло нечто ужасное, но ни о чем не спрашивала. Она оставляла Фейт одну, когда та предпочитала одиночество, и составляла компанию, когда Фейт нуждалась в общении. Кон показала ей огромный ткацкий станок, установленный в холодном сарае, и шерсть, купленную у местного фермера. «Сейчас трудно доставать хорошую пряжу, — объяснила Кон. — Чертова война». По вечерам Фейт помогала Кон распускать старые трикотажные вещи и изношенные одеяла, чтобы заново использовать шерсть. Однажды после ужина Кон усадила ее за станок и рассказала о том, что такое уток и основа, для чего нужны челнок и педали. Работа у Фейт продвигалась мучительно медленно, но выходящее из станка полотно имело изумительную расцветку, в которой смешивались коричневато-серые, желтовато-коричневые, серебристо-зеленые и шоколадные оттенки. Когда Кон как-то бросила: «Ты отлично чувствуешь цвет», — Фейт была безмерно польщена.

Однажды ненастным вечером, после того как в вечерних новостях сообщили, что японцы разбомбили Перл-Харбор, Кон сказала:

— Теперь Америка вступит в войну. Разумеется, в конечном итоге это поможет нам. Но все это напоминает великую черную чуму, которая распространяется по всему земному шару. И когда все закончится, мир изменится.

Она протянула Фейт чашку с какао.

— Вообще-то, я не против изменений, — сказала Фейт.

— Вот как? Большинство людей предпочитают, чтобы все оставалось по-старому.

— Дело в том, что наша семья жила, как кочевники. Как цыгане. Каждое лето мы жили у Жени — той, что подарила мне платье, — но ее дом не был нашим домом. Поэтому мы лишились меньшего, чем другие.

Но все же Мальгрейвы кое-что потеряли, подумала Фейт. Пожалуй, чувство ориентации. Она не хотела думать о Ральфе и Линде Форрестер, о Николь и Гае.

— Но ведь что-то случилось, Фейт? — спросила Кон и поспешно добавила: — Прости. Мое любопытство совершенно неуместно.

— Сейчас я уже могу говорить об этом, — сказала Фейт, глядя на языки пламени. — Я свыклась с этим.

— Неужели? — В голосе Кон звучало недоверие. — У меня такое впечатление, что ты попала в самый центр смерча и ждешь, что случится нечто еще более ужасное. То письмо… В нем были плохие новости?

— Да, — призналась Фейт. — Но не гибель в бою, ничего такого. Просто… предательство.

— Ох уж эти мужчины, — с отвращением проговорила Кон.

— Нет. Я сама во всем виновата.

Фейт много раздумывала об этом, когда доила коров, мыла бутыли, выгребала навоз из хлева. У нее был выбор, но в то августовское утро она слишком долго тянула с решением. Так что именно она первая совершила предательство. А Гай, так легко отказавшись от своих признаний, просто доказал, что никогда по-настоящему не любил.

Наступило молчание. Фейт смотрела на языки пламени, с гулом устремлявшиеся к трубе.

— Понимаете, — медленно проговорила она, — я думала, что поступаю правильно, но сейчас в этом уже не уверена. Возможно, мне просто не хватило смелости.

Фейт нередко приходило в голову, что она сбежала вовсе не из-за Оливера и Элеоноры, а просто из трусости. Испугалась последствий. Тем самым, с горечью думала Фейт, она оправдала оценку, которую дал ей Ральф. Она всегда была самой скучной из Мальгрейвов, самой осторожной, самой робкой и из-за этого потеряла Гая. Отдала его Николь.

— В нашей семье, — попыталась объяснить она, — всегда считали, что надо следовать порывам сердца. А если при этом будут разбиты сердца других людей?

Ее голос задрожал. Она прижала ладони к глазам, чтобы остановить слезы. Помимо горя, сожаления и смущения, Фейт чувствовала стыд. Она думала об Элизабет, у которой больше нет матери, и о Дэвиде, у которого нет жены. Она понимала, что ни Николь, ни Ральф не осознают полностью, сколько бед они наделали. Эти Мальгрейвы идут по жизни с обаятельной улыбкой, откидывая в сторону чужие сердца.

Кон вынула из буфета старую пыльную бутылку и плеснула в каждую чашку немного бренди.

— Держу для медицинских целей, — пояснила она. — Возможно, разбитые сердца оно тоже лечит.

Бренди согрело горло и притупило боль.

— Я всегда считала, что женщины тратят на любовь слишком много времени и сил, — сказала Кон. — Разумеется, я и сама не исключение. Говорят, что работа — мужское занятие, а плач — женское. Но ведь это чушь. Женщинам приходится вытереть слезы и заняться делом. Собственно, сейчас, во время войны, это и происходит. Кроме любви в жизни есть еще много чего. — Она внимательно посмотрела на Фейт. — Или ничего, кроме семьи и детей, тебя не устраивает?

— Детей я обожаю. Я нянчила свою новорожденную племянницу.

— Но если ты не можешь заполучить этого парня…

— Его зовут Гай.

— Знавала я одного мерзавца по имени Гай. Обаятельный тип. — Выражение лица Кон на мгновение смягчилось. — Ну, хорошо, если с Гаем у тебя все кончено, может, кто-то другой подойдет?

— Я не знаю, — честно сказала Фейт. — Действительно не знаю.

— В таком случае, надо подумать о том, что может заполнить пустоту. Негоже тратить свою жизнь на то, чтобы вздыхать о парне, который, может быть, не стоит даже одной бессонной ночи.

— Я и не собираюсь вздыхать, — отрезала Фейт. — Это не в моем характере.

— Не обижайся. Я имела в виду другое. Чем ты собираешься заниматься, когда война кончится?

— Не знаю, — призналась Фейт.

Она утратила привычку загадывать на месяц, на неделю, даже на день вперед. Повседневные заботы занимали все ее мысли. Кон налила еще бренди и решительно сказала:

— Тебе нужно зарабатывать на жизнь. Как я понимаю, тебя не ждет большое наследство?

— Конечно, нет.

— Видишь ли, рано или поздно мужчины вернутся с войны и будут сами доить коров, а ты останешься без дела, дорогая.

Было очевидно, что Кон права. Тяжелая работа на ферме Руджес была лишь эпизодом в жизни Фейт.

— Проблема в том, что я почти ничего не умею…

— Если ты собираешься продолжать в том же духе, значит, я зря потратила на тебя остатки своего бренди, — перебила ее Кон.

Фейт попыталась вспомнить все свои таланты. Под воздействием бренди мысли приятно расплывались.

— Я умею оказывать первую помощь…

— От этого мало толку, если только ты не собираешься стать медсестрой. Ужасная работа. Только для святых.

— Умею доить коров, но не хотела бы заниматься этим всю оставшуюся жизнь.

— Я уже говорила, что ты отлично чувствуешь цвет. Это не многим дано.

Фейт вспомнила Францию и блошиные рынки Марселя.

— Умею отыскивать красивые вещи…

— Да, и прятать их на дно рюкзака, — рассмеялась Кон.

На улице завывал ветер, длинные ветви деревьев стучали по крыше. Фейт начало клонить в сон.

— А вы, Кон? Что вы будете делать?

