КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 605663 томов
Объем библиотеки - 923 Гб.
Всего авторов - 239871
Пользователей - 109889

Последние комментарии


Впечатления

ASmol про Кречет: Система. Попавший в Сар 6. Первообезьяна (Боевая фантастика)

Таки тот случай, когда написанное по "мотивам"(Попавший в Сар), мне понравилось, гораздо больше самого "мотива"(Жгулёв.Город гоблинов), "Город гоблинов" несколько раз начинал, бросал и домучил то, только после прочтения "Попавшего в Сар" ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ASmol про Понарошку: Экспансия Зла. Компиляция. Книги 1-9 (Боевая фантастика)

Таки не понарошку, познакомился с циклом "Экспансия зла" Е.Понарошку, впечатление и послевкусие, после прочтения осталось вполне приятственное ... Оценка циклу- твёрдое Хорошо, местами отлично.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
srelaxs про серию real-rpg (ака Город Гоблинов)

неплохая серия. читать можно хоть и литрпг. Но начиная с 6ой книги инетерс быстро угасает и дальше читать не тянет. Ну а в целом довольно неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Тамоников: Чекисты (Боевик)

Обложка серии не соответствует. В таком виде она выложена на ЛитРес
https://www.litres.ru/serii-knig/specnaz-berii/ в составе серии Спецназ Берии.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
lionby про Шалашов: Тайная дипломатия (Альтернативная история)

Серия неплохая. Заканчиваю 7-ю часть.
Но как же БЕСЯТ ошибки автора. Причём, не исторические даже, а ГРАММАТИЧЕСКИЕ.
У него что, редактора нет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Рыбаченко: Рождение ребенка который станет великой мессией! (Героическая фантастика)

Как и обещал - блокирую каждого пользователя, добавившего книгу Рыбаченко.
Не думайте, что я пошутил.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Можете ругать меня и мое переложение последними словами, но мое переложение гораздо ближе к оригиналу, нежели переложения Зырянова и Бобровского.

Еще раз пишу, поскольку старую версию файла удалил вместе с комментарием.
Это полька не гитариста Марка Соколовского. Это полька русского композитора 19 века Ильи А. Соколова.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Охота на лис [Майнет Уолтерс] (fb2) читать онлайн

- Охота на лис (пер. Сергей Минкин) (и.с. Классический детектив) 1.74 Мб, 447с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Майнет Уолтерс

Настройки текста:



Майнет Уолтерс Охота на лис

Моим двоюродным братьям Джеббу и Полу посвящается.


Кровь всегда гуще воды.


ЛЕВ, ЛИС И ОСЕЛ

Лев, Лис и Осел однажды договорились помогать друг другу в охоте. Собрав большую добычу, Лев, вернувшись из леса, попросил Осла отдать каждому участнику соглашения его долю. Осел аккуратно разделил добытое на три равные части и смиренно попросил двух других участников сделать свой выбор. Лев, увидев, как Осел распределил добычу, пришел в неописуемую ярость и сожрал Осла. После этого он попросил Лиса оказать ему услугу и разделить добычу между ними. Лис собрал все, что им удалось добыть, в одну большую кучу, а себе оставил совсем небольшой кусочек. Тогда Лев спросил его: «Кто учил тебя, о мой достойнейший друг, искусству справедливого разделения добычи? Ты идеально выполнил задание». И Лис ответил: «Я научился этому у Осла, став свидетелем его судьбы».

Мораль: счастлив тот человек, который умеет учиться на несчастьях других.

Эзоп
Лисья напасть — болезнь, при которой выпадают волосы (см. «Джонсонову энциклопедию фермера», 1842), алопеция.

Alopecia areata — облысение отдельных участков головы, возможно, вызванное сильным нервным переживанием. [Греч. alōpekiā, лисья чесотка, плешивость. От alōpēχ — лиса.]


Глава 1

Июнь 2001 г.


Лис неслышно скользил в ночной темноте в поисках пищи, и только мелькание белого кончика хвоста время от времени выдавало его присутствие. Он учуял запах барсука, и нос его слегка подергивался — лис принюхивался, огибая ту часть тропы, где зверь пометил свою территорию. Лис не отличался большой смелостью и был достаточно чувствителен и умен, чтобы переходить дорогу такому жадному и агрессивному зверю с мощными челюстями и ядовитыми клыками.

Но перед запахом горящего табака лис подобного страха не испытывал. В этом запахе он чувствовал обещание хлеба и молока для себя, кусочков курятины для своей половины и ее детенышей. Здесь его могла ожидать гораздо более легкая добыча, чем сомнительный результат ночной изнурительной охоты за полевыми мышами. Всегда начеку, боясь любых неожиданностей, лис остановился на несколько мгновений, всматриваясь и вслушиваясь в тишину. Но ничего… Все спокойно… Куривший был почти так же неподвижен, как и он. Наконец, доверчиво, по-павловски, реагируя на стимул, лис пополз на знакомый запах, забыв о том, что между самокруткой и трубкой, к аромату которой он привык, существует огромная разница.

Ловушка! Уродующее приспособление с силой громадного барсука сомкнуло свои металлические челюсти на хрупкой передней лапе, разрывая мясо и ломая кости. Лис издал вопль боли и негодования, рванувшись в пустую темноту ночи. При всей хваленой лисьей хитрости и смекалке он оказался недостаточно умен, чтобы понять — неподвижная человеческая фигура рядом с деревом ни в малейшей степени не похожа на доброго и терпеливого старика, постоянно его здесь кормившего.

В ответ на вопль лиса лес наполнился шумом. Птицы на ветках взволнованно забили крыльями, мелкие ночные зверюшки поспешили в укрытия. Какая-то другая лиса, возможно, его самка, огласила соседнее поле тревожным лаем. Когда человек повернулся к лису, вытаскивая из кармана пальто молоток, что-то в его внешности — может быть, аккуратно выбритые полоски в густой гриве волос — навело лиса на мысль, что он имеет дело с гораздо более крупным и сильным противником, с которым у него нет шансов справиться, и лис прекратил вопить и, жалко скуля, припал на брюхо. Мольбы о пощаде были бессмысленны — хладнокровный удар размозжил маленькую заостренную мордочку еще до того, как убийца развел челюсти капкана. Лис был еще жив, когда неизвестный одним взмахом бритвы отрезал ему хвост.

Убийца выплюнул самокрутку и каблуком вдавил ее в грязь перед тем, как сунуть хвост в карман и схватить лиса за загривок. Он скользил между деревьями так же тихо и незаметно, как это всего несколько минут назад делал лис. Человек остановился только на самом краю леса, слившись с тенью большого дуба. На расстоянии примерно пятидесяти футов от него по ту сторону небольшой канавки на террасе стоял старик, внимательно всматриваясь в полосу деревьев и держа винтовку наперевес — целясь в невидимого противника. Свет из-за открытых дверей дома падал старику на лицо, суровое и мрачное от гнева и ненависти. Он прекрасно знал, как кричит животное от боли, знал, что внезапное прекращение крика может означать только одно — животному переломили челюсть. Так оно и было. Уже не в первый раз к его ногам бросают изуродованное тельце.

Старик так и не увидел взмаха черного рукава и такой же черной перчатки — руки, швыряющей ему под ноги тело умирающего лиса, но в полосе света успел заметить белые полоски на лисьей шерсти. В нем говорило только чувство мести, острое желание смерти виновнику случившегося. Старик прицелился немного ниже летящего ему под ноги звериного тельца и выстрелил.

«Дорсет экоу», суббота, 25 августа 2001 г

Вторжение кочевников
Холмистая долина неподалеку от Дорсет-Риджуэя стала местом самой крупной за всю историю незаконной стоянки фургонов. По подсчетам полиции, около 200 передвижных домиков и более 500 цыган, бродяг и туристов разного рода собрались отметить августовские нерабочие дни в живописных окрестностях Бартон-Эджа.

Из окон «психоделического» автобуса Беллы Престон местность, которая в скором времени будет внесена в список заказников мирового значения как «Береговая линия юрского периода в Дорсете», открывается во всей своей незабываемой красоте и величии.

«Перед вами самый чудесный вид во всей Англии, — говорит тридцатипятилетняя Белла, прижимая к себе трех дочерей. — Мои дети просто обожают здешние места. И мы стараемся каждый год приезжать сюда на лето».

Белла, мать-одиночка из Эссекса, называющая себя социальным работником, прибыла одной из первых.

«Предложение устроить здесь празднество было высказано еще в Стоунхендже в июне, когда мы отмечали там летнее солнцестояние. Слухи, как вы понимаете, распространяются быстро, но мы не предполагали, что сюда приедет так много народу».

Полицию Дорсета насторожил приезд в графство вчерашним утром необычно большого числа туристических автобусов и фургонов. На некоторых дорогах, ведущих к Бартон-Эджу, были установлены контрольно-пропускные пункты, чтобы попытаться остановить неожиданное вторжение. Результатом принятых мер стала серия транспортных пробок, некоторые из них растянулись на пять миль и более, что вызвало возмущение как местных жителей, так и ряда вполне добропорядочных туристов, также попавших в названные заторы. Исходя из того, что на узких дорогах Дорсета транспортным средствам путешественников нелегко развернуться, чтобы отправиться в обратный путь, было принято решение разрешить празднование.

Фермер Уилл Харрис, 58 лет, чьи земли захватили под незаконную стоянку автобусов и фургонов, возмущен бездействием полиции и местных властей.

«Мне сказали, что я буду арестован в случае, если стану провоцировать этих людей, — с предельным негодованием говорит он. — Они уничтожают мои посевы и заграждения, но оказывается, если я пожалуюсь и кто-то в результате пострадает, то я же буду и виноват. Разве подобный подход можно назвать справедливым?»

Салли Мейси, 48 лет, офицер по связям с общественностью в местной полиции, сообщила нам вчера вечером, что приехавшие на празднество получили официальное уведомление с просьбой отказаться от проведения своего торжества. Однако она сама признала, что обмен уведомлениями в сложившейся ситуации не более чем игра.

«Прибывшие исходят из того, что семь дней — это обычная продолжительность пребывания путешественников подобного рода на одном месте, — сказала она. — Как правило, они уезжают накануне того момента, когда приказ вступает в силу. На протяжении же разрешенного времени мы просим их воздерживаться от оскорбительного поведения и требуем, чтобы мусор убирали в специально отведенные для таких целей места».

Слова представителя власти, по-видимому, не произвели на мистера Харриса должного впечатления, так как он указал нам на мешки с мусором, валяющиеся прямо у ворот фермы.

«А завтра этот мусор будет разбросан по всей территории, стоит только лисам добраться до мешков. И кто будет платить за уборку? Одному фермеру в Девоншире уборка его земель после подобного нашествия, которое, кстати, было вдвое меньше здешнего, стоила десять тысяч фунтов».

Белла Престон выразила свое сочувствие, сказав: «Если бы я жила здесь, мне подобное, конечно, тоже не понравилось бы. Последний раз, когда мы проводили празднество примерно такого же масштаба, к нам съехалось около двух тысяч подростков из близлежащих городов. Боюсь, нечто подобное может случиться и сейчас. Музыка звучит непрерывно, и при этом очень громко».

Представитель полиции согласился, добавив: «Мы уже предупредили местных жителей, что шум будет беспокоить их на протяжении всего уик-энда. К сожалению, в подобных ситуациях мы практически ничего не можем сделать. Прежде всего мы стремимся избежать ненужной конфронтации».

Кроме того, он подтвердил, что ожидается приезд большого числа молодежи из Борнмута и Веймута.

«Празднества под открытым небом всегда притягивают молодых людей. Конечно, полиция будет начеку, однако мы надеемся, что мероприятие пройдет мирно и без эксцессов».

Мистер Харрис значительно менее оптимистичен.

«Если ваши надежды не оправдаются, моя ферма попадет в самый центр «боевых действий», — заявляет он. — Во всем Дорсетшире не хватит полиции, чтобы справиться с такой толпой. Сюда придется вводить целую армию».

Глава 2

Бартон-Эдж. Августовские праздники, 2001 г.


Десятилетний Вулфи набрался храбрости, чтобы заговорить с отцом. Мать увидела, что все остальные уходят, и боялась привлечь к себе ненужное внимание.

— Если мы задержимся, — сказала она мальчику, обняв его за плечо и погладив по щеке, — придут всякие «благодетели», чтобы посмотреть, откуда взялись синяки, и если они найдут их, то заберут тебя.

Много лет назад у нее забрали первого ребенка, и она сумела наполнить сердца двух оставшихся детей постоянным ужасом перед приходом полиции и социальных работников. По сравнению с этим ужасом синяки представляли собой столь незначительное неудобство, о котором не стоило и говорить.

Вулфи влез на передний бампер фургона и прижался лицом к ветровому стеклу. Если Лис спит, то внутрь Вулфи лучше даже и не пытаться проникнуть. Старик превращается в сущего дьявола, если его разбудить. Однажды, когда мальчик ненароком коснулся его плеча, он разрезал руку Вулфи острейшей бритвой, которую постоянно держал под подушкой. Большую часть времени, пока отец спал, а мать плакала, они с Кабом, младшим братом Вулфи, сидели под фургоном. Даже если было холодно и шел сильный дождь, никто из них и не думал о том, чтобы попытаться укрыться внутри, если там находился Лис.

Вулфи считал прозвище Лис самым подходящим для отца. Он охотился по ночам под прикрытием темноты, незримо скользя по лесам. Иногда мать посыла Вулфи проследить за отцом, но мальчик слишком боялся бритвы, чтобы долго следовать за ним. Он видел, как Лис с ее помощью расправлялся с животными, слышал предсмертный хрип оленя, когда Лис медленно перерезал ему горло, слышал и душераздирающий визг издыхающего кролика. Лис никогда не убивал быстро. Вулфи не знал причины этого, но что-то подсказывало ему, что Лис получает особое наслаждение от того страха, который испытывают перед ним животные.

Интуиция подсказывала Вулфи ответы на многие вопросы о его отце, однако он хранил все свои прозрения глубоко в недрах сознания вместе со странными, расплывчатыми воспоминаниями о других людях и другом времени, когда Лиса еще не было. Воспоминания были слишком туманны и слишком напоминали фантазии. Зато реальностью для Вулфи стали нынешнее почти постоянное присутствие Лиса и мучительные приступы непрерывного голода, немного утихавшие только во сне. Какие бы мысли ни приходили Вулфи в голову, он давно научился держать язык за зубами. Попробуй нарушить любое из правил Лиса — и неминуемо испытаешь на себе страшное прикосновение его бритвы. А самым главным правилом Лиса было: «Никогда ни с кем не болтать о семье».

Отца в постели не оказалось, поэтому Вулфи с неистово бьющимся сердцем собрал все свое мужество и залез в фургон через открытую переднюю дверь. Он уже давно понял, что лучший способ общения с отцом — попытаться сделать вид, что ни в чем ему не уступаешь. «Никогда не показывай ему, что ты его боишься», — говорила мать. Поэтому походкой в стиле Джона Уэйна Вулфи прошел по тому месту, которое когда-то было проходом между сиденьями. И услышал плеск воды, из чего заключил, что Лис находился за занавеской, за которой располагался умывальник.

— Эй, Лис, что ты делаешь, дружище? — спросил он, остановившись у занавески.

Плеск сразу же прекратился.

— А что тебе надо?

— Да ничё, просто так.

Занавеска со стуком отодвинулась в сторону, и перед Вулфи предстал отец, голый по пояс. Он мылся в старой медной лохани, служившей одновременно и ванной, и раковиной. Капельки воды катились по большим волосатым рукам и падали на пол.

— Ничего! — рявкнул отец. — Ни-че-го! Сколько раз мне повторять тебе?

Ребенок отшатнулся, однако не сдвинулся с места. Больше всего в жизни он не мог понять то логическое несоответствие, которое отличало поведение отца и его речь. Вулфи речь Лиса напоминала слова актера, роль которого известна только ему одному, но ярость, руководившая Лисом, была не сравнима ни с чем, что Вулфи когда-либо доводилось видеть в кино. За исключением, возможно, Коммода в «Гладиаторе» и жреца с жуткими глазами в «Индиане Джонсе и храме судьбы», вырывавшего человеческие сердца. В сновидениях Лис всегда являлся Вулфи в образе то одного, то другого из них, поэтому он дал отцу второе имя — Зло.

— Ничего, — торжественно повторил Вулфи.

Отец протянул руку за бритвой.

— Зачем же спрашивать о том, что я делаю, если тебя не интересует ответ?

— Я просто хотел поздороваться. Ведь в фильмах так часто здороваются. «Привет, дружище, как делишки, что делаешь?» — Вулфи поднял руку ладонью наружу, разведя пальцы. Она отразилась в зеркале рядом с плечом Лиса. — А потом нужно еще ударить ладонью о ладонь.

— Ты смотришь слишком много этих чертовых фильмов. И ты слишком сильно начинаешь напоминать янки. А кстати, где тебе удается их посмотреть?

Вулфи выбрал самое безопасное объяснение:

— Помнишь, на нашем последнем месте мы с Кабом познакомились с одним мальчиком? Он жил в доме… и мы говорили: «Давайте посмотрим видик, пока мамы нет дома».

То, что сказал Вулфи, не было ложью в прямом смысле слова. Мальчик действительно приглашал их к себе домой до тех пор, пока его мать не узнала и не прогнала их. Но знакомство Вулфи с кино имело совсем другую историю. Когда Лиса не было дома, Вулфи воровал деньги из жестяной коробки, стоявшей под родительской кроватью, и, когда они делали стоянку неподалеку от какого-нибудь города, тратил украденные деньги на билеты в кино. Вулфи не знал, откуда берутся деньги и почему их так много, но Лис, кажется, ни разу не заметил пропажи.

Лис в ответ пробурчал нечто неодобрительное и почесал кончиком бритвы выбритые полосы на коротко выстриженной макушке.

— А что сучка делала? Она тоже туда ходила?

Вулфи уже привык к тому, что его мать называют сучкой. Он даже сам иногда ее так называл.

— Мы ходили туда, когда она болела.

Удивительно, как отец ухитряется не порезаться такой острой бритвой. Было что-то противоестественное в том, что он так часто водил по своему черепу ее кончиком и ни разу даже не поцарапался. Бреясь, Лис никогда не пользовался мылом, чтобы сделать бритье легче и приятнее. Иногда Вулфи задавался вопросом, почему Лис просто не сбреет все волосы вместо того, чтобы превращать залысины в неровные полоски, одновременно позволяя прядям сзади и по бокам отрастать ниже плеч в виде хаотических косичек, становившихся все более жидкими и беспорядочными по мере того, как волосы редели. Вулфи замечал, что облысение сильно беспокоит Лиса, но не мог понять почему. У крутых парней в фильмах головы часто бывают совершенно лысые. Например, у Брюса Уиллиса.

Он встретился глазами со взглядом Лиса в зеркале.

— На что ты уставился? — рявкнул Лис. — Чего тебе надо?

— Если так пойдет и дальше, ты скоро станешь лысым, как коленка, — сказал мальчик, указывая на пряди черных волос, плавающие на поверхности воды. — Тебе нужно пойти к врачу. Ненормально, если волосы выпадают, когда ты просто трясешь головой.

— Откуда ты знаешь? Может, это наследственное? Может, то же самое ждет и тебя?

Вулфи взглянул на отражение своей светловолосой головы в зеркале.

— Вряд ли, — ответил он, осмелев из-за явного желания Лиса продолжить разговор. — Я же ни чуточки на тебя не похож. Могу спорить, что я пошел в маму, а она не лысеет.

Не следовало говорить такое. Мальчик понял, что совершил страшную ошибку, едва только закончил свою фразу. Глаза отца угрожающе сузились.

Вулфи попытался было увернуться, но громадная ручища Лиса схватила мальчика за шею, и бритва срезала кусочек кожи у него под подбородком.

— Кто твой отец?

— Ты мине отец, — захныкал Вулфи, и на глазах у него выступили слезы. — Ты, Лис.

— О Господи! — Лис отбросил ребенка в сторону. — Ты же ничего не способен запомнить! Мне… меня… мной, а не мине! Как надо правильно произносить слова? — Он больно схватил мальчишку за волосы.

— Г-г-грамматика?

— Произношение, ты, невежественное маленькое дерьмо! Произношение и склонение местоимений.

Вулфи на шаг отступил от отца, пытаясь пальцами зажать ранку на подбородке.

— Зачем так заводиться, Лис? — проговорил он, изо всех сил стараясь доказать, что вовсе не так глуп, как считает его отец. — Мы с мамой смотрели «волосы» в Интернете, когда последний раз были в библиотеке. Я запомнил слово, которым называется болезнь, — он действительно заучил произношение того слова, которое они с матерью отыскали в Сети, — «ол-о-пек-ия». И так много всякого про нее написано… и много можно сделать, если бы ты захотел.

Глаза Лиса снова угрожающе сузились.

— Алопеция, ты, идиот! Греческое слово, которое означает лисью чесотку. Ты омерзительно необразованный. Неужели эта сучка не способна научить тебя хоть чему-нибудь? Как ты думаешь, почему у меня прозвище «Проклятый Лис»?

У Вулфи имелось собственное детское объяснение обоих слов. По его мнению, «Лис» означало мудрость, а «Проклятие» значило жестокость. И такое прозвище очень подходило отцу. Глаза Вулфи снова наполнились слезами.

— Я только хотел помочь. На свете много лысых. В лысине нет ничего особенного. Часто, — он сделал усилие, чтобы воспроизвести сложное слово возможно точнее, — айопекия проходит, и волосы отрастают снова. Может, и с тобой случится то же самое. Тебе просто не нужно волноваться. Там сказано, что волосы могут выпадать из-за переживаний.

— А что бывает редко?

Мальчик схватился за спинку стула, так как колени у него дрожали от страха. Он чувствовал, что зашел слишком далеко, запутавшись в словах, которые не мог толком выговорить, и в информации, которая все больше и больше злила Лиса.

— Там было что-то написано о раке… — он сделал глубокий вдох, — диабете, артрите, из-за которых такое может случиться. — И затем быстро затараторил, чтобы успеть высказать все, пока отец снова не выйдет из себя: — Мы с мамой думаем, что ты должен пойти к врачу, ведь если ты на самом деле болен, какой смысл притворяться, что ты здоров. Нетрудно же пойти и записаться на прием к врачу. По закону, странники и цыгане имеют такое же право на медицинское обслуживание, как и все остальные люди.

— И сучка на самом деле сказала, что я болен?

Ужас Вулфи отразился у него на лице.

— Н-н-нет. Она н-н-ничего не говорила о тебе.

Лис сунул бритву на деревянную полку рядом с умывальником.

— Ты лжешь! — рявкнул он, вновь повернувшись к мальчику. — Говори мне, что она сказала, или я прямо сейчас все дерьмо из тебя выпотрошу.

«У твоего отца не в порядке с головой… Болезнь твоего отца…»

— Ничего не говорила, — с трудом выдавил из себя Вулфи. — Она ничего мне про тебя не говорила.

Лис вглядывался в перепуганные глаза сына.

— Тебе бы лучше сказать правду, Вулфи, иначе я сейчас же выверну твою миленькую мамочку наизнанку. Ну, еще одна попытка. Что она говорила обо мне?

Нервы у ребенка не выдержали, и он бросился к заднему выходу, нырнул под фургон и закрыл лицо руками. Он все сделал не так. Теперь отец убьет маму, а социальные работники обнаружат синяки. Он бы помолился Богу, если бы умел молиться, но Бог оставался для него какой-то непостижимой туманной сущностью. Как-то однажды мать сказала ему, что, если бы Бог был женщиной, он бы помог им. Иногда Бог представлялся Вулфи чем-то вроде полицейского. Если ты повинуешься его правилам, он к тебе хорошо относится, если нет — отправляет тебя в ад.

Единственной абсолютной истиной, казавшейся Вулфи совершенно ясной и неоспоримой, было то, что не существовало ни малейшей надежды найти выход из нестерпимого ужаса его мучительной жизни.

*
Лис произвел на Беллу Престон такое впечатление, какое на нее производили совсем немногие мужчины. Она сразу же догадалась, что он выглядит моложе своих лет и что ему, наверное, уже за сорок. Его отличало то особое непроницаемое выражение лица, которое свидетельствовало о том, что он умеет держать эмоции в узде. Лис был неразговорчив, предпочитая скрывать свои мысли и чувства под плотным покровом молчания. Но стоило ему заговорить, и его речь моментально выдавала принадлежность к высокому общественному слою и неплохое образование.

В том, что джентльмен вдруг становится бродягой, нет ничего исключительного. На протяжении всей истории бывали случаи, когда аристократические семейства изгоняли из своей среды «паршивую овцу». Но Белла с самого начала поняла, что у Лиса, по-видимому, какие-то весьма необычные и дорогие странности, стоившие ему репутации и положения. Наркоманы — самая типичная разновидность «паршивых овец» в XXI столетии, к какому бы классу они ни принадлежали. Однако Лис даже марихуану не употреблял, что было загадочно и наводило на нехорошие мысли.

Женщина менее самоуверенная, чем Белла, рано или поздно задалась бы вопросом: почему именно она стала предметом его внимания? Массивная и довольно тучная, с коротко остриженными осветленными волосами, она явно не относилась к числу тех, кто мог бы привлечь этого худощавого мужчину с бледно-голубыми глазами и странными полосками, выбритыми на голове, мужчину, обладавшего несомненной харизмой. А он никогда не отвечал ни на какие вопросы. Кто он, откуда и почему его раньше никто здесь не видел — на эти вопросы не было ответа. Белла, не в первый раз сталкивавшаяся с подобной скрытностью, считала, что и он имеет право на личные тайны — у них же у всех есть какие-то секреты! — и позволила ему посещать ее фургон так же свободно, как и остальным визитерам.

За время своих странствий по стране с тремя маленькими дочерьми и мужем, крепко подсевшим на героин, а к этому времени уже отдавшим концы, Белла научилась внимательно присматриваться к людям, прежде чем заводить более близкое знакомство. Она разузнала, что в фургоне самого Лиса есть женщина с двумя детьми, хотя он никогда не признавал их за свою семью. Они производили впечатление бездомных, которых кто-то вышвырнул на улицу, а Лис как-то из простого минутного сострадания подобрал и взял к себе. Но Белла видела, как при приближении Лиса оба ребенка в ужасе прятались за мамину юбку. И начала кое-что понимать в нем. Каким бы обаятельным он ни казался чужим людям — а он действительно мог быть просто обворожительным, — Белла готова была поспорить на последний цент, что за закрытыми дверями своего дома Лис превращался совсем в другого человека.

Впрочем, это ее совсем не удивляло. Какого мужчину не утомили бы придурковатая, сидевшая на транквилизаторах тощая тетка и ее ублюдки? Тем не менее подобный расклад заставил Беллу держаться настороже. Дети представляли собой забитых маленьких клонов своей матери — белокурые, голубоглазые, постоянно копошащиеся в грязи под фургоном Лиса, пока мать бесцельно бродит от автобуса к автобусу с протянутой рукой и просит чего-нибудь такого, что позволит ей отключиться. Белла частенько задавалась вопросом, а не угощает ли она и своих деток таблетками, чтобы они были послушнее, и делала вывод, что подобное, видимо, случается нередко, так как дети были какие-то неестественно тихие.

Ну конечно, ей было их жалко. Белла иногда называла себя социальным работником, так как они с дочерьми привлекали бродяг и бездомных повсюду, где бы ни остановились. Одной из причин такой притягательности для бродяг был телевизор, работавший на батарейках, да и хлебосольный разбитной характер самой Беллы. Но когда она в первый раз отправила своих девчонок знакомиться с ребятами Лиса, те тут же нырнули под фургон и были таковы.

Как-то она попыталась разговорить женщину, предложив ей вместе покурить, однако и эта попытка завязать общение потерпела неудачу. Ответом на все вопросы было молчание и полнейшее отсутствие интереса, за исключением тоскливого согласия, высказанного по поводу слов Беллы о сложностях, возникающих с обучением детей во время путешествий.

— Вулфи очень нравятся библиотеки, — сказала тощая баба так, словно Белле следовало догадаться, о ком она ведет речь.

— А кто из них Вулфи?

— Тот, который похож на отца… который поумнее… — ответила она и отправилась на поиски спасительных таблеток.

Проблема образования и воспитания возникла вновь вечером в понедельник, когда на полянке перед розово-лиловым автофургоном Беллы расположились многие участники празднества.

— Я завязала бы со всем этим завтра же, — произнесла она мечтательно, глядя на усеянное звездами небо и на луну над водой. — Нужно только, чтобы кто-то дал мне домик с садиком, и не посреди какого-нибудь чертового зачумленного города, полного всяких кретинов. Где-нибудь неподалеку отсюда вполне подойдет… миленькое местечко, где мои дочурки могли бы ходить в школу и где бы им не дурили головы будущие уголовники… Вот и все, что мне надо.

— Они ведь такие милые девчушки, Белла, — произнес рядом мечтательный голос. — И стоит тебе только отвернуться, им так задурят головы, что потом всю жизнь придется расхлебывать.

— Конечно, да разве ж я не знаю?! Но могу поклясться, что собственными руками оторву член любому мужчину, который попытается к ним подойти.

От фургона донесся приглушенный смех, там в тени стоял Лис.

— К тому времени будет уже поздно, — пробормотал он. — Меры нужно принимать уже сейчас. Профилактика всегда предпочтительнее лечения.

— Какие же меры?

Лис вышел из тени, и его высокая фигура нависла надлежащей на траве Беллой, закрыв от нее диск луны.

— Просто предъяви претензии на землю, которая никому не принадлежит, и построй на этой земле свой дом.

Она, прищурившись, взглянула на него.

— Что, черт возьми, ты несешь?

Зубы Лиса сверкнули в широкой улыбке.

— Я говорю о том, как сорвать джек-пот, — ответил он.

Глава 3

Лоуэр-Крофт, ферма Кумб,

Херефорд, 28 августа 2001 г.


Это произошло двадцать восемь лет назад, но уже для того времени было весьма необычно: Нэнси Смит родилась не в роддоме, а в спальне матери, и отнюдь не потому, что у ее матери были какие-то особые, слишком передовые, взгляды относительно права женщины рожать дома. Психически неуравновешенный и неуправляемый подросток, Элизабет Локайер-Фокс морила себя голодом в течение первых шести месяцев беременности, пытаясь таким образом избавиться от инкуба, поселившегося у нее во чреве, а когда все ее старания ни к чему не привели, она сбежала из школы-интерната домой к матери и потребовала, чтобы та спасла ее от напасти. Кто женится на ней, если у нее на шее будет висеть ребенок?

В то время вопрос был не лишен смысла, и семья сомкнула ряды, чтобы спасти ее репутацию. Локайер-Фоксы принадлежали к числу уважаемых офицерских семейств. Ее члены отличились на многих фронтах, от Крымской войны до войны в Корее. Аборт исключался, так как Элизабет сообщила о своей проблеме слишком поздно, и единственным вариантом в подобной ситуации, когда необходимо было избежать статуса матери-одиночки незаконнорожденного ребенка, оставалось усыновление. Сейчас это может показаться наивным, не менее наивным, наверное, оно было и тогда, в 1973 году, когда движение за права женщин уже пользовалось значительным авторитетом. Тем не менее «достойный» брак представлялся членам семейства Локайер-Фокс единственным возможным решением проблем неуправляемой дочери. Они рассчитывали на то, что стоит ей завести нормальную семью, как она научится быть ответственной женой и матерью.

Сошлись на версии, что Элизабет больна сильным воспалением гланд. Когда стало ясно, что болезнь достаточна серьезна и к тому же заразна настолько, что потребовался трехмесячный карантин, все друзья и знакомые родителей Элизабет поспешили выразить сочувствие. Правда, довольно умеренное, так как никто из них особого расположения к детям Локайер-Фоксов не питал. Для всех остальных — арендаторов и рабочих в поместье Локайер-Фоксов — Элизабет демонстрировала свой уже ставший привычным необузданный характер. По ночам она срывалась с «привязи», на которой держала ее мать, и отправлялась пьянствовать и трахаться до полного отупения, ни на мгновение не задумываясь о том, какой вред может причинить плоду. Если его все равно заберут, с какой стати она должна о нем заботиться? Единственное, чего она хотела, было как можно скорее от него избавиться, и чем грубее был секс, которым она занималась, тем больше, как ей казалось, была вероятность выкидыша.

Врач и акушерка хранил и полное молчание, и в положенный срок на свет появился на удивление здоровый ребенок. В конце послеродового периода Элизабет, ставшую благодаря бледности и хрупкости в каком-то смысле еще более привлекательной, отправили в Лондон для завершения образования. Там она познакомилась с сыном баронета, который нашел ее слегка болезненный вид и необычную слезливость особенно притягательными, и их знакомство завершилось бракосочетанием.

Что касается Нэнси, ее пребывание в Шенстед-Мэнор было весьма кратковременным. По прошествии всего нескольких часов после родов ее через агентство по усыновлениям передали бездетной супружеской паре, проживавшей на одной херефордской ферме. Истинное происхождение девочки приемным родителям так и осталось неизвестным, да, собственно, оно их и не очень интересовало. Смиты были добрыми людьми, обожавшими ребенка, которого даровала им судьба. Они никогда не скрывали сам факт удочерения и объясняли все лучшие качества девочки — в основном несомненную одаренность, благодаря которой она поступила в Оксфорд — хорошей наследственностью и бесспорными достоинствами ее настоящих родителей.

Нэнси же, напротив, все приписывала своему положению единственного ребенка в семье, удивительной щедрости и вниманию, которые проявили к ней приемные родители, их стремлению дать ей хорошее образование и постоянной поддержке всех ее начинаний и устремлений. Она почти никогда не задумывалась о наследственности. Уверенная в неизменной любви и привязанности к ней двух добрейших людей, Нэнси попросту не видела смысла в пустых фантазиях о женщине, когда-то бросившей ее на произвол судьбы. Кем бы она ни была, то, что произошло с ней, тысячи и тысячи раз происходило с женщинами раньше и будет происходить и впредь. Случайная беременность… Нежеланный ребенок… В жизни ее не было места для такой матери.

Или, точнее, не было бы, если бы не настойчивый поверенный, отыскавший Нэнси у Смитов в Херефорде через агентство по усыновлениям. Не получив ответа на несколько писем, он лично отправился к Смитам, и судьбе было угодно, чтобы, постучавшись в дверь фермы, он обнаружил Нэнси дома. В тот день она как раз приехала навестить своих приемных родителей.

*
Мать убедила Нэнси побеседовать с поверенным. Она нашла дочь на конюшне, где Нэнси счищала грязь с боков мерина по кличке Красный Дракон. Реакция лошади на известие о присутствии на ферме поверенного — презрительное фырканье — до такой степени напомнила реакцию самой Нэнси, что девушка даже одобрительно поцеловала Дракона в морду. У него очень тонкое чутье, сказала она приемной матери. Красный кого хочешь учует на расстоянии тысячи шагов. Итак? Мистер Анкертон сообщил, что ему нужно, или все еще продолжает прятаться за туманными намеками?

Его письма представляли собой шедевры юридического плетения словес. При поверхностном их прочтении могло сложиться впечатление, что речь идет о наследстве: «Нэнси Смит, родившаяся 23.05.73… нечто, что может служить вашей выгоде…» Но в некоторых местах: «…по рекомендации семьи Локайер-Фокс… вопросы, имеющие к этому непосредственное отношение… пожалуйста, подтвердите дату вашего рождения…» Между строк можно было прочесть намек на попытку ее настоящей матери пойти на сближение с давно потерянной дочерью в обход законодательства об удочерении. Нэнси собиралась с ходу отвергнуть все подобные претензии: «Я — Смит!» Но приемная мать настояла, чтобы она отнеслась к письмам помягче.

Мэри Смит была неприятна сама мысль о грубом и резком отказе кому бы то ни было, а особенно матери, так никогда и не увидевшей своего ребенка. «Она дала тебе жизнь», — сказала Мэри, как будто это было достаточное основание для того, чтобы завязывать отношения с совершенно незнакомым человеком. Нэнси, по природе совершенно чуждая сентиментальности, хотела убедить Мэри, что подобным образом они ввязываются в историю, которая грозит кучей неприятностей. Однако, как всегда, ей не удалось заставить себя пойти наперекор желаниям добросердечной матери. Величайшим талантом Мэри было умение обнаруживать в людях все лучшее, так как ее нежелание замечать в окружающих недостатки означало, что для нее они попросту не существуют. Впрочем, такое отношение частенько служило причиной множества неприятных разочарований, с которыми ей тоже приходилось мириться.

Нэнси боялась, что в данном случае ее приемную мать ждет очередное разочарование. Со свойственным ей прагматическим цинизмом она могла представить только два сценария подобного «примирения». По этой причине она и отвергла с ходу все предложения ответить на письма поверенного. Оба сценария были крайне примитивны; либо у нее складывались отношения с биологической матерью, либо нет, в обоих случаях ее ожидала крайне неприятная поездка. Нэнси твердо верила, что у каждого человека может быть только одна мать. И зачем усложнять себе жизнь, добавляя ненужный эмоциональный багаж, связанный со второй матерью? Мэри со своей стороны всегда стремилась поставить себя на место другого человека и найти повод для сочувствия, поэтому дилемма Нэнси казалась ей надуманной. «Никто же не требует от тебя, чтобы ты сделала выбор между мной и твоей другой матерью, — говорила Мэри. — Нас с мужем, к примеру, ты же любишь одинаково. В жизни мы обычно любим очень многих людей. Почему в данном случае все должно быть по-другому?»

Вопрос, ответ на который можно дать только постфактум, а тогда уже слишком поздно. Стоит завязать с кем-то отношения — и пути назад нет. В глубине души Нэнси спрашивала себя, а не действует ли Мэри под влиянием некой гордыни? Может, она хочет похвастаться перед незнакомой женщиной? А если ей действительно хочется продемонстрировать какие-то свои преимущества, так ли уж плохо подобное желание? Ведь и Нэнси была не свободна от предвкушения некоего злорадства, которое она в такой ситуации, несомненно, ощутила бы. «Посмотри на меня. Я ребенок, от которого ты отказалась. И вот кем я стала без малейшей помощи с твоей стороны». Она бы сопротивлялась уговорам Мэри более уверенно и твердо, будь рядом отец, который поддержал бы ее. Он понимал природу ревности гораздо лучше жены, так как вырос посреди непрерывных сражений за него между родной матерью и мачехой, но на дворе был август, и отец работал в поле, убирал урожай. В его отсутствие Нэнси ничего не оставалось, как уступить. Она пыталась убедить себя, что не происходит чего-либо особенного. В жизни все гораздо проще и банальнее, чем поначалу представляется в воображении.

*
Марк Анкертон, которого из коридора препроводили в гостиную и там оставили в одиночестве, начинал чувствовать себя крайне неуютно. Фамилия Смит в сочетании с адресом — Лоуэр-Крофт, ферма Кумб — навела его на мысль, что ему придется иметь дело с батраками, обитающими во временном жилье. Теперь же, сидя в комнате, полной книг и старой кожаной мебели, он начал сомневаться, что та значимость, которую он придавал в своих письмах связям семейства Локайер-Фокс, могла произвести на приемную дочь Смитов сильное впечатление.

На карте XIX столетия, висевшей над камином, Лоуэр-Крофт и Кумб-Крофт указывались как два отдельных земельных участка. Рядом же находилась более современная карта, на которой они уже были объединены и переименованы в ферму Кумб. Здание фермы Кумб-Крофт находилось у самого шоссе — совершенно естественно, что Смиты предпочли в качестве местожительства более уединенную ферму Лоуэр-Крофт. И теперь Марку не оставалось ничего другого, как проклинать себя за склонность к излишне поспешным выводам. Жизнь не стоит на месте. Очень глупо в начале XXI века с ходу полагать, что супружеская чета Джон и Мэри Смит не могут быть никем другим, как парой простых поденщиков.

Он то и дело переводил взгляд на каминную полку, на которой стояла фотография смеющейся молодой женщины в академическом облачении с надписью «Оксфорд, колледж Святой Хильды, 1995 г.». Это, наверное, и есть дочь, подумал он. Возраст совпадает, хотя Анкертон не нашел в девушке ни малейшего сходства с ее глупой и похожей на куклу матерью. Дело, которым он занимался, становилось настоящим кошмаром. Поначалу он полагал, что встретит здесь какую-нибудь молоденькую шлюшку — более грубый и еще менее образованный вариант самой Элизабет, — но наперекор ожиданиям столкнулся с выпускницей Оксфорда и семьей, по всей видимости, не беднее того семейства, которое представлял Анкертон.

Едва открылась дверь, он поспешил вскочить с кресла, бросился навстречу Нэнси и крепко пожал ей руку.

— Я вам очень признателен, мисс Смит, что вы согласились встретиться со мной. Меня зовут Анкертон, и я представляю семью Локайер-Фокс. Я понимаю, что моя настойчивость могла показаться вам чрезмерной и граничащей с наглостью, но должен сознаться, что клиенты оказывают на меня сильнейшее давление с требованием отыскать вас.

Ему едва перевалило за тридцать, он был высокий, темноволосый и примерно такой, каким его и представляла Нэнси, судя по тону писем: нагловатый, пробивной и с сильным налетом профессионального шарма. Анкертон принадлежал к тому самому человеческому типу, с которым Нэнси практически ежедневно имела дело по работе. Если он не сумеет уговорить ее по-хорошему, то перейдет к запугиваниям. Вне всякого сомнения, в своей профессии он довольно успешен. Костюм стоил никак не меньше тысячи фунтов, и Нэнси было приятно увидеть на туфлях и отворотах брюк этого пижона грязь, в которую он вляпался, пробираясь к ферме по жидкой глине.

Нэнси Смит тоже была выше и более спортивного сложения, чем предположил Анкертон, глядя на фотографию. Карие глаза и коротко подстриженные черные волосы. В широком свитере и джинсах Нэнси была настолько не похожа на свою белокурую и голубоглазую мать, что у Марка возникли сомнения, а не закралась ли какая-то ошибка в документацию агентства. Однако стоило ей улыбнуться и жестом предложить ему сесть, как все сразу встало на свои места. Улыбка и почти незаметные особенности жестикуляции до такой степени напомнили Анкертону Джеймса Локайер-Фокса, что поверенный был потрясен.

— Боже мой!.. — произнес он.

Несколько мгновений, прежде чем расположиться в кресле напротив, Нэнси пристально разглядывала его, слегка нахмурившись.

— Капитан Смит, — мягко отрекомендовалась она. — Я служу в Королевских инженерных войсках.

Марк не смог сдержаться.

— Боже мой! — снова произнес он.

Девушка не обратила на его эмоции ни малейшего внимания.

— Вам просто посчастливилось, что вы нашли меня здесь. Мне дали двухнедельный отпуск, все остальное время я нахожусь на базе в Косове. — Нэнси заметила, как рот Анкертона медленно приоткрывается от удивления. — Только, пожалуйста, не повторяйте снова ваше «Боже мой!», — попросила она. — У меня создается впечатление, что вы глазеете на меня, как на обезьяну в цирке.

Боже! Как она похожа на Джеймса!

— Извините.

Она кивнула:

— Что вам от меня нужно, мистер Анкертон?

Вопрос был задан в слишком прямой и резкой форме, и Анкертон немного замялся.

— Вы получили мои письма?

— Да.

— В таком случае вам известно, что я представляю Лок…

— Вы уже не в первый раз это говорите, — нетерпеливо оборвала его Нэнси. — Они что, чем-то знамениты? Я обязана знать, кто они такие?

— Они из Дорсета.

— В самом деле? — Она рассмеялась. — В таком случае вы нашли не ту Нэнси Смит, мистер Анкертон. Мне ничего не известно о Дорсете. Не помню, чтобы я когда-либо встречала кого-то, кто жил в Дорсете. И мне, конечно же, не знакомо семейство Локайер-Фокс… из Дорсета или из какой угодно другой местности.

Он наклонился вперед в кресле, приложив пальцы к губам.

— Элизабет Локайер-Фокс — ваша биологическая мать.

Если он рассчитывал удивить ее, то был, несомненно, разочарован. Вероятно, столь же малое впечатление произвело бы на Нэнси сообщение о том, что ее матерью является сама королева.

— В таком случае то, чем вы занимаетесь, совершенно незаконно, — спокойно произнесла она. — Правила, касающиеся приемных детей, вполне определенны. Биологический родитель должен поставить ребенка в известность о своем желании встретиться с ним, но ребенок со своей стороны не обязан откликаться на это стремление. И тот факт, что я не ответила на письма, является самым прямым свидетельством того, что я не имею ни малейшего желания встречаться с вашей клиенткой.

Она говорила с характерным мягким херефордским ритмом, который был свойствен и ее приемным родителям, но манера высказывать свое мнение отличалась не меньшим напором и жесткостью, чем манера самого Анкертона. Поверенный вновь почувствовал, что находится в весьма невыгодной для себя ситуации. Он-то рассчитывал, что ему удастся, сменив тактику, сыграть на дочерних чувствах, однако полное отсутствие у Нэнси каких-либо положительных эмоций в ответ на сообщенную информацию ясно дало понять, что его альтернативная тактика также обречена на провал. Вряд ли он мог сказать ей всю правду. Никто не знает, где находится ребенок, убеждал он своих клиентов, в каких условиях он воспитывался. Марк предупреждал, что семья может своими поисками спровоцировать значительно более сложные проблемы, наткнувшись, к примеру, на не совсем нравственно чистоплотного наследника.

«Разве может быть что-нибудь хуже того, что мы уже имеем?» — сухо ответил ему Джеймс.

Замешательство Анкертона еще более усилилось, когда он заметил, что Нэнси поглядывает на часы.

— В моем распоряжении не так много времени, мистер Анкертон. В пятницу мне необходимо вернуться в часть, и я хочу с наибольшей возможной пользой провести оставшееся время. Исходя из того, что я не проявила ни малейшего интереса относительно знакомства с моими биологическими родителями, как вы можете объяснить свой приезд сюда?

— Я не был уверен в том, что вы получили мои письма.

— В таком случае вам следовало бы навести соответствующие справки в почтовом отделении. Они все отправлялись с уведомлением. А два из них благодаря внимательности моей матери дошли до меня даже в Косове.

— Я надеялся, что вы подтвердите получение с помощью почтовых карточек, которые я вкладывал в письма. Так как вы меня не уведомили, я предположил, что вы их не получили.

Она покачала головой. Лжец!

— Ну что ж, если все, что вы говорите, правда, то на этом беседу можно закончить. Никого нельзя вынудить отвечать на те письма, на которые он не желает отвечать. Факт, что вы отсылали их с уведомлением, — Нэнси смерила его взглядом, — а я не отвечала на них, является достаточно надежным свидетельством того, что я не собиралась поддерживать с вами переписку.

— Простите, — произнес Анкертон, — о вас мне было известно только имя и адрес, зарегистрированные на момент удочерения. Всякое могло случиться. Вы со своей семьей могли переехать, или приемные родители могли отказаться от ребенка, вы могли сменить имя. В любом из названных случаев мои письма до вас не дошли бы. Конечно, я мог послать частного детектива навести справки у соседей, но я считал, что в подобном случае поступлю еще более бестактно, чем если приеду лично.

Его оправдания казались Нэнси чрезмерно гладкими, Анкертон напомнил ей одного дружка, который дважды подвел ее и в результате получил от ворот поворот. «Я не имел в виду ничего дурного… у меня было ответственное поручение… как-то само сложилось…» Нэнси ему не поверила.

— Что может быть более бестактным, чем предъявлять права на меня от имени какой-то совершенно незнакомой мне женщины?

— Речь идет вовсе не о предъявлении прав.

— Зачем же в таком случае вы сообщили мне ее фамилию? В глубине души, несомненно, предполагая, что замарашка по фамилии Смит будет вне себя от радости, узнав, что приходится родней неким Локайер-Фоксам.

Боже, Боже мой!

— Если у вас сложилось подобное впечатление, то вы, конечно же, вычитали из моих писем то, что мне никогда бы и в голову не пришло. — Он наклонился к ней, его взгляд сделался еще более серьезным. — Мой клиент не только не предъявляет никаких прав на вас, но скорее находится в положении просителя. Вы со своей стороны проявите величайшую отзывчивость, если согласитесь на встречу.

Мерзкий слизняк!

— Наш вопрос чисто юридический, мистер Анкертон. Мой статус приемного ребенка защищен законодательством. И вы не должны представлять мне информацию, о которой я вас не просила. Неужели вам ни разу не пришло в голову, что я вообще могла не знать, что являюсь приемной дочерью?

Марк снова прикрылся юридической казуистикой:

— В моих письмах не было никаких упоминаний об удочерении.

Легкое удивление, которое первоначально испытывала Нэнси от его хорошо отрепетированной самозащиты, уступило место возмущению. Если Анкертон представляет интересы ее биологической матери, то у нее нет ни малейшего намерения проявлять величайшую отзывчивость.

— О, давайте обойдемся без подобных уловок! Какие выводы, по-вашему, я должна была сделать? — Вопрос был абсолютно риторический, и Нэнси отвернулась к окну, чтобы немного снять раздражение. — Вы не имели права называть мне имя моих биологических родителей и место их проживания. Ни о какой подобной информации я вас не просила. И что, теперь я не должна никогда ездить в Дорсет, чтобы случайно не наткнуться на кого-нибудь из Локайер-Фоксов? И волноваться при знакомстве с каждой женщиной, в особенности с теми, кого зовут Элизабет?

— Я действовал в соответствии с инструкциями, — ответил Анкертон, чувствуя себя все более неуютно.

— Нисколько не сомневаюсь. — Нэнси отвернулась от него. — Это ваша извечная профессиональная индульгенция. «Истина» — слово, одинаково чуждое адвокатам, журналистам и торговцам недвижимостью. Вам бы следовало попробовать работу вроде моей, в которой приходится думать об истине постоянно, потому что от вас зависят человеческие жизни.

— Разве вы не следуете инструкциям, как и я?

— Едва ли, — отмахнулась она. — Те приказы, которые я выполняю, призваны защищать свободу… ваши же просто являются отражением попыток одного индивида взять верх над другим.

Марк был слегка уязвлен этими словами и попытался возразить:

— Значит, в вашей философии нет места индивиду? Если бы законодательные нормы определялись числом их сторонников, кучке суфражисток никогда не удалось бы добиться права голоса для женщин… и вы бы не смогли служить в армии, капитан Смит.

Нэнси бросила на него удивленный взгляд.

— Сомневаюсь, что права женщин — лучший пример в данной ситуации. Кто в вашем деле обладает первенством перед законом? Женщина, которую вы представляете, или ее дочь, от которой она отказалась?

— Конечно, вы.

— И на том спасибо. — Нэнси придвинулась к нему еще ближе. — Можете передать своему клиенту, что у меня все хорошо, я счастлива и ничуть не жалею о том, что родители у меня приемные, а также сообщите, что единственными своими родителями я считаю Смитов и не желаю иметь никаких других. Если это прозвучит жестоко, мне очень жаль, но я хочу быть честной.

Марк сдвинулся на самый край кресла.

— Дело в том, мисс Смит, что я действую не от имени Элизабет, а от имени вашего деда, полковника Джеймса Локайер-Фокса. Он предполагал, что вы скорее откликнетесь, если будете думать, что вас разыскивает ваша родная мать… — Анкертон сделал паузу, — но теперь вижу, что полковник заблуждался.

Прошла секунда или две, прежде чем Нэнси ответила. Как и в случае с Джеймсом, по выражению лица Нэнси трудно было судить о ее чувствах, однако, стоило ей заговорить, в голосе зазвучала желчь:

— Боже мой! Ну вы и штучка, мистер Анкертон! Предположим, я бы ответила. Предположим, я с отчаянной надеждой бросилась бы на поиски родной матери… а единственное, что вы намеревались мне предложить и на что я могла рассчитывать, была встреча с каким-то дряхлым полковником.

— Он собирался представить вас вашей матери.

Голос Нэнси был пропитан сарказмом:

— А вы позаботились проинформировать об этом саму Элизабет?

Марк понимал, что плохо справляется с поручением, но не видел другого способа поправить ситуацию, как только продолжать долбить ту же лунку. Он вновь попытался перевести внимание девушки на деда.

— Джеймсу действительно около восьмидесяти, однако он в превосходной форме, и, как мне кажется, вы бы нашли с ним общий язык. Он умеет смотреть людям прямо в глаза и с трудом выносит идиотов… также, как и вы. Я готов принести любые извинения, если мои попытки убедить вас были несколько… — он сделал паузу, подыскивая слово, — неуклюжими… но Джеймс действительно был уверен, что вы скорее откликнетесь на призыв матери, чем деда.

— Я не думаю, что он ошибался.

Она говорила в точности как полковник. Резкая, короткая презрительная фраза, приводившая собеседника в полное замешательство. Марк даже начал жалеть, что встретился не с тем охотником за деньгами семейства Локайер-Фокс, которого первоначально опасался. С финансовыми претензиями он как-нибудь справился бы. Но полное и бескомпромиссное презрение к статусу и связям Локайер-Фоксов поставило его в тупик. Следующим вопросом, который он от нее услышит, будет, с какой целью дед разыскивает ее, но на подобный вопрос он не имел полномочий отвечать.

— У вас старинная семья, капитан. Локайер-Фоксы в Дорсете насчитывают целых пять поколений.

— Смиты живут в Херефорде в течение двух столетий, — парировала она. — Мы были фермерами на этой земле без перерыва с 1799 года. И когда мой отец уйдет на пенсию, его место займу я. Так что вы совершенно правы, я происхожу из старинного семейства.

— Бóльшая часть земель Локайер-Фоксов арендуется местными фермерами. У Локайер-Фоксов очень много земли.

Нэнси устремила на него возмущенный взгляд.

— Мой прадед владел Лоуэр-Крофтом, а его брат — Кумбом. Мой дед унаследовал обе фермы и объединил их в одну. Мой отец обрабатывает всю долину на протяжении последних тридцати лет. Если я выйду замуж и у меня родятся дети, внуки моего отца унаследуют после меня две тысячи акров. А так как я намерена осуществить обе задачи, а также передать своим детям фамилию Смит, существует большая вероятность того, что эти земли будут обрабатываться Смитами на протяжении еще двух столетий. Должна ли я еще что-нибудь вам говорить, чтобы вы окончательно уяснили мою точку зрения в данном вопросе?

Анкертон тяжело вздохнул, он почти смирился с поражением.

— Но разве вам просто не интересно?

— Ни в малейшей степени.

— Могу ли я спросить почему?

— Зачем склеивать то, что не сломано? — Она подождала, пока Анкертон ответит, и, не дождавшись, продолжила: — Возможно, я ошибаюсь, мистер Анкертон, но из того, что вы мне сообщили, я сделала вывод, что у вашего клиента возникли какие-то серьезные проблемы. И ума не приложу, с какой стати я должна принимать груз его проблем на себя?

Марк задумался, не сказал ли он чего-то такого, что позволило ей сделать столь точный вывод. Возможно, его настойчивость заставила ее предположить отчаянную ситуацию.

— О нет, нет, он просто хочет познакомиться с вами. Перед смертью его супруга несколько раз просила узнать, что с вами сталось. По-моему, он считает своим долгом исполнить ее последнее желание. Разве подобное стремление не должно вызывать уважения?

— Они имели отношение к моему удочерению?

Анкертон кивнул.

— В таком случае вы можете успокоить своего клиента, сообщив, что удочерение оказалось успешным и ему не в чем винить себя.

Марк озадаченно покачал головой. Фразы типа «непрошедшая обида» и «страх быть отвергнутой» готовы были сорваться у него с языка, но здравый смысл помешал произнести их вслух. Если даже и правда то, что удочерение оставило в девушке ощущение непреходящей обиды — в чем он сомневался, — попытки психологического анализа могли еще более ее ожесточить.

— Позвольте мне еще раз повторить, что вы проявите величайшую отзывчивость, если согласитесь встретиться с полковником. Думаю, вы просто обязаны откликнуться.

— Отнюдь. — Мгновение Нэнси наблюдала за ним, затем подняла руку, словно желая извиниться. — Послушайте, мне действительно очень жаль, что я вас разочаровала. Вы, наверное, лучше поймете причины моего отказа, если мы выйдем из дома и я познакомлю вас с Томом Фиггисом. Он добрый старик и работает на отца уже много лет.

— И как это мне поможет?

Она пожала плечами:

— Тому известно об истории Кумб-Вэлли больше, чем кому бы то ни было. Здешние места удивительны. Вам и вашему клиенту следовало бы кое-что узнать о них.

Анкертон заметил, что всякий раз, когда Нэнси произносила слово «клиент», она делала на нем особое ударение, словно подчеркнуто дистанцируясь от Локайер-Фоксов.

— Не стоит, капитан Смит. Вы уже достаточно убедили меня в том, что очень привязаны к Кумб-Вэлли.

Она продолжала, словно не расслышала его слов:

— Две тысячи лет назад здесь располагалось римское поселение. Том знает о нем практически все. Рассказывает он немного сбивчиво, но всегда с удовольствием делится своими познаниями.

Марк вежливо отклонил ее приглашение:

— Благодарю вас. Мне предстоит длительное возвращение в Лондон, а в офисе меня ждет куча бумаг.

Она искоса взглянула на него.

— Ах, какой вы занятой человек. Совсем нет времени оглядеться по сторонам. Том будет очень разочарован. Ему нравится поворошить старину, особенно с лондонцами, которым ничего не известно о древних традициях Херефорда. А мы относимся к ним очень серьезно. Это ведь наша связь с прошлым.

Анкертон тяжело вздохнул. Неужели Нэнси полагает, что он все еще ничего не понял?

— При всем желании и при всем уважении к вам, капитан Смит, беседа с совершенно неизвестным мне человеком о столь же незнакомых местах не относится к числу моих важнейших дел на сегодняшний день.

— Думаю, что да, — холодно согласилась Нэнси и встала, — так же, как и к числу моих. У нас обоих есть значительно более важные дела, чем сидеть и слушать незнакомых стариков и их воспоминания о местах и людях, не имеющих к нам никакого отношения. Если вы объясните своему клиенту мой отказ в подобных выражениях, я уверена, он поймет — то, что он предлагает, по сути, является бессмысленной претензией на мое время.

Марк тоже встал, уныло размышляя о провале миссии.

— Извините, пожалуйста, только еще один вопрос. Имело бы для вас какое-то значение, если бы я с самого начала сообщил вам, что вас ищет не мать, а дед?

Нэнси отрицательно покачала головой:

— Никакого.

— Ну что ж, хорошо. Значит, в том, что вы приняли такое решение, я не виноват.

Нэнси уже достаточно успокоилась, чтобы на прощание одарить его искренней теплой улыбкой.

— Не считайте меня каким-то исключением. На свете примерно одинаковое количество тех приемных детей, которые вполне довольны своей судьбой, как и тех, кому обязательно нужно отыскать отсутствующие кусочки своей жизненной головоломки. Возможно, и то и другое отношение как-то связано с уровнем притязаний. Если вы вполне удовлетворены тем, что имеете, зачем из ложного любопытства навлекать на себя ненужные неприятности?

Марка подобное объяснение не устраивало; с другой стороны, он не обладал и уникальной самоуверенностью Нэнси Смит.

— Возможно, мне не следовало бы этого вам говорить, — он протянул руку за портфелем, — но вы многим обязаны Смитам. Вы стали бы совсем другим человеком, если бы выросли в семье Локайер-Фокс.

Она бросила на него удивленный взгляд.

— Мне что же, рассматривать ваши слова как комплимент?

— Именно.

— Ну что ж, подобная оценка очень обрадовала бы мою мать. — Она проводила гостя до входной двери и протянула на прощание руку. — Доброго пути, мистер Анкертон. Скажите полковнику, что он легко отделался. Думаю, это сразу убьет весь его интерес.

— Попробую, — ответил он, принимая ее руку, — но, боюсь, он мне не поверит… в том случае, если я в точности опишу свои впечатления о вас.

Нэнси резко прервала рукопожатие и сделала шаг назад, в коридор.

— Вы меня неправильно поняли, я имела в виду судебное дело, мистер Анкертон. Можете не сомневаться, что я немедленно подам в суд, если вы или он снова начнете осаждать меня подобными просьбами. Доведите мои слова до его сведения, пожалуйста.

— Обязательно, — отозвался поверенный.

Нэнси слегка наклонила голову и закрыла дверь. И Марку ничего не оставалось, как пробираться по грязи к дороге. Его терзало не столько ощущение профессионального провала, сколько сожаление об утраченной возможности.

Новости «Би-би-си онлайн» — 18 декабря 2001 г., 07.20 по Гринвичу

Возобновление столкновений между охотниками на лис и сторонниками запрещения этого вида охоты
На второй день Рождества планируется возобновление традиционной охоты на лис, приостановленной на основании ограничений в связи с эпидемией ящура. Названные ограничения со вчерашнего дня отменены. Охота была прекращена при добровольном согласии всех заинтересованных лиц в феврале нынешнего года по всей стране как следствие законодательного запрета на передвижение животных на время эпидемии. Эти 10 месяцев оказались самыми мирными с начала «крестового похода» против охоты на лис 30 лет назад. Но второй день Рождества, несомненно, вновь разожжет утихшее в нынешнем году пламя антагонизма между группами, поддерживающими охоту, и группами, выступающими против.


— Мы ожидаем большого стечения народа, — сообщил представитель «Союза сельских жителей за разрешение охоты на лис». — Тысячи простых людей признают, что охота — необходимая составная часть сельского быта. За время десятимесячной приостановки охот численность лис удвоилась, и фермеров начинают беспокоить участившиеся факты похищения лисами ягнят.


Противники охоты клянутся, что ни в чем не уступят своим оппонентам.

— Охота на лис вызывает весьма негативные эмоции у большей части населения, — сказал один из активистов, проживающий в западной части Лондона. — Противников охоты на лис объединяет желание защитить животных от людей, уничтожающих их ради простого развлечения. В XXI веке не должно быть места подобному варварскому виду спорта. Удвоение численности лис — циничная ложь. Летом охота всегда была под запретом. Каким же образом продление запрета всего на три месяца могло привести к такой «напасти», о которой трезвонят сторонники возобновления охоты? Такие заявления не что иное, как чистейшей воды пропаганда.


Как показали недавние опросы Мори, 83 % респондентов считают псовую охоту либо неоправданно жестокой, бессмысленной, неприемлемой, либо просто устаревшим видом спорта. Но даже если премьер-министр реализует свое обещание запретить охоту на лис еще до следующих выборов, споры все равно будут продолжаться.


Сторонники охоты заявляют, что лисы — вредители и, следовательно, их численность необходимо контролировать независимо от того, будет запрещена охота или нет.

— Никакое правительство не сможет своими законами отменить у лис инстинкт хищника. Стоит лисе оказаться в курятнике, она уничтожит там всех кур, и не потому, что голодна, а просто из наслаждения, получаемого ею от самого процесса умерщвления птицы. В настоящее время ежегодно отстреливаются 250 тысяч лис, с тем чтобы поддерживать их численность на приемлемом уровне. В случае запрета охоты численность лис может выйти из-под контроля, и отношение населения к рассматриваемой проблеме тогда кардинальным образом изменится.

Сторонники запрета возражают:

— Подобно всем другим животным, лисы приспосабливаются к среде обитания. Если фермер не способен защитить свой скот, вполне естественно, что его скот будет расхищаться. Таковы законы природы. Кошки тоже способны убивать только ради удовольствия, но это же не значит, что мы должны организовать травлю наших домашних любимцев. Какой же смысл ругать лис за недостатки в организации животноводства?

Сторонники разрешения охоты настаивают:

— Псовая охота отличается точностью, чистотой и не сопровождается излишней жестокостью при том, что силки, капканы и прочие другие методы контроля численности лис весьма ненадежны и часто причиняют серьезный вред пойманным животным без всякой гарантии, что попадется именно лиса. Раненые животные погибают медленно и мучительно. Как только данные подобного рода станут достоянием гласности, общественность, несомненно, изменит свое отношение к рассматриваемому вопросу.


Их противники возражают:

— Если лисы так опасны, как утверждают сторонники возобновления охоты, зачем же они используют искусственные норы для увеличения их численности? Один егерь недавно признал, что он в течение 30 лет фактически выращивал лис и фазанов специально для охоты. Если вы работаете егерем в стране, в которой охота до сих пор является одним из любимейших развлечений, в ваши обязанности входит предоставлять животных для убийства, в противном случае вы потеряете работу.


Обвинения, звучащие с обеих сторон, пронизаны взаимной неприязнью. Заявление представителей «Союза сельских жителей за разрешение охоты на лис», что весь спор, по сути, есть отражение традиционного антагонизма между жителями сел и горожанами, не менее абсурдно, чем заявление членов «Лиги противников жестоких видов спорта» о том, что если охотники на лис перейдут на охоту с приманкой, то это никак не скажется на количестве рабочих мест. Отрицательное отношение к варварскому уничтожению животных как виду спорта не менее распространено в сельской местности, чем в городах. К примеру, Вудленд-Траст запретил охоту на лис на своей территории. С другой стороны, охота с приманкой обеспечит сохранение рабочих мест только в том случае, если охотников — многие из которых являются фермерами — удастся убедить в том, что на подобный вид коллективной деятельности стоит тратить время и деньги.


Каждая сторона склонна характеризовать противников как вредителей, уничтожающих либо привычный образ жизни, либо беззащитных животных. Но окончательное решение, следует ли запретить охоту, будет зависеть от отношения общественности к лисам. И кажется, оно склоняется не в пользу сторонников охоты. Организаторы еще одного недавнего опроса обратились к своим респондентам с вопросом, что из нижеперечисленного приносит наибольший ущерб окружающей среде: 1) лисы; 2) туристы; 3) бродяги из «нью-эйджевских» групп. На первое место 98 % опрошенных поставили бродяг; 2 % (скорее всего охотники, заподозрившие ловушку) — лис. И все опрошенные на последнее место поставили туристов, так как они, по мнению большинства, приносят деньги в местную казну.


Братец Лис в своей красной курточке и белых тапочках нам всем очень нравится. А вот человек, живущий на пособие по безработице в передвижном доме, которым ему служит незарегистрированный автофургон, вызывает прямо противоположные чувства. Правительство обязано обратить на это внимание. Vulpes vulgaris[1] не относится к числу вымирающих видов, однако судя по количеству кампаний, направленных на ее защиту, очень хочет приобрести статус животного, охраняемого законом. А вот статус вредителя, по-видимому, скоро перейдет к бродягам. Такова сила общественного мнения.

Но с каких же пор сила стала синонимом права?

Анна Кэттрелл

Глава 4

Шенстед, 21 декабря 2001 г.


Боб Доусон, облокотившись на лопату, наблюдал за тем, как его жена пробирается по покрытому инеем огороду к задней двери особняка «Шенстед». Уголки ее рта опустились от обиды на мир, который так сурово обошелся с ней. Маленькая и согбенная, с лицом, покрытым морщинами, она постоянно что-то бормотала себе под нос. Боб прекрасно знал, что бормочет жена, ибо она повторяла одни и те же фразы снова и снова, день за днем, изливая их из себя нескончаемым потоком, что доводило Боба до ненависти, до желания убить ее.

В ее возрасте женщина уже не должна работать… Всю свою жизнь она была служанкой и рабой… Но в семьдесят лет она имеет полное право на отдых… Что Боб делает, кроме того, как целое лето просиживает на своей косилке?.. Какое право имеет он понукать ею и отправлять в особняк?.. Находиться в доме с полковником небезопасно… Всем это известно… Но разве Боба заботят подобные «мелочи»?.. Конечно, нет… «Не болтай, баба, — скажет он, — или я тебя хорошенько огрею… Ты что, хочешь, чтобы мы лишились крыши над головой?..»

Способность проникновения в суть происходящего давно оставила ее, и в Вере сохранились лишь глубокая обида и неприязнь невольной мученицы. Ей и невдомек, что они с Бобом ничего не платят за дом, потому что миссис Локайер-Фокс дала обещание до конца жизни освободить их от арендной платы. Единственное, что пока еще доходило до помутненного сознания Веры, так это то, что полковник платит жалованье за уборку и главная цель ее жизни — уберечь эти деньги от мужа. Ведь Боб — самый настоящий семейный тиран, он бьет ее, и Вера рассовывала свой заработок по разным укромным уголкам, о которых потом сама частенько забывала. Ей всегда нравились секреты, а в особняке «Шенстед» множество таких тайных местечек. Она служила у Локайер-Фоксов уже сорок лет, и все эти годы, по мнению Веры, ее жестоко эксплуатировали — конечно же, не без попустительства ее муженька.

Психоаналитик, вероятно, сделал бы вывод, что благодаря старческому слабоумию в Вере высвободилось личностное начало, которое она подавляла с тех самых пор, как в молодости отдала предпочтение совершенно неподходящему мужчине исключительно ради удовлетворения собственных женских амбиций. Амбиции Боба в полной мере удовлетворялись предоставленным ему бесплатным жильем и более чем скромно оплачиваемой работой садовника и дворника при особняке «Шенстед». Вера же всю жизнь стремилась к гораздо большему: ей хотелось иметь свой дом, создать семью и самой выбирать хозяев.

