КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 404883 томов
Объем библиотеки - 534 Гб.
Всего авторов - 172234
Пользователей - 91986
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Читал давно, в электронке, когда в бумаге еще не было. На тот момент эта серия была, кажется, трилогией. АИ не относится к моим любимым жанрам в фантастике - люблю твердую НФ, КФ и палеонтологическую фантастику (которую в связи с отсутствием такого жанра в стандарте запихивают в исторические приключения), но то как и что писал Конторович лично мне понравилось.
А насчет Звягинцева, то дальше первой книги Одиссея читать все менее и менее интересно. Хотя Звягинцев и родоначальник российской АИ.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Конторович: Чёрные бушлаты. Диверсант из будущего (О войне)

Давным давно хотел прочесть данную СИ «от корки до корки» в ее «бумажном варианте... Долго собирал «всю линейку», и собрав «ее большую часть» (за неимением одной) «плюнул» (на ее отсутсвие) и стал вычитывать «шо есть»)

Данная СИ (кто бы что не говорил) является «классикой жанра» и визитной карточкой автора. В ней помимо «мордобития, стрельбы и погонь», прорисована жизнь ГГ, который раз от раза выходит победителем не сколько в силу своей «суперкрутости или всезнайства» (хотя и это отчасти имеет место быть) — а в силу обдуманности (и мотивировки) тех или иных действий... Практически всегда «мы видим» лишь результат (глазами автора), по типу : «...и вот я прицелился, бах! И мессер горит...». Этот «результат» как правило наигран и просто смешон (в глазах мало-мальски разбирающихся «в вопросе»). Здесь же ГГ (словами автора) в первую очередь учит думать... и дает те или иные «варианты поведения» несвойственные другим «героическим персонажам» (собратьев по перу).

Еще один «плюс в копилку автора» — это тщательная прорисовка главных (и со)персонажей... Основными героями «первой трилогии» (что бы не говорили) будут являться (разумеется) «Дядя Саша» и «КотеНак»)) Остальные герои и «лица» дополняют «нарисованный мир» автора.

Так же что итересно — каждая книга это немного разный подход в «переброске ГГ» на фронта 2-МВ.

Конкретно в первой части нас ожидает «классическая заброска сознания» (по типу тов.Корчевского — и именно «а хрен его знает почему и как»). ГГ «мирно доживающий дни» на пенсии внезапно «очухивается» в теле зека «времен драматичного 41-го» года...

Далее читателя ждут: инфильтрация ГГ (в условиях неименуемого расстрела и внезапной попытки побега), работа «на самую прогрессивный срой» (на немцев «проще сказать), акты по вредительству «и подлянам в адрес 3-го рейха» и... игра спецслужб, всяческих «мероприятий (от противоборствующих сторон) и «бег на рывок» и «массовое истребление представителей арийской нации».

Конечно, кому-то и это все может показаться «довольно скучным и стандартным».. но на мой субъективный взгляд некотороые «принципиальные отличия» выделяют конкретно эту СИ от простого рядового боевичка в стиле «всех победЮ». Помимо «одного взгляда» (глазами супергероя) здесь представлена «реакция» служб (обоих сторон + службы «из будуСчего») на похождения главгероя — читать которую весьма интересно, ибо она (реакция) здесь выступает совсем не для «полновесности тома», а в качестве очередного обоснования (ответа или вопроса) очередной загадки данной СИ.

Именно в данной части раскрывается главный соперсонаж данной СИ тов.Марина Барсова (она же «котенок»). В других частях (первой трилогии) она будет появляться эпизодически комментируя то или иное событие (из жизни СИ). И … не знаю как ВАМ, но мне этот персонаж очень «напомнил» Вилору Сокольницкую (персонажа) из СИ Р.Злотникова «Элита элит»...

В общем «не знаю как ВЫ» — а я с удовольствием (наконец) прочел эту часть (на бумаге) примерно за день и... тут же «пошел за второй...»))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
argon про Гавряев: Контра (Научная Фантастика)

тн

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Шляпсен про Ярцев: Хроники Каторги: Цой жив (СИ) (Героическая фантастика)

Согласен с оратором до меня, книга ахуенчик

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
greysed про Шаргородский: Сборник «Видок» [4 книги] (Героическая фантастика)

мне понравилось

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
kiyanyn про Маришин: Звоночек 4 (Альтернативная история)

Единственная здравая идея: что влияние засрапопаданца может резко изменить саму обстановку, так что получает он то же 22 июня, только немцы теперь с куда более крутым оружием...

Впрочем, это, несомненно, компенсируется крутостью ГГ, который разве что Берию в угол не ставит, а Сталина за усы не дергает, так что он сам сможет справиться с немецкой армией врукопашую (с автоматом для такого героя было бы уже как-то неспортивно...)

Словом, если начинается, как чушь, то так же и закончится.

Нет, конечно, бывают и исключения, когда конец гораздо хуже начала...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Маришин: Звоночек 2[СИ, закончено] (Альтернативная история)

мне тоже понравилось. хотя много технических подробностей

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Дама с единорогом (fb2)

- Дама с единорогом 2.16 Мб, 664с. (скачать fb2) - Ольга Романовская

Настройки текста:



Романовская Ольга Дама с единорогом

Глава I

1275–1276 годы.

Приграничные земли Англии и Уэльса.

Женщины постоянно балансировали где-то между сточной канавой и пьедесталом. Пьедестал был скользким, поэтому шансов оказаться в сточной канаве было гораздо больше. Знала это и девочка, скрючившись, сидевшая в тёмной каморке возле караульного помещения, знала и с готовностью могла подтвердить. Вслушиваясь в голоса людей за стеной, она гадала, сумеет ли незаметно проскользнуть в часовню и преклонить колени перед Заступницей человечества.

Даже здесь, посреди сырости, грязи, разбитых черепков, прелых овечьих шкур и зловония выгребной ямы, чувствовался божественный запах свежеиспеченного хлеба. При мысли об этом хлебе и латуке у нее засосала под ложечкой, но она по-прежнему выжидала. Женщина должна обладать завидным терпением и осторожностью, чтобы не испробовать закона палки.

Но, несмотря на все наставления, терпения и осторожности в ней было мало, гораздо больше вспыльчивости и упрямства, так что долго в своем убежище она не засиделась.

На цыпочках девочка прокралась к залу и заглянула внутрь: ни отца, ни гостя уже не было. Насколько она поняла, этот человек приезжал к ней свататься. Но теперь не посватается. Она об этом не жалела: он ей не нравился. Как относился к нему отец, Жанна так и не поняла, зато крепко уяснила, что ее поведение ему точно не понравилось.

Вела она себя действительно не самым лучшим образом, совсем не так, как положено благовоспитанной баронской дочке.

С чего начался разговор, она не знала, тихо сидела наверху, вышивала приданое. Главный и единственный смысл жизни женщины — замужество, поэтому Жанна тщательно выверяла каждый стежок, чтобы потом не подумали, будто бы она неряха или неумеха. Вышиванию и шитью она посвящала ровно половину своего времени, а зимой, пожалуй, даже большую его часть; остальная половина уходила на молитвы, обучение кулинарным премудростям и другую, чисто женскую работу. Когда этому благоприятствовала погода, она вышивала в саду, а иногда, с согласия отца, ей дозволялось немного прогуляться. Разумеется, не одной и с благой целью: в церковь. На обратном пути можно было немного задержаться, чем Жанна обычно пользовалась. Это было ее единственным развлечением.

Отец послал за ней, велев принести гостю вина. Вино, конечно, могла принести любая служанка, но, видимо, ему хотелось показать товар лицом.

Во дворе, перед дверью в погреб, Жанна расспросила слуг о таинственном госте, а потом, не выдержав, перед тем, как войти, взглянула на него через щелку в занавесе. Он оказался немолодым обрюзгшим человеком, остриженным «под горшок». Сидел чуть наклонившись вперед, широко расставив ноги. Одежда его, хоть и из дорогой ткани, была изрядно потрепана и засалена. Тронутая сединой борода, некогда рыжая, производила странное впечатление: она торчала в разные стороны неравномерными короткими клоками.

Он ей сразу не понравился, и она решила, что замуж за него не выйдет. Пусть её волоком волокут в церковь, она ни за что не произнесет свадебной клятвы. Лучше уж монастырь!

Жанна вошла, но глаз не потупила, а, надув щеки, вперила глаза в потолок. Старательно подворачивая ноги, шаркая по полу, она припадала на левую ногу, изображая хромоту.

— Моя дочь, Жанна, — коротко отрекомендовал ее отец.

Она глупо захихикала и в нерешительности посмотрела на отца.

— Налей гостю вина и перестань паясничать.

Жанна наполнила кубки. Кладя в вино специи, она будто нечаянно рассыпала часть по полу, неуклюже собрала и всыпала в кубок. Подав вино, девушка отошла в сторону, смело рассматривая гостя.

— Все бы ничего, но, кажется, она хромая, — поджав губы, наклонившись к барону, заметил «рыжебородый».

— Вам показалось. Жанна, повернись! — Он махнул дочери рукой.

Жанна с каменным лицом повернулась.

— Пусть она что-нибудь скажет. — Гость продолжал привередничать.

Барон кивнул ей — ну¸ говори.

И она сказала, решив разыграть сумасшедшую (она знала, что сумасшедших в жены не берут):

— У нас под крышей свили гнездо сороки. Вы не знаете, можно ли отучить воровок таскать с кухни ножи?

Отец нахмурился, бросив на нее красноречивый взгляд: «Лучше бы ты, дура, держала язык за зубами!». Она опустила глаза. Неужели все-таки ее выдадут за этого? Нет, она, конечно, знала, что ее мнение ничего не значит, что ее возражения — пустое сотрясение воздуха, но все же надеялась, что ее будущий супруг не будет похож на их гостя. По крайней мере, он должен быть моложе.

— Умом не блещет, — констатировал гость. — Это теперь редкость, они так и норовят сказать что-нибудь поперек. Повезло Вам с дочерью! Она у Вас одна?

— Одна. — Барон жестом велел дочери отойти в сторону.

— Это хорошо. Плохо, когда много дочерей. Моя покойная супруга, упокой Господь ее душу, рожала только девок. А когда Бог наконец осчастливил нас наследником, она умудрилась помереть. Что и говорить, пустая женская порода!

Барон сочувственно кивнул и, заметив, что кубок гостя опустел, велел дочери наполнить его.

Для нее это был последний шанс, последний шанс показаться ему неуклюжей, недалекой, неряхой и неумехой. Но, играя эту роль, она перестаралась и пролила на гостя вино.

— Что ты наделала, чертова кукла! — Реакция отца последовала незамедлительно и выразилась в увесистом тумаке.

Покачнувшись, Жанна выронила кувшин. Злосчастное вино, разумеется, облило ноги гостя, еще больше усугубив положение баронской дочки. Гость поднялся с явным намерением откланяться; лицо барона побагровело.

— Вон отсюда, дрянь! — Он замахнулся, чтобы еще раз ударить ее, на этот раз кулаком по лицу, но она, почувствовав, что одним ударом дело не обойдется, нашла в себе силы увернуться, убежать и спрятаться в той самой каморке у караульной.

Наверное, теперь брачный договор не заключат, но это будет ей дорого стоить.

В зале она заметила служанку, тщательно оттиравшую пол от пятен. Пятен, свидетельствовавших о поступке молодой госпожи. На другие ни она, ни другие слуги не обращали особого внимания, лишь время от времени меняя прикрывавшую их растительную подстилку, к этому времени безнадежно превращавшуюся в грязную и опасную для здоровья труху.

— Где барон? — К ней вернулось былое самообладание.

— Ушел гостя провожать. Злой как черт! — Служанка отложила тряпку и провела рукой по лбу. — Нездоровиться мне, госпожа, можно я потом воды натаскаю?

Жанна пожала плечами и машинально взглянула на своё блио:  винные пятна живописно смешались на нем с пятнами жира.

— Хорошо, пусть кто-нибудь другой наносит, — с небольшим опозданием ответила она и, развернувшись, направилась к капелле: у отца тяжелая рука, заступничество свыше ей бы не помешало.

Её худшие опасения не сбылись: вернувшись, барон немного остыл и ограничился тем, что оттаскал ее за уши и пару раз прошёлся поясом по мягкому месту. Так что уже назавтра Жанна сошла вниз королевой, снова взойдя на домашний пьедестал.

Если разобраться, положение ее было так уж незавидно, как могло показаться с первого взгляда. Она росла в покое и сытости и пребывала в том счастливом возрасте, когда не приходится торопиться с замужеством. У ее отца было время, чтобы присмотреться к потенциальным женихам и выбрать лучшего. Вероятно, давешний потенциальный жених был так себе, во всяком случае её проступок не был упомянут ни перед утренней молитвой, ни за трапезой.

Несмотря на то, что она принадлежала к убыточной и ненадежной женской породе, Жанна сумела завоевать любовь отца и прочно заняла место своей покойной матери — хозяйки замка. В ее распоряжении были многочисленная дворня, которым она, несмотря на возраст, не давала спуску, строго следя за тем, чтобы лень и пустые разговоры не подменяли работу. За это, наверное, ее и любил барон, видя в дочери фамильные черты предков, верные признаки породы, которые со временем должны были сделать из нее верную и надежную супругу, на которую можно было бы при необходимости оставить поместье. А поводов для этого в те дни было не мало: несмотря на окончание Крестовых походов, междоусобные войны не прекращались, и мужья порой месяцами находились вдали от жен и детей.

Взяв сито, Жанна отворила дверь кухни и вместе с двумя служанками села на солнышке просеивать муку. Через открытую дверь ей было видно, как девочка-птичница, годами младше ее, вывела цыплят на прогулку, тщательно следя за тем, чтобы взрослые куры и петухи не заклевали их. Тут же переваливались с бока на бок шумные гуси, которых выгоняла длинной палкой со двора гусятница.

Хлопнула калитка, во двор вошла темноволосая девушка с полным подолом лука и моркови. Приглядевшись, Жанна признала в ней дочку Перрин той самой служанки, которой вчера нездоровилось. Сегодня ей, кажется, было лучше, во всяком случае, она взялась помочь кухарке с обедом.

Жанна отодвинула в сторону мешок с мукой, чтобы, проходя, девушка случайно не задела его, и, слегка щурясь от солнца, продолжила свою монотонную работу. За спиной жужжали ножи и тихо переговаривались служанки.

— Послушай, Перрин, — баронесса обернулась, прервав на мгновенье гомон голосов, — а не проветрить ли платье? Сегодня солнце, но я боюсь, как бы потом не зарядили дожди. Ты бы занялась этим, а в помощницы взяла свою дочку.

Перрин не привыкла спорить и, отложив в сторону нож, ополоснула руки в тазу, чтобы ненароком не испортить дорогой господской одежды. Она подошла к госпоже, та подала ей связку ключей, одну из связок ключей, которые носила на поясе.

После кухни, согретой теплым солнцем, внутренние покои замка показались обеим особенно холодными и сырыми.

Покашливая в кулак, Перрин сказала дочери:

— Я буду открывать сундуки и просматривать платье, а ты, то, что я скажу, осторожно отнесешь и развесишь. Смотри, развесь так, чтобы не упало и не испачкалось!