— О, я, пожалуй, останусь здесь. Хотя всегда мечтала…

— О чем?

— Я мечтала иметь магазинчик. Магазин одежды. Не из тех, что можно встретить в каждом провинциальном городке — всякие «Мадам Флер» и «Валери». Нет, это должен быть особенный магазин. Не похожий на другие.

— Красивые ткани… сказочные расцветки…

— Мне давно хотелось ткать шелк, — мечтательно призналась Кон. — Конечно, это ужасно трудно и чрезвычайно дорого. Но зато из него можно делать прелестные вещицы.

— Вроде моего платья «холли-блю».

— Вот именно. Мы назовем магазин…

— Мы?

— Конечно. А почему бы нет?

Фейт смотрела на Кон широко раскрытыми глазами. Ей вдруг стало весело — то ли от бренди, то ли от неожиданного предложения.

— Неужели после этой тяжелой войны женщины захотят носить красивые платья?

— Конечно, все будет не так, как раньше. Мало кто сможет позволить себе платья от Вионне, Фортуни или от модельеров, которые придут им на смену. Но женщины безусловно захотят иметь красивые вещи, чтобы поднять себе настроение.

Кон разлила по чашкам остатки бренди.

— Давай выпьем за это. За наш магазин. За «Холли-Блю».


Поппи наблюдала из окна, как Ральф шагает по узкой дороге, ведущей в Херонсмид. Его опущенные плечи и низко надвинутая на лоб шляпа подсказывали ей, что он потерпел неудачу. Она поспешила к калитке, навстречу ему.

— Ты отыскал ее?

— Да.

Ральф выглядел постаревшим и побитым. Посиневшее от холода лицо, руки спрятаны глубоко в карманы старого пальто.

— И что?

— Она отказалась вернуться к мужу.

Они вошли в дом. Ральф достал из кармана полбутылки виски, открутил пробку и сделал большой глоток.

— Но как же ребенок?! — прошептала Поппи.

В уголках покрасневших глаз Ральфа показались слезы.

— Она говорит, что ребенку будет лучше без нее.

Поппи опустилась на стул. Ноги отказывались держать ее. Ральф уехал в Лондон в тот же день, когда они получили письмо от Элеоноры Невилл, в котором говорилось, что Гай и Николь сбежали вместе. Письмо было маловразумительным: за каждым написанным с ошибкой словом, каждой расплывшейся точкой читалась ярость Элеоноры.

— Они живут в Бермондси, в двухкомнатной квартирке. Отвратительное место. С деньгами у них плохо — ведь Гаю приходится содержать жену и ребенка.

— Ты разговаривал с миссис Невилл?

Он сел и провел по глазам тыльной стороной ладони.

— Она была в истерике. Оскорбляла меня.

Наступило молчание. Потом Поппи вскрикнула:

— Как она могла, Ральф? Как могла Николь бросить ребенка?

Не отвечая, Ральф закрутил крышку на пустой бутылке. Руки у него дрожали. Его жалкий и униженный вид только усилил гнев Поппи.

— В Лондоне я встретил старого приятеля, — сказал он после долгой паузы. — Джерри Мак-Нил. Ты его помнишь, мы познакомились с ним у Ловаттов.

Друзья и знакомые первых двадцати лет семейной жизни давно уже смешались в памяти Поппи в неразличимую массу. Слова Ральфа проплывали мимо сознания, и ее преследовал только один образ — темноволосой малышки, дочери Николь. За последние два года Поппи столкнулась с множеством неприятностей, но что могло быть ужаснее осознания того, что она совершенно не знает собственную дочь? Боль, разрывавшая сейчас ее сердце, была не легче того, что она испытала, когда умер ее младенец.

Сквозь ее горе просачивались какие-то странные фразы Ральфа:

— Он славный парень, этот Джерри… у него усадьба в Шотландии… дом, точнее, хижина… мы могли бы приобрести ее за смешную сумму… выбраться из этой дыры… начинай собирать вещи прямо сегодня.

— Нет, — сказала она.

Ральф посмотрел на нее с удивлением.

— Прости, я не расслышал?

От гнева Поппи едва могла говорить.

— Насколько я поняла, Ральф, ты предлагаешь покинуть Херонсмид и отправиться в какую-то холодную лачугу в Шотландии. Мой ответ — нет.

— Это не лачуга — Джерри говорит, что там надо сделать небольшой ремонт, но…

— Николь пошла в тебя, Ральф, — сказала Поппи. — Бросать все и сбегать, как только возникают трудности.

Он побледнел и прошептал:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты отлично знаешь, что я имею в виду, Ральф. Твоя… твоя шлюха выставила тебя за дверь, поэтому ты решил сбежать на другой конец страны. И ожидаешь, что я последую за тобой. Нет, я никуда не поеду. — Увидев, что он впал в оцепенение, Поппи рассмеялась. — Ты думал, я не знаю о ней? Думал, я не замечала, как ты поджидаешь почтальона у калитки? Как проводишь по полдня в телефонной будке? Ты что, действительно считал, что я не знаю?

— Ничего не было, — промямлил он. — Так, небольшой флирт.

— Не смей лгать мне, Ральф! — крикнула Поппи. — Ты любишь ее, разве нет?

Он молча закрыл лицо руками. Через некоторое время, снова обретя способность говорить, Поппи сказала:

— Больше всего меня возмущает то, что ты сделал с детьми. Николь последовала твоему примеру. Ты научил ее легкомыслию и неверности. Из-за тебя она бросила преданного мужа и малютку дочь. А Джейк — что случилось с ним? Почему он больше не пишет и не приезжает? А Фейт?

— С Фейт все в порядке, — пробормотал он. — На прошлой неделе от нее пришло письмо…

— Фейт любила Гая Невилла! — Поппи стукнула кулаком по столу. — Она всегда любила его! Или ты был так глуп, что не видел этого?

Поппи подошла к окну и отвернулась, не в силах больше смотреть на своего мужа.

— Ты унизил себя и унизил меня, — проговорила она. — Неужели эта женщина стоит того? Кто она такая? Я заслуживаю ответа, Ральф.

После паузы он негромко заговорил.

— Она красивая. Молодая. С большим самообладанием. Я думаю, именно в это я и влюбился — в ее самообладание. Мне всегда его не хватало.

Поппи, не оборачиваясь, закрыла глаза. Красивая. Молодая. Теперь ей хотелось заставить его замолчать. Но она сдержалась и продолжала слушать, хотя слова вонзались ей в сердце.

— Я встретился с ней на вечеринке. Сначала я не мог поверить, что она интересуется мной. Я чувствовал себя каким-то… старым, пожалуй. Мне пятьдесят шесть, Поппи. Я уже не молод.

Поппи смотрела на свое отражение в оконном стекле. На лице ее были морщины, волосы потеряли цвет, стали ломкими. Она прижала руки к груди, словно баюкая ребенка. Груди были плоскими и пустыми.

— В августе все неожиданно прекратилось, — продолжал Ральф. — Примерно в то время, когда родилась Элизабет. Она не хотела меня больше видеть. Не отвечала на мои письма. Бросала телефонную трубку, как только я называл свое имя. Я ходил к ее дому, но она не открывала мне дверь. Вскоре она вообще уехала из города. Я потратил несколько недель, пытаясь отыскать ее. А через месяц мне сказали, что у нее появился кто-то другой.