Несколько ближайших соседей, с которыми они общались в прежние времена, давно съехали, а новые избегали Веры, не желая вновь и вновь выслушивать заезженную пластинку ее бесконечных однообразных жалоб. При том, что Боб, человек замкнутый и молчаливый, избегал компаний, он отнюдь не был безмозглым чурбаном, каким Вере хотелось его представить. На людях он всегда терпеливо сносил ее нападки. Что они делали наедине, касалось только их двоих, однако, глядя, как Вера залепляет ему пощечину всякий раз, когда Боб осмеливается ей противоречить, напрашивался вывод, что решение вопросов с помощью физической силы — ситуация для них вполне обычная. Как бы то ни было, симпатии окружающих всегда оставались на стороне Боба. Никто не осуждал его за то, что он каждый день отправляет Веру убирать в особняке «Шенстед». Хотя бы потому, что все понимали: просидев целый день в ее обществе, любой свихнется.

Боб наблюдал, как Вера с трудом пробирается по топкой почве огорода к юго-западной части особняка. Порой она говорила, что видела на террасе миссис Локайер-Фокс… ее оставили там на всю холодную ночь почти совсем обнаженную, чтобы она замерзла насмерть. В холоде-то Вера разбиралась. Ей было холодно, а она ведь на целых десять лет моложе миссис Локайер-Фокс.

Боб поклялся, что хорошенько поколотит ее, если она будет при людях повторять свои байки, но Вера не обращала на его угрозы никакого внимания и продолжала бормотать. После смерти Алисы привязанность Веры к покойной хозяйке росла в геометрической прогрессии. Все обиды были забыты, их место заняли сентиментальные воспоминания о бесконечной доброте, которую Алиса проявляла к ней. Она не стала бы настаивать, чтобы бедная старушка работала больше положенного. Она бы сказала, что и для Веры настало время отдохнуть.

Полиция, естественно, не обратила на ее болтовню ни малейшего внимания. Особенно после того, как Боб покрутил пальцем у виска, показывая, что старуха совсем выжила из ума. Копы вежливо улыбнулись и заметили, что с полковника сняты все подозрения относительно смерти супруги. И не имело никакого значения то, что он был в доме один и что двери на террасу можно было закрыть и запереть только изнутри. Однако ощущение свершившейся несправедливости не оставляло Веру. Боб же клял женушку, стоило той высказать свои подозрения.

История темная, и трогать ее не следовало. Неужели Вера думает, что полковник станет спокойно слушать ее обвинения? Неужели полагает, что он забыл о ее воровстве и о своем гневе, когда обнаружил пропажу колец матери? Только самый последний идиот кусает кормящую его руку, предупреждал Веру Боб, даже если эта рука пыталась тебя ударить — а такое случилось, когда полковник обнаружил, что Вера копается в ящиках его стола.

Порой, когда жена искоса посматривала на него, Боб задавался вопросом, а не прикидывается ли она маразматичкой. И подобное предположение начинало его беспокоить.

*
Вера открыла калитку в итальянский дворик миссис Локайер-Фокс и просеменила мимо увядших растений в больших терракотовых горшках. Порылась в карманах в поисках ключей от буфетной и улыбнулась, заметив лисий хвост, прикрепленный к дверному косяку рядом с замком. Хвост был старый — наверное, еще с лета. Вера сорвала его и, прежде чем спрятать в карман пальто, провела пушистым кончиком по щеке. По крайней мере в этом вопросе никогда не было никаких сомнений. Лисий хвост — тот условный знак, который она узнала бы при любых обстоятельствах.

В отсутствие мужа ее бормотание приобретало совсем иное направление. Чертов старый подонок… она ему еще покажет… он никогда не был настоящим мужиком… если бы он был настоящим мужиком, у нее были бы дети…

Глава 5

Шенстед, 25 декабря 2001 г.


В восемь часов рождественским вечером на лесную дорогу к западу от поселка Шенстед выехало несколько автобусов. Никто из обитателей поселка не слышал их приближения, но даже если бы кто-то и услышал, то скорее всего никак не связал бы нынешний звук моторов с летним нью-эйджевским вторжением. Прошло уже целых четыре месяца со времени событий у Бартон-Эджа, и воспоминания о них начали понемногу стираться из памяти. Несмотря на страсти, разыгравшиеся на страницах местной прессы, нью-эйджевское празднество вызвало у обитателей Шенстеда лишь злорадство — еще бы, у соседей неприятности! — но им и в голову не могло прийти, что нечто подобное случится и с ними. Дорсет — слишком маленькое графство, чтобы одна и та же молния ударила в него дважды.

Луна светила ярко, и неторопливый конвой мог продвигаться по узкой дороге, пролегавшей через долину, не зажигая фар. Приблизившись к въезду в Рощу, все шесть автобусов свернули на обочину и заглушили моторы, ожидая, пока водитель первого не выяснит, свободен ли путь дальше. Из-за сильного восточного ветра, дувшего уже несколько дней, почва промерзла на два фута, а к утру обещали усиление мороза. Наступила абсолютная тишина, и только лишь луч фонарика мелькал из стороны в сторону, освещая дорогу и выгнувшуюся полумесяцем полянку, отмечавшую вход в лес, достаточно обширный, чтобы в нем можно было спрятать все машины.

В другую, более теплую, ночь этот ветхий конвой увяз бы в мягкой, влажной глине, не успев доехать до относительно безопасной и надежной, укрепленной древесными корнями лесной почвы. Но не сегодня. Все шесть автобусов следовали за лучом фонаря, руководившим ими с тщательностью, присущей авиадиспетчеру, и наконец расположились полукругом под голыми ветками деревьев, росших у самого края леса. Человек с фонарем в течение нескольких минут инструктировал каждого водителя, после чего окна автобусов закрыли картоном и их обитатели стали готовиться ко сну.

Сам того не ведая, поселок Шенстед за какой-нибудь час удвоил численность населения. К несчастью, поселок располагался в отдаленной долине, прорезавшей дорсетскую гряду холмов в направлении моря. Из пятнадцати домов, составляющих его, одиннадцать сдавались, и владели ими либо какие-то компании, либо хозяева, проживавшие в городах далеко отсюда. Оставшиеся четыре дома населяли всего десять человек, трое из которых были детьми. Агенты по продаже недвижимости продолжали рекламировать здешние места как «нетронутый уголок первозданной природы», дома сдавались за немыслимую цену, но реальность была совсем иной, отнюдь не такой радужной. Когда-то здесь располагался процветающий поселок, где бок о бок жили рыбаки и крестьяне, теперь же сюда лишь изредка заезжали городские жители, и они никогда не задерживались надолго.

И что могли сделать постоянные жители поселка, поняв, что их привычному образу жизни что-то угрожает? Вызвать полицию и тем самым признать, что у земли нет владельца?

Дик Уэлдон, проживающий на расстоянии полумили к западу от поселка, тремя годами ранее при покупке Шенстедской фермы попытался было огородить участок леса величиной примерно в акр, но уже через неделю от его изгороди ничего не осталось. Тогда он во всем винил Локайер-Фоксов и их арендаторов, так как те были единственными значительными землевладельцами в округе. Но вскоре стало ясно, что все жители Шенстеда довольно агрессивно настроены по отношению к чужестранцу, так бесцеремонно пытающемуся расширить свои владения за их счет.

Хорошо известно, что для того, чтобы иметь право по закону претендовать на участок пустоши, необходимо представить доказательства непрерывного ее использования в течение двенадцати лет. И даже дачники, приезжавшие сюда на уикэнд, не собирались так просто отдавать кому-то территорию, которую использовали для выгула собак. При наличии утвержденного плана и разрешения на строительство дома на этом месте она явно повысилась бы в цене, и сколько бы ни возражал Дик, что он не собирается ничего строить, никто из шенстедцев не сомневался в его скрытых намерениях. Какой другой прок может быть фермеру от лесной пустоши, если только не пустить ее под посев, предварительно, естественно, вырубив деревья? Каковы бы ни были замыслы относительно Рощи, в любом случае вряд ли что-то могло ее спасти от вырубки.

Уэлдон настаивал, что когда-то Роща, несомненно, принадлежала владельцам Шенстедской фермы, так как к его дому она прилегала обширным U-образным участком, а к владениям Локайер-Фоксов Роща подходила всего на каких-нибудь жалких сто ярдов в районе особняка. В глубине души многие были с ним согласны, но без документов, доказывающих его права — определенно результат какого-то давнего юридического упущения, — и без какой-либо гарантии успешности претензий выносить подобный вопрос на рассмотрение суда казалось бессмысленным. Судебные издержки намного превысили бы стоимость самой земли, даже при условии наличия утвержденного плана строительства. Уэлдон же был человеком слишком трезвомыслящим, чтобы начинать заранее обреченное на провал дело. И, как это часто бывало в Шенстеде и раньше, вопрос потихоньку забылся из-за окутавшего его всеобщего безразличия, а лесной пустоши был возвращен статус ничейной земли. По крайней мере в отношении к ней жителей поселка.

Особенно досадным было то, что никто не позаботился зарегистрировать Рощу под тем или иным законным статусом по Акту палаты общин от 1965 года. В результате никому по закону не принадлежащая Роща оставалась притягательным кусочком земли для первого же скваттера, который пожелал бы обосноваться на ней и был бы готов защищать свое право.

*
Несмотря на приказание оставаться на месте, которое он дал своим спутникам, Лис выскользнул на сельскую дорогу и стал незаметно перебегать от дома к дому. Помимо особняка Шенстед, единственным более или менее внушительным зданием здесь был Шенстед-Хаус — дом, принадлежавший Джулиану и Элеоноре Бартлетт. Дом стоял вдалеке от дороги, к нему вела небольшая подъездная дорожка, посыпанная гравием. Лис пробирался по ее поросшему травой краю, чтобы заглушить звук шагов. Несколько минут постоял у окна гостиной, сквозь щелку в шторах наблюдая последствия вторжения Элеоноры в винные погреба мужа.

Элеоноре за шестьдесят, но гормональная терапия, инъекции ботокса и регулярная домашняя аэробика помогают ей сохранять моложавую упругость кожи. С определенного расстояния она выглядит моложе своих лет, но только не сегодня. Сейчас Элеонора лежит на диване, взгляд словно приклеился к телеэкрану в углу. Остренькая, как у хорька, физиономия отекла, на полу валяется пустая бутылка из-под каберне. Не подозревая, что за ней наблюдают, Элеонора то и дело засовывает руку под бюстгальтер почесать груди, блузка ее при этом движении оттягивается, демонстрируя обвисшую и морщинистую кожу вокруг шеи и ниже.

Вот она, человеческая сторона сноба-нувориша, которая повеселила бы Лиса, если бы он испытывал к этой женщине хоть небольшую симпатию. Нет, вместо иронии вид Элеоноры вызывает в нем все нарастающие презрение и брезгливость.

Лис обошел дом, рассчитывая найти ее мужа. Как всегда, Джулиан сидел в своем кабинете, и его физиономия тоже раскраснелась от только что принятого алкоголя. Перед ним на столе бутылка «Гленфиддиха». Он с кем-то болтает по телефону, и от его оглушительного смеха звенят оконные стекла. Сквозь окно до Лиса доносятся обрывки фраз:

— …да перестань ты с ума сходить… она смотрит телевизор в гостиной… конечно, нет… она слишком эгоцентрична… да, да, я буду там самое позднее в девять тридцать… Джефф мне сказал, что собаки давно не охотились, и можно ждать провокаций от противников охот…

Подобно жене он выглядел моложе своего возраста, но втайне от нее Джулиан держал у себя в комнате приличный запас самой современной краски для волос. Лис обнаружил его, пройдясь однажды в сентябре украдкой по дому, когда Джулиан ушел, а заднюю дверь оставил незапертой. Краска для волос была не единственной вещью, о которой не знала Элеонора, и Лис с наслаждением поигрывал лежавшей в кармане бритвой, представляя удовольствие, которое он испытает, когда Элеонора обнаружит сокрытое. Муж не мог сдерживать свои аппетиты, а в характере у жены имелись те порочные черты, которые делали ее легкой добычей для столь умелого охотника, каким был Лис.

Он отошел от дома и проследовал к коттеджам дачников. Бóльшая их часть была заколочена на зиму, но в одном он отыскал четверых обитателей. Двое толстенных близнецов — сыновья лондонского банкира, владевшего домиком, — проводили здесь время с парочкой хихикающих девиц, истерически визжавших при каждом произнесенном ими слове. У Лиса с его брезгливостью подобная сцена не могла не вызвать омерзения. Твидлдум и Твидлди в рубашках, насквозь пропитавшихся потом греха и пресыщения, потом, который крупными каплями блестел на толстых лбах, праздновали Рождество с парочкой доступных шлюшек.

Единственное, чем близнецы могли привлечь женщин, было богатство их папаши, которым они без удержу хвастались, а тот энтузиазм, с которым пьяные девки предавались разгулу с толстяками, предполагал в них решимость попользоваться хотя бы частью этого богатства. Подобных экземпляров лагерь, разбитый в Роще, вряд ли заинтересует.

В двух домах, сдаваемых в аренду, он разглядел нескольких членов степенных семейств, но, кроме них, оставались еще только Вудгейты в Пэддок-Вью, муж с женой и тремя маленькими детьми, в чьи обязанности входило присматривать за сдаваемыми жильцам зданиями. Ну и, конечно, Боб и Вера Доусон в Мэнор-Лодже. Лис не мог предвидеть, как Стивен Вудгейт отреагирует на присутствие компании бродяг буквально у самого своего порога. Впрочем, насколько Лису было известно, Стивен — страшный лентяй, и потому вполне можно предположить, что он предоставит разбираться во всем Джеймсу Локайер-Фоксу и Дику Уэлдону. Если ничего не изменится к первым числам января, Вудгейт, возможно, позвонит своим хозяевам, однако вряд ли они предпримут что-либо существенное до начала дачного сезона в конце весны.

А вот реакцию Доусонов Лис мог предсказать вполне определенно. Они предпочтут зарыть голову в песок, как делали всегда. Не в их положении задавать вопросы. Они жили в своем домике только милостью Джеймса Локайер-Фокса, точнее, пока полковник хранил верность обещанию, данному Доусонам его покойной женой, и потому они во всем будут его поддерживать.

Вера была также «приклеена» к экрану телевизора, как в особняке Бартлеттов Элеонора, а Боб сидел на кухне и слушал радио. Если они и общались тем вечером, то все их общение скорее всего свелось к очередной ссоре, так как любые теплые чувства, которые они когда-то испытывали друг к другу, давно угасли.

Лис на какое-то мгновение задержался, глядя, как старуха что-то бормочет себе под нос. По-своему она была не менее злобной, чем Элеонора Бартлетт, но ее злоба была злобой прожитой впустую жизни и больного старческого мозга. Главным объектом ее нападок всегда был муж. Лис презирал ее не меньше, чем Элеонору. В конце концов, они сами выбрали такую жизнь, никто их не принуждал.

Он вернулся в Рощу и стал пробираться по лесу к своему наблюдательному пункту рядом с Особняком. Место вполне удачное, подумал Лис при виде Марка Анкертона, склонившегося над бумагами в библиотеке. Даже стряпчий под рукой. Не всякому бы это подошло, но Лиса вполне устраивало.

Они все, все до одного, виноваты в том, что с ним стало.

*
Первым, кто увидел лагерь, был Джулиан Бартлетт, примерно в восемь часов утра второго дня Рождества отправившийся в Комптон-Ньютон на место сбора охотников из Западного Дорсета. Он притормозил, заметив веревку, натянутую при входе в лес. Посередине висела картонка с надписью «Не входить!», и, конечно же, взгляд Бартлетта сразу же привлекли автофургоны, расположившиеся за ветвями деревьев.

На нем был охотничий костюм: желтая рубашка, белый галстук, бриджи из буйволовой кожи, за машиной тащился прицеп со всем необходимым для лисьей охоты, и потому, не желая ввязываться, Джулиан снова прибавил скорость. Выехав за пределы долины, он отогнал машину на обочину и позвонил Дику Уэлдону, к землям которого примыкала Роща.

— У нас в Роще гости.

— Какие такие гости?

— Я не стал останавливаться. Не исключено, что защитники лис, и мне как-то не хотелось, имея при себе полную экипировку для охоты, привлекать их внимание.

— Саботажники?

— Наверное. А еще вероятнее, просто бродяги. Большинство автобусов выглядят так, будто их вытащили со свалки.

— А людей в них вы видели?

— Нет. Думаю, они еще спят. Повесили щит с надписью «Не входить!», поэтому, как мне кажется, в одиночку связываться с ними небезопасно.

— Черт! Я же знал, что когда-нибудь у нас обязательно возникнут проблемы с этим куском земли. Придется нанимать адвоката, чтобы от них избавиться… и он нам недешево обойдется.

— На вашем месте я бы вызвал полицию. Они с такими проблемами сталкиваются каждый день.

— М-м-м…

— Ну что ж, думаю, вы как-нибудь разберетесь.

— Ублюдок! — с возмущением выдохнул Дик.

В ответ раздался смешок.

— По сравнению с той схваткой, на которую я еду, здешние проблемы — детская игра. Ходят слухи, что саботажники всю ночь прокладывали ложные следы, и только одному Богу известно, во что может вылиться мое сегодняшнее развлечение. Позвоню, как только вернусь домой.

И Бартлетт выключил свой мобильник.

Раздраженный Уэлдон взял собак и крикнул жене, которая спала наверху, что едет в Рощу. Возможно, Бартлетт и прав, это дело полиции, но вначале ему хотелось увидеть все собственными глазами. Внутреннее чувство подсказывало, что он найдет там саботажников. Сбор охотников на второй день Рождества шумно разрекламировали в прессе. После десятимесячного моратория на охоту из-за эпидемии ящура обе стороны готовились к серьезному сражению. Если его предположение верно, то к вечеру они должны убраться отсюда.

Уэлдон затолкал собак на заднее сиденье своего забрызганного грязью джипа и отправился в Рощу, от которой его ферму отделяло примерно полмили. Дорога заиндевела, и Дик отчетливо различал на ней следы шин бартлеттовской машины, следовавшие от Шенстед-Хауса. Вокруг не было никаких признаков жизни, из чего Дик сделал вывод, что жители поселка, подобно его собственной женушке, решили воспользоваться выходными, чтобы хорошенько отоспаться.

В Роще ситуация оказалась совсем иной. Когда Дик подъехал ко входу в лес, за веревкой, преграждавшей проезд, выстроилась группа каких-то людей. В толстых зимних куртках, с лицами, скрытыми под натянутыми по самые глаза вязаными шапками и шарфами, они производили устрашающее впечатление. Как только машина Дика остановилась, пара овчарок на поводках с лаем рванулась вперед, агрессивно скаля клыки. Два лабрадора Дика в ответ устроили в машине оглушительный лай. Ну надо же, чертов Бартлетт спокойно проехал мимо!.. Если бы у него хватило ума сорвать веревку и вызвать подкрепление, все их запреты на вход в лес не имели бы никакого основания. А теперь — у Дика закралось мрачное подозрение, — теперь, возможно, они действуют вполне в соответствии с законом.

Дик открыл дверцу машины и вышел.

— Эй, что здесь происходит? — резко спросил он. — Кто вы такие? И что вы здесь делаете?

— Мы можем задать вам точно такой же вопрос, — ответил голос из середины строя.

Из-за шарфов, закрывавших рты, Дик не смог определить, кто говорил, поэтому он обратился к человеку, стоявшему в самом центре:

— Насколько я понимаю, вы хотите помешать проведению охоты. Лично у меня к вам нет никаких претензий. Мое мнение по данному вопросу всем хорошо известно. Лисы не являются вредителями посевов и не причиняют никакого ущерба сельскохозяйственным культурам, поэтому я не разрешаю проводить охоту на них на моей земле, так как именно проведение охоты наносит серьезный вред полям и зеленым ограждениям. Если вы прибыли сюда по упомянутой причине, значит, вы попусту тратите свое время. Охотничий клуб Западного Дорсета не посмеет сунуться в нашу долину.

На сей раз ему ответил женский голос:

— Правильно мыслишь. Они все долбаные садисты. Разъезжают тут в красных куртках, чтобы не была видна кровь после того, как они несчастную малышку раздерут на части.

Дик немного расслабился.

— В таком случае вы ошиблись адресом. Охотники собираются в Комптон-Ньютоне. Это примерно в десяти милях к западу отсюда по другую сторону от Дорчестера. Если вы поедете по обходной дороге по направлению к Йоувилу, то слева увидите табличку с надписью «Комптон-Ньютон». Охотники собираются у входа в местный паб, а начало назначено на одиннадцать часов.

Ему снова ответил женский голос, похоже, исходивший от бесформенной фигуры, на которую Дик сейчас смотрел. Высокая, дородная, в армейской зимней куртке.

— Извини, но я тут единственная, кто с тобой согласен. Остальным все до фени. Мы лис не едим, поэтому нам на них наплевать. Вот олени — совсем другое дело, потому как они съедобные. И зачем же позволять собакам жрать их, если и люди от их мясца не откажутся?

Все еще надеясь, что имеет дело с саботажниками, Дик решил продолжить разговор:

— В Дорсете не проводятся псовые охоты на оленей. Возможно, в Девоншире… но не здесь.

— Ну конечно. Полагаешь, что в охоте самый большой грех — собаки? Да брось ты! Невелика потеря, если маленький Бэмби отдаст концы из-за того, что собаки взяли не тот след. Такова жизнь. Сколько раз нам самим приходилось расставлять силки, чтобы поймать что-нибудь себе на обед, и что уж скрывать, частенько там запутывалась какая-нибудь миленькая кошечка. Могу поспорить на последний доллар, что ох как много бабулек все глаза себе выплакали из-за того, что их любимицы так и не вернулись домой. Но если сдох, как говорится, то сдох, и тут уже ничего не поделаешь, сдох ли тот, кто планировался, или кто-то другой.

Дик покачал головой, поняв, что в дальнейшем споре нет никакого смысла.

— Если вы не желаете ответить мне, с какой целью находитесь здесь, я буду вынужден вызвать полицию. Вы не имеете никакого права посягать на частную собственность.

Его слова были встречены полным молчанием.

— Ладно, — сказал Дик, вынимая из кармана мобильник, — вы предупреждены. Я, конечно же, подам в суд, если собственности будет причинен какой-либо вред. Я не жалею сил, чтобы поддерживать здесь порядок, а после таких типов, как вы, приходится разгребать горы грязи. Хватит, сыт по горло!

— Вы хотите сказать, что это ваша собственность, мистер Уэлдон? — произнес тот же приятный голос с подозрительно правильным произношением, который ответил Дику в самом начале.

На какое-то очень короткое мгновение Дику померещилось, что он узнал обладателя приятного голоса. Голос был ему явно знаком, но, не видя лица, Дик не мог утверждать наверняка. Он еще раз обвел строй глазами, пытаясь определить говорившего.

— Откуда вам известно мое имя?

— Мы сверились со списками избирателей. — На сей раз гласные звучали резче и грубее, словно говоривший отметил для себя интерес Дика и решил его отвлечь.

— Никакие списки не помогли бы вам узнать меня.

— Ричард Уэлдон, Шенстедская ферма. Вы сказали, что являетесь фермером и занимаетесь земледелием. И сколько же еще фермеров в здешней местности?

— Два арендатора.

— Сквайерс и Дрю. Их фермы находятся дальше к югу. Если бы вы были одним из них, вы бы приехали по другой дороге.

— Вы слишком хорошо информированы, и ваша информация явно почерпнута не из избирательных списков, — заметил Дик, просматривая меню на мобильнике в поисках номера отделения полиции. Его обращения в полицию обычно были связаны с поимкой браконьеров или обнаружением сожженных машин в полях. Последнее становилось все большей проблемой с тех пор, как правительство объявило о введении строжайших мер против владельцев нелицензированных средств передвижения. — Я узнал твой голос, дружище. В данный момент я, правда, не могу точно сказать, кто ты такой… — он наконец отыскал номер и нажал кнопку вызова, поднося телефон к уху, — но клянусь, эти ребята выяснят все в точности.

Люди за веревочным заграждением молча ждали, пока он беседовал с полицией. И если кто-то из них и улыбнулся, заметив, как растет раздражение Дика, услышавшего совет полицейского, то его улыбка осталась незамеченной из-за толстого шарфа. Дик повернулся к ним спиной и отошел на несколько шагов, стараясь говорить как можно тише. По тому, как он мгновенно ссутулился, можно было понять, что услышанное ему совсем не понравилось.

Шесть автомобилей рассматриваются как вполне приемлемое число для организации небольшого лагеря, в особенности если названный лагерь располагается на достаточном расстоянии от жилых построек и не представляет угрозы для безопасности дорожного движения. Конечно, землевладелец имеет право потребовать насильственного изгнания, однако на это уйдет значительное время. Лучше всего в данном случае договориться о сроках пребывания через посредство отдела по связи с мигрантами в местном муниципалитете, избегая любой ненужной конфронтации. Сержант напомнил Дику, что в Линкольншире и Эссексе недавно было арестовано несколько фермеров за агрессивное поведение по отношению к группам, вторгшимся в их владения. Конечно, полиция сочувствовала землевладельцам, но главная ее цель — избежать столкновений.

— Черт возьми! — прохрипел Дик, прикрыв трубку рукой, чтобы заглушить слова. — Кто сочинил такие правила? Вы мне говорите, что они могут останавливаться где пожелают, делать что захотят, а если бедняга — владелец треклятой земли начнет возражать, вы, ублюдки, его арестуете? Да… да… извините… я не хотел вас обидеть. Так скажите мне, какие же есть права у тех бедолаг, что здесь живут?

В обмен на позволение разместиться в определенном месте «мигранты» должны выполнять ряд условий. Упомянутые условия включают удаление всех видов отходов, наблюдение за животными, соблюдение других гигиенических требований и требований безопасности, согласие не занимать то же самое место в течение ближайших трех месяцев и не демонстрировать агрессивные и вызывающие формы поведения.

Румяное лицо Дика приобрело апоплексический оттенок.

— И вы это называете правами?! — прошипел он. — Нас призывают смиренно предоставить чуть ли не комнату в нашем собственном доме кучке бродяг, а в обмен мы получаем обещание, что они будут вести себя более или менее цивилизованно. — Он бросил яростный взгляд на людей, выстроившихся у каната. — Кстати, что вы понимаете под «агрессивными и вызывающими формами поведения»? Тут стоит их целая дюжина, они не дают мне пройти, на лицах у них маски… собаки… на веревку повесили табличку «Не входить!». Как же еще можно охарактеризовать подобное поведение, кроме как вызывающее и агрессивное? — Дик еще больше сгорбился. — Да-да, в том-то и проблема, — пробормотал он, — никто не знает, кому она принадлежит. Целый акр леса у оконечности поселка. — Несколько секунд он внимательно слушал. — Пресвятой Боже! Да черт вас возьми, на чьей вы стороне?.. Да-да, конечно, не ваши проблемы. Но уж могу вас заверить, что мои они наверняка. И помните, что у вас не было бы работы, если бы я не платил налоги.

Он захлопнул свой мобильник и сунул его в карман, затем вернулся к джипу и рывком открыл дверцу. По строю людей у каната пробежал злорадный смех.

— Какие-то проблемы, мистер Уэлдон? — насмешливо спросил тот же голос. — Бьюсь об заклад, я знаю, в чем дело. Вам было рекомендовано обратиться к посреднику.

Дик ничего не ответил и сел за руль.

— Не забудьте сообщить чиновникам, с которыми будете общаться, что эта земля никому не принадлежит. Дама, занимающаяся связями с мигрантами, проживает в Бридпорте. И она будет ох как недовольна, если, проделав такой путь в выходной день, узнает все от нас.

Дик включил зажигание и развернул машину.

— Кто вы такие? — крикнул он, открыв окно. — Откуда вам так много известно о Шенстеде?

На его вопрос ответили гробовым молчанием. Машина рванула вперед и выехала на шоссе.

Дик вернулся домой, где обнаружил, что связями с мигрантами в муниципалитете действительно занимается женщина и она в самом деле живет в Бридпорте. Услышав, что земля никому не принадлежит, она решительно отказалась тратить выходной день на ведение переговоров по поводу собственности, на которую скваттеры имели столько же прав, сколько и любой постоянный житель поселка.

Мистеру Уэлдону, конечно, не стоило бы упоминать о том, что Роща — спорный участок земли. Но даже не зная об этом, она смогла бы договориться только о продолжительности их пребывания. Срок оказался бы слишком коротким для мигрантов и слишком долгим для жителей поселка. Вся земля в Англии и Уэльсе кому-то принадлежит, однако отсутствие регистрации может сделать ее предметом споров.

Каковы бы ни были причины, мистер Уэлдон сообщил ей информацию, которая требует привлечения профессиональных юристов — «Нет, мне очень жаль, сэр, должна вам сказать, что вы поступили крайне неразумно, послушав совет скваттеров. Это довольно туманная область законодательства…» — и она вряд ли что может сделать до тех пор, пока не будет окончательно выяснено, кому принадлежит земля. Конечно, она признает ненормальность данной ситуации и ее несправедливость. Это противоречит всем представлениям о моральном праве. Она всем сердцем на стороне налогоплательщиков.

Но…

Особняк «Шенстед», Шенстед, Дорсет

1 октября 2001 г.


Дорогая капитан Смит,

мой поверенный сообщил мне, что в том случае, если я попытаюсь связаться с вами, вы подадите в суд. По названной причине я хочу с самого начала поставить вас в известность, что пишу без ведома Марка Анкертона, и таким образом вся ответственность за это письмо ложится исключительно на меня. Кроме того, я хотел бы заверить вас, что не стану оспаривать иск, который вам будет угодно предъявить, и с готовностью выплачу любую компенсацию, которую суд сочтет уместной.

Исходя из сказанного, я уверен, что у вас возник вполне законный вопрос: что заставляет меня писать письмо, которое может обойтись мне так дорого? Подобное безрассудство, капитан Смит, объясняется страстью азартного игрока, каковая всегда была мне присуща. Я ставлю возможные значительные финансовые издержки против одного из десяти — а возможно, даже одного из ста — шансов, что вы мне ответите.

Марк охарактеризовал мне вас как разумную, уравновешенную, смелую и вполне успешную в жизни молодую женщину, которая глубоко верна своим родителям и не чувствует ни малейшего желания знать что-то о людях, которые остаются для нее абсолютно чужими. Он рассказал мне, что ваша семья принадлежит к числу старинных фермерских семейств и что после демобилизации из армии вы собираетесь также стать фермером. Помимо этого, он поведал мне, что вы составляете гордость своих родителей, мистера и миссис Смит, и, с другой стороны, отметил, что и вам посчастливилось оказаться в столь достойной семье.

Прошу вас, поверьте, вряд ли что-либо из сказанного им могло бы доставить мне большее удовольствие. Мы с женой всегда надеялись, что ваше будущее окажется в руках порядочных людей. Марк несколько раз повторил, что вы не проявили никакого любопытства относительно ваших родственных связей, подчеркнув, что даже не желаете знать имен своих родственников. Если ваше намерение все еще остается в силе, в таком случае выбросите это письмо не дочитывая.

Мне всегда нравились басни. Когда мои дети были совсем маленькими, я часто читал им Эзопа. Им особенно нравились истории про Лису и Льва по причинам, которые я объясню немного позже. Мне не хочется здесь излагать слишком многое из страха показаться излишне навязчивым и произвести впечатление человека, пренебрегающего вашим достаточно ясно высказанным мнением. Поэтому я вкладываю в свое письмо вариант известной басни Эзопа и две газетные вырезки. Судя по тому, что говорил мне о вас Марк, вы, вне всякого сомнения, сможете прочесть все, что в них сказано между строк, и сделать точные выводы.

Достаточно будет сказать, что мы с женой, к несчастью, не сумели достичь того высокого уровня родительского влияния на детей, какого, без сомнения, в вашем случае достигли супруги Смит. Легко было бы свалить всю вину за это на службу в армии, отсутствие отцовского влияния все то время, когда я вынужден был надолго оставлять дом, на дурную внешнюю среду, непредсказуемые воздействия во время пребывания детей в интернате, недостаток необходимого присмотра в каникулярное время. Но теперь я полагаю, что все перечисленное все-таки не имело решающего значения.

Всему виной мы сами. Мы потакали им во всем, чтобы хоть как-то компенсировать наши частые отлучки из дому, а их вызывающее поведение истолковывали как попытку привлечь к себе внимание. Мы также — и я со стыдом должен в этом признаться — твердо держались мнения, что в нашем мире многое значит благородное имя, и очень редко требовали от них ответа за свои ошибки. Самой большой утратой для нас было то, что мы потеряли вас, Нэнси. И по самой отвратительной причине — из-за элементарного снобизма. Скрыв факт беременности нашей дочери, мы помогли ей найти «хорошего мужа» и затем отказались от единственной внучки.

Если бы я был верующим человеком, я бы назвал происшедшее с нами Божьим наказанием за то, что мы такое огромное значение придавали семейной чести. Мы отреклись от вас с такой поспешностью из стремления спасти репутацию, ни на мгновение не задумавшись о ваших достоинствах и о вашем будущем.

С особой болью выслушал я рассказ Марка о том, с каким равнодушием вы отнеслись к сообщению о том, что по праву рождения принадлежите к семейству Локайер-Фокс. В конце концов, ведь имя — всего лишь имя и не более, и достоинство семьи заключено в сумме составляющих ее частей, а отнюдь не в том ярлыке, который она для себя избрала. Если бы я осознал эту истину раньше, вряд ли мне пришлось сейчас писать вам письмо. Мои дети выросли бы достойными членами общества, а вас мы бы приняли с радостью, а не отвергли бы со стыдом.

Я заканчиваю со словами, что перед вами единственное письмо, которое я намерен вам написать. Если вы не ответите или если вы подадите судебный иск, я буду считать, что игра мной проиграна. Я намеренно не объяснил истинных причин моего желания встретиться с вами, хотя, по всей вероятности, вы уже поняли, что ваш статус моей единственной внучки имеет к названным причинам непосредственное отношение.

Думаю, Марк сказал вам, что вы проявите величайшую отзывчивость, если согласитесь на встречу со мной. Я хотел бы добавить, что в этом случае появится надежда хоть в какой-то степени искупить вину ныне уже покойного человека.

Искренне ваш

Джеймс Локайер-Фокс

Лев, старый Лис и щедрая Ослица

Лев, Лис и Ослица несколько лет жили вместе в крепкой дружбе до тех пор, пока Лев не стал презирать Лиса за его старческий возраст, а Ослицу за ее щедрость к незнакомцам. Он требовал, чтобы его все почитали, так как обладал огромной силой, и настаивал на том, чтобы щедрость проявлялась только к нему. Ослица, пребывавшая в сильнейшем страхе, собрала все свое богатство и попросила Лиса сохранить его до тех пор, пока Лев не образумится. Лев страшно разгневался и сожрал Ослицу. После чего он попросил Лиса разделить богатство Ослицы. Престарелый Лис, понимая, что не сможет противостоять Льву, указал на груду, в которую были сложены сокровища Ослицы, и сказал, что Лев может забирать все. Лев, полагая, что Лис кое-чему научился на примере смерти Ослицы, сказал: «Кто научил тебя, мой прекрасный друг, искусству деления? Ты выполнил его идеально». Лис ответил: «Я узнал цену щедрости от нашей подруги Ослицы». Затем он закричал, пытаясь призвать на помощь обитателей джунглей, чтобы напугать Льва и разделить богатства Ослицы между другими зверями. «Таким образом, — сказал он Льву, — ты ничего не получишь, а Ослица будет отомщена».

Но Лев сожрал Лиса и забрал и его богатства тоже.

Локайер-Фокс Алиса Флора

неожиданно скончалась у себя дома 6 марта 2001 года в возрасте 78 лет. Горячо любимая супруга Джеймса, мать Лео и Элизабет и щедрая подруга очень многих. Похоронная служба состоится в соборе Св. Петра в Дорчестере 15 марта в 12.30. Просьба не приносить цветов. Желающие могут направлять пожертвования либо д-ру Барнардо, либо в Королевское общество защиты животных.

Заключение коронера

В результате расследования, проведенного коронером, было установлено, что Алиса Локайер-Фокс, 78 лет, проживавшая в особняке «Шенстед», скончалась естественной смертью. Заключение сделано, несмотря на не совсем ясные данные патологоанатомического исследования, в ходе которого так и не удалось с необходимой однозначностью установить причину смерти. В связи с тем, что рядом с телом покойной найдены пятна крови, а соседи утверждали, что ночью накануне ее кончины слышали шум ссоры, доносившийся из особняка, начато полицейское расследование.

Миссис Локайер-Фокс на террасе особняка «Шенстед» утром 6 марта обнаружил ее муж. Женщина, в одной лишь ночной рубашке, к тому моменту была мертва уже в течение некоторого времени. Полковник Локайер-Фокс, дававший показания в ходе расследования, сообщил, что, по его мнению, миссис Локайер-Фокс встала ночью, чтобы покормить лис, постоянно посещавших особняк «Шенстед». «В голову приходит только одно — она потеряла сознание и умерла от переохлаждения». Полковник решительно отрицал то, что, когда он спустился на террасу, выход туда был заперт с внутренней стороны, а также то, что миссис Локайер-Фокс не могла вернуться в дом, если бы захотела.

Коронер упомянул, что, по словам одной соседки, вскоре после полуночи 6 марта из особняка доносился шум ссоры между мужчиной и женщиной. Полковник Локайер-Фокс отрицал, что подобное могло иметь место между ним и его женой, и коронер принял его свидетельство. Он также принял как правдивое утверждение о том, что пятна крови, обнаруженные на полу в двух футах от тела покойной, принадлежали животному, а не человеку. В опровержение сплетен, окружавших смерть Алисы Локайер-Фокс, он сказал: «Все слухи в данном случае ни на чем не основаны. Надеюсь, что сегодняшнее заключение положит им конец. По не совсем ясной причине миссис Локайер-Фокс решила выйти на улицу холодной ночью легко одетой, что и закончилось трагедией».

Дочь богатого шотландского землевладельца Алиса Локайер-Фокс хорошо известна благодаря кампаниям против жестокости по отношению к животным. «Нам всем будет ее очень не хватать, — сказал представитель дорсетского отделения Лиги противников жестоких видов спорта. — Она считала, что любая жизнь обладает ценностью и к любому живому существу нужно относиться с уважением. Миссис Локайер-Фокс также известна своей щедростью по отношению к местным детским домам и приютам. Ее имущество, составляющее 1,2 миллиона фунтов, переходит к супругу.

Дебби Фаулер

Косово

Вторник, 6 ноября


Дорогой полковник Локайер-Фокс,

ваше письмо переслала мне мать. Я так же, как и вы, питаю определенный интерес к басням. Мораль басни «Лев, Лис и Осел» — сильный всегда прав. Свою басню вы могли бы снабдить сходной моралью: множество сильных всегда право, так как намек вашей истории сводится к тому, что вы забираете состояние своей жены для того, чтобы употребить его на более достойные цели, чем ваш сын — или, возможно, ваши дети — и общества вспомоществования животным. Выбор представляется мне вполне разумным, особенно если на вашем сыне в той или иной мере лежит вина за ее смерть. Я не отношусь к числу тех, кто верит, будто леопарды (или Львы) меняют окраску, а потому весьма скептически оцениваю шансы его исправления.

Из вложенных в письмо газетных вырезок для меня не совсем ясным осталось следующее: кто являлся объектом главных подозрений в смерти вашей жены? Я полагаю, что им были вы. Тем не менее, если я правильно поняла басню, ваш сын Лео — Лев, ваша жена Алиса — Ослица, а вы сами — Лис, оказавшийся свидетелем ее убийства. В таком случае почему же вы не поставили в известность полицию, а позволили распространяться сплетням и подозрениям? Или же это еще одна попытка спрятать очередную семейную ошибку, засунув в шкаф еще один фамильный скелет? У меня сложилось впечатление, что ваша стратегия сводится к лишению сына наследства, но разве не было бы обращение в суд истинным возмещением и искуплением? От каких бы психологических проблем ни страдал ваш сын, позволить, чтобы убийство сошло ему с рук, как вы понимаете, далеко не лучший выход.

Очевидно, именно на такую возможность вы намекаете в последних строках своего письма. «Но Лев сожрал Лиса и забрал и его богатства тоже». Это явно попытка предвидеть события, а отнюдь не свершившийся факт, в противном случае вы не смогли бы мне писать. Но я все-таки не могу понять, каким образом, даже признав меня своей единственной внучкой, вы измените названное предсказание в свою пользу. Боюсь, подобные действия с вашей стороны будут иметь прямо противоположный результат и приведут к тому, что ваш сын просто ускорит предсказанную вами развязку. Исходя из того, что меня совершенно не интересуют ни ваши деньги, ни деньги вашей жены — и у меня нет ни малейшего желания оспаривать их у вашего сына, — я полагаю, что гораздо целесообразнее будет решить этот вопрос с помощью вашего адвоката, Марка Анкертона, который мог бы дать вам совет, каким образом вложить деньги так, чтобы они стали недоступны вашему сыну.

Ни в коем случае не желая вас обидеть, я хотела бы подчеркнуть, что не вижу причин, по которым вам стоило бы так легко отдавать себя на «съедение», однако, с другой стороны, не понимаю, почему я должна выступать в роли прикрытия.

Искренне ваша

Нэнси Смит (капитан Королевских инженерных войск)

Особняк «Шенстед», Шенстед, Дорсет

30 ноября 2001 г.


Дорогая Нэнси,

пожалуйста, забудьте о прошлом письме. Все, что вы написали, абсолютно оправданно. Я писал в момент тяжелого уныния и слишком увлекся эмоциями, что непростительно. Я никоим образом не хотел намекать, что вам предстоит вступать с Лео в какой-то конфликт. Марк составил мое завещание таким образом, что, удовлетворив главные обязательства перед членами семьи, я передаю основную часть денег на вполне достойные филантропические цели. Теперь я полагаю, что с моей стороны было всего лишь глупой старческой причудой и гордыней пытаться не допустить ухода «фамильного серебра» из семьи.

Боюсь, из моего предыдущего письма у вас могло сложиться неверное впечатление относительно меня и Лео. Совершенно ненамеренно я представил себя в более выгодном свете, нежели его. В реальности все обстоит совсем не так. Лео очень приятный и, я бы сказал, весьма притягательный человек. Я же, напротив, довольно застенчив и в обществе часто произвожу впечатление человека высокомерного и напыщенного. До самого последнего времени я думал, что друзья воспринимают меня совсем не так, но полная изоляция, в которой я теперь нахожусь, подорвала мою уверенность. Исключение составляет лишь Марк Анкертон, знакомство с которым делает мне честь. Как оказалось, подозрения гораздо легче навлечь, чем рассеять.

Вы поставили вопрос: какую выгоду я получу от признания вас моей единственной внучкой? Никакой! Теперь я это понимаю. Подобная мысль возникла некоторое время назад, когда Алиса наконец согласилась со мной, что если мы откроем нашим детям доступ к той громадной сумме денег, которой располагаем, то принесем им еще больший вред. Тем не менее Марк считал, что Лео оспорит любое завещание, по которому крупные суммы денег передавались бы на филантропические цели. В качестве основания он, несомненно, выдвинет тот довод, что деньги являются семейным достоянием и должны перейти к следующему поколению. Он может выиграть дело, может и проиграть, однако в любом случае ему гораздо сложнее оспорить претензии законного наследника в лице внучки.

Моя жена всегда считала, что людям нужно давать шанс исправиться, и, как мне кажется, она также рассчитывала на то, что признание внучки заставит нашего сына по-новому осмыслить свое собственное будущее. Получив ваш ответ, я отказался от этого плана. Он был не более чем эгоистичной попыткой сохранить семейное имущество от распыления, и я, конечно же, самым постыдным образом не принял во внимание вашу любовь и преданность семье, которая дала вам все.

Вы прекрасная и умная молодая женщина, и у вас впереди блестящее будущее. Я желаю вам долгих лет и счастья. Если деньги вас не интересуют, дальнейшее вовлечение вас в путаницу моих семейных дел не имеет никакого смысла.

Будьте уверены в том, что мы с Марком сохраним в тайне ваше имя и местопребывание и что ни при каких обстоятельствах вы не будете фигурировать ни в каких юридических документах, касающихся нашей семьи.

С благодарностью за ваш отклик и с самыми теплыми пожеланиями всего самого лучшего в вашей жизни,

Джеймс Локайер-Фокс

Глава 6

Особняк «Шенстед»

Канун второго дня Рождества 2001 г.


Уверенность Марка Анкертона в том, что Джеймс Локайер-Фокс никогда бы не причинил вреда жене, подрывалась со всех сторон, и не в последнюю очередь самим Джеймсом. Вне всякого сомнения, Марк сам навязал полковнику свое присутствие на Рождество, отказавшись принять сдержанные заверения полковника, что он вполне сможет впервые за пятьдесят лет провести праздник в одиночестве. Но странная скрытность Джеймса, его неспособность поддерживать разговор в течение более чем нескольких минут крайне встревожили адвоката.

Полковник постоянно отводил от Марка глаза, боясь встретиться с ним взглядом, а руки и голос его подозрительно дрожали. За последнее время он заметно потерял в весе, что также внушало серьезную тревогу. Раньше полковник тщательнейшим образом заботился о своей внешности, теперь же все чаще выглядел неопрятным и неухоженным, с всклокоченными волосами, в замызганной одежде и с клочковатой серебристой щетиной на подбородке. Марка, для которого полковник всегда являлся высшим воплощением авторитета, столь разительные перемены в физическом облике и психическом состоянии просто потрясали.

Он ругал себя за то, что с августа так ни разу и не заехал к полковнику, с тех самых пор, как передал ему решение Нэнси Смит. Тогда Джеймс воспринял все довольно спокойно и попросил Марка составить завещание, по которому состояние Локайер-Фоксов делилось бы на части, при том что обоим детям достался бы только минимум от фамильной собственности. Тем не менее документ так и остался неподписанным, и Джеймс в течение нескольких месяцев сидел над черновиками завещания, явно боясь сделать тот шаг, который казался ему окончательным. Когда же Марк в телефонном разговоре попытался уточнить его замечания и опасения, то добился только раздраженного окрика: «Перестаньте мне надоедать! Я пока еще не выжил из ума. Когда придет время, я сделаю свой выбор».

Беспокойство Марка усилилось, когда за несколько недель до Рождества он обнаружил, что на телефоне в Особняке появился автоответчик, словно и без того замкнутый Джеймс решил теперь оградить себя от любых вторжений. Письма, на которые он прежде отвечал сразу же по получении, лежали без ответа в течение нескольких дней. В тех немногих случаях, когда Джеймс все-таки решал ответить на звонки Марка, его голос звучал глухо и безразлично, так, словно судьба имущества Локайер-Фоксов больше его не интересовала. Отсутствие интереса полковник объяснял усталостью. Кроме того, он посетовал, что его мучает бессонница. Раз или два Марк спросил, не слишком ли он подавлен последними событиями, но реакцией на вопрос Анкертона была чуть ли не смертельная обида.

— Со мной все в полном порядке, особенно с моей психикой! — отвечал Джеймс, однако в тоне его слышалось возбуждение, заставляющее думать, что именно психологических проблем он и боится.

Конечно, Марк их тоже боялся, поэтому так настаивал на визите. Он охарактеризовал симптомы Джеймса одному своему другу-врачу в Лондоне, и тот сказал, что они очень похожи на симптомы либо сильнейшей депрессии, либо посттравматического стресса. Нормальная реакция на невыносимую ситуацию: избегание социальных контактов, нежелание принять на себя ответственность, постоянное беспокойство, бессонница, переживания из-за своей неспособности справиться с проблемами, в общем, состояние тревоги и напряжения, и точка! «Сам подумай, — говорил Марку друг. — Любой человек в таком возрасте впал бы в депрессию и страдал бы от одиночества, если бы у него умерла жена, а если его к тому же подозревают в убийстве и даже допрашивали… Мы имеем дело с отсроченными последствиями сильного шока. А была ли у бедняги возможность просто по-человечески погоревать?»

Марк приехал накануне Рождества, вооружившись оптимизмом и небольшими дозами антидепрессантов для поднятия настроения. Он готовился встретить человека, погруженного в печаль, но именно печали он и не нашел. Разговоры об Алисе вызвали у Джеймса только раздражение.

Во время беседы у него вырвалось:

— Она мертва. Зачем пытаться воскрешать умерших?

В другой раз полковник сказал:

— Ей бы следовало самой разобраться со своим имуществом. Зачем было оставлять эту обузу мне? Чистейшей воды трусость. Ну дали мы Лео шанс, а что толку?

Вопрос о Генри, престарелом псе Алисы, вызвал столь же резкий ответ:

— Умер от старости. К счастью для него. Все рыскал по дому, пытался ее найти.

К празднику Марк привез с собой корзину с продуктами от «Хэрродс». Его друг врач предупредил, что люди в состоянии депрессии почти ничего не едят. Он понял, насколько прав был его знакомый, когда открыл холодильник, чтобы положить туда фазана, гусиную печенку и шампанское. Неудивительно, что старик так потерял в весе, думал он, рассматривая пустые полки. Морозильная установка в буфетной была полна мясом и замороженными овощами; судя по толстому слою намерзшего льда, большую часть продуктов положила еще Алиса. Заявив, что ему нужны хлеб, картофель и молочные продукты, Марк поехал в магазин «Теско» в Дорчестере, стараясь успеть, пока он не закрылся на праздники, и запасся всем необходимым: моющим средством, отбеливателем, шампунем, мылом и бритвенными принадлежностями.

За работу он принялся с энтузиазмом. Вначале отскребал, мыл и дезинфицировал все на кухне, вычистил выложенный плитами пол. Джеймс следовал за ним по пятам, подобно раздраженной осе, запирая двери тех комнат, которые он хотел сохранить от вторжения Марка. На все вопросы старик отвечал уклончиво. Приходит ли Вера Доусон убирать в Особняке? «Она выжила из ума и ленива». Когда он в последний раз по-настоящему обедал? «Последнее время я трачу не слишком много энергии». Присматривают ли за ним соседи? «Я предпочитаю одиночество». Почему он не отвечал на письма? «Крайне утомительно ходить до почтового ящика». Не думал ли он найти замену Генри, чтобы иметь предлог для прогулок? «От животных только одни хлопоты». Не одиноко ли жить в таком большом доме? Молчание.

С регулярными промежутками в библиотеке звонил телефон. Джеймс не обращал на звонки ни малейшего внимания, хотя тихое жужжание голосов, оставлявших сообщения, доносилось и сквозь запертую дверь. Марк обратил внимание, что второй аппарат, стоявший в гостиной, отключен; когда он попытался его включить, старик решительно его остановил.

— Я пока еще не слепой и не идиот, Марк, — сказал он резко, — и мне бы хотелось, чтобы вы прекратили обращаться со мной, как с жертвой болезни Альцгеймера. Разве я прихожу к вам в дом и начинаю наводить в нем свои порядки? Конечно, нет. Мне никогда бы в голову не пришло подобное хамство. Поэтому я прошу вас вести себя в моем доме подобающим образом.

Марк почувствовал, что с ним разговаривает тот полковник, которого он когда-то знал, и сразу же откликнулся на требование.

— Я бы не стал нарушать заведенный вами порядок, если бы понимал, что происходит, — сказал он, указывая большим пальцем в библиотеку. — Почему вы не отвечаете на телефонные звонки?

— Не хочу.

— Но это могут быть важные звонки.

Джеймс отрицательно покачал головой.

— У меня создалось впечатление, что звонит один и тот же человек… А люди звонят так часто только тогда, когда хотят сообщить нечто срочное, — возразил Марк, выгребая золу из камина. — По крайней мере позвольте мне убедиться, что звонят не мне. Я на всякий случай оставил ваш номер телефона родителям.

Лицо полковника покраснело от гнева.

— Вы слишком много себе позволяете, Марк. Должен ли я напоминать вам, что вас сюда никто не приглашал?

Молодой человек разжег огонь в камине.

— Я беспокоился за вас, — сказал он спокойно. — И теперь, находясь здесь, беспокоюсь еще сильнее. Конечно, вы можете считать меня навязчивым наглецом, Джеймс, но зачем же грубить? Я с удовольствием перееду в гостиницу — после того как удостоверюсь, что у вас здесь все в порядке. Ради Бога, скажите, Вера убирает в доме? Когда вы в последний раз топили камин? Вы что, тоже хотите умереть от переохлаждения, как и Алиса?

Все замечания были встречены гробовым молчанием, и Марк повернул голову, чтобы посмотреть, как полковник реагирует на его слова.

— О Боже! — Заметив в глазах старика слезы, он встал и сочувственно коснулся руки Джеймса. — Послушайте, любому рано или поздно приходится переживать депрессию. Здесь нечего стыдиться. Может, вам стоит побеседовать с врачом? Есть масса способов преодолеть это состояние… Я привез вам несколько брошюр, и везде говорится, что самое бессмысленное — пытаться одолеть депрессию молча.

Джеймс отдернул руку.

— Вы так настойчиво пытаетесь убедить меня, что я психически нездоров, — пробормотал полковник. — Зачем? Вы что, говорили с Лео?

— Нет, — удивленно произнес Марк. — Последний раз я беседовал с ним еще до похорон. — Он в недоумении покачал головой. — Какая разница, говорил я с ним или нет? Вас все равно нельзя признать недееспособным только на основании депрессии… Но даже если бы такой вердикт и был вынесен, все полномочия поверенного и распорядителя имуществом принадлежат мне. Лео получит права опекуна лишь в том случае, если вы отмените мои полномочия и передадите их ему. Вас это беспокоит?

Странный смешок как будто застрял в горле у Джеймса.

— Уже вряд ли беспокоит, — ответил он резко и опустился в кресло, погрузившись в мрачное молчание.

Тяжело вздохнув и смирившись с невозможным характером старика, Марк присел на корточки и снова занялся разведением огня в камине. До самой смерти Алисы жизнь в доме шла как часы. Марк провел в Дорсете пару выходных, «изучая» собственность Локайер-Фоксов. Ему тогда показалось, что он нашел свой главный шанс в жизни. Приличное состояние, хорошо размещенное, богатые клиенты, к тому же без особых претензий. И главное, люди, которые ему по-настоящему нравились, честные и достойные. Даже после смерти Алисы его привязанность к Джеймсу сохранялась и была довольно сильна. На протяжении всего допроса он находился рядом с полковником. У Марка было такое чувство, что он узнал его даже лучше, чем собственного отца.

И вот теперь между ними пролегла пропасть. Он не имел представления, спит ли полковник, расстелив, как подобает, постель. Складывалось впечатление, что скорее всего нет. Впрочем, вмешиваться в подобные, совсем уж интимные стороны жизни старика Марк не собирался. Как-то раньше он останавливался в Голубой комнате, где стены были увешаны фотографиями, сохранившимися с XIX столетия, а полки уставлены семейными дневниками и папками в кожаных переплетах с юридическими документами, связанными с ловлей омаров, которая процветала в Шенстед-Вэлли при прадеде Джеймса.

— Эта комната как будто специально для вас устроена, — сказала Алиса Марку во время его первого приезда. — Два ваших любимых предмета — история и юриспруденция. Дневники старые и пыльные, дорогой мой, но их стоит почитать.

Смерть Алисы очень сильно расстроила Марка еще и потому, что у него тоже не было ни времени, ни возможности по-настоящему погоревать о ней. Вокруг ее смерти возникло такое нагромождение всяких домыслов и крайне неприятных последствий — некоторые из них касались его лично, — что он, чтобы со всем этим справиться, ушел в холодное молчание. Алиса нравилась Марку по целому ряду причин: из-за доброты, чувства юмора, щедрости и совершенно искреннего интереса к нему как к человеку, а не только как к юристу. По-настоящему Марк так и не смог понять одного — пропасти, разделявшей Алису и ее детей.

Алиса вспоминала разнообразные грехи Лео, заключавшиеся как в совершении недопустимого, так и в несовершении необходимого.

— Он постоянно воровал у нас, — призналась она как-то, — самые разные вещи, на которые мы не обращали особого внимания… Большая часть из них представляла значительную ценность. Джеймс страшно разозлился, когда обнаружил пропажу. И поначалу обвинил Веру… Это повлекло за собой массу неприятного.

Она замолчала, мрачно задумавшись.

— И что же случилось?

— О, ничего особенного, — ответила Алиса со вздохом. — Лео признался в кражах. Наше отношение к происшедшему рассмешило его. «Разве такая дура, как Вера, способна понять, что имеет цену, а что нет?» — сказал он. Бедная женщина. Думаю, Боб избил ее, испугавшись, что они могут потерять жилье. Ужасно… ужасно… С тех пор она стала воспринимать нас как настоящих деспотов.

— Я думал, что Лео хорошо относился к Вере. Разве она не присматривала за ним и Элизабет, когда вы были в отъезде?

— Вряд ли он питал к ней теплые чувства. Откровенно говоря, он не питает теплых чувств ни к кому, кроме, возможно, Элизабет. Вера, конечно, обожала его… называла своим «голубоглазым малышом» и позволяла обманывать себя на каждом шагу.

— А у нее что, своих детей не было?

Алиса отрицательно покачала головой:

— Лео заменил ей сына. Она из кожи вон лезла, защищая его… что впоследствии принесло очень дурные плоды.

— Какие?

— Он начал использовать ее против нас.

— А как он тратил деньги?

— Самым банальным образом. Проигрывал.

В другой раз Алиса рассказала Марку следующее:

— Лео был очень умным ребенком. В одиннадцать лет его ай-кью составлял 145 баллов. Не знаю, от кого он это унаследовал — у нас с Джеймсом результаты были всегда более чем средние, — но его способности с самого начала стали вызывать массу проблем. У Лео возникло убеждение, что ему может сойти с рук буквально все, в особенности же после того, как он обнаружил в себе умение манипулировать людьми. Конечно, мы постоянно задавались вопросом, где мы ошиблись в воспитании. Джеймс винит себя за то, что не наказывал его. Я нахожу исток многих проблем в том, что мы так часто уезжали за границу и полностью полагались на воздействие школы. — Алиса снова покачала головой. — Теперь я думаю, что истина гораздо проще. Ленивая голова, как говорили в старину, — мастерская дьявола. А Лео никогда не любил трудиться.

Об Элизабет она сказала:

— О, она всегда существовала как бы в тени Лео. И естественно, отчаянно пыталась добиться нашего внимания, бедняжка. Она боготворила отца; когда он надевал форму, у нее начиналась истерика, ведь это почти всегда предвещало расставание. Помню, как однажды, ей было лет восемь или девять, Элизабет отрезала штанины у его армейских брюк. Отец страшно разозлился, а она кричала и вопила, приговаривая: «Заслужил, заслужил!..» Когда я спросила ее почему, она ответила, что не выносит его вида в форме. — Алиса сокрушенно покачала головой. — У нее был очень сложный переходный возраст. Джеймс винит Лео за то, что тот познакомил ее со своими друзьями… а я виню наши частые отлучки. К восемнадцати годам Элизабет стала совершенно неуправляемой. Мы сняли для дочери квартиру и поселили ее там с подругами, но бóльшая часть того, что нам говорили о ее образе жизни, была ложью.

В чувствах Алисы ощущалась какая-то двойственность.

— Невозможно перестать любить собственных детей, — сказала она Марку. — Всегда продолжаешь надеяться, что наступит момент — и они переменятся к лучшему. Но проблема состоит в том, что на каком-то достаточно раннем этапе своей жизни они окончательно отказались от тех ценностей, которые мы пытались им привить, и сочли, что мир обязан предоставлять им абсолютно все, по первому же их желанию. Подобное отношение в конечном итоге ведет к постоянной обиде, постепенно перерастающей в ненависть. Дети думают, что у них жестокий и мстительный отец, который не желает снабжать их деньгами, но им не приходит и не может прийти в голову гораздо более простое объяснение — они слишком часто ходили к колодцу и вычерпали всю воду.

Когда огонь стал разгораться, Марк немного отодвинулся от камина. В его собственном отношении к Лео и Элизабет не было никакой двойственности. Он просто их ненавидел. Они не только «слишком часто ходили к колодцу», они прорыли целые каналы эмоционального шантажа, основанные на уроне семейной чести, чувстве родительской вины. Марк считал Лео не более чем психопатом с патологическим пристрастием к игре, а Элизабет — алкоголичкой и нимфоманкой. Не видел он и никаких «смягчающих обстоятельств». Судьба дала им множество преимуществ, а они ни одним не сумели воспользоваться.

Алиса, разрывавшаяся между материнской любовью и чувством вины из-за своих промахов, в течение многих лет была игрушкой в руках детей. Для нее Лео всегда оставался тем же голубоглазым мальчишкой, которого обожала Вера, и все попытки Джеймса более жестко воздействовать на сына наталкивались на мольбы «дать ему шанс». Неудивительно, что Элизабет так отчаянно пыталась привлечь к себе внимание родителей. Неудивительно также, что она не могла в течение более или менее длительного времени поддерживать отношения с людьми. Личность Лео безраздельно царила в их семействе. Перемены в его настроении служили причиной как семейных ссор, так и семейного мира. Никогда никому ни при каких обстоятельствах не дозволялось забывать о его существовании. Когда Лео хотелось, он мог очаровать любого. Пребывая в дурном расположении духа, он превращал жизнь окружающих в истинный ад. В том числе и жизнь Марка…

Ход мыслей нарушил телефонный звонок. Марк взглянул на Джеймса и увидел, что полковник внимательно смотрит на него.

— Возьмите трубку, — сказал Джеймс, протягивая ему ключи. — Возможно, они перестанут звонить, если увидят вас в библиотеке.

— Кто они?

Полковник устало покачал головой:

— Скорее всего им уже известно о вашем присутствии здесь.

*
— Алло?

Никакого ответа.

— Алло? Алло?..

На другом конце линии полное молчание.

Что такое, черт возьми?..

Автоответчик у полковника был старый, в нем еще использовались пленки. Сбоку мерцала лампочка, сообщавшая о наличии сообщений. Рядом горела цифра «5». Миниатюрные коробочки с пленками лежали за автоответчиком. Достаточно было беглого просмотра, чтобы понять, что здесь велись регулярные записи и ничего не стиралось. Марк нажал на кнопку «новые сообщения» и стал ждать, пока перемотается пленка.

Прозвучали два щелчка, и в микрофоне зазвучал женский голос:

— Недолго вам осталось притворяться невинным… ваш адвокат рано или поздно услышит эти сообщения. Вы думаете, что если будете нас игнорировать, то мы уйдем… но мы не уйдем. Мистер Анкертон знает о ребенке? Он знает о том, что существует живое доказательство содеянного вами? И как вы думаете, на кого она похожа?.. На вас? Или на свою мать? Ведь с помощью анализа ДНК так легко все установить… Достаточно одного-единственного волоска, чтобы доказать, что вы лжец и убийца. Почему вы не сообщили полиции, что за день до своей смерти Алиса ездила в Лондон, чтобы побеседовать с Элизабет? Почему не признались, что она назвала вас безумцем, когда Элизабет рассказала ей всю правду?.. Потому что вы ударили ее? Потому что убили?.. Как вы думаете, что должна была чувствовать ваша бедная жена, узнав, что ее единственная внучка одновременно является и вашей дочерью?..

*
После услышанного Марк вынужден был остаться. Каким-то странно-зловещим образом они поменялись ролями. Теперь Джеймс успокаивал его. Он надеется, что Марк понимает: все это — ложь. Джеймс, конечно, не стал бы сохранять пленки, если бы записанное на них было правдой и он действительно виноват. Шантаж начался в ноябре, по два или три звонка в день с обвинениями в самых тяжких нравственных преступлениях. В последнее время звонки участились. Порой телефон звонил всю ночь напролет, и Джеймс практически не смыкал глаз.

Последнее, несомненно, было правдой. Даже несмотря на то, что звонок был приглушен закрытой дверью в библиотеку, а телефоны в других комнатах отключены, Марк никак не мог уснуть в напряженном ожидании отдаленного дребезжания. И всякий раз, когда оно действительно раздавалось, Марк чувствовал облегчение. Он говорил себе, что теперь у него есть по крайней мере еще час до следующего звонка и можно хоть немного отдохнуть, но вместо этого опять пускался в запутанные логические сопоставления. Если все то, что записано на пленке, неправда, почему тогда так напутан Джеймс? Почему он сразу не рассказал обо всем? И как — да и почему? — он с такой покорностью выносит подобный шантаж?

По запаху трубочного табака Марк понимал, что Джеймс не спит. Он порывался встать и побеседовать с ним, однако мысли путались, и Марк понимал, что ничего хорошего из такого обсуждения не выйдет. Спустя некоторое время другой вопрос начал мучить Марка с не меньшей силой: каким образом чувствуется запах табака, если комната Джеймса в другом конце дома? Любопытство заставило Марка встать и подойти к окну, верхняя створка которого была открыта. Он обнаружил с удивлением, что старик, закутавшись в теплое пальто, сидит на той самой террасе, где умерла Алиса.

Рождественским утром Джеймс ни словом не упомянул о своем ночном бдении. Напротив, он постарался привести себя в порядок, приняв ванну, побрившись и переодевшись в чистую одежду, так, словно пытался тем самым убедить Марка, что всю ночь проспал крепким и здоровым сном. Полковник как будто признал справедливость замечаний Марка, что способность — или неспособность — заботиться о себе служит объективным свидетельством психического здоровья или нездоровья. Он не стал возражать, когда Марк настоял на прослушивании записей. Соглашаясь, Джеймс заметил, что он и сохранял их специально для того, чтобы Марк мог их прослушать, и тут же напомнил: мол, все, что он услышит, — сплошная ложь.

Проблема заключалась в том, что Марк понимал: многое из того, что записано на пленках, вовсе не ложь. Постоянно повторялись различные подробности, совершенно правдивые. Поездка Алисы в Лондон за день до смерти… постоянные упоминания о том, как Элизабет не нравился вид ее отца в форме… негодование Джеймса по поводу того, что вовремя не сделали аборт и ребенка пришлось отдать на удочерение… уверенность Прю Уэлдон в том, что она слышала, как Алиса обвиняла Джеймса, что он разбил жизнь их дочери… бесспорный факт, что у Элизабет нездоровая психика… намек на то, что если внучку найдут, то все увидят, насколько она похожа на Джеймса…

Один из голосов на пленке был замаскирован с помощью специального электронного устройства. Он производил наиболее устрашающее впечатление и, казалось, принадлежал наиболее информированному человеку. Сам собой напрашивался вывод, что это голос Лео. В его рассказе было слишком много интимных подробностей — к примеру, описание спальни Элизабет, когда она была еще ребенком, — чтобы о подобном узнал посторонний человек. Он упоминал о ее любимой игрушке, мишке, которого звали Ринго, по имени знаменитого ударника из «Битлз», и которого она до сих пор хранила в своем лондонском доме; о постерах с Марком Воланом и «Ти-Рекс» у нее на стенах; о голубом покрывале у нее на кровати (покрывало уже давно перенесли в другую пустующую комнату)…

Марк понимал: если он просто начнет расспрашивать Джеймса, у того, несомненно, возникнет впечатление, что Марк заподозрил его в инцесте. Даже заверения полковника, сделанные в самом начале, мол, звонки — очевидный шантаж, сопровождались оговоркой, что он не может понять, в чем состоит цель шантажистов. Если за всем этим стоит Лео, чего он добивается? Если он хочет получить что-то конкретное, почему не предъявляет требований? Зачем вовлекать чужих людей? Кто та женщина, которой так много известно? Каким образом кто-то, не имеющий никакого отношения к семье, мог знать массу мельчайших подробностей о жизни Локайер-Фоксов?

Объяснения полковника выглядели неубедительно, и давал он их весьма неуверенно. Подозрения Марка еще более укрепились, когда Джеймс решительно выступил против вызова полиции: ему якобы не хотелось, чтобы пресса занялась воскрешением событий, окружавших кончину Алисы. Вообще его странным образом преследовала идея воскрешения. Он не хотел, чтобы Марк воскрешал «проклятого мишку» Элизабет в ходе споров по поводу удочерения. Ему не хотелось воскрешения фактов воровства Лео. Все это давно ушло в прошлое и не имеет никакого отношения к нынешней кампании шантажа. Да, конечно, ему известно, почему подобные вещи происходят. Окаянные бабы, чьи имена упоминаются в записи — Прю Уэлдон и Элеонора Бартлетт, — попросту хотят, чтобы он признался в убийстве Алисы.

— Признался?.. — Марк старался, чтобы его голос звучал возможно спокойнее. — По крайней мере в одном они правы: все подобные обвинения могут быть легко опровергнуты с помощью теста ДНК. Возможно, самой лучшей стратегией в данном вопросе будет еще раз тактично обратиться к капитану Смит. И если она пойдет нам навстречу, можно будет без всяких опасений нести пленки в полицию. Какова бы ни была причина бесконечных звонков, они должны расцениваться как шантаж и запугивание.