Дочь кивнула, покосившись на окованный железом сундук. Когда мать открыла его и извлекла наружу тонкое полотно, глаза ее загорелись.

— Ты не думай, что она счастливее тебя, — покачала головой Перрин, заметив, какие завистливые взгляды бросает дочка на наряды госпожи, большей частью перешедшие ей от матери и старшей сестры. — У нее ведь заранее все на роду написано. И у тебя написано. Каждому свое, Джуди, а завистью ты только беса питаешь. Смотри, поселится в твое сердце черный бес!

— А все ж хотелось бы хоть раз такое надеть! — мечтательно протянула Джуди.

— Зачем? Как на корове седло ведь будет.

— Почему же как на корове? — обиделась девушка. — Я ведь не толстуха и кое в чем покраше госпожи буду.

— Не приведи Господь! — перекрестилась Перрин. — И думать об этих тряпках забудь, а тем паче не гордись тем, что дал тебе Всевышний. Ты лучше потише будь, Бога и людей бойся — глядишь, и счастье тебе будет.

Она снова залилась хриплым кашлем, прикрывая рот рукой. Когда Перрин отняла ее, на рукаве остались капельки крови.

— Матушка, давайте я к священнику схожу? — Отложив в сторону предназначенную для просушки одежду, Джуди склонилась над матерью. — Он хоть как-то подсобит справиться с этой хворью.

— Да пустое все, не ходи, — улыбнулась мать и обтерла о подол ладони, опасаясь, что на них тоже попала кровь. Она знала, что пятна крови очень трудно вывести и не хотела испортить наряды госпожи.

— Тогда я хозяйке скажу, пусть даст Вам что-нибудь. Вы ведь не впервой кровью харкаете.

— Ты не беспокой ее по пустякам, простыла я, вот и все. А то, что кровь, так это бывает. Вот приложу к груди мешочек с прокаленным зерном — и все как рукой снимет! Ты ступай, не стой столбом, а то госпожа осерчает.

Выпроводив дочь, Перрин села на пол, прислонившись спиной к открытому сундуку, и принялась рассматривать пятна крови на рукаве. В последнее время ей все чаще нездоровилось, порой накатывала такая слабость, что она не могла сделать ни шагу. Приступы кашля становились все более продолжительными; теперь она кашляла кровью. Время от времени на щеках проступали красные пятна, будто от лихорадки, но жара не было. Спала она теперь в углу, подальше ото всех, чтобы не беспокоить их своим кашлем.

А началось все после того, как ранней весной она выкинула ребенка. Срок тогда не вышел и на две трети, разродиться она должна была летом, а ребенок взял — и появился на свет. Перрин и до этого кашляла, хотя ума не могла приложить, где могла так простыть, а уж после кашель ее не отпускал.

Опершись о край сундука, Перрин вновь села на корточки, продолжив разбирать содержимое сундука. Она верила, что хворь отступит, а если и не отступит, было у нее одно верное проверенное средство — настойка на змеиных головах. Уж после этого ни одна болезнь в теле не удержится!

После обеда ее ожидало радостное известие: барон сделал её дочку служанкой госпожи.

Опершись рукой о стол, Жанна внимательно смотрела на склонившуюся перед ней темную головку Джуди. Она и не думала возражать, просто хотела немного подержать девушку в неведении, а заодно внимательно ее изучала. Вроде бы она хорошая девушка, бойкая, понятливая и на лицо приятная; они найдут общий язык.

А Джуди стояла и терпеливо ждала, что скажет баронесса. За то время, что она провела под кровом Уорша, сначала помогая выращивать овощи и присматривать за птицей, а затем выполняя разную подсобную работу на кухне и в комнатах, главной ее мечтой стало прочно закрепиться в господских покоях. Теперь, кажется, ее мечта сбывалась, так что в ее потупленном взоре читалось самодовольство. Ещё бы, в ее возрасте — она ведь была ненамного старше баронессы — подняться на одну ступень со старым слугой барона, для которого в этом замке не существовало никаких тайн. Слуга и господский слуга — это совсем не одно и то же. Слугу можно запросто выгнать за любую провинность, а с тем, кто знает все твои тайны, придется считаться. Конечно, служанка баронессы значительно уступает слуге барона или, к примеру, молодого барона, но дело примет другой оборот, если баронесса выйдет замуж и возьмет ее с собой. Служанка хозяйки дома — это уже что-то.

Несмотря на то, что Джуди только-только пересекла порог брачного возраста, который в те времена в силу многих причин был сдвинут куда-то на границу между детством и отрочеством, она уже в полной мере могла называть себя девушкой и посему претендовать на мужское внимание. Последнее действительно стало проявляться в виде двусмысленных шуточек и попыток проверить, насколько развилась у нее грудь, но Джуди решительно пресекала проявления подобного любопытства при помощи всех подручных средств.

Служанка была одобрена, и тем же вечером приступила к выполнению своих обязанностей. Конечно, не все было гладко, учитывая характер обеих девушек, были ссоры, хлестанье по щекам, один раз Жанна даже в сердцах запустила в нее подсвечником, но служанка быстро поняла, что приступы ярости госпожи мимолетны и, проявив некоторую хитрость и умение, можно ей угодить. Но вот чего она никогда бы не сделала, так это не пошла бы супротив ее воли, даже если ее воля противоречила воле барона. Наказание было бы жестоким; в этом молодая госпожа пошла по стопам своего отца, недаром она иногда присутствовала при том, как вершил правосудие барон, и училась тому, какие к кому и за какие провинности нужно применять наказания.

Как-то по осени, сопровождая госпожу в церковь, служанка заметила, что баронесса нервничает и ищет кого-то среди прихожан. Проследив за ее взглядом, Джуди поняла, что разум госпожи занимает вовсе не проповедь священника, а хорошенький безбородый юноша в возрасте то ли пажа, то ли уже оруженосца, который только что вступил под своды дома Господня.

— Ранняя пташка! — подумала Джуди, размышляя, какую можно будет извлечь из этого выгоду.

Юноша даже близко не подошёл к баронессе, так скромно и стоял у дверей посреди простонародья, но Жанна теперь была само спокойствие. После службы она немного задержалась в церкви, чтобы о чем-то переговорить со священником; Джуди тем временем от нечего делать рассматривала оконные переплеты и гадала, кто бы мог быть этот юноша.

— Жди меня у лошадей, скажи, я скоро приду, — приказала Жанна.

Та нехотя поплелась к выходу. Но женское любопытство и мысль о том, что, намекни она барону о тайном воздыхателе дочери, может, он расщедриться на хорошее приданое или подыщет ей хорошего жениха, заставили ее притаиться возле церкви и проследить, куда пойдет госпожа.

Само собой разумеется, выйдя из церкви, баронесса не направилась к лошадям, а, раздавая милостыню, медленно отошла за угол, к церковной ограде, где буйно разросся боярышник. Отпустив неотступно следовавшего за ней пажа и бросив взгляд на двух солдат, неизменно сопровождавших её в подобных поездках, она поспешила скрыться из их поля зрения. Осторожно последовавшая за ней Джуди заметила среди этого боярышника того самого юношу, которого так ждала госпожа в церкви. Баронесса перебросилась с ним парой слов, что-то протянула — может, платок, может, какую-то другую вышитую ею вещицу. Юноша прижал подарок к груди, поцеловал и спрятал за воротом блио. Он о чем-то пылко умолял Жанну; та, потупив взор, качала головой. Юноша хотел коснуться ее руки — она отдернула руку и жестом приказала ему следовать за собой. Рядом, но не касаясь друг друга даже одеждой, они пошли вдоль ограды. Ветер донёс до Джуди обрывки разговора: баронесса за что-то укоряла своего спутника: «Но Вы обещали, Бриан, а свое слово нужно держать». Потом они остановились, и юноша спросил:

— Когда снова увижу Вас? Видит Бог, я смогу загладить свою вину и сочиню в Вашу честь новую хвалебную песнь.

— Право, не знаю, — задумалась Жанна. — Это так трудно, а я не хочу возбуждать подозрений, поэтому ничего не обещаю, но время от времени наведывайтесь на постоялый двор: я обязательно оставлю Вам весточку. А теперь прощайте и проявите благоразумие.

— Но Вы простили меня? — Юноша не сводил с нее глаз.

— Может быть, — улыбнулась баронесса. — Может быть, если Вы докажите, что достойны прощения.

Сомнения Джуди окончательно рассеялись: у баронессы был возлюбленный. Увлеченная этими мыслями и той выгодой, которой они могут ей принести, она совсем забыла, где ей положено быть, и лицом к лицу столкнулась с госпожой.

— Это ещё что такое? — нахмурилась Жанна. — Что ты тут делаешь?

— Я ничего, а вот Вы… — быстро придя в себя от мимолетного испуга, смело парировала служанка.

— Я разговаривала со священником. — Она нахмурилась еще больше.

— Ну, если уж священники стали такими молодыми да красивыми, то я бы сама не отказалась придти к такому на исповедь.

Тут последовала первая пощечина. Потирая щеку, Джуди обиженно пробормотала:

— За что же Вы меня, я ведь не согрешила. Я ведь не слепая, кое-что да понимаю.

Последовала вторая пощечина и злобный шепот баронессы:

— Ничего ты не понимаешь и понять не можешь, деревенская дура! Но я бы предпочла, чтобы ты ослепла или держала язык за зубами.

— А что, если я барону нечаянно скажу? — хитро усмехнувшись, спросила Джуди. — Ему ведь это не понравится, и, ей-ей, он будет в своем праве! Нехорошо это, госпожа, в церкви-то такими делами заниматься.

— Я тебя придушу, дрянь, собственными руками придушу, если ты хоть слово кому-то скажешь! — Жанна схватила ее за волосы и, несмотря на то, что была младше своей служанки, сумела толкнуть её в заросли боярышника, позаботившись, что она серьезно оцарапалась о шипы. — Запомни, отныне ты будешь говорить барону только то, что я тебе разрешу, а про остальное даже не заикнись!

— А если барон спросит, не смогу же я солгать? — Джуди не отнимала руки от кровоточащего лба, гадая, какие следы оставил боярышник на ее лице.

— Сможешь. Если будешь мне верна, я этого не забуду. А про лицо скажешь, что, выйдя из церкви, упала и разбила.

И она сказала, так как знала, что дома у госпожи под рукой будут розги, и она уж сполна выместит на ней всю свою злость. А так дело ограничилось несколькими выдранными прядями, парой пощёчин и мелкими кровоподтеками, которых могло оказаться куда больше, если бы Джуди раз и навсегда не встала на сторону госпожи.

В самом конце октября умерла Перрин. У нее вдруг пошла горлом кровь, и даже священник не смог остановить ее. Джуди две ночи проплакала над ее телом; на третью Жанна увела ее к себе и уложила спать рядом со своей постелью, постаравшись устроить бедняжке уютное теплое гнездышко. Она знала, каково это потерять мать, знала, что ей сейчас нужно человеческое тепло, внимание и сочувствие, ведь у нее не было брата, который, пусть даже по-своему, скупо, по-мужски, мог утешить ее.

С тех пор они стали неразлучны.

* * *

— Снега, снега-то навалило! — приговаривала крестьянка в грязном шерстяном платке, с опаской посматривая на темную полосу леса — стоит ли вязанка хвороста опасности встречи с волками? — Помоги мне, святой Христофор, не оставь без матери десять голодных ртов!

Сгибаясь под своей ношей, она медленно брела по рыхлому снегу, проклиная дырявые башмаки. Платок наполовину сполз на плечи, но останавливаться, чтобы поправить его, она не хотела — слишком много мороки. Остановилась она только раз, у дороги, чтобы, низко поклонившись, пропустить всадников.

— Им-то тепло, окаянным! — в сердцах подумала крестьянка, разминая затекшие руки. — В тепло скачут, к камельку и кружечке старого доброго эля, а у меня под стропилами ветер гуляет! Эх, несладкое у нас будет Рождество, не то что у хозяйского сыночка!

Холодное низкое зимнее солнце искрами гуляло по хлопьям снега на её одежде, озером света разлилось по бескрайним полям. Вечерело. Крестьянка снова взвалила на плечи вязанку и, чтобы хоть немного облегчить задачу своим уставшим ногам, зашагала по только что проторенной лошадьми тропе на занесённой снегом дороге. Голые пальцы замерзли, приходилось, замедляя шаг, по очереди отогревать их дыханием.

Глухо ударил колокол. Опустив тяжёлую ношу на землю, женщина повернулась лицом к далекой церкви и, опустив голову, сложив руки на груди, замерла в вечерней молитве. Проскакавшие мимо неё несколько минут назад всадники тоже остановились и отдали дань благочестию. Юный наследник баронства мечтал, что утреннюю службу он будет слушать вместе с семьёй.

Герберту Уоршелу казалось, он не был дома целую вечность. Граф задержал его, и, чтобы сократить дорогу, он, где возможно, скакал напрямик, по пустынным полям. Это были его поля, вернее, поля его отца, тщательно охраняемые и оберегаемые.

В эти последние тягостные часы перед встречей с родными Герберт припомнил одну из своих поездок в Уорш, выпавшую на Пасху, вспомнил до мелочей, не забыв даже о разговоре с сестрой незадолго до отъезда. Она такая славная, его Жанна, но вот характер у неё… Не приведи, Господь, такой супруги! Если уж отец ничего с ней не смог сделать, то уж тут и сам черт не сладит. Вся в отца пошла, всеми повадками, и ведет себя смело, как мальчишка.


В комнате тускло горела свеча. На постели, подобрав под себя ноги, в одной рубашке сидела девочка и не спускала глаз со старшего брата.

— Герберт, Герберт, как же ты вырос! — быстро шептала она, прижимаясь к нему щекой. — Мне так много нужно тебе рассказать! Ты ведь к нам надолго? — Жанна заглянула ему в глаза.

— Нет, скоро я уезжаю.

— Опять?

— Так нужно, понимаешь. Мне осталось всего два лета и одна зима. — Он обнял её и поцеловал в лоб.

— И ты станешь настоящим рыцарем, да? — Её глаза блеснули.

— А я сейчас ненастоящий? — обиделся Герберт.

— Не сердись, я ведь совсем о другом! Ты у нас смелый, лучше всех, но быть смелым рыцарем всё же лучше, чем просто моим смелым братом, — рассмеялась девочка. — Расскажи мне о своей невесте. Какая она? Красивая? Жутко богатая? Отец не говорит, а я хочу знать.

— Зачем тебе?

— Должна же она быть достойной моего брата. Ну так что?

— Её зовут Констанция Беркли. Честно говоря, я её видел всего один раз, во время обручения, — признался он.

— Так она хорошенькая или уродина? — продолжала настойчиво расспрашивать Жанна.

— Ни рыба ни мясо. Да и какая разница, какая она, главное из уважаемого семейства. Если уж тебе так интересно, волосы у неё темнее твоих, а глаза какие-то водянистые.

— Ну хоть что-нибудь в ней хорошее есть? — с надеждой спросила девочка.

— Она… — Герберт задумался. — Она богатая. И молчаливая. Ну, и лоб у неё высокий, кожа белая, как слоновая кость.

— Она тебя младше?