Слушая Ральфа, Поппи чувствовала, как силы покидают ее. Она неподвижно стояла у окна и смотрела на улицу. Был ясный зимний день. Небо было такого же цвета, как любимое платье Фейт, которое она называла «холли-блю». Вдалеке поблескивало море, а на болотах колыхались легкие волны камыша.

— Прости меня, — сказал Ральф. — Я люблю тебя, Поппи. И всегда любил. Мне нужна только ты. Я был таким идиотом. Но ведь мы можем начать все сначала, правда?

Она резко повернулась к нему и прошипела:

— Можешь ехать в Шотландию, Ральф. Но только один, без меня!

Потом быстро вышла из дома, задержавшись лишь на секунду в коридоре, чтобы снять с крючка свое пальто.

Поппи свернула на тропинку, ведущую через болота к морю. Ветер трепал ее непокрытые волосы. По небу тянулся клин гусей, направлявшихся в глубь страны. Между рядами камышей извивались грязные ручейки. Под ногами шуршали сухие водоросли, их летний лавандовый запах примешивался к соленому воздуху. Поппи все шла и шла, и ее гнев начал потихоньку отступать.

Она понимала, что, хотя Ральф, безусловно, виноват, ей тоже есть в чем упрекнуть себя. В последние несколько лет, после смерти четвертого ребенка, она замкнулась в себе, в своем горе. Здоровье ее пошатнулось, но она так и не решилась пойти к врачу, страшась, что у нее найдут серьезную болезнь. Херонсмид стал для нее убежищем, которое она крайне неохотно покидала. Летом она могла бы подольше задержаться в Комптон-Девероле и научить Николь любить своего ребенка, но внезапное осознание того, как низко она спустилась по ступенькам общественной лестницы, заставило ее сбежать домой. Поппи родила первого ребенка в двадцать один год; она помнила, как нелегко ей было справляться с материнскими обязанностями. Всем женщинам дети достаются нелегко, но любовь служит компенсацией неизбежных промахов. Николь не дала вырасти в себе любви к ребенку. Сама еще дитя, она так и не поняла, как можно любить беспомощное, требовательное существо.

Впереди показался песчаный пляж, отгороженный полосой болотистой земли и рядами колючей проволоки. За песком тянулась ровная серебристо-серая гладь моря. Поппи спросила себя, а чего она, собственно, ожидала тогда, много лет назад, глядя на мужчину, который строил замок из песка на пляже в Довиле. Она вспомнила, как бесцельна была ее жизнь, как хотелось ей приключений и смысла. Ральф обещал показать ей самые красивые места на земле, он обещал, что ей никогда не будут скучно и одиноко. И большую часть времени он выполнял обещание. Да, он причинил ей страшную боль — это правда. Но если бы она не любила его, разве ранила бы ее так эта измена? А если она все еще любит его, то, значит, сможет найти в себе силы простить?

Поппи закрыла ладонями лицо и зарыдала, одна среди болотистой пустоши. Когда слезы кончились, она поняла, что замерзла, устала и хочет домой. А Ральф — часть ее дома. Без него любой дом казался пустым. И она не была уверена, что сможет привыкнуть к такой пустоте.

Вой самолета вывел ее из задумчивости. Обернувшись, она увидела силуэт, напоминавший зловещую черную птицу на бледно-голубом небе. Позади и по бокам расстилалась плоская болотистая равнина. Ни деревьев, ни домов, ни живых изгородей. Самолет подлетел ближе, его темная тень скользила по земле. Ужас сковал Поппи, не давая ей шелохнуться. «Он не заметит меня, — бормотала она. — Он не может заметить меня». С такой высоты она наверняка выглядит не больше кролика, не больше мыши. Во рту пересохло, тело свела судорога. Звук мотора стал громче, заполняя все ее сознание. Она хотела в туалет. Она хотела Ральфа. Когда самолет устремился вниз и из его носа вырвалась первая яркая очередь трассирующих пуль, Поппи побежала в сторону моря. Еще одна вспышка, похожая на второе солнце, обжигающая боль, и она упала лицом на землю.

На мгновение самолет накрыл ее своей тенью и затем продолжил свой путь в Германию. Колючая трава царапала лицо Поппи. Рукава ее пальто были мокры от крови. Чуть-чуть приподняв голову, она увидела песчаный берег за колючей проволокой. Песок был ровным, не тронутым ничьими следами. Поппи чувствовала соленый запах моря. Она попыталась встать, пойти вперед, но не смогла. День был солнечным, но холод становился все сильнее. Казалось, он шел прямо из сердца, сковывая вены. Поппи закрыла глаза.

Открыв их, она обнаружила, что идет по пляжу. Ее ноги ступали по белому песку, не оставляя следов. У самой воды мужчина строил песчаный замок, прекрасное и необычное сооружение, украшенное ракушками и водорослями. Она помахала ему рукой, он обернулся, улыбнулся и протянул ей навстречу руки.

III Слова на песке 1951–1953

Глава десятая

«Скайлон»,[41] казалось, парил в воздухе — огромная вертикальная серебристая игла.

Оливер Невилл представил, как было бы здорово оказаться на самом кончике этой иглы, высоко над толпами посетителей Британского фестиваля. Наверное, можно было бы увидеть весь Лондон, а может быть, даже всю Англию. Наверное, это так же здорово, как забраться в кабину ракеты Флэша Гордона.[42]

При мысли о Флэше Гордоне Оливер улыбнулся сам себе, засунул руки в карманы школьных шорт и направился в следующий павильон. Внутри оказалось скучно до зевоты (двадцать пять тысяч фотографий, иллюстрирующих широкий размах британской промышленности) — почти так же скучно, как на уроке географии. Не обращая внимания на красную пунктирную линию, вдоль которой двигались остальные посетители, он начал пробираться сквозь толпу к выходу. Синее небо и свежий воздух были гораздо приятнее темной затхлости павильона. Оливер сел на траву и порылся в карманах, набирая мелочь на еще один шербет, шестой за сегодняшний день. Первый он купил еще на вокзале Паддингтон. Ему нравилось быстро всасывать жидкость через лакричную трубочку, так, чтобы смесь сахара и лимона обжигала горло.

Когда с шербетом было покончено, Оливер прижал колени к подбородку и принялся жевать лакрицу, думая о том, как было бы хорошо, если бы этот фестиваль существовал только для него одного. Ни хулиганов из муниципальных школ — неряшливых, в дырявых пуловерах и стоптанных ботинках, ни шаркающих стариков, которые с раздражающей неспешностью переходят из павильона в павильон. Он представил, как на площадь Саут-Бэнк опускаются марсианские корабли, а их магнетроновые пушки сверкают зеленым огнем. Все начнут кричать и разбегаться в стороны, и Оливер останется один. Он пройдет по всем двадцати семи павильонам, увидит все самое интересное, заберется по тонкой лестнице на Купол открытий и пробежит по серебристой крыше, напоминающей летающую тарелку. Он пойдет в парк развлечений в Бэттерси, один прокатится по миниатюрной железной дороге и проплывет на лодке по сказочному пруду. И будет кружиться на каждой карусели сколько захочет.