Джеймс какое-то мгновение выдерживал взгляд Марка, затем опустил голову.

— Я не вижу тактичного способа выполнить то, что вы предлагаете. Я не дурак, знаете ли, и уже обдумывал подобный вариант.

«Зачем ему нужно столь утомительно и навязчиво пытаться доказать, что он сохранил здравый рассудок?» — подумал Марк.

— Нам вообще нет необходимости вовлекать в это дело капитана Смит, — сказал он. — Я могу попросить ее мать, чтобы она взяла в спальне волос Нэнси. Совсем нетрудно найти что-то такое, что подойдет для проведения теста. Такое действие будет вполне законным, Джеймс… по крайней мере в данный момент. Через Интернет найти компании, специализирующиеся на проведении анализа ДНК в случае необходимости установления отцовства…

— Нет!

— В сложившихся обстоятельствах я не могу посоветовать вам ничего другого. Либо последуйте моему совету, либо обратитесь в полицию. Пожалуй, в качестве временного выхода следовало бы сменить номер телефона… Но если за всем этим стоит Лео, он очень скоро узнает и новый номер. В любом случае нельзя оставлять все так, как есть. Вы не выдержите еще одного месяца подобных мук и умрете от нервного истощения. Повсюду начнут распространяться сплетни. Вас будут безнаказанно обливать грязью, если вы открыто не выступите против обвинений.

Джеймс выдвинул ящик стола и вытащил оттуда папку.

— Прочтите, — сказал он, — а потом попытайтесь объяснить мне, какое право я имею превращать ее жизнь в ад. Во всем этом деле по крайней мере одно совершенно ясно. Марк, она не должна отвечать за того человека, который стал ее отцом.

«Дорогой капитан Смит,

мой поверенный сообщил мне, что в том случае, если я попытаюсь связаться с вами, вы подадите в суд…»

Час спустя, сказав Джеймсу, что ему необходимо немного прогуляться, чтобы привести мысли в порядок, Марк пересек огород и направился к Мэнор-Лодж. Но если он ожидал что-либо узнать от Веры Доусон, то глубоко заблуждался. Более того, Марк был потрясен, до какой степени деградировали ее мыслительные способности с августа. Вера не впустила его в дом, а держала у двери и, шамкая старческим ртом, постоянно твердила что-то о несправедливостях по отношению к ней. Теперь Марка значительно меньше удивляли беспорядок и запустение, в которых пребывал Особняк. Он спросил ее о Бобе.

— Ушел.

— А вы знаете куда? Может, он в саду?

В слезящихся глазах сверкнула довольная улыбка.

— Сказал, что его не будет восемь часов. Значит, пошел на рыбалку.

— На рыбалку? На Рождество?

Улыбка исчезла.

— Ему лишь бы со мной время не проводить. Я хороша только для работы. «Иди и убирай там у полковника», — приказывает мне, а я ведь иногда утром и с постели-то встать не могу.

Марк попытался улыбнуться.

— Не могли бы вы передать Бобу, чтобы он зашел в Особняк? Есть разговор. Если сможет, пусть заглянет сегодня вечером, а если нет, то завтра. Позвольте я напишу ему записку, чтобы вы не забыли.

Она подозрительно прищурилась:

— У меня с памятью все в порядке. И с мозгами тоже.

Она почти буквально повторяла слова Джеймса.

— Извините, я просто подумал, что так будет удобнее.

— А о чем это вы хотите с ним говорить?

— Да ни о чем особенном. Просто поболтать.

— И не смейте перемывать мне кости! — злобно прошипела Вера. — У меня такие же права, как и у всех других людей. Не я крала кольца госпожи. А украл кольца ихний сын. И скажите обо всем полковнику. Слышите? Пусть знает! Проклятый старый подонок. Он и убил ее.

Она захлопнула дверь перед носом у Марка.

Глава 7

Поселок Шенстед

Второй день Рождества, 2001 г.


После нескольких бесполезных попыток дозвониться до своего адвоката — автоответчик в офисе сообщал, что в адвокатской конторе выходные до 2 января, — Дик сжал зубы и набрал номер особняка «Шенстед». Если у кого и будет сегодня связь с адвокатом, так это у Джеймса Локайер-Фокса. Если верить Прю, жене Дика, старик находился под постоянной угрозой ареста. «Вот увидишь, — не уставая, твердила она, — пройдет немного времени, и полиция будет вынуждена принять меры». Впрочем, даже не вдаваясь в бабьи сплетни, можно было сказать наверняка, что так как полковник является вторым, помимо Дика, владельцем недвижимости, граничащей с Рощей, рано или поздно он обязательно окажется вовлечен в разбирательство. Так что ему следует узнать о случившемся как можно раньше, подумал Дик. Тем не менее Дику звонить полковнику не очень-то хотелось.

Дело в том, что обитатели Шенстедской фермы не общались с Локайер-Фоксом с тех самых пор, как Прю сообщила полицейским, что слышала звуки ссоры в Особняке вечером накануне смерти Алисы. Прю всегда подчеркивала, что, мол, сама судьба пробудила в ней любовь к подслушиванию, дабы со временем она смогла послужить благому делу. А кроме того, у Прю ни разу за три года не возникло желания, выгуливая вечером собак, отправиться с ними в Рощу. Почему же подобное желание взбрело ей в голову в ту ночь? Прю гостила удочери в Борнмуте, и, когда она возвращалась домой, один из лабрадоров начал выть. К тому времени, когда она достигла Рощи, волнение собаки достигло кульминации. Прю свернула на грунтовую дорогу и выпустила обеих собак.

Собаки должны были бы сделать свое дело и вернуться, но пес, словно забыв о причине своей отлучки, взял след и исчез в лесу. Прю подумала, что ни при каких обстоятельствах не отправится на поиски собаки без фонарика, и потому стала рыться в бардачке в поисках собачьего свистка. Когда она выпрямилась, то услышала звуки ссоры, они доносились откуда-то слева. Поначалу Прю предположила, что причиной происходящего стала ее непослушная псина, однако, прислушавшись, поняла, что один из голосов принадлежит Алисе Локайер-Фокс, и из любопытства решила пока не свистеть.

К семейству Локайер-Фокс Прю относилась весьма своеобразно. Струнка тщеславия и снобизма всегда вызывала в ней желание сделаться постоянным гостем в Особняке, числить Локайер-Фоксов среди ближайших друзей, иногда в разговоре как бы невзначай упоминая их имя. То, что со времени их приезда в Шенстед три года назад ее с Диком пригласили в Особняк лишь однажды — причем для весьма формального знакомства, — крайне раздражало Прю, тем более что ее ответные приглашения к обеду вежливо отклонялись. Дик не видел особых причин для недовольства. Они не большие любители светского общения, если уж хочется, сходи и поболтай с ними на кухне. Все остальные в округе так и поступают.

Прю, собственно, так и поступила, несколько раз навестила Алису, но натолкнулась на довольно прохладное отношение — хозяйка Особняка дала ей понять, что у нее есть гораздо более важные дела, чем заниматься кухонными сплетнями. После этого все их общение сводилось к краткому обмену приветствиями при случайной встрече на дороге и к внезапным появлениям Алисы на кухне у Прю с просьбой пожертвовать что-нибудь в один из ее многочисленных благотворительных фондов. В глубине души Прю не сомневалась, что Алиса и Джеймс смотрят на нее свысока, и была совсем не против покопаться в грязном белье соседей — вдруг найдется что-то такое, что даст ей определенное преимущество над заносчивыми снобами?

Ходил слух — в основном его распространяла Элеонора Бартлетт, — что Локайер-Фоксы, несмотря на сдержанность, которую они демонстрировали на публике, наедине отличаются крайне горячим темпераментом. Прю никогда никаких свидетельств этого не видела, однако считала подозрения Элеоноры вполне вероятными. Джеймс производил впечатление человека, неспособного на демонстрацию сколько-нибудь сильных эмоций, а по своему опыту Прю знала, что подобное жесткое подавление своих чувств рано или поздно приводит к взрыву. Распространялись и сплетни о каких-то семейных тайнах, в основном связанные с дурной репутацией Элизабет как дамочки, помешанной на сексе. Локайер-Фоксы хранили по поводу этого столь же суровое молчание, как и по поводу всего остального.

Прю подобная сдержанность казалась неестественной, и она часто приставала к Дику с просьбой что-нибудь разведать. «Фермеры-арендаторы должны что-то знать о тайнах хозяев их земли, — говорила она. — Почему ты не спросишь их, в чем состоят пресловутые секреты Локайер-Фоксов? Люди говорят, что сын у них — вор и игрок, а дочь практически ничего не получила в ходе бракоразводного процесса из-за бесчисленных измен мужу». Дик был настоящим мужчиной, и подобные бабьи пересуды его не интересовали, потому он советовал Прю: «Держи язык за зубами, не то прослывешь сплетницей». Кроме того, заметил Дик, поселок слишком маленький, чтобы в нем можно было безнаказанно заводить врагов, особенно в лице самых старых его обитателей.

И вот теперь, услышав оглашающий ночной воздух голос Алисы, Прю с восторгом повернула голову в ту сторону, откуда он доносился. Некоторые слова уносил ветер, но в целом смысл разговора был вполне ясен.

— Нет, Джеймс… я не стану больше с этим мириться!.. Ты погубил Элизабет… Какая жестокость! Отвратительно… поступила по-своему… давно бы пойти к врачу…

Прю приложила ладонь к уху, чтобы лучше расслышать мужской голос. Даже если бы Алиса не произнесла имени «Джеймс», Прю в любом случае безошибочно определила бы, кому принадлежит этот суховато-монотонный баритон. К сожалению, она не смогла расслышать ни одного слова, из чего заключила, что полковник стоит, отвернувшись в противоположную сторону.

— …деньги — мои… не может быть и речи о том, чтобы уступить… лучше умру, чем отдам их тебе… о, ради Бога… Нет, не надо! Пожалуйста… НЕ НАДО!

Последние слова были самым настоящим воплем, за которым последовал звук удара и хриплый возглас Джеймса:

— Сучка!

Встревоженная, Прю сделала шаг вперед, уже подумывая о том, не обратиться ли к кому-нибудь за помощью, но тут снова раздался голос Алисы:

— Ты сошел с ума… Я никогда не прощу тебе… Мне давно следовало от тебя избавиться.

Прошла еще секунда или две, и Прю услышала стук захлопывающейся двери.

Миновали еще целых пять минут, прежде чем Прю осмелилась поднести свисток к губам и позвать своих лабрадоров. Свистки рекламировались как тихие и не раздражающие человеческий слух, но таковыми, естественно, не являлись. Любопытство Прю сменилось смущением, когда она представила себе тот стыд, который может испытать Алиса, узнав, что ее унизительную беседу с супругом услышали. С удивлением Прю много раз возвращалась к мысли о том, какой же жуткий человек этот Джеймс! Как можно быть «святее папы римского» на людях — и таким чудовищем в семейном кругу?!

Загоняя собак в машину, Прю размышляла об услышанном, пытаясь домыслить то, что ей не удалось уловить. К тому времени, когда она добралась до дома и обнаружила, что Дик уже спит, суть спора между Локайер-Фоксами предстала ей во всей своей жуткой полноте. И потому, когда на следующее утро Дик вернулся из поселка с новостями о смерти Алисы и о допросе Джеймса полицией по поводу пятен крови, обнаруженных рядом с телом покойной, Прю была потрясена, но совсем не удивлена.

— Я во всем виновата, — проговорила она с болью в голосе и поведала мужу, свидетельницей какой сцены стала. — Они спорили по поводу денег. Она сказала, что он сошел с ума и что ему нужна консультация врача, поэтому он назвал ее сучкой и ударил. Мне следовало как-то ей помочь, Дик. Почему я ничего не сделала?

Дик пришел в ужас:

— Ты уверена, что слышала именно их? Может, это был кто-то из жильцов арендуемых коттеджей?

— Разумеется, уверена! Я отчетливо слышала почти все ее слова, и один раз она прямо назвала его Джеймсом. Правда, из того, что он говорил, я поняла только слово «сучка», но я не могла ошибиться, говорил именно он. Как ты думаешь, что мне делать?

— Позвонить в полицию, — ответил Дик уныло. — Что еще ты можешь сделать?

Вердикт коронера и тот факт, что Джеймс оставался на свободе, стали благоприятной почвой для распространения всякого рода пересудов. Одни из них, такие, например, как рассуждения насчет существования неких ядов, следы которых невозможно установить, членства в масонской ложе, даже участия в магических жертвоприношениях животных с Джеймсом в роли главного черного мага, Дик с ходу отверг как совершенно абсурдные. Все остальное — нежелание старика покидать Особняк и территорию вокруг него; мгновенное исчезновение Джеймса, когда Дику однажды случилось заметить его у ворот; холодное обращение с полковником его же собственных детей на похоронах Алисы; подчеркнутое нежелание поддерживать в дальнейшем благотворительные фонды жены, отказ от друзей и грубое поведение со всеми доброжелателями, приходившими к Джеймсу с соболезнованиями, — все это, по мнению Дика, являлось свидетельством психического расстройства, о котором говорила Алиса во время подслушанной Прю ссоры.

*
На звонок Дика ответили после второго гудка.

— Особняк «Шенстед».

— Джеймс? Это Дик Уэлдон. — Мгновение он ждал ответа, однако в на другом конце провода молчали. — Послушайте… э-э… дело непростое… я не стал бы вам звонить, если бы не срочность. Я понимаю, что во второй день Рождества нужно думать совсем о другом, однако у нас в Роще обнаружилась весьма серьезная проблема. Я звонил в полицию, а они перекинули ответственность на местные власти, на какую-то дамочку по имени Салли Мейси. Я беседовал с ней; она заявила, что примет меры только в том случае, если мы назовем ей имя землевладельца. Я ей, конечно, ответил, что там нет никакого владельца… и, естественно, поступил очень глупо, теперь-то я понимаю… В такой ситуации нам нужен адвокат, а у моего долгие рождественские каникулы… Учтите, для вас это вот-вот станет не меньшей проблемой, чем для меня, — подонки разбили лагерь практически на вашем пороге… — Он запнулся, немного озадаченный тишиной в трубке. — Я подумал, что удастся воспользоваться услугами вашего адвоката…

— Вы говорите не с Джеймсом, мистер Уэлдон. Я, конечно, могу пригласить его к телефону, если желаете, но у меня сложилось впечатление, что вам нужен именно я, а не он. Меня зовут Марк Анкертон. Я поверенный Джеймса.

Дик немного растерялся:

— Извините. Я не знал.

— Понимаю. Иногда очень легко перепутать голоса… — короткая пауза, — слова тоже, в особенности когда они толкуются вне контекста.

Это был ироничный намек на Прю, но Дик его не понял. Он стоял, уставившись на стену, вспоминая странно знакомый голос бродяги в лесу и в который уже раз пытаясь установить, кому он принадлежит.

— Вам следовало бы представиться, — сказал он как-то невпопад.

— Я бы хотел узнать, чего вы хотите, прежде чем беспокоить Джеймса. К сожалению, в последнее время не многие звонки в Особняк отличаются вежливостью, как ваш, мистер Уэлдон. Обычной формой обращения стало «ты, подонок, убийца» или что-то подобное.

Дик был потрясен:

— Но кто может так поступать?

— Если вас интересует, я готов предоставить вам список телефонов. Должен сказать, ваш номер фигурирует в этом списке довольно регулярно.

— Ерунда какая-то! — запротестовал Дик. — Я несколько месяцев не звонил Джеймсу.

— В таком случае разберитесь с телефонной компанией, — спокойно ответил Марк. — В десяти случаях служба «1471» дала в числе звонивших ваш номер. Все звонки записаны. Правда, звонивший с вашего телефона ничего не говорил, — голос адвоката сделался еще суше, — однако как-то очень неприятно дышал в трубку. В полиции скажут, что звонки от вас относятся к числу так называемых звонков, сопровождающихся страстным дыханием. Признаться, мне не совсем понятен их сексуальный элемент, так как адресат — восьмидесятилетний мужчина. Последний звонок имел место в канун Рождества. Надеюсь, вы понимаете, что звонки с угрозами и оскорблениями могут рассматриваться как уголовное преступление.

Боже! Кто же мог оказаться таким идиотом?! Неужели Прю?

— Вы упомянули о какой-то проблеме в Роще, — продолжал Марк, не дождавшись ответа. — Боюсь, я недостаточно внимательно вас слушал. Не могли бы вы повторить ваш рассказ? Когда я разберусь, в чем суть проблемы, обязательно сообщу о ней Джеймсу… хотя и не могу гарантировать, что он вам ответит.

Дик был человеком прямым и честным, и его ужасала мысль о том, что Прю способна звонить полковнику и тяжело дышать в трубку.

— Джеймса это не оставит равнодушным, — сказал он. — На расстоянии примерно двухсот ярдов от террасы Особняка припарковались шесть автофургонов с какими-то бродягами. Откровенно говоря, я даже удивлен, что вы их не слышали. Когда я сегодня прибыл туда, там было довольно шумно.

Наступила короткая пауза, словно собеседник Дика отвел трубку от уха.

— Очевидно, ваша жена заблуждалась, утверждая, что звук может распространяться на такое расстояние, мистер Уэлдон.

Дик не привык размышлять на ходу. Суть его бизнеса была такова, что он, как правило, приступал к решению проблем медленно и осторожно, строил долговременные планы, как добиться от своей фермы наибольшей прибыльности, не угодив ни в одну из двух пропастей, которые постоянно угрожают фермеру: перепроизводство продукции и ее недостаток. Вместо того чтобы пропустить замечание адвоката мимо ушей — что было бы разумно, — он ухватился за него.

— Да не о Прю речь, а о вторжении чужаков в наш поселок. Мы должны сплотиться… а не язвить по поводу друг друга. Похоже, вы не понимаете, насколько серьезна ситуация.

На противоположном конце линии раздался короткий смешок.

— Вам бы следовало поразмыслить над своими собственными словами, мистер Уэлдон. По моему мнению, Джеймс может подать на вашу жену в суд по обвинению в клевете… Поэтому извините, но ваши слова о том, что я не понимаю серьезности ситуации, отдают откровенной наивностью.

Раздраженный покровительственным тоном собеседника, Дик вновь ввязался в драку:

— Прю прекрасно все слышала. Она бы, конечно, лично побеседовала с Алисой, если бы несчастная была жива — ни я, ни она не можем допустить, чтобы у нас под носом зверски избивали женщин! — но Алиса умерла. А как бы вы поступили на месте Прю? Сделали бы вид, что ничего не случилось? Постарались бы забыть о том, свидетелем чему стали? Ну-ка ответьте.

В трубке снова послышались холодные интонации Марка:

— Я бы спросил себя, что мне известно о Джеймсе Локайер-Фоксе… Я бы также спросил себя, почему вскрытие не показало никаких следов ударов? Также я задал бы себе вопрос, почему интеллигентная и богатая женщина оставалась женой дикаря, избивающего ее на протяжении сорока лет, при том что у нее были как интеллектуальные, так и финансовые возможности оставить его? Я бы, конечно, задался вопросом, а не моя ли собственная страсть к сплетням заставила меня всячески приукрасить то, что я слышал? Не я ли хотел привлечь к себе внимание всех соседей?

— Это возмутительно! — воскликнул Дик.

— Возмутительно? А не возмутительно обвинять любящего мужа в убийстве собственной жены? Не возмутительно подстрекать других людей к тому же?

— Я вас самого привлеку к суду за клевету, если будете повторять подобные вещи. Прю пересказала полиции только то, что слышала собственными ушами. И вы не имеете никакого права обвинять ее на том основании, что какие-то идиоты сделали потом неверные выводы.

— Я бы посоветовал вам, мистер Уэлдон, прежде чем вы подадите на меня в суд, поговорить с женой. Ваш иск может вам дорого стоить.

Дик услышал, что рядом с Марком раздался чей-то голос.

— Минутку. — Несколько секунд длилось молчание. — Пришел Джеймс. Если желаете перейти к разговору о бродягах, я включу громкую связь, чтобы мы оба смогли вас слышать. Я перезвоню вам после того, как мы все обсудим… Хотя по вашему «тяжелому дыханию» я чувствую, что в звонке не будет необходимости.

У Дика было мерзкое утро, и он, человек крайне вспыльчивый, наконец взорвался:

— Меня ни черта не колышет, что вы там решите! Это не моя проблема. Я позвонил только потому, что Джулиан Бартлетт оказался слабаком и не пожелал сам во всем разобраться, а полицию, как видно, такие дела не интересуют. Решайте все сами с Джеймсом. С какой стати я буду вмешиваться? Мой-то дом в целой миле отсюда. Хватит! Я — пас.

Он с грохотом бросил трубку и отправился на поиски Прю.

*
Услышав, что Дик положил трубку, Марк сделал то же самое.

— Я просто учил его жить, — сказал он, с некоторым опозданием пытаясь успокоить Джеймса, взволнованного словами Марка о клевете, которые старик услышал, входя в комнату. — Миссис Уэлдон вам угрожает, и я не понимаю, почему вы не желаете принять против нее соответствующие меры.

Джеймс подошел к окну и выглянул на террасу, немного вытянув шею, словно хотел что-то получше разглядеть. Они беседовали практически целое утро.

— Мне жить здесь, Марк, — повторял он те же аргументы, которые использовал и раньше. — К чему ворошить осиное гнездо? Все закончится, как только сварливых баб утомит их собственная злоба.

Марк посмотрел на телефонный аппарат на столе.

— Не могу с вами согласиться. За прошедшую ночь было пять звонков, и звонили вовсе не женщины. Хотите послушать?

— Нет.

Марка не удивил ответ полковника. Он бы все равно не услышал ничего нового. Там в который раз повторялась информация, записанная на множестве пленок, прослушанных им накануне. Но загадочный голос, искаженный с помощью электронного устройства, резал по нервам слушателя не меньше, чем звук зубоврачебного сверла. Марк повернул стул так, чтобы смотреть прямо в лицо полковнику.

— Вы не хуже меня понимаете, что само собой это не прекратится. Кто бы ни стоял за телефонной кампанией против вас, он прекрасно знает, что его записывают на пленку, и будет продолжать до тех пор, пока вы не обратитесь в полицию. Его удовлетворит только такая развязка. Он хочет, чтобы в полиции услышали его слова.

Полковник продолжал смотреть в окно, не желая встречаться взглядом с молодым человеком.

— Все, что они говорят, — сплошная ложь, Марк.

— Вне всякого сомнения.

— А вы уверены, что полиция с вами согласится?

В его интонации было что-то очень похожее на иронию.

Марк ответил прямо:

— Конечно, нет, если вы будете и дальше откладывать решение обратиться за помощью. Вам следовало рассказать мне о звонках, когда они только начались. Если бы мы действовали своевременно, зло удалось бы уничтожить в зародыше. А теперь, боюсь, в полиции неминуемо зададут вопрос, а не скрываете ли вы что-то. — Он помассировал заднюю часть шеи, которая ныла из-за бессонной ночи, заполненной мучительными сомнениями и телефонными звонками. — Подонок явно передал информацию миссис Бартлетт, иначе невозможно объяснить ее поразительную информированность… И если он говорил с ней, почему вы уверены, что он уже не побывал в полиции? Или она сама?

— В таком случае меня бы обязательно допросили.

— Совершенно не обязательно. Возможно, они проводят расследование без вашего ведома.

— Если бы ваш загадочный субъект имел против меня какие-то улики, он сообщил бы их полиции еще до начала расследования. Именно тогда был самый благоприятный момент расправиться со мной, но он знал, что его не станут слушать. — Джеймс повернулся и злобно уставился на телефон. — Меня просто терроризируют, Марк. А когда убедятся, что меня не сломить, сразу же все прекратят. Со мной играют в игру. Кто первый не выдержит. Мне представляется, главное сейчас — не сорваться и не пойти у них на поводу.

Марк отрицательно покачал головой:

— За два дня я практически не сомкнул глаз. Как думаете, насколько у вас хватит выдержки и физической стойкости?

— Разве это имеет значение? — Полковник вздохнул. — У меня мало что осталось, кроме репутации. И черт меня возьми, если я доставлю им удовольствие и сделаю грязную ложь публичным достоянием. Полиция, естественно, не станет держать язык за зубами. Посмотрите, как быстро подробности расследования смерти Алисы просочились в прессу.

— Вам необходимо кому-то доверять. Если вы завтра умрете, выдвигаемые ими обвинения станут доказанным фактом лишь потому, что при жизни у вас не хватило решимости опровергнуть их. И вы прекрасно понимаете, что в подобной ситуации произойдет с вашей репутацией. Всегда есть две стороны, Джеймс.

Замечание вызвало у полковника едва заметную улыбку.

— Именно это постоянно повторяет по телефону мой «друг». И его слова звучат весьма убедительно, не так ли? — На какое-то мгновение наступила напряженная тишина, затем Джеймс продолжил: — В жизни мне удавалось только одно — быть солдатом, а репутация солдата завоевывается на поле брани, а не раболепием перед грязными шантажистами. — Он слегка коснулся рукой плеча адвоката. — Позвольте мне разобраться с проблемами по-своему, Марк. Не хотите кофе? Время выпить чашку, как мне кажется. Когда закончите, приходите в гостиную.

Он не стал дожидаться ответа, а Марк оставался на месте, пока не услышал стук закрывающейся двери. В окно он видел плиту, на ней все еще было заметно пятно от крови животного. На расстоянии ярда или двух влево от солнечных часов, где сидела Алиса в момент смерти. А если звонивший прав? — задумался Марк. Ведь человек может умереть от шока, когда правда, которую он слышит, слишком чудовищна. Со вздохом он повернулся к столу и перемотал последнее сообщение. Это почти наверняка Лео — Марк нажал кнопку воспроизведения, чтобы в который уже раз прослушать странно искаженный голос. Кроме Элизабет, никому не было известно так много подробностей о жизни семьи, и прошло уже не менее десяти лет с тех пор, как Элизабет в последний раз смогла связать два осмысленных слова в логичную фразу.

— Ты когда-нибудь задавался вопросом, почему Элизабет такая шлюха… и почему она постоянно пьет?.. Кто воспитал в ней стремление к подобной низости?.. Неужели ты думаешь, она будет вечно хранить тайну?.. Возможно, ты надеялся, что тебя защитит мундир? Люди с уважением смотрят на человека с металлическими нашивками на груди… Ты, наверное, чувствовал себя настоящим героем всякий раз, когда вытаскивал свой командирский член…

Марк больше не мог этого выносить и все-таки, как ни старался, не способен был избавиться от навязчивых воспоминаний о капитане Нэнси Смит, так удивительно, так странно, так подозрительно похожей на деда.

*
Дик Уэлдон нашел жену в комнате для гостей, где она застилала кровать для сына и невестки — те обещали приехать к вечеру.

— Ты звонила Джеймсу Локайер-Фоксу? — крикнул он прямо с порога.

Она нахмурилась:

— О чем это ты?

— Я только что разговаривал с его поверенным, и он сообщил, что кто-то от нас постоянно звонит в Особняк, угрожает и оскорбляет Джеймса. — Румяное лицо Дика потемнело от гнева. — Я ничем подобным не занимался, так что не могла бы ты мне разъяснить, откуда ветер дует?

Прю, продолжая взбивать подушку, повернулась к мужу спиной.

— Если ты не примешь мер по поводу своего давления, у тебя будет инфаркт, мой милый, — проговорила она, бросив на него оценивающий взгляд. — У тебя такой вид, будто ты несколько лет был в запое.

Дик привык к ее манере отвлекать собеседника от нежелательных вопросов, первой нанося грубый и неожиданный удар.

— Значит, все-таки ты звонила! — рявкнул он. — Ты что, совсем сбрендила? Адвокат сказал, ты тяжело дышала в трубку.

— Какая нелепость! — Прю повернулась за следующей наволочкой, бросив на мужа осуждающий взгляд. — И нечего на меня так смотреть! Если хочешь знать мое мнение, подонок заслуживает гораздо большего. Ты что, не понимаешь? Я до сих пор чувствую вину за то, что оставила Алису на произвол судьбы во власти старого маньяка. Я должна была ей помочь, а я ушла. Если бы у меня тогда хватило мужества, она была бы сейчас жива.

Дик тяжело привалился к комоду.

— А что, если ты ошибаешься? Что, если ты слышала не его, а кого-то другого?

— Я не ошибаюсь. Я слышала именно его!

— Ну как ты можешь быть настолько уверена? Я тоже не сомневался, что разговариваю с Джеймсом, пока адвокат сам не сказал мне, что я обознался. Когда поверенный произнес «Особняк «Шенстед»», никто не отличил бы его голос от голоса Джеймса.

— Ты принял его за Джеймса только потому, что ожидал услышать Джеймса.

— То же самое относится и к тебе. Ты предположила, что разговор, который ты слышишь, — ссора Алисы с полковником. Тебе же всегда хотелось найти что-нибудь, позорящее их.

— О, ради Бога! — крикнула Прю. — Сколько мне еще повторять? Она назвала его Джеймсом. Она сказала: «Нет, Джеймс… не стану больше с этим мириться». С какой стати она стала бы говорить такое, если бы беседовала с кем-то другим?

Дик протер глаза. Он много раз слышал, как Прю повторяла слова Алисы, но замечание поверенного о словах, вырванных из контекста, не давало ему покоя.

— Ты не слышала, что сказал Джеймс… ну, возможно, ты не очень хорошо расслышала и слова Алисы. Ведь одно дело, если она говорила с ним, и совсем другое, если говорила о нем. Может быть, она сказала не «не стану», а «не станет больше с этим мириться».

— Я прекрасно помню, что я слышала, — упрямо настаивала Прю.

— Ты только так говоришь.

— И это правда.

— Ну ладно… а тот удар, который он, по твоим словам, нанес ей? Почему вскрытие ничего не показало?

— Откуда мне знать? Может, она умерла до того, как появились кровоподтеки? — С демонстративным раздражением Прю положила на кровать покрывало и расправила его. — А кстати, ты-то зачем звонил Джеймсу? Я думала, мы договорились держать сторону Алисы.

Дик опустил голову.

— С каких пор?

— Ты ведь сам говорил мне, чтобы я пошла в полицию.

— Я говорил, что у тебя особого выбора нет. А это вовсе не значит, что я заключал с тобой соглашение держать чью-то сторону. — Он снова потер глаза. — Поверенный сказал, что может возбудить против тебя дело по обвинению в клевете. По его словам, ты подстрекала разных людей называть Джеймса убийцей.

Слова Дика не произвели на Прю никакого впечатления.

— Ну что ж, пусть подает в суд. Элеонора Бартлетт говорит, лучшим доказательством его вины является то, что он действительно виновен. Тебе бы стоило послушать, что она говорит о нем. — Глаза Прю сверкнули при каком-то воспоминании. — И кроме того, если кто и звонит с угрозами и оскорблениями, так именно она. Я была у нее, как раз когда она звонила. Элеонора называет свои звонки выкуриванием.

Впервые за многие годы Дик внимательно присматривался к жене. Теперь она куда полнее той девушки, на которой он когда-то женился, но и гораздо более уверена в себе. В двадцать Прю была скромницей и тихоней. К пятидесяти четырем превратилась в дракона. Как плохо он ее знает! Да и воспринимал-то Дик ее не более как женщину, которая спала с ним в одной постели. Они не занимались сексом и не разговаривали ни на какие важные темы уже целую вечность. Дик целыми днями пропадал на ферме, а Прю с утра до вечера играла в гольф или бридж с Элеонорой и ее высокомерными подружками. Вечера они проводили в полном молчании за телевизором, а к тому времени, когда Прю поднималась в спальню, Дик уже обычно спал крепким сном.

Прю раздраженно вздохнула.

— Все, что происходит, вполне справедливо. Алиса была подругой Элли и… моей. И что, по-твоему, мы должны были делать? Позволить, чтобы преступление сошло Джеймсу с рук? Если бы ты проявлял хоть малейший интерес к чему-либо, кроме своей фермы, ты бы знал, что дело это не такое простое и ясное, как та чушь, которую коронер выдал за окончательный вердикт. Джеймс — полный и законченный негодяй. И ты сейчас устроил шум только потому, что поговорил с его поверенным. А поверенному платят за то, чтобы он защищал интересы клиента. Иногда, Дик, ты, мягко говоря, туго соображаешь.

Спору нет, Прю права. Дик любил не торопясь, но обстоятельно продумывать все важные проблемы.

— Алиса не могла умереть так быстро! — запротестовал он. — Ты же сама сказала, что не вмешалась, потому что услышала, как она говорит с ним уже после удара. Конечно, я не патологоанатом, но вряд ли после смертельного удара Алиса могла бы продолжать разговор.

— Хватит меня запугивать, все равно своего мнения я не изменю, — заявила Прю, уже готовая вспылить. — Наверное, всему виной холод. Я слышала, как захлопнулась дверь, значит, Джеймс запер Алису на террасе и оставил там умирать. Если тебя так заинтересовали обстоятельства ее смерти, почему бы не позвонить патологоанатому и не расспросить его? Хотя, наверное, тебе такой разговор большого удовольствия не доставит. Элеонора говорит, они все между собой прекрасно спелись, именно потому Джеймса и не арестовали.

— Полный идиотизм! Почему ты обращаешь внимание на болтовню какой-то взбалмошной дуры? И с каких это пор вы стали близкими подругами Алисы? Она-то и общалась с вами, только когда ей нужны были деньги для благотворительных обществ. А Элеонора постоянно называла ее хапугой. И я очень хорошо помню, как вы обе с ума сходили, когда узнали из газет, что Алиса оставила миллион двести тысяч фунтов. Вы же тогда постоянно твердили, мол, как у нее хватало совести просить денег, когда она в них буквально купалась?!

Прю не обратила на его замечание никакого внимания.

— Ты мне так и не объяснил, зачем звонил Джеймсу.

— Какие-то бродяги захватили Рощу, — пробурчал Дик, — и нам нужен адвокат, чтобы от них избавиться. Я думал, Джеймс позволит мне воспользоваться услугами его поверенного.

— А что, у нас своего нет?

— Он отдыхает до второго числа.

Прю удивленно покачала головой:

— Почему ты в таком случае не позвонил Бартлеттам? У них тоже есть адвокат. Как тебе вообще могло взбрести в голову звонить Джеймсу? Какой ты все-таки идиот, Дик!

— Я не сделал этого потому, что Джулиан уже свалил всю работу на меня! — прошипел Дик, стиснув зубы. — Он поехал на собрание охотников в Комптон-Ньютон, расфуфыренный, как сволочь, а проезжая мимо бродяг, принял их за саботажников. Не хотел, видите ли, пачкать свой чертов костюмчик. Ты же знаешь, что он за субъект… ленив, как скотина… и с хулиганьем особенно-то не желает связываться. Потому и сделал вид, что ничего особенного не произошло. Такое отношение, откровенно говоря, меня по-настоящему выводит из себя. Я работаю больше всех в здешних местах, и мне же постоянно приходится за всех и отдуваться.

Прю презрительно фыркнула.

— Тебе бы следовало сначала рассказать мне. Я бы как-нибудь решила этот вопрос с Элли. Она и без Джулиана смогла бы связать нас со своим адвокатом.

— Ты еще спала! — рявкнул Дик в ответ. — Но ради Бога: давай вперед! Тебе и карты в руки. Наверное, вы с твоей Элеонорой лучше всех справитесь с бродягами. Они побегут врассыпную, едва только услышат, как две пожилые дамы начнут осыпать их оскорблениями.

Дик резко повернулся и, громко топая, вышел из комнаты.

*
На звон старинного медного колокольчика в холле Особняка ответил Марк Анкертон. Они с Джеймсом сидели у камина в обитой панелями гостиной, и Марк встретил звук звонка с некоторым облегчением — молчание, царившее в помещении, сделалось настолько невыносимым, что он готов был приветствовать любую неожиданность, даже неприятную.

— Дик Уэлдон? — спросил он, обращаясь к полковнику.

Старик отрицательно покачал головой:

— Нет, он прекрасно знает, что мы никогда не пользуемся парадным входом. Он бы зашел с черного.

— Я схожу посмотрю?

Джеймс пожал плечами:

— Зачем? Почти наверняка чья-то злая шутка. Обычно так развлекается вудгейтская детвора. Раньше я на них кричал… теперь просто не обращаю внимания. Со временем им обязательно надоест.

— И как часто они вас беспокоят?

— Четыре-пять раз в неделю. Все это, конечно, утомляет…

Марк встал.

— По крайней мере позвольте мне, как вашему поверенному, прекратить хоть такие проявления беззакония, — сказал он, возвращаясь к теме, которая и стала причиной затянувшегося молчания. — Думаю, мне не составит труда. Можно запретить им подходить к вашим воротам ближе чем на пятьдесят футов. А в случае нарушения мы будем настаивать на уголовной ответственности для родителей… угрожая судебным иском, если дети будут продолжать хулиганить.

На лице Джека появилась слабая улыбка.

— Марк, неужели вы думаете, что мне хочется к бесчисленному множеству обвинений, выдвигаемых в мой адрес, добавить еще и обвинение в фашизме?

— Какое отношение это имеет к фашизму? Закон обязывает родителей нести ответственность за несовершеннолетних детей.

Джеймс покачал головой:

— В таком случае я первым должен нести наказание по упомянутому вами закону. Лео и Элизабет совершали поступки, не идущие ни в какое сравнение с тем, что делают вудгейтские дети. Нет, Марк, мне не удастся спрятаться за клочком бумаги.

— Что значит — спрятаться?! Вы должны воспринимать закон не как укрытие, а как оружие.

— Не могу. Всего лишь белый лист бумаги. Он очень похож на белый флаг. А это уже попахивает капитуляцией. — Полковник махнул рукой в сторону холла. — Идите и отчитайте их. Им всем не больше двенадцати, — сказал он и снова едва заметно улыбнулся, — но вам, наверное, полегчает от того, что они при виде вас разбегутся, поджав хвосты. Удовольствие от победы, как я все больше начинаю понимать, не имеет никакого отношения к силе поверженного противника, главное — обратить его в бегство.

Он опустил подбородок на руки, слушая шаги Марка по каменному полу холла. И тут тяжелая депрессия, постоянный спутник полковника в последние дни, ненадолго отступившая благодаря присутствию Марка, вновь без всякого предупреждения обрушилась на него, и глаза старика наполнились слезами позора и бессилия. Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, словно пытаясь таким образом сдержать слезы. «Не сейчас, только не сейчас, — в отчаянии мысленно повторял он. — Не при Марке». Ведь этот молодой человек совершил такой долгий путь только ради того, чтобы помочь ему пережить первое одинокое Рождество.

Глава 8

Вулфи свернулся под одеялом в углу автофургона, поглаживая себя по губам кончиком лисьего хвоста. Он был мягкий, словно мех игрушечного медведя, и Вулфи тайком иногда сосал палец, прикрыв его лисьим хвостом. Ужасно хотелось есть. Все сны Вулфи были о еде. Лис не обращал на мальчика никакого внимания с тех пор, как исчезли его мать и младший брат. Это случилось давно, наверное, несколько недель назад, и Вулфи до сих пор не знал, где они и почему ушли. Время от времени мальчика посещала страшная мысль, что вообще-то ему все известно, но он старался избегать ее. Ему казалось, их исчезновение имело какое-то отношение к срезанию Лисом своих жутких локонов.

Мальчик проплакал несколько дней, умоляя Лиса тоже отпустить его, но Лис пригрозил ему бритвой, после чего Вулфи спрятался под одеялом и решил больше не произносить ни слова, но строил фантастические планы побега. Он никак не мог найти в себе мужества совершить его — из-за страха перед Лисом, полицией, социальными работниками, из-за глубоко укоренившегося в нем страха перед всем вокруг, — но когда-нибудь он обязательно сбежит, Вулфи дал себе слово.

Большую часть времени отец вообще не помнил о его существовании. Как, например, сейчас. Лис пригласил людей из других фургонов к себе, и они занимались составлением двадцатичетырехчасового графика дежурств по охране лагеря. Вулфи лежал не шевелясь, словно перепуганная мышь, и думал, что отец похож на генерала, отдающего приказания своим офицерам. «Сделайте то, сделайте это. Я хозяин». Только вот Вулфи беспокоило, что люди возражают Лису, спорят с ним. «Разве они не боятся бритвы?» — удивленно думал он.

— Какого бы мнения вы ни придерживались, вы должны помнить: у нас есть семь дней, прежде чем кто бы то ни было сможет приступить к активным действиям, — сказал Лис, — а к тому времени мы сумеем превратить Рощу в настоящую крепость.

— Да уж, мы все полагаемся на твои слова о том, что у здешней земли нет законного владельца, — послышался женский голос, — потому что лично я не собираюсь тут горбатиться и строить всякие крепости и заборы, чтобы на следующий день их свалили бульдозеры. К тому же здесь довольно холодновато, если ты еще не заметил.

— Я все заметил и все знаю, Белла. Мне это место знакомо лучше, чем кому-то еще. Дик Уэлдон три года назад попытался обнести Рощу изгородью, но потом отказался от бессмысленной затеи, так как пришлось бы заплатить целое состояние за юридическое оформление земли, причем никто не давал Уэлдону гарантии, что закон будет на его стороне. То же самое произойдет и сейчас. Даже если все остальные жители поселка смирятся с его претензией на Рощу, ему все равно придется платить адвокату за законное изгнание нас отсюда, а он, уверяю вас, не до такой степени альтруист.

— А что, если они все объединятся?

— Ни при каких обстоятельствах! Гм… Ну, по крайней мере не сейчас. Между ними самими слишком много противоречий.

— А откуда ты знаешь?

— Просто знаю, и все.

Наступила короткая пауза.

— Давай, Лис, колись, — сказал какой-то мужчина. — Как ты связан с Шенстедом? Ты что, жил тут? Откуда тебе известно то, чего не знаем мы?

— Не ваше дело.

— Нет, врешь, наше! — произнес другой мужчина, голос его звучал резко и злобно. — Мы слишком многое принимаем на веру. Кто может дать гарантию, что фараоны не придут и не арестуют нас всех за посягательство на частную собственность? Ты требуешь, чтобы мы обнесли место канатом… чтобы превратили его в крепость… И все ради чего? Ради какой-то игры в рулетку с судьбой, в которой у нас один шанс из миллиона? Слишком большой риск. Когда ты в первый раз позвал нас сюда в августе, ты сказал, что здесь открытая, свободная земля. Приезжай и бери. Ты ведь ни словом не обмолвился о сраном поселке, который может единым строем выступить против и вышвырнуть нас отсюда.

— Заткнись, Иво! — крикнула другая женщина. — Коротышка-валлиец, — добавила она, обращаясь к остальным, ему всегда неймется, всегда лезет в драку.

— Если ты сама не заткнешься, Сэйди, то я смогу сейчас же оправдать твои слова, — злобно парировал Иво.

— Хватит! Шансы у нас превосходные. — В голосе Лиса послышалась жесткость, от которой у Вулфи все внутри похолодело. Если тот парень не заткнется, отец как пить дать вытащит бритву. — В этом поселке всего четыре дома, в которых постоянно кто-то живет: особняк «Шенстед», Шенстед-Хаус, Мэнор-Лодж и Пэддок-Вью. Во всех остальных строениях только время от времени появляются отпускники и дачники… а те не станут возражать против нашего здесь пребывания.

— А как насчет ферм? — спросила Белла.

— Из них внимания заслуживает только ферма Дика Уэлдона. Роща в основном граничит с его землей, но я знаю наверняка, что не существует никаких достоверных документов, которые могли бы доказать, что Роща когда-либо принадлежала владельцам Шенстедской фермы.

— Откуда тебе это известно?

— Не ваше дело.

— А тот дом, что виднеется за деревьями?

— Особняк. Там живет один пенсионер. И чем нам может помешать дряхлый старик?

— Откуда ты знаешь? — снова послышался недовольный голос Иво.

— Просто знаю.

— Да Господи Боже ты мой! — Раздался громкий стук кулака по столу. — Что ты все твердишь одно и то же? — Иво начал передразнивать изысканное, подчеркнуто правильное произношение Лиса: — «Просто знаю… не ваше дело… знаю, и все…» Что за дела, мужик? Я не собираюсь слушать твой треп, если ты сию секунду не разложишь все по полочкам. Для начала, почему это ты так уверен, что старик из того дома нам никак не помешает? Будь я на его месте, и живи я в таком особнячке, как он, и если бы какие-то бродяги покусились на мою землицу, я бы, будь уверен, так им помешал, что век бы помнили.

Снова наступило молчание, и Вулфи зажмурился от ужаса, представляя, как сейчас по лицу мужчины, которого зовут Иво, резанет бритва. Однако никаких воплей не последовало, и беседа продолжалась как ни в чем не бывало.

— Он знает, что земля в Роще ему не принадлежит, — неожиданно спокойно ответил Лис. — Он поручал адвокатам разобраться с вопросом о Роще, когда ее попытался прихватить Уэлдон, но они тоже не нашли никаких документов. Мы именно потому сюда и приехали, что он единственный человек из всех живущих в поселке, кто мог бы оплатить все судебные расходы, необходимые для присвоения земли… но старик не станет этого делать. Возможно, год назад и стал бы, но не сейчас…

— Почему это не станет?

Еще одна короткая пауза.

— Думаю, скоро вы узнаете. В общем, все в поселке думают, что он убил свою жену, и пытаются добиться его ареста. Он живет совсем один, практически не выходит, ни с кем не встречается… еду ему приносят и оставляют у двери. Короче говоря, от него нам никаких проблем не будет… у него своих хватает.

— Черт! — удивленно воскликнула Белла. — Неужели он на самом деле убил жену?

— Не знаю… Да и какое это имеет значение? — равнодушно промолвил Лис.

— Для меня имеет, и очень большое. А может, он опасный маньяк? У нас тут дети.

— Если тебя так беспокоит несчастный старик, скажи детям, чтобы не подходили к тому концу Рощи, который граничит с его землями. Он выходит только по ночам.

— Черт возьми! — повторила она. — Ну вот, я же сказала: маньяк. А почему его не отправят в лечебницу?

— Лечебниц не осталось, — отмахнулся от нее Лис.

— Сколько ему лет?

— За восемьдесят.

— А как его зовут?

— На кой черт вам нужно знать его имя?! — рявкнул Лис. — Вы что, беседовать с ним собираетесь?

— А что такого? Мне хочется знать, кто он такой, если про него говорят. Это ведь не тайна? — Она немного помолчала. — Ну ладно, ладно. Раньше ты его знал, да, Лис? Он снабдил тебя всей информацией?

— Я никогда в жизни с ним не встречался… Мне просто многое о нем известно. А вот откуда — не ваше дело.

— Ну конечно, конечно. Так как, ты говорил, его зовут?

— Локайер-гребаный-Фокс.[2] Вот как. Довольны?

По группе бродяг прокатился громкий смех.

— Опасаешься конкуренции? — спросила женщина. — Боюсь, место для двух Лисов тут вряд ли найдется.

— Заткнись, Белла! — злобно крикнул Лис.

— Ладно, ладно. Я пошутила, милашка. Ты бы расслабился немного… напился бы, что ли… таблеток принял… Мы ведь на твоей стороне, дорогуша… все время. Тебе бы наконец стоило начать нам доверять.

— Если будете подчиняться правилам, я буду вам доверять. Если будете их нарушать, не буду доверять. Первое правило: каждый должен четко соблюдать график дежурств и не пропускать свою очередь. Второе правило: не вступать в близкие отношения с местными. Третье правило: не покидать лагерь после наступления темноты…

Услышав, что дверь автобуса закрылась, Вулфи выбрался из укрытия и прокрался к одному из окон, выходивших на Рощу. Оно было увешано лисьими хвостами. Вулфи отодвинул их и увидел, что отец стоит у канатного заграждения. Мальчик так многого не понимал в происходящем. Кто эти люди в других автобусах? Где Лис нашел их? Что они здесь делают? Почему с ним нет матери и брата? Зачем они строят ограждения?

Он прижал лоб к стеклу, пытаясь найти в услышанном хоть какой-то смысл. Он знал, что полное имя Лиса — Лис Прокля́тый. Как-то он спросил у матери: если отца так зовут, значит, их фамилия тоже Прокля́тые, но она рассмеялась и ответила, что его зовут просто Вулфи. Только Лис — Прокля́тый. С тех пор Вулфи переставил слова и стал называть отца «Прокля́тый Лис». Для его детской логики, постоянно ищущей четких и ясных ответов, в такой последовательности было больше смысла, чем в имени Лис Проклятый. И в таком варианте слово «Лис» стало одновременно и именем, и фамилией.

Но кто такой этот старик, которого зовут «Ласковый Лис»? И почему его отец с ним не знаком, если у них одинаковая фамилия? В мальчишеском сердце соперничали любопытство и страх. Любопытство, потому что он чувствовал, что Ласковый Лис состоит с ним в каком-то родстве… Может быть, он даже знает, где сейчас находится его мать; но, с другой стороны, Вулфи очень боялся убийц…

*
Марк вышел, тихо прикрыв за собой дверь гостиной, затем с виноватой улыбкой повернулся к гостье.

— Вы не против, если мы отложим знакомство на несколько минут? Джеймс… э-э… — Он осекся. — Я знаю, он будет очень рад вас видеть, но в данный момент он спит.

Нэнси торопливо кивнула:

— Я могу подойти после ленча. Никаких проблем. Сегодня к пяти часам мне нужно отметиться в военном лагере в Бовингтоне… но я могу сделать это сейчас. А вернусь попозже. — Она оказалась в еще более неловкой ситуации, чем предполагала. И конечно, не ожидала присутствия здесь Марка Анкертона. — Мне следовало вначале позвонить, — закончила Нэнси растерянным тоном.

Марка тоже удивило, что она не позвонила перед приходом.

— О нет, совсем не обязательно. — Он занял позицию между девушкой и входной дверью, так, словно боялся, что гостья сбежит. — Пожалуйста, не уходите. Джеймса ваш уход просто убьет. — Он заговорил быстро, как будто опасаясь, что она станет его перебивать: — Пойдемте на кухню. Там очень тепло. Я сварю кофе, и мы подождем, пока он проснется. Я думаю, что он просто задремал, и минут через десять мы сможем пройти в гостиную.

Нэнси не возражала и позволила Марку провести ее на кухню.

— Я в последний момент струсила, — призналась она, отвечая на его молчаливый вопрос. — Мне как-то все мгновенно пришло в голову, и я почему-то подумала, что неудобно звонить ему поздним вечером вчера или ранним утром сегодня. Я представляла, какую неловкость мы оба испытаем, если он сразу не поймет, кто звонит. И потому решила прийти сама, без звонка.

— Никаких проблем, — заверил Марк, открывая перед Нэнси дверь кухни. — Вы лучший рождественский подарок, который он вообще мог получить.

Но так ли это? Марк надеялся, что слова его звучат убедительно, хотя на самом деле был абсолютно не уверен в реакции Джеймса. Обрадует ли его приход Нэнси? Или он испугается? Что покажет тест ДНК? Время прихода Нэнси оказалось неожиданно точным, словно она специально его выбирала.

Немного смущенная пристальным взглядом Марка, Нэнси сняла вязаную шапку и провела пальцами по волосам, поправляя их. Вполне женский жест, которому так не соответствовал мужской стиль одежды. Тяжелая дубленка из натуральной овчины поверх джемпера с высоким воротником, рабочие брюки заправлены в толстые голенища сапог. И все с головы до ног черного цвета. Интересный выбор, особенно если принимать во внимание, что она пришла в гости к пожилому мужчине, вкусы и взгляды которого относительно стиля в одежде и поведении женщины скорее всего должны быть весьма консервативны.

Марк решил, что таким способом Нэнси хотела бросить Джеймсу вызов: «Принимайте меня такой, какая есть, или не принимайте вообще». Если «мужик в юбке» не устраивает изысканные вкусы Локайер-Фокса, ну что ж, пусть идет в задницу. «Если вы ожидали, что я попытаюсь околдовать вас своим женским очарованием, вы жестоко ошибались. Если хотели увидеть внучку, которой было бы легко манипулировать — забудьте». Ирония ситуации заключалась еще и в том, что Нэнси своим обликом неосознанно представляла совершенную антитезу собственной матери.

— Я временно прикомандирована к бовингтонской базе в качестве инструктора по военным операциям в Косове, — объяснила она Марку. — Когда я взглянула на карту… ну, в общем… я решила, что если выеду перед самым рассветом, то сегодня смогу… — Она осеклась и как-то смущенно пожала плечами. — Я не знала, что у него гости. Если бы я заметила автомобили на подъездной дорожке, я не стала бы звонить, но никаких машин не было…

Марк хотел сразу все разъяснить:

— Моя машина в гараже за особняком, и в доме, кроме нас с Джеймсом, больше никого нет. По правде говоря, капитан Смит, то, что вы приехали, — он попытался найти слово, которое смогло бы снять ее напряжение, — просто великолепно. Вы даже не представляете, насколько великолепно. Ведь это первое Рождество после смерти Алисы. Он, конечно, старается держаться молодцом, но, знаете, адвокат не очень хорошая замена жене. — Марк подвинул девушке стул. — Пожалуйста, садитесь. Какой кофе вы предпочитаете?

На кухне было очень тепло, и щеки Нэнси сразу запылали. Ее смущение усилилось. Да, она выбрала для визита самое неудачное время. Девушка представила стыд полковника, если он все еще со слезами на глазах придет сейчас сюда в поисках Марка и обнаружит ее.

— Знаете, как-то все неловко получается, — сказала она. — Я ведь видела его поверх вашего плеча, и он не спал. А вдруг ему захочется найти вас? Он будет просто потрясен, обнаружив меня здесь. — Она бросила взгляд на дверь. — Вот та дверь? Если она ведет на улицу, я могла бы сейчас выскользнуть на улицу, и он даже не узнает, что я приходила.

Марк бросил нерешительный взгляд в сторону коридора.

— Ему сейчас очень тяжело, — сказал он. — Думаю, он почти не спит.

Она снова натянула шапку.

— Я вернусь через два часа, но вначале позвоню, чтобы дать ему время успокоиться. Мне следовало бы поступить так с самого начала.

Марк мгновение пристально всматривался в лицо Нэнси.

— Нет. — Он покачал головой, взял девушку за руку и осторожно повернул в сторону коридора. — Боюсь, что вы передумаете. Мое пальто и сапоги в кладовой, а дверь оттуда ведет во двор, так что Джеймс нас не заметит. Мы прогуляемся, вам необходимо пройтись после поездки. А через полчасика осторожно заглянем в окно гостиной, посмотрим, как он себя чувствует. Ну, как вы насчет такой прогулки?

Напряжение Нэнси мгновенно прошло.

— Хорошо, — сказала она. — Признаться, хожу я гораздо лучше, чем решаю сложные коммуникативные ситуации.

Марк рассмеялся:

— Я тоже. Сюда, пожалуйста.

Он повернул направо и провел ее в комнату со старинной каменной раковиной по одну сторону и множеством всякой обуви, попон, плащей и демисезонных пальто — по другую. На полу валялись куски глины, принесенные сюда на подошвах, кругом — в раковине, на сушилке, на подоконниках — скопилось столько пыли и грязи, что казалось, здесь не убирали столетиями.

— Тут такой беспорядок, — виновато произнес Марк, переобуваясь в старые «веллингтоны» и натягивая куртку из непромокаемой ткани. — Иногда мне кажется, что обитатели Особняка считали своим долгом оставлять здесь частицу себя как свидетельство пребывания в этом доме. — Он хлопнул по старинному светло-коричневому демисезонному пальто. — Представьте, оно принадлежало еще прадеду Джеймса. Провисело здесь всю жизнь Джеймса, и он говорит, что ему приятно его видеть, так как оно дает ему ощущение непрерывности времени.

Марк открыл дверь, ведущую во внутренний двор, и пропустил Нэнси вперед.

— Алиса называла дворик своим итальянским садиком, — сказал он, кивнув в сторону больших терракотовых ваз, беспорядочно расставленных по двору. — Здесь на закате бывает много солнца, и Алиса выращивала в этих горшках ночные цветы. Она всегда жалела, что ее сад располагается на задворках Особняка, он ей казался самым красивым уголком ее владений. Сад примыкает к задней стене гаража. — Марк кивнул в сторону одноэтажного строения справа. — А вот та деревянная дверь… — произнес он, подходя к арочному проходу в стене прямо перед ними, — ведет в огород.

Дворик выглядел странно запущенным, как будто никто не входил в него со времени смерти хозяйки. Из-под булыжников пробилась и уже буйно разрослась сорная трава, а в терракотовых кадках виднелись лишь хрупкие иссохшие останки давно погибших растений. Марк как будто считал само собой разумеющимся, что Нэнси известно, кто такая Алиса, хотя он никогда о ней ничего ей не рассказывал. Нэнси же задалась вопросом, а знает ли он что-нибудь о письмах полковника.

— Джеймсу кто-нибудь помогает? — спросила она, проследовав за Марком в огород.

— Одна старенькая супружеская пара из поселка… Боб и Вера Доусоны. Он занимается огородом, а она убирает в доме. Проблема в том, что они сами почти такие же старые, как Джеймс, и потому большой помощи от них, конечно, ждать не приходится. Сами видите. — Он обвел рукой заросший огород. — Думаю, самое большее, на что теперь способен Боб, — это подстричь лужайку. Вера практически выжила из ума и только развозит по дому грязь. Впрочем, все лучше, чем ничего, хотя полковнику, конечно, не помешал бы хороший и энергичный помощник.

Они шли по останкам посыпанной гравием дорожки между грядками, и Нэнси с восхищением рассматривала окружавшую огород стену в восемь футов высотой.

— Наверное, тут было восхитительно, когда у них хватало прислуги, чтобы заботиться о посадках, — заметила Нэнси. — У меня такое впечатление, что вдоль всей южной стены когда-то росли шпалерные фруктовые деревья. Даже сейчас видны остатки проволоки. — Она указала на приподнятый плоский участок земли посередине. — А это грядка для спаржи?

Марк проследил за ее взглядом.

— Бог его знает. Что касается садоводства, я абсолютный невежда. Как растет спаржа? Не имею ни малейшего представления. Знаю только, как она выглядит, будучи упакованной и разложенной на прилавке супермаркета.

Нэнси улыбнулась:

— Отличия весьма незначительны. Ростки постепенно вылезают из земли, в которой находится массивная корневая система. Если систематически окучивать посадки, как принята у французов, ростки будут белые и нежные. Так поступает и моя мать. У нас на ферме есть громадная грядка, с которой она собирает целые фунты спаржи.

— Она что, садовод? — спросил он, подводя Нэнси к воротам из кованого железа в западной стене.

Нэнси кивнула:

— Да, это ее профессия. И кроме того, у нас в Кумб-Крофте есть питомник, от которого наше фермерское хозяйство получает большую прибыль. Питомником занимается в основном мама.

Марк вспомнил, что видел множество доказательств тpудолюбия хозяйки Лоуэр-Крофта во время своего путешествия туда.

— Она получила специальное образование?

— О да. Когда маме было семнадцать, она поступила в Сауэрбери-Хаус на должность помощника садовника. Там она провела целых десять лет, доросла до старшего садовника, потом вышла замуж за моего отца и переехала в Кумб-Крофт. Они жили там до самой смерти моего деда, и за это время мама и создала питомник. Она начинала одна, а теперь у нас работают уже целых тридцать человек… Питомник практически стал самостоятельным предприятием.

— Какая талантливая женщина! — произнес он с искренней теплотой в голосе, открыл ворота и пропустил Нэнси вперед. В глубине души Марк надеялся, что девушке никогда не доведется встретиться со своей биологической матерью. Сравнение может оказаться слишком страшным.

Они вошли еще в один обнесенный со всех сторон стеной садик. Две стороны большого квадрата, окаймлявшего его, составляли длинные флигели особняка. Третьей стороной была густая и постоянно разрастающаяся живая изгородь, тянувшаяся от кухонной стены до внешнего угла здания слева. Нэнси обратила внимание, что все окна, выходившие сюда, изнутри закрыты ставнями — создавалось впечатление множества глаз, слепо глядящих из-за оконных стекол.

— Это крыло больше не используется? — спросила она.

Марк проследил за ее взглядом. Если он правильно оценивал расположение комнат, те, что находились сейчас напротив них на третьем этаже, принадлежали Элизабет — именно там и родилась Нэнси, — а ниже, на втором, в кабинете были подписаны бумаги по ее официальному удочерению.

— Полагаю, — ответил он, — Алиса закрыла окна ставнями, чтобы предохранить мебель от вредного воздействия солнечных лучей.

— Всегда грустно видеть, как здания переживают своих обитателей, — произнесла Нэнси и снова обратила все свое внимание на сад.

В центре располагался пруд, в котором когда-то, по-видимому, плавали рыбки. Сейчас его покрывала толстая ледяная корка, сквозь которую кое-где виднелись стебли тростника и каких-то уже засохших водных растений. Рядом с прудом, уютно примостившись среди зарослей азалии и карликовых рододендронов, стояла скамеечка, позеленевшая от плесени. К ней вела мощеная тропинка, почти неразличимая под заполонившей здесь все травой. Тропинка вилась среди карликовых кленов, тонких стволов бамбука и декоративных растений по направлению к калитке в противоположном конце садика.

— Японский сад? — догадалась Нэнси, остановившись у пруда.

Марк улыбнулся и кивнул:

— Алиса любила заниматься садоводством, и каждый участок земли, засаженный растениями, имел у нее свое название.

— Здесь, наверное, просто потрясающе красиво весной, когда цветут азалии. Представляю, как восхитительно сидеть на этой скамейке, когда их аромат наполняет воздух. А в пруду есть рыба?

Марк отрицательно покачал головой:

— При жизни Алисы она, конечно, была, но потом Джеймс, по его собственному признанию, стал забывать кормить рыб, и он говорит, что в последний раз, когда приходил сюда, не нашел там ни одной.

— От недостатка еды они бы не погибли, — заметила Нэнси. — Пруд достаточно большой, чтобы обеспечить насекомыми десятки рыб. — Она присела на корточки и попыталась что-нибудь рассмотреть сквозь ледяную корку. — Наверное, прячутся среди водяных растений. Когда погода улучшится, пусть он попросит садовника проредить водоросли. Там, внизу, настоящие джунгли.

— Джеймс совсем забросил сад, — сказал Марк. — Это владения Алисы, и со времени ее кончины Джеймс, кажется, полностью потерял к ним всякий интерес. Единственное место, которое он теперь посещает более или менее регулярно, — терраса, да и то только по ночам. — Марк мрачно пожал плечами. — И, говоря начистоту, меня очень беспокоит его поведение. Он ставит кресло справа от того места, где нашли Алису, и сидит там часами.

Нэнси не стала делать вид, что ей неизвестно, о чем идет речь.

— Даже в такую погоду? — спросила она, бросив на Марка тревожный взгляд.

— По крайней мере я могу засвидетельствовать, что последние две ночи он там был.

— А вы с ним беседовали об этом?

Марк снова отрицательно покачал головой:

— Предполагается, что мне ничего не известно о его ночных посещениях террасы. Каждый вечер около десяти часов Джеймс удаляется в свою спальню, а затем, как только увидит, что я выключил свет в своей комнате, тихонько выходит на террасу. И возвращается обратно только около четырех часов утра.

— Но что он там делает?

— Ничего. Просто сидит, съежившись, в кресле и смотрит в темноту. Мне он хорошо виден из окна. Я чуть было не вышел к нему в ночь накануне Рождества и не учинил взбучку за подобное безрассудство. Небо было чистое, морозное, и я испугался, что он умрет от переохлаждения — у меня возникло подозрение, что он сам к этому стремится, ведь по официальной версии Алиса тоже умерла от переохлаждения, — но Джеймс постоянно зажигал трубку, из чего я мог заключить, что он в сознании. Он ни словом не упомянул о своем ночном бдении ни вчера утром… ни сегодня… И когда я спросил его, как он спал, он сказал, что превосходно. — Марк повернул ручку калитки и плечом открыл ее. — Возможно, он хотел таким образом помянуть Алису в Рождество, — закончил Марк свой рассказ, но в голосе его звучало явное сомнение в собственных словах.

Они вышли в обширный парк. Особняк остался справа. Иней покрывал длинную аллею из кустов и деревьев, уходившую на юг, но яркое зимнее солнце уже успело растопить его, превратив в сверкающую росу на траве, что росла по склону холма, с которого открывался бескрайний вид на Шенстедскую долину и на море вдали.

— Ух ты! — воскликнула Нэнси.

— Потрясающе, правда? Залив Берроулиз. К нему можно проехать только по грунтовой дороге, которая ведет к фермам, именно по этой причине земля в поселке такая дорогая. Обитатели поселка имеют право свободного проезда на побережье. И вот здесь-то коренится настоящая катастрофа.

— В каком смысле?

— Домики в поселке стоят немыслимых денег, для местных жителей цены совершенно неподъемные, что и превратило Шенстед в «поселок призраков». Единственная причина, по которой Боб и Вера все еще здесь — их коттедж связан с Особняком, и Алиса обещала позволить им жить там до конца их дней. Мне кажется, она сделала ошибку. Это единственный коттедж, который до сих пор принадлежит Джеймсу, но он настаивает на том, что волю Алисы следует уважать даже несмотря на то, что ему отчаянно нужна помощь по дому. У него был здесь еще один коттедж, но полковник продал его четыре года назад из-за того, что возникли проблемы с самовольно вселявшимися туда бродягами. Я бы, конечно, посоветовал ему лучше сдавать дом в аренду на короткий срок, чем продавать, но в то время я еще не был его адвокатом.

— Но почему он не разрешит кому-нибудь поселиться вместе с ним в Особняке? Дом ведь очень большой.

— Хороший вопрос, — сухо ответил Марк. — Даст Бог, вам удастся убедить его. Я же в ответ получаю только… — И он попытался сымитировать хрипловатый баритон старика: — «Я не собираюсь терпеть рядом с собой какого-нибудь нахала, который будет совать свой нос, куда его не просят».

Нэнси рассмеялась:

— А разве он не прав? Вы бы потерпели рядом с собой такое?

— Наверное, нет, но я ведь все-таки пока еще способен заботиться о себе гораздо лучше, чем Джеймс.

Нэнси кивнула:

— У нас была подобная проблема с одной из бабушек. В конце концов отцу пришлось даже привлекать адвоката, чтобы воздействовать на нее. А вы составили соответствующие документы для Джеймса?

— Да.

— На чье имя?

— На мое, — ответил он, и чувствовалось, что это признание было ему неприятно.

— Моему отцу тоже не хотелось реализовывать свои права таким способом, — сказала Нэнси, и в ее голосе слышалось сочувствие. — Но в конце концов он был просто вынужден, когда бабушке пригрозили, что у нее отключат электричество. Ей казалось, что счета красного цвета красивее остальных, она раскладывала их на каминной полке и заявляла, что комната от них становится светлее. Ей и в голову не приходило их оплачивать.

Оба улыбнулись.

— Но от этого она становилась ничуть не менее милой и доброй бабулей. Ну и кто еще живет в Шенстеде?

— Постоянно очень немногие. И здесь корень всех проблем. Бартлетты в Шенстед-Хаусе. Он рано ушел в отставку и сколотил состояние на распродажах в Лондоне. Вудгейты в Пэддок-Вью. Они платят чисто символическую арендную плату компании, владеющей большинством коттеджей, сдаваемых на дачный сезон. За предоставляемую им скидку Вудгейты следят за сохранностью коттеджей. А на Шенстедской ферме живут Уэлдоны. — Марк указал в сторону леса, обрамлявшего парк на западе. — Строго говоря, им принадлежит земля в том направлении, то есть уже за пределами поселка. К югу от территории поселка располагаются земли Сквайерсов и Дрю.

— Они те самые фермеры-арендаторы, о которых вы мне говорили?

Марк кивнул:

— Здешняя земля вся принадлежит Джеймсу, отсюда до самого побережья.

— Ух ты! — снова воскликнула она. — Территория что надо! А как получилось, что жители поселка имеют право бесплатного проезда по его земле?

— Прадед Джеймса — тот, чье пальто вы видели, — даровал рыбакам право свободно перевозить лодки и улов к берегу и от берега в целях поощрения ловли омаров на побережье у Шенстеда. Как ни странно, он столкнулся с той же проблемой, которая вновь проявилась с особой остротой и ныне — вымирание поселка и быстрое сокращение рабочей силы. То было время промышленной революции, и молодежь уезжала из поселка в города в поисках более высокооплачиваемой работы. Ему хотелось не отстать от успешно развивавшегося промысла по ловле омаров в Веймуте и Лайм-Реджисе.

— И сработало?

Марк кивнул:

— Примерно в течение пятидесяти лет его начинание имело успех. Весь поселок переключился на ловлю омаров. Здесь работали грузчики продукции, варщики, сортировщики, упаковщики и многие, многие другие. Сюда привозили лед тоннами и хранили в ледниках по всему поселку.