— Да. Мы поженимся, когда минет следующая зима.

— А свадьба когда? До или после Великого Поста? Отец говорил, что это будет здесь, в Уорше. Как же я хочу на неё посмотреть!

— Было бы на что смотреть! — хмыкнул брат. — У Беркли все дочери бесцветные, разве что младшая ещё куда ни шло. А уж Констанция… Ладно, женюсь, а там посмотрим.

— А ты не женись на ней, — робко предложила Жанна.

— Вот ещё! За ней дают тысячу фунтов! А знаешь ли ты, Жанна, что такое тысяча фунтов?

— Не знаю и знать не хочу, — насупилась девочка. — Из-за тысячи фунтов глаза у твоей невесты лучше не станут.

— Зато у твоего Бриана они больно хороши! — усмехнулся Герберт. — Послушайся моего совета: брось ты эти дела! Путного все равно ничего не выйдет, только перед людьми опозоришься. Да и было бы ради кого рисковать своим добрым именем — он размазня и метит на твои деньги. Ещё бы, если сам гол как сокол!

— Но он меня любит…

— Ты с любовью-то осторожнее! Смотри, сестренка, честь береги! Любовь, она что, как приходит, так и уходит, потерянной чести не воротишь. Да стоит только кому слух пустить — и пропала ты, не видать тебе женихов. Так что пока отец не узнал, бросай своего Бриана. Тебя, конечно, за такие дела выпороть надо, да в замке запереть, но, та и быть, я отцу не скажу.

— А если я люблю Бриана?

— Ты — любишь? — Он расхохотался. — Мала ещё!

— Зато вполне взрослая для того, чтобы отец донимал меня женихами. Герберт, прошу, скажи ему, что я не выйду за очередную образину, которую он мне нашёл! Да он же одной ногой в могиле!

— И кто же это? — Брат укутал её плечи одеялом.

— Один вдовец… У него трое маленьких ребятишек на руках, и он хочет найти для них няньку. Герберт, меня тошнит даже от одной мысли о том, что он будет целовать меня!

— А ты закрой глаза, — подмигнул ей Герберт. — Старый, говоришь? Значит, скоро умрёт.

— Да он меня переживёт, старый хрыч! И наплодит кучу ребятишек. Герберт, — она решительно сжала его руку, — поговори с отцом, не то я сбегу.

— Куда, дурочка?

— Да хоть в монастырь! Всё лучше, чем идти под венец с живыми мощами.

— Ты сказала об этом отцу? — Он слишком хорошо знал сестру, чтобы не спросить об этом.

— Да. Мне из-за этого досталось, но я сказала.

— Вот беда с тобой! Отец бил?

— Немного. А когда ты к нам снова приедешь?

— На Рождество. И привезу своей любимой сестрёнке хороший подарок.

Они немного помолчали, прислушиваясь к тихому завыванию ветра.

— А тебе уже дали меч? — вдруг спросила Жанна.

— Что? — Мысли Герберта снова вернулись в комнату с затянутым паутиной потолком. Холодную, с пахнущими сыростью соломенными циновками на полу.

— Меч у тебя есть? Настоящий меч?

— Есть, я ведь оруженосец, — с гордостью ответил Герберт.

— Покажи.

— Завтра. Уже поздно, ложись спать.

— А ты не забудешь?

— Не забуду. Ну, ступай! — Он взял её за плечи и осторожно столкнул с жесткой постели.

— А благословить?

— Господь благословит, спи спокойно, сестрёнка.

— Покойной ночи, Герберт! — Жанна поцеловала его в лоб и выскользнула в темноту. Свеча медленно догорала…


Впереди, припорошённая снегом, блестела полоска реки; разгулявшийся ночью ветер образовал на её поверхности замысловатые зеркальные узоры. Мост был выше по течению, милях в трёх к юго-западу. Остановившись перед гладкой блестящей поверхностью, Герберт задумался. Решив переехать Северн по мосту, он, заночевав на постоялом дворе в Мерроу, рисковал приехать только к обеду, а, рискнув, мог успеть домой до утренней стражи или, в крайнем случае, к завтраку. И он решился.

— Может, не стоит, сеньор? — осторожно спросил один из его спутников, с опаской покосившись на реку.

— Не распускай нюни, Джек, ничего со мной не случится, — улыбнулся Герберт. — Лёд крепкий, смотри!

Он смело въехал на лёд и развернул лошадь:

— Ну, смелей! Не отставай, ребята!

Один за другим слуги съехали на блестящую гладь реки.

— Первый и главный урок: никогда ничего не бояться, — назидательно заметил Герберт и поехал вниз по течению, туда, где был Уорш. Копыта лошади скользили; пару раз она чуть не упала, но он не обращал на это внимания.

После поворота река стала шире; по нетронутому ветром снежному насту ехать было легче. Скользя взглядом по противоположному берегу, Герберт искал место, где бы можно было подняться на твёрдую землю. Наконец он вроде бы нашёл то, что искал, и, пришпорив коня, поскакал к еле заметной тропке, проложенной местными жителями. Герберт был уже у самого берега, рядом с высохшими пучками замёршей травы, когда лёд под его лошадью затрещал и раскололся, увлекая в ледяную воду обоих: и коня, и всадника. Испуганно заржав, лошадь отчаянно пыталась выбраться из полыньи, била копытами по льду, превращая его в мелкую снежную крошку. Высвободив ноги из стремян, Герберт ухватился за более-менее крепкий край полыньи — неудачно, лёд не выдержал тяжести. Спешившиеся слуги уже спешили ему на помощь. Кто-то бросил утопающему верёвку — она оказалась слишком короткой, пришлось ползти по льду. А минуты утекали безвозвратно… Когда помощь подоспела, у Герберта уже не было сил, чтобы ею воспользоваться. Он медленно пошёл на дно. По воде разошлись круги, разошлись и пропали.

Обвязавшись верёвкой, Джек смело прыгнул в воду, но подвиг его не был вознаграждён: он сумел вытащить только безжизненное тело.

Барон Уоршел узнал о смерти сына на следующее утро. Выйдя во двор, он долго-долго смотрел на затянутое облаками небо. Был Сочельник, но на душе у него было не радостно. Он хотел бы, чтобы ни этого Сочельника, ни предстоящего Рождества не было, но сына было уже не вернуть. А ведь какие на него возлагались надежды… И до чего же нелепая смерть! Зачем его понесло на этот лёд? Почему никто не удержал его? Да разве удержишь девятнадцатилетнего мальчишку, он ведь сам был таким в его годы…

Две скупые слезинки, скорее всего, единственные слёзы в его жизни, стекли по щекам. Барон торопливо утёр их — лишь бы никто не видел его слабости! — и задумался. Наверное, нужно обговорить детали похорон с капелланом. Да, пожалуй, он сам это сделает.

Глава II

Посуда была начищена до блеска. Глиняные горшки, медные и серебряные блюда, кубки — предмет её гордости и зависти соседок. Хозяйство всегда должно быть в образцовом порядке, особенно под Рождество. Правда, в этом году сын мог и не приехать: мало ли дел у шерифа, он мог спокойно остаться в Хоствиле. К тому же, его давно звал к себе один из графов Глостерских, а граф — это не тот человек, которому можно отказать. Так что Розмари Норинстан не ждала сына в канун Сочельника, что, впрочем, не умерило её пыла по приведению дома в «божеский вид». Циновки на полу по всему замку были заменены новыми, омела красовалась там, где ей и положено, очаг в зале полыхал живительным огнем. Теперь же графиня внимательно наблюдала за служанками, выбивавшими пыль из ковров — благо Бог в тот год не поскупился на снег.

Розмари, во всем любившая порядок, поторапливала их, ругала за лень и пустые разговоры: Рождество на носу, а ещё столько всего нужно переделать! А вдруг сын всё же приедет? Что он скажет, что подумает о матери и сестрах? Не выдержав, графиня опустилась на колени и принялась сама вытирать щеткой грязь из ворса. Потом, при помощи одной из служанок, она водрузила ковер на деревянную балку, неизвестно для каких целей выступавшую из стены амбара (может, предыдущие хозяева Орлейна хотели к нему что-нибудь пристроить, но раздумали), и принялась энергично выбивать его толстой палкой.

— Матушка, боюсь, нам без Вас не обойтись на кухне! — Раскрасневшаяся девушка остановилась напротив графини и, незаметно от нее, дала пинка одной из служанок.

— Ни минуты покоя! Дадут мне в этом доме когда-нибудь отдохнуть? — в сердцах вскричала Розмари. — А ты бы, срамница, не позорилась перед людьми. Волосы-то прикрой — замужем, как-никак! Да и на плечи накинула бы чего-нибудь — на дворе морозец. Учти, заболеешь, мне с тобой сидеть некогда.

Маргарет равнодушно пожала плечами. По ней лучше заболеть и умереть, чем прозябать в браке с этим мерзавцем, её мужем. Бывают же такие образины на свете! Чтоб он помер в какой-нибудь канаве и всю свою семейку прихватил с собой. Прости меня Господи, с языка сорвалось! Она перекрестилась и зашагала за матерью. Он ведь ей муж, нехорошо так о муже. Вот, к матери её на Рождество отпустил. «Ничего, — язвительно мысленно усмехнулась Маргарет, — это твое последнее Рождество дома под одной крышей с братьями и сестрами. Уладит он свои дела, вернется домой — и будешь всю жизнь вертеться вокруг него, как уж на сковородке. Хотя и дома хрен редьки не слаще».

Отыскав подходящий головной убор, Мэгги наскоро убрала под него волосы и спустилась на кухню, где в чаду и пару ловко орудовала Розмари. И для кого она так печется? Для отца Гедеона? Интересно, обойдется у них хоть одно Рождество без отца Гедеона? Или матушка успела пригласить к себе всю округу? Вряд ли, без Роланда она и шагу ступить не сможет. Так для кого же эта изумительная рыба?

— Напрасный труд, матушка, Роланд не приедет. — Маргарет взяла нож и принялась нарубать крупными кольцами лук.

— И в этом ты видишь оправдание своему безделью? Запомни, если когда-нибудь у Норинстанов на Рождество не будет ломиться стол, это будет означать только одно — что в роду не осталось ни одной женщины, способной разжечь очаг. Да я лучше повешусь на шнурке от своего плаща, чем позволю людям сказать, что у нас беден стол на светлый праздник! А ты, чем даром болтать, занялась бы сладкой кашей — помнится, раньше она у тебя хорошо выходила.

— Муж её тоже хвалит, — апатично согласилась Мэгги, передавая нож кухарке. — Фло, где ты бегаешь, негодница?

Маленькая девочка с двумя длинными косами по плечам тут же возникла на пороге.

— За яйцами сходи. Не разгневается же на нас Господь из-за пары яиц, — вздохнула графиня.

У двери на хозяйственный двор, хлопавшей в тот день, пожалуй, чаще, чем в любой другой день в году, ну, разве кроме Пасхи, Флоренс столкнулась с одной из служанок, выбивавших ковры.

— Хозяин приехал! — выпалила она и прошмыгнула на кухню.

Укутавшись в тёплый платок, Фло прошла к широкой каменной лестнице, ведущей к массивной парадной двери. Конюх уже прогуливал лошадь брата, а сам он, занеся ногу на первую ступеньку, выслушивал торопливый доклад управляющего.

— Мать здорова? — Заметив сестру, спросил Роланд.

— Здорова. Мэгги здесь, — почему-то сочла нужным добавить девочка.

— Маргарет? А она-то что тут делает? — нахмурился граф. — Только не говори мне, что сюда с минуты на минуту явится её разгневанный муж! Так какого черта, Фло?

— Не знаю. Она сказала, он отпустил её до Водосвятия.

— Ладно, увижу, сам всю правду узнаю. А ты, разиня, чем стоять тут и пялиться на меня, сказала бы матери, что я приехал.

— Она уже знает, — ответила Флоренс и, пятясь, бочком проскользнула назад. Брат, кажется, в хорошем настроении, но лучше бы отсидеться от греха подальше в курятнике.

Когда она вернулась с долгожданными яйцами, мать на кухне рвала и метала.

— Где ты шляешься, лентяйка? — Розмари дала ей звучную пощёчину и забрала яйца. — Куда пошла? — крикнула она, заметив, что дочь попыталась незаметно улизнуть из кухни. — Ты останешься здесь и поможешь Мадолене с пирогом. Потом сделаешь закуску из свёклы, только не переборщи с чесноком и перцем! И обязательно попробуй соус к рыбе перед тем, как его подать.

Роланд сидел перед очагом и, положив ноги на специальную низкую скамеечку, гладил любимую собаку.

— Эй, долго ты ещё будешь мелькать у меня перед глазами? — недовольно спросил он Маргарет, суетившуюся у стола. — Или сядь, или уйди совсем. Кстати, что это за обычай встречать Рождество вдали от мужа? Твоё место возле него.

— Это в последний раз, брат, больше я Вас не обеспокою.

— Пошли Фло за вином. Пусть нальет из бочки, помеченной крестом.

— Как прикажете, брат. Ещё что-нибудь?

— Пусть мать поторопиться с едой. Я не намерен подыхать с голоду, пока она смешивает свои корешки.

Флоренс боялась спускаться в подвал, где хозяйствовали длиннохвостые крысы, но выбора у неё не было. По нескольким выразительным взглядам Маргарет она поняла, что лучше сходить туда немедленно. Но труды её не были вознаграждены.

— Ты, что, совсем дура! Что ты мне принесла? — Граф скривился и выплеснул содержимое поданного сестрой кубка на пол. — Что стоишь, подотри.

Флоренс покорно опустилась на колени и вытерла доски засаленным подолом.

— А теперь ступай обратно и подогрей вино. И переоденься, замарашка.

К обеду вся семья Норинстанов за исключением приболевшей Гвендолин собралась в зале. Пока раскладывали куски хлеба и носили туда-сюда горшки и тарелки, за столом сидели только трое: граф, его мать, которая, в силу своих лет и семейного положения имела на это право, и капеллан. Собственно, Маргарет тоже могла бы сидеть: теперь она не принадлежала к дому Норинстанов, и Роланд утратил над ней безграничную власть, но она, жалея Фло и Дэсмонда, помогала расставлять кушанья. После короткой молитвы и благословления пищи все заняли свои места. Потягивая из кубка вино с пряностями, Роланд расспрашивал мать о состоянии дел в Рединге и попутно шутил над излишним, по его мнению, благочестием Флоренс.

После обеда, пока сестры помогали слугам убирать со стола и гадали, можно ли вывести жирное пятно с шерстяного платья Маргарет, мать и старший сын устроились у очага. Разморенный сытной едой, вином и долгой дорогой Роланд дремал, а Розмари Норинстан, поместившись так, чтобы одновременно видеть ход на кухню и сына, позволило себе отдохнуть за вышиванием. Все-таки она была права, и медь в доме была вычищена не зря. Зато всё вокруг блестит и сияет, а в зале так приятно пахнет смолой из-за тех веток, которые она догадалась положить на пол. Жаль только, что неловкая Фло пролила вино. И в кого только она такая неуклюжая?

