КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406279 томов
Объем библиотеки - 536 Гб.
Всего авторов - 147191
Пользователей - 92439
Загрузка...

Впечатления

greysed про Вэй: По дорогам Империи (Боевая фантастика)

в полне читабельно,парень из мира S-T-I-K-S попал в будущие средневековье , и так бывает

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Беседин. Второй про Шапко: Синдром веселья Плуготаренко (Современная проза)

Сложный пронзительный роман с неожиданной трагической развязкой. Единственный недостаток - автор грешит порой натурализмом. Однако мы как-то подзабыли, через что пришлось пройти нашим ребятам в Афганистане. Ставлю пятерку.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Чеболь: Лана. Принцесса змеевасов (Любовная фантастика)

неплохо. продолжение будет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Раззаков: Владимир Высоцкий - Суперагент КГБ (Биографии и Мемуары)

складно написано. возможно во многом правда.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Нестеров: Любо, братцы, любо (для 7-струнной гитары) (Партитуры)

Очень интересная обработка, но в нотах совершенно не указана динамика произведения. Начиная с того, что не указан начальный темп исполнения. Вариации явно рассчитаны на темп исполнения выше, чем модерато. Но вообще-то песня о том, как умирает казак, так что, по меньшей мере, тема должна быть в медленном темпе. В общем с динамикой непонятки.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
котБасилио про Вуд: Кулинарная магия. Секс-оладьи для счастливых отношений (Кулинария)

Секс-суп? Секс-борщ? Секс-макароны?!!!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
time123 про Муравьёв: Миры за гранью. Тетралогия (Фэнтези)

После 3-й книги не читаемо, я так понимаю какой-то "негр" допиливал.
Если коротко : Интересное динамичное начало полное неожиданностей, далее занимательная часть длинной в книгу, потом чутка затянутой тягомотины, и с середины третьей книги начинается лютейший пиздец в стиле хуёвого поселягина и прочих высеров выживально-хомячного жанра.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
загрузка...

Цыганский барон (fb2)

- Цыганский барон (пер. Н. А. Миронова) (а.с. Обольщение по-королевски-2) (и.с. Кружево) 1.24 Мб, 386с. (скачать fb2) - Дженнифер Блейк

Настройки текста:



Дженнифер Блейк Цыганский барон

1.

Костер жарко разгорелся, выбрасывая вверх языки пламени, смолистые дрова сыпали оранжевыми искрами, клубы дыма поднимались к нависающим над поляной ветвям деревьев. Огонь освещал пестро раскрашенные цыганские повозки с облупившейся позолотой, отражался в браслетах и монистах цыганок, в золотых кольцах, вдетых в уши мужчин. Начищенные до блеска сапоги и медные форменные пуговицы мундиров тоже поблескивали в темноте, когда военные из свиты Родерика, принца Рутении, перемещались на наваленных горой на поляне пушистых коврах. Они негромко переговаривались, смеялись, поднимали кубки и пили.

Сам принц сидел, склонив свою светловолосую голову к мандолине, его сильные, проворные пальцы летали по струнам, и инструмент пел безудержную и страстную песню, полную дикого веселья, от которой дрожал прохладный ночной воздух. Старый цыган с согнутой спиной аккомпанировал ему на скрипке. Родерик вскинул голову. С улыбкой на лице он прислушивался к звукам, которые то гармонично сливались, то расходились в контрапункте, наполняя неистовой радостью сердца музыкантов. Его ярко-синие глаза оживленно блестели. В отблесках костра выступали высокие скулы, прямой нос и волевой, упрямый подбородок, а впадинки на щеках оставались в глубокой тени. Светлые волосы принца казались расплавленным золотом, раскрытая на груди белая рубашка и лосины бледным пятном светились в темноте. В кругу друзей он выглядел спокойным и беспечным, но в нем ощущалась скрытая настороженность, напряжение, готовность в любую минуту броситься в бой. Мужественный, широкоплечий, он казался героем древних легенд, уверенным в своих силах, не знающим себе равных, непобедимым.

Мари Анжелина Рашель Делакруа следила за принцем, стоя в тени дубовой рощи. Голова у нее раскалывалась от боли, глубокая ссадина на виске саднила и кровоточила, густые волны темных волос впитывали кровь. Из-за боли в плече она едва могла пошевелить правой рукой. Ее плащ был испачкан в грязи, белое шелковое платье порвалось у талии, и она не сомневалась, что лишь толщина подбитых конским волосом нижних юбок спасла ее от перелома колена.

Ничего удивительного во всем этом не было: всего полчаса назад ее вытолкнули из кареты на полном ходу. Но не боль от ран и даже не шок вызывали у нее дрожь во всем теле и чувство тошнотворного страха под ложечкой, а окруженный цыганами мужчина, за которым она наблюдала.

Это был принц Родерик из балканского государства Рутения, человек, которого она должна была соблазнить. И предать.

Еще ни разу в жизни ей не приходилось соблазнять мужчину. О, она, разумеется, флиртовала, упражнялась в искусстве обольщения представителей противоположного пола на балах и пикниках в Новом Орлеане. Но ей никогда не приходилось завоевывать мужчину, она не пыталась поработить его, чтобы он покорно исполнял ее волю. Никогда. Что бы ни говорили о ней другие.

А может, и пыталась. Она сама не знала, не была твердо уверена. И все же, что бы она ни делала в прошлом, того, что с ней происходило сейчас, она не заслужила. Перед ней поставили невыполнимую задачу.

Мелодия скрипки и мандолины поднялась к небу, задрожала и медленно, нежно истаяла. Цыгане с криками вскочили, принялись хлопать в ладоши и бренчать тамбуринами. Принц кратким кивком засвидетельствовал им свою благодарность, улыбнулся и хлопнул по плечу старого цыгана. Потом он с плавной легкостью поднялся на ноги и отвернулся от костра. Длинные ноги с удивительной скоростью перенесли его через поляну. Уверенно и стремительно он двигался прямо к тому месту, где стояла Мара, словно знал, давно уже знал о ее присутствии.

Она торопливо попятилась, но было слишком поздно. Он подошел к ней, схватил ее за руку и потянул к огню. Она покачнулась, и его теплые пальцы еще крепче сжали ее руку.

— Добро пожаловать, прекрасный призрак, — ласково и чуть насмешливо сказал принц, но уже через секунду, когда он повернулся к своим людям, в его голосе зазвучала сталь: — Прекрасный или нет, это безусловно призрак, иначе как она пробралась мимо часовых?

— Это моя вина, ваше высочество.

Из темноты позади Мары выступил молодой человек. Он был смугл и хорош собой, хотя и напоминал живописного оборванца — плутоватые, влажные карие глаза, золотая серьга в ухе, на шее амулет с ракушкой на кожаном ремешке. Держался он уверенно, без тени робости или смущения.

— Итак, Лука?

Цыган Лука повел рукой в сторону Мары.

— Взгляните на нее. Где вы видите угрозу? Я видел, как ее вытолкнули из кареты на полном ходу. Она пошла сюда, и я последовал за ней.

— Возмутительно, — небрежно бросил принц Родерик, хмурясь и вглядываясь в бледное лицо Мары, — ты мог бы предложить ей помощь.

— Я подумал, посмотрю-ка лучше, что она будет делать.

Прислушиваясь к полным любопытства словам цыгана, Мара вспомнила тот момент, когда поднялась с дороги и направилась к лагерю. Может, она выдала себя своим поведением? Может, со стороны могло показаться, что она знает, куда направляется? Ей сказали, куда идти, но после страшного падения она растерялась, почувствовала себя оглушенной. В конце концов она просто пошла туда, откуда доносились звуки музыки. Она брела медленно, шатаясь, ей даже не пришлось притворяться. Он не мог ничего заподозрить. От облегчения она почувствовала слабость, ее пальцы задрожали в руке принца.

— Идемте, — скомандовал он и повел ее к расстеленным коврам.

Мара без сил опустилась на один из них. Ощутив жар костра, она зябко вздрогнула, ссадина на лбу запульсировала болью. Она коснулась этого места пальцами. Принц отдал тихий приказ, и вперед мгновенно выступили две цыганки. Они промыли ранку и приложили компресс, обвязав его вместо бинта красным батистовым платком, вышитым золотой ниткой. Темные волосы Мары волнами рассыпались по плечам и по спине, доставая ей до талии. Цыганки сунули ей в руку чашу с красным вином и молча отошли в темноту.

Вино оказалось молодым и терпким, но оно придало ей сил. Мара медленно потягивала его, пытаясь усилием воли рассеять туман, окутывающий голову, и подавить внутреннюю дрожь. Сквозь ресницы она внимательно наблюдала за собравшимися вокруг нее мужчинами из свиты принца. Они смотрели на нее встревоженно и с сочувствием, в то же время чего-то терпеливо ожидая. Принц сидел на ковре рядом с ней, опершись локтем на согнутое колено, а подбородком — на подставленную ладонь. Взгляд, устремленный на нее, был ясным и откровенно оценивающим.

Потом Родерик переменил положение, потер пальцами переносицу. Эта женщина не из тех, кого мужчина может использовать и прогнать. Она казалась слишком утонченной и в то же время слишком юной. Несмотря на страх, который она пыталась скрыть в глубине своих ясных серых глаз, она выглядела нетронутой, неопытной, настолько не привыкшей к мужскому обществу, что он готов был поклясться: ей даже в голову не приходило, насколько уязвимо ее положение. При этом она была по-настоящему красива: нежная кожа словно светилась изнутри, прелестно изогнутые губы так и манили к поцелую. Тонко очерченные скулы, маленький, но упрямый подбородок, плавный изгиб шеи — все было бесподобно. Белые, нежные руки с длинными тонкими пальцами говорили о том, что их обладательница не знала тяжелого труда. Платье из тонкого шелка, хоть и скромное по фасону, явно было сшито одной из лучших парижских портних. Нет, она не из тех женщин, кого мужчина может запросто вывезти за город и выбросить из кареты, как ненужную тряпку.

Принц наклонился к ней:

— Цыганское гостеприимство не требует, чтобы гость называл свое имя, но я все-таки спрошу. Черноволосый ангел, как вас зовут?

Мара подняла взгляд и встретилась с его синими глазами. Она облизнула губы, вспоминая полученные инструкции. Они казались довольно простыми — во всяком случае, по сравнению с тем, что ей еще предстояло сделать, — но она никак не могла заставить себя им последовать. Стоит ей сказать хоть слово, выговорить первую ложь, и пути назад уже не будет.

— В чем дело? — тихо спросил Родерик. — Хитрость мешает вам говорить? Или совесть?

Ловушка открылась и захлопнулась так внезапно, вопрос прозвучал так нагло, что в душе у Мары вспыхнул гнев, придавший ей смелости. Она покачала головой:

— Я не знаю. Не могу вспомнить, как меня зовут.

— О, вас постигла беда Одиссея, еще одного сбившегося с пути странника! Потеря памяти может стать огромным препятствием… или значительным преимуществом. У вас есть с собой кошелек?

Кошелек… Бархатный кошелек с вышитой монограммой, по которой ее можно было бы опознать. Мара не сделала даже попытки порыться в карманах плаща.

— Нет. У меня ничего нет.

— Вас ограбили? В таком случае, грабитель был либо неопытен, либо просто глуп — он пропустил самое ценное.

— Вы имеете в виду…

— Вас. С его стороны было бы куда разумнее потребовать за вас выкуп.

Мужчины в военной форме начали тихо переговариваться между собой. Мара впервые за все время позволила себе поглядеть на каждого из них в отдельности. До сих пор они были для нее лишь свитой принца. Их было всего пятеро, но казалось, что их больше.

Проследив за ее взглядом, Родерик поднялся на ноги.

— Мои телохранители пугают вас? Возможно, мне следует представить свою гвардию, это развеет ваши страхи. Михал, выйди вперед и поклонись нашей гостье.

Молодой человек, отзывавшийся на это имя, подошел к краю ковра и, щелкнув каблуками, наклонил голову. Высокий и стройный, темноволосый, он взглянул на Мару такими же, как у принца, синими глазами. Он был на несколько лет младше Родерика, на вид ему можно было дать лет двадцать пять, и он производил впечатление человека надежного.

— Позвольте представить вам моего кузена Михала, барона фон Брасова, сына Леопольда Стойкого, — сказал принц.

Когда Михал отошел в сторону, его место занял другой гвардеец. Это был человек выше среднего роста, со светлыми, почти белыми волосами и зелеными глазами. Но когда он поклонился, удивленно заморгавшая Мара разглядела у него на голове уложенные в круг косы. Безупречно скроенный и хорошо сидящий мундир облекал женскую фигуру.

— Это Труди, наша дева-воительница.

Женщина, выпрямившаяся с надменной гордостью валькирии, окинула Мару пристальным, по-мужски суровым взглядом. Удовлетворившись осмотром, она по-военному повернулась кругом и отошла. Ее место заняла пара близнецов. Одинаково вьющиеся золотистые волосы, одинаковые светло-карие глаза, тот же смех на лицах, один и тот же рост, разворот плеч. Они дружно отдали честь, одновременно улыбнулись. Даже шпаги в ножнах они придерживали под одним и тем же углом.

Родерик представил их усталым, каким-то обреченным тоном:

— Жак и Жорж, братья Маню, несравненные охотники за юбками, двойной крест.

— Но мой принц! — хором возопили братья.

— Мой личный крест, — решительно повторил Родерик и сделал им знак отойти.

Следом за ними вперед выступил маленький, хрупкий, забавный человечек с редеющими темными волосами и веселыми глазами. Его лицо было украшено пышными усами и бакенбардами. Несмотря на мундир, вид у него был далеко не бравый, да и выправки никакой. Рядом с ним стоял пес-дворняга с клочковатой черно-бурой шерстью и косматой мордой, на удивление похожий на своего хозяина.

— Этторе, граф Чиано.

— А это, — граф широким жестом указал на своего питомца, — Демон, очень ценный сторожевой гвардейский пес.

Пес, услыхав свою кличку, высунул язык и завилял хвостом, описывая полный круг.

Принц бросил скептический взгляд на собаку.

— Настоящий Цербер, искупающий доблестью все, чего ему не хватает по экстерьеру, размеру, манерам и дисциплине. Во всяком случае, он сам так считает.

Сам принц еще не представился. Не мог же он думать, будто она знает, кто он такой! Набравшись мужества, Мара задала вопрос:

— А вы?

— Я Родерик.

Итальянский граф поднял бровь.

— Его Королевское Высочество принц Родерик, сын Рольфа, короля Рутении, сударыня.

Наступило молчание. Мара знала: все они ждут, что она назовет им свое имя. Она не могла заставить себя посмотреть им в глаза. Протянув дрожащую руку к собаке, она сказала:

— Я рада с вами познакомиться. Я назвала бы вам свое имя, если бы могла.

Демон вприпрыжку выбежал вперед и лизнул ее пальцы. Она почесала его за ухом, и он начал извиваться от удовольствия.

— Неблагодарная скотина, — заметил Михал.

— И к тому же урод, — добавил Жак.

— Зато ему везет, — вздохнул Этторе, глядя, как Демон пытается залезть к Маре на колени.

Родерик перевел взгляд с собаки на стоявших перед ним мужчин. Он ничего не сказал, но его взгляд был так строг, что улыбки исчезли, спины выпрямились. Пса немедленно отозвали, гвардия разошлась. Старый цыган заиграл на скрипке быструю мелодию, черноволосая женщина с высокими скулами поднялась и пошла в пляс, отвлекая остальных.

— Вы загадочны, как сфинкс. Чем же мы можем вам служить? — сухо осведомился принц.

Казалось, он хочет избавиться от нее. Это было совсем не то, на что рассчитывала Мара. Она вскинула на него взгляд, полный паники.

— Я… я не знаю. Я… никак не могу вспомнить, кто я и где живу.

— У вас не парижский выговор, но голос приятный, напевный, как старинная колыбельная. В вашей провинции все так говорят?

Еще одна ловушка.

— Я не знаю.

Разумеется, она знала. Она говорила по-французски с акцентом жителей Луизианы, более близким к говору парижан прошедшего столетия, а не нынешнего, 1847 года. О, она прекрасно владела современным языком: между Парижем и Новым Орлеаном поддерживались постоянные торговые связи, но новоорлеанский говор был более медлительным, напевным, он был пересыпан старинными оборотами, характерными для двора Людовика XIV.

Мара подолгу жила в Новом Орлеане, куда приезжала с плантации своего отца, расположенной неподалеку от Сент-Мартинвилля, и останавливалась в доме своей бабушки, Элен Делакруа. Ее дебют состоялся в здании оперного театра, где она появилась в белоснежном туалете, с белыми розами в волосах, окруженная друзьями, родственниками и многочисленными поклонниками, изо всех сил старавшимися сделать первый вечер ее появления в большом свете незабываемым. Теперь ей казалось, что все это было в другой жизни.

Андре Делакруа, ее отец, всегда сопровождал ее в Новый Орлеан, но редко задерживался в городе больше чем на неделю. У него душа не лежала к забавам и развлечениям, которыми так наслаждались Мара и ее бабушка. Он предпочитал тишину своей плантации, бескрайние поля сахарного тростника. По словам бабушки Элен, в молодости, еще до женитьбы, Андре Делакруа был совсем другим.

Его жена, мать Мары, была родом из Ирландии. Это была молчаливая женщина с глазами цвета тумана над бухтой Гэлуэй и даром предвидения. Брак между ними считался мезальянсом: французские креолы, потомки переселенцев из Франции, родившиеся на американской земле, смотрели на ирландцев как на неотесанных дикарей. Никто точно не знал, какие чувства питал Андре Делакруа к ирландке, но он увез ее на свою плантацию и всегда выказывал по отношению к ней доброту и уважение.

Ей этого оказалось мало. Мать Мары вскоре обнаружила, что сердце мужа много лет назад было отдано другой женщине — Анжелине Фортен, отнятой у него при странных обстоятельствах балканским принцем Рольфом из Рутении, посетившим с визитом Луизиану. Когда родилась Мара, Андре, с несвойственным ему обычно упорством, настоял, чтобы Анжелина, давно уже находившаяся в далекой Рутении, стала крестной матерью девочки. Мать Мары запротестовала. Связь с Рутенией ничего не принесет им, кроме горя, уверяла она. Но Андре не стал ее слушать. Крестница получила обычный набор подарков — от серебряной ложечки до драгоценных кружев — от женщины, к тому времени ставшей королевой Рутении. Она неизменно присылала подарки на день рождения Мары, иногда сопровождавшиеся дружелюбной, полной тепла запиской. Никаких других контактов не было.

Постепенно Морин О'Коннор Делакруа стала замыкаться в себе. Она отказывалась спускаться в гостиную, когда в доме были гости, никогда не принимала участия в светских мероприятиях. Свою дочь она называла Марой, а не Мари Анжелиной. Потом девочку так же стали называть слуги (это было проще выговорить) и даже отец. Морин перестала петь Маре колыбельные на гэльском наречии, перестала есть за одним столом с мужем и дочерью, предпочитая завтракать, обедать и ужинать у себя в комнате, иногда в присутствии своего духовника. Она умерла от лихорадки, тихо отошла в мир иной, когда Маре было десять лет, и все о ней забыли.

Мара выросла в атмосфере открытого обожания, которым окружал ее отец, под любовным присмотром доброй и благоразумной бабушки. Она объезжала плантацию вместе с отцом, семеня вслед за его жеребцом на белом пони, она ездила с бабушкой Элен в Новый Орлеан, наряженная по-взрослому, под вуалью, защищающей ее нежную кожу от солнца. До двенадцати лет она училась в школе при монастыре, где ее приучили к самодисциплине, хотя иногда она вела себя, как избалованный, упрямый ребенок.

К пятнадцати годам она получила уже три предложения руки и сердца, однако Андре не спешил выдать дочку замуж и отослал ее в институт благородных девиц в Мобиле. Там ее обучили всевозможным правилам этикета и множеству полезных навыков, из которых самым приятным оказалось умение флиртовать. Раньше Мара не задумывалась над тем, какое впечатление производит ее внешность на молодых людей, но теперь, практикуясь на братьях, кузенах и друзьях, приезжавших навестить ее одноклассниц, впервые ощутила пьянящую власть своего очарования. Привыкнув к постоянному общению с отцом, она совершенно не испытывала стеснения в обществе мужчин.

Когда она вернулась в Сент-Мартинвилль летом 1844 года, поклонники стали осаждать ее как осы, привлеченные душистым ароматом спелого, наливного яблочка. Гордый ее успехами, Андре ни в чем ее не ограничивал. Она держалась в рамках благоразумия, но все ее время было занято бесконечными верховыми прогулками и поездками в карете, пикниками, чаепитиями и балами.

Через несколько недель у нее скопилось столько букетов, что их хватило бы на целый сад, столько сонетов, воспевающих ее красоту, что из них можно было составить увесистый том, и столько коробок шоколада, что ее горничная сильно прибавила в весе. Молодые люди состязались в ловкости, похищая у нее перчатки, носовые платки, ленточки, цветы из прически. По слухам, из-за нее состоялось по крайней мере две дуэли. Один из дуэлянтов впоследствии появился в обществе с рукой на перевязи из романтического черного шелкового платка. Мара никогда не позволяла мужчинам никаких вольностей, им разрешалось разве что поцеловать ее пальцы или обхватить за талию в вальсе, но тем не менее поползли слухи, что она слишком легкомысленна, что ведет себя излишне вольно и кончит, без сомнения, очень плохо.

Это никак на нее не повлияло. Даже если бы Мара знала, что о ней говорят в обществе, о последствиях она не задумывалась: она просто наслаждалась жизнью. Прошел год, за ним второй, а она по-прежнему не выказывала желания угомониться. И вот настал час расплаты.

Деннис Малхелланд был одним из самых настойчивых ее кавалеров. Он был из тех, кого называют смутьянами: горячий, обидчивый, вечно лезущий в драку. Он закончил военный колледж Джефферсона в Миссисипи и всякий раз, как Мара отвечала отказом на его очередное предложение, заговаривал об уходе в армию, которой в то время приходилось участвовать в бесконечных стычках на границе между Соединенными Штатами и Мексикой. Он хотел, чтобы она принадлежала ему одному, но Мара сомневалась, что из него выйдет хороший муж, и держала его на расстоянии. Его чрезмерная пылкость пугала ее. К тому же, хотя он прекрасно танцевал и был великолепным наездником, ей не нравилось, какой хвастается своими многочисленными дуэлями и похождениями на скандально известной Гэллатин-стрит в Новом Орлеане.

Это случилось жарким вечером в конце мая. Мара устроила сине-золотой костюмированный бал: сам зал, маски, программки, женские наряды — все было украшено особой отделкой, синей с золотом. Бал имел оглушительный успех, не только вся подъездная аллея, но и улица в оба конца была запружена каретами. Но вечер выдался знойный и душный, в воздухе чувствовалось приближение грозы. Из-за скопления народа в бальном зале совершенно нечем было дышать. Музыканты сыграли один за другим несколько быстрых танцев, закончив полькой. Мара танцевала до упаду и совершенно запыхалась: ее корсет был затянут слишком туго. Она остановилась у окна, тяжело дыша и обмахиваясь веером. Тут к ней подошел Деннис и предложил прогуляться.

Но на прогулку это было совсем не похоже. Он чуть не силой потащил ее за собой к летнему домику, утопающему в розах на некотором расстоянии от усадебного дома. Оказавшись внутри, Деннис опять сделал предложение, но на этот раз предъявил ей ультиматум. Жребий брошен, сказал он, он вступил в армию и должен отправиться к месту службы, однако перед уходом хочет сделать ее своей женой.

Мара попыталась отвлечь его шуткой, но не тут-то было. Возмущенный ее нежеланием принимать его всерьез, Деннис крепко обхватил ее обеими руками, притянул к себе и принялся покрывать ее лицо поцелуями. Сперва Мара только удивилась, но удивление быстро сменилось паникой. Она никак не могла отдышаться. Она отталкивала его, но он ее не отпускал, лишь бормотал себе под нос, проклиная ее кокетство, сбивающее мужчин с толку. В следующую секунду она упала в обморок — в точности, как те бесхребетные создания, которых она так презирала.

Обморок продолжался всего минуту или две, но, когда Мара открыла глаза, она обнаружила, что лежит на полу, а рука Денниса Малхолланда шарит по бедрам у нее под юбкой. Он стал уверять, что лишь пытался ослабить шнуровку, но она ему не поверила, как не поверил и ее отец, наткнувшийся на них, прежде чем Мара успела оправить платье.

Андре Делакруа пришел в ярость — не в последнюю очередь потому, что чувствовал за собой вину в случившемся. Большинство ровесниц Мары давным-давно были замужем и имели семьи, а он удерживал ее рядом с собой, пресекая поползновения слишком решительно настроенных поклонников. Теперь он поклялся, что мерзавец, посмевший прикоснуться к его дочери, скомпрометировать ее, женится на ней или заглянет в дуло его пистолета с десяти шагов.

Деннис и рад был бы жениться, но Мара воспротивилась. Она то бушевала, то умоляла, но в конце концов одержала по крайней мере частичную победу. Сошлись на том, что немедленной свадьбы не будет, но будет помолвка, а когда Деннис вернется с войны в Мексике, их обвенчают. Ей придется с этим смириться, потому что так и будет.

Деннис уехал, и хотя он поцеловал Мару на прощание, его взгляд был полон горечи. Он знал, что она его не любит. Он был убит в первом же сражении.

Все были поражены тем, как помолвка повлияла на Мару. От ее прежней веселости не осталось и следа. Когда пришла весть о смерти жениха, она надела траур. Многие злорадствовали, говорили, что ей воздалось за ее легкомыслие, что, потеряв любимого человека, она получила по заслугам, другие вспоминали ее ирландскую мать, женщину неуравновешенную по натуре. Но время шло, недели превращались в месяцы, а Мара становилась все бледнее и молчаливее с каждым днем, и тогда удивление родных сменилось тревогой.

Мара ничего вокруг не замечала. Целыми днями она просиживала у окна, часто перечитывая письмо от Денниса, в котором он писал, что ему все равно, выживет он или умрет, раз она его не любит. Чувство вины и угрызения совести гнули ее к земле. Она обвиняла себя в бесчувственности и эгоизме. Ее собственные чувства оказались так мало затронуты, что она даже не понимала, как глубоко переживали за нее другие, с какой легкостью их можно было подтолкнуть на совершение поступков, которых они потом остро стыдились. Если бы она поняла, она вела бы себя более осмотрительно, более сдержанно. Увы, понимание пришло к ней слишком поздно.

Андре, встревоженный состоянием дочери, послал за ее бабушкой. Бабушка Элен взяла дело в свои руки. Не обращая внимания на свой преклонный возраст, эта энергичная и добрая женщина объявила, что Мара должна поехать с ней во Францию. Она уже бог знает сколько лет не была во Франции и мечтает вновь увидеть Париж. Слишком тяжело для нее? Вздор! Ее еще не возят в инвалидном кресле. Они повидаются с родственниками, посетят Оперу, приобщатся к культуре, но прежде всего обогатят парижских портних: надо изгнать черный и вдовий лиловый цвет из гардероба Мары. Период траура закончился, Мара должна снова начать жить.


Родерик, глядя на взволнованное и задумчивое лицо Мары, освещенное огнем костра, внезапно коснулся ее руки.

— У вас есть муж, который будет тревожиться о вашем отсутствии? Любовник?

— Нет, — ответила она. — По крайней мере, я так не думаю.

— Вы так не думаете? Но разве можно сомневаться в собственной девственности? Она или есть, или ее нет. Может быть, вас ждет мать, отец или ребенок? Сестра? Брат? Духовник? Верная горничная? Болонка? Кто-нибудь будет вас оплакивать, если вы не вернетесь?

— Не знаю.

Ее бабушка, которая привезла ее в Европу, наверняка не знает, где она сейчас и что делает.

Париж оказался именно таким, как его описывала Элен: средоточием красоты, изящества и бесконечного обаяния. Они остановились у дальней родственницы, пожилой женщины с аристократическими привычками и связями, но пребывающей в стесненных обстоятельствах. С ней Элен любила подолгу беседовать, прослеживая запутанную генеалогию семейства Делакруа. В остальное время они с Марой гуляли по улицам города, пересекая многочисленные мосты через Сену, пробуя сладости в кондитерских, останавливаясь, чтобы выпить чашку чаю или кофе в уличном кафе, любуясь антиквариатом в магазинчиках на левом берегу и выискивая дома, в которых обитали знаменитые или скандально известные личности. Разумеется, они побывали в Лувре, прошлись по его бесконечным галереям, полюбовались картинами и скульптурами, о которых раньше только читали в книгах, зашли в сад Тюильри, открытый для публики, хотя дворец Тюильри считался официальной резиденцией короля Луи Филиппа.

Эти приятные прогулки закончились визитом к знаменитой портнихе, мадам Пальмире, после чего времени уже не осталось ни на что, кроме бесчисленных примерок и набегов на магазины в поисках шляпок, шалей, перчаток, корсетов и шелковых чулок. Самая удачная покупка Мары была сделана в модном магазине Гажлен, на улице Ришелье, где молодой продавец с сильнейшим английским акцентом и непроизносимым именем Уорт[1] бросил на нее один взгляд и тотчас же предложил ей шаль из тончайшей светло-серой шерсти, которую можно было пропустить сквозь обручальное кольцо. Эта шаль буквально создана для нее, горячо заверил он Мару. И в самом деле, шаль подчеркивала безупречную, как будто фарфоровую красоту ее кожи и превращала ее глаза в глубокие серые озера, полные тайны.

Пополнив гардероб, Мара и ее бабушка стали посещать Оперу, театр Французской комедии, званые обеды и балы, приглашения на которые были получены благодаря усилиям их титулованной родственницы. На одном из таких балов они и познакомились с Николя де Ланде.

Де Ланде был придворным сановником, служил в министерстве иностранных дел, хотя Маре так и не удалось узнать, чем именно он там занимался. Худощавый и черноволосый, с аккуратно подстриженными усиками и бородкой, он вел себя с церемонной обходительностью представителя дореволюционного дворянства и улыбался такой же ничего не значащей улыбкой. Он объявил, что очарован знакомством с дамами из Луизианы, некогда весьма ценной французской колонии, и предложил свои услуги, чтобы сделать их пребывание в Париже незабываемым.

Парижская кузина предупредила их, что водить с ним знакомство не стоит, так как, несмотря на изысканные манеры, на самом деле он вовсе не аристократ, а всего лишь мелкий буржуа, сын нотариуса и дочери мелкого землевладельца, желающий проложить себе дорогу в высшее общество. Но подобное проявление сословных предрассудков не произвело впечатления ни на Мару, ни на ее бабушку. Напротив, они стали обращаться к нему с еще большей теплотой, стараясь искупить высокомерную снисходительность своей парижской родственницы.

Лучше бы они ее послушали и прекратили знакомство в самом начале, так как закончилось все весьма плачевно. Де Ланде привел бабушку Мары в подпольный игорный дом, расположенный в одном из не самых респектабельных кварталов города. Азартные игры были запрещены в радиусе тридцати миль от городской черты, но в таком большом и богатом городе, как Париж, всегда можно было найти людей, готовых обслужить охотников до столь увлекательного времяпрепровождения. Поначалу игра казалась волнующей именно потому, что была запрещена, к тому же Элен выигрывала небольшие суммы. Но постепенно она втянулась, и игра стала наваждением. Она все больше и больше проигрывала. Де Ланде ссужал ее деньгами, принимая торопливо нацарапанные ею расписки в качестве векселей. Каждое утро после очередного проигрыша Элен клялась, что положит этому конец, но с наступлением вечера ее вновь неудержимо влекло к игорному столу. Мара беспокоилась, глядя на нее, но считала бабушку Элен разумной женщиной, хорошо понимающей ценность денег.

Настал день, когда Николя де Ланде нанес им утренний визит. Уверяя, что он в отчаянии от того, что приходится говорить такие вещи, де Ланде тем не менее признал, что больше не в состоянии покрывать карточные долги мадам Элен Делакруа. Она должна вернуть все, что задолжала ему, с процентами. Он не сомневается, что никаких затруднений не возникнет, поскольку всем известно, что плантации сахарного тростника в Луизиане приносят колоссальный доход, и он уверен, что сын мадам не преминет обеспечить ее деньгами, если она временно стеснена в средствах. Вопрос лишь в том, как все это устроить.

Элен пришла в ужас, увидев окончательную сумму своего долга. Как эта сумма могла стать такой огромной, она была не в состоянии объяснить. Но общий итог, аккуратно расписанный по дням, сходился и превышал сто тысяч франков. У нее не было ничего даже близко похожего на эту сумму. И она знала, что у Андре тоже таких денег нет.

1847-й стал годом финансовой паники в Соединенных Штатах да и во всем мире. Предыдущей осенью картофельный вредитель уничтожил урожай одной из основных сельскохозяйственных культур по всей Европе, а пшеница не уродилась из-за холодной и сырой погоды. Цены на еду поднялись на заоблачную высоту, французы назвали этот год «годом дорогого хлеба». Андре пострадал наравне со всеми остальными; ему даже пришлось заложить урожай будущего года, чтобы дать им денег на поездку в Париж и на покупку новых нарядов для Мары. При таком стесненном положении он был бы вынужден продать часть своего имущества, чтобы заплатить этот новый долг. И на это потребовалось бы время.

А де Ланде не собирался ждать. Он потребовал немедленной уплаты. Если денег не будет, он грозил принять суровые меры. Какие? О, мадам это, безусловно, не понравится.

Элен была потрясена, увидев звериный оскал, который до сих пор скрывался под маской любезного придворного, но пришла в еще больший ужас, когда он рассудительным тоном заметил, что, если мадам не найдет денег для уплаты долга, ее очаровательная внучка может ее выручить и выкупить векселя, оказав ему небольшую услугу. Если мадам позволит, он возьмет мадемуазель Делакруа на короткую прогулку в карете и объяснит ей, в чем дело.

Предложение де Ланде оказалось настолько невероятным и оскорбительным, что Мара сначала не поверила своим ушам. Он объяснил, что в городе находится некий балканский принц, путающий все его планы. Самому де Ланде и его друзьям было бы выгодно, если бы этот отпрыск королевского дома… попал под некое влияние. Чтобы выкупить векселя своей бабушки, Маре придется соблазнить принца, стать его любовницей, а потом выполнять все, что ей прикажет де Ланде.

На какое-то мгновение возмущение и гнев захлестнули девушку с такой силой, что она лишилась дара речи. Наконец, придя в себя, Мара крикнула:

— Остановите карету! Дайте мне сойти!

Увидев, что он и не думает выполнять ее приказ, она потянулась к ручке дверцы и попыталась открыть ее на ходу. Де Ланде крепко, словно тисками, схватил ее запястье. Его пальцы впились ей в кожу. Безупречно вежливым тоном, в котором, однако, прозвучала скрытая угроза, он произнес:

— Разумеется, вы вправе отказаться.

— Я отказываюсь!

— Поспешное решение и отнюдь не мудрое. Пока вы не дали мне окончательного ответа, прошу вас подумать о том, что с теми, кто не платит карточных долгов, иногда происходят весьма неприятные случаи. Думаю, вам известно, что кости старой дамы, такой, как ваша бабушка, чрезвычайно хрупки. Даже небольшое падение может иметь серьезные последствия. Возможно, даже фатальные.

Ледяной страх сковал сердце Мары, она без сил откинулась на спинку сиденья. Она в ужасе уставилась в прищуренные черные глаза человека, сидевшего рядом с ней. Наконец она начала кое-что понимать, а он явно упивался ее страхом и тревогой.

— Вы хотите сказать, что, если я этого не сделаю, вы причините вред моей бабушке, может, даже убьете ее?

— Сказано грубо, но точно. Ее безопасность и благополучие находятся в ваших руках, дорогая моя Мара. Советую хорошенько все взвесить.

Это был шантаж, безобразное и гнусное вымогательство, но она не могла ему противостоять. Власти, заверил ее де Ланде, вряд ли заинтересуются трудностями двух американок, тем более что трудности у них возникли из-за азартных игр, объявленных вне закона. Да и кто же поверит, что он в своем официальном качестве мог сделать столь экстравагантное предложение молодой даме? Она, конечно, может обратиться за помощью к своей престарелой титулованной родственнице, но та вряд ли сумеет предотвратить несчастный случай. Отец Мары далеко, у нее нет других родственников-мужчин, способных за нее вступиться. Будет лучше для всех, если она согласится выполнить задание, каким бы неприятным оно ей ни казалось.

Проведя два дня в мучительных раздумьях, Мара была вынуждена признать, что у нее нет другого выхода. Ей пришлось принять унизительное предложение де Ланде.

Она не смогла рассказать бабушке о гнусном предложении де Ланде. Бабушка настояла бы на том, чтобы взять риск на себя, и велела бы Маре отказать негодяю. Мара не могла этого допустить. Пожилая женщина, которой было далеко за семьдесят, у нее на глазах постарела на десяток лет. Раньше она никогда не казалась Маре старой, а сейчас превратилась в древнюю старуху, беспомощную, как дитя, нуждающуюся в присмотре. Поэтому Мара рассказала ей подправленную версию: ее просят лишь слегка пофлиртовать с принцем на каком-то большом приеме и устроить ему встречу с господином Франсуа Гизо[2], министром иностранных дел, фаворитом короля Луи Филиппа.

Элен забеспокоилась по поводу этого предполагаемого задания, но смирилась. Государственные дела часто казались такими запутанными и сложными, что нечего было даже пытаться их понять. Возможно, одолжение, о котором просил де Ланде, было не таким уж маленьким, раз он готов был в обмен на него отдать ее расписки. Она, Элен Делакруа, теперь не сомневалась, что де Ланде с самого начала знал об их связях с королевским домом Рутении и нарочно втравил ее в азартную игру, чтобы добиться своих темных целей.

Мара не могла с ней не согласиться. Подробные инструкции насчет того, что она должна делать и что говорить, полученные ею во время долгого путешествия в карете к месту цыганского лагеря, и то, как это путешествие закончилось, лишь укрепили ее в этом убеждении.

Однако поразмышлять о случившемся ей не пришлось: на нее сразу же обрушился град вопросов.

— Откуда прибыла ваша карета? Какого она была цвета? Сколько лошадей, сколько верховых сопровождения? Почему вас вытолкнули, что вы им сделали? Вы слишком сильно сопротивлялись? Или слишком слабо? Как могли отвергнуть такую красавицу? И где же тогда фурии ада?[3]

Мара почувствовала себя несправедливо оскорбленной. Она узнала слова, вошедшие в поговорку.

— Несомненно, — ответила она, бросив гневный взгляд на принца, — там же, где и грозы небесные.

— О, стало быть, кое-что вы все-таки помните, — тихо заметил Родерик.

Мара дерзко, не отворачиваясь, смотрела прямо в его сверкающие синие глаза.

— Похоже на то.

— Какая удача! В противном случае, вы вновь превратились бы в младенца — мокрого, беспокойного, очаровательного и совершенно беспомощного…

— Вам повезло, что я не такая.

— Ну, не знаю. Возможно, мне понравилось бы держать вас на коленях.

— Это было бы весьма рискованно при описанных вами обстоятельствах.

— Вы хотите сказать, если бы вы были мокрой?

Разумеется, она имела в виду именно это, но все-таки не ожидала, что он поймет ее так буквально и скажет об этом вслух, да еще с такой открытой и заразительной улыбкой. Да он просто опасен! Ее предупредили, что принц любит словесные пикировки. А теперь она в этом убедилась.

— Это было бы естественно, — ответила она, стараясь не выдать своего смущения.

Голос принца смягчился и слегка понизился:

— Кто бы он ни был, этот человек — сущий болван.

— Вы о ком?

— О том, кто выбросил вас из кареты.

Мара решила, что не стоит пользоваться столь очевидной подсказкой.

— Это могла быть и женщина.

— Вы так думаете? Может, ревнивая соперница? Но ей было бы куда проще перерезать вам горло или плеснуть в лицо купоросом. А может быть, родственница, решившая погубить вашу репутацию? Но зачем? Чтобы расстроить свадьбу? Мужчины бывают непроходимо глупы в подобных вопросах. Как будто одна ночь на сеновале так много значит. Для вас это что-то значит?

— О, перестаньте! — воскликнула Мара, чуть покачнувшись и чувствуя, как кровь начинает стучать у нее в висках. — Нет никакой нужды смеяться надо мной.

— Я как раз собирался предложить вам немного передохнуть. По-моему, вам это просто необходимо.

Неужели в его голосе прозвучало сострадание? Она не могла бы этого утверждать с уверенностью. Но в одном он был прав: она нуждалась в отдыхе. Ей надо было собраться с мыслями. Сейчас она была просто не в состоянии здраво рассуждать. Еще немного, и она выдаст себя каким-нибудь неосторожным словом. Ее взгляд метнулся к повозкам, окружавшим костер, и невольно задержался на одной из них — расписанной синей и белой красками с золотыми завитушками. Она была новее и чище остальных.

— Где я буду спать? — устало спросила Мара, подбирая вокруг себя полы плаща.

Услыхав этот простой вопрос, Родерик вдруг почувствовал, что у него перехватило дыхание. Искушение привести ее в свою повозку, уложить в свою постель было так велико, что он не нашелся с ответом. Откуда она взялась, эта внезапная волна желания к растрепанной, пострадавшей от падения женщине, забывшей даже свое имя? Или только делающей вид, что забыла? Она была красива, но красивых женщин он видел и раньше, немало их перебывало в его постели. Но эта женщина его заинтриговала, возможно, благодаря тому, что он кое-что подозревал на ее счет, а возможно, просто благодаря своему напевному говору, такому же, как у его матери. Он сразу догадался, что она родом из Луизианы. Но женщин с загадочным прошлым в Париже было пруд пруди. Нет, в его отношении к ней крылось нечто большее, нечто неуловимое, не поддающееся определению, нечто такое, чего ему следовало опасаться. И все же его повозка была самым подходящим для нее местом. Кем бы она ни была.

Подняв глаза, Мара встретила его застывший, напряженный взгляд, и ее сердце вдруг учащенно забилось, а в душе родилась пугающая надежда, что принц готов облегчить ей задачу и что соблазнять его не придется. Маре вдруг стало страшно, но при этом ее охватило желание прикоснуться к нему. Отчего-то она была уверена, что именно этого он от нее и ждет. Желание росло неудержимо, она уже и сама не знала, что именно ею руководит: холодный расчет или физическая потребность. Впрочем, это ничего не меняло. Она не могла заставить себя шевельнуться.

Принц с непринужденной легкостью настоящего атлета вскочил на ноги. Его распоряжение, произнесенное четко и ясно, прорезало ночной воздух подобно смертоносному удару рапиры. Музыка мгновенно смолкла. Мужчины и женщины засуетились, собирая ковры и утварь, и поспешили скрыться в повозках или просто растворились в темноте. К Маре подошла молодая девушка, поклонилась, потом взяла ее под руку и повела к повозке, расписанной синими и белыми красками с позолотой. Мара с трудом передвигала ноги от усталости и даже ни разу не оглянулась.

Принц остался в одиночестве. Мрачным, отрешенным взглядом он смотрел на пляшущие языки костра. А затем опустился на оставшиеся ковры, взял мандолину и начал подбирать мелодию. Мара узнала мотив и застыла возле повозки. Ей пришлось усилием воли заставить себя сдвинуться с места. Она не знала, смеяться ей или сердиться, к глазам невольно подступили слезы. Мелодия, которую наигрывал принц, преследовала ее всю жизнь. Это была колыбельная.

2.

Повозка принца мало чем отличалась от остальных снаружи: разве что краска была посвежее. Но внутри она походила не на бедные кибитки цыган, а на королевские апартаменты. Предметы богатой обстановки были выбраны, как показалось Маре, с обдуманным расчетом, позволявшим судить о вкусах хозяина. Две стены просторного шатра на колесах были уставлены книгами на пяти языках — томами, посвященными философии, искусству, религии, истории, музыке и теории военного дела. Остальные две стены были изнутри отделаны деревянными панелями и увешаны бронзовыми, заправленными ворванью лампами на шарнирах. В одном углу стоял стол, заваленный нотными партитурами, из-под которых выглядывала рукоять шпаги в ножнах вороненой стали с бронзовыми накладками, а под столом были свалены музыкальные инструменты в футлярах. Вплотную к столу примыкало бюро-конторка с оправленной в золото чернильницей, золотым пером в держателе и аккуратной стопкой писчей бумаги. Возле конторки стоял стул с прямой спинкой, а рядом — удобное, обитое синим бархатом кресло с подголовником и скамеечкой для ног. Пол был покрыт турецким ковром в кремовых, золотистых и синих тонах. В нише, образованной двумя гардеробами, находилась кровать под балдахином, вознесенным на столбах в виде золоченых копий. Кровать с валиком и подушками в кремовых льняных наволочках была застелена кремовыми льняными простынями с маленькой, не бросающейся в глаза монограммой, и покрывалом из песцового меха. Обстановка создавала общее впечатление практичности в сочетании с утонченностью и роскошью.

Девушка, которая привела Мару в повозку, зажгла лампы, принесла таз, большой кувшин горячей воды, выложила льняное полотенце размером с простыню и кусок мыла с запахом сандалового дерева. Она предложила Маре свою помощь в приготовлении ко сну. Мара позволила ей снять с себя платье и расшнуровать корсет, а потом отослала ее. Уже через минуту она пожалела о своей поспешности. У нее не было ночной рубашки, ей не в чем было спать, кроме дневной сорочки и панталончиков.

Впрочем, это не имело значения. Больше всего ей хотелось остаться одной, лечь и закрыть глаза в темноте, чтобы не было больше никаких расспросов, испытующих взглядов, подозрений. Увы, она не могла спрятаться от своих собственных мыслей.

Она с успехом прошла первое испытание, хотя ей самой с трудом в это верилось. Лишь когда минуты растянулись в часы, она позволила себе в это поверить. Она встретилась с принцем здесь, в цыганском таборе, среди людей, считавших его одним из своих. Она оказалась в его повозке, она даже спала в его постели. Де Ланде оказался прав, уверяя, что это наилучший подход к принцу: здесь он был в своей стихии, здесь, вдали от города, он чувствовал себя непринужденно, здесь не было властей, к которым можно было бы обратиться, чтобы они приняли на себя заботу о ней, здесь внимание принца было устремлено на нее и ничто его не отвлекало. Кажется, ей удалось пробудить любопытство Родерика, а может быть, и его сочувствие.

Конечно, этого было недостаточно. Была у нее возможность, в этом Мара не сомневалась, сделать гораздо больше, но она не сумела ею воспользоваться. Ее решимость дрогнула, когда она столкнулась с принцем лицом к лицу. Больше она не должна допускать ничего подобного, она просто не может себе этого позволить — ради бабушки. Но вот сумеет ли она заставить себя улыбаться и кокетничать? Сможет ли она сделать последний шаг и лечь в постель с мужчиной?

Она резким рывком повернулась на спину и уставилась в темноту, освещенную только слабо тлеющим фитильком лампы. Она должна решиться на этот шаг. Она должна сблизиться с принцем, должна убедить его взять ее с собой, когда он будет возвращаться в Париж. Другого выхода нет.

Она подумала о бабушке, находившейся в руках де Ланде. Правда ли то, что у него в загородном замке множество гостей, или это был всего лишь предлог? Вдруг с бабушкой плохо обращаются? Где ее держат? В удобном деревенском доме или в какой-нибудь полуразрушенной средневековой крепости с темницами, с каменными кельями, где нет никакой обстановки, только тюфяк на полу, окно-бойница и дверь, запертая снаружи на засов? Может быть, это замок какого-нибудь аристократа, казненного в годы террора, полученный Николя де Ланде в награду за заслуги перед новой властью?

Во Франции было полно подобных мест. После революции дворянские усадьбы переходили из рук в руки десятки раз с каждой сменой правительства. Богатые земли и великолепные замки в долине Луары становились лакомой добычей нуворишей каждой новой администрации. Любая развалина, давшая имя соседней деревне, годилась, чтобы поставить перед фамилией благородную приставку «де» и приобщиться к блеску и славе прежних дней. Вот только жить в подобных домах мало кто хотел. Куда больше новоявленных аристократов манил Париж и двор Луи Филиппа, хотя все дружно уверяли, что он слишком благопристоен и пресен, к тому же в больших загородных домах гуляли сквозняки и зимой было невыносимо холодно.

По телу Мары, лежавшей в постели принца, пробежала дрожь. Это был внутренний холод, она не могла его прогнать, прячась под теплым, густым мехом. Она долго лежала, уставившись горящими, бессонными глазами в темноту.

Ее разбудил звук настолько тихий, что она даже не могла понять, что это было. Через минуту она поняла, что начался дождь. Он стучал по стенкам повозки — мерный, нескончаемый… Однако Мара догадалась, что, как ни настойчив был стук дождя, не он ее разбудил. Она приподнялась на локте.

— Не тревожьтесь, — раздался в темноте голос принца. — Я ищу лишь укрытия от дождя.

Предполагалось, что она потеряла память, но не здравый смысл и не мужество.

— Я вовсе не встревожена, — сухо ответила Мара.

— Неужели? Я не ожидал подобного хладнокровия.

Эти слова сопровождались легким шелестом. Не требовалось сильно напрягать воображение, чтобы понять, что он раздевается в темноте. Сердце Мары отчаянно и бурно заколотилось. Кровь удушливой волной прилила к ее груди: ей представилась новая возможность. Остро ощущая затянувшееся молчание, она стала подыскивать в уме подходящие слова.

— Вы… промокли?

— Как описавшийся младенец, которого некому переодеть и покачать, — ответил он со смехом.

Это был намек на их первый разговор. Мара решила пропустить его мимо ушей.

— Надеюсь, не из нежелания потревожить меня.

— Благородный рыцарь без страха и упрека, готовый страдать, лишь бы не потревожить уединения дамы? Боюсь, мне такая доблесть не по плечу. Нет, просто лошади забеспокоились.

— И вам пришлось поработать конюхом? — удивленно спросила Мара.

— Я был не один. Лошади являются жизненным обеспечением, средством передвижения и богатством цыган, особенно этого табора. Они разводят и продают породистых лошадей. Да я и сам не люблю путешествовать пешком.

Мара не сомневалась, что у него хватает слуг, чтобы позаботиться о лошадях. Однако он пошел ухаживать за ними сам. Это заставило ее призадуматься. Она считала, что он аристократ до мозга костей, в полной мере наделенный характерным для таких людей пренебрежением к представителям низшего сословия и животным, ко всему, что не имеет прямого отношения к его собственной драгоценной персоне. Но ей было не до размышлений о его личности. Что представляет собой принц как человек, не имело никакого отношения к ее миссии.

— Вы, должно быть… замерзли.

— Уж не предлагаете ли вы меня согреть?

Ей оставалось лишь сказать «да», но сама дерзость вопроса лишила ее решимости. Она торопливо ответила:

— Только поделиться одеялами.

Мара почувствовала слабое движение воздуха, потом его голос раздался совсем близко, словно он опустился на колени рядом с низким ложем:

— Неужели вы не позволите преклонить голову на вашу мягкую грудь, не покормите меня своим молоком и не укачаете перед сном?

— Я не… Я вам не кормилица! — Мара задохнулась не от страха или возмущения, а от какой-то незнакомой сладкой боли в груди.

— Вот и прекрасно, — заметил принц, поднимаясь одним стремительным рывком.

Он откинул край мехового покрывала и скользнул в постель. Мара ахнула и отпрянула от него, потом сообразила, что упускает прекрасную возможность, и замерла. Она чуть было не расплакалась от злости на себя. Надо же было быть такой дурой! Она должна научиться подчинять тело своей воле. Если принц сделает еще одну попытку, если протянет руку и дотронется до нее, она больше не должна отступать. И не отступит. Пошли ей бог сил принять его ласки и ответить на них.

Но он не сделал новой попытки. Его присутствие почти не ощущалось, с таким же успехом она могла быть в постели одна. Меховое покрывало ничуть не натянулось. Он как будто даже не дышал — такая вокруг стояла тишина. Очевидно, он обладал способностью мгновенно засыпать, ни разу даже не перевернувшись. Постепенно Мара тоже позволила своим мышцам расслабиться, ее глаза закрылись сами собой. Дождь, стучавший, не переставая, по стенкам шатра, успокаивал и навевал сон. Одно ее плечо обнажилось, ей стало холодно, и она осторожно натянула повыше меховое покрывало, устраиваясь поудобнее в поисках тепла.

Во второй раз Мару разбудил серый рассвет, проникший в повозку. Она неохотно подняла ресницы, немного потянулась, заглушая невольно вырвавшийся протестующий стон. Все мышцы болезненно ныли, плечо затекло и отказывалось ей служить. Однако не воспоминание о прошедшей ночи, а какое-то странное щекочущее ощущение заставило ее почувствовать, что она в постели не одна. Она повернула голову и уставилась прямо в синие глаза принца.

Он лежал на боку и наблюдал за ней, подпирая голову локтем. Покрывало соскользнуло до пояса, открывая ее взору мощный обнаженный торс. В мягком утреннем свете рельефно выступающие мускулы его широких плеч казались отлитыми из бронзы, на груди курчавились золотые волоски. В его глазах она ясно увидела восхищение, но в их глубоких тенях скрывалось что-то еще, какая-то напряженная мысль, возможно, даже подозрение?!

Пряди темных волос веером разметались по подушке. Прелестное лицо медленно розовело, даже грациозная шея и обольстительные изгибы груди, угадывающиеся под низким вырезом шелковой сорочки, заливались краской. Приоткрытые в удивлении губы, мягкие и влажные, были красиво изогнуты. Но ее рука, лежавшая на покрывале, была стиснута в кулак, а сумрачно-серые глаза под черными бровями и ресницами — настоящие ирландские глаза! — полны тревоги.

Родерик наклонился к ней. Ее шелковистые черные ресницы затрепетали и опустились. Она не сделала попытки отодвинуться. Поцеловать ее сейчас было бы неблагородно, но он оправдывал себя тем, что им движет не только обычное желание. Это легкое прикосновение станет проверкой. Интересно, как она это воспримет: ответит или оттолкнет его?

Мара лежала неподвижно, ее губы были прохладными, поначалу она не ответила на поцелуй, но прикосновение его отозвалось где-то в глубине ее естества. Ее страх отступил, сменился приятным теплом. Она шевельнулась, прижалась губами к его губам и тут же почувствовала легкое касание его языка.

Деннис целовал ее так на балу, засовывая свой горячий и мокрый язык ей в рот. С воспоминанием пришло и растущее ощущение паники. Она толкнула Родерика в плечо и резко отвернулась.

Он сразу же отпустил ее, но не отвел глаза, продолжая внимательно ее изучать. Повязка сбилась за ночь, открыв лилово-багровый синяк на ее виске. Под глазами залегли глубокие тени, тонкая, полупрозрачная кожа теперь пылала румянцем, вызванным каким-то неведомым ему чувством. Вокруг нее витал аромат тайны. Эта женщина, пришедшая к нему под покровом ночи, была не просто дамой, попавшей в беду и забывшей, кто она такая, она казалась ему прекрасной загадкой, которую он должен был разгадать во что бы то ни стало.

Придворные интриги и грызня политических группировок в половине стран Европы были знакомы ему не хуже, чем привычный ход его собственных мыслей. Он научился распознавать опасные подводные течения, и чутье никогда его не подводило. Он знал, что разумнее было бы оставить эту женщину у цыган. Но она уже успела очаровать его своими робкими авансами и мгновенными отступлениями. Что-то в ее глазах смущало его. Она напоминала ему затравленную гончими лань, которую он однажды видел на охоте. В ее глазах светился такой же горький упрек.

— Простите меня, — торопливо проговорил он. — Я не имел права пользоваться вашим бедственным положением.

Насколько было бы проще, если бы он действительно воспользовался положением и овладел ею! Все было бы уже кончено! Горькая и насмешливая улыбка тронула губы Мары и тотчас же пропала.

— Полагаю, вы привыкли просыпаться и… видеть женщину в вашей постели.

— Только не такую, для которой у меня нет имени. Я не знаю, кто вы и чем занимаетесь.

— Я вам сказала…

— Я все прекрасно помню. Это создает некоторое затруднение, не так ли? Я мог бы щелкать пальцами или подзывать вас свистом, но, мне кажется, это было бы неловко для нас обоих. Всякая новая душа, приходящая в этот мир, нуждается в имени, и, как новорожденный младенец, появившийся на свет только вчера, вы можете рассчитывать на крещение сегодня утром. Как же мы вас назовем? «Дорогая» звучало бы слишком банально. «Милый друг» — преждевременно.

— Да, — подтвердила Мара, бросив на него взгляд, полный негодования и испуга.

Она еще не была его любовницей, его «милым другом», и хотя его слова явно были сказаны в шутку, чтобы разрядить обстановку, ее не оставляло опасение, что он догадался о ее тайной цели. Говорили, что он наделен прямо-таки звериным чутьем.

— Может, стоит назвать вас Клер, Каролиной, Клелией или Хлоей? Не всякому дано самому выбрать себе имя.

Велик был соблазн назвать ему свое собственное имя, но Мара не могла себе этого позволить.

— Я не знаю. Зовите меня, как хотите.

— Вы меня искушаете. Цирцея, языческая колдунья, превращавшая мужчин в свиней? Дафна, во имя любви превратившаяся в лавр? А может быть, прекрасная изменница Елена?

— Не стоит так углубляться в древнегреческую мифологию. Может быть, вообще ничего не нужно? Может быть, я скоро вспомню свое имя.

— А может быть, и нет.

Как отвратительна эта фальшь! Мара опустила ресницы.

— Как это ни банально, пожалуй, я буду называть вас Ше-рй — дорогая.

— Как вам угодно.

— Вы голодны?

— Не очень.

— Но вчера вечером вы ничего не ели… разве что до того, как попали к нам. У вас жар?

Он протянул руку и пощупал ее лоб. Лишь огромным усилием воли она удержалась, чтобы не отшатнуться.

— По-моему, нет.

— Нет, — согласился он, убрав руку. — Что же могло бы разжечь ваш аппетит? Соловьиные язычки? Средиземноморские акриды в вине, открывающем врата сердца?

— Нет, — Мара содрогнулась от отвращения.

— Ну тогда, может быть, вы согласитесь на булочку и чашку кофе с козьим молоком?

Если он намеревался доказать ей, что простая пища лучше акрид в вине, ему это удалось. Когда она кивнула, он улыбнулся, плавным движением выскользнул из постели и начал одеваться. Мара упорно смотрела только на свои руки, остро ощущая, как горят ее щеки. Он спал голым. Она так и думала, но думать — это одно, а знать наверняка — совсем другое. Сильный, мужественный, полный жизни, этот человек как будто излучал величие, дарованное ему королевским титулом. Он провел с ней ночь в одной постели, но не тронул ее. Она чувствовала себя униженной и как будто вдвойне виноватой. Надо было сделать что-нибудь — все, что угодно! — чтобы его привлечь, но использовать мужчину, да еще такого внимательного по отношению к женщине, было бессовестно. Увы, ничего другого ей не оставалось.

Подавленное настроение, вызванное его обходительностью, не развеялось, когда Родерик вышел из шатра. Мара пыталась убедить себя, что он хотел ее, но ей пришлось ему отказать: все произошло слишком быстро. Не могла же она отдаться ему вот так сразу, в первую же ночь? Но он так спокойно принял ее отказ… От человека избалованного, привыкшего, как она полагала, всегда получать желаемое, можно было ожидать какого-то проявления досады, вспышки недовольства, попытки настоять на своем. В ней, конечно, говорила оскорбленная гордость. Возможно, он сам себе казался настолько важным, что просто вообразить не мог, как это женщина могла ему отказать. Разве что по какой-то исключительной причине.

При мысли об этом Мара улыбнулась. Нет, все дело в том, что его интерес к ней оказался мимолетным, преходящим… она просто попалась ему по пути. Она отказала, и он ничуть не расстроился. Вот и все. Она не сумела воспользоваться шанеом, который судьба бросила ей прямо в руки. Вряд ли ей выпадет еще один такой счастливый случай.

День выдался сырой и холодный, поэтому Мара выпила кофе с булочкой в постели. Завтрак принесла та же девушка, что уже прислуживала ей накануне. Пока Мара завтракала, она достала иголку с ниткой и, действуя не слишком умело, зашила порванное платье. Мара оценила ее великодушный порыв и поблагодарила, а молодая цыганка застенчиво улыбнулась в ответ. Они разговорились, и Мара узнала, что телохранители принца и большинство цыган покинули лагерь этим утром и отправились искать следы кареты, которая привезла ее сюда, расспрашивая по дороге всех, кто мог ее видеть.

Цыгана Луку строго расспросили обо всем, что он видел и слышал. Он сказал, что карета была запряжена четверней серых коней, хорошо подобранных в масть, но без форейторов. Карета была наимоднейшей формы и такая новая, что блестела лаком даже в темноте. Каретные фонари были погашены, поэтому цвета он не разглядел. Голос мужчины, не грубый, но сердитый, что-то громко выкрикнул в тот самый момент, когда Мару вытолкнули на дорогу. Дверца тут же снова захлопнулась, и экипаж стрелой полетел вперед. Сначала Лука подумал, что из кареты выкинули труп. Он решил не спешить. Когда она застонала и с трудом поднялась на ноги, он заметил под плащом белое платье и понял, что это женщина. Она направилась в сторону цыганского лагеря, и он не стал ей мешать: пусть принц разбирается с ней сам.

Мара начала одеваться и сразу почувствовала, что движение помогает ей восстановить подвижность плеча. «Вот и слава богу», — подумала Мара: она уже начала опасаться, что плечо вывихнуто. Но она не смогла поднять руки, чтобы уложить волосы, и позволила цыганке заплести их в косу и обернуть короной вокруг головы.

Одевшись, она принялась осматривать повозку. Цыганка тем временем застилала постель и убирала оставленную вчера принцем одежду. Мара не знала, чем ей заняться. Что лучше: выйти из шатра и попытаться заговорить с Родериком или остаться здесь и подождать, пока он сам к ней придет? Будь у нее выбор, она предпочла бы, чтобы его люди были на месте: ей нужен был кто-то, кто помогал бы поддерживать разговор. Ее обучили искусству говорить часами, не произнося ничего существенного, задавать вопросы, помогающие собеседнику чувствовать себя легко и свободно, но, похоже, за последний год она растеряла все свое умение. О многом она просто не могла заговорить из-за предполагаемой потери памяти, на каждом шагу ее подстерегало множество подвохов. Ее разум как будто онемел, она была не способна развлекать и блистать остроумием. А раз так, какой смысл искать внимания принца или любого другого мужчины, если на то пошло?

Дождь прекратился, но утро было облачным и хмурым. Низина, в которой цыгане расположились лагерем, представляла собой топь с отдельными валунами, выглядывающими из раскисшей грязи. Из-за сырости холод в повозке казался пронизывающим. Надо было двигаться, что-то делать, чтобы согреться. Мара закуталась в плащ, не зная, можно ли развести огонь в маленькой изразцовой печке, размещенной в углу. В конце концов она решила, что лучше всего покинуть убежище и искать тепла у большого костра в середине лагеря.

Демон приветствовал ее радостными прыжками, извиваясь всем телом и виляя хвостом. Он лизнул протянутую ему руку, потом вскочил на задние лапы, царапая когтями ее плащ. Пес так бурно выказывал ей свой восторг, что она шагу не могла ступить: он все время путался у нее под ногами.

Принц, стоявший у костра, повернулся и щелкнул пальцами:

— Демон, лежать.

Пес взглянул на него, поджал хвост, но еще раз подпрыгнул, оперся лапами на колени Мары, закатил глаза и высунул язык, выражая ей свою преданность.

— Он такой послушный, — насмешливо заметил Родерик.

Мара с улыбкой подняла на него взгляд, продолжая поглаживать пса.

— Я не против.

— Это может плохо кончиться.

— Для кого?

— Для него. В один прекрасный день он вот так же доверчиво подбежит к врагу, и ему перережут горло.

— Как вы можете так говорить! — воскликнула пораженная Мара.

— Не все высоко ценят жизнь, будь то жизнь человека или животного.

— Это верно, — тихо вздохнула Мара, вспомнив Денниса Малхолланда, который отважно бросился в бой, не задумываясь о том, что будет с его собственной жизнью.

— В чем дело? Тяжелое воспоминание?

Услыхав этот тихий вопрос, Мара вздрогнула, но заставила себя улыбнуться.

— Я… я не уверена. Что-то промелькнуло, но я не успела ухватить.

Принц Родерик не сводил с нее глаз. Лицо его казалось непроницаемым. Он ничего не сказал, потому что как раз в эту минуту в лагерь въехали на конях близнецы Жак и Жорж. Между ними ехала Труди. Цыганские дети, игравшие в грязи, с визгом разбежались, уворачиваясь от конских копыт. Демон залаял и забегал кругами. Вслед за ним подняли лай собаки цыган, заорали ослы, загоготали гуси, проснулись и заквохтали куры в ящиках под повозками.

Всадники спешились и подошли к принцу с докладом. Карета, насколько они могли судить, направилась на большой скорости прямо в Париж, выбросив Мару на дорогу возле цыганского табора. Ничто не отличало ее следов от тысяч других. Жаль, что они не начали преследование пошлой ночью, тогда у них был бы шанс нагнать экипаж, раз уж его пассажирка вызывает такой интерес.

Родерик, хмурясь, ответил на это последнее замечание одним лишь кратким кивком, а Труди, неотразимая и великолепная в своем белом мундире, усмирила близнецов грозным взглядом, словно давая понять, что не позволит им говорить дерзости, даже если сам Родерик не считает нужным их одернуть. Она как будто взяла незнакомку под свою защиту, и Мара не могла этого не заметить. Присутствие женщины среди телохранителей поразило ее еще прошлой ночью, но тогда, поглощенная собственными невзгодами, она ни о чем другом не могла думать. Теперь же Мару вдруг заинтересовало, как получилось, что Труди стала своей в свите принца и какое именно положение она здесь занимает.

Сами телохранители, несмотря на свою экзотическую пестроту, вовсе не вызывали у нее удивления. Она так часто слышала рассказы бабушки Элен о принце Рольфе, отце Родерика, посещавшем Луизиану в сопровождении свиты много лет назад, что скорее удивилась бы, если бы Родерик не имел при себе маленькой сплоченной гвардии телохранителей.

У Рольфа их тоже было пятеро. Бабушка с удовольствием вспоминала, как они прибыли на бал, который она давала в поместье под Сент-Мартинвиллем, как вошли в зал, сверкая золотым позументом на белых парадных мундирах и драгоценными камнями военных орденов. Двигались они четко и слаженно, как на параде. На загородной вечеринке в американской провинции они казались стаей павлинов, неожиданно ворвавшихся на голубятню.

Ход бала был нарушен. Принц Рольф сразу выделил среди присутствующих Анжелину Фортен и стал уделять ей все свое внимание. Его кузен Леопольд, его сводный брат Матиас, одноглазый ветеран Густав и близнецы Оскар и Освальд — тоже нашли себе по паре. Они протанцевали один танец и по сигналу принца покинули собрание, оставив своих партнерш вздыхать от восторга, а всех остальных — от досады и зависти. Этот бал стал триумфальным для бабушки Элен: сам принц почтил его своим присутствием! Она тогда не знала и даже предположить не могла, что этот самый принц похитит у ее сына любимую женщину.