— А ледники все еще существуют?

— Насколько мне известно, нет. Они стали излишними, как только изобрели холодильники и провели сюда электричество. — Марк указал в сторону японского сада. — Ледник, который когда-то был здесь, превратили в пруд. Мы им только что любовались. У Джеймса в одном из подсобных строений сохранилась коллекция медных котлов для варки — вот, пожалуй, и все, что дожило до наших дней.

— Но что случилось? Почему промысел пришел в упадок?

— Из-за Первой мировой. Отцы и сыновья ушли на фронт и больше не вернулись. Конечно, последствия были примерно одинаковы для всей страны, но для такого небольшого поселения, как Шенстед, они оказались просто опустошительными, ведь промысел зависел от наличия достаточной мужской силы. — Он вывел Нэнси на середину лужайки. — Отсюда хорошо видна береговая линия. Якорная стоянка там не очень надежная, поэтому приходилось вытаскивать лодки на сушу. В одной из спален развешаны фотографии этого процесса.

Прикрыв глаза ладонью от солнца, Нэнси посмотрела в ту сторону, в которую указывал Марк.

— Если промысел настолько трудоемок, то он был обречен с самого начала, — проговорила она. — Цены все равно рано или поздно отстали бы от производственных затрат. Отец постоянно твердит, что главным разрушителем сельских поселений стала механизация сельскохозяйственного труда. Один работник на комбайне может выполнить работу, которую раньше выполняли пятьдесят человек, и сделает ее быстрее, качественнее и с меньшими потерями. — Она кивком указала на расстилавшиеся перед ними поля. — Вероятно, эти две фермы нанимают рабочих со стороны для вспахивания и уборки полей?

Марк был потрясен.

— Как вы догадались, бросив на поля один-единственный взгляд?

— Да я вовсе не догадалась, — ответила Нэнси, рассмеявшись, — но вы ведь ни словом не упомянули о том, что в поселке живут рабочие. А тот фермер, который владеет землей дальше к западу, он тоже нанимает работников по контракту?

— Дик Уэлдон? Нет. У него был неплохой бизнес по ту сторону от Дорчестера, потом он за гроши купил Шенстедскую ферму, когда предыдущий владелец обанкротился. Он совсем не дурак. Дик поставил сына во главе своего основного бизнеса на западе, а сам занялся развитием здешней фермы.

Нэнси с любопытством взглянула на него.

— Он вам явно не нравится, — заявила она.

— Почему вы так думаете?

— Заключила по вашему тону.

«А она проницательнее, чем я», — подумал Марк. Несмотря на все улыбки и смех, он все еще не способен ничего определить ни по выражению ее лица, ни по интонациям. Манеры Нэнси были далеки от сухости, присущей Джеймсу, но она, несомненно, не менее сдержанна. В другом месте, в другой ситуации и с другой женщиной он был бы рад заняться настоящим флиртом, но в нынешних обстоятельствах боялся оказаться в неловком положении.

— В чем причина вашей перемены? — спросил он, резко переводя разговор на другую тему.

Она повернулась к дому.

— Вы имеете в виду, почему я все-таки решила приехать?

— Да.

Нэнси пожала плечами:

— Он говорил вам, что писал мне?

— Сказал только вчера.

— И вы читали письма?

— Да.

— В таком случае вы можете сами ответить на свой вопрос… Но одну подсказку я вам все-таки дам. — Нэнси бросила на него взгляд, в котором сверкнула улыбка. — Его деньги меня не интересуют.

Глава 9

Охота превратилась в настоящий сумасшедший дом, как и предсказывал Джулиан Бартлетт. Поначалу саботажники проявляли видимую сдержанность, но как только в Блантайрском лесу вспугнули лисицу, автомобили устремились вперед, чтобы создать «безопасные проходы», и повсюду загудели охотничьи рожки, отвлекавшие собак на ложный след. Собаки, потерявшие навык за время запрета на охоту, очень быстро запутались, а охотники утратили контроль над ситуацией. В конце концов какое-то подобие порядка удалось восстановить, но попытка вернуться в Блантайрский лес и «поднять» вторую лису ни к чему не привела.

Наблюдатели в автомобилях попытались блокировать саботажников и криком сообщали охотникам направление, в котором бежала лиса, но запись на пленку лая целой стаи, усиленная мощным громкоговорителем, разогнала собак. Возмущение охотников, уже и без того довольно сильное, достигло угрожающей степени, когда саботажники вышли на поле и стали размахивать руками перед лошадьми, пытаясь заставить их сбросить своих седоков. Джулиан ударил хлыстом наглого парня, пытавшегося схватить Хвастуна за поводья, и грязно выругался, заметив, что какая-то дамочка снимает его на фотокамеру.

Джулиан повернул и подъехал к ней, с трудом удерживая Хвастуна.

— Если вы это обнародуете, я подам на вас в суд, — процедил он сквозь зубы. — Тот парень намеренно пугал мою лошадь, и я имел полное право защищать себя и свое животное.

— Можно мне будет вас процитировать? — спросила дамочка, нацеливая на него объектив камеры и делая один за другим несколько снимков. — Как вас зовут?

— Не ваше чертово дело!

Репортерша опустила камеру, висевшую на нагрудном ремне, и, широко улыбнувшись, похлопала по ней, затем из кармана куртки вытащила журналистский блокнот.

— С такими фотографиями мне не составит труда узнать ваше имя. Разрешите представиться, Дебби Фаулер из «Уэссекс таймс», — произнесла она, отходя на безопасное расстояние. — Я придерживаюсь абсолютного нейтралитета… просто мелкий наемный рабочий, зарабатывающий себе на жизнь. Итак… — еще одна широкая улыбка, — вы мне скажете, что вы имеете против лис… или мне самой все придумать?

Джулиан злобно нахмурился.

— Ничуть не сомневаюсь, вы на такое вполне способны.

— Ну, в таком случае поговорите со мной, — предложила репортерша. — Я здесь, рядом с вами, и я вас слушаю. Изложите мне аргументы сторонников охоты.

— А какой смысл? Меня вы все равно распишете как жестокого агрессора, а вот того идиота… — он кивком указал на тощего саботажника, который медленно отступал, потирая задетую хлыстом руку, — как героя, несмотря на то что он напал на меня с сознательным намерением добиться, чтобы я сломал себе шею.

— Вы преувеличиваете, конечно? Судя по вам, вы далеко не начинающий наездник и, видимо, бывали в подобных переделках и раньше. — Журналистка оглядела поле. — Вы ведь прекрасно понимаете, что рано или поздно столкнетесь с кем-то из саботажников, поэтому, как мне кажется, противостояние с ними — составная часть вашего развлечения.

— Ерунда! — воскликнул Джулиан, наклонившись поправить левое стремя. — Это скорее можно сказать о проклятых хулиганах с рожками и дудками.

— И я, конечно же, скажу, — радостно подтвердила она. — Нынешнее действо напоминает столкновение между двумя бандитскими группировками. «Акулы» против «Ястребов». «Джентльмены» против «Пролетариев». С моей точки зрения, лисы в данном случае не играют никакой роли. Они не более чем предлог для драки.

Не в правилах Джулиана было пасовать перед подобным напором.

— Если вы такое опубликуете, вас засмеют со всех сторон, — процедил он, выпрямляясь в седле и натягивая поводья. — Что бы вы там ни думали по поводу лис, в пользу как охотников, так и саботажников можно сказать по крайней мере одно: что бы мы ни делали, мы делаем это из любви к природе. А написать вам стоило бы о тех, кто ей по-настоящему вредит.

— Несомненно, — ответила она с лицемерной ухмылкой, — скажите мне, кто они такие, и я напишу о них.

— Бродяги… бомжи… странники… называйте их, как вам будет угодно, — пробурчал он. — Прошлой ночью несколько автобусов, набитых ими, прибыло в поселок Шенстед. Они гадят повсюду, воруют у местных жителей, а вы о них почему-то ничего не пишете, мисс Фаулер. Вот кто настоящие вредители. Сосредоточьте свой журналистский талант на них, и все вам будут весьма благодарны.

— А вы бы на них собак спустили?

— Не задумываясь, — ответил Джулиан, поворачивая Хвастуна и возвращаясь к другим охотникам.

*
Вулфи сидел на корточках среди деревьев и наблюдал за людьми на лужайке. Вначале ему казалось, что перед ним двое мужчин, затем, когда один из них засмеялся, он по голосу понял, что это женщина. Он не слышал, о чем говорят, потому что прохаживались они далеко от него, но были совсем не похожи на убийц. По крайней мере ни один из них не напоминал старого убийцу, о котором говорил Лис. Лучше ему было видно мужчину в куртке; его спутницу в шапке, натянутой до бровей, Вулфи никак не мог толком разглядеть. Из увиденного мальчик заключил, что лицо у мужчины доброе. Он часто улыбался и раз или два обнимал свою спутницу за плечо и направлял в другую сторону.

В сердце Вулфи вдруг зародилось сильное желание выбежать из укрытия, броситься навстречу прогуливающейся паре и попросить этого человека о помощи. Всякий раз, когда он просил денег у незнакомых людей, они отворачивались… но деньги ведь такая мелочь по сравнению с тем, о чем он хотел просить сейчас. Что скажет незнакомец, если он попросит его о помощи? Отведет его в полицию, решил Вулфи, или вернет Лису.

Он повернул замерзшее лицо к дому и в который раз восхитился его величиной. Все бродяги мира могут поместиться здесь, подумал Вулфи, почему же старому убийце разрешают жить тут одному?

Острое зрение Вулфи уловило какое-то движение в угловой комнате на первом этаже дома, он несколько секунд внимательно всматривался и вскоре различил за стеклом человеческую фигуру. По телу мальчика пробежал холодок ужаса, когда мертвенно-бледное лицо повернулось в его сторону и лучи солнечного света сверкнули на серебристых волосах. Старик! И он смотрит прямо на Вулфи! С бешено бьющимся сердцем ребенок выбежал из своего укрытия и бросился к казавшемуся ему теперь безопасным автобусу.

*
Марк засунул руки в карманы, чтобы согреть их.

— Как мне кажется, именно решение Джеймса не вовлекать вас в это дело и заставило вас приехать, — сказал он Нэнси, — хотя я и не совсем понимаю почему.

— Скорее поспешность, с которой он принял свое решение, — ответила она, немного задумавшись. — По первому письму можно было заключить, что он так отчаянно стремился установить хоть какой-то контакт со мной, что готов заплатить громадную сумму в судебных издержках, только бы получить от меня ответ. А второе письмо производило прямо противоположное впечатление. Оставайтесь в стороне, не вмешивайтесь… и никто никогда не узнает, кто вы такая. Первое, что мне пришло в голову: я сделала ошибку, ответив. Возможно, план состоял в том, чтобы вынудить меня подать в суд и тем самым не позволить хоть этой части семейных денег оказаться в руках его сына… — Она резко прервала фразу на подъеме, от чего предложение сразу прозвучало вопросительным.

Марк отрицательно покачал головой:

— У Джеймса не могло быть такого намерения. Он не так коварен.

«Или никогда не был так коварен до сих пор», — добавил Марк про себя.

— Думаю, вы правы, — согласилась девушка. — В противном случае он охарактеризовал бы себя и своего сына совершенно иначе. — Она снова немного помолчала, вспоминая свои впечатления от писем Джеймса. — Та маленькая басня, которую он мне прислал, была очень странной. Ее подтекст совершенно ясен: Лео убил свою мать, разозлившись на нее за то, что она отказалась давать ему деньги. Это правда?

— Правда ли, что Лео убил Алису?

— Да.

Марк покачал головой:

— Он не мог ее убить. В ту ночь Лео был в Лондоне. Его алиби вполне надежно. Полиция самым тщательным образом все проверила.

— Но ведь получается, что Джеймс не согласен с их выводами.

— Во время расследования он был вполне согласен с их выводами, — ответил Марк, и в его голосе слышалась некоторая неловкость, — или по крайней мере мне казалось, что он согласен. — Он помолчал. — Не кажется ли вам, капитан Смит, что вы слишком многое вычитываете из простенькой басни? Насколько я помню, во втором письме Джеймс извинялся за слишком эмоциональный язык в первом. Вне всякого сомнения, письмо следует воспринимать скорее символически, нежели буквально. Ну, предположим, он написал бы «зарычал на…» вместо «сожрал»? Басня получилась бы значительно менее яркой… но гораздо ближе к истине. Лео частенько кричал на мать, устраивал ей истерики, но он совершенно очевидно не убивал ее. Ее вообще никто не убивал. Она умерла от остановки сердца.

Нэнси рассеянно кивнула, как будто слушала своего спутника только вполуха.

— А Алиса отказалась давать ему деньги?

— Да, в том смысле, что она переписала завещание в начале года и исключила из него обоих своих детей. — Марк покачал головой. — По сути дела, я всегда считал это главным доказательством того, что Лео не убивал ее. И он, и его сестра были хорошо информированы обо всех изменениях в завещании и прекрасно знали, что в случае смерти матери ничего не получат… ну, по крайней мере не получат того полумиллиона, на который рассчитывали. У них оставался хоть какой-то шанс получить большую долю наследства, только если бы Алиса была жива.

Нэнси, задумчиво нахмурившись, посмотрела в сторону моря.

— И если бы они «образумились», как писал в своей басне Джеймс?

— Безусловно. — Марк вытащил руки из карманов и подул на них. — Он уже говорил вам, что дети стали для него сильнейшим разочарованием в жизни, поэтому не открою вам большой тайны, если еще раз подтвержу его слова. Алиса постоянно искала какие-то рычаги, с помощью которых можно было бы воздействовать на их поведение. И изменение завещания казалось ей одним из таких рычагов.

— Отсюда, наверное, возникла и потребность отыскать меня, — произнесла Нэнси без всякой враждебности. — Я должна была стать еще одним рычагом.

— В этом не было никакой циничной рассудочности, — извиняющимся тоном ответил Марк. — Они просто пытались найти «следующее поколение». И Лео, и Элизабет бездетны… и вы остаетесь единственным генетическим звеном, которое связывает их с будущим.

Нэнси повернулась и взглянула на него.

— Признаться, до вашего появления никогда не задумывалась о своих генах. — Она едва заметно улыбнулась. — А теперь начала их бояться. А вообще-то Локайер-Фоксы думают о ком-нибудь еще, кроме самих себя? Неужели эгоизм и алчность — единственное наследие, полученное мной от их семейства?

Марк вспомнил о пленках, лежащих в библиотеке. Что бы она подумала, если бы услышала их?

— Вам следует побеседовать с Джеймсом, — посоветовал он. — Я всего лишь жалкий поверенный, следующий определенным инструкциям, хотя со своей стороны никогда бы не охарактеризовал ваших деда с бабушкой как эгоистов. Я полагаю, Джеймс совершил большую ошибку, написав вам. И я высказал ему свое мнение. Но, отправляя вам свои письма, полковник пребывал в глубочайшей депрессии. Конечно, подобное объяснение вовсе не извиняет его, зато может пролить некоторый свет на причину путаницы в его мыслях.

Какое-то мгновение Нэнси выдерживала его взгляд.

— Кроме того, в басне содержался намек на то, что Лео убьет и его, если он отдаст кому-нибудь хотя бы часть их денег. А это правда?

— Не знаю, — честно признался Марк. — Я прочел чертово письмо в первый раз вчера и не имею ни малейшего представления относительно того, что он хотел им сказать. В данный моменте Джеймсом очень тяжело разговаривать, как вы, наверное, сами понимаете, так что я не могу ручаться относительно того, какие выводы и на каком основании он делает.

Нэнси ответила не сразу, некоторое время она пыталась тщательно обдумать свои слова и, возможно, была не совсем уверена в том, что подобные мысли стоит высказывать вслух.

— Ну, предположим чисто гипотетически, — наконец пробормотала она, — что Джеймс написал в точности, что думал: Лео убил свою мать за то, что она лишила его наследства, и угрожал отцу такой же участью, если тот осмелится отдать деньги на сторону. Почему Джеймс в таком случае в промежуток между отсылкой первого и второго писем все-таки решил не ввязывать меня в запутанные семейные дела? Что изменилось в период между октябрем и ноябрем?

— Вы очень ясно объяснили в ответном письме, что вам не нужны его деньги и что вы не собираетесь конфликтовать с Лео из-за них. Вполне вероятно, что Джеймс очень серьезно отнесся к вашим словам.

— Но не в этом же суть…

Марк удивленно взглянул на нее:

— А в чем?

Нэнси пожала плечами:

— Если его сын так опасен, как становится ясно из басни Джеймса, почему полковник с самого начала не беспокоился за меня, ведь он вовлекал меня в крайне рискованное дело? Он отправил вас ко мне через несколько месяцев после смерти Алисы. Когда полковник писал мне первое письмо, он считал, что Лео имеет какое-то отношение к ее смерти, но ведь подобные соображения не остановили его.

Марк упорно старался шаг за шагом следить за ее логикой.

— Ваше умозаключение еще раз подтверждает мой вывод: вы вычитали из письма слишком много того, чего в нем нет. Если бы Джеймс считал, что подвергает вас опасности, он не отправил бы меня искать вас… И если бы у меня были хоть какие-то сомнения, я бы сам не стал заниматься вашими поисками.

Нэнси снова пожала плечами:

— И все равно, откуда столь резкий разворот в его втором письме и бесчисленные заверения в том, что он гарантирует мою полную непричастность и анонимность? Я ожидала ответа с «игрой на повышение», с попытками убедить меня, что я неправильно поняла его намерения. А вместо такого вполне логичного продолжения какие-то путаные извинения за первое письмо и за решение написать мне в принципе. — По озадаченному виду Марка Нэнси поняла, что не очень ясно объяснила свою точку зрения. — У меня сложилось впечатление, что кто-то хорошенько вправил ему мозги между теми двумя письмами, — сказала она, — и я пришла к выводу, что это сделал Лео, потому что именно его Джеймс боится больше всего.

Нэнси бросила на Марка изучающий взгляд.

— Давайте обменяемся кое-какой информацией, — резко предложила она, направляясь к скамье с видом на всю долину. — Характеристика, данная Джеймсом Лео, соответствует истине?

— В высшей степени, — ответил Марк, следуя за ней. — Он производит впечатление весьма приятного человека до тех пор, пока вы не перейдете ему дорожку… Тогда он становится откровенным подонком.

— А вы переходили ему дорогу?

— Два года назад Джеймс и Алиса стали моими клиентами.

— И что тут дурного? — спросила Нэнси, обходя вокруг скамейки и глядя на пропитавшиеся водой дощечки.

— До моего появления делами семьи управлял ближайший друг Лео.

— Интересно. — Она кивнула в сторону скамейки. — Вы не согласитесь одолжить мне край куртки, чтобы я не промочила себе зад?

— Конечно, конечно. — Марк начал расстегивать металлические кнопки. — С удовольствием.

Глаза Нэнси шаловливо сверкнули.

— Вы всегда так любезны, или только внучки ваших клиентов могут рассчитывать на особое обхождение?

Движением плеч Марк сбросил куртку и разложил ее на скамейке подобно сэру Уолтеру Рейли, накрывающему лужу перед королевой Елизаветой.

— Внучки моих клиентов могут рассчитывать на особое обхождение, капитан Смит. Ведь никогда не знаешь наверняка, когда и при каких обстоятельствах… они тоже могут стать моими клиентами, будучи переданными мне как бы по наследству.

— Ну, сейчас вы явно столкнулись с бесперспективным случаем, — предупредила Нэнси, — так как беседуете с той самой внучкой, которая никому и никогда по наследству передана не будет. Так что ваш широкий жест несколько излишен. Мне требуется только небольшой краешек, на который я могла бы присесть, поэтому вам не было никакого смысла снимать куртку.

Марк опустился на самую середину скамьи.

— Вы меня до смерти перепугали, — шутливо произнес он и вытянул ноги перед собой. — А куда мне положить руку?

— Я не планировала такой близости, — откликнулась она, неуклюже примостившись рядом с ним на краешек скамейки.

— Подобной близости вряд ли удастся избежать, если вы сидите на мужской куртке, которая продолжает оставаться на вашем спутнике.

У него были темно-карие, почти черные глаза, в которых сейчас присутствовало насмешливое осознание значимости ситуации.

— Вам следовало бы пройти тренинг по выживанию в экстремальных условиях, — произнесла Нэнси не без сарказма. — Тогда бы вы очень скоро поняли, что в холод согреться гораздо важнее, чем беспокоиться относительно того, к чему вы прикасаетесь.

— Мы с вами не проходим тренинг по выживанию в экстремальных условиях, капитан, — вяло проговорил Марк. — Мы сидим прямо на виду у моего клиента, которому, как мне кажется, не понравилось бы, что его поверенный обнимает его внучку.

Нэнси оглянулась.

— О Боже, вы правы! — воскликнула она, вскакивая на ноги. — Он идет к нам.

Марк тоже подскочил.

— Где? О! Ха, черт возьми! Ха-ха-ха! — желчно произнес он, поняв, что обманут. — И вы, наверное, думаете, что это чертовски смешно?

— Безумно смешно, — ответила Нэнси, снова садясь на скамейку. — Итак, раньше семейные дела были в полном порядке?

Марк тоже сел, теперь подчеркнуто сохраняя определенную дистанцию.

— В общем, да, пока мой предшественник выполнял инструкции Джеймса, — ответил он. — Я заменил его, когда Джеймсу захотелось переписать инструкции, заранее не предупредив Лео.

— И как отреагировал Лео?

Марк задумчиво вглядывался в горизонт.

— Вопрос на миллион долларов, — ответил он медленно.

Нэнси с любопытством посмотрела на него.

— Я хотела сказать, как он отреагировал на вас?

— О… поил меня вином, кормил обедами до тех пор, пока не понял, что я не предам доверие его родителей, и тогда решил мне отомстить.

— Каким образом?

Марк покачал головой:

— Ничего существенного. Просто личное. При желании Лео очень… харизматичен. Многие клюют на эту удочку.

В голосе его звучала давно затаенная горечь, и Нэнси решила, что «просто личное» было для него чем-то очень важным. Она подалась вперед, упершись локтями в колени. «Многие» значит «женщины», подумала Нэнси, «эта удочка» — «обаяние Лео». В переводе фраза Марка означала «Женщины клюют на обаяние Лео»… А может быть, одна женщина? Женщина Марка?

— Чем Лео занимается? Где он живет?

Для того, кто первоначально не хотел ничего слышать о своем биологическом семействе, она неожиданно сделалась чрезмерно любопытна.

— Он плейбой, игрок, живет в квартире в Найтсбридже, которая принадлежит его отцу. Если быть совсем уж точным, Лео безработный без всякой надежды найти какую бы то ни было работу, так как он обокрал банк, в котором когда-то работал, и избежал тюрьмы только потому, что отец выплатил похищенную им сумму. И это было отнюдь не первым его преступлением. Алиса раза два до того вносила за Лео залог, когда он попадал в серьезные переделки из-за неспособности контролировать свою страсть к игре.

— Бог мой! — Нэнси явно была потрясена. — Сколько же ему лет?

— Сорок восемь. Каждый вечер он проводит в казино, и так в течение многих лет… даже тогда, когда он еще работал. Он просто исключительно талантливый мошенник. Люди попадаются на его удочку, потому что Лео умеет хорошо себя подать. Не знаю, как у него обстоят дела сейчас — я с ним не разговаривал несколько месяцев, — но с тех пор, как было обнародовано завещание Алисы, они не могут обстоять хорошо. Он использовал вероятность большого наследства в качестве залога под многочисленные займы.

Это многое объясняет, подумала Нэнси.

— Неудивительно, что его родители решили изменить условия завещания, — произнесла она сухо. — Не надо быть большим пророком, чтобы понять — в случае если бы ему достался Шенстед, он бы продал его, а деньги спустил в рулетку.

— М-м-м…

— Какой придурок! — воскликнула она с глубочайшим презрением.

— Он мог бы вам понравиться при личной встрече, — предупредил ее Марк. — Он всем нравится.

— Со мной такое не проходит, — твердо ответила Нэнси. — Я когда-то знала одного подобного человека, и больше меня не проведешь. Он был сезонным рабочим на ферме, а мне было всего тринадцать. Всем — не исключая и меня — казалось, что из его задницы солнышко светит, до того момента, пока он как-то не швырнул меня в сарае на солому и не вытащил из штанов свой член. Правда, ему мало что удалось. Думаю, парень решил, что так как я намного его слабее, то не буду сопротивляться. Но в то мгновение, когда он немного расслабил хватку, я выскользнула из его объятий и схватила вилы. Мне бы, наверное, следовало убегать, но я думала только о том, какой он негодяй, обманщик и притворщик. С тех пор я возненавидела людей, похожих на него.

— И что с ним было потом?

— Получил четыре года за попытку изнасилования несовершеннолетней, — ответила Нэнси, отведя взгляд в сторону. — Он оказался по-настоящему мерзким подонком… Пытался представить дело так, будто бы я напала на него с вилами за то, что он мочился на стену сарая. Но я так сильно кричала, что прибежали два других работника и нашли его на полу со спущенными штанами. Если бы не это, думаю, ему удалось бы выкрутиться. Мама говорила, что как свидетель он производил впечатление очень правдивого человека. В конце концов присяжные все-таки пришли к выводу, что мужчине незачем обнажать ягодицы, если он хочет помочиться, да к тому же на расстоянии каких-нибудь двадцати метров оттуда находился уличный сортир.

— А вы присутствовали на суде?

— Нет. Судья сказал, что я слишком мала для перекрестного допроса. Моя версия происшедшего была представлена в письменном виде.

— И как он защищался?

Нэнси взглянула на Марка:

— Заявил, что я набросилась на него без всякой провокации с его стороны, а он не стал защищаться, боясь поранить меня. Его адвокат настаивал, что так как обвиняемому нанесены более серьезные раны, чем мне, и что тринадцатилетняя девочка смогла бы нанести подобные раны взрослому мужчине только в том случае, если бы он не оказывал ей серьезного сопротивления, значит, нападающей стороной был не он, а я. Я просто в ярость пришла, когда прочла отчет о суде. Он расписал меня как испорченную, наглую богатую девицу с дурным характером, которая, не задумываясь, способна поколотить несчастного батрака. Когда с вами происходит нечто подобное, в конце концов невольно возникает ощущение, что не он, а вы находитесь на скамье подсудимых.

— И сильно он от вас пострадал?

— Думаю, не настолько, насколько заслуживал. Десять швов на заднице и слегка затуманенное зрение из-за того, что вилами я задела ему глаз. Мне повезло… удар был удачный… из-за этого он не смог в нужной мере сфокусировать зрение. Если бы он нормально видел, он бы вырвал вилы у меня из рук, и не он, а я сама оказалась бы в больнице. — По ее лицу пробежала тень. — Или на кладбище, как Алиса.

Глава 10

Белла взобралась по ступенькам своего автофургона, сияла вязаную шапку и провела толстыми пальцами по жестким волосам в тех местах, где кожа начала чесаться. Армейские куртки, вязаные шапки и шарфы распределил между ними Лис за день до общей встречи, приказав всякий раз надевать их при выходе на улицу. В тот момент не имело смысла спорить с ним, все были благодарны Лису за подобное обмундирование хотя бы из-за сильного холода, но теперь Белле стало очень интересно, зачем понадобилась такая маскировка. Лису слишком хорошо известна эта местность, в конце концов заключила она.

Из-за занавески, где у Беллы размещался кухонный отсек, послышался звук, который тут же привлек ее внимание. Она подумала, что там сидит какая-то из ее дочерей, и протянула руку, чтобы отдернуть драпировку.

— Что случилось, милая? Я думала, ты играешь с ребятами Сейди… — Белла осеклась, увидев тощего мальчишку с длинными светлыми волосами до плеч — она сразу узнала в нем одного из «жалких щенков», которых видела в автобусе Лиса в Бартон-Эдже. — Что, черт подери, ты тут делаешь?

— Это не я, — пробормотал Вулфи, отскакивая в ожидании шлепка.

Мгновение Белла пристально смотрела на него, затем тяжело опустилась на банкетку рядом со столом и вытащила из кармана куртки консервную банку.

— Что не ты? — спросила она, открывая банку.

— Я ничего не брал.

Краем глаза она наблюдала, как мальчик сжимает в кулаке кусок хлеба, пытаясь спрятать его.

— Кто же взял, если не ты?

— Я не знаю, — ответил он, пытаясь подражать стильному произношению Лиса, — но не я.

Белла с любопытством разглядывала его, задаваясь вопросом, где сейчас его мать и почему он не с ней.

— И что ты здесь делаешь?

— Ничего.

— Есть хочешь, парень?

— Нет, не хочу.

— А мне сдается, хочешь. Разве твоя мамочка не кормит тебя?

Мальчишка промолчал.

— Хлеб бесплатный, — заметила она. — Можешь брать, сколько пожелаешь. Единственное, что от тебя требуется, — это сказать «пожалуйста». Хочешь обедать со мной и с моими девчонками? Хочешь, я попрошу Лиса, чтобы он разрешил тебе приходить к нам обедать?

*
Марк опустил голову на руки и потер усталые глаза. Последние две ночи он почти не спал, и его энергетические резервы приближались к нулю.

— Джеймс остается в этом деле подозреваемым, — сказал он Нэнси, — хотя, признаться, я не понимаю почему. Что касается полиции и расследований, проведенных коронером, к нему больше нет никаких вопросов. Тем не менее в поселке вокруг него создалась совершенно ненормальная ситуация. Я настаиваю на том, чтобы он начал активно противодействовать слухам, которые в последнее время крутятся вокруг его имени, а Джеймс отвечает, что не видит в подобном противодействии никакого смысла… По его мнению, они постепенно сами собой сойдут на нет.

— Возможно, он прав.

— Я тоже так считал вначале, но теперь изменил свое мнение. — Марк в тяжелом раздумье взъерошил волосы. — Ему постоянно звонят по телефону, и в некоторых звонках присутствуют угрозы. Он записывает их на пленку, и практически во всех звонках его обвиняют в убийстве Алисы. Это разрушает его и физически, и психологически.

Нэнси наклонилась и сорвала травинку у себя под ногами.

— Но почему они не хотят принять естественную причину смерти? Почему подозрения не рассеиваются?

Марк не сразу ответил, и Нэнси повернулась и взглянула на него. Он тер глаза костяшками пальцев, что указывало на долгое недосыпание. Нэнси заключила, что телефон прошлой ночью, видимо, звонил без перерыва.

— Потому что на момент расследования создавалось впечатление, что все указывает на насильственную смерть, — устало произнес Марк. — Даже сам Джеймс предполагал, что ее убили. Тот факт, что Алиса вышла из дома посреди ночи… кровь на плитах… ее прекрасное здоровье… Джеймс сам направлял полицию на поиски грабителя, и, когда никакого грабителя не нашли, полицейские обратили свое внимание на него. На самом деле это стандартная юридическая процедура: мужей первыми берут под подозрение. Когда Джеймс понял, к чему клонит следствие, он пришел в страшную ярость. Когда я приехал, он уже обвинял Лео в убийстве матери… Но обвинения в адрес сына не помогли. — Марк замолчал.

— Почему не помогли?

— Слишком много ни на чем не основанных обвинений. Вначале грабитель, потом собственный сын. Все обвинения попахивали попыткой свалить на кого-то вину. И требовалось только свидетельство о какой-нибудь ссоре между ним и женой, чтобы он предстал вдвойне виноватым. От Джеймса пытались добиться доказательств какого-то конфликта в их отношениях с Алисой. Ему задавали массу вопросов. Как у них складывались отношения? Не было ли у него привычки бить ее? В полиции полковника даже обвинили в том, что он в озлоблении после ссоры запер ее на террасе, но тогда Джеймс задал им ответный вопрос: почему она в таком случае не разбила окно и не обратилась за помощью к Бобу и Вере? Он был просто в шоке от подобных обвинений.

— Но все, о чем вы рассказываете, как я полагаю, происходило в отделении полиции… Какое отношение это имеет к продолжающимся обвинениям в его адрес?

— Все в поселке знали, что Джеймса допрашивают. Его два дня подряд увозили в полицейской машине, а такое скрыть невозможно. В полиции сняли против него все обвинения, когда вскрытие не засвидетельствовало признаков насильственной смерти, а кровь на плитах оказалась кровью животного, но официальное заключение не остановило распространителей слухов. — Марк вздохнул. — Если бы патологоанатом был более определен в своих выводах… Если бы дети Джеймса не отворачивались от него на похоронах… Если бы они с Алисой не скрывали своих семейных проблем, не делали вид, что таких проблем не существует… Если бы чертова жена Уэлдона не пыталась за его счет раздуть свою значимость… — Он немного помолчал. — Я склонен проводить здесь параллель с теорией хаоса. Небольшая неопределенность становится причиной цепи событий, которые ведут к хаосу.

— Кто такая жена Уэлдона?

Марк ткнул пальцем вправо.

— Жена того фермера. Та, которая заявляет, что слышала, как Джеймс и Алиса ссорились. Ее показания — самый серьезный аргумент против него. По ее словам, Алиса обвинила мужа в том, что он загубил ей жизнь, а он назвал ее в ответ сучкой и ударил. Теперь на его репутации лежит еще и пятно семейного буяна.

— Миссис Уэлдон видела, как они ссорились?

— В том-то и дело, что нет. Поэтому полиция и коронер отвергли ее показания. Но она твердо стоит на своем — якобы она слышала их ссору.

Нэнси нахмурилась.

— Она просто насмотрелась фильмов. По звуку нельзя определить, что был нанесен именно удар и уж по крайней мере, что ударили человека. Удар кожи по коже… Это мог быть просто хлопок… Что угодно.

— Джеймс отрицает даже сам факт ссоры.

— Но почему в таком случае миссис Уэлдон лжет?

Марк пожал плечами:

— Сам я никогда ее не видел, но, по рассказам, она производит впечатление дамочки, ради славы склонной к выдумкам и преувеличениям. Джеймс говорит, что Алису постоянно раздражали ее сплетни. Она часто предупреждала Джеймса, чтобы он в присутствии миссис Уэлдон следил за своими словами, так как та готова при первой возможности использовать услышанное против него. — Марк озабоченно потер подбородок. — Именно это она и сделала. Чем больше времени проходит с того печального события, тем больше миссис Уэлдон уверяется в своей правоте и в том, что она действительно слышала ссору между Алисой и Джеймсом и звук удара.

— А как вы сами думаете, что случилось в тот злосчастный день?

Марк ускользнул от прямого ответа.

— Джеймс страдает от сильного артрита, и всю ту неделю он практически не спал. Их семейный врач подтвердил, что в день смерти Алисы прописал ему барбитураты, в баночке с лекарством не хватало двух таблеток. Экспертизе удалось установить наличие в крови Джеймса следов барбитуратов после того, как он в полиции стал настаивать на анализе крови, чтобы доказать, что в момент, когда, по словам миссис Уэлдон, происходила их ссора, он был в полном забытьи. Конечно, сомневающихся это убедить не смогло — они заявляли, что Джеймс принял таблетки уже после смерти Алисы, — но коронера данные экспертизы вполне удовлетворили. — Наступила пауза, которую Нэнси решила не прерывать. — Естественно, они бы и коронера не удовлетворили, если бы существовали доказательства того, что Алиса убита, но так как таких доказательств не было… — Марк не закончил фразу.

— Ваше сравнение с теорией хаоса вполне уместно, — сочувственно заметила Нэнси.

Он саркастически рассмеялся.

— Да, вот уж действительно полная неразбериха, по правде говоря. Ведь даже сам факт, что Джеймс накануне смерти жены запасся барбитуратами, кажется подозрительным. Почему он решил начать принимать таблетки именно в тот день? И почему принял именно две? Зачем стал в полиции настаивать, чтобы у него взяли анализ крови? Многие продолжают говорить, что ему было нужно алиби.

— И об этом как раз все те телефонные звонки, о которых вы рассказывали?

— М-м-м… Я прослушал практически все записи… и должен вам сказать, что они с каждым разом становятся все хуже, все агрессивнее. Вы спрашивали, не случилось ли чего-то в промежуток времени между октябрем и ноябрем… Ну вот и ответ на ваш вопрос: начались телефонные звонки. Правда, один раз ему позвонили летом — ничего особенного, просто долгое молчание в трубку, — но в ноябре все приняло новый оборот, ему стали звонить по два-три раза в неделю. — Марк снова сделал паузу, задаваясь вопросом, есть ли границы того, что он вообще может ей сообщить. — Теперь это стало просто невыносимым, — вдруг резко проговорил он. — Звонят по пять раз за ночь, и мне кажется, что он не смыкал глаз уже несколько недель… поэтому, наверное, по ночам и выходит посидеть на террасу. Я предложил ему сменить телефонный номер, но Джеймс ответил, что будь он проклят, если проявит хоть малейшую слабость и выкажет себя трусом. Он сказал, что подобные звонки — одна из форм терроризма, а на уступки террористам он идти не собирается.

Нэнси понравилась реакция полковника.

— Но кто звонит ему?

Марк снова пожал плечами:

— Мы не знаем. Бóльшая часть звонков поступает с неизвестных номеров или номера… вероятно, потому, что звонящий набирает «141», чтобы заблокировать определитель. Джеймсу удалось идентифицировать несколько из них, позвонив «1471», но совсем немного. Он составил список, но самый агрессивный шантажист… — Марк помолчал, — или шантажисты — очень трудно понять, звонит один и тот же человек или их несколько — достаточно умен, чтобы умело маскироваться.

— Но ведь он, наверное, что-то говорит? И вы не можете узнать его голос?

— Ну конечно, говорит, — ответил Марк с досадой. — Однажды он говорил целых полчаса. Думаю, это один и тот же человек — почти наверняка Лео, так как ему очень многое известно о разных интимных подробностях жизни семьи, — по он пользуется устройством для изменения голоса, поэтому, говоря, становится очень похож на Дарта Вейдера.

— Мне приходилось сталкиваться с подобными вещами. Но в таком случае голос может принадлежать и женщине.

— Верно… и здесь мы сталкиваемся с основной проблемой. Если бы мы знали наверняка, что звонящий — Лео… Но ведь на самом деле шантажистом может оказаться практически кто угодно.

— Это ведь противозаконные действия. Почему вы не обратитесь за помощью в телефонную компанию?

— Они не имеют права ничего предпринимать без санкции полиции, а Джеймс не желает вовлекать ее.

— Но почему?

Марк снова начал неистово тереть глаза, а Нэнси с удивлением подумала, неужели ее последний вопрос настолько сложен?

— Полагаю, он боится, что ситуация лишь ухудшится, если в полиции узнают, что говорит голос Дарта Вейдера, — наконец выговорил Марк. — Там приводятся подробности некоторых событий… — снова долгая пауза. — …Джеймс, конечно, заявляет, что все это ложь, но когда вы слышите рассказ о них снова и снова… — Марк опять погрузился в мрачное молчание.

— Они начинают казаться убедительными, — закончила Нэнси за него.

— М-м-м… Кое-что из того, что там говорится, вне всякого сомнения, правда. Из-за чего начинаешь задумываться о справедливости всего остального.

Нэнси вспомнила слова полковника о том, что Марк Анкертон является исключением среди тех, кто сейчас обрушился на него с обвинениями, и у нее невольно возник вопрос: а знает ли он, что даже его адвокат заколебался?

— А мне можно послушать эти записи? — спросила она.

Ужас отобразился на лице Марка.

— Нет! Если Джеймс узнает, что вы их слышали, у него случится удар. Там просто чудовищные обвинения. Будь они адресованы мне, я бы немедленно сменил номер телефона. А у жены Уэлдона даже не хватает мужества говорить… просто звонит посреди ночи и будит его… а затем только тяжело дышит в трубку в течение пяти минут.

— Но почему он снимает трубку?

— Он больше и не снимает трубку… но ведь телефон звонит, Джеймс просыпается, а молчание записывается на пленку.

— Почему он не отключает телефон на ночь?

— Собирает улики… которым, по-видимому, никогда не даст огласки.

— А насколько далеко отсюда расположена ферма Уэлдонов?

— В полумиле по дороге на Дорчестер.

— В таком случае почему вы не съездите к ней и не зачитаете Закон об охране общественного спокойствия и порядка? Из того, что вы рассказали, у меня сложилось о ней впечатление, как о женщине довольно трусливой. Если у нее не хватает смелости говорить по телефону, то при появлении адвоката она скорее всего грохнется в обморок.

— Все не так просто. — Марк подул на ладони, чтобы немного согреться. — Я имел довольно жесткую беседу по телефону с ее мужем как раз сегодня утром и сказал ему, что могу начать судебное преследование его жены по обвинению в клевете. В середине нашей беседы вошел Джеймс и устроил мне настоящую сцену только за то, что я пригрозил Уэлдону судебным преследованием. Он решительно отказывается от всяких исков… называет их признаками капитуляции… утверждает, что они будут свидетельством его слабости. По правде говоря, я вообще не понимаю его логики. Он постоянно пользуется метафорой осажденной крепости, как будто его вполне устраивает эта война на истощение вместо того, чтобы сделать то, что я ему постоянно предлагаю, — перенести боевые действия на территорию противника. Я понимаю, он опасается, что в случае судебного разбирательства подробности его семейной истории вновь попадут на страницы газет — естественно, ему не хочется, чтобы пресса трепала его имя, — но у меня все больше складывается впечатление, что Джеймс совершенно искренне боится, что в полиции вновь заинтересуются обстоятельствами смерти Алисы.

Нэнси стянула с головы шапку и положила Марку на руки — так ему будет теплее.

— Его нельзя за это винить, — сказала она. — Да, я думаю, гораздо страшнее быть совершенно невиновным в каком-то преступлении и в то же время не иметь возможности доказать свою невиновность, чем быть виновным и постоянно скрывать следы содеянного. В первом случае человек вынужден занимать пассивную позицию, во втором — активную. А ведь полковник — человек, привыкший действовать.

— В таком случае почему он не воспользуется моим советом и не даст отпор негодяям, терроризирующим его?

Нэнси встала.

— По тем причинам, которые вы уже назвали. Послушайте, вы зубами стучите от холода. Надевайте куртку и давайте подвигаемся. — Она дождалась, пока Марк наденет куртку, после чего они направились к японскому саду. — Нет смысла высовывать голову из окопа, если есть опасность, что ее оторвет следующим артиллерийским залпом, — заметила Нэнси. — Возможно, вам стоило предложить ему вариант партизанской войны вместо открытого сражения в виде судебных исков и вовлечения в дело полиции. Нет ничего дурного в том, чтобы направить снайпера с заданием «снять» наиболее опасного противника, засевшего в окопе.

— Бог мой! — воскликнул Марк со стоном, тайком засовывая шапку в карман, понимая, что с нее можно взять бесценный материал для генетического анализа. Если Нэнси о ней не вспомнит — проблема решена! — Вы не лучше его. Не соблаговолите ли перевести сказанное вами на доступный язык?

— Отбросьте на время тех людей, которых вам удалось идентифицировать, к примеру, жену Уэлдона, а затем сосредоточьте все внимание на Дарте Вейдере. Его будет гораздо легче нейтрализовать, если вы его изолируете. — Она улыбнулась, увидев его выражение лица. — Это ведь стандартная тактика.

— Не сомневаюсь, — ответил он угрюмо. — Ну а теперь скажите мне, как осуществить все вами предложенное без судебных исков.

— Разделяй и властвуй! Вы уже положили начало разговором с мужем миссис Уэлдон. Кстати, как он отреагировал?

— Возмущенно. Он ничего не знал о ее звонках.

— Прекрасно. А кого еще удалось определить с помощью «1471»?

— Элеонору Бартлетт. Она живет в Шенстед-Хаусе, на расстоянии примерно пятидесяти ярдов вниз по дороге. Она и Прю Уэлдон — близкие подруги.

— В таком случае это, должно быть, самая сильная союзническая «ось» врагов Джеймса. Вам необходимо их расколоть.

Марк состроил саркастическую гримасу.

— И как вы предлагаете мне «раскалывать» их?

— Прежде всего следует начать верить в то дело, за которое вы сражаетесь, — ответила Нэнси спокойно, почти равнодушно. — Нерешительность и половинчатость никогда не дают нужного результата. Если версия миссис Уэлдон верна, значит, Джеймс лжет. Если Джеймс говорит правду, значит, лжет миссис Уэлдон. Либо черное, либо белое, серого, извините, здесь быть не может. Даже если миссис Уэлдон считает, что говорит правду, хотя на самом деле то, что она говорит — ложь, это ведь все равно ложь. — Она повернулась к Марку и широко улыбнулась. — Вам ничего не остается, как занять более определенную позицию.

С точки зрения Марка, для которого вся история со смертью Алисы и звонками Джеймсу представляла собой сложный коллаж из оттенков серого, взгляд Нэнси был примитивным упрощением, и он задался вопросом, какой же курс она слушала в Оксфорде. По-видимому, что-то очень конкретное. Скорее всего нечто, связанное с техникой, в которой вращающий момент и осевая нагрузка имеют совершенно определенные параметры, а математические уравнения дают вполне однозначные результаты. Правда, Нэнси не слышала записей, но даже при таком условии…

— Реальность никогда не бывает только черной или белой, — запротестовал он. — Вы разве не допускаете варианта, при котором лгут обе стороны? А что, если они говорят правду по какому-то одному вопросу и ложь по другому? Что, если событие, которое они обсуждают, не имеет непосредственного отношения к предполагаемому преступлению? — Марк ткнул в нее пальцем. — Как вы поступите в таком случае… исходя из того, что у вас есть совесть и вы не хотите расстреливать невинного?

— Отказалась бы от своих обязательств, — резко ответила Нэнси. — Стала пацифистом. Дезертировала. Но, слушая вражескую пропаганду, вы наносите вред и собственному боевому духу, и боевому духу своих войск. — И, чтобы подчеркнуть значимость своих слов, она тоже ткнула в него пальцем. — Пропаганда — очень сильное оружие. Все тираны в истории превосходно умели им пользоваться.

Глава 11

Элеонора Бартлетт с явным оптимизмом отреагировала на сообщение Прю, что в Роще появились какие-то бродяги. Элеонора была женщиной завистливой, и ей нравилось выслушивать чужие жалобы. Если бы она была побогаче и у нее хватало бы денег на удовлетворение главнейших прихотей, она бы не вылезала из суда с жалобами на всех окружающих и, несомненно, приобрела бы славу «дамы со склонностью к патологическому сутяжничеству». Но так как на это денег у Элеоноры не было, она довольствовалась тем, что потихоньку разваливала взаимоотношения между людьми под прикрытием стремления к правде и справедливости. Подобная тактика сделала ее предметом всеобщей неприязни и наделила определенным влиянием на окружающих. Немногие могли позволить себе числить Элеонору среди врагов, в особенности местные дачники, которые и без того не отличались чистотой репутации — а уж за ними Элеонора присматривала с пристрастием.

Именно по инициативе Элеоноры ее супруг довольно рано вышел в отставку, и они перебрались в деревню. Джулиан согласился с большой неохотой, да и то только потому, что знал: его дни в компании в любом случае сочтены. Тем не менее у него возникли большие сомнения относительно разумности принятого женой решения уехать из города. Джулиана его общественное положение вполне устраивало: уровень старшего менеджера, неплохое портфолио на фондовой бирже, на которое он без особого напряжения смог бы позволить себе парочку круизов после выхода на пенсию. Его устраивали и друзья, и традиционный стаканчик-другой после работы, и гольф по выходным, и вполне добропорядочные и добродушные соседи, и кабельное телевидение, и дети от предыдущего брака, проживавшие от него на расстоянии пяти миль.

Как это часто бывало, жена сумела убедить его с помощью характерных для нее периодов холодного и презрительного молчания, перемежавшихся вспышками гнева. Продажа четыре года назад их скромного (по лондонским стандартам) дома на окраине Челси позволила Бартлеттам благодаря более быстрым темпам инфляции в городе по сравнению с сельской местностью приобрести достаточно солидную недвижимость в Дорсете. Шенстед-Хаус представлял собой изящное викторианское строение, придававшее значительность и аристократизм своим владельцам, чего нельзя было сказать о доме № 12 по Кройдон-роуд, построенном в 1970 году. Элеонора теперь постоянно лгала соседям относительно того, где они с Джулианом жили раньше (на той же улице, что и Маргарет Тэтчер); о том, какое положение он занимал в компании (директор); сколько зарабатывал (шестизначную сумму).

Парадоксальным образом переезд оказался гораздо более удачным для него, чем для нее. Несмотря на то что уединенность Шенстеда и его совсем незначительное постоянное население наделили Элеонору статусом крупной рыбы в мелком пруду — как раз то, к чему она постоянно стремилась, — те же самые особенности поселка лишили ее удовольствие от победы нужной остроты. Все попытки Элеоноры завязать дружбу с Локайер-Фоксами ни к чему не привели — Джеймс откровенно избегал ее, Алиса демонстрировала холодную вежливость. С другой стороны, Элеонора решительно не желала опускаться до отношений с Вудгейтами или что еще хуже — с садовником Локайер-Фоксов и его женой. Хозяева Шенстедской фермы до Уэлдонов были в высшей степени неудачным обществом из-за постоянных финансовых проблем. Что касается дачников — все они были достаточно богаты, чтобы позволить себе и недвижимость в Лондоне, и домик на морском побережье, — то на них новая хозяйка Шенстед-Хауса произвела не большее впечатление, чем на Локайер-Фоксов.

Если бы Джулиан отличался тщеславием своей жены и столь же стремился проникнуть в «высшее» общество Дорсета или просто пытался бы ей в этом способствовать, все и для него могло бы сложиться совсем не так удачно. Однако, освободившись от тяжкого бремени необходимости зарабатывать на жизнь, утомленный упреками Элеоноры по поводу его лени, Джулиан стал подыскивать себе какое-нибудь интересное занятие. По природе весьма коммуникабельный человек, Джулиан нашел пристанище в одном уютном пабе в деревушке неподалеку и за выпивкой быстренько сошелся с местным сообществом. Его ничуть не заботило, кем являются его собутыльники: землевладельцами, фермерами или батраками. Сам Джулиан родился и вырос в Уилтшире и намного лучше представлял сельское течение жизни, чем его жена — уроженка столицы. Несмотря на демонстративное отвращение Элеоноры, он без малейшего смущения мог распить пинту-другую со Стивеном Вудгейтом или с садовником Локайер-Фоксов Бобом Доусоном.

Элеонору, естественно, он в такие компании никогда не приглашал. Теперь, проводя с женой больше времени и постоянно чувствуя на себе уколы ее острого языка, Джулиан начал понимать, почему ему так не хотелось уходить на пенсию. Они смогли выносить друг друга в течение двадцати лет только потому, что он практически целый день проводил на службе. И вот теперь Джулиан понял, что единственный выход — возвратиться к прежнему стилю жизни. За несколько месяцев он воскресил в себе юношескую страсть к верховой езде, начал брать уроки у опытных наездников, в задней части дома завел конюшню, часть сада выделил под паддок и обнес забором, приобрел хорошую скаковую лошадь и вступил в местный охотничий клуб. Заведя новые связи, Джулиан смог с их помощью отыскать вполне удовлетворительных партнеров по гольфу и снукеру, время от времени совершал вылазки в море на яхте и года через полтора с абсолютной уверенностью мог заявить, что сельская жизнь вполне его устраивает.

Нетрудно догадаться, что это не нравилось Элеоноре, она обвиняла Джулиана в бессмысленной и эгоистической трате их общих денег на собственные удовольствия. Кроме того, она сердилась на мужа и за то еще, что они в свое время поспешили и не дождались очередного скачка цен на недвижимость в Лондоне. Их бывшие лондонские соседи по Челси двумя годами позже продали точно такой же дом, как у Бартлеттов, на целых сто тысяч дороже. Она уже успела забыть свою роль в поспешном переезде и ругала мужа за то, что он слишком поторопился.

Язык Элеоноры с возрастом становился все более острым, и она превращалась в настоящую стерву. Компенсация, выплаченная Бартлетту при увольнении, была не столь уж велика, чтобы они могли позволить себе разбрасываться деньгами направо и налево. Как он может тратить деньги на строительство конюшен, когда сам дом нуждается в срочном ремонте? Какое впечатление на гостей произведут выцветшая, облупившаяся краска и протертые ковры? А в охотничий клуб он вступил специально, чтобы лишить ее последнего шанса завязать дружеские отношения с Локайер-Фоксами. Неужели ему неизвестно, что Алиса — член Лиги противников жестоких видов спорта?

Джулиан, которому смертельно надоели и Элеонора, и ее неудовлетворенное патологическое честолюбие, посоветовал ей не лезть из кожи вон, тогда, возможно, что-то и получится. Какой смысл раздражаться и дуться на окружающих, если люди не желают общаться так, как хочется именно ей, говорил он. Алисе больше всего нравится быть членом всякого рода благотворительных комитетов. Идеалом проведения свободного времени для Джеймса по-прежнему остается уединение в библиотеке и работа над историей семьи. Локайер-Фоксы вполне довольны своим образом жизни, и их ни в малейшей степени не интересуют ни пустая светская болтовня, ни новые наряды гостей на пошлейших вечеринках с коктейлями. «Откуда тебе все это известно?» — возмущенно спрашивала его Элеонора. «Один знакомый в пабе сказал», — отвечал он.

Приобретение Шенстедской фермы Уэлдонами стало для Элеоноры истинным спасением. В Прю она нашла близкую подругу и наперсницу, которая помогла Элеоноре вернуть прежнюю уверенность в себе. Отношение к ней Прю отличалось смесью преданности и восторга. Кроме того, Прю за десять лет, проведенных по ту сторону Дорчестера, сумела завязать множество связей, столь необходимых Элеоноре. Элеонора со своей стороны была опытной лондонской дамой, которая раскрепостила Прю во всем, что касалось оценок мужчин и семейной жизни. Женщины вдвоем вступили в гольф-клуб, научились играть в бридж и частенько отправлялись вместе в поездки за покупками в Борнмут или Бат. Это был дружеский союз, заключенный на небесах или в преисподней, в зависимости от точки зрения, конечно, — две женщины, абсолютно схожие во всем.

За несколько месяцев до описываемых здесь событий, во время особенно тягостного совместного семейного ужина, когда подвыпившие Элеонора и Прю объединились, чтобы изводить своих супругов злобными уколами, Джулиан мрачно заметил Дику, что их жены — «Тельма и Луиза», переживающие менопаузу, но абсолютно лишенные малейшего намека на сексуальную привлекательность. Следует только благодарить Бога, сказал он, что они не познакомились раньше. Тогда на планете не осталось бы ни одного живого мужчины независимо от того, хватило бы у кого-то из их жертв воли и выдержки, чтобы их изнасиловать, или нет. Дик фильм не смотрел, но шутка тем не менее ему понравилась.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что Прю несколько исказила факты в беседе с Элеонорой утром второго дня Рождества. Фраза «Стремление Джулиана перекинуть ответственность на чужие плечи» в ее устах превратилась в «типично мужское нежелание во что-либо вмешиваться», а слова «идиотизм Дика, заставивший его позвонить в особняк Шенстед» стали «панической реакцией на то, с чем он не мог справиться»; заявления же адвоката по поводу «оскорбительных звонков» и «клеветы» сделались «трусливыми угрозами, спровоцированными Джеймсом, который слишком напуган, чтобы подавать в суд».

— А сколько там бродяг? — спросила Элеонора. — Надеюсь, у нас не повторится Бартон-Эдж. «Эхо» расписало тамошние убытки так, что просто страшно себе представить, что у нас может произойти нечто подобное.

— Не знаю. Дик так быстро смылся, что я не успела расспросить его о подробностях. Но в любом случае их не должно быть много, так как машины попросту перегородили бы дорогу. Ты, наверное, слышала, что дорожные пробки в Бартон-Эдже были длиной в пять миль.

— А он позвонил в полицию?

Прю раздраженно вздохнула:

— Наверное, нет. Ты ведь знаешь, как он старается избегать любой конфронтации с кем бы то ни было.

— Ладно, этим, видимо, придется заняться мне самой, — провозгласила Элеонора, привыкшая все брать в свои руки. — Вначале посмотрю, что там такое, а затем позвоню в полицию. Какой смысл тратить деньги на стряпчих до тех пор, пока мы не выясним, есть ли в них необходимость?

— Позвони мне, пожалуйста, когда все разузнаешь. Я буду дома целый день. К вечеру, правда, приедут Джек и Белинда… но только после шести.

— Договорились, — ответила Элеонора и добавила свое обычное оптимистичное «привет!», после чего отправилась на заднюю веранду за зимней карамельного цвета курткой и шикарными сапогами. Она была немного старше подруги и быстро приближалась к шестидесятилетию, но всегда скрывала свой истинный возраст. Бедра Прю разрастались с ужасающей скоростью, но Элеонора шла на невероятные усилия, чтобы удержать ягодицы в достойной форме. С помощью гормональной терапии ей в течение восьми лет удавалось поддерживать кожу в хорошем состоянии, но Элеонору одна лишь мысль о полноте доводила до настоящих кошмаров. Она не хочет быть шестидесятилетней старухой. И уж ни при каких обстоятельствах не желает выглядеть на шестьдесят!

Она протиснулась боком мимо своего «БМВ» и подумала о том, насколько лучше все стало с тех пор, как умерла Алиса. Теперь ни у кого не возникнет ни малейших сомнений относительно того, кто первая леди поселка. Потихоньку улучшилась и их с Джулианом финансовая ситуация. Элеонора похвасталась Прю, что на рынке ценных бумаг отмечено значительное повышение курса и что она поступила чрезвычайно мудро, сделав оффшорные вклады. При этом Элеоноре доставляло особое удовольствие видеть, как глупа ее подруга, попросту неспособная понять, о чем вообще идет речь. Дело в том, что Элеонора вряд ли смогла бы ответить, если бы той взбрело в голову задавать вопросы относительно коммерческих выгод вкладов разного типа.

Путь Элеоноры пролегал мимо особняка «Шенстед», и она на мгновение остановилась, чтобы бросить на подъездную дорожку обычный исполненный любопытства взгляд. Ее удивил темно-зеленый «дискавери», припаркованный перед окном столовой, и она озадаченно подумала: кому это может принадлежать такая машина? Конечно, не адвокату, который приехал в канун Рождества на серебристом «лексусе», и не Лео, катавшему ее пару месяцев назад по Лондону на черном «мерседесе». Элизабет? Конечно, нет! Дочь полковника вряд ли сумеет два слова членораздельно связать, а не то что водить машину.

*
Марк протянул руку, чтобы удержать Нэнси, когда они обогнули угол дома, выйдя из-за гаража.

— Там эта неприятная миссис Бартлетт, — резко бросил он, кивком указав в сторону ворот. — Видимо, пытается догадаться, кому принадлежит ваша машина.

Нэнси оценивающе оглядела отдаленную женскую фигурку в карамельного цвета куртке и пастельного оттенка лыжных брюках.

— Сколько ей лет?

— Ни малейшего представления. Ее муж говорит, что ему шестьдесят, но она у него вторая жена — когда-то она была его секретаршей, — поэтому вполне возможно, что она намного его моложе.

— И сколько времени они здесь живут?

— Точно не знаю. Возможно, три года… или четыре.

— А как к ней относилась Алиса?

— Она называла ее болотной колючкой… появляется там, где завелось какое-нибудь дерьмо, лезет везде, где ее не просят, мерзко воняет и живет в болоте. — Марк дождался, пока Элеонора исчезнет из виду, затем, широко улыбнувшись, повернулся к Нэнси: — В Америке растет такая колючка, которая к тому же еще и ядовита. Если вы, не дай Бог, ее разжуете, у вас немедленно начнутся невыносимая головная боль и рвота. Ваша мать обязательно должна знать это растение, ведь, по вашим словам, ее очень интересует флора различных стран мира. У него красивые ягоды и вполне съедобные молодые побеги, но корни и стебель страшно ядовиты.

Нэнси улыбнулась:

— А как она в таком случае называла Прю Уэлдон?

— Колючим вереском. Ядовитое растение, от которого очень страдают овцы.

— А вас?

Он вышел на подъездную дорожку к дому.

— Почему вы думаете, что она и мне должна была дать прозвище?

— Интуиция подсказывает, — пробормотала Нэнси.

— Мандрагорой, — ответил он сухо.

Тут уже рассмеялась Нэнси.

— И что это было — комплимент или оскорбление?

— Я так точно и не понял. Один раз даже решил справиться в энциклопедии. Считается, что корень мандрагоры похож на маленького человечка и издает жуткий крик, когда его вытаскивают из земли. Греки использовали ее и как рвотное средство, и как обезболивающее. В больших дозах мандрагора ядовита, а в малых отличается снотворным эффектом. Мне иногда кажется, что Алиса как-то просто взглянула на мое имя: М. Анкертон, увидела в нем часть «ман»… и добавила «драгора».

— Сомневаюсь. Оба прозвища, которые она дала женщинам, очень точны, значит, и «мандрагора» на что-то намекает. В этом слове слышится намек на человека, мужчину и дракона. — Глаза у Нэнси хитровато блеснули. — Вдвойне мачо, может быть? Уверена, она хотела сделать вам комплимент.

— А как насчет ядовитости?

— Вы не упомянули о других достоинствах мандрагоры. Считалось, что она обладает магическими свойствами, в особенности против злых духов. В Средние века корни мандрагоры раскладывали на каминных полках в надежде, что она принесет счастье и процветание в дом и прогонит беды и зло. Кроме того, она использовалась как любовное зелье и как средство от бесплодия.

Рассуждения Нэнси развеселили Марка.

— В вас, несомненно, есть гены Алисы, — заметил он. — Это почти слово в слово то, что сказала мне Алиса.

— М-м-м… — равнодушно произнесла Нэнси, прислонившись к своей машине. Ее, по-видимому, все еще очень мало интересовала собственная наследственность. — А было у нее какое-нибудь прозвище для Джеймса?

— Милый.

— Я имею в виду, как она называла его за глаза.

— Думаю, что никак. Она всегда называла его только «Джеймс» или «мой муж».

Нэнси скрестила руки на груди и задумчиво уставилась на своего спутника.

— Когда она говорила слово «милый», она произносила его искренне?

— Почему вы спрашиваете?

— Очень многие люди произносят его неискренне. Оно не более чем словесный ярлычок, который почти ничего не значит… типа «Я люблю тебя всем сердцем». Если бы кто-то стал говорить мне нечто подобное, меня бы стошнило.

Марк вспомнил, как часто он обращался к женщинам, называя их словом «милая», совсем не думая о его смысле.

— И как вы хотите, чтобы к вам обращались?

— Нэнси. Но меня вполне устроит и Смит, и капитан.

— Даже в устах возлюбленного?

— В особенности в устах возлюбленного. Мне хотелось бы, чтобы парень знал конкретно, с кем он имеет дело, когда начнет меня трахать. «Милой» для него может быть любая женщина.

— Боже! — воскликнул Макс, возможно, слишком эмоционально. — Неужели все женщины думают так же, как и вы?

— Скорее всего нет, в противном случае они вряд ли стали бы использовать подобные пустые слова, общаясь с мужчинами.

Слова Нэнси вызвали у Марка раздражение и желание защитить Алису.

— Но Алиса никогда ничего не говорила просто так. И слово «милый» употребляла только по отношению к Джеймсу и ни к кому больше… даже к детям она никогда так не обращалась.

— Ну что ж, в таком случае сомневаюсь, что он когда-либо смог поднять на нее руку, — сказала Нэнси как нечто само собой разумеющееся. — Создается впечатление, что она пользовалась словами, чтобы с их помощью определять человеческую сущность, а вовсе не для того, чтобы скрывать свои истинные чувства за приятными фразами. А как она называла Лео?

На лице Марка проявился явный интерес, словно ее значительно более беспристрастное зрение высветило для него нечто такое, чего он раньше не замечал.

— Волчий убийца, — ответил он. — Разновидность аконита, чрезвычайно ядовитое растение.

— А Элизабет?

— Лисий убийца. — Он криво улыбнулся. Еще одна разновидность аконита… поменьше… но не менее ядовитая.

*
Элеонора почувствовала сильнейшее раздражение, когда подошла к ограде и заметила догоравший костерок, разложенный посреди лагеря. Вокруг не было ни души. Немыслимая непростительная безответственность — оставить горящие дрова без присмотра даже на обледеневшей земле. Не обратив ни малейшего внимания на дощечку со словами «Не входить!», она взялась за веревку, чтобы поднять ее, и застыла в ужасе, увидев, что из-за деревьев на тропинку вышли две человеческие фигуры с капюшонами на головах.

— Можем мы быть вам чем-нибудь полезны, миссис Бартлетт? — спросил тот из них, что стоял слева. Он говорил с мягким дорсетским акцентом, но в остальном был совершенно безлик. Некую индивидуальность ему придавала только пара бледно-голубых глаз, поблескивавших из-под шарфа, закрывавшего большую часть лица.

Элеонора была окончательно сбита с толку.

— Откуда вам известно, как меня зовут? — возмущенно спросила она.

— Из избирательных списков. — Он слегка похлопал по биноклю, висевшему у него на груди. — Я видел, как вы выходили из Шенстед-Хауса. Итак, чем мы можем быть вам полезны?

Элеонора совершенно растерялась и не могла подобрать нужные слова. Бродяга со светскими манерами не относился к числу знакомых ей человеческих типов, и у нее в голове сразу же зароилась масса вопросов относительно того, что это за лагерь. Без какой-либо основательной причины — возможно, только из-за замотанных шарфами лиц, армейских костюмов и бинокля — Элеонора решила, что имеет дело с военными.

— Здесь явно какое-то недоразумение, — сказала она, вновь собираясь поднять канат. — Мне сообщили, что какие-то бродяги захватили Рощу.

Лис подошел к ней и резким движением снова опустил канат.

— Вы видите знак «Не входить!»? — поинтересовался он. — Я бы посоветовал вам следовать указаниям. — Он кивнул на двух овчарок, лежащих на земле рядом с одним из автобусов. — Они на привязи, но привязь у них очень длинная. С вашей стороны будет весьма неразумно беспокоить их.

— Но что тут происходит? — воскликнула она. — Я полагаю, население поселка имеет право знать.

— А я полагаю, что нет.

Грубый и резкий ответ снова поставил ее в тупик, и Элеонора не нашлась что сказать.

— Вы не можете просто… — Она беспомощно помахала рукой. — У вас вообще есть разрешение на пребывание здесь?

— Назовите мне имя землевладельца, и мы обсудим с ним все условия нашего здесь пребывания.

— Роща принадлежит поселку, — ответила Элеонора.

Лис постучал по дощечке с надписью «Не входить!».

— Боюсь, вы ошибаетесь, миссис Бартлетт. Не существует никаких документов, подтверждающих ее принадлежность кому бы то ни было. Она даже не зарегистрирована как общественная земля по акту 1965 года, а теория собственности Локка гласит, что если у участка земли нет законного владельца, то права на него путем простого захвата может предъявить любой человек, обнесший его изгородью, разместивший на нем какие-то строения и способный защищать свои права. Мы объявляем Рощу нашей землей до тех пор, пока не появится кто-то, кто предъявит на нее более обоснованные права.

— Но это возмутительно!

— Извините, таков закон!

— Мы еще посмотрим! — рявкнула Элеонора. — Как только вернусь домой, немедленно вызову полицию.

— Вызывайте кого хотите, — ответил ей мужчина, — но вы только впустую потратите время. Мистер Уэлдон уже беседовал с ними. Вы поступите разумнее, если постараетесь найти хорошего адвоката. — Он повернулся к Особняку. — Может быть, попросите мистера Локайер-Фокса разрешить вам воспользоваться услугами мистера Анкертона… По крайней мере он сейчас здесь и, возможно, знаком с действующими правилами и законами, касающимися землевладения, в особенности случаев «terra nullius».[3] Или вы успели сжечь все мосты в этом направлении, миссис Бартлетт?

Его вопрос поверг Элеонору в ужас. Кто он такой? Откуда ему известно имя адвоката Джеймса? Имени Анкертона не могло быть в избирательном списке Шенстеда.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Terra nullius. Ничейная земля.

В пристальном взгляде бледно-голубых глаз было что-то тревожное — и даже, возможно, знакомое, — поэтому Элеонора отвернулась от незнакомца и взглянула на фигурку потолще и поменьше, что стояла рядом с ним.

— Кто вы такие?

— Ваши новые соседи, дорогуша, — ответил ей женский голос. — Некоторое время мы тут явно пробудем, поэтому вам волей-неволей придется к нам привыкать.

По голосу и манерам Элеонора поняла, что с этой бабенкой — судя по произношению, уроженкой Эссекса — справиться будет легче. К тому же женщина была очень толстая, что всегда вызывало в Элеоноре невольное презрение.

— Думаю, вы ошибаетесь, — произнесла она со снисходительной интонацией. — На Шенстед таким, как вы, нечего зариться. Шенстед способен дать вам достойный отпор.