* * *

Прошло полтора года с тех пор, как умер отец, и Леменор не мог вызывать у него других чувств, кроме скорби по безвременно постигшей его утрате. Действительно безвременной, так как, по мнению сына, Уилтор Леменор мог бы спокойно дожить до рождения внуков. Да, говорят, за последнее время он сильно сдал, но был бодр духом и здоров, по-прежнему сам занимался делами, не полагаясь на управляющего, который, надо отдать ему должное, был честным малым. Когда он видел его в последний раз, на свадьбе Каролины, Артур и не думал, что в следующий раз ему придется присутствовать уже на его похоронах.

Изменился ли родной дом, в котором он не был столько лет? Тогда, полтора года назад, он даже не успел толком этого понять. Он прискакал, загнав коня, вступил во владение замком и землей, временно передал надзор над тем и другим управляющему и ускакал обратно — срок его службы ещё не истек. Окончился он только в этом году, когда, счастливо ввиду его положение, грозившего навсегда оставить его оруженосцем, получив рыцарское звание, Артур наконец смог вернуться домой и почувствовать себя полновластным хозяином Леменора.

Впрочем, особо владеть тут было нечем: замок походил на убогую развалину, земля была скудная, изрезанная холмами. Полей, на которых можно было выращивать пшеницу, было мало, скота и овец тоже, зато много коз, так что они в основном, в купе с проходившей по его земле дорогой, лесами и пригодной для рыболовства речушкой и составляли большую часть его богатства.

Но все же он ощутил что-то вроде душевного трепета при виде стен родного дома. В конце концов, здесь он родился и, надо признать, прожил не самые плохие годы. Хотя, безусловно, кое-что из этого детства хотелось бы не вспоминать.

Артур бросил косой взгляд на слугу, выполнявшего при нем обязанности оруженосца — молодого, пышущего здоровьем крепкого парня, присланного отцом с очередной скупой весточкой из дома несколько лет назад. Звали его Метью, и, честно говоря, он не производил впечатления юноши из благородной семьи. Кроме внешности об этом свидетельствовало и то, что Метью решительно не мог назвать имени своего рода, он просто озадаченно молчал. Впрочем, сомнения одолевали Леменора недолго: вскоре он узнал, что его будущий оруженосец — всего лишь сын сокмена, зато чертовски удачливый малый, одним росчерком пера покойного барона Леменора ставший богатым домохозяином!

То, что его оруженосец происходил из низов общества, было унизительно, но другого найти было пока негде, так что приходилось мириться с этим. Впрочем, Леменор не терял надежды и верил, что благосклонная к нему судьба пошлёт ему юношу, еще более бедного, чем он сам. Таких было не мало, но ему нечем было их привлечь — денег ему самому не хватало. Пока же баннерет представлял его своим мальчиком, которому надлежало следить за его оружием и его лошадьми. Правда, «мальчик» давно уже не был мальчиком — но не мог же Артур дать ему в руки меч! А у всякого оруженосца должен был быть меч. Поэтому Метью и прибывал в столь странном положении: с одной стороны, он исполнял обязанности оруженосца, а, с другой, официально им не был. Зато у него была добротная кольчуга, шишак, щит и арбалет, купленные на деньги сеньора, и он с гордостью показывал былым товарищам кинжал и копьё — последние составляющие его нехитрого вооружения.

Каждый раз, глядя на по-крестьянски сметливого Метью, прыгнувшего, казалось, выше головы, который сразу по возвращению посмел завести посреди земель Леменоров свою мельницу, а после, того и гляди, станет разводить овец и продавать шерсть, а, значит, получать неплохие деньги, которые не шли в карман сеньора, Артур никак не мог отделаться от мысли, что здесь что-то нечисто. Не мог его отец так великодушно одарить какого-то крестьянина, будучи сам стеснен в средствах. А если мог, то не сделал ли он это потому, что этот Метью был бастардом? Доподлинно он этого не знал, что подспудно чувствовал к своему оруженосцу некоторую неприязнь, даже несмотря на то, что тот был умен и услужлив. Все же Леменор был рыцарем, а Метью — всего лишь выбравшейся наверх деревенщиной.

Замок, каким он увидел его, пребывал в ужасном состоянии. Собственно, доход от поместья и его внешний и внутренний вид были тесно взаимосвязаны. Тем не менее, жить в нем было можно, и Артур принял бразды правления в свои руки.

Первым делом он объехал свои земли, чтобы выяснить, какой доход они могут принести. Доход оказался небольшим и даже вместе с его жалованием не превосходил семидесяти фунтов в год, что явно не могло удовлетворить потребностей молодого хозяина, мечтавшего о шумных попойках и дорогой одежде. Пришлось на время расстаться с мечтой о том, чтобы прослыть гостеприимным радушным хозяином, с легкостью сорящим деньгами. Было это не так легко: при дворе графа он уже привык к роскоши, да и его друзья не отличались бережливостью. Отныне все его визиты к ним сопровождались завистью к их богатству, которого он, ничуть не уступая им по происхождению, был лишен. Его тянуло к деньгам, к той власти, что они давали, к тому, какое впечатление, которое производили на окружающих люди, у которых они были, и, стремясь, хоть в чем-то походить на них, даже несмотря на скромность своего дохода, позволял себе тратить десятки футов на понравившуюся лошадь, золотую пряжку для плаща или гончую. Охотничьи собаки были его слабостью; будь его воля, он бы спустил на своих любимиц последние деньги, но угрожающе нависающие над головой балки и содержимое миски с обедом ежедневно напоминали ему о том, что деньги нужно все-таки поберечь. Но, сколько он ни пытался, он не мог отложить ни десяти фунтов.

Каждую неделю, чтобы побороть скуку и насладиться слаженной работой своей своры, без хвастовства, самой лучшей гончей своры графства, Леменор прочесывал свои леса в поисках добычи, которая, к слову сказать, существенно обогащала его рацион. Охотился он и по снегу, и по весенней распутице, предпочитая лишний раз не сидеть в каменном мешке своего унылого жилища.

Артур выехал на охоту в тот день, когда размеренная будничная жизнь одного из селений соседнего баронства была нарушена, с одной стороны, привычным, а, с другой стороны, чрезвычайно важным событием.

На постоялом дворе в Мерроу царило небывалое оживление: старая служанка вместе с пухленькой хозяйкой и двумя её дочерьми, поднимая клубы пыли, выметала сор из нескольких предоставляемых внаём путешественникам комнатушек, распахивала оконца, впуская яркое майское солнце, меняла половики, перестилала постель. На кухне столбом стоял пар; вспотевшая кухарка, незамужняя сестра хозяйки, не знала, за что ей браться: все кушанья, как на зло, подоспели одновременно. Хозяин с руганью выгонял засидевшихся посетителей, всовывая им кружки эля за счёт заведения, торопливо переселял двух заезжих монахов на чердак, к голубям, и поминутно посылал конюха смотреть на дорогу. Наблюдая за всем этим со стороны, можно было подумать, что на постоялом дворе «Драконий зуб» ожидают, как минимум, королевского судью, но весь сыр бор разгорелся из-за приезда двух паломников из Кентербери.

— Едут! — радостно завопил конюх, заметив всадников, показавшихся из-за поворота дороги.

Этот крик решил судьбу последнего пьянчужки, выставленного в лужу помоев пинком под зад. Его, в почем, это нисколько не озаботило, и, отлежавшись там немного, он спокойно побрёл к ближайшей харчевне — слава Богу, Мерроу не какая-то там дыра!

Хлопнуло оконце на втором этаже, и истеричный голос хозяйки прокричал:

— Смотри, чтобы не было, как в прошлый раз!

— Спускайся, дура! — бросил ей в ответ муж и начал репетировать приветливую улыбку, которая могла стоить ему полугодового дохода.

На постоялый двор под громкое квохтанье кур въехали долгожданные гости: впереди барон Уоршел, за ним, тоже верхом, на подушках позади оруженосца барона, — юная баронесса, за ними — слуги с увесистыми тюками и охрана. Хозяин поспешил придержать стремя господину, заметив, что для него честь принимать у себя такую сиятельную особу. Барон никак не отреагировал на его слова и проследил за тем, как оруженосец помог сойти на землю его дочери. Забрав дорожную казну, он вместе с Жанной вошёл в дом; хозяин подобострастно семенил рядом, делая знаки конюху, чтобы всё было сделано в лучшем виде.

Улыбающаяся хозяйка, пару раз почтительно поклонившись, пригласила гостей к столу; он уже был накрыт и заставлен плодами упорных трудов кухарки, не знакомой с изысками кулинарии. Баронесса села, развязала завязки плаща и вопросительно взглянула на отца. Тот недоверчиво понюхал свиной окорок и откусил кусочек. Потребовав самого лучшего эля, он принялся за еду; его примеру последовала Жанна.

Наскоро перекусив и, за не имением полотенца, вытерев руки о скатерть, барон распорядился провести дочь в комнату, где она могла бы немного отдохнуть.

— Жди моего возвращения здесь, — велел он и уехал к одному из своих арендаторов.

Едва дождавшись его отъезда, Жанна позвала конюха.

— Здесь сегодня был молодой сеньор, назвавшийся Печальным рыцарем? — в волнении спросила она.

— Был, сеньора. Он велел передать, что в эту пору Клевдерское озеро особенно хорошо, и искренне сожалел, что немногие могут им любоваться.

Баронесса бросила ему мелкую монету за услуги и, решив, что отец вернётся ближе к вечеру, решила узнать, чем может её порадовать Клевдерское озеро. Они с Брианом не виделись больше полугода, да и то в тот раз мельком, на людях, где и поговорить было нельзя, так что стоило рискнуть.

В долине Северна пышным цветом расцвела весна. Деревья покрылись нежной, полупрозрачной листвой; воздух был так чист, что казалось, будто его и вовсе нет. После череды привычных дождей образовалось затишье, и дороги успели более-менее просохнуть. Склоны холмов, то резко обрывавшихся, то, словно гигантские волны, застывшие над безлесной равниной, покрылись жёлтым кружевом первых неброских цветов, облепивших выветренные валуны.

По редким островкам зелени, разбросанным у подножья холмов, скользили причудливые пятна тени и света.

Возле холмов равнина была не распахана, зато дальше, ближе к горизонту, там, где земля переставала горбиться и кончались древние валуны, осколки неведомых скал, темнели ровные квадраты полей, по которым медленно двигались чёрные точки пахарей. По другую сторону полей, за полосой луга и каменистой пустоши, пролегла ровная узкая полоса леса. Оттуда гулким эхом разносился звук охотничьего рога: Артур Леменор, владелец этих земель, добыв уже молоденького кабанчика, по дороге домой со скуки загонял зайца. Он бы не разменивал свои силы и умение на такую мелочь, если бы оленя, за которым он гонялся битых два часа, изведя и собак, и себя, не вспугнула эта зверушка. Так что это было дело принципа.

Сэр Леменор совсем недавно получил рыцарское звание — с тех пор не прошло и полугода. Он был высок, сух в кости и по-своему красив, во всяком случае, задорные карие глаза, пышные кудри и мальчишеский курносый нос находили отклик в некоторых сердцах. Потом, конечно, его черты погрубеют, потеряв свою прелесть, но пока Артур Леменор мог в полной мере пользоваться своей ангелоподобной внешностью, хотя, видит Бог, забот у него хватало. И до ангела ему было далеко.

Несмотря на юный возраст, он мог похвастаться успехами на турнирных полях, благодаря чему снискал благосклонность дам, плоды которой надеялся пожать в родном графстве.

Последним из скупого списка достоинств молодого человека было получение им звания баннерета: мало кто в его возрасте удостаивался такой чести. Поговаривали, что этому немало поспособствовал покойный сэр Леменор, замолвивший за сына словечко перед графом Вулвергемптонским.

Заяц выскочил из лесу, прижав уши, на мгновение застыл, принюхался и помчался к холмам, подгоняемый лаем собак. Это была типичная разношёрстная свора человека, который в силу своего положения должен её иметь, но стеснён в финансовых возможностях. Тем не менее, эти псы, по выражению Леменора, способны были «добыть зверя даже из пасти дьявола».

Заяц петлял, изводя охотников и собак, но деваться ему было некуда. Баннерету же хотелось окончить его жизнь ещё быстрее. Подстегнув взмыленного коня, он поскакал напрямик, через хаотично нагромождения камней.

Впереди были заросли кустарника; заяц скрылся за ними. Не раздумывая, Леменор направил туда коня. За кустарником оказалась канава, и, оступившись, жеребец потерял равновесие и завалился на бок. Потирая ушибленное колено, Артур поднялся на ноги и, грубо дёрнув на себя повод, огрел коня плетью. Пару раз чертыхнувшись, он прислушался к удаляющемуся лаю собак. А ведь и к лучшему, что эта скотина упала именно здесь: никто не увидит его позора. Двойного позора. Докатиться до травли зайца! Узнают соседи — подымут на смех.

Сев в седло, баннерет свернул к роднику, бившему у подножья одного из холмов. Ему нравилось укромное местечко возле источника, со всех сторон закрытое каменистыми уступами и дикой акацией; тут можно было беспрепятственно поговорить с нужными людьми или переждать опасность. В первый и, к счастью, в последний раз он вынужден был просидеть тут с отцовскими сундуками дней пять, пока их сосед топтал поля Леменоров. Ссора была пустяковая, но вылилась в то, что он целый год просидел на голодном пайке, всецело доверившись Господу Богу и милости своего патрона, Сомерсета Оснея, графа Вулвергемптонского. Но этот долг был уплачен, причём с процентами.

Напившись и убедившись, что проклятый длинноухий не уйдёт от погони, он подумал о том, что неплохо бы перекусить. До Леменора было далековато, так что оставалось только Мерроу. Честно говоря, заезжать туда не хотелось — лишние деньги, и баннерет решил воспользоваться кухней единственной стоящей на его земле харчевни. Спустившись в долину, он звуком рога подозвал оруженосца и, велев ждать себя вместе с добычей в «Зубе Святого Антония», поскакал к дороге, пересекавшей равнину с северо-запада на северо-восток.

Клевдерское озеро — неприметное, покрытое ряской, заросшее камышом, местами заболоченное — раскинулось на границе Филдхауза, неподалеку от подножья холмов. Дорога огибала его слева, по территории Леменора, проходя через небольшую деревеньку, жившую не своими трудами, а доходами харчевни «Зуб Святого Антония», с хозяином которого все жители состояли в том или ином родстве.

Решив проверить, не ловят ли в озере без его ведома рыбу, баннерет оставил лошадь в кустарнике и спустился к зарослям камыша. Там, на бугристом берегу, на прогалине, стоял шалаш, используемый в летнее время пастухами, пригонявшими сюда скотину на водопой. Сначала Артур не обратил на него внимания, но потом понял, что он обитаем: перед шалашом виднелись свежие следы от костра. Это был непорядок, за пользование землёй надо платить, и Леменор решительно направился к входу в шалаш, чтобы восстановить справедливость, а, в случае сопротивления, положить конец пользованию чужой собственностью. И тут он заметил девушку, стоявшую у зарослей камыша. Она была хороша собой, хороша настолько, насколько может быть хороша девочка-подросток, чьи округлые, мягкие, женственные очертания только-только начали оформляться, отчего она казалась немного угловатой, однако во вкусе своего времени.