Когда принц Родерик знакомил ее со своей свитой, первым он представил своего кузена Михала, сына Леопольда. Должно быть, речь шла о том самом Леопольде, который побывал в Луизиане с Рольфом. Может быть, остальные тоже являются детьми членов той свиты? Маре очень хотелось бы об этом спросить, но, к своей досаде, она не могла задать прямой вопрос, ведь по легенде предполагалось, что она не помнит ни своего имени, ни прошлого.

Однако позже в тот же день ей представилась возможность кое-что узнать, не задавая вопросов. В лагерь вернулись Михал и Этторе, итальянский граф. Был подан и съеден обед из тушеного мяса и деревенского хлеба с толстой коркой, который запивали вином. В лагере почти никого не осталось: многие цыгане разбрелись по округе еще на рассвете, что-то продавая или выменивая. После обеда сам Родерик уехал куда-то верхом вместе с Михалом и близнецами, оставив Труди и Этторе присматривать за лагерем, а на самом деле, как заподозрила Мара, сторожить ее.

Светловолосая амазонка взяла скребницу и занялась чисткой своего коня. Когда с этим было покончено, она подошла к костру и опустилась на ковер у огня. Мара в это время выбирала репьи из длинной шерсти на морде Демона, а Этторе развлекал ее рассказами о забавных приключениях, происходивших с отрядом телохранителей в последней военной экспедиции в Италии, но незадолго до появления Труди запас его историй истощился, и он решил обойти лагерь дозором. Мара приветливо улыбнулась Труди, хотя по лицу великанши было ясно видно, что роль часового ей не по душе.

— Этторе рассказал мне, что ваш отряд участвовал во многих сражениях по всей Европе. А вы были… я хочу спросить, вы сражались вместе с ними?

— Этторе слишком много болтает, — угрюмо заметила Труди.

— Он просто составил мне компанию по доброте душевной.

— Он просто искал твоего внимания. Он вечно стелется перед женщинами… перед любой женщиной.

Ее презрительный тон покоробил Мару.

— А ты, я полагаю, не слишком высокого мнения о представительницах твоего пола?

— Предпочитаю не слушать, как они хихикают и вечно болтают о нарядах и о своих победах над мужчинами.

— Тебя подобные вещи не интересуют?

— Нет.

Поведение Труди просто искушало Мару продолжить расспросы.

— Ты предпочитаешь убивать?

— Мне это не нравится, но если надо, я это делаю.

— Значит, ты должна быть довольна своим нынешним местом.

— Не жалуюсь, — отрезала Труди безучастным голосом.

— Странно, — заметила Мара, склонив голову набок, — но по виду не скажешь, что ты счастлива.

Эти слова Труди пропустила мимо ушей. Немного помолчав, она сказала:

— Я бы дала тебе совет, если бы думала, что ты его выслушаешь.

— Да?

— Ты привлекла внимание Родерика. Ему хочется узнать о тебе побольше, он обожает загадки. Но его интерес ты сможешь удержать лишь до тех пор, пока он не разгадает загадку. Если ты ждешь чего-то большего, то будь готова к тому, что тебе будет больно.

Этот совет показался Маре двусмысленным. Неужели он был не случайным?

— Это… очень мило с твоей стороны — предупредить меня.

— Я это делаю для твоего же блага.

Очевидно, она говорила искренне, но за себя Мара была спокойна. Сам по себе принц ее не интересовал, хотя говорить об этом вслух она, разумеется, не стала. Вместо этого она примирительно заметила:

— А ты, похоже, хорошо изучила принца Родерика.

— Мы знакомы с колыбели.

— Вы связаны родством?

— Вовсе нет. Мой отец был правой рукой короля Рольфа, отца Родерика.

— Я спросила только потому, что вы оба светловолосые. Ты сказала «был». Могу я предположить, что его больше…

— Он пал смертью солдата на поле боя.

— Мне очень жаль. Наверное, ты гордишься им. Я полагаю, он был красивым мужчиной?

Этот вопрос заметно удивил Труди.

— Я бы так не сказала. Он был здоровенный как бык и притом одноглазый.

Теперь Мара поняла, кто был отцом Труди — Густав, самый старший среди телохранителей принца Рольфа во время визита в Луизиану. По воспоминаниям бабушки Элен, он уже тогда был ветераном — далеко не первой молодости. Мара решила, что именно таким и должен был быть отец Труди.

— Может быть, ты пошла лицом в мать? Она была такой же красивой, как и ты?

— Пытаешься ко мне подольститься? Моя мать была немецкой дояркой. Она была крупная и белобрысая, но довольно простоватая. Я была еще грудным ребенком, когда она умерла, потому-то отец и привез меня в Рутению, чтобы меня воспитывала королева.

Труди отвечала слишком серьезно, ей явно не хватало светскости и юмора, и Мара не удержалась от соблазна над ней подшутить:

— Понимаю. Значит, тебя воспитывали как сестру Родерика.

— У него есть сестра. Принцесса Джулиана.

В ответе явно сквозила неприязнь. Мара закусила губу, чтобы удержать улыбку. Было совершенно очевидно, что Труди питает нежные чувства к принцу. Удивительно, как остальные телохранители этого не заметили. О существовании принцессы Джулианы, девушки примерно одного с ней возраста, Мара знала, но почти не вспоминала. В настоящий момент ее больше интересовала Труди. Родерику двадцать восемь лет. Видимо, она на год-полтора младше его.

— Ты должна меня извинить за все эти расспросы, — сказала Мара. — Просто меня интригует сама мысль о женщине в военной форме.

— Почему? Я не хуже любого мужчины управляюсь со шпагой и с мушкетом.

— Но в рукопашной преимущество, должно быть, на их стороне?

— Может, да, а может, и нет, — холодно ответила Труди. — До рукопашной дело еще ни разу не доходило.

— Тебе не приходилось бывать в бою?

— Я этого не говорила. Просто ни одному мужчине еще не удавалось подобраться ко мне так близко, чтобы вступить в рукопашную.

Такая непререкаемая уверенность прозвучала в этих словах, что Мара ей поверила.

— Значит, ты доказала, на что способна. Не многим женщинам выпадает такой шанс.

— He многим, — согласилась Труди и добавила как будто через силу: — Мне мой шанс выпал, потому что Родерик — прекрасный человек.

— Прекрасный?

— В самом деле вы обе прекрасны! — воскликнул Этторе, подошедший в эту минуту и расслышавший, да и то, наверно, лишь последнее слово. — Две дамы, одна черноволосая и загадочная, другая белокурая и ослепительная, но прекрасны обе! До чего же мне повезло — я здесь с вами один! Меня одолевает искушение похитить вас обеих. Что скажете? Может, нам оставить этот унылый климат и втроем отправиться на солнечный Капри?

— Самодовольный хлыщ, — раздраженно бросила Труди и, легко поднявшись на ноги, быстро ушла.

— Увы, она меня не любит, — преувеличенно трагическим тоном вздохнул Этторе, — а я, жалкий, ничтожный червь, влюблен всей душой в каждый дюйм ее великолепного тела!

Это могло бы показаться забавным, так как Труди была выше маленького итальянца на целую голову, но сквозь насмешку, прозвучавшую в его голосе, прорывалось такое неподдельное отчаяние, что Мара даже не улыбнулась.

С наступлением сумерек цыгане начали возвращаться в табор. Они появлялись по одному и по двое, причем некоторые из ходивших на промысел в одиночку были детьми четырех-пяти лет. Этторе заверил ее, что это обычное дело: цыганские дети сами добывают себе пропитание, прося милостыню или воруя гусей и кур при помощи наживки, насаженной на крючок с леской. Им почти не случается заблудиться. У цыган принято оставлять друг для друга указатели в виде особым образом расположенных камешков или веточек, приводящих к месту расположения табора. Поскольку никто не обращает на них внимания, эти дети, как никто, умеют собирать и доставлять сведения, полезные для племени.

По возвращении в лагерь мужчины позаботились о лошадях и занялись починкой разной утвари, а покончив с делами, разлеглись на коврах у костра. Женщины ощипали индюшек, принесенных некоторыми из детей, и побросали потроха ждущим своей доли собакам. Индюшек начинили луком и специями и начали жарить на небольшом костре, специально разведенном для готовки. Дети играли, гонялись друг за другом между шатрами или гоняли мячик палкой. Старый скрипач начал играть. Другой мужчина взял мандолину и принялся перебирать струны, к ним присоединился третий цыган с гармоникой. Молодая женщина, взволнованная музыкой, отделилась от стенки шатра и пошла в пляс. Ее волосы, удерживаемые только узкой ленточкой, повязанной вокруг лба, рассыпались беспорядочной черной гривой по плечам и по спине, черные глаза влажно блестели. Ситцевая блузка мягкими складками облегала ее стан, широкая юбка то облепляла бедра, то разлеталась во все стороны, обнажая ноги выше колен. Она кружилась и раскачивалась, как в трансе, в такт музыке.

Время шло, но никто об этом не беспокоился, никто, казалось, даже не замечал, что час уже поздний. Все терпеливо ждали, пока будет готова еда. Стоило какому-нибудь младенцу заплакать, как ему тут же давали грудь или совали кусочек хлеба, смоченный в вине или в козьем молоке, и отправляли спать. Старики клевали носом. Никто никуда не спешил: жизнь есть жизнь, ее надо прожить. Пусть играет музыка. Танцуйте. Пойте. Кто знает, что принесет следующий час? Маре эта философия казалась завораживающей.

Она не заметила возвращения принца. То ли он и в самом деле решил подкрасться к ней потихоньку, то ли она, увлекшись музыкой и танцами, перестала замечать, что творится вокруг, но только что она была одна, а в следующую минуту он оказался рядом с ней.

Никто не устроил ему торжественной встречи. Его присутствие было воспринято как должное, словно он был одним из них. Мару это удивило. Она ожидала какой-то церемонии. Возможность спросить его об этом представилась позже, когда жареные индейки были разделаны и розданы всем присутствующим. Все набросились на еду, в лагере стало тихо.

— Я сын правителя их страны, которого цыгане в знак уважения зовут своим бароном, — сказал Родерик. — И какая же, по-вашему, честь должна быть мне оказана в связи с этим?

— Я не знаю, потому что понятия не имею, кто такой цыганский барон. Это их господин?

— Цыгане всегда были свободны, никто и никогда так и не смог их подчинить. Но поскольку отец моего отца и его отец до него заботились об их предках, кормили и одевали их, давали им работу, в то же время не мешая им свободно кочевать, это племя дает нам право на титул. Правда, он мало что значит и дается просто в память о милости, оказанной в старину, о верности и преданности в обмен на эту милость.

— Но если это племя, как я полагаю, родом из вашей страны, что они делают здесь, во Франции?

Он бросил на нее непроницаемый взгляд.

— Бродяги вне закона, они кочуют, где хотят, приходят и уходят. Разве для этого нужна причина?

— Я думаю, причина в том, что вы здесь.

— Почему? Разве эта причина привела сюда вас?

С каким смертоносным коварством он попал точно в цель! Маре показалось, что его слова вонзились ей в грудь подобно рапире, но она уже немного изучила этого человека и знала, что от него можно ожидать нападения в любую минуту. Ей вдруг совершенно расхотелось есть. Наклонившись вперед, Мара положила крылышко индейки перед Демоном, лежавшим у ее ног. Демон взглянул на нее вопросительно, словно сомневаясь, что подарок предназначен ему, потом зарычал на подкрадывающегося к добыче цыганского пса и впился зубами в крылышко.

Снова выпрямившись, Мара сердито сдвинула брови:

— Почему вы так говорите? Вы ведь знаете, я пришла сюда не по своей воле. Может быть, вам что-то стало известно, что могло бросить на меня тень? По-вашему, я из тех женщин, которые наносят тайные ночные визиты мужчинам?

— Куртизанка, расточающая коварные улыбки? Уличная проститутка, пристающая к прохожим? Нет, я так не думаю, но подобных женщин бывает нелегко распознать, и хуже всех те, что прячутся под маской респектабельности.

— Как это похоже на мужчин — осуждать женщин, которые делают лишь то, на что толкает их нужда!

Он взглянул на нее искоса.

— Вы их защищаете?

Мара почувствовала, что увязает в зыбучих песках словесной пикировки и не знает, как выбраться.

— Нет, не то чтобы… Просто я не думаю, что мужчина — любой мужчина — имеет право порицать женщин, которым приходится жить по правилам, установленным мужчинами.

— Еще одна сторонница равноправия женщин! Жорж будет в восторге.

— Жорж?

— Жорж Санд, известная также, хотя и против собственной воли, как мадам Дюдеван[4]. Вам непременно надо с ней познакомиться.

Он поднялся на ноги, не давая Маре времени ответить, и негромким, но звучным голосом отдал короткий приказ. Гвардейцы вскинули головы. У всех во рту или в руках были куски еды. Никто не двинулся с места. Цыгане тоже застыли в неподвижности, глядя на него.

— Вы меня верно поняли, — добавил принц, — если только тут у нас не разразилась эпидемия глухоты.

Еда и питье были мгновенно забыты. Мужчины повскакали на ноги и решительно направились в разные стороны, в том числе и цыгане, а не только телохранители принца. Увидев приготовления к самому настоящему отъезду, а не к локальной вылазке, Мара почувствовала, что ее охватывает паника. Неужели принц покидает лагерь? А если так, то когда он вернется?

— Куда вы собрались? — спросила она, еле шевеля пересохшими губами.

— Это же очевидно.

— Только не для меня.

— Следы кареты, которая вас привезла, ведут из Парижа и обратно. Здесь о вас больше ничего узнать не удастся. Мы должны вернуться в Париж.

— Вы и ваши люди?

— Разумеется. И вы тоже.

— Вы хотите, чтобы я поехала с вами?

Болезненное чувство у нее внутри должно было бы раствориться при этом известии, но ничего подобного не случилось.

В отблесках костра лицо принца превратилось в непроницаемую маску, синие глаза казались нарисованными византийской эмалью. В его голосе прозвучала ласка, от которой у нее похолодело сердце:

— Я хочу вас.

3.

По пути в Париж Родерик гнал лошадей без всякого снисхождения к ездокам. Поначалу Мару охватило радостное возбуждение. Она слышала гром копыт, смеялась ветру, хлещущему в лицо, чувствовала стремительный ток крови по жилам. Ей почему-то было приятно ощущать себя частью, свиты принца, чувствовать свою принадлежность к его гвардии. Более того, она могла поздравить себя с тем, что без всяких хлопот добилась, хотя бы отчасти, выполнения своей миссии: ее приняли в компанию и взяли в Париж. Но для поддержания сил всего этого оказалось мало.

Ее посадили на могучего чалого жеребца, способного нести на себе тяжелого мужчину. Он не знал усталости, а Маре приходилось сдерживать его изо всех сил. Она была хорошей наездницей, но привыкла к дамскому седлу; ее мышцы не были тренированы для езды верхом. Время шло, они ехали почти без остановок, и ее ушибленное плечо заныло, а боль стала отдавать в поясницу. Ранка на лбу начала болезненно пульсировать, в висках застучало, каждый шаг коня отзывался ударом у нее в голове. Теперь уже все тело болело; казалось, ее нарочно наказывают, избивают палками. Потребность остановиться и передохнуть стала невыносимой.

Но она отказывалась просить о пощаде. Сразу было видно, что телохранители принца, включая Труди, не чувствуют усталости. Сам Родерик скакал с непринужденностью человека, привыкшего проводить круглые сутки в седле. Он составлял как бы единое целое с лошадью и думал о чем-то своем, предоставляя ей самой выбирать дорогу. Если Мара попросит об остановке, о привале на остаток ночи, на нее будут смотреть как на обузу. Им не понравится, если придется из-за нее задержаться, даже если из вежливости вслух никто ничего не скажет. А может быть, принц решит, что напрасно взял ее с собой, что это была ошибка, которой он не мог себе позволить. Как бы то ни было, но настал момент, когда просить о привале стало уже невозможно. У Мары возникло отчетливое ощущение, что стоит им остановиться, стоит ей слезть с лошади, как она свалится и больше уже не встанет. Она боялась, что ее стошнит на глазах у всех. Одна лишь мысль о подобном унижении удерживала ее в седле.

Серое небо чуть посветлело с рассветом, из темноты стали медленно выступать фигуры других всадников. Принц возглавлял процессию вместе с Михалом. Следом скакала Труди рядом с одним из близнецов, Этторе ехал рядом с Марой, а второй близнец замыкал шествие. Перехватив взгляд Мары, итальянец широко улыбнулся ей и отсалютовал. Демон, ехавший в корзине, притороченной к его седлу, сонно заморгал, зевнул и приветственно помахал хвостом. Бледный свет становился все ярче, на фоне неба уже можно было различить струи дыма, поднимающиеся из парижских печных труб.

Они въехали в переулок, по которому тащилась телега, доверху груженная кочанами капусты. Ею управлял коренастый французский крестьянин. Старая лошадь, с трудом переставляя ноги, брела между оглоблями. Вся ее спина была покрыта шрамами, она уже не обращала никакого внимания на щелкающий возле ушей кнут. Крестьянин видел, что они подъезжают: они перехватили брошенный им мрачный взгляд из-под косматых бровей и злобную ухмылку. Он не сделал попытки остановиться или принять в сторону и дать им дорогу. Напротив, подъехав к перекрестку, он начал поворачивать и окончательно перегородил им путь.

Никакого приказа не было, всадники не обменялись ни единым словом, но все дружно ускорили ход и перешли в галоп. На лицах появились улыбки. Подгоняя лошадей, гвардейцы и сами всем телом подались вперед, коротко подобрали поводья. Конь Мары, почуяв перемену, тоже поддал скорости, чтобы не отстать от товарищей. Копыта загрохотали, из-под них комьями летела грязь. Вся кавалькада ринулась прямиком на телегу, столкновения было не избежать.

Крестьянин, открыв рот от испуга, начал натягивать вожжи в запоздалой попытке осадить назад свою лошадь. Всадники были все ближе и ближе. Было слышно, как они что-то тихо шепчут своим коням. Демон издал звук, похожий не то на скулеж, не то на глухое ворчание, и с головой спрятался в корзину. Встречный ветер, поднятый их стремительной скачкой, жег глаза. Лицо Родерика светилось решимостью и грозным весельем.

Они собирались перескочить через телегу, чтобы поучить невежу-крестьянина манерам и напомнить ему, каким опасным бывает упрямство. Мара задумалась. Она могла дернуть поводья и повернуть чалого вспять, если бы у нее хватило сил, если бы не было риска врезаться во всадника, скачущего в арьергарде, что привело бы к падению обоих. Или она могла отпустить поводья и молить бога, чтобы чалому хватило разбега. У нее не было времени на взвешивание шансов, пришлось положиться на инстинкт. Она отпустила поводья.

Крестьянин заорал и бросился с телеги наземь. Тягловая лошадь вскинулась на дыбы — раз, другой. Скакун Михала подобрался и прыгнул. В этот самый момент Родерик — хотя его собственный белый жеребец уже начал прыжок — оглянулся и увидел повисшие поводья Мары, ее руку, вцепившуюся в гриву коня. Его лицо окаменело, но он ничего не успел сделать: в эту самую минуту конь и всадник описали в воздухе чистую белую дугу над телегой и приземлились на другой стороне. Чалый Мары напряг все мышцы, мощным движением оттолкнулся от земли и полетел.

Ее несло вперед, она плыла по воздуху, словно у ее коня вдруг выросли крылья. Телега, крестьянин с открытым ртом и твердая земля остались где-то далеко внизу. Она увидела Родерика, пригнувшегося к спине скакуна, который вдруг прянул на дыбы после внезапной остановки и выгнул шею, повинуясь поводьям, натянутым всадником. Потом начался спуск. Передние копыта чалого ударились о мостовую с громоподобным стуком. Мара ждала страшной боли от удара, которая пронзила бы все ее тело. Удара не последовало. Ее все еще несло по воздуху, ее ноги выскользнули из стремян, плащ и юбки развевались по ветру в свободном полете.

Внезапно она столкнулась с чем-то белым и твердым. Это нечто проехалось по ее лбу, заставило ее втянуть шею в плечи и обхватило за талию с такой силой, что она перестала дышать. Она вскрикнула и услыхала ответный крик, а затем длинную очередь негромких ругательств. Земля еще несколько раз содрогнулась, застучали копыта: это остальные телохранители один за другим перескочили через телегу.

Мара втянула воздух в легкие, и ее тут же замутило: глубокий вдох был ошибкой. Она сглотнула и осторожно открыла глаза.

Она лежала в объятиях принца поперек его седла. Он развернул жеребца, чтобы оценить нанесенный ущерб, и она увидела, как другие суетятся вокруг, успокаивают лошадей. Михал и один из близнецов помогали подняться упавшему Этторе. Итальянец с недовольной гримасой остановил их неуклюжие попытки стряхнуть с него пыль и, слегка прихрамывая, направился к Маре и принцу.

— С дамой все в порядке? — спросил он с беспокойством.

Мара кивнула.

— А вы… как вы?

— Я когда-то был акробатом. Я умею падать, а вот вы… для вас попытка совершить такой прыжок была чистейшим безумием.

— У меня не было выбора.

Она опять закрыла глаза, еще раз сглотнула, по ее телу прошла дрожь.

— Позаботься о своей лошади, — строго приказал Родерик графу.

У них за спиной послышался шум: крестьянин, придя в себя, бросился к ним с громким криком. Это они со своими дворянскими выходками опрокинули его телегу, разбросали по грязи капусту. Он требовал немедленного возмещения ущерба.

— Неграмотный, неотесанный, немытый и гордый собой, — сказал Родерик, глядя на него сверху вниз. — Право проезда, друг мой, принадлежит не тому, кто захватывает его без спроса. Ты сам виноват в своем несчастье, к тому же ты чуть не погубил эту даму. Хочешь это оспорить?

Это было сказано негромким голосом, но в нем явственно прозвучала угроза. Крестьянин побледнел и начал пятиться, бормоча извинения. Трясущимися руками он выпряг лошадь из телеги, вскочил ей на спину и уехал.

Все время, пока шел этот разговор, Мара пролежала на руках у принца, крепко закрыв глаза. Она слышала, как люди вокруг нее двигались, как привели сбежавшего чалого, как принцу доложили, что конь не пострадал. Она почувствовала, как Родерик разжал объятия и поглядел на нее.

— Как вы себя чувствуете на самом деле?

Мара подняла ресницы и посмотрела на него.

— Я справлюсь, — проговорила она сквозь стиснутые зубы. — Мне не станет дурно.

Родерик прочел решимость в ее глазах, заметил воинственно выдвинутый девичий подбородок. От него не укрылся промелькнувший у нее в лице страх, вызванный не пережитой только что опасностью и не болью, а нежеланием опозорить себя на глазах у всех. Он ощутил стеснение в груди — странное чувство, незнакомое ему раньше, хотя одновременно, — правда, несколько ниже, — возникло и другое ощущение, вызванное прикосновением ее стройного тела, и вот уж это ощущение точно было ему хорошо знакомо. Непринужденное красноречие, которое он часто использовал как для нападения, так и для защиты, вдруг покинуло его.

— Вы справитесь.

Мара услыхала твердую уверенность в его голосе и позволила себе перевести дух. Тошнота отступила. Только теперь она почувствовала, какие крепкие мужские руки ее держат, какие стальные бедра служат ей ложем. Глаза у него — теперь она их ясно рассмотрела — были синие и глубокие, как море. В них промелькнула тревога. Мара смущенно опустила ресницы и устремила взгляд на красное, смазанное пятно на его мундире.

— Я… кажется, я запачкала вас кровью. Извините.

— Не извиняйтесь. У вас опять открылась ранка на лбу. Все это моя вина. Если бы не моя небрежность, ничего бы не случилось.

Слабая улыбка тронула ее губы.

— Странно слышать такие слова от вас.

— Почему? Я произвожу впечатление человека слишком гордого, чтобы признать свою ошибку?

— Нет-нет. Вы производите впечатление человека, не допускающего ошибок.

Внезапно Родерик замолчал. Ей показалось, что он даже не дышит. Мара опять подняла ресницы. В его взгляде, устремленном на нее, читалось такое острое сомнение, что она попыталась выпрямиться и сползти с его колен.

Он сжал ее еще крепче.

— Труди! Коньяк!

Суровая амазонка повернулась в седле и вытащила из сумки плоскую серебряную фляжку. Родерик взял ее и поднес к губам Мары.

Она отвернулась.

— Это смягчит боль. Считайте, что это лекарство.

Он вновь прижал край фляжки к ее губам. Мара осторожно отхлебнула чуть-чуть, и тут принц запрокинул фляжку, так что ей волей-неволей пришлось сделать несколько глотков. Спиртное обожгло ей горло, у нее перехватило дух. Жидкий огонь растекся до самого желудка. С трудом отдышавшись, Мара сказала:

— Вы напоите меня допьяна.

— Разве это так уж плохо? — тихо спросил он, опять поднимая фляжку.

Оказалось, что это совсем не плохо. Мара вплыла в Париж на коньячных парах, действие которых было усилено переутомлением и голодом. Она не заметила, как они добрались до городской резиденции принца, как въехали в ворота, как ее внесли внутрь. Но когда принц опустил ее на упругие пружины матраца и начал расцеплять ее руки, сплетенные вокруг его шеи, она очнулась настолько, что сумела сонно улыбнуться ему.

— У меня тут холостяцкое хозяйство, но постараюсь отыскать для вас горничную. Если не найду, пришлю вам Труди.

— Вы очень добры, — прошептала Мара.

— Не спешите с выводами. Вы считаете, что я не допускаю ошибок, но было бы большой ошибкой приписывать мне несуществующие добродетели.

— У вас их нет? Значит, я могу ввести вас в искушение?

Его глаза заискрились смехом.

— Вам нужно разрешение или всего лишь мое мнение? Если первое — даю его вам без оговорок. Если второе, то ответ: да, без сомнения.

— Вам это может не понравиться.

— Это почему же?

Она заметила, что кончики ресниц у него золотистые — парчовый занавес, за которым он скрывал свои мысли. Но Мара успела кое-что заметить, прежде чем занавес опустился: в глазах принца промелькнуло некое предупреждение, отрезвившее ее затуманенный разум, заставившее ее вспомнить об осторожности. Искреннее оживление у нее на лице угасло. Она расцепила руки, обвивавшие его шею, и отодвинулась.

— Мне говорили, что мужчины предпочитают роль охотника.

— А некоторым женщинам нравится быть дичью?

— Только не мне, — торопливо ответила Мара.

— Думаете, ваш ответ заставит меня обуздать свои инстинкты и покорно ждать, пока вы меня очаруете?

— Вы все равно не сумеете.

— Не сумею? Жаль. Это было бы совершенно новое ощущение.

Казалось, он бросает ей вызов, хотя, опьянев от коньяка, она не была твердо уверена. Но если это был вызов, принять его сейчас она была не в состоянии. Она не сумела подавить зевок и прикрыла рот ладонью.

— Прекрасно. Давайте отложим до завтра.

— Солнце встает. Завтра уже наступило.

— Вам придется подождать.

Родерик опустил ее голову на подушку и натянул до подбородка льняную простыню и одеяло. Его голос дрогнул, возможно, от смеха, когда он ответил:

— Но как же мне вынести ожидание?


Район Парижа, в котором располагался дом, принадлежащий королевскому семейству Рутении, назывался Ля Марэ. Некогда заболоченная местность была осушена и застроена, по мере того как расширялся город. Благодаря удобному сообщению с Лувром и Тюильри, с годами этот район стал одним из самых аристократических. Здесь возвышались роскошные особняки, которые сами по себе могли считаться дворцами. Район начал приходить в упадок, когда по требованию Людовика XIV его придворные переселились вместе с ним в Версаль, а революция усугубила процесс разрушения. Однако когда Наполеон, став императором, перенес свою резиденцию во дворец Тюильри, великолепные особняки Ля Марэ вновь стали заселяться, и эта традиция не нарушилась с возвращением Бурбонов и воцарением Орлеанской династии. Район превратился в причудливую смесь трущоб с роскошными домами знати, где аристократы сталкивались с потомками санкюлотов, и всех развлекали селившиеся на чердаках и в мансардах представители парижской богемы.

Резиденция принца, известная под названием «Дом Рутении», была построена из того же светло-золотистого камня, что и большая часть зданий в Париже. С годами этот камень покрылся копотью от многочисленных печных труб и приобрел тот же грязновато-серый цвет, что и весь Париж. Массивные въездные ворота кованого железа, увенчанные гербом Рутении, огораживали мощенный булыжником передний двор, самый большой из четырех дворов, составлявших единое целое с четырехугольным зданием. Во дворы, носившие, для удобства, названия четырех частей света, выходили окна комнат, причем парадный подъезд приходился на южный двор. Это создавало впечатление открытости и обеспечивало доступ воздуха и света через витражные стекла высоких окон. Передний двор, мощенный булыжником, служил только для приема экипажей и не имел иных украшений, кроме статуи Дианы и барельефа над парадным входом с изображением четырех времен года в виде символических женских фигур в древнегреческом стиле, зато остальные дворы были засажены вечнозелеными кустарниками, образующими геометрический орнамент. Переходя из комнаты в комнату, из любого окна можно было любоваться зеленью и открытым пространством. Летом цветущие растения добавляли убранству красок, но сейчас, в конце ноября, во дворе можно было видеть лишь темную зелень кустов, вскопанную землю да несколько пустых каменных урн.

Маре дом показался настоящим дворцом. Ей сказали, что под его крышей расположено не меньше семидесяти комнат. Над южным, то есть парадным, двором размещалась главная галерея — длинный коридор, из которого открывался доступ на парадную лестницу, ведущую из вестибюля в парадную гостиную и другие помещения для официальных приемов в левом крыле здания. Справа размещались апартаменты принца с многочисленными приемными, несколькими гостиными и другими комнатами, а за ними — величественные апартаменты короля Рольфа и королевы Анжелины, собранные в восточном крыле. Над северным и восточным крылом размещались малые гостиные, которым прихоть архитектора придала овальную и круглую форму, длинная галерея, используемая для прогулок и иногда для танцев, а также приемные, будуары, спальни и гардеробные. Апартаменты, отведенные для Мары, состояли из спальни, маленькой гостиной и гардеробной и находились рядом со служебной лестницей, ведущей на первый этаж и в кухню. Кроме кухни, на нижнем уровне располагались помещения для слуг, кладовые, каретный сарай и конюшни.

Это была, без сомнения, огромная и великолепная резиденция, однако вся обстановка — мебель и шторы, картины и фрески, фарфор и фаянс, хрустальные люстры некогда превосходного качества — теперь имела одинаково обветшалый вид. Никто не прилагал усилий, чтобы обновить этот пышный особняк; хотя во многих других домах Парижа уже был проведен газовый свет, здесь для освещения использовались только свечи. В темных углах многочисленных комнат скрывались сокровища, но тут же накапливалась вековая грязь и были свалены обломки пришедшей в негодность мебели. Окна давно надо было вымыть, полы отполировать, потолки очистить от бесконечных наслоений сажи и копоти. Ни одна из каминных труб не давала хорошей тяги, кухня работала из рук вон плохо, и пищу подавали уже остывшей. В парадном дворе скопились кучи навоза, за кухонной дверью на улице возвышалась неприглядная груда мусора. Отхожие места издавали невыносимый запах.

Маре было приказано оставаться в постели. Два дня она повиновалась по необходимости, еще один — по собственному выбору, но на четвертый день взбунтовалась. Пищу ей приносили несъедобную, девица, которая ее доставляла, была неряхой. Простыни на ее постели с самого начала были сырыми, и за все это время никто их не сменил. В складках балдахина над кроватью скопилась древняя пыль, как, впрочем, и на позолоченных рамах картин, засиженных мухами. В ковре было столько грязи, что хватило бы для проращивания семян. Ее никто ни разу не навестил. В конце концов отвращение вкупе со скукой и чувством, что драгоценное время уходит впустую, заставило ее покинуть комнату.

Она не видела Родерика с того самого утра, когда они добрались до Парижа. У нее сохранилось смутное воспомина-ние о последнем разговоре с ним. Она опасалась, что коньяк на пустой желудок, крайнее переутомление и боль заставили ее наговорить лишнего. Но она не могла точно вспомнить, что именно успела ему наговорить — это была уже настоящая потеря памяти. Впрочем, вряд ли Мара проболталась о чем-то действительно важном, иначе ее бы здесь уже не было. А с другой стороны, почему ее оставили? Значит, она все-таки сказала что-то не то. Принц заподозрил, что потеря памяти у нее притворная.

Мара не раз спрашивала себя: уж не нарочно ли принц напоил ее допьяна? Она считала, что он вполне на такое способен. О, он, конечно, не стал бы прибегать к подобной тактике, чтобы уложить женщину с собой в постель — мужчине с его титулом и внешностью подобные уловки были просто не нужны. Но в нем чувствовалась безжалостность, он не стал бы церемониться в выборе средств, если бы захотел узнать что-то для себя важное. При мысли об этом Мара особенно остро ощущала свою уязвимость.

Впрочем, были у Родерика и более традиционные способы сбора нужных сведений. За несколько коротких часов с того момента, как Мара поднялась и вышла из комнаты, ей пришлось наблюдать, как через посольство Рутении течет беспрерывный поток визитеров, желающих видеть принца. Сюда приходили важные, напыщенные мужчины, видимо, государственные деятели и финансисты, закутанные в меха дамы, волочившие за собой шелковые шлейфы и распространявшие вокруг ароматы дорогих духов. В этих посетителях не было ничего необычного, их принимали в парадной гостиной, выходившей окнами на главные ворота. Но приходили и другие: писатели с пальцами в чернильных пятнах, художники в романтических широких блузах с бантами вместо галстуков, мусорщики, торговцы рыбой, кучера наемных кабриолетов, официанты в черных фраках, белошвейки в дешевых серых платьицах, благодаря которым они получили свое имя — гризетки[5]. Зачем понадобились Родерику все эти люди? Очевидно, с их помощью он пытался разгадать загадку, которую она собой представляла.

А может быть, она придает слишком большое значение своей персоне? — спросила себя Мара. Вряд ли такой человек, как принц, станет задействовать подобные силы, чтобы всего лишь установить личность женщины. Поверить, что ей удалось его очаровать, значило бы самой поддаться обольщению. Она всего лишь пробудила его любопытство, не более того. Если и было минутное влечение, оно не переросло в пылкую страсть. Его мгновенно заглушили раздражение и досада.

Она отнюдь не была уверена, что такая страсть ей нужна. Ей было велено убедить Родерика взять ее с собой в Париж и обосноваться в его доме. Предполагалось, что ей придется разделить с ним постель, чтобы добиться этой цели. Не пришлось. Ей не объяснили, в чем смысл ее пребывания в доме Родерика, сказали только, что она послужит орудием для вовлечения принца в некую интригу, которую задумал де Ланде. Не исключено, что ей удастся добиться желаемого, не становясь ничьей любовницей.

Имеет ли это значение? Несмотря на всю свою избалованность, Мара трезво смотрела на жизнь. Она была не так глупа, чтобы верить, что ей удастся выйти незапятнанной из этой авантюры. Правда, ее не слишком хорошо знали в Париже, но все же с некоторыми людьми она успела познакомиться, и они ее обязательно узнают при новой встрече. Рано или поздно, если она будет оставаться с принцем Родериком, кто-нибудь ее увидит и сделает неизбежный вывод.

Возможно, это случится не раньше, чем она выполнит то, что от нее требуется: ради бабушки она молила бога, чтобы так и было. Но если ее молитва не будет услышана, если люди узнают, что она в Париже, а не в деревне с бабушкой, как полагала их кузина, разразится грандиозный скандал. Париж, несмотря на весь свой столичный лоск, был в каких-то вопросах весьма провинциален. Видимость приличий полагалось соблюдать во что бы то ни стало. Кое-кто возмущался этими буржуазными предрассудками, появившимися в обществе с расцветом третьего сословия после революции, но протесты никакого действия не возымели: строгость нравов возрастала год от года. Женщине, дорожащей своим добрым именем, не полагалось жить под одной крышей с мужчиной, тем более с таким, как принц Родерик.

Как только новость просочится в Париж, она незамедлительно станет известной и в Новом Орлеане. Что подумает и что предпримет после этого ее отец, Мара даже вообразить не могла, да и не хотела, как не хотела думать о том, что с ней станется, где и как она будет жить по завершении своей миссии. Сейчас она думала лишь о том, чтобы спасти бабушку, — только это и имело для нее значение.

Мара пересекала главную галерею над южной частью здания после осмотра парадных комнат, когда до нее донесся собачий лай. Она была уверена, что это Демон, хотя лай звучал откуда-то издалека. Сначала она подумала, что пес может находиться в апартаментах Родерика. В эту часть дома она еще не заходила, хотя знала, что в том же крыле, над восточным двором, размещается гвардия, за исключением спальни Труди, расположенной ближе к ее собственной. Наверняка пес старается держаться поближе к Этторе, своему хозяину, а граф, в свою очередь, наверняка проводит время вместе с остальными мужчинами-гвардейцами.

После приезда в Париж она с ними еще ни разу не встречалась. Судя по всему, они постоянно выполняли поручения Родерика, гонявшего их по всему Парижу. Кто-то уходил, кто-то в это же время возвращался, создавалось впечатление бесконечной карусели. Бывали у них и часы отдыха, но и тогда они не знали покоя: ходили на петушиные или боксерские бои, в театр или в трактир, где располагались в отдельном кабинете над обеденным залом и устраивали попойку. Мара понимала, что когда-то даже им требовалось поспать, но еще не обнаружила, когда и где.

Разумеется, она не искала общества телохранителей Родерика. Она просто хотела осмотреть здание, знать, как куда пройти, а главное, понять, почему оно в таком запустении. Она пришла к выводу, что на это имеются две возможные причины: либо нет денег, чтобы нанять необходимое число слуг, способных поддерживать дом в надлежащем порядке, либо нет никого, кто мог бы заставить слуг работать должным образом. Мара остановилась на последнем объяснении, потому что успела встретить множество мужчин в ливреях и женщин в фартуках, которые сплетничали в коридорах, пили и ссорились на кухне, играли в орлянку за дверями гостевых спален. Навести порядок в таком огромном доме было бы настоящим подвигом, но при виде накопившейся грязи и копоти, не говоря уж о слоняющихся без дела слугах, ей так и хотелось взять дело в свои руки.

И опять до нее донесся лай. Мара повернула голову, прислушиваясь. Возбужденное пронзительное собачье гавканье перемежалось глухими ударами и возгласами. Все эти звуки доносились вовсе не из восточного крыла, как ей показалось вначале, а из северного. Подхватив юбки, она пробежала по галерее, повернула налево в прихожую, прошла через гостевую спальню, потом попала в довольно узкую, вытянутую гостиную, пересекла ее, свернула направо и вышла в еще одну длинную галерею.

Это помещение, освещаемое длинными рядами окон с обеих сторон и обогреваемое пылающими каминами в обоих торцах, казалось светлым и теплым, насколько это вообще было возможно в такой холодный серый день. В хрустальных люстрах под потолком горели свечи, покрытые пылью подвески тускло отсвечивали серебром. Длинный тканый ковер, вытоптанный до основы, но все-таки прекрасный, с классическим темно-синим, красным и золотым орнаментом по кремовому полю был расстелен на паркетном полу с замысловатой инкрустацией из редких пород дерева и составлял единственный предмет обстановки. Кессонный потолок был украшен массивной позолоченной лепниной и тяжелыми карнизами. В кессонах были изображены сцены из жизни богини Дианы, выдержанные в той же цветовой гамме, что и ковер под ними. Богатство и насыщенность красок угадывались даже под многолетним слоем грязи. В середине галереи, прямо под кессоном с изображением Дианы и Купидона, выстроилась живая пирамида из человеческих тел.

Основу пирамиды образовали Михал, Жак и Жорж, опиравшиеся на локти и колени. Второй ярус — тоже на локтях и коленях — составляли Труди и цыган Лука, а у них на спине в неустойчивом положении балансировал Этторе. Нижние «этажи» раскачивались взад-вперед в явной попытке его сбросить, а он безуспешно уговаривал Демона взобраться наверх и стать венцом конструкции.

Все ворчали и жаловались на чьи-то костлявые колени, острые локти и взгромоздившихся наверх обжор-бегемотов, кряхтели, стонали и испускали ругательства. Но ругань была добродушной, все были охвачены весельем и излучали чувство товарищества, всегда возникающее, когда люди заняты общим делом. Мара остановилась и невольно улыбнулась, глядя на них.

— Что вы делаете? — спросила она.

Михал резко повернул голову. Его лицо вспыхнуло и залилось краской при виде Мары, он машинально начал подниматься. Лука вскрикнул, потеряв равновесие, Труди заскользила, что-то бормоча себе под нос. В беспорядочном переплетении рук и ног пирамида рассыпалась. Этторе ловко вскочил на ноги, вскинул руки, подпрыгнул и перекувырнулся в воздухе. Труди и Лука прошлись колесом. Михал, Жак и Жорж сделали обратное сальто. Все шестеро вдруг оказались на ногах, выстроившись в ряд перед Марой и раскинув руки в стороны. Демон, не желавший отстать от остальных, вприпрыжку выбежал вперед и сделал стойку на задних лапах, пританцовывая на месте.

— Браво! — воскликнула Мара и зааплодировала.

Этторе все еще с раскинутыми в стороны руками повернулся к остальным.

— Повторим?

— Нет! — ответили они хором.

Этторе пожал плечами:

— Ну что ж, спектакль окончен.

— Спектакль, черт бы меня побрал! — проворчал Жорж, расправляя плечи.

— Ну, демонстрация умения падать, если угодно. Весьма полезный навык.

— Да, — кивнула Мара, — я, кажется, припоминаю, что вы уже об этом говорили. Как вы думаете, я могла бы научиться?

— Нет ничего проще, как только вы поправитесь.

— Я уже совершенно здорова.

— Голова больше не болит?

— Нет.

— А как плечо?

— Немного побаливает, но надо им двигать.

— Что ж, прекрасно! — воскликнул итальянский граф. Он окинул взглядом ее стройную фигуру, и его лицо вытянулось.

— В чем дело?

— Дело в том… видите ли…

— Он пытается дать тебе понять, — выступила вперед Труди, — что в юбках тебе будет трудновато.

— Понятно, — кивнула Мара.

— У вас есть брюки? — с надеждой в голосе спросил Этторе.

— Нет. У меня ничего нет, кроме этого платья.

— Вот как.

Гвардейцы переглянулись и вновь посмотрели на Мару. Потом взгляды устремились на Труди. Она покачала головой:

— Мои будут ей велики.

— А мои — малы, — вздохнул граф Чиано.

— Мои слишком длинны, — сказал Михал.

Лука улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

— У меня всего одна пара, достойная дамы, и она на мне. Я только сегодня приехал в Париж повидать Родерика. Конечно, если потребуется, я с радостью…

— В этом нет необходимости, — Труди бросила на него уничтожающий взгляд.

— Наши будут велики, — сказали близнецы.

Труди оглядела их, задумчиво вытянув губы трубочкой.

— А может, и нет. Размер нижней части тела у женщины обманчив, по естественным причинам наши бедра шире, чем кажется.

— И все же я думаю, ничего не выйдет, — сокрушенно покачал головой Этторе.

— А брюки Родерика? — спросил Михал.

И опять Этторе покачал головой:

— Слишком велики.

Все как один дружно повернулись к Михалу.

— Ножницы! У кого есть ножницы?

Однако Мара не стала резать ножницами принесенные для нее брюки; она лишь закатала их до колен. Рубашка, тоже одолженная, болталась на ней складками, закатанные до локтей рукава пузырились на плечах. На рубашке не было запонок, чтобы скрепить полы, поэтому она связала верх ленточкой, которую выдернула из своей сорочки, а низ заправила в брюки. Мара сбросила свои туфельки на каблучках и осталась в белых шелковых чулках. Чулки порвались, но все же давали ей ощущение относительной респектабельности, хотя, выходя из гостиной после переодевания, она сгорала от стыда, словно ее заставили появиться на публике в нижнем белье.

Начали с простого кувыркания через голову по всей длине ковра. Гвардейцы принца напоминали свернувшихся клубком и беспрепятственно перекатывающихся садовых ежей. Проворный, как обезьянка, и еще более забавный граф Этторе показал Маре, как нужно расслаблять мышцы во время падения Он утверждал, что именно напряженные мышцы и суставы вызывают травмы; она должна расслабиться и двигаться в направлении падения таким образом, чтобы смягчить и нейтрализовать удар, а не пытаться остановить падение, тем самым лишь усугубляя силу столкновения с землей.

Потом он научил Мару делать колесо и кувырок из стойки на руках. Остальные тем временем стремительно кувыркались по всей галерее. Казалось, двигаются не люди, а закрученные до отказа стальные пружины.

Время шло, Мара впервые в жизни позабыла обо всем и полностью отдалась новому занятию. Было удивительно приятно чувствовать, как мышцы мгновенно повинуются приказам мозга. Сначала она ощущала боль в плече, но вскоре эта боль ушла без следа. Ее волосы, связанные утром в свободный узел на затылке, рассыпались, отдельные пряди прилипли к разгоряченным и вспотевшим щекам, но у нее не было времени их собрать или даже вспомнить о них.

— Теперь мы научим вас приземляться на ноги по-кошачьи, — объявил Этторе. — Составим пирамиду из семи человек!

Опять Михал и близнецы образовали нижний ярус, но на этот раз стоя. Этторе, попутно объяснив во всех подробностях, как находить опору для рук и ног, как карабкаться вверх по человеческих телам, вскочил на плечи Михала с одного бока, Труди взобралась на плечи Жоржа с другого бока, а Лука занял место на плечах Жака, находившегося посредине. Стоявшие внизу поддерживали за лодыжки акробатов второго яруса, а те сцепились локтями, слегка покачиваясь для равновесия.

— Давайте, Шери, вы будете венчать пирамиду. Лезьте вверх!

Глядя на предназначенное ей место, откуда уже рукой было подать до расписного потолка, Мара твердила себе, что у нее ничего не выйдет, но все-таки разбежалась и начала карабкаться. Она использовала в качестве опоры то сгиб локтя, то плечо, тянулась, отталкивалась, задыхаясь от усилия, стараясь подтянуться еще выше. Наконец она оперлась коленями о плечи Луки и невольно схватила его за волосы.

— Ай! — вскрикнул цыган.

— Держитесь, ангел мой, — скомандовал Этторе, когда она разжала пальцы и резко выбросила руку в сторону, шатаясь на зыбкой и ненадежной опоре.

— Я сломаю себе шею и впрямь стану ангелом, — обреченно вздохнула Мара.

— Ничего подобного! — с совершенно неподобающим случаю весельем в голосе заверил ее итальянец.

— Непременно!

— Доверьтесь мне, мой неуклюжий капустный кочанчик. Положите руку на голову Луке А теперь отталкивайтесь — быстро, быстро! — и поставьте вашу ножку ему на плечо. Отлично. Держитесь. Нет, не надо держать его за волосы…

— Вот спасибо! — воскликнул Лука.

— Тихо! Поднимайтесь, моя малютка, поднимайтесь. Повернитесь. Поставьте вторую ногу ему на плечо. Спокойно. Руки на бедра. Вот так!

Мышцы ног у нее горели, вибрировали от напряжения. Сердце стучало молотом, грозя проломить грудную клетку. Каждый вздох словно ножом резал легкие. Она стиснула руки в кулаки, даже пальцы ног сжались сами собой. Но она это сделала. У нее получилось. Она была наверху.

Клич торжества вырвался сразу из всех глоток. Они восхищались ее отвагой, и к этому примешивалось чисто мужское одобрение: ведь она была женщиной, да к тому же красивой. Вопль был так громок, что никто не расслышал звука открывающейся двери.

— Славная клоунада, но это вряд ли можно счесть достойным приветствием для гостя… или подходящим лечением для больной дамы.

Это Родерик, высокий и стройный, стоял в дверях рядом с неким дородным господином. В его голосе как будто звенели острые льдинки.

— Опля! — скомандовал Этторе.

Демон гавкнул и сел, высунув язык и выжидающе виляя хвостом.

Пирамида рассыпалась. Секунду назад она стояла — прочная и надежная под ногами Мары, — а секунду спустя между нею и твердым паркетным полом не осталось ничего, кроме воздуха. Она выдохнула, как ее учили, и расслабилась, сгибаясь вперед по ходу падения. Внезапно ее подхватила целая сеть рук. Ухмыляясь от уха до уха, гвардейцы еще мгновение подержали ее на руках, пока она не перевела дух, потом слегка подбросили и бережно поставили на ноги.

Этторе повернулся к Родерику и широким жестом указал на Мару:

— Как видите, мой принц, в наших руках дама была в полной безопасности — как новорожденный младенец в своей колыбельке. Хотя сама она в это не верила, вы-то можете поверить!

Принц был недоволен. Он ничего не сказал, но недовольство сквозило в его позе, в развороте плеч, в бронзовой неподвижности его лица. Он перевел взгляд на Мару и оглядел ее, не упуская ничего: ни растрепанных волос и неприличного костюма, ни влажных, раскрасневшихся щек, ни виноватого и встревоженного выражения, угадывающегося за весельем и торжеством, написанным у нее на лице.

— Великолепно! — Мужчина, стоявший рядом с Родериком, вышел вперед, схватил руку Этторе и энергично потряс ее. — Просто потрясающе! Какое самообладание, какая сила и ловкость! Хотел бы я попробовать, но, увы, я слишком часто злоупотреблял радостями жизни и не гожусь для акробатики.

— Мсье преувеличивает, — Этторе поклонился, вежливо благодаря за комплимент.

— Уверяю вас, даже пробовать не стоит, — отклонил приглашение гость, похлопывая себя по весьма заметному брюшку. — Но как грустно думать, что мой отец, служивший в армии Наполеона, был способен, сидя в седле, ухватиться руками за потолочную балку конюшни и подтянуться вместе с лошадью!

— Невероятно! — воскликнул Этторе, округлив глаза.

— Да.

— Извините меня, Алекс, — сказал Родерик, — я не представил вас. Моих телохранителей вы знаете, позвольте представить вам эту даму, с которой вы так хотели познакомиться, мадемуазель Инкогнито. Шери, это известный писатель Александр Дюма.

— Благодарю за добрые слова, Родерик. Мадемуазель, я очарован. Принц рассказал мне вашу историю. Какая восхитительная загадка! Настоящий сюжет для романа… надо будет это обдумать.

— Боюсь, это будет довольно жалкая история.

— Ни в коем случае, — надменно возразил он, — если я за нее возьмусь.

— Ну, может быть, — согласилась Мара, улыбаясь его обходительности и простодушному зазнайству.

Он был высок ростом, вальяжен, хорош собой. Ему было за сорок — мужчина в расцвете лет. На нем был великолепно скроенный сюртук и брюки наимоднейшего фасона, впечатление портил только жилет из ослепительно красной парчи с золотой вышивкой, обтягивающий его широкую грудь. Пышно вьющиеся темно-русые волосы слегка поседели на висках. Голубые глаза выделялись на лице цвета кофе, очень сильно разбавленного молоком. Всем было известно, что его бабка была негритянской рабыней на плантации в Вест-Индии, принадлежавшей его деду, а были они обвенчаны или нет, никто не знал. В Новом Орлеане ему пришлось бы стыдиться своего происхождения, но здесь, в Париже, оно лишь добавило пикантности его образу.

— Я очень рада с вами познакомиться, — добавила Мара. — Я с наслаждением прочитала ваши исторические романы, особенно «Три мушкетера».

— Вы забыли куда более важные вещи, но помните мою книгу? Я тронут. Не правда ли, человеческий мозг — удивительный инструмент? Он сам выбирает, что ему помнить, а что забыть.

— По-видимому, так. Но я рада, что могу сказать вам: из всего, что вами написано, эта книга и еще «Граф Монте-Кристо» безусловно являются шедеврами.

Долгие летние вечера в Луизиане она всегда проводила за чтением, а во время траура по Деннису книги стали для нее единственной отдушиной.

— Из всего, что мной написано! Прекрасные слова. Жаль, что Французская академия с вами не согласна. Они считают, что раз я много пишу, со мной можно не церемониться. Со мной и с моим дорогим другом Бальзаком, страдающим тем же недугом: слова даются ему слишком легко.

Этторе подошел к ним и щелкнул пальцами:

— Вот чего стоит ваша Академия. Вас будут помнить, мсье, когда тех, кто сейчас отказывает вам в приеме, забудут напрочь.

— А как же мсье Гюго, который тоже очень много пишет? — с улыбкой спросила Мара. — Насколько мне известно, он является членом Академии.

Дюма пожал плечами.

— Да, Виктор пишет много, хотя, разумеется, за мной ему не угнаться. Но даже великому Гюго пришлось четырежды подавать прошение — четырежды! — прежде чем он был принят, да и то решающую роль сыграло вмешательство герцога Орлеанского.

— Значит, это была политическая победа?

— Совершенно верно, мадемуазель. Но Виктор и впрямь считает себя политиком. Он достиг вершин в поэзии, в драме, в романах, в финансах и в будуаре. Политика для него — одна из немногих еще не покоренных вершин.

В своей открытости и насмешливом самоуничижении он как будто напрашивался на фамильярность.

— А как же вы, господин Дюма? У вас нет политических амбиций?

Дюма от души рассмеялся.

— У меня осталось еще много непокоренных вершин. Но все, чего я действительно хочу, — это иметь достаточно денег, чтобы писать, что мне нравится, и достроить свой дом. Вы проявили такое дружелюбие — все вы. Мне хорошо с вами. Я был бы очень рад, если бы вы все посетили мой дом, когда строительство будет завершено. Мы будем есть, пить и разговаривать, отпразднуем мой переезд в это восхитительное безобразие.

— Вы строите дом?

— Скорее памятник, — вставил принц.

— О да, памятник истории, мелодраме и всему тому, что я считаю прекрасным. Он будет уникальным в своем роде, потрясающим! Возможно, кому-то он покажется уродливым, но в нем будет множество прекрасных мест.

— То есть он будет копией своего хозяина? — предположил Родерик.

Александр Дюма устремил на принца скорбный взгляд.

— В один далеко не прекрасный день, мой дорогой друг, кто-нибудь всадит вам нож между лопаток или вырежет ваш острый язычок.

— А вы в один прекрасный день растратите на свои причуды больше, чем сможете заработать своим проворным пером, и вас выселят из Парижа за долги. Но это случится не сегодня. — Родерик окинул взглядом пустое помещение. — Я предложил бы вам стул, Алекс, но здесь, похоже, нет ни одного. Может быть, перейдем в гостиную?

Принц посторонился, пропуская гостя вперед. Повинуясь его жесту, остальные тоже потянулись прочь из галереи. Родерик коснулся плеча цыгана, сделал ему знак задержаться Когда в длинной галерее остались только черноволосый цыган, Мара и сам принц, он сказал:

— Присоединяешься к гвардии, Лука?

— Если вам так будет угодно, — ответил цыган, скорее высокомерным, нежели почтительным тоном, словно ожидая услышать отказ и готовясь отступить с достоинством.

— Решение зависит не только от меня. Ты должен угодить остальным.

— Вы хотите сказать, вашим людям?

— Это обязательное требование. Угодить им не так-то легко, — в тихом голосе принца слышалось предупреждение.

— Я постараюсь быть достойным, ваше высочество.

— У тебя есть что сообщить?

Цыган заколебался, не решаясь говорить. Наконец он наклонил голову в знак согласия.

— Мой табор стоит у ворот Парижа, как вы велели. Люди ждут ваших распоряжений.

— Пейте, ешьте, пойте, пляшите, но оставайтесь за пределами города. Все понятно?

— Не просить милостыню, не шарить по карманам, не задирать мужчин, не продавать больных лошадей. Я понимаю.

— Замечательно. Присоединишься к нам?

Слезы навернулись на глаза цыгана. Он лишь кратко поклонился в ответ, но гордо расправил плечи и вскинул голову, направляясь в гостиную следом за остальными.

— А вы, Шери?

Мара держалась в сторонке, надеясь ускользнуть незамеченной. Она и мысли не допускала, что ее пригласят в это мужское общество, но если бы и пригласили, она бы отказалась. Одно дело — кувыркаться на полу с телохранителями принца, напялив брюки и мешковатую рубашку, и совсем другое дело — войти в гостиную, где принимают именитого посетителя, потягивать вино и есть пирожные в торжественной обстановке.

— Нет, не думаю. Я… мне надо переодеться.

— В этом нет необходимости. Мы уже видели вас в вашем нынешнем виде и можем потерпеть это зрелище еще какое-то время.

— Мне бы не хотелось сидеть среди вас, напоминая мальчика, переодетого в костюм своего отца.

Легкая улыбка тронула губы принца.

— Вот уж этого не стоит опасаться.

Мару вдруг одолело сомнение. Следуя за его горячим взглядом, она опустила глаза на свою рубашку. Ленточка, скреплявшая края объемистой рубашки, развязалась, и полы разошлись до самой талии. Сквозь щель виднелась ее сорочка, а также мягкие белые округлости грудей, поднимающиеся над краем кружевной отделки. Она торопливо отвернулась, схватившись рукой за края рубашки.

— Тем не менее вам придется меня извинить. Возможно, я присоединюсь к вам позже.

— Шери?

Оклик прозвучал негромко, но властно. Мара остановилась и оглянулась через плечо.

— Приходите непременно или приготовьте подробное, а главное, правдоподобное объяснение, почему вы этого не сделали.

— Почему? Я несколько дней не выходила из своей комнаты, и, уж конечно, у вас нет никаких оснований требовать моего присутствия сегодня.

— Я этого хочу. Какие еще основания вам нужны?

— Заявление настоящего деспота, смею вам заметить!

— Я известный самодур. Так есть у вас причина избегать нашего общества?

— Ну, допустим, я устала.

— Меня бы это не удивило. А вы действительно устали?

Мара уже почувствовала грозное возвращение прежней головной боли, но решила не доставлять ему удовлетворения своим признанием. Голова у нее заболела не от физических упражнений, а от напряжения, пережитого в разговоре с ним.

— Дело в том, что… мой гардероб несколько скуден. Он не подходит для появления на официальных приемах.

— Вот еще одна тема для обсуждения.

Что он хотел сказать? Что есть и другие темы? Эта мысль привела ее в смятение. Она решила сосредоточиться на затронутом им предмете.

— Я ничего такого от вас не требую.

— Не требуете? Но я требую, чтобы вы не выглядели как оборванная и чумазая бродяжка, пока находитесь под моей крышей. Это нанесет ущерб моей репутации, если люди будут думать, что я содержу женщину и не могу обеспечить ее нарядами.

— Вы меня не содержите! — возмутилась Мара.

— Нет? Вы находитесь здесь, а согласно стародавнему закону, любая женщина, находящаяся под крышей наследного принца Рутении, находится под его защитой.

— Я нахожусь здесь не по собственному выбору!

— Вы здесь против своей воли? — холодно осведомился он.

— Что… при чем тут это? Я потеряла память и не знаю, где мое место, не знаю, где мне хотелось бы быть.

— Вот именно. Но мой гость уже заждался. Надеюсь, вы в скором времени присоединитесь к нам. А этот разговор мы продолжим позже.

Мара долго смотрела ему вслед. Смутная тревога точила ее. Неужели он нарочно сыграл на ее опасениях и ее гневе в надежде заставить ее выдать себя каким-нибудь неосторожным замечанием или взглядом? Ей не хотелось так думать, но было в его манере нечто подозрительное, как будто он очень осторожно прощупывал ее оборону. Она знала, что он на это способен. Не исключено, что до сих пор он оставлял ее в одиночестве, считаясь с ее болезненным состоянием, но, обнаружив, что она уже почти здорова, решил, что она выдержит допрос.

Ну и что? Да, он грозный противник, вооруженный умом и житейским опытом, располагающий множеством осведомителей, наделенный язвительным красноречием, которым, по воспоминаниям Элен, обладал и его отец, но он всего лишь человек, жалкий отпрыск захудалого балканского королевства где-то на краю Центральной Европы. Просто смешно смотреть, как все вскакивают по первому его слову, съеживаются, стоит ему только поднять бровь.

Она не станет этого делать. Может, у нее и нет морального права здесь находиться, может, она и представляет какую-то опасность для него, но это не дает ему права распоряжаться ее жизнью или смотреть на нее сверху вниз. В настоящий момент от нее требуется быть как можно ближе к нему, но она не обязана терпеть любое обращение, каким ему вздумается ее удостоить. Она не обязана и не будет терпеть.

4.

К тому времени, когда Мара добралась до гостиной, там уже не осталось ни следа от гвардии принца и господина Дюма. Принц сидел в одиночестве перед огнем, разожженным в большом мраморном камине. Он сидел в кресле, вытянув перед собой одну длинную ногу в сапоге, и глядел на пламя. В руке у него был бокал вина. Его золотистые волосы ярко выделялись на фоне синей шелковой парчи, которой были обиты спинки кресла.

За окнами день уже превратился в ранний вечер, казавшийся еще более темным из-за обложенного тучами неба. Свечи в ветвистом канделябре на столе в середине комнаты давали дымный и неверный свет. Все углы комнаты были погружены в тень. В полумраке можно было разглядеть на стенах драгоценные шпалеры работы Гобелена[6], вырезанный из мрамора фриз над камином с мифологическими фигурами, персидский ковер с цветочным орнаментом, несколько комодов, кушеток и кресел в стиле Людовика XV. К счастью, в полумраке пыль и грязь были не так заметны.

Маре показалось, что Родерик не заметил ее присутствия, но, когда она замедлила шаг на середине комнаты, он встал и повернулся к ней лицом. Он окинул взглядом измятое шелковое платье, которое ей пришлось еще раз надеть по необходимости, но ничего не сказал. Подойдя к комоду, на котором стоял поднос с бутылками и бокалами, он налил вина в бокал и протянул ей.

— Прошу вас сесть.

Его тон никак нельзя было назвать приветливым, но и упрекнуть его в излишней властности она бы не смогла. Мара подошла и взяла у него бокал с вином. Он указал ей на кресло по другую сторону от огромного камина, и она села на самый краешек.

Сам Родерик не стал садиться, а остановился спиной к огню, задумчиво глядя на Мару потемневшими глазами, словно обдумывая какое-то решение. Протянув руку, он коснулся затянувшейся раны у нее на виске. Мара отшатнулась, а он нахмурился и опустил руку.

— Чудесное выздоровление! Вы удивительно быстро оправились от пережитого потрясения.

— Со мной ничего страшного не случилось.

— Если не считать такого пустяка, как потеря памяти. Не думаю, что вы продолжали бы удостаивать нас своим обществом, если бы память к вам вернулась, поэтому смею предположить, что вы по-прежнему ничего не помните о себе. Я не ошибся?

Ей показалось или в его голосе прозвучала насмешка? Мара не могла быть твердо уверена.

— Нет.

— Насколько мне известно, никакого заявления об исчезновении женщины, отвечающей вашему описанию, властям подано не было. На улицах тоже не слышно ничего о похищении.

— Понимаю.

Она упорно смотрела на вино в бокале, переливающееся всеми оттенками рубина.

— Похоже, вам придется остаться с нами.

— Придется?

— Если только нет другого места, куда вы хотели бы отправиться.

Мара медленно покачала головой.

— Я… Мне очень жаль, что приходится злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Ни о каком злоупотреблении речь не идет. Я придумал, как вы могли бы… отработать свое содержание.

Он нарочно употребил слово, вызвавшее у нее протест в предыдущем разговоре, в этом она не сомневалась. Мара взглянула на него, стараясь не выдать вспыхнувшую в душе тревогу.

— Что вы имеете в виду?

Родерик следил, как краска заливает ее лицо, и пытался угадать, о чем она думает в эту минуту, чего ждет от него. Помнит ли она их разговор в день возвращения в Париж? Если она и помнила, то ничем этого не показала: она не бросала на него кокетливых взглядов искоса, не выказывала смущения. Но неужели она могла забыть? Если она действительно забыла… Родерик чуть было не поверил, что она в самом деле потеряла память. Вот именно: чуть было…

— Мой дворецкий — прекрасный человек; более преданного и верного слуги мне не найти. Сарус служил мне с тех пор, как я себя помню, а раньше он служил камердинером и дворецким у моего отца. Его отец, дед и прадед служили моим предкам и во времена крепостного права, и после его отмены. Говорю вам об этом, чтобы вы поняли, почему я не могу просто взять и уволить его за пренебрежение обязанностями, хотя результат его теперешней работы вы сами видите. По правде говоря, дело не в пренебрежении, а в возрасте. Сарус стал плохо видеть, он больше не в состоянии работать, как когда-то, он даже из своей комнаты почти не выходит. И все же заменить его кем-нибудь помоложе было бы равносильно убийству: он посвятил свою жизнь служению мне и моему отцу. — Родерик помолчал с минуту, потом решительно продолжил: — Есть только один способ исправить положение, не нанося ему смертельного оскорбления: передать управление домашними делами в руки женщины.

— Вы хотите нанять домоправительницу?

— Какую-нибудь мегеру средних лет, деловитую, энергичную и полную презрения к жалким усилиям Саруса? Нет уж. Я имею в виду женщину, которую он примет, потому что будет знать, что она связана со мной. Права моей жены он признал бы безоговорочно, как и моей любовницы, если бы я настоял, а она проявила такт.

Это предложение, идеально отвечавшее ее целям, всполошило Мару.

— Вы хотите сказать…

Он насмешливо поднял бровь, его губы изогнулись в коварной улыбке, когда она умолкла, не находя нужных слов.

— Вовсе нет. Только для вида, если, конечно, вы сами не предпочтете, чтобы все было по-настоящему.

«Только не сейчас, только не сейчас», — твердила себе Мара. У нее возникло отчетливое ощущение, что было бы опасно согласиться на это странное предложение.

— Нет, но…

— Если я правильно понял, вы против того, чтобы быть у меня на содержании, вы предпочли бы зарабатывать себе на стол и крышу. Если я ошибаюсь, вам стоит сказать только слово, и я забуду об этом навсегда.

Его голос был вкрадчивым и мягким, как масло. Недоверие Мары возрастало с каждой секундой, но она не видела способа избежать ответа, которого он ждал. Она должна остаться с ним здесь, в этом доме.

— Мне не хотелось бы зависеть от вас, но ваше предложение… столь необычно.

— Многие женщины управляют домашним хозяйством холостых мужчин в Париже, и положение некоторых из них нельзя назвать обычным.

— Я не вполне понимаю, как вы намереваетесь убедить своего дворецкого, что я… что у меня есть подобного рода полномочия.

— Предоставьте это мне.

Опять в его голосе послышалась нотка высокомерия. А может, она слишком строга к нему? С таким же успехом это можно было назвать уверенностью в себе.

— Я готова признать, что ваши слуги действительно нуждаются в руководстве, — тщательно подбирая слова, проговорила Мара, — но почему вы думаете, что эта задача будет по силам мне? Вы ничего не знаете о моих способностях.

— Вы не сможете быть хуже Саруса.

— А если ваши слуги не захотят подчиняться моим приказам?

— Захотят, иначе вы их уволите и наймете других, попокладистее.

Она не сводила глаз с его волевого лица. Его синие глаза смотрели на нее безмятежно, но в то же время внимательно, выжидающе. С досадой, вызванной отчасти его раздражающей самоуверенностью, отчасти ощущением собственного бессилия, Мара сказала:

— Поскольку вы уничтожили все мои доводы против, полагаю, мне остается только согласиться.

— Только если вы сами того хотите. Я вас не принуждаю, просто прошу вашей помощи.