Но в чистом голубом небе не было никаких марсиан, и Оливер почувствовал себя усталым и одиноким. Хорошо, если бы прабабушка была сейчас рядом. Помимо всего прочего, его начало немного поташнивать: видимо, шесть шербетов за один день оказалось чересчур много.


— Симпатичный твид, — вежливо заметила Фейт, с унынием разглядывая сваленную на кровати кипу одежды скучных зеленых, серых и красно-коричневых цветов. — К сожалению, мы не берем твид. Может быть, у вас есть что-нибудь более легкое?

— А Мэриголд Лайл уверяла меня, что вы берете одежду хорошего качества, — сказала достопочтенная мисс Фрэнсис Брент-Бротон обиженно-надменным тоном.

— Наш магазин специализируется на оригинальных моделях дневной и вечерней одежды. Мы берем и старые платья, главное, чтобы ткань была хорошей.

— Как странно, — фыркнула Фрэнсис и исчезла в глубине гардеробной.

Фейт украдкой посмотрела на часы. Почти три. Вечеринка назначена на шесть. Мисс Брент-Бротон позвонила сегодня утром, и сначала Фейт хотела отклонить ее предложение. Ей нравилось искать сокровища на уличных рынках и в комиссионных магазинах, но ездить по домам она не любила. Забирая остатки былой роскоши у тех, кто когда-то был богат, она чувствовала себя почти стервятницей. Но затем Фейт сказала себе, что ради дела надо отбросить сентиментальность, тем более что Руфус предоставил в ее распоряжение свой фургон. К тому же, ее привлекал шанс отыскать какую-нибудь изысканную вещицу.

Однако среди твидовых юбок и пиджаков ничего изысканного не было. Фейт посмотрела в окно на парк, раскинувшийся позади особняка Брент-Бротонов. Из-за 75-процентного налога, установленного правительством, все это скоро пойдет на продажу. Владеть такой усадьбой и затем потерять ее — это тяжело, подумала Фейт. Как жестока порой бывает судьба…

— Есть еще вот это… — с сомнением сказала мисс Брент-Бротон, выползая широким задом из гардеробной. — Это платья моей матери.

Фейт взяла у нее из рук ворох шифона акварельных тонов.

— Какие уродливые старые фасоны, — добавила достопочтенная Фрэнсис. — Чтобы носить их, женщина не должна иметь никакой фигуры — ни талии, ни бюста.

Подойдя к трюмо, Фейт приложила к себе одно из платьев. Прелестная вещь двадцатых годов: заниженная талия, вышивка бисером и подол из косых треугольников.

— Ну что, берете или нет? — спросила мисс Брент-Бротон. — Боюсь, они побиты молью, так что я не рассчитываю получить много.

— Я возьму эти платья.

Возвращаясь в Сохо, Фейт пела про себя от радости. Остановив машину у тротуара, она вбежала в магазин. Кон, в рабочем комбинезоне и косынке, стояла на верхней ступеньке стремянки.

— Шикарные вечерние платья от Пату! — с порога крикнула Фейт. — Хорошая добыча, правда? Одно совсем изъедено молью, но я смогу использовать ткань для лоскутного шитья.

— Умница.

— А где Лиззи?

— Наверху, готовит бутерброды.

Фейт повесила платья в своей комнате. Лишь на мгновение она зарылась лицом в складки шелка, бархата и кружев и вдохнула слабый запах затхлости и нафталина, такой характерный для старой одежды. А затем отправилась на поиски племянницы.


Вечеринку устроили, чтобы отпраздновать приобретение магазина в аренду. А заодно сломать перегородку, разделяющую две маленькие комнатки на первом этаже. Фейт и Кон одолжили кирку и несколько больших молотков, наготовили горы бутербродов и накупили пива и лимонада. Они по очереди замахивались киркой и били по стене, пока наконец не выпал первый кирпич и свет не пробился из одной комнаты в другую. Все захлопали в ладоши и подняли тост за магазин «Холли-Блю».

Удары кирки сопровождались звуками граммофона. При всем желании нельзя было бы впихнуть в это тесное помещение больше гостей, подумала Фейт.

— Если все они будут покупать у нас одежду, мы сказочно разбогатеем, — сказала она Кон.

— Не будут. Некоторые купят шарфик или, может быть, пару платьев. — Кон нахмурилась и обвела глазами толпу. — Кстати, кто все эти люди? Я не знаю и половины из них.

— Ну… разные знакомые, — неопределенно пояснила Фейт. — Штукатур, плотник, соседи…

— А также их дядюшки и тетушки. Послушай, Фейт…

— И еще шофер…

— Который не купит даже катушки ниток, — фыркнула Кон.

— Но вряд ли наши особо важные клиенты взяли бы в руку кирку, — усмехнулась Фейт.

— У нас нет особо важных клиентов, Фейт. Лишь горстка эксцентричных знакомых, которые покупают одно-два платья, когда финансовые обстоятельства позволяют им сделать это.

— Зато они верны нам, — подчеркнула Фейт. — Кстати, здесь Клио Бетанкур.

— Да? Наша дорогая Клио… Пойду отыщу ее.

Кон исчезла. Снова раздались радостные возгласы: полдюжины кирпичей одновременно посыпались на пол. Кто-то потянул Фейт за рукав.

— Тетя Фейт, можно я тоже ударю по стене?

Глядя на Элизабет, Фейт часто думала, что краткий опыт материнства Николь почти не отразился на ее дочери. Элизабет была маленькой женственной копией Дэвида Кемпа: темноволосая, с серьезными глазами, необычайно разумная в свои десять лет. Лишь иногда в сияющей улыбке и жизнерадостности племянницы Фейт с болью узнавала Николь.

— Конечно, Лиззи, — с улыбкой сказала она.

Вечеринка шла своим чередом. Фейт оставила гостей и вышла в крохотный задний двор, заваленный кучами кирпичей, оставшихся от стены. К ней подошел Руфус.

— Я принес тебе выпить. — Он махнул рукой в сторону кирпичей. — Ну как, ты довольна?

— Очень. — Она благодарно улыбнулась. — Я уже начала думать, что не дождусь открытия магазина, что вся наша затея — сродни одному из этих фантастических чудовищ… забыла, как они называются…

— Химеры, — услужливо подсказал Руфус.

— Спасибо.

— Спасибо моему классическому образованию.

— Десять лет, Руфус, это заняло десять лет.

— Так долго? — присвистнул он.

— Мы с Кон впервые заговорили о «Холли-Блю» в декабре сорок первого. За день до гибели Поппи.

Она посмотрела в черное бархатное небо и подумала, что эти два события стали неотделимы друг от друга. Как будто кто-то провел черту, отделив ту жизнь, которая закончилась со смертью матери, от той, что началась словами Кон: «Я всегда мечтала иметь магазинчик». Из дома доносился шум и смех гостей, но Фейт вдруг охватило чувство ужасного одиночества.

— Мне столько пришлось работать, Руфус, чтобы скопить деньги, — негромко сказала она. — С отвращением вспоминаю эти магазины, рестораны, тупоголовых девчонок, которых я пыталась учить французскому…

— Нужно было выйти за меня замуж, Фейт. Я избавил бы тебя от всего этого.