— Что-то не похоже, — ответила ей бабенка. — С тех пор как ваш мужик проехал здесь в восемь тридцать, вы вторая из деревни, кто к нам приходит. Что-то не видно охотников нас отсюда прогонять, а ведь сегодня второй день Рождества, и все на выходных. Со всеми остальными что-то случилось? Что, им никто не сообщил, что мы здесь? Или им просто начхать?

— Новости здесь распространяются быстро, не беспокойтесь.

Женщина презрительно рассмеялась:

— Сдается мне, беспокоиться надо вам, а не мне. У вас здесь дела с оповещением обстоят неважно. Пока ведь только ваш мужик сообщил мистеру Уэлдону, а он сообщил вам… или, может быть, ваш мужик сообщил вам, и у вас ушло целых четыре часа на то, чтобы наштукатуриться перед встречей с нами. Как бы то ни было, они вам даже растолковать, по сути, не сумели, как дела-то обстоят. Мистер Уэлдон тут так пыхтел и пыжился, что мы, грешным делом, подумали, что он на нас целую свору адвокатов натравит… А что в результате? Тьфу! Только брызги слюны и накрашенная баба. И что же, ваша деревушка никого не может против нас выставить, кроме пожилой расфуфыренной бабы? Или вы самое страшное, что у вас есть?

Элеонора злобно сжала губы.

— Вы безумны, дорогая, — гордо заявила она. — Вы явно не имеете ни малейшего представления о том, что такое Шенстед.

— Посмотрим, посмотрим, дорогуша, — пробормотала в ответ толстая бабенка.

По правде говоря, Элеонора была совсем не уверена в собственных словах. Ее очень беспокоила точность информации, которой владели эти люди. Откуда им, к примеру, известно, что в восемь тридцать мимо них проехал именно Джулиан? Может быть, кто-то в точности описал им его машину?

— Ну что ж, вы правы по крайней мере в одном, — сказала она, натягивая перчатки и сжимая руки, — в самое ближайшее время вам придется иметь дело с целой стаей адвокатов. Поверенные мистера Уэлдона и полковника Локайер-Фокса уже проинформированы, и теперь, когда я убедилась в том, люди какого сорта посягнули на нашу землю, я немедленно свяжусь с нашим семейным адвокатом.

Замотанный шарфом мужчина вновь постучал по доске с надписью.

— Только, пожалуйста, не забудьте упомянуть, что речь идет о проблеме землевладения и присвоения ничейной земли, миссис Бартлетт, — проговорил он. — Вы избавите себя от массы бессмысленных денежных трат, если объясните адвокату, что, когда мистер Уэлдон попытался огородить Рощу, он не нашел на нее никаких документов.

— Я сама знаю, как мне разговаривать с моим адвокатом, — резко сказала она в ответ.

— В таком случае, может быть, вам лучше подождать, пока ваш муж не вернется домой, — предложил ее собеседник. — Вряд ли он обрадуется перспективе оплачивать судебные издержки в тяжбе за кусок земли, на который он не имеет ни малейшего права. Он вам скажет, что гораздо большие права на него имеют господа Уэлдон и Локайер-Фокс.

Элеонора понимала, что он прав, но от одного только намека, что ей хоть в чем-то нужно согласие мужа, давление у нее подскочило до смертельно опасной отметки.

— Боюсь, в данном вопросе вы очень плохо информированы, — едко произнесла она. — Вам со временем придется убедиться в том, что мой муж не остается в стороне ни от каких проблем, касающихся нашего поселка. Он не из тех, кто прячется в свою нору только потому, что сложная проблема, с которой столкнулись его соседи, лично его не касается.

— Вы так в нем уверены?

— Абсолютно. Права человека для него священны… а для вас, как я вижу, совсем напротив. Своим вызывающим поведением вы стремитесь их попрать.

Наступила короткая пауза, которую Элеонора истолковала как знак своей победы. С натянутой улыбкой триумфатора она повернулась и несколько неуклюже направилась к дороге.

— Может, вам стоило бы спросить муженька о его подружке, — крикнула ей вслед толстуха, — которая приходит к нему в ваше отсутствие… блондинка… голубоглазая… и ей еще нет тридцати! Что-то уж совсем не похож он на такого принципиального, каким вы его здесь расписали, если только в его принципы не входит в нужный момент найти замену своей старой «тачке», которой необходимы постоянные подтяжки и липосакции, на новую и свежую.

*
Вулфи видел, как ушла та женщина. Он видел, как она побледнела, когда Лис прошептал что-то на ухо Белле и Белла закричала женщине вслед. Вулфи подумал, случаем, не социальный ли она работник? На «благотворцев», как их называла его мать, она очень мало похожа, заключил Вулфи, в противном случае не стала бы так хмуриться, когда Лис положил руку на канат, чтобы не пустить ее. Вулфи обрадовался, что она не вошла, потому что ему она совсем не понравилась. Женщина была худая, остроносая, и глаза у нее были совсем не улыбчивые.

Мать учила его не доверять людям с неулыбчивыми глазами. Значит, они не умеют смеяться, говорила она, а у людей, не умеющих смеяться, нет души. «А что такое душа?» — спросил он. «Душа, — отвечала она, — это все добрые дела, которые совершил человек. Она становится видна на лице, когда они улыбаются или смеются, потому что смех — музыка души. Если душа никогда не слышит музыки, она погибает, вот почему у злых людей неулыбчивые глаза».

Вулфи был уверен: все, что говорила ему мать — чистая правда, даже несмотря на то, что его понимание души сводилось к рассматриванию мелких морщинок у глаз. У матери Вулфи были очень улыбчивые глаза и множество морщинок вокруг них. У Лиса глаза совершенно не улыбчивые. У того человека на лужайке вокруг глаз появлялись густые пучки морщинок всякий раз, когда он улыбался. Но вот воспоминание о старике у окна внесло путаницу в рассуждения Вулфи. В его простенькой детской философии старость должна была даровать человеку душу, но разве может быть душа у убийцы? Разве убийство не самая страшная вещь на свете?

*
Белла наблюдала за тем, как удаляется ее собеседница. Теперь она злилась на себя за то, что не сдержалась и буквально повторила слова, которые ей нашептал Лис. Зачем ей понадобилось ломать чужую жизнь? Да и какой от этого прок?

— И что, нам после такой перебранки будет легче с соседями уживаться? — спросила она.

— Если они друг с другом передерутся, то про нас забудут.

— Какой ты все-таки безжалостный ублюдок…

— Возможно… особенно когда мне очень чего-то хочется.

Белла бросила на него пристальный взгляд.

— И чего тебе очень хочется, Лис? Я давно поняла, что ты привез нас сюда совсем не для новых знакомств. Сдается мне, что ты уже одну попытку делал, да у тебя ничего не вышло.

В глазах у Лиса сверкнула ирония.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что ты здесь бывал и раньше, но получил от ворот поворот, дорогуша. Могу поспорить, твое шикарное произношение на тех ребят, — и она ткнула пальцем в сторону поселка, — не действует так, как оно подействовало на кучку необразованных бродяг. И тебя по-простому усадили на задницу. Ты ведь не только лицо прячешь, но и голос… Ну-ка скажи мне — почему?

Взгляд его глаз сделался ледяным.

— Не переходи барьера! — сказал Лис и мрачно удалился.

Глава 12

Нэнси прошла к воротам и, прищурившись от солнца, взглянула на фасад Особняка, Марк медленно тащился сзади. Понимая, что Элеонора Бартлетт может в любую минуту вернуться, он стремился увести Нэнси от дороги, но ее страшно заинтересовала буйно разросшаяся глициния, из-за которой с крыши начала отваливаться черепица.

— Здание внесено в какие-либо охранные реестры? — спросила она.

Марк кивнул:

— Исторический памятник второй степени. Восемнадцатое столетие.

— Как работает местное отделение охраны памятников? Оно отслеживает повреждения в конструкции зданий?

— Не имею ни малейшего понятия. А почему вы спрашиваете?

Нэнси указала на доски, закрывающие фронтонные стропила под карнизами. Там на расползающейся древесине были заметны следы активного гниения. Подобные повреждения имелись и с противоположной стороны здания, где прекрасные каменные стены покрылись плесенью из-за воды, постоянно вытекавшей из прохудившегося водосточного желоба.

— Здесь нужен немедленный и очень значительный ремонт, — сказала она. — Водостоки плохо функционируют, потому что древесина под ними сгнила. То же самое и в задней части здания. Все доски над фронтонными стропилами следует заменить.

Марк шел рядом с ней, то и дело оглядываясь на дорогу.

— Откуда вам так много известно о том, как надо содержать здания?

— Я ведь по образованию военный инженер.

— А мне казалось, вы занимаетесь строительством мостов и ремонтом танков.

Нэнси улыбнулась:

— Видно, наши пиарщики работают недостаточно эффективно. На самом деле мы мастера на все руки. Как вы думаете, кто занимается постройкой временного жилья для перемещенных лиц в зоне военных действий? Разумеется, не кавалерия.

— Как, к примеру, Джеймс.

— Знаю. Я нашла его в военном справочнике. Вам следует убедить его провести ремонт, — сказала она уже серьезно. — Как только станет тепло, сырая древесина сделается идеальным местом для гнилостных грибков… а они настоящий кошмар, от них практически невозможно избавиться. Вам, случайно, не известно, древесина внутри здания обрабатывалась консервантами?

Марк отрицательно покачал головой, пытаясь припомнить хоть что-то из своих познаний относительно правил сохранения недвижимости.

— Не думаю. Это входит в залоговые требования. И подобные операции обычно проделываются в том случае, если дом переходит в чужие руки. Особняк принадлежал только семейству Локайер-Фокс с тех времен, когда химических средств консервации древесины еще и в помине не было.

Нэнси поднесла обе руки ко лбу и сложила их козырьком.

— Если о доме не позаботиться немедленно, стоимость ремонта может вырасти до астрономической суммы. Крыша в некоторых местах, кажется, начинает проваливаться. Под центральным дымоходом она просто чудовищно осела.

— И что это значит?

— Так прямо я не могу ответить, мне необходимо посмотреть на стропила. Все зависит от того, как долго длится процесс. Нынешнее состояние нужно сравнить со старыми фотографиями здания. Дело, может быть, только в том, что в средней его части строители использовали свежесрубленную древесину, и она не выдержала тяжести черепицы. Или, — она опустила руки, — древесина на чердаке прогнила так же сильно, как и доски над фронтонными стропилами. Обычно подобные проблемы можно определить просто по запаху. Гниющее дерево источает неприятный аромат.

Марк вспомнил неприятный запах распада, который ощутил в доме, когда прибыл туда накануне Рождества.

— Только этого Джеймсу и не хватает: чтобы чертова крыша в один прекрасный день рухнула ему на голову. Вы читали «Падение дома Ашеров» Эдгара По? Помните, в чем заключается символика рассказа?

— Нет…

— Распад, прежде всего нравственный. Морально разложившееся семейство заражает своим распадом собственный дом, и все строение обрушивается им на голову. Сюжет рассказа вам что-нибудь напоминает?

— Весьма живописно, но абсолютно невероятно, — ответила Нэнси с улыбкой.

За спиной у них внезапно раздался взволнованный голос:

— Простите, это вы мистер Анкертон?

Марк выругался про себя, Нэнси вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. За воротами стояла Элеонора Бартлетт — она выглядела просто чудовищно, казалась почти старухой. Первой реакцией Нэнси было сочувствие. Женщина, судя по всему, была чем-то страшно перепугана. Но Марк был холоден почти до грубости:

— Извините, миссис Бартлетт, у нас частный разговор. — Он взял Нэнси за руку, чтобы увести ее.

— Но то, что я хочу вам сказать, очень важно, — настаивала Элеонора. — Дик говорил вам о людях, занявших Рощу?

— Я бы предложил вам лучше побеседовать на эту тему с ним самим, — ответил он резким, почти оскорбительным тоном. — У меня нет привычки пересказывать то, что люди сообщили мне в конфиденциальной беседе. — И умоляюще шепнул Нэнси на ухо: — Уходите. Сейчас же!

Та едва заметно кивнула и пошла вдоль по дорожке, а Марк возблагодарил Бога за то, что нашлась хоть одна женщина, которая не задает вопросов. Затем он повернулся к Элеоноре спиной.

— Мне нечего вам сказать, миссис Бартлетт. Прощайте.

От нее было не так просто отделаться.

— Им известно и ваше имя! — истерически крикнула она. — Им известны имена всех… и они знают все машины, на которых мы ездим… им известно все. Я думаю, они за нами шпионили.

Марк нахмурился:

— Кто это «они»?

— Не знаю. Я видела только двоих. У них лица обвязаны шарфами. — Миссис Бартлетт протянула руку, пытаясь схватить Марка за рукав, но он отшатнулся от нее, словно от прокаженной. — Им известно, что вы адвокат Джеймса.

— Возможно, только благодаря вам, — произнес он с гримасой глубочайшего отвращения. — Вы тут все графство на уши поставили, трезвоня повсюду, что я защищаю убийцу. Конечно, не существует закона, запрещающего оглашать мое имя как поверенного, миссис Бартлетт, но существуют совершенно определенные законы против клеветы и ложных обвинений, и вы нарушили их все до одного по отношению к моему клиенту. Надеюсь, вы сможете нанять себе хорошего адвоката, а затем, после того как полковник Локайер-Фокс выиграет дело, оплатите ему все судебные издержки… — он резко повернулся в сторону Шенстед-Хауса, — …в противном случае ваше имущество будет конфисковано.

Подвижность мышления Элеоноре была совсем не присуща. Главной проблемой, занимавшей в данный момент все ее внимание, было присутствие в Роще бродяг, и только о них она и могла думать.

— Я им ничего не говорила, — запротестовала она. — Я бы не смогла этого сделать при всем желании. Я до сегодняшнего дня никогда их в жизни не видела. Они назвали нашу землю «террон нуллиус»… Кажется, я правильно произнесла… Что-то такое, что имеет отношение к теории Локка… И они собираются присвоить ее себе по праву захвата… Но какое вообще они имеют право?

— Вам нужно мое профессиональное мнение?

— Ради Бога, прошу вас, оставьте ваш тон! — воскликнула Элеонора раздраженно, ее щеки снова порозовели. — Конечно, мне нужно ваше профессиональное мнение. В первую очередь они посягают на права Джеймса. Они собираются что-то строить на территории Рощи. — Она махнула рукой в сторону дороги. — Идите и сами убедитесь, если мне не верите.

— Мой гонорар составляет триста фунтов в час, миссис Бартлетт. Я готов обсудить возможность единообразной ставки за консультации по вопросам присвоения недвижимости и земельной собственности в частности, но, принимая во внимание сложность вопроса, мне скорее всего придется навести определенные справки, в первую очередь у специалиста по упомянутому вопросу. Его гонорар, естественно, будет включен в названную сумму. Итог может зашкалить за пять тысяч фунтов. У вас не пропало желание воспользоваться моими услугами?

Элеонора, чувство юмора которой каким-то непостижимым образом полностью исключало иронию, восприняла его слова как демонстративный саботаж. «А на чьей он стороне? — подозрительно подумала она, вглядываясь в удаляющуюся фигуру Нэнси в черном. — Вот та баба, что сейчас идет в направлении особняка, кто она такая, не одна ли из них? А может быть, и Джеймс состоит в заговоре с ними?»

— Ах, значит, это вы во всем виноваты? — злобно воскликнула она. — Вот откуда им так много известно о нашем поселке! Значит, вы сообщили им, что у тамошней земли нет владельца? Они сказали, что вы сейчас здесь, и несли всякую чушь насчет какой-то «терры нуллюс» или как ее там.

Отвращение, которое ощутил Марк, было в чем-то сходно с чувствами Вулфи. Алиса всегда говорила, что Элеонора на самом деле гораздо старше того возраста, на который выглядит, и вот теперь, при более пристальном взгляде, Марк увидел, что Алиса была права. У корней волос стала пробиваться седина, а вокруг рта появилось множество мелких морщинок, свидетельствовавших о частых приступах раздражения в те моменты, когда кто-то осмеливался ей противоречить. Она ведь совсем не привлекательна, подумал он с удивлением, просто неприятная, худющая и злобная. Марк положил руки на перила ворот, наклонился вперед, прищурившись и всем своим видом демонстрируя неприязнь.

— Не могли бы вы более доступно объяснить мне ту извращенную логику, которая породила ваши диковинные вопросы? — спросил он голосом, хриплым от отвращения и презрения. — Или вы просто страдаете от болезни, главным симптомом которой является придумывание ложных обвинений в адрес самых разных, ни в чем не повинных людей? Должен вам сказать, миссис Бартлетт, что ваше поведение абсолютно ненормально. Нормальные люди никогда не позволят себе прервать частную беседу и не будут, несмотря на все просьбы уйти, упрямо и нагло навязывать свое присутствие… И конечно же, они не станут разбрасываться направо и налево самыми дикими обвинениями без малейших на то оснований.

Миссис Бартлетт явно струхнула.

— Тогда почему вы все воспринимаете как шутку?

— Что я воспринимаю как шутку? Заверения истеричной дамы, что какие-то люди в шарфах беседуют обо мне? Вы полагаете, это звучит нормально? — Выражение ее лица вызвало у него улыбку. — Я пытаюсь быть снисходительным, миссис Бартлетт. К несчастью, я все больше склоняюсь к мысли, что вы психически больны… И свой вывод я делаю на основании прослушанных мной записей ваших телефонных звонков Джеймсу. Должен вам, между прочим, сказать, что ваша подруга Прю Уэлдон более разумна. Она вообще ничего не говорит, только оставляет запись своего тяжелого дыхания. Конечно, и ее можно привлечь к ответственности за телефонные звонки, сделанные со злым умыслом, но ваши звонки… — Марк сложил большой и указательный пальцы в кружок, — …о, из ваших звонков мы сделаем настоящий триумф правосудия! Впрочем, если вы хотите выслушать мой совет, то, прежде чем обращаться к адвокату, вам следует сходить на прием к врачу. Если у вас действительно такие серьезные проблемы со здоровьем, как я предполагаю, вы сможете претендовать на смягчение наказания после того, как мы в открытом судебном заседании представим записи.

— Какая нелепость! — прошипела она. — Назовите мне хоть что-то из сказанного мной, что было бы неправдой.

— Абсолютно все, что вы говорите, — неправда, — отрезал он, — мне интересно только, откуда вы все это берете. Лео не станет с вами разговаривать. Он гораздо больший сноб, чем Джеймс и Алиса, а некая дама с запоздалыми честолюбивыми помыслами и вовсе не смогла бы привлечь его внимание… — он уничтожающим взглядом окинул одеяние Элеоноры, выбранное явно не по возрасту, — особенно дама, предпочитающая стиль «старой овцы в шкуре молоденького ягненка». А если вы верите тому, что говорит Элизабет, то вы попросту идиотка. Она вам скажет все, что вам захочется услышать, лишь бы джин тек рекой.

На лице Элеоноры появилась злобная и коварная улыбка.

— Ну, если все это ложь, как вы утверждаете, почему тогда Джеймс не сообщил о звонках в полицию?

— О каких звонках? — рявкнул Марк.

Едва заметное колебание и ответ:

— Моих и Прю.

Марк попытался выглядеть изумленным.

— Потому что он настоящий джентльмен… и ему стыдно за ваших мужей. Вам следовало бы иногда саму себя послушать. — Он вонзил кинжал в то место, которое, как ему казалось, должно было причинить ей самую сильную боль. — Наиболее мягкое объяснение ваших телефонных разглагольствований, пронизанных ненавистью к мужчинам и интересом к тем местам, куда они вставляют свои пенисы, заключается в том, что вы являетесь латентной лесбиянкой со склонностью к подглядыванию. Более объективным истолкованием, как мне кажется, будет то, что вы асоциальный тип с нереализованными агрессивными наклонностями и с навязчивыми мыслями относительно секса с незнакомыми людьми. И то и другое объяснение полностью исключает вашего мужа. Полагаю, его сейчас мало интересуют отношения с вами?

Удар был прекрасно рассчитан и направлен на то, чтобы уязвить ее самолюбие. И тем не менее Марк был потрясен силой реакции Элеоноры Бартлетт. Несколько мгновений она смотрела на него с каким-то безумным выражением, вытаращив глаза, затем повернулась и побежала по дороге к своему дому. Ну что ж, подумал он с удовлетворением, но не без некоторого изумления, вот это был удар так удар.

*
Когда Марк нагнал Нэнси, она стояла, прислонившись к старому дубу справа от террасы. Глаза ее были закрыты. За спиной девушки простиралась далекая перспектива, начинавшаяся с большого луга, засаженного деревьями и кустарниками, и дальше до фермерских земель и блестевшего вдали моря. Ни дать ни взять картина Констебля «Сельский пейзаж с юношей в черном».

Да, она вполне могла бы сойти за юношу, подумал Марк, всматриваясь в Нэнси. Мускулистая, с крупной челюстью, абсолютным отсутствием косметики, слишком высокая. Нет, она не его тип, твердо сказал он себе. Ему нравились хрупкие голубоглазые блондинки.

Как Элизабет?..

Как Элеонора Бартлетт?.. Черт!

Даже когда Нэнси стояла здесь, совершенно расслабившись, с закрытыми глазами, сходство с Джеймсом было поразительное. В ней не было утонченности и бледности, свойственных Алисе, которые унаследовала Элизабет, только темные волосы и скульптурно четкие черты, перешедшие к Лео. В этом было что-то противоестественное. Так много чисто мужской силы в женской внешности должно было бы отпугивать, но Нэнси, напротив, каким-то загадочным образом притягивала его.

— Ну, как там у вас дела? — пробормотала Нэнси, не открывая глаз. — Устроили ей хорошую трепку?

— Откуда вы узнали, что к вам подошел именно я?

— А кто же еще мог подойти?

— К примеру, ваш дед.

Нэнси открыла глаза.

— У вас обувь не по размеру, — сказала она. — Примерно на каждом десятом шаге вы скользите подошвой по траве.

— Боже! И это вас учили замечать?

Она широко улыбнулась:

— Не стоит быть легковерным, мистер Анкертон. Я поняла, что ко мне подошел не Джеймс, по очень простой причине: он сейчас находится в гостиной… если я правильно называю комнату. Он смотрел на меня в бинокль, а затем открыл дверь. Думаю, он хочет, чтобы мы вошли.

— Перед вами действительно Марк, — сказал он, протягивая руку, — и вы правы, сапоги мне не совсем подходят. Я нашел их в кладовой, потому что своих у меня нет. В Лондоне не слишком часто появляется нужда в зимних сапогах.

— Нэнси, — ответила она и вполне серьезно пожала ему руку. — Я заметила. Вы передвигались так, словно у вас на ногах ласты, с того самого момента, как мы вышли из дома.

Он пристально посмотрел на нее:

— Вы готовы?

Нэнси не могла ответить с полной уверенностью. Она заколебалась, как только заметила бинокль полковника. Но разве она вообще когда-нибудь будет готова? Все ее планы пошли наперекосяк с того мгновения, как Марк Анкертон открыл перед ней дверь. Она рассчитывала на личную беседу с полковником один на один, которая будет развиваться так, как ей самой захочется, но так Нэнси думала только до той минуты, пока не увидела, в каком он состоянии, и не поняла, насколько старик одинок. С девичьей наивностью она полагала, что сможет сохранять эмоциональную дистанцию — по крайней мере в течение первой встречи, — но странные колебания Марка пробудили в Нэнси свойственное ей упрямство и желание встать на сторону старика. Внезапно Нэнси ощутила жуткий страх, что полковник ей может не понравиться.

Наверное, Марк что-то прочел в глазах девушки. Он достал из кармана ее шапку и вернул ей.

— Дом Ашеров пал потому, что рядом с ним не было никого, подобного вам, — сказал он.

— Вы наивный романтик.

— Я знаю.

Нэнси улыбнулась:

— Я думаю, он понял, кто я такая — возможно, по херефордскому стикеру на лобовом стекле моей машины, — в противном случае он не открыл бы дверь. Конечно, если только я не очень похожа на Элизабет и он не принял меня за нее.

— Вы совсем не похожи на Элизабет, — сказал Марк, обняв ее за талию и подталкивая вперед. — Уж поверьте мне на слово, никто никогда и нигде не примет вас за Элизабет.

*
Элеонора начала с комнаты Джулиана. Перерыла карманы во всех его куртках и ящики комода. Оттуда перешла в его кабинет, где прошлась по шкафу и рабочему столу. Еще до того, как она включила компьютер и просмотрела электронную почту — Джулиан был слишком беззаботен, чтобы пользоваться паролем, — собранные доказательства измены были поистине колоссальны. Он даже не озаботился тем, чтобы сохранять свой роман в тайне. В одном из карманов на клочке бумаги Элеонора отыскала номер мобильного телефона, шелковый шарфик на дне ящика для носовых платков, гостиничные и ресторанные счета в рабочем столе и десятки электронных посланий в файле с инициалами ДС.

«Дорогой Дж. Как насчет вторника? Я свободна с 6.00…»

«С 3.30 я совершенно свободна и валяю дурака…»

«Не забудь свое обещание относительно скидок на ветеринарные счета…»

«Ты будешь на собрании охотничьего клуба?..»

«Тот разговор о новом фургоне для лошади действительно всерьез? Я ЛЮБЛЮ тебя до безумия…»

«Встретимся за фермой на лошадиной дорожке. Я буду там около десяти утра…»

«Хвастун повредил ногу? Я так расстроена. Передай ему поцелуй от его любимой дамы, так он скорее поправится…»

Теперь Элеонорой владело только одно — злобное желание мести. Прочитав послания от ДС, она открыла папку «Отправленные сообщения» и начала искать послания Джулиана к ДС.

«Тельма везет Луизу по магазинам в пятницу. В обычном месте? В обычное время?..»

«Т. и Л. играют в гольф 19 сентября…»

«Тельма уезжает в Лондон на следующей неделе, со вторника до пятницы. Целых 3 дня свободы! Есть ли у тебя возможность?..»

«Тельма — круглая дура. Она поверит всему, чему угодно…»

«Как ты думаешь, Тельма, случайно, не нашла себе какого-нибудь мальчишку для забав? Постоянно кому-то звонит. А когда я подхожу, тут же бросает трубку…»

«Тельма совершенно определенно что-то замышляет. Постоянно о чем-то шепчется на кухне с Луизой…»

«Как ты думаешь, а не можем ли мы с Диком одновременно получить отставку? Не могло так случиться, что они обе сразу нашли себе двух молодых любовников?..»

Внезапный звонок телефона на столе заставил Элеонору вздрогнуть от неожиданности. Он напомнил ей, что за ширмой из грязных секретов существует реальный мир, и нервное напряжение Элеоноры достигло крайнего предела. Она тяжело рухнула в кресло. Сердце билось, подобно паровому молоту, а от сочетания ненависти и страха все внутри переворачивалось, вызывая нестерпимую тошноту. Кто такая ДС? Кому уже известно о ее позоре? Над ней будут смеяться. На нее будут показывать пальцами. И все будут говорить, что она заслужила свое унижение.

Через четыре секунды телефон переключился в режим автоответчика, и из динамика послышался раздраженный голос Прю:

— Элли, ты дома? Ты обещала позвонить мне после встречи с адвокатом. Не могу понять, почему у тебя ушло так много времени… Ко всему прочему мобильник Дика не отвечает, и я не знаю, где он и будет ли обедать. — Она возмущенно вздохнула. — Он ведет себя как ребенок. А мне ведь нужна помощь перед приездом Джека и Белинды… И вот теперь он наверняка испортит всем вечер своим дурным настроением. Перезвони мне поскорее. Я бы хотела знать, что все-таки происходит, до того, как он вернется, иначе мне не миновать очередной ссоры из-за адвоката Джеймса.

Элеонора дождалась, пока раздастся щелчок, свидетельствующий о том, что Прю повесила трубку, затем нажала на кнопку, чтобы стереть ее голос. Покончив с этим, извлекла из кармана рубашки клочок бумаги с номером мобильного телефона, мгновение смотрела на него а затем подняла трубку и набрала номер. В том, что она делала, не было абсолютно никакого смысла. Возможно, привычка обвинять во всех грехах Джеймса и его робкая реакция на все ее нападки приучили Элеонору к мысли, что именно так и следует обходиться с теми, кто без спроса врывается в ее семейную жизнь. Как бы то ни было, ей удалось набрать номер только со второго раза — руки сильно дрожали, и Элеонора постоянно нажимала не на те кнопки. Никто не ответил, и через несколько секунд автоматический голос предложил ей оставить сообщение. Она выслушала до конца все рекомендации, затем, с некоторым опозданием решив, что телефон на клочке бумаги мог принадлежать вовсе не ДС, положила трубку.

Да и что бы она сказала, если бы дозвонилась? Начала бы кричать, вопить и требовать, чтобы ей возвратили мужа? Назвала бы ту женщину потаскухой? Перед Элеонорой разверзалась темная пропасть развода. Но она не может остаться одна! В шестьдесят-то лет! Окружающие будут сторониться ее, как это случилось, когда первый муж ушел от нее к женщине, родившей от него ребенка. О, как она страдала тогда! Но ведь в те времена она была еще молода и могла устроиться на работу. Джулиан был ее последним шансом — служебный роман, в конце концов закончившийся браком. Второй раз так не повезет. Она потеряет дом, положение, ей придется начинать жизнь заново в каком-то другом месте…

С предельной осторожностью, чтобы Джулиан не заметил, что она прочла его электронную почту, Элеонора закрыла все файлы и выключила компьютер, затем заперла все ящики и поставила на место стулья и кресла. Так лучше. Она начинала мыслить рационально. Как говаривала Скарлетт О'Хара, «завтра будет уже другой день». Пока ДС остается тайной, ничего не потеряно. Джулиан ненавидит обязательства. Тогда, двадцать лет назад, Элеоноре удалось заарканить его только благодаря одному обстоятельству — она сделала все, чтобы первая жена Джулиана узнала о ее существовании.

Черт ее подери, если она позволит сыграть подобную шутку с собой!

К Элеоноре вернулась ее прежняя уверенность в себе, она снова поднялась на второй этаж и аккуратно разложила все по местам в спальне Джулиана, затем уселась перед зеркалом и тщательно поработала над своим лицом. Для такой примитивной женщины, как Элеонора, тот факт, что они с мужем друг друга недолюбливали, не имел существенного значения. Гораздо более значимым для нее — как и в случае с бродягами в Роще — был вопрос собственности.

Впрочем, Элеонора забыла об одной существенной детали — вероятно, просто потому, что у нее не было собственного мобильника, — которая могла оказаться бомбой с часовым механизмом. Под рубрикой «Непринятые входящие звонки» был зарегистрирован ее номер, и Джемма Сквайерс, скакавшая на своей лошади рядом с Хвастуном в тот момент, когда было принято решение прервать охоту, собиралась сообщить Джулиану, что у нее на телефонном дисплее по какой-то загадочной причине появился номер его домашнего телефона. Это могло означать только одно: десять минут назад ей с него кто-то позвонил.

*
Основы мира Прю Уэлдон пошатнулись, когда ей позвонила невестка и сообщила, что они с Джеком не останутся на ночь. У обоих жуткое похмелье после рождественской вечеринки, сказала ей Белинда, вечером они пить не будут и смогут спокойно вернуться домой после окончания семейного обеда.

— Я не хотела, чтобы вы готовили для нас спальню, — закончила она.

— Я уже приготовила, — раздраженно ответила Прю. — Почему ты не позвонила раньше?

— Извините, — ответила Белинда, зевнув. — Мы вернулись только час назад. Это, пожалуй, единственный день в году, когда мы можем по-настоящему отлежаться.

— Крайне невежливо с твоей стороны оповещать меня в последний момент. У меня есть масса и других дел.

— Извините, — вновь повторила Белинда, — но мы вернулись от моих родителей только в два часа ночи. Оставили машину у них и пешком тащились по полям. Родители пригонят ее через полчаса. И Джек сейчас готовит для них обед.

Раздражение Прю росло с каждой секундой. Элеонора так и не позвонила, она не знает, где Дик, и где-то в глубинах ее сознания зашевелилось серьезное беспокойство относительно обвинений в клевете и «телефонных звонках, сделанных со злым умыслом». Кроме того, отношения ее сына с тестем и тещей складывались лучше, чем ее отношения с невесткой.

— Я разочарована, — сказала Прю сухо и мрачно. — Мы так редко видимся… и когда вы приезжаете, ты, Белинда, спешишь как можно скорее уехать обратно.

На противоположной стороне телефонной линии послышался тяжелый вздох.

— Ну не надо, Прю, вы несправедливы. Мы очень часто видимся с Диком. Он появляется у нас, чтобы посмотреть, как идут дела в нашем общем бизнесе. Уверена, он держит вас в курсе.

Вздох Белинды еще больше распалил гнев Прю.

— Это совсем другое, — вырвалось у нее. — Джек очень изменился после женитьбы. До того как он завел свою семью, ему нравилось бывать дома, особенно на Рождество. Разве я так уж много от тебя требую — позволять моему сыну одну ночь в году проводить у своих родителей?

Последовала короткая пауза.

— Ах вот в чем дело. Вы рассматриваете наши отношения как соревнование за власть над Джеком?

Прю не распознала бы ловушку, даже если бы та захлопнулась у нее на носу.

— Да! — огрызнулась она. — Пригласи его к телефону, пожалуйста. Я бы хотела с ним поговорить. Я полагаю, ты сама все за него решила.

Белинда засмеялась в трубку.

— Джек совсем не хотел приезжать, Прю, и если он сейчас подойдет к телефону, он вам прямо все и скажет.

— Я тебе не верю.

— Тогда спросите его вечером, — холодно ответила Белинда, — потому что именно я убедила его в том, что мы должны поехать, по крайней мере ради Дика. Правда, пришлось пообещать, что мы пробудем у вас недолго и уж ни в коем случае не будем оставаться на ночь.

Слова «по крайней мере ради Дика» оказались последней каплей.

— Ты сделала все, чтобы настроить сына против меня. Я знаю, ты ненавидишь меня за то, что я так много времени провожу с Дженни. Ты ревнуешь, потому что у нее есть дети, а у тебя нет… Но она моя дочь, и ее дети — мои внуки.

— О, пожалуйста, прошу вас! — воскликнула Белинда. Поймите, далеко не все разделяют ваши мещанские ценности. Дети Дженни проводят гораздо больше времени у нас, чем с вами… и вы бы об этом знали, если хотя бы время от времени приезжали навестить нас, а не кормили лживыми обещаниями заехать в гости, собираясь в свой любимый гольф-клуб.

— Я бы не ездила так часто в гольф-клуб, если бы ты, милочка, принимала меня порадушнее, — злобно парировала Прю.

Несколько мгновений она слышала тяжелое сопение на противоположном конце провода: невестка пыталась совладать со своими чувствами. Когда Белинда заговорила снова, ее голос почти срывался.

— Есть пословица: «Говорил горшку котелок: уж больно ты черен, дружок». С каких это пор вы нас стали принимать радушно? Раз в месяц мы обязаны проходить бессмысленный, нелепый и однообразный ритуал. Кассероль из курицы в тепленькой водичке вместо соуса, потому что у вас нет времени приготовить нормальное блюдо… затем долгое и оскорбительное унижение отца Джека… и наконец оскорбления в адрес того мужчины, который живет в особняке «Шенстед». — Белинда тяжело выдохнула в трубку, — Джека ваши посиделки даже еще больше достали, чем меня, если иметь в виду, что он обожает отца, и ко всему прочему мы каждый день встаем в шесть утра, чтобы поддерживать на плаву наш общий бизнес. Бедняга Дик на ногах к девяти часам… а вы тем временем сидите у зеркала, штукатурите физиономию и порочите ни в чем не повинных людей… А мы все выкладываемся на работе, чтобы вы имели возможность платить за свой гольф, и у нас просто уже сил не хватает сказать вам, какая вы все-таки сучка.

Нападение Белинды оказалось столь неожиданным, что Прю была просто оглушена и некоторое время не могла произнести ни слова. Взгляд ее остановился на кастрюле с куриным кассеролем, стоявшей на кухонном столе, и тут она услышала в трубке отдаленный голос сына, сообщавшего Белинде, что пришел отец и что он выглядит как-то подавленно.

— Джек позвонит вам позже. — Белинда резко бросила трубку.

Глава 13

Элеоноре потребовалось подхлестнуть свое мужество глотком виски перед тем, как звонить Прю — подруга совсем не обрадуется, услышав, что ни адвокат, ни полиция, ни Бартлетт помогать им не собираются. Элеонора не могла еще больше настраивать мужа против себя, заставляя его оплачивать солидные судебные издержки, но и не собиралась давать объяснения Прю, по какой причине она не желает этого делать. Предпочтение, которое Джулиан оказывал какой-то там тридцатилетней дамочке, само по себе было унизительно, даже еще не став достоянием местных сплетников.

Их отношения с Прю во многом базировалась на общей уверенности в верности мужей, которых они всячески третировали и унижали. Дик туповат, Джулиан — настоящий зануда. Оба позволяли женам властвовать в доме, потому что были либо слишком ленивы, либо просто не способны самостоятельно принимать серьезные решения. Оба производили впечатление настолько беспомощных, что, казалось, скажи их жены: «Хватит, нам надоело нести за вас ответственность», они просто погибли бы среди житейских бурь и ураганов, словно корабли, лишившиеся управления. Подобные заявления, сделанные в минуты осознания собственной безраздельной власти, веселили обеих дам, внушая им дополнительную уверенность в себе. Но теперь, когда на горизонте замаячила какая-то блондинка, ситуация стала совсем не смешной.

Прю подняла трубку после первого гудка, словно сидела у телефона и ждала.

— Джек? — Голос Прю звучал напряженно.

— Нет, это Элли. Я только что пришла. У тебя все в порядке? Ты что, на кого-то разозлилась?

— А, привет. — Казалось, Прю стоило значительного усилия придать голосу обычную легкость и беззаботность. — У меня все нормально. А как у тебя?

— Боюсь, совсем не так хорошо, как хотелось бы. Все обстоит вовсе не так, как ты описала, — ответила Элеонора тоном, в котором слышался едва заметный укор. — Мы столкнулись не с какими-то обычными бродягами, остановившимися на время в Роще, Прю, нет, мы имеем дело с людьми, заявляющими, что они останутся там до тех пор, пока кто-нибудь не представит им документально заверенные права на землю в Роще. Они говорят, что она принадлежит им по праву захвата ничейной собственности.

— И что все это значит?

— А то, что они огородят ее и начнут строительство… по сути, то, что пытались сделать вы с Диком, когда только сюда приехали. Насколько я понимаю, единственный способ от них избавиться состоит в том, чтобы либо Дик, либо Джеймс представил документы на владение названной землей.

— Но у нас нет никаких документов. Потому-то Дик и отказался от попыток огородить ее.

— Знаю.

— И что же твой адвокат?

— Ничего. Я с ним не разговаривала. — Элеонора сделала очередной глоток виски. — А какой смысл, Прю? Он заявит, что к нам это не имеет никакого отношения, и, по правде говоря, будет абсолютно прав. У нас нет законных оснований требовать землю в Роще. Нет никаких документов на нее, исходя из которых наш адвокат мог бы дать квалифицированный совет. Возможно, я покажусь тебе занудой, но мне теперь кажется, что Дик был прав, позвонив адвокату Джеймса. Ведь по большому счету на землю в Роще могут претендовать либо Дик, либо Джеймс, поэтому им волей-неволей придется договариваться о том, кому за нее сражаться.

Прю ничего не ответила.

— Прю, ты меня слышишь?

— Ты звонила в полицию?

— Ну, Дик ведь звонил из Рощи. Ты должна была бы уже давно расспросить его. Я без толку потеряла столько времени. — Элеонора начала потихоньку входить в раж, вспоминая о том, что ей пришлось пережить на прогулке. — И к тому же жутко перетрусила. У них на лицах маски. А кроме всего прочего, они как-то подозрительно хорошо информированы относительно всего, что происходит у нас в поселке. Им известны имена жителей Шенстеда и кто чем владеет — все, практически все.

— Ты с Диком разговаривала? — спросила Прю.

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь, что он звонил в полицию?

— Один из тех людей в Роще сказал мне.

В голосе Прю послышалось откровенное презрение:

— Ну в самом деле, Элли! Ну как ты можешь быть настолько доверчивой? Ты ведь обещала позвонить в полицию. Зачем вообще что-то обещать, если не собираешься выполнять обещание до конца? Я сама бы все отлично сделала еще два часа назад и избавила нас обеих от бессмысленной траты времени и нервов.

Слова подруги довели раздражение Элеоноры до крайности.

— И что тебе помешало? Если бы ты внимательно выслушала Дика, вы бы с ним сами решили все проблемы, а не ждали бы, что мы с Джулианом выручим вас из беды. Какие-то неизвестные вторглись на вашу землю, и мы с Джулианом тут совершенно ни при чем. И уж во всяком случае, в наши обязанности не входит оплачивать услуги адвоката, чтобы решать ваши проблемы.

Если Прю и удивила неожиданная перемена в Элеоноре, то она не подала виду. Вместо этого она произнесла обиженным тоном:

— Роща нам не принадлежит, по крайней мере на нее у нас нет никаких бумаг. С какой стати мы будем принимать на себя ответственность за нее?

— В таком случае вся ответственность лежит на Джеймсе. Но ведь Дик как раз и собирался тебе все объяснить перед вашей ссорой. Мой тебе совет, дорогая: веди себя с ним поскромнее и хотя бы иногда прислушивайся к тому, что он тебе говорит. Либо, если тебя не устраивает мой совет, иди и сама разбирайся со скваттерами. А пока они чувствуют себя героями, потому что до сих пор только мы с Диком попытались хоть как-то их побеспокоить, остальным до них никакого дела нет. И они вполне логично полагают, что жителям поселка на них наплевать.

— А как же адвокат Джеймса? Он что-нибудь предпринял?

Элеонора помедлила, прежде чем перейти к откровенной лжи.

— Не знаю. Я, правда, видела его неподалеку от Особняка. Но он был не один. Создавалось впечатление, что их больше интересует состояние крыши, чем то, что происходит в Роще.

— А с кем это он был?

— С тем, кто ездит на зеленом «дискавери». Машина припаркована у Особняка.

— С мужчиной или женщиной?

— Не знаю, — поспешно ответила Элеонора. — Я ведь не стояла там и не высматривала. Послушай, что мы теряем так много времени на пустую болтовню? Тебе нужно как можно скорее обсудить все с Диком.

Снова наступила напряженная пауза, как будто Прю задумалась, может ли она вообще доверять Элеоноре.

— Имей в виду, мне будет крайне неприятно узнать, что ты разговаривала с ним, не поставив меня в известность.

— Какая нелепость, милая! Собираешься переложить на меня вину за ваши семейные размолвки? Тебе бы следовало почаще прислушиваться к мнению Дика.

Прю с каждой секундой все больше укреплялась в своих подозрениях.

— Ты сегодня какая-то не такая, как обычно.

— О, ради Бога! Неужели ты не понимаешь, что я только что встретилась с крайне неприятными и агрессивными людьми, которые не на шутку меня напугали? Если ты полагаешь, что у тебя получилось бы лучше, иди и побеседуй с ними сама. Посмотрим, насколько успешными будут твои переговоры!

*
Все опасения Нэнси относительно того, как примет ее Джеймс Локайер-Фокс, развеялись благодаря его удивительной прямоте и простоте в общении. Не было ни официальности, ни подчеркнуто сентиментальных и оттого неизбежно фальшивых демонстраций любви. Полковник встретил ее на террасе и крепко пожал ей руку.

— Я очень, очень рад вас видеть, Нэнси.

В глазах старика еще были заметны следы слез, но рукопожатие его было твердым и уверенным. Нэнси в душе поблагодарила его за умение сделать потенциально неловкую ситуацию столь простой и естественной.

Для Марка, наблюдавшего их встречу со стороны, это мгновение стало моментом величайшего напряжения. Он затаил дыхание, почти уверенный в том, что маска величественного спокойствия неизбежно и очень скоро спадет. Что, если снова зазвонит телефон? Что, если Дарт Вейдер начнет свой обычный монолог об инцесте? Виновен или не виновен, старик уже слишком слаб и измучен, чтобы долго держать себя в руках и сохранять внешнюю невозмутимость. Марк сомневался, что вообще есть шанс найти удобный момент и правильный способ обсуждения вопроса об экспертизе ДНК, но его просто озноб пробирал при мысли, что подобное обсуждение может начаться в присутствии Нэнси.

— Как вы меня узнали? — с улыбкой спросила Нэнси.

Джеймс сделал шаг в сторону, пропуская ее вперед в гостиную.

— Вы очень похожи на мою мать, — ответил он и подвел ее к бюро в углу со свадебной фотографией в серебряной рамочке. На женихе была военная форма, на невесте — непритязательное свадебное платье с низкой талией по моде двадцатых годов и длинным кружевным шлейфом.

Джеймс взял фотографию и некоторое время внимательно разглядывал ее, затем передал Нэнси.

— Замечаете сходство?

Нэнси удивило то, что сходство сразу бросилось ей в глаза, ведь до сих пор ей не приходилось себя ни с кем сравнивать. У них с этой женщиной были одинаковая форма носа, одинаковые очертания скул — ни то ни другое не составляло предмета гордости Нэнси, — и одинаковый темный цвет волос. Ей не удалось отыскать во внешности невесты на фотографии — как, впрочем, и в собственной внешности — никакого намека на красоту. Напротив, молодая женщина смотрела немного хмуро, словно сомневалась в необходимости быть запечатленной на снимке, что вовсе не придавало ей дополнительной привлекательности. Точно такие же морщинки, как у женщины на фотографии, появились и у Нэнси на лбу.

— Она словно сомневается в чем-то, — заметила Нэнси. — Она была счастлива в браке?

— Нет. — Старик улыбнулся ее проницательности. — Она была гораздо умнее моего отца. Думаю, ей было очень тяжело выполнять в семье подчиненную роль. Она всегда стремилась к чему-то большему, чем быть просто женой и матерью.

— И она чего-нибудь добилась?

— Очень немногого по нынешним стандартам… Но по дорсетским стандартам тридцатых — сороковых годов, полагаю, вполне преуспела. Стала разводить здесь скаковых лошадей — ей удалось воспитать несколько превосходных экземпляров, в основном барьеристов. Один из них пришел вторым на «Гранд нэшнл». — Джеймс увидел вспышку одобрения в глазах Нэнси и радостно рассмеялся. — О да, это был счастливый день. Мать убедила школьное начальство отпустить нас с братом в Эйнтри, и мы выиграли на тотализаторе немало денег. Все заслуги за победу отец, конечно, приписал себе. В те времена женщинам не разрешалось заниматься профессиональной подготовкой лошадей, поэтому он был номинальным держателем лицензии, с тем чтобы мать имела возможность назначать плату за лошадей, иначе ее предприятие просто не окупилось бы.

— Она не возражала?

— Против того, чтобы он приписал себе заслуги? Вовсе нет. Всем было прекрасно известно, что лошадей тренирует она.

— А что потом произошло с ее начинанием?

— Война положила конец всему, — ответил Джеймс с явным сожалением в голосе. — В отсутствие мужа мать одна не могла заниматься подготовкой лошадей… Когда отец вернулся, он переделал конюшни в гаражи.

Нэнси поставила фотографию на бюро.

— Должно быть, ваша мать очень переживала, — проговорила она, и в глазах у нее появился блеск. — И как она отомстила?

Джеймс снова рассмеялся:

— Вступила в лейбористскую партию.

— Ух ты! Настоящий бунт! — Сказанное действительно произвело на Нэнси сильное впечатление. — Она была, наверное единственным членом партии во всем Дорсете?

— По крайней мере в том кругу, в котором вращались мои родители. Мать вступила в партию после выборов сорок пятого года, когда лейбористы обнародовали свои планы организации общенационального медицинского обслуживания. Во время войны мать работала медсестрой, и ей было очень неприятно видеть, в каком состоянии пребывает медицинское обслуживание бедняков. Отец пришел в ужас, он ведь на протяжении всей жизни был преданным консерватором. Он не мог поверить в то, что его жена действительно хочет падения Черчилля и прихода к власти Клемента Эттли, он называл это черной неблагодарностью. Как бы то ни было, ее решение стало поводом к целому ряду оживленных политических дебатов.

Нэнси рассмеялась:

— А на чьей стороне были вы?

— О, я всегда принимал сторону отца, — ответил Джеймс. — Он никогда не мог переспорить мать без посторонней помощи. Она обладала слишком сильным характером.

— А ваш брат? Он был на ее стороне? — Нэнси бросила взгляд на фотографию молодого человека в военной форме. — Это он или вы?

— Это Джон. К сожалению, он погиб на фронте, в противном случае он унаследовал бы поместье. Он был старше меня на два года. — Джеймс ласково взял Нэнси за руку и подвел к дивану. — Мать едва пережила известие о его гибели — они были очень близки, — но даже из-за подобной трагедии она была не способна уйти в себя и навеки уединиться в родовом поместье. Мать оказала на меня сильнейшее влияние… Заставила усвоить одну важную жизненную истину: жена с независимым умом — большой подарок судьбы.

Нэнси села на краешек дивана, по-мужски расставив ноги, оперлась на них локтями и повернулась лицом к Джеймсу, сидевшему в кресле.

— И по этой причине вы женились на Алисе? — спросила она, глядя мимо Джеймса на Марка. На лице молодого человека читалось удовлетворение, словно у учителя, радующегося успехам своего ученика. Так за кого же он радуется: за нее или за Джеймса? Наверное, деду, внесшему свою лепту в отказ дочери от ребенка, все-таки труднее в подобной ситуации, чем внезапно обретенной внучке.

Джеймс опустился в кресло, наклонившись к Нэнси, как к старому другу. То, как они общались, производило впечатление давней и очень близкой дружбы, но, казалось, ни тот ни другая не осознают этого. Марк понимал, что Нэнси не представляет, какое впечатление она произвела на своего деда. Ведь, к примеру, ей не известно, что Джеймс вообще очень редко смеется. Еще час назад он не смог бы поднять фотографию без сильнейшей дрожи в руках. Откуда ей знать, что блеск в уже почти совсем угасших старческих глазах полковника только для нее?

— Ну конечно, конечно, да, — ответил он. — Алиса была еще большей бунтовщицей, чем моя мать. Когда я впервые с ней встретился, они с друзьями, размахивая плакатами, пытались помешать охоте отца в Шотландии. Она всегда была яростной противницей убийства животных ради развлечения. Считала охоту бессмысленной жестокостью. Ее замысел сработал. Охоту пришлось прекратить, так как ребята распугали всех птиц. Обратите внимание, — добавил он задумчиво, — на принимавших участие в акции молодых людей значительно большее впечатление произвело то, как высоко задираются у девушек юбки, когда они поднимают плакаты над головой, нежели их аргументы по поводу недопустимости жестокого отношения к животным. В пятидесятые годы подобные призывы были еще не в моде. В те времена мы гораздо больше думали о жестокостях войны.

Лицо Джеймса внезапно помрачнело.

Марк, испугавшись, что старик снова сорвется, сделал шаг вперед, чтобы привлечь внимание.

— Может, выпьем чего-нибудь? Вы позволите мне вас обслужить?

Джеймс кивнул:

— Великолепная идея! А сколько времени?

— Второй час.

— Боже мой! Вы уверены? Давно пора обедать. Это бедное дитя, должно быть, голодно.

Нэнси отрицательно покачала головой:

— Пожалуйста, не надо…

— Как вам холодный фазан и паштет из гусиной печенки с французской булкой? — вмешался Марк. — Все уже на кухне, и приготовление обеда не займет и минуты. — Он улыбнулся. — Выбор напитков, правда, ограничен тем, что имеется в погребе. Поэтому только белое или красное вино. Что вы предпочитаете?

— Белое, — откликнулась Нэнси. — И не очень много. Я за рулем.

— А вы, Джеймс?

— Тоже. Знаете, Марк, там в дальнем углу есть очень неплохое шабли. Его очень любила Алиса. Возьмите его.

— Вполне подойдет. Я принесу вино, а потом приготовлю обед. — Он поймал взгляд Нэнси и так, чтобы не увидел Джеймс, поднял большой палец, подчеркнув, что все идет превосходно. В ответ Нэнси подмигнула ему, что Марк совершенно справедливо истолковал как знак благодарности. Будь он собакой, он бы радостно завилял хвостом. В данный момент ему хотелось чувствовать себя чем-то большим, чем просто сторонним наблюдателем.

Джеймс дождался, пока за Марком закроется дверь.

— Марк меня очень поддержал, — сказал он. — Откровенно говоря, мне было не очень приятно, что ради меня он бросил на Рождество семью и приехал. Я отговаривал его, но он настоял на своем.

— Он женат?

— Нет. Кажется, у него была невеста, но по какой-то причине у них ничего не получилось. Он единственный сын в большом англо-ирландском семействе, кроме него, там еще семь дочерей. Они все собираются на Рождество — давняя семейная традиция, — и, конечно, с его стороны было настоящим подвигом вместо этого торжества отправиться сюда. — Джеймс немного помолчал. — Похоже, он думал, что я могу совершить какую-нибудь глупость, если останусь один.

Нэнси пристально посмотрела на полковника.

— А вы собирались?

Прямота вопроса напомнила полковнику Алису, которая всегда полагала излишний такт и внимание к чувствам окружающих пустой тратой времени.

— Не знаю, — честно признался он. — Я никогда не считал себя трусом, но ведь на поле боя я не бывал одинок, рядом со мной всегда были мои товарищи… И ведь по-настоящему объективно можно оценить, насколько ты действительно мужествен, только когда останешься в полном одиночестве.

— Вначале необходимо определить само понятие мужества, — отозвалась Нэнси. — Мой сержант скажет вам, что мужество — это простая химическая реакция, в ходе которой сердце получает приток адреналина, когда страх готов парализовать его. Бедняга солдат, перепуганный до безумия, испытывает сильнейший прилив химического вещества и под влиянием переизбытка гормонов начинает вести себя как автомат.

— Он именно так объясняет подчиненным смысл мужества?

Нэнси кивнула:

— И им нравится его трактовка. Они тренируются, вызывая у себя искусственный прилив адреналина. Таким образом они поддерживают в форме свою эндокринную систему.

Джеймс взглянул на нее с сомнением.

— Неужели это срабатывает?

— В большей степени для интеллекта, чем для тела, полагаю, — со смехом ответила Нэнси. — Но как бы вы ни воспринимали подобный подход, сточки зрения психологии он вполне научен и вполне продуктивен. Если храбрость есть результат химической реакции, значит, она всем нам доступна, и страх гораздо легче преодолеть, когда он воспринимается как всего лишь часть того же химического процесса. Проще говоря, чтобы быть храбрым, необходимо вначале испугаться, в противном случае не будет притока адреналина… А если мы способны быть храбрыми без того, чтобы вначале испугаться, — она иронично изогнула брови, — значит, у нас какие-то проблемы с психикой. То, что мы можем вообразить, всегда хуже того, что происходит в реальности. Потому-то мой сержант и считает, что беззащитный штатский, день за днем ожидающий бомбежек и постоянно о них размышляющий, значительно мужественнее любого участника боевых действий.

— Видимо, ваш сержант — весьма своеобразный человек.

— Как и все мужчины в его положении, — ответила Нэнси с заметной неприязнью в голосе.

— Ах вот как!

— М-м!

Джеймс снова усмехнулся:

— А вообще-то что он за человек?

У Нэнси на лице появилась кислая гримаса.

— Самонадеянный хам, считающий, что женщинам не место в армии… По крайней мере не в инженерных войсках… И ни в коем случаем не женщинам с университетским образованием… А уж об офицерском звании для женщин я и не говорю.

— Бог мой!..

Нэнси едва заметно повела плечом.

— Да я бы не возражала, если бы он был только смешон… но, к сожалению, все значительно серьезнее.

Внучка произвела на Джеймса впечатление предельно уверенной в себе женщины, и он задумался, не ведет ли она себя так в его присутствии специально, дабы у него сложилось о ней нужное мнение? А может быть, она попросту ждет от него совета?

— Мне, естественно, никогда не приходилось сталкиваться со столь специфичной проблемой, — заметил он, — но я очень хорошо помню одного весьма крутого сержанта, который взял себе в привычку унижать меня перед другими. Он умел издеваться тонко, в основном с помощью интонации, так что чем бы я ему ни ответил, в любом случае выглядел бы глупо. Вы не можете лишить военного его нашивок только за манеру повторять ваши приказы покровительственным тоном.

— И как вы поступили?

— Отложил в сторонку гордыню и попросил помощи. Через месяц его перевели в другое соединение. И как оказалось, я был не единственным, кому он мешал жить.

— А вот мои младшие офицеры души в нем не чают. Они способны простить ему даже убийство только потому, что, по их мнению, он умеет находить общий язык с людьми. Я чувствую, что мне необходимо каким-то образом справиться с ним. Я получила соответствующую подготовку и, кстати, совсем не уверена, что мой непосредственный начальник более благосклонно относится к женщинам в армии, нежели сержант, о котором я веду речь. Я уверена, он скажет, что если я не выношу жару, то мне лучше уйти с кухни, — она иронически подкорректировала пословицу, — или, скорее, уйти на кухню, потому что именно там место женщинам.

Джеймс уже понял, что внучка выбрала эту тему, чтобы разговорить его, но первоначально, видимо, не собиралась делиться с ним столь многим. Себе же Нэнси объяснила собственную разговорчивость тем, что Джеймс имеет большой опыт армейской службы и прекрасно знает, какой властью в ней обладает сержант.

Джеймс мгновение внимательно всматривался в Нэнси.

— Какое хамство позволяет себе ваш сержант?

— Намеренный подрыв репутации, — ответила девушка подчеркнуто равнодушным тоном, по которому Джеймс мгновенно заключил, что данная проблема ее действительно очень сильно волнует. — За спиной я постоянно слышу перешептывания о шлюшках и проститутках, а как только я появляюсь, немедленно раздается хихиканье. Половина ребят там полагают, что я просто-напросто лесбиянка, которой не мешало бы полечиться, а вторая половина — что я обыкновенная солдатская подстилка, только умеющая хорошо скрывать свои истинные пристрастия. Ну, в общем, обычная галиматья, но, знаете, капля камень точит, и его старания начинают понемногу приносить плоды.

— Вы, должно быть, чувствуете себя очень одинокой, — пробормотал Джеймс.

— Да, наверное.

— А тот факт, что младшие офицеры раболепствуют перед сержантом, разве не свидетельствует о том, что у них у самих есть проблемы? Вы не задавали им вопросов по этому поводу?

Нэнси кивнула:

— Они говорят, что в их отношении к нему нет никакого подобострастия и он реагирует на их приказы в точности так, как должен реагировать старший сержант. — Она пожала плечами. — А судя по его улыбочкам, я заключила, что они потом передавали ему содержание наших с ними бесед.

— И сколько времени продолжается подобное положение?

— Пять месяцев. Его перевели в наше подразделение в августе, когда я была в отпуске. До августа у меня не было никаких проблем — и вот нате! — у меня под носом появляется самый настоящий Джек Потрошитель. В данный момент я в месячной командировке в Бовингтоне, но постоянно прихожу в ужас при мысли о том, с чем могу столкнуться, вернувшись в часть. Если от моей репутации к тому времени что-то останется, это будет самое настоящее чудо. Загвоздка-то в том, что он действительно неплохой военный, выжимает из своих людей все, что можно.

Вошел Марк с подносом в руках.

— Может быть, Марк нам что-нибудь подскажет, — обратился к нему Джеймс. — В армии всегда хватало хамов, но, признаться, не представляю, как можно разрешить подобную ситуацию.

— Какую ситуацию? — спросил Марк, протягивая Нэнси бокал.

Нэнси вовсе не была уверена в том, что ей хочется пересказывать Марку свою историю.

— А-а, разные проблемы на службе, — отмахнулась она.

У Джеймса никаких сомнений не возникло.

— Новый сержант, недавно назначенный в часть, подрывает авторитет Нэнси у ее подчиненных, — проговорил он, беря бокал. — У нее за спиной он высмеивает женщин, обзывает их проститутками или лесбиянками, вероятно, с намерением сделать жизнь Нэнси настолько невыносимой, чтобы она ушла по собственной инициативе. Он неплохой военный, прекрасно выполняет свои обязанности, пользуется популярностью у подчиненных, и Нэнси опасается, что, если она напишет на него рапорт, это бумерангом ударит по ней, даже несмотря на то, что у нее до сих пор никаких проблем подобного сорта не было. По вашему мнению, как она должна поступить?

— Написать на него рапорт, — не задумываясь ответил Марк. — Узнать, какова была средняя продолжительность его пребывания в тех подразделениях, где он служил ранее. Если обнаружится, что сержанта переводили регулярно, значит, в прошлом против него уже выдвигались подобные обвинения. Если они действительно выдвигались — и даже если не выдвигались, — следует настоять на полном дисциплинарном взыскании и ни в коем случае не заминать дело. Подобным типам чаще всего удается уйти от ответственности благодаря тому, что командирам выгоднее тихонько перевести их в другое подразделение, нежели привлекать внимание к нарушениям дисциплины в подведомственной им части. На самом деле это очень большая проблема не только для армии, но и для полиции. Я участвую в работе комитета, призванного давать рекомендации по вопросам такого рода. Первое правило: ни в коем случае не делай вид, что ничего не случилось.

Джеймс кивнул.

— Неплохой совет, полагаю, — мягко сказал он.

Нэнси улыбнулась:

— Мне кажется, вы знали, что Марк — член комитета.

Джеймс снова кивнул.

— Ну и что мне писать в рапорте? — спросила она со вздохом. — Что старый добрый сержант отпускает не совсем пристойные шуточки в разговорах с солдатами? Вы не слышали одного любимого им анекдота про шлюху, которая вступила в инженерные войска, потому что ей очень хотелось, чтобы ее как следует отымели? Или другого, про лесбиянку, постоянно совавшую палец в сточный колодец, чтобы проверить уровень смазки?

Джеймс беспомощно взглянул на Марка.

— Да, складывается впечатление, что вам несладко там приходится, — с сочувствием произнес Марк. — Если вы проявляете какой-то интерес к мужчинам, значит, вы шлюха, если не проявляете — лесбиянка.

— Совершенно верно.

— Все-таки напишите рапорт. Как бы ни рассматривать его поведение, в любом случае это разновидность сексуального унижения. Закон на вашей стороне, но он бессилен до тех пор, пока вы не начнете сами отстаивать свои права.

Нэнси и Джеймс обменялись насмешливыми взглядами.

— Полагаю, следующим, что предложит Марк, будет наложение судебного запрета на публичное рассказывание сержантами анекдотов, — с усмешкой сказала она.

Глава 14

— Куда, черт возьми, ты идешь? — прошипел Лис, хватая Вулфи за волосы и поворачивая к себе лицом.

— Никуда, — ответил мальчик.

Он передвигался тихо, как тень, но Лис оказался еще тише. Мальчишка и предположить не мог, что за деревом стоит отец, но тот мгновенно услышал шаги Вулфи. Из чащи леса доносился оглушительный рев электропилы, заглушавший все другие звуки. Каким образом Лису удалось услышать осторожное движение Вулфи? Или он все-таки колдун?

Закутавшись в шарф и капюшон, Лис пристально всматривался в открытые балконные двери Особняка. На балкон только что вышли старик и двое других людей, которых Вулфи уже видел раньше. Они смотрели в сторону Рощи, пытаясь понять, кто поднял такой шум. Женщина — теперь, когда на ней не было ни шапки, ни толстой дубленки, относительно пола не возникало никаких сомнений — сделала шаг к перилам и поднесла к глазам бинокль.

— Вон там, — сказала она, опустив бинокль и указав на голые тощие деревья, где вовсю работала группа с электропилой. Смысл ее слов Вулфи понял по движению губ.

Даже Вулфи с его превосходным зрением с трудом мог различить темные фигурки на фоне черных, стоящих почти сплошной стеной древесных стволов. Он с удивлением подумал, что женщина, должно быть, колдунья. Глаза мальчика расширились от ужаса, когда старик внимательно оглядел линию деревьев, где прятались они с Лисом. Лис скользнул за ствол дерева, протянул руку, развернул Вулфи и прижал его лицом к грубой ткани своей куртки.

— Тише, не шевелись, — процедил он сквозь зубы.

Вулфи и сам был перепуган до такой степени, что застыл как вкопанный. В кармане Лиса он почувствовал рукоять молотка. Как бы сильно ни боялся мальчик бритвы, но молотка он почему-то испугался еще больше. Вулфи никогда не видел, чтобы Лис пользовался молотком — хотя мальчик знал, что у Лиса он есть, — но по какой-то непонятной причине испытывал по отношению к нему совершенно необъяснимый страх. Иногда ему казалось, что он видел этот инструмент во сне, но что происходило в том сне, Вулфи припомнить не мог. Осторожно, так, чтобы Лис не заметил, он немного отодвинул голову от куртки отца.

Внезапно звук электропилы захлебнулся и замолк, и до Лиса с Вулфи отчетливо донеслись голоса с террасы Особняка.

— …кажется, наговорили Элеоноре Бартлетт всякой чепухи. Она, словно какую-то мантру, повторяла мне что-то о terra nullius и о теории Локка. Скорее всего она слышала все упомянутые термины от бродяг, так как ей самой они вряд ли известны. Это ведь довольно архаичные термины.

— «Ничья земля»? — спросил женский голос. — Он все еще применяется?

— Не думаю. Terra nullius — один из терминов теории собственности. Проще говоря, люди, первыми прибывшие в необитаемую местность, имеют право претендовать на владение ею от имени своего сюзерена, в прежние времена им, как правило, бывал король. Не могу представить себе, чтобы подобные юридические категории применялись к спорной земле в Великобритании в двадцать первом веке. Главными претендентами на данный участок земли являются Джеймс и Дик Уэлдон… или весь поселок на основании общественного пользования ею.

— А в чем заключается теория Локка?

— Сходный с упомянутым взгляд на принципы частной собственности. Джон Локк — философ, живший в семнадцатом столетии и систематизировавший идеи, касавшиеся проблем собственности. Индивид, оказавшийся первым в каком-либо месте, автоматически приобретал права на землю, которые впоследствии могли быть проданы. Первые американские поселенцы пользовались этим принципом и огораживали участки, совершенно игнорируя тот факт, что присваиваемая ими земля раньше принадлежала местным аборигенам. Естественно, индейцам никогда бы и в голову не пришло огораживать свою территорию.

Заговорил второй мужчина, более мягким, старческим голосом:

— Очень похоже на то, чем теперь занимаются здешние пришельцы. Захватывай все, что можешь, игнорируя установившуюся практику использования земли сообществом, рядом с этой землей проживающим. Интересно, не правда ли? В особенности если принять во внимание то, что они, по всей вероятности, считают себя кем-то вроде индейцев-кочевников, живущих в полном согласии с землей и природой, а отнюдь не агрессивными ковбоями, намеренными жестоко ее эксплуатировать.

— Но у них есть хоть какие-то основания? — спросила женщина.

— Не могу представить себе, откуда такие основания могли бы взяться, — заметил старик. — Когда Дик Уэлдон попытался огородить Рощу, Алиса дала ей официальную характеристику как местности, представляющей научный интерес, поэтому любая попытка рубить там деревья приведет сюда полицию быстрее, чем если бы они решили устроить пикник на лужайке перед моим домом. Алиса боялась, Дик сделает то, что пытались сделать его предшественники — уничтожит древнюю естественную среду обитания животных ради того, чтобы заполучить дополнительный акр пахотной земли. В пору моего детства этот лес простирался на полмили к западу. Теперь подобное кажется совершенно невероятным.

— Джеймс прав, — закивал второй мужчина. — Практически все обитатели поселка — даже дачники — могут доказать факт более длительного пользования землей, чем внезапно объявившиеся здесь захватчики. Конечно, может уйти определенное время на изгнание их отсюда, поэтому придется мириться с шумом и неудобствами… но очень скоро, полагаю, нам удастся заставить их прекратить вырубку.

— Похоже, они занимаются не вырубкой, а чем-то другим, — заметила женщина. — Насколько я вижу, они распиливают упавшие мертвые деревья… точнее, распиливали бы, если бы у них не заглохла пила. — Она помолчала. — Интересно, откуда они узнали, что эта земля чего-то стоит и что из-за нее можно по-настоящему рискнуть? Если бы спорной вдруг оказалась территория Гайд-парка… тогда, конечно, что и говорить. Но Шенстед? О нем ведь никто никогда и не слышал.

— У нас здесь бывает много дачников, отдыхающих, — не согласился старик. — Некоторые приезжают много лет подряд. Возможно, кого-то из бродяг привозили сюда еще ребенком.

Наступила более долгая пауза, которую спустя некоторое время нарушил первый мужчина:

— Элеонора Бартлетт говорила, что им известны имена всех обитателей поселка… даже мое, что заставляет предположить достаточно тщательный сбор информации или наличие источника среди местных жителей. Элеонора была как-то необычно взволнованна, поэтому не знаю наверняка, сколь многому из сказанного ею можно доверять. Но она была абсолютно убеждена, что они шпионят за поселком.