— Я вовсе не хотела сказать… — начала она, но умолкла на полуслове, понимая, что невозможно объяснить ему всю безвыходность своего положения. — Я буду рада помочь вам любым возможным для меня способом.

— Щедрое предложение, но углубляться в него я не буду. Наша следующая задача — должным образом экипировать вас для исполнения ваших обязанностей.

— Ну, это задача несложная, — с облегчением вздохнула Мара. — Не сомневаюсь, у вас есть поставщик обычной серой саржи, а также чепцов и фартуков.

— Нет.

Этот краткий ответ прозвучал с непримиримой категоричностью.

— В таком случае его нетрудно будет найти. Достаточно спросить у горничных.

— Мне кажется, вы умышленно не хотите меня понять. Что ж, позвольте объяснить предельно ясно. Я не требую, чтобы вы одевались как горничная.

— Тогда как же, по-вашему, я должна одеваться? — строго спросила она.

— В кружева и оборки, в прозрачную кисею и облегающий атлас с отделкой из шелковых ленточек и сеточкой вуали для скромности? Короче говоря, в наряд кокотки? — осведомился принц вкрадчивым голосом театрального злодея. — Какое у вас пылкое воображение, моя дорогая! Но нет, я имел в виду нечто совсем иное. Мы пригласим мадам Пальмиру.

— Нет!

— Вот уж это положительно интересно! Что вы можете иметь против обслуживания у самой модной портнихи Парижа?

Вот он — люк-ловушка, открывшийся у нее под ногами, когда она этого совсем не ожидала! А ведь он был прямо у нее перед носом, и тем не менее она попалась. Не кто иной, как мадам Пальмира сшила то платье, что было на ней сейчас, и дюжину других ее нарядов. Знаменитая портниха узнает ее с первого же взгляда.

— Ее цены наверняка слишком высоки для простой экономки.

— Простой? Вспомните о моем положении и не забудьте, что в глазах Саруса вы должны выглядеть чем-то большим, нежели простая экономка, а он в подобных вещах знает толк. В прошлом ему не раз приходилось сопровождать дам в ателье портних.

— Мне неинтересно, что носили другие ваши женщины. Я прекрасно обойдусь и более скромными нарядами.

— Капризная и строптивая… Хотел бы я знать, в чем туг дело. Уверяю вас, я не содержу гарема. У меня давно уже пропала охота развлекаться с куртизанками.

— Я вовсе не ревную, если вы на это намекаете!

Искра одобрения промелькнула в его глазах. Он оценил ее сообразительность.

— Вы могли бы притвориться. Итак, мы обратимся к мадам Пальмире.

Мара упрямо вздернула подбородок.

— Я предпочитаю сама шить себе платья.

— Это вы сшили тот очаровательный наряд, что на вас сейчас?

Его голос звучал шутливо, но Мара уже начала понемногу понимать его и сразу насторожилась. Она нахмурилась и оглядела свое платье.

— Нет. Но я хорошо владею иголкой и ниткой.

Родерик пристально изучал ее. Ее волосы, собранные в мягкий узел на затылке, были расчесаны на прямой пробор, трогательно неровный, видимо, сделанный в спешке. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержавшись на чистой и нежной линии щеки. Она оправилась от пережитого потрясения телом, но не душой, он это знал.

— У вас будет мало времени для шитья, — сказал он вслух. — К тому же, даже если вы умеете шить, этим можно удовлетвориться для повседневных платьев, но как насчет туалетов для торжественных случаев?

— Мне нет нужды появляться на официальных приемах.

— Вы предпочитаете прятаться в своей комнате от стыда и позора? Но как же вы рассчитываете в конце концов узнать, кто вы такая?

— А вдруг я одна из тех, кто может бросить тень на вас? Нет, я предпочитаю надеяться, что со временем память ко мне вернется.

— Сколько же времени для этого потребуется? Две недели, месяц, год? Вы не можете прятаться бесконечно.

— Могу… какое-то время.

— Хорошо, как вам будет угодно. Мое желание состоит лишь в том, чтобы у вас был надлежащий гардероб, а поскольку у вас нет для этого средств, я этим займусь. В том, что касается расходов на хозяйство, еду, вино и так далее, оставляю все на ваше усмотрение. Выбирайте, что хотите и где хотите, а счета присылайте мне. То же самое касается вашего гардероба. Но я оставляю за собой право решать, что подходит и что не подходит в отношении качества ткани и фасона.

— Я постараюсь вас не опозорить.

— Лучше постарайтесь доставить мне удовольствие.

Беседа, если таковой ее можно было назвать, явно подошла к концу. С ледяной улыбкой Мара поставила на стол свой нетронутый бокал и встала.

— Лучше для кого?

— О, для меня, разумеется, — любезно ответил принц. — Для кого же еще?


— Добрый день, мадемуазель. Я — Уорт. Чем могу служить?

Мара знала, что рискует, зайдя в магазин Гажлен на улице Ришелье, который уже посещала раньше с бабушкой, но решила, что вряд ли кто-нибудь запомнил одну из многочисленных покупательниц, побывавших там за это время. В тот раз она купила всего лишь шаль, когда другие заказывали целое приданое. Вряд ли кто-то из продавцов ее узнает. Зато здесь она твердо могла рассчитывать на добротность ткани, к которой принц не придерется.

Но не иначе как злая судьба столкнула ее с тем же молодым англичанином, который в прошлый раз продал ей шаль. У нее возникло искушение повернуться и тут же уйти, однако это не только было бы непростительной грубостью в отношении человека, оказавшего ей любезность в прошлый раз, но выглядело бы подозрительно в глазах сопровождавшего ее Луки.

Сначала она подумала, что цыган взялся проводить ее просто по доброте душевной, из опасения за ее безопасность на улицах Парижа. Но время шло, он терпеливо и упорно следовал за ней из мясных лавок, где она выискивала самые свежие, самые нежные куски мяса, в кондитерские, куда она заходила в поисках лучших пирожных, и на открытый рынок, где она покупала овощи, и Мара ясно видела, что ему нестерпимо скучно. Он, безусловно, предпочел бы составить компанию другим гвардейцам, предпринявшим некую таинственную вылазку на Монмартр, о цели которой ей не сообщили. Поэтому Мара заподозрила, что он получил прямой приказ не спускать с нее глаз. Ему было приятно ее общество, но она занималась чисто женским делом, и ему, как мужчине, было неловко принимать в этом участие А уж здесь, в модном магазине тканей, где один из продавцов презрительно фыркнул и отвернулся, смерив его с головы до ног взглядом, от которого не укрылись ни одежда, ни смуглая кожа, ни кольцо в ухе, ни амулет с ракушкой, ему было явно не по себе.

Правда, Лука и виду не подал, что заметил. Он просто остановился у входа, прислонившись к мраморной колонне, с усталым презрением оглядывая красный персидский ковер, затянутые узорчатой обойной тканью стены, свисающие на цепях хрустальные люстры, отражавшиеся в высоких зеркалах, тепличные цветы и прилавки красного дерева.

— Добрый день, — ответила Мара.

Она решила, что для презентабельности ей хватит четырех платьев Она быстро сошьет одно, чтобы показать свое умение и получить возможность надеть хоть что-нибудь помимо белого шелкового платья, сейчас скрытого под ее плащом. А белое ей еще пригодится для вечерних выходов, если прикупить к нему кружев на отделку, чтобы скрыть порванные и заштопанные места. Если, конечно, ей вообще представится случай принять участие в каком-нибудь вечернем мероприятии.

Она изложила свою просьбу Уорт поклонился, показывая, что все понял.

— Прошу вас пройти сюда, мадемуазель Но ведь мы знакомы, не так ли? Вы — та дама, что купила серую шаль. Как приятно видеть вас снова.

Слыхал ли Лука? Мара не могла поручиться, что не слыхал, хотя они уже успели отойти от него на некоторое расстояние. Кто же мог предположить, что продавец в магазине ее узнает? Слава богу, он хоть не назвал ее по имени, возможно, потому, что не знал его. Она была просто одной из многочисленных покупательниц — одной из тех, кто забрал свою покупку с собой, вместо того чтобы заказать доставку на дом.

Англичанин начал извлекать из-под прилавка ткани. К своей работе этот молодой человек, которому на вид было чуть за двадцать, относился трепетно, с материей обращался как со священными покровами, в его руках она казалась чуть ли не живой.

Увидев переливающиеся всеми цветами радуги ткани, которые он выбрал, Мара воскликнула:

— Нет-нет, извините, что я вас сразу не предупредила! Мне нужно что-нибудь очень практичное, возможно, коричневое или серое.

— Как вам угодно, мадемуазель, — ответил он, причем его английский акцент вдруг стал очень заметным. Хмурясь, он выложил на прилавок материю тех цветов, о которых она просила.

Мара была просто не в состоянии принимать близко к сердцу переживания молодого продавца. Она пощупала край одной штуки. Это была прекрасная тонкая шерсть типа «шалли», чуть шелковистая на ощупь Но она никак не могла сделать выбор. До приезда во Францию она целый год носила эти унылые цвета, и теперь они ее совсем не привлекали.

— Вы позволите дать вам совет, мадемуазель?

Она со вздохом кивнула.

— Бежевый или коричневый цвет убьет вас, он лишит ваше лицо всех жизненных красок Серый лучше. Но лучше всего было бы вот это.

Он взял штуку ткани насыщенного темно-красного цвета, в складках углублявшегося до пурпурного оттенка, и волнами развернул ее до самого края прилавка.

— Прекрасный цвет, но такое платье вряд ли подойдет для наблюдения за генеральной уборкой.

— Почему нет? Даже занимаясь домашней работой, женщина может выглядеть такой же элегантной, как и при посещении театра или приеме гостей. А в быту этот цвет не менее практичен, чем любой другой, пожалуй, даже более: он прекрасно скрывает пятна. К тому же он выгодно подчеркнет безупречную красоту вашей кожи.

Уорт говорил так серьезно, что его невозможно было заподозрить в стремлении ей польстить.

— Вы говорите очень убедительно.

— Я говорю правду, — простодушно ответил он.

Мара согласилась на гранатово-красный цвет, на чистый глубокий синий и насыщенный зеленый в дополнение к серому. Покончив с выбором расцветки, она задумалась о фасонах: от этого зависело количество ткани каждого цвета, которую ей предстояло купить. Не стоило экономить на отделке, но в моде были пышные складки, многочисленные вытачки, прошвы, оборки, фестоны, бантики, розетки, и на них уходило чуть ли не вдвое больше ткани, чем на само платье. Мара выразила свою озабоченность вслух.

— Вы совершенно правы, мадемуазель: это пустая трата материала и усилий. Все это излишество украшений заставляет смотреть на платье, а не на женщину. Для вас это в любом случае было бы ошибкой. Вы похожи на мадонну Рафаэля — чистота и естественность с легким намеком на чувственность. Вам не нужны украшения.

Это был самый необычный продавец на свете. Мара чуть было не спросила его, не хочет ли он стать закройщиком женского платья, но отказалась от этой мысли. Скорее всего, он хотел лишь продать побольше товара, чтобы его сделали старшим приказчиком и он мог расхаживать во фраке, отдавая приказы подчиненным.

— Мне также потребуется насколько локтей батиста и муслина, — сказала она.

— Разумеется, мадемуазель. Как раз сегодня утром прибыла партия исключительного качества. Я вам покажу.

Было ясно, что подобного рода ткани требуются исключительно для белья, но Уорт по-прежнему держался с невозмутимой вежливостью. Мара решила, что он станет старшим приказчиком в самом скором времени, возможно, еще не достигнув тридцатилетнего возраста.

Тонкие ткани продавались в другом отделе. Когда молодой англичанин отправился за ними, мужчина, стоявший за спиной у Мары, подошел к ней.

— Вы прекрасно выглядите, мадемуазель Делакруа.

Она повернулась волчком и округлившимися глазами уставилась на высокого, худого, демонического вида мужчину в черном. Это был де Ланде, человек, который вышвырнул ее из кареты несколько дней назад. Мара тут же бросила взгляд на Луку и заметила, что он смотрит в их сторону. Цыган выпрямился и оттолкнулся от мраморной колонны, готовый прийти на помощь, если заговоривший с ней мужчина чем-то ее обидит.

— Я вижу, вы обзавелись телохранителем, — негромко заметил де Ланде. — Отошлите его.

— Как?

— Вы же неглупая женщина. Придумайте что-нибудь.

Он не стал ждать, чтобы убедиться в ее послушании, отошел на несколько шагов, притворившись, что его интересует стойка с зонтиками.

Мара вновь повернулась к прилавку, на котором все еще была расстелена ткань, и принялась ощупывать ее, сделав вид, что раздумывает над покупкой. Она закусила нижнюю губу, отыскивая в уме какую-нибудь уловку. А что, если закричать, позвать на помощь, позволить Луке скрутить де Ланде, а потом обратиться к Родерику за помощью, чтобы он нашел и освободил ее бабушку? Но она не решилась. Риск был слишком велик. Вдруг ее осенило. Она повернулась и подошла к цыгану.

— Делать покупки так утомительно, не правда ли? — сказала Мара с искусственной улыбкой. — Не думаю, что мне по силам вернуться пешком в Дом Рутении. Вы не могли бы подыскать кабриолет?

— Сию минуту. — Лука поклонился, но, выходя, бросил полный недоверия взгляд на мужчину у стойки с зонтиками.

— А вы стали настоящей заговорщицей, — заметил де Ланде, мгновенно оказавшийся возле нее. — Я сделал отличный выбор.

Она повернулась к нему:

— Что вам нужно?

— Какая горячность! Вам не следует забывать о своем положении… и о вашей любимой бабушке.

Он расправил тоненькие, словно нарисованные тушью черные усики, обрамлявшие с обеих сторон его влажные красные губы и сливавшиеся с острой бородкой.

Мара смотрела на него, на его холодную, циничную улыбку и чувствовала, как в душе у нее поднимается волна неистовой ненависти пополам со страхом.

Де Ланде был наделен демонической красотой и всячески подчеркивал свой сатанинский облик, одеваясь в черное, нося тонкие усики и заостренную бородку. За то краткое время, что они были знакомы, Мара успела прийти к выводу, что он упивается своими интригами и смотрит на себя как на второго Макиавелли[7]. Самомнение делало его еще более опасным.

Он кивком подтвердил, что доволен ее молчаливой покорностью.

— Итак, вкратце. Поздравляю, вам быстро удалось покорить принца. Не думал, что задача окажется столь легкой для вас.

— Ваши поздравления преждевременны. Я лишь живу под его крышей, больше ничего.

— Какое разочарование! Это надо немедленно исправить.

Невозможно было усомниться в смысле его слов. Мара вскинула голову:

— Не вижу необходимости.

— Не видите? Хорошо, я объясню еще раз. Очень скоро вам придется употребить свое влияние на этого человека, и вы можете надеяться быть услышанной, только если сблизитесь с ним… насколько это вообще возможно.

— Это безумие! — воскликнула она вполголоса, стискивая кулаки. — Он не из тех, кто поддается влиянию женщин, как бы близки они ни были.

— Все мужчины прислушиваются к мнению своих любовниц, особенно если роман только начался, а женщина достаточно ловка.

— Вы не понимаете. Принц мне не доверяет. Он не верит в потерю памяти. Я точно знаю, что не верит. Боюсь, он привез меня в Париж, только чтобы понаблюдать за мной. Ничего не выйдет!

— А вы постарайтесь, чтобы вышло. У вас все получится, если вы отбросите свою девичью стыдливость и глупые отговорки. Уверяю вас, вы прекрасно справитесь. Даже я чувствую вашу привлекательность.

Она бросила на него взгляд, полный отвращения.

— Я не смогу это сделать, просто не смогу.

— А вы соберитесь с силами, — прошипел он. На его бледных щеках, когда он увидел, что она не оценила по достоинству его комплимент, проступили красные пятна досады. — Через две недели принц должен посетить бал в доме виконтессы Бозире. Ваша задача заключается в том, чтобы обеспечить его присутствие. Если вы этого не сделаете, последствия вам известны.

— Но как… я не могу…

— Он получит приглашение. Позаботьтесь, чтобы он его принял.

— Он может принять приглашение и без моих просьб. Может быть, мое вмешательство и вовсе не понадобится.

— Но с таким же успехом он может и проигнорировать приглашение. Принц Родерик славится своей разборчивостью и политическим чутьем в отношении разного рода светских забав. Но этот бал он непременно должен посетить. Я рассчитываю на вас.

— Так речь идет о политике? — спросила Мара.

Де Ланде пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Вы также позаботитесь о том, чтобы принц прибыл в нужное время и оказался в нужном месте. Я свяжусь с вами позже и сообщу, когда и где.

— Но как мне этого добиться, если я туда не поеду?

— Вы поедете. Это будет одно из тех собраний, куда мужчина может приехать с любовницей, если ему этого захочется.

— А если меня узнают?

— К тому времени это будет уже неважно.

— Для вас и ваших планов — может быть, но для меня…

— Это не имеет значения. Речь идет о вещах куда более важных, чем ваше доброе имя, моя дорогая.

— Что все это значит? Что вы задумали? Почему я должна привести принца на этот бал?

— Вам вовсе не нужно, пожалуй, даже вредно об этом знать. Главное — помните, что случится с мадам Элен и с вами, если вы не выполните моих инструкций в точности.

— Но я…

— Все, хватит споров. Помните, что я сказал. У вас всего две недели. Используйте их с толком.

Вернулся нагруженный тканями Уорт. Де Ланде откланялся с вежливой улыбкой, словно всего лишь мило поболтал со случайной знакомой, и ушел.

У Мары тряслись руки, ее била дрожь. Лишь огромным усилием воли она сумела вернуться к продавцу и к тому делу, что привело ее сюда. Она дала ему адрес для отправки покупок, и в этот момент вернулся Лука с сообщением, что наемный кабриолет ждет. Маре показалось, что Уорт взглянул на нее с некоторым удивлением, когда записывал адрес Дома Рутении, но тут уж она ничего не могла поделать. Попрощавшись, она позволила цыгану проводить себя до экипажа.

Лука не сел в кабриолет с Марой, он вскочил на козлы рядом с возницей. Воспользовавшись одиночеством, она предалась своим мрачным мыслям. Какую цель мог преследовать де Ланде, требуя, чтобы принц непременно появился на балу у виконтессы Бозире, представительницы мелкопоместного дворянства? Ей приходило в голову только одно возможное объяснение: речь идет о какой-то вендетте. Любая другая причина просто не имела смысла. Де Ланде упомянул о политике, но Маре такое объяснение показалось сомнительным. Де Ланде занимал пост в правительстве короля Луи Филиппа Орлеанского, следовательно, можно было предположить, что он — орлеанец и сторонник укрепления монархии если не по убеждениям, то хотя бы в силу своих личных интересов. Принц был наследником трона Рутении, то есть очевидным сторонником той же формы правления.

Мара мало интересовалась политикой, тем более французской, а вот ее бабушка годами следила за развитием событий, за столкновениями политических группировок, тем более что они частенько приводили к восхитительным скандалам. Элен утверждала, что наблюдать, как мужчины пускаются во все тяжкие для достижения своих целей, — не менее увлекательно, чем какой-нибудь театральный спектакль. Порой их поведение, как, впрочем, и идеи, которые они защищали, казались не менее нелепыми, чем сюжет самого популярного фарса. Поскольку бабушка часто читала ей отрывки из газетных и журнальных статей, пересыпая их своими собственными едкими комментариями, Мара в общих чертах представляла себе сложившееся политическое положение.

С падением империи Наполеона около тридцати лет назад Бурбоны вернулись на трон в лице Людовика XVIII, который был братом Людовика XVI, казненного на гильотине в 1793 году, и приходился дядей юному Людовику XVII, умершему в Темпле. По словам Наполеона, Бурбоны ничего не забыли и ничему не научились. Хотя Людовик XVIII был разумным королем и дал своему народу конституцию, он в то же время оказался холодным и расчетливым человеком. В поздние годы своего правления он решил, что власть, данная ему свыше, важнее прав народа. Ему на смену пришел его брат Карл X, человек добрый и честный, но еще более склонный к абсолютизму. После шести лет правления неспособность короля Карла к компромиссу или хотя бы к пониманию произошедших во Франции перемен привела к революции, закончившейся его отречением в пользу внука, малолетнего графа Шамборского.

Но страна к тому времени находилась под властью временного правительства, которому надоели Бурбоны. Трон был объявлен вакантным, и герцог Орлеанский, представитель младшей ветви династии Бурбонов, занял его в результате переворота, названного Июльской революцией. Его титуловали не обычным званием «король Франции», а особым: «милостью божией и волей народа король французов». Таким он и оставался поныне.

Семнадцать лет правления Луи Филиппа оказались нелегкими. Партия легитимистов, ратовавшая за возвращение на трон подлинного представителя Бурбонов, считала Луи Филиппа узурпатором и презирала его за то, что он был сыном цареубийцы Филиппа Эгалите[8]. Социалисты хотели установления новой республики, более представительного «народного» правительства без атрибутов монархии. Реформисты требовали перемен, одобренных Ассамблеей, которые лишили бы Луи Филиппа части его полномочий и превратили бы его в нечто вроде царствующего, но не управляющего британского монарха. Были еще и бонапартисты, считавшие, что не было в истории Франции более славной эпохи, чем империя Наполеона. Возвращение праха Наполеона Бонапарта с острова Святой Елены в 1840 году и захоронение его во Дворце Инвалидов дало новый толчок кампании по воцарению на троне племянника великого человека. Этот племянник — Шарль Луи Наполеон — был третьим сыном Луи, брата императора, и Гортензии де Богарне, дочери Жозефины[9] ] от первого брака.

Луи Филипп стал королем благодаря поддержке третьего сословия. Он продолжал добиваться этой поддержки и стал, по существу, королем-буржуа, которого запросто можно было встретить на улицах, в ресторанах или кафе. Он ходил в темном сюртуке и в шляпе, носил под мышкой зонтик. У него были скромные привычки, приобретенные в изгнании, когда ему часто приходилось голодать. В период эмиграции он несколько лет прожил в Луизиане, где приобщился к американской традиции рано вставать и много работать. Говорили, что король каждое утро встает с рассветом, сам топит для себя камин и работает за письменным столом до завтрака. Такое поведение импонировало буржуазии, но не нравилось тем, кто требовал, чтобы король вел себя, как подобает королю.

Третье сословие было самым многочисленным и влиятельным благодаря своему богатству и монопольному праву на представительство в Ассамблее. Тем не менее дальнейшее расширение его прерогатив и привилегий за счет дворянства или простого народа было ошибкой. И в верхах, и в низах зрели заговоры — особенно среди радикальных элементов, провозглашавших делом своей жизни защиту прав рабочего человека.

За последние несколько лет на жизнь короля были совершены многочисленные покушения; особенно громким стало дело Джузеппе Фиески, который сконструировал «адскую машину» из двадцати пяти ружейных стволов, стреляющих одновременно. Король и его сыновья не пострадали при нападении, но восемнадцать человек были убиты. Сам Фиески и другие заговорщики отправились на гильотину. Шарль Луи Наполеон, племянник Бонапарта, дважды пытался поднять народное восстание. Во время второй попытки он был арестован, судим и приговорен к тюремному заключению, но через год сумел бежать, переодевшись простым рабочим. Он нашел убежище в Англии.

Бабушка Элен, как и другие представительницы старшего поколения французских креолов в Луизиане, за долгие годы научившаяся прослеживать запутанные семейные связи, прекрасно разбиралась в сложнейших хитросплетениях генеалогии основных участников интриг вокруг французского трона. Эти интриги она называла разборкой воров, пытающихся украсть украденный трон. Луи Филипп, утверждала она, не имел никакого права его занимать. Он был всего-навсего прапраправнуком австрийской принцессы и итальянского кардинала, то есть совсем не Бурбоном. Ходили слухи, что второй сын королевы Анны Австрийской, супруги Людовика XIII, зачат не от короля, а от ее любовника кардинала Мазарини. А что касается Шарля Луи Наполеона, его мать, юная Гортензия де Богарне, устроила громкий скандал, когда ее выдали замуж за придурковатого мужлана, приходившегося ей дядей по свойству, и заявила, что ни за что не разделит с ним супружеское ложе. Даже если ее первый сын все-таки родился от этого брака, подозревали, что Шарль Луи, ее третий сын, появился на свет от ее связи со знаменитым голландским адмиралом. Впрочем, у нее было так много любовников, что вряд ли сама Гортензия могла с уверенностью назвать отца своего сына. Ну, а что до старшей ветви Бурбонов, столь превозносимой легитимистами за чистоту королевской крови… Случаев разбавить эту голубую кровь было более чем достаточно, их даже упомнить не представлялось возможным, не то что перечислить.

Что сказала бы бабушка Элен, если бы узнала, о чем размышляет в данную минуту ее внучка? Сочла бы она интригу, в которую оказалась вовлечена Мара, такой же пикантной и забавной, как и скандальные похождения более именитых особ?

Она должна соблазнить принца. От этого не уйти. А она столько времени потеряла, всеми силами стараясь оттянуть неизбежное! Будь она немного решительнее, подумала Мара, дело уже могло быть сделано.

Две недели. У нее есть две недели, чтобы завоевать привязанность принца и оказаться в его постели. Ей предстояло не просто стать его любовницей, но завоевать его, поработить, чтобы он исполнял все ее желания. Легкого флирта или краткой интрижки для этого мало. Она должна вскружить ему голову до такой степени, чтобы он с радостью исполнял любую ее прихоть. Но как это сделать?

5.

Вернувшись из похода за покупками, Мара потребовала созвать всех слуг Дома Рутении. Лука, не имевший определенных обязанностей, случайно оказался в малой гостиной, примыкавшей к галерее, где гвардия принца устраивала тренировки, в тот самый момент, когда Мара послала горничную с сообщением для слуг в отведенное для них помещение на первом этаже. Он не сказал ни слова, но, когда слуги начали заполнять комнату, отложил деревяшку, которую выстругивал, и занял место за спинкой ее кресла.

Сидевшая за письменным столом Мара мысленно поблагодарила его за эту молчаливую поддержку. Она несколько лет вела хозяйство в доме отца, по ее приказу закупались съестные и другие припасы, она отдавала распоряжения рабам по уборке и ремонту. Но это было куда проще, чем справляться с французскими слугами, которые имели твердые, веками сложившиеся представления о преимуществах и дополнительных доходах, связанных с домашней работой по найму, верили в собственную незаменимость и увлекались республиканскими идеями о равенстве. Она понимала, что придется проявить твердость, даже жесткость, иначе они не примут ее всерьез.

Служебный персонал посольства Рутении предстал перед Марой в количестве двадцати двух человек. Мара долго изучала взглядом собравшихся. Они представляли собой жалкое зрелище. Женщины были без чепцов, в засаленных, покрытых пятнами фартуках. Лакеи не надели ливрей, их сюртуки и жилеты, судя по всему, были напялены впопыхах и производили впечатление уличной одежды. При виде этого разношерстного сборища складывалось общее впечатление неряшливости и угрюмой настороженности. Они как будто хотели сказать, что им нравится их необременительное положение и . они не собираются ничего менять.

Мара быстро подсчитала в уме их количество и еще раз заглянула в гроссбух. Вскинув взгляд, она спросила:

— Где женщина, работающая поварихой?

Они переминались с ноги на ногу, бросали друг на друга взгляды исподтишка. Наконец заговорил один из лакеев:

— Мадам повариха говорит, что она не простая служанка, она художник, мастер своего дела. Она отказывается отвечать на зов женщины… которая не является хозяйкой дома. Она говорит, что кто хочет с ней поговорить, может прийти на кухню.

— Понятно, — невозмутимо откликнулась Мара. — Отправляйтесь к мадам поварихе и передайте, что я требую ее немедленного присутствия здесь для приватного разговора. Если она не придет в течение получаса, может считать себя уволенной. А теперь, есть здесь еще кто-нибудь, кому зазорно получать распоряжения от меня?

Наступила напряженная тишина. Все замерли. Мара выждала еще несколько секунд, потом кивнула, давая знак лакею, что он может доставить ее сообщение по адресу. Он поклонился и ушел.

— С этой минуты в управлении хозяйством Дома Рутении произойдут некоторые перемены. Первая из них касается манеры одеваться. Для вас будут заказаны новые ливреи, платья, фартуки и чепцы. Они будут готовы через неделю. Вы обязаны носить эту одежду в рабочее время без какого бы то ни было исключения, как и подобает в официальном представительстве Рутении. Вы должны выглядеть опрятно и достойно, чтобы гости Дома Рутении могли с первого взгляда распознать в вас представителей обслуживающего персонала посольства. Это понятно?

Увидев, что несколько человек кивнули, Мара сверилась со списком, который держала в руке, и продолжила свою речь. Она перечислила другие необходимые перемены в манере обслуживания, уровне чистоты и степени ответственности, а потом начала раздавать задания, выполнение которых каждому из слуг предстояло начать со следующего утра. Она как раз заканчивала свою речь, когда дверь распахнулась и с треском ударилась о стену.

В комнату ворвалась полная женщина с квадратным лицом, сжимавшая в руке сковороду. Оглядевшись кругом, она заметила Мару и бросилась к ней, словно намеревалась пустить сковороду в ход. Лука вышел из-за кресла Мары и сделал шаг вперед. Заглянув в его бесстрастное смуглое лицо, женщина остановилась, хотя ее голос, когда она заговорила, зазвучал визгливо от возмущения:

— По какому праву вы присылаете мне такое сообщение? Меня никогда так не оскорбляли! Важные господа умоляют меня перейти к ним в дом и готовить для них еду! Мне нет равных, я художник! Я получаю за месяц столько, сколько вам за год не заработать, лежа на спине!

Mapa поднялась на ноги.

— В самом деле? В таком случае, вас сильно переоценивают.

Это холодное замечание прервало гневный поток слов. Лицо поварихи стало багровым.

— Мне бы следовало покинуть этот дом! Это послужило бы вам уроком! Принц вышвырнет вас за дверь, когда узнает, что лишился моих услуг из-за вас!

— Можете поступать, как вам вздумается. Уверяю вас, ваше отсутствие вряд ли будет замечено.

— Вы смеете подвергать сомнению мое искусство?

— А вы смеете утверждать, что блюда, присылаемые вами наверх из кухни, являются его образцом?

Повариха открыла было рот, но тут же закрыла его, так ничего и не сказав. Сковорода, которой она размахивала, как дубинкой, опустилась и повисла у нее в руке.

— Меня нанял дворецкий принца. Никто, кроме него, не сможет меня уволить.

Она отважилась на эту реплику, но теперь ее голос звучал подавленно. Мара поняла, что победила.

— Никакого разговора об увольнении не будет, если блюда, поставляемые вами к столу принца, окажутся достойными вас. Я уверена, что вы сама не согласитесь на меньшее, хотя бы ради сохранения вашей репутации.

— Разумеется, нет.

Никакого другого ответа повариха дать не могла, но ее слова прозвучали искренне.

— Прекрасно. Я буду рассчитывать, что вы приложите весь ваш талант, чтобы сделать обеденное меню в Доме Рутении незабываемым. Составляйте меню на каждый день, присылайте его мне утром, и мы будем согласовывать его вместе.

— В этом доме нет никакого порядка! Это проходной двор! Как я могу показать свое искусство, если каждый раз мне только в последнюю минуту сообщают, для кого готовить — для четверых или для четырех десятков?

— Я позабочусь, чтобы вас предупреждали заранее. Но привыкайте подавать более щедрые порции и готовить с запасом, как требуют законы гостеприимства.

Повариха поджала губы, но потом неохотно кивнула.

— Насчет закупки съестного…

— Я по большей части буду оставлять это на ваше усмотрение, — заверила ее Мара, — хотя иногда сама буду закупать свежие продукты на каждый день. И мы, конечно, будем вместе проверять счета перед оплатой.

— Конечно, — согласилась повариха. Она говорила сквозь зубы, но в ее голосе прозвучало невольное уважение.

Прерогативой повара в больших домах считалось получение премиальных от поставщиков провизии за размещение у них постоянных заказов. На подобную практику смотрели сквозь пальцы, если только она не приводила к сервировке скверной пищи хозяину дома по повышенным ценам. Повариха поняла, что Мара намерена следить за этой стороной дела, что означало несомненное улучшение качества закупаемого мяса, овощей, молока, масла и яиц в ближайшем будущем.

— Винный погреб в удовлетворительном состоянии. Полагаю, о его содержимом позаботился дворецкий принца. Так будет продолжаться и впредь. Нет необходимости пересчитывать бутылки ежедневно, но опись будет сделана и будет проверяться время от времени.

Повариха бросила взгляд на лакеев. Они старательно отворачивались, изучали собственные руки или смотрели прямо вперед. Одна из поломоек подавила нервный смешок и сделала вид, что ее одолел кашель.

Мара сделала долгую паузу и перешла к следующему пункту своего списка. Судя по всему, они поняли друг друга.

Следующие два дня напоминали светопреставление. Слуги были поделены на команды из трех-четырех человек. Они приступали к работе ранним утром и не останавливались до темноты. На каждом шагу под ноги попадались ведра, тряпки, швабры, стремянки, мыльные растворы и мастика для полировки. На каждой лестнице и в каждом коридоре встречались мужчины и женщины с ведрами чистой горячей воды или грязной, покрытой шапкой мыльной пены. Тяжелые портьеры на окнах и балдахины над кроватями вытряхивали, выбивали и чистили щетками, отчего по комнатам клубились облака пыли. Точно так же чистили обивку мягкой мебели, составляли список вещей, требующих ремонта или замены.

Каменные ступени лестниц мыли карбонатом извести, ковры посыпали сухими чайными листьями, чтобы удалить грязь, при помощи мехов для разжигания каминов сдували пыль с расписных потолков, а затем бережно очищали их метелками. Деревянные рамы и части мебели мыли составом из мягкого щелочного мыла, песка и столового пива; полировали мебель уксусом, маслом льняного семени и винным спиртом, бронзу терли костяным маслом и скипидаром. С мраморных и паркетных полов удалили вековую грязь и пятна, они были отполированы до блеска пчелиным воском.

Заблестели и вымытые оконные стекла, зеркала, циферблаты часов, вазы, мраморные бюсты, тысяча шестьсот хрустальных рюмок и бокалов и фарфоровый сервиз из трех тысяч шестисот предметов. Засверкало столовое серебро — от крошечной кофейной ложечки до огромного чайного самовара.

На заднем дворе постоянно кипела в огромных котлах вода для стирки столового и постельного белья, пожелтевшего и заплесневевшего от долгого небрежного хранения. По окончании стирки горячую мыльную воду использовали для мытья мощенных булыжником дворов. Ряды декоративных кустов были аккуратно подстрижены, выросшая под ними сорная трава выполота, после чего землю удобрили навозом и мульчировали рубленой соломой.

Работа началась в парадных комнатах, но вскоре перекинулась на апартаменты принца и расположенные рядом с ними спальни телохранителей. Родерику и его людям пришлось покинуть комнаты на рассвете, им позволили вернуться только с наступлением ночи. У них выработалась привычка проверять каждое кресло — не влажное ли? — и проводить пальцами по поверхности столов и комодов, на которой могли остаться следы мастики, прежде чем опереться на нее локтем в белом мундире. Они ходили по натертым полам на цыпочках и были замечены в стирании рукавом следов от пальцев на отполированных до блеска бронзовых ручках дверей. Но, несмотря на все эти неудобства, они не скупились на похвалы Маре.

Мара распределяла задания и регулярно проверяла работу каждой команды, обходя все помещения, где велась уборка. Однако основная часть ее времени была отдана шитью. Она заручилась помощью одной из поломоек, девушки по имени Лила, которая призналась, что раньше была швеей. Вдвоем они разработали отдававшие средневековьем фасоны четырех платьев. Платье гранатово-красного цвета имело квадратный вырез, заостренный книзу лиф и широкие рукава, присборенные в трех местах: у запястья, чуть выше локтя и на плече. Вырез и сборки на рукавах были отделаны плетеной шелковой тесьмой. Темно-синее платье, такое же по фасону, имело разрезные рукава со вставками из обрезков гранатово-красной ткани и было украшено прошвой из той же ткани чуть выше подола. Серое и зеленое платья были скроены примерно так же. Благодаря простоте кроя работа шла быстро, но все же Маре и Лиле приходилось засиживаться за шитьем допоздна. В дополнение к платьям Мара выкроила из батиста четыре пары белья — сорочек и панталончиков, а из муслина — ночную рубашку со стоячим кружевным воротничком.

Наконец в доме воцарилась чистота, обеды стали более плотными и вкусными, а главное, разнообразными. Платья были сшиты, отглажены и повешены в шкаф. Можно было начинать обольщение.

Мужчина, окруженный комфортом, более расположен к восприятию женских чар, — на это и рассчитывала Мара. Кажется, что-то в этом роде говорила ей бабушка Элен, хотя она не была твердо уверена. Как бы то ни было, разумно было предположить, что Родерик будет чувствовать себя лучше и спокойнее в созданной ею атмосфере чистоты, что он отнесется к ней более благожелательно после вкусного и сытного обеда.

Кроме того, она надеялась, что яркий цвет ее новых платьев, плотно облегающий фигуру лиф и глубокий вырез каре, открывающий верхнюю часть груди, помогут ей осуществить задуманное. На хозяйственные деньги она позволила себе купить маленький флакончик духов «Герлен», заказала себе на вечер глубокую горячую ванну и объяснила Лиле, как уложить волосы.

В душе она ужасалась своим мыслям — таким циничным и расчетливым. Собственное поведение напоминало ей уловки «ночных бабочек», которыми кишел Париж. Но что еще ей оставалось делать? На карту было поставлено здоровье и благополучие ее бабушки.

Мара сколько угодно могла уверять себя, что два прошедших дня не были потрачены впустую, что они помогли ей подготовиться к осуществлению своего плана. С таким же успехом можно было утверждать, что они пропали зря, что она опять попыталась оттянуть неизбежное. Ей было страшно. Ей хотелось бежать куда глаза глядят и никогда не возвращаться. Она бы все на свете отдала за возможность пойти к принцу и сказать: «Меня зовут Мара, Мари Анжелина Рашель Делакруа. Я глубоко сожалею об обмане, который привел меня сюда, и прошу вас простить меня, но я хочу вернуться домой».

Что сказал бы в ответ Родерик? Рассердился бы? Взглянул бы на нее с отвращением? С презрением? Может, он был бы только рад избавиться от нее? Или огорчился бы? Это не имело никакого значения, но ей все-таки очень хотелось бы знать.

Ранние зимние сумерки сгустились слишком быстро. Мара нанесла последний визит в кухню, чтобы проверить, как идут приготовления к особому ужину, придуманному ею вместе с мадам поварихой. Кожица жареных цыплят зарумянилась до золотисто-коричневой корочки; телятина в винном соусе тушилась на медленном огне; омары под майонезом испускали аппетитный аромат. Пирожные с заварным кремом уже были разложены по хрустальным вазочкам, а карамельная помадка тихо булькала на задней конфорке огромной плиты, занимавшей в кухне почетное место. Мадам повариха, одетая в серое платье с белоснежным накрахмаленным фартуком и высоким белым колпаком на голове, с гордостью продемонстрировала приготовленные блюда. Мара рассыпалась в похвалах, но ее желудок был стянут таким тугим узлом, что все эти яства с тем же успехом могли быть приготовлены из глины. У нее не было ни малейшего аппетита.

Наконец все было готово. Она приняла ванну, причесалась, надела новое белье и гранатово-красное платье. Лила выложила на постель ее новую ночную рубашку. Воздух благоухал цветами. Мара надушила шею, грудь, сгибы локтей и запястья. Она бросила последний взгляд в зеркало. Платье прекрасно сидело и отбрасывало отсвет румянца на ее щеки. И все-таки она была бледна. Так бледна, что это бросалось в глаза.

— Мадемуазель очень красива.

— Спасибо, Лила. Ты прекрасно шьешь. Ты мне очень помогла.

Мара отвернулась от зеркала и остановилась в нерешительности посреди комнаты Она огляделась вокруг, посмотрела на кровать с нежно-розовым шелковым пологом, на гардероб с резным декоративным верхом и витыми столбиками, на белый мраморный камин, на гобелены и обюсонский ковер с цветочным орнаментом под ногами. Она смотрела на предметы обстановки, словно никогда их раньше не видела. Она и на себя смотрела как на незнакомку. Может быть, у нее действительно произошла потеря памяти? Ей казалось, что Мари Анжелина, девушка, которая флиртовала с Деннисом Малхолландом, а потом оплакивала его смерть, была другим человеком.

— Что-то не так, мадемуазель?

Мара вздрогнула. Она только теперь заметила, что стоит, до боли стиснув руки: костяшки пальцев у нее побелели. Она заставила себя разжать руки и даже попыталась улыбнуться.

— Нет-нет, ничего. Что может быть не так?

Она была встречена приветственными возгласами гвардейцев, они засыпали ее комплиментами, проводили в столовую, причем близнецы — Жак и Жорж — подхватили ее под руки с двух сторон, Этторе шел впереди, а Михал и Лука сзади. Родерик, решив пренебречь протоколом, замыкал шествие вместе с Труди.

Ужин удался на славу. Еда была безупречна, вина, подобранные к каждому блюду, — великолепны. Выпили за здоровье поварихи, выпили за Мару, потом отдельно — за подвиги, совершенные ею на ниве домашнего хозяйства, за ее блестящие способности, за ее красоту. Выпили даже за человека, который вытолкнул ее из кареты и тем самым привел к ним; за Францию, где они ее нашли, за правителя страны Луи Филиппа, а для полной беспристрастности — за Рутению и ее славного короля Рольфа. Мара ела мало, но ей приходилось пить всякий раз, как гвардия провозглашала тост за кого-нибудь или за что-нибудь. Постепенно тугой узел у нее внутри начал ослабевать.

В этот вечер они не ждали гостей. Когда десерт был съеден до последней крошки, сотрапезники перешли в малый салон в крыле короля Рольфа, чтобы выпить кофе, предпочтя его парадной гостиной. Хотя этот салон и считался малым, он тем не менее вмещал два камина в двух противоположных концах и три отдельные группы кресел и кушеток Телохранители рассыпались по комнате, некоторые решили поиграть в кости, другие устроились вокруг шахматной доски. Родерик подсел к роялю и начал играть. Мара, после минутного колебания, прошла к камину в дальнем конце комнаты и села Она до сих пор еще ни разу не оставалась вместе с гвардией после ужина и, несмотря на присутствие Труди, поглощенной игрой в кости, чувствовала себя неловко в чисто мужской компании.

Поднос с кофейным сервизом и вазой, наполненной фруктами, был поставлен перед Марой. Когда она налила кофе для Родерика, Лука отнес чашку к роялю, где принц продолжал наигрывать что-то из Моцарта. Остальные подходили сами и брали себе чашки, задерживаясь возле Мары, чтобы обменяться дружескими шутками и даже тычками.

Мара ожидала, что гвардейцы, выпив кофе, разойдутся, но этого не случилось. Не подозревая о ее желании избавиться от них, они вернулись к своим играм. Она смотрела на них, пытаясь понять, как ей обольщать их командира на глазах у столь представительной аудитории, тем более что эта аудитория во всем видела повод для смеха. Она не могла этого сделать.

Она бросила взгляд на Родерика Пламя свечей в канделябрах на рояле теплыми золотыми отблесками играло в его волосах, высвечивало его широкие славянские скулы, оставляя глаза в тени. В этом неверном, колеблющемся свете его пальцы, покрытые с тыльной стороны тонкими светлыми волосками, казались еще более длинными, чем на самом деле, и фантастически гибкими. Он продолжал играть, словно не замечая того, что происходило вокруг него. У Мары были все основания полагать, что это ложное впечатление. Время от времени Родерик поднимал голову, окидывая внимательным взглядом комнату.

Она ломала голову, изыскивая способ остаться с Родериком наедине. Она могла бы изобрести поручение для одного из телохранителей или даже для двоих, но не могла услать их надолго. А если бы даже ей удалось придумать предлог для устранения всей гвардии в целом, принц, скорее всего, ушел бы вместе со своими друзьями. Она наблюдала за ними в надежде заметить признаки сонливости, но они были бодры, словно только что встали с постели поутру. Прошло полчаса, час… Мара почувствовала, что ею овладевает отчаяние.

Она встала и подошла к группе, игравшей в кости.

— Какие вы все сегодня домоседы, — заметила она, склонившись над плечом Этторе и вглядываясь в раскатившиеся по столу кости. — Неужели в Париже не осталось гостиных, которые можно было бы посетить? Разве в Опере и театре Комедии сегодня нет спектаклей? Наверняка у господина Дюма есть какая-нибудь премьера. У него ведь всегда есть что-то новенькое в запасе!

Сидевший неподалеку Михал оторвался от шахматной доски.

— Кажется, в Историческом театре сегодня дают премьеру его последней драмы — «Хозяин Красного дома».

— Я же говорю: что-то всегда есть!

— У него всегда найдется пара смешных сцен и леденящих душу воплей, — одобрительно отозвалась Труди.

— Сознайся, тебе больше нравятся нежные любовные сцены, — поддразнил ее Жак.

— Говори за себя, — беззлобно отмахнулась Труди. — Мне нравятся поединки на шпагах. В наши дни совсем не осталось повода выхватить клинок.

— Ты не в том месте живешь, — объяснил ей Этторе.

— Скорее не в том веке. Мне бы хотелось быть одним из мушкетеров господина Дюма.

— Не тоскуй, моя богиня, ведь для нас по-прежнему жив лозунг «Один за всех и все за одного!», — с широким жестом провозгласил итальянский граф.

— В самом деле?

— А ты сомневаешься?

— Мне кажется, все вы сегодня выказали свою верность женщине самой что ни на есть никчемной: домоправительнице, щеголяющей новым нарядом и безмерно гордой тем, что ей удалось разобрать этот сарай на части и собрать его заново.

Эта реплика не предназначалась для произнесения во всеуслышание, Труди обращалась только к Этторе, но как раз в этот момент наступила общая пауза в разговоре и ее слова прозвучали на всю комнату. Повисло неловкое молчание. Труди покраснела до корней волос.

Тут заговорил Родерик, и его слова прорезали напряженную тишину подобно лезвию ножа:

— Кое-кому лучше помолчать. Я считаю, что вам всем полезно, нет, просто необходимо познакомиться поближе с подвигами хозяина Красного дома господина Дюма. Что скажете, мои храбрецы?

Несмотря на вопросительную форму, это, несомненно, был приказ. Гвардии не потребовалось и секунды, чтобы прийти к согласию.

Этторе повернулся к Маре:

— Вы пойдете, мадемуазель?

— Я… думаю, нет. Я немного устала.

— А вы, мой принц?

Мара затаила дыхание.

— Леденящие душу вопли и дуэли на шпагах меня сегодня не прельщают. В другой раз.

Этторе вскинул голову, на его лице появилось лукавое выражение.

— Вы забываете о нежных любовных сценах.

— Стараюсь.

Через несколько минут их и след простыл. Остался только Лука. Цыган выждал, пока за телохранителями не закрылась дверь и топот их сапог не замер в коридоре. Он почтительно поклонился Родерику:

— Вы разрешите мне сегодня переночевать во дворе, ваше высочество?

Принц закончил пьесу, которую играл на рояле, и поднялся на ноги.

— Запах мыла силен, я готов с этим согласиться, но не-, ужели он невыносим?

Цыган отрицательно покачал головой:

— Я чувствую потребность провести ночь под открытым небом.

— Потребность или желание? Некоторые желания можно и нужно подавлять.

— Я цыган. Это потребность.

Родерик кратко кивнул.

— Делай как знаешь.

Лука повернулся к Маре:

— Я не хочу оскорбить ваше гостеприимство или ваш дом, мадемуазель.

— Это не мой дом, — тихо возразила она.

— Вы женщина. Для нас женщина подобна земле. Земля — наша мать, наш дом. Вот так и женщина. Наверное, я не умею объяснить толком, но раз вы женщина — вы дом, дающий нам еду и покой. Дом не нужно иметь. Им нужно только быть.

— Ты все прекрасно объяснил, Лука, и я тебе благодарна. Спокойного тебе отдыха.

Когда он ушел, Мара подошла к кофейнику, все еще стоявшему рядом с ее креслом у камина, и коснулась его.

— Он все еще горячий. Налить вам еще чашку?

— Спасибо, не нужно.

Его голос раздался прямо у нее за спиной. Внезапно занервничав, Мара так неловко опустила кофейник, что он задребезжал на подносе. Она взяла одно из крошечных, покрытых глазурью пирожных и откусила кусочек. Оно было сочным, но во рту у нее так пересохло, что она едва не поперхнулась, пытаясь проглотить. Вторую половинку она опустила на поднос.

Что же ей делать? Как подобраться к принцу? Она же не может просто взять и броситься ему на шею, так ведь? Есть женщины, способные просто подойти к мужчине и предложить заняться любовью, но она была не из таких. Должен существовать более тонкий подход. А молчание между тем затягивалось.

— Вы уверены, что вам не хотелось пойти сегодня в театр? — спросил Родерик. — А может, дело в том, что вместе с памятью вы где-то потеряли свои бриллианты и театральный бинокль?

Судя по всему, он не разделял точки зрения Труди на нее. Мара была от души рада этому.

— О, все далеко не так серьезно. У меня просто не было сил куда-то ехать.

— За короткое время вам удалось достичь очень многого. Возможно, даже слишком многого.

— Вы недовольны?

— Чем же я могу быть недоволен? Вы совершили настоящее чудо, наведя здесь чистоту. Но я не хочу заработать репутацию безжалостного эксплуататора.

Мара повернулась к нему. Он стоял у камина спиной к огню. Каким он казался высоким в своем белоснежном мундире и каким недосягаемым!

— Я чем-то вызвала ваше недовольство? Может быть, вы хотели пойти в театр? Вам не следовало оставаться дома только ради меня.

Это были всего лишь слова, ничего не значащие любезности, но она ждала его ответа, затаив дыхание.

— Никакого недовольства нет.

Чего она ждала, Мара и сама не смогла бы объяснить, но его ответ разочаровал ее, и недовольство волной поднялось в ее собственной груди.

— Лука, похоже, избежал вашего осуждения, потому что он цыган. Возможно, мне тоже следовало сказать, что я не пошла в театр по одной-единственной причине: я женщина.

— Ваш довод неприемлем. Большинство женщин на вашем месте сейчас уже направлялись бы в театр, чтобы насладиться блеском, шумом и мелодрамой. Они гордились бы эскортом из четырех галантных мужчин и амазонки.

— Я не такая, как большинство женщин.

— Я это заметил уже довольно давно.

Что он хотел этим сказать? Мара не сомневалась, что в его словах содержится какой-то намек, но выяснять не стала. Ей было куда спокойнее вести с ним словесную пикировку, чем пытаться его обольщать. Она понимала, что опять теряет драгоценное время, но не могла противиться внутреннему стремлению поддерживать разговор.

— Лука сегодня вел себя немного странно, но цыгане вообще странные люди.

— Бродячие ремесленники, торговцы, гулящие, воры и ворожеи, проклятые все до одного? Их нетрудно понять, если не забывать, что они веками были гонимы и кочевали по всей земле. Они не знают иного дома, кроме матери-земли, не имеют собственности и не признают права на нее за другими, у них даже слова такого нет, как, впрочем, и слова «долг». Просто поразительно, что раз за разом у них отнимают то немногое, чем они владеют, и им приходится брести дальше — бездомным, голым и голодным. А чувство долга могло бы лишь привязать их к какому-то хозяину или потребовать от них отдать жизнь за какую-то страну.

— Откуда они взялись, откуда начали свое кочевье? Вы знаете?

— Основой их языка является один из диалектов хинди. Их изгнали с их земель в Индии примерно во времена Александра Македонского. Впрочем, они не были индусами. Их религия — самая древняя из известных на земле. Она основана на поклонении матери-земле, богине, символом которой является амулет-ракушка. В их обществе царил матриархат. Их завоеватели принадлежали к патриархальному обществу и считали, что цыгане угрожают их верованиям. Их превратили в изгоев, по положению они считались ниже неприкасаемых или животных, по закону у них не было никаких прав или привилегий. Они бежали в Македонию, где присоединились к обозу армии Александра, покорившей весь известный на то время мир.

— Люди склонны видеть в них романтических кочевников, — заметила Мара. — На самом деле их следует пожалеть.

— И да и нет. Они находят себе занятия. Разводят, продают, дрессируют лошадей, работают жестянщиками. Их презирают и часто убивают, вечно травят, гонят все дальше и дальше. В конце концов они стали заниматься по преимуществу воровством и проституцией, похищением детей — им надо как-то жить. Но они сохранили страстную любовь к жизни, музыке, пению и танцам, свободно выражающим эту любовь. Они прожили в Европе около восьмисот лет, в Западной Европе — последние пятьсот лет. Здесь на них смотрят как на язычников: они мало затронуты христианской религией. Их называли возлюбленными Луны и лесниками Дианы, их сжигали на кострах как еретиков. У них никогда не было своего дома. Теперь они больше не хотят его иметь. Поэтому они более свободны, чем вы или я.

— Вы им сочувствуете.

— В моей стране цыгане жили с тех пор, как она зовется Рутенией. — Он улыбнулся, и его лицо потеплело. — Кроме того, мой прадед был русским графом, его называли Золотым Волком. Потом этот титул перешел к моему деду и отцу. Старый граф обожал драки, выпивку и цыганских женщин. Он женился на дочери короля Рутении. Она была холодной женщиной, и ходят слухи, что он тайком пронес в детскую своего сына от любовницы-цыганки, чтобы тот стал его наследником и будущим королем.

— Значит, вы ощущаете родство?

— Особенно когда бремя наследника королевства становится слишком тяжким.

— Вам хотелось бы забыть о долге и стать бродягой?

— А почему бы и нет? Кому через сто лет будет интересно, чем я занимаюсь сейчас?

— Возможно, вашим детям.

— Этим отвратительным соплякам, недоумкам, все сокрушающим на своем пути? Я слишком хорошо помню свое собственное детство и не стану о них печалиться. Они этого не заслуживают.

Его сыновья будут сильными и гордыми, его дочери — прелестными ангелочками с золотыми кудрями и нежными, застенчивыми улыбками. В этот вечерний час они будут приходить к отцу в длинных белых ночных рубашках, чтобы он поцеловал их на ночь. Мара с трудом изгнала из воображения эту картину. Внезапно ее охватил старый страх, не посещавший ее годами: боязнь того, что она могла унаследовать от матери дар ясновидения.

«Связь с Рутенией ничего не принесет, кроме горя». Неужели слова матери были пророческими? Это воспоминание она тоже прогнала.

— У вас есть обязательства, — тихо сказала она. — Вы наследный принц, нравится вам это или нет. Вам приходится делать некоторые вещи… нам всем приходится что-то делать.

— Прискорбно, но это правда.

В камине раскололось полено, языки пламени метнулись вверх. Сквозняк прошел по комнате, захлопал гобеленами на стене. За окном ветер завывал под карнизами крыши, гремел водосточными трубами. В доме было тихо; слуги уже легли спать или сидели в теплой кухне. В пустых коридорах за стенами комнаты, казалось, звенела тишина.

Какой-то инстинкт толкнул Мару взять красное яблоко из вазы с фруктами. Рядом с вазой лежал фруктовый нож, она взяла его свободной рукой.

— Хотите разделить со мной яблоко?

Родерик пристально смотрел на нее, на яблоко у нее в руке — оно было почти такого же насыщенно-красного цвета, как ее платье, — на нежный изгиб щек и лежащие на них темные тени от длинных ресниц. Белизна ее кожи, строгий прямой пробор, разделяющий надвое ее черные волосы, вызвали у него неожиданно острое чувство нежности. Ему хотелось забрать у нее нож, пока она не порезалась, заставить ее взглянуть на него открыто, без уклончивости, которую он всегда в ней ощущал. Он заговорил, не думая, и сказанное в точности отражало его мысли.

— У цыган девушка, выбирающая себе возлюбленного, бросает ему яблоко. Оно символизирует сердце.

Яблоко словно само собой вылетело из рук Мары. У нее не было сознательного намерения бросить его принцу, но только что она держала яблоко в руке, а в следующий момент яблоко оказалось у него. Его пальцы обхватили плод, стиснули его. В ярко горящем взоре принца появилось настороженное, выжидательное выражение.

— Значит, завтрашний день настал? — тихо спросил он.

Мара встретила его взгляд. Ее серые глаза округлились, словно она никак не могла опомниться от изумления собственной дерзостью, в них вспыхнул огонек какого-то странного волнения. Бледные щеки окрасились нежно-розовым румянцем.

— Завтрашний день?

— Был у нас такой разговор. Вы дали мне обещание.

— Я… я не помню.

— А я помню.

Он подошел к ней, держа яблоко в одной руке, а другой потянулся за ножом. Стремительным движением он разрезал плод надвое и передал ей одну половинку.

— Я — пища твоя, а ты — моя. Вместе мы пир.

Эти странные слова прозвучали как заклинание. Мара медленно поднесла яблоко ко рту, откусила кусочек. Принц тоже откусил от своей половины, а остальное отложил в сторону. Потом он взял ее за руку, поднял и заключил в объятия. Она покорилась охотно, легко, у нее даже голова закружилась от облегчения, потому что долгое ожидание наконец-то закончилось, хотя решительность и недвусмысленность намерений принца немного пугала ее. Она судорожно сглотнула.

Родерик провел губами по ее губам, и это легкое, нежное прикосновение обожгло ее. Хотя он держал ее не крепко, Мара чувствовала круглые, выпуклые пуговицы его мундира, мощный стук его сердца отдавался у нее в груди. Давление его сильных бедер ощущалось даже сквозь многочисленные складки платья. Желание придвинуться ближе, прижаться к нему боролось в ее груди с инстинктивным стремлением отпрянуть, пока еще не поздно. Мара не сделала ни того, ни другого. Она просто стояла неподвижно.

Ее губы раскрылись сами собой, она обвила руками его шею, наслаждаясь его теплом и даже прикосновением грубоватой ткани мундира. От него пахло мылом, свежей крахмальной рубашкой и его собственным неповторимым мужским запахом. У него на губах она ощутила головокружительно сладкий вкус вина, кофе и яблока. Кончиком языка он исследовал ее губы, их чувствительные и влажные уголки.

Неторопливо, уверенно он сжал объятия. Его поцелуй стал крепче, требовательнее. Своим языком он коснулся ее языка, и Мара приняла эту ласку, ответила на нее, чувствуя, как по всему телу разливается горячая волна чувственного наслаждения. Никогда раньше она не знала подобных ощущений. Ее потрясло, что она может черпать удовольствие в этом вынужденном обольщении, но все происходящее казалось ей подарком, наградой за терпение.

Его губы обожгли ей щеку. Он нашел нежную ямочку чуть ниже ее уха и лизнул ее языком, заставив Мару задрожать. Она погрузила пальцы в короткие золотистые завитки у него на затылке. Ее дыхание стало частым и неглубоким, кровь стремительно бежала по жилам, заливая все тело жаром. Восхитительная истома охватила ее.

Он проложил дорожку горячих поцелуев от щеки к изгибу ее шеи и ямочке у основания горла, потом двинулся ниже и зарылся лицом в ложбинку между ее грудей, приподнятых корсетом, вдыхая пьянящий запах ее духов.

— Шери, — прошептал Родерик и, обхватив ладонью ее грудь, снова приник губами к ее губам в жадном и жарком поцелуе.

За дверью послышался легкий шум шагов. Дверь распахнулась, и в комнату впорхнула женщина. Родерик разжал объятия и, продолжая удерживать Мару одной рукой, повернулся лицом к нежданной гостье.

Женщина остановилась. На ней был дорожный костюм из великолепного бархата цвета морской волны, облегавший, как перчатка, ее высокую стройную фигуру. Задорная шляпка с белым страусовым пером высоко сидела на зачесанных кверху золотистых волосах. Она прятала руки в огромной — не меньше постельной подушки — бобровой муфте, а рядом с ней трусила на поводке маленькая комнатная собачка. Завидев Родерика, собачка немедленно нырнула под юбки своей хозяйки в поисках убежища.

— Ну, братец, — со смехом воскликнула молодая дама, — если уж ты не нашел другого места, кроме гостиной, чтобы путаться с девками, имел бы совесть хоть дверь запереть!

6.

Железная хватка Родерика ослабла. С нежностью, к которой примешивалась шутливая обреченность, он произнес:

— Дорогая Джулиана, скажи мне, что за тобой гонятся жандармы, тогда картина будет полной.

— Разгневанный отец и надутый пруссак, больше никого. Но что это за приветствие? Я проделала такой путь, а ты даже поздороваться со мной не хочешь!

— А ты ждала охотничьего рожка, бубнов и танцующих медведей? Боюсь, мы тебя разочаруем. Позволь представить тебе эту даму. Ее зовут Шери, за неимением другого имени. Моя дорогая, это моя сестра Джулиана.

Женщины кивнули друг дружке. Джулиана подняла бровь.

— Прелестна, просто прелестна. Но что скажет папа, когда узнает, что ты поселил в доме свою любовницу?

— Она мне не любовница, она не кокотка и не куртизанка, а порядочная женщина и, между прочим, не глухая. Почему бы тебе не обратиться к ней самой?

Джулиана стремительно прошла вперед, виновато улыбаясь, и протянула руку Маре.

— Я сказала что-то не то? — спросила она, по-прежнему обращаясь к брату. — Извини, ради бога. Это от неожиданности.

— Ничего страшного. Но скажи, я правильно понял? Ты сбежала из дому? Или за тобой гонится еще чей-то отец?

Мара была рада их перепалке; это дало ей возможность прийти в себя. Джулиана беспечно рассмеялась.

— Ты мне положительно нравишься! Нет-нет, не чей-то разгневанный папаша, жаждущий отомстить за своего поруганного сыночка. Я сбежала из дому, вылезла через окно своей запертой на ключ комнаты, ушла от погони и бросилась за помощью к родному брату. Разве это не романтично?

— Захватив с собой тявкающего пекинеса и несколько сундуков с нарядами, одетая в свой самый элегантный дорожный костюм, — заметил Родерик.

— Ну, не самый элегантный, — возразила Джулиана, оглядев себя, — но приемлемый.

— Ты уверена, что наш досточтимый родитель не оставил для тебя незапертую дверь?

Джулиана уставилась на него в гневе:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что он сам позволил мне сбежать?

— Ты же здесь, разве не так? Если бы не его воля, тебе ни за что не удалось бы пересечь границу Рутении.

— Как это на него похоже! Но почему?

— Полагаю, ответ на этот вопрос может зависеть от пруссака.

— От Эрвина? Но папа в нем души не чает! Ублажал его соколиной охотой, сладостями, лучшим вином, обрушивал на него водопады своих баек. Одним словом, обращался с ним как со своим зятем, собирался преподнести в подарок кронпринцу свой самый драгоценный бриллиант. Меня!

— Насколько я понял, ты намерена отклонить эту честь?

— Вот именно.

— Наш король — хитрый боярин. Может быть, он вовсе не жаждал отдавать свою… гм… драгоценность, но при этом не хотел обидеть Пруссию?

— И поэтому он прочитал мне проповедь о долге и о радостях материнства? Только представь: я должна стать матерью кучи лысых ребятишек!

— Лысых? Твой пруссак к тому же еще и лыс? — засмеялся Родерик.

— Или бреет голову. Мне было не особенно интересно это выяснять, — рассеянно хмурясь, отозвалась Джулиана. — К тому же он великан. Будь прокляты все мужчины, особенно играющие в политику. Почему папа не мог прямо мне сказать?

— Он щадил твои чувства. Ты бы на него обиделась, если бы заподозрила, что он не хочет выдавать тебя замуж за прусского кронпринца не из отцовской заботы, а потому, что Пруссия имеет привычку поглощать страны помельче. Он не мог рисковать. Ты бы наздо ему начала поощрять лысого великана.

— Я не так глупа!

— Нет, но, к сожалению, чертовски легкомысленна. Ты же не станешь этого отрицать?

— Именно это, — злорадно сообщила брату Джулиана, — отец всегда говорит о тебе.

— В самом деле? — грозно нахмурившись, осведомился Родерик.

Мара почувствовала, что назревает грандиозная ссора, и торопливо вмешалась:

— Если я вас правильно поняла, Джулиана, ваш пруссак сейчас идет по вашим следам?

— Эрвин не блещет умом, но в упорстве ему не откажешь. Если он узнает, куда я направилась, он последует за мной.

— Тем более что ты любишь путешествовать с пышностью…

— У меня было всего двое верховых и два лакея на запятках, да еще моя горничная и сопровождающий в багажной карете.

— Почему было не привязать бубенчики к карете и не нанять глашатая, загодя возвещающего о твоем прибытии? — усмехнулся Родерик.

Джулиана втянула в грудь побольше воздуха для достойного ответа, но тут ее внимание привлекло движение в открытых дверях. В дверь вошел озабоченный и хмурый Лука. Пе-кинес залаял, еще глубже спрятавшись под юбки хозяйки. Она наклонилась и подхватила собачку, приговаривая:

— Тихо, Софи, тихо.

Стараясь не глядеть на Джулиану, Лука обратился к Маре:

— Багаж госпожи был выгружен, как приказано, и внесен в дом. Но возникли трудности с ее размещением.

— Какие? — спросила Мара.

Лука еще больше смутился.

— Как выяснилось, в Париже она всегда пользуется апартаментами, которые мадемуазель… Дело в том, что…

— Я поняла, — сказала Мара. — В таком случает мои вещи следует вынести.

В тот же самый момент заговорила Джулиана:

— В этом крыле имеются и другие апартаменты. Мне подойдут любые — было бы где голову преклонить.

Родерик покачал головой:

— Какое благородство! Я был бы тронут до слез, если бы мне не было достоверно известно, что преклонять голову ты предпочитаешь на пуховой подушке в шелковой наволочке, желательно с монограммой.

Не обращая на него внимания, Мара продолжала:

— Я ни в коем случае не займу ваше место.

— Еще одна благородная дама, — заметил Родерик, обращаясь к Луке.

— И я — ваше, — столь же решительно ответила Джулиана.

— Я вас уверяю…

Джулиана повернулась к Луке:

— Скажите этой дуре — моей горничной, чтоб перестала суетиться и внесла мои вещи в любую удобную спальню.

Лука поклонился.

— Я вызову слугу и передам ваше поручение.

— Благородство по-цыгански, — пробормотал Родерик.

— О, — воскликнула Джулиана, пристально глянув на высокого черноволосого мужчину, и повернулась к брату, — какие странные порядки ты тут завел! Любовница, которая любовницей не является, и гость, ночующий во дворе!

— К этому списку я должен добавить родственницу, которой постоянно приходится напоминать о хороших манерах. И он представил свою сестру цыгану.

Джулиана протянула руку Луке:

— Это я от усталости несу чепуху. Вы примете мои извинения?

У нее была теплая, заразительная улыбка и непринужденные манеры, начисто лишенные высокомерия. Лука поднес ее руку к губам, встретился взглядом с ее сверкающими голубыми глазами, и на лице у него появилось ошеломленное выражение, словно его оглушили тяжелым ударом в челюсть.

— Всем сердцем, ваше высочество, — ответил он.

Только теперь Мара сообразила, что эта девушка, державшаяся так просто и даже фамильярно, — самая настоящая принцесса. Надо было сделать реверанс, когда их знакомили. Но теперь уже было слишком поздно.