Она рассмеялась.

— И на какие средства мы бы жили?

— Мы бы питались нектаром и молоком райских птиц. Я не отстану от тебя, Фейт. Вода камень точит.

Он наклонился, поцеловал ее и вернулся в дом. Фейт осталась во дворе. Она думала о том, что было бы, если бы она вышла замуж за Руфуса. Возможно, у них были бы дети, которые заполнили бы пустоту в ее душе. У нее есть магазин, жилье, бессчетное множество друзей, но эта брешь так и не затянулась.


Когда зазвонил телефон, они готовились к приходу гостей. Гай взял трубку, втайне надеясь, что это срочный вызов к больному — тогда он сможет избежать утомительного вечера. Слушая то, что говорил голос на другом конце линии, Гай все больше и больше тревожился. Несколько раз он перебивал поток слов резкими, короткими вопросами. Когда разговор закончился, он сделал еще один короткий звонок, потом положил трубку и пошел искать Элеонору.

Она была в своей спальне, у туалетного столика.

— Звонили из Уайтленда. По-видимому, Оливер сбежал из школы. — Глядя на отражение в зеркале, Гай увидел, как округлились глаза Элеоноры. — Его не видели с утра. По пятницам занятия заканчиваются раньше, поэтому отсутствие Оливера обнаружили только во время полдника. Они потеряли два часа на поиски и только потом позвонили мне узнать, приехал ли он домой.

— Гай, его могли похитить.

— Вряд ли. Мы для этого недостаточно богаты.

— Как ты можешь шутить в такой момент…

— Пропали его форменная куртка и кепи. И уличные ботинки. В его ящичке не осталось карманных денег. К тому же он подговорил приятеля обмануть учителей физкультуры. Тот, кто проводил кросс, считал, что Оливер играет в крикет, и наоборот. А после того как этот бестолковый классный наставник положил трубку, я позвонил на ближайшую станцию железной дороги. Мне сказали, что в середине дня светловолосый мальчик в форме Уайтлендской школы действительно купил билет второго класса до Лондона. — Он зажег сигарету. — Очевидно, у Оливера какие-то неприятности. Завтра утром ему предстояло явиться в кабинет директора. Вот он и предпочел сбежать. — Гай положил руку на плечо Элеоноры. Ее кожа была слегка влажной на ощупь. — Не волнуйся. Он вернется. Оливер — вполне самостоятельный мальчик.

— Но… он поехал в Лондон! — прошептала она. — Один! Ему всего одиннадцать!

— Если он не появиться здесь… дай сообразить… к восьми часам, то я позвоню в полицию. В школе хотят, чтобы я отложил это до утра — естественно, они предпочли бы избежать скандала, — но я не намерен ждать так долго.

— Ты действительно думаешь, что придется обращаться в полицию, Гай? — спросила Элеонора, с тревогой хмуря лоб.

— Нет, не думаю. — Он постарался придать голосу больше уверенности. — Оливер вернется домой, как только устанет и проголодается, я в этом уверен. А пока… может быть, нам отменить все это?

«Все это» означало вечеринку с коктейлями, на которую они пригласили гостей. Элеонора готовилась к ней полтора месяца. Она взяла с туалетного столика помаду и начала красить губы.

— Но, Гай, ты ведь сам сказал, что Оливер вернется.


В семь часов Гай ускользнул в свой кабинет. Вряд ли его кто-то хватится. Все наиболее важные гости уже прибыли (он видел список, составленный Элеонорой в порядке значимости приглашенных). Он уже выпил бокал шерри, закусил воздушным пирожком-волованом, оценил по достоинству заливное с глянцевыми овощами в крохотных формочках, обошел, как и положено хозяину, всех гостей, обменявшись с каждым несколькими малозначащими фразами.

Сейчас он закрыл дверь, отгородившись от приглушенных благовоспитанных звуков вечеринки, и достал из ящика стола журнал. Это был журнал, посвященный кино, его оставила на кухне одна из девушек, нанятых Элеонорой для подготовки к вечеринке. Гай хотел было выбросить его в мусорное ведро — обычно он не читал журналы такого сорта, — но заметил небольшую заметку внизу страницы.

«Морячка Салли», — гласил заголовок, — музыкальный фильм. Салли Фэрли после разрыва с женихом отправляется в круиз по Средиземному морю и находит на борту корабля настоящую любовь».

Неизвестные актеры и избитый сюжет. Но внизу курсивом было написано:

«При участии Грея Бэнкса, Дианы Тейлор и Николь Мальгрейв».

Николь Мальгрейв. Имя, которое не следовало упоминать на Холланд-сквер.

Он провел пальцами по бумаге, на которой оно было написано. Его потрясло то, что Николь — одна из них — еще существует. Он не видел никого из Мальгрейвов и ничего о них не слышал без малого десять лет.

Гай зажег сигарету и подошел к окну. Небо было безоблачно синим, и на крышах домов сияло солнце. Николь ассоциировалась у него с зимой. Они встретились, когда выпал первый снег, и расстались три месяца спустя, с появлением первых зеленых ростков. У них было несколько недель безумного счастья. Затем Николь узнала о смерти Поппи, и этот день можно было считать началом конца их романа.

Она ушла от него мартовским утром. Запихнув свою одежду в старую сумку и закрутив роскошные кудри узлом на макушке, она сказала: «Я встретила другого человека. Думаю, что он и есть моя настоящая любовь. Наш роман был ошибкой. Ты ведь простишь меня, Гай?» Он простил, потому что к этому времени уже понял, что физическая страсть, которая поглотила их в первые недели, угасла, а больше их ничего не связывало, кроме детских воспоминаний и взрослого предательства по отношению к близким людям.

В Бермондси он прожил еще месяц. Затем появилась Элеонора. Она нашла его небритым, одетым в старые вельветовые брюки и грязную рубашку. Элеонора изложила свои условия. Если Гай хочет снова увидеть сына, он должен после окончания войны вернуться на Холланд-сквер, закрыть свою практику на Мальт-стрит и вместо этого начать работать с ее отцом. А пока он должен снова вступить в Военный медицинский корпус. К тому времени, когда он вернется домой, скандал забудется. Да, и еще одна деталь. Он никогда больше не будет встречаться ни с одним из Мальгрейвов.

Гай принял условия Элеоноры, хотя и понимал, что она хочет вернуть его только для того, чтобы удовлетворить свою гордость. Впрочем, она проявила великодушие, позвав его обратно. Ее негодование вполне соответствовало тому отвращению, которое он испытывал к себе. Он бросил сына — разве мог отец совершить большее преступление? Он нарушил клятву сделать все, чтобы защитить своего ребенка, — и ради чего? Ради женщины, которую даже не любил по-настоящему.

Демобилизовавшись из армии в сорок шестом году, Гай вернулся на Холланд-сквер. К тому времени Оливер уже около года жил с Элеонорой и Сельвином. Гай вскоре понял, что Элеонора перенесла на сына всю любовь, на которую была способна. Теперь он был уже не требовательным малышом, а очень красивым и сообразительным мальчиком с золотистыми волосами. Иногда Гаю казалось, что Оливер слишком замкнут для своего возраста. Его собственная страстная привязанность к сыну обострялась болезненным чувством вины. Он не спорил с Элеонорой насчет покупки одежды, игрушек, выбора школ, хотя это требовало долгих часов сверхурочной работы. Он тоже хотел для Оливера самого лучшего. Когда в 1948 году была организована национальная система здравоохранения, Сельвин, по настоянию Элеоноры, решил сохранить частную практику. Так что Гай был вынужден со стороны наблюдать за осуществлением своей мечты, не принимая в этом участия. Он убеждал себя, что делает это ради Оливера.