У девушки было очаровательное живое личико; из-под светлой шапочки, украшенной шапелем, выбивалась прядка русых, слегка вьющихся волос.

Артур неосторожно поменял положение тела; под сапогами зашуршала сухая осока. Девушка вздрогнула и обернулась; он почувствовал на себе взгляд её серых внимательных глаз. В них сквозила радость, но спустя какие-то тысячные доли секунды промелькнули страх и досада. Она ждала другого; встреча с Леменором не входила в её планы. Впрочем, она сама виновата. Надо было думать перед тем, как соглашаться на свидание, да ещё и слуги куда-то запропастились. Что-то их не видно там, где Жанна велела себя ждать. Или они решили съездить за бароном? Вполне возможно, ведь до Бригеса не так уж далеко. Ах, лучше бы здесь появился отец, чем попасть в руки этому человеку! Все, что угодно, только не позор! Тогда у нее будет всего один выход — Клевдерское озеро.

Баннерет шагнул к незнакомке. Она переменилась в лице, попятилась, быстро подобрала юбки и побежала, цепляясь длинным подолом за камыши.

— Эй, стойте! Не бойтесь, я ничего Вам не сделаю! — крикнул Артур, но девушка даже не обернулась.

Перескакивая с бугра на бугор, он быстро оказался возле коня, вскочил в седло и поскакал за ней. Девушка оказалась проворнее и выбралась из камышей и кустарника быстрее него; баннерет смог настичь её только на ровной поверхности. Не обращая внимания на состояние своих сапожек и юбок, облепленных сором и грязью, не внимания призывам Леменора остановиться, она продолжала бежать в сторону деревни, виляя, не хуже зайца. Наконец он догнал её.

— Оставьте меня в покое! — Она гневно сверкнула глазами и, пятясь от наступавшего на неё коня баннерета, громко закричала: — Требоди!

Леменор попытался подхватить её, но девушка увернулась и снова бросилась бежать. Баннерет поскакал за ней, но дорогу ему преградил решительно настроенный министериал с арбалетом в руках. Тяжело дышавшая девушка, спряталась за его спиной, бросая на Леменора гневные взгляды.

— Сеньора, поверьте, я не хотел ничего дурного! Скажите своему молодчику, чтобы опустил арбалет.

— И не подумаю! — Щёки её пылали, грудь то поднималась, то упускалась от частого дыхания.

— Как Вы сюда попали?

— А сами Вы как сюда попали? Это наша земля.

— Вы ошибаетесь, — покачал головой Артур, — это моя земля.

— Как бы не так! Лес, может быть и Ваш, а равнина и озеро точно не Ваши. Наши крестьяне издавна пасут здесь скот и ловят в озере рыбу.

— Так вот кто меня обворовывает! Надо поймать парочку паршивцев и примерно наказать, пока мои соседи не обобрали меня до нитки. Кстати, кто Ваш отец, сеньора?

— Какая разница? Это наша земля.

— Ваша начинается вон за тем земляным валом, за озером. Если угодно, поедем в Леменор, и я покажу Вам купчую на землю.

— Вот ещё! Никуда я с Вами не поеду! Но если Вы утверждаете, что земля Ваша, я готова заплатить. У меня нет денег, но, если потребуется, мой отец заплатит за каждый мой шаг. — Чёртов Бриан, куда он делся? Обещал придти и не пришёл. Теперь из-за него у неё будут неприятности.

— Честь рыцаря не позволяет мне требовать плату с девушки, — галантно заметил баннерет. — Но все же как Вы здесь оказались?

— Я не разговариваю с дерзкими незнакомцами.

— А если я назову Вам своё имя?

Она промолчала, но вышла из-за спины сурового Требоди.

— Я владелец этих мест — баннерет Артур Леменор. — Он истолковал её молчание как знак согласия продолжить разговор.

— В таком случае, я дочь барона Уоршела. — Девушка гордо вскинула голову и пристально, свысока, осмотрела Артура с головы до ног. Этот взгляд говорил о том, что она, женщина, не считала его ровней себе. И у неё были на то основания.

Она была из рода Уоршелов, соседей Леменора, одних из богатейших землевладельцев Шропшира. Их фамильный замок, Уорш, сейчас принадлежал Джеральду Уоршелу. Его 400 фунтов в год, а в удачные годы — ещё на 20 фунтов больше многим не давали покоя. Барону чертовски везло в последние годы, особенно с деревней Мерроу, ставшей центом местной торговли и грозившей в ближайшее время превратиться в бойкий торговый городок. Леменор, с его семьюдесятью фунтами, всегда завидовал барону, чьи крестьяне охотно выкупали свои наделы и вскладчину арендовали землю и мельницы (в баронстве их было целых три), за счёт величины своих угодий получавшему дополнительный доход от дорожных и мостовых сборов.

Барон был вдов. Его супруга, дочь родовитой француженки, женщина привлекательная во всех отношениях, умерла, когда Жанне было около семи; на её похоронах Джеральд Уоршел умудрился поссориться с её отцом. Тесть был уже мертв, но отношения между двумя семействами были по-прежнему натянутыми. Этому немало способствовали характер и личные пристрастия барона. Он никогда не испытывал особой любви к жителям континента и в своё время с удовольствием принял посильное участие в событиях 59 года. Пожалуй, только Сомерсеты, Уилморы и незамужняя взбалмошная кузина Жанны, леди Джоанна, поддерживали с Уоршелами постоянные отношения; остальные родственники ограничивались редкими приглашениями на свадьбы и похороны.

— Она премиленькая и богатая, — подсознательно подумал Леменор. — С такой женой мне все дороги будут открыты. Лишь бы только её уже не помолвили с кем-нибудь!

Тем временем Жанна заметила Бриана. Прижав руки к груди, он смотрел на неё с небольшого бугра за озером. Он не принадлежал Леменору, так что ему нечего было опасаться гнева баннерета, тем не менее, молодой человек не спешил выдавать своего присутствия.

— Прощайте, сеньор! — Подобрав юбки, баронесса зашагала прочь, сердито поддевая сапожками слипшиеся комья земли.

— Постойте!

— Чего Вам ещё? — Девушка обернулась и взглянула на него из-под нахмуренных бровей. Она ясно показала ему, что хочет уйти, но он сделал вид, что не заметил этого.

— Позвольте мне проводить Вас.

— Незачем. Как видите, я под надёжной охраной. Неподалёку меня ожидают слуги.

(«До чего же он настырен!.. А бедный Бриан ждёт меня… Мы так редко видимся, за последний год лишь однажды, а я тут… И дёрнул же чёрт (прости, Господи!) этого сеньора заехать в такую глушь! Нашёл место для охоты! Земля, конечно, не наша, но ведь ни он, ни его люди никогда здесь не появлялись, да и озеро спорное… Бедный, бедный мой Бриан!»).

— Хороши же у Вас слуги, бросили Вас одну! — усмехнулся Артур. — Их нужно чаще сечь, баронесса, от этого они становятся услужливее.

— Уж как-нибудь сама разберусь, как с ними поступать! К Вашему сведению, сеньор, они меня не бросали, я сама отослала их.

— Могу я что-нибудь сделать для Вас?

— Ничего. Требоди, приведи мою лошадь. Она там, на берегу.

— Позвольте мне, баронесса! — Баннерет изо всех сил старался заслужить её благосклонность, но она даже не удостоила его взглядом.

— Стой, стой, мерзавец! — Артур вдруг пришпорил коня и поскакал к озеру. Проследив за ним взглядом, Жанна заметила Бриана, метнувшегося прочь от её лошади. Надежды на счастливое свидание были потеряны, и всё из-за этого баннерета!

— Вот Ваша лошадь. — Леменор привёл её дженнет. — Какой-то мошенник пытался её украсть.

— Это был не мошенник, а мой паж, — сквозь зубы процедила баронесса и с помощью Требоди села в седло. — Прощайте!

— Но я не могу отпустить Вас! Вам угрожает опасность.

— Не большая, чем в Вашем обществе.

Её иноходец неторопливо затрусил к озеру. Баннерет слышал, как она отчитывает Требоди. Да, не повезло парню. Потом Жанна остановилась, подождала, пока Требоди заберется на мула и галопом понеслась прочь: нужно было оказаться на постоялом дворе до возвращения отца. Лишь бы Бригес подольше задержал его!

А вот и ребята Требоди. Ох, и получат же они от неё! Мерзавцы пропустили-таки кружечку в харчевне, бросили её одну. А если бы на месте этого рыцаря оказались валлийцы? Мало ли случаев, чтобы они совершали свои набеги посреди белого дня? Да и рыцарям доверят нельзя. Словом, сегодня ей очень повезло, нужно будет отблагодарить Бога и слугу его, Николая, за своё спасение.

Глава III

— Ой, неспокойно у меня на сердце, Нетти! — сказала девушка с каштановыми волосами, на скорую руку перехваченными цветным плетёным шнуром. — Лишь только барон уехал — баронесса засуетилась и послала Требоди в Мерроу. Опять послала!

— Что значит «опять»?

— Это уже третий раз с тех пор, как она вернулась из святых мест. Говорит, что беспокоится о здоровье малютки харчевницы, но я ей не верю. При бароне-то она тихая, а без него — словно бес вселился! И попробуй ей слово поперёк сказать — даром, что девчонка, отходит так, что по-собачьи выть будешь. Как бы не сбежала наша баронесса! По секрету скажу, видели её по весне с одним красавчиком.

— А где? — оживилась Нетти.

— Да возле холмов.

— А барон знает?

— Вот ещё, своя шкура дороже! А скажешь — от обоих на орехе получишь, а ведь что у отца, что у дочки рука будто камень. Один свое возьмет кулаками, другая — ногтями да палкой. Что барон, что она — одна сатана. Но ловко же она отца за нос водит! И, даром, что благородная, никакого разумения. Виданное ли дело с парнем по холмам бродить, смерть дразнить! Что, если дикие кимры спустятся с гор и перережут им глотки? Тут ведь по соседству сразу шестерых прирезали. А если этот красавчик забалует? Она ведь у нас что ангелочек Божий, по ней дети из огорода берутся. Парень позабавится — и поминай как звали, а она, не приведи Господи, в подоле принесёт! Да тут ведь убийство будет, Нетти, барон ведь дочь убьёт, а позора не допустит. А заодно и меня порешит за то, что ничего ему не рассказывала про дочкины грешки.

— Ну так расскажи ему.

— Боюсь! Говорила же, у обоих рука тяжёлая.

— Тогда помалкивай и оставь их в покое. — Её собеседница подложила ещё немного грязного белья в большую деревянную лохань с мыльной водой.

— Может, посмотреть, чем она занимается?

— Известно чем — в грядках копается!

— Одна?

— Не с любовником же!

— Не знаю, Нетти. Чует моё сердце неладное!

— Вечно оно у тебя что-то чует!

— Всё-таки я лучше схожу, посмотрю.

— Беги, только, смотри, зад себе не отбей от усердия!

— Совсем избаловал сеньор свою дочь, — тихо вздохнула Нетти, погрузив огрубевшие красные руки в воду. — Ей забава — а нам одно горе.

Жанна действительно не просто так посылала нарочных в Мерроу: с некоторых пор у них с Брианом было заведено, что он или она будут назначать свидания через конюха «Зуба дракона». Сегодня была её очередь.

Прислушавшись, Жанна различила среди привычного будничного шума голос Требоди — значит, уже вернулся. Отряхнув руки от земли, она поспешила к конюшне.

— Ну? — нетерпеливо спросила она.

Вместо ответа министериал кивнул.

— Что-то у нас рыбы мало, надо бы прикупить. Да и свечей бы я для церкви взяла — в Мерроу хорошие свечи продают, такие не стыдно перед ликом Пречистой Девы зажечь. Послушай, Требоди, есть завтра в Мерроу рынок?

— Есть, сеньора, только народу там будет! Давайте я съезжу и куплю то, что Вам надо?

— Да самой мне надо, Требоди, а то опять вместо рыбы одни хвосты привезёшь! Да и к священнику зайти нужно, дело есть одно… Как ни крути, самой мне надо ехать.

И на следующее утро она поехала в Мерроу.

Сопровождаемая Требоди, прокладывавшего ей дорогу в толпе, баронесса неспешно прогуливалась по рынку, прицениваясь то к одному, то к другому. Если ей что-то нравилось, она подзывала кого-нибудь из слуг и поручала ему расплатиться и забрать товар; сама Жанна заплатила только за свечи, одну из которых приказала при себе зажечь.

— Ступай, я к священнику. — Закончив с покупками баронесса поспешила избавиться от Требоди. — Проследи, чтобы эти олухи ничего не просыпали и не разбили. Когда я вернусь, чтобы все было погружено.

Убедившись, что Требоди ушёл, Жанна поспешила выбраться из людской сутолоки и зашагала к домику священника, моля Бога, чтобы она не встретила по дроге препятствий. На полпути она свернула к старому кладбищу. Вопреки её опасениям, переодетый монахом Бриан ждал её в условленном месте.

— Святая Варвара, я думала, Вы не приедете! — радостно выдохнула Жанна. — Я так давно не получала от Вас вестей…

— Виной всему дядя, — вздохнул Бриан, поправив выбившиеся из-под капюшона волосы. Они были длинными, мягкими и чистыми — каждый раз отправляясь на свидание, он тщательно мыл их в бочке с дождевой водой. — Он стал таким подозрительным. Ах, Жанна, сколько всё это будет длиться?

— Столько, сколько Вы сочтёте нужным, Бриан. — В качестве укрытия они выбрали два высоких надгробия в дальнем конце кладбища, которые плохо просматривались как с дороги, так и из деревни. — Почему бы Вам ни поступить на службу? Вы даровиты и везде снискаете успех.

— Вы не знаете людей, баронесса! — с чувством пробормотал Бриан. — Моё искусство нужно Вам, потому что Вы его понимаете, потому что я научил Вас понимать, потому что Вы умны, а они… Свиньи, погрязшие в распутстве и пьянстве, могут ли они что-нибудь понимать в поэзии?!

— Хорошо, тогда наймитесь в солдаты.

— Жанна, как Вы можете! Эти солдафоны и я? Мои руки привыкли перебирать струны, они не для грязной работы.

— С каких это пор служение долгу предков стало грязной работой? — нахмурилась баронесса. — Я гордилась бы Вашими подвигами и, быть может, дала Вам рукав от платья, чтобы Вы повязали его на руку.

— О, дайте мне его сейчас! — взмолился Бриан, молитвенно прижав руки к груди.

— Не заслужили. Говоря о своей любви, Вы так и не удосужились её доказать. Ну же, Бриан, ради меня, поезжайте в Вустер и покройте своё имя славой. Вы разбогатеете, вернётесь ко мне, попросите моей руки…

Бриану её идея не понравилась. Она ждала ответа, но он упорно молчал. Служить кому бы то ни было ему не хотелось. Одно дело прельстить неискушенную в любви хорошенькую девушку, изредка ради неё приезжать послушать мессу в чужую церковь, где она одарила бы его мимолетным взглядом, во время еще более редких и коротких встреч с упоением купаться в лучах восхищения, с которым она внимает его посредственным творениям, а совсем другое — взяться ради неё за трудное ремесло воина. Да, сначала она ему нравилась, особенно на расстоянии, но потом он пресытился этой «дальней любовью» и отвечал на её весточки только потому, что думал выгодно жениться… Но потом он подумал, что с годами девичья красота блекнет, а жену с сопливыми детьми на руках нужно содержать — а на что содержать? Наведя справки, Бриан понял, что барон ни за что не выдаст за него свою дочь, а, поженись они тайно, лишит ее наследства, и уже не так охотно сам стремился с ней увидеться.