— Возможно, мне удастся уговорить вас проводить меня в мою комнату? — спросила она у Луки. — Не то чтобы я боялась споткнуться в коридоре, но здесь очень темно. Ветер такой, что половина свечей в жирандолях погасла, а их и так было слишком мало. В этих старых домах вечно не хватает света.

— Я жду ваших распоряжений, — Лука отвесил ей самый церемонный поклон, на какой только был способен.

— Но не приказов? — Джулиана послала ему обольстительный взгляд исподлобья.

— Мне никто и никогда не приказывает.

— Смелое заявление. Я восхищаюсь силой духа в мужчинах.

Они вместе вышли за дверь.

— Минутку! — окликнул их Родерик. Повернувшись к Маре, он тихо сказал: — Если нагрянет пруссак, боюсь, как бы нам не пришлось извлекать цыганский нож у него из спины.

Мара согласилась, но ее мысли были заняты другим: она исподтишка следила за Родериком. Он поднес ее руку к губам и поцеловал ладонь.

— В любом случае, — продолжал он, — вы, похоже, потеряли вашу тень, вашего верного рыцаря. Вам жаль?

— Вряд ли его можно было так назвать.

Лука и Джулиана стояли в дверях. Они разговаривали, смеялись, не замечая ничего и никого вокруг.

— Худо-бедно, но он все-таки исполнял эту роль. Однако он чувствителен к женской красоте, наш Лука. Впрочем, не он один. Я тоже, кажется, подвержен этой слабости, простительной для мужчин, но в данном случае неразумной.

— Почему вы так считаете?

Принц крепко сжал ее руку, но она видела по его глазам, что сейчас он отошлет ее прочь.

— Я чувствую в вас невинность, обмануть которую было бы непростительным грехом. Вы меня за это возненавидите, если, вернув себе память, обнаружите, что вы чья-то любящая жена или невеста.

Он не хотел оставить ее у себя, думая, что она не знает, кто она такая. А если бы она сказала ему правду, он бы ее и вовсе прогнал. В сложившейся ситуации заключалась своя ирония, но сейчас Мара была просто не в состоянии ее оценить.

— Вы ошибаетесь, — вот и все, что она могла сказать.

— Уж лучше я ошибусь, чем вы проведете остаток жизни в горьких сожалениях. — Она вновь собиралась возразить, но он повысил голос: — Шери проводит вас обоих и пожелает спокойной ночи.


Гвардия изнывала от скуки. После визита в театр накануне вечером телохранители принца наняли пару кабриолетов и устроили гонки взад-вперед по Новому мосту. Четыре «ночные бабочки», подхваченные ими где-то по дороге, визжали от ужаса. Потом гвардейцы пригласили выпить пару охранников из Протокольного корпуса, приставленного к королю Луи Филиппу, и по ходу попойки вытянули из них все, что им было известно о привычках, предпочтениях и передвижениях французского короля. Появление Джулианы несколько оживило свиту принца, но, поскольку сразу после завтрака она отправилась за покупками, оживление оказалось недолгим.

Они валялись на полу в длинной галерее, где раньше отрабатывали акробатические упражнения, но даже акробатика их больше не увлекала — главным образом потому, что Мара со смехом отказалась быть их ученицей, заявив, что у нее слишком много работы. Ближе к полудню она принесла им поднос с яблочными пирожками и кофе, но больше ничего не могла придумать, чтобы развеять их тоску.

— Что нам нужно, — заявил Михал, уставившись на пламя огромного камина, — так это война. Не большая, а локальная — так, парочка-другая славных стычек.

— Да, — со вздохом поддержал его Этторе, — такая, чтобы захватить парочку-другую деревень, и желательно, чтобы там было побольше хорошеньких девиц.

— Ну хотя бы смазливых, — уточнил Жорж.

— Ну хотя бы не совсем дурнушек, — согласился Жак.

— Замужних. Не девиц, а скучающих без мужского внимания жен. Помню, как-то раз… — начал было Этторе.

— Гм, — многозначительно откашлялся Михал, и граф, бросив виноватый взгляд на Мару, сидевшую с рукодельем в кресле у камина, умолк.

— Всюду бунты, волнения, восстания… В Польше, в Парме, в Венеции, в Вене, в Берлине, в Милане и в Риме, — недовольно проворчала Труди. — Ну почему, когда вся Европа охвачена революциями, мы должны торчать в Париже?

— В Париже! — простонали все хором.

— Почему бы вам не сыграть в кости? — сочувственно предложила Мара.

— Нам ни выигрывать, ни терять нечего, — признался Жорж.

Жак перевернулся на живот у ног Мары и поднял на нее взгляд.

— Вот если бы вы предложили приз, скажем, поцелуй…

— Отлично, братец, отлично! — воскликнул Жак, приподнимаясь на локте с внезапно пробудившимся интересом.

— Извините, — решительно отклонила предложение Мара. Она сделала узелок на шитье и перерезала нитку.

— Мне так надоело играть в кости и смотреть, как Михал двигает фигурки по шахматной доске, что я бы мог… — начал Этторе.

— Гм, — хором промычали все остальные гвардейцы.

— Есть жалобы? — раздался в дверях негромкий голос Родерика. — Какая несправедливость! Из-за меня мои люди вынуждены умирать от безделья. Как же быть? Что может вернуть вам радость жизни?

— Господи, спаси и сохрани, — прошептал Этторе.

— Жорж, могу я побеспокоить тебя просьбой принести шпаги?

— Матерь божья, — вздохнул Жак и поднялся на ноги, вытирая ладони о рейтузы. Его брат тем временем побежал выполнять поручение принца. Остальные обменялись взглядами и тоже поднялись с пола.

Принесли шпаги — длинные тонкие клинки, травленные восточным орнаментом, с серебряными и медными рукоятями. Упругие и смертоносные, они не имели на остриях наконечников, обычно используемых в состязаниях по фехтованию. Гвардейцы сбросили форменные куртки и сапоги, закатали рукава. Не надев наконечников, не используя никакой защиты для лица или тела, они заняли позиции друг напротив друга.

— Только до первой крови. Цельтесь метко, но неглубоко.

Апатия улетучилась без следа, сменившись радостным возбуждением и решимостью. Каждый из них знал, что в пылу борьбы за победу всякое может случиться: поверхностная или глубокая рана, увечье, даже смерть. Мара сидела как завороженная. Она не могла уйти, чтобы не выставить себя трусихой, но не знала, хватит ли у нее сил смотреть на это.

Больше всего ее поразила расстановка сил. Михал, кузен Родерика, занял место против Жоржа, второй близнец, Жак, встал против Этторе, предоставив Труди драться с самим принцем. Это случилось не по ее выбору и даже не само собой. Это был прямой приказ Родерика.

О чем он думал? Может быть, он собирался проявить галантность и позволить ей нанести себе какое-нибудь незначительное повреждение? Это казалось маловероятным. Маре еще ни разу не доводилось видеть, чтобы с Труди обращались как-то иначе, чем с любым из гвардейцев. Но если бы он и решил быть галантным, могла ли сама Труди, влюбленная в принца, как подозревала Мара, отважиться ранить его? А может быть, Труди так владела шпагой, что представляла собой достойную противницу для принца, и ему захотелось принять вызов? Такое объяснение казалось более правдоподобным: Труди отличалась необыкновенной гибкостью и сильным ударом. Но, скорее всего, Родерик, будучи бесспорно лучшим фехтовальщиком среди них всех (Мара поняла это по репликам остальных), решил, что с ним ей будет безопаснее. Однако как он мог защитить себя, не повредив ей? А с другой стороны, как он мог дать себя победить и при этом сохранить уважение своей гвардии? Или победить Труди, не отворяя крови?

— Готовы?

— Готовы! — послышался в ответ нестройный хор.

— Салют!

Шпаги приветственно взметнулись вверх и вновь опустились.

— Наша дорогая Шери подаст сигнал.

От изумления Мара лишилась дара речи. Она думала, что все о ней забыли. Тут она сообразила, что все они замерли в ожидании сигнала, и подняла вверх плотную льняную салфетку, которую только что починила.

— К бою, — скомандовала она и взмахнула салфеткой.

Скрестившиеся клинки лязгнули, зазвенели и разошлись. Противники двигались грациозно и легко, как балетные танцоры, казалось, без малейшего усилия, однако уже через несколько секунд на их лицах появилась испарина, дыхание стало тяжелым и совершенно заглушило мягкие, скользящие звуки шагов. Но все дрались блестяще. Каждый двигался как на шарнирах, хорошо смазанных маслом, тренированные мускулы справлялись с самой невозможной нагрузкой. Никогда раньше Мара так остро не чувствовала, что они обучены воевать как единое целое, достигающее цели общими усилиями, как в этот момент общей схватки.

Каждый сосредоточился на сверкающем острие шпаги и на действиях противника. С каждой минутой росла их уверенность в своих силах, всякий раз, когда удавалось парировать метко направленный удар, на лицах появлялись улыбки. Изредка они обменивались замечаниями, в основном непристойными. Пикировка становилась все более захватывающим зрелищем. Шпаги щелкали друг о друга в поразительно слаженном ритме, звенели, иногда лязгали в ложном выпаде или отраженном контрударе.

Бледный свет, падавший сквозь витражные стекла, придал нездоровую бледность лицам противников и раскрасил их белые мундиры расплывчатыми пятнами желтого, лавандового и розового цвета. В этом странном освещении все происходящее казалось нереальным, словно участники поединка были призраками, пришедшими из какой-то далекой и бурной эпохи. Клинки высекали искры, казавшиеся в полутьме ярко-оранжевыми.

Жак сделал выпад и отступил, Этторе испустил громкий, комический крик отчаяния, схватившись за плечо.

— Задет, и кем? Желторотым сопляком! Какой позор, какой позор!

— Ты нарочно мне поддался, похотливый старикашка! — обвинил его Жак. — Хотел, чтобы мадемуазель Шери перевязала тебя своей салфеткой.

— Теперь я ранен в плечо и в самое сердце! Как ты мог такое подумать?

— Я тебя хорошо знаю. К тому же я сам об этом подумывал.

— Нахальный щенок. Вот сейчас возьму шпагу и выпорю тебя.

— Ничего не выйдет, — злорадно бросил в ответ Жак. — Дуэль до первой крови. Все кончено.

Но для других все еще продолжалось. Они дрались, пока Мара бинтовала предплечье графа салфеткой. Рана оказалась довольно глубокой, но не серьезной. Этторе злорадствовал над своим противником, гордясь вниманием, оказанным ему Марой. Он принялся расхаживать по галерее с белой повязкой из салфетки, будто это была медаль за доблесть или знак внимания от дамы. Словно зритель в ложе, он отпускал едкие замечания о мастерстве других фехтовальщиков, но это их не раздосадовало, а скорее подзадорило: все как будто развеселились, схватка стала еще более ожесточенной. В открытых дверях собралась толпа слуг, привлеченных звоном шпаг. Они переговаривались, обменивались замечаниями, вскрикивали при виде особенно эффектных ударов. Мара не удивилась бы, узнав, что потихоньку они заключают пари на победителя.

Михал и Жорж сражались на равных. Их клинки скользили друг о друга, поминутно щелкали, сверкали голубым блеском, подобно молниям. Жорж сделал внезапный выпад. Михал парировал в пятой позиции и нанес ответный удар. Жорж отпрянул, и в этот момент шпага Михала оцарапала ему тыльную сторону ладони. Он беззлобно выругался и бросил шпагу.

Mapa так увлеклась обработкой его царапины, что пропустила конец поединка между Родериком и Труди. Лишь краем глаза она уловила взметнувшийся вихрем обмен ударами, а через минуту Труди застыла, опустив шпагу к полу и прижимая свободную руку к лицу.

Мара бросилась к ней, но замерла на полпути. Родерик отошел назад. Труди медленно опустила руку и взглянула на свои пальцы, испачканные кровью. Ранка была маленькая — простая царапина, от нее не осталось бы никакого следа, но Труди побелела и покачнулась. Она подняла потрясенный взгляд на Родерика.

— Ты ничего не делаешь без причины, — с трудом проговорила она, еще не отдышавшись. — Зачем?

— А ты подумай, — посоветовал он.

Ее голос обрел свою всегдашнюю холодность:

— Предпочитаю не думать.

— Это твое право.

Слуги, толпившиеся в дверях, отхлынули, словно увлекаемые волной отлива, разбежались кто куда. В галерею царственно вплыла Джулиана, шелестя розовыми шелковыми юбками. Перья на ее розовой бархатной шляпке развевались на ходу.

— А где же разбойники? Я услыхала грохот, когда вошла в дом, и побежала смотреть на драку. Не говори мне, что их уже прогнали!

— Не было никаких разбойников, — лаконично ответил Родерик.

— Не было разбойников? Воров, взломщиков, грабителей, душителей, наемных убийц? Ну будет тебе, кто-то же должен был учинить весь этот погром!

Маре показалось, что иронией принцесса маскирует досаду: она была встревожена, и ее тревога оказалась ложной.

— Это было всего лишь лекарство от скуки, — неосторожно обронил Михал.

— Как бы вам всем не заскучать навек от такого лекарства! Я полагаю, если бы один из вас пожаловался на головную боль, остальные дружно потащили бы его на гильотину!

— Ты становишься сварливой, — заметил Родерик, отвлекая огонь на себя. — Мужчины, в большинстве своем, не любят сварливых женщин. Ты уверена, что пруссак гонится за тобой?

— Оставь Эрвина в покое!

— С радостью, но мы должны предвидеть, как скажется его появление на твоем сварливом нраве. А может, ты еще больше взбесишься, если он так и не появится?

— Не у одной меня портится характер. Если б я вчера знала, что тебя злость разберет, я бы тихо закрыла дверь, оставив тебя наедине с твоей подружкой, и ушла бы куда глаза глядят.

— Хотел бы я, чтобы ты так и сделала, — невозмутимо ответил Родерик, — а еще лучше и вовсе бы не приходила.

— Если ты хочешь, чтобы я чувствовала себя здесь незваной гостьей, можешь радоваться: ты своего добился, — с поистине королевским презрением провозгласила Джулиана. — Но тебе это не поможет. Я уже здесь и никуда отсюда не уйду!

Мара не стала дожидаться конца перепалки. Собрав свою работу, она обогнула группу спорщиков и вышла из галереи. Ей показалось, что Родерик провожает ее взглядом, но он не сделал ни единой попытки ее остановить.

Судя по словам, сказанным сестре, он сожалел, что их прервали накануне вечером. Значит, он предпочел бы, чтобы не было этого отрезвления, этой возможности остыть, все обдумать и взвесить? Ей самой, безусловно, оставалось только сожалеть. Она подошла так близко к достижению своей цели и так безболезненно! Все это выглядело так странно! После случая с Деннисом Малхолландом она поняла, что являет собой соблазн куда более сильный, чем ей самой казалось, иначе он не повел бы себя так безрассудно. Но она поражалась, почему ее не ужасает мысль о том, что придется отдать себя принцу. Вчера, когда они остались наедине, тепло его объятий, нежность поцелуя, охватившее ее волнение — все это показалось ей естественным и почти что неизбежным. Странно, очень странно! Она примирилась с тем, что ей придется соблазнить этого человека, но не ожидала, что ей это понравится.

Мара ощутила такое острое разочарование, когда ей помешали достичь цели, что это можно было счесть просто непристойным. Она старалась внушить себе, что всему виной страх, мысль о том, что драгоценное время уходит, но в глубине души сама в это не верила. Впрочем, это не имело значения. Осталось одиннадцать дней. Всего одиннадцать дней. Она должна использовать их с толком.

Она не пробыла в своей спальне и нескольких минут, когда раздался стук в дверь. В ответ на ее приглашение в комнату вошла Джулиана. Златокудрая красавица замешкалась на пороге, закусив нижнюю губу.

— Можете меня прогнать, если хотите, я вас прекрасно пойму. Я только что опять вам нагрубила, но, поверьте, это не нарочно. Боюсь, у всех в нашей семье есть привычка выражать свои мысли откровенно и не краснея при этом. От этого часто возникают трудности.

— Прошу вас, входите.

— Спасибо. — Взметнув юбками, Джулиана повернулась и плотно прикрыла за собой дверь.

— Я сегодня утром подумала, — призналась Мара, — что вы, наверное, захотите взять на себя управление домом вашего брата. Вы об этом хотели со мной поговорить?

— Боже милостивый, конечно, нет! Я вовсе не увлекаюсь домашним хозяйством, — беспечно ответила Джулиана.

— Я не хочу узурпировать ваши привилегии. Хватит того, что я отняла у вас ваши комнаты.

— О, прошу вас, чувствуйте себя как дома. Кстати, о доме. Я хорошо помню свои впечатления от последнего посещения этой резиденции и могу сказать, что вы сотворили настоящее чудо. Ни за что на свете я не посмела бы вмешаться.

— Но тогда… чем я могу вам помочь? Джулиана пожала плечами:

— Не знаю. Это был просто порыв — прийти к вам и сказать, что я вовсе не хотела вас обидеть. Я хотела только уколоть раздутое самомнение моего дорогого братца. Слишком уж много он о себе воображает.

Мара провела гостью в примыкающую к спальне малую гостиную и жестом предложила ей кресло. Джулиана со вздохом уселась, сняла шляпу и бросила ее на пол рядом с собой.

— Вы с ним все время ссоритесь?

— Ну, не все время, но довольно часто.

Мара много раз задумывалась над тем, каково бы это было — иметь брата или сестру, представляла себе, как они играли бы вместе, выступая единым фронтом против внешнего мира. О ссорах она как-то не думала. Она уже открыла было рот, чтобы поведать об этом Джулиане, но вовремя спохватилась. Это был бы опасный предмет для разговора, учитывая, что она не помнит своего прошлого.

— Родерику обычно удается поссориться со всеми, кроме нашей матери. Мама терпеть не может, когда повышают голос, и обычно не использует слово как оружие, в отличие от всех нас. Но если довести ее до крайности, она может уничтожить вас одной фразой.

— Я обратила внимание на странные обороты в речи Родерика, да и в вашей тоже, — сказала Мара.

— Это у нас от отца, — поморщилась Джулиана. — Я стараюсь следить за собой, а Родерик даже не пытается. Слышали бы вы его, когда он говорит с отцом! А впрочем, лучше вам этого не слышать. Когда они спорят, посторонним лучше держаться подальше: их слова похожи на шрапнель. А мама вечно оказывается между ними. Мне кажется, хотя точно я не уверена, что Родерик потому и покинул Рутению, чтобы она не страдала от его стычек с отцом. Они причиняли ей слишком много боли.

Джулиана говорила об Анжелине, королеве Рутении, крестной матери Мары. Мара решила окольным путем разузнать о ней побольше.

— Значит, Родерик враждует с отцом?

— Я бы так не сказала. Они оба очень скрытные, трудно сказать, что между ними на самом деле происходит. С таким же успехом можно сказать, что наш отец изгнал Родерика из Рутении ради его же пользы. Просто решил, что Родерику будет полезно пожить самостоятельно, что он должен сам проложить себе дорогу в жизни. Его самого вынудили уехать из страны, когда он был в том же возрасте, что и Родерик.

— Это очень жестоко, — нахмурилась Мара.

— Да, но это полезно. Родерик прекрасно справился. Он со своей гвардией наводит ужас на половину королевских дворов Европы.

— Ужас?

— Их называют Корпусом Смерти. Разве вы не знали?

Мара отрицательно покачала головой. В душе у нее росло тревожное чувство, хотя она сама не понимала почему.

— Чем они занимаются?

— Дерутся, я полагаю. Они всегда оказываются там, где назревают неприятности. Как-то раз я слыхала, что они помогают готовить специальные отряды охраны для королевских домов, что-то в этом роде. В наши дни политические убийства стали чем-то вроде эпидемии. Каждый должен обороняться от них, как только может.

— Не понимаю: если гвардия учит других защищать и охранять королевских особ, почему же она вселяет страх?

— Все дело в том, как они это делают. Они не только учат других гвардейцев оттачивать военное мастерство, они проникают повсюду, собирают сведения, заводят дружбу с любыми политическими группировками, чтобы понять, кто представляет подлинную угрозу. Кое-кто утверждает, что с помощью подобной тактики они могут с одинаковой легкостью как спасти, так и свергнуть любое правительство. Бывали случаи, когда на основе полученных ими сведений Родерик приходил к выводу, что лучше привести к власти оппозицию. Это все равно что пустить волка в дом через заднюю дверь, чтобы отогнать стервятников от парадного входа. Отсюда и название.

— Корпус Смерти, — шепотом повторила Мара и содрогнулась.

В наступившей тишине послышался легкий стук в дверь. Мара вскинула голову.

— Войдите.

В комнату вошла Труди.

— Извините за беспокойство, мадемуазель, я только хотела…

Увидев Джулиану, она смолкла и напряглась всем телом. Джулиана выгнула бровь и поднялась.

— Не обращайте на меня внимания, я как раз собиралась уходить.

— Нет-нет, не уходите, — попросила Мара. Ей так и не представилась возможность расспросить принцессу об Анжелине. — Может быть, Труди не откажется присоединиться к нам? Мы выпьем шоколаду с пирожными и немного поболтаем.

— У меня времени нет, — холодно отказалась Труди. — Я только хотела спросить, нет ли у вас какой-нибудь мази или притирания мне на лицо. Этторе говорит, что-нибудь нужно сделать, чтобы шрама не осталось.

— Очень жаль, но у меня ничего нет… — начала Мара.

— У меня есть, — улыбнулась Джулиана. — Самая действенная мазь на свете! Идем со мной, я ее поищу.

— Я бы не посмела…

— Чушь. Мы, женщины, должны стоять друг за дружку. Я готова разорвать Родерика на части! Как он посмел коснуться твоего лица! Он мог бы запросто ранить тебя в руку, если уж ему так хотелось! Поверить не могу, что он был так неосторожен!

— Это не было неосторожностью, — неохотно, словно через силу, пробормотала Труди.

— Ты хочешь сказать, что он сделал это нарочно?

— Это был урок для меня за то, что я обвинила мадемуазель Шери в тщеславии.

— Нет, — прошептала Мара, поднимаясь на ноги. — Он не мог так поступить!

— Вы его не знаете.

Слова Труди напомнили Маре, что она среди них чужая. Кроме того, она расслышала в них горькую насмешку не только над ней, но и над самой Труди.

— Если это правда, мне очень жаль. Прости меня.

— Вам не за что извиняться. Он это сделал не ради вас, а… ради моей же пользы.

— Ну, — решительно вмешалась Джулиана, видя, что Мара не отвечает, — какова бы ни была причина, нам надо исправлять последствия. Идем.

Они ушли. Мара взялась за шитье, но, хотя иголка мерно сновала в ее пальцах, она не могла забыть слов Труди. Неужели Родерик повредил ей лицо в наказание? А если так, то действительно ли это было сделано по причине, о которой сказала Труди, — чтобы она не рассуждала о тщеславии других женщин, забыв о своем собственном? Или он поквитался за то, что она поставила Мару в неловкое положение? Но почему он не заступился за нее сразу, когда это случилось? В тот момент он сделал вид, что ничего особенного не произошло. Мару ужаснула столь хладнокровная злопамятность. И такого человека она собиралась обмануть?

Корпус Смерти. Что же представляет собой на самом деле эта гвардия и что за человек ее возглавляет? Ей казалось, что Родерик обыкновенный прожигатель жизни — красивый, умный, музыкально одаренный, но не имеющий особого веса в политике. Чем больше она о нем узнавала, тем меньше понимала.

Позже, в тот же день, она встретила Родерика в длинной галерее по пути в парадные комнаты. Он как раз выходил из своих апартаментов, пока она шла кружным путем, чтобы не пересекать комнаты, занятые Труди и Джулианой в ее собственном крыле. Мара остановилась, увидев его, и принялась внимательно вглядываться в его лицо, чтобы понять, в каком он настроении. Родерик предложил ей руку. Взяв его под руку, она прошла рядом несколько шагов и заговорила о том, что ее тревожило:

— Могу я кое о чем вас спросить?

Он настороженно покосился на нее, но кивнул.

— Вы нарочно порезали лицо Труди?

— Это она так говорит?

— Вы же знаете — она так думает.

Он тихонько вздохнул.

— Труди слишком хороший солдат. Подобная преданность бывает полезна, но она чревата опасностями. Труди может забыть, что она женщина.

— Чему же тут удивляться? Мало кто видит в ней женщину. Мы склонны видеть себя такими, какими нас видят другие.

— Чтобы этого не случилось, следует заставить всех нас изменить нашу точку зрения.

— Значит, все дело в этом? Вы хотели напомнить ей, что она женщина? Что она тоже не лишена тщеславия?

— Напомнить ей, что есть на свете вещи помимо обязанностей гвардейца.

— Мне почему-то кажется, что она это знает.

— Под суровой внешностью скрывается нежная душа? Вы так думаете? Мне казалось необходимым достичь еще одной цели: не дать ей превратить меня в некую романтическую фигуру. Сейчас среди мужчин считается модным изображать из себя непонятые, тоскующие поэтические души, но у меня подобной склонности нет. У меня есть работа, и выполнить ее наилучшим образом я могу, не имея привязанностей. Да и в моей гвардии есть место только тем, кто ставит общее благо превыше всего, не выделяя никого в отдельности.

— Вы опасаетесь, что ради вас она может поставить под удар остальных? Но откуда исходит такая угроза?

Может быть, в его словах содержалось предупреждение для нее? Может быть, он давал ей понять, что у него вообще нет времени на флирт?

— Если бы мы знали, откуда исходит угроза, против нее можно было бы принять меры, и она перестала бы быть угрозой.

— Но почему вы считаете нужным…

— Вмешиваться? Ответственность за Труди лежит на мне. Я отвечаю за всех гвардейцев, а теперь вот еще и за вас. Что бы ни случилось с любым из вас, спрашивать будут с меня.

— Но кто будет с вас спрашивать?

— Я сам.

Спорить больше было не о чем, и Мара решила оставить этот разговор.

— И все же, мне кажется, урок оказался слишком жестоким для Труди.

— Она его усвоила. К тому же тут есть кому ее утешить. Не сомневаюсь, что вы ей посочувствовали, успокоили, подули на ее ранку, развеяли ее страхи.

— Это сделала Джулиана.

— Сестренка, должно быть, повзрослела, а я и не заметил. Не думал, что она найдет в своей душе сочувствие и жалость к такой самостоятельной особе, как наша Труди.

— И все-таки, что вы хотели доказать: что она слишком тверда или слишком уязвима?

— Еще одна заступница! Впрочем, я так и думал. Моя цель состояла в том, чтобы заставить ее задуматься, кто она такая на самом деле. Вот и все.

Они добрались до прихожей, ведущей в парадную гостиную и примыкающую к ней столовую. Лакей отворил дверь, и они прошли в нее.

— В таком случае, я полагаю, вы преуспели, — тихо сказала Мара.

— Может оказаться, что я преуспел даже чересчур. Как мне сдержать свою радость?

Она бросила на него пристальный взгляд и заметила, что его синие глаза, устремленные на нее, потемнели. Но на большее времени не оставалось: Джулиана была уже в гостиной, а вместе с ней Труди, наряженная в белую шелковую английскую блузку с жабо из тонких кружев, которую она заправила в форменные брюки.

Что имел в виду Родерик? Что промелькнуло на краткий миг в его глазах? Сожаление о том, что она не одобряет его действий? Но он нарочно добивался ее неодобрения! Или о том, что им по необходимости приходится держаться друг от друга на расстоянии? А может быть, увидев Труди в шелках и кружевах, он просто пожалел, что испортил хорошего солдата? Но он сам этого хотел! Он же сам сказал, что ей недостает женственности! Мара с досадой отказалась понимать его запутанную логику.

Она собиралась сделать еще одну попытку остаться с принцем наедине в этот вечер, но возможность так и не представилась. Сразу после продолжительного ужина Родерик увел всех из дому. Писатель Виктор Гюго устроил литературный салон у себя в доме на Королевской площади. Родерик заблаговременно получил приглашение на эту вечеринку, где можно было насладиться присутствием самых просвещенных и либеральных умов Парижа, причем в приглашении было оговорено, что он может привести с собой любую компанию.

— Гюго называет себя защитником свободы? — возмутилась Джулиана. — Лучше бы сразу заменил это слово на «распущенность»!

— Пуританство, дорогая моя сестрица, — это болезнь, которая сковывает и тело, и мозг. Неужели ты откажешь человеку в величии только на том основании, что он живет на три дома?

— Он содержит жену и двух любовниц — не многовато ли? И все они живут в двух шагах друг от друга, это просто неприлично! Что думают об этом сами женщины? Как они могут с этим мириться ради его удобств?

— Великим людям можно простить их маленькие слабости. Вспомнить, к примеру, Дюма с его жилетами.

— Помимо всего прочего! Говорят, он содержит целый зверинец, включая грифа стоимостью в пятнадцать тысяч франков, и батальон любовниц, которые сменяются с регулярностью дворцовой стражи, причем он делит их со своим сыном!

Но Родерик не стал вступать в спор. Ой подхватил сестру под одну руку, а Мару под другую и увлек их за собой, бросив через плечо:

— Вперед, дети мои!

7.

Собрание оказалось небольшим, но шумным и веселым. Гости собирались группами, спорили и жестикулировали или рассаживались по двое тут и там и вели тихие, сосредоточенные разговоры. Мадам Гюго расхаживала между гостями, знакомила их друг с другом, делала знаки слугам, сервирующим вино, сыр и пирожки. Сам Виктор Гюго держал тронную речь, сидя в огромном кресле у камина, а его слушатели — мужчины и женщины — расположились на ковре у его ног.

Просторный зал был обит красным штофом с восточным рисунком, мебель — темная и тяжелая, со множеством резных завитушек — состояла в основном из красных бархатных диванов и модных оттоманок. В черной чугунной люстре с шарами молочного стекла шипел газовый свет. Тяжелые, отделанные шелковой бахромой драпировки скрыли наступившую за окнами ночь. Такой же тяжелой тканью с бахромой были покрыты столы.

Мара стояла в уголке рядом с Этторе и Михалом. Она робела в незнакомом обществе, состоявшем сплошь из важных интеллектуалов, и была благодарна мужчинам, которые не бросили ее одну и терпеливо называли ей под шумок имена собравшихся знаменитостей. А шум кругом стоял оглушительный: каждый из гостей, судя по всему, был уверен в собственной правоте и готов перекричать оппонента в споре. Никто не лез за словом в карман, все так и сыпали отвлеченными рассуждениями, перебрасываясь умными фразами, как мячиками. Они обсуждали романы и пьесы, о которых Мара слыхом не слыхала, не говоря уж о том, чтобы их читать. Многие имена были ей незнакомы, хотя она не сомневалась, что все они — видные авторитеты в своей области.

— Не беспокойтесь, мадемуазель, — ободрил ее Этторе, когда она поделилась своими страхами с ним и с Михалом. — Половина людей в этом зале не понимает и десятой доли того, что говорит другая половина, но они все до единого притворяются, что прекрасно знают, о чем идет речь. Так принято.

Мара узнала Александра Дюма: он опять красовался в одном из своих чудовищных жилетов, на этот раз жуткого зеленоватого цвета желчи в яично-желтую полоску. Его круглое лицо сияло от удовольствия, он ел толстые куски сыра без хлеба и рассуждал о своей новой постановке «Гамлета». Неподалеку от него, но вне его кружка, расположилась женщина лет сорока с небольшим, скромно одетая в черное шерстяное платье с пелериной в серую и черную полоску. На эту даму Маре указали на улице сразу же по прибытии в Париж. Родерик тоже о ней упоминал.

— Разве это не мадам Дюдеван, пишущая под псевдонимом Жорж Санд? — спросила она вполголоса.

Михал обернулся и кивнул.

— Сегодня она выглядит старомодно, — заметил он. — Иногда она оживляет эти сборища, переодеваясь в мужские штаны.

— Вас двоих такое зрелище вряд ли может взволновать, — улыбнулась Мара. — В конце концов, вы видите Труди в мужских штанах каждый день.

— Труди… ну, Труди есть Труди, — пожал плечами Михал.

Возможно, Родерик был прав. Пожалуй, пора было напомнить Труди, что она женщина, подумала Мара, но тут заговорил Этторе и отвлек ее внимание.

— Мадам Дюдеван все еще в трауре после разрыва с композитором Шопеном, насколько мне известно. У них была большая ссора — что-то имеющее отношение к замужеству ее дочери, — и он от нее ушел. Похоже, они расстались навсегда.

— Я слыхал, что Шопен очень болен, — добавил Михал.

— Чахотка, — подтвердил Этторе. — Он обвиняет в этом мадам Дюдеван. Это она увезла его на Майорку несколько лет назад, и он там заболел.

— Ну, это несправедливо, — возразила Мара. — Не насильно же она его увезла!

— Она сильнее его как личность. К тому же она старше его лет на шесть или семь.

— Какое это имеет отношение к делу?

— Немалое. Вы сами в этом убедитесь, когда познакомитесь с ней. Сюда! — Граф Чиано подхватил ее под руку и начал пробираться сквозь толпу.

— Нет, погодите! — воскликнула Мара, но он не слушал. Через минуту ее уже представляли Авроре Дюдеван.

— Как поживаете, моя дорогая? — спросила писательница и с любезной улыбкой повернулась к своему спутнику: — Могу я представить вам моего друга Бальзака?

Рядом с ней стоял мужчина средних лет. Коренастый, плотный, с большой головой на короткой бычьей шее, он был не особенно высок ростом, но производил впечатление великана. У него было красное лицо с крупным, квадратным носом. Он улыбнулся, обнажив под редкими, растрепанными усиками пожелтевшие от табака зубы.

— Я очень рада, мсье. Я читала ваши книги.

— Правда? Какие? — жадно и нетерпеливо спросил он.

— «Отец Горио», конечно, и еще некоторые тома «Человеческой комедии», хотя не все. Это замечательные книги, а грандиозность замысла просто поражает!

— Он на работу набрасывается с такой же жадностью, как и на еду, — пояснила мадам Дюдеван.

— Надо же платить кредиторам, — пожал плечами Оноре де Бальзак. — Поставщики обзавелись весьма досадной привычкой требовать денег за свои услуги. Это невозможно.

— Вы и Дюма, — со вздохом покачала головой Аврора Дюдеван. — Деньги текут к вам, как чернила с кончиков ваших перьев, но вас обоих ждет одна судьба: скорее всего, вас похоронят в общей могиле для нищих.

— И Гюго рядом с нами.

— Виктору больше повезло с женщинами. Они не только переписывают его рукописи и письма, трудятся бесплатными секретарями, они еще и распоряжаются его деньгами.

— Его жена, говорят, держит его на поводке. И уж она-то точно не любит раскрывать кошелек.

— Мадам Адель — сильная личность.

— Хорошо, что ей хватает ума не слишком сильно натягивать поводок.

— Да, насколько мне известно, она больше не жалуется, что он не уделяет ей внимания. Очевидно, дело Пралена ее кое-чему научило. Оно стало уроком для многих.

Увидев, как окружающие обмениваются многозначительными взглядами, Мара с любопытством спросила:

— Дело Пралена?

Объяснения взяла на себя Жорж Санд, мадам Дюдеван. Несколько месяцев назад, в конце августа, герцог Прален убил свою жену: пырнул ее ножом и размозжил голову подсвечником, пока она спала в их доме на улице Фобур Сент-Оноре. О причинах, толкнувших его на это зверское преступление, ходили самые разнообразные слухи. Одни говорили, что герцог был безумно влюблен в гувернантку своих детей, мадемуазель Делюзи; другие утверждали, что герцогиня развращала своих детей, так как сама в детстве стала жертвой своей гувернантки, которая, по бытовавшему тогда выражению, «отплывала не на остров Цитера, а на остров Лесбос». Судя по некоторым утверждениям, герцог был холодным и замкнутым человеком, внезапно потерявшим рассудок, но поговаривали, что он был человеком тихим, а до безумия его довела властная и необузданная в своих постельных аппетитах герцогиня, державшая верх в семье. Более или менее точно было известно одно: это был брак по любви, за тринадцать лет от него родилось девять детей, но в конце концов он выродился в бурные ссоры и отдельные спальни… до той жаркой августовской ночи.

Это был не первый случай насилия и безумия среди представителей высшего света. Незадолго до этого граф Мортье пытался убить своих детей, принц д'Экмюль в приступе бешенства зарезал свою любовницу, французский посол в Неаполе перерезал себе горло бритвой, наконец, Мартен дю Нор, хранитель печати, замешанный в альковном скандале, не выдержал и покончил с собой. У народа создавалось впечатление, что за респектабельным фасадом царствования Луи Филиппа скрывается гнилостное разложение, поэтому режим следует сокрушить, начав с самого короля.

— Никогда не забуду толпу, собравшуюся у дома герцога Пралена, когда было совершено преступление. Казалось, этим людям ничуть не жаль лежавшую в доме убитую герцогиню, да и на герцога они не гневались — к тому времени он проглотил яд и его увезла полиция. Вся их ярость была направлена против правительства. Они кричали: «Долой Луи Филиппа!» и «Смерть королю!», как будто вернулись годы террора, — сказала мадам Аврора.

— Они могут вернуться, — заметил Этторе.

— Возможно, нам следует молиться, чтобы бог послал нам новый скандал такого рода. Может быть, это наконец убедит короля в необходимости реформ? — задумчиво спросил Бальзак.

— А что, если такой скандал подстроить? — предложила Аврора Дюдеван.

Мара внимательно слушала собеседников, хотя после первых же слов вспомнила, что о деле Пралена ей рассказывала бабушка Элен. Но теперь ей захотелось вернуться к началу разговора, и она спросила:

— Какое отношение все это имеет к господину Гюго?

— Его до такой степени заворожили детали дела, — любезно объяснил Бальзак, — что почтеннейшая мадам Гюго встревожилась. Боюсь, что именно этого он и добивался, хотя, конечно, не могу утверждать наверняка. Трудно сказать, какая часть эгоизма Гюго свойственна ему от природы и какая является всего лишь маской.

— «Эго Гюго», — с улыбкой вспомнила Мара девиз писателя, бросив взгляд на Виктора Гюго, который, взмахивая руками в особо драматических местах, продолжал безостановочно вещать что-то собравшимся у его ног слушателям.

— Совершенно верно. В младенчестве он был большеголовым уродом, а теперь, когда вырос и стал вполне презентабельным мужчиной, продолжает вести себя как большое дитя в пеленках.

— Но он великий человек, великий писатель, — возразил Этторе.

— Об этом никто не спорит, — пожала плечами мадам Дюдеван. — Кто еще мог бы так написать простую историю о горбуне и соборе, чтобы в одиночку изменить направление в архитектуре на целое столетие, не говоря уж о том, чтобы спасти Нотр-Дам от полного разрушения?

— Мне кажется, здесь нет мадам Джульетты, а я столько слыхал о ее красоте. Насколько мне известно, они с мадам Гюго находятся в дружеских отношениях, — и Этторе с надеждой огляделся вокруг.

— Вы ошибаетесь. Это другая любовница, мадам Леони, навещает мадам Гюго. Это с Леони ее муж застал Гюго в весьма пикантной ситуации. Это из-за нее он был арестован по обвинению в адюльтере.

— Ах да! Этот случай наделал много шуму.

— Кто о нем не слыхал? Но, как заметил в то время Ламартин, «Франция проявляет гибкость: подняться можно даже с дивана».

— Французы все еще покупают его книги, — сказала Мара.

— И даже охотнее, чем раньше. Куда больше, чем заслуживает человек, прославившийся своими супружескими изменами.

— Да будет вам, Аврора! — примирительно воскликнул Бальзак.

Этторе насмешливо поднял бровь:

— Вот уж не ожидал услышать такое от вас, драгоценная мадам Жорж Санд.

— Вы намекаете, что меня можно упрекнуть в супружеской измене?

На лбу у итальянца россыпью выступил пот.

— У меня этого и в мыслях не было! Но ходят слухи…

— Мужчины такие сплетники! Я всегда поклонялась верности! Я ее проповедовала, я сама ее придерживалась и требовала ее от других. Когда другие изменяли, изменяла и я. Но я никогда не ощущала угрызений совести, потому что при каждой измене меня охватывало чувство обреченности, я действовала из инстинктивного стремления к идеалу, заставлявшего меня оставить то, что несовершенно, в поисках того, что, как мне казалось, было ближе к совершенству.

— Вы не считаете супружескую клятву священной? — спросила Мара, воспользовавшись откровенностью писательницы.

— С какой стати? Я освободилась от мужа, который видел во мне едва ли нечто большее, чем крепостную рабыню. Нет, тут речь не идет о верности. Простая гуманность и здравый смысл подсказывают, что нельзя принуждать женщину оставаться с мужчиной, которого она презирает. Женщинам, как и мужчинам, следует дать право любить свободно, идти туда, куда влечет их сердце. А здесь речь идет не о любви, здесь обыкновенная похоть — беспечно порхать из дома в дом, как это делает Виктор, заниматься любовью с тремя женщинами в один и тот же день да еще и содержать нескольких актрис в придачу.

— В его оправдание, — вставил Бальзак, — хочу напомнить вам о скандальной связи его жены с Сен-Бевом. Мне кажется, он разочаровался в любви с того самого дня, как узнал о ее измене.

— Это не оправдание.

— Ну не скажите! Наставить рога мужу с самым злобным из его литературных критиков! Мужчина на многое может закрыть глаза, но подобное предательство ни простить, ни забыть нельзя.

Предательство. Маре стало не по себе от такого поворота разговора. Ей даже подумать было страшно о том, что сделает Родерик, когда узнает, что она его использовала. Было время, когда она думала, что это не имеет значения, но давно уже поняла, что ошиблась.

Тут ее внимание привлек мужчина в странном плаще из бордового бархата, окантованного золотой тесьмой. Откинутый назад капюшон с кисточками болтался у него за спиной. Он был наделен впечатляющей внешностью — высокий, смуглый и мрачный.

— Кто этот человек в странном плаще?

— В бурнусе? Это Делакруа, художник. Не правда ли, он великолепен? Мысль о бурнусе пришла к нему во время путешествия по Алжиру. Поездки на Восток в последнее время стали входить в моду.

За спиной у Делакруа, который не был ее родственником, насколько Маре было известно, находилась входная дверь. Как раз в эту минуту вновь прибывший гость отдавал горничной свою шляпу и трость. Он тоже был высокий и смуглый, но носил тонкие усики и заостренную бородку. Это был де Лан-де. Он окинул зал нетерпеливым взглядом и, заметив Мару, кивком головы сделал ей знак подойти.

Ее нервы натянулись, как скрипичные струны. Де Ланде здесь! Это значит, что он следит за каждым ее движением. Известно ли ему, что она еще не выполнила его приказ? И что он на это скажет?

Трудно было, не вызывая подозрений, оторваться от компании, в которой она находилась, но иного выбора у Мары не было.

— Извините, — вставила она при первой же возможности, — мне кажется, меня зовет принцесса Джулиана.

Она прошла через комнату, остановилась, чтобы поговорить с принцессой, отпустив какое-то веселое замечание по поводу собрания, а затем пробралась сквозь толпу туда, где стоял де Ланде. Он выбрал укромное место — за плакучей ивой в лакированной деревянной кадке. Рядом у стены стояли рыцарские доспехи. С трудом сохраняя на лице светскую улыбку, Мара заговорила без всяких предисловий:

— Что вам надо?

— Вы прелестно выглядите! Продавец был прав: вам идут яркие цвета.

— Вы не затем сюда пришли, чтобы делать мне комплименты.

— Нет, но я начинаю спрашивать себя, не глупо ли я поступил, послав вас сразу к принцу. Надо было дать вам несколько частных уроков в том, как наилучшим способом заручиться… ну, скажем, расположением мужчины.

— Принц очень проницателен. Ему не следует нас видеть, ведь предполагается, что я не помню своих знакомых. Повторяю: что вам надо?

Он посмотрел не нее долгим, пронизывающим взглядом, но в конце концов кивнул.

— Бал виконтессы Бозире почтит своим присутствием сам король. Луи Филипп прибудет ровно в десять вечера. Вы позаботитесь не только о том, чтобы принц присутствовал на балу, но чтобы он стоял у входа, когда войдет король. Вам ясно?

— У входа? Но где именно? Я не знаю ни дома, ни расположения комнат!

— Это не имеет значения. Просто позаботьтесь, чтобы он оказался у главного входа ровно в десять вечера.

— В десять. У главного входа. Что с моей бабушкой?

— Пока с ней все в порядке.

Де Ланде поклонился и отошел. Мара не сразу поняла, что его спугнуло приближение Родерика. Принц решительным шагом направлялся к ней. Он улыбался, но эта улыбка ее не обманула.

— Разве я… нет, все мы — разве мы проявили к вам недостаточно внимания? Почему вы считаете нужным рыскать здесь среди зелени и разговаривать с незнакомцами?

Она вздернула подбородок:

— Рыскать?

— Может, мне следовало сказать «скрываться»?

— Я не знала, что есть что-то незаконное в разговоре с гостем на литературной вечеринке. Вы могли бы меня предупредить.

— Мог бы, но не счел нужным.

— Как, по-вашему, я должна была себя вести? Держаться рядом с вами? Но у меня создалось впечатление, что вы пытались предостеречь меня от подобного поведения.

— И вас это задело? — прищурился он.

Мара слишком поздно поняла, что вступать с ним в словесную пикировку — себе дороже. Конечно, ее задело, что он с такой легкостью преодолел свое влечение к ней и даже счел нужным мягко и деликатно оттолкнуть ее. Но лучше уж признаться в этом сейчас, чем позволить ему продолжать расспросы о де Ланде.

Мара опустила ресницы.

— Ни одной женщине не хочется думать, что она вела себя слишком откровенно.

— Не хочется?

Ее смутила и встревожила веселая искорка, вспыхнувшая в его глазах, словно ему вспомнилось что-то приятное.

— Мне кажется, мужчинам это тоже не нравится.

— Ну, это зависит от мужчины… и от женщины, конечно. — Он протянул руку, поднял забрало рыцарского шлема и с лязгом дал ему упасть.

У Мары вдруг возникло впечатление, что ему неловко за свои слова и он хотел бы взять их назад. Значит, он о них сожалеет. Но почему? Может быть, потому, что в них прозвучало больше правды, чем он хотел ей открыть? Однако обдумать как следует эту мысль она не успела: он опять повернулся к ней.

— Вы знакомы с Ламартином? У него лицо аристократа и душа мясника. Поэт, ставший политиком, — самый страшный человек на свете.

Бабушка Элен и ее престарелая кузина дружно осуждали Альфонса де Ламартина за радикализм, проявлявшийся в его речах в палате депутатов, а также за публикацию на протяжении нескольких последних лет восьмитомной «Истории жирондистов», где он отстаивал права пролетариата. Они называли его предателем интересов своего класса, отъявленным негодяем, пытающимся свергнуть самое стабильное и миролюбивое правительство Франции за последние сто лет.

По внешности он был настоящим аристократом, как и говорил Родерик: прямая, стройная фигура, удлиненное умное лицо, светло-каштановые волосы, седеющие на висках. Кроме того, Мара обнаружила, что он остроумен и у него приятные, мягкие манеры. Поболтать с ним было истинным удовольствием, особенно после тяжелых объяснений с де Ланде и Родериком.

Вниманием Родерика завладела весьма решительная дама в сногсшибательном шелковом туалете цвета шартрез с черными горошинами, расшитом целыми милями черной шелковой тесьмы. Однако он почти не прислушивался к тому, что она говорила. Его взгляд был устремлен на женщину в темно-синем платье, которую он называл Шери. Она перестала болезненно краснеть и улыбалась легко и естественно, без натянутости, вызванной страхом или чувством вины. Странная боль вспыхнула у него в сердце, когда он увидел ее веселой и беспечной: ведь в разговоре с ним она всегда была настороже. Но она была прекрасна. Игра газового света над головой придавала особую матовость ее коже, подчеркивала безупречный овал и тонкие черты ее лица, серые глаза казались особенно глубокими благодаря цвету платья. С каждым днем она все больше разжигала его любопытство. И дело было не только в том, что у нее не было прошлого; некая загадка заключалась в ней самой, он это чувствовал.

Ему хотелось позволить ей остаться загадкой, дождаться, пока она сама вспомнит свое прошлое или начнет доверять ему настолько, что откроет ему свою тайну. Раз или два ему даже приходило в голову, что он предпочел бы ничего не знать. Возвращение памяти означало бы, что она должна покинуть его и вернуться к себе домой. А если выяснится, что она что-то скрывает, что она пришла к нему с какой-то тайной целью, лучше бы ему этого не знать.

И все же он должен был все выяснить. Слишком многое было поставлено на карту, он не мог позволить себе таких донкихотских жестов, как укрывательство под своей крышей женщины, которая могла его предать.

Лука указал ему на де Ланде, узнав в нем человека, который говорил с Шери в магазине тканей. И в этот вечер он заговорил с ней еще раз. Родерик решил, что это не может быть простым совпадением. Де Ланде был хорошо известен не только как служащий министерства иностранных дел, но и как светский человек, любитель гризеток, разбивший немало сердец. Им следовало заняться вплотную, выяснить, что он собой представляет на самом деле.

Родерик бросил взгляд на Луку. Цыган мотнул головой в сторону двери, давая понять, что де Ланде покинул салон. Родерик едва заметно кивнул. Лицо его было мрачным. Лука, стремительный и бесшумный как тень, выскользнул из зала следом за французом.

Гости разошлись уже за полночь. Выйдя на Королевскую площадь, они обнаружили, что идет снег. Снежинки уже укрыли булыжную мостовую пушистой мантией в дюйм толщиной и образовали мягкое золотистое сияние вокруг газовых фонарей. Редкие порывы ветра взметали их, заставляли плясать в воздухе, собираться в кучки у тротуаров и у корней голых деревьев в середине площади.

— Как это прекрасно! — воскликнула Мара, раскинув руки и пытаясь поймать ускользающие снежинки. В южной части Луизианы, откуда она была родом, снег шел раз в пять лет или того реже, да и тогда это был всего лишь жиденький мокрый снежок, который таял, не достигая земли.

— Прекрасно? Чушь! — фыркнул Этторе, дрожавший от холода в своем мундире.

— Ступайте осторожно по этому булыжнику, — предупредил Жорж, взяв Мару под руку. Но она все же поскользнулась, и он обхватил ее за талию.

Джулиана огляделась кругом.

— А где Лука?

— Ушел по делу, — ледяным тоном ответил Родерик.

Жак наклонился, зачерпнул пригоршню снега рукой в перчатке и слепил снежок. Его глаза блеснули озорством, когда он огляделся вокруг, но, встретив взгляд принца, бросил снежок и со старательной небрежностью отряхнул ладони.

— Гм-гм, — расслышала Мара рядом с собой осторожное покашливание Жоржа. Он тоже посмотрел на Родерика и увидел в его лице нечто такое, что заставило его убрать руку с талии Мары, предоставив ей для опоры только локоть.

Они молча направились к Дому Рутении.


Неужели Родерик приревновал ее к своему гвардейцу? Этот вопрос занимал Мару, пока Лила помогала ей готовиться ко сну. Он стала вспоминать тот момент, когда он подошел к ней после ее разговора с де Ланде, и перебрала в уме все детали того, как он выглядел и что говорил. Потом она так же подробно вспомнила, что произошло на Королевской площади, вспомнила даже тот день, когда он застал ее за акробатическими упражнениями со своей гвардией. Она изображала вершину пирамиды, а они рассыпались и поймали ее на руки. Неужели его действительно влекло к ней, но он противился своему желанию? Неужели именно по этой причине он в этот вечер был в дурном настроении?

Маре в это не верилось. Она готова была признать, что сумела пробудить в нем интерес, легкое, преходящее влечение, но его стойкость к ее чарам была вызвана, по ее мнению, какими-то скрытыми от нее причинами. Он мог сколько угодно уверять, что хочет избавить ее от будущих сожалений или в том, что у него нет времени на женщин, но истинная причина, в этом она не сомневалась, лежала гораздо глубже. Он относился к ней с опаской. Он ей не доверял, вот и все.

В случае с Деннисом само ее физическое присутствие, прикосновение ее тела заставило его потерять голову. Родерик тоже, когда она оказалась в его объятиях, не стал размышлять о последствиях и колебаться, он уже готов был заняться с ней любовью, но ему помешало внезапное появление сестры. Если бы их не прервали, она стала бы любовницей принца и ей больше не пришлось терзаться сомнениями.

Ее совсем не прельщало положение любовницы принца, она вовсе не жаждала заводить с ним роман, но больше всего на свете ей хотелось положить конец мучительному ожиданию того, что неизбежно должно было случиться.

Мара замерла с гребнем в руке, черные волосы струились у нее по плечам. Что, если она просто придет к нему ночью? Может быть, ее присутствие, ее женское тепло заставят его забыть о сомнениях?

При мысли об этом сердце замерло у нее в груди, а руки задрожали так сильно, что она торопливо положила щетку. Как на это решиться? Посмеет ли она? После того, как он расправился с Труди, после его предупреждения, после того, как он продемонстрировал в этот вечер свое дурное настроение, как же ей решиться на такое?

— Что случилось, мадемуазель?

— Все в порядке, Лила, — ответила она, заставив себя улыбнуться. — Ты можешь идти.

Дверь за горничной закрылась. Мара выждала, пока шаги девушки не стихли в коридоре, а затем подхватила подол ночной рубашки и, не давая себе времени передумать, вышла из спальни.

Пол холодил ее босые ступни, холодные сквозняки пробирались под рубашку. Большинство свечей в жирандолях, освещавших путь, уже выгорело, ей пришлось идти почти в полной темноте. За высокими окнами лежала глубокая тьма и тишина снежной ночи. Мара видела лишь свое собственное смутное отражение в свинцовых стеклах окон.

Она прошла через самую середину дома, где анфилады комнат образовывали косой крест, разделявший четыре двора. Перед ней открылась маленькая прихожая, ведущая в восточное крыло, где располагались апартаменты принца. Дверь налево вела в смежные спальни гвардии. Прямо по ходу лежала личная гостиная принца, а за ней — его спальня и гардеробная. Далее шел его кабинет с письменным столом, заваленным книгами и бумагами, а еще левее, под углом, находились апартаменты короля и королевы. Мара помедлила всего секунду, чтобы убедиться, что у дверей нет часового, повернула тяжелую бронзовую дверную ручку и вошла в личную гостиную Родерика.

Она обогнула стол, кушетку, кресло со скамеечкой для ног. Расположение двери в спальню ей хорошо запомнилось в ходе генеральной уборки. Уже через несколько секунд ее пальцы коснулись филенки и нащупали дверную ручку. Она нажала на ручку, осторожно приоткрыла тяжелую дверь и проскользнула внутрь.

В спальне не было слышно ни звука: ни храпа, ни посапывания, ни размеренного глубокого дыхания спящего человека. Неужели он так тихо спит? А может, его нет в комнате? Вдруг он работает в соседнем кабинете? Но под дверью не было видно ни единой искорки света.

Кровать принца стояла на возвышении, как и ее собственная, но эта кровать в резной позолоченной раме была поистине необъятной. Изголовье, увенчанное резным, позолоченным и раскрашенным гербом Рутении, уходило к самому потолку, откуда свисали шелковые, подхваченные петлями с обеих сторон драпировки. Мара напомнила себе, что ни в коем случае нельзя задеть эти драпировки: их движение могло разбудить такого настороженного человека, как Родерик.

Носком ноги она коснулась возвышения. Мара осторожно взошла на него, перенося весь вес на следующую ступеньку, прежде чем оторваться от предыдущей. По-прежнему ни звука. Она подошла еще ближе, ее муслиновая сорочка скользнула по простыням. Легким, как перышко, прикосновением она обнаружила драпировки и, наклонившись над постелью, протянула руку перед собой.

Ее запястье оказалось в железном захвате, неумолимая сила потащила ее вперед, она потеряла равновесие и ахнула от неожиданности. Ее волосы взметнулись вокруг нее, она упала на спину, а сверху ее придавило тяжелым весом, лишившим ее всякой возможности двигаться. Сильное, мускулистое бедро прижало к матрасу ее ноги. Второе запястье тоже попало в плен, обе руки оказались заведенными за голову.

— Обольстительная и гибкая, благоухающая, как мечта мусульманина о рае. Ты пришла отправить меня туда или будешь сама меня сопровождать?

— А ты… как… думаешь? — проговорила она, задыхаясь под давящей на грудь тяжестью.

Давление вдруг ослабло, ее запястья были свободны.

— Смею ли я предположить, что ты пришла сюда не для того, чтобы отправить меня на тот свет?

Мара сделала глубокий вдох и попыталась проглотить застрявший в горле ком тревоги вместе с приступом истерического смеха.

— У меня… нет оружия. Можешь… обыскать, если хочешь.

— Интересное предложение, — усмехнулся он.

Его невозмутимый, прохладный тон никак не вязался с жаром, охватившим его тело. Эта сдержанность свидетельствовала о железной воле, не позволяющей телу взять верх над разумом. Чувствуя, что сейчас расплачется, Мара провела пальцами по его груди и почувствовала, как мускулы стальными буграми выступают под порослью вьющихся волосков, потом скользнула пальцами вниз по его животу, следуя за узенькой дорожкой волос. Хорошо еще, что темнота надежно скрывала краску стыда, залившую ее лицо.

Принц судорожно втянул в себя воздух и отбросил ее руку, но уже в следующий момент обхватил ладонью подбородок и приник губами к ее губам. Это был обжигающий, пылкий поцелуй — безжалостное вторжение под напором ярости и долго сдерживаемого желания. Его губы грубо смяли ее нежный рот. Его язык проник внутрь, преодолел сопротивление ее язычка, пробрался в сладкую глубину.

Сердце Мары больно колотилось, кровь стучала у нее в голове и бурным потоком разливалась по венам. Из ее груди исторгся тихий стон, который мог означать что угодно: расстройство, гнев или наслаждение.

Он резко отпрянул, судорожно перевел дух.

— Ты не гурия, не наложница из гарема, не жрица тайных радостей, милая Шери. Что ты здесь делаешь?

— Разве ты… Неужели ты меня не хочешь?

Она почувствовала себя шлюхой и вдруг, в мучительно остром приступе прозорливости, поняла, что именно этого он и добивался.

— Хочу ли я тебя? А какое это имеет отношение к делу?

Услыхав эти слова, произнесенные со сдержанной яростью, она вздрогнула, как от пощечины.

— Я просто… просто хотела быть с тобой. Разве это плохо?

Он отодвинулся от нее и вскочил с постели. Вспыхнуло желтое пламя серной спички. Окутанный этим слабым желтым светом, Родерик зажег на ночном столике свечу в серебряном шандале.

Пламя свечи закачалось, освещая то один, то другой темный угол комнаты, но потом выровнялось и залило мягким светом приподнявшуюся на локте Мару. Ее глаза превратились в пару глубоких темных колодцев, на дне которых горело по огоньку, мягкие изгибы и впадины ее тела проступили под тонким муслином. Подол ночной рубашки скомкался и сбился, обнажая точеные икры и тонкие щиколотки. Родерик смотрел на нее, ощущая в груди глубоко спрятанную боль, не имевшую ничего общего с неутоленным плотским желанием. Она казалась такой гордой с этим вздернутым подбородком и стоячим кружевным воротником, обрамлявшим безупречную чистоту шеи и груди, но в ее глазах таилось униженное, виноватое выражение. Это он ее унизил, он заставил ее чувствовать себя виноватой! Ему стало стыдно, но он прогнал это чувство, энергично встряхнув головой. Ее губы ярко рдели и припухли от его поцелуя.

— Вопрос в том, — сказал он тихо, — правильно ли это?

Мара никак не могла отвести глаз от его великолепной наготы.

— Вот уж никогда бы не приняла тебя за пуританина.

— Надеюсь, что и за дурака тоже.

Нет, дураком он точно не был. Мара чувствовала, что разговор выходит за пределы ее понимания, она оказалась в безнадежном положении и не знала, как из него выбраться. Судорога пробежала по ее телу. Драгоценное время утекало между пальцев. Только мысль о бабушке Элен — такой хрупкой, но наделенной поразительным умением радоваться жизни, — удержала ее на месте и заставила продолжать.

— Ты позволил Сарусу думать, что я твоя любовница, и теперь все так считают, даже твои телохранители. Так в чем же разница?

— Разница в том, что я знаю правду и ты ее знаешь. Ты мне не любовница.

Сам Родерик в эту минуту чувствовал себя дураком. Разумные доводы, которые он себе приводил при ярком свете дня, сейчас, в неверном пламени одной-единственной свечи, утратили всю свою убедительность. Ему ничто не угрожало, он оградил себя от возможности предательства, он был настороже и не собирался терять голову. Если эта женщина не дорожит своей честью, почему он должен ею дорожить? Но его смущало именно ее безрассудство в сочетании с явной неопытностью — смущало куда больше, чем мысль о том, что он, возможно, впустил предательницу в свой дом.

— Но я могла бы стать ею.

В этих словах, произнесенных очень тихо, послышалась мольба. Она протянула к нему руку.

Темно-золотистые брови нахмурились, сошлись на переносице. Он взял ее чуть дрожавшие пальцы.

— Замерзшая любовница, полная страха, мольбы и ледяной нежности, — насмешливо проговорил Родерик. — Как я могу устоять?

Он отпустил ее пальцы, наклонился ниже и подхватил ее на руки. Повернувшись кругом, так что ее волосы взметнулись вокруг них черным вихрем, Родерик вышел из спальни, пересек свою гостиную и попал в прихожую. Там горел свет. Михал в одних только белых брюках от мундира стоял в дверном проеме, ведущем в спальни гвардии. Сарус, согбенный от старости и усталости, в домотканой ночной рубахе, стоял рядом с кузеном принца. Было ясно, что их разбудил шум ссоры.

Мара закрыла глаза. Ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю. Она чувствовала, как к глазам подступают горькие слезы отчаяния. На один краткий, безумный миг ей показалось, что Родерик собирается обнять ее, прижать к груди, согреть в своей постели. Эта надежда разлетелась вдребезги. Когда он вышел в коридор, она поняла, что он несет ее обратно в ее собственную спальню.

— Я еще не разучилась ходить, — сказала Мара, едва сдерживая слезы.

Он не ответил.

Это был долгий переход. Мара ощущала силу его рук, слышала мерное биение его сердца. Ее кожа горела в тех местах, где она была вынуждена прижиматься к нему. Их тела разделяла только тонкая ткань ее ночной рубашки. У него на руках она чувствовала себя в безопасности. И с необычайной остротой ощущала его присутствие — как мужчины, как принца. Они были так близки… Ей хотелось повернуться, обвить руками его шею, прижаться к нему всем телом. И выданные ей указания были тут ни при чем. Ей хотелось заставить его желать ее как женщину, вызвать у него настоящий мужской отклик.

Но надежда на это стремительно таяла, сменяясь сожалением и стыдом, а вслед за ними столь же стремительно пришло возмущение. Надменный деспот! Его напускное участие было просто издевательством. Как он смеет отталкивать ее да еще с такой легкостью? О, как ей хотелось заставить его пожалеть об этом, хотя бы для того, чтобы вернуть себе самоуважение. Но как это сделать? Он казался неуязвимым.

Родерик резким толчком распахнул дверь в ее спальню и, пользуясь светом свечи, горевшей на столе, прошел к кровати. Опустив ее на постель, он отступил на шаг.

Мара торопливо поднялась на колени и, протянув руки, схватила его за плечи. Они оказались теплыми и твердыми, мускулы были напряжены, но, к ее удивлению, он не отстранился. Она встретила взгляд его синих, как кобальт, глаз. В ее собственных глазах читался вызов. А потом она прижалась губами к его твердым, гладким, красиво вылепленным губам, провела по ним кончиком языка, заставила их раскрыться. Он качнулся к ней навстречу. Упоенная своим торжеством и еще каким-то чувством, которого она не смогла распознать, Мара провела ладонями по его плечам и сплела пальцы у него на затылке, углубив и продолжив поцелуй.

Но что заставило ее отодвинуться — расчетливость или сомнение в собственной решимости? Может быть, Родерик сделал какое-то легкое движение, встревожившее ее, или она сама испугалась своего растущего желания? Ответа на этот вопрос Мара не знала, но, как бы то ни было, она разжала руки и отодвинулась.

— Доброй ночи, — прошептала она.

Секунду он смотрел на нее, и лицо его было совершенно непроницаемым. Потом плавным и гибким движением хорошо тренированного атлета он повернулся и вышел из комнаты.

Мара рухнула на постель, закрыла лицо руками и прижалась лбом к коленям. Что же ей теперь делать? Надо взглянуть правде в глаза: вполне возможно, что ей не удастся проложить себе дорогу в постель принца. Что же будет с ее бабушкой, если она потерпит неудачу? Что предпримет де Ланде?

Ее преследовали эти жизненно важные вопросы, но был и еще один, не дававший ей покоя: как ей завтра посмотреть в глаза Родерику?

Она чувствовала себя израненной, измученной, словно только что побывала в бою. Грудь болела, губы горели, но больше всего в этом отчаянном бою пострадала ее гордость. С одинаковой страстью она жаждала мести и забвения — все, что угодно, лишь бы избавиться от пережитого унижения. И в то же время к ней пришло облегчение. Увидев, как Родерик обращается с людьми, вызвавшими его неудовольствие, она понимала, что ей удалось выйти из столкновения с ним почти без потерь. Она имела право испытывать облегчение.

Самообладание принца стало для нее откровением. Она думала, — несомненно, под влиянием своего опыта с Деннисом, — что мужчинам вообще не свойственно самоотречение, что они слепые рабы своих желаний. Родерик желал ее, этого он не смог от нее скрыть. Однако он не пошел на поводу у своего желания. По каким-то непонятным ей причинам он отказался от легкой добычи. Несмотря на ее доступность, ее объятия, даже ее мольбы, он нашел в себе силы отвергнуть ее.

Мара села в постели, откинула назад упавшие на лицо волосы и стала обдумывать поведение Родерика, сравнивая его с поведением Денниса Малхолланда. Постепенно ей стало ясно, что, оставшись с ней наедине в летнем домике, Деннис утратил самообладание. Он повел себя как ребенок, оставшийся один в кондитерской. Ему случайно представилась возможность удовлетворить свои желания, и он ухватился за нее обеими руками. При этом он ни минуты не думал о Маре, ее судьба его совершенно не заботила. У нее были все основания сердиться на него в тот вечер и отказаться от замужества. И он это знал. Его смерть ничего не изменила.

Ей показалось, что огромное черное облако, давившее на нее все это время, вдруг рассеялось. Она ни в чем не виновата. Деннис Малхолланд погиб не по ее вине. Она не была роковой искусительницей, лишившей его всякой возможности сопротивляться, а затем отправившей на верную смерть. Это он проявил слабость, он сам сделал выбор. Он мог бы удержаться, когда она упала в обморок, мог бы пощадить ее чистоту и невинность, но он этого не сделал.

Почему же она раньше об этом не подумала? Может быть, из-за замужества, навязанного ей отцом и Деннисом словно в наказание за грехи? Или дело было в раскаянии за свое легкомыслие, или в общественном мнении, как будто ожидавшем, что она возьмет часть вины на себя? Или в религиозном воспитании, в притче об изгнании из рая, возлагавшей ответственность за слабоволие Адама на плечи Евы?

В чем бы ни была причина, только поведение балканского принца сегодня ночью открыло ей глаза на свои заблуждения. По крайней мере, за это она должна быть ему благодарна. Но ей было бы куда легче испытывать благодарность, если бы она могла никогда больше не видеть Родерика.