Когда у тестя начались проблемы с сердцем, Гай взял на себя большую часть работы. Дела шли успешно, иногда он даже говорил себе, что счастлив.

Но сейчас он пытался справиться с тревогой. Воображение рисовало заблудившегося в Лондоне ребенка. Двадцать минут восьмого. Он не станет ждать до восьми. Еще десять минут — и он звонит в полицию.

Дверь кабинета открылась.

— Гай, что ты здесь делаешь? Ты забыл о гостях…

Он не глядя бросил журнал в корзинку для бумаг и обернулся. В лице Элеоноры не было раздражения.

— Оливер вернулся?

— С ним все в порядке, — улыбнулась она. — Он дома.


Оливер был среди гостей. Увидев сына, Гай испытал прилив любви и облегчения. Однако он заставил себя придать лицу более суровое выражение.

— Оливер? Что все это значит?

— Папа. — Мальчик поднял взгляд голубых глаз.

— Нам надо поговорить, сын.

— Гай, — прошипела Элеонора, — он устал и проголодался. Разговор потерпит до утра.

— Я так не считаю. Я должен позвонить в школу сегодня и дать какие-то объяснения.

— Но я не могу оставить гостей…

Гай взял Оливера за руку и вывел в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь.

— Расскажи, почему ты убежал из школы.

Сапфировая синева наполнилась слезами.

— Один из мальчиков, — всхлипнул Оливер, — Хейворд… поменялся со мной… отдал мне свой сборник комиксов… про Флэша Гордона… в обмен на шарики. А Хейворд сказал мистеру Гандертону, что я украл комиксы, а мистер Гандертон сказал мистеру Воуксу.

Доктор Воукс был директором школы, мистер Гандертон — классным наставником. Чертов перестраховщик, подумал о нем Гай, потом нахмурился. Оливер выпрашивал ежегодный сборник комиксов про Флэша Гордона в качестве подарка на день рождения. Это была одна из немногих просьб, в которой Элеонора отказала ему. По ее мнению, комиксы были вульгарны.

— Ты уверен, что тот мальчик — Хейворд — понял, что речь идет именно об обмене? Может быть, ты ошибаешься, и он хотел всего лишь одолжить тебе книгу на время?

Оливер шмыгнул носом.

— Это был обмен, папа. Он взял мои шарики. И положил их в свой стол.

— Мне кажется, произошла путаница.

— Ты сердишься на меня, папа?

— Из-за книги — нет. Но почему ты убежал, Оливер? Почему не остался и не объяснил все доктору Воуксу?

Оливер прикусил губу.

— Я не хотел ябедничать на Хейворда.

— Ох, Оливер, — проговорил Гай и, вспомнив свои школьные дни, обнял сына.

В Оливере была скованность, которую Гай ощущал при любом физическом контакте между ними. Как будто мальчик что-то утаивал. Оливер рос скрытным, замкнутым ребенком, у него было мало близких друзей. Гай видел причину этого отчасти в том, что во время войны ребенок рос вдали от родителей, но больше всего он винил себя. Он не мог избавиться от мысли, что его уход из семьи оставил шрам на сердце сына.

Дверь открылась и вошла Элеонора. Гай выпустил Оливера из объятий.

— Мы во всем разобрались, — сказал Гай. — Я позвоню доктору Воуксу. Думаю, что Оливеру надо вернуться завтра в школу.

— Папочка, — прошептал Оливер.

Элеонора пристально посмотрела на сына.

— Ты плохо выглядишь, малыш. Посмотри, Гай, ты видишь, какой он бледный?

Присмотревшись, Гай увидел, что оттенок лица у мальчика, пожалуй, даже зеленоватый.

— Что с тобой? — мягко спросил он. — Живот болит?

Оливер кивнул.

— А вдруг у него аппендицит? — ужаснулась Элеонора.

— Я себя плохо чувствую, папа. Я не могу идти в школу.

— Бедняга.

— Папочка! — взмолился Оливер.

Гай взъерошил волосы сына.

— Ладно. В конце концов, до каникул осталась всего одна неделя.

— Я сейчас же уложу его в постель, — сказала Элеонора. — А ты, Гай, позвони в школу и скажи, что мы привезем Оливера только в сентябре.


Последние гости разошлись в полночь. Руфус отправился в Айлингтон, Кон уехала обратно в Сомерсет. Элизабет уже давно легла спать в комнате над магазином. Фейт начала собирать пустые стаканы и тарелки, но затем решила отложить уборку на утро и в час ночи заснула на диване.

Ей снился, впервые за много лет, Ла-Руйи. Таким, каким он был до войны. Она бродила по чердакам, открывала шкафы и сундуки и доставала из них прекрасные платья. Серебристые, золотистые, небесно-голубые и изумрудные ткани переливались в широких розоватых лучах солнца, струившихся через окно чердака. Лиф одного из платьев был сделан из радужных птичьих перьев, юбка другого собрана из крыльев бабочек. Пронося охапку платьев по чердаку, она услышала первые выстрелы. Они рикошетом ударили в оконные стекла. Выглянув наружу, Фейт увидела, что замок окружен солдатами, которые снуют по саду, как коричневато-серые муравьи. Яркие цвета платьев, которые она держала в руках, превращались в грязно-зеленый, серый, хаки…

Фейт открыла глаза. Сначала ее сердце стучало в ритме выстрелов, но, успокоив себя, она смогла отделить стук во входную дверь от отголосков сна. Натянув халат, Фейт сбежала вниз и открыла дверь.

— Джейк.

Лунный свет выхватывал из темноты его светлые волосы.

— Я обошел весь этот чертов Лондон, чтобы найти тебя, — сказал он, вваливаясь в магазин. — Пришлось разбудить Руфуса. Почему ты не сказала мне, что переехала?

«Потому что я не знала, где ты, — подумала Фейт. — Потому что ты полгода не писал и не звонил».

— Я уже хотел было ехать в чертов Сомерсет, — добавил Джейк.

— Тс-с, — сказала Фейт. — Элизабет спит наверху. Джейк прижал палец к губам и сказал громким шепотом:

— Я буду тих, как мышь.

Довольно крупная и неряшливая мышь, подумала Фейт, глядя на брата. Подбородок его покрывала густая щетина, а давно не стриженные волосы падали на затертый воротник рубашки.

— Идем, Джейк.

— Сначала обними своего любимого брата.

Он сжал ее в крепких объятиях. От его одежды пахло табаком и вином.

— Ты пропустил нашу вечеринку, — пробормотала Фейт ему в грудь.

— Правда? — Он наконец выпустил ее. — Тысяча извинений.

— Я прощу тебя, если поможешь мне завтра навести порядок, — улыбнулась она.