— Да любите ли Вы меня, Бриан? — Жанна в задумчивости остановилась.

— Люблю ли я Вас, прекраснейшая из смертных? Ни один человек не любил так, как люблю Вас я! Вы для меня солнце и звёзды, та путеводная звезда, что помогает мореходу не сбиться с пути… — Бриан говорил страстно и, казалось, искренне. Поддавшись минутному порыву, он упал перед ней на колени. — Вы моя повелительница, я Ваш вечный раб!

— А у раба дырка на плаще, — хихикнула девушка. — Не позорьтесь, купите новый.

— Опять деньги! Это суета сует, а наша любовь…

— И всё же Вам нужно как-то устроиться в жизни. Думаю, Вустер — самое верное решение. Ваш отец, несомненно, одобрит Ваш выбор и даст Вам необходимые рекомендации.

— Я не поеду в Вустер, — пробормотал Бриан. — Я стану всеобщим посмешищем, ведь всё, что я умею, — это слагать канцоны.

— Но как же… — опешила баронесса. — Бриан, вспомните, как Вы рассказывали мне о том, как все хвалили Ваше мастерство. Даже Ваш отец признал, что был посрамлён в стрельбе из лука. Отбросьте скромность, не Вы ли в одиночку справились с тремя злодеями, напавшими на Вас, когда Вы ехали ко мне? Вы тогда опоздали, я очень сердилась…

— Я солгал Вам. Я самый худший из стрелков во всей округе. — Молодой человек покраснел и опустил глаза.

— Тогда нам не о чем разговаривать. Ложь и любовь — понятия не совместимые.

Презрительно поджав губы, Жанна зашагала прочь. Всё, больше им не о чем разговаривать. Мужчина её мечты должен быть храбр и честен. Бриан, Бриан, как же я в Вас ошибалась!

Баронесса шла и шла, минуя заросли кустарника, спускаясь и поднимаясь по неровностям почвы. Она не думала, куда идет, мало заботилась о том, что её могут увидеть, Жанна просто шла и думала, думала, думала… Болезненный укол какого-то растения вывел её из состояния задумчивости.

У реки, неподалеку от моста, её ожидал неприятный сюрприз: у воды расположились на отдых бродяги. От одного вида их никогда не мытых лиц с рубцами, бельмами вместо глаз и полной палитры струпьев и язв на теле, плохо прикрытых лохмотьями, бросало в дрожь.

— Фью, какая пташка прилетела! — Все взгляды тут же устремились на Жанну, думавшую только о том, как бы быстрее добежать до моста.

— Прочь, вонючие крысы! — Заметив их поползновения, девушка подняла с земли плотный комок земли и бросила его в лицо одноглазому горбуну.

— Братья, она не уважает нас! — завыл горбун, погрозив баронессе кулаком.

— Зато мы её сейчас уважим, — зашумели бродяги. — А ну вали её, ребята!

Жанну передернуло лишь от одной мысли, что эти руки могут коснуться её одежды. Вытащив из-за лифа кинжал, она обвела глазами толпу. Нет, пожалуй, кинжал не поможет, так что можно положиться только на свои ноги. Но от них будет мало толку, да и длинные юбки не располагают к быстрому бегу. И тут её осенило: рядом мост, а там есть стража!

— На помощь, именем баронов Уоршелов, на помощь! — завопила Жанна, отчаянно увертываясь от рук бродяг. — Веру и честь — никому!

Услышав старинный девиз господина, пара конных солдат поспешила ей на помощь. Признав дочь барона, они быстро загнали хлыстами бродяг к реке. Парочке, несмотря на свои увечья, умевших плавать, удалось уйти; трупы других порадовали вороньё. Зачинщику была оказана особая честь — в сутолоке его затоптали лошадьми.

Сдержанно поблагодарив за помощь, Жанна вслед за солдатами дошла до моста, где, немного отдохнув, спросила, можно ли доехать до Уорша, следуя изгибам реки. Настоятельно посоветовав солдатам помалкивать о том, что она была здесь, она уже было собиралась пуститься в обратный путь, когда её внимание привлёк ровный топот копыт на том берегу. По дороге, разбрасывая комья засохшей грязи, скакали всадники. Когда они придержали лошадей у моста, девушка узнала в одном из них того самого молодого баннерета, который расстроил её свидание с Брианом. Кто угодно, только не он!

Любопытство пересилило: пройдя немного по берегу, Жанна остановилась, на некотором отдалении наблюдая за тем, как баннерет уплачивает мостовой сбор. Леменор заинтересовал её ещё тогда, когда она была так зла на него. Он был хорош собой и, судя по всему, неглуп. Этих качеств оказалось достаточно для того, чтобы её воображение быстро достроило романтический образ и перенесло на него несколько качеств эфемерного Бриана, с которым было навсегда покончено.

Привыкнув целыми днями руководить сложной хозяйственной жизнью замка, лишь изредка, издалека, видя мужчин равных ей по происхождению, девушка мечтала о любви. Любить ей хотелось, но подходящей кандидатуры на роль возлюбленного долго не было. Потом появился Бриан, который так проникновенно пел и сочинял стихи… Слушая его вместе с другими дамами, она плакала и искренне верила, что все они посвящены ей. Но у него был один существенный недостаток — в нём не хватало мужественности. Пока не с кем было сравнивать, это было незаметно. Но баннерет Леменор был лишён этого недостатка (он любил охоту, следовательно, был храбр), поэтому бедному Бриану пришлось потесниться.

— Прелестница, Вам не нужна помощь? — Баннерет заметил её, на всякий случай решил предложить свои услуги: помогать хорошеньким девушкам всегда приятно.

— Вы разговариваете с дамой, — презрительно поджала губы Жанна.

Какой грубиян! Перепутать ее с какой-то деревенщиной! Надеюсь, он понял, какую ошибку только что совершил.

— В таком случае, не нуждаетесь ли Вы в помощи, сеньора? — перефразировал свой вопрос Леменор.

— Благодарю, но в помощи я не нуждаюсь. Тем более, в Вашей. Надеюсь, Вы не забыли заплатить за дорогу?

— Мне кажется, я Вас уже где-то видел, — нахмурился Артур, пропустив ее колкое замечание мимо ушей. — Вы не из Уорша?

— Из Уорша.

— Значит, Вы из рода Уоршелов. Я же помню, мы с Вами уже встречались, причём при схожих обстоятельствах.

Девушка покраснела.

— Сеньора, может, я помогу? — предложил свои услуги один из стражников, на всякий случай проверив боеготовность оружия. — Вы только скажите, и я провожу Вас. Так ведь безопаснее — валлийцы совсем обнаглели, да и вообще…

— Разве этот сеньор похож на валлийца? — усмехнулась баронесса.

— Может быть, мне будет дозволено проводить Вас? — осведомился Леменор, не мало не заботясь о том, что он был послан графом Вулвергемптонским по делу в соседнее графство.

— Я порядочная девушка, а Вы не мой муж.

— А если нам по дороге?

— Не имеет значения. К тому же, Вы ехали совсем в другую сторону.

— Может быть.

— Тогда, может быть, Вы оставите меня в покое? Я и так слишком потворствую греху.

— А в чём же грех?

— В Ваших мыслях. Да разве девушка не потворствует греху, разговаривая наедине с мужчиной?

— Но мы же не наедине.

— Этого еще не хватало! Езжайте, куда ехали.

— А если моя лошадь нуждается в отдыхе?

Она пожала плечами и промолчала.

— Ламаха привезли из страны между двух морей. Говорят, его предки были в родстве с лёгконогими животными Святой Земли. Если хотите, я на время уступлю Вам седло моего скакуна.

Баннерет лгал, стараясь произвести на девушку впечатление — у Ламаха и лошадей Аравийской пустыни не было ничего общего, да и вырос он не на берегах Балтийского моря, а на лугах северной Англии.

— Я, кажется, уже говорила, что не нуждаюсь в помощи, — с легким раздражением ответила девушка.

— Хотите, я подарю Вам иноходца? Вашим ножкам не престало ходить по земле.

Это предложение было опрометчиво: годового дохода от поместья хватило отцу, а затем его сыну на содержание пяти лошадей, из которых по-настоящему хороших было только две — иноходец и основной боевой конь.

— Вы переходите все границы! — возмущенно ответила баронесса и гордо отвернулась

— Смиренно прошу прощения, прекрасная сеньора, но у меня и в мыслях не было оскорбить Вас. Я обещал подарить коня самой прекрасной даме на свете.

— А вдруг Вы ее еще не встретили?

— Но я уверен, что Вы и есть та самая прекраснейшая!

— Я не впаду в соблазн гордыни и не приму подарка. — Краска снова залила лицо Жанны, и она в который раз пожалела о том, что заговорила с ним.

Баннерет же, задумчиво наблюдая за ней, подумывая о том, что пришло время жениться.

В делах сердечных Артур не был новичком и умел ценить красоту; благодаря графу Вулвергемптонскому, ему довелось быть представленным маркграфине, очаровательной Кетрин де Ландфрей, некоторое время он был даже влюблён в неё, но без взаимности. И вот, после ряда мимолётных увлечений, достойных и не достойных рыцаря, на его пути возникла баронесса Уоршел.

Увы, чувства баннерета не были бескорыстны: привлекательность юной Жанны Уоршел заключалась не только в её красоте, но и в размерах её приданого.

Нарушив затянувшееся двусмысленное молчание, Жанна ещё раз, на этот раз вежливо дала баннерету понять, что не нуждается в провожатых. Не слушая возражений и любезных предложений предоставить в её распоряжение любую из его лошадей, баронесса потребовала у стражников коня. Готовый услужить сеньоре солдат помог ей взобраться в седло видавшего виды мерина и ещё раз почтительно предложил свои услуги.

— Да не нуждается сеньора в твоей помощи, сгинь с глаз долой! — сердито буркнул Артур.

— Нет, пожалуй, проедь со мной немного, — милостиво согласилась баронесса. — Дорога нынче не безопасна…Только держи язык за зубами!

— Прощайте, сеньор! — Она обернулась к раздосадованному баннерету. — Да сопутствует Вам в пути Господь и все его ангелы!

Тронув поводья, баронесса вслед за солдатом рысью поехала вдоль Северна. Леменор для приличия проехал немного по дороге и, скрывшись из поля зрения стражников, галопом, по тропинке через выпасы, сделав крюк, вернулся к реке. Его надежды оправдались: возле мельницы баронесса Уоршел отпустила солдата. После нескольких минут пререканий Жанна отступила перед красноречивой настойчивостью баннерета. Сначала она вела себя осторожно, ограничиваясь односложными ответами, но потом, поняв, что намерения у рыцаря серьёзные и, главное, не выходят за рамки приличий, разговорилась. Ей нравилось состояние возлюбленной, ведь этот рыцарь, несомненно, был влюблен в неё, иначе зачем бы он так упорно добивался знаков её внимания?

Их неспешную беседу (так, о разных мелочах — ничего, что могло бы бросить тень на её доброе имя) нарушило вмешательство одного из спутников баннерета.

— Ещё одна, сеньор! — весело крикнул он, указав на девушку в замасленном домотканом платье, прятавшуюся за кустами боярышника. — И тоже хорошенькая.

— Пошёл ты, Метью, не мешай! — не оборачиваясь, цыкнул на него сеньор.

— Кто там? — заволновалась баронесса.

— Да мой слуга опять подцепил какую-то юбку, — сквозь зубы процедил Леменор.

Вопреки его заверениям, что это «не стоит её драгоценного внимания», Жанна все же обернулась и узнала в «хорошенькой девушке» свою служанку. Это открытие её неприятно удивило.

— С каких это пор ты стала следить за мной, Джуди? — нахмурилась она. — Тебя отец послал?

— Нет, госпожа, — запинаясь, ответила служанка. — Ваш батюшка меня не посылал…

— Так что ты тут делаешь?

— Я, госпожа, раз уж Вы уехали, тоже решилась на рынок сходить, а тут знакомый один подвернулся… Встретила я по дороге Требоди, узнала, что они найти Вас не могут…

— Погоди у меня, лгунья, дома я тебе всыплю!

Джуди велено было сесть на мула Метью, с которым она не преминула завести разговор.

— Что моя госпожа делает рядом с этим сеньором?

— Понятия не имею, ей лучше знать, — хмыкнул он.

— Так я и думала! Хороша овечка! — пробормотала Джуди и вслух возмущённо добавила: — Моя госпожа — сама добродетель, так что ты бы язык свой за зубами держал! Святой Иосиф, что же скажет барон?

— Ну, так и мой господин тоже набожен, — подмигнул ей оруженосец. — Они, кажись, спелись, и им начхать на то, что скажет достопочтенный барон.

— Значит, с тем она порвала… — пробормотала Джуди. — И к чему это приведёт?

— Только к хорошему, лапонька. Мой господин — благородный рыцарь.

— От благородных тоже дети бывают, — язвительно заметила служанка. — Я бы на её месте была осторожнее.

— А у тебя богатый опыт?

— Был кое-какой.

— Не поделишься? — подмигнул он.

— Да пошёл ты! — Джуди больно двинула ему локтем. — Всегда знала, что все парни одинаковы. Думают о себе не весть что… Решил, что тебе всё можно? Я с таким, как ты, дела не имею.

Она спрыгнула на землю и, гордо отвернувшись, зашагала рядом. Попытки Метью продолжить прерванный разговор Джуди нарочито игнорировала; его болтовня мешала ей следить за беседой баннерета и баронессы. Больше говорил Леменор, Жанна же внимательно слушала, изредка поощряя его улыбкой.

Он коснулся её руки. Девушка вздрогнула и одарила его гневным взглядом:

— Я надеялась на Вашу порядочность, но, видимо, ошиблась. Оставьте меня или я позову на помощь!

— Вы не так меня поняли, — Артур ругал себя за то, что, поддавшись минутной слабости, испортил своё будущее. — Умоляю, не уезжайте!

Но она не слушала его и, подозвав Джуди, громко заявила, что дальше желает ехать одна. Не удержавшись, служанка состроила рожу самодовольному Метью.

Чувствуя, что 400 фунтов уплывают безвозвратно, Леменор прибегнул к последнему средству — страстному признанию:

— Если Вы уедете, прекраснейшее из творений Божьих, то сделаете меня несчастнейшим из смертных. Когда я вижу Вас, радость моя столь велика, будто я узрел Бога. Вы, только Вы одна можете спасти меня от смерти. Сжальтесь же!

— Баннерет, — мягко, сменив гнев на милость сказала баронесса, — мне очень жаль, что я причиняю Вам столько страданий, но не в моей власти…

— В Вашей! — с жаром возразил баннерет. — Для меня существуете только Вы, только Ваша божественная красота, и я брошу вызов всякому, кто посмеет оспаривать её! Моё сердце навеки отдано Вам, Вам я вручаю ключи от него. Примите ли Вы их?