— В этом есть определенный смысл, — заметила женщина. — Нужно быть совершенным идиотом, чтобы не провести предварительную разведку местности перед вторжением в нее. А вы не замечали, Джеймс, в последнее время в поселке появлялись какие-то незнакомцы? Здешняя Роща — превосходное укрытие, в особенности возвышенность справа. Если у вас есть хороший бинокль, оттуда будет отлично видна большая часть поселка.

Понимая, что Лис полностью занят разговором в Особняке, Вулфи осторожно повернул голову так, чтобы от него не ускользнуло ни одно произнесенное там слово. Некоторые из слов были ему непонятны, но голоса нравились. Даже голос убийцы. В них было что-то от актерской манеры говорить, примерно то же, что и в голосе Лиса. Но больше всего ему нравились интонации женщины, в которых чувствовалась своеобразная мелодичность, как и у его матери.

— Знаете, Нэнси, я поступал очень глупо, — сказал старик. — Я думал, что врага гораздо ближе к моему семейству… но теперь мне думается, что вы правы. Может быть, я имею дело с теми людьми, которые зверски уничтожали лис Алисы — просто с немыслимой жестокостью. С отвратительной жестокостью: они разбивали им морды и обрывали хвосты еще у живых бедн…

По непонятной причине рядом с Вулфи возникло какое-то странное движение. Ладони отца закрыли ему уши, затем Лис схватил мальчика за ноги и взвалил на плечо. Плачущего от страха Вулфи пронесли по лесу и бросили на землю перед костром. Губы Лиса у самого лица мальчика хрипло произносили слова, которые Вулфи слышал только частично:

— Та женщина… когда… она туда приехала?.. Слышал, что они сказали? Кто такая Нэнси?

Вулфи никак не мог понять, почему так зол Лис, но глаза его расширились от ужаса, когда он увидел, как отец потянулся в карман за бритвой.

— Что, черт возьми, ты вытворяешь? — злобно крикнула Белла, отталкивая Лиса и опускаясь на колени рядом с перепуганным ребенком. — Он ведь совсем маленький. Посмотри на него, он до смерти испугался.

— Я нашел его, когда он крался к Особняку.

— Ну и что?

— Я не хочу, чтобы он нам все дело испортил.

— Боже милостивый! — прохрипела Белла. — И ты считаешь, что если до смерти его напугаешь, то добьешься своего? Иди сюда, миленький, — сказала она, беря Вулфи на руки. — Он же кожа да кости, — произнесла Белла с явным укором в голосе. — Ты его совсем не кормишь.

— Во всем виновата его мать, она нас бросила, — равнодушно произнес Лис и извлек из кармана двадцатифунтовую банкноту. — Возьми и накорми его. У меня нет времени. Пока ему хватит.

Он воткнул бумажку между рукой Беллы и телом Вулфи. Белла подозрительно посмотрела на Лиса.

— И с чего это ты вдруг разбогател?

— Не твое собачье дело. А что касается тебя, — сказал он, тыча пальцем под нос Вулфи, — смотри! Если я тебя там еще хоть раз поймаю, ты пожалеешь о том, что родился на свет.

— Я не сделал ничего плохого, — захныкал мальчик. — Я только искал маму и маленького Каба. Они ведь где-то есть, Лис. Они ведь должны где-то быть…

*
Белла прикрикнула на детей, приказав им не шалить, и поставила перед каждым тарелку со спагетти.

— Я хочу поговорить с Вулфи.

Она присела рядом, приглашая мальчугана подвинуться поближе. Дети — все они были девочки — мрачно взглянули на гостя и послушно склонились над тарелками. Одна из девочек на вид была немного постарше Вулфи, но другие две были примерно его возраста, и он чувствовал себя крайне неловко в их присутствии, понимая, насколько он грязный и худой.

— Что произошло с твоей мамой? — спросила Белла.

— Не знаю, — пробормотал он в ответ, уставившись в тарелку.

Она взяла ложку и вилку и вложила их ему в руки.

— Ну, давай ешь. Это не милостыня, Вулфи. Лис заплатил, и он разъярится, как лев, если узнает, что я не потратила деньги по назначению. Он совсем неплохой парень, — добавила она. — А тебе, Вулфи, нужно как следует подрасти. Сколько тебе лет?

— Десять.

Белла была потрясена. Ее старшей дочери было девять, а Вулфи и по росту, и по весу сильно уступал ей. В последний раз, когда она его видела прошлым летом в Бартон-Эдже, Вулфи с братом почти постоянно прятались за юбку матери. Белла предположила, что они такие робкие из-за своего возраста. Она давала Вулфи не больше шести-семи лет, а его брату — не больше трех. Да ведь и мать у них была такая же робкая. Белла так и не смогла припомнить, как ее звали, а возможно, она и вообще не знала ее имени.

Белла наблюдала, как ребенок запихивает в рот еду. Он делал это так, словно не ел несколько недель подряд.

— Каб — твой брат?

— Да.

— А сколько ему лет?

— Шесть.

Боже! Ей хотелось спросить Вулфи, взвешивали ли его когда-нибудь, но Белла побоялась напугать несчастного ребенка.

— Кто-то из вас двоих когда-нибудь ходил в школу, Вулфи? Или, может быть, кто-то учил вас дома?

Он опустил ложку и вилку и отрицательно замотал головой.

— Лис говорил, что учиться не нужно. Мама учила меня и Каба читать и писать. Иногда мы ходили в библиотеки, — ответил он после недолгого молчания. — Больше всего там мне нравились компьютеры. Мама показала мне, как работать в Интернете. И я очень много там узнал.

— А как насчет врача? Ты когда-нибудь ходил к врачу?

— Нет, — откровенно признался мальчик. — Я никогда не болел.

Интересно, есть ли у него свидетельство о рождении, подумала Белла, знают ли власти о его существовании?

— А как зовут твою маму?

— Лисиха.

— Что, у нее нет другого имени?

Мальчик ответил ей с набитым ртом:

— Как у Лиса? Проклятая?.. Я один раз спросил ее, и она сказала, что только Лиса зовут Проклятым.

— Да, что-то в этом роде. Я имела в виду фамилию. Моя фамилия Престон. Меня зовут Белла Престон. Моих девочек — Тэнни, Гэбби и Молли Престон. У твоей мамы была фамилия?

Вулфи отрицательно покачал головой.

— Ну, Лис когда-нибудь называл ее как-то по-другому, не Лисихой?

Вулфи бросил взгляд на девочек.

— Только сучкой, — ответил он и вновь постарался запихнуть в рот как можно больше макарон.

Белла улыбнулась, она не хотела, чтобы ее дети знали, в каком ужасном положении находится мальчишка. Теперь поведение Лиса заметно отличалась от того, которое он демонстрировал в Бартон-Эдже, и не только она, но и многие другие члены их группы заметили, что он явно реализует совсем не тот план захвата ничейной земли, который предложил пять месяцев назад, а какой-то другой. Тогда Лис особое внимание уделял семейным ценностям.

— Шансов у нас значительно больше, чем четырнадцать миллионов к одному, как бывает при покупке лотерейного билета, но с юридической точки зрения все абсолютно законно, — заявлял тогда Лис. — В худшем случае вы останетесь там до тех пор, пока заинтересованные стороны не начнут судебное дело против вас. Этого времени вам вполне хватит на то, чтобы ваших детей зарегистрировали в местной поликлинике и они смогли бы поучиться в настоящей школе. Подобная процедура займет никак не меньше шести месяцев, а скорее всего значительно больше. В лучшем же случае у каждого из вас будет собственный дом. Разве подобная перспектива не стоит того, чтобы ради нее по-настоящему рискнуть?

Никто, конечно, особенно не верил его посулам. По крайней мере Белла им не верила. Самое большее, на что она могла рассчитывать, — жалкое жилье в какой-нибудь Богом и людьми забытой местности, и подобное будущее устраивало ее значительно меньше, чем привычное бродяжничество. Белле хотелось безопасности и свободы для своих детей, а не разлагающего влияния грязной шпаны в каком-нибудь блошином районе, воняющем нищетой и уголовщиной. Но Лис сумел убедить многих из них хотя бы сделать попытку.

— Вы ведь ничего не теряете! — говорил он.

Белла встретилась с Лисом только еще один раз в промежуток между их первой встречей в Бартон-Эдже и формированием конвоя из автофургонов прошлой ночью. Все остальные согласования проводились по телефону и по рации. Никто из членов группы, кроме самого Лиса, не знал, где находится «ничейная земля» — им просто сказали, что она расположена где-то на юго-западе. Единственная дополнительная встреча потребовалась лишь для окончательного определения состава группы. К тому времени слухи о проекте распространились довольно широко, и возникла даже серьезная конкуренция на участие в «экспедиции». Однако Лис ограничил количество членов группы шестью автофургонами, и выбор делал он сам. Первым его условием было наличие у участников «экспедиции» детей. Белла тогда спросила его, кто дал ему право играть роль Господа Бога, и он ответил:

— Только я один знаю, куда мы едем.

Единственным логическим основанием выбора Лиса было отсутствие дружеских связей между членами группы, чтобы никто не мог угрожать его руководящему положению в ней. Белла возражала против этого. Она настаивала на том, что группа друзей, объединенных давней взаимной привязанностью, будет во всех отношениях значительно более успешной, чем сборище ничем не связанных между собой и чужих друг другу людей. Ей было просто и грубо сказано: «Либо ты принимаешь мои условия, либо уходишь». Белле ничего не оставалось, как капитулировать. Любая мечта — даже строительство такого воздушного замка, которое им предлагал Лис, — стоила того, чтобы за нее побороться.

— Лис — твой отец? — спросила она Вулфи.

— Наверное, да. Мама говорила, что отец.

У Беллы давно возникали сомнения по этому поводу. Она помнила, как мать Вулфи говорила, что мальчик очень похож на отца, но Белла не находила ни малейшего сходства между Вулфи и Лисом.

— А ты всегда с ним жил? — спросила она.

— Да, конечно, но только он часто надолго уходил.

— И куда он уходил?

— Не знаю.

В тюрьму, решила Белла.

— И сколько времени его не было?

— Не знаю.

Она собрала соус в его тарелке кусочком хлеба и протянула Вулфи.

— Значит, вы все время странствовали?

Он запихал хлеб в рот.

— Наверное, не всегда.

Белла сняла кастрюлю с плиты и поставила ее перед Вулфи, положив рядом еще хлеба.

— Можешь и кастрюлю подтереть, миленький. Ты сильно проголодался, как я вижу. — Она наблюдала, как мальчик расправляется с остатками соуса в кастрюле, и думала о том, что, видимо, прошло очень много времени с тех пор, как он в последний раз по-человечески ел. — Так когда ушла твоя мама?

Она ожидала очередного односложного ответа, но вместо него получила целый поток слов:

— Не знаю. У меня ведь нет часов, а Лис никогда не говорит мне, какой сегодня день. Он считает, что это не важно, а я, наоборот, думаю, что важно. Она с Кабом ушла как-то утром. Сдается мне, что несколько недель назад. Лис сильно злится, если я у него спрашиваю. Он говорит, что она бросила меня, но я-то думаю, что он не прав, потому что она обо мне всегда больше заботилась, чем о нем. Скорее всего она ушла от него. Она очень его боялась. Он ведь страшно не любит, когда ему кто-то противоречит. К тому же нельзя при нем слишком часто повторять слово «нет», — добавил он мрачно, сымитировав интонацию и манеру Лиса. — При нем нужно говорить правильно, иначе получишь.

Белла улыбнулась:

— Твоя мама тоже умела правильно говорить, как и он?

— Так, как в кино?

— Да.

— Иногда. Но она вообще-то много никогда не говорила. С Лисом всегда я разговаривал, потому что она его очень боялась.

Белла снова вспомнила ту их встречу четыре недели назад, на которой шел отбор участников «экспедиции». Была ли там его баба? Нет, Белла не могла припомнить. Лис настолько доминировал над всем, что полностью заполнял ее воспоминания. Да и какое ей дело до его «жены» и до того, где она? И какое ей дело до его детей? Несмотря на все сомнения относительно безраздельного права Лиса быть лидером их группы, его уверенность в себе восхищала Беллу. Он был из тех мужчин, которым удавалось подчинять себе окружающий их мир. Крутой парень, не из тех, кому можно безнаказанно перейти дорожку, он слов на ветер не бросает…

— И что он делает, когда с ним не согласны или начинают спорить? — спросила она Вулфи.

— Достает свою бритву.

*
Джулиан закрыл ворота за Хвастуном и пошел искать Джемму, чей фургон был припаркован в пятидесяти футах от фургона Хвастуна. Джемма была дочерью одного из фермеров-арендаторов в Шенстед-Вэлли, и любовь, которую ей удалось пробудить в сердце Джулиана, была настоящей всепоглощающей страстью шестидесятилетнего стареющего мужчины к молодой женщине, без особого отвращения отдающейся ему. Джулиан был вполне здравомыслящим человеком, чтобы понимать, что в его влечении к ней не меньше желания простого, легкого, ни к чему не обязывающего общения, нежели вожделения, вызываемого ее молодым и сексуальным телом. Тем не менее для мужчины его возраста, состоящего в браке с женщиной, давно потерявший былую привлекательность, подобное сочетание сексуальности и красоты стало очень мощным стимулом. Он уже много лет не чувствовал себя таким молодым и крепким.

При всем том ужас Джеммы при мысли, что ей могла позвонить Элеонора, удивил его. Собственная реакция Джулиана была гораздо спокойнее, он даже испытал нечто вроде облегчения от того, что его секрет наконец-таки вышел наружу. Втайне Джулиан рассчитывал, что Элеонора к тому времени, пока он доедет до дома, уже уберется оттуда, конечно, оставив на столе злобную записку, сообщающую, что она не может дальше жить с таким подонком, подлецом и негодяем. Ощущение вины никогда не причиняло Джулиану особых неудобств, наверное, потому, что ему самому никто до сих пор не изменял. И все-таки пусть немного, но настроение ему портило отчетливое предчувствие омерзительной истерики и скандала. Впрочем, стоит ли из-за этого беспокоиться? Да, конечно, не стоит! Немного поразмыслив и порассуждав по-своему, равнодушно и отстраненно — «вполне по-мужски», как характеризовала подобный способ рассуждений его первая жена, — Джулиан пришел к выводу, что Элеонора не меньше его самого хочет положить конец их браку, давно превратившемуся в чистую формальность.

Он нашел Джемму рядом с ее автомобилем. Та была в ярости.

— Как ты мог оказаться таким придурком? — заорала она, злобно сверкая глазами.

— О чем ты?

— О том, что ты бросил мой номер телефона в первом попавшемся месте.

— Я не бросал его. — Неуклюже пытаясь успокоить свою даму, Джулиан обнял ее за талию. — Ты ведь знаешь, какая она. Скорее всего она просто рылась в моих вещах.

Джемма резким и неприязненным движением высвободилась из его объятий.

— Люди смотрят, — сказала она и сбросила куртку.

— Кому какое дело?

Она сложила куртку и убрала ее на заднее сиденье своего «вольво».

— Мне дело, и очень большое, — ответила она резко, обошла вокруг Джулиана, чтобы проверить, насколько надежен трос, соединяющий автомобиль с фургоном. — Ты, наверное, не обратил никакого внимания на то, что чертова репортерша стоит всего в двадцати шагах от нас, и, видимо, полагаешь, что будет очень кстати, если завтра во всех утренних газетах будет напечатана фотография, на которой ты меня обнимаешь. Уж тогда-то Элеонора при всей ее глупости поймет, что к чему, без лишних подсказок.

— Ну что ж, не потребуется тратить время на бессмысленные объяснения, — ответил Джулиан легкомысленным тоном.

Она бросила на него уничтожающий взгляд.

— Объяснения кому?

— Элеоноре.

— А моему отцу? Ты вообще-то представляешь его реакцию? Его возмущение и ярость? Я надеюсь только на то, что твоя сучка-жена еще не позвонила ему и не рассказала, какая я шлюха, а ведь с ее единственным талантом сплетницы и скандалистки надеяться мне практически не на что. — В отчаянии Джемма топнула ногой. — Ты уверен, что в твоем доме нет ничего, где бы упоминалось мое имя?

— Уверен. — Джулиан провел рукой по шее и оглянулся. Репортерша смотрела совсем в другую сторону, ее гораздо больше интересовал охотник, уводивший своих собак. — А почему это тебя так беспокоит, что скажет твой отец?

— Ты знаешь почему, — огрызнулась она. — Без его поддержки я не смогу заниматься своим любимым делом. На свою жалкую секретарскую зарплату я даже не смогу содержать лошадь. И никто не сможет. Отец платит за все… даже за мою гребаную машину. Поэтому ты бы лучше сейчас задумался, каким образом заставить женушку держать язык за зубами. — Увидев, как Джулиан насупился, ощетинившись, Джемма раздраженно вздохнула. — О, только ради Бога, не будь ребенком! — прошипела она. — Неужели ты не видишь, что мы на грани чудовищной катастрофы? Отец рассчитывает на достойного зятя, который сможет помогать ему на ферме, и уж, конечно, никак не ждет, что в зятья будет напрашиваться его же ровесник.

Джулиан никогда прежде не видел Джемму в такой ярости, и она неожиданно напомнила ему Элеонору. Блондинка, хорошенькая и с единственным интересом в жизни — деньги. И обе они лишь клоны его первой жены, которая всегда больше любила своих детей, чем его. У Джулиана в жизни было очень немного иллюзий. И среди них — непреодолимое влечение к блондинкам тридцати с небольшим лет. А он ведь им тоже нравился. Эта странная особенность оставалась совершенно необъяснимой, столь же непонятной, как и то, что его быстро вспыхивавшая любовь к пресловутым блондинкам так же быстро, легко и бесследно проходила.

— Рано или поздно все в любом случае вышло бы наружу, — пробормотал он. — И как ты тогда объяснила бы отцу?

— Да… ну… Получается, что я все должна сама расхлебывать и за все отдуваться. Я надеялась, что мы сможем подвести его к пониманию случившегося тактично… постепенно. Ты прекрасно понимаешь, — сказала она раздраженно. — Почему, как ты думаешь, я постоянно твердила тебе: будь осторожен, будь осторожен?

Джулиан, по правде говоря, не придавал конспирации никакого значения. Главной его мыслью всегда было только, где и когда они в следующий раз встретятся. Технические детали его не интересовали ни в малейшей степени до тех пор, пока Джемма готова была предоставлять свое молодое тело для его удовольствия. Он иногда прибегал к незначительным мерам предосторожности, но вовсе не ради Джеммы, а исключительно ради себя самого. Джулиан был достаточно опытным в жизни человеком, чтобы знать: не стоит высовываться до тех пор, пока ты полностью не уверен в том, что тебя примут с радостью. И ему совсем не хотелось оказаться в тисках крайне мучительной семейной ситуации, если бы Элеонора вдруг обнаружила наличие у него любовницы, а Джемма, почувствовав, что пахнет жареным, унесла бы ноги. В этом случае Джулиан до конца жизни оставался бы беспомощной жертвой унизительных выходок Элеоноры.

— Ну и как, по-твоему, я должен поступить? — недовольно спросил он. Упоминание о том, каким представляет себе своего зятя Питер Сквайерс, совсем расстроило Джулиана. Да, ему хотелось освободиться от Элеоноры, но одновременно он стремился сохранить статус-кво с Джеммой, мгновения сексуальной страсти между игрой в гольф и выпивками в пабе, оживлявшие рутину сельской жизни, но не накладывавшие на него никаких обязательств. В свое время он создал семью, но и семья, и дети вызывали у Джулиана только неприязнь и раздражение. А вот любовница — другое дело, она пробуждала в нем радость жизни, наполняла юношеской энергией… до тех пор, пока ее требования не становились чрезмерными.

— О Господи! Как же я ненавижу это в мужчинах! Я тебе не нянька, Джулиан! Из-за тебя мы попали в такую ситуацию, так что, уж будь любезен, найди способ из нее выкарабкаться. Не я ведь бросила свой номер телефона посередине твоего дома. — Она тяжело опустилась на водительское сиденье и включила зажигание. — Я от лошадей не откажусь… поэтому если слухи дойдут до отца… — она сделала мрачную паузу, — мы сможем держать мою лошадь в твоих конюшнях. — Джемма захлопнула дверцу. — Сам выбирай! — крикнула она в окно перед тем, как отъехать.

Джулиан смотрел ей вслед до тех пор, пока она не выехала на шоссе, затем резким движением сунул руки в карманы и медленно направился к собственной машине. Дебби Фаулер, краем глаза наблюдавшей за происходящим, их движения и жесты сказали очень много. Интрижка между развратным стариком, прибегающим к массе ухищрений, чтобы скрыть признаки возраста, и девицей, молодость которой явно на исходе.

Она повернулась к одной из участниц охоты и спросила, кивнув в сторону удаляющегося Джулиана:

— Вы не знаете, как зовут того мужчину? Он написал имя на бумажке, когда я брала у него интервью, но я, кажется, по рассеянности бумажку потеряла.

— Джулиан Бартлетт, — охотно ответила женщина. — Он часто играет в гольф с моим мужем.

— И где он живет?

— В Шенстеде.

— Он мужчина, я смотрю, хоть куда.

— Приехал из Лондона.

— Ах, ну это многое объясняет, — сказала Дебби, положила страничку в блокнот, в котором уже было записано «цыгане, Шенстед», и внизу подписала: «Джулиан Бартлетт». — Спасибо, — произнесла она, с улыбкой обращаясь к женщине, — вы мне очень помогли. Значит, если я правильно вас поняла, вы полагаете, что более гуманно убивать хищников и сельскохозяйственных вредителей, травя их собаками, нежели отстреливая или уничтожая ядами?

— Ну конечно. Какие могут быть сомнения? Собаки свою работу делают чисто. Яд и пули — гораздо более грязные средства.

— То, что вы сказали, относится ко всем разновидностям хищников и сельскохозяйственных вредителей?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, к примеру, будет ли столь же гуманно травить собаками кроликов? Или серых белок… или крыс… или барсуков? Ведь они все вредители?

— Многие с этим в принципе согласятся. Терьеров специально учат пролезать в любые норы.

— А вы сами одобряете подобную точку зрения?

Женщина пожала плечами.

— Вредители есть вредители, — ответила она. — Каким-то образом все равно надо контролировать их численность.

*
Белла оставила Вулфи с дочерьми и отправилась к тем, кто работал с электропилой. Пила снова заработала, и из сушняка уже успели вытесать десяток кольев разной величины. Идея, на этапе планирования представлявшаяся вполне реальной, но теперь казавшаяся Белле наивной, заключалась в том, чтобы забить эти колья в землю и таким образом сделать что-то вроде частокола. Сейчас их первоначальный замысел представлялся абсолютно утопическим. Дюжиной кольев разной формы и величины, установленных вертикально, можно оградить территорию площадью не более чем два квадратных метра. Кроме того, у Беллы возникли сомнения, что они вообще устоят, не говоря уже о мучительной работе по вкапыванию их в промерзшую землю.

Сегодня утром Лис предупредил всех, что Роща отнесена к числу природных объектов, представляющих научный интерес, поэтому одно-единственное срубленное дерево может стать причиной их насильственного изгнания отсюда. Но старых поваленных деревьев и сушняка пока вполне хватит для их нужд.

Почему он сообщил им об этом только сегодня утром? Почему он так долго молчал? — раздраженно спросила его Белла. Кто разрешит им заниматься строительством на охраняемой территории? Она еще не получила статус охраняемой, ответил он. Как только они здесь обоснуются, то смогут юридически оформить свои возражения. Лис говорил таким тоном, словно ничего не было легче, чем просто вот так взять и обосноваться в Роще.

Теперь все представлялось совсем в ином свете. Большая часть сушняка оказалась гнилой и трухлявой, из-под влажной коры прорастали мох и грибы. Среди собравшихся ощущались первые признаки раздражения и даже откровенной злобы. Иво, мрачно, исподлобья смотревший вокруг, собирался начать вырубку живых деревьев.

— Да что мы попусту тратим время? — прохрипел он, пнув конец валявшейся у него под ногами толстой ветки, которая тут же рассыпалась в труху. — Вы только посмотрите на это. Всего три фута чистой древесины. Лучше бы нам взять и срубить одно из тех деревьев, что растут вон там, посередине. Никто не узнает.

— А где Лис? — спросила Белла.

— Охраняет ограждение.

Она отрицательно покачала головой:

— Я только что там была. Там двое ребят, и они уже сильно притомились. Пора бы их сменить.

Иво, повернувшись к парню с электропилой, провел боковой стороной ладони по горлу и подождал, пока утихнет шум.

— Где Лис? — спросил он.

— Откуда я-то знаю! Последний раз я его видела, когда он шел к Особняку.

Иво вопросительно взглянул на остальных членов группы, но они все отрицательно покачали головами.

— Господи! — воскликнул он с отвращением в голосе. — Ну и мудак он! Только командовать умеет! А чем он сам-то занимается? Главное наше правило, насколько я его помню, состоит в том, что у нас есть шанс только в том случае, если мы будем держаться вместе, но что он сам-то сделал на общую пользу, кроме как повыстебывался перед тем нервным фермером и перед старой сучкой в анораке? Или что, только я здесь один такой недовольный?

Послышалось множество возмущенных голосов.

— Фермер узнал его голос, — заметила Сэйди, приходившаяся женой парню с электропилой. Она сняла шарф и вязаную шапку и запалила самокрутку. — Вот почему он заставляет нас носить это дерьмо. Ему не хочется, чтобы здешние поняли, что он единственный из нас, кому надо маскироваться.

— Он сам признался?

— Нет… Я сама догадалась. Что-то от всей нашей затеи начинает вонять чем-то подозрительным. Мы с Греем приехали сюда, чтобы дать нашим детям настоящий дом. Но теперь я понимаю, что мы угодили в ловушку. Мы здесь для того, чтобы отвлечь внимание. Пока внимание всех здешних жителей сосредоточено на нас, Лис может делать все, что ему заблагорассудится.

— Сдается мне, что его сильно интересует Особняк, — заметил муж Сэйди, опуская пилу на землю и показывая на дома. — Он всякий раз исчезает именно в том направлении.

Иво задумчиво посмотрел между деревьев.

— А кто он такой в самом-то деле? Кто-нибудь его по-настоящему знает? Его ведь раньше с нами не было?

Все замотали головами.

— Такие типы, как он, сразу бросаются в глаза, — сказала Сэйди, — но в первый раз мы его увидели в Бартон-Эдже. А где он был до того? И где его черти носили несколько последних месяцев?

Белла подала голос:

— С ним тогда были мать Вулфи и его брат. А где они теперь? Известно кому-нибудь, что с ними сталось? Бедный малыш по ним вообще с ума сходит… говорит, что их нет уже много недель.

Ее слова были встречены полным молчанием.

— Да уж, начинаешь задумываться, — пробурчала Сэйди.

Решение неожиданно принял Иво:

— Ладно, возвращаемся по автобусам. Не стану я над этим дерьмом надрываться, пока не получу ответа на свои вопросы. Если он думает… — Он запнулся, так как Белла взяла его за руку, предупреждая.

Хрустнула ветка.

— Думает что? — спросил Лис, выскользнув из-за дерева. — Что ты будешь выполнять приказы? — Он угрожающе ухмыльнулся. — И ты, конечно, будешь их выполнять. Ведь у тебя мужества не хватит помериться со мной силами, Иво. — Он обвел всю группу злобным, холодным взглядом. — И ни у кого из вас не хватит мужества.

Иво наклонил голову с видом быка, приготовившегося к нападению.

— Испробуй мое мужество, если желаешь, мудак!

Белла заметила, как в сжатой правой руке Лиса сверкнуло стальное лезвие. О Боже!

— Пойдем перекусим и не будем заниматься глупостями, — крикнула она, хватая Иво за руку и увлекая его к лагерю. — Я здесь ради будущего своих детей, а не для того, чтобы смотреть, как пара неандертальцев перегрызает друг другу глотки.

Глава 15

Они обедали на кухне, во главе стола сидел Джеймс. Мужчины приготовили еду, воспользовавшись продуктами, которые Марк привез из Лондона, а Нэнси накрыла на стол. По какой-то причине Джеймсу захотелось сделать праздничную сервировку, и Нэнси послали в столовую подыскать что-нибудь особенное, что подходило бы к Рождеству. Она догадалась, что это всего лишь предлог: мужчинам нужно было побеседовать наедине, а может быть, они таким способом просто хотели дать ей возможность познакомиться с фотографиями Алисы, Элизабет и Лео. Или и то, и другое.

Судя по тому, что столовая была превращена в склад для старых стульев и ящиков, Нэнси стало ясно, что она давным-давно не использовалась по назначению. Было холодно, и все вокруг толстым слоем покрывала пыль. Повсюду распространялся запах распада, о котором упоминал Марк, но Нэнси показалось, что это скорее запах сырости и запустения, чем гниения. Краска кое-где у плинтусов стала отходить, штукатурка размякла. Столовая, несомненно, была частью владений Алисы, решила Нэнси и подумала, что, наверное, Джеймс старается заходить сюда как можно реже, так же как и в сад.

Стол из темного красного дерева занимал почти всю длину одной из стен столовой. Он был завален какими-то бумагами и картонными коробками. На некоторых коробках она разглядела надпись большими яркими буквами «RSPCA», на других — «Barnardo's» или «Child Soc». На всех коробках буквы были большие и черного цвета, из чего Нэнси заключила, что это что-то вроде распределительной тары для благотворительных целей Алисы. Большие пятна плесени на коробках свидетельствовали о том, что интересы Алисы ушли в небытие вместе с ней. На нескольких коробках всякая маркировка отсутствовала, и они в основном лежали на боку. Папки из них вывалились и были разбросаны по всему столу. Счета по уплате за обслуживание. Бумаги, имеющие отношение к садоводству. Страховка на автомобиль. Банковские счета. Депозитные счета. Обычные повседневные бумаги.

В комнате не было картин, только фотографии, хотя наличие бледных прямоугольников на стенах указывало на то, что когда-то они здесь висели. Зато фотографии были повсюду. На стенах, на любой свободной поверхности, в альбомах, сложенных стопкой на буфете. Даже если бы Нэнси была к ним совершенно равнодушна, она не смогла бы пройти мимо, не обратив на них внимания. В основном это были очень старые фотографии. История ушедших поколений Локайер-Фоксов в снимках. И не только история семьи, но и их предприятия по отлову и переработке омаров. Здесь были также виды Особняка и долины, снимки собак и лошадей. Над камином висел студийный портрет матери Джеймса, а в алькове справа — свадебная фотография молодого Джеймса с женой.

Пристально разглядывая изображение Алисы, Нэнси почувствовала, что вторгается в какую-то запретную область в поисках семейных секретов. У Алисы было хорошенькое и довольно волевое лицо; она так же отличалась от черноволосой скуластой матери Джеймса, как Северный полюс отличается от Южного. Хрупкая блондинка с ярко-голубыми шаловливыми глазами, как у хитренького сиамского котенка. Нэнси была потрясена. Она представляла себе Алису совсем другой. В воображении она наложила образ своей умершей приемной бабушки — жесткой старушки с морщинистым лицом, узловатыми пальцами и сварливым характером настоящей крестьянки — на образ бабушки биологической, превратив ее во властную даму, раздражительную и резкую.

Взгляд Нэнси привлекли еще две фотографии, стоявшие на бюро, в двойной кожаной рамке как раз под свадебной фотографией. Слева — Джеймс и Алиса с парой крошек; справа — студийный портрет двух подростков, девочки и мальчика. Они одеты в белое и сфотографированы на черном фоне в классической свободной позе: мальчик стоит за девочкой, положив руку ей на плечо, лица повернуты к камере. «Уж поверьте мне на слово, — говорил ей Марк, — никто никогда и нигде не примет вас за Элизабет». Он был прав. В Нэнси не было ничего от этой накрашенной «куклы Барби» с капризным ртом и тупым выражением равнодушных глаз. Но Элизабет была удивительно похожа на свою мать, при полном отсутствии в ней яркой индивидуальности Алисы.

Нэнси напомнила себе, что несправедливо судить о человеке по фотографии. Особенно по студийной. Однако и у Лео было такое же неприятно равнодушное выражение лица, как и у сестры. Нэнси предположила, что стиль снимка был выбран ими самими, так как маловероятно, чтобы Джеймс с Алисой захотели бы иметь в качестве воспоминания о детях столь странное их изображение. Лео заинтересовал ее. Двадцативосьмилетней Нэнси его попытки выглядеть сексуальным показались смешными, но она вынуждена была признать, что в пятнадцать она скорее всего нашла бы его очень привлекательным. У Лео были темные волосы его бабушки и голубые глаза матери, только несколько более светлые. Очень интересное сочетание, хотя Нэнси неприятно удивило то, что она, несомненно, больше походила на него, чем на его сестру.

Они оба ей не понравились, хотя Нэнси и не знала точно, была ли ее неприязнь спонтанным чувством или ее в определенной мере спровоцировал рассказ Марка. Как ни странно, они вызвали у нее в памяти единственный в чем-то схожий образ — возможно, из-за белой одежды и накладных ресниц Элизабет, — коварно-невинное лицо Малькольма Макдауэлла в «Заводном апельсине» в те мгновения, когда он садистски издевался над своими жертвами в оргии извращенного самовыражения. Может быть, в душе они чем-то на него похожи, подумала Нэнси. А может, это всего лишь модный в их компании образ напускной аморальности, которого не должны были заметить их родители.

Обеденный сервиз стоял на буфете, покрытый слоем пыли. Нэнси перенесла верхние тарелки на стол, чтоб достать из-под них нижние, почище. «Да, глядя на фотографию, можно такого напридумывать», — сказала она себе, вспомнив собственные подростковые снимки, сделанные в основном отцом и в свое время заполнявшие почти всю их ферму. И что такие простенькие карточки могли сообщить чужому человеку о ней, ее интересах, ее характере? Только то, что Нэнси Смит — открытый и искренний человек, которому нечего скрывать от окружающих? Но даже подобное заключение было бы неверным.

Когда Нэнси вернула тарелки на место, она заметила маленькую отметину в форме сердца в слое пыли, покрывавшей буфет, там, где они стояли. Кто и когда ее сделал? — подумала она. В этой холодной и мертвой комнате сердечко в пыли показалось ей таким трогательным символом любви, что по телу Нэнси пробежала невольная дрожь, как от какого-то зловещего предзнаменования. Во всем можно прочесть какие угодно символы и знаки, подумала она, бросив прощальный взгляд на улыбающиеся лица молодых деда и бабушки на свадебной фотографии.

*
Лис велел Вулфи вернуться в автобус, но вмешалась Белла.

— Пусть остается у меня, — сказала она, прижимая к себе ребенка. — Мальчик волнуется за мать и брата. Он хочет знать, где они, и я обещала ему спросить у тебя.

От ужаса Вулфи задрожал. Белла чувствовала его дрожь даже сквозь пальто.

— Н-н-не н… н… надо, — произнес он, стуча зубами, — Л… л… лис м… м… можете… с… с… казать м… мне по… потом.

Бледные глаза Лиса уставились на сына.

— Делай, что тебе велено, — приказал он холодным тоном, кивнув в сторону автобуса. — Жди меня там.

Иво положил руку на плечо мальчика, чтобы остановить его.

— Нет. Нам всем это интересно, не только ему. Ты выбрал семьи для нашего проекта, Лис, сказал, давайте создадим общину… А где твоя собственная семья? В Бартон-Эдже у тебя была жена и еще один ребенок. Что с ними случилось?

Лис обвел взглядом всю группу и, наверное, заметил что-то такое в выражениях их лиц, что заставило его ответить. Он просто пожал плечами и сказал:

— Она ушла недель пять назад. С тех пор я ее не видел. Удовлетворены?

Все промолчали.

Белла почувствовала, что Вулфи просовывает свою ручонку в ее руку. Она облизала губы и спросила:

— И с кем это она ушла? Почему не взяла с собой Вулфи?

— Откуда мне знать? — отмахнулся от ее вопроса Лис. — У меня были дела, и когда я вернулся, ее и ребенка уже не было. Я ее не просил оставлять Вулфи. Когда я его нашел, он ничего не соображал… и не мог объяснить, что с ним произошло. Ее вещей тоже не было, но по некоторым признакам я понял, что с ней в автобусе кто-то был, из чего я сделал вывод, что она усыпила ребят, чтобы с кем-то потрахаться. Может быть, чтобы получить от своего клиента порцию героина. Она ведь без него не могла долго протянуть.

Белла чувствовала, как шевелятся у нее в руке пальцы Вулфи, и поняла, что он хочет ей что-то сказать.

— И где это произошло?

— В Девоне. В районе Торки. Мы работали на ярмарке. Она пришла в совершенно отчаянное состояние, когда закончился сезон и клиентов совсем не осталось. — Он перевел взгляд на Вулфи. — Каба было легче унести, чем второго, поэтому, я думаю, она успокоила свою совесть тем, что взяла с собой меньшего. — Лис видел, как на глаза мальчика навернулись слезы, и его губы искривила циничная улыбка. — Тебе бы стоило пожить с зомби, Белла. Единственное, что ее по-настоящему заботило, была наркота. Все остальное — дети, еда, ответственность, даже сама жизнь — могло идти к черту. Значение имели только наркотики. Или, может быть, ты никогда не задумывалась об этом? Возможно, твои собственные пристрастия заставляют тебя испытывать жалость к таким типам?

Белла сжала руку Вулфи.

— Мой парень тоже был неравнодушен к наркотикам, — сказала она, — поэтому нечего мне тут нотации читать о зомби. Я все прекрасно знаю. Да, конечно, с мозгами у него было не в порядке, но я искала его каждый раз, когда он пропадал, до тех пор, пока он не вкатил себе слишком большую дозу. А ты, Лис? Ты искал ее? — Она смерила его взглядом. — Нет никакой разницы, как она получит свою очередную дозу, очень скоро она окажется на панели. Ну и что ж, как ты себе это представляешь? Дама с ребенком на руках? Да не успеет она в себя прийти, как ее сцапает полиция или социальные работники. Ты ходил туда? Узнавал?

Лис пожал плечами:

— Возможно, я так и сделал бы, если бы был уверен, что она там, но она ведь шлюха. Кантуется где-то с каким-нибудь сутенером, готовым ее терпеть, пока она доставляет ему героин и бабки. Подобное и раньше случалось. У нее ведь забрали первого ребенка, и с тех пор она хуже смерти боялась полиции и социальных работников.

— Но ты ведь не можешь просто так ее бросить! — возразила Белла. — А как же Каб?

— А что такое?

— Он твой сын?

Он с усмешкой взглянул на нее:

— Боюсь, что нет. За маленького ублюдка несет ответственность кто-то другой.

*
Джеймсу захотелось обсудить вопрос о бродягах, и Нэнси обрадовалась, что разговор перешел на другую тему. Девушку совсем не радовала перспектива разговоров о ней самой и ее впечатлениях от фотографий. Несколько раз, обмениваясь взглядами с Марком, сидевшим напротив, она заметила, что его удивил столь сильный и внезапный интерес Джеймса к скваттерам в Роще, и она даже пожалела, что не знает, что они обсуждали во время ее отсутствия. Тему о зверски убитых лисах старик как-то слишком поспешно замял.

— Я не хочу говорить об этом, — резко сказал он.

*
— Марк, убедитесь, пожалуйста, что стол достаточно чист. Она очень воспитанная молодая дама. Я не хочу, чтобы она сказала своей матери, что я живу в свинарнике.

— Но он же чистый.

— Я не брился сегодня утром. Это заметно?

— Вы выглядите превосходно.

— Мне следовало бы надеть костюм.

— Вы выглядите превосходно.

— Нет, я совершенно убежден, что произвожу разочаровывающее впечатление. Думаю, она ожидала увидеть кого-то значительно более впечатляющего.

— Вы ошибаетесь.

— Я стал таким старым занудой. Как вы думаете, ее заинтересуют семейные дневники?

— Думаю, что в данный момент нет.

— Возможно, мне следует спросить ее о Смитах? Я не совсем осведомлен относительно того, что в подобных случаях требуют правила этикета.

— Сомневаюсь, что на сей счет существуют какие-то определенные правила. Просто будьте самим собой.

— О, вы не представляете, как это сложно! У меня из головы не выходят те жуткие телефонные звонки.

— Вы держитесь замечательно. Вы ей очень нравитесь, Джеймс.

— Вы уверены, Марк? Вы не пытаетесь просто сказать мне что-то приятное?

*
Джеймс подробно расспрашивал Марка о законах относительно присвоения ничейных земель, учета земельных участков, права проживания и пользования землей. Наконец он отодвинул в сторону тарелку и попросил молодого человека повторить, что сказали ему о бродягах Дик Уэлдон и Элеонора Бартлетт.

— Очень, очень странно, — задумчиво произнес он, когда Марк упомянул о шарфах, которыми у захватчиков была обвязана нижняя часть лица. — Зачем им так маскироваться?

Марк пожал плечами.

— На тот случай, если появится полиция? — предположил он. — Вероятно, снимки их физиономий можно отыскать в большинстве полицейских участков Англии.

— Мне кажется, вы упомянули, что, по словам Дика, полиция совсем не склонна вмешиваться в это дело.

— Да, он именно так и сказал… — Марк сделал паузу. — Но почему вы так заинтересовались?

Джеймс покачал головой:

— Со временем мы обязательно узнаем, кто они такие, поэтому зачем им сейчас скрывать свои лица?

— На тех, кого я видела в бинокль, были шарфы и вязаные шапки, — сказала Нэнси. — Они действительно были как-то уж не по погоде укутаны. Значит, Марк скорее всего прав — они боятся быть узнанными.

Джеймс кивнул.

— Видимо, да, — согласился он. — Но узнанными кем?

— Естественно, не Элеонорой Бартлетт, — ответил Марк. — Она настаивала на том, что никогда раньше их не видела.

— М-м… — Какое-то время полковник задумчиво молчал, затем улыбнулся обоим своим гостям. — Возможно, они боятся меня? Ведь, как совершенно справедливо заметили мои соседи, эти люди остановились буквально у меня на пороге. Может быть, нам стоит пойти и побеседовать с ними? Если мы перейдем заграждение у канавы и пройдем через лес, то застанем их врасплох, зайдя с тыла. А прогулка в любом случае пойдет нам на пользу. Как думаете?

С ними разговаривал человек, которого Марк когда-то знал — человек действия. Он улыбнулся ему и перевел вопросительный взгляд на Нэнси.

— Я с вами, — кивнула она. — Как кто-то когда-то сказал: «Узнай своего врага?» Было бы крайне неприятно пристрелить по ошибке совершенно невинного человека.

— Но с чего вы взяли, что они наши враги? — запротестовал Марк.

В глазах Нэнси появилась шаловливая искорка.

— А может быть, нам повезет, и они окажутся врагами нашего врага.

*
Джулиан стирал грязь с ног Хвастуна, когда услышал звук приближающихся шагов. Он обернулся и подозрительно уставился на Элеонору, вошедшую в двери конюшни. Ее визит сюда был до такой степени нехарактерен, что он решил, что Элеонора пришла, чтобы сказать ему все, что она о нем думает.

— Я сейчас не в настроении, — бросил он, — мы все обсудим за столом.

«Обсудим что?» — с ужасом подумала Элеонора. У нее возникло ощущение, будто она с завязанными глазами скользит по тонкому льду. Что собирается обсудить с ней Джулиан? У него не должно быть никаких серьезных проблем, которые следовало бы обсуждать. Или они все-таки есть?..

— Если ты об этих несчастных, что обосновались в Роще, то я уже, кажется, со всем разобралась, — сказала она, стараясь придать голосу возможно больше уверенности. — Прю попыталась переложить всю ответственность на тебя, но я убедила ее в неразумности подобного поведения. Хочешь выпить, миленький? Я принесу тебе сюда, если желаешь.

Джулиан швырнул щетку в ведро и потянулся за простыней для Хвастуна.

«Миленький? — подумал он. — Как странно!..»

— Что значит Прю пыталась переложить ответственность на меня? — спросил он, покрывая простыней спину Хвастуна и наклоняясь, чтобы подтянуть подпругу.

У Элеоноры немного отлегло от сердца.

— Дик не смог дозвониться до своего адвоката, поэтому она попросила меня связаться с Гаретом. Я ответила, что это несправедливо, так как мы на данную землю не имеем никаких прав и претензий, а тебе бы пришлось платить Гарету. — Полностью избавиться от грубовато-задиристого тона Элеоноре так и не удалось. — Я, само собой, сочла ее предложение вызывающей наглостью. Дик поругался с поверенным Джеймса по тому же поводу… Потом Прю поругалась с Диком… А мы что, должны за ними их сор убирать? И я сказала Прю, с какой стати Джулиан должен оплачивать расходы? Мы ведь все равно ничего не получим, даже если выиграем процесс.

— Кто-нибудь звонил в полицию? — спросил Джулиан.

— Дик звонил.

— Ну и что?

— О результатах я знаю только со слов Прю, — солгала Элеонора. — Ему ответили, что вопрос касается собственности на землю, поэтому заниматься им должен юрист.

Джулиан нахмурился:

— Ну и как решил поступить Дик?

— Ушел из дома вне себя от раздражения, и Прю не знает, где он.

— Ты что-то сказала насчет поверенного Джеймса.

На лице Элеоноры появилось брезгливое выражение.

— Дик с ним разговаривал и получил за все свои старания такую возмутительную выволочку, что я совсем не удивляюсь, что он пришел в то состояние, в котором его и видела Прю. Но сделали ли они что-то относительно проблемы с Рощей, я точно не знаю.

Джулиан молча размышлял над услышанным, наливая тем временем свежую воду в ведро и подкладывая Хвастуну сена. На прощание он по-дружески похлопал своего любимца по шее, взял ведро и остановился у двери в ожидании Элеоноры.

— С какой стати Дик звонил поверенному Джеймса? И вообще, какое тому до нас дело? Я полагал, он в Лондоне.

— Он гостит у Джеймса и приехал как раз накануне Рождества.

Джулиан запер засов на дверях конюшни.

— А я думал, бедняга совсем один.

— У него гостит не только мистер Анкертон. Там есть кто-то еще.

Джулиан снова нахмурился:

— Кто?

— Не знаю. По виду кто-то из бродяг.

Джулиан нахмурился еще больше:

— С чего бы Джеймсу приглашать бродяг?

На устах Элеоноры появилась слабая улыбка.

— К нам-то это не имеет никакого отношения.

— Имеет, черт подери! — рявкнул Джулиан. — Они своими автобусами забили всю чертову Рощу! Как его поверенный обошелся с Диком?

— Наотрез отказался обсуждать тему Рощи!

— Но почему?

Мгновение она колебалась.

— Наверное, не может простить, что Прю рассказала по поводу стычки Джеймса с Алисой.

— Да брось ты! — раздраженно воскликнул Джулиан. — Естественно, ему не нравится она, не нравится Дик, но он ведь не станет из-за своей приязни или неприязни отказываться обсуждать вопросы, затрагивающие интересы его клиента. Ты говорила, у них была какая-то ссора. По какому поводу?

— Не знаю.

Джулиан быстро зашагал по направлению к дому, Элеонора семенила за ним.

— Придется позвонить ему, — сказал он сердито. — Ты мне нарассказывала столько нелепостей, что я должен сам во всем разобраться. Адвокаты не ссорятся с потенциальными клиентами.

Элеонора схватила его за руку.

— Кому это ты собираешься звонить?

— Дику, — ответил он, стряхивая ее руку так же грубо, как за несколько часов до того сделал Марк. — Хочу знать, что, черт возьми, происходит. Да я, кстати, и обещал позвонить ему, как только вернусь.

— Его нет на ферме.

— Ну и что? Позвоню на мобильник.

Элеонора обошла его кругом и проскользнула на кухню.

— Но помни, миленький, не стоит вступать в чужое сражение! — крикнула она ему весело через плечо, извлекая из буфета графин с виски и наливая себе первую рюмочку, а затем стакан побольше Джулиану. — Я ведь тебе говорила, Дик с Прю из-за этого уже практически поссорились. Зачем нам встревать?

Джулиан был уже на взводе из-за бесконечных «миленьких», но догадался, что таким образом Элеонора реагирует на информацию о Джемме. Неужели эта дура полагает, что с помощью сентиментальных словечек ей удастся его вернуть? Или, может, думает, что подобные слова он употребляет, общаясь с любовницами? А кстати, как он называл Элеонору, когда крутил с ней любовь втайне от первой жены? Бог его знает. Их отношения завязались так давно, что Джулиан уже и не помнил.

— Ладно, — сказал он, проходя на кухню в одних носках, — я позвоню Джеймсу.

Элеонора протянула ему графин с виски.

— О, мне кажется, это не очень хорошая идея, — произнесла она с какой-то подозрительной поспешностью. — Ведь у него гости. Почему бы не подождать до завтра? Скорее всего к тому времени все как-нибудь само собой утрясется. Ты ел? Я могу приготовить ризотто из индейки или что-нибудь другое, не менее вкусненькое? Что ты предпочитаешь?

Джулиан озадаченно посмотрел на раскрасневшуюся физиономию жены, на полупустой графин с виски, на признаки недавно наложенного грима под глазами. Интересно, почему она с таким упорством не дает ему воспользоваться телефоном? Он поднял свой стаканчик и осушил его до дна.

— Превосходное предложение, Элли. Сделай что-нибудь на свой вкус, — добавил он с простодушной улыбкой. — Позови меня, когда все будет готово. Я буду в душе.

Поднявшись наверх, Джулиан открыл шкаф и осмотрел аккуратно развешанные костюмы и спортивные куртки, те, которые он специально сдвинул в сторону, чтобы достать охотничью куртку. И не мог не задаться вопросом: почему это жене вдруг взбрело в голову рыться в его вещах? До сих пор она всегда вела себя так, словно забота о муже — самый изощренный вид рабства, так что Джулиан давно привык сам себя обслуживать, в особенности в своей части дома. И ему это даже нравилось. Уютный беспорядок был ему гораздо больше по душе, чем показная чистота в других комнатах.

Джулиан включил душ, достал мобильник и нашел в меню телефон Дика. Услышав ответ, он тихонько прикрыл дверь.

*
Джеймс и его спутники не делали особой тайны из своего визита в Рощу, но по взаимному согласию решили молчать сразу же после выхода с террасы. Перейдя поляну, они приблизились к изгороди. Никаких признаков людей с электропилой поблизости не было, однако Нэнси заметила сам инструмент на небольшой поленнице. Они направились вправо, обогнув густые заросли ясеня и орешника, в свое время использовавшиеся для заготовки дров, а теперь служившие естественным заслоном между лагерем скваттеров и Особняком.

Вспомнив вопросы Джеймса о том, почему незваные гости боятся быть узнанными, Нэнси подумала: насколько случайно расположение их автобусов? Чем дальше в лес они проехали бы, тем скорее их заметили бы сквозь голые зимние деревья, особенно в той части, где Роща начинает спускаться в долину. Вне всякого сомнения, Джеймс мог бы без труда следить за ними в бинокль из окон гостиной. Нэнси повернула голову и прислушалась — ничего. Где бы ни находились в данную минуту скваттеры, они старались не шуметь.

Джеймс подвел Марка и Нэнси к тропинке, где заросли деревьев редели, и лагерь «пришельцев» предстал как на ладони. Пара автобусов была очень ярко раскрашена. Один — в желто-лимонный цвет, второй — в лиловый с розовой надписью «Белла». Все остальные выглядели как-то поразительно бесцветно. Отслужившие свой срок средства общественного транспорта, выкрашенные в серый и светло-коричневый цвета и с тщательно стертыми названиями транспортных компаний.

Они стояли полукругом, начинавшимся от входа, и даже с расстояния в сто ярдов Нэнси сумела разглядеть, что все автобусы соединены канатами. На канатах в промежутках между автобусами висели надписи «Не входить!». За лимонно-зеленым автобусом примостился старенький «форд-кортина», а на земле поодаль валялись детские велосипеды. Местность казалась абсолютно безлюдной, если не считать костра посередине и двух отдаленных фигурок на стульях по обе стороны той части каната, что выходила на дорогу. Рядом на привязи две крупные овчарки.

Марк кивнул в сторону фигур, затем поднес указательные пальцы к ушам, намекая на наушники. Нэнси тоже кивнула, заметив, что один из часовых отбивает ногой такт. Она подняла бинокль, чтобы внимательнее разглядеть сидящих. Скорее всего дети. Куртки висели на плечах, как на вешалках, а из рукавов торчали тощие запястья. Вряд ли они смогли бы оказать серьезное сопротивление жителям поселка, соберись те вернуть себе Рощу. Весьма сомнительная охрана… слишком сомнительная… Собаки были старые и худые, но, возможно, их лай еще кого-то и мог испугать. Родители ребят и владельцы собак, по-видимому, находились где-то поблизости.

Нэнси обвела взглядом окна автобусов и автофургонов, но все они были прикрыты какими-то картонками. Интересно, подумала она. Моторы выключены, значит, освещение естественное — если только, конечно, скваттеры не настолько безумны, что решили использовать для освещения аккумуляторы, — и в то же время окна закрыты картонными ставнями. Непонятно! Единственный ответ заключался в том, что к югу от них расположен Особняк.

Нэнси прошептала свои догадки на ухо Джеймсу.

— Ребят на той баррикаде нельзя считать серьезной охраной, — заключила она, — поэтому скорее всего в одном из ближайших автобусов находятся взрослые. Хотите, я определю в каком?

— Это необходимо? — прошептан он в ответ.

Нэнси помахала рукой.

— Зависит от того, насколько они могут быть агрессивны и какими силами располагают. Атаковать врага в его собственном укрытии мне представляется гораздо более безопасным, чем столкнуться с ним на открытом пространстве.

— Но ведь тогда придется пройти через ограждения между автобусами.

— М-м-м… — согласилась она.

— А как же собаки?

— Собаки старые и скорее всего слишком далеко от нас, чтобы услышать шаги, если, конечно, мы будем двигаться достаточно осторожно. Они залают, если кто-то из часовых поднимет шум, но мы к тому времени уже будем внутри.

Глаза Джеймса весело сверкнули.

— Вы перепугаете нашего друга, — предупредил он, слегка наклонив голову в сторону адвоката. — Полагаю, его правила не позволяют совершать незаконное вторжение на территорию, являющуюся чужой собственностью.

Нэнси улыбнулась:

— А ваши правила? Что позволяют они?

— Действие, — ответил он не раздумывая. — Найдите мне цель, и я последую за вами.

Она сделала знак, сложив большой и указательный пальцы в кружок, и исчезла среди деревьев.

— Надеюсь, вы понимаете, что делаете, — прошептал Марк в другое ухо Джеймса.

Старик усмехнулся.

— Да не будьте вы таким занудой, — сказал он. — Я не получал подобного удовольствия уже много месяцев. Она так похожа на Алису!

— Час назад вы говорили, что она похожа на вашу мать.

— Кажется, я замечаю в ней сходство с обеими. Она лучшее из того, что могло быть, так как соединила в себе все самые хорошие гены, Марк, и… ни одного плохого.

Марку только оставалось надеяться, что полковник не выдает желаемое за действительное.

*
Внутри автобуса с надписью «Белла» слышались громкие голоса, становившиеся все громче по мере того, как Нэнси подходила ближе. Она догадалась, что на противоположной стороне автобуса открыта дверца, чтобы звук рассеивался в направлении чащи. К тому же говорили сразу несколько человек, и было практически невозможно понять, какую точку зрения отстаивал каждый из собеседников. Ну что ж, все равно неплохо… Кроме всего прочего, это означало, что собаки давно привыкли к перебранкам в автобусах.

Нэнси опустилась на одно колено рядом с передним колесом автобуса, которое располагалось ближе всего к двери. Нэнси надеялась, что картонные ставни также надежно скрывают ее от находящихся внутри автобуса, как и их от нее. Внимательно вслушиваясь в разговоры, которые велись внутри, она не теряла времени даром и отсоединила тот конец каната, что был привязан к «Белле», — он упал на землю вместе с надписью «Не входить!» лицевой стороной вниз. Нэнси оглянулась, всматриваясь в деревья к югу и западу от нее, но ничего подозрительного не заметила. Создавалось впечатление, что спор идет по поводу того, кто должен стоять во главе предприятия. Однако все доводы почему-то высказывались в отрицательной форме.

— Никто, кроме него, ничего не знает о законе…

— Он только говорит, что знает…

— Он чертов псих…

— Ш-ш, дети слушают…

— Ладно, ладно, но я не собираюсь больше выслушивать это дерьмо…

— Вулфи сказал, он носит с собой бритву…

Нэнси подняла голову, пытаясь отыскать какие-нибудь щели в картонных ставнях, чтобы рассмотреть, что все-таки происходит внутри автобуса, и хотя бы примерно сосчитать количество скваттеров. По числу голосов она предположила, что там собрались практически все обитатели лагеря, кроме того парня, которого они сейчас обсуждали. Того самого психа… Нэнси немного встревожило его отсутствие в автобусе, но абсолютная тишина вокруг означала, что он либо чрезвычайно терпелив, либо его просто здесь нет.

Последним обследованным окном было располагавшееся прямо у нее над головой, и сердце Нэнси замерло, когда она встретилась взглядом с чьими-то глазами, смотревшими на нее сквозь щелку, образовавшуюся из-за приподнятого края кар тонки. Глаза были слишком круглыми, а нос — слишком маленьким, чтобы принадлежать взрослому, и Нэнси инстинктивно улыбнулась и поднесла палец к губам. Не последовало никакой реакции, просто лицо, не издав ни единого звука, исчезло, а картонка опустилась на место. Прошло еще две или три минуты, шум голосов в автобусе продолжался. Нэнси проскользнула между деревьями обратно и сделала знак Джеймсу и Марку, чтобы те присоединялись к ней.

*
Вулфи пробрался к месту водителя в автобусе Беллы. Эта часть ее дома на колесах была отделена куском занавески. Мальчик не хотел, чтобы его видели — а вдруг кто-нибудь скажет, что он должен быть с отцом? Он свернулся клубком на полу между приборной доской и сиденьем в надежде, что так его не заметят. Через полчаса, окончательно продрогнув, он взобрался на сиденье и поверх руля выглянул на улицу, боясь увидеть там Лиса.

Теперь он был напуган больше, чем когда-либо раньше. Каб не сын Лиса, вот почему мать забрала Каба и оставила Вулфи. Может быть, Вулфи и не ее сын вовсе, а только Лиса. Одна лишь мысль об этом ужаснула мальчика. Она означала, что Лис способен сделать все, что угодно и когда угодно, и никто его не остановит. Где-то в глубинах сознания он понимал, что разницы-то, собственно, никакой. Мать Вулфи никогда не могла удержать Лиса от безумных поступков, она лишь вопила, рыдала и давала пустые обещания больше никогда не быть такой сучкой. Вулфи никогда толком не понимал, что значит «быть сучкой», но в последнее время начал задумываться, не имели ли снотворные таблетки, которыми она частенько потчевала его с Кабом, отношение к этому. Крошечный узелок гнева — осознание предательства матери — уже зародился у него в сердце и стал потихоньку разрастаться.

Белла сказала, что если Лис говорил правду насчет работы на ярмарках, тогда сразу становится понятно, почему с ним редко кто встречался. Мальчику хотелось крикнуть, что Лис лжет. Вулфи не мог припомнить ни единого случая, чтобы их автобус припарковывался рядом с другими автобусами, кроме прошлого лета, когда состоялась большая тусовка. Большей частью Лис оставлял автобус среди какой-нибудь пустоши, в глуши, а сам исчезал на несколько дней подряд. Иногда Вулфи пытался проследить, куда уходил Лис, но того всегда забирал какой-то черный автомобиль и увозил в неизвестном направлении.

В те минуты, когда в матери Вулфи пробуждалась смелость, она брала их с Кабом, и они шли пешком по дорогам, пока не добредали до какого-нибудь городка, но большей частью мать просто лежала на кровати, свернувшись калачиком. Поначалу Вулфи думал, что таким образом она пряталась от социальных работников и прочих «благодетелей», но теперь полагал, что это скорее имело отношение к ее постоянному желанию уснуть. Наверное, все-таки в его матери не было ни капли смелости, просто таким способом проявлялось стремление несчастной женщины хоть немного облегчить свое состояние.

Вулфи попытался вспомнить, когда с ними бывал Лис. Иногда такие мгновения приходили к нему во сне, и ему снились хороший дом и прилично обставленная спальня. Вулфи был уверен, что в снах всплывало его реальное прошлое, а не просто фантазии, навеянные красивыми фильмами. Но он не мог сказать точно, когда была и когда закончилась подобная жизнь. Мысли о ней приводили его в замешательство. Почему все-таки Лис его отец, но не отец Каба? Вулфи так хотелось узнать побольше. Все его представления о родителях зиждились на американских фильмах, в которых мама говорила «Я люблю тебя», дети назывались «пупсики», а телефонные номера всегда были только «555», и все это было таким же лживым, как и «джон-уэйновская» походка Лиса.

Вулфи внимательно всмотрелся в автобус Лиса и по положению ручки двери с уверенностью определил, что автобус заперт снаружи. Мальчик задался вопросом, куда мог уйти Лис, и отогнул краешек картонки на боковом окне, выходившем в сторону дома «убийцы», чтобы осмотреть лес. Он заметил Нэнси сразу же. Вулфи видел, как девушка выскользнула из леса, как присела на корточки рядом с колесом, видел, как упал канат ограждения. Вначале он подумал было поднять тревогу, позвать Беллу, но Нэнси подняла голову и приложила палец к губам. Вулфи почему-то решил, что в глазах у этой женщины «много души», так что он снова закрыл картонкой окно и спрятался между сиденьем и приборным щитком. Ему хотелось предупредить Нэнси, что скорее всего Лис тоже за ней наблюдает, но инстинкт самосохранения в нем был слишком силен, и Вулфи ни при каких обстоятельствах не стал бы привлекать к себе внимание.

Он закрыл глаза и засунул палец в рот, сделав вид, что никого не заметил. Он поступал так и раньше, но не мог припомнить почему… да и не хотел припоминать…

*
Телефонный звонок застал Веру врасплох. В их домике подобное случалось крайне редко. Старуха украдкой бросила взгляд в кухню, где Боб слушал радио, затем подняла трубку. Когда она услышала голос на противоположном конце провода, в угасших глазах блеснула улыбка.

— Конечно, понимаю, — сказала Вера, поглаживая лежащий в кармане лисий хвост. — Из нас двоих дурак — Боб, а вовсе не Вера.

Когда она положила трубку, какая-то мысль шевельнулась у нее в голове. Мимолетное воспоминание о том, что кто-то хотел поговорить с ее мужем. Вера сжала губы и напряглась, пытаясь припомнить, кто бы это мог быть, но задача оказалась ей не по силам. У Веры сохранилась только долговременная память, да и в ней было слишком много прорех.

Глава 16

На сей раз в ключах не было никакой необходимости — Лис с давних пор знал привычки полковника. Уходя из дому, старик никогда не забывал закрыть парадную и заднюю двери, но редко запирал террасу. Как только Джеймс и его гости скрылись в лесу, всего несколько секунд потребовалось Лису, чтобы добежать до Особняка и проникнуть в гостиную. Мгновение он стоял неподвижно, прислушиваясь к гнетущей тишине. После морозного холода на улице жара в натопленной комнате казалась невыносимой, и Лису, которого начал прошибать пот, пришлось сбросить капюшон и развязать шарф.

Однако это мало помогло — кровь молотом стучала в висках, пот струился изо всех пор. Он ухватился за спинку кресла, чтобы удержаться на ногах. Психическое заболевание, говорила сучка, но, возможно, ребенок прав. Может быть, у алопеции и у странной, ничем не мотивированной дрожи одна и та же физическая причина. Как бы то ни было, с каждым днем ему становилось все хуже. Лис обеими руками ухватился за кожаное кресло, ожидая, пока пройдет приступ слабости. Он никогда никого на свете не боялся, но вот теперь впервые к нему в сердце коварной змеей вполз страх — страх, что он болен раком.

*
Дик Уэлдон был не в настроении защищать жену. Сын угостил его вином (вообще-то Дик был не слишком охоч до спиртного), он стал как-то особенно воинствен, и воинственность эту еще больше усилил пересказ Белиндой основных моментов телефонного разговора с Прю, пока Джек готовил обед.

— Мне действительно очень жаль, Дик, — сказала Белинда. — Не следовало мне выходить из себя, но я просто теряю контроль, когда она начинает обвинять меня в том, что я не даю ей встречаться с Джеком. Ведь, по правде говоря, сам Джек не хочет ее видеть. А я просто стремлюсь сохранять между нами мир… К сожалению, не слишком успешно. — Она тяжело вздохнула. — Вам будет не очень приятно слышать это, но истина заключается в том, что мы с Прю друг друга на дух не переносим. Мы с ней не сошлись характерами. Меня тошнит от ее пошлейшего стиля дерьмовой деревенской аристократки, а она не выносит моего равного отношения ко всем. Прю хотелось бы иметь невестку, которой она могла бы гордиться, а не сельскую бабенку, которая даже детей не сумела нарожать.

Дик увидел, что на ресницах Белинды блеснули слезы, и едва не вскипел.

— Это только вопрос времени, — угрюмо пробормотал он. — Когда я еще занимался производством молочных продуктов, у меня была пара коров. У них ушла уйма времени на то, чтобы забеременеть, но в конце-то концов все удалось. Я сказал ветеринару, что он недостаточно глубоко засовывает свою штуковину. Все сработало, когда он засунул ей туда руку по самое плечо.

Белинда рассмеялась сквозь слезы.

— Может быть, вы и правы. Наверное, Джек использует не ту штуковину, какую нужно.

Дик хохотнул.

— Я всегда говорил, что у быка это получилось бы лучше. Природа все знает и умеет лучше нас… Все проблемы возникают из-за желания сократить путь. — Он прижал невестку к себе. — Если хочешь знать, милая, нет ни одного человека, который гордился бы тобой больше, чем я. Ты ведь сделала из нашего парня настоящего человека. Теперь я могу доверить ему все, что угодно, даже свою жизнь… А ведь были времена, когда я считал, что из него никакого толку не будет. Он говорил тебе, что однажды спалил амбар — организовал там курилку с дружками? Я его тогда отвел в полицейский участок и заставил фараонов устроить ему настоящую головомойку. — Дик усмехнулся. — Проку, конечно, большого от этого не было, но я почувствовал себя немного лучше. Уж поверь мне, Линди, он прошел большой путь с тех пор, как вы поженились. Я бы тебя ни на что не променял.

После беседы со свекром Белинда полчаса проплакала. К тому времени, когда позвонил Джулиан, они успели пропустить по нескольку рюмок, и Дик был совсем не в настроении скрывать от него что бы то ни было.

— Не верь ничему, что тебе скажет Элли, — произнес он заплетающимся языком. — Она еще большая идиотка, чем Прю. Две старые злобные ведьмы. Прямо и не знаю теперь, чего это я решил на своей жениться… Худющая коротышка, даже тридцать лет назад у нее не было никаких сисек. Зато теперь здоровенная, точно тяжеловоз. Она мне никогда не нравилась. Нудная стерва… Все нудит… нудит… нудит… Только и знает, что действовать мне на нервы с утра до вечера. Я говорю тебе истинную правду… И вот что я тебе еще скажу… Если она считает, что я буду оплачивать адвокатские счета, когда ее привлекут за клевету и телефонные звонки с преступными намерениями, она жестоко ошибается. Пусть оплачивает их сама из алиментов, которые будет получать после развода. — Наступила небольшая пауза — Дик опрокинул очередную рюмку. — И если у тебя, дружище, осталось хоть немного здравого смысла, ты своей чертовой ведьме скажешь то же самое. Прю мне заявила, что Элли хочет выкурить Джеймса.

— Что это значит?

— Будь я проклят, если что-нибудь понимаю в их делах! — воскликнул Дик. — Но клянусь, Джеймсу их намерения вряд ли придутся по душе.

*
Оказавшись в библиотеке, Лис не смог не нажать кнопку «Воспроизведение» на автоответчике. Любопытство пересилило все остальное. В динамике послышался женский голос. Он сразу же узнал Элеонору Бартлетт. Очень высокие, почти визгливые, скрипучие ноты. Гортанные гласные, еще преувеличенные электроникой, что предполагало совершенно иное окружение, совсем не то, из которого она, по ее утверждениям, звонила.