Джейк спал в эту ночь на диване, Фейт пристроилась вместе с Элизабет. Встав пораньше, она заварила чай и принесла чашку брату. В ярком утреннем свете она увидела, как он бледен.

— Ты ужасно похудел, Джейк, — сердито сказала она. — Где тебя носило?

— В разных местах.

— У тебя есть работа?

— Сейчас нет.

— А как же твой друг… Вы с ним хотели открыть бар…

— Я попробовал, но это очень скучно. Приходится все время отсчитывать сдачу и мыть полы.

Фейт уже потеряла счет тому, сколько мест работы сменил Джейк после войны. Десяток, а может и больше.

Он зевнул, встал и прошелся по комнате, без интереса глядя на книги, картины, фотографии.

— Как дела, Фейт? Как все? Дэвид?.. Руфус?..

— Руфус был здесь вчера вечером. Помогал нам ломать стенку. А Дэвид уехал по делам, поэтому Элизабет под моим присмотром. — Она кивнула в сторону смежной комнаты. — Еще спит. Я вчера позволила ей лечь попозже.

— Как она?

«Она — свет моей жизни», — подумала Фейт и улыбнулась.

— Ей нравится новая школа. Конечно, Дэвиду будет тяжело перенести расставание с ней. Но Лаура Кемп умерла весной, и ему ничего не оставалось, как отправить Лиззи в интернат.

— Я привез ей подарок. — Джейк наклонился и, порывшись в своем рюкзаке, вытащил бумажную змею на веревочке. — Я нашел ее в Марселе. — Он потянул за веревку, и змея начала извиваться по линолеуму. — Здорово, правда?

— Ей понравится. — Фейт заглянула в глаза брату. — Папа неважно себя чувствует. Зимой у него был тяжелый бронхит. Тебе надо поехать и повидаться с ним, Джейк.

Он отпустил веревку, выпрямился и, сунув руки в карманы, подошел к окну.

— Нет.

— Но, Джейк…

— Никогда. Он убил ее.

— Папа стар и слаб, Джейк. Ты можешь опоздать.

— Опоздать? — Он резко повернулся к ней. — Неужели ты все еще надеешься на трогательное воссоединение отца с блудным сыном? Надеешься, что я пожму ему руку, может быть, даже всплакну немного и скажу: «Все в порядке, па, я знаю, что ты не хотел этого»? — Его голос был полон сарказма.

— Он любит тебя, Джейк. Он скучает по тебе.

Голубые глаза Джейка без выражения смотрели куда-то в пространство.

— А я… я презираю его. Пойми это, Фейт.

Наступило долгое молчание. Фейт подобрала бумажную змею и положила на стол. Потом начала собирать грязные тарелки и чашки, оставшиеся после вчерашнего позднего ужина. Она чувствовала, что не выспалась, и усталость тяжелым грузом давила на плечи.

— Я пришел, чтобы спросить у тебя совета, Фейт. — Тон его голоса изменился.

— Ты никогда в жизни не слушал моих советов. И, думаю, ничьих других тоже.

— Я исправлюсь. — Джейк обаятельно улыбнулся и грациозно растянулся на диване. — Дело в том, что я никак не могу понять, в чем моя ошибка. Я хочу сказать… Ведь мне уже двадцать девять лет. Разве не пора мне… что-то иметь?

Фейт примостилась на подлокотнике дивана.

— Что именно?

Он неопределенно взмахнул рукой.

— Ну, например, жилье… отпуск… детей… кастрюли… — Он с искренним удивлением в глазах пожал плечами. — Все, что есть у других. Даже у тебя, Фейт.

Она рассмеялась.

— Большую часть своего имущества я могу втиснуть в чемодан. Эта квартира принадлежит скорее Кон, чем мне, поскольку она вложила больше денег в магазин. И своих детей у меня тоже пока что нет. Только чужие. — В ее голосе невольно прозвучала горечь. Сделав глубокий вдох, Фейт посмотрела на лениво растянувшегося на диване брата. — Но если ты хочешь оседлости, то надо выбрать себе постоянную спутницу, а не бегать от одной к другой. Все эти ухаживания, наверное, отнимают массу времени.

Он нахмурился.

— Ты так думаешь?

— Конечно. И надо нормально питаться… спать по ночам… не злиться на других… И еще тебе надо найти работу. Люди, которые владеют имуществом, как правило, имеют работу. Не так важно, что ты делаешь, главное — чем-то заниматься.

— Я пытаюсь, — сказал он. — Но всегда что-то идет не так. То я поздно встаю и опаздываю, то забываю, что мне поручено, потому что задание скучное и бессмысленное, то хозяин слишком скупой или глупый…

Фейт соскользнула с подлокотника и раздраженно сказала:

— Но тебе придется смириться с этим, Джейк! В этом все дело — надо смириться!

Она свалила в раковину грязную посуду и начала яростно тереть тарелки, вспоминая, где ей приходилось работать все эти годы — в грязных кафе, унылых мастерских и конторах. Неожиданно она расплакалась.

Сильная рука сжала ее плечо.

— Не реви, девочка, — сказал Джейк. — Помнишь правила Мальгрейвов?

Фейт шмыгнула носом. Джейк протянул ей грязный рукав, и она вытерла лицо о манжету.

— А обо мне не беспокойся, — добавил он. — Мне нужно только два фунта, чтобы протянуть неделю, и все будет в порядке. Вот увидишь. Я исправлюсь.


В августе Фейт поехала в Херонсмид на день рождения Ральфа. Тетя Айрис позволила Ральфу остаться там после смерти Поппи. Но гонорары от продажи его книги давно иссякли, а ежегодная рента Поппи закончилась вместе с ее жизнью. И хотя Ральф с фанатичным рвением трудился в огороде, все равно надо было оплачивать счета. Так что деньги, которые с таким трудом зарабатывала Фейт, шли не только на магазин.

Они с Ральфом прогуливались вдоль песчаной ленты, которая тянулась между мерцающими поверхностями болота и моря. Фейт обратила внимание, что отец очень плохо одет. Она не раз штопала воротники и манжеты его пиджаков и пальто, но они снова обтрепывались. Потертая ткань лоснилась. Ральф выглядел на все свои шестьдесят шесть лет. Горе состарило его, а скорбные воспоминания приковали к этому месту. Как будто оставаясь на земле, которую он когда-то провозгласил ненавистной, он надеялся повернуть время вспять, изменить прошлое.

Разговор шел о «Холли-Блю», об огороде Ральфа, об Элизабет, Дэвиде и Николь. Призрак Поппи витал над этим прекрасным пустынным местом между землей и морем. Они не произносили ее имени. Ральф взял дочь под руку, и следы их ног отпечатывались рядом на нетронутом песке.

На следующий день Фейт взяла из сарая старый велосипед Ральфа и отправилась на прогулку по окрестностям. Она ехала на север, без определенной цели. Ей хотелось забыться, потеряться, довести себя до физического изнеможения. Она быстро крутила педали, почти не глядя на серо-зеленый пейзаж. В середине дня она купила в деревенской лавке пакет раскрошившегося печенья и бутылку воды. Сидя на скамейке и жуя печенье, Фейт чувствовала приятную усталость. Беспокойные мысли о магазине, о Ральфе и Джейке отступили. Она снова оседлала велосипед и двинулась в обратный путь.