— Быть может, — уклончиво ответила Жанна.

— Смею ли я надеяться?

— В моих ли силах дарить или отнимать надежду? — улыбнулась она. — А теперь замолчите, сеньор, и отъедьте от меня подальше. Здесь мои слуги, и я не хочу, чтобы они подумали…

Он неохотно согласился, но всё же украдкой коснулся её рукава.

На фоне покрытых робкой зеленью полей показались люди. До баронессы долетели голоса, и она быстро поняла — это солдаты и слуги. Поспешно простившись с новым поклонником, она поскакала прочь.

Когда подъехали слуги, баронесса превратилась в саму суровость.

— Слава Создателю, мы нашли Вас!

— Где вы пропадали, негодные? Я устала ждать, — сухо бросила Жанна и добавила: — Вас следует примерно наказать, но я не стану этого делать. Надеюсь, у вас самих хватит ума не проболтаться о своей оплошности барону? Для вас же будет хуже — он с вас три шкуры спустит.

Баронесса отлично понимала, что если откроется то, что она без спросу отлучалась из замка, а потом сбежала, отец запрёт её в четырёх стенах и навсегда запретит всякие прогулки. И правильно сделает: неподалёку от валлийской границы всегда неспокойно. Но, любя свою дочь так, как он некогда любил свою жену Беатрис, барон делал ей некоторые поблажки, хотя ему ли было не помнить тех ужасов, которые терзали эти края на протяжении многих лет. Более менее спокойно (вот именно, более менее, так как абсолютно безопасно в этих краях никогда не будет — виной всему валлийская граница) здесь стало только десять лет назад, после того, как опустошив приграничные области, валлийцы подписали мир с англичанами. До этого были поджоги, убийства, бесконечные убытки и кровавые баронские войны, почти полностью уничтожившие запасы золота в сундуках Уоршела и, казалось, поставившие крест на его процветании. Но Джеральду Уоршелу сопутствовала удача: изначально стоя на позициях Монфора, он вовремя перешёл на сторону короля, тем самым избежав изгнания и конфискации земель.

В то время, как муж воевал, его жена мужественно боролась за жизнь своих домочадцев и поддерживала боевой дух защитников Уорша. Особенно тяжёлым для неё и её супруга стал 1264 год, когда он, ненадолго заехав в замок, вынужден был около месяца провести вместе с семьёй в донжоне, мужественно защищая своё баронство. Всё это закончилось сожжением Мерроу, потерей урожая — и появлением на свет Жанны.

Когда его баронство снова было в состоянии прокормить большую семью, её у Уоршела уже не было: из восьми детей к тому моменту в живых остались только сын и две дочери. Сына он лишился пару лет назад, Жанна до сих пор жила с ним, другая, замужняя, дочь, уехав вслед за мужем на юг, к этому времени была уже мертва, не сумев родить мужу наследника. Судьба ее была трагична: умная, одаренная от природы, она сначала никак не могла забеременеть. После паломничества по святым местам Эрменграда, наконец зачала ребенка, но выносить не сумела. Через год у нее родилась дочка, но сына по-прежнему не было.

Жизнь Эрменграды оборвалась неожиданно и трагически: она вместе с малолетней дочерью попала в заложницы к промышлявшему разбоем безземельному рыцарю, у которого были старые счеты с семьей ее мужа. Супруг Эрменграды согласился заплатить выкуп, но, получив деньги, рыцарь не сдержал слова, фактически обретя женщину и ее дочку на смерть, бросив их посреди пустоши без еды и средств передвижения. С его точки зрения, договор был выполнен, женщина была свободна.

Не стоит и говорить, что после этого всякие отношения с зятем были порваны раз и навсегда. По словам барона Уоршела, его дочь была не из тех, кто умирает без покаяния и чьи кости достаются на потеху диким зверям, будто какое-то безродное отродье, а посему ее супруг, заботам которого она была вверена, нанес ему кровную обиду.

А ведь этим браком он хотел многого достичь. Ее муж, конечно, всегда был ничтожеством, зато его внуки стали бы первоклассным товаром на брачном рынке.

Оставалось надеяться, что она гордо держала голову перед смертью, а не поддалась известной женской слабости. В первые месяцы после ее кончины, когда он изредка думал о ней, барон живо представлял, как его дочь презрительно процедила вслед удаляющимся всадникам: «Собаки, вы не достойны того знака, что носите на груди! Дьявол уже пометил вас, и ваше лицемерие пред лицом Господа не спасет вас. Покайтесь же, грешники!» и бросила им в спины комья влажной земли. Джеральд не сомневался, что уста ее не промолвили ни слова пощады; это сознание немного подсластило пилюлю несбывшихся матримониальных надежд.

Эрменграда была первым ребенком Джеральда Уоршела и его супруги Беатрис. Долгожданный сын родился на следующий год. Барон возлагал на Герберта большие надежды. Он устроил его по протекции к одному из могущественных графов. Мальчик рос смелым и сильным, его всегда отличали и хвалили, но, к сожалению, он нелепо закончил свой жизненный путь оруженосцем.

Второй сын Уоршелов, появившийся на свет в канун памятного чумного года, родился здоровым, но по недосмотру кормилицы через пару месяцев заболел, покрылся сыпью, и умер. Не менее трагическая судьба постигла одну и старших сестер Жанны: очаровательная пятилетняя Клэр чем-то отравилась, очевидно, без спроса вдоволь наевшись заготавливаемых матерью лекарственных трав, некоторые из которых были ядовиты.

Герберт был любимчиком отца; мать же делила свою любовь между Жанной и Найджелом, бывшим на три года старше сестры. Уоршел не отдал его в обучение и занимался с ним сам, надеясь потом пристроить на военную службу. Когда Найджелу было девять, в один из первых летних дней он вместе с несколькими деревенскими мальчишками убежал в лес искать птичьи гнёзда. По нелепому стечению обстоятельств, слезая с дерева, Найджел упал и сломал ногу. Пока мальчишки мастерили для него носилки и тащили к замку, разразилась гроза; они промокли до нитки. Неправильно залеченный перелом и не долеченное воспаление лёгких привело к тому, что через пару недель юный барон преставился.

Известие о смерти любимого сына спровоцировало выкидыш у баронессы Уоршел. Тот год выжался поистине несчастным для неё: от кори скончалась двухлетняя Алисия и, немного погодя, ухаживавшая за ней десятилетняя Тереза.

Через год, ещё не полностью отправившись от очередных родов (ребенок родился мёртвым), скончалась баронесса, и Джеральд остался один с шестнадцатилетним сыном и семилетней дочерью. Кроме них из наследников у него оставался еще племянник, сын его младшей сестры.

Изабелла была совсем маленькой девочкой, когда ее брат женился. По экономическим соображениям (при наличии молодой супруги, рожавшей все новых детей, барону не нужен был лишний рот, не приносивший пользы) ее рано выдали замуж, сразу вслед за старшей сестрой — так они породнились с Уилморами. Известие о кончине Изабо, пришедшее восемь лет назад, было воспринято родными почти с полным безразличием, как, в прочем, и отсутствие всяких вестей от Бланки. В отличие от Эрменграды, все-таки дочери, дочери в виду своих достоинств представлявшей собой куда более выгодный товар на брачном рынке, а посему любимой более плаксивой бесцветной Изабеллы, она почила, как и положено христианке.

Похоронив супругу, Уоршел не женился вторично и посвятил себя устройству будущего Герберта и поиску достойного супруга для Жанны. Правда, сейчас он в серьёз подумывал о браке с Каролиной Дрейер — одной из своих юных свойственниц.

Над донжоном Уорша, сеньориального замка баронства Уоршел, трепетал на лёгком ветерке флаг — чёрный орёл на жёлтом поле. Не спущен — владелец баронства в своих землях. Глядя на него, Жанна гадала, вернулся ли отец. Пока всё было тихо.

Въехав на опущенный в дневное время подъемный мост, баронесса протрубила в маленький рожок и подала условный знак стражникам. Заскрипела и медленно поднялась выше человеческого роста решётка. Стоит ли говорить, что никто из тех, кто поднимал эту решётку, не осмелился рассказать об этом барону — маленькая баронесса умела держать подчиненных в страхе, не хуже отца управляясь с тяжелым кнутом с железными «когтями».

Миновав шумный первый двор, девушка въехала во внутренний, не менее шумный, пропитанный запахами кухни, отдала поводья подоспевшему груму и взошла по крутым ступеням. Усталая, она поднялась к себе, помолилась, покаявшись в грехе свидания с Брианом и дав Господу слово, что никогда больше не станет искать с ним встречи. После искренних просьб укрепить её на пути добродетели, Жанна занялась вышиванием, но оно утомило ее, и она задремала. Проснулась девушка от скрипа половиц. Баронесса вздрогнула, открыла глаза и, потянувшись, села.

— Это я, госпожа, — успокоила её Джуди.

— Чего тебе? Отец вернулся?

— Нет, госпожа, просто я кое-что разузнала о том рыцаре у Ханде…

— Каком ещё рыцаре?

— Том, с которым я Вас видела.

— Ты никого не видела.

— Хорошо, тогда о том, которого я не видела.

— С какой стати вы распустили языки? — насторожилась Жанна.

— Да так… У него земля по соседству с нашей. Землица дрянная, зато своя. Говорят, Леменоры (он из рода Леменоров) когда-то не здесь жили, и земли у них было меньше. И за душой имели не больше амбарной мыши. Потом дела у них пошли на лад, только бедны по-прежнему, всё кому-то служат. Теперешний Леменор тоже служит.

— Кому?

— Я имени не знаю. Я вот ещё узнала…

— Хватит! Ты жуткая сплетница, а это грех.

— Бог простит, грех-то невелик.

— Как из камней возводят дом, так из невеликих грехов возводит человек себе могилу. Ох, Джуди, не впала бы ты в грех гордыни! Грех не бывает мал.

— А у Леменора, — не унималась девушка, пропустив нравоучение госпожи мимо ушей, — кошелёк дырявый. Его отец мало что оставил ему в наследство.

— К чему ты клонишь? — нахмурилась Жанна. — Зачем ты расспрашивала о баннерете?

— На всякий случай, госпожа.

— На всякий случай, пустоголовая дура, взяла бы да вытрясла циновки. Брысь за работу!

— Да уж солнце скоро сядет, — заканючила Джуди, которой хотелось хоть раз побездельничать.

— Ничего, тебе полезно трудиться.

Спровадив не в меру любопытную служанку, Жанна подумала, что и ей неплохо бы немного поработать. Переодевшись, она вычистила платье и спустилась на кухню: кухарка Элсбет давно хотела научить её печь пирог с телячьей печёнкой, до которого девушка была большая охотница. Пирог был сытным и вполне мог заменить обед.

Элсбет безраздельно властвовала над несколькими помощницами у белёной, только что затопленной печи и закопченного очага среди пучков порея, связок чеснока и корзин с яйцами. Стоя у огня, она пробовала суп со свиными шкварками. В кухне удушающее пахло дымом, свиным жиром, чесноком и майораном.

— Боюсь, пирог сегодня будет не из говяжьей печёнки, — покачав головой, указала на разделочный стол кухарка. — У нас только свиная.

— Хорошо. Элсбет, ты мне поможешь?

— Отчего не помочь? Перво-наперво повяжите себе платье передником — кажись, я его на столе оставила. Теперь достаньте яиц, сколько в руки влезет, чем больше, тем лучше, и разбейте в миску так, чтобы только желтки остались. Теперь уж возьмите нож, мелко нарубите печёнку и налейте в котёл воды. Угли ещё не остыли, так что она мигом сготовится. Пока печёнка варится, поищите корицу и имбирь. Только с ними надо осторожно, чтобы понапрасну не бросать деньги на ветер. Давайте лучше я займусь пирогом, а Вы посмотрите. Так быстрее будет!

Пристыженная Жанна с восхищением наблюдала за тем, как ловко кухарка перемалывает имбирь, следя одним глазом за печёнкой, скворчащими сковородками и супом, и понимала, что ей никогда не достичь подобного мастерства.

— Жанна, где тебя черти носят! — загремел голос отца. Девушка встрепенулась и метнулась к нему, забыв снять передник.

Барон, как был в грязных сапогах и пыльной одежде, развалился у очага в любимом кресле.

— Во дворе — бардак, почище чем в Преисподней. Чтобы к обеду этого не было! И принеси мне эля.

Жанна кивнула и снова поспешила на кухню. Наскоро вытерев руки о передник, девушка осведомилась, когда будет готов обед, сытен ли он, и, удовлетворившись ответами, открыла шкаф для посуды. Длинные распущенные волосы мешали ей, поэтому она кое-как заплела их в косу, перевязав первым попавшимся лоскутком. Заметив Нетти, притащившую на кухню бадью с водой, баронесса поманила её:

— Сбегай, налей в кувшин элю и подай барону. Скажи ему, я занята по хозяйству. После просмотри сундуки и хорошенько перетряси бельё.

Во дворе Харриет развешивала бельё; под её ногами сновали пискливые цыплята, опекаемые встревоженной наседкой.

Тряся передником и громко хлопая в ладоши, баронесса загнала цыплят в птичник и отругала задремавшую девочку-птичницу:

— Сколько раз говорила: чтобы у крыльца никаких кур! Следи за ними лучше, а то они весь огород разрыли.

Досталось и Харриет:

— Чтобы я тебя в последний раз здесь с бельём видела! Нашла, где его вешать, — над навозной жижей! И кто только надоумил повесить здесь верёвку? Ладно, давай корзину, я покажу, где его следует вешать. Смотай верёвку и ступай за мной.

Ловко подхватив корзину с бельём, Жанна зашагала к конюшне, щёлкнула задвижкой и распахнула калитку, ведущую в огород. Обогнув небольшой цветник и, заодно проверив, всё ли перекопано, унавожено и посажено в срок, она зашагала к двум старым яблоням. Поставив корзину на землю, девушка указала на яблони:

— Вот где следует вешать бельё. Натягивай верёвку и займись делом. Если нужно, я помогу тебе.

— Что Вы, — запротестовала Харриет, — Вы и так слишком много для меня сделали!

— Как хочешь. Замуж-то скоро выйдешь?

— Это как Бог даст! — вздохнула служанка, закрепив верёвку на одной из веток.

— Что же это, так Джон и не думает на тебе жениться? — нахмурилась баронесса. — Кажется, я ясно высказалась на этот счёт. Сегодня же попрошу капеллана прилюдно усовестить его. Ты ведь хорошая девушка, Харриет, порядочная, набожная… А мать твоя как?

— Всё так же.

— Отец бросил эту Берту? Это надо было при живой жене…!

— Нет, — угрюмо ответила Харриет. — О них вся округа болтает, настолько эта Берта бесстыжая. Она ведь, сеньора, и в церкви своими грудями народ смущает. Придёт в своём синем платье, чепец наденет, глаза потупит — да что толку, если её поганая грудь из платья торчит! А уж как она отца захомутала! И Джон мой до неё большой охотник, говорит, будто у неё ляжки тоньше моих. Да будь моя воля, я бы ей давно ноги повыдергивала!