…я встречалась с вашей дочерью… и собственными глазами видела, что вы с ней сделали… Вы отвратительный человек. Полагаю, вы думали, что вам удастся избежать наказания… что никто никогда ничего не узнает, так как Элизабет слишком долго хранила ваш проступок втайне… И вообще, кто ей поверит? Вы так думали? Но ведь ей поверили… Бедная Алиса. Сколько боли ей причинило открытие, что она не единственная ваша жертва… Неудивительно, что она назвала вас безумцем… Я надеюсь, что теперь-то вы напуганы. Кто поверит вам, что вы ее не убивали, когда вся правда выйдет наружу? Все может быть доказано с помощью ребенка… По этой причине вы требовали, чтобы Элизабет сделала аборт? И поэтому вы были вне себя от ярости, когда доктор сказал, что делать аборт слишком поздно? Алисе все стало ясно, когда она вспомнила вашу тогдашнюю злобу… Как она, должно быть, ненавидела вас…

Лис включил запись, и она продолжала звучать, пока он обыскивал ящики. Вслед за голосом Элизабет зазвучал голос Дарта Вейдера, за ним последовал чей-то еще. Лис не позаботился перемотать пленку. Джеймс перестал прослушивать записи с тех пор, как начал с винтовкой в руках сторожить террасу. Что касается Марка Анкертона, то он вряд ли отличит один монолог Дарта Вейдера от другого. Лис почувствовал, что наибольшее впечатление производят не бесконечные повторения позорящей полковника информации, а короткие паузы продолжительностью в пять секунд перед тем, как Дарт Вейдер объявляет о себе. Это была своеобразная игра, которая самым неприятным образом действовала на нервы слушателя.

Лис же, частенько видевший исхудавшее, осунувшееся лицо и дрожащие руки стоящего у окна Джеймса, знал, что игра делает свое дело.

*
Подход Джулиана к собственной жене был более тонок и цивилизован, чем подход Дика к Прю, но у него имелось некоторое преимущество, ибо Элеонора решила не портить с ним отношения. Он понял — тактика Элеоноры сводится к тому, чтобы зарыть голову в песок и ждать, пока все разрешится само собой. Это удивило Джулиана — характер Элеоноры слишком агрессивен, чтобы она так спокойно воспринимала собственное унижение, — но после разговора с Диком он нашел кое-какие объяснения ее поведению. Элеонора не желает портить отношения с ним на случай, если адвокат Джеймса реализует свои угрозы и начнет дело о клевете. Уж что-что, а цену деньгам Элеонора знала.

На деле единственная причина, которая, пожалуй, никогда бы не пришла ему в голову, состояла в том, что Элеонора просто боялась одиночества. Логика подсказывала Джулиану, что уязвимая женщина попытается сдержать стремление настоять на своем. Но даже догадайся Джулиан о ее истинных мотивах, принципиально ничего не изменилось бы. Он никогда ничего не делал из чистого сочувствия. Он ни от кого не ожидал подобного отношения к себе, поэтому не понимал, почему другие должны ждать от него сострадания. Да и в любом случае почему он должен платить свои деньги, чтобы сохранить жену, которая теперь внушала ему одно лишь отвращение?

— Я только что разговаривал с Диком, — сказал он Элеоноре, вернувшись на кухню и зачем-то решив проверить уровень виски в бутылке. — Что-то ты, милочка, пристрастилась к этому делу.

Она повернулась к нему спиной и заглянула в холодильник.

— Да я выпила-то всего парочку стаканчиков. Я просто умираю с голоду. Ведь я не обедала, ждала, пока ты вернешься.

— Обычно ты не ждешь, дорогуша. Обычно я ем один. Что же такое случилось сегодня?

Элеонора все еще продолжала стоять к нему спиной. Она сняла с полки чашку с вчерашней брюссельской капустой и понесла ее к микроволновке.

— Ничего не случилось. — Напряженный смешок. — Тебе капусту или горошек?

— Горошек, — ответил Джулиан тоном, не предвещавшим ничего хорошего, налил себе стакан виски и запил его водой из-под крана. — Ты слышала, что делает эта идиотка Прю Уэлдон?

Элеонора ничего не ответила.

— Атакует Джеймса Локайер-Фокса непристойными телефонными звонками, — продолжал он, опускаясь в кресло и уставившись в спину Элеоноре. — Звонит и тяжело дышит в трубку. Ничего не говорит… Просто удушливо пыхтит. Очень смешно, не правда ли? Следствие климакса, вероятно? — Он громко усмехнулся, зная, что климакс был главным источником тайных страданий Элеоноры. Свой собственный кризис середины жизни Джулиан лечил молоденькими блондинками. — Дик говорит, Прю растолстела, как тяжеловоз, так что в сексуальном отношении она его больше не интересует. Да и кого она вообще может заинтересовать? Он собирается с ней разводиться… Говорит, что не станет поддерживать ее деньгами, если Джеймс в конце концов подаст на нее в суд.

Он заметил, как задрожала рука Элеоноры, когда та снимала крышку с кастрюли.

— Ты знала, что она занимается подобными вещами? Вы ж с ней близкие подружки… Всегда о чем-то шепчетесь, когда я захожу. — Джулиан помолчал, давая жене возможность ответить, и, не получив никакого ответа, продолжил: — А ведь знаешь, те перебранки, о которых ты упоминала… между Диком и поверенным Джеймса… и Диком и Прю… они не имели никакого отношения к бродягам. Дику просто не дали возможности поговорить о том, что происходит в Роще, ему прочитали нотацию и строго предупредили относительно звонков Прю. Он отправился прямо к Прю, чтобы все выяснить, а она заявила, что все ее действия оправданы. Она чертовски самонадеянна и полагает, что Джеймс до сих пор не подал на нее в суд только потому, что действительно виноват… Дура называет свое идиотское поведение выкуриванием, — еще один смешок, на сей раз гораздо более злобный и ядовитый, — и несет дальше какую-то ахинею. Как тут не пожалеть Дика. Так вот, я хочу сказать, что такая кретинка, как Прю, собственными мозгами до чего-то подобного никогда бы не дошла… Значит, кто-то ей это дерьмо в голову-то подложил… И вот меня интересует — кто? Вот того-то ублюдка и следует судить за клевету. Прю ведь просто дебилка, которая повторяет то, что ей говорят.

Наступила долгая пауза.

— Возможно, Прю права и Джеймс действительно виноват, — произнесла наконец Элеонора.

— В чем виноват? В том, что лежал в постели, когда его жена умерла естественной смертью?

— Прю слышала, как он ударил Алису.

— О, ради Бога! — раздраженно воскликнул Джулиан. — Прю хотелось услышать, что он ударил Алису. Только и всего! С каких это пор ты стала такой доверчивой, Элли? Прю — зануда, идиотка и сноб. Она разобиделась на Локайер-Фоксов за то, что они отвергали все ее приглашения на обед. Я бы и сам не ходил на ее обеды, если бы не Дик. У несчастного парня просто собачья жизнь. К тому времени, когда она приносит пудинг, он уже давно спит.

— Тебе следовало бы раньше сказать.

— Я говорил… и не один раз… Но ты никогда не слушала. Ты считаешь Прю очень милой. Я ее таковой не считаю. И конечно, предпочту отправиться в паб, чем выслушивать бессвязную болтовню подвыпившей стареющей дуры. — Джулиан развалился в кресле и положил ноги на соседний стул, чего, как ему было хорошо известно, Элеонора терпеть не могла. — Послушать Прю, так для нее Особняк чуть ли не второй дом, но всем ведь прекрасно известно, что она несет полную чушь. Алиса не терпела шума и сплетен, так с какой стати она будет в качестве подруги выбирать этот дорсетский мегафон?

Прошло уже целых два часа с тех пор, как Элеонора поняла, что знает своего мужа совсем не так хорошо, как ей раньше казалось. Постепенно ею овладевала самая настоящая паранойя.

Почему он постоянно говорит о климаксе?.. Называет стареющей?.. И упоминает о разводе…

— Прю — неплохая женщина, — уклончиво проговорила она.

— Отнюдь! — резко возразил Джулиан. — Она старая разочарованная сучка, постоянно готовая ввязаться в перебранку. У Алисы в жизни было много другого, и сплетни ее не интересовали, а вот Прю только ими и живет. Я сказал Дику, что он поступает правильно. «Избавляйся от нее поскорей, — сказал я ему, — пока еще не поздно». Нельзя винить его за поведение свихнувшейся женушки, которая уже и не знает, как заставить окружающих обратить на нее внимание.

Элеонора не могла больше этого выносить. Она резко повернулась к мужу лицом:

— И почему ты так уверен, что Джеймсу нечего скрывать?

Джулиан пожал плечами:

— Как раз наоборот, ему есть что скрывать. В противном случае он был бы весьма необычным человеком.

Джулиан ожидал каких-то возражений, но Элеонора просто опустила глаза и тихо произнесла:

— Ну и что?

— Так нельзя относиться к жизни, Элли. Только вспомни, сколько всего ты сама пыталась скрывать с тех пор, как мы сюда переехали… то, где мы жили, к примеру… сколько я зарабатывал… — он снова расхохотался, — даже свой собственный возраст. Могу поспорить, ты не сказала Прю, что тебе почти шестьдесят… Ты все еще делаешь вид, что моложе ее.

Уголки губ Элеоноры опустились — признак едва сдерживаемого гнева, и Джулиан мгновение с любопытством всматривался в жену. Она прилагала немыслимые усилия, чтобы сдержаться. Еще вчера подобное замечание вызвало бы немедленную и предельно жесткую реакцию.

— Если бы существовали какие-то доказательства того, что Джеймс убил Алису, полиция обязательно обнаружила бы их. Любой, кто думает иначе, должен пройти обследование у психиатра.

— Ты ведь сам говорил, что ему удалось выйти сухим из воды, что убийство сошло ему с рук. И говорил не раз.

— Я сказал только, что если он действительно убил ее, то это было идеальное убийство. Но ведь я шутил, Элеонора! Тебе стоит хоть раз внимательно выслушать, что говорят, а не разглагольствовать без конца.

Элеонора повернулась спиной к плите:

— Не я, а ты не способен слушать. Ты никогда по-настоящему не слышал то, что я тебе говорила. Тебя почти никогда не бывает дома. А дома ты постоянно запираешься в кабинете.

Джулиан не спеша допил виски. Ну вот, начинается.

— Что ж, я весь внимание. Что ты хочешь со мной обсудить?

— Ничего. Не вижу смысла. Ты всегда принимаешь сторону мужчин.

— Я, несомненно, принял бы сторону Джеймса, если бы знал, что замыслила Прю, — холодно ответил Джулиан. — Так же, как, впрочем, сделал бы и Дик. Он никогда, конечно, особых иллюзий по поводу сучки-жены не питал, но и не предполагал, что она станет изливать свою безграничную злобу на Джеймса. Бедный старик. Не успел пережить одну беду, смерть жены, как его начала донимать телефонными звонками выжившая из ума гарпия. Впрочем, подобное поведение характерно для изголодавшихся по сексу старых дев…

Элеоноре казалось, что его взгляд пронзает ей спину.

— …или в случае с Прю — закончил он, довершая удар, — женщин, на которых мужья уже давно не обращают внимания.

*
На кухне Шенстедской фермы Прю пребывала в не меньшем беспокойстве, чем ее подруга. Обе были смертельно напуганы. Мужчины, от которых, казалось, ничего особого ожидать не приходится, начали преподносить им сюрпризы.

— Отец не хочет с тобой разговаривать, — коротко и грубо сообщил ей по телефону сын. — Он сказал, что, если ты не перестанешь названивать ему на мобильный, он сменит номер. Мы предложили ему остаться у нас на ночь.

— Немедленно передай ему трубку, — потребовала она. — Что за дикое поведение!

— Боюсь, это скорее можно сказать о тебе самой, — ответил ей Джек. — Мы тут все вместе пытаемся разобраться с твоими позорными звонками бедному старику. Как тебе такое могло прийти в голову?

— Не пытайся судить о том, о чем ничего не знаешь, — холодно произнесла она. — То же самое касается и твоего отца.

— Совершенно верно. Мы не знаем… не знали и знать не хотим. Господи, мама! Как ты могла так поступить? Мы все думали, что ты свой яд растрачиваешь, изводя придирками отца, а ты, оказывается, нашла еще один объект для злобы и никому ничего не сказала. Да никто не верит в твою версию случившегося в особняке «Шенстед»! Ты всегда только тем и занимаешься, что переписываешь историю, чтобы себя представить в лучшем свете.

— Не смей разговаривать со мной в подобном тоне! — воскликнула Прю. — Ты только и делаешь, что критикуешь меня с тех самых пор, как женился на этой девице.

Джек злобно рассмеялся.

— Ну вот, что я и говорил… мама. Ты помнишь только то, что хочешь помнить, остальное проваливается в бездонную дыру твоей памяти. Если бы у тебя осталось хоть немного здравого смысла, ты бы во всех подробностях восстановила разговор, который, по твоим словам, ты слышала, и постаралась бы припомнить детали, которые намеренно из него выбросила… Не кажется ли тебе странным, что единственный человек, который верит твоим россказням, — эта идиотка Бартлетт?

Прю услышала рядом с сыном еще чей-то голос.

— Я должен идти. Родители Линди уезжают. — Возникла короткая пауза, затем Джек вновь заговорил решительным и резким тоном: — Как бы то ни было, в данной ситуации ты действовала одна, поэтому не забудь сообщить полиции и адвокатам, что остальным членам семьи о твоих звонках ничего не известно. Мы слишком много и тяжело работаем, чтобы спустить все на оплату последствий твоей идиотской болтовни. Отец защитил здешнюю часть нашего общего бизнеса, переписав его на меня с Линдой. А завтра он собирается и твою часть защитить, так, чтобы мы не потеряли Шенстед при выплате судебных издержек в результате процесса по обвинению в клевете.

Не попрощавшись, Джек бросил трубку.

Первая реакция Прю была чисто физической. У нее с такой силой потекла слюна, что она не успевала сглатывать, поэтому, в отчаянии бросив трубку, подбежала к крану, налила воды в стакан и тут же начала обвинять всех подряд, кроме себя.

«У Элеоноры ничего толком не вышло… Дик оказался таким жалким трусом, что им не составило труда его запугать… Белинда настраивала Джека против меня… Если кто и знал, каков Джеймс на самом деле, так это Элизабет… Единственное, что я сделала, просто встала на сторону несчастной девушки… Ну и, само собой, Алисы…»

Тогда, в лесу, она услышала: «…ты всегда все перевираешь… помнишь только то, что хочешь помнить…»

Неужели Дик прав? Неужели Алиса говорила о Джеймсе, а не с ним? Теперь Прю, конечно, точно не помнила. Истина для нее состояла в том, что она сама придумала по дороге домой из Рощи, когда досочиняла то, что пролетело мимо ее ушей, и где-то в глубинах сознания сохранилось воспоминание о полицейском, который говорил ей что-то в том же духе.

— Невозможно запомнить услышанное с абсолютной точностью, миссис Уэлдон, — сказал он. — Вы должны быть полностью уверены, что все ваши слова — правда, так как, возможно, вам придется подтвердить их под присягой в зале суда. Итак, вы совершенно уверены в своих словах?

— Нет, — пришлось ответить ей. — Не уверена.

А спустя некоторое время Элеонора убедила ее в обратном.

*
Лис знал, что папка должна существовать — Джеймс с предельным педантизмом и тщательностью относился к своей корреспонденции, — но сколько ни искал Лис в шкафах у стены, все поиски были напрасны. В конце концов он наткнулся на папку совершенно случайно. Она лежала в самом нижнем ящике стола. В правом верхнем углу папки стояла надпись «Разное». Лис не стал бы тратить на нее время, но его внимание привлек ее относительно непотрепанный вид, она явно отличалась от папок, в которых хранились документы по истории семейства Локайер-Фоксов, лежавшие на ней стопкой. Это указывало на то, что информацию в нее стали собирать совсем недавно. Больше из чистого любопытства, нежели из какого-то интуитивного предчувствия, Лис открыл папку и сразу же обнаружил переписку Джеймса с Нэнси Смит, лежавшую поверх донесений Марка Анкертона о его успехах в отыскании девушки. Лис взял с собой всю папку, справедливо полагая, что документы, находящиеся в ней, могут ему пригодиться. Ничто не способно покончить с полковником так быстро, как сознание того, что его тайна стала известна кому-то еще.

*
Нэнси слегка постучала в боковую обшивку автобуса, прежде чем подняться и войти в открытую дверцу.

— Привет! — сказала она весело. — Не возражаете, если мы войдем?

Вокруг стола напротив двери сидели девять человек. Они занимали всю длину банкетки из лилового винила в форме буквы «U». Трое сидели спиной к Нэнси, трое лицом к ней и трое перед окном, на котором отсутствовали картонные ставни. На противоположной стороне узкого прохода находились старенькая плита с газовым баллоном и небольшой кухонный гарнитур со встроенной раковиной. Между дверцей и банкеткой сохранились два автобусных сиденья — вероятно, чтобы пользоваться ими во время движения автобуса. Вся его внутренняя часть была поделена на отсеки ярко-розовыми и лиловыми занавесками. По психоделическому впечатлению, которое они производили, занавески эти напомнили Нэнси каюты крошечных яхт, которые ее родители брали напрокат и в которых она в детстве проводила свои каникулы на канале.

Обитатели автобуса только что закончили обедать. Стол был завален грязной посудой, в воздухе стоял запах чеснока и курева. Ее внезапное появление и то, как быстро проследовала она по проходу, застало всех присутствующих врасплох. Нэнси почти рассмешило комичное выражение лица полной женщины, сидевшей в самом конце банкетки. Она как раз закуривала самокрутку с марихуаной, и первой ее реакцией был страх облавы. Черные брови женщины подскочили к коротко остриженным, окрашенным перекисью водорода волосам. Чисто интуитивно, возможно, только потому, что в толстушке не было ни малейших признаков красоты и одета она была в нечто свободное, развевающееся и лиловое, Нэнси решила, что перед ней Белла.

Подняв руку, она дружески поприветствовала группку детворы, собравшейся вокруг маленького телевизора на батарейках за наполовину задернутой занавеской, затем ловко пристроилась между Беллой и раковиной.

— Нэнси Смит, — представилась она, затем указала на двух мужчин, следовавших за ней. — Марк Анкертон и Джеймс Локайер-Фокс.

Иво, сидевший спиной к окну, попытался встать, но ему помешали люди, тесно сгрудившиеся вокруг стола.

— Мы возражаем! — выкрикнул он с места, резко кивнув Сэйди, которая сидела рядом с Беллой.

Он опоздал. Джеймс подтолкнул Марка вперед, и тот оказался у одного конца стола, а сам Джеймс сел рядом с Сэйди, помешав ей встать.

— Дверца была открыта, — добродушно произнесла Нэнси, — а в здешних местах это, как правило, означает, что вход свободен.

— На канате висит надпись «Не входить!», — злобно ответил Иво. — Не станешь же ты меня уверять, что не умеешь читать?

Нэнси взглянула на Марка, потом на Джеймса.

— Вы видели надпись «Не входить!»? — удивленно спросила она.

— Нет, — честно ответил Джеймс. — Да и каната никакого не видел. Должен признать, конечно, я теперь вижу не так хорошо, как раньше, но полагаю, что в любом случае заметил бы, если бы на пути была какая-то преграда.

Марк отрицательно покачал головой.

— Со стороны Рощи вход совершенно свободен, — вежливо заверил он Иво. — Может быть, вы хотите сами убедиться? Ваши автобусы припаркованы под углом друг к другу, поэтому вы без труда увидите в окно, на месте канат или нет. Могу вас заверить, его там нет.

Иво повернулся к окну, потом снова к присутствующим в автобусе.

— Он упал на чертову землю, — сообщил он злобно. — Кто из вас, идиоты, привязывал его?

Все промолчали.

— Это Лис, — прозвучал нервный детский голос из-за спины Джеймса.

Иво и Белла заговорили одновременно.

— Заткнись! — прорычал Иво.

— Помолчи, дорогой, — произнесла Белла.

Марк, как всегда принявший на себя роль наблюдателя, повернулся в ту сторону, откуда исходил голос. «У меня уже начинается помешательство на почве генов семейства Локайер-Фокс», — подумал он, глядя в ярко-голубые глаза под спутанными локонами светлых волос с сероватым оттенком. Или, возможно, из-за слова «Лис» у него в голове возникли всякие невероятные ассоциации. Он кивнул мальчишке.

— Эй, приятель, что случилось? — крикнул он, подражая стилю общения своих многочисленных племянников и в то же время задумавшись над словами мальчика. Что тот имел в виду? То, что лис перегрыз канат?

Нижняя губа Вулфи задрожала.

— Н-не знаю, — пробормотал он, его мужество исчезло так же быстро, как и пришло. Мальчик хотел защитить Нэнси, потому что знал — канат развязала она, но злобная реакция Иво напугала его. — Никто никогда мне ничего не рассказывает.

— Что такое «лис»? Твоя игрушка?

Белла резко оттолкнула Нэнси, пытаясь высвободиться из-под ее давления.

— Послушайте, леди, — буркнула она, — я хочу встать. В конце концов, это мой автобус Вы не имеете никакого права без приглашения приходить сюда, да еще так напирать на всех.

— Я просто решила примоститься рядом с вами, Белла, — произнесла Нэнси вполне дружелюбно. — Скорее вы напираете на меня, а не я на вас. Мы пришли поболтать, только и всего… а вовсе не ввязываться в драку. — Нэнси ткнула пальцем в сторону маленькой импровизированной кухни. — Вы меня прижали к раковине, и если не перестанете ерзать, все тут у вас обвалится, что будет очень жаль, так как моментально выйдет из строя вся ваша система водоснабжения.

Белла мгновение всматривалась в Нэнси внимательным оценивающим взглядом, затем несколько ослабила давление.

— Умничаешь, девочка? Откуда тебе известно мое имя?

Брови Нэнси удивленно поднялись.

— Оно написано большими буквами на вашем автобусе.

— Ты из полиции?

— Нет. Я капитан Королевских инженерных войск. Джеймс Локайер-Фокс — полковник кавалерии в отставке, а Марк Анкертон — адвокат.

— Ого-го! — иронично произнесла Сэйди. — К нам пожаловал тяжеловооруженный отряд, ребята. Те, первые, оказались слабаками, и к нам прислали бронетанковую дивизию. — Она обвела присутствующих озорным взглядом. — Как вы думаете, чего они добиваются? Капитуляции?

Белла бросила на нее многозначительный хмурый взгляд, затем перевела его на Нэнси.

— Хоть к ребенку-то не привязывайтесь, — сказала она. — Он до смерти перепуган, бедняга. Иди-ка ты лучше к другим ребятам смотреть телевизор.

— Никто не возражает, — согласилась Нэнси и кивнула Джеймсу. — Мы пропустим его, он сможет здесь пройти.

Старик немного подвинулся и протянул руку к Вулфи, но ребенок отшатнулся.

— Я не пойду! — крикнул он.

— Никто не причинит тебе никакого вреда, миленький, — сказала ему Белла.

Вулфи сделал еще несколько шагов назад и приготовился к бегству.

— Лис сказал, что он убийца, — пробормотал малыш, пристально глядя на Джеймса, — и я не пойду в тот конец автобуса, если это правда. Там нет выхода.

Воцарилась тяжелая гнетущая тишина, которую внезапно прервал смех Джеймса.

— Ты сообразительный парень, — сказал он мальчику. — На твоем месте я бы тоже не пошел в тот конец. Лис, наверное, кое-что рассказывал тебе и о капканах?

Вулфи никогда не видел столько морщинок вокруг глаз.

— Я ведь не сказал, что поверил, что вы убийца, — произнес мальчик. — Я просто говорю, что не хочу идти туда, откуда нет выхода.

Джеймс кивнул:

— Ну что ж, еще одно доказательство, что ты сообразительный парнишка. Не так давно собака моей жены попала в капкан. Она тоже не смогла из него выбраться.

— И что с ней случилось?

— Она погибла… и при этом очень мучилась. В капкане она сломала лапу, а морду ей разбили молотком. Боюсь, тот мужчина, который поймал ее, был очень-очень плохим человеком.

Вулфи резко отшатнулся от Джеймса.

— Откуда вам известно, что это был мужчина? — спросил Иво.

— Потому что убийца оставил собаку у меня на террасе, — ответил Джеймс и повернулся, чтобы взглянуть на Иво, — и для женщины он был слишком высокого роста, по крайней мере мне так всегда казалось. — Он задумчиво перевел взгляд на Беллу.

— Не смотрите на меня так! — возмущенно воскликнула она. — Меня от любой жестокости воротит. А кстати, что у вас была за собака?

Джеймс промолчал.

— Датский дог, — ответил за него Марк, с удивлением размышляя, почему Джеймс обманул его, сказав, что пес умер от старости. — Совсем дряхлый… наполовину слепой… и самый добрый пес на свете. Его звали Генри. Все просто обожали его.

Белла сочувственно пожала плечами:

— Да, печально, ничего не скажешь. У нас тоже была собака по имени Фрисби, ее переехал на своем «порше» какой-то подонок… Мы несколько месяцев потом не могли прийти в себя. А тот придурок, видимо, считал себя Михаэлем Шумахером.

По автобусу пробежал сочувственный шепот. Почти всем приходилось переживать утрату домашнего любимца.

— Вам нужного завести нового, — сказала Сэйди, владелица овчарок. — Только так можно залечить рану.

Все одобрительно закивали.

— Ну и кто такой Лис? — спросила Нэнси.

Мгновенно лица скваттеров сделались непроницаемыми, сочувствие и возникшая было взаимная приязнь исчезли.

Нэнси бросила взгляд на Вулфи и сразу узнала уже виденные ею в кабине автобуса глаза и нос.

— А как ты, дружок? Ты не скажешь мне, кто такой Лис?

Ребенок сгорбился и насупился. Мальчику понравилось, что к нему обратились словом «дружок», но одновременно он чувствовал и общее настроение, возникшее в автобусе. Вулфи не знал, что привело сюда этих трех незнакомцев, но прекрасно понимал, что будет намного лучше, если к тому времени, когда вернется Лис, они уже уйдут.

— Лис — мой папа, и он будет очень злиться, если увидит вас здесь. Вам бы поскорей отсюда убраться, пока он не пришел. Он не… он не любит чужих.

Джеймс наклонил голову, внимательно всматриваясь в глаза Вулфи.

— Ты будешь очень переживать, если мы все-таки останемся?

Вулфи тоже наклонился вперед, бессознательно подражая Джеймсу.

— Конечно, буду. У него есть бритва, и он разозлится не только на вас… но и на Беллу… а это будет несправедливо, потому что Белла — хорошая женщина.

— Гм… — Джеймс выпрямился. — В таком случае, как мне кажется, мы должны уйти. — Он слегка поклонился Белле: — Спасибо, мадам, за то, что вы были так любезны и приняли нас у себя. Мы многое узнали. Могу я дать вам один совет?

Белла мгновение пристально смотрела на него, потом резко наклонила голову.

— Ну и что за совет?

— Почаще задавайтесь вопросом, зачем вас сюда пригласили. Боюсь, вам сообщили только половину правды.

— И какова же полная правда?

— Не могу утверждать с абсолютной точностью, — медленно ответил Джеймс, — но подозреваю, что в основе всего здесь происходящего лежит известное высказывание Клаузевица: «Война есть продолжение политики иными средствами». — Он заметил, что Белла удивленно нахмурилась. — Если я ошибаюсь, тем лучше… если нет, моя дверь обычно открыта для всех, кто приходит с миром.

Он сделал жест Нэнси и Марку следовать за ним.

Белла ухватила Нэнси за рукав дубленки.

— О чем это он?

Нэнси посмотрела на нее сверху вниз.

— Клаузевиц оправдывал войну, заявляя, что у нее есть определенная политическая цель… Другими словами, что война не сводится только к жестокости и крови. В наше время подобная точка зрения — любимый аргумент террористов, которым они пытаются оправдать свои преступления. Политика другими средствами, то есть средствами террора, когда все законные методы не срабатывают.

— Но какое отношение это имеет к нам?

Нэнси пожала плечами.

— Его жена умерла, и кто-то убил ее лис и собаку, — ответила она, — поэтому, как мне кажется, Джеймс думает, что вас привели сюда не случайно.

Нэнси высвободила рукав и последовала за мужчинами. Она нагнала их, когда они спускались по ступенькам, и тут вдруг у каната со стороны дороги затормозила машина и громко залаяли овчарки. Все трое бросили взгляд на подъехавшую машину, но сидевший в ней человек никому из них не был знаком, а подошедшие охранники с собаками закрыли автомобиль собой, поэтому они свернули на тропинку, шедшую через Рощу, и направились к Особняку.

Дебби Фаулер, доставая камеру, несколько раз прокляла себя за опоздание. Она мгновенно узнала Джеймса по фотографиям, которые делала при освещении расследования обстоятельств смерти его жены. Не помешало бы заполучить и снимок Джеймса рядом со снимком Джулиана Бартлетта.

«Разногласия среди жителей поселка: полковник Локайер-Фокс, имя которого хорошо известно по недавнему расследованию гибели его жены, посещает новых соседей с целью дружеской беседы, в то время как мистер Джулиан Бартлетт, спортсмен и гроза местных хищников и вредителей полей, предупредил, что собирается спустить на обитателей Рощи собак».

Журналистка открыла дверцу машины и вышла, таща за собой камеру.

— Я представляю местную прессу, — сообщила она двум фигурам с лицами, закрытыми шарфами. — Вы не хотели бы ознакомить меня с тем, что здесь происходит?

— Овчарки тебя ознакомят, если сделаешь еще хоть один шаг! — крикнул ей в ответ мальчишка.

Дебби рассмеялась, щелкая затвором фотоаппарата.

— Великолепная цитата! — воскликнула она. — Господи, у постороннего могло бы сложиться впечатление, что сценарий всех здешних событий кем-то заранее написан!

Статья для «Уэссекс таймс» от 27 декабря 2001 г

Охота в Дорсете
Охота в Западном Дорсете на второй день Рождества была прекращена в ситуации полнейшего хаоса, вызванного хорошо организованными действиями саботажников, направивших собак по ложному следу.

— У нас был десятимесячный перерыв в охоте, и собаки потеряли сноровку, — заявил участник охоты Джефф Пембертон, пытавшийся сохранить контроль над своей сворой гончих. Как бы то ни было, лисам, главной причине всех конфликтов, удалось избежать травли.

Другие члены охотничьего клуба обвиняли саботажников в сознательных попытках выбить их из седла.

— Я имел право защищаться и защищать свою лошадь, — заявил Джулиан Бартлетт (на фотографии), ударивший хлыстом пятнадцатилетнего Джейсона Порритта.

Порритт, потирая ушибленную руку, отрицал все обвинения в попытках стащить мистера Бартлетта с лошади, хотя и соглашался с тем, что хватался за поводья.

— Я к нему вообще не приближался. Он сам поскакал на меня, потому что был вне себя от бешенства.

Напряжение росло, и вместе с ним усиливался шум, начали слышаться откровенные и подчас весьма непристойные оскорбления. О поведении, достойном истинных джентльменов, наездники забыли почти мгновенно, равно как и сторонники защиты животных с пренебрежением отбросили главнейшие нравственные принципы, на которых должна быть основана вся деятельность их сообщества. Мы оказались свидетелями самой настоящей хулиганской потасовки, в которой спорт служит только предлогом для отвратительной драки.

Кроме того, охотники не смогли толком определить, что они понимают под своим спортом. Большинство говорило, что для них охота — великолепная разминка, а также быстрый и гуманный метод уничтожения вредителей.

— Вредители всегда остаются вредителями, — сказала жена одного из фермеров, миссис Грейнджер, — каким-то образом необходимо контролировать их численность. И собаки уничтожают вредителей чище, чем какие-либо другие методы.

Одна из саботажниц, по имени Джейн Файли, не согласилась с ней.

— В энциклопедии охота на лис называется спортом, — сказала она. — Если бы вопрос состоял лишь в уничтожении какого-то одного животного-вредителя, с какой стати охотники стали бы так возмущаться в случае саботирования их мероприятия? Подобное возмущение можно объяснить только тем, что их единственной целью является преследование и убийство несчастных беззащитных животных. Мы имеем дело с еще более жестоким и несправедливым вариантом собачьих боев, притом что наездники получают гораздо более благоприятную возможность обзора происходящего.

Но это были не единственные «собачьи бои», свидетелем которых можно было стать вчера в Дорсете. Группа лиц без определенного места жительства обосновалась в лесу рядом с поселком Шенстед, натянув канаты вокруг своего лагеря и выпустив на «свою» территорию немецких овчарок. Любопытным не рекомендуется подходить близко. Картонки с надписью «Не входить!» и предупреждения типа: «Вы будете иметь дело с собаками, если попробуете перейти ограждение!» — совершенно определенно говорят о намерениях названной группы.

— Мы претендуем на эту землю по праву захвата, — заявил мне их представитель, замаскировавший свое лицо, — и, как любые граждане, имеем полное право защищать свою собственность.

С их точкой зрения не согласился Джулиан Бартлетт из Шенстед-Хауса.

— Они обыкновенные воры и вандалы, — сказал он. — Следует попросту спустить на них свору собак.

Создается впечатление, что традиция «собачьих боев» еще жива и весьма популярна в нашем прекрасном графстве.

Дебби Фаулер

Глава 17

Время Нэнси истекало. Через час она должна была явиться в Бовингтон, но когда девушка постучала пальцем по часам и напомнила Марку, что должна уходить, тот пришел в ужас.

— Сейчас вы не можете уйти, — запротестовал он. — Джеймсу как будто сделали переливание крови. Ваш уход просто убьет его.

Они были на кухне, готовили чай. Джеймс в гостиной возился с камином. Всю дорогу из леса он был необычайно болтлив, но говорил в основном о флоре и фауне Рощи и практически ни словом не упомянул о скваттерах и о том, что случилось с Генри. Он был столь же скрытен по этому поводу, как и по поводу лис Алисы во время их разговора перед обедом, когда заявил, что данная тема не для рождественских бесед.

Ни Марк, ни Нэнси не настаивали. Нэнси считала, что недостаточно хорошо знает старика для подобных расспросов, а Марк боялся оказаться в той области, которая поставила бы перед ним множество новых опасных вопросов. Тем не менее и Нэнси, и Марка мучило любопытство, в особенности относительно человека, который скрывался за прозвищем Лис.

— Наверное, здесь просто какое-то совпадение, как вы думаете? — пробормотала Нэнси, когда они вошли на кухню. — Зверски замученные и изуродованные лисы и человек с прозвищем Лис, поселившийся неподалеку. Что, по вашему мнению, здесь происходит?

— Не знаю, — честно признался Марк.

Он все еще никак не мог отделаться от мыслей о странном совпадении прозвища Лис и фамилии Локайер-Фоксов.

Нэнси не поверила ему, но чувствовала, что не имеет права требовать объяснений. Дед одновременно и вызывал у нее интерес, и пугал. Она пыталась убедить себя, что это вполне естественно, ведь в армии полковник примерно такие чувства и должен вызывать у капитана. Да, собственно, подобное отношение вполне естественно и для общества в целом: молодежь должна с почтением относиться к старшим. Но было в Джеймсе и нечто такое, что очень смущало Нэнси. Какая-то с трудом сдерживаемая агрессивность, несмотря на преклонный возраст и физическую слабость. И у Нэнси невольно возникали ассоциации с надписью «Не входить!», вывешенной бродягами. Даже Марк, как она заметила, общался с полковником с предельной осторожностью, несмотря на то что их отношения, вне всякого сомнения, строились на взаимном уважении и симпатии.

— Боюсь, вы недооцениваете своего клиента, — сказала Нэнси. — Его не убьет не только мой отъезд, но и гораздо более серьезные испытания. Полковниками случайно не становятся, Марк. Не забывайте, ведь он сражался в джунглях Кореи, целый год провел в лагере для военнопленных в Китае, где по полной программе прошел промывание мозгов. Наконец, он имеет множество наград за героизм. Его духовная конституция гораздо прочнее нашей с вами.

Марк удивленно воззрился на нее.

— Это правда?

— Правда.

— Но почему же вы не сказали мне раньше?

— Мне не приходило в голову, что я должна говорить вам такие очевидные вещи. Ведь вы его адвокат. Я полагала, вы сами все знаете.

— Я не знал.

Нэнси пожала плечами:

— Ну, теперь вы знаете. Ведь ваш клиент довольно известная личность. Настоящая легенда в своем полку.

— Откуда вам все это известно?

Она начала убирать тарелки с обеденного стола.

— Я ведь говорила… Я наводила о нем справки. Полковник упоминается в нескольких книгах. В то время он был майором и принял на себя обязанности старшего офицера в группе английских военнопленных в лагере, когда его предшественник умер. Его сажали на три месяца в одиночную камеру за отказ наложить запрет на религиозные собрания. Крыша в камере была из рифленого железа, поэтому Джеймс там буквально спекся. Его организм был до такой степени обезвожен, что кожа практически выдубилась. Первое, что он сделал по выходе из камеры, — выступил со светской проповедью перед заключенными. Темой проповеди было свободомыслие. И только закончив эту своеобразную мессу, Джеймс выпил стакан воды.

— О Боже!..

Нэнси засмеялась, наполняя раковину водой.

— Да, такова реакция большинства. А я просто говорю: чертовски крепкий характер и невероятное упрямство. Вам не стоит его недооценивать. Он не из тех, кто легко поддается пропаганде. Если бы дело обстояло иначе, он не стал бы цитировать Клаузевица. Клаузевиц придумал еще одну фразу — «туман войны», — когда во время наполеоновских войн как-то заметил, что клубы дыма от орудий противника создают ложное впечатление о величине и мощи его армии.

Марк открывал дверцы буфета. Да она настоящий романтик, подумал он, но потрясение героическим прошлым Джеймса не давало ему покоя.

— Ну да, конечно, но мне просто хотелось бы, чтобы он был чуть-чуть более открытым. Как я смогу ему чем-то помочь, если он не желает сообщить мне, что все-таки происходит? Я ведь не знал, что Генри убили. Джеймс сказал, что он умер от старости.

Нэнси внимательно наблюдала за его бесплодными поисками в буфете.

— Чайница на столе. — Она кивнула в сторону жестяной коробки с надписью «чай». — А рядом с ней заварочный чайник.

— Вообще-то я искал кружки. Джеймс — слишком хороший хозяин. Единственное, что он позволил мне сделать самостоятельно со времени моего приезда, было приготовление сегодняшнего обеда… И то только потому, что ему хотелось побеседовать с вами.

«Наверное, боялся, что я вставлю «жучок» ему в телефон и подслушаю очередной звонок от Дарта Вейдера», — подумал Марк.

Нэнси указала пальцем на место прямо у него над головой:

— Они висят на крючке вон там.

Марк перевел взгляд в ту сторону.

— О да. Извините. — Затем стал искать глазами розетки. — Может быть, вы и чайник видите?

Нэнси с трудом подавила смешок.

— Полагаю, что чайник — это вон та большая округлая вещь на плите. Боюсь, однако, что он старомоден и предназначен для кипячения либо на газовой, либо на электрической горелке. Если он полон, вам следует просто поставить его на огонь.

Марк последовал ее совету.

— Наверное, у вашей матери такой же чайник?

— Гм… Она всегда оставляет заднюю дверь кухни открытой, чтобы любой мог зайти и подкрепиться.

Нэнси закатала рукава и принялась за мытье посуды.

— Даже чужой?

— В основном отец и его работники, но время от времени заходили и разные прохожие. Как-то она обнаружила у себя на кухне бродягу, хлеставшего чай так, словно это был последний день его жизни.

Марк положил чай в заварочный чайник.

— И что она сделала?

— Постелила для него постель, и он оставался у нас целых две недели. Уходя, он прихватил с собой половину столового серебра, но мать, вспоминая о нем, все еще называет его «тем смешным старичком с пристрастием к чаю».

Марк потянулся за чайником, и Нэнси заметила:

— На вашем месте я не стала бы так делать. Подобные ручки очень сильно нагреваются. Наденьте на руку кухонную перчатку.

Марк взял кухонную перчатку и надел ее.

— Я разбираюсь только в том, что работает от сети, — пробормотал он. — Дайте мне микроволновку и полуфабрикат, и я буду на седьмом небе. А здесь мне кажется все слишком серьезным.

Нэнси захихикала.

— Да вы первый кандидат для курсов по выживанию в экстремальных условиях. Жизнь предстала бы перед вами в абсолютно иной перспективе, если бы вы оказались где-нибудь в джунглях во время тропического урагана без малейшей возможности развести огонь.

— И что бы вы делали в подобной ситуации?

— Стала бы питаться живыми червяками… Или как-нибудь обошлась. Все зависит от того, насколько вы голодны и насколько крепок ваш желудок.

— А черви вкусные?

— Отвратительные, — ответила Нэнси, ставя тарелку на полку. — Вот крысы вполне съедобные… правда, мяса у них маловато.

Марк подумал, что скорее всего она просто издевается над ним, над его слишком нормальной жизнью.

— Я предпочту остаться со своей микроволновкой, — решительно проговорил он.

Нэнси бросила на него удивленный взгляд.

— Избегаете настоящей опасности? Но откуда вы вообще можете знать, на что способны, если никогда не испытывали себя?

— А мне действительно необходимо себя испытывать? Не легче ли попытаться решить проблему, когда я столкнусь с ней в реальной жизни?

— Клиенту вы этого не посоветуете, — возразила она. — По крайней мере я надеюсь, что не посоветуете. Ваш совет будет прямо противоположным: соберите всю возможную информацию, с тем чтобы заблаговременно защитить себя от любой опасности. В таком случае менее вероятно, что вы недооцените противодействие.

— А как насчет переоценки противодействия? — обиженно спросил он. — Она может быть не менее опасной.

— Не понимаю, каким образом. Чем вы осторожнее, тем в большей безопасности находитесь.

«Ну вот, она снова в своем черно-белом мире», — подумал Марк.

— А если речь о вашем собственном лагере, а не о силах противника? Откуда вы знаете, что не переоцениваете Джеймса? Вы предположили, что он крепок и несгибаем, потому что таким он был пятьдесят лет назад, но ведь сейчас он очень пожилой человек. Вчера у полковника так сильно дрожали руки, что он не мог поднять бокал.

— Я ведь говорила не о его физической крепости, а о силе его духа. — Нэнси поставила оставшуюся посуду на полку и вытащила затычку из раковины. — Характер человека не меняется только потому, что он стареет. — Она протянула руку за полотенцем. — Если в нем и происходят какие-то изменения, то они прежде всего связаны с усилением, я бы сказала, утрированием уже имевшихся черт. Моя бабушка по матери всю свою жизнь была крутой женщиной. И когда ей исполнилось восемьдесят лет, это стало просто невыносимо. Она не могла передвигаться из-за ревматоидного артрита, зато язык работал за все обездвиженные конечности. Старость обычно отличают злоба и зависть к молодым, редко кто уходит в небытие со смирением. Дилан Томас писал что-то насчет того, чтобы «пылать и бредить на закате дня». Почему Джеймс должен быть исключением? Он ведь боец. В борьбе суть его натуры.

Марк взял у нее полотенце и повесил его на специальную перекладину сушиться.

— И вашей, по-видимому, тоже.

Нэнси улыбнулась:

— Наверное, это как-то связано с моей работой.

Марк открыл было рот, чтобы что-то сказать, но она подняла палец.

— Только, пожалуйста, в очередной раз не приводите мои гены в качестве аргумента. Всей моей индивидуальности угрожает опасность раствориться в вашем навязчивом стремлении объяснить меня. Я — сложный продукт обстоятельств, а вовсе не предсказуемый, абсолютно точно математически просчитываемый результат случайного спаривания, имевшего место быть двадцать восемь лет назад.

Оба вдруг поняли, что находятся слишком близко друг к другу.

Нэнси опустила руку.

— Даже и не думайте, — сказала она, обнажая зубы в очаровательном оскале. — У меня достаточно проблем с чертовым сержантом, чтобы добавлять к ним еще и сложности из-за семейного адвоката. Вы не должны были встретить меня сегодня здесь, мистер Анкертон. Я приехала для беседы с Джеймсом.

Марк поднял руки в знак капитуляции.

— Ваша вина, Смит. Не следует надевать такую соблазнительную одежду.

Нэнси рассмеялась:

— Я специально подыскала самое неженственное в моем гардеробе.

— Знаю, — пробормотал он, ставя чашки на поднос, — и этим привели мое воображение в состояние перевозбуждения. Я не переставая думал о том мягком и нежном, что находится под всей вашей непробиваемой броней.

*
Вулфи размышлял над тем, почему взрослые так глупы. Он попытался предупредить Беллу, что Лис узнает о том, что у них были гости — ведь Лис все знает, — но она заставила его замолчать и потребовала, чтобы он вместе со всеми остальными пообещал хранить происшедшее в тайне.

— Просто не будем об этом болтать, вот и все, — сказала она. — Какой смысл раздражать его из-за пустяков? Мы расскажем ему о репортерше… с ней-то все понятно… С самого начала было ясно, что рано или поздно пресса сунет свой нос в наши дела.

Вулфи покачал головой, удивляясь ее наивности, но спорить не стал.

— Не подумай, что я учу тебя врать отцу, — Белла обняла его, — просто ничего ему не говори. Он с ума сойдет от злобы, если узнает, что мы пустили в лагерь чужих.

Вулфи коснулся рукой ее щеки.

— Хорошо.

Как она похожа на его мать: всегда надеется на лучшее, но лучшее-то никогда не происходит. Она ведь должна понимать, что ей никогда не построить здесь своего дома, но ей необходимо иметь самую главную мечту в жизни, решил Вулфи. Ведь и у него есть мечта — мечта сбежать.

— Только не забудь снова завязать веревку, — напомнил он.

О Господи! Она забыла самое главное! Но какую же жизнь пришлось вести этому несчастному ребенку, что он научился следить за каждой мельчайшей деталью? Белла пристально всматривалась в его лицо, видела ум и даже житейскую мудрость, намного опережавшие физический возраст, и гадала, как она могла не заметить в нем подобные черты раньше?

— А есть еще что-нибудь, что мне следует помнить?

— Дверь, — торжественно-мрачным тоном произнес он.

— Какую дверь?

— Дверь того старика. Он сказал, что обычно она открыта. — Мальчик покачал головой, глядя на ее удивленное лицо. — Значит, у тебя есть место, чтобы спрятаться.

*
Руки Джеймса вновь задрожали, когда Нэнси сообщила, что должна уходить, но он не пытался удерживать ее. Армия — строгий начальник, только и сказал он, а затем просто отвернулся к окну. Он не стал провожать ее до дверей, поэтому они с Марком распрощались в одиночестве на ступеньках лестницы.

— Сколько времени вы собираетесь провести здесь? — спросила она, натягивая шапку и застегивая молнию на дубленке.

— Наверное, уеду завтра в полдень. — Он протянул визитную карточку. — Если вас заинтересует, здесь есть мой электронный адрес, номера телефонов, обычного и мобильного. Если нет, буду с нетерпением ждать следующей встречи.

Нэнси улыбнулась:

— Вы добрый парень, Марк. Вряд ли найдется много адвокатов, которые согласились бы провести Рождество со своим клиентом. — Она вынула из сумки клочок бумаги. — Это номер моего мобильного… Но не думайте, что вы должны обязательно позвонить… Я даю его просто так, на всякий случай…

Марк иронично усмехнулся:

— На какой такой случай?

— На случай чрезвычайных обстоятельств, — ответила она вполне серьезно. — Уверена, что Джеймс каждую ночь сидит на террасе вовсе не ради развлечения… И еще я уверена, что бродяги прибыли сюда совсем не случайно. Они беседовали о каком-то психе, когда я стояла рядом с автобусом, и, судя по тому, как вел себя тот мальчуган, они говорили о его отце… об этом самом Лисе. Совпадения здесь быть не может, Марк. Его имя говорит о какой-то связи с семейством полковника. Кстати, ею объясняется и необходимость закрывать лица шарфами.

— Верно, — медленно произнес Марк, вспомнив голубые глаза и светлые волосы Вулфи. Потом сложил клочок бумаги и положил его в карман. — Но как бы высоко я ни ценил ваше любезное предложение, — сказал он, — может быть, в случае чрезвычайных обстоятельств все-таки разумнее будет позвонить в полицию?

Нэнси открыла дверцу своей машины.

— Как угодно… Предложение сделано, вы вправе принять или отвергнуть его. — Она уселась на место водителя. — Думаю, что смогу подъехать завтра вечером, — произнесла она без особой уверенности и наклонилась, чтобы вставить ключ зажигания. Она явно не хотела, чтобы Марк видел ее лицо. — Спросите, пожалуйста, Джеймса, примет ли он меня, и пришлите мне эс-эм-эс.

Марка удивили и сам вопрос, и неуверенная интонация, с которой он был задан.

— Зачем спрашивать? Он в диком восторге от вас.

— Но ведь он не пригласил меня приехать снова.

— Так и вы ничего не сказали по поводу возможного приезда, — возразил Марк.

— Вы правы, — согласилась Нэнси. — Полагаю, встреча с родным дедом совсем не такое простое дело, как может иногда показаться.

Она включила зажигание.

— Но из-за чего она получилась такой сложной? — спросил Марк, взяв ее за руку.

Нэнси криво усмехнулась.

— Из-за генов, — ответила она. — Поначалу я думала, что он совершенно чужой мне человек и что его проблемы оставят меня абсолютно равнодушной… Но здесь я поняла, что все обстоит как раз наоборот. Я была жутко наивна, да?

Она не стала дожидаться ответа, машина тронулась, и Марку пришлось убрать руку, затем Нэнси захлопнула дверцу, и ее «дискавери» медленно покатился к воротам.

*
Когда Марк вернулся в гостиную, Джеймс, сгорбившись, сидел в кресле. Он снова казался несчастным и жалким, словно та энергия, что переполняла его днем, была кратковременным результатом переливания крови. Сейчас в полковнике нельзя было обнаружить ни малейших признаков сходства с тем несгибаемым британским офицером, который предпочел кошмар одиночного заключения отказу от религии в угоду коммунистическому атеизму лагерного начальства.

Предположив, что причина его депрессии — в отъезде Нэнси, Марк встал у камина и торжественно произнес:

— Она самая настоящая звезда, не так ли? Она сказала, что будет рада посетить вас снова завтра вечером, если вы не против.

Джеймс ничего не ответил.

— Я обещал сообщить ей ваш ответ, — сказал Марк.

Старик покачал головой:

— Передайте ей, что лучше пусть она не приезжает. Постарайтесь изложить это в возможно более мягкой и тактичной форме, но так, чтобы ей стало ясно, что я больше не хочу ее видеть.

Марку показалось, будто кто-то выбил у него почву из-под ног.

— Но почему не хотите?

— Потому что ваш первоначальный совет был совершенно правилен. С моей стороны было ошибкой искать ее. Она Смит, а не Локайер-Фокс.

Марк не смог сдержать вспышки гнева.

— Полчаса назад вы обращались с ней, как с принцессой, а теперь хотите выставить, словно дешевую проститутку! — крикнул он. — Почему вы сами ей не сказали, а заставляете меня делать это?

Джеймс закрыл глаза.

— Вы сами предупреждали Алису о том, как опасно воскрешать прошлое, — пробормотал он. — С некоторым опозданием я соглашаюсь с вами.

— Да, но зато я изменил свою точку зрения, — резко произнес Марк. — По закону подлости ваша внучка должна была оказаться клоном Элизабет прежде всего потому, что вы сами очень не хотели, чтобы она была похожа на вашу дочь. Но наперекор вашим ожиданиям и опасениям — и бог знает по какой причине — вы получили свою собственную копию. Жизнь, как правило, таких сюрпризов не преподносит, Джеймс. Жизнь — вязкая и нудная штука: в ней за каждый шаг вперед приходится делать два шага назад. — Марк сжал кулаки. — Ради Бога, я же сказал ей, что вы от нее в восторге. Вы что, хотите представить меня лжецом?

В довершение всего Марк заметил, что по щекам старика покатились слезы. Марк не хотел стать причиной очередного нервного срыва. Он и сам страшно устал и пребывал в полном замешательстве. Он поверил заверениям Нэнси, что Джеймс — несгибаемый солдат, каким она представляла его, а не та тень, оставшаяся от когда-то сильного человека, которую на протяжении двух дней видел перед собой Марк. Возможно, Джеймс Локайер-Фокс действительно был несгибаемым солдатом те несколько часов, пока Нэнси была здесь, но теперь перед ним оказался тот самый сломленный человек, тайны которого вдруг вышли наружу. Человек, которого Марк так хорошо знал. И вновь все прежние подозрения с новой силой возродились в душе молодого человека.

— А, черт! — воскликнул он в отчаянии. — Почему вы не были честны со мной? Что, черт возьми, я ей скажу? Извините, капитан Смит, вы не оправдали наших ожиданий? Вы одеваетесь, как лесбиянка… А полковник — сноб… И говорите вы с херефордским акцентом. — Он судорожно вздохнул. — Или, может быть, стоит сказать ей правду? — продолжил он жестко. — Существуют определенные сомнения относительно личности вашего отца… И ваш дед собирается вторично от вас отказаться, чтобы не подвергать себя необходимости проходить анализ ДНК.

Джеймс потер переносицу.

— Скажите ей все, что сочтете нужным, — выдавил он, — но сделайте так, чтобы она больше сюда не приезжала.

— Скажите ей сами, — ответил Марк, вытаскивая мобильник и вводя в память номер Нэнси, прежде чем бросить на колени Джеймсу клочок бумажки. — А я пойду и напьюсь.

*
Это было плохо продуманное намерение. Марк явно недооценил сложность его выполнения на второй день Рождества посреди дорсетских пустошей и потому долго бесцельно колесил в поисках работающего паба. В конце концов, осознав бесперспективность усилий, он припарковал машину на шоссе, шедшем вдоль залива Рингстед, и стал молча созерцать в быстро сгущавшихся сумерках разбивавшиеся о берег волны.

К вечеру ветер переменился на юго-западный, сделался значительно теплее, и теперь над проливом неслись белые кучевые облака. Темнота и безлюдье вокруг, затягиваемое ночным сумраком небо, бурное море, величественные скалы и первобытная красота стихий вернули ему понимание истинной перспективы событий. Примерно через полчаса, когда пена на волнах была уже почти не видна, превратившись в смутное свечение в свете восходящей луны, а зубы Марка начали стучать от холода, он завел машину и направился назад в Шенстед.

Как только первоначальный туман понемногу рассеялся, определенные истины стали проясняться и для Марка. Нэнси была права, сказав, что образ мыслей Джеймса переменился в промежуток времени между написанием первого и второго писем к ней. До того стремление отыскать внучку было очень сильным. Джеймс был даже готов пойти на выплату судебных издержек. К концу ноября все изменилось. Это проявилось хотя бы в его словах в письме к ней: «…ни при каких обстоятельствах вы не будете фигурировать ни в каких юридических документах, касающихся нашей семьи».

Но что все-таки случилось? Телефонные звонки? Зверское убийство лис? Смерть Генри? Может быть, все перечисленные события каким-то загадочным образом связаны между собой? А в какой последовательности они происходили? И почему Джеймс ни об одном из них не упомянул в разговоре с ним? Зачем писать басню в письме Нэнси и отказываться обсуждать что бы то ни было с собственным поверенным?

Но как бы ни настаивал Джеймс на том, что человеком, которого слышала Прю Уэлдон, был его сын — «…у нас очень похожие голоса… он был страшно зол на мать за то, что она изменила завещание… Алиса же винила его во всех проблемах Элизабет…» — Марк понимал, что это не мог быть Лео. В те самые часы, когда Алиса умирала в Дорсете, Лео в Лондоне кружил голову бывшей невесте Марка. И как бы ни презирал теперь Марк свою прежнюю возлюбленную, он нисколько не сомневался в том, что она говорила правду. В то время Бекки не испытывала еще ни малейших сожалений по поводу того, что ее выставляют в качестве главного алиби Лео. Она полагала, будто все происходящее с ней служит свидетельством того, что у них с Лео настоящая страстная любовь, нечто такое, чего она никогда не испытывала в отношениях с Марком. К сегодняшнему дню, после того как Лео без лишних церемоний бросил ее, Марку пришлось выслушать множество истерических воплей с мольбой о возобновлении отношений.

Девять месяцев назад это, возможно, и имело бы какой-то смысл. Лео, харизматический Лео, так легко отомстил адвокату, осмелившемуся узурпировать его друга и — хуже того — отказавшемуся нарушить профессиональную обязанность хранить тайну клиентов. Подобный замысел было совсем несложно реализовать. Время, которое Марк посвящал работе, и его откровенное нежелание тратить энергию на бессмысленные вечеринки давали Лео хороший козырь, и было бы глупо им не воспользоваться. Но мысль о том, что, разбивая планы Марка относительно брака с Бекки, Лео преследовал какую-то иную цель, кроме злобного и циничного стремления унизить адвоката своего отца, никогда не приходила Марку в голову. Хотя Алиса много раз намекала ему, как опасен ее сын.

— Будьте осторожны с Лео, — предупреждала она Марка, когда тот в разговорах с ней упоминал об их совместных обедах. — Он может быть безумно обворожительным, когда хочет, и крайне неприятным, когда не получает того, к чему стремится.

«Неприятно» едва ли подходящее слово для характеристики того, что сделал Лео. «Садистски», «извращенно», «подло», «гнусно» — вот слова, которые гораздо больше подходят для описания того, каким образом он сломал жизнь Марку и Бекки. После случившегося Марк в течение нескольких месяцев не мог прийти в себя. Так много доверия к любимому человеку, такие большие надежды, два года совместной жизни, бракосочетание, назначенное на лето, и затем невыносимый позор унизительных объяснений. Конечно, давая их, он никогда не говорил правду: «Ее обманул и увел от меня опустившийся игрок, по возрасту годящийся ей в отцы…», а только ложь: «У нас ничего не вышло… нам нужно отдохнуть друг от друга… мы поняли, что не готовы к семейной жизни».

У Марка не было времени остановиться и по-настоящему оценить свое положение. Менее чем за сутки до приезда в Дорсет, где он должен был поддерживать Джеймса в ходе расследований обстоятельств смерти Алисы, до Марка дозвонилась по мобильному плачущая и извиняющаяся Бекки, которая сказала, что в полиции ее попросили сообщить, где она была предшествующим вечером. И она вынуждена была им признаться, что провела его не с группой японских бизнесменов, которых якобы возила по Бирмингему в качестве представителя рекламного отдела строительной компании, а с Лео в его квартире в Найтсбридже. И это был не случайный эпизод, длившийся всего одну ночь. Их связь началась три месяца назад, и она несколько недель пытается найти возможность рассказать обо всем Марку. Но теперь, когда тайное стало явным, она решила переехать к Лео. К тому времени, когда Марк вернется домой, ее уже не будет.

Ей очень жаль… очень жаль… очень…

Марк пытался побороть отчаяние в одиночестве. На людях оставался спокоен и невозмутим. Заключение судебного эксперта: «Признаки инсценировки несчастного случая отсутствуют… кровь на террасе принадлежит животному», — сделало дальнейшее расследование излишним, и интерес полиции к Джеймсу в скором времени полностью угас. И конечно, уже не было никакого смысла говорить Джеймсу, что причина, по которой его обвинения в адрес сына были отвергнуты как «нелепые и ни на чем не основанные», сводилась к тому, что бывшая невеста его адвоката предоставила для Лео алиби. Да Марк и не смог бы рассказать этого Джеймсу. Душевные раны все еще причиняли ему слишком большие страдания, чтобы выставлять их напоказ.

Теперь Марк задумался, а не было ли у Лео какого-то другого замысла, кроме намерения унизить презираемого адвокатишку. Догадывался ли он, что гордость Марка не позволит ему сказать Джеймсу правду? Марк помнил, как Бекки призналась, что ее отношения с Лео никак не связаны со смертью Алисы. Самолюбию Марка немного помогало то, что у него была возможность расценивать поступок Лео как месть — порой ему даже удавалось заставить себя полностью поверить в подобную версию происшедшего, — но истина все-таки была гораздо более прозаической. Он спрашивал Бекки: что он сделал не так? И, плача, та отвечала, что он все делал правильно. Но в этом-то и суть. С ним ей стало слишком скучно, невыносимо скучно.

Пути назад не было, по крайней мере для Марка. Для Бекки дело обстояло совсем иначе. Добиваясь примирения с бывшим возлюбленным, она пыталась сохранить собственное достоинство после того, как ее так позорно бросил Лео. Все, что она говорила Марку по телефону, сохранилось в записи.

«Лео был ошибкой. Ему нужен был только секс. И ты, Марк, — единственный мужчина, которого я когда-либо по-настоящему любила».

Она засыпала его мольбами позволить ей вернуться. Марк больше никогда не звонил Бекки сам, а в тех редких случаях, когда оказывался дома в момент ее звонка, он просто клал трубку рядом с телефоном и уходил. Чувства Марка прошли определенную эволюцию от ненависти и злобы до жалости к себе и в конце концов к полному безразличию. Но ни разу ему не пришло в голову, что у Лео могли быть какие-то другие мотивы, кроме злобного раздражения, презрения и желания отомстить.

А ведь ему следовало бы принять в расчет и такую возможность. Если пленки в библиотеке Джеймса и доказывали что-то, так в первую очередь то, что человек, затеявший все это, очень близко знает полковника и намерен вести с ним долгую игру. Три месяца? Чтобы получить надежное алиби на одну мартовскую ночь? Вполне возможно. Здесь все строится на пресловутой британской выдержке, подумал Марк, на снобистской психологии истинного британца, на обязанности сражаться со своими демонами в одиночестве, вдали от людских глаз. Что бы ни случилось, ты всегда обязан сохранять хладнокровие и ни в коем случае не выказывать слабость. Но что, если они с Джеймсом поодиночке боролись с одним и тем же демоном и этот демон оказался достаточно умен, чтобы воспользоваться их гордыней?

«Разделяй и властвуй… туман войны… пропаганда — мощное оружие…»

По крайней мере одно Марк уяснил для себя во время ночного бдения на холодных дорсетских утесах: Джеймс никогда не стал бы так настаивать на поисках внучки, существуй хотя бы самый незначительный шанс того, что она является его дочерью. Он боялся теста ДНК не за себя, он боялся его за Нэнси…

…с тех самых пор, как начались звонки…

…пусть уж лучше она возненавидит его за то, что он отверг ее вторично, чем будет втянута в грязную историю с обвинениями в инцесте…

…в особенности если он знал, кто на самом деле был ее отцом…

Сообщение от Марка
Я решил, на чьей я стороне. Джеймс — хороший парень. Если он будет утверждать противоположное, не верьте ему.

Глава 18

Вулфи поражался тому, насколько мудр Лис. Вулфи-то прекрасно знал, что Лису известно абсолютно все. Мальчуган понял это по тому, как улыбнулся Лис, слушая Беллу. Иво вместе с группой пильщиков пошел продолжать работу, а она с Сэйди собиралась сменить охрану у каната.

— Ах да, совсем забыла, еще репортерша приходила, — добавила Белла. — Я объяснила ей все относительно правил захвата ничейной земли, и она ушла.

Вулфи понял все и по интонации, с которой Лис похвалил Беллу:

— Превосходная работа.

Белла с облегчением вздохнула.

— Ну что, тогда мы пойдем? — сказала она, указав на Сэйди.

Лис преградил ей дорогу.

— Ты мне понадобишься для одного телефонного звонка. Я позову тебя, когда буду готов.

Белла ответила Лису резко и грубо:

— Пошел ты знаешь куда! Я, между прочим, тебе не паршивая секретарша. Сам позвонишь, если надо.

— Мне нужно узнать адрес одного человека, проживающего в здешних местах, и у меня есть основания полагать, что мужчине этот адрес не дадут. А вот женщине могут.

— И чей это адрес?

— Какая разница? — Лис выдержал пристальный взгляд Беллы. — Одной женщины. Известной под именем капитана Нэнси Смит из Королевских инженерных войск. Просто нужно позвонить ее родителям и узнать, где она. Зачем делать из такой мелочи проблему, Белла?

Белла с наигранным равнодушием пожала плечами, но Вулфи подумал, что зря она опустила глаза — сразу стала выглядеть виноватой.

— А зачем тебе понадобилась армейская шлюшка, Лис? Тебе что, не с кем здесь поразвлечься?

По его лицу медленно расплылась улыбка.

— Твои слова рассматривать как предложение?

Между ними промелькнуло нечто такое, что Вулфи не совсем понял, после чего Белла сделала шаг в сторону и прошла мимо Лиса.

— Слишком ты мутный для меня, Лис, — ответила она. — Неизвестно, куда ты бабу заведешь, если она с тобой закрутит.

*
Вернувшись, Марк обнаружил полковника в библиотеке за столом. Казалось, тот с головой ушел в размышления и не заметил его.

— Вы позвонили ей? — напряженно спросил Марк, опершись на деревянную столешницу.

Старик вздрогнул. Резким движением, с неприятным пронзительным скрипом по паркету он отодвинулся от стола, пытаясь хоть немного выиграть время. Лицо полковника посерело.

— Извините, — смутился Марк. — Я просто хотел узнать, позвонили ли вы Нэнси?

Джеймс нервно провел кончиком языка по губам, однако прошло несколько секунд, прежде чем он совладал с собой настолько, что смог ответить на вопрос Марка.

— Вы меня очень напугали. Я полагал, что вошел… — Он не закончил фразу.

— Кто? Лео?

Джеймс устало отмахнулся.

— Я написал вам официальное письмо… — сказал он, взглянув на листок бумаги на столе, — с просьбой предоставить мне полный счет за ваши услуги и вернуть все документы, имеющие отношение к моим делам. Я постараюсь уладить все вопросы относительно вашего вознаграждения, Марк, как можно скорее, после чего можете считать все ваши отношения с моей семьей законченными. В этом письме я выражаю свою признательность — с той теплотой, на которую я только способен в сложившихся обстоятельствах — за все, что вы сделали для Алисы и для меня самого, и я прошу от вас только сохранения в тайне всех обстоятельств моих личных проблем… — он сделал паузу, которая показалась Марку особенно тягостной —…прежде всего в вопросах, касающихся Нэнси.

— Могу вам обещать, что никогда не обману вашего доверия.

— Спасибо. — Полковник дрожащей рукой подписал письмо и сделал попытку сложить его и засунуть в конверт. — Мне очень жаль, что приходится все заканчивать таким образом. Поверьте, я очень высоко ценю доброту, которую вы проявляли по отношению ко мне на протяжении последних двух лет. — Он отложил конверт и протянул письмо Марку. — Я очень хорошо понимаю, насколько сложным было для вас выполнение этого чертовски неприятного дела. Боюсь, нам обоим не хватает Алисы. Она умела видеть многое в истинном свете. К несчастью, мы оба лишены подобного дара.

Марк не стал брать письмо, он просто опустился в кожаное кресло напротив стола.

— Не думайте, Джеймс, что я собираюсь умолять вас не увольнять меня. Я оказался совершенно бесполезным адвокатом, и вы, вероятно, поступаете правильно, избавляясь от меня. Но мне хотелось бы просто извиниться за все, что я говорил вам. Мне нет прощения за многие из тех мыслей, которые в последние дни приходили мне в голову, за исключением, пожалуй, того, что вы дали мне прослушать пленки без какого-либо предупреждения и объяснения. Все вместе они произвели на меня грандиозное впечатление, тем более что я знал: некоторые из упоминаемых на них фактов соответствуют истине. Самым сложным из всего оказалась сама Нэнси. Она ведь на самом деле могла быть вашей дочерью. Ее внешность, манеры, личность — все… Иногда возникало впечатление, что говоришь с вами, только в женском обличье. — Марк покачал головой. — У нее даже глаза ваши, карие, а не голубые, как у Элизабет. Я знаю, что существует некая закономерность относительно этого феномена — закон Менделя, по-моему, который гласит, что у нее не могло быть голубоглазого отца. Но конечно, он не дает оснований утверждать, что им был ближайший кареглазый мужчина. Я клоню к тому, что все-таки подвел вас. Во второй уже раз я выслушал крайне неприятные факты, изложенные по телефону, и, как и в первый раз, поверил им. — Он сделал паузу. — Я поступил в высшей степени непрофессионально.

Джеймс несколько мгновений внимательно рассматривал молодого человека, затем положил письмо на стол и опустил на него руки.

— Лео часто обвинял Алису в том, что она всегда склонна думать худшее, — произнес он задумчиво, так, словно у него внезапно включился и заработал какой-то механизм памяти. — И она отвечала, что отказалась бы от своей привычки, если бы хоть раз или два худшее, которое она предчувствовала, не случилось. Незадолго до конца Алиса уже настолько боялась сбывающихся пророчеств, что вообще отказывалась комментировать что бы то ни было… Потому-то это… — он сделал жест, которым охватил и террасу, и кучу бумаг на столе, — и было такой чудовищной неожиданностью. Она явно что-то скрывала от меня, но я не знаю что… возможно, пресловутые обвинения. И только абсолютная уверенность, что она ни при каких обстоятельствах не поверила бы им, утешает меня в холодные часы ночного одиночества.

— Конечно, не поверила бы, — согласился Марк. — Она слишком хорошо вас знала.

На губах старика появилась едва заметная улыбка.