Следующее утро принесло с собой прусского воздыхателя Джулианы. Около одиннадцати утра Сарус, затянутый в безупречную ливрею, несколько напоминающую гвардейский мундир, нашел Мару в ее маленькой гостиной, где она обсуждала с поварихой обеденное меню на этот день. Он сухо поклонился и подал визитную карточку на серебряном подносе.

— В чем дело? — спросила она, взяв карточку и глядя на нее в полном недоумении. Имя на карточке, предваряемое длинным списком титулов, ничего ей не говорило.

— Это кронпринц, мадемуазель.

— Наверняка он пришел с визитом не ко мне. Отнесите это принцу Родерику.

— Принц вот уже полчаса как совещается с Лукой. Он приказал его не беспокоить.

— В таком случае кронпринцу придется подождать.

— Но пруссак… проявляет нетерпение.

— Пруссак? О! — До Мары наконец-то дошло, о ком идет речь. — Может быть, вы известите принцессу Джулиану о его прибытии?

— Принцесса еще не покидала своей спальни.

— Разве он не может подождать, пока она встанет и будет готова его принять?

Сарус помедлил, глубокие морщины тревоги избороздили его старое лицо.

— Он не привык ждать. Он может отправиться на поиски принцессы Джулианы, и тогда она…

— Да, могу себе представить, — торопливо кивнула Мара. Джулиана будет недовольна, и все об этом узнают. Подобного скандала всеми силами следовало избежать.

— Хорошо. Я буду там через минуту.

Когда она вошла в парадную гостиную, прусский кронпринц стоял у одного из окон и смотрел вниз на засыпанный снегом двор. Заслышав ее шаги, он повернулся и поклонился по-военному, щелкнув каблуками.

— Мадемуазель, я прошу прощения за то, что оторвал вас от работы.

— Не стоит извиняться. — Мара сделала реверанс и указала ему место напротив себя на кушетке. Он был высок и хорошо сложен, с могучей бочкообразной грудью. Ему было под сорок, его светлые усы поражали своей пышностью, особенно по контрасту с обритой наголо головой. — Желаете чего-нибудь прохладительного? Прекрасно. Тогда чем я могу вам помочь?

Он откашлялся.

— Это весьма деликатное дело.

Увидев, что он умолк, Мара спросила:

— Оно касается принцессы Джулианы, не так ли?

— Совершенно верно. Обворожительное существо. Я получил разрешение ее отца ухаживать за ней.

— Вот как?

— Она молода и легкомысленна. Она сама не знает, чего хочет.

Мара, уже начинавшая чувствовать себя престарелой вдовствующей тетушкой, про себя подумала, что это описание совершенно не подходит Джулиане. Но вслух она ничего не сказала, только ободряюще кивнула.

— Одним словом, она от меня сбежала. Она здесь?

— Разве Сарус вам не сказал? Да, она приехала погостить к брату.

— Что ж, это хорошая новость. Могу я ее увидеть?

— Предупреждая вашу просьбу, Сарус уже пошел справиться, дома ли она.

— Я должен ее видеть!

Его горячность встревожила Мару: кровь прилила к его лицу, жилы на шее вздулись так, что, казалось, были готовы вот-вот лопнуть. Что же ей делать, если он вскочит и бросится обыскивать дом? Этого она не знала.

— Давно вы знакомы с Джулианой? — спросила Мара в надежде отвлечь его.

Где же Джулиана? А Родерик? Хоть кто-нибудь! Почему никто из гвардейцев не заглянул в гостиную хотя бы из любопытства? Неужели никто не захотел взглянуть на «лысого пруссака»? Может, они тоже совещаются с Родериком?

— Мы познакомились в Рутении, в королевском дворце. С того дня прошло два месяца.

Во дворе под окном застучал дверной молоток. Где-то залаял Демон, и в ответ раздалось пронзительное тявканье Софи, китайской собачки Джулианы. Мара воспряла духом: похоже, ее спасение было близко.

— Разве это не собачка Джулианы? Значит, она где-то здесь! Она никуда не ходит без своей любимицы.

— Это Париж, ваше высочество. Здесь есть места, куда нельзя пойти с собакой.

Где же Сарус? Неужели он не может хотя бы узнать, намерена Джулиана принять своего визитера или нет? В полном отчаянии Мара задала дурацкий вопрос:

— Надеюсь, снег не помешал вам в пути?

— О, это пустяк. Я ехал всю ночь без остановки. Снег перестал еще до рассвета.

В эту минуту горничная отворила дверь.

— Господа Дюма, отец и сын.

Но не успели новые гости войти, как в гостиную, высунув язык и стуча когтями по паркету, ворвался Демон. Рядом с ним семенила Софи, волоча за собой усеянный бриллиантами поводок. Они принялись носиться вокруг кушетки, однако, заметив незнакомого, остановились как вкопанные. Александр Дюма-старший вошел в комнату со своей обычной добродушной улыбкой, ничуть не смущенный шумом и суетой. Позади него шел молодой человек с вьющимися золотисто-каштановыми волосами и светло-голубыми глазами на несколько меланхоличном лице.

— Мадемуазель Инкогнито! — вскричал Дюма-отец. — Желаю вам доброго утра! Я привел своего сына, пожелавшего лично познакомиться с такой очаровательной и таинственной молодой дамой. Надеюсь, вы не против?

Мара представила Дюма-отца кронпринцу, хотя не была уверена, что они разобрали имена друг друга за пронзительным тявканьем Софи и басовитым лаем Демона. Она строго приказала Демону замолчать, но это не возымело действия, и она велела горничной увести собак. Однако те, видимо, решив, что это новая игра, начали снова носиться по гостиной, шныряя между стульями. Тут в дверях появились Этторе и Жорж Маню. Они тоже присоединились к погоне. Старший Дюма, наслаждаясь суматохой, сел рядом с Марой и схватил ее за руку.

Она рассеянно улыбнулась ему, но тут же отвлеклась и крикнула:

— Поосторожней с этой вазой!

Прекрасный образец мейсенского фарфора угрожающе закачался на тонконогом столике. Софи прошмыгнула под ногами у младшего Дюма. Он наклонился, пытаясь подхватить волочащийся поводок, но в тот же момент за ним потянулся кронпринц. Они столкнулись лбами с такой силой, что треск раздался по всей комнате. Молодой Дюма попятился и наступил на Софи. Собачка завизжала. Дюма отпрыгнул и наступил на поводок, который тут же выдернул у него из-под ног упорный пруссак. Дюма зашатался и рухнул на колени у ног Мары. Демон обогнул угол кушетки, преследуемый Жоржем и Этторе, оттолкнулся от пола, прыгнул и приземлился прямо на спину Дюма. Молодой человек качнулся вперед и уткнулся лицом в колени Мары. Демон тут же перелез по живому мосту в надежные объятия Мары и попытался лизнуть ее в лицо.

Мара заслонилась, вся трясясь от еле сдерживаемого смеха, Дюма-отец, кронпринц и Этторе сгрудились в кучу вокруг нее.

И тут в дверях послышался полный холодного презрения голос Родерика:

— Славное веселье, несколько, правда, вульгарное. Это частная вечеринка или каждый может присоединиться?

8.

Джулиана вплыла в гостиную вслед за братом, милостиво улыбаясь Эрвину, кронпринцу Пруссии. Ее любезное приветствие, особенно после более чем холодного приема, оказанного ему Родериком, так ошеломило беднягу, что не успел он и слова сказать, как она увлекла его за собой любоваться заснеженным Парижем. Отец и сын Дюма ушли еще до второго завтрака, впрочем, дав слово Родерику вернуться вечером. Не успела за ними закрыться дверь, как их сменили один из членов Академии, политик неистово республиканского толка и старая графиня — скандалистка и ярая легитимистка. Эта троица осталась завтракать; за мороженым они чуть не подрались. После полудня заглянули несколько придворных Луи Филиппа, жалуясь на скуку. Этот сезон стал скучным как никогда из-за болезни мадам Аделаиды, сестры короля, уверяли они, и Дом Рутении оказался единственным местом в Париже, где можно было найти приятное общество и остроумный разговор, не вдыхая снадобий, прописанных докторами. Вместе с графиней, политиком и академиком, которые явно никуда не спешили и не собирались уходить, они засели за карты. Позже к ним присоединился Теофиль Готье, журналист и поэт. Он прочел собравшимся отрывок из своей последней поэмы — фрагмент, описывающий его путешествие по стране, названия которой Мара не уловила. Но стихи оказались прекрасными, им все долго аплодировали. Готье пожаловался, что все нынче путешествуют и пишут об этом: скоро во всех романах и поэмах будут описываться только заграничные достопримечательности и ни слова о Франции. На это возразил мужчина постарше годами. Он заявил, что много лет путешествовал по Франции, отыскивая и описывая старинные здания.

— Это все ученые статьи, — пренебрежительно отмахнулся Готье. — А вот самый знаменитый ваш рассказ — об испанской цыганке по имени Кармен!

Родерик, стоявший у камина, поставил бокал коньяка на полку и погрозил пальцем спорщикам.

— Эти ученые статьи, как вы их называете, спасли множество зданий, составляющих архитектурную славу Франции. Назначение Мериме инспектором по охране памятников было одним из самых важных решений Июльской монархии.

Проспер Мериме поклонился, принимая комплимент, но один из придворных запротестовал:

— Вы так говорите, будто больше ничего не ждете от Луи Филиппа. А ведь он еще не умер.

— Совершенно верно, — согласился Родерик и снова взял свой коньяк. — Мои извинения.

Мара подняла голову, оторвавшись от игры в безик. Ей вспомнился приказ де Ланде: она должна позаботиться, чтобы Родерик оказался рядом с королем. А где Родерик, там и его люди. Это имеет какое-то отношение к тому, что их называют Корпусом Смерти? Неужели существует какой-то план убийства короля? А если существует и если Родерик в нем замешан, почему так важно, чтобы он оказался в определенном месте? И зачем человеку, работающему в министерстве Луи Филиппа, зависящему от милостей короля, принимать в этом участие? Все это казалось бессмыслицей. Но ведь должна же быть какая-то причина! Иначе сама Мара не была бы сейчас здесь, в Доме Рутении.

Родерик оказался превосходным хозяином: он заботился, чтобы его гости были всем довольны, и занимал их разговорами, полными искрометного остроумия. У него был особый дар располагать к себе людей, хотя создаваемую им атмосферу никак нельзя было назвать умиротворяющей. Он заражал своих гостей острым, жизнерадостным восприятием жизни, умением наслаждаться каждой минутой, поэтому никто не хотел уходить, боясь пропустить что-то интересное.

И в то же время Мара почувствовала, что разжигает весь этот блестящий словесный фейерверк не что иное, как его дурное настроение. Если бы она сама не заметила признаков нарастающего гнева, особая осмотрительность в поведении гвардейцев заставила бы ее насторожиться. Негромкий голос Родерика в споре был подобен удару кнута, его блестящие аргументы разили противников наповал, он подхватывал любую глупость, которую кому-либо из гостей доводилось сморозить, и с особой мягкостью, с невозмутимым выражением лица доводил ее до абсурда. В его улыбке, обращенной к дамам, было столько неотразимого обаяния, что они летели, как бабочки на огонь, висли у него на руке, прижимаясь грудью к его плечу или начинали глупо хихикать при каждом брошенном на них взгляде.

Джулиана, вернувшись после прогулки со своим пруссаком, с минуту понаблюдала за братом, а потом бросила встревоженный взгляд на Мару.

— Если Родерик не побережется, ему всадят нож в спину или он свалится под стол мертвецки пьяный. Обычно он пьет в меру и никогда не мешает коньяк с вином, если только не чувствует себя смертельно обиженным или разозленным. Хотела бы я знать, что его до этого довело? Готова поклясться, что его постигло разочарование в любви.

— Вот уж это вряд ли! — резко воскликнула Мара.

— Нет? Как интересно!

Что знает Джулиана о сцене, разыгравшейся накануне ночью? По лицу судить было невозможно. Мара не верила, что Сарус или Михал стали бы болтать о том, чему стали свидетелями этой ночью, но кто поручится за слуг?

Рассердился ли на нее Родерик? Возможно, немного, этого она не могла отрицать, но совсем не так, как он был рассержен сейчас.

— Должно быть, тут что-то другое, — тихо сказала она.

— Что, например?

— Понятия не имею.

Весь этот долгий день она не говорила с Родериком, и он ни разу не обратился к ней. Благодаря возне с собаками, встреча после вчерашней сцены прошла не так болезненно, как она ожидала. Досада, вызванная тем, что Родерик вошел в самый неудачный момент, когда она была окружена мужчинами, а Дюма-сын к тому же полулежал у ее ног, уткнувшись лицом ей в колени, помогла ей пережить первые минуты. Помогло и то, что сам он держался как ни в чем не бывало, словно ночной сцены не было вовсе.

И все же оставаться в одной комнате с ним на протяжении целого дня было невыносимо. Маре казалось, что он все видит и понимает, но ему дела нет до ее чувств. У нее складывалось впечатление, что он нарочно задерживается, чтобы за ней понаблюдать и досадить ей, хотя мог бы запереться в кабинете и заняться делами, как обычно. Разумеется, у нее просто разыгралось воображение. Ее собственные переживания были вполне реальными и имели под собой основу, а вот приписывать какую-то злонамеренность Родерику не стоило.

Стемнело, наступило время ужина. За стол уселись двадцать восемь человек, включая обоих Дюма. За ужином подавали разнообразные и прекрасно приготовленные блюда, вино лилось рекой. Сама Мара лишь для виду ковыряла вилкой кусок телятины у себя на тарелке и мысленно напоминала себе, что надо будет похвалить повариху за то, как ловко она сумела обеспечить пищей все растущее по ходу вечера количество едоков. Разговор становился все громче, настроение у собеседников было превосходное. Ее это раздражало, как царапанье ногтей по стеклу. Она чувствовала, как подступает головная боль — признак сказывающейся усталости и напряжения. Больше всего на свете она мечтала остаться одна в своей спальне. При первой же возможности она собиралась улизнуть.

Они уже покидали столовую, когда Сарус подошел и тронул Родерика за плечо. Принц выслушал сообщенное ему шепотом известие и с милой улыбкой извинился перед своими гостями, пообещав присоединиться к ним в гостиной позднее.

Гости сразу же стали вести себя тише и сдержаннее, хотя настроение у них было по-прежнему оживленное. Почти все были знакомы друг с другом и стали собираться группами в громадной гостиной, хотя самая большая толпа окружила Джулиану, сидевшую на кушетке в самой середине салона. Пруссак, вернувшийся к ужину, стоял, склонившись над ней, а Дюма-отец тем временем расточал ей весьма экстравагантные комплименты и всеми силами старался убедить ее отказаться от королевского титула и пойти в актрисы.

Одним из немногих, кто предпочел остаться в одиночестве в переполненной людьми гостиной, был цыган Лука. Он стоял возле окна, прислонившись плечом к раме, взгляд его темных глаз неотступно следовал за каждым движением Джулианы. По словам Родерика, если, конечно, ему можно было верить, в их с Джулианой жилах текла цыганская кровь, и, очевидно, молчаливое восхищение цыгана вызывало какой-то отклик в душе принцессы. Во всяком случае, она знала, что он с нее глаз не сводит. Время от времени она бросала взгляд на Луку, и на губах у нее появлялась еле заметная загадочная улыбка.

Мара тоже старалась держаться в стороне от других. Она остановилась возле одного из двух каминов, разожженных в противоположных концах гостиной, но к ней подошел Дюма-сын.

— Говорят, мадемуазель Инкогнито, что вы стали любовницей принца Родерика. Это правда?

— Какой нескромный вопрос! — воскликнула она, стараясь говорить беспечно.

— Вы этого не отрицаете, значит, это правда. Должен вас предупредить: жизнь куртизанки — это не ложе из роз. Она не так легка и увлекательна, как может показаться.

Он говорил серьезно и, без сомнения, искренне, но у нее не было настроения выслушивать проповеди.

— Вы были откровенны со мной и, надеюсь, не удивитесь, если я скажу, что подобный совет звучит несколько странно в устах человека, который, если верить слухам, годами делил любовниц со своим отцом.

Он пожал плечами.

— Было время, когда я имел привычку утешать любовниц отца и разнашивать для него новые башмаки, но это в прошлом.

— В самом деле? — вежливо обронила она, оглядываясь вокруг в поисках предлога, чтобы избавиться от него.

— Знаю, я не имею права разговаривать с вами, но вы очень напоминаете мне одну женщину, которую я когда-то знал. Ее знали как Мари Дюплесси, хотя ее настоящее имя было вовсе не дворянским: просто Альфонсина Плесси.

— Было?

— Не так давно она умерла от чахотки. Ей было двадцать три года.

— Она была… дорога вам?

Он поморщился, словно от боли.

— Если вы хотите спросить, была ли она моей содержанкой, ответ — нет. Мы были любовниками, но я не мог себе позволить ее содержать. Она вскоре ушла от меня и стала фавориткой более знатных и богатых. У ее ног лежал весь Париж. Но жизнь среди камелий, бриллиантов и мехов коротка. Женщины стареют, становятся жадными, их преследуют страхи, или они сгорают от болезни. Вы не созданы для такой жизни, как не подходила она и Альфонсине. Вам следует вернуться туда, откуда вы пришли, стать женой фермера, монахиней, старой девой… Все, что угодно, только не это.

Мара подняла на него потемневший взгляд.

— Я бы так и сделала, — сказала она, — если бы могла. А теперь прошу меня извинить.

Она пошла прочь от него и не остановилась, пока не вышла из гостиной, но слова молодого Дюма продолжали звучать у нее в ушах. Ей не нужны были эти слова, чтобы понять, чем она рискует, она знала это с самого начала. Выйдя в главную галерею, она прижалась спиной к стене рядом с дверью и закрыла глаза. Что с ней будет, когда о ее связи с принцем станет известно всем? Даже если они с бабушкой расскажут всю правду, кто им поверит?

У нее не бьшо иллюзий. Вскоре она приобретет скандальную известность как любовница принца. Как только слух об этом достигнет Нового Орлеана, дамы начнут обмениваться многозначительными взглядами и посмеиваться, прикрываясь веерами. Все решат, что она совершила ту роковую ошибку, о которой предупреждают всех молодых девиц. Непременно найдутся такие, кто скажет, что они именно этого и ожидали: ведь отец избаловал ее до невозможности, а сама она вела себя как бессердечная кокетка.

Что же ей делать? Остаться в Париже и стать такой, какой ее считают? Куртизанкой? Игрушкой богатых мужчин? Уезжая из Луизианы, Мара и представить себе не могла, что судьба толкнет ее на подобный путь.

Но теперь у нее не было иного выхода. Не по своей вине она оказалась втянутой в трясину обмана и интриг. И не в ее силах из нее выбраться.

Оттолкнувшись от стены, Мара направилась в свои апартаменты. В галерее над входным двором было холодно. Она обхватила себя руками за плечи и ускорила шаг. Там, где галерея пересекалась с анфиладой комнат, идущей с севера на юг, Мара повернула налево и пересекла три комнаты, которыми редко пользовались. Здесь не было каминов, в воздухе чувствовалась сырость. Она снова повернула налево и подошла к прихожей, откуда можно было попасть на служебную лестницу и в ее собственные апартаменты в западном крыле. Дверь прихожей как раз закрывалась, когда Мара подошла к ней. Она ничуть не удивилась, решив, что это кто-то из слуг, повернула ручку и торопливо переступила через порог, чтобы спастись от холода.

Родерик стремительно повернулся и выхватил из-за пояса кинжал. Мара остановилась, прижала руку ко рту, чтобы заглушить крик. Он испустил длинную цепь ругательств. За его спиной из тени вышел другой мужчина.

— Представьте меня, дорогой мой принц. Молодая дама, которая способна увидеть вас с ножом в руке и не закричать на весь дом, без сомнения, не только очаровательна, но и умеет держать язык за зубами.

Это был Шарль Луи Наполеон, принц Луи Наполеон, если именовать его полным титулом, племянник Наполеона I, претендент на французский трон от семейства Бонапарт. Так вот с кем Родерик совещался после обеда!

Мара протянула ему руку и сделала реверанс, когда он склонился над ней. Он не отпустил ее пальцы, продолжая мягко сжимать их, пока оглядывал ее с ног до головы. Мара принялась столь же откровенно разглядывать его, пытаясь представить себе, что за дела могут быть у него с Родериком. Внешне он не производил особого впечатления: среднего роста, с узкими плечами и жидкими каштановыми волосами. Его украшали только глаза под тяжелыми, полузакрытыми веками — темно-карие, умные, полные решимости.

— Я очарован… Шери, не так ли?

— Я понятия не имела, что вы во Франции, ваше высочество.

— Никто об этом не знает. Вот уже несколько лет я здесь персона нон грата, потому и ухожу через черный ход. Мне бы польстило, что я внушаю такой страх, но это создает слишком много неудобств.

Уголком глаза Мара заметила, что Родерик, хмуро и сердито поглядывая на них, спрятал кинжал. Обращаясь к Луи Наполеону, она сказала:

— Значит, вы в опасности. Я не хочу вас задерживать.

— Да, — вздохнул он с сожалением. — Хотя, я полагаю, риск того стоит, если исходит от вас.

Он, несомненно, был галантным кавалером, дамским угодником, но ему была свойственна такая очаровательная робость, что общение с ним не вызывало тревоги. Он мог бы с легкостью усыпить бдительность женщины, с улыбкой подумала Мара.

— Позвольте пожелать вам счастливого пути. Бог в помощь.

— Ничего другого и не остается, как уповать на бога. Увы!

Родерик, глядя на них, с трудом заставил себя разжать руку и выпустить кинжал. Пустить кровь претенденту на трон на своем собственном пороге? Нет, это никуда не годится. Охватившее его чувство он весьма неохотно определил как ревность. Как это могло с ним случиться, да еще так быстро? Как это вообще могло случиться, если он замуровал себя в броню подозрительности и цинизма? Впрочем, «как» уже не имело значения. Он позволил женщине без имени забраться к себе в душу. Теперь ее следовало вырвать оттуда, потому что она больше не была женщиной без имени.

«Мара», — подумал он, пытаясь совместить это имя с обликом женщины, стоявшей перед ним. А может быть, он нечаянно произнес это имя вслух? Иначе почему она метнула на него этот быстрый, нервный взгляд? Нет, они оба просто ждут, когда же он вспомнит о своих обязанностях хозяина дома и проводит гостя через черный ход. Не говоря ни слова, он сделал знак Луи Наполеону пройти вперед и торопливо последовал за ним вниз по ступенькам.

Добравшись наконец до своей комнаты, Мара не легла в постель. Она принялась ходить взад-вперед, пытаясь хоть как-то осмыслить происходящее. Родерик был принцем, наследником трона, значит, естественно было предположить, что он кровно заинтересован в сохранении монархии как формы правления в Европе. Кроме того, он был вышколенным бойцом, имевшим опыт в защите коронованных особ… а также в их устранении. В его доме кто только не перебывал: радикалы-республиканцы, придворные Луи Филиппа, легитимисты, жаждавшие воцарения графа Шамборского как истинного представителя династии Бурбонов, а теперь еще и Луи Наполеон, надежда партии бонапартистов. Казалось, Родерик не имеет ни цели, ни политических пристрастий, но он прилежно и неустанно работал над сбором сведений. Зачем?

Зачем? Этот вопрос сводил ее с ума.

Если каким-то чудом она сумеет сыграть отведенную ей роль и заставить Родерика оказаться в нужное время и в нужном месте, тогда то, что произойдет потом, будет на ее совести. Это тоже не давало ей покоя.

А если у нее ничего не выйдет, если он не окажется в том месте, тогда ее бабушка пострадает, может быть, умрет. Этот страх преследовал ее неотступно.

Примерно час спустя к ней постучала Джулиана, потом открыла дверь и заглянула внутрь.

— Слава богу, ты все еще одета! Идем! Скорее!

— В чем дело?

— Они устроили гонку!

— Кто?

— Гвардия, конечно. На Сене. Захвати плащ!

Мара подбежала к двери.

— Они с ума сошли?

— Пьяны, уж это точно.

Эта последняя реплика прозвучала приглушенно: Джулиана повернулась и побежала по коридору. Мара колебалась недолго. Все было лучше, чем ее бесконечные и бесплодные раздумья. Схватив на ходу плащ, она последовала следом за Джулианой.

В эту холодную ночь на улицах было скользко и грязно, полурастаявший снег в свете фонарей казался черным. Гости, закутанные в меха и теплые, застегнутые на все пуговицы шерстяные плащи, оскальзываясь на мокром булыжнике двора, торопились рассесться по каретам. Несколько кучеров разогревали лошадей, гоняя их взад-вперед по улице, чтобы не застаивались на холоде, поэтому все втиснулись в кареты, стоявшие наготове перед домом, чтобы совершить короткую поездку до берега реки. Поначалу все были возбуждены выпитым за ужином вином и предвкушением забавы, но поездка по темным холодным улицам через площадь Бастилии к мосту Аустерлиц отрезвила участников вылазки. В конце концов все стали проклинать непредсказуемого хозяина дома, в то же время смеясь и покачивая головами в невольном восхищении. Невозможно было предугадать, что выкинет Родерик в следующую минуту. Он был подвижен и неуловим, как ртуть, этот удивительный принц. Совсем не похож на чопорных и скучных придворных!

Никто точно не помнил, как родилась мысль о гонке. Казалось, она последовала за разговором об условиях гребли на Эльбе в Пруссии, но возникла ли она в результате пари, спора или просто из винных паров, никто не мог бы сказать. Никакой явной ссоры не было, но мужчины разделились на две группы гребцов, одну из них должен был возглавить Родерик, другую — прусский кронпринц.

Сена была одним из основных путей сообщения в Париже, ее зеленовато-бурые воды несли на себе значительную часть продаваемых в городе товаров. Их возили на небольших люгерах и на массивных баржах, но чаще всего на узких весельных лодках с квадратной кормой и острым носом, легко проходивших под арками мостов. Этими маленькими суденышками обычно управлял один человек с длинным веслом на корме, хотя иногда еще одного гребца ставили на нос. У каждой такой лодки был свой хозяин, обычно они переходили по наследству от отца к сыну. На ночь эти лодки скапливались целыми маленькими флотилиями возле набережных, особенно в тех местах вверх по реке, где швартовались более крупные суда. Родерик со своей гвардией отправился вперед, чтобы сторговаться с сонными владельцами о найме четырех лодок.

К тому времени, как подъехала основная компания, четыре лодки уже ждали под мостом. Было решено поставить по человеку на носу и на корме. Гвардейцы бросили жребий, чтобы рассадить гребцов по лодкам. Управлять первой лодкой выпало пруссаку и Этторе, второй — Михалу и Труди. Они образовали первую команду. Родерик должен был грести на пару с Жоржем, а Лука — с Жаком. Это была вторая команда. Маршрут длиной в две мили пролегал по прямому отрезку реки до двух островов — Сен-Луи и Ситэ. Здесь командам предстояло разделиться: первая направо, вторая налево. Потом, сойдясь за вторым островом, они должны были пройти следующий прямой отрезок до Королевского моста. Кто первый выйдет из-под моста, тот и будет считаться победителем.

Они собрали целую толпу. Между лодками и берегом шла непрерывная словесная перепалка. Три гризетки под мостом срывали цветы и вуали со своих шляпок и бросали их Жаку и Жоржу. Близнецы отчаянно флиртовали, в то же время успевая рассовывать по карманам сыпавшиеся на них знаки внимания. Этторе присоединился к веселью. Остальные сделали вид, что не замечают хорошеньких белошвеек.

Джулиана спрыгнула с подножки кареты и подбежала к ограждению моста.

— Родерик! — крикнула она, перегнувшись вниз. — Я хочу с тобой!

— Рисковать купанием в Сене? Весьма нежелательно, — раздался снизу ясный и звучный голос Родерика. Он был нетрезв. Его лицо, освещенное кормовым фонарем, казалось бледным, но глаза блестели ярко, пожалуй, даже слишком ярко. — Наш досточтимый родитель никогда бы этого не одобрил и был бы прав.

— Его здесь нет.

— Неопровержимый аргумент. Но твое присутствие создаст нам гандикап.

— Если это так важно, Шери может сесть в лодку к Эрвину, и мы сравняемся.

— По прекрасной обузе в каждой команде? Что ж, посмотрим, которая из вас первой запросит пощады.

«Это буду не я», — с отчаянной решимостью сказала себе Мара. Если бы не это презрительное замечание, она могла бы отказаться. Вода под мостом текла черным стремительным потоком, пузырилась, образовывала завихрения, говорившие о неизведанных подводных течениях. Ветер на реке дул сильнее, слабый свет кормовых фонариков и уличных фонарей не разгонял тьму, а лишь углублял ее. От воды поднимался застарелый запах гниющих водорослей. Лодки бились о сваи моста, гребцы, скрипя веслами, с трудом удерживали их на месте. Мара надеялась, что мужество ей не изменит, но участие в этой полуночной гонке ее ничуть не увлекало.

— Ты его слышала? Они берут нас! Пошли! — воскликнула Джулиана.

Схватив Мару за руку, она чуть не силой потащила ее к лесенке, ведущей вниз, к берегу.

Команды подвели свои малые суда к самой кромке воды. Джулиана забралась в лодку брата, Мару взяли на борт в лодку кронпринца. Обе девушки уселись посредине, чтобы не создавать перевеса. Лодки снова заняли исходную позицию под мостом.

Наступила тишина. Лодки покачивались вверх-вниз на волнах, под сваями моста свистел ветер, вода журчала и бурлила. В тусклом свете фонарей лица мужчин казались призрачными. Михал и Труди строго вытянулись по стойке «смирно», Этторе ежился от холода, но тоже бодрился, а сам кронпринц явно проявлял нетерпение. Гребцы застыли на изготовку. Родерик тихо отдал несколько приказов и теперь сидел спокойный, сосредоточенный, весь хмель, казалось, из него выветрился. Все ждали.

У них над головами вспыхнул оранжевый огонь: это разожгли факел. Зазвенел голос Дюма-старшего, произнесшего какую-то краткую речь, но с лодок слов не было слышно, их относил в сторону ветер. Потом факел швырнули с моста в воду. Он ярко вспыхнул и задымил, а потом зашипел и погас в воде. Лодки выплыли из-под моста. Гонка началась.

Подобно лошадям, вырвавшимся из загона на летнее пастбище, лодки, толкаемые крепкими спинами и сильными, напряженными руками, взрезали воды Сены, оставляя за собой широкие борозды, и понеслись вниз по реке, увлекаемые течением. Гребцы с кряхтением налегали на весла, а весла скрипели, стонали, шлепали, ударяя по воде, при подъеме рассыпали веером брызги. Река бурлила и ревела. С моста донеслись подбадривающие крики гостей принца, но вскоре затихли вдали.

Команды шли вровень друг с другом, гребцы боролись с рекой. То одна, то другая лодка временами вырывалась вперед, но тут же снова отставала. Их разделяла только полоска воды шириной в два весла. Ветер, поднятый их стремительным движением, трепал волосы и рвал с плеч плащи. Капли воды, срываясь с весел, сыпались дождем, падали на разгоряченные лица и смешивались с потом.

На набережных появились кареты: это гости пустились наперегонки со стремительно несущимися лодками. Мужчины высовывались из окон и махали шляпами, некоторые кричали с козел, где они устроились рядом с возницами, чтобы лучше видеть.

Борьба оказалась жестокой. На лице пруссака, сидевшего на корме лодки, в которой была Мара, появилось свирепое бульдожье выражение. Этторе гримасничал при каждом гребке, но греб с тем же упорством, что и кронпринц. Лицо Родерика в свете кормового фонаря было сосредоточенным, но в то же время светилось каким-то бесшабашным весельем. Он возвысил голос и запел непристойные моряцкие куплеты, помогавшие держать ритм при гребле. Гвардейцы подхватили песню и стали грести дружнее.

Еще через несколько минут команды начали расходиться по разным рукавам реки. Впереди показалась громада Нотр-Дам, напоминавшая притаившееся доисторическое чудовище. Лодки проплыли мимо. Ветер вдруг стих, отрезанный громадным зданием. Левый берег высился каменной стеной, он становился все ближе по мере того, как сужался рукав реки. Парижские дома с темными окнами стояли, словно слепые на паперти, двери магазинов на первых этажах были заперты, навесы свернуты.

Ночь казалась сырым черным туннелем, фонари качались на корме, отбрасывая на воду жидковатый, дрожащий свет. Мужчины гребли так, что жилы выступили у них на висках, их легкие работали, как кузнечные мехи, они не думали ни о чем, кроме следующего гребка, следующего вздоха, следующего поворота реки.

Мара сидела, схватившись обеими руками за скамью, чтобы избежать толчков, и напряженно вглядываясь в даль. Все ее мысли были сосредоточены на второй команде, огибавшей острова с противоположной стороны, ближе к правому берегу, и все эти мысли были полны недоверия. Возможно, никто больше уже не помнил, как возникла идея этой гонки, но Мара готова была побиться об заклад, что уж один-то человек точно знал, откуда она взялась. Родерик, трезвый или пьяный, ничего не делал без причины. Но что это была за причина? Что он задумал?

На воде перед ними появились серые клочья тумана. Туман плыл по реке, кружился вокруг них, густел по мере того, как они продвигались вперед, свет кормовых фонарей превращал его в тусклый грязно-серый занавес. Он заглушал все звуки и как будто отделял их от всего остального мира. Когда они обогнули стрелку острова Ситэ, туман превратился в сплошное покрывало, плотно лежащее на воде, над которой ажурным железным кружевом изгибался мост Искусств. И эту серую кашу резала лодка Родерика с красноватым огоньком на корме, ушедшая на корпус вперед.

Пруссак выругался, лодка, в которой сидела Мара, пошла быстрее и стала сокращать разрыв. Наконец они поравнялись. Мост Искусств промелькнул над головой и пропал. Охваченные азартом команды все больше сближались. Впереди показался Королевский мост — масса камня с пятью заполненными туманом арками. На мосту уже вытянулись кареты гостей, жаждавших увидеть финал гонки. В тумане фонари карет сияли, как рубины.

Прямо по курсу, чуть вправо от них, показалась баржа. Она низко сидела в воде и дрейфовала по течению. На барже никого не было, она сорвалась с причала. Эрвин кормовым веслом направил свою лодку налево, чтобы обогнуть ее.

Это позволяло ему разминуться с баржей, но тем самым он «подрезал» лодку Родерика, лишая ее свободы маневра. Однако вместо того, чтобы отвернуть от дрейфующей баржи и дать проход обеим головным лодкам, пруссак упрямо держался выбранного узкого коридора. Он собирался заставить Родерика уступить дорогу или рискнуть столкновением с баржей. Впрочем, в любом случае лишь отчаянные меры могли удержать лодку Родерика от лобового столкновения.

— Скверный выбор, — отчетливо разнесся над водой голос Родерика. — Я дам тебе еще один шанс, Эрвин.

Родерик не сделал ни единой попытки замедлить ход. Наоборот, он еще сильнее налег на весло, поворачивая свою лодку, шедшую чуть впереди, наперерез лодке пруссака. Теперь кронпринцу Эрвину предстояло сделать выбор: отвернуть, чтобы дать проход лодке Родерика, или протаранить ее.

Выбор в конце концов сделал Этторе. Тихонько ругаясь себе под нос, он своим носовым веслом, вопреки воле кронпринца, заставил лодку отвернуть. Грубые черты Эрвина исказились бешенством. Орудуя кормовым веслом, он попытался снова перегородить проход, сделанный маленьким графом, но лодка Родерика успела проскочить под восторженные крики Джулианы и Жоржа. Сам Родерик продолжал тихонько напевать, налегая на кормовое весло.

Однако яростный натиск пруссака развернул его лодку, в которой сидела Мара, против течения. Река подхватила ее и направила кормой вперед прямо к барже. Деревянное суденышко врезалось в борт и треснуло, как яичная скорлупа. Вода хлынула внутрь, и лодку стало затягивать под баржу. Фонарь зашипел и погас. Мара вскочила на ноги, вода уже доходила ей почти до колен. А в следующую секунду она рухнула головой в реку.

Холодно, холодно… У нее перехватило дух, плащ и тяжелые юбки превратились в удушающий саван, тянувший ее на дно. Она опускалась все ниже и ниже, медленно поворачиваясь, все ее тело онемело до самых костей. В легких появилось жжение, мозг с немым криком стряхнул оцепенение, и она, отталкиваясь ногами, стараясь высвободить руки от облепляющей их мокрой ткани, начала всплывать. Ее голова показалась над поверхностью, она, задыхаясь, глотнула воздух и открыла глаза. Оказалось, что ее протащило под дном баржи и она вынырнула с другой стороны.

Мара не умела плавать. Она могла несколько минут продержаться над водой, отчаянно брыкаясь и двигая руками, но понимала, что ее сил надолго не хватит, тем более что ее тянуло вниз отяжелевшее, намокшее платье. Она была живым обломком крушения, ее сносило течением. Остальных она не видела. Но понимала, что они остались где-то позади. Однако у нее не осталось сил, чтобы повернуть голову и посмотреть, да и не рассчитывала она на их помощь: ведь в первую очередь им предстояло вытащить кронпринца Эрвина и Этторе.

Впереди маячил мост. Столпившиеся на нем гости принца кричали от ужаса и выкликали имена участников гонки. Заметили ли они ее? С точностью Мара не могла бы сказать: было темно, а река была широка. Но поперечный контрфорс одной из арок моста был прямо перед ней и быстро приближался.

Ее с силой швырнуло о контрфорс. Боль в боку оглушила ее, но она все-таки сумела уцепиться за черный выступ. Онемевшие пальцы скользили по камню, поросшему водорослями. Ногти у нее ломались, пока она цеплялась за контрфорс, пытаясь подтянуться выше. Наконец она нащупала чистый камень и крепко ухватилась за него, откашливаясь и с мучительным хрипом переводя дух.

Мара понимала, что долго ей так не продержаться, намокшее платье тянуло вниз, течение сносило ее, пальцы потеряли чувствительность. Зато у нее появилось странное ощущение тепла в ногах, в ступнях, и она с ужасом поняла, что это значит. Она замерзала в ледяной воде. Под мостом было темно — гораздо темнее, чем на открытом пространстве. Еще минута-другая, и ее пальцы разожмутся, она соскользнет в еще более глубокую темноту. Но она продолжала упрямо цепляться за контрфорс, оттягивая неизбежное, прижимаясь щекой к скользкому камню и закрыв глаза.

Рядом с ней раздался всплеск. Веревка обвилась вокруг ее талии, сняв тяжесть с ее рук, но она все-таки не выпустила контрфорс.

— Обопрись на меня, — раздался у нее над ухом голос Родерика. Он обхватил ее рукой.

— Нет.

— Гордость или предубеждение?[10] Слушай меня внимательно, моя дорогая, слушай хорошенько. Нет ничего хуже смерти. Ничего на свете. А для меня, клянусь, нет ничего на свете хуже, чем потерять тебя, даже не узнав.

Они оба замерли в ледяной воде, прижавшись друг к другу онемевшими, бесчувственными от холода телами. Потом Родерик отодвинулся от нее и пронзительно свистнул.

Послышался плеск и скрип весел, к ним подплыла лодка. Крепкие, надежные объятия Родерика приняли на себя вес Мары, и она, со вздохом отказавшись от борьбы, выпустила контрфорс. Принц вытащил ее из воды, чьи-то сильные руки с грубоватой ловкостью подхватили ее и перенесли через планшир лодки. Маленькое суденышко закачалось, когда Родерик подтянулся на руках и перелез через борт. Их обоих, промокших насквозь и облепленных водорослями, положили на дно и укрыли плащом Родерика. Лука и Жак стали грести к берегу.

Карета уже стояла наготове, когда Родерик вынес Мару по ступенькам на набережную. У самой дверцы он остановился и повернулся к своим гостям. Они столпились вокруг, с жадным любопытством разглядывая мокрую парочку, восклицая, задавая вопросы. Тень усталости пополам с отвращением легла на лицо принца, когда он сказал:

— Вечер окончен. Вы можете идти.

9.

Возвращение в карете в Дом Рутении показалось Маре бесконечно долгим. Она съежилась в своей мокрой одежде, вся дрожа и стискивая зубы от холода, стараясь не слишком сильно опираться на державшего ее Родерика. Ей казалось неправильным отнимать щедро отдаваемое им тепло для себя. Кроме того, было бы неправильно навязывать ему свою близость. Вряд ли ему эта близость была приятна. Она охотно поделилась бы с ним своим собственным скудным теплом, но Родерик в нем не нуждался. То ли он разогрелся, работая веслом, то ли сказывалось действие выпитого коньяка, но от него чуть ли не пар шел. Вода стекала по его золотистым волосам, которые он заправил назад пальцами, срывалась каплями с носа и подбородка. Он не обращал на это внимания.

— А к-как… Этторе и принц Эрвин? — спросила Мара.

— Едут следом с Михалом и Труди, которые их подобрали. Этторе всегда был словоохотлив и теперь рта не закрывает, а Эрвин молчит.

— Н-надеюсь, ты доволен.

Он удивленно взглянул на нее.

— А должен быть?

— Как птичка в мае, тра-ля-ля. Ты за-заставил кронпринца проявить свою слабость: стремление победить любой ценой.

— Но признай, если бы он не проявил слабость, если бы играл по правилам и дал моей команде справедливый и равный шанс, он сейчас мог бы диктовать свои условия как человек, способный принять поражение, но не подвергать опасности свою любимую и ее брата.

— Эт-то т-ты выставил там б-баржу?

— По-твоему, я такой черный интриган? Ты считаешь, я на это способен?

— П-пытаюсь понять.

Маре все труднее становилось сдерживать дрожь. Зубы, выбивая дробь, мешали ей говорить. Она крепче стиснула сплетенные на груди руки.

— Кого бы ты предпочла: человека, который пользуется счастливым случаем, или того, кто сам создает для себя счастливый случай?

— П-при чем тут мои предпочтения?

— Ты не забыла, что это я посадил тебя в лодку к Эрвину?

Мара взглянула на него, стараясь различить его лицо в полутьме, разгоняемой только светом наружного фонаря кареты.

— Двойная проверка? П-просвети меня: я вы-выдержала экзамен или провалилась?

— Я убежден, что ты не была в сговоре с Эрвином.

— А ты думал, что была?

— Вы с ним появились сразу друг за другом, — объяснил он извиняющимся тоном.

— Поверить не могу, что ты меня подозревал!

— Не можешь поверить?

Она не верила, но с тревожной ясностью видела, что, хотя он и улыбается, у него все еще есть сомнения.

— Я похожа на пруссачку? — спросила Мара.

— Нет, а теперь, когда я тебя как следует разозлил, ты даже не похожа на вытащенного из воды котенка.

Они въехали во двор Дома Рутении. Родерик вышел из кареты и помог ей выбраться. Но его шутливые слова не обманули Мару. Он не для того бросил ей косвенное обвинение, чтобы ее разозлить. Нет, дело было совсем не в этом.

Мара ожидала, что Родерик подхватит ее на руки и внесет в дом, но он вошел первым, и пока она с трудом взбиралась по ступеням на второй этаж, волоча за собой намокший плащ, ей были слышны сухо отдаваемые им приказы. Она направилась по галерее к своим апартаментам, но на пересечении с анфиладой комнат Родерик преградил ей дорогу.

— В это время ночи в моей гардеробной меня всегда ждет ванна, — сказал он. — Сарус как раз сейчас добавляет горячую воду. Я уступаю ее тебе.

Мысль о горячей ванне показалась Маре неотразимым соблазном.

— Спасибо за доброту, но я подожду, пока мне приготовят ванну в моей гардеробной.

— Я не могу этого позволить. Будь благоразумна.

— Я — само благоразумие. Ты же не пожелал видеть меня в своих апартаментах. Я не стану навязывать тебе мое присутствие.

Прибыли остальные: со двора донесся грохот колес по булыжнику, в вестибюле послышались возбужденные голоса. Родерик осведомился самым любезным и светским тоном:

— Ты предпочитаешь, чтобы тебя перетаскивали с места на место, перекинув через плечо, как мешок с мукой? Я готов услужить, но мне хотелось бы заранее знать, доставит ли это тебе удовольствие.

— Не говори глупостей!

— В таком случае ступай сейчас же ко мне.

В его голосе послышались хорошо ей знакомые властные нотки, часто звучавшие, когда он обращался к членам своей гвардии: обещание скорого возмездия за неисполнение или попытку оспорить его приказ. Было бы ребячеством противостоять его воле просто из упрямства. Мара прекрасно понимала, что, если уж Родерик пожелал видеть ее в своих апартаментах, он вполне способен привести ее туда силой. К тому же, подумала она, хотя ей было неизвестно, что им движет — может быть, чистый альтруизм? — было бы глупо с ее стороны упустить такую возможность добиться поставленной перед нею цели. И наконец, ее снова стала пробирать дрожь.

— П-прекрасно, — сказала она и, высоко вскинув голову, несмотря на предательскую дрожь, двинулась в прихожую, ведущую в его апартаменты.

Гардеробная представляла собой небольшое помещение, примыкавшее к спальне. Эту комнату специально сделали маленькой, чтобы ее легче было обогреть огнем, разожженным в камине. Посреди нее стояла так называемая поясная ванна — бронзовая, облицованная фарфором с рисунком в виде плюща, с высокой спинкой, на которую можно было откинуться. На подставке была выложена толстая махровая простыня, а к краю ванны прикреплена хрустальная мыльница с куском пахнущего сандалом мыла. На кресле рядом с ванной лежал халат темно-синего бархата с белыми отворотами и монограммой на груди. Шесть свечей, горевших в высоком напольном канделябре, составляли все освещение маленькой комнаты.

Мара повернулась, сыпля вокруг себя каплями воды с плаща. Она ждала, что принц оставит ее одну. Вместо этого он закрыл за собой дверь и подошел к ней, не сводя с нее задумчивого взгляда. Мара посмотрела на него с недоумением. Под глазами у нее залегли лиловатые тени от бессонницы и крайней усталости. Он решительно расстегнул на ней плащ, бросил его на пол, потом запустил руки ей в волосы и начал выбирать немногие оставшиеся в них шпильки.

— Что ты делаешь?

— Оказываю услугу.

— Лила мне поможет, если ты пошлешь за ней.

— Будет быстрее, если я сам это сделаю.

Его голос завораживал, тепло камина лишало ее воли. Призвав на помощь самый язвительный тон, Мара сказала:

— В этом нет необходимости.

— Сомневаешься в моем опыте?

— В твоих помыслах.

— Они чисты, как горный снег.

Он провел пальцами, как гребешком, по ее шелковистым черным волосам, расправил их у нее на спине, потом взял ее за плечи и повернул спиной к себе. Она почувствовала, как он нащупывает крючки платья.

Надо его остановить, твердил ей слабый голос рассудка. Она бы так и сделала… если бы могла найти в себе силы. Она его не понимала, не доверяла ему. Он был сложным человеком, с ним трудно было сблизиться, его трудно было по-настоящему узнать. А то немногое, что она успела о нем узнать, пугало ее. И теперь она дрожала не только от холода.

Родерик ловкими, уверенными движениями расстегнул крючки, нежно провел теплыми кончиками пальцев по ее позвоночнику. Ее кожа была так чувствительна, что каждое легкое прикосновение оставляло за собой обжигающий след. Mapa стояла неподвижно, почти ни о чем не думая, словно завороженная, пока не почувствовала, как он дергает за шнуровку корсета.

Она вздрогнула и отшатнулась, но его сильная рука, подобно удаву, обвилась вокруг ее талии, он быстро расшнуровал корсет и завязки, на которых держались нижние юбки. Только после этого он отпустил ее. Она резко повернулась к нему. Прочитав укор в ее глазах, он заметил:

— Непоследовательность — имя тебе, женщина. А может быть, нежная сцена обольщения, имевшая место позавчера, мне приснилась?

— Позавчера эта сцена тебя не прельщала. Что же изменилось с тех пор?

— Ошибаешься. Прельщала, еще как!

Позавчера что-то его удержало. Теперь он перестал сдерживать себя. Что же изменилось за это время? В душе у Мары зародилось подозрение — настолько ужасное, что у нее мурашки пошли по коже. Неужели он узнал правду?

Словно откуда-то издалека донесся стук в дверь спальни. Родерик бросил взгляд в том направлении.

— Это, должно быть, Сарус, — невозмутимо пояснил он. — Я выйду на несколько минут, мне надо с ним поговорить. Когда я вернусь, рассчитываю найти тебя в ванне. Если нет — раздену догола и сам брошу тебя в воду.

Он не шутил: на этот счет у нее не было никаких сомнений. На миг Мара застыла в нерешительности. Гордость и страх боролись в ней с острой потребностью в тепле и жестокой необходимостью завоевать расположение этого человека. Выбора у нее не было. Она торопливо выскользнула из своей промокшей одежды, перешагнула через сочащуюся влагой груду тряпок на полу и забралась в дымящуюся горячей водой ванну. Ее трясло от запоздалого шока. Она села так низко, что вода поднялась ей до плеч. Мокрые волосы поплыли по воде, развернулись веером и образовали что-то вроде черного кружевного занавеса, скрывшего от глаз белые полушария ее грудей. Обхватив себя руками, Мара закрыла глаза и прижалась лбом к коленям. Она сама не догадывалась, до какой степени замерзла, пока не погрузилась в теплую воду, и даже сейчас холод, поселившийся у нее внутри, был сильнее согревающей кожу воды.

— Вот, выпей это.

Подняв взгляд, она увидела склонившегося над ней Родерика. Под мышкой он держал пару сложенных одеял, в другой руке у него был маленький серебряный поднос, на котором стояли две большие серебряные чашки с какой-то дымящейся жидкостью.

— Что это?

— Об этом знают только Сарус и всевышний. Пей.

Одна лишь мысль о чем-то горячем оживила Мару. Она взяла чашку с подноса и поднесла ее к губам. Но стоило ей отхлебнуть глоточек, как она закашлялась. Питье оказалось таким крепким, что у нее перехватило дух. Родерик уже успел отойти от ванны, поставить чашку было некуда, разве что приподняться над краем, представ перед ним обнаженной.

— Можно подумать, — сказала она, задыхаясь, — что сюда намешали все известные в природе крепкие напитки, добавили сахара и подогрели.

— Довольно точное описание моряцкого пунша.

— Забери, — она протянула ему чашку.

— Только пустую.

Мара подумала, не бросить ли чашку на пол, но вместо этого оглянулась на камин, прикидывая расстояние. В чашке столько спирта… славный будет фейерверк.

— Осталась еще моя, — сказал Родерик, в точности угадав ее мысли. — Тебе она нужна больше, чем мне.

— Если это еще одна попытка меня разозлить, она блестяще удалась!

Он посмотрел на ее разгоряченное лицо, заглянул в мечущие искры серые глаза.

— Рад это слышать. Я собирался всего-навсего прогнать простуду.

— В самом деле? А потом? — Мара осторожно отпила еще один маленький глоточек.

— А потом принять ванну. Если, конечно, у тебя хватит сил ее покинуть.

Ответа не последовало. Она обдумывала его слова, потягивая адскую смесь и откинувшись на спинку ванны. Тепло разливалось по ее телу, по рукам и ногам. Страшное напряжение, сковавшее ее, стало постепенно уходить. Но Мара чувствовала себя усталой, страшно усталой. Ее мозг был не в состоянии обдумать внезапную перемену, произошедшую с Родериком. Ей уже было все равно. Он отошел и остановился где-то у нее за спиной. Судя по звукам, она решила, что он добавляет поленья в камин. Пламя трещало и брызгало искрами, наполняя комнату своим теплым светом. К аромату сандалового мыла примешивался стоявший в воздухе густой запах дыма и горячего воска.

Мара вынула мыло из мыльницы, глотнула еще пунша и, поставив чашку в освободившуюся мыльницу, начала мыться. Она плеснула на себя горячей воды из кувшина, чтобы смыть мыло, выполоскала остатки речной воды из волос. Чувствуя, что вода остывает, она не стала задерживаться — взяла купальную простыню и поднялась на ноги.

Родерик наблюдал за ней, прислонившись к каминной полке, смотрел, как вода, искрящаяся в отблесках огня, стекает каскадом по ее стройной спине и по ногам. Волосы, доходившие ей до бедер, плотным шелковистым занавесом облепили ее кожу. Ему и в голову не приходило, что она забыла о нем, просто он подумал, что она смирилась с его присутствием как с неизбежностью и предпочла его не замечать. Такой вывод имел свои преимущества, но его нельзя было назвать лестным.

Осушив свою чашу с пуншем, Родерик отставил ее в сторону, потом взял одеяло, встряхнул его, чтобы разом расправить все складки, и поднес к огню. Когда Мара высушила полотенцем волосы, он подошел к ней и закутал ее в теплое одеяло.

— Спасибо, — не глядя на него, сказала она тихим, лишенным интонаций голосом.

Родерик не ответил. Повернувшись к ней спиной, он стащил с себя сапоги и расстегнул брюки. Мара, пристально глядевшая в огонь, услыхала, как он ступил в ванну и начал мыться. Очень осторожно и медленно она опустилась в кресло у камина и принялась пальцами расчесывать влажные волосы, захватывая и расправляя над огнем целые горсти, чтобы они скорее высохли. Она не обернулась, услышав, как плещется сзади вода. Родерик вылез из ванны. Он воспользовался той же купальной простыней, которую она отбросила. Мара не посмотрела на него и тогда, когда он потянулся из-за спинки кресла за своим халатом. Она слегка вздрогнула, когда он опустился на одно колено рядом с ее креслом и схватил прядь ее длинных, нагретых от камина волос.

— Они уже достаточно высохли.

— Достаточно для чего?

— Чтобы сослужить службу.

Он распрямился со стремительной легкостью и поднял ее с кресла так же просто, как до этого поднимал халат. Мара тихо ахнула, когда он повернулся к дверям и прошел в спальню, неся ее на руках. Здесь тоже горел камин, освещая позолоченный герб высоко над кроватью и белые шелковые складки свисающего с него балдахина. Большая постель была раскрыта. Родерик опустил Мару, все еще закутанную в одеяло, на упругий матрас и сам лег рядом с ней. Он укрыл их обоих стеганой пуховой периной, подоткнул ее с обеих сторон, потом откинулся, опираясь на локоть, и посмотрел на Мару. Выражение его темно-синих глаз невозможно было разгадать.

— Зачем? — задала она, еле шевеля пересохшими губами, тот единственный вопрос, который не переставал ее мучить.

— Я прирожденный шут, существо, состоящее из любопытства и саморазрушения. Какое еще объяснение тебе нужно?

— Боюсь, что этого недостаточно.

— Только не сегодня. Давай отложим их на потом. А сейчас засыпай… Шери.

Когда Мара проснулась, бледное зимнее солнце уже заглядывало сквозь шторы, слабо освещая спальню. Огонь в мраморном камине погас, в спальне было холодно, но громадная, королевских размеров постель, в которой она лежала, все еще хранила его тепло. Однако Мара лежала в ней одна.

Она села, откинув спутанные волосы назад через плечо, потянулась и коснулась прохладной льняной простыни в том месте, где лежал Родерик. Одеяло, в которое он ее закутал, упало, она вдруг почувствовала свою наготу. И ей было все равно, хотя в то же время она ощущала неловкость. Она провела всю ночь в одной постели с принцем, и ничего не случилось. Что же с ней не так, почему она все еще остается нетронутой? Разумеется, она была благодарна, ей совсем не хотелось торопить судьбу. Но она была в достаточной степени женщиной, чтобы почувствовать себя задетой тем, с какой легкостью он противится ее чарам.

Из гостиной до нее донесся какой-то тихий звук. Мара схватила свое одеяло и снова закуталась в него. Через секунду дверь распахнулась, и вошла Лила. Она несла поднос с горячим шоколадом и теплыми булочками. А через руку у нее было перекинуто белье Мары, только что постиранное и отглаженное, и ее гранатово-красное платье. Горничная поставила поднос Маре на колени, а сама принялась раскладывать одежду.

Мара не стала спрашивать, откуда Лиле известно, где ее искать, — слуги всегда все знают. Без сомнения, Родерик, никогда ничего не оставлявший на волю случая, приказал подать ей завтрак и чистую одежду.

— Где принц? — спросила Мара.

— Он уехал, мадемуазель, а куда, я не знаю.

Ей ничего другого не оставалось, как только выпить шоколад, съесть булочки и заняться повседневными хлопотами, сделав вид, что ничего не произошло. Что, в общем, соответствовало действительности.

Мара покинула спальню одетая, с аккуратно заплетенными в косы и уложенными короной вокруг головы волосами. По дороге через гостиную она остановилась, заметив на столе остатки завтрака Родерика и разбросанную утреннюю почту, среди которой были три смятые газеты и куча пригласительных карточек. Среди последних был и конверт из плотной бумаги. Подойдя ближе, Мара вытащила его за уголок из кипы отвергнутых приглашений. Как она и думала, это было приглашение от виконтессы Бозире. Было совершенно очевидно, что Родерик не собирался на этот бал.

Ей надо было что-то предпринять. Весь день она только об этом и думала, ничто не могло ее отвлечь. Известие о том, что прусский кронпринц, беспрерывно чихая от злостного насморка, полученного накануне, покинул Париж навсегда, ее мало взволновало. Она ничуть не расстроилась, узнав, что Джулиана на четыре часа уехала кататься верхом в Булонский лес в сопровождении одного лишь Луки. В кухне разразился скандал, когда вместо заказанной партии телятины доставили требуху, но Мара разрешила проблему, не раздражаясь, почти не вникая в суть. Точно так же ее не заинтересовало прибытие назойливого коротышки с большим узлом в руках, который заявил, что ему нужен Сарус, и два часа совещался о чем-то с мажордомом в апартаментах Родерика. День прошел, вечер плавно перетек в ночь, а ее мысли были заняты только одним: куда отправился Родерик и что он будет делать, когда вернется.

Вернувшись из своей таинственной отлучки, он, во-первых, позвал сестру и долго говорил с ней за закрытой дверью. После этого разговора Джулиана вышла из его апартаментов с побелевшим лицом и плотно сжатыми губами. Она извинилась перед Лукой за то, что заставила его быть своим единственным телохранителем и тем самым возложила на него непомерную ответственность. Во-вторых, Родерик дал знать на кухню, что будет ужинать у себя в апартаментах и что ужин должен быть сервирован на двоих. И в-третьих, он послал за Марой.

Ее сердце взволнованно забилось, когда ей в спальню доложили, что он зовет ее. Неужели час настал? Мара порадовалась, что уже успела принять ванну и сделать вечернюю прическу: взбить волосы наверх и спустить по спине водопад локонов. Она пожалела, что не может надеть какую-нибудь обновку, один из тех прелестных нарядов, которые сейчас висели в шкафу в доме ее престарелой парижской родственницы. То платье, что она надела, было ей к лицу, но ему не хватало преимущества новизны, так как принц уже не раз видел ее в нем.

Однако вздыхать по этому поводу было бессмысленно. И уж тем более сожалеть о прелестном кружевном белье, сделанном для нее монашками в Новом Орлеане. Вполне возможно, Родерик просто хочет, чтобы она составила ему компанию за ужином.

Ужин был сервирован в салоне на маленьком столике, пододвинутом к камину. По обе стороны от него стояли стулья. В огне камина поблескивали винные бокалы, отсвечивало золотисто-красным сиянием начищенное столовое серебро. Родерик стоял у стола, стиснув руки за спиной и слегка расставив ноги. Его мундир, отделанный золотой тесьмой, был безупречно чист и прямо-таки светился белизной. Волосы у него были влажные и золотистым вихром свисали на лоб: видимо, он совсем недавно принял ванну. Он задумчивым взглядом следил за ее приближением.

— Я сказал Сарусу, что мы сами себя обслужим, — сказал он, отодвигая для нее стул. — Ты не против?

— Вовсе нет.

Мара бросила на него быстрый взгляд, и ее вдруг пронзило странное ощущение: она осталась с ним наедине в этом крыле здания, где, кроме них, никого не было. Остальные собрались в парадной столовой, расположенной довольно далеко от апартаментов принца. Но даже если бы она закричала, вряд ли кто-нибудь пришел бы на ее крик. Для них она была никем, женщиной без имени, а вот мужчина, сидевший напротив нее, был их повелителем. Мурашки пробежали по ее коже, когда она вспомнила, как он завернул ее в одеяло и нес на руках. И опять, как уже не раз бывало раньше, Мара спросила себя, нет ли у нее хоть малой толики того дара, которым была наделена ее мать: способности читать чужие мысли. В этот момент ей хотелось бы думать, что нет.

Родерик с удовлетворением отметил эту небольшую предательскую дрожь. Может быть, эта женщина и не была невинной овечкой, но она явно не привыкла к общению с мужчиной наедине. Вчера он чуть не поддался порыву силой затащить ее к себе в постель и не отпускать, пока она не сознается, кто она такая и что ей нужно. Но это было бы неразумно. Он признал, что этот порыв был вызван прежде всего разочарованием и страстным желанием, и сдержался. Существовали иные, куда более тонкие и изощренные способы достичь той же цели. Правда, они требовали более долгого времени, но он никуда не спешил.

Мара. Мари Анжелина Рашель Делакруа, гостья во Франции, остановившаяся в доме у дальней кузины. Состоит в дружеских отношениях с де Ланде, человеком, наделенным непомерными амбициями и весьма гибкими представлениями о лояльности. Никаких других сведений в отчете Луки, сделанном накануне, не содержалось. Причина, по которой к нему подослали именно Мару, была очевидна: она крестница его матери. Де Ланде явно решил воспользоваться этой родственной связью. А вот какой цели он при этом хотел добиться, оставалось неясным. И почему Мара согласилась стать орудием в его руках? И то и другое вскоре предстояло выяснить.

Мара ела и пила машинально, не чувствуя вкуса. Поддержать разговор она тоже не могла. Ей нечего было сказать человеку, сидевшему напротив нее за столом. Он держался замкнуто, был погружен в собственные мысли, но ей казалось, что ни одно ее движение, даже самое незаметное, не укрывается от его взгляда. Ей было не по себе.

Закончив ужин, Родерик бросил на стол салфетку. Мара еще несколько минут пыталась делать вид, что ест, но в конце концов положила вилку. Родерик ласково улыбнулся:

— Ты совсем ничего не съела.

— Я не голодна.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Может быть, какие-нибудь последствия… несчастного случая?

— Нет, ничего такого нет.

— Прекрасно. — Он встал и протянул ей руку: — Идем, я хочу кое-что тебе показать.

Его теплые пальцы твердо сжали ее руку. Распахнув перед ней дверь, он провел ее в спальню. Мара сделала несколько шагов по комнате и остановилась. Глаза у нее округлились.

Воздух в спальне, разогретый пылающим камином, был напоен ароматом пармских фиалок. Лиловато-синие цветочки были повсюду: в вазочках на каминной полке, в плоских, заполненных мхом серебряных чашах на низком столике и просто на полу. Но больше всего фиалок было приколото к новому пологу из прозрачного фиолетового шелка, свисавшему над кроватью, и разбросано по кремовым шелковым простыням. На спинке кресла была аккуратно выложена белая ночная рубашка, плетенная из тончайших, как паутина, и столь же прозрачных кружев, а на пуховой подушке в шелковой наволочке с монограммой, стоял обтянутый лиловым бархатом футляр в форме устричной раковины с эмблемой Фоссена — самого прославленного и дорогого парижского ювелира. Футляр был открыт и демонстрировал свое содержимое: бриллиантовый гарнитур — ожерелье, браслет и серьги — на ложе белого бархата.

— Что это? — спросила Мара, повернувшись к Родерику.

— Наивность, тем более притворная, сейчас не в моде. Ты не можешь не видеть, что это не что иное, как сцена обольщения.

— Моего или твоего? Я вынуждена задать этот вопрос из-за того, что произошло между нами раньше.

— Выбирай, что тебе больше по вкусу, — ответил он с невинной улыбкой.

Она судорожно сглотнула.

— Мне казалось, ты твердо решил мне отказать ради моего же собственного блага.

— Капитуляция — это такая заманчивая роскошь, особенно редкостная для меня. Я передумал.

— Непоследовательность — имя тебе, мужчина?

Удар попал в цель, причем проник глубже, чем она предполагала. И тем не менее настороженность Мары порадовала Родерика: она оказалась сильным противником. Кроме того, ей удалось выбить его из колеи: давно уже миновало то время, когда он не был уверен, как наилучшим образом разрешить ситуацию с женщиной.

— Я хочу тебя, — честно признался он, глядя на нее открытым взглядом из-под золотистых ресниц. — Нужна ли более веская причина?

Она тоже хотела его, и боль этого желания стала оружием, направленным против нее. Однако чувством, заполнившим в эту минуту ее душу, вытеснившим все остальные, было сожаление. Она-то восхищалась проявленной им щепетильностью, силой воли, самопожертвованием, а он взял и отодвинул все это в сторону. И теперь она остро переживала потерю.

— Я жду твоего решения.

Обольстить или быть обольщенной? А есть какой-то другой выход? Мара его не находила. О, она могла бы сдаться на милость принца, броситься, фигурально выражаясь, перед ним на колени и умолять о помощи. Он проявил бы понимание, в этом она не сомневалась, но вряд ли стал бы действовать. Он мог решить, что немедленная расправа над врагом важнее, чем безопасность старой женщины. У Родерика было множество обязанностей, а она была участницей заговора против него, хотя о деталях этого заговора не имела ни малейшего представления.

Мара не думала, что он попытается силой овладеть ею, если она решит ему отказать, но твердой уверенности в этом у нее не было. В нем ощущалась беспощадная решимость, лишавшая ее чувства уверенности. Но даже если бы она не зашла с принцем слишком далеко, угроза де Ланде толкала ее вперед. До бала осталось совсем мало времени. Надо действовать.

Ей стоило только придвинуться ближе, прикоснуться к нему, и дело было бы сделано. Но что-то ее удерживало. Дело было не в страхе, не в боязни физической близости, не в стеснительности и не в целомудрии, хотя все это она ощущала. Нет, ее смущало как раз неотразимое обаяние принца, проистекающее из его природной грации, силы, разящего, как молния, ума. За последние дни ей не раз приходилось видеть, как расчетливо и хладнокровно он использует свои чары в качестве оружия против других людей. Она боялась этого обаяния и не доверяла Родерику. Но еще меньше она верила в собственные силы, в свою способность оградить себя от него. Она прекрасно сознавала, что, хотя Родерик предоставил ей право выбора, его собственная беспристрастность была не более чем позой. Он твердо вознамерился соблазнить ее. Зачем ему это нужно? — вот что она хотела бы знать. И может ли она его остановить? Удастся ли ей устоять перед его чарами и подчинить его своей воле?

Родерик не стал дожидаться ее ответа: обошел кровать и взял с подушки обитый бархатом ювелирный футляр. Поставив футляр на ночной столик, он вынул великолепное бриллиантовое ожерелье, переливающееся холодным блеском.

Мара отступила:

— Нет, не надо.

— Боишься?

— Нет, — неуверенно и тихо ответила она.

Он надел колье ей на шею, скрепил застежку.

— Если боишься, помни: решиться — значит преодолеть страх и жить.

— В таком случае мне остается только решиться.