Она заблудилась, по-настоящему заблудилась среди незнакомых полей и зарослей. Она отъехала далеко от моря, и пейзаж здесь был не таким плоским. Узкие дороги были обсажены высокими живыми изгородями. Начался дождь, запахло влажной березовой листвой и папоротником. Капли дождя стекали с пыльных обочин и скапливались в лужицы. Фейт не взяла с собой ни плаща, ни шляпы. Она увидела ответвление дороги, узкую аллею, по обеим сторонам которой росли высокие березы, и свернула туда, надеясь найти убежище. Верхние ветви берез сплетались, образуя темный туннель, внутрь которого дождь почти не проникал. Дорога была изрыта глубокими ямами, поэтому Фейт спешилась и пошла вперед, подгоняемая любопытством. Ей пришлось прошагать примерно полмили, прежде чем она увидела дом.

Он стоял на прогалине в конце дороги — скромный, из красного кирпича. Дождь прекратился, и выглянуло солнце. Дом пробуждал смутные воспоминания. Окна имели ставни, что было совсем не характерно для Англии, и все эти ставни, краска на которых облупилась и выцвела, были закрыты. Сад зарос, секатор садовника давно не касался кустов роз, окаймлявших извилистые дорожки. Намереваясь спросить дорогу, Фейт подошла к входной двери, но по гулкому эху, которым отозвался удар ее кулака, поняла, что в доме никто не живет.

Она вернулась в сад, задевая плечами мокрые ветви кустов. Стайка голубых бабочек — последний выводок этого лета — порхала в теплом воздухе. Откуда-то издалека послышался голос Жени: «Когда весь этот ужас закончится, вы вернетесь и все будет по-прежнему». Фейт пришлось до боли стиснуть кулаки, чтобы не разрыдаться.


Оливер с трудом узнал прабабушку. Она высохла, уменьшилась, побледнела и даже стала какой-то прозрачной, как куколка бабочки. Дыхание хрипело у нее в горле.

— Не бойся, Оливер, — услышал он негромкий голос отца. — Просто возьми ее за руку и скажи, что ты здесь.

Он подошел к кровати, но не прикоснулся к руке прабабушки. Он знал, что если он сделает это, ее рука рассыплется в пыль, как сухой лист.

— Здравствуй, Нана, — сказал он.

Она медленно открыла глаза.

— Оливер. Мой ненаглядный мальчик.

— Мне надо сегодня вернуться в школу, — сказал он. — Я уже в третьем классе и, наверное, буду старостой.

На самом деле старостой будет Лессинг, Лессинга всегда выбирают старостой, но отец объяснил, что прабабушка умирает, и Оливер решил, что эта маленькая ложь может ее подбодрить.

— Ты умница, Оливер, — прошептала она. А затем наступил момент, которого он боялся. — Поцелуй меня.

Она повернула голову на бок, подставляя щеку. Он наклонился и уловил знакомый аромат пудры и лавандовой воды. Но, коснувшись сжатыми губами ее щеки, он почувствовал другой запах, тяжелый и неприятный. Запах смерти, подумал Оливер и отпрянул назад. Но прабабушка уже снова погрузилась в сон, так что только родители видели, как он пулей вылетел из спальни.

Они вышли следом за ним. Оливер слышал, как мама сказала:

— Я же говорила тебе, что это будет для него тяжело.

— Лучше это, чем неожиданный звонок в школу, — ответил отец.

— Ты просто…

Оливер повернулся к ним. Он терпеть не мог, когда они ссорились.

— Мне стало жарко.

— Там довольно душно. — Мать взъерошила ему волосы. — Бабушка плохо себя чувствует, поэтому просит, чтобы все время топили камин.

— Понимаешь, у Наны плохо работает сердце, — сказал отец.

Оливер, не желая вникать в научные объяснения, сделал внимательное выражение лица (это помогало на скучных уроках в школе). Пока отец рассказывал о клапанах и кровотоке, Оливер представлял, что он летит в космическом корабле высоко над долиной и смотрит вниз на холмы и изгибы реки.

Когда отец закончил, Оливер вежливо спросил:

— Можно, я пойду поиграю?

— Конечно. Мы с мамой посидим около бабушки.

— Не играй у реки, дорогой. И не испачкай школьную форму.

Когда они вернулись в спальню, Оливер не пошел на улицу, а принялся бродить по дому, заглядывая в шкафы и ящики. Он жил здесь до пятилетнего возраста, и все вокруг казалось знакомым и в то же время странным. Комнаты стали меньше. Сад, который он считал огромным, съежился. Даже вершина Торп-Клауд уже не была больше горой его воспоминаний.

Оливер никак не мог поверить, что эта высохшая, еле дышащая старушка — его прабабушка. На мгновение он представил, что Нану похитили и спрятали в другом месте (например, для того, чтобы украсть ее деньги), а вместо нее поселили эту женщину, похожую на куколку бабочки. Но фантазия тут же рассыпалась: он был слишком взрослым, чтобы верить в подобные вымыслы.

Оливер вошел в гостиную. Это была просторная светлая комната, выходящая окнами в сад. Маленьким он любил играть за прабабушкиным письменным столом. Все знакомые ему вещи по-прежнему были здесь. Авторучка, промокашки, флакон чернил, блокнот. И пресс-папье, сделанное из флюорита. Оливер дотронулся до него и удивился, как этот камень может оставаться холодным, когда в доме так жарко. Затем он стал открывать ящики письменного стола.

Альбомы с фотографиями были скучны, в основном там были карточки маленьких девочек с бантами в волосах. Дойдя до своих снимков, на которых он был ужасно толстым и в смешных штанишках, Оливер захлопнул альбом. Он посмотрел на письма. Их было несколько пачек, перевязанных ленточками. Оливер узнал почерк матери — она писала ему в школу два раза в неделю длинные письма, но письма от Наны были интереснее. Он подумал о том, что не получит больше писем от Наны, и в глазах защипало. Чтобы сдержать слезы, он прижал к глазам кулаки. Плачут только девчонки. У них в школе есть один плакса — Патерсон. Чтобы отвлечься, он начал читать письма. Скучные слова о скучных вещах, вроде обоев, ковров и прочего.

Оливер вытащил вторую пачку писем. Чернила настолько выцвели, что читать было трудно, но содержание этих писем было гораздо интереснее — падающие бомбы, пожары. Он уже собирался положить письма обратно, когда на глаза попалась фраза: «Я решила взять Гая обратно». Слова показались Оливеру странными. Как будто Гай (то есть его отец) был вещью, которую мама пыталась обменять в магазине. Он продолжил читать: «Эта мерзость продолжалась всего несколько недель. Поскольку… — далее шли несколько непонятных слов, ужасно похожих на французские, — …и забыто, я уверена, что ты не станешь возражать».

Оливер решил, что письмо имеет отношение к возвращению отца после войны. Ему тогда было шесть лет, он пришел домой из школы и увидел в гостиной какого-то мужчину, и мама сказала: «Оливер, папа вернулся». Мужчина обнял его и долго с ним разговаривал, а Оливеру хотелось поскорее уйти к себе, чтобы поиграть в железную дорогу.

Послышались шаги. О