— Думаю, за всем этим стоит Лео… и полагаю, он затеял все из-за денег. Но почему в таком случае он прямо не скажет, что ему нужно? Марк, поверьте, долгими ночами я мучительно размышлял над происходящим и все-таки никак не могу понять, что может означать и для чего предназначена обрушившаяся на меня бесконечная вереница лжи. Имею ли я дело просто с наглым шантажом? Или он действительно верит в то, что говорит?

Марк пожал плечами, выражая сомнение.

— Он мог поверить, только если его убедила сама Элизабет. — Мгновение он размышлял. — А вы не думаете, что вначале Лео сумел убедить ее, а теперь она повторяет его слова как давно известный факт? Элизабет очень легко поддается внушению, особенно когда у нее появляется возможность переложить на кого-то вину за свои собственные проблемы. И подобное ложное обвинение вполне вписывается в ее жизненную философию.

— Верно, — согласился Джеймс с едва заметным вздохом, — вот почему так убеждена в своей правоте миссис Бартлетт. Она несколько раз упоминала, что встречалась с Элизабет.

Марк кивнул.

— Но если Лео понимает, что все его утверждения — ложь, он также должен понимать и то, что мне стоит всего лишь представить Нэнси, чтобы опровергнуть все, что утверждают они с Элизабет. Так зачем пытаться подорвать мою репутацию таким способом?

Марк подпер подбородок руками и задумался. Он понимал во всем происходящем не больше Джеймса, но по крайней мере сумел преодолеть свойственную ему прежде узость мышления.

— Может, все дело в том, что они не задумываются о существовании Нэнси? Им ведь даже неизвестно, какое имя дали ей приемные родители. Для них она всего лишь вопросительный знак в документах по удочерению, заполнявшихся более двадцати лет назад. И до тех пор, пока она остается вопросительным знаком, они могут обвинять вас в чем угодно. Если хотите знать, последний час я провел в размышлениях, пытаясь восстановить одну важную для меня цепочку событий от следствий к причинам. Думаю, вам стоит заняться тем же. Задайтесь вопросом, каков был результат телефонных звонков, а затем решите, не был ли этот результат запланирован. Возможно, тогда вы догадаетесь, к чему стремится шантажист.

Джеймс задумался.

— Меня загнали в положение обороняющегося, — медленно проговорил он. — Я вынужден вести арьергардные бои и ждать появления противника.

— А мне, напротив, кажется, что вас просто попытались изолировать, — резко возразил Марк. — Он ведь превратил вас в настоящего затворника, отрезал от всех, кто мог бы вас поддержать… от соседей… полиции… — Марк с шумом выдохнул, — от вашего поверенного… даже от вашей собственной внучки. Неужели вы думаете, он не знал, что вы скорее согласитесь, чтобы она и впредь оставалась всего лишь вопросительным знаком в давних документах, чем вынудите ее пройти через кошмар анализа ДНК?

— Но он не мог быть в этом уверен.

Марк улыбнулся и покачал головой:

— Боюсь, что как раз мог и даже был уверен. Вы джентльмен, Джеймс, и все ваши реакции абсолютно предсказуемы. По крайней мере вам придется признать, что ваш сын — гораздо лучший психолог, чем вы. Он прекрасно понимает: вы скорее будете страдать молча, нежели позволите невинной девушке полагать, что она плод инцеста.

— Но чего он в таком случае хочет? Чтобы в его ложь поверили все? Он дал мне понять, что в том случае, если я попытаюсь полностью вычеркнуть их из завещания, они с Элизабет подадут иск против меня на основании законодательства о защите членов семьи. Но, обвиняя меня в инцесте, он добивается только того, что позволяет возбудить подобный иск этому моему мнимому ребенку. — Полковник растерянно покачал головой. — В любом случае из-за наличия третьего истца доля Лео в наследстве снизится. Я не могу поверить, что такова его цель.

— Естественно, нет, — задумчиво произнес Марк, — но Нэнси не станет подавать иска. Она ведь никогда не зависела от вас финансово, а Лео и Элизабет зависели и продолжают зависеть. Здесь и скрыта та самая «уловка-22», о которой я говорил, когда только начал вас консультировать… Если бы вы отказались поддерживать своих детей в их сложной ситуации, у них не было бы оснований для подобного иска. А так как вы помогали им, у них появилось право ожидать достойного обеспечения их будущего… В особенности у Элизабет, которая в случае вашего отказа может оказаться в отчаянном положении.

— По своей собственной вине. Она промотала все, что ей давалось. Часть в наследстве позволит Элизабет удовлетворять свои бесчисленные патологические пристрастия до тех пор, пока они не сведут ее в могилу.

То же самое говорила и Алиса, вспомнил Марк. Они обсуждали эту проблему много раз, и ему удалось убедить Джеймса, что лучше оставить Элизабет небольшую сумму в качестве содержания, нежели дать ей возможность требовать значительно большего после его смерти. На основании законодательства о защите членов семьи от 1938 года нравственная обязанность наследодателя обеспечить зависимых от него представителей семейства становилась обязанностью юридической. В прошлое ушла викторианская эпоха, когда неприкосновенным считалось право собственника свободно распоряжаться своим имуществом и когда жены и дети легко могли остаться без гроша, если они имели несчастье вызвать неудовольствие своих мужей или отцов. Парламенты XX века превыше всего ставили социальную справедливость как в случае развода, так и в случае добровольной передачи имущества. Они возложили на собственников обязанность более или менее справедливого распределения имущества. Тем не менее дети не наделялись автоматическим правом наследования, им необходимо было доказать свою зависимость от наследодателя.

С Лео дело обстояло значительно сложнее, так как он не мог представить столь однозначных доказательств своей зависимости от отца. И Марк полагал, что Лео будет труднее обосновать свое право на часть в имуществе полковника после того, как Джеймс подвел черту под выплатами сыну, когда тот оказался замешан в обмане банка. Тем не менее Марк посоветовал Джеймсу предоставить Лео такую же ренту, как и Элизабет, в особенности потому, что Алиса сократила размер завещанного детям с половины всего своего имущества до чисто символической суммы в пятьдесят тысяч — вся остальная сумма переходила ее супругу. С точки зрения принципов налогообложения такое решение было не слишком разумным, но предоставляло детям еще один шанс, о котором Алиса так любила рассуждать.

Главная сложность заключалась в вопросе, что делать с основной частью недвижимости: домом, имуществом, в нем находящимся, землей. Все это на протяжении многих десятилетий принадлежало семейству Локайер-Фоксов. И, как часто случается в подобных обстоятельствах, в конце концов ни Джеймс, ни Алиса не решились пойти на распродажу недвижимости по частям. Они не могли допустить и мысли о том, что семейные бумаги и фотографии уничтожат чужие, равнодушные люди, которым совершенно безразличны многие поколения семьи Локайер-Фоксов, жившие в здешних местах. Потому-то и начались поиски Нэнси.

Парадокс заключался в том, что результат поисков оказался идеальным. Нэнси великолепно подходила со всех точек зрения. Хотя, как заметил Марк после своей первой встречи с ней, привлекательность Нэнси как наследницы и потерянной внучки значительно усиливалась ее абсолютной незаинтересованностью в наследстве. Подобно настоящей femme fatale,[4] она очаровывала своей холодностью.

Марк заложил руки за голову и уставился на потолок. Он никогда не обсуждал своих клиентов с Бекки, но сейчас задумался, а не могла ли она как-нибудь порыться у него в портфеле.

— А Лео знал, что вы разыскиваете свою внучку? — спросил он.

— Нет, если только вы ему об этом не сказали. О наших поисках, кроме вас, знали только мы с Алисой.

— А Алиса не могла упомянуть о них в разговоре с ним?

— Нет.

— А в разговоре с Элизабет?

Старик отрицательно покачал головой.

— Ладно. — Марк сгорбился и наклонился вперед. — Я почти уверен, что ему многое известно, Джеймс, и скорее всего по моей вине. Если же нет, то он мог просто просчитать наиболее вероятный способ ваших действий. Я полагаю, все затеяно им ради того, чтобы удалить из «уравнения» единственного другого наследника, с тем чтобы заставить вас восстановить прежние условия завещания.

— Но Нэнси не входит и никогда не входила в упомянутое вами «уравнение».

— Лео этого не знает… О таком раскладе он и не догадался бы. Даже мы не могли предположить ничего подобного. Мы ведь думали, что она будет просто копией Элизабет… И я почти уверен, что Лео тоже не мог ожидать чего-то иного. Вы основываете свои выводы на том, что вам известно. А ведь почти все шансы были за то, что ребенок Элизабет не раздумывая ухватится за возможность унаследовать ваше состояние.

— Ну и что вы предлагаете? Думаете, звонки прекратятся, как только я заявлю, что она не является моей наследницей?

Марк отрицательно покачал головой:

— Боюсь, такое заявление только ухудшит дело.

— Почему?

— Потому что Лео нужны деньги, и его не очень заботят способы, какими он может их заполучить. Чем скорее вы умрете от истощения и депрессии, тем лучше.

— Но что он сможет сделать, если главными получателями наследства в любом случае останутся благотворительные организации? Подрыв моей репутации не помешает им получить причитающуюся долю. Теперь стало окончательно ясно, что раздела собственности предотвратить не удастся.

— Но вы ведь до сих пор не подписали завещание, Джеймс, — напомнил ему Марк, — и если Лео известно, что завещание не подписано, то он прекрасно понимает, что в силе остается предыдущий документ, по которому главная часть состояния переходит к нему.

— Откуда ему может быть известно подобное?

— От Веры? — предположил Марк.

— Она совершенно выжила из ума. Да и в любом случае всякий раз, когда она приходит, я запираю дверь в библиотеку.

Марк пожал плечами:

— Да, собственно, это и не имеет принципиального значения. Даже если бы вы и подписали завещание, оно может быть в любой момент разорвано и аннулировано… как и контракт с поверенным. — Он наклонился вперед и постучал по телефону. — Вы говорите, что звонки — форма шантажа… Однако я полагаю, что они не столько шантаж, сколько попытка принуждения. Вы ведь танцуете под его дудку… Вы полностью изолированы, никого не желаете видеть… Вы впадаете во все более глубокую депрессию… Перестали доверять людям… И его величайшее достижение — как раз то, что вы сейчас совершили: возвели стену между собой и Нэнси. Конечно, ему пока неизвестно, чего он добился, но ведь результат от этого не меняется. Еще большая депрессия, еще большая изоляция…

Джеймс не стал отрицать правильности выводов Марка.

— Меня уже однажды пытались изолировать, и та изоляция не заставила меня изменить мои взгляды, — проговорил полковник. — Не заставит и сейчас.

— Вы говорите о лагере для военнопленных в Корее?

— Да, — удивленно ответил полковник. — А откуда вы знаете?

— Мне рассказала Нэнси. Она многое о вас разузнала… Говорит, вы настоящая легенда.

Довольная улыбка осветила лицо старика.

— Поразительно! А мне казалось, ту войну давно забыли.

— Очевидно, нет.

Марк почти физически ощутил, как к полковнику возвращается самоуважение.

— Ну что ж, по крайней мере вы убедились, что меня не так-то легко сломить… и невозможно запугать.

Марк печально покачал головой:

— Как вы не понимаете, Джеймс, что та изоляция была совершенно иного рода! Вы защищали принципы, ваши солдаты поддерживали вас, и в конце концов вы вышли победителем. Сейчас совсем другая ситуация. Неужели вы не замечаете, что у вас совершенно нет ни друзей, ни союзников? Вы отказываетесь обратиться в полицию, потому что боитесь вовлечь в это грязное дело Нэнси. — Марк указал на окно. — По той же самой причине вы не имеете ни малейшего представления о том, что думают люди там, в деревне, так как не желаете никаких выяснений. Плюс, — он ткнул пальцем в письмо, лежащее на столе, — вы готовы уволить меня, потому что начали сомневаться в моей преданности… Но главная причина, по которой поколебалась моя преданность, как раз в том и состоит, что я понял — вы многое от меня скрываете.

Джеймс вздохнул:

— Я надеялся, что все прекратится, если я не буду реагировать.

— Вероятно, так думала и Алиса, и вспомните, чем это для нее закончилось.

Старик вытащил из кармана носовой платок и поднес к глазам.

— О Боже! — воскликнул Марк, чувствуя, что зашел слишком далеко. — Послушайте, я вовсе не хочу вас снова расстраивать, но, пожалуйста, подумайте, что Алиса ведь чувствовала себя такой же одинокой, как и вы. Вы говорили о том, что в последнее время она боялась слишком часто сбывавшихся предсказаний. А не думаете ли вы, что и на нее сваливался поток подобной грязной лжи? Эта корова Бартлетт не переставая твердит о том, как чувствовала бы себя Алиса, узнай она все о вас. Тот, кто снабдил миссис Бартлетт информацией, несомненно, понимал, что Алиса была потрясена ею. Конечно, она должна была все обсудить с вами, но я уверен, она пыталась защитить вас, как вы теперь защищаете Нэнси. Только вот результат… Чем больше вы стремитесь что-то скрыть, тем сложнее потом это открыть, но такой момент неизбежно настанет. Вы не имеете права, Джеймс, своим поведением поощрять эти обвинения. Вы обязаны бросить клеветникам вызов!

Полковник скомкал платок.

— Каким образом? — устало спросил он. — Ничего ведь не изменилось.

— О, как вы заблуждаетесь! Изменилось все! Нэнси больше не является всего лишь порождением вашего воображения… Она реальна, Джеймс… А реальный человек способен опровергнуть все обвинения Лео.

— Она всегда была реальна.

— Да, но она не хотела, чтобы ее втягивали в вашу семейную свару. Теперь, насколько я понимаю, она готова помочь. В противном случае она не приехала бы к вам и уж, конечно, не попросила бы о повторном приглашении. Почему вы не хотите ей поверить? Объясните ей все, что здесь происходит, позвольте прослушать записи, а затем спросите, согласна ли она пройти анализ ДНК. Ведь вопрос может решить элементарная сверка групп крови. Я могу поставить последний цент на то, что она согласится, и тогда у вас будут доказательства угроз и преступного принуждения, с которыми вы обратитесь в полицию. Неужели вы не понимаете, насколько укрепилось ваше положение с ее появлением здесь у вас сегодня утром? Рядом с вами наконец-то оказался абсолютно честный человек. Если вы не хотите, я могу поговорить с ней от вашего имени. — Он улыбнулся. — И кроме всего прочего, вам удалось бы очистить здешнюю местность от нескольких очень вредных сорняков. Алиса одобрила бы подобную прополку.

Марку не следовало упоминать имени Алисы.

Джеймс снова поднес к глазам носовой платок.

— Все ее лисы мертвы, знаете ли, — сказал он, и в голосе его прозвучало тихое отчаяние. — Он ловит их в капканы, разбивает им морды, а затем швыряет на террасу. Мне приходилось убивать их, чтобы избавить от мучений. Точно так же он поступил и с Генри… Бросил его в том месте, где умерла Алиса, со сломанной лапой и разбитой мордой. Старый добрый пес зарычал, когда увидел, что я приближаюсь к нему, а когда я приставил дуло винтовки к его голове, наверняка подумал, что я и виноват в его страданиях. За всем этим скрывается какое-то страшное безумие. Я уверен, Алиса стала его жертвой. Думаю, ее заставили наблюдать за тем, как одной из ее бедных любимиц самым зверским образом разбивали череп, и я почти уверен, что Прю Уэлдон стала свидетелем именно такой сцены. Вне всякого сомнения, что-то подобное и убило Алису. Она не выносила жестокости. Если лиса была еще жива, она сидела рядом с ней до тех пор, пока бедное животное не умерло.

«Его рассказ многое объясняет, — подумал Марк. — К примеру, пятна крови рядом с телом Алисы. Обвинения в безумии, которые бросала кому-то Алиса. Звук удара».

— Вам следовало бы заявить об этом в полицию, — неуверенно заметил Марк.

— Я пытался. В первый раз по крайней мере. Мертвая лиса на моей террасе никого не заинтересовала.

— Но ведь это свидетельство жестокости!

Джеймс вздохнул и снова сжал платок.

— Вы представляете, что происходит с головой животного после того, как в нее выстрелят из винтовки? Возможно, мне следовало бы оставить Генри умирать в страшных муках и дожидаться приезда полиции, чтобы кого-то заинтересовала история с лисой. Мне сказали, чтобы я звонил в Общество защиты животных.

— Ну и что?

— Те выразили мне сочувствие, но оказались совершенно неспособными помочь, так как речь шла о сельскохозяйственных вредителях. Они предположили, что это дело рук браконьера, обнаружившего в своем капкане вместо оленя обыкновенную лису и решившего выместить злобу на бедном животном.

— Вот почему вы каждую ночь сидите на террасе? Неужели надеетесь его поймать?

На лице старика снова появилась едва заметная улыбка, словно вопрос немного рассмешил его.

— Будьте осторожны, Джеймс. При защите собственности использование силы допускается только в разумных пределах. Если вы совершите нечто такое, что будет попахивать самосудом, то неминуемо окажетесь в тюрьме. Суды без всякого снисхождения относятся к тем, кто пытается брать правосудие в свои руки. Я, конечно, ни в чем вас не виню. В вашем положении я, возможно, прореагировал бы точно так же. Просто прошу вас подумать о возможных последствиях, прежде чем вы совершите нечто такое, о чем потом пожалеете.

— Я только о них и думаю, — выпалил Джеймс. — Возможно, настало время вам самому прислушаться к собственным советам. Или все-таки правду говорят те, кто считает, что у человека, который сам себе адвокат, клиент — идиот?

Марк поморщился.

— Наверное, я заслужил ваши слова, но не понимаю чем.

Джеймс разорвал письмо и бросил клочки в корзину рядом с письменным столом.

— Хорошенько подумайте, прежде чем станете убеждать Нэнси обнародовать ее родственные отношения со мной, — произнес он ледяным тоном. — Моя жена стала жертвой сумасшедшего… Я не собираюсь терять и внучку.

*
Вулфи бесшумно скользил среди деревьев по следам отца. Мальчика влекли любопытство и ужас, ему страшно хотелось узнать, что все-таки происходит. Вулфи никогда не слышал выражения: «Знание — сила», но призыв, заключенный в нем, был ему интуитивно знаком. Как же иначе он найдет мать? Сегодня Вулфи чувствовал себя гораздо смелее, чем когда-либо раньше, и понимал, что это имеет какое-то отношение к доброте Беллы и к тому, как Нэнси тогда поднесла палец к губам, прося его сохранять молчание. Во всем этом был какой-то намек на его будущее. Наедине же с Лисом Вулфи думал только о смерти.

Ночь выдалась настолько темной, что он ничего не видел. Но мальчуган двигался легко и бесшумно, не обращая внимания на хлещущие по лицу колючие ветки. Шли минуты, и зрение ребенка постепенно приспособилось к скудному свету луны, а хруст сухого валежника под тяжелыми ступнями Лиса он слышал достаточно отчетливо, чтобы не сбиться с пути. Время от времени Вулфи останавливался, понимая, что должен быть внимательным, чтобы и теперь не угодить в ловушку, как в прошлый раз. Но Лис сегодня не замечал его, он упорно продвигался по направлению к Особняку. Поистине волчьим чутьем мальчик почувствовал, что отец возвращается на свою территорию, к любимому наблюдательному пункту. Навострив уши и предельно сконцентрировав внимание, Вулфи прошел по касательной к месту, на котором остановился Лис, и начал создавать собственную территорию.

В течение нескольких минут ничего не происходило, затем, к ужасу Вулфи, Лис заговорил. Мальчик сжался от страха, думая, что там, в темноте, есть кто-то еще, однако, не услышав ответа на слова отца, понял, что Лис разговаривает по мобильному. Он смог разобрать всего несколько слов, но тембр голоса Лиса каким-то странным образом напомнил Вулфи голос того старика из большого дома. И это казалось особенно загадочным, потому что в одном из окон первого этажа он увидел самого старика.

*
«— …У меня есть письма, и я знаю, как ее зовут… Нэнси Смит… капитан Королевских инженерных войск. Ты должен гордиться, что у тебя в семье появился еще один солдат. Она даже похожа на тебя молодого. Высокая, темноволосая… идеальный клон… Какая жалость, что она не сделает того, чего от нее ждут. Сколько теперь стоит анализ ДНК? Знает она, кто ее отец?.. Ты ей сам скажешь или подождешь, пока за тебя это сделает кто-то другой?..»

*
Марк несколько раз прослушал запись.

— Если здесь записан голос Лео, значит, он на самом деле считает, что вы отец Нэнси.

— Он знает наверняка, что я им не являюсь, — сказал Джеймс, бросая на пол папки с бумагами, среди которых он пытался найти папку с надписью «Разное».

— Тогда это не Лео, — нахмурился Марк. — Мы искали не там.

Смирившись с очевидным, Джеймс прекратил поиски и сложил руки перед собой.

— Вы ошибаетесь, это, вне всякого сомнения, Лео, — произнес полковник с неожиданной твердостью в голосе. — Вы должны наконец понять, Марк. Вы для него настоящий Божий дар, ведь вы и ваши реакции абсолютно предсказуемы. Вы паникуете каждый раз, когда он меняет свою позицию, вместо того чтобы сохранять выдержку и заставить его обнаружить себя.

Марк уставился в темноту за окном, и на отражении его лица на оконном стекле запечатлелось то же затравленное выражение, которое отличало Джеймса на протяжении двух предыдущих дней. Кем бы ни был этот человек, он побывал в Особняке в их отсутствие, он знает, как выглядит Нэнси, и, вероятно, сейчас наблюдает за ними.

— Возможно, как раз вы сами, Джеймс, и есть тот дар Божий, о котором говорите, — пробормотал Марк. — По крайней мере вы не станете отрицать того, что ваша реакция на сына также абсолютно предсказуема.

— Что вы имеете в виду?

— В любой ситуации вы стараетесь возложить вину на Лео.

Глава 19

У Прю также было затравленное выражение лица, когда, услышав стук, она открыла дверь. Правда, перед тем как пойти открывать, она выглянула в щелку между шторами и увидела, как на подъездной дорожке поблескивает чей-то серый автомобиль, и сразу сделала вывод, что за ней приехали из полиции. Она бы, конечно, затаилась, сделав вид, что ее нет дома, но с улицы до нее донесся голос:

— Выходите, миссис Уэлдон. Нам известно, что вы дома.

Прю не стала снимать дверную цепочку, приоткрыла дверь всего лишь на пару дюймов и в образовавшуюся щель смогла разглядеть две темные фигуры.

— Кто вы такие? Чего вам надо? — испуганно спросила она.

— Джеймс Локайер-Фокс и Марк Анкертон, — сообщил ей Марк, просунув в щель носок ботинка. — Включите свет на веранде, и вы нас сразу узнаете.

Прю нажала кнопку выключателя и, как только убедилась в том, что перед ней действительно те, чьи имена были названы, сразу почувствовала себя намного увереннее.

— Если вы пришли вручить судебное предписание, то я его не приму. Я вообще от вас ничего не приму.

Марк возмущенно фыркнул.

— Примете, и еще как примете! Вам придется принять правду! А теперь впустите нас, пожалуйста, в дом. Мы хотим побеседовать с вами.

— Не впущу! — решительно заявила Прю, приставив плечо к двери и пытаясь закрыть ее.

— Я не уберу ногу, пока вы не согласитесь, миссис Уэлдон. Где ваш муж? Все пойдет гораздо быстрее, если мы сможем и с ним поговорить. — Он повысил голос: — Мистер Уэлдон! Подойдите, пожалуйста, к двери! Джеймс Локайер-Фокс хотел бы с вами побеседовать!

— Его здесь нет, — прошипела Прю, надавив всей тяжестью своего массивного тела на не слишком толстую кожу туфли Марка. — Я одна, и вы пугаете беззащитную женщину. Как вам не стыдно! Даю вам последний шанс убрать ногу, и если вы этого не сделаете, я захлопну дверь, и вам будет очень больно.

На мгновение она ослабила давление и внимательно проследила за тем, как нога исчезает с порога.

— А теперь убирайтесь! — крикнула она, закрывая замок. — Если вы немедленно не уйдете, я вызову полицию.

— Превосходная идея! — послышался из-за двери голос Марка. — Мы и сами ее вызовем, если вы откажетесь разговаривать с нами. И как, по вашему мнению, к подобной перспективе отнесется ваш муженек? Он был очень расстроен, когда я беседовал с ним сегодня. Насколько я мог понять, ему ничего не было известно о ваших звонках… А узнав о них, он просто не мог опомниться.

Прю всю трясло от страха и напряжения.

— Полиция будет на моей стороне, — выдохнула она, пытаясь совладать с собой. — Вы не имеете никакого права подобным образом терроризировать ни в чем не повинных людей.

— Какая жалость, что вы не вспомнили об этом, когда начинали свою кампанию против полковника. Или, может быть, вы полагали, что закон для вас сделает исключение? А скажите-ка мне, с такой же силой вы жаждали бы мести, если бы Алиса не избегала вас? Не в таком ли ее поведении кроется причина вашего негодования? Как же вам хотелось похвастаться тем, что вы завели себе подругу в Особняке… А Алиса с самого начала дала вам понять, что не потерпит вашей злобной болтовни. — Он хихикнул. — Ах нет, я ставлю телегу впереди лошади. Вы ведь просто жить не можете без своих сплетен… Вы всегда такой были… Жива Алиса или нет, со временем вы все равно стали бы атаковать Локайер-Фоксов звонками… Хотя бы для того, чтобы отомстить за ее пренебрежение…

Он замолчал, услышав вопль потрясенной Прю, за которым последовал звон дверной цепочки.

— Боюсь, у нее от ваших слов начался сердечный приступ, — сказал Джеймс, открывая дверь изнутри. — Взгляните на эту дуру! Она сейчас кресло сломает.

Марк сделал шаг внутрь дома и внимательно взглянул на Прю, которая всей своей немалой тяжестью опустилась в хрупкое плетеное кресло и судорожно ловила ртом воздух.

— Что вы сделали? — Он захлопнул дверь каблуком и протянул портфель Джеймсу.

— Просто коснулся ее плеча. Никогда не видел, чтобы кто-то так высоко подпрыгивал.

Марк наклонился и взял Прю за локоть.

— Ну-ну, миссис Уэлдон, — проговорил он, приподнимая ее и обнимая за талию. — Давайте найдем что-нибудь попрочнее. Где у вас тут гостиная?

— Похоже, здесь, — сказал Джеймс, входя в комнату слева. — Уложите ее на диван, а я поищу бренди.

— Наверное, вода подойдет больше. — Марк положил Прю на мягкое сиденье, а Джеймс вернулся на кухню в поисках стакана. — Вам не следовало оставлять заднюю дверь в дом незапертой, — произнес он без всякого сочувствия, стараясь скрыть облегчение от того, что она понемногу приходит в себя. — В здешних местах открытая дверь рассматривается как прямое приглашение войти.

Прю попыталась что-то ответить, но во рту у нее пересохло, и она так ничего и не смогла выговорить. Вместо этого она попробовала ударить его. «Ух ты, дамочка вовсе не собирается умирать», — подумал Марк, отшатываясь.

— Силу вы можете применять только в разумных пределах, миссис Уэлдон. Вы и так, наверное, сломали мне ступню своим чертовским весом. И если причините какие-то другие увечья, я, само собой, подам на вас в суд.

Прю бросила на него исполненный злобы взгляд, затем приняла из рук Джеймса бокал с водой и с жадностью осушила его.

— Дик будет возмущен, — заявила она, как только снова смогла говорить. — Он… он…

— И что он сделает?

— Подаст в суд на вас!

— Вы уверены? — отозвался Марк. — Давайте выясним. У него есть мобильник? Нам можно ему позвонить?

— Я вам не скажу.

— В телефонной книге можно найти номер его сына, — заметил Джеймс, опускаясь в кресло. — Кажется, его зовут Джек. Насколько я помню, вторая часть их семейного бизнеса базируется в Комптон-Ньютоне, там же располагается и дом Джека. Он наверняка знает номер мобильного телефона Дика.

Прю схватила телефонный аппарат, стоявший рядом с диваном, и прижала его к себе.

— Отсюда я не позволю вам звонить!

— Ну что ж… Придется звонить за свой счет, — ответил Марк, вынимая из кармана мобильный и набирая номер справочной. — Да, пожалуйста. Комптон-Ньютон… Фамилия Уэлдон… Первый инициал Д. Спасибо…

Закончив разговор со справочной, Марк набрал номер телефона Джека.

Прю бросилась к нему, пытаясь вырвать телефон. Марк, улыбнувшись, ловко сумел увернуться.

— Да… Алло. Говорит миссис Уэлдон? Извините… Белинда. Все понятно… Значит, миссис Уэлдон — это ваша свекровь… — он многозначительно посмотрел на Прю, — и вы не хотите, чтобы вас с ней путали. О нет, что вы, мне подобное просто не пришло бы в голову! Меня зовут Марк Анкертон. Я адвокат и представляю интересы полковника Локайер-Фокса. Мне необходимо срочно связаться с вашем свекром. Вы, случайно, не знаете, где он в данный момент находится, или, возможно, вам известен номер его мобильного? — Марк увидел, как на лице Прю отобразилось искреннее изумление. — Ах, значит, он у вас. Великолепно. Мне можно с ним побеседовать? Да, скажите ему, что я хотел бы поговорить с ним по вопросу, который мы обсуждали сегодня утром. Мы с полковником сейчас у него дома… Пришли переговорить с миссис Уэлдон… Но она уверяет нас, что ее супруг подаст на нас в суд, если мы немедленно не уйдем. Мне бы хотелось получить подтверждение ее слов, так как от этого будет зависеть наше решение вызывать или не вызывать полицию.

Марк постукивал носком ботинка по ковру, ожидая, пока к телефону подойдет Дик. Когда секунды две спустя в трубке загремел голос Дика, он отнес трубку подальше от уха. Затем Марк сделал одну или две попытки прервать гневную тираду, по сумел вставить слово, только когда Дик выпустил весь накопившийся пар.

— Спасибо, мистер Уэлдон. Мне кажется, суть ваших слов я уловил правильно… Нет, мне бы хотелось, чтобы вы лично сказали это своей супруге. Я могу прямо сейчас передать ей трубку. А, хорошо… До свидания. — Он коснулся кнопки отключения и положил телефон в карман. — Боже, Боже мой! Судя по всему, вы ухитрились всех довести до крайности, миссис Уэлдон. Боюсь, поддержки у вас никакой.

— Не ваше дело!

— Насколько мне известно, супруг миссис Бартлетт возмущен в не меньшей степени… Ни тот ни другой не имели ни малейшего представления, что замышляла ваша злобная парочка. Если бы им было хоть что-то известно, они, по их словам, сумели бы вам помешать.

Прю промолчала.

— Джеймс догадывался обо всем, поэтому до сих пор и не предпринимал никаких действий… Ему не хотелось ставить в неловкое положение Дика и Джулиана. Он надеялся, что, если он не будет реагировать на ваши звонки, вы потеряете интерес к преступным забавам, либо ваши мужья начнут задаваться вопросами относительно странного поведения своих жен. Однако дело зашло слишком далеко. Угрозы, которые звучат в звонках мистеру Локайер-Фоксу, сделались слишком опасными, чтобы их можно было игнорировать и дальше.

— Я никогда ему ничем не угрожала — возразила Прю. — Я вообще ничего не говорила. Вам стоит побеседовать с Элеонорой. Это она все затеяла.

— Значит, идея принадлежала миссис Бартлетт?

Прю опустила глаза. В конце концов, чем она обязана своей подруге? За последний час она дважды звонила в Шенстед-Хаус, и каждый раз Джулиан говорил ей, что Элли «к телефону подойти не может». Прю поняла, что Элеонора дома, но не желает с ней разговаривать. А издевательский тон Джулиана еще более укрепил Прю в уверенности, что Элли в трудную минуту бросила ее. Правда, Прю все-таки попыталась оправдать подругу, предположив, что та не хочет беседовать с ней в присутствии Джулиана, но теперь она почти убедила себя в том, что Элли пытается свалить всю вину на нее, чтобы остаться чистенькой в глазах муженька.

В Прю закипала злоба. Она ведь меньше всех виновата, но больше всех страдает.

— Конечно, это была не моя идея, — пробормотала она. — Я ведь не из тех, кто звонит людям и осыпает их оскорблениями… Поэтому я никогда ничего и не говорила.

— Но зачем вообще надо было звонить?

— Элеонора называла наши звонки естественной справедливостью, — ответила она, еще ниже опуская голову. — Кроме нас, никому не было никакого дела до того, как умерла Алиса.

— Понимаю, — саркастически произнес Марк. — Значит, несмотря на проведенное полицией расследование, на наличие заключения патологоанатома и выводы следствия, вы все-таки считали, что никому нет дела. Очень, очень своеобразный вывод, миссис Уэлдон. И каким образом вы к нему пришли?

— Я слышала, как ругались Джеймс с Алисой. Подобное, знаете ли, трудно забыть.

Марк мгновение внимательно всматривался в нее.

— Неужели? — спросил он с наигранным недоверием в голосе. — Вы сами себя назначили и судьей, и присяжным, и исполнителем приговора на основании только одной-единственной ссоры между людьми, которых вы даже толком не видели и не слышали. Ведь других улик не было?

Прю неловко повела плечами. Могла ли она повторить в присутствии Джеймса то, что было известно Элеоноре?

— Я знаю, что я слышала, — сказала она, возвращаясь к тому единственному аргументу, которым на самом деле располагала.

— Весьма в этом сомневаюсь. — Марк положил портфель на колени и достал магнитофон. — Я хотел бы, чтобы вы прослушали эти звонки, миссис Уэлдон. — Он нашел розетку рядом с креслом, в котором сидел Джеймс, и включил магнитофон. — А потом вы скажете мне, что, по вашему мнению, вы услышали.

*
Сами по себе обвинения в изнасиловании ребенка не произвели на Прю особого впечатления — она их прекрасно знала, — но ее потрясло их бесконечное повторение. После прослушивания постоянно повторяемых подробностей сцены изнасилования она почувствовала себя так, словно ее вываляли в грязи и словно она сама принимала какое-то участие во всем этом кошмаре. Она пыталась убедить себя, что звонили не непрерывно, но впечатление, которое звонки производили на нее в подобном сплошном воспроизведении, было устрашающим. Ей несколько раз хотелось крикнуть: «Хватит! Прекратите!» Но Прю знала, какой будет реакция. У Джеймса возможности прекратить не было.

Время от времени пронзительные вопли Элеоноры и монологи Дарта Вейдера прерывались периодами молчания, заполненными звуком вкрадчивого дыхания — ее дыхания. Она слышала и те паузы, когда отворачивалась от трубки, боясь, что Дик проснется, спустится вниз и обнаружит, чем она занимается. Слышала и звук собственного волнения, в котором страх быть обнаруженной соединялся с ощущением собственного могущества. И сочетание обеих эмоций вызывало какое-то особое хрипловатое шипение, которое теперь было отчетливо слышно на пленке.

Прю пыталась убедить себя, что грубые оскорбления Элеоноры — нечто значительно худшее и непристойное, однако понимала, что ошибается. В речи — что бы ни говорилось — по крайней мере есть одно достоинство: она честна. Но тяжелое дыхание — омерзительно-тяжелое дыхание, подлый выбор труса — вызывало ощущение гадливости. Ей следовало бы заговорить. Почему она ни разу ничего не произнесла?

Потому что не верила тому, что рассказывала ей Элеонора…

Прю вспомнила сплетни, которые распространяла Вера Доусон о том, как Алисе пришлось срочно вернуться из Африки, где она находилась в течение двух лет вместе с Джеймсом, когда Элизабет подцепила в школе воспаление гланд. Конечно, все прекрасно понимали, в чем тут дело. Девица была совершенно неуправляемой и частенько сбегала из дому — в особенности по ночам. И причина ее раздувшегося живота ни у кого не вызывала ни малейших сомнений. Ходили слухи, что Джеймс ничего не знал о ребенке до тех пор, пока окончательно не вернулся из Африки. Это случилось через несколько месяцев после удочерения, и возмущению полковника из-за того, что Алиса позволила Элизабет в очередной раз выйти сухой из воды, не было предела.

Элеонора заявила, что его возмущение доказывает только то, что полковник способен на страшные приступы гнева. В ходе заграничных командировок, как и в любой другой работе, бывают отпуска, и стоило Элизабет сказать, что полковник во время зачатия ребенка находился в Англии, как для Элеоноры все стало ясно. Элеонора сообщила Прю, что Элизабет — человек с самой расстроенной психикой из всех, кого она когда-либо встречала, а подобные вещи не происходят просто так. Кто бы ни вынудил бедную девушку пойти на отказ от собственного ребенка, он запустил в ней страшный механизм депрессии, который со временем полностью разрушил ее личность. И если кто-то сомневается в выводах Элеоноры, ему стоит побеседовать с самой Элизабет. Элеонора ведь с ней беседовала, и подолгу.

Жуткая череда записанных на пленку звонков продолжалась. За каждым звонком Прю следовали два звонка Элеоноры и пять Дарта Вейдера. И Прю вдруг поняла, что ею ловко манипулировали. Элеонора убедила ее, что все в округе поступают так же, как они. Все кругом возмущены тем, что преступление Джеймса осталось безнаказанным. «Девушки» звонили по крайней мере один раз вдень, предпочтительно ночью, чтобы разбудить его. Только таким образом можно отомстить за Алису, говорила ей Элеонора.

Джеймс нажал кнопку «Стоп», и в комнате воцарилась тишина. Прю подняла голову. В первый раз за долгое время она взглянула полковнику в глаза, и краска стыда покрыла ее лицо и шею. «Боже мой, как он постарел», — подумала она. Прю помнила его высоким, стройным красивым мужчиной с обветренными щеками и ясным открытым взглядом. Теперь полковник ссутулился, исхудал так, что одежда буквально висела на нем.

— Ну? — спросил Марк.

Прю прикусила губу.

— Здесь только три человека. Элеонора, я и мужчина. А есть какие-нибудь другие записи?

— Да, их несколько, — кивнул Марк, открывая портфель, лежащий на полу, — но на всех них только вы, миссис Бартлетт и наш «друг», который боится пользоваться своим реальным голосом. В последнее время вы утратили стабильность, но первые четыре недели звонили точно, как будильник, каждую ночь. Хотите, чтобы я подтвердил свои слова? Выберите любую пленку, и мы включим ее для вас.

Прю отрицательно покачала головой.

— Кажется, вас не очень интересует содержание звонков, — заметил Марк, выдержав паузу. — Приводимый в них каталог видов насилия над детьми и инцеста вас не очень беспокоит? Я слушал записи в течение нескольких часов и пришел в ужас. Меня ужасает, что муки ребенка можно эксплуатировать столь бессердечным образом. Меня ужасает необходимость выслушивать приводимые здесь подробности. Но может быть, в этом и состояло ваше намерение? В том, чтобы унизить слушателя?

Прю нервно облизала губы.

— Я… э-э… Элеонора хотела, чтобы Джеймс знал, что мы знаем.

— Знаете что? И пожалуйста, не называете полковника Локайер-Фокса по имени, миссис Уэлдон. Если у вас и было когда-либо такое право, вы потеряли его в тот момент, когда в первый раз подняли телефонную трубку с преступной целью.

Лицо Прю пылало от смущения. Слабым взмахом руки она указала на магнитофон.

— Знаем… это. Мы считали, что преступление не должно сойти ему с рук.

— В таком случае почему вы не донесли на него в полицию? В настоящее время в судах рассматриваются случаи изнасилования детей, имевшие место тридцать лет назад и более. Полковнику грозило бы длительное тюремное заключение, в случае если бы ваши обвинения подтвердились. — Марк немного помолчал. — Возможно, я недостаточно умен для понимания подобных вещей, но для меня совершенно непостижима логика, на которой основаны ваши звонки. Вы изо всех сил стремились сохранять их в тайне. Даже ваши мужья ничего о них не знали. Но чего вы добивались? Может, это был шантаж? Вы хотели получить за свое молчание какие-то деньги?

Прю охватила паника.

— Я ни в чем не виновата! — выкрикнула она. — Спрашивайте обо всем у Элеоноры. Я ей говорила, что все это неправда… Но она настаивала на проведении кампании за восстановление справедливости. Она сказала, ему звонят все девушки из гольф-клуба… Я думала, там должны быть десятки звонков… В противном случае я просто не стала бы звонить.

— Но почему только женщины? — спросил Марк. — А мужчины?

— Потому что мужчины были на стороне Дже… полковника. — Прю бросила виноватый взгляд на старика. — Я всегда чувствовала, что здесь что-то не так, — попыталась она оправдаться, — вы ведь слышали, я ни в чем его даже словом не обвинила… — Доводы ее иссякли, и Прю замолчала.

Джеймс поднял на нее глаза.

— В самом начале, до того как я установил автоответчик, были один или два звонка, — сказал он. — Они очень походили на ваши… Тоже долгое молчание в трубку… но мне так и не удалось узнать номера, с которых звонили. Полагаю, это был кто-то из ваших друзей, кто счел, что единственного звонка достаточно для исполнения долга. Вам следовало бы спросить у них. Люди редко поступают так, как их просят, если только подобное поведение не доставляет им удовольствия.

Стыд уступил место чувству унижения. Звонки были такой приятной тайной в небольшой группке, которую ей и Элеоноре удалось сформировать вокруг себя. Кивки и подмигивания… Рассказы о том, как Дик вышел в туалет посреди ночи и чуть было не споткнулся о нее в темноте, когда она сидела у телефона. Какой же дурой она оказалась, послушно, с собачьей покорностью выполняя все требования Элеоноры, в то время как остальные подружки держались в сторонке, не желая запачкаться. Но ведь никто бы никогда и не узнал. Если бы план Элеоноры «выкурить Джеймса» сработал, вся заслуга принадлежала бы им.

В голове Прю молотом стучали воспоминания о том, что ей сказал Джек: «…жуткий позор ваших звонков бедному старику… единственный человек, который верит твоим россказням — эта полная идиотка Бартлетт…»

Неужели ее подруги думали точно так же? Неужели она внушала им такое же отвращение и недоверие, как и собственной семье? Прю прекрасно знала ответ на вопрос, и последние остатки чувства собственного достоинства излились из нее крупными слезами, которые покатились по жирным щекам.

— Для меня в тех звонках не было никакого удовольствия, — выдавила она. — Я просто пересиливала себя… И я всегда очень боялась.

Джеймс поднял руку, словно собираясь отпускать грехи, но Марк опередил его.

— Напротив, вы получали огромное удовольствие от того, чем занимались, — резко и грубо бросил он ей в лицо, — и если бы мне удалось настоять, полковник уже давно привлек бы вас к суду. Вы покрыли позором его доброе имя, опорочили память его жены, нанесли урон его здоровью, содействовали уничтожению его домашних животных и ограблению дома, благодаря вашим действиям жизни полковника и его внучки неоднократно подвергались опасности. — Марк с трудом перевел дыхание. — Итак, кто подтолкнул вас, миссис Уэлдон, к подобным преступным деяниям?

Прю сжалась от ужаса, его слова колоколом, предвещавшим мрачное будущее, гремели у нее в мозгу: «Шантаж… клевета… преступные намерения… убийство… ограбление…»

— Мне ничего не известно об ограблении, — захныкала она.

— Но вы знали об убийстве Генри?

— Не об убийстве, — запротестовала она, — а только о том, что он умер. Мне сказала Элеонора.

— И какой же смертью, по ее словам, он умер?

Прю побледнела от страха.

— Я не помню. Нет… правда… Не помню. Я только знаю, что она была очень рада. Она сказала, что все они отправляются туда, где их давно ждут. — Прю зажала рот руками. — О, это звучит так цинично! Извините! Он действительно был очень добрым псом. Неужели его убили?

— Ему размозжили череп и сломали лапу, а затем бросили на террасу полковника издыхать, и у нас есть основания полагать, что тот же самый человек растерзал лисицу на глазах у Алисы в ночь ее смерти. И нам кажется, вы как раз это и слышали. До вас тогда донесся не звук удара, а совсем другое. В тот момент негодяй разбивал голову лисице. Подобное поведение и заставило Алису бросить ему обвинение в безумии. Именно этому человеку вы и помогали, миссис Уэлдон. Итак, кто он такой?

Глаза Прю расширились от ужаса.

— Я не знаю… — прошептала она, вспомнив пресловутый звук «удара» и с жуткой ясностью представив, как все происходило на самом деле. — О Боже, я была не права. Он сказал «сучка» потом.

Марк с Джеймсом обменялись вопросительными взглядами.

На лице полковника появилась столь редкая в последнее время улыбка.

— Она была в сапогах, — проговорил он. — Думаю, она пнула его. Она не выносила жестокости.

Марк улыбнулся в ответ на слова Джеймса и затем снова перевел взгляд на Прю.

— Мне нужно имя, миссис Уэлдон. Кто научил вас?

— Никто… только Элеонора.

— Ваша подруга все делала по определенному сценарию. Она не могла знать так много подробностей из жизни семьи. От кого она их получила?

Прю прижала руки ко рту в отчаянной попытке отыскать ответы, которые устроили бы всех.

— Элизабет, — простонала она. — Элеонора ездила в Лондон на встречу с ней.

*
Марк свернул налево с подъездной дороги на ферму и повел машину к шоссе Дорчестер — Вархем.

— Куда вы едете? — спросил Джеймс.

— В Бовингтон. Джеймс, вам необходимо сказать Нэнси правду. — Он потер рукой затылок, почувствовав, что утренняя головная боль внезапно вернулась с новой силой. — Согласны?

— Полагаю, вы правы, — вздохнув, ответил полковник, — хотя и думаю, что непосредственная опасность ей не угрожает, Марк. В папке были только адреса ее приемных родителей в Херефорде и штаба полка. Там не было никакого упоминания о Бовингтоне.

— Черт! — выругался Марк, резко нажимая на тормоза, поворачивая руль влево и останавливая машину на заросшей травой обочине. Он вытащил из кармана мобильник и набрал 192. — Смит… первый инициал — Д… Лоуэр-Крофт, ферма Кумб, Херефорд. — Он включил верхний свет. — Нам остается только молить Бога, чтобы их целый день не было дома, — сказал он, набирая номер. — Миссис Смит? Здравствуйте, с вами говорит Марк Анкертон. Помните меня? Адвокат полковника Локайер-Фокса… Да, конечно… Я тоже ее видел… Я провожу с ним Рождество. Просто великолепно. Самый лучший подарок ему из всех возможных… Нет-нет, у меня есть номер ее мобильного… Я просто звоню от ее имени по одному вопросу… Тут есть один мужчина, который донимает ее своими насмешками… Да, один из сержантов… Ну, в общем, если он позвонит, не говорите ему, что она в Бовингтоне… Ах, понимаю… Женщина… Нет, все в порядке… Вам того же, миссис Смит.

Глава 20

Белла задумалась: сколько же времени просидел рядом с ней этот ребенок? Был жуткий холод, она скорчилась на складном стуле, закутавшись в куртку и шарф, и слушала «Мадам Баттерфляй» Пуччини на плейере. Сэйди увела собак в свой фургон кормить, и через ограждение мог перейти любой, а Белла ничего не заметила бы. В голове у нее звучало пение мадам Баттерфляй «Un bel di vedremo». Героиня оперы пела о корабле Пинкертона, появившемся на горизонте, и о своем любимом муже, поднимающемся на холм к их дому, чтобы забрать ее и увезти с собой. Всего лишь мечта… Безнадежное пустое заблуждение… Истина, как очень скоро узнает Баттерфляй, заключается в том, что он ее бросил. Истина для женщин всегда в том и состоит, что их бросают, мрачно подумала Белла.

Она со вздохом подняла глаза и увидела рядом дрожащего Вулфи в тонком джемпере и джинсах.

— О, дьявол тебя подери! — воскликнула она, стаскивая наушники. — Ты до смерти замерзнешь, глупый мальчишка. Иди сюда, забирайся ко мне под куртку. Странный ты все-таки парень, Вулфи. Всегда так незаметно подкрадываешься. Как тебе удается не привлекать к себе внимания?

Вулфи позволил закутать себя в армейскую куртку, уютно прижавшись к большому мягкому телу Нэнси. Он редко чувствовал себя так хорошо. В тепле… В безопасности… Рядом с теплым, почти материнским телом. С матерью он никогда не ощущал себя в такой безопасности, как с Беллой. Он поцеловал ее в шею и в щеку и положил руки ей на грудь.

Белла приподняла его голову, и лицо мальчика осветилось лунным светом.

— Ты уверен, что тебе только десять лет? — с иронией спросила она.

— Наверное, десять, — ответил он сонно.

— А почему ты не в постели?

— Не смог зайти в автобус. Лис его запер.

— О Господи! — злобно прорычала она. — И куда он отправился?

— Не знаю. — Вулфи указал в направлении фермы «Шенстед». — В ту сторону через лес. Наверное, хочет куда-то поехать.

— С кем это?

— Не знаю. Он звонит по телефону, и за ним всегда приезжает машина. Я часто пытался следить за ним, когда еще была мама. А теперь мне не интересно.

Белла посадила мальчика к себе на колени под толстой курткой и уперлась подбородком ему в голову.

— Знаешь, дорогуша, мне совсем не нравится то, что здесь происходит. Завтра я бы со своими девчонками уехала… Вот только за тебя беспокоюсь. Если бы я знала, что замышляет твой отец… — Она ненадолго замолчала, задумавшись. — А что, если завтра я отвезу тебя к полицейским и ты расскажешь им о своей маме? Ну конечно, на какое-то время они отдадут тебя в какую-нибудь опекунскую семью — но ведь по крайней мере это лучше, чем жить с Лисом, — и в конце концов они обязательно найдут твою маму и Каба. Как насчет моего предложения?

Вулфи решительно замотал головой:

— Не-а. Я боюсь полицейских.

— Но почему?

— Они ищут синяки, и если находят, то забирают.

— И что, они найдут синяки на тебе? — спросила Белла.

— Наверняка. И тогда они пошлют меня в ад.

Тощее тельце содрогнулось от ужаса, и Белла с возмущением покачала головой. Кто забил мальчишке голову подобной ерундой?

— С какой это стати, дорогуша, за синяки надо отправляться в ад? — спросила она. — Они ведь появились не по твоей вине. А по вине Лиса!

— Потому что они против правил, — объяснил ей Вулфи. — Врачи страшно злятся, когда находят синяки на детях. Не дай Бог, чтобы такое случилось.

Боже всемогущий! Какой нужно обладать извращенной психикой, чтобы сформировать у ребенка подобную логику?!

— Поверь мне, дорогуша, тебе нечего бояться. Чтобы рассердить врачей и полицейских, ты должен сделать что-то по-настоящему дурное. А ты ничего плохого не сделал.

— Зато ты сделала, — ответил Вулфи, видевший из своего укрытия, как Белла звонила по телефону. — Тебе не надо было говорить Лису, где находится Нэнси. Она ведь всего лишь развязала канат, и вы могли бы с ней подружиться. — Он взглянул в круглое лицо Беллы. — Как ты думаешь, он перережет ей глотку бритвой? — спросил мальчик мрачно.

— Да что ты, миленький! — уверенно произнесла она. — Я сказала ему, что она участвует в ночных учениях в долине Солсбери. А три дня назад она вся кишела солдатами — думаю, там готовят войска для отсылки в Афганистан, — так что это все равно что искать иголку в стоге сена… конечно, если иголка там вообще есть.

Сообщение от Марка
Чрезвычайная ситуация. Позвоните как можно скорее.

Марк сделал еще одну последнюю попытку пробиться, затем сунул мобильник в руку Джеймсу, резко повернул руль и вывел «лексус» обратно на дорогу.

— Вы знаете, как с ним обращаться?

Джеймс взглянул на крошечное устройство у себя на ладони. Секунду или две кнопки светились в темноте, потом погасли.

— Боюсь, что нет, — признался он. — Единственный мобильный телефон, которым я когда-либо пользовался, был размером с обувную коробку.

— Ладно. Передадите его мне, когда он зазвонит.

Марк нажал на акселератор и на предельной скорости понесся по узкой дороге.

Джеймс уперся в бордачок.

— Вы не возражаете, если я объясню вам кое-что из правил военного быта? — спросил он.

— Давайте.

— Кроме проблемы ирландского терроризма, явления достаточно давнего, теперь появилась еще и террористическая угроза со стороны «Аль-Каиды». Благодаря обоим упомянутым факторам в военные лагеря пройти без соответствующих документов невозможно… В общем, пройти внутрь могут только военные, да и то не все.

Марк резко повернул руль, заметив, что зеленая изгородь оказалась слишком близко к фарам.

— Самое большее, чего мы с вами, как гражданские лица, сможем добиться — это уговорить сержанта охраны дозвониться до Нэнси и попросить ее выйти к воротам. Он почти наверняка нам откажет и предложит, чтобы завтра мы действовали через официальные каналы. Ни при каких обстоятельствах никто не позволит нам разгуливать по лагерю в поисках девушки. Как не позволят и нашему телефонному «другу».

С визгом машина обогнула какое-то препятствие.

— Значит, вы хотите сказать, ехать туда нет никакого смысла?

— Я, конечно же, очень сомневаюсь в необходимости расплачиваться нашими жизнями за попытку проникнуть на территорию лагеря, — сухо ответил старик. — Но даже если мы решим продолжать попытки, лишние пятнадцать минут ничего не изменят с точки зрения безопасности Нэнси.

— Извините. — Марк уменьшил скорость до вполне допустимой. — Мне просто казалось, что она должна как можно скорее узнать, что происходит.

— Мы сами этого не знаем.

— Ну, хотя бы предупредить ее.

— Вы уже предупредили ее, отослав сообщение. — Тон полковника был извиняющимся. — Мы вряд ли что-то узнаем, спасаясь бегством, Марк. Тут попахивает паникой на поле боя. Если же мы примем бой, то по крайней мере поймем, с кем и с чем имеем дело.

— Вы занимались чем-то подобным в течение нескольких недель, — раздраженно заметил Марк, — и такая тактика вас никуда не привела. Кроме того, не понимаю, почему вы вдруг так легко стали воспринимать тот факт, что ему известно ее имя и адрес? Ведь вы сами какое-то время назад описывали его как опасного маньяка.

— Именно потому и хочу держать его в поле зрения, — спокойно ответил Джеймс. — В сложившейся ситуации нам известно только, что он где-то рядом. Почти наверняка один из бродяг. Он явно следил за нами… Вполне возможно, даже следовал за нами до дома миссис Уэлдон… А если так, то скорее всего видел, в какую сторону мы свернули с подъездной дорожки к ферме. В данный момент Особняк совершенно беззащитен, и, возможно, именно этого он и добивался последним звонком.

Фары автомобиля Марка высветили впереди проход в зеленой изгороди. Там ворота вели в поле. Марк въехал в них и приготовился развернуть машину, когда Джеймс остановил его, осторожно взяв за руку.

— Из вас никогда не получится настоящий солдат, мой мальчик, — сказал он, и по голосу полковника чувствовалось, что он улыбается. — По крайней мере до тех пор, пока вы не научитесь думать перед тем, как совершать что-то важное. Необходимо выбрать определенную тактику, прежде чем начать по-настоящему действовать. Я не меньше того мальчишки, которого мы встретили сегодня днем, боюсь оказаться в ловушке.

Марк устало заглушил мотор и выключил фары.

— Полагаю, самым правильным выбором с нашей стороны было бы просто обратиться в полицию. Вы ведете себя так, словно участвуете в какой-то маленькой личной войне, которая ни к кому, кроме вас, не имеет никакого отношения. Но в нее втягивается все больше и больше ни в чем не повинных людей. Та женщина, Белла, кажется… маленький мальчик. Вы ведь сами сказали, что их, вероятно, используют. Почему вы думаете, что им угрожает меньшая опасность?

— Лео они не интересуют, — ответил Джеймс. — Они просто предлог для оправдания его присутствия здесь.

— Значит, Лео и есть этот самый Лис?

— Не думаю, если только, конечно, у него нет ребенка, о котором он мне никогда не говорил… А может быть, ребенок и не его. — Он протянул Марку мобильник. — Полицию наше дело заинтересует, только если с кем-то действительно реально что-то случится, — заметил он не без цинизма. — В наше время, чтобы добиться хоть какого-то внимания, необходимо умереть или по крайней мере умирать, да и то от вас постараются отделаться с помощью чистейших формальностей… Попробуйте позвонить Элизабет. Она не поднимет трубку — звонки поступают к ней на автоответчик, — но я абсолютно уверен, что она все слушает. Мне бесполезно ей звонить… Она не отвечает на мои звонки с тех самых пор, как умерла Алиса… Но возможно, вам она ответит.

— И что я ей скажу?

— Все, что угодно, что дало бы нам хоть какую-то информацию, — резко ответил Джеймс. — О том, к примеру, где находится Лео. Ведь слова — ваша профессия. Придумайте что-нибудь. Должно ведь быть что-то, что заставило бы мою единственную дочь хоть раз в жизни поступить достойно. Задайте Элизабет вопрос о ее встрече с миссис Бартлетт. Спросите, почему она постоянно лжет?

Марк снова включил передний свет и потянулся за портфелем.

— Вы таким же тоном разговариваете с Элизабет? — спросил он без особого напора, откинув сиденье и открыв портфель на коленях. Затем извлек оттуда ноутбук и расположил поверх портфеля.

— Я ей никогда не звоню. Она не поднимает трубку.

— Но вы оставляете сообщения?

Джеймс недовольно кивнул.

— М-м-м… — Марк ждал, пока компьютер загрузится, затем вызвал файл Элизабет. — Ну вот, — произнес он, просматривая подробности, большая часть которых относилась к ее месячному содержанию. — Я предлагаю купить ее дополнительными пятью сотнями в месяц, добавив, что это ей рождественский подарок от вас.

Старик был взбешен.

— Ни при каких обстоятельствах! — выкрикнул он. — Мне вообще не следовало давать ей ни гроша. И никогда ни на пенни я не увеличу ее содержание. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она получила пятьдесят тысяч по завещанию матери.

Марк едва заметно улыбнулся:

— Но то был не ваш подарок, а Алисы.

— Ну и что?

— Сейчас услуга нужна вам, а не Элизабет. Послушайте, я знаю, что тема денег, выплачиваемых Элизабет, выводит вас из себя, мы ее уже бесчисленное количество раз обсуждали. Но факт остается фактом: после развода Элизабет вы сами установили ей ежемесячное содержание.

— Мы полагали, что с ней дурно обращались. Мы бы, естественно, не стали ей ничего выплачивать, если бы знали подробности развода. Она вела себя, как самая дешевая проститутка, разгуливала по ночным клубам и продавала себя первому встречному за выпивку.

— Да, к сожалению, результат был аналогичный. — Марк поднял руку, словно призывая Джеймса успокоиться. — Я знаю… знаю… Но если вы хотите получить информацию, то должны мне помочь… и, откровенно говоря, если будете и дальше продолжать молотить ее по голове своими нотациями, никакого положительного результата это не даст. Вы ведь и раньше пробовали подобные методы воспитания. Обещание дополнительных пяти сотен сделает ее более сговорчивой.

— А если нет?

— Сделает, — уверенно ответил Марк. — Как бы то ни было, если, как вы сами понимаете, я должен быть с ней вежлив и ласков, то вы либо выйдете из машины, либо поклянетесь, что будете держать язык за зубами.

Джеймс опустил стекло и сразу ощутил пощипывание крепкого морозца.

— Я буду держать язык за зубами.

На звонок никто не ответил. Как и предсказывал Джеймс, он сразу поступил на автоответчик. Марк говорил, пока не закончилось время, упомянув о надбавке в содержании и о своем сожалении по поводу того, что так как он не смог побеседовать с Элизабет лично, то задержка с выплатами неизбежна. Он еще дважды набирал номер, подчеркивая важность и неотложность дела, и просил Элизабет поднять трубку, если она его слышит. Однако если она в тот момент и была дома, то на его удочку не клюнула. Марк оставил номер своего мобильного и попросил Элизабет перезвонить в тот же вечер, если ее заинтересовало его предложение.

— Когда вы в последний раз с ней разговаривали? — спросил он.

— Не припомню. Видел я ее в последний раз на похоронах, но она пришла и ушла, не сказав ни единого слова.

— Помню, — заметил Марк. Он прокрутил документ дальше. — Ее банк подтверждает получение чеков. Полагаю, они сообщили бы нам, если бы деньги перестали снимать со счета.

— И какова ваша версия?

Молодой человек пожал плечами:

— А какая у меня, собственно, может быть версия? Я просто удивляюсь столь длительному молчанию. — Он указал на документ, датированный концом ноября. — Данный документ свидетельствует, что месяц назад я отослал Элизабет ежегодное уведомление о необходимости оценки имущества для продления страховки. Она не ответила.

— А раньше отвечала?

Марк кивнул:

— Да, в особенности когда вы соглашались взять на себя какие-то расходы. Речь шла о страховой премии. Элизабет должна была бы уже ответить. Я всегда угрожал ей личным визитом в том случае, если она вовремя не снабдит меня необходимыми данными по оценке имущества. Дом и его содержимое номинально до сих пор считаются вашей собственностью, поэтому подобные отчеты — один из способов помешать ей его проматывать. — Он вызвал дневник. — Оставлю напоминание зайти к ней в конце следующей недели.

Джеймс на мгновение задумался.

— Кажется, миссис Уэлдон говорила, что ее видела миссис Бартлетт?

— Верно… И меня удивляет, каким образом ей удалось до нее добраться. Не могу себе представить, чтобы Элизабет ответила на звонок старой чертовой колючки. — Марк с головой ушел в просмотр адресной книги электронной почты.

— В таком случае, возможно, нам стоит поговорить с миссис Бартлетт.

Марк взглянул на контактные номера Бекки на экране и подумал: а что заставило его сохранить их в памяти компьютера? Он уничтожил все остальное, что было связано с ней — выкинул из памяти номер мобильного, который раньше помнил так же хорошо, как свой собственный, — но, наверное, какая-то часть его «я» тем не менее не могла полностью отказаться от нее.

— Позвольте мне вначале попытаться обсудить наш вопрос с другой дамой, — сказал он, извлекая из кармана мобильник. — Вероятность успеха весьма сомнительна. Она скорее всего тоже не ответит. Но попытаться стоит.

— О ком вы говорите?

— Об одной бывшей подружке Лео, — ответил он. — Думаю, мне она все-таки кое-что расскажет. Когда-то мы были очень близки.

— Откуда вы ее знаете?

Марк набрал номер Бекки.

— В июне мы должны были пожениться, — ответил он голосом, лишенным всяких эмоций. — А седьмого марта она предоставила Лео алиби на ночь смерти Алисы, и к тому моменту, когда я приехал домой с работы, ее уже не было. Их связь длилась три месяца. — Он с извиняющейся улыбкой посмотрел на Джеймса и поднес телефон к уху. — Вот почему я всегда считал, что Лео не было в Шенстеде той ночью. Мне следовало бы, конечно, вам все рассказать… Извините, с моей стороны это была непростительная оплошность. Гордость — жуткая вещь. Если бы время можно было повернуть вспять, я, конечно, поступил бы иначе.

Старик тяжело вздохнул.

— Мы бы все поступили иначе, мой мальчик.

*
Бекки не могла остановиться. Каждое предложение заканчивалось словом «милый». «Неужели это ты? Как у тебя дела? Часто ли вспоминаешь обо мне? Я была уверена, что когда-нибудь ты все-таки позвонишь. Где ты? Может быть, придешь? Я тебя так безумно люблю. Я совершила чудовищную ошибку. Милый… Милый… Милый…»

«Очень многие люди произносят слово «милый» не искренне. Оно не более чем словесный ярлычок, который почти ничего не значит… Если бы кто-то стал говорить мне нечто подобное, меня бы стошнило…»

Марк обратил внимание на мрачное отражение своего лица в лобовом стекле и сразу выключил верхний свет. Теперь он задавался вопросом: как могло так случиться, что уход Бекки первоначально до такой степени расстроил его? Сейчас казалось, что с ним разговаривает совершенно чужой и неприятный ему человек.

В конце концов Марку удалось прорваться в поток ее речи благодаря небольшой паузе, возникшей после вопроса о том, где он находится.

— Я сижу в своей машине посередине Дорсетской пустоши вместе с полковником Локайер-Фоксом и звоню по мобильному, аккумулятор может в любой момент разрядиться. Нам необходимо срочно найти Элизабет, но ее телефон не отвечает. Я подумал, что, возможно, ты знаешь, где она.

Наступила короткая пауза.

— Полковник слушает?

— Да.

— Он знает о?..

— Я только что ему рассказал.

— О Боже, мне очень жаль, милый. Я так тебя подставила. Поверь мне, если бы я могла…

Марк снова прервал ее:

— Я звоню по поводу Элизабет, Ребекка. Ты видела ее в последнее время?

Он никогда раньше не называл ее Ребеккой, поэтому после его слов возникла очередная пауза.

— Ты сердишься.

Если бы Джеймс слушал, он сказал бы, что этот разговор его утомил.

— Мы побеседуем, когда я заеду к тебе. — Марк решил пойти на некоторые уступки. — А пока расскажи мне о Элизабет. Когда ты в последний раз ее видела?

Голос Бекки снова потеплел:

— В июле. Она заезжала на квартиру к Лео за неделю до того, как мы с ним расстались. Они вдвоем куда-то отправились… И с тех пор я ее больше не видела.

— И что ей было надо?

— Не знаю. Она постоянно повторяла, что должна поговорить с Лео наедине. Она была мертвецки пьяна, поэтому я не стала ничего расспрашивать. Ты же знаешь, какая она.

— А потом Лео говорил что-нибудь об этой встрече?

— Нет. Он просто сказал, что у нее совсем плохо с головой и что он отвез ее домой. — Бекки помолчала. — Что-то подобное случилось один раз и до того. Позвонили из полиции и сказали, что у них в приемной женщина… Было немного жутковато… Они сказали, что она не может вспомнить, где живет, но смогла дать им номер телефона Лео. — Следующая пауза. — Наверное, в июле случилось нечто подобное. Она не раз заходила к нему.

Бекки слишком часто запиналась, и у Марка возникли подозрения, что она говорит не всю правду.

— Но что с ней было не в порядке?

Интонация Бекки сделалась язвительной:

— Алкоголь. Боюсь, у нее в мозгу вообще не осталось здоровых клеток. Я говорила Лео, что ей надо лечиться, но он ничего не собирался предпринимать. То, что рядом с ним его игрушка, тешило мелкое самолюбие этого эгоистичного субъекта.

— Что ты имеешь в виду?

— А как ты думаешь? У них были совсем другие отношения, нежели у тебя с твоими сестрами, знаешь ли. Ты когда-нибудь задавался вопросом, почему Элизабет свихнулась, а Лео так никогда и не женился?

Теперь Марк впал в тягостное молчание.

— Ты меня слышишь?

— Да.

— Только, ради Бога, будь осторожен в присутствии полковника. Послушай, забудь о том, что я тебе сказала. Я очень боюсь Лео. Он ведь и в самом деле ненормальный, Марк. У него пунктик по поводу отца… по поводу того, что полковника пытали во время войны. Только не спрашивай меня, в чем дело, потому что я все равно ничего не понимаю… Но Лео почему-то его за это ненавидит. Я знаю, мои слова прозвучат бредом — и он, наверное, действительно бредит, — но он только о том и думает, чтобы сломить старика. Ведет против него настоящий крестовый поход.

Марк попытался припомнить свой весьма ограниченный психологический лексикон, накопленный во время анализа данных психиатрических экспертиз обвиняемых. «Перенос»… «Компенсация»… «Замещение»… «Деперсонализация»… Он пытался каждый из припоминаемых терминов наложить на Лео.

— Ну хорошо, давай начнем с тех отношений, о которых ты упомянула. Мы говорим о реальном факте или только о твоем предположении?

— О, ради Бога! — злобно воскликнула Бекки. — Я ведь просила тебя быть поосторожнее со словами! Ты такой безмозглый, Марк! Пока тебе самому хорошо, тебя совершенно не заботит, как обстоят дела у других.

Теперь она была больше похожа на знакомую ему Бекки.

— Но ведь говоришь только ты… милая, — холодно проговорил он. — Мне лишь изредка удается вставить слово. Итак, факт или предположение?

— Предположение, — признала Бекки. — Она постоянно сидела у него на коленях. Собственными глазами я, конечно, ничего такого не видела, но уверена, что между ними что-то было. Я целыми днями работала, не забывай, зарабатывала чертовы день… — Она снова запнулась. — Они могли заниматься чем угодно. Элизабет совершенно определенно хотела этого. Она буквально тащилась от Лео, боготворила его.

Марк бросил взгляд на Джеймса и обнаружил, что глаза старика закрыты. Но он прекрасно понимал, что полковник слушает.

— Лео — привлекательный мужчина, — пробормотал Марк. — Он притягивает очень многих людей. Ты и сама какое-то время боготворила его или ты уже успела забыть?

— О, прошу тебя, не надо! — взмолилась Бекки. — Что подум