Ожерелье холодной тяжестью давило ей на грудь. Что это, подкуп? Если так, она не может позволить себе обижаться. Он был близко, так близко! Стоило ей повернуться, и она оказалась бы в его объятиях. Надо это сделать, просто необходимо. Но как? Он принц крови. Сила и власть, блеск и лоск титула — все на его стороне. Уверенный в себе, окруженный гвардией, которая беспрекословно подчинялась его приказам, он казался почти божеством. Неужели и он подвержен обычным мужским желаниям и слабостям?

Мара старалась бодриться, но ей было страшно. Это был не просто страх перед неизбежной физической близостью, хотя и его было бы довольно, но еще больше она боялась того, как сближение с принцем повлияет на ее ум и душу. В том, что повлияет, у нее сомнений не было. Ей даже казалось, что она может погибнуть, как в древних мифах погибали простые девушки, на свою беду, спознавшиеся с языческими богами.

Существовал лишь один способ преодолеть этот безрассудный страх. Повернувшись, как заводная кукла, она подняла руки и положила ладони на хрустящую крахмалом белую ткань его мундира. Ее пальцы скользнули выше. Его грудь бурно вздымалась от внезапно участившегося дыхания. Он схватил ее за локти, притянул ближе к себе. Она подняла взгляд и уже не смогла оторваться от его глаз, полыхавших синим огнем. Увидев этот огонь, она поняла, что он одержим чисто человеческими, мужскими желаниями, хоть он и принц.

Он наклонил голову в золотых кудрях, его губы нежно коснулись ее губ. Она слепо придвинулась ближе. Его ладони скользнули вверх по ее рукам, по спине, обхватили лопатки. Поцелуй стал глубже. Сердце Мары отчаянно билось, кровь стремительно бежала по жилам, дыхание пресеклось у нее в горле. Она прижалась губами к его губам, отвечая на поцелуй. Вкус его губ был сладок до боли, соблазнителен, как сам грех. Она обвила руками его шею, провела пальцами по коротким золотистым завиткам у него на затылке. В голове у нее не было ни единой мысли, осталось только острое наслаждение бесконечно затянувшейся минутой.

Его пальцы у нее на спине нащупали крючки платья. С тихим щелкающим звуком крючки стали расстегиваться один за другим. Легкий озноб тревоги прошел по телу Мары, но она подавила его, сосредоточившись на игре мускулов на спине у Родерика, пока он расстегивал ее платье. Ей хотелось прикоснуться к его обнаженной коже. Это желание шокировало ее, но противиться ему она не могла. Положив руки ему на грудь, она начала с бережностью ученого, проводящего опасный опыт, расстегивать обшитые сутажом крючки его мундира.

Шалли и батист, сукно и лен… Их одежды с еле слышным шелестом, похожим на вздохи, одна за другой падали на ковер, перемешивались, образуя горку. Наконец они остались совершенно обнаженными в золотом свете камина и свечей. Их тела блестели, голова кружилась от запаха фиалок, от неутоленного желания и еле сдерживаемых чувств.

— Ах, Шери, ты сон, который мечтает увидеть любой мужчина. Господи, прошу тебя, не дай мне проснуться, — сказал Родерик и загасил свечи.

Так кто же кого соблазняет? И так ли это важно? Важно, разумеется, но не так, как охватившее их желание. Мара подошла к постели, оперлась согнутым коленом об усыпанное цветами ложе и опустилась среди фиалок на шелковые простыни поверх пухового матраса. Родерик последовал ее примеру. Он приподнялся на локте и положил руку ей на живот, легко охватив узкое пространство своими длинными мозолистыми пальцами, привыкшими перебирать струны музыкальных инструментов и сжимать шпагу.

Родерик долго изучал в неярком свете, падавшем от камина, лицо Мары, потом, стараясь как можно дольше удержать ее взгляд, наклонился и лизнул розовый сосок, обвел его своим теплым языком, осторожно втянул его в рот, осыпая поцелуями весь белый упругий холм с заострившейся от чувственного наслаждения розовой вершиной, он проложил дорожку ко второй груди и проделал с ней тот же ритуал. Потом его губы прошлись по ложбинке между ними, отодвинули в сторону ожерелье, его язык обвел нежную ямочку у основания горла. Он проверил беспорядочно и бурно бьющуюся жилку у нее на шее, задержался на ней, словно завороженный силой и частотой ее биения, его губы скользнули вверх к подбородку и опять овладели ее ртом. Он исследовал языком манящие глубины рта, а между тем его рука накрыла заветный маленький холмик у нее между бедер.

Мара затаила дух и замерла, ощутив первое прикосновение. Причин для тревоги не было: она чувствовала лишь легкое и осторожное нажатие одного пальца. Но странное колдовское чувство пробудилось в ней и устремилось к самой сердцевине ее естества. Она невольно шевельнула бедрами, прижимаясь к его руке, и он начал легко и бережно ласкать ее.

Она была поражена и даже немного испугана незнакомыми ощущениями. В один миг ее охватило томное внутреннее тепло, она нежилась в его великолепии, ей казалось, что ее тело как будто отделилось от нее, что оно светится и даже звенит от напряжения. Ей не верилось, что она может испытывать столь острое наслаждение, занимаясь тем, что должно было считаться грехом. Крепко зажмурив глаза, издавая горлом тихие, невнятные стоны, Мара повернулась к Родерику. Он продолжал ласкать ее, его пальцы двигались бережно, но неустанно, а у нее все мышцы стало сводить судорогой, соски под его дразнящими губами превратились в тугие бутоны, полные напряженного ожидания.

Наслаждение прокатилось по ее телу волнами. Она думала, что больше не выдержит, но оказалось, что это только начало. Его движения стали смелее, он был по-прежнему осторожен, но забирался все глубже у нее между бедер. Она почувствовала легкое жжение.

Родерик замер. Краем сознания Мара поняла, что он наткнулся на преграду ее девственности… или на то, что от нее осталось после грубых и неумелых действий Денниса Малхолланда. Неужели для него это что-то значит? Не может быть. Для нее самой в эту минуту собственное целомудрие не значило ровным счетом ничего. Торопливо нащупав его руку, Мара вновь прижала ее к себе, в то же время пододвигаясь ближе к нему, охваченная неудержимым желанием.

— Не останавливайся, — шепнула она. — О, прошу тебя, продолжай.

Ее плоть, там, где ее касалась его рука, была горячей и влажной. Он проник глубже, осторожно скользя, поглаживая, нажимая, и она застонала, ее голова заметалась по подушке. Она таяла душой и телом, как расплавленный воск. Желание ощутить его внутри себя стало отчаянным и нестерпимым. Она мечтала прижаться к нему всем телом, всеми изгибами и выпуклостями, словно таким образом могла сделать его частью себя самой.

Руки у него задрожали, и Мара поняла, какую цену ему приходится платить за бережную заботу о ней, за внимание к ее чувствам. Для него такое поведение было естественным, он не старался специально для нее, но все равно она была ему благодарна.

Опустившись ниже на постели, Мара положила руку на его литое бедро и притянула его к себе. Это было недвусмысленное приглашение.

Он вошел в нее медленно, толчками, постепенно заполняя узкое лоно твердой пульсирующей плотью. Она тихонько ахнула, когда он преодолел преграду, и он еще нежнее и крепче прижал ее к себе. Мгновенная огненная боль утихла чуть ли не прежде, чем началась. Почувствовав, что Мара расслабилась, выдохнула набранный в легкие воздух, Родерик начал двигаться внутри ее. Древний, как сама земля, ритм вел его за собой. Она поднималась вместе с ним, крепко прижимаясь к нему, забывшись в экстазе. Ничем не связанные, слившиеся воедино, они парили высоко-высоко в золотистом сиянии камина, а потом вместе опустились в темноту.

Огонь догорел и превратился в подернутые пеплом тлеющие уголья. В комнате стало прохладно, но Родерик не потянулся за одеялами. Он полулежал в постели, опираясь спиной на изголовье, и смотрел на утомленную любовью женщину, крепко спавшую рядом с ним. Он-то думал, что, стоит ему залучить ее в свою постель, как все станет ясно и понятно, но ошибся. Его ноздри все еще трепетали от ее запаха, он ощущал во рту ее вкус, напоминавший какой-то экзотический нектар, воспоминание о прикосновении ее нежной кожи осталось с ним навек. Несколько часов подряд он раз за разом наслаждался ее объятиями, ее удивительной пылкостью и чуткостью. И все же он не был удовлетворен. Она ускользала от него. И ему это не нравилось.

Невинная искусительница. Кто бы мог подумать? Родерик до сих пор не мог поверить, хотя сам обнаружил доказательства. У него возникло странное чувство, когда он понял, что был у нее первым, что она по собственной воле сделала ему такой подарок. Он чувствовал себя польщенным, униженным и возбужденным одновременно, но его не покидала настороженность. Она действовала не без умысла, это точно. В противном случае все это не имело бы смысла. Он смотрел, как сверкают бриллианты в подаренном им ожерелье, как они переливаются всеми своими гранями. Даже в тусклом свете они были ослепительны и составляли поразительный контраст с ее обнаженной кожей. И в то же время они казались грубыми — наглые, блестящие побрякушки. Ей не подходил такой подарок. Зря он вообще предпринял попытку соблазнить ее демонстрацией богатства, но он рассчитывал таким образом кое-что узнать. У него ничего не вышло, и теперь он терялся в догадках. Почему она взяла ожерелье? Почему не бросила камни ему в лицо? В глубине души он ждал именно этого.

Родерик тихонько выругался себе под нос. Он позволил ей взять над собой верх. Впредь надо быть осторожнее.

Мара зашевелилась, открыла глаза. Она села в постели и посмотрела на него в полутьме.

— Девственность представляет собой великую ценность для некоторых, но не для всех. И все же меня разбирает любопытство. Почему ты мне не сказала?

— Я… думала, это не имеет значения ни для кого, кроме меня самой.

— Ты думала, я не проявлю интереса?

— А с какой стати тебе проявлять интерес? Разве что пополнить список своих побед?

— Это, — тихо сказал он, — недостойное утверждение.

— А по-моему, это спорный вопрос, — она отвернулась от него, нащупала пуховое одеяло и натянула его на себя.

— Вопрос прояснился бы, если бы в самом скором времени здесь появился разгневанный отец или жених и набросился бы на меня.

— Это крайне маловероятно.

Слова прозвучали приглушенно. Мара вспомнила о своем отце. Он был далеко, в Луизиане, и ничем не мог ей помочь.

Уклончивый ответ рассердил Родерика. Он схватил ее за плечи, развернул лицом к себе, навалился всем телом на её теплое обнаженное тело.

— Почему? — потребовал он сквозь стиснутые зубы. — Почему?

— Я не знаю! — сквозь слезы воскликнула Мара. — Откуда мне знать? Зачем ты спрашиваешь? Это безумие!

Его гнев угас так же быстро, как и вспыхнул. Он лег на спину, увлекая ее за собой, чтобы она оказалась сверху. Фиалка запуталась в ее волосах, он протянул руку и освободил цветок, провел лепестками по ее нежным губам.

— Безумие, говоришь? — спросил он задумчиво. — Что ж, может быть, я и впрямь сошел с ума.

Снова стремительно перевернувшись вместе с ней, он наклонил голову и своим ртом смял цветок, все еще прижатый к ее губам.

10.

Слабый свет зимнего солнца, просачиваясь сквозь витражные стекла, отбрасывал размытые розовые и аквамариновые пятна на пол главной галереи. Здесь никого не было, кроме Мары. Родерика пригласили на какую-то встречу при дворе. Остальные под разными предлогами разошлись кто куда. Никаких гостей к вечеру не ждали. Ей бы радоваться, что у нее появилось хоть несколько часов для себя, но вместо этого она чувствовала себя покинутой.

Однако ей требовалось время на раздумье. Теперь ее план может осуществиться. Она достигла поставленной перед собой цели, теперь надо воспользоваться своим преимуществом. Беда была в том, что Мара никак не могла сосредоточиться на том, что предстояло сделать.

Она до сих пор не слишком задумывалась над тем, как ей убедить Родерика принять приглашение на бал виконтессы Бозире. Сначала ей надо было соблазнить его, и эта задача сама по себе представлялась такой сложной, что дальше в будущее она не заглядывала. Теперь это будущее настало, и она не знала, что делать. Вопреки бойким уверениям де Ланде, твердившего, что Родерик все для нее сделает, стоит ей только затащить его в постель, Мара ясно видела, что ее влияние на него ничуть не возросло. Принц находил ее желанной — после вчерашней ночи в этом не осталось сомнений, — но было бы нелепо думать, что он позволит ей диктовать, куда ему идти.

Мысль о том, что ей придется каким-то образом заставить Родерика подчиниться ее желанию, используя то, что произошло между ними накануне ночью, причиняла Маре боль. Она чувствовала себя продажной женщиной. Казалось, она предала не его, а себя, свою внутреннюю сущность.

Ночь, проведенная с Родериком, стала для нее откровением. Ей и во сне не снилось, что она способна забыть обо всем и испытывать столь всепоглощающее наслаждение. Мара получила бесценный подарок, который будет запятнан, если она воспользуется нежданно обретенной властью над ним для достижения корыстной цели.

Однако ей придется воспользоваться своей властью. От этого никуда не убежать. Здоровье и жизнь бабушки Элен зависят от нее. Она должна это сделать.

Но как? Как ей хотя бы заговорить о бале? Ведь предполагается, что она вообще ничего о нем не знает! Какую причину, какой довод привести принцу, чтобы убедить его поехать на бал? Как заставить его взять ее с собой, если у нее нет никакого официального статуса и в приглашении она не упомянута? Легко де Ланде рассуждать о светских мероприятиях, на которые знатный вельможа может прийти с любовницей, ее собственное впечатление о французском обществе подсказывало ей, что присутствие короля Луи Филиппа потребует большей умеренности в поведении даже от такого непредсказуемого человека, как Родерик, принц Рутении.

У нее разболелась голова от этих мыслей. Что же ей делать? Может, лучше дождаться подходящего момента, когда он будет особенно уязвим, например, когда они будут вместе в постели, и с грустным вздохом заговорить о блестящих светских раутах, о которых она слыхала, но не помнит, доводилось ли ей видеть хоть один из них своими глазами? Может, ей потупить ресницы и трогательно умолять его о чести посетить такой бал под руку с принцем крови?

Она не могла это сделать.

Она могла бы, пожалуй, косвенно намекнуть, что выезд в свет даст ей возможность быть узнанной, и тогда разрешится вопрос, кто она такая. Да, это прозвучало бы правдоподобно… нет, это просто-напросто было бы правдой. Но сумеет ли она все это выговорить и не покраснеть до корней волос от стыда? Сказать так, чтобы не вызвать подозрений у Родерика? Она в этом сомневалась.

Внизу раздался стук дверного молотка. Мара торопливо прошла по галерее в частные апартаменты, а навстречу ей пробежала горничная, спешившая спуститься по лестнице и открыть двери визитеру. Послышались голоса и звук шагов. Через несколько минут горничная вошла к Маре.

— Это господин Бальзак, мадемуазель Шери. Я сказала ему, что принца нет дома, но он хочет поговорить с вами. Я провела его в гостиную.

Мара поблагодарила девушку, поправила волосы и направилась по галерее в парадную гостиную, где дожидался знаменитый писатель. Лакей отворил перед ней высокие двойные двери, и она улыбнулась ему, прежде чем войти. Бальзак стоял в дальнем конце гостиной, повернувшись спиной к огню, разведенному в камине. Он взял марокканский апельсин из вазы на столике и ел его, как яблоко, — вместе с кожурой.

— Простите, что не целую вашу руку, мадемуазель, — проговорил он с искренней улыбкой, — но я весь липкий от сока.

— На столе не было фруктового ножа? Извините меня, пожалуйста. Я немедленно позвоню, чтобы его принесли.

— Нет-нет, умоляю вас, не делайте этого! В этом нет нужды. Все, что доставляет нам наслаждение, становится еще прекраснее от небольшого привкуса горечи.

— Но без сомнения…

— Это не только моя теория. Мой друг Гюго иногда съедает скорлупу омара вместе с мясом. Он проделывал это у меня на глазах. Подумайте только, какие челюсти, какие зубы! Великолепно! — И он откусил еще один крупный кусок апельсина, с азартом перемалывая косточки.

— Как вам будет угодно, — сказала Мара, опускаясь на кушетку. — Я уверена, принц будет очень огорчен, когда узнает, что разминулся с вами.

— Принц необыкновенно обаятельный человек и превосходный собеседник, но на вас смотреть гораздо приятнее, мадемуазель.

Это была всего лишь любезность, и Мара восприняла ее именно так, не впав в досадную ошибку. Она спросила писателя о его работе и с сочувствием выслушала его рассказ о выходящих из повиновения строптивых персонажах, бессонных ночах и пьющих из него кровь издателях. Под этой грубой, неотесанной внешностью кроется тонкая душа, решила Мара. Прочитав несколько его романов, она была поражена тем, как глубоко он понимает женщин. Она сказала ему об этом.

— Как вы добры! Как добры! Они приходят ко мне — эти женщины, о которых я пишу, — подобно видениям страсти в ночи. Женщины живут страстями, любовью. Они не поглощены собой, в отличие от мужчин, и способны к преображению. Страсть может преобразить их жизнь, даже их тело. В мире имеет значение не то, что делают мужчины, а то, что создают женщины. Они создают семью из своей огромной, необъятной любви.

— Как удивительно слышать такое от мужчины.

— Все мужчины это знают. Хотя бы те, кто не слеп, — простодушно признался Бальзак. — Что такое брак, если не попытка мужчины обуздать эту огромную любовь ради своих нужд, ради своей собственной пользы?

— Да, — согласилась Мара, и тут ее вдруг осенило. — Господин Бальзак, — продолжала она, — вы как никто знаете Париж и парижан. Как вы думаете, принцу было бы дозволено привезти свою любовницу, ну скажем, на бал виконтессы Бозире?

— Неужели вам хочется туда попасть? Это собрание обещает быть смертельно скучным.

— Я говорю серьезно.

— Вот как. — Он понимающе кивнул, доел свой апельсин, вытер руки носовым платком и сел рядом с ней на кушетку. — Должен вас огорчить, это не мой круг. У меня, конечно, есть друзья среди аристократов, но я не вращаюсь в этих сферах. Вы разочарованы?

Мара пропустила вопрос мимо ушей.

— Но вы пишете о них с таким же знанием дела, как и о беднейших жителях Парижа. Вы должны знать, что разрешено, что считается приличным.

— Аристократы, бесспорно, позволяют себе куда больше свободы действий, чем буржуазия. Третье сословие всегда действует с оглядкой на общественное мнение.

— Это не ответ, — строго заметила Мара, не сводя с него глаз.

Он вздохнул.

— Вы трудная женщина. Да, я полагаю, принц мог бы взять вас с собой, если бы захотел. Ведь вы не знаменитая куртизанка. Он с легкостью мог бы выдать вас за дальнюю родственницу, если бы возникла необходимость представить вас, например, королю.

— Боже упаси! — воскликнула Мара.

— Такой риск есть. — Бальзак пожал массивными плечами. — Но почему вы задаете такой вопрос мне? Почему не хотите спросить самого принца?

— Мне не хотелось беспокоить его попусту. Я хотела сначала узнать, возможно ли это.

Бальзак взял ее руку и поднес к губам.

— Я уверен, он не сочтет любую вашу просьбу беспокойством, мадемуазель. Неужели вы думаете, что он мог бы вам отказать?

— Запросто, — сухо ответила Мара.

— Вы его боитесь? — хмурясь, спросил Бальзак.

— Нет-нет. Но трудно бывает просить о чем-то для себя важном, вы не находите?

Она сказала слишком много и поняла это в ту же минуту, как слова сорвались с ее губ. Но, может быть, он не придаст этому значения?

— Вам не хочется, чтобы это выглядело так, будто вы оказываете свои милости в обмен на… привилегии.

— Я знала, что вы поймете, — кивнула Мара, стараясь говорить беспечно, но тут же изменила тему разговора, не дав ему развить свою мысль.

Они говорили о самых разных вещах, время летело незаметно. Один за другим вернулись все гвардейцы, а вслед за ними и Джулиана. Она выглядела сногсшибательно в костюме для верховой езды, состоявшем из черной юбки со шлейфом и черной бархатной блузы с серым крестом, вышитым на груди тесьмой, в стиле черных и серых мушкетеров Людовика XVIII. Поверх блузы был надет красный жакет, а на голове у принцессы красовалась шляпка с перьями, сделанная в форме скакового шлема. Ее сопровождали два поэта, чьи имена потонули в общем шуме, и разобиженный на весь белый свет граф, ходивший за ней повсюду с видом пса, охраняющего от посягательств особенно лакомую сахарную косточку. А еще через несколько минут в гостиную вошел Родерик. Он улыбнулся Маре с другого конца комнаты и отсалютовал ей бокалом вина, который поднес ему слуга.

Мара была рада, что он не сделал попытки подойти к ней. Она не видела его с раннего утра; она спала, когда он оставил ее. Что ему сказать, когда они сойдутся лицом к лицу, она представить себе не могла.

После ночи, проведенной с принцем, Мара чувствовала себя внутренне изменившейся. Были и физические перемены — тут и там болело, ныло, саднило, — но она не обращала на это внимания. То, что с ней произошло, казалось таким естественным, таким правильным, совсем непохожим на ужасное испытание, которого она ожидала, основываясь на подслушанных в детстве разговорах и на собственном неприятном опыте с Деннисом. И все же она чувствовала себя изменившейся, в каком-то смысле даже запятнанной. Она стала любовницей принца. Многие подозревали это, теперь это стало правдой. Никогда она не думала, что станет чьей бы то ни было любовницей.

Прибыли новые гости, в гостиной собралась целая толпа. Помня о своих обязанностях домоправительницы и хозяйки салона, Мара позаботилась о прохладительном и закусках для всех. Джулиана, демонстрируя истинно королевскую воспитанность, ходила по гостиной, обмениваясь любезностями с визитерами. Точно так же вел себя и Родерик.

Затем, словно повинуясь какому-то невидимому сигналу, гости начали расходиться: час утренних визитов подошел к концу. Бальзак попрощался, следом за ним ушли оба поэта и граф. Гвардия отступила в длинную галерею, которую считала своей резиденцией. В гостиной осталась одна только Джулиана, когда Родерик опустился на кушетку рядом с Марой.

— До моего сведения дошло, — начал он, — что больше всего на свете ты мечтаешь посетить бал виконтессы.

Мара бросила на него быстрый взгляд, чувствуя, как предательская краска заливает щеки. Она была совершенно не готова к этому разговору.

— Я… полагаю, тебе сказал мсье Бальзак.

— Это было весьма любезно с его стороны. Но он почему-то был уверен, что я буду рад услышать, как наилучшим образом доставить тебе удовольствие.

— Он, разумеется, ошибся.

— Ну почему ты так решила? Даже валаамова ослица однажды изрекла истину. Я считаю, что он был совершенно прав, хотя и не понимаю, с какой стати я должен выслушивать проповеди о тонкой женской натуре и о священной обязанности мужчин исполнять заветные женские желания. Не понимаю, почему о твоих желаниях я должен узнавать от него. — Откинувшись на спинку кушетки, Родерик вытянул перед собой длинные ноги и скрестил руки на груди. — Почему ты сама не могла мне сказать?

— Я… даже не знала, что это возможно.

— Оноре мне так и сказал. Вопрос в другом: почему этот бал кажется тебе таким привлекательным?

Мара беспомощно развела руками:

— Это будет великолепный придворный бал.

Тут к ним подошла Джулиана и села, широким жестом расправив шлейф своей амазонки.

— Разумеется, бал кажется Шери привлекательным! А почему бы и нет? Там будет король и все сиятельные лица Парижа. К тому же с тех самых пор, как ты подобрал Шери на обочине проселочной дороги, она только и делала, что ишачила на тебя. Неудивительно, что ей захотелось развлечься.

— Какая жалость, — вздохнул Родерик, бросив убийственный взгляд на сестру, — что Луи Филипп в прошлом году уже устроил брак между герцогом Монпансье и инфантой Марией Луизой! Монпансье был бы как раз подходящим женихом для тебя. Впрочем, граф Парижский тоже подойдет. Правда, он несколько молод, ему всего семь лет, но зато он наследный принц, и это искупает все остальные недостатки. Надо будет переговорить с отцом: для тебя это будет блестящая партия. После отъезда Эрвина тебе нечем заняться, вот ты и вмешиваешься в разговоры, которые тебя не касаются.

Джулиана воинственно подняла бровь.

— На твоем месте я бы поостереглась заговаривать с отцом о браках. Как бы он не начал сватать подходящую принцессу для тебя.

— Этот дамоклов меч несколько заржавел. Отец составляет список невест для меня с тех самых пор, как я появился на свет.

— До сих пор тебе удавалось избежать династического брака без любви, удела всех принцев, но эта участь тебя еще настигнет. Как и этот бедный малыш граф Парижский, ты тоже наследный принц.

— Твоя забота меня просто подкупает. Может быть, ты все-таки соизволишь оставить нас и дашь мне тихо и мирно побеседовать с Шери?

— Чтобы ты убедил ее, что поездка на бал ей вовсе не нужна? Не надейся. Мне самой что-то вдруг захотелось музыки и танцев. Тут у вас слишком скучно. Я уверена, что выход в свет пойдет на пользу Шери, и — кто знает? — вдруг на балу будет кто-то, способный разрешить для тебя загадку дамы без имени.

— Предел моих мечтаний, — ответил ее брат самым бесстрастным тоном.

— На случай, если ты не поняла, — Джулиана повернулась к Маре, — объясняю: это называется капитуляцией. Так, что же мы наденем на этот бал? Решать надо немедленно и тут же отправляться к портнихе, если мы хотим, чтобы наряды были готовы вовремя.

Все оказалось даже слишком просто. Мара готовилась пустить в ход все свои чары, призвать на помощь все возможные доводы, даже умолять. Вместо этого согласие принца было добыто без всяких усилий. Она этого хотела, ей только это и было нужно, она любой ценой собиралась этого добиться. Легкость одержанной победы не воодушевила, а, напротив, насторожила ее.

Это было не похоже на Родерика: так быстро изменить свое решение. Он не собирался принимать приглашение на бал. Она не могла поверить, что он пошел навстречу ее желаниям просто ради ее объятий или в угоду сестре. Но какую цель он преследовал?

Она хотела бы посмеяться над своими страхами, уверить себя, что никакой скрытой цели у него нет, что созданный ею образ человека, наделенного сверхъестественной проницательностью, всего лишь иллюзия, но никакие уговоры не помогали. Мара не могла избавиться от подозрения, что это не она заманивает принца в ловушку, а он ее.

Поездка за покупками увенчалась успехом. Мара боялась, что Джулиана захочет обратиться к мадам Пальмире, и настояла, чтобы первым делом их отвезли в магазин тканей Гажлена, а оказавшись там, попросила пригласить продавца по фамилии Уорт. Она намеревалась посоветоваться с ним о выборе тканей, но еще больше ей хотелось познакомить Джулиану с его взглядами на излишества современных фасонов.

Уорт ее не подвел. Он извлек на свет божий великолепный атлас цвета морской волны для Джулианы, буквально высекавший искры из ее глаз, и набросал эскиз изящного платья с удлиненным лифом. Такой фасон подчеркивал ее царственно высокий рост и красоту фигуры, не утяжеляя ее пышными бантами, розетками, кружевными оборками и нашивками из искусственных цветов.

Для Мары он выбрал нежнейший китайский шелк — белый, чуть розоватый на сгибах — и предложил искусно задрапированный лиф, благодаря которому ее тонкая, восемнадцать дюймов[11] в обхвате, талия казалась еще тоньше. Кроме того, он рекомендовал портниху, бывшую белошвейку, которой можно было доверить раскрой дорогих тканей, и заверил, что она исполнит заказ в срок. По настоянию Джулианы, он продал ей несколько перьев белой цапли — их предстояло покрасить в цвет платья и использовать как головное украшение, — но убедил Мару, что ей ничего не нужно вплетать в волосы, кроме одного-двух розовых бутонов. Когда англичанин с поклоном проводил их к выходу из магазина, очарованная Джулиана пообещала непременно заглянуть к нему еще раз.

Они вернулись в карету, и Джулиана приказала отвезти их к знаменитому сапожнику, специалисту по пошиву бальных туфель.

— А знаешь, — сказала она, — нам надо было взять с собой Труди.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что хватит ей изображать из себя мужчину. Под этим мундиром, который она носит, не снимая, скрывается женское тело и женское сердце. Наверняка она хотела бы пойти на бал в платье, а не в мужских штанах!

— Возможно. С Труди никогда ничего не знаешь наверняка, — ответила Мара.

— Она довольно скрытная, это верно. Особенно с тобой — по вполне понятным причинам.

— Ты хочешь сказать, потому что я теперь делю спальню с твоим братом, — отчеканила Мара, решив не щадить себя.

— Ну конечно, — нетерпеливо подтвердила Джулиана. — Она всю жизнь с самого детства следовала за Родериком, и он не протестовал, потому что не хотел ранить ее чувства, и к тому же — давай говорить начистоту — потому, что она ему полезна. Но если бы только она позволила себе быть женщиной, она могла бы обнаружить, что в мире есть и другие мужчины.

— Могла бы, но вдруг ей было бы все равно?

— Этого мы никогда не узнаем, если не поможем ей стать женщиной.

— Ее нелегко будет убедить, — заметила Мара.

— Я умею убеждать, — простодушно заявила Джулиана.

— О да, я тебя еще не поблагодарила за то, что ты убедила Родерика взять нас на бал.

— Думаешь, он сделал это ради меня? — Джулиана с удивленной улыбкой покачала головой. — Какая ты скромница, Шери!

Мара бросила на нее быстрый взгляд и отвернулась.

— Ты не против, что я стала женщиной твоего брата?

— Против? С какой стати я должна быть против? Нет, ты на него благотворно влияешь. Не помню, когда я видела его таким увлеченным. Ему всегда все давалось слишком легко. У него и внешность, и ум, и сила, и безграничные способности, и благородное происхождение. Мать души в нем не чает, отец тоже его любит, хотя он слишком требователен, и они вечно сцепляются, как кошка с собакой. У него всегда было много женщин — из тех, кто оказывает лишь символическое сопротивление… или вообще никакого. Они такие поверхностные, их и ребенок может раскусить. Но ты для него загадка. У тебя нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее. Он не может понять тебя, не может постичь твой ум, вот и бесится. Возможно, ты сама пожалеешь, если когда-нибудь вернешь себе память.

Неужели Джулиана полагает, что Родерик утратит всякий интерес к ней, как только узнает, кто она такая? Это не имеет значения, она сама скоро его покинет. Сразу после бала. И все-таки при мысли об этом ей стало больно.

Труди отказалась от бального платья. Выпрямившись во весь рост, — а она была на добрых два дюйма выше Джулианы, — она сказала:

— Я член гвардии. Зачем мне прятаться за юбками?

— Прятаться за юбками? — воскликнула Джулиана. — Юбки существуют не для того, чтобы за ними прятаться, а для того, чтобы показать, что ты женщина!

— Я женщина, с юбками или без юбок.

— Да, но…

— Прошу вас, оставьте ее в покое, принцесса Джулиана.

Эти слова принадлежали Этторе. Он подошел к ним, когда Джулиана и Мара отвели Труди в сторонку — в дальний конец длинной галереи.

Джулиана повернулась к итальянцу:

— Ну так поговори с ней сам! Она понятия не имеет, чего лишает себя. Она ни разу в жизни не танцевала, не флиртовала, не назначала свиданий на балу!

— Меня все эти вещи не интересуют! — вскричала Труди.

— Значит, ты окончательно загрубела и превратилась в мужчину. И во всем виноват мой брат.

— Он ни в чем не виноват. Не все женщины мечтают о танцах и свиданиях, о поклонниках и флирте.

— Откуда ты знаешь, что тебе все это не нужно, если ты ни разу не пробовала?

— Знаю. Я довольно тем, что у меня есть.

— Ты не понимаешь…

— Со всем уважением, принцесса Джулиана, — вновь вмешался Этторе, — это вы не понимаете. У некоторых женщин иные нужды, отличные от ваших. Они черпают удовлетворение из иных источников.

— А кроме того, — добавила Труди, — как я смогу служить принцу, если мне будут мешать юбки?

— Если ты все это делаешь ради него…

— Это не жертва. Это мой долг перед принцем Родериком и перед гвардией. Они рассчитывают на меня.

Вот откуда проистекает гордость Труди, подумала Мара. Она чувствует себя нужной. Ей этого довольно, во всяком случае пока. К тому же у Труди появился заступник. Когда Мара и Джулиана вышли из галереи, валькирия и маленький итальянец остались вдвоем, занятые тихим разговором.

Дни неслись с головокружительной скоростью. Погода по-прежнему стояла холодная, серая и унылая. Шел снег с дождем. Тем не менее поток гостей в Доме Рутении не иссякал. Приходили прославленные и скандально известные, влиятельные и ничтожные. Каждый вечер за обеденный стол садилось по двадцать-тридцать человек, многие оставались допоздна. Но когда гости наконец расходились, Родерик удалялся в свои апартаменты и уводил Мару с собой. Ее вещи постепенно перекочевывали в его спальню и оседали там, а сама она понемногу привыкла раздеваться и одеваться в его присутствии, привыкла к его ласкам, привыкла лежать рядом с ним в его огромной постели. Она начала верить, что он ищет не только телесных радостей в ее объятиях, но отдыха от забот и обязанностей, ни на минуту не дававших ему покоя в дневные часы.

Он начал понемногу рассказывать ей о себе, и Мара уже видела мысленным взором ребенка с льняными волосами, которым он был когда-то, непослушного мальчишку-бунтаря, вечно ссорящегося с властным отцом, вечно встающего на защиту матери, прекрасной и доброй Анжелины. Она видела горы и поросшие лесом долины Рутении; стремительно бегущие ледяные речки, деревушки и окруженные каменными стенами средневековые городки со старинными мостами, с которых смотрели скульптурные изображения святых или древних королей.

Иногда он пытался застать ее врасплох, задавая вопросы о ее прошлом, о ее собственном детстве. Но она наловчилась уходить от прямого ответа, молчать и многозначительно улыбаться. Порой ей начинало казаться, что у нее и впрямь нет никакого прошлрго, что она всегда жила в Доме Рутении с принцем и его свитой, всегда засыпала в объятиях Родерика и всегда будет в них засыпать. Она знала, что опасно привыкать к подобным мыслям, но ничего не могла с собой поделать.

Настал вечер бала. Наряды, заказанные Марой и Джулианой, прибыли накануне, и Мара повесила свое платье в шкаф в гардеробной Родерика. Там же было выложено ее белье, шелковые чулки и белые атласные бальные башмачки, расшитые жемчугом. Она пораньше приняла ванну, чтобы волосы успели высохнуть. Лила отполировала ее ногти. Перед балом ей полагалось отдохнуть, прилечь в шезлонге в спальне Родерика. Вместо этого она сидела, уставившись в огонь, стиснув руки перед собой, пытаясь ни о чем не думать.

Вот он и настал, этот вечер. Вот он — момент, ради которого она работала неделями. Вечер бала, тот самый вечер, когда она должна заманить принца в западню, устроенную де Ланде. Доверенное ей поручение будет выполнено, как только она войдет в двери резиденции виконтессы под руку с Родериком. Все, что произойдет потом, от нее уже не зависит. Но она всей душой желала знать, что же должно произойти. Ей приходило в голову, что Родерик может быть публично опозорен, хотя она и не представляла себе, в какой именно форме это может случиться. А вдруг его убьют? Или объявят главарем Корпуса Смерти, арестуют и бросят в тюрьму?

Она попыталась заставить себя думать о более благоприятном исходе. Вдруг речь идет о каком-то сюрпризе, розыгрыше, о каких-то почестях, награде, а может быть, даже о негласном смотре сил на предмет будущего союза между Францией и Рутенией? Нет, последнее было маловероятно. Дочери Луи Филиппа были замужем, его внучки еще лежали в колыбелях. А если бы речь шла о награде, принца просто пригласили бы к королю в Тюильри.

Дверь открылась у нее за спиной, и в комнату вошел Родерик.

— Хандришь в темноте? Бесполезное занятие, хотя многим оно нравится, насколько мне известно.

Мара подняла голову и бросила взгляд в окно. В самом деле, на дворе уже совсем стемнело. Она поднялась на ноги и повернулась к нему лицом.

— Я ждала, когда будет пора одеваться к балу.

— Не похоже, что ты радостно предвкушаешь это событие. Можешь не ехать, если ты передумала.

О, как велик был соблазн воспользоваться благовидным предлогом и отказаться от поездки! Если бы они вместе просто взяли и остались дома, с ним ничего бы не случилось. Он был бы в безопасности. Но тогда в опасности оказалась бы ее бабушка.

— Джулиана будет разочарована.

— Ничего, она это переживет.

А вот переживет ли Родерик эту ночь? Вот что не давало ей покоя. Она должна поехать на бал вместе с ним, но если предупредить его об опасности, может быть, все обойдется? Мара шагнула вперед и положила руку ему на рукав.

— Родерик… — начала она и запнулась.

— Говори, — настойчиво попросил он.

Она молча смотрела на него, ее глаза казались огромными на бледном лице. Сколько в нем жизни, сколько энергии… даже сейчас, когда он стоит неподвижно и смотрит на нее, склонив голову! Маре была невыносима мысль о том, что он отправится на бал в полном неведении, но как его предупредить? Она не могла. Стоит ей начать объяснять, что он должен быть осторожен, как придется выложить всю историю. Она не могла это сделать. Риск был слишком велик.

— Нет, ничего, — сказала она, выпустив его рукав, и отвернулась.

Родерик следил за ней, не спуская глаз. Вот опустились черными шелковыми веерами ее ресницы, волосы блестящими черными волнами окутывали ее до пояса, отблески огня вспыхнули в них, когда она отвернулась от него. Он глубоко вздохнул, преодолевая тяжесть в груди, вызванную разочарованием. Был момент, когда он подумал, что она готова довериться ему, рассказать все. Во всяком случае, она хотела все рассказать, в этом он не сомневался.

Что ж, можно считать, что это сигнал, хотя он не нуждался в сигналах. Этой ночью все должно решиться. Он догадался в тот самый момент, когда зашел разговор о бале, хотя и сам не смог бы сказать, что именно его насторожило. Должно быть, некое шестое чувство. А может быть, напряжение, которое он заметил в Маре, когда она заговорила о бале. Как будто речь шла о жизни и смерти.

Ладно, будь что будет. Он давно уже был готов ко всему, постарался предвосхитить любую случайность и теперь мог рассчитывать на успех. Больше ему ничего не оставалось.

И все же он не мог противиться настоятельной потребности завоевать ее доверие, каким-то образом развеять или подтвердить свои подозрения. Родерик подошел к Маре и положил руку ей на плечо.

— С тобой все в порядке?

Этот тихий вопрос, проникнутый подлинным участием, чуть было не погубил Мару. Она судорожно сглотнула и повернула к нему горящее краской стыда лицо.

— О да. Правда, я немного волнуюсь, ведь на балу будет такое изысканное общество! Я ни за что не пропущу такой случай.

Она держалась с таким мужеством, что в душе у Родерика вспыхнуло негодование, направленное против того, что заставляет ее так поступать. В тот же миг он понял, что, хотя ему небезразлично ее благополучие, больше всего на свете он боится ее потерять. Это открытие потрясло его. Ему хотелось, чтобы она принадлежала только ему одному до того самого момента в неопределенном и не представимом будущем, когда связывающее их волшебство исчезнет. Он мог бы этого добиться, если бы увез ее с собой прямо сейчас. Но поедет ли она с ним? Станет ли она его женщиной, захочет ли вести кочевую жизнь цыганской королевы? Отправится ли она с ним в Рутению? Если она откажется, он может заставить ее силой. Да, он может силой удерживать ее рядом с собой. Не имеет значения, скажет ли она ему когда-нибудь по собственной воле, кто она такая; удастся ли ему когда-нибудь узнать, чего именно она от него добивается. Он мог бы пренебречь правдой, если бы за нее пришлось заплатить расставанием с Марой.

Нет. Он не мог увезти ее с собой и сам не мог уехать. Пока еще не мог. Слишком многое предстояло сделать, слишком многое было поставлено на карту. Но он мог еще раз, может быть, в последний раз, сделать ее своей, пока не настал час одеваться на бал. Конечно, это жалкая замена той близости, которой он жаждал, но и в ней есть своя прелесть, решил Родерик.

— Тебе не о чем тревожиться, — сказал он вслух. — Ты будешь сиять, как яркая звезда среди тусклых планет, плыть, как лебедь в гусиной стае.

— Ты мне льстишь.

— Это невозможно, — пробормотал Родерик, взяв Мару за руку и поворачивая ее к себе лицом. Положив ее руку себе на плечо, он обнял ее за талию.

— Ты мне льстишь, и не без задней мысли, как мне кажется. — Она запрокинула голову и взглянула на него с вызовом.

— Возымеет ли действие моя лесть? — спросил он, не сводя глаз с ее соблазнительного рта.

Один последний раз. Лечь рядом с ним, еще раз ощутить его в себе… ей даже больно стало. Она качнулась к нему навстречу. Ее губы были в дюйме от его губ, когда она прошептала:

— Возымеет. Безусловно возымеет.


К тому времени, как Лила и Сарус прибыли, чтобы помочь им одеться к балу, Мара и Родерик уже снова сидели у камина — Мара в халате, Родерик в форменной рубашке и в лосинах. Они обменялись взглядом, полным безумного веселья, когда встали, готовясь снять одежду, только что натянутую впопыхах.

Но улыбка мгновенно растаяла на лице Мары, когда она удалилась вместе с горничной в гардеробную. К глазам подступили слезы, но она подавила их усилием воли. Глупо было так расчувствоваться. Она должна быть счастлива, что этот грязный сомнительный эпизод вскоре останется позади, что она освободится от своего фальшивого положения, выскользнет из лап де Ланде. То, что произошло у нее с принцем, ничего не значило. Ей необходимо как можно скорее вернуться в Луизиану, а как только она вернется, скрыться на плантации отца, если, конечно, он позволит, если примет назад свою опозоренную дочь. Дни будут идти незаметно, вскоре мир ее забудет, и сама она тоже забудет. Обязательно забудет, даже если на это уйдет вся ее жизнь.

Похоже, так оно и будет. Мара не знала, чего ожидать, не задумывалась всерьез над тем, что значит быть любовницей принца. Она не знала, каково это будет — лежать в его объятиях, просыпаться по утрам рядом с ним, наслаждаться его щедростью, заботой, удивительным умением любить. Ей будет всего этого не хватать, она это понимала уже сейчас. Об этой потере она будет сожалеть до конца своих дней.

Конечно, она сознавала, что это неправильно. Ей бы вздохнуть с облегчением, порадоваться, что больше не придется притворяться и носить маску, что можно будет вернуться к своей обычной жизни. Но в жизни никогда не бывает все так просто. Она привязалась к Родерику и к его гвардии, ей было не все равно, что с ними станется. Ей будет больно расставаться с ними. Гораздо больнее, чем она думала.

Наконец ее волосы были зачесаны наверх и массой блестящих локонов спускались из высокого шиньона в греческом стиле, а за левым ухом были приколоты два маленьких безупречных розовых бутона, срезанных в теплице. Были натянуты белые шелковые чулки и бальные башмачки. Платье бело-розового шелка было со всей возможной осторожностью надето через голову, чтобы не испортить прическу, и застегнуто сзади на крохотные жемчужные пуговички, расправлено поверх нижних юбок, укрепленных конским волосом. Длинные тонкие лайковые перчатки были натянуты выше локтя.

— Вы наденете ваши драгоценности, мадемуазель? — спросила Лила.

Мара видела, что они не нужны, но бриллианты подарил ей Родерик — он, конечно, решит, что она должна их надеть. Она кивнула.

— Прекрасно, — прошептала Лила, отступив на шаг, чтобы полюбоваться результатом своих стараний, когда колье, браслет и серьги были надеты. — На балу вам не будет равных!

Мара поблагодарила девушку, искренне восхитившись ее умением укладывать волосы. Лила постучала в дверь спальни и открыла ее, пропуская хозяйку вперед.

Родерик стоял у камина и смотрел на огонь, но, когда дверь гардеробной открылась, оглянулся на Мару. Он подошел к ней и поднес к губам ее руку, склонив голову в легком почтительном поклоне.

— Звоните в колокола, бейте в бубны, она грядет!

— Я опоздала? — растерянно спросила Мара.

— Ты воплощение красоты. Ослепительна и безупречна.

Она улыбнулась и окинула взглядом его сверкающий начищенными пуговицами парадный мундир, подчеркивающий ширину плеч. Ордена сияли у него на груди, золотистые волосы, аккуратно зачесанные назад, красиво блестели.

— Это ты ослепителен.

Он с легкой улыбкой отклонил комплимент, покачав головой, и продолжал:

— У меня есть только одно замечание.

Тут нахмурилась Лила и с воинственным видом выступила вперед:

— Что-то не так, ваше высочество?

Родерик бросил взгляд на Саруса, и старый слуга как по команде шагнул вперед, держа в одной руке обтянутую бархатом коробку, а в другой — нечто свернутое узлом. Он открыл коробку, и взорам собравшихся предстал драгоценный гарнитур: ожерелье из двух нитей чуть розоватого жемчуга с застежкой в виде крупной барочной жемчужины того же нежно-розового оттенка, жемчужный браслет и серьги.

— Искупительный подарок, — пояснил Родерик. — Надеюсь, ты простишь мне отсутствие вкуса, проявленное в прошлом.

Это был бесценный подарок. Столь необычные по окраске жемчуга, идеально подобранные по размеру, — на изготовление подобного гарнитура потребовались годы упорного труда. Они расплылись перед глазами у Мары, она сглотнула слезы, прежде чем поднять взгляд на принца.

— Не нужно было этого делать.

— Это было нужно мне.

Он сделал властный жест горничной. Лила расстегнула бриллиантовое колье и отступила. Родерик надел на шею Маре жемчужное ожерелье. Он ловко вынул серьги у нее из ушей, снял браслет с затянутого перчаткой запястья, отбросил их в сторону, как ничего не стоящие побрякушки, и заменил жемчугами. Потом он взял у Саруса узел и встряхнул его. Узел развернулся в великолепный горностаевый плащ. Родерик накинул плащ на плечи Маре и застегнул его у горла невидимой застежкой.

— Ты… ты слишком щедр, — запнувшись, сказала Мара.

Так велико было душившее ее чувство вины, что она не могла заставить себя взглянуть ему в глаза. Вместо этого она устремила взгляд на голубую ленту какого-то ордена, пересекавшую его грудь.

— Я законченный себялюбец, — возразил он. — Мне приятно видеть тебя в жемчугах, которые я сам выбрал. Будь я щедр, я дал бы тебе возможность отказаться, я не заставил бы тебя наряжаться для моего удовольствия. Будь я щедр, я давно уже отпустил бы тебя на волю или…

Он закусил губу. Бывали случаи, когда любовь к красноречию могла сыграть с ним злую шутку. Он чуть было не сказал, что будь он щедр, он взял бы на себя бремя ее тайны; заставил бы ее признать, что потеря памяти была притворством; вызнал бы у нее причину, по которой она пришла к нему; сказал бы ей, что она может не продолжать, что больше не обязана исполнять его прихоти и поминутно опасаться, что ее разоблачат. Он этого не сделал, нарушив тем самым свой собственный кодекс чести. Но сейчас уже было слишком поздно исправлять содеянное. Он и в самом деле был себялюбцем.

— Идем, — сказал Родерик, взяв ее под руку, — нас уже все ждут.

Гвардейцы бесцельно слонялись по салону. Никто не хотел присесть из страха помять безупречно отглаженную парадную форму с золотыми полосками на мундирах и небесно-голубыми лампасами на брюках. С ними была и Джулиана, прекрасная, как богиня, в платье цвета морской волны, в маленькой диадеме из бриллиантов и сапфиров и с перьями в прическе, подчеркивающими ее рост. Но у Мары сложилось впечатление, что в комнате слишком много белых мундиров, и лишь через минуту она поняла, в чем тут дело.

— Лука! — воскликнула она. — До чего же ты хорош!

— Наконец-то я стал членом гвардии, — подтвердил он, с гордостью поклонившись ей.

Форма облегала его гибкую фигуру, как вторая кожа, ради торжественного случая он даже вынул золотую серьгу из уха. Но в его черных глазах, когда он перевел взгляд с нее на принца и обратно, читалась тревога.

— Только этого нам и не хватало, — с притворной досадой проворчал Этторе. — Шут гороховый со склонностью к поножовщине да к тому же еще и вороватый.

Лука не стал обижаться.

— Ты оценишь мои таланты по достоинству, когда будешь голодать, а я добуду тебе еду.

— Ворованных кур? Думаешь, мы станем их есть?

— До последнего кусочка.

— Вместе с костями, — добавил Родерик. — Мы так уже делали. Идем?

Это был приказ, замаскированный под вежливый вопрос. Лука подал Джулиане соболье манто, все остальные надели плащи и в самом веселом расположении духа вышли во двор. Мару и Джулиану усадили в карету, принц и свита вскочили на лошадей. Грумы, державшие лошадей, отскочили в сторону, возница щелкнул кнутом, и вся процессия двинулась со двора на улицу через широко распахнутые кованые ворота. Позади остался Дом Рутении с освещенными окнами и дымящими на холодном ветру факелами у входа. Впереди лежала тьма неосвещенных улиц. Их ждал бал.

11.

В темноте городской дом виконтессы Бозире, расположенный на авеню Эйлау, в тихой северо-западной части Парижа, производил впечатление массивной груды камня. На самом деле это был обычный особняк с мансардной крышей и арочными окнами, сложенный из светло-золотистого известняка, каких в Париже тысячи.

Просторный мраморный вестибюль был украшен колоннами в ложноклассическом стиле, взмывавшими к расписному потолку с изображением аллегорической сцены в самых модных тонах сезона — зеленых, синих и абрикосовых. Два марша изогнутой беломраморной лестницы вели на галерею, которая опоясывала весь вестибюль. В той точке, где сходились оба рукава лестницы, были распахнуты настежь двойные двери, и в них двумя ручьями вливалась толпа гостей. Виконтесса, богатая вдова с внушительными семейными связями, приветствовала их у входа в огромный бальный зал. На голове у нее красовался грандиозный убор из ярко-зеленых и бледно-розовых перьев, по сравнению с которыми перья в прическе Джулианы казались воробьиными перышками. Ее туалет, выдержанный в тех же тонах, был расшит ленточками и украшен такими пышными буфами с отделкой из черной сетки, что плечи прогибались под их весом. Ее круглое личико с пухлыми щеками, напудренное согласно требованию моды, чтобы убрать малейшие следы естественного румянца и создать интересную бледность, светилось радушием. Она рассыпалась в любезностях, приветствуя принца, и предложила им всем пройти в бальный зал. Прибытие короля, сказала она, ожидается с минуты на минуту, и это положит начало официальному открытию бала.

Общество в самом деле пребывало в томительном ожидании. Музыка играла, но никто не танцевал. Хотя среди гостей во множестве сновали официанты, а по углам стояли столы с закусками, украшенные тепличными цветами в огромных серебряных вазах, сервировка оставалась нетронутой: никто еще не попробовал ни кусочка. Зал обогревали два камина, расположенные в торцах, в теплом воздухе плыл запах цветов и дамских духов. Гости в большинстве своем толпились у дверей, желая засвидетельствовать свое почтение королю. В ожидании его прибытия они переговаривались, поэтому в зале стоял приглушенный гул.

Это было весьма изысканное общество. Черные фраки мужчин служили прекрасным фоном для роскошных дамских туалетов из шелка, китайского крепа, бархата и парчи наимоднейших расцветок. Парижские портнихи изощрялись в искусстве создания многоярусных нарядов, богато отделанных вышивкой, кружевами, лентами, оборками и фестонами.

Появление Мары и Джулианы в окружении сверкающей белыми мундирами гвардии вызвало волнение среди гостей. Изысканная простота и элегантность их туалетов не прошли незамеченными. Имя принца было у всех на устах. По залу прошел возбужденный шепот. Женщины откровенно глазели на вновь прибывших, мужчины вытягивали шеи.

Несколько поодаль от остальных стоял седовласый господин с моноклем в глазу, и Родерик, никого больше не замечая, направился прямо к нему. Поскольку он держал Мару под руку, ей ничего другого не оставалось, как последовать за ним.

Принц представил пожилого господина как дипломата, представлявшего небольшое государство, соседствующее с Рутенией, а Мару с большой деликатностью назвал «подругой своей сестры». Мара была так тронута, так благодарна ему за это маленькое, но столь характерное для него проявление заботы, что утеряла нить разговора. Она отвернулась и принялась рассматривать толпу.

Внезапно ее внимание привлек один из гостей. Не далее чем в десятке шагов от нее стоял де Ланде. Его взгляд был устремлен на нее, он как будто пытался напомнить ей об их уговоре. Она позволила себе позабыть обо всем на несколько кратких минут. Теперь кошмар вернулся.

Она приехала на бал не ради удовольствия. Для нее не будет ни танцев, ни флирта, ни беспечного наслаждения музыкой, угощением, вином, общением с представителями лучших семейств Франции. Она приехала сюда с особой целью, и этой цели еще предстояло достигнуть. Она должна удержать Родерика у дверей до прибытия короля.

А он, казалось, и не собирался никуда уходить, словно заранее выбрал для себя позицию в нескольких шагах от дверей. Гвардия, как будто выполняя заранее намеченный военный маневр, рассыпалась и образовала полукруг около своего командира. Ближе всех к ней и к Родерику оказался один из близнецов — Жорж, как показалось Маре. Позади него, рядом с Джулианой, стоял Лука, они оба разговаривали с каким-то щеголеватым коротышкой в лавандовом жилете. Второй близнец, Жак, стоял слева и был поглощен разговором с прелатом в сутане епископа. Позади него занял место Михал. Труди и Этторе оказались на противоположном конце полукруга, они стояли близко друг от друга. Труди говорила с неким пожилым господином, а итальянский граф отпускал столь пышные комплименты даме средних лет и ее юной дочери, что девушке приходилось маскировать смешки ладонью.

Все вроде бы были заняты светской беседой, но Мара различала настороженность в их позах. Гвардия была начеку, в этом не могло быть никаких сомнений. Все исправно следили за дверью, все так симметрично расположились вокруг принца, что Мара почувствовала, как ее нервы натягиваются до предела. Она бросила быстрый взгляд на Родерика и заметила, что его внимание приковано к ней. Его лицо было лишено всякого выражения, глаза холодны, как стекло.

Что-то пошло не так, в этом она не сомневалась. У нее возникло удушающее ощущение, что она попала в сети и выхода у нее нет. Она не могла двинуться с места. Из-за дверей донесся негромкий шум: на двор прибыли несколько карет. По залу пронесся нервный ропот ожидания, потом голоса смолкли. Виконтесса поспешила к дверям, ее каблучки простучали по паркету, а затем и по лестнице, когда она стала спускаться по мраморным ступеням. Все слышали, как внизу открылась дверь, как хозяйка приветствует кого-то визгливым от волнения голосом. Ей ответил мужской голос, басовитый и медлительный. Послышались новые голоса: хозяйка здоровалась со свитой и охраной короля. Потом раздались тяжелые, размеренные шаги пожилого Луи Филиппа на лестнице: пользуясь королевской привилегией, он шел впереди хозяйки и всех остальных.

Музыка смолкла. Стоявшие у самых дверей немного подались назад, освобождая место для церемонных поклонов и реверансов. Краем глаза Мара заметила официанта. Только на нем были белые брюки, а не черные, как на большинстве его собратьев. Он осторожно и незаметно пробирался вперед в толпе, словно ему хотелось поближе взглянуть на короля, но одну руку он держал за пазухой форменной куртки. На куртке не было ни тесьмы, ни галунов, брюки были без лампасов, но Мару вдруг как громом поразило сходство его костюма с формой гвардии принца.

Грудь у нее стеснило, перед глазами поплыл красный туман. Каждый шаг, доносившийся с мраморной лестницы, отдавался у нее в ушах, подобно удару молота. Шаги были все ближе и ближе. Человек, застывший рядом с ней, напоминал бегуна на старте. Она чувствовала его отточенную готовность к действию.

Де Ланде подошел поближе, теперь он был всего в нескольких шагах от нее. Однако все его внимание было устремлено не на нее, а на дверь. Он смотрел на открытый проем со зловещей усмешкой, все больше напоминавшей звериный оскал по мере того, как шаги приближались — медленные, неторопливые.

Наконец король добрался до вершины лестницы, его шаги на мгновение замерли, потом пересекли площадку, направляясь к дверям. Де Ланде бросил торопливый взгляд через плечо, затем посмотрел прямо на принца. В его глазах читалось злобное торжество. Мара заметила, что сначала он посмотрел на официанта, уже оказавшегося в нескольких шагах от входа. Через несколько секунд появится король. В зале наступило молчание, все взгляды были устремлены на дверь.

Подчиняясь неудержимому порыву, Мара положила ладонь на локоть принца. Горло у нее свело судорогой, но она все-таки успела шепнуть:

— Родерик, берегись…

В дверях произошло какое-то движение. Мажордом, возвещавший о прибытии гостей, набрал в грудь побольше воздуха и громогласно объявил:

— Его величество Луи Филипп, король французов!

С милостивой улыбкой на лице, старательно выпрямившись и выпятив вперед бочкообразную грудь, король вступил в залу. Зашелестели шелка, толпа качнулась, как поле пшеницы под ветром, кланяясь королю.

В этот момент официант в белом вытащил из-за пазухи пистолет и бросился вперед. Родерик, стремительный, как стальная пружина, в тот же миг перехватил его руку, ударом направил ее вверх. Выстрел прокатился по зале с оглушительным грохотом, хрустальная люстра над головой зазвенела всеми своими подвесками, а от потолка откололся кусок штукатурки.

Толпа отпрянула с воплем, женщины завизжали. Раздались крики: «Убийца! Убийца! Они убили короля!» Гвардейцы принца сомкнулись вокруг короля и вытеснили его из зала на площадку, где его окружили его собственные телохранители. Когда проход был очищен, гости рекой хлынули к дверям, где посреди маленькой группы гвардейцев Родерик и Михал удерживали сопротивляющегося официанта.

И вдруг что-то прошелестело, раздался тихий стук. Официант замер и грузно осел: из его груди торчал нож. Паника охватила гостей, они с криками и проклятиями, толкая и оттирая друг друга, бросились к выходу.

Мара стояла неподвижно, словно пораженная громом. Она увидела, как де Ланде пятится прочь от группы, окружившей официанта, увидела, как он повернулся и побежал. На его лице застыла маска ужаса.

Сильная мужская рука подхватила ее под локоть. Увидев белый мундир, она вздрогнула и насторожилась.

— Не бойтесь, это всего лишь я, — шепнул запыхавшийся Михал. Его лицо раскраснелось, он старался вывести ее из толпы, чтобы ее не затолкали. — Я должен вывести вас отсюда. Приказ Родерика.

— Нет, — воскликнула она, — я не могу пойти с вами!

— Тут уже ничем не поможешь. Как бы все это ни выглядело со стороны, поверьте мне, Родерик обо всем позаботился. Идемте.

Михал потащил ее за собой, безжалостно расталкивая толпу локтями и даже кулаками. Протестовать было бесполезно. Даже если она сумеет объяснить все Михалу, он не ослушается приказа своего кузена. Среди обезумевшей толпы не было никого, к кому она могла бы обратиться за помощью. Она решила, что лучше не спорить, пока не уляжется суматоха. О том, что ей делать, она успеет подумать позже.

Они покинули зал через боковую дверь, выходившую на черную лестницу. Очевидно, такой выбор был не случаен: у подножия узкой лестницы они обнаружили Луку, который таким же образом вывел Джулиану, а также Труди и Этторе, нагруженных плащами. Остальные, очевидно, тоже знали об этом пути к отступлению: их голоса уже слышались на лестнице.

Никто не стал тратить время на слова. Все дружно пробежали по темному коридору, ведущему наружу, и вырвались во двор. Перед ними был небольшой садик с посыпанными гравием дорожками и калиткой, через которую можно было попасть в парадный двор. Там уже ждала карета, предусмотрительно развернутая передом к выезду, а за каретой нетерпеливо пританцовывали не расседланные лошади гвардии. В мгновение ока Мару и Джулиану усадили в карету, гвардейцы вскочили в седла. Михал отдал приказ, и они поскакали прочь от ярких огней и неразберихи, царившей в доме виконтессы Бозире.

Карету трясло, она с такой силой подскакивала на булыжной мостовой, что у Мары стучали зубы. Она цеплялась за обтянутую бархатом ручную петлю, уставившись в темноту, и никак не могла унять дрожь. Тряска кареты тут была ни при чем — это сказывался шок.

Политическое убийство. Она подозревала нечто подобное, но в глубине души не верила. Де Ланде знал о готовящемся покушении, это было совершенно ясно. Неясно было другое: зачем ему понадобился принц? Чтобы предотвратить покушение или чтобы было на кого свалить вину? Второе предположение казалось более правдоподобным. Но зачем все это? При Луи Филиппе он занимает пост в министерстве, какой ему смысл рубить под собой сук? Может быть, он надеялся извлечь какую-то выгоду из своего присутствия на месте несостоявшегося убийства? Неужели он позаботился о том, чтобы Родерик и его гвардия, известные своим умением предотвращать подобные преступления, оказались на месте и сделали за него грязную работу, а он потом присвоил бы все лавры себе?

Но кто стал бы королем, если бы Луи Филипп был убит? Официальным наследником был юный граф Парижский, внук короля, отец которого, Фердинанд, герцог Орлеанский, погиб в дорожном происшествии пять лет назад. Несомненно, если он взойдет на трон, будет установлено регентство. Скорее всего, регентшей объявят его мать, герцогиню Елену Шверин-Мекленбургскую. Но в таком случае настоящее правление окажется в руках других людей, амбициозных мужчин вроде де Ланде, умеющих рассчитывать на несколько ходов вперед. Может быть, все дело в этом?

А какое это имеет значение? Король не был убит. Родерик и его люди вмешались и предотвратили злодейство. Официант, совершивший покушение, наверняка мертв, а вместе с ним имя того человека или политического дела, ради которого он пошел на такой риск.

Увидев нож в груди официанта, Мара инстинктивно устремила взгляд на нового члена гвардии, цыгана Луку. Он стоял близко, но она не знала наверняка, он ли нанес смертельный удар — а если да, то по чьему приказу? — и предпочитала не гадать.

Все эти политические интриги не имели отношения к ней. Ее мучительно тревожил другой вопрос: сочтет ли де Ланде, что она не выполнила задания, и если да, что он сделает с ее бабушкой? А Родерик? Понимает ли он, что она сознательно и хладнокровно заманила его на этот бал? И еще ей хотелось знать, зачем Родерик послал за ней Михала. Заботился о ее безопасности, хотел благополучно вернуть ее в Дом Рутении? Или у него есть другая причина? А если есть, что он собирается с ней делать? В какой-то момент, когда они проезжали мимо уличного фонаря, Мара заметила, что Джулиана смотрит на нее с сочувствием, и это лишь усугубило ее страхи. Она облизнула пересохшие губы.

— Где Родерик? Почему он там остался?

— Будет официальное расследование, — спокойно ответила Джулиана. — Всем, кто непосредственно замешан, придется давать показания о случившемся. Король Луи Филипп наверняка захочет лично ознакомиться с протоколом, особенно с учетом положения моего брата в этой стране.

— Положения?

— Он официальный представитель Рутении.

— Понятно. А… как ты думаешь, нас будут допрашивать?

— Вряд ли. Это один из тех редких случаев, когда выгодно быть женщиной. Как бы то ни было, — задумчиво добавила Джулиана, — я думаю, Родерик нас оградит.

Неужели в ее словах крылся двойной смысл? Мара не была твердо в этом уверена и не посмела спросить.

Вернувшись в Дом Рутении, они решили ждать и, не сговариваясь, заняли места в парадной гостиной: все чувствовали, что случившееся требует официальной обстановки. В каминах был разожжен огонь, в гостиную принесли на подносах еду и вино, все принялись горячо обсуждать происшествие, однако никто не упомянул, что все они не случайно оказались на месте, чтобы предотвратить происшествие. Мара подумала, что гвардейцы принца решили дружно проявить дипломатичность.

Все они были далеко не глупы. Они знали, что принц изначально не собирался посещать бал, но изменил свои планы ради нее. Они получили определенный приказ, касающийся прибытия короля, заранее зная, что этот приказ надо держать в тайне от нее. Было ясно, что они подозревают ее в причастности к случившемуся. Свое мнение они решили придержать до возвращения Родерика. Всеобщее настроение было таково: у принца есть свои резоны, о которых бесполезно гадать. Однако их отношение к ней едва заметно изменилось: в нем больше не чувствовалось привычного тепла, зато сквозило сочувствие, проявляемое к осужденным накануне казни.

Родерик вернулся только на рассвете. Он пребывал в самом скверном расположении духа и с порога заявил, что после пятичасового допроса тупыми полицейскими чиновниками ему больше нечего сказать о покушении. Короля уложили в постель, в которой он и уснул сном праведника. Официант умер, не сказав ни слова. Неизвестный, метнувший в него нож, скрылся в толпе, да так и не был обнаружен.

Принц саркастически предложил своей свите последовать примеру одного из трех на выбор. Исключение он сделал только для Мары.

В мгновение ока гостиная опустела, и она осталась наедине с принцем. Она сидела, расправив складки своего шелкового платья, так и не сняв горностаевого манто, стиснув руки на коленях. Гордость заставила ее распрямить спину и высоко держать голову, она смотрела прямо на Родерика, но на душе у нее лежал свинцовый груз вины, сердце глухо билось от боли и тревоги.

Он стоял, глядя в огонь, поставив ногу в сапоге на массивную бронзовую подставку для каминных щипцов и кочерги. Молчание затягивалось. Наконец он повернулся к ней и заложил руки за спину. Военная выправка придавала ему вид грозного и неумолимого судьи, в плавных движениях ощущалась сдержанная сила. Его тихий голос тоже прозвучал угрожающе:

— Кто ты такая?

— Я…

— Не смей! — перебил он ее, и она отшатнулась, как от удара. — Не думай, что новая ложь тебе поможет, не совершай такой ошибки.

— Я и не собираюсь, — тихо ответила Мара. — Меня зовут Мари Анжелина Делакруа.

— Мара.

Она смотрела на него без удивления. Ей уже давно стало ясно, что на него работает целая сеть осведомителей и он не может не знать, кто такой де Ланде. После того как он застал ее за разговором с де Ланде в салоне Гюго, выяснение ее личности стало для Родерика лишь вопросом времени. Для него не составило труда узнать, кто она такая.

— Почему? — спросила она. — Почему ты позволил мне продолжать?

— Мне показалось, что у тебя нет навыков настоящей заговорщицы. К тому же мне было интересно, — сухо и кратко, как бы насмехаясь над собой, ответил он.

— Интересно? И что же именно тебя заинтересовало?

— Как далеко ты готова зайти.

Мара страшно побледнела при этих словах, и у Родерика возникло ощущение, что он ударил безоружного противника. Его гнев все еще не был утолен, но он мог по крайней мере вести честную игру. Он опустил глаза.

— Для меня это было внове, к тому же опыт оказался чрезвычайно приятным. Чтобы узнать, какая цель за всем этим кроется, его пришлось довести до конца.

— Твое любопытство обошлось тебе недешево, — заметила Мара, ощупывая жемчуга у себя на шее.

— Ничего из ряда вон выходящего, — заверил он ее.

Просто поразительно, как много боли могут причинить несколько слов! Мара судорожно сглотнула.

— Что ж, по крайней мере, теперь все кончено. Можешь думать, что хочешь, но я рада, что король не пострадал.

— Это, конечно, огромное облегчение. Надеюсь, следующее покушение на убийство, которое ты устроишь, будет столь же неудачным. И тогда твоя чуткая совесть не пострадает.

— Не будет никакого покушения.

— Докажи это, и тогда все мы с чистым сердцем вознесем благодарственную молитву господу.

Она подняла глаза и встретилась с его насмешливым взглядом.

— Чего ты от меня добиваешься? Хочешь, чтобы я извинилась? Прекрасно. Я до конца своих дней буду сожалеть о той роли, которую мне пришлось сыграть прошлой ночью. А теперь ты дашь мне уйти?

— Уйти? Нет такой силы в этом подлунном мире, которая заставила бы меня отпустить тебя.

— Но ты должен меня отпустить!

Ей необходимо было покинуть этот дом, разыскать де Ланде и узнать, что он собирается сделать с бабушкой Элен.

Родерик подошел к ней вплотную. Теперь он подавлял ее своим ростом, и его голос, такой тихий и вкрадчивый, звучал неумолимо. Он наконец-то подошел к тому, что так хотел узнать.

— Должен? Соберись с духом, Мара, моя дорогая Шери. Напряги свои мозги, повороши уголья, еще не перегоревшие в твоем сердце. Заставь меня прислушаться, скажи мне нечто такое, во что я поверю. Назови мне вескую причину. Почему я должен тебя отпустить?

Мара закусила губу.

— Я могу тебе сказать, но ты не поймешь.

— Ты меня еще не знаешь. У меня более богатое воображение, чем тебе кажется. Советую тебе попытаться.

Черты его лица, решительного и сурового, казались высеченными из бронзы, но что-то крылось за жестоким блеском синих глаз. Ожидание. Ее ответ был важен для него. Он больше не собирался ее расспрашивать, но рассчитывал получить ответ, сколько бы ни пришлось ждать. Он готов был удержать слова осуждения, но взамен требовал от нее всей правды без утайки. Оцепенев от страха, Мара поняла, что он ждет полной капитуляции.

Такое решение казалось ей опрометчивым, но ничего другого просто не оставалось. Она набрала в грудь побольше воздуха и с большим трудом выдавила из себя:

— Это все из-за моей бабушки.

— Из-за бабушки? — недоуменно повторил он.

На миг Мара ощутила удовлетворение: ей все-таки удалось его удивить! Но это чувство мгновенно развеялось. Запинаясь, она выложила ему всю историю о Деннисе Малхолланде, о путешествии в Париж, о де Ланде и о пристрастии бабушки Элен к азартным играм, о роковых последствиях. Стоило ей начать говорить, как она уже не могла остановиться. Чувствуя, как к глазам подступают слезы, она рассказала ему о своих страхах за судьбу старой женщины. Ее охватывал ужас при одной мысли о том, что способен предпринять де Ланде в отместку за провал вчерашнего покушения.

— Ты должен меня отпустить, — повторила Мара прерывающимся от плача голосом и умоляюще протянула к нему руку. — Я должна пойти к де Ланде, упросить его, чтобы он позволил мне встретиться с бабушкой, узнать, как она, что с ней. Она старенькая, хрупкая… и она привыкла все делать по-своему. Она не вынесет долгого заточения. Я сделала то, о чем он меня просил. Может быть, теперь он ее отпустит или хотя бы позволит мне найти другой способ вернуть ему долг.

Родерик резко отвернулся и отошел от нее.

— А как насчет того, что ты задолжала мне?

— Что я тебе задолжала? — растерялась Мара, глядя на его широкую спину. — О чем ты говоришь?

— О цене предательства.

Она стремительно поднялась с кресла, подошла и встала прямо перед ним.

— Ты не понимаешь! Моя бабушка…

— Я понимаю. И ради родственной связи я должен позволить тебе уйти и продать себя предателю? О нет, Мара. Ни за что.

— Я бы не стала продаваться ему!

— Не стала бы? А если бы он этого потребовал? Мне импонирует твоя преданность родственникам, но поощрять ее я не стану. Только не такой ценой.

Она отвернулась от него, посмотрела на свои руки.

— Что же мне делать?

— Ты можешь предоставить действовать мне.

Ее глаза округлились от изумления.

— Тебе? Что ты имеешь в виду?

— Я найду твою бабушку и верну ее тебе.

Ей даже в голову не пришло сомневаться, что он может это сделать и сделает.

— Но почему? Зачем тебе это нужно?

— Скажем так, — невозмутимо ответил он, — я мстителен по натуре. Не люблю, когда меня держат за дурака. Если я увезу твою бабушку, я получу то преимущество, которое в настоящий момент принадлежит де Ланде. Она станет моей заложницей.

— Твоей? Но для чего?

Родерик улыбнулся одними губами, глаза остались холодны.

— Чтобы ты вела себя паинькой — в моей постели и вне ее. Для чего же еще?

Он повернулся по-военному, подошел к двери и послал лакея за гвардией. Тот побежал выполнять поручение.


Бабушку Элен нашли цыгане. Они были вездесущи, проникали в каждую деревню, конюшню, курятник; они видели и слышали все, пока покупали и продавали лошадей, плясали, показывали цирковые номера, торговали приворотным зельем и предсказывали судьбу на ярмарках. Они заранее знали, когда ожеребится любая кобыла и снесется любая курица. И, уж конечно, им было известно, когда в округе появлялся кто-то чужой. На цыганском языке была передана просьба сообщить о пожилой женщине определенной наружности, которую содержат в поместье некоего господина. Это сообщение распространилось так быстро, как только могли передать его люди, часто меняющие лошадей. Ответ был получен мгновенно, словно его принесло ветром: есть такая женщина в одном из замков в долине Луары, неподалеку от Шамборских лесов. Она здорова и довольна жизнью, хотя кажется немного помешанной.

К тому времени, как пришла эта весть, была снаряжена спасательная экспедиция, готовая выступить в любой момент. Они покинули Париж в самый темный час перед рассветом: мужчины на лошадях и быстро мчащаяся карета, В карете, откинувшись на подушки, полулежала Джулиана, пытавшаяся вздремнуть, а Мара сидела, выпрямившись, глядя прямо перед собой в темноту. Сестра Родерика отправилась в путь, чтобы не пропустить интересное приключение, Мара — потому, что ей необходимо было видеть бабушку. К тому же на ее присутствии настоял Родерик. Ей показалось, что он ей не доверяет и поэтому не хочет оставлять ее одну в Доме Рутении, хотя сам уверял, что ее присутствие успокоит и подбодрит бабушку, когда старушке придется столкнуться со своими спасителями.

Лучшей спутницы, чем Джулиана, Мара не могла бы и желать. Она не жаловалась, не трещала как сорока, не вскрикивала на каждом ухабе, держалась своей половины сиденья и была способна уснуть в не самых, мягко говоря, идеальных условиях. Мара, в отличие от нее, не смыкала глаз на протяжении двух суток, прошедших после бала. Когда Родерик созвал гвардию, чтобы составить план действий, она ушла в свою комнату и не покидала ее, ожидая, что он вот-вот ее позовет, но вызова так и не последовало. Она осталась наедине со своими мыслями и страхами.

Больше всего она боялась, что у них ничего не получится. Она была просто в ужасе. Вдруг де Ланде, предвосхищая их попытку освободить бабушку Элен, прибудет на место первым, увезет ее еще куда-то или даже убьет? Или приставит к ней такую стражу, сквозь которую им не пробиться? А если их попытка окажется успешной, Родерик привезет бабушку Элен в Париж и поселит ее в своем доме, где она увидит, как низко пала ее внучка, и будет винить в этом себя.

Было у Мары и еще одно опасение, заставлявшее ее снова и снова мысленно возвращаться к сцене в особняке виконтессы Бозире. Она вспоминала официанта и мужчин, столпившихся вокруг него, вспоминала, как шелестел летящий нож, как он с тихим, чмокающим звуком вошел в плоть. Кто убил этого человека?

Это мог быть один из телохранителей короля, проявивший чрезмерное рвение в попытке оградить монарха от нападения. Это мог быть кто-то из гостей, возмущенный тем, что официант своими действиями подверг опасности всех присутствующих. Это мог быть де Ланде. Но, скорее всего, его убил принц или кто-то из гвардейцев. Именно они стояли ближе всех. Что, если Родерик заставил замолчать человека, знавшего о его подлинной роли в этой истории?

Подозрение разъедало ее ум и душу. Уж лучше высказать свои сомнения открыто. Но как это сделать? Подозрение тем и страшно, что оно может подтвердиться.

Что это будет означать для нее, если выяснится, что именно Родерик приказал убить официанта? Можно ли сделать вывод, что Родерик каким-то образом участвовал в покушении? Он явно что-то знал, недаром вся его гвардия была наготове. Может быть, он собирался убить короля, но изменил свое решение в самый последний момент и устранил исполнителя, который мог его разоблачить?

Мара не могла забыть выражения ужаса на лице де Ланде. Может быть, он тоже боялся разоблачения? И что с ней теперь станется? Принц будет держать ее у себя, пока она ему не надоест? Или отпустит с щедрым вознаграждением в знак благодарности? А может, ее найдут в один прекрасный день в каком-нибудь переулке — женщину без имени, знавшую слишком много?

Принц не знал жалости, не знал пощады. Он взял ее с собой в Париж, словно она была найденной им на дороге приблудной собачонкой. Он оцарапал шпагой лицо Труди, чтобы доказать свою правоту в споре. Он использовал мужчин и женщин для достижения своих целей, выжимал из них нужные ему сведения, а потом прогонял с глаз долой. Он использовал их уважение, их преданность, как в случае с Лукой, а что давал взамен? Красивые слова. Милостивое разрешение себя сопровождать. Острые ощущения. Короткие моменты жизни на опасном краю наслаждения.

Карета, подпрыгивая на ухабах, катила вперед. Они оставили Париж позади, направляясь на юг. Пологие холмы проносились мимо. Они проезжали через оставленные под паром поля и фруктовые сады с голыми деревьями, через деревни, где их облаивали собаки и провожали тревожным мычанием коровы. Крестьяне с любопытством глазели им вслед, пока они мчались мимо в клубах пыли.

В одной из таких маленьких деревушек они заночевали, поужинав бобами и ветчиной, которую запивали чудесным красным вином. Встали опять затемно и к рассвету были уже далеко.

Наконец они достигли долины Луары, льющейся ленивыми широкими петлями среди песчаных дюн. Здесь располагались десятки загородных замков, исторических памятников, запечатлевших вкусы и предпочтения многих поколений французской аристократии. Тут были и средневековые крепости, и сказочные дворцы, и охотничьи домики, и вычурные «замки удовольствий». Здесь жили любовницы королей, здесь двести лет назад на крепостных стенах десятками вывешивали трупы гугенотов. Здесь звенел смех и лились слезы, здесь жизнь, проходившая в немыслимом блеске роскоши и великолепия, навсегда ушла в прошлое и была предана забвению с наступлением эпохи революций.

Они ехали по петляющим деревенским проселкам, проезжали мимо цыганских таборов, раскинувших свои шатры на берегу реки, пересекали лесные угодья, когда-то именовавшиеся королевскими. Они видели разрушающиеся акведуки и дороги, доставшиеся Франции в наследство еще от древних римлян, возвышающиеся над городскими домами величественные готические соборы, неподвластные времени. И в самый темный час ночи, когда круглая желтая луна скрылась за горизонтом, они наконец подъехали к замку, принадлежавшему, а вернее, присвоенному себе господином де Ланде.

Это некогда горделивое творение всеми забытого архитектора теперь превратилось в развалину, практически не приспособленную для жилья. Покрытые мхом башни с пустыми глазницами окон служили обиталищем для летучих мышей. Лес, заглушивший пахотные земли, подступал чуть ли не к самому порогу. Гвардия расположилась в ожидании под покровом деревьев.

12.

Для штурма замка был выбран рассвет — то время суток, когда трудно что-либо различить в сумерках, а люди спят самым крепким сном. Принц произнес краткое напутствие перед выступлением, хотя оно вряд ли было необходимым. Каждый из его гвардейцев хорошо знал свое место и свою задачу. Все прекрасно понимали, что любой неосторожный шаг может привести к гибели. Они были готовы проявить все свое мастерство, отточенное годами бесконечных тренировок, скупых похвал и едкой критики, изничтожавшей их немногочисленные слабости и недостатки. Их бы здесь не было, если бы они не были готовы к выполнению задания. В этом их заверил принц, человек, от которого не так-то легко было дождаться одобрения.

Михалу опять доверили опекать Мару. Если он и счел такое поручение обременительным, то жаловаться не стал. Пока они бесшумно пробирались по лесу, он вел ее в нужном направлении, то слегка касаясь ее локтя, то шепча советы на ухо. Она была благодарна ему за терпение и радовалась, что это не Родерик идет рядом с ней к замку. В последние минуты перед штурмом ее одолевали сомнения относительно цели, которую преследовал Родерик, и средств для ее достижения. Она знала, что он догадывается о ее сомнениях, знала это так же твердо, как и то, что утренний свет вскоре разгонит ночную мглу.

Мара этого не хотела. Он и без того уже настроен против нее, зачем обострять их отношения еще больше? А главное, она не хотела никоим образом повредить его попытке взять под свою защиту бабушку Элен. Взвесив все «за» и «против», Мара пришла к выводу, что лучше уж быть в долгу перед принцем, чем перед де Ланде. Возможно, в основе ее решения лежали и какие-то иные соображения, но она не хотела об этом думать.

Перед ними высились коричневато-серые стены замка, отделенные от опушки леса узкой полоской голого поля. Гвардейцы по одному пересекали открытое пространство и растворялись в глубокой тени. Где-то мрачно заухал филин. Мышь пискнула в сухой траве и затихла.

Настала очередь Михала и Мары. Он взял ее за руку. Свободной рукой она подобрала юбки. Низко пригибаясь, они перебежали через прогалину и выпрямились уже у самой стены. Остальные поджидали их там.

— Пора, друзья, — тихо сказал Этторе, когда все собрались вместе.

По этому сигналу гвардейцы подтянулись к нему, сгруппировались, взобрались друг к другу на плечи и образовали живую пирамиду. Они действовали так же ловко, быстро и бесшумно, как будто находились в своей любимой галерее в Доме Рутении.

— Опля! — раздался сверху возглас полушепотом, когда пирамида выстроилась.

Родерик, стоявший в стороне, подошел быстрыми шагами и начал взбираться по живой колеблющейся лестнице, немного не достававшей до края. Принц подтянулся и, преодолев последние несколько дюймов, ухватился обеими руками за край стены. Он напрягся и вскинул свое крепкое, тренированное тело на самый верх.

— Теперь вы, мадемуазель, — шепнул Этторе.

— Что? Разве принц не может отпереть ворота?

— Если у него не получится, вы должны пойти с ним, чтобы успокоить вашу бабушку. Торопитесь. Нельзя терять ни минуты.

Он был прав: их могли заметить, и риск рос с каждой минутой. Мара пробормотала себе под нос тихое замечание, неподобающее молодой даме из приличного общества, подоткнула юбки и начала взбираться по лестнице из тел. Она была разозлена, и злость придала ей сил добраться до плеч тех, кто стоял в верхнем ряду. Потом она медленно распрямилась. Родерик перегнулся через стену и потянулся к ней. После секундного колебания она подняла руки.

Он обхватил ее запястья, словно стальными тисками, и подтянул кверху. Сильная рука обхватила ее за талию и держала, пока она не нащупала точку опоры. Мара на миг ощутила литое бедро под собой, ножны шпаги Родерика больно кольнули ее в бок, но ей удалось перелезть через край стены. А потом, не успела она рта раскрыть или хотя бы понять, что он намерен делать, как Родерик опустил ее с другой стороны на всю длину своих рук, подержал так долю секунды, пока она не вытянулась вниз, к земле, и отпустил.

Мара приземлилась весьма неизящно и тут же перекатилась через себя, чтобы освободить место, потому что Родерик прыгнул следом за ней. Она чуть было не высказала ему на месте все, что думала о его способе преодолевать крепостные стены, но тут же закрыла рот, потому что над головой у них раздался оклик:

— Стой кто идет!

Вместо ответа Родерик одной рукой выхватил шпагу, а другой толкнул Мару к себе за спину. Часовой попятился, зовя на помощь и вытаскивая свою собственную шпагу. Принц нагнал его в несколько стремительных шагов. Их клинки скрестились со звоном, высекая искры Столкновение было бурным, но недолгим. Часовой ахнул полузадушенным голосом, когда шпага вылетела у него из рук и вонзилась, подрагивая и пружиня, в коровью лепешку Рукоятью своей собственной шпаги Родерик нанес ему страшный удар в подбородок. Часовой упал и остался недвижим.

Не останавливаясь, Родерик перешагнул через поверженного противника и бросился бегом к огромным железным воротам замка. Одним ударом шпаги он рассек канат, на котором висел противовес. Тяжелая гиря упала, и ворота медленно разошлись. Гвардия с оглушительным криком, который эхом отразился от стен замка, ворвалась во двор.

Они появились как раз вовремя, потому что где-то распахнулась дверь, и на мощенный булыжником двор упал сноп золотистого света. Из дверей, торопливо одеваясь на ходу, выбежали мужчины. Завидев гвардию принца, они остановились и вскинули пистолеты. Захлопали выстрелы, в сером сумраке рассвета вспышки пороха казались цветами — мгновенно распускающимися и тут же увядающими. Вспорхнули и разлетелись напуганные стрельбой голуби. Обмен выстрелами не принес результатов, и тогда были обнажены шпаги. Зазвенела сталь, первые лучи утреннего солнца заиграли на скрестившихся клинках. Мужчины дрались, ожесточенно кряхтя и ругаясь себе под нос, скользя и спотыкаясь на неровном булыжнике.

Стража замка оказалась невелика. Через несколько минут все было кончено. Часовых связали и уложили на землю. Для допроса Родерик выбрал покрытого шрамами, сурового на вид ветерана, получившего поверхностную рану головы и полуослепшего от кровотечения. Он помог стражнику принять сидячее положение и склонился над ним:

— Где твой хозяин? Где де Ланде?

— А кто хочет это знать? — ворчливо спросил старый вояка.

Родерик накрыл ладонью рукоять шпаги.

— Тот, кто отправит тебя на небеса без причастия, если ты не ответишь со следующим вздохом.

Мара ждала, затаив дыхание и напрягшись всем телом. Она боялась услышать, что де Ланде увез или убил ее бабушку, но еще больше страшилась стать свидетельницей убийства. Успев хорошо изучить принца, она ни на секунду не усомнилась в серьезности угрозы и ничуть не удивилась, что начальник охраны замка поспешил ответить:

— Прошу прощения, мсье. Я… мы не видели его вот уже несколько недель.

— У вас здесь живет пожилая дама. Где она?

— Вы говорите о мадам Элен? В постели, конечно, где же еще ей быть в этот час?

— Она больна? — с тревогой спросила Мара.

Начальник стражи в недоумении перевел взгляд с нее на Родерика.

— Она спит, насколько мне известно.

Родерик рывком поднял его на ноги:

— Показывай дорогу.

— Вы не причините ей зла?

Услыхав этот простой вопрос, гвардейцы сбросили напряжение. Они обменялись взглядами, на их лицах появились улыбки. На вопрос ответила выступившая вперед Джулиана:

— Болван, — беззлобно обругала она стражника, — веди нас к ней.

Топая сапогами и звеня шпагами, они вошли в замок. В громадном вестибюле пришлось прокладывать дорогу среди старых растрескавшихся седел и упряжи, валявшейся на полу. Винтовая лестница из белого известняка вела наверх. Они поднялись цепочкой: Родерик рядом с пленником, за ними Мара, следом все остальные. Поднявшись на два марша, они попали в другой вестибюль, увешанный оленьими рогами и обставленный деревянными скамьями, на которых лежали выношенные до основы и побитые молью подушки. В стене рядом с огромным камином находилась неприметная дверь. Начальник стражи остановился перед ней.

Бросив взгляд на его лицо, Родерик постучал в дверь. Ответа не последовало. Он постучал еще раз.

— Если ты солгал… — начал Этторе.

— Я не солгал. Позвольте мне, — сказал начальник стражи и забарабанил кулаками по двери.

Ответа по-прежнему не было.

— Отойди, — приказал Родерик.

— Дверь не заперта, — заметил начальник стражи.

Родерик взглянул на него с недоверием, но протянул руку и нажал на ручку двери Она легко поддалась. Тогда он посторонился и сделал знак Маре, чтобы она вошла первой.

Мара судорожно перевела дух и дрожащей рукой взялась за дверную ручку. Может быть, бабушка слишком слаба, чтобы подняться или даже откликнуться на зов? Что, если ее сердце не выдержало долгого заточения и она сейчас лежит мертвая в этом необъятном, продуваемом сквозняками каменном мавзолее? Был только один способ узнать наверняка.

Старая скрипучая дверь открылась пугающе медленно. Комната была освещена только слабым утренним светом, проникавшим через незашторенные окна. Огромная кровать под вышитым атласным балдахином была серой от пыли. У стены стоял расписной гардероб из тех, что когда-то назывались «свадебными сундуками», а к камину была подтянута кушетка. Другой мебели в комнате не было, но Мара узнала чемодан и белоснежную ночную рубашку с длинными рукавами и высоким стоячим воротником, сплетенную кружевницами из новоорлеанского монастыря. Рубашка была оставлена на кушетке, словно старая женщина одевалась в спешке перед небольшим огнем, разожженном в огромном, как пещера, камине.

По зову Мары остальные вошли в комнату вслед за ней. Начальник стражи нервно облизнул губы, переводя взгляд с одного сурового лица на другое.

— Она… она, наверное, вышла. Мадам встает рано, это правда.

Они снова вышли наружу, покинув здание через заднюю дверь, выходившую в узкий проход между кухней и помещениями для прислуги. Через проход можно было попасть в конюшни и в другие внешние постройки, включая уборную. Они осмотрели кухню, где какая-то неряха в засаленном фартуке заваривала кофе. В уборной никого не было. Капитан уже начал заикаться, но тут Мара, устремившая взгляд на деревянную постройку, похожую на курятник, издала радостный вопль.

К ним шла бабушка Элен. Капюшон ее плаща был откинут, седые волосы сияли серебром в лучах утреннего солнца. Концы плаща и подол платья намокли от росы. В руке она несла корзинку, доверху полную яиц, а следом за ней трусила, как домашняя собачонка, белая дойная коза с парой козлят. Она помахала рукой, ее морщинистое лицо расплылось в приветливой улыбке.

— Доброе утро, — поздоровалась она, подойдя поближе. — Вы как раз вовремя. На завтрак будет омлет.

Как образцовая креольская домохозяйка, бабушка Элен знала толк в еде. Правда, она давно уже не готовила своими собственными руками, но всегда лично наблюдала за ходом работ в своей кухне, и все блюда, подаваемые на стол в ее доме, были приготовлены по ее собственным рецептам. Она очаровала своих стражников не только любезными манерами, но и умением готовить вкусные блюда из простых, но цельных и свежих деревенских продуктов. Козы и куры принадлежали семье сторожей замка, крестьян, служивших владельцам дворянского поместья с незапамятных времен. Они всегда жили при замке. После революции владельцы менялись с каждой сменой правительства, а они оставались на месте.

Начальник стражи был старшим сыном четы сторожей, остальные приходились ему двоюродными братьями. Бабушка Элен огорчилась, узнав, что люди, охранявшие замок, пострадали при штурме. Они хорошо обращались с ней, она относилась к ним, как к родным. Она потребовала, чтобы их освободили, покормили и оказали им помощь.

Она сказала Родерику, что очень ему обязана, ведь он приехал, чтобы ее спасти, попросила не считать ее неблагодарной. Он поразительно похож на своего отца, заверила она его: такой же порывистый, такой же одаренный и такой же красивый. И как это предусмотрительно с его стороны — привезти с собой ее дорогую Мару! Она страшно тревожилась о своей внучке и теперь могла спокойно перевести дух. Она просит его называть ее бабушкой. Он не возражает против лука и козьего сыра в омлете?

Родерик был очарован. Он сидел в кухне и беседовал с пожилой дамой, пока она хлопотала у плиты. Они поговорили о том времени, когда его отец был с визитом в Луизиане, о его матери Анжелине, с которой Элен была очень хорошо знакома. Постепенно он перевел разговор на Мару и ее отца, внимательно выслушивая рассказ старушки об их жизни.

Мара, помогавшая бабушке собирать на стол, не могла не заметить растущей взаимной симпатии между ней и принцем. У самой Мары эта симпатия вызвала смешанные чувства: ей показалось, что с обеих сторон имеет место некий умысел. В чем он состоял, она не знала, но опасалась, что причина кроется в ней самой.

Утро перешло в день. Казалось, принц не торопится покидать неожиданно обнаруженный буколический уголок. Гвардейцы собрались в холле, украшенном оленьими рогами, и развели большущий огонь в камине, использовав несколько цельных стволов деревьев. Они вытряхнули пыль из подушек на деревянных скамьях и растянулись на них, чтобы отдохнуть после долгой ночной скачки. Плотно поев и согревшись, они вскоре уснули. Даже Демон зевнул, положив голову на лапы, и закрыл глаза. Он лениво приоткрыл их, когда у него под боком устроилась Софи, собачка Джулианы, и снова задремал.

А вот Мара никак не могла успокоиться и прилечь отдохнуть. Ей казалось, что им следовало бы как можно скорее покинуть замок. Де Ланде мог появиться в любую минуту. Ей не хотелось даже гадать, что он может сделать, обнаружив Родерика в своих владениях.

Она подошла к двойным застекленным дверям, ведущим на балкон в фасадной части здания. Через двери открывался вид на уходящую вдаль аллею — любимую французскими садоводами деталь парковой архитектуры. С обеих сторон к аллее примыкал парк, заросший диким подлеском, загроможденный стволами поваленных деревьев, в которых гнездились совы и соколы. На глазах у Мары сокол взмыл в небо и сделал круг, пронзительным криком приветствуя несущий его ветер.

Сокол был свободен, а она нет.

— Погруженная в задумчивость и меланхолию… нуждаешься ли ты в утешении? Или сочтешь это нескромностью?

Голос Родерика ударил по ее и без того напряженным нервам. А может быть, ее встревожила его близость? Он подошел и встал у нее за спиной, положив руку на оконный переплет.

— Ты спас мою бабушку, за это я тебе очень обязана. Больше я ни о чем не прошу.

— Стало быть, я тебе больше не нужен? Какой удар по моему самолюбию!

— Вряд ли оно сильно пострадает.

— Ты так думаешь? — Его голос вдруг зазвучал отрывисто и резко. — Я всего лишь человек, Мара, мне свойственны все человеческие потребности и слабости. Я никогда не притворялся иным.

— Ты принц крови. Ты привык, чтобы все склонялись перед твоей волей.

— Было бы глупо отказываться от привилегий, принадлежащих мне по праву рождения, но не забудь: не бывает прав без соответствующих обязанностей, а любой источник власти всегда находится под угрозой. И даже принцы — всего лишь люди.

Он резко отвернулся от нее и ушел, не дождавшись ответа.

На рассвете следующего дня они тронулись в обратный путь. Дамы ехали в карете, окруженной верховыми гвардейцами. Этторе замыкал шествие: он был нагружен седельной сумкой с козьим сыром, изготовленным бабушкой Элен. Она категорически отказалась оставить его в замке. Сыр, находившийся как раз в процессе созревания, «благоухал» довольно резко, поэтому Демон, мудрый пес, не захотел путешествовать в своей корзине и напросился в карету к дамам и Софи.

Родерик проявлял чрезвычайную заботу о бабушке Элен. Он помогал ей выйти из кареты на остановках, усаживал ее в карету и заботливо укутывал ей ноги полостью, когда они снова трогались в путь, подбадривал ее шутками, заметив, что она падает духом от усталости. Раз или два он спрыгивал с седла и пересаживался в карету, чтобы развлечь дам рассказом о местах, мимо которых они проезжали, причем сообщаемые им сведения носили скандальный и восхитительно непристойный оттенок, приводивший бабушку Элен в восторг. Его усилия были вознаграждены: к тому времени, как они въехали в город, старая женщина приняла его приглашение остановиться в Доме Рутении. При этом подразумевалось, что ее внучка, конечно, останется с ней.

Все было проделано так ловко, что Маре просто не дали возможности вежливо, под благовидным предлогом отклонить это приглашение. Она могла бы крикнуть, что отказывается, могла прямо у всех на глазах устроить шумную, слезливую, скандальную ссору, но единственная веская причина для отказа, которую она могла бы привести своей бабушке, носила столь личный характер, что Мара не решилась даже заикнуться о ней. Однако она твердо решила не оставаться под одной крышей с принцем. Она все объяснит, как только останется с бабушкой наедине, тем дело и кончится.

Малодушие, а также не умирающая надежда на то, что объяснение не понадобится, заставили ее отложить разговор. Попав в замок и увидев, что никаких гостей, кроме нее, нет и не предвидится, бабушка Элен сразу догадалась, что де Ланде держал ее в заложницах, чтобы обеспечить участие Мары в его интригах. Но при этом она приняла как должное, что принц, придя к ней на помощь, действовал из благородных побуждений, что он просто откликнулся на просьбу Мары. А почему он не освободил ее раньше? На этот вопрос старая женщина, по-видимому, нашла для себя следующий ответ: ее внучке потребовалось время, чтобы поближе узнать Родерика, прежде чем довериться ему.

Невозможно было предугадать, как бабушка отнесется к известию о жертве, которую Маре пришлось принести ради нее. Она оказалась куда крепче духом, чем Мара могла бы предположить, что и доказала своим мужественным поведением во время заточения в замке, но известие о грехопадении внучки не могло не причинить ей боль. И тем не менее придется сказать ей правду.

Мара решила рассказать всю правду по прибытии, как только они останутся наедине. Однако она не ожидала, что будет так трудно объяснить старой женщине сложившееся положение.

— Что значит — ты не можешь остаться, дорогая?

— Я больше ни одной минуты не останусь под одной крышей с Родериком и не буду его любовницей. Простите, если я выражаюсь слишком прямо, я не хотела вас смутить, но…

— Смутить меня? Я не фрейлина английской королевы Виктории! Уверяю тебя, мы выражались куда более прямо, даже когда я сама еще была девицей на выданье. Я хочу понять одно: почему ты считаешь, что не можешь выносить общество этого человека?

— Он… О, вы наверняка меня понимаете! Он и не помышляет о браке.

— Он так и сказал?

— Он принц!

— Его отец был принцем, но это не помешало ему жениться на Анжелине. Судя по твоим словам, ты соблазнила принца не потому, что он тебе нравится, а совсем по другим причинам. Дай ему время смириться с этим.

— Все было не совсем так.

— Многообещающее заявление. Как же все было на самом деле?

— Это было… Не важно! О, бабушка, неужели вы не понимаете? Мы не можем здесь оставаться! Это было бы безнравственно.

— Ты боишься, что можешь пострадать. Вот и собираешься сбежать, хотя больше всего на свете тебе хотелось бы остаться.

— Если вы намекаете, что я неравнодушна к Родерику…

— А разве это не так?

Мара торопливо отвернулась.

— Разумеется, нет.

Это было неправдой, но, если она постарается себя убедить, со временем это может стать правдой.

— Ты использовала его, Мара. Подумай, что это значит для него.

— Для него это не было тайной. Он все знал, но позволил мне продолжать… просто из любопытства, — она не смогла сдержать горечь, прорвавшуюся в голосе.

— Возможно, он догадывался. Но, что бы он ни говорил, он не мог знать наверняка. Он мог бы тебя убить или бросить в ту самую минуту, как обнаружил правду. Удивительно, что он этого не сделал. Я нахожу это… знаменательным. Вместо этого он предложил свои услуги…

— По захвату вас в заложницы.

— По моему освобождению.

— Он будет использовать вас, чтобы подчинить меня своей воле. Он сам так сказал. Вы находите его обворожительным, но он может быть безжалостным. Вы не знаете его, как знаю я.

— Ты смотришь на него с иной точки зрения, что само по себе совершенно естественно.

Мара повернулась к бабушке и, чеканя слова, сказала:

— Я больше не буду его любовницей.

— Ну вот и слава богу! Разумеется, ты будешь спать в своей спальне, рядом с моей. Но мне бы не хотелось покидать Дом Рутении. Только не сейчас. Кстати, я уже послала к кузине за нашими вещами. Мы остаемся.

— Я не могу, вы должны понять, я не могу!

Но бабушка была неумолима.

— В таком случае тебе придется покинуть этот дом одной, и что ты скажешь нашей кузине, когда она спросит, в чем дело?

Мысль о том, что придется снова что-то объяснять, вызывая непристойный интерес, а возможно, осуждение, была невыносима. Родерик проникся симпатией к ее бабушке; возможно, он не захочет разочаровать ее в первый же момент. Словом, Мара все же согласилась остаться до следующего утра, но не дольше.

Она не ожидала, что ей удастся уснуть под одной крышей с принцем. Она думала, что будет лежать без сна, опасаясь приглашения от Родерика или даже его ночного визита, но, сморенная усталостью после долгого путешествия, обуреваемая противоречивыми чувствами, уснула и спала до самого полудня, когда Лила принесла ей шоколад и горячие булочки.

Мара неохотно встала и позволила горничной помочь себе одеться. У нее не было ни малейшего желания вновь приниматься за работу по дому — это было бы признанием своего поражения. Но еще меньше ей хотелось изображать из себя гостью, сидеть в гостиной и вести пустую беседу. Она не знала, что собирается делать Родерик, как он будет себя вести по отношению к ней. Неужели ей придется вновь и вновь отражать его атаки? Это было бы слишком тяжело. Да и откуда ей знать, что он теперь собирается предпринять? Ей совсем не хотелось становиться мишенью его гнева, его язвительных и колких замечаний. Именно таким был их последний разговор. Но тяжелее всего было бы выносить его равнодушие.

В конце концов она все-таки покинула свои апартаменты. Сидеть взаперти и гадать, как ее примут, оказалось труднее, чем выйти и проверить на практике. Лила с застенчивой улыбкой сказала ей, что ее бабушка давно уже встала, она принимает посетителей в парадной гостиной и просит Мару присоединиться к ней в любое время, когда ей будет удобно.

Приток утренних посетителей пошел на убыль. Бабушка Элен и Родерик как раз прощались с последними гостями. Никто не остался на второй завтрак, хотя трудно было сказать, почему так вышло — по простому совпадению или из-за того, что их не пригласили. Джулиана блистала отсутствием, как, впрочем, и гвардия.

— Ты сегодня прелестно выглядишь, — протягивая руку Маре, воскликнула бабушка Элен, сидевшая в кресле у камина. — Не правда ли, Родерик?

— В самом деле прелестно, — согласился Родерик, придвигая ей кресло.

— Спасибо, — сухо поблагодарила Мара.

Как банально прозвучали его слова! Как это было не похоже на его обычное красноречие! Ну конечно, он согласился с бабушкой только из вежливости. Зря она наряжалась к выходу с такой тщательностью.

Она старалась только для того, чтобы чувствовать себя увереннее, других причин у нее не было. И, уж конечно, она вовсе не хотела, чтобы Родерик решил, будто это ради него. А самое главное — надетое ею платье было ее собственным. Еще накануне вечером карету отправили в дом их престарелой парижской кузины с запиской от бабушки, содержавшей просьбу упаковать и передать вознице их вещи. Утром Лила принесла Маре это платье, уже отглаженное, а сейчас развешивала в гардеробе у нее в спальне остальные вещи. Платье серо-голубого шалли было заткано крошечными золотыми геральдическими лилиями. Поверх платья Мара надела специально для него сшитый жакет голубовато-серого бархата. Собственные вещи придавали ей уверенности в себе: она твердо знала, что Родерик не заплатил за них ни сантима.

Родерик пододвинул для нее кресло ближе к огню. Она бросила на него быстрый взгляд, бормоча обычные вежливые слова благодарности, и вспыхнула до корней волос, встретив его горящий восхищением взор. Он вел себя так, словно нарочно собирался ее смутить, и прекрасно понимал, что это ему удалось. Такой человек мог бы запросто заманить к себе в постель женщину, опекаемую целым орденом монахинь, не то что одной старушкой. Почему бабушка Элен этого не видит, Маре не дано было понять.

Мара лихорадочно подыскивала какую-нибудь тему для разговора, которую нельзя было бы использовать против нее. Но не успела она ничего придумать, как со двора донесся звон копыт скачущей во весь опор лошади. Бабушка сказала что-то, чего Мара не уловила, прислушиваясь к топоту сапог на лестнице. Бросив взгляд на Родерика, она убедилась, что он тоже все слышал и теперь смотрит на дверь.

Вошел Михал. Его волосы растрепались, на скулах горели пятна гневного румянца. Он стремительным шагом пересек гостиную и подошел к ним, размахивая газетным листом, напечатанным на дешевой желтой бумаге. Протянув листок Родерику, он отрывисто произнес:

— Прочти.

Принц взял газету. Тем временем в комнату друг за другом ворвались Труди, Жак и Жорж, а за ними Этторе. Трое из четверых стискивали в руках тот же листок.

— В чем дело? — спросила Мара, переводя взгляд с одного на другого.

Труди решительно протянула свой экземпляр Маре, а сама застыла возле подлокотника ее кресла в позе часового. Этторе, пожав плечами, отдал свою газету бабушке Элен. Старая женщина взглянула на напечатанный огромными буквами заголовок, ахнула и бессильно откинулась на спинку кресла.

«ПРИНЦ СОБЛАЗНИЛ СЕСТРУ! КРЕСТНИЦА КОРОЛЕВЫ ОТДАЛА НЕВИННОСТЬ ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ!»

Мара слепо смотрела на печатную страницу. В течение нескольких бесконечных секунд ее мозг отказывался воспринять увиденное. И вдруг она все поняла. Ее губы сами собой выговорили ненавистное имя.

— Де Ланде, — прошептала она.

— Де Ланде, — подтвердил Родерик, и такая жгучая ненависть прозвучала в его голосе, что бабушка Элен побледнела от страха.

Мара с трудом перевела дух и, вскинув голову, встретилась взглядом с принцем.

— Это должно стать, судя по всему, новым делом Пралена.

— Делом Пралена? — возмутилась бабушка Элен. — Как это тебе в голову взбрело? Здесь речь не идет об убийстве!

— Дело не в убийстве. Это скандал в благородном семействе, такой же губительный для нынешнего режима, как и дело Пралена.

— Родерик не француз!

— Но он носит титул, он общественный деятель, хорошо известный в городе и близкий к трону.

— Тонкое умозаключение, моя дорогая, — как ни в чем не бывало заметил Родерик. — Кто подсказал его тебе?

— Никто.

Мара с гордостью отметила про себя, что ее голос не дрожит.

— Неужели? А я-то думал, это наш ночной кошмар, наш друг, вообразивший себя князем тьмы. Неужели не де Ланде подсказал его тебе?

— Нет.

Родерик покачал головой, и опять его губы искривила холодная улыбка, не отражавшаяся в глазах.

— Это упущение с его стороны. Он мог бы также подсказать единственно правильный и праведный способ опровергнуть столь неслыханное и непристойное обвинение, он мог бы объяснить, как рассечь гордиев узел одним ударом сверкающего клинка. Он мог бы посоветовать тебе, что надо требовать брака.

Он ждал ее ответа, затаив дыхание, сам понимая, что требует от нее невозможного: чтобы она отказала ему, руководствуясь правильными побуждениями, а он потом смог бы убедить ее принять предложение, исходя из неверных оснований. Он встал навытяжку, держа руки по швам, не желая даже жестом повлиять на ее решение.

— Никогда, — отчеканила Мара, поднимаясь на ноги. Ее глаза потемнели от отвращения. Она отвернулась от него.

Родерик перевел дух.

— Но почему? Разве ты не хочешь стать принцессой?

— Только не с таким принцем, как ты.

— Хотя вокруг нас рушатся правительства, а короли теряют короны вместе с головой? Это, конечно, прекрасно — столь высоко ценить независимость, но ты должна спросить себя: «Достойна ли я этого?»

Что он задумал? Его голос звучал слишком легко и беспечно. Он нарочно выводит ее из себя — во всяком случае, ей так казалось. Но с какой целью? Гнев помешал ей это понять. Она была охвачена всепоглощающим желанием нанести ему удар, который заставил бы его ответить от чистого сердца, позабыв о холодных расчетах разума.

Она повернулась к нему лицом, ее голос зазвенел:

— Я американка. Для меня титулы и все эти бесполезные побрякушки, столь милые сердцу королей, ничего не значат. Мне нет дела до рушащихся правительств и запятнанных имен древних рыцарей. Мне нужен муж, который был бы настоящим мужчиной, а не избалованный королевский сынок, играющий людьми, как пешками.

— Тебе нужен человек, — сказал он, подходя к ней, — который заставит тебя забыть о том, кто ты такая, и даже о том, муж он тебе или нет.

— Только не ты! — мгновенно ответила Мара.

— Я. По причинам, всем нам известным, и по тем, о которых ты еще даже не догадываешься, ты станешь моей женой.

— Нет! — Она попятилась от него прочь.

— О да. Ты будешь моей женой. Никто и ничто не сможет этому помешать.

Они были так увлечены своим спором, что не заметили вновь прибывшего. У дверей произошло движение. Вошел мужчина — высокий, прямой, в белой военной форме Рутении. Только его волосы сияли серебром в зимнем свете, падавшем из окон. Когда он заговорил в наступившей тишине, его голос был слышен во всех углах громадной гостиной.

— Я могу этому помешать и не допущу этого, пока я жив. Если ты в этом сомневаешься, испробуй свои угрозы на мне, мой громогласный, мой галантный и влюбчивый сын.

13.

— Ваше величество!

Это восклицание вырвалось у бабушки Элен. Она с трудом поднялась с кресла и, опираясь одной рукой на подлокотник, присела в глубоком реверансе. Родерик коротко кивнул, Михал и другие члены свиты отвесили более почтительные поклоны. Мара, опустив глаза, тоже сделала реверанс.

Рольф, король Рутении, ответил на приветствия кратким жестом, подошел и протянул руку бабушке Мары.

— Мадам Элен Делакруа, чье второе имя — Великодушие, если не ошибаюсь.

— О, вы все еще помните мою глупую оплошность, допущенную при первом знакомстве! — воскликнула Элен, вспыхнув от удовольствия. — Как это удивительно и как мило с вашей стороны.

Это и в самом деле было удивительно, ведь он запомнил случай, произошедший тридцать лет назад. Мара прекрасно знала, о чем идет речь: бабушка Элен любила пересказывать это происшествие. Принц Рольф, находившийся с визитом в Луизиане, желая поблагодарить ее за то, что она позволила ему и его свите явиться к ней на бал без приглашения, заметил:

— Вас следует называть леди Великодушие.

Она смутилась, но, желая угодить особе королевской крови, ответила:

— Как вам угодно, ваше высочество, но меня с рождения звали просто Элен.

Между тем бабушка Элен продолжала:

— Так много лет прошло с тех пор.

— Даже слишком много, — согласился Рольф. — Как поживает Андре?

— Хорошо. А Анжелина?

— Волнуется из-за того, что происходит здесь, в Париже. Я ее эмиссар и неофициальный министр юстиции. Очевидно, я могу оказаться полезным в этом качестве.

Это был своего рода косвенный вопрос о сложившемся положении или, по крайней мере, о той роли, которую сыграли в нем Элен и ее внучка. Ответ бабушки Элен прозвучал столь же уклончиво:

— Если вы осведомлены о случившемся, значит, вам известно, что замешанная в скандале девица — это моя внучка. Позвольте представить ее вам.

Рольф повернулся к Маре. Легкая улыбка тронула его губы, но взгляд был строгий, оценивающий. Его глаза уже не были такими ярко-синими, как в молодости, и в волосах золото сменилось серебром, суровое лицо избороздили морщины, проложенные опытом и упрямством, но в нем ощущалась такая неукротимая сила, такая непререкаемая воля, что он показался Маре еще более грозным, чем его сын.

Она снова присела в реверансе, а он пожал ей руку.

— Мара. Греческое имя с привкусом Ирландии и в дополнение к нему — ирландские глаза цвета торфяного дыма, видящие будущее во сне. В сочетании с вашей красотой они могут свести с ума. Неудивительно, что дипломатия Рутении во Франции растеряла всю свою утонченность.

— Дипломатия, — жестко перебил его Родерик, — здесь не обсуждается.

Отец повернулся к сыну и смерил его уничтожающим взглядом.

— Я так и понял, — сказал он. — Но вопрос, незамедлительно приходящий на ум, если, конечно, это трезвый и незамутненный ум, таков: почему нет?

— Альковные дела обычно не являются предметом государственного интереса. Данное дело стало предметом такого интереса лишь недавно, но, если исключить непрошеное вмешательство, оно вскоре будет представлять интерес исключительно для дамы и для меня.

— Неужели ты собираешься стрелять из пушек по воробьям? Какое расточительство — использовать не просто безделушку, а как-никак королевскую корону, чтобы положить конец всего-навсего альковному делу!

Ядовитая ирония, прозвучавшая в словах отца, не оказала никакого заметного влияния на Родерика.

— Это положило бы начало, а не конец.

— Начало, основанное на сопротивлении и неприязни под воздействием форсмажорных обстоятельств, вряд ли сулит радужную перспективу на будущее.

— Вы твердо вознамерились подыскать для меня королеву, преисполненную чувства собственного долга, но лишенную надежд, тяжко вздыхающую и всегда готовую принести себя в жертву? Уверяю вас, это еще менее радужная перспектива.

Стиснув руки за спиной, Рольф тотчас же вновь бросился в атаку:

— А ты вознамерился склониться перед диктатом мещанской морали из-за какой-то ничтожной сплетни? Если так, лучше предупреди меня прямо сейчас. Переговоры по капитуляции королевства Рутения следует начать незамедлительно.

— Если единственный выход, который вы мне предлагаете, состоит в том, чтобы посыпать голову пеплом и безоговорочно принять ультиматум закоснелого в своем предубеждении самодержца, такому королевству лучше не жить.

Столько сдержанной ярости звучало в их голосах, что Демон заскулил и почел за благо заползти под канапе. Они были так похожи друг на друга, так упрямы и равны по силам, что развернувшаяся между ними сцена стала напоминать битву титанов. Казалось, никто из свидетелей этой битвы не смеет шевельнуться из страха навлечь на себя словесные удары. Мара прислушивалась к перепалке с ужасом и чувством вины.

Король Рольф смотрел на сына, грозно сведя брови на переносье.

— Ты неуклюж, как простолюдин, без малейшего намека на обходительность и воспитанность. Если ты точно так же обращался с дамой, неудивительно, что она выражает недовольство.

— Это не придворный менуэт с поклонами и кружевными платочками. Я должен жениться на этой женщине. Это необходимо.

— Необходимо ради кого? — негромко осведомился Рольф.

— Ради Рутении, ради Франции, ради укрепления наших отношений с этой страной. Ради вас. Ради нее. Ради меня.

— Никакой необходимости в подобном самопожертвовании нет. Не может быть, чтобы ты научился столь неуклюжему ведению государственных дел при моем дворе.

— Не может быть? — переспросил Родерик с наигранным изумлением. — Неужели все хитроумные альянсы, до сих пор спасавшие нашу страну от потрясений и революций, были заключены всего лишь по счастливой случайности? Можете называть меня неуклюжим, но всему, что я умею, я научился у вас, отец, ни у кого другого.

— Значит, уроки придется продолжить. Этот роман — не для брачной постели. Для достижения гармонии во всех сферах — общественной и частной — требуется нечто большее, чем осуществление твоей ребяческой воли.

— Мара будет моей.

— Ты можешь идти наперекор воле своего отца, если тебе угодно, но идти наперекор воле своего короля ты можешь лишь на свой собственный страх и риск. На кону стоит право престолонаследия. Твое право. Ты готов рискнуть им ради этой женщины?

— Прекратите! — воскликнула Мара. — Ради бога, перестаньте. О женитьбе речь не идет.

Король Рольф повернулся к ней.

— В чем дело? — спросил он уничтожающим тоном. — Вам не нравятся королевские короны?

— По правде говоря, не очень. А еще меньше мне нравятся сопровождающие их семейные скандалы.

Родерик подошел и встал рядом с ней.

— Оставьте Мару в покое. Это наш с вами спор, она тут ни при чем. Не делайте из нее мишень.

— Благодарю вас, ваше высочество, — сказала Мара, поворачиваясь к нему и гневно вскинув голову, — но мне не нужен защитник. Я выхожу из игры. Не желаю быть и не буду предметом раздора между вами и вашим отцом.

— Достойное, но бесполезное решение, — заявил король Рутении внезапно смягчившимся тоном, задумчиво глядя на них обоих.

— Браво! — воскликнула Джулиана, неожиданно появившаяся в дверях. — Смею ли я надеяться, что эта вспышка дурного нрава вызвана скандальными сплетнями, распространяющимися по Парижу? Вы могли бы дождаться меня, раз уж предполагается, что я замешана в этом кровосмесительном союзе.

— Ты не замешана, — коротко отозвался ее брат.

— Но ты же не станешь отрицать, что на первый взгляд все именно так и выглядит? Ни разу в жизни никто не бросал на меня таких косых взглядов, как сегодня! Между прочим, у наших ворот собрались какие-то люди. Один из них швырнул ком грязи в мою карету.

— Если бы ты не отправилась в Париж, — безо всякого сочувствия проворчал ее отец, — не было бы оснований для тревоги, проявлений дурного нрава и швыряния грязью. Могу я узнать, что ты сделала с кронпринцем Пруссии?

— С Эрвином? Да ничего! Его галантные ухаживания покорили мое сердце, и мы ждем лишь церковного оглашения, чтобы обвенчаться. Вы пожелаете нам счастья?

— Дети, — вздохнул Рольф, — это проклятие, посланное нам богами за то, что мы посмели нарушить границу их Аркадии.

— Вы недовольны? — с невинным удивлением спросила Джулиана. — Позвольте мне уточнить: вы хотите, чтобы я вышла замуж, а Родерик остался холост? А может быть, вы преследуете прямо противоположную цель?

— Скажи мне самое худшее. Скажи мне, что Эрвин, впавший в детство, сидит на чердаке и играет оловянными солдатиками. А может быть, он прыгнул в Сену, чтобы удрать от тебя?

— Как вы проницательны, отец! Но он не прыгал в Сену, его лодка перевернулась. Понимаете, у нас было состязание на лодках. Мне жаль вас огорчать, но он вернулся в Пруссию с жестоким насморком и проклятиями на устах. Родерик это устроил.

— Утонченная дипломатия, — пробормотал Родерик.

Маре, не спускавшей глаз с Рольфа, показалось, что во взгляде короля промелькнула искорка гордости и веселья, но он ее безжалостно загасил.

— Для меня это огромное утешение — знать, что он может оказаться полезным, если, конечно, сам захочет, — язвительно проворчал он, бросив взгляд на сына. — Позже я, разумеется, предполагаю получить полный отчет о случившемся.

— Разумеется, — поклонился Родерик.

Джулиана подняла бровь:

— Все это прекрасно, но как все-таки быть со скандалом, разразившимся вокруг нас? Он обещает стать… безобразным.

Рольф бросил на нее язвительно-насмешливый взгляд:

— Я же здесь, как и мадам Элен Делакруа. Если люди считают, что таких опекунов, как родная бабушка юной девицы и ее крестный отец, недостаточно для соблюдения приличий, пусть думают и говорят что им угодно.

— Вы мой крестный отец? — спросила удивленная Мара.

— Точно так же, как моя королева является вашей крестной матерью.

— Я этого не знала.

— До недавних пор это был, к сожалению, лишь почетный титул, но данное обстоятельство можно исправить. Когда Анжелина присоединится к нам, а я не сомневаюсь, что она так и сделает в самом скором времени, она тоже захочет поближе познакомиться с вами. — Он одарил ее такой ослепительной и полной обаяния улыбкой, что Мара заморгала. Снова повернувшись к дочери, король продолжал: — Но смею ли я в столь критический момент тем не менее рассчитывать на стакан вина? Я проделал долгий и утомительный путь.

— Старость — не радость, — иронически заметила Джулиана. — Пойду-ка я проверю, остались ли в доме слуги, оправившиеся после подслушивания.

— Будь так любезна, передай им, чтобы обслужили меня в моих апартаментах. Родерик, если ты присоединишься ко мне, пока я смываю с себя дорожную грязь, мы сможем обсудить еще кое-какие неотложные дела. Дамы, надеюсь, вы примете наши извинения?

Отец и сын удалились. Гвардейцы разбрелись кто куда. Джулиана не вернулась после совещания со слугами. Мара, оставшись наедине с бабушкой, села в кресло по другую сторону камина. Вошедший лакей добавил дров в огонь и ушел. Когда за ним закрылась дверь, бабушка Элен заговорила:

— Итак, моя дорогая?

Мара подняла на нее встревоженный взгляд:

— Да?

— Ты все еще хочешь покинуть этот дом?

— Мне кажется, это наилучшее решение.

— Возможно, но сама-то ты этого хочешь?

— Я сбита с толку, — тихонько призналась Мара. — Я не знаю, что происходит. Меня защищают или просто хотят от меня избавиться? Или и то и другое вместе? Я не знаю, вправду ли Родерик хочет на мне жениться или он действует по необходимости? Из чувства долга?

— Или бросает кому-то вызов?

— Да, и это тоже.

— Ты могла бы остаться и подождать развития событий.

— Я не хочу ждать!

Но даже если бы она обнаружила, что Родериком движет искреннее желание жениться на ней, это ничего не изменило бы. Он был увлечен не ею, а некой фантазией, которую сам себе придумал. Этот придуманный образ, прихотливый и переменчивый, ненадолго очаровал его, разжег в нем желание. Он ее совсем не любил; она ему даже не нравилась! И стоит ему узнать ее получше, разгадать ее загадку, понять, что она собой представляет на самом деле, как он утратит к ней всякий интерес.

— Молодость нетерпелива, — вздохнула бабушка Элен. — Некоторые вещи требуют времени.

Мара почти не прислушивалась к ее словам. Глядя прямо в лицо бабушке, она спросила:

— Почему король Рольф так настроен против меня? Он не хотел, чтобы Джулиана вышла за прусского кронпринца, так что речь идет вовсе не о голубизне крови. Что же нужно, чтобы он остался доволен?

— Ты могла бы задать ему этот вопрос — просто из любопытства, — если бы осталась здесь.

— Думаете, он подозревает, что я могла помогать де Ланде по каким-то политическим мотивам… даже несмотря на то, что он держал вас заложницей?

Бабушка Элен поджала губы.

— Полагаю, это не исключено.

— Мне бы не хотелось уезжать, оставляя его в этом заблуждении. Не хочу, чтобы он так скверно думал обо мне.

— Конечно, нет. Это было бы ужасно.

— Есть кое-что еще. Если мы покинем Дом Рутении прямо сейчас, сразу после выхода этой ужасной статьи, это может выглядеть как бегство. Мне кажется, было бы лучше для всех, если бы этого удалось избежать.

— Совершенно верно! — горячо поддержала ее бабушка.

— И потом, есть еще моя крестная. Я так много слышала о ней… мне хотелось бы с ней познакомиться и поговорить. Это выглядело бы странно и невежливо, если бы, пробыв здесь одну ночь, мы покинули дом до ее приезда. Мне ни за что на свете не хотелось бы оскорбить ее чувства.

— Мне самой очень хотелось бы снова ее увидеть.

— Да, я в этом не сомневаюсь.

Была еще одна причина, но Мара не могла заставить себя заговорить о ней с бабушкой. Пока она наблюдала, как Родерик разговаривает с отцом, ее охватило сильнейшее желание узнать, что он за человек на самом деле, что скрывается за его внешней суровостью, есть ли какие-то чувства в его душе или он живет, руководствуясь одним лишь рассудком. Ей не хотелось даже гадать, откуда в ней взялась эта потребность, она лишь признала, что такое желание у нее есть.

— Так решено? Мы остаемся? — спросила бабушка.

— Да, решено, — ответила Мара. Капитуляция далась ей не без борьбы и никакой радости не доставила.

Прошло несколько дней, и жизнь постепенно вошла в относительно нормальную колею. После визита короля Рольфа к редактору бульварного листка, опубликовавшего скандальную заметку, газета поместила опровержение. Толпа оборванцев, собравшаяся у Дома Рутении, постепенно рассеялась, тем более что гвардейцы по своей собственной инициативе стали посменно нести караул у ворот. То ли Родерик был слишком занят, то ли мешало присутствие Рольфа, но по ночам он не тревожил сон Мары.

Король и его сын продолжали враждовать, но это не мешало им вместе принимать толпы визитеров, которые принялись осаждать посольство, как только распространилась новость о приезде короля. Бабушке Элен негласно была поручена роль хозяйки дома, и эту роль она исполняла, сидя во главе стола или в своем кресле у камина. Король относился к Маре покровительственно, Родерик то поддразнивал ее, то не замечал. Гости поначалу бросали на них исподтишка полные любопытства взгляды, но Мара была окружена такой почтительностью со стороны домашних, что скандальный интерес вскоре угас. Ежевечерние собрания в гостиной продолжались, но их теперь посещали в основном люди немолодые, поэтому и тон разговора стал более сдержанным, чинным и скучным. Сборища постепенно становились все менее многолюдными.

В таком положении дел были свои преимущества. Маре больше не приходилось притворяться, будто она потеряла память, и следить за каждым своим словом. Теперь она могла вести себя естественно, рассказывать о Луизиане и тамошних обычаях, не боясь выдать себя, свободно задавать членам гвардии все те вопросы, которые ей так давно хотелось задать.

Она выяснила, что Леопольд, отец Михала, женился на одной из фрейлин Анжелины, жизнерадостной темноволосой женщине, подарившей ему девять детей. Они жили в большом каменном замке в горах над долиной, и старая крепость лишь издалека казалась мрачной: в ее нерушимых стенах звенел, не смолкая, смех и раздавались веселые крики. Сам Михал по окончании своей военной службы у Родерика собирался найти себе жену и осесть в родовом замке вместе с братьями и сестрами, выращивать лозы, делать вино не хуже, чем во Франции, и продолжать свой род.

Близнецы Жорж и Жак оказались сыновьями Освальда, еще одного из членов гвардии Рольфа, некогда посещавшего Луизиану. У их отца тоже был брат-близнец, но он уже умер. В настоящий момент близнецы наперебой ухаживали за одной белошвейкой, отчаянной кокеткой, державшей обоих в подвешенном состоянии. Они были безраздельно преданы Родерику и готовы следовать за ним хоть на край света.

Этторе, граф Чиано, рассказал Маре столько историй о том, чему был свидетелем, и о подвигах, которые совершил сам, что у нее все безнадежно смешалось в голове. Он был неутомимым говоруном, великолепным рассказчиком, его истории всегда были пронизаны юмором. В свободные от службы часы он писал роман, основанный на событиях его жизни, который, по его словам, должен был превзойти все, что когда-либо вышло из-под пера господина Дюма. И в самом деле, в романе было столько темниц и заброшенных замков, столько томящихся в неволе девиц, спасаемых героем, смуглым и опасным красавцем, отчаянным повесой, что он наверняка должен был наполнить золотом карманы автора, который признавал, что его книга не лишена налета непристойности, но совсем небольшого, как раз в меру.

— Твой роман запретят, — сказала ему Труди. — Его поместят в папский список опасной литературы.

— Только из-за того, что, по моему мнению, герой должен быть надлежащим образом вознагражден за спасение девиц? А что тут такого плохого?

— Твой герой похож на тебя.

— Ну и что? — спросил маленький итальянец, гордо выпрямляясь и расправляя свои пышные усы.

Труди обратилась к Маре, кивнув в сторону Этторе:

— Он считает себя Эросом девятнадцатого столетия.

Этторе бросил на нее похотливый взгляд искоса.

— А ты думаешь, это не так?

Светловолосая амазонка усмехнулась в ответ:

— Эрос Этторе.

Этторе покачал головой и обратил на Мару скорбный взгляд:

— Она ничего не смыслит в литературе. Она считает, что это шутка. Угораздило же меня влюбиться до безумия в эту белобрысую гренадершу, которая по невежеству своему смеется надо мной!

Он поднялся на ноги и ушел, грустно понурив голову. Труди засмеялась:

— Смешной он! Мне кажется, эта его великая любовь ко мне — самая большая шутка… Разве не так?

Самым загадочным оказался цыган Лука. Он не поддавался никакому определению. Он был членом гвардии и носил военную форму, но на нем она выглядела иначе, чем на других, — напоминала скорее костюм повесы, а не строгий военный мундир, хотя трудно было сказать, за счет чего достигается подобный эффект. Он выполнял все положенные уставом упражнения, тренировался на силу, ловкость и быстроту рефлексов во дворах и галереях Дома Рутении так же усердно, как и остальные гвардейцы, и все же казался непредсказуемым.

Кроме того, было непонятно, зачем он вообще пожелал примкнуть к гвардии. Дело было не в преданности хозяину. Лука уважал Родерика, безропотно выполнял его приказы, но в его поведении не чувствовалось преклонения, он не стремился стать своим в компании гвардейцев. Он охотно общался с ними, смеялся и пил вместе с ними, но частенько ускользал из их общества и проводил время в одиночестве. Не увлекали его и внешние атрибуты военной экипировки: он гордился своим мундиром, но носил его, только когда того требовали обстоятельства, а когда они этого не требовали, с удовольствием надевал свою цыганскую одежду. Обычно он спал в одной из комнат, занимаемых гвардией, но иногда покидал дом и ночевал во дворе под открытым небом.

Мара временами думала, что настоящим магнитом, удерживающим его в Доме Рутении, является Джулиана. Он первым бросался со всех ног услужить принцессе и всегда был готов ее сопровождать. Часто, когда она на него не смотрела, он следил за ней исподтишка, а однажды Мара видела, как он поднял оброненную Джулианой перчатку и сунул ее себе в карман. Однако он не изыскивал предлогов, чтобы остаться с ней наедине, а находясь в ее обществе, почти не раскрывал рта. Он был загадкой — красивый, опасный, неуправляемый, но верный и готовый в любую минуту прийти на помощь.

Не кто иной, как Лука, пригласил все общество, собравшееся в доме, посетить цыганский табор. Цыгане уже начинали проявлять недовольство: ограничения, наложенные на них Родериком, стесняли их свободу. Они прослышали, что в Париж приехал король Рольф, и хотели, чтобы он посетил их стоянку вместе со своим сыном. Был обещан большой пир, песни и пляски до утра.

Запах жареной свинины и птицы приветствовал их задолго до того, как они добрались до стоянки. Густой, аппетитный аромат еды смешивался с терпким дымком, с запахами сена и лошадей. Повозки стояли в кружок и служили защитой от холодного, пронизывающего ветра. Внутри защитного круга рдели горячими угольями костры для приготовления пищи, а в самой середине большой костер, разведенный для тепла, высовывал к темному небу длинные языки рыжего огня. Вокруг костра были расстелены ковры, на них сидели и полулежали мужчины и женщины. Детей для тепла укутывали в ковры поменьше, а те, что постарше, носились вокруг костров наперегонки с собаками. Неумолчно играла музыка, слышались разговоры, смех, пронзительные крики детей.

Собаки первыми почуяли появление гостей и всей стаей бросились приветствовать их неистовым лаем, но Лука и Родерик усмирили их строгим окриком. А вот сами цыгане долго не могли успокоиться, когда среди них появился Рольф — их правитель. Приветственные крики и радостные вопли долго не смолкали, цыгане окружили его, каждый старался до него дотронуться. Он принимал эти знаки внимания с явным удовольствием, хлопал мужчин по спине, целовал женщин, бросавшихся ему на шею.

Его без долгих церемоний, но с большой любовью проводили к почетному месту у костра. Родерика усадили по правую руку от него, Мару заставили сесть рядом с принцем. Цыган, являвшийся, видимо, предводителем табора, грубоватый, видавший виды мужчина с морщинистым лицом и прямыми черными волосами, повязанными косынкой, сел по левую руку от короля, Джулиану усадили рядом с ним. По другую руку от нее сел Лука. Михал принес из кареты специально захваченный стул для бабушки Элен, поставил его рядом с Марой, а сам опустился на ковер. Остальные тоже разместились вокруг костра.

Чарки вина пошли по кругу, Родерику вручили мандолину. Зазвучала музыка цыганских скрипок. Страстная и нежная, она говорила о жизни, о любви, о свободе духа… Родерик подхватил контрапункт, из-под его пальцев полились мелодичные, чистые звуки.

Мара думала, что поездка к цыганам ее развлечет и позабавит. Вместо этого она ощутила умиротворение. Над головой у нее было открытое небо, усеянное звездами. Составленные в круг повозки и огонь костра защищали от ночного холода и ветра. Музыка успокаивала и в то же время волновала. Но больше всего ее тронули сами цыгане. Они не вмешивались, никак не проявляли своего любопытства, они принимали ее такой, как есть, без вопросов, без осуждения. Она была здесь. И этого с них было довольно. Она легко и радостно улыбнулась им.

Все вокруг нее тоже заулыбались, устроились поудобнее, с удовольствием выпили. Только когда напряжение ушло, она поняла, как они все были взвинчены до приезда в табор. Под масками невозмутимой светской вежливости, которые они все носили, скрывалось мрачное ожидание некой грядущей катастрофы. На этот вечер они позволили себе расслабиться, поверить, как верили цыгане, что жизнь — это просто жизнь, и какой бы она ни была, она все-таки куда лучше смерти. Именно эту мысль пытался втолковать ей Родерик, когда вытаскивал ее из Сены. В тот момент она едва расслышала его слова и, уж конечно, была не в состоянии их осмыслить, но сейчас они отчетливо прозвучали у нее в голове: «Слушай меня внимательно, моя дорогая, слушай хорошенько. Нет ничего хуже смерти…»

Он еще что-то сказал, но она не могла точно вспомнить. Это не имело значения. Его слова имели власть над ней, она дорожила ими.

В их круг забрела маленькая девочка, на вид ей было года полтора. Волосики у нее на головке вились мягкими, пушистыми черными колечками, глубокие черные глаза искрились смехом. Следом за ней подошла девочка постарше, лет пяти-шести. Она бранила сестренку, как мать, и пыталась увести ее прочь.

Малютка, едва научившаяся ходить, споткнулась на краю наваленных друг на друга ковров и чуть не упала в костер. Родерик подхватил ее одной рукой за юбку и усадил к себе на колени. Он отложил мандолину и подбросил девочку в воздух. Она издала восторженный вопль.

— Лакомый кусочек, а не поджаришь: слишком дорог, — сказал Родерик.

Малышка схватила его за волосы и звонко чмокнула в нос. Держа ее на руках, он обнаружил, что она еще и мокрая, и испустил мученический вздох.

— Слюнявая, назойливая, мокрая и чрезмерно любвеобильная. Как роду человеческому удалось выжить — для меня загадка.

Мара, глядя, как он терпеливо высвобождает свои золотистые кудри из цепких пальчиков и укачивает малышку на руках, щекочет носом ее нежную шейку, вдруг почувствовала, как глупая улыбка счастья расплывается у нее на губах. Она увидела принца Рутении с совершенно неожиданной стороны. Она не могла бы сказать, почему это открытие так удивило и обрадовало ее. Они с Родериком уже говорили о детях в вечер первой встречи, но он тогда никак не дал понять, что любит детей и умеет с ними обращаться.

Подали еду, и она оказалась великолепной. Сдобренная специями и чесноком свинина была восхитительно нежной, свежеиспеченный хлеб с хрустящей корочкой слегка отдавал дымком и представлял собой прекрасный гарнир. Все это запивалось большим количеством вина.

Они все еще ели, когда к лагерю подскакала целая кавалькада всадников в форменной одежде. Это были жандармы. Цыганский вожак отбросил ножку индейки, которую держал в руке, и поднялся на ноги. Вместе с Родериком, успевшим вскочить еще раньше, он подошел к полицейскому отряду.

Речь шла об украденной лошади, во всяком случае, такой слух шепотом пронесся по табору. Жандармы хотели бы отыскать пропавшее животное и вора. Родерик сказал в ответ, что цыганам нечего скрывать. Пусть полиция войдет в лагерь. Пусть присоединится к пирующим. Еды и вина хватит на всех. Угощайтесь. Пойте, пляшите, веселитесь.

Обходительный и учтивый, словно в своем собственном салоне, Родерик провел жандармов к костру и усадил на ковpax. Им принесли жареную свинину и вино. Вновь зазвучала веселая громкая музыка. Молодая женщина с красной, расшитой золотом шалью в руках выбежала к костру и пошла в пляс. Остальные цыгане принялись хлопать в такт. Плясунья крутилась, отбивала дробь, покачивала бедрами и томно поводила влажными черными глазами. Монисто звенело у нее на груди. Она кружилась все быстрее и быстрее, а в конце эффектно упала на колени перед Родериком и жандармами. Раздались аплодисменты, которые тут же смолкли, потому что музыка заиграла вновь. Это была медленная и чувственная, печальная мелодия. Плясунья поднялась, ее движения стали томными и плавными, обольстительными. Она танцевала для жандармов, щекотала концами шали их лица, но прежде всего она танцевала для Родерика.

Принц продолжал вежливо улыбаться, но в его глазах светилось восхищение. Наблюдая за ним, Мара почувствовала, как внутри у нее все стягивается тугим узлом. Она отвернулась. Демон сидел у ее ног, виляя хвостом и глядя на нее с мольбой. Она отдала ему свиное ребрышко, которое держала в руке, вытерла пальцы грубым полотенцем, потом взяла свою чашу и с жадностью выпила. Ощущение довольства и умиротворения исчезло. Причина была ей хорошо известна. Ревность.

Ее вынудили соблазнить принца, но при этом она совершила ошибку и влюбилась в него. Глупо это было — глупо, бесполезно и унизительно. Он принадлежал к другому миру, к миру привилегий и власти, к миру тщательно подбираемых политических альянсов. Даже если бы они, благодаря весьма призрачной и хрупкой связи между семьями, познакомились при обычных обстоятельствах, вряд ли им удалось бы преодолеть различия в общественном положении. После ее предательства и скандала, навлеченного ее действиями на них обоих, это было просто невозможно. Все, что ей оставалось, — сохранить свои чувства в тайне от него и сберечь хотя бы свою гордость.

Она отвернулась от Родерика, ее взгляд упал на Луку. Цыган сидел, обхватив рукой согнутые колени, и смотрел на принцессу Джулиану. Отблески костра играли на его смуглых чертах, отражавшиеся на его лице чувства были заметны даже постороннему глазу. Мара прочла в черных глазах цыгана ту же тоску, то же неутоленное желание, что ощущала в собственном сердце. Новый член гвардии был без памяти влюблен в сестру Родерика.

Танец продолжался. Предводитель табора сделал знак музыкантам играть помедленнее и сам пошел в пляс. Он перебирал ногами и делал повороты с царственной медлительностью, обходя кругом собравшуюся толпу. Наконец он выбрал женщину и с чарующей улыбкой поманил ее к себе. Она присоединилась к нему, и они прошлись глиссадой, встали спина к спине, начали медленно поворачиваться, раскинув руки, потом вдруг стремительно повернулись друг к другу лицом, сошлись и разошлись, в точности следуя музыкальному ритму. Положив руки на талию друг другу, они то сближались, то расходились в древнем брачном танце. Музыка играла все быстрее, и движения танцоров ускорялись вместе с ней. В финале мужчина подхватил на руки свою избранницу и унес ее в темноту за спиной у собравшейся толпы.

Время шло. Жандармы захмелели от выпитого, затянули песню, цыгане подхватили ее. Они пели старинные крестьянские песни и мотивчики из самых популярных водевилей, арии из опер Доницетти и Беллини, непристойные куплеты, исполняющиеся в кабачках на левом берегу Сены. К тому времени, как репертуар был исчерпан, о конокраде все давно забыли. Так велико было охватившее их чувство братского единения, что когда цыгане вновь предложили жандармам обыскать лагерь, те решительно отказались. Вскоре они уехали, чтобы представить отчет своему начальству.

Детей уложили спать. Бабушка Элен сонно клевала носом на своем стуле. Родерик опять взял свою мандолину и заиграл тихую, проникновенную мелодию. Скрипки подхватили ее, звуки сливались, поднимались, падали, страстно молили о чем-то.

Музыка проникла в душу Мары, растревожила боль, таившуюся у нее в груди. Она торопливо допила вино, поднялась на ноги, обогнула кружок, собравшийся вокруг Рольфа, и пошла вдоль стоявших по внешнему кругу повозок. Обнаружив просвет между повозками, Мара протиснулась в него. За повозками простиралась наполненная ветром тьма. Вдали от костра стало холодно, ее охватила дрожь, и она поплотнее закуталась в плащ.

От повозки, позади которой она стояла, доносился сладкий запах сена. Очевидно, здесь хранился корм для лошадей, которых выращивал этот табор. Дверцы сзади были открыты, клочки сена высыпались на землю. Сено станет мягким ложем, решила Мара, а стенки повозки защитят от ветра.

Мара просидела так всего несколько минут, когда расстроившая ее мелодия смолкла, и она с облегчением перевела дух. Позволив мускулам расслабиться, она откинулась на сено и закрыла глаза. Мысленно она приказала себе ни о чем не думать, попыталась последовать беспечной философии цыган. Жизнь есть жизнь. Каждый миг — это подарок. Радуйся ему.

Деревянный настил, служивший полом повозки, заскрипел под чьим-то весом, зашуршало сено. Открыв глаза, Мара заметила в проеме силуэт мужчины и с приглушенным криком рванулась в сторону. Надо было проскользнуть мимо него.

— Не пугайся, это всего лишь я, — сказал Родерик.

Она медленно опустилась обратно на сено, хотя сердце готово было выпрыгнуть у нее из груди.

— Что тебе нужно?

— Тебе не следует бродить здесь одной. Какой-нибудь горячий цыган мог бы принять это за приглашение.

— Он совершил бы ошибку.

— Да, но было бы уже поздно ее исправлять.

Мара не могла разглядеть в темноте его лицо и различала лишь слабое свечение белого мундира, когда он опустился на сено рядом с ней. Впрочем, даже в темноте угадывалось, что он крупный мужчина, и это заставляло ее особенно остро чувствовать, что она осталась с ним наедине.

— Мне надо вернуться к остальным, — торопливо проговорила Мара.

— Можешь не спешить, ведь теперь ты не одна. Ну, разумеется, если тебя гонит страх…

— Я не боюсь тебя.

— Тогда почему ты меня избегаешь?

— Я не избегаю!

— Ты покинула мою постель…

— Вряд ли ты ожидал, что я останусь!

— Но почему? Потому что я больше тебе не нужен? Потому что никто тебя не заставляет? Потому что приличия наконец-то соблюдены? Потому что король Рольф будет недоволен? Или потому, что я использовал страх, чтобы заставить тебя подчиниться, и ты не можешь мне этого простить?

— Все вместе взятое! — вызывающе бросила она в ответ.

— Тогда давай разберем все по порядку, и ты мне скажешь, почему все эти причины так важны для тебя.

— Ты прекрасно знаешь почему!

— Я знаю только одно: воспоминание о тебе мучает меня, преследует и не дает покоя. Лиловый бархат фиалок, перелив жемчужин… Я все еще это вижу. Я знаю, что все еще хочу тебя, и никакое королевство мне тебя не заменит. Я мечтаю прикоснуться к тебе, обнять тебя, пить мед твоих губ…

Чтобы прекратить поток его слов, она сказала:

— Тебе нужна женщина. Цыганская плясунья сумеет доставить тебе удовольствие.

— Значит, ты все-таки заметила. — В его голосе послышалось удовлетворение.

— Как я могла не заметить, когда ты с нее глаз не сводил! Ты млел и таял! Все это заметили!

— Ты ревновала.

— Ничего подобного!

Она отодвинулась от него, пытаясь выбраться из повозки, но он схватил ее за руку и потянул назад с таким проворством, что она опрокинулась на спину прямо в сено.

— Ты ревновала. — Он склонился над ней, прижав к полу ее руки. — Ты хочешь меня.

— Нет!

— Да. Ты не хуже меня помнишь наши ночи, когда утро наступало слишком скоро.

— Нет, — повторила она шепотом, но это было неправдой.

Он не стал с ней спорить, просто наклонился еще ниже и прижался губами к ее губам, смял эти нежные губы, пытаясь преодолеть их преграду. Наконец они разомкнулись. Он принял это как приглашение и не замедлил им воспользоваться. Его язык начал исследовать сладкие глубины ее рта, теплого и все еще сохраняющего вкус вина. Она подняла руки и сплела их у него на затылке.

Жизнь есть жизнь, ее нужно прожить. Вчерашний день ушел, завтрашний еще не настал. Настоящее, этот миг, здесь и сейчас — вот все, что у них есть. Нельзя отказываться от счастья, которое он предлагает, нужно сделать его ярким воспоминанием на будущее. Мара любила этого человека. В чем бы он ни был виноват, она не могла отрицать, что он воспламеняет ей кровь и заставляет сердце биться чаще. Обреченно вздохнув, Мара прижалась всем телом к сильному телу Родерика.

Их тела глубоко погрузились в теплое густое сено. Его душистый аромат напоминал о лете и жарком солнце. Оно тихонько шелестело при каждом движении — мягкое, чуть покалывающее кожу. Ветер задувал через поднятую стенку повозки, касался их ледяными пальцами, заставляя еще глубже зарываться в сено.

Губы Родерика обожгли ей щеку, подбородок, нежный изгиб шеи. Он обеими руками подобрал ее тяжелые юбки, подтянул их кверху, коснулся ее колена. Она тихонько застонала, почувствовав его теплую руку сквозь тонкую ткань панталончиков. Он положил ладонь на ее упругий, гладкий, плоский живот, а потом стремительным движением прижался к нему лицом. Действуя бережно и постепенно, он раздвинул ей бедра, нащупал разрез панталончиков. Она ощутила легкое прикосновение его загрубелых пальцев к самому чувствительному и беззащитному месту своего тела, а потом ее обожгло его дыхание, жар его рта.

Острый, губительный восторг проник в нее с такой силой, что у нее перехватило дух. Она была словно в забытьи, и в то же время все ее чувства обострились настолько, что ей казалось, она этого не выдержит. Никогда раньше она не чувствовала себя такой живой. Кровь стремительно бежала по жилам, сердце не умещалось в груди и при каждом ударе больно стукалось о ребра.

Она схватилась рукой за его плечо, ее мускулы напряглись, вся кожа горела жаром. Что-то пробивалось у нее внутри, расцветало, распускалось. Она мечтала ощутить его у себя внутри, ей хотелось этого больше всего на свете, хотелось охватить его собой, увести в самую глубь, в самую сердцевину, чтобы он стал частью ее, а она — частью его, чтобы можно было позабыть о различиях состояния и общественного положения. И чтобы это продолжалось без конца.

Она просунула руку между их телами и принялась расстегивать крючки его мундира. Он слегка отстранился, чтобы ей было удобнее, и стал помогать. Они освободились от одежды, сняли то, что больше всего мешало, и слились в одно целое, притягиваемые друг к другу словно магнитом, в шуршащем, сладко пахнущем сене.

— Мара, — прошептал Родерик, и этот шепот прозвучал как мольба и как благословение. Мощным движением бедер он глубоко проник в нее.

Захваченная этим страстным порывом, Мара двигалась вместе с ним, навстречу ему. Кровь оглушительно стучала у них в висках, дыхание стало прерывистым и частым, горящая жаром кожа увлажнилась. Их губы встретились и слились в самозабвенном поцелуе. Напряжение накапливалось, росло, стремясь к неизбежному величественному разрешению. И вот он пришел — бесшумный и великолепный взрыв, полный обольстительной магии. Не размыкая объятий, они соскользнули в блаженство забытья.

Они не знали, сколько времени прошло, но в конце концов их коснулось холодное дыхание ветра. Они неохотно отодвинулись друг от друга, сели и принялись поправлять и застегивать на себе одежду. Родерик справился первым и стал помогать Маре: застегнул крошечные пуговички на лифе ее платья, пока она приводила в порядок волосы. На полпути он наклонился и спрятал лицо в ложбинке между ее грудей.

И в эту самую минуту перед ними возник отец. Поставив одну ногу на приподнятый над землей пол повозки, он заговорил самым любезным тоном, но в его велеречивых интонациях звучала сталь:

— Какое грубое деревенское развлечение — кувыркание в сене! В нем отсутствуют утонченность, изысканность, даже здравый смысл, но оно может доставить своего рода приятный зуд. Надеюсь, опыт оказался впечатляющим, ибо он будет последним.

14.

В воздухе пахло революцией. Никогда за последние шестьдесят лет люди не были так возмущены, не выражали так громко свое недовольство правительством, как в эти дни. Кроме того, в обществе ощущалась явственная тоска по прошлому. Люди оглядывались на времена наполеоновской империи и вздыхали по былой славе, позабыв о том, что эта слава, разорившая Францию, была куплена кровью лучших ее сынов. Тосковали и по более давним временам. Никто не жалел и не вспоминал о головах представителей старой аристократии, скатившихся с подмостков гильотины на площади Согласия, но какие славные были деньки, когда король-Солнце правил страной из Версаля и весь мир стекался туда, чтобы отдать дань уважения и восхищения прекрасной Франции!

И какое убожество представляет собой на этом фоне правление Луи Филиппа! Ни славы, ни величия, одна лишь мещанская респектабельность, всеобщая бедность и, как выразился один мудрец, «малодушная монархия, позволяющая унижать Францию». Государство, некогда простиравшееся от Ла-Манша до Рейна, от Северного моря до Османской империи, усохло и теперь стало меньше того, что существовало до воцарения Наполеона. В правительствах других стран происходили важные перемены, а Франция бездействовала. Народ страдал от голода и зимних холодов, но никто ничего не делал, чтобы ему помочь. Страной правило продажное и вульгарное третье сословие во главе с нелепым узурпатором. Все ждали перемен, все были уверены, что хуже быть не может.

Книгу поэта и политика Ламартина «История жирондистов», в которой революция была представлена в идеализированном виде и делалась попытка найти оправдание для террора, читали и цитировали повсюду. Ламартин стал записным оратором на политических банкетах, которые реформисты закатывали по всей стране. Сервировали на них главным образом горячие речи о всеобщем избирательном праве и народном правительстве. Эти «блюда» принимались на ура. Король и его советники наблюдали за необычными пиршествами с растущей тревогой.

Среди благонамеренных гостей на вечерах в парадной гостиной Дома Рутении царил неизменный оптимизм. Луи Филипп был человеком порядочным и умеренным. Его правление было самым стабильным со времен революции. Не находилось безумцев, которые дерзнули бы покуситься на трон и вновь ввергнуть страну в пучину бедствий, сколько бы романтики, подобные Ламартину, ни кричали на всех углах о свободе личности.

Однако по мере того, как редела, становясь все более буржуазной по составу, компания в парадной гостиной, визитеров в личных апартаментах принца становилось все больше, и все они были яростно настроены против правительства. Сюда приходили писатели и художники, скульпторы и композиторы, находившиеся в авангарде романтического движения: Гюго, Бальзак, мадам Дюдеван, Ламартин и многие другие. Они говорили, спорили, пили, иногда курили маленькие турецкие сигары или экзотический кальян с гашишем. Насколько серьезно они относились к своим собственным словам, насколько искренне в действительности жаждали реформ, призванных привести к власти простого человека, — трудно было судить.

Через дом нескончаемым потоком текли торговцы, модистки, врачи, адвокаты, горничные, парикмахеры, возчики. Гвардейцы исчезали из дому с какими-то таинственными поручениями и возвращались, не говоря ни слова. Маре казалось, что вся эта суета должна была бы улечься после того, как заговор с целью убийства короля был сорван, но, вопреки ожиданиям, она только усилилась. Собранные сведения редко упоминались при дамах, но из того немногого, что ей удалось услышать, Мара поняла, что новости неутешительные.

Однажды поздно вечером во двор въехала легкая дорожная карета, покрытая бирюзовым лаком с яркой позолотой и королевским гербом на дверцах. Два ливрейных лакея стояли на запятках, карету окружали форейторы. Слуги распахнули дверцу, опустили подножку. По ней спустилась дама в зеленом бархате, отороченном мехом, в шляпке с перьями, надвинутой на лоб. Ее золотисто-каштановые волосы лишь слегка серебрились на висках.

К тому времени, как ее изящно обутая ножка коснулась брусчатки, Родерик, стуча каблуками, сбежал по лестнице во двор. Рольф спустился следом за ним, сохраняя солидность. Однако именно Рольф выступил вперед, галантно поднес руку дамы к своим губам и лишь потом заключил ее в объятия.

— Анжелина, — воскликнул он, — несчастье мое! О, женский род, состоящий из любопытства и назойливости! Кто остался на царстве?

— Целая армия — от гофмейстера до министров, и все до единого больше подходят для этой должности, чем я, — невозмутимо ответила она. — Ты думал, я останусь на Рождество одна, когда все вы собрались в Париже? Признай, ты давно уже ждал моего приезда.

— И даже поражался твоей выдержке.

— Ужасный человек! — Она ласково улыбнулась, поправила шляпку и повернулась к сыну: — Итак, где твоя соблазнительница?

— Как вы можете, матушка? Пощадите ее чувства, — засмеялся он и так крепко обнял мать, что той пришлось снова поправлять шляпку.

— С какой стати? Если узнаю, что хоть один из вас удержался от искушения, я буду глубоко разочарована.

Мара ждала на ступеньках. Она вышла вперед, Родерик взял ее за руку и формально представил матери. Анжелина улыбнулась доброй улыбкой, согревшей ее красивые серо-зеленые глаза, и обняла девушку.

— Какой чудесный сюрприз — наконец-то познакомиться со своей крестницей и обнаружить в ней нечто из ряда вон выходящее. Ты немного похожа на своего отца. Элен с тобой, как я поняла? Давайте войдем в дом, нам всем предстоит долгий разговор.

Прибытие матери Родерика развеяло мрачную атмосферу, царившую в Доме Рутении. В парадную гостиную хлынули друзья, знакомые и просто желающие приветствовать ее в Париже. Дни мелькали незаметно в череде визитов, вечерних приемов, балов, походов в театры и в Оперу, а также за покупками к Рождеству и к Новому году. В первый же вечер Анжелина выслушала полную историю отношений между Марой и Родериком; больше она об этом не заговаривала, в обращении с Марой проявляла материнскую нежность, но не вмешивалась в ссору Родерика с отцом и не пыталась встать на чью-то сторону.

Лишь один случай нарушил плавное течение событий. Однажды вечером в театре Французской комедии Мара подняла бинокль на ложу напротив и увидела де Ланде. Он имел наглость улыбнуться и отвесить поклон. Мара никак не ответила на поклон, ее взгляд скользнул мимо него, и ему это очень не понравилось.

В сочельник они посетили всенощную — прекрасную службу, освещаемую тысячами свечей. В день Рождества Анжелина с помощью Мары и Джулианы упаковала несколько сотен корзин со съестным и отправила их в сиротские приюты и больницы. Увы, первый день нового года омрачило известие о смерти скончавшейся накануне мадам Аделаиды, сестры короля Луи Филиппа.

Весь город погрузился в траур, развлечения были отменены, окна домов и магазинов занавешены черным крепом. Магазины тканей были завалены заказами на поставку черных, лиловых, серых и лавандовых материй. Портнихи и белошвейки трудились ночами в скверно освещенных задних комнатах над созданием траурных платьев. Для мужчин Дома Рутении были заказаны черные нашивки на рукава, для дам — туалеты в серых и лиловых тонах с черной отделкой.

Лишившись городских развлечений, обитатели Дома Рутении оказались предоставленными самим себе. Мара провела один из вечеров за письмом к отцу, написание которого откладывала все последнее время. Она столько раз начинала и рвала черновики, что почти истощила свой запас почтовой бумаги. О том, что произошло, невозможно было рассказать тактично, любая попытка что-то объяснить выливалась в подыскивание оправданий для своего поведения или в перекладывание вины за случившееся на бабушку. Наконец она просто изложила на бумаге всю историю от начала до конца и запечатала письмо, не дав себе времени передумать.

Родерик увидел ее в тот самый момент, когда она отдавала письмо Сарусу для отправки, и прошел вместе с ней в гостиную. Ей было особенно неловко из-за только что написанного письма, где случившееся между ними было изложено во всех деталях. Мысли о произошедшем преследовали ее постоянно, но повседневные хлопоты несколько смягчали их остроту, зато сейчас мучительное смущение охватило ее с новой силой.

— Мир катится к разрушению, а Франция к анархии, но твоей вины в этом нет. Почему же ты хмуришься?

— Я не хмурюсь, — ответила она, улыбаясь уголками рта, но тут же снова помрачнела. — Нет, я просто думала о твоем отце. Он, похоже, не придает слишком большого значения королевским регалиям, не настаивает на соблюдении протокола. Твоя мать вообще уверяет, что в ней нет ни капли голубой крови. Поэтому я хотела бы знать: что король Рольф имеет против меня? Ему не нравится мое поведение? Моя внешность? Та роль, что мне пришлось сыграть, впутав тебя в покушение на Луи Филиппа? Все это не имеет особого значения, но все-таки мне хотелось бы понять.

Наблюдая за игрой чувств на взволнованном лице Мары, Родерик восхитился ее тихим мужеством. Ей во что бы то ни стало хотелось знать правду. Она не отличалась вспыльчивостью, но в душе у нее горело ровное, неугасимое пламя.

— Тебе незачем себя изводить. Он скорее склонен сердиться на меня, а не на тебя, его возмущают мои недостатки. Ты полагаешь, он защищает меня? Это серьезное заблуждение. Куда вероятнее предположить, что он заботится о тебе.

— Этого не может быть.

— Он любящий отец, но ему вряд ли пришло бы в голову, что я нуждаюсь в его защите.

— Но с какой стати ему охранять меня?

— Он наделен изощренным умом и природным коварством. Думаю, он подозревает меня в намерении соблазнить тебя и одновременно расстроить план государственного переворота.

Она уставилась на него в изумлении.

— Ты хочешь сказать, он думает, будто это ты велел де Ланде вовлечь бабушку Элен в азартные игры, чтобы заставить меня подчиняться его приказам? Зачем это де Ланде?

Она сообразительна, подумал Родерик, надо будет иметь это в виду. Правда, не исключено, что она не сейчас пришла к такому выводу. Ее умозаключения могли быть плодом длительных раздумий.

— Чтобы заручиться моей поддержкой в покушении на Луи Филиппа.

— Но ты же ему не помогал! Ты защитил короля.

— Значит, я надул беднягу де Ланде. Плату взял, а слова не сдержал.

Мара прижала ладонь ко лбу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Его слова приводили ее в ужас, но весь ужас заключался в том, что они могли оказаться правдой. Ведь совсем недавно она сама его подозревала в чем-то подобном. Внезапно ее лицо прояснилось.

— Нет, этого не может быть. Ты не подозревал о моем существовании, пока я не появилась в ту ночь в цыганском таборе.

— Ты к тому времени несколько недель провела в Париже. Что, если я тебя где-то видел — на улице, в театре? Вдруг я узнал о твоем прибытии… ну, скажем, из переписки между моей матерью и твоей бабушкой? А стоило мне тебя увидеть, как я решил сделать тебя моей любовницей, но это было бы невозможно, если бы мы встретились в чинном семейном кругу.

— Но ты же не мог не знать, что наши… отношения, если бы о них стало известно, непременно вызвали бы скандал!

— Ну, а может, я не думал, что они затянутся дольше, чем на несколько коротких ночей? Зато, когда ты оказалась в моих объятиях, я решил: пусть все идет своим чередом, и будь что будет, я приму все последствия, которые свяжут нас друг с другом.

Нет, это была всего лишь игра в слова, он просто поддразнивал ее.

— Как мог твой отец поверить, что его сын на такое способен?

— Запросто, — ответил Родерик, и его глаза затуманились. — Почему бы ему в это не поверить, если ты сама наполовину уже веришь?

— Ничего подобного!

— Ты так не думаешь, дорогая? И никогда не думала?

Мара бросила на него ледяной взгляд.

— Мне было бы легче разобраться в своих чувствах, если бы ты мне объяснил, почему де Ланде до сих пор на свободе. Почему он как ни в чем не бывало исполняет свои обязанности в министерстве?

— А откуда, — тихо спросил Родерик, — тебе известно, где он и что делает?

— Ты на что намекаешь? — возмутилась Мара.

— Вопрос был задан в рамках приличий.

— Это тебе так кажется! Но можешь не беспокоиться: тут нет никакой тайны, никакого подвоха. Я видела его в театре. Ты бы и сам его увидел, если бы не был так занят болтовней со своими друзьями-реформистами.

Родерик бросил на нее пристальный взгляд, в котором совершенно ничего нельзя было прочесть. Наконец он сказал:

— Есть такая старая поговорка: богу молись, а на черта косись.

— Значит, ты следил за ним?

— Что-то в этом роде.

— Зачем?

Это был дерзкий вопрос, но она решила, что лучше спросить напрямую, а не пытаться его перехитрить.

— Чтобы узнать, что он замышляет.

Мара была вынуждена признать свое поражение. Прямыми вопросами от Родерика ничего невозможно было добиться. Она нахмурилась.

— Прекрасно. Можешь и дальше напускать на себя таинственность, если тебя это устраивает.

— Ты подозреваешь, что я уклоняюсь от прямых ответов?

— А разве нет?

— Как ты думаешь, — задумчиво спросил он, — разве я не смог бы найти убедительную ложь, если бы хотел солгать?

Да как он смеет стоять перед ней, такой красивый, само воплощение гордости и чести, и упрекать в подозрительности? Это несправедливо!

— Я думаю, для тебя все равно, что правда, а что дьявольская уловка.

На этот раз он ответил без улыбки:

— В таком случае тебе самой придется решить, где что, не так ли?


Погода смягчилась, потеплело. Солнце сияло так ярко, что глазам было больно, в воздухе пахло весной, хотя был только конец января. Бедняки Парижа выползли из своих сырых, зловонных нор погреться на солнышке, женщины вывели тощих, бледных детей. Мужчины собирались по углам, что-то обсуждали, спорили, иногда сбивались в толпы и с криками маршировали по улицам, пока их не разгоняли конные жандармы.

Солнце выманило наружу дам из Дома Рутении, они вышли погулять, спустились по улице Фобур Сент-Антуан к площади Бастилии, пересекли мост Аустерлиц и свернули направо к Ботаническому саду. Здесь росли множество растений, собранных в дальних уголках света и методично перенесенных на французскую почву. Стеклянные купола теплиц сверкали под зимним солнцем. Помимо растений, в Ботаническом саду располагался зверинец с экзотическими животными, включая африканских львов и жирафов.

Они прогуливались по усыпанным гравием дорожкам между прямоугольными клумбами, засыпанными от вымерзания соломой, кивая монахиням с юными воспитанницами и пожилым господам, греющимся под солнцем на скамейках, а те в ответ вежливо приподнимали шляпы. Постепенно Мара и Джулиана ушли вперед, обогнав бабушку Элен и Анжелину, которой приходилось приноравливаться к медленной походке старушки.

Демон, в этот день избравший Мару своей хозяйкой, носился взад-вперед, обнюхивая и изучая незнакомую территорию. Софи, собачка Джулианы, семенила на поводке, беспокойно принюхиваясь. Стоило льву зарычать, как она нырнула под юбки своей хозяйки. Тут и там взмывали в воздух и вновь опускались стаи голубей, среди них, шурша палой листвой, сновали юркие воробьи. По дорожкам, играя в серсо, бегали дети.

Софи, пекинес с королевской родословной, облаяла какого-то пуделя. Демон тут же ее поддержал. Пудель не испугался, встал как вкопанный возле своей хозяйки и залаял в ответ.

— Как тебе не стыдно, Софи! — воскликнула Джулиана. — Для дамы в интересном положении такое поведение непростительно. Ты столь же невоспитанна, сколь и безнравственна. — Она повернулась к Демону: — И ты молчи, Каза-нова!

Хозяйка пуделя, дама в изысканном туалете всех оттенков абрикосового цвета — от самых темных по подолу юбки до пастельных в шелковых цветах, венчающих наимоднейшую шляпку, — засмеялась и пожурила своего пуделька.

Оскорбленный в лучших чувствах пудель презрительно отвернулся, хотя противники продолжали облаивать его с удвоенной силой. Раздосадованная Джулиана таким властным тоном велела Софи замолчать, что собачка распласталась на земле, издав напоследок недовольное рычание. Увидев, что его помощь больше не требуется, Демон уселся и высунул язык в ожидании развития событий.

Убедившись, что собачий хор ее больше не заглушает, Джулиана извинилась за свою собачку, а Мара, в свою очередь, за Демона.

— О, не беспокойтесь, прошу вас. Это совершенно естественно. — Дама в абрикосовом наряде взглянула на их траурные темно-серые костюмы. — Вы из Дома Рутении, если не ошибаюсь?

— Мы знакомы? — довольно прохладно осведомилась Джулиана.

К замысловатой шляпке дамы была прикреплена задорная вуалетка, лиф ее абрикосового наряда при ближайшем рассмотрении оказался слишком тесен для ее пышной груди.

— О нет, такого быть не может. Мне указали на вас в Опере.

— Вот как.

— Да-да, вы совершенно правы. Я в самом деле одна из «блистательных и опасных» дам полусвета, как нас иногда называют. Я предпочитаю это название другим, куда менее лестным эпитетом. Но вам нечего опасаться, ваше высочество, я не возобновлю знакомства при нашей следующей встрече, если ей суждено состояться. Я знаю свое место.

Эти слова были произнесены с таким достоинством, с такой явной искренностью, что Джулиана успокоилась.

— Что ж, извините за доставленное беспокойство, — обронила она, поворачиваясь, чтобы уходить.

— Прошу вас, не уходите! Я бы не посмела с вами заговорить, но, раз уж подвернулась такая возможность, мне хотелось бы сказать два слова вашей спутнице.

— Мне? — удивилась Мара.

— Вы позволите? В бульварных листках вас называют искательницей приключений, связавшейся с самым легкомысленным иностранным принцем. Я хотела бы предупредить вас, дорогая, о грозящей вам опасности.

— Вы знакомы с принцем Родериком?

— Мне известна его репутация. Но хотя у вас есть преимущества высокого рождения, которых другие женщины, ставшие его жертвами, лишены, для вас там нет будущего. Он сам вам об этом скажет, если уже не сказал. Это в его духе, как мне говорили. Верьте ему. Верьте мне.

— Злоба в сочетании с безнадежностью — это смертельно опасный яд. Не слушай ее, — сказала Джулиана, подхватив Мару под руку.

— Его чувства горячи и неодолимы, но они быстро угасают. Он предоставит вам выбираться в одиночку, и ваш одинокий путь приведет вас туда, где обитаю я, — в полусвет. Будьте осторожны.

Джулиана была права: в голосе женщины слышалась безнадежность. А то, что она сказала, и самой Маре приходило в голову сотни раз. Она сухо поблагодарила женщину и ушла вместе с принцессой, но слова незнакомки продолжали звучать у нее в ушах. «Искательница приключений». Неужели именно такой стала она в глазах парижского света? Неужели именно так смотрят на нее король Рольф и королева Анжелина? Мысль об этом была невыносима.

Только одному обстоятельству Мара могла радоваться: в отличие от бедной маленькой Софи, она не была в интересном положении. Ее связь с Родериком не оставила столь удручающих последствий. С одной стороны, это все упрощало, но с другой… Скандал, без сомнения, вышел бы ужасный, но, вопреки рассудку, ей хотелось иметь ребенка от Родерика.

Несколько дней спустя ей представилась возможность узнать, что думает о ней отец Родерика. В сопровождении лакея, которому предстояло нести за ней покупки, Мара ранним утром отправилась на рынок за свежими овощами. Обычно этим занималась повариха, но время от времени ей нравилось делать покупки самой, просто чтобы не терять связи с жизнью. Поначалу Мара думала, что королева предпочтет взять хозяйство в свои руки, но Анжелина выказала не больше претензий на место, доверенное ей Родериком, чем Джулиана. Напротив, Анжелина с восторгом приняла произведенные Марой преобразования, уверяя, что со времени ее последнего визита дом стал просто неузнаваем. Она даже призналась, что всегда немного побаивалась Саруса и не хотела его обидеть. Она, разумеется, попыталась бы что-нибудь предпринять, если бы проводила больше времени в парижском доме, но они с Рольфом слишком привязаны к Рутении, и не любят расставаться с ней надолго.

Мара уже возвращалась с рынка, когда с ней поравнялась и остановилась открытая коляска. На дверце красовался герб Рутении, на сиденье позади возницы, откинувшись на спинку, восседал Рольф. Он милостиво наклонил голову и протянул руку, чтобы распахнуть дверцу.

— Анжелина послала меня за вами. Прошу вас, садитесь.

Мара строго-настрого велела лакею нести корзину с покупками прямо на кухню, не задерживаясь с кем-то пофлиртовать или вступить в политическую дискуссию, а сама села в коляску. Экипаж сразу тронулся.

— Это очень любезно со стороны королевы — так заботиться обо мне, — сказала Мара. — В этом не было нужды.

— Это вам не было нужды идти на Голгофу ради репутации нашей кухни, как и ради моего шалопая-сына. С этого дня вы будете посылать слугу.

— Но я совсем не против такой работы, мне это даже нравится.

— Рай среди капусты? Я полагаю, без этого удовольствия вы свободно сможете обойтись.

Мара различила нотки приказа в его голосе.

— Как вам будет угодно, сир.

Он бросил на нее долгий взгляд. Она столь же откровенно уставилась на него в ответ. Рольф выглядел необычайно солидно — серебристая седина и глубокие морщинки вокруг проницательных, умных и дерзких синих глаз. Вот так будет выглядеть Родерик через тридцать лет, подумала Мара, и сердце ее пронзила боль.

— Скажите мне, мадемуазель, Родерик докучал вам после праздника у цыган?

— Никоим образом, сир.

Они прекрасно поняли друг друга. Родерик не переступал порога ее спальни, не пытался назначить ей тайное свидание после той ночи в цыганской повозке с сеном. Мара сама не знала, плакать ей или радоваться. Она понятия не имела, чем это вызвано: волей человека, сидевшего сейчас рядом с ней, или особыми представлениями Родерика о чести.

— Верится с трудом.

— Возможно, вы не так хорошо знаете своего сына, как вам кажется.

— Я знаю, что он мнит себя пупом земли и утирается четырьмя концами небосвода как носовым платком, а его серебряный язык вложил ему в уста сам дьявол.

— Он очень похож на своего отца, — со скрытым сарказмом заметила Мара.

— Он одержим жаждой власти и даже не может этого скрыть, его ум невосприимчив к тому, чего он не хочет понимать, зато он изощрен в интригах против своих врагов, хитер и изворотлив, как гасконский крестьянин. Он готов на любые опасные и никчемные авантюры, но бежит от здравого смысла как черт от ладана.

Все это было сказано ворчливым тоном, но без яда.

— Вот такой, как есть, он вам и нравится.

— Он вас не поблагодарит ни за то, что вы нас сравниваете, ни за то, что вступаетесь за него.

— Слава богу, мне не требуется его благодарность.

Во взгляде, брошенном на нее королем, Мара прочитала одобрение. У нее возникло ощущение, что она выдержала какое-то испытание. Ее охватило неприятное чувство, напомнившее ей о первых днях, проведенных с сыном короля, когда ей приходилось следить за каждым своим словом и жестом. Ей показалось, что король действовал более тонко, хотя, возможно, все дело было в том, что на этот раз у нее было меньше причин быть настороже.

Возница, очевидно, получил распоряжения заранее. Вместо того чтобы ехать домой кратчайшим путем, он повернул лошадей к центру города и в конце концов выехал на Елисейские Поля. Парижские бульвардье — господа, воспитавшие в себе привычку прогуливаться по этому длинному прямому проспекту, чтобы поглазеть на дам, проезжающих мимо в каретах и колясках, — приветствовали Мару, снимая перед ней свои шелковые цилиндры. Мимо них скользили лакированные коляски с опущенным верхом, называемые «викториями», потому что именно такой экипаж предпочитала английская королева. Сидевшие в колясках дамы наслаждались мягкой погодой, заслоняясь от солнца зонтиками с бахромой. Под голыми ветвями деревьев, обрамлявших проспект, расположились цыганки-гадалки, шарманщик с обезьянкой, бродячий циркач с дрессированной собачкой и трио музыкантов, у ног которых лежала на тротуаре перевернутая шляпа для денежных сборов.

Оставшись наедине с королем Рольфом и сумев завоевать хотя бы на время его расположение, Мара решила, что это самый удачный случай задать ему давно тревоживший ее вопрос.

Набрав в грудь побольше воздуха, она сказала:

— Не могли бы вы объяснить мне, сир, почему Родерик живет в Париже?

— Охотно. Он является сильнейшим и самым надежным звеном в цепи, по которой ко мне стекаются разведывательные данные.

— К вам?

— Так было заведено изначально и так продолжается до сих пор, хотя в последнее время у него появились личные причины вмешиваться в дела европейских дворов.

— Но если это так, значит, он приехал в Париж не из-за ссоры с вами?

— Ссоры? Нет, мы не ссорились, хотя это не означает, что между нами царит мир и согласие.

Мара надолго задумалась, но в конце концов спросила:

— Могу я узнать, с какой целью вы собираете разведывательные сведения в Париже?

Рольф бросил на нее оценивающий взгляд, словно решая для себя, стоит ли ей отвечать, но решение принял быстро.

— Волнения в любой из европейских стран влияют на спокойствие и прочность правящего режима во всех остальных странах континента. Желательно знать заранее, где ослабли пружины.

— Но вы же не станете… вмешиваться, чтобы укрепить или ослабить эти пружины?

Он поднял бровь и тихо спросил:

— А почему бы и нет?

— Но в таком случае вам должно быть известно, что делает здесь Родерик. У вас, видимо, есть и другие источники, иначе вы не узнали бы обо мне и вас бы сейчас здесь не было. Но тогда почему вы так на него сердитесь?

Вместо ответа на вопрос он сказал:

— Вы просто ангельски добры, если проявляете заботу о нем при сложившихся обстоятельствах.

— Дело не в доброте. — Мара отвернулась и стала смотреть на улицу.

— Прекрасно сказано. Вы очень умны. Возможно, я вел себя как дурак, но я действовал из лучших побуждений.

— Что?

На лице короля появилось отсутствующее выражение. Он ничего не ответил.


Погода испортилась, вновь затянул холодный дождь. Пронизывающая до костей сырость держалась несколько недель. В длинной галерее слышался беспрерывный звон клинков: это гвардия таким образом разгоняла скуку. Королева Анжелина в лучших традициях коронованных особ начала ткать гобелен — охотничью сцену с всадниками и цыганским табором на заднем плане. Она долгими часами просиживала за работой в своем частном салоне в королевских апартаментах. Иногда ей помогала Мара, взяв на колени второй конец громадного полотна. Джулиана тоже иногда бралась за иголку, но ей не хватало усидчивости.

Однажды угрюмым серым утром Мара по пути в королевские апартаменты остановилась, заслышав звон шпаг в длинной галерее. В этой сшибке было что-то непривычное: удары раздавались слишком редко и звучали неуверенно. Она знала, что Михала и Этторе нет дома: Родерик отослал их с каким-то поручением, а близнецы нашли для себя новое развлечение: наперегонки ухаживали за ее горничной Лилой. Другие гвардейцы тоже разошлись кто куда. Она повернула и направилась в галерею — посмотреть, в чем там дело.

В двойных дверях, ведущих в галерею, она замерла: уж больно непривычное зрелище открылось ее взору. В длинном, вытянутом помещении никого не было, кроме Труди и Джулианы. Дева-воительница и принцесса мерились силами на шпагах, на остриях которых на сей раз красовались защитные колпачки.

Труди, как обычно, была в брюках и рубашке. Джулиана надела свободную блузу поверх старой юбки от костюма для верховой езды, которую она подоткнула спереди, чтобы свободнее было двигаться. Сестра Родерика вскинула взгляд и заметила Мару.

— Входи, присоединяйся к нам бога ради. Труди твердо вознамерилась научить кого-нибудь фехтованию, а у меня уже рука онемела!

— Каждый должен уметь защищаться, — парировала Труди.

Царапина у нее на лице зажила, не оставив шрама. Она по-прежнему носила военную форму и принимала приказы от Родерика наравне с другими гвардейцами, но ее прическа в последнее время стала более кокетливой — с локонами на висках.

— Да, я знаю. Особенно это необходимо принцессе в нынешние тревожные времена.

Джулиана опустила острие шпаги на пол, эфес прислонила к бедру и отерла пот со лба подолом юбки.

— Любая женщина должна уметь защитить себя.

— Но я устала! — пожаловалась Джулиана. — Мне кажется, легче было бы просто сдаться на милость победителя.

— Это было бы трусостью. А сдаться на милость толпы было бы просто опасно.

— Ладно, не буду сдаваться, но я требую подкрепления. Мара, прошу тебя!

— У меня есть еще одна шпага, — сказала Труди, просветлев лицом. — Мы будем женщинами-мушкетерами.

Так начались их занятия. Они происходили по утрам, когда длинная галерея была пуста, так как ни Джулиана, ни Мара не ощущали желания выслушивать замечания и советы мужчин, а уж тем более становиться предметом наглядной демонстрации приемов фехтования.

Занятия включали не только фехтование, но и приемы рукопашной борьбы, владение ножом в ближнем бою и его метание, а также стрельбу из пистолета. Для упражнений в стрельбе они выезжали на окраину города, отвечая всем, кто спрашивал, что едут на склад шелков.

Иногда Анжелина приходила посмотреть и подбодрить их, но твердо отклоняла все приглашения присоединиться к урокам. Мара и Джулиана поначалу тоже сомневались в мудрости принятого решения: их мышцы, как будто навек сведенные судорогой, болели, горели, ныли, заставляя их поминутно морщиться. Но со временем боль прошла, они окрепли и овладели различными приемами боя. По мере того как их тела становились все более сильными и гибкими, росла и их уверенность в себе. Они, конечно, понимали, что не стали неуязвимыми, но все-таки приятно было сознавать, что они могут постоять за себя.

Примерно через неделю после начала занятий Мара вдруг проснулась среди ночи. Она лежала, прислушиваясь, не понимая, что ее разбудило. Наконец до нее донесся приглушенный шум голосов из прихожей, ведущей на служебную лестницу. Она выскользнула из постели, подхватила свою шпагу и направилась к открытым дверям гардеробной. В противоположном конце этой маленькой комнаты находилась дверь в прихожую. Мара пересекла гардеробную и положила ладонь на ручку двери.

По другую сторону тяжелой дубовой двери слышался голос короля Рольфа — тягучий и сладкий, как патока, но полный едкой иронии. Не успел он закончить свою речь, как вступил голос Родерика, столь же напевный, хотя и полный еле сдерживаемого бешенства.

Слов она разобрать не могла. Это было невыносимо — стоять в темноте и не знать, что происходит. Казалось, Рольф запрещает сыну входить в ее апартаменты, но почему и как ему это удается, она не могла сказать. Но не успела она решиться открыть дверь и выяснить, что происходит, как вновь раздался голос короля. Похоже, он отчеканил какой-то ультиматум. Родерик ответил, и голоса стали удаляться.

Неужели Родерик собирался проникнуть в ее спальню?

Ощутив слабость при мысли об этом, Мара прижалась лбом к двери. Но еще больше ее встревожил следующий вопрос, вдруг пришедший на ум: сколько раз он уже предпринимал подобные попытки, оказавшиеся столь же безуспешными?

Она бы его все равно не впустила. Или впустила бы? Удивительная вещь — желание, разрушитель воли и морали. За последнее время она столько нового узнала о потребностях собственного тела, что уже не могла сказать с уверенностью, как поступила бы в том или ином случае.

Мара чувствовала себя в безопасности. Воля короля надежно защищала ее. И в то же время все ее инстинкты были настороже.

Зачем? Зачем он вмешивается? Неужели Родерик говорил правду? Неужели отец принца считает своего сына недостойным и поэтому оберегает ее? А может, это Анжелина его попросила, движимая материнской заботой о своей крестнице? Скорее всего так. Положение Мары в доме оказалось двусмысленным донельзя: как крестницу ее нельзя было выставить за дверь, но, с другой стороны, король и королева, вероятно, видели в ней авантюристку, по вине которой их сын оказался замешанным в политическом и светском скандале, и старались всеми силами помешать их дальнейшему сближению.

Она была твердо уверена только в одном: о простом соблюдении приличий речи не было. Иначе Рольф не стал бы препятствовать их браку.

Сколько Мара ни ломала голову, ни одно объяснение ее не устраивало. У нее было такое чувство, что от нее что-то скрывают. Вряд ли это какой-то пустяк: и сам Родерик, и его отец были слишком склонны к коварству и интригам, они не стали бы затевать столь сложную игру из-за пустяков.

Мара не спала до самого утра, обдумывая загадку, но ответа так и не нашла.

Остальные обитатели дома занимались своими делами как всегда, не изводя себя сложными вопросами. На следующий вечер, перед тем как переодеться к ужину, Мара решила принять горячую ванну, чтобы успокоить ноющие мышцы. Она позвонила в колокольчик, вызывая Лилу, и принялась распускать волосы.

Горничная долго не отзывалась на звонок, а когда наконец появилась, задержалась за дверями гардеробной. Мара слышала, как она тихонько хихикает и что-то бормочет шепотом. Ее перебивали глубокие басовитые голоса. Мара сразу догадалась, что это Жак и Жорж.

Дверь гардеробной открывалась вовнутрь. Лила протиснулась в комнату, тут же обернулась и заговорила сквозь оставленную в двери щелку:

— Нет-нет, не сейчас. Мне работать надо. Позже, я обещаю!

Решительно вытолкав неугомонных близнецов за порог, она захлопнула дверь, обернулась и увидела Мару, стоявшую в дверях спальни.

— Извините меня, мадемуазель, — Лила торопливо присела в реверансе, — эти бесстыдники совсем совесть потеряли.

Мара улыбнулась своей раскрасневшейся от волнения горничной.

— И который же из них тебе больше нравится?

— Не могу сказать. Оба красавцы.

— Среди них трудно выбирать, это верно.

— Ой да, очень трудно! Вот я и решила взять обоих.

— Обоих?

— Это же двойное удовольствие, так?

— Полагаю, да, — неуверенно согласилась Мара.

— Думаете, это нечестно? Может, так оно и было бы, если бы я выбирала жениха, но уж я-то знаю, о свадьбе и речи нет. Когда-нибудь они женятся на благородных дамах, каждый выберет свою, непохожую на избранницу другого. А пока они только забавляются: то тут свое ухватят, то там. Вот и я туда же.

— Смотри, как бы тебе при этом не пострадать.

— Спасибо вам за заботу, я постараюсь, — ответила Лила. Ее черные глаза светились плутовством и мудростью не по годам. — Но за радости иногда приходится платить болью.

Против этого Маре нечего было возразить. Ее лицо вытянулось, она отвернулась.

Лила подошла и робко коснулась ее локтя.

— Что вы загрустили, мадемуазель? Это вы из-за принца? Не стоит! Думаете, почему он за вами больше не посылает? Потому что не может!

Мара резко повернулась к ней.

— Что ты такое говоришь?

— Этот противный старик, Сарус, велел слугам не передавать вам приглашений от принца, а не то он их всех поувольняет. Он говорит, что это приказ короля.

— Весьма предусмотрительный человек — король Рольф.

— Это вы верно сказали, мадемуазель.

В груди Мары боролись противоречивые чувства. Она сердилась на короля за вмешательство, но в то же время ощущала необъяснимое облегчение, чуть ли не благодарность. Если бы не запрет на близость с Родериком, она могла бы превратиться в обычную наложницу, куртизанку, даму полусвета. Именно в этом направлении толкали Мару ее собственные желания.

И все же, лежа одна в постели долгими бессонными ночами в холодной спальне с остывающим камином, она не чувствовала благодарности.

К середине февраля в воздухе опять потеплело, запахло весной. Как-то раз за завтраком бабушка Элен упомянула, что Мара еще не бывала в Версале. Родерик и его гвардия немедленно ухватились за эти слова, радуясь любому предлогу для вылазки из дому, и начали готовиться к поездке в обиталище королей, которое некогда славилось своей роскошью и стало предметом многочисленных подражаний. Увы, его великолепные дворцы были лишены своего убранства, разграблены и разгромлены во время революции. В самом начале своего правления Луи Филипп приступил к реставрации дворцов и парков, превратил Версаль в музей, посвященный славе Франции. Многие бесценные предметы старины и произведения искусства были возвращены на свое законное место, и теперь на сказочный город вновь стоило посмотреть.

Они решили отправиться в Версаль на целый день. Выехали рано, в одной карете разместились Анжелина и бабушка Элен, в другой — Джулиана и Мара. Версаль располагался в двенадцати милях от Парижа, и это расстояние следовало преодолеть как можно скорее, чтобы осталось время все посмотреть. Две кареты решили взять, чтобы не мять туалеты дам и предоставить представительницам разных поколений возможность свободно болтать о своем.

Проехав через весь город к площади Согласия, они спустились по Елисейским Полям к Триумфальной арке и выехали из Парижа через ворота Дофина, потом пересекли Булонский лес, заросший каштанами, акациями и платанами, пришедшими на смену древним дубам, которые были безжалостно вырублены русскими и англичанами, занявшими город в 1815 году, миновали Сен-Клу и наконец подъехали к раскинувшемуся насколько хватал глаз дворцовому ансамблю, известному на весь мир под именем Версаль.

Мара, привыкшая к простой и незамысловатой истории своей молодой страны, была зачарована мыслью о том, что короли и королевы Франции со своими родственниками, советниками, любовницами и любовниками, придворными и челядью в течение двухсот пятидесяти лет ездили взад-вперед той же дорогой, по которой только что проехала она сама. В этих дворцах, сложенных из золотистого известняка, правители Франции рождались, жили и умирали, познавали радость и страдание, веселье и печаль, страсть и сердечную боль, восторгались искусством и томились от скуки. Здесь Людовик XIV, король-Солнце, держал свой двор, поражавший великолепием весь мир, сюда полтора века спустя ворвалась толпа санкюлотов, чтобы захватить в плен Людовика XVI и Марию-Антуанетту.

Роскошь чувствовалась во всем: в расписанных грандиозными фресками потолках; в резных позолоченных карнизах; в лепнине; в дверных ручках; в выложенных инкрустациями стенных панелях; в мраморных полах и лестницах, испещренных зелеными, медно-красными, розовыми, серыми, белыми, черными и золотисто-желтыми вкраплениями. Здесь были купольные, арочные, сводчатые потолки; стены, обитые парчой, бархатом, узорчатым Дамаском, увешанные искусно вытканными гобеленами; была тончайшая резьба в виде листьев и цветов, пальмовых ветвей, фруктов и мхов; гирлянд, перевитых лентами; оленей, химер, дельфинов, львов и павлинов с распушенными хвостами; лютен, скрипок, горнов и арф; луков и стрел, щитов, скрещенных копий и мечей, увенчанных коронами; греческих богинь и пухленьких купидонов; ангелов и херувимов. Вся эта резьба была покрыта позолотой. И повсюду взгляд натыкался на изображение Родосского солнца — символа короля-Солнце, Людовика XIV.

Все это создавало впечатление невероятного богатства, утомительного в своем бесконечном золотом мерцании. Оно поражало воображение, несмотря на то что многое было утрачено: золотая и серебряная утварь была переплавлена, картины и предметы мебели проданы за пределы страны жадным и беспринципным революционным правительством.

Но, с другой стороны, революционеров трудно было винить: слишком велик был контраст между роскошью, в которой утопали французские короли, и убожеством крестьянских хижин или парижских трущоб. И теперь, в середине XIX века, ничего не изменилось. Неудивительно, что французский трон по-прежнему шатался под своим королем.

В середине февраля дворцовый ансамбль, превращенный в музей, был практически пуст, посетители из Рутении оказались в нем одни, если не считать пары скучающих охранников и старухи-уборщицы, лениво и без особых результатов стиравшей пыль тряпкой. Они полюбовались знаменитым Зеркальным коридором, полы которого некогда были устланы огромными савоннерийскими коврами с рисунком, повторяющим роспись Ле Брюна на потолке. Этот коридор некогда соединял покои короля с апартаментами королевы. Паркетные полы остались неповрежденными, как и чудом уцелевшие зеркала, которыми были облицованы простенки между старинными стрельчатыми окнами, но ковров и хрустальных люстр не осталось. Бесконечное пространство открытого паркета так и приглашало танцевать. Джулиана и Михал закружились по сверкающему паркету в импровизированном вальсе. Остальные последовали примеру и вальсировали, пока голова не закружилась. Бабушка Элен выбранила молодых наглецов за отсутствие почтения к историческому прошлому.

Гвардейцы разыграли шуточный бой на лестнице королевы, инкрустированной светло-зеленым и розовым мрамором, на ходу рассказывая непристойные байки о знаменитостях, поднимавшихся и спускавшихся по ней в свое время. Потом они прошли в Военный зал, созданный Луи Филиппом из восьми больших комнат, некогда занимаемых родственниками короля. Здесь висели на стенах десятки живописных полотен, запечатлевших величайшие военные битвы французской истории. Некоторые из картин были написаны давно, но большинство заказано специально к открытию музея. Особый интерес представляла картина Делакруа, эксцентричного художника, которого Мара видела в бурнусе на литературном вечере у Гюго. Написанное в энергичной и вместе с тем изящной манере, это грандиозное полотно представляло в романтизированном виде победу французов под началом Людовика Святого над англичанами в битве при Тайбуре в XIII веке. Художник не поскупился на текущую реками кровь и летящие по ветру знамена под низко нависшим грозовым небом. Как и следовало ожидать, гвардия принца дружно провозгласила картину великолепной.

В спальне королевы, где появились на свет девятнадцать детей королевской крови, Родерик указал на потолок с медальонами, расписанными Буше, изображающими в виде аллегорических фигур четыре добродетели: Милосердие, Щедрость, Верность и Благоразумие.

— Все до единой — добродетели, необходимые королеве, — сказал он. Его лицо было серьезно, но в глазах плясали озорные огоньки. — Дама, занимающая место рядом с королем, должна сочувствовать самым бедным из своих подданных, щедро раздавать милостыню, щедро производить на свет наследников, быть верной своему королю, чтобы происхождение ее отпрысков не вызывало сомнений, и быть разумной в своих обращениях к казне.

— Чушь, — решительно возразила Анжелина. — Если у нее железное здоровье и разумная голова на плечах, больше ей ничего не требуется.

— Даже любовь короля? — тихо спросил ее сын, не сводя глаз с лица Мары, пока она рассматривала медальоны, украшенные золоченой лепниной.

— Это, безусловно, способствует появлению на свет наследников!

Мара улыбнулась остроумному ответу Анжелины, хотя на сердце у нее лежал камень.

Пока они гуляли по парку, пошел дождь. В зимний сезон огороженные балюстрадами террасы, посыпанные мелким гравием дорожки и подстриженные в виде замысловатых орнаментов бордюры и без того не слишком радовали глаз, а уж когда хлынул холодный дождь, стекавший ручьями по чашам фонтанов и обнаженным торсам статуй, они и вовсе потеряли привлекательность. Дамы бегом бросились к каретам и забрались внутрь.

А дождь, казалось, и не думал прекращаться. Час второго завтрака миновал, пока они осматривали Зеркальный коридор. Голод погнал компанию в деревенский трактир близ дворцово-паркового ансамбля. Переполошившемуся хозяину потребовалось время, чтобы приготовить для них обед, но, когда этот обед подошел к концу, дождь продолжал лить, не переставая. У бабушки Элен заболели ноги от долгого хождения по мраморным полам, по правде говоря, у нее все болело с ног до головы, призналась она. Гвардейцы откровенно зевали при мысли о возвращении во дворец, чтобы полюбоваться новой порцией французской славы. Мара тоже решила, что с нее хватит. Они кликнули Жака и Жоржа, флиртовавших на кухне с одной из подавальщиц, и тронулись в обратный путь.

Душа Мары была так же мрачна, как и свинцовое небо за окном. Золотая роскошь рококо, увиденная ею в Версале, лишний раз напомнила ей, хотя она не нуждалась в напоминаниях, сколь недосягаемы ее невысказанные даже себе самой мечтания. Она была всего лишь американкой скромного происхождения. Между нею и теми, кто мог по праву претендовать на эти королевские апартаменты, простерся целый океан. Никогда ей не царить во дворце. Никогда ей не стать добродетельной королевой или хотя бы некоронованной супругой будущего короля. Ей довелось побывать в любовницах у принца, хотя вряд ли ее краткое пребывание в постели Родерика могло быть удостоено столь громкого звания. На большее она рассчитывать не могла. Это было все, что ей когда-либо суждено узнать о любви.

15.

Пора было возвращаться домой. Ей нечего было делать в Доме Рутении. Париж со всем его блеском и весельем не смог излечить ее от хандры, как надеялся отец. Деньги, собранные им с таким трудом, чтобы послать ее сюда, оказались потраченными впустую. Было бы лучше, если бы она никогда не видела этих узких кривых улиц и великолепных старинных особняков, театров и кафе, книжных развалов и кондитерских; было бы лучше, если бы она не повстречала неотразимого и непостоянного сердцем принца у цыганского костра. Она оставит свои пустые надежды, выбросит их, как разумные девицы выбрасывают исписанные бальные книжечки, стоптанные башмачки и увядшие цветы по окончании памятного бала. Она вернется в Луизиану и будет вести хозяйство отца в, его доме, расположенном в дельте Миссисипи неподалеку от Сент-Мартинвилля. Со временем она забудет боль, но будет вспоминать, что были у нее здесь минуты радости и веселья.

Принять решение было нетрудно, совсем иное дело — начать действовать.

Мара отправилась в спальню бабушки Элен, чтобы сообщить ей о том, что она собиралась сделать завтра прямо с утра. Ее бабушка лежала в постели с компрессом, смоченным в фиалковой воде, на лбу, укрытая целой горой пуховых одеял.

— Не входи, — прохрипела она. — Я простудилась после нашей вчерашней прогулки. Не хочу, чтобы ты от меня заразилась.

Не слушая предостережений, Мара остановилась у изголовья кровати и пощупала лоб старушки. Он пылал жаром.

— Принести вам чаю или бульона?

— Нет-нет, ничего не нужно. Хочу просто полежать спокойно. Чувствую, костлявая близко.

— Пожалуй, мне лучше послать за доктором.

— Если хочешь доставить мне удовольствие, не делай этого, — сухо и властно проговорила старуха. — Французские доктора вечно выписывают средства от печени, что бы у вас ни болело, а с печенью у меня, слава богу, все в порядке.

Жестокий приступ озноба сотряс ее иссохшее тело, сморщенное лицо на подушке исказилось гримасой боли.

— Ну, тогда, может быть, несколько капель настойки опия, чтобы помочь вам уснуть?

— Ну, если ты настаиваешь…

Мара приказала растопить камин пожарче, несмотря на теплую погоду, и просидела рядом с бабушкой Элен, пока та не заснула. Только после этого она покинула комнату и отправилась на поиски Анжелины.

Послали за доктором, и он явился через час. Старая дама больна, но отнюдь не безнадежна, провозгласил он. Однако в ее возрасте необходимы прежде всего покой и тепло. Никаких сквозняков. Ни в коем случае не открывать окон в ее комнате. Ее ноги не должны касаться холодного пола. Если эти правила будут соблюдаться, а ее печень будет по-прежнему работать нормально, у нее, скорее всего, не разовьется пневмония — единственное, чего стоит опасаться. Если же его инструкции будут нарушены, он не отвечает за последствия.

— Напыщенный шарлатан и пустобрех, — вынес бесстрастный приговор Родерик, как только солидная, облаченная в черный сюртук фигура врача исчезла из виду на ступеньках.

Мара покачала головой:

— Это все я виновата. Не надо было настаивать, чтобы бабушка поехала с нами. Она заранее знала, чем все кончится.

— Мы становимся жертвами своих страхов, когда любим.

С этим она могла лишь согласиться.

— Я пойду посидеть с ней.

— Ей это не поможет. Она спит, а ты можешь ее разбудить. Если согласишься на будуар, примыкающий к ее спальне, я составлю тебе компанию.

Она ошеломленно уставилась на него.

— Разве у тебя нет других дел?

— Никаких, — ответил он и, взяв ее под руку, повел обратно в маленький салон, отделявший ее собственную спальню от спальни бабушки. — Ты похудела, — заметил Родерик, когда они расположились в маленькой комнате овальной формы. Он сел на хрупкое на вид канапе, обхватив руками колено и откинувшись на спинку.

— Это объясняется всего лишь отсутствием аппетита.

Родерик пропустил мимо ушей ее попытку уклониться от серьезного разговора.

— Тяжкий труд и огорчения, не говоря уж о потере невинности и пережитом позоре. Твое пребывание здесь никак нельзя назвать безмятежным.

Мара смотрела на свои стиснутые на коленях руки.

— Я не считаю это позором.

— Очень великодушно с твоей стороны. Но ты с самого начала вела себя великодушно. Ты предложила мне половину своего яблока.

Она подняла голову и посмотрела на него. Взгляд ее серых глаз был ясен и тверд.

— Я тебе уже как-то раз говорила, что сожалею… о том, что случилось. Мне кажется, ты мне не поверил. Но я говорила правду, клянусь тебе.

— Не стоит ни о чем жалеть. Мы оба играли в эту игру. Я во всем шел тебе навстречу.

— Это ничего не меняет. Я не должна была использовать тебя.

— Не стоило пытаться, это верно. Но я одним словом мог тебя остановить в любую минуту. Ты предложила мне себя, а я предпочел, заранее зная о последствиях, принять предложенный тобой дар. За это я смиренно прошу у тебя прощения.

— Тебе не за что просить прощения.

— Самоуважение, честь и порядочность толкают меня на это. И еще… неуверенность.

Мара скептически подняла бровь.

— Не думаю, что тебе вообще знакомо это чувство.

— Вок как? Я обрушил на тебя свой гнев после покушения на Луи Филиппа, и это было несправедливо. Я хотел бы пробудить в твоей душе множество чувств, но страх не входит в их число.

Легкая краска появилась у нее на щеках.

— Почему ты считаешь, что это было несправедливо?

— Я хотел, чтобы ты откровенно призналась мне во всем, а ты не могла этого сделать. Но вместо того, чтобы доискаться причины, я разыграл целый спектакль, изображая оскорбленную гордость и праведное негодование. Этот спектакль никак не помог делу и теперь может стать препятствием.

— Препятствием? К чему?

— К завоеванию твоего доверия.

Лицо Родерика застыло в напряженном ожидании. Волны золотистых волос упали ему на лоб, и Маре нестерпимо захотелось откинуть их назад. Она еще крепче стиснула руки на коленях. До нее доносился запах свежего крахмала, исходивший от его мундира, смешанный со слабым ароматом сандалового мыла, которым он пользовался. Казалось, она чувствовала даже тепло его тела через разделявшее их пространство. От его близости, от его признаний у нее слегка кружилась голова. Почему он решил, что она ему не доверяет? Ей приходило в голову только одно объяснение, и, хотя трудно было выразить это словами, она попыталась его разубедить.

— Если ты думаешь, что я… побоялась принять твое приглашение в эти последние недели, побоялась прийти, знай, что…

— Дорогая Мара, не было никакого приглашения. И не думай, что мне помешал отец с его колоссальным самомнением и деспотичным упрямством. Просто я думаю, — одна ночь слабости не в счет, — что ты заслуживаешь лучшего. А чему это ты улыбаешься, как Цирцея на берегу?

— Вспоминаю ту ночь, когда я услыхала, как ты ссорился с отцом в прихожей, ведущей на черную лестницу.

— Это действительно забавно — отец и сын, не сговариваясь, рыщут по черной лестнице в самые темные предрассветные часы, но это еще не значит, что они в чем-то виноваты.

— Прими мои извинения. И чего, по твоему просвещенному мнению, я заслуживаю?

— О, прекрасного принца, разумеется! Мужественного и томно вздыхающего, исполняющего галантный менуэт ухаживания вокруг тебя.

Ну почему он не может сказать простыми словами, что у него на уме? Выяснить это она так и не смогла, потому что ее позвала бабушка. Маре оставалось лишь гадать, кого имел в виду Родерик, когда говорил о прекрасном принце, — себя самого или некую абстракцию, какого-то мужчину, который будет ухаживать за ней как подобает, чтобы потом жениться? Может быть, он таким образом дает ей понять, что отказывается от нее? Она поверить не могла, что он собирается забыть обо всем, что между ними было. Он изо всех сил старался убедить ее, что несет ответственность за то, что она же и обольстила его, что понимает, какие причины толкнули ее на столь несвойственное порядочной девице поведение, что он на нее не в обиде и желает ей всего хорошего. Вот и все, что он хотел сказать. Она все поняла, но легче ей от этого не стало.


Пиры реформистов продолжались, а сопровождавшие их речи становились все более зажигательными. Было очевидно, что только радикальные перемены могут удовлетворить подстрекателей толпы. Они требовали, чтобы абсолютной монархии был положен конец, причем немедленно, а право голоса предоставлено каждому гражданину. Особенно бурное возмущение вызывал Гизо, консервативный министр Луи Филиппа: считалось, что именно он ведет страну нынешним недостойным курсом. Английское правительство, обеспокоенное предательским, по его мнению, союзом между Францией и Испанией в результате заключенного в прошлом году брака, всеми силами раздувало скандал. Легитимисты подливали масла в огонь, как и бонапартисты, в надежде, что в поднявшейся неразберихе удастся перехватить корону и напялить ее на своего избранника.

Франция медленно закипала, как неперебродившее сусло в бочонке. Желтые бульварные листки печатали злобные карикатуры на короля и его министров, сопровождаемые высказываниями Ламартина. В провинциях вспыхивали голодные бунты, на окраинах Парижа собирались угрюмые толпы и ходили маршем под красными знаменами. Однажды во время такого марша карета богатого торговца была перевернута толпой, а ее владелец сильно избит. В другой раз собравшиеся на марш вломились на склад виноторговца, перепились, разграбили несколько магазинов и побили стекла в одном из аристократических районов неподалеку от Фобур Сен-Жермен.

В парадной гостиной Дома Рутении все усугубляющееся положение становилось основной темой разговора, когда там собиралось больше двух человек. Некоторые винили во всем короля французов, человека, который, по их собственному признанию, ничего плохого