— Не беспокойся, Харриет, — заверила её госпожа, — завтра же эту девку выпорют и выгонят на большую дорогу, где ей и место. А твой отец и вероломный жених заплатят за пренебрежение добродетелью.

— Что Вы, госпожа, не нужно! У нас и так деньжат мало, а тут ещё… Пусть он просто снова живёт с матерью.

— Но высечь его для острастки других не помешает.

Снова хлопнув калиткой, Жанна зашла в коровник, чтобы проведать недавно отелившуюся корову. Найдя мать и дитя здоровыми и довольными жизнью, она сама задала им корма и продолжила обход замкового хозяйства, проверяя, все ли поросята, телята, цыплята и прочая птица целы и здоровы. Попутно девушка прикидывала, какие закупки необходимо произвести в ближайшем городе. Элсбет говорила, у них мало перца и шафрана. Пожалуй, нужна ещё соль, но в последнее время она так дорога, что невольно приходится обходиться без неё.

На крыльцо, потягиваясь, вышел барон. Бросив одобрительный взгляд на деловитую дочь, он сказал, указывая на смиренно потупившего лукавый взор крестьянина:

— Разберись, что нужно этому висельнику.

— Самую малость, сеньора, — тут же оживился проситель. — Я тут деньги принёс, которые Вам задолжал, а заодно и другие, за меня, мою семью и детишек.

— Быстро же ты разбогател! — усмехнулась баронесса, знаком приказав следовать за собой.

— Так я ведь теперь человек торговый…

— Надолго ли? — покачала головой Жанна. — Ладно, ступай к управляющему. Скажешь, барон разрешает выкупить землю. Отдашь деньги, Гарбаг составит новый договор… Ступай, не мельтеши перед глазами!

Глава IV

Храня в сердце напутствия святых отцов, Гумберт де Фарден, а ныне просто отец Бертран вступал в мир. Мир встретил его помоями, вылитыми на дорогу неряшливо одетой крестьянкой с обвислым, выпиравшим из-под юбки животом. То, что часть содержимого ведра попало на проезжего, было в порядке вещей, не стоило и извиняться.

— Бриджкросс далеко? — поинтересовался молодой священник, проверяя, не попали ли помои на бумаги, которые он вёз в Форрестер. Состояние собственной одежды его не заботило: дороги славной доброй Англии давно отучили от подобной щепетильности.

— Чего? — вылупилась на него крестьянка.

— Бриджкросс. Я новый приходской священник.

— Тогда добро пожаловать, святой отец. Заждались мы Вас! — Она наконец поставила злополучное ведро на землю и гаркнула возившимся в грязи вместе с поросятами детям: — Эй, голодранцы, проводите святого отца до харчевни! И отца своего, кровопийцу, оттуда заберите.

— И не стыдно тебе, христианке, посылать детей в логово разврата и греха, коими являются все питейные заведения? — с укором спросил её молодой священник.

— Ничего, пущай привыкают! — хмыкнула крестьянка.

— Да, сложно мне будет наставить этих заблудших овец на путь истинный, — вздохнул Бертран, последовав за чумазыми провожатыми.

Бриджкросс растянулся примерно на милю по унылой, поросшей вереском долине, упираясь одним концом в мутные воды реки. Будущая вотчина отца Бертрана — церковь и местный погост — располагалась на отшибе, тем не менее увитая плющом четырехугольная башня-звонница, казалось, нависала над крышами ветхих домишек. Дом священника с обширным старым яблоневым садом находился неподалеку, но в тот день, день приезда Бертрана в свой приход, юные провожатые сначала ответили его в харчевню.

Осенив себя крестным знамением, юный священник переступил порог и чуть не упал, споткнувшись о распростершегося на земляном полу человека. Он был мертвецки пьян. Бертран хотел уйти, но пересилил себя, вспомнив, что прибыл сюда, чтобы врачевать людские души.

— Что-то хотели, святой отец? — обратился к нему хозяин заведения. — Может, кружечку эля? Специально для Вас, самого свежего.

— Я пью только воду, но не откажусь от хорошего постного обеда, — с улыбкой ответил священник. — Я так же был бы признателен, если ты так же позаботился о моём осле, сын мой.

— Ой, какой хорошенький! Жалко, что в рясе, — вздохнула сидевшая на коленях у одного из посетителей женщина с оголенными плечами.

— А мне ряса не помеха, — захихикала её соседка, осушив вместо своего кавалера кружку эля. — Идите сюда, святой отец, выпейте с нами!

— И не стыдно тебе, дочь моя? — укоризненно покачал головой Бертран. — Покайся в грехах своих и посвяти свою жизнь служению Всевышнему! Спаситель милосерден, он примет в свое стадо еще одну заблудшую овцу.

В ответ проститутка громко рассмеялась ему в лицо:

— Молитвами сыт не будешь!

— Пропащая душа, да смилуется над тобой Господь! — вздохнул священник. Между тем хозяин заведения очистил для него уголок и подал незамысловатый обед.

— Каким ветром Вас сюда занесло, святой отец? — Харчевник был любопытен.

— Милостью Божьей я прибыл сюда, чтобы врачевать души мирян, но, вижу, это будет нелегко.

— Да уж, народец здесь не то, чтобы очень! — поддакнул хозяин. — Вот и отец Джозеф говорит, что их гиена огненная не исправит. Каждый раз переступая порог моего убогого жилища, чтобы отведать эля, а он, смею Вас уверить, самый лучший в округе, сплевывает и осеняет себя крестным знамением.

— Так здесь есть ещё один священник? — оживился Бертран. Неужели судьба послала ему ученого собрата для душеспасительных бесед?

— Да, капеллан. Бывает он у меня иногда, но Вы уж не подумайте, что он охотник до пития, — поспешил добавить хозяин, решив не портить отношений не с одним из священников.

Стараясь не обращать внимания на других посетителей (он слишком устал с дороги, чтобы читать им проповеди), молодой священник занялся содержимым своей тарелки. Его привыкший к суровым постам и скудной монастырской еде желудок был рад любой пище. Удовлетворив голод и возблагодарив за незамысловатую трапезу Господа, Бертран навел справки о величине прихода. Он был обширен и состоял из нескольких деревушек и многочисленных домов арендаторов, разбросанных по обе стороны холмов, разделявших равнину на две неравные части. По ту сторону холмов был замок его новых патронов — баронов Форрестеров. Полагая, что уже слишком поздно для того, чтобы нанести им визит вежливости, священник решил заночевать в Бриджкроссе.

Священники прихода Форрестеров жили в старом доме на высоком подвале неподалёку от заброшенного постоялого двора, чей хозяин насмерть замерз в поле двенадцать назад. Хозяйство пришло в запустение, и вдова трактирщика нанялась служанкой к священнику. Когда предшественник Бертрана умер, она ушла доживать свой век к родне, и её место заняла другая жительница Бриджкросса.

Новую служанку звали Люси. Это была дородная крестьянка, вдова, давно миновавшая пору расцвета, так что её пребывание в доме не могло вызвать никаких пересудов. Она была набожна, не пропускала ни одной службы и по праздникам носила белый чепец с оборками.

Приезд нового хозяина Люси восприняла с радостью и сразу же поспешила развести огонь в большой комнате, разделенной перегородкой на две половины. Опустившись на колени перед огнем, Бертран обогрел руки и, заодно обвел взором комнату. Она ему понравилась: скромная и чистая. Может, Бриджкросс не так уж и плох, и ему удастся найти благодатную почву для своих проповедей.

На следующее утро, кое-как обустроившись на новом месте, отец Бертран нанес визит в Форрестер.

Во дворе, перед самым крыльцом, на куче грязной соломы лежала большая свинья. Возле неё сидел на ступеньках чумазый мальчик и время от времени торкал её прутом. Свинья взвизгивала, но не двигалась с места — наверное, вследствие своей дородности и полноты.

— Барон дома? — спросил священник, оглядевшись по сторонам. Похоже, хозяйство большое, значит можно рассчитывать на пожертвования.

— Дома, — буркнул мальчик и посторонился, давая гостю пройти.

Бертран немного помедлил, ещё раз прокручивая в голове приветственные слова. От первого впечатления многое зависит, он знал это по собственному опыту.

Из палаты донесся звук битой посуды; сразу же вслед за этим последовала ругань. Мужской голос кричал:

— Ах ты чертова баба, я тебя научу уму-разуму! Я тебе покажу, как всякую мразь моим хлебом кормить! Ты свои деньги давно проела, ничего твоего здесь нет.

Видимо, женщина что-то ответила: то ли попыталась оправдаться, то ли вступилась за себя — во всяком случае мужчина отреагировал очень бурно:

— Заткнись, потаскуха, на кого пасть раскрыла! Знал бы, твоему отцу пришлось вдвое больше раскошелиться! И, ладно, если б толк от тебя был — а то остался на старости лет без наследника. Всё дочерей мне рожала, сукина дочь, работать толком не работала, а девок наплодила. Растратила все мои деньги, безмозглая баба! Что, о сыновьях вспомнила? Да ты мне только двоих родила, нечем тебе гордиться! А уж ела и одевалась так, будто десятерых мне подарила. Нарожала бы больше, со спокойной душой предстал бы пред Создателем. А так не будет моей душе покоя, и всему ты виной. Двоих сыновей она мне родила!

Голоса в палате затихли, но священник, не желая попасть под горячую руку барону (несомненно, именно он обрушил эти упреки на голову нерадивой супруги), не спешил заходить.

Мальчик ушёл; он остался на крыльце один.

Наконец Бертран решился и толкнул тяжелую дверь. Первым существом, которое он увидел, была девочка. Скорчившись в уголке, она тихо, протяжно всхлипывала, закрыв лицо перепачканными в чём-то темном ладошками. Острые ключицы выпирали из-под старого, много раз чинившегося платья, которое, как показалось священнику, было ей мало. В давно немытых волосах запутались листья кустарника и паутина.

— Что с тобой, дитя мое? Кто тебя обидел? — Бертран с сочувствием склонился над девочкой. Она подняла голову и испуганно посмотрела на него раскрасневшимися от слез глазами. На щеках у неё остались темные полоски — наверное, от сажи, теперь он видел, что руки её выпачканы в саже.

— Так кто же обидел тебя? — Он присел рядом с ней на корточки и ласково провел рукой по волосам. Девочка вздрогнула, словно дикий зверек.

— Никто, — тихо ответила она и шмыгнула носом.

— Тогда почему же ты плачешь?

Девочка молчала и в упор смотрела на него недоверчивыми глазами. Но Бертран был настойчив; ему во что бы то ни стало хотелось утешить её. Не могла же эта девочка сделать что-то дурное, а раз так, то слезами своими она давно искупила свой мелкий проступок.

Поняв, что перед ней друг, она успокоилась, но упорно не хотела говорить, чем же вызваны её слезы. Предоставив тайне оставаться тайной, священник спросил у неё, где он может застать барона. Девочка испуганно вздрогнула и пробормотала:

— Он наверх пошёл.

— Да, не самое лучшее начало, — подумал Бертран, проводив взглядом юркнувшую на кухню девочку. — Стоило бы переждать бурю, но уж как бы осторожность не переросла в малодушие. Гнев нужно врачевать словом, и кому же, если мне, усмирять людские пороки? К тому же, может, та женщина, его жена, была виновата, а посему не он, а она повинна в том, что барон поддался одному из грехов, коими искушается душа человеческая?

* * *

Нет ничего хуже семидесяти фунтов в год, если твой друг получает почти в три раза больше и живет в свое удовольствие, а ты вынужден разрываться между своими потребностями, желаниями и возможностями. Ему еще повезло, что его мать (царствие ей небесное!) умерла достаточно давно, чтобы не оставить в наследство сыну маленьких братьев и сестер. Но от этого наследство Леменора не возросло.

Каждый раз возвращаясь после буйной пирушки у Фардена, Артур Леменор погружался в убогий быт своего существования. Он тяготился своей беднотой, тем, что вместе со слугами вынужден ютиться в темных, примыкающих к главному залу, каморках нижнего этажа донжона пропитанного многовековой сыростью замка, чьи стены в один прекрасный миг могли похоронить его под тяжестью своих перекрытий. Да, при отце он с братьями еще бегал по винтовой лестнице, а теперь бы он трижды подумал перед тем, как подняться наверх. Да и зачем собственно? Там не было ничего, кроме хлама, пыли и грязи.

На ремонт Леменора нужны были деньги, но где же их взять? От службы было мало проку, помочь могла только выгодная женитьба. На роль невесты после коротких размышлений была выбрана Жанна Уоршел — очаровательная девушка с не менее очаровательным приданым. Женитьба предполагала быть приятной во всех отношениях. Как известно, красота — главный критерий памяти юношей, а Жанна Уоршел, вступив в брачный возраст, уже сейчас была чрезвычайно хороша. И, что немало важно, её прелесть была подкреплена звоном монет сундуков её отца.

Вспомнив о ней после первой встречи у озера, баннерет с сожалением подметил, что ей уготовлена участь осчастливить не бедного несчастного соседа, а обладателя больших тяжелых сундуков.

— Её отец, наверняка, уже подыскал ей жениха, и через год или два она станет женой старого хрыча с большим брюхом или же прыщавого визгливого юноши, словно девчонка, пекущегося о своих кудрях. Жаль девчушку, загубит попусту свою красоту! Её здесь и оценить-то некому. — Он в задумчивости посмотрел на один из заполненных всяким хламом окованных железом сундуков. — Хорошо бы к ней посвататься; может, Уоршел и не откажет? Тогда удалось бы заполнить сундуки хотя бы до половины. А ведь чем черт не шутит! С Уоршелом я не знаком, так что есть повод для визита. Если я женюсь на его дочке, пожалуй, даже Клиффорд позавидует моему счастью. Красивая родовитая жена, плодородные земли, населёнными умеющими добывать деньги крестьянами — об этом можно только мечтать!

После второй встречи деньги отступили на второй план: Артур понял, что влюбился. И не просто влюбился, а по-настоящему любит. Он был рассеян, на чем свет стоит клял слуг за то, на что обычно не обращал внимания; порой, настроение его менялось по несколько раз на дню. И вот, после нечаянного намёка Метью по поводу того, что «сеньор, видно, никак не может забыть ту сеньору», получившего от баннерета пинок в живот, Леменор вдруг понял, что слуга прав. Он постоянно думал о ней, вновь и вновь мысленно рисовал черты её лица, вспоминал сказанные ею слова и те взгляды, которые она изредка бросала на него.

Он сам не узнавал себя: как эта Жанна смогла всё перевернуть внутри него? Как будто до этого не было в его жизни таких Жанн! Были, еще более прекрасные, еще более недоступные, но ни одна не задержалась в его сердце. Любовь хороша, когда тебе отвечают взаимностью, без неё же превращается в пустую муку. И он влюблялся, сломя голову, а потом остывал.

Нет, что же всё-таки было в этой юной баронессе? Её храбрость? Дерзость? Отвага? Красота? Он силился, но не мог понять, но знал, что ни за какие сокровища мира не отступится от нее, ему не принадлежащей, но крепко держащей в своих руках его сердце.

Покончив с неотложными насущными делами, Леменор решил во что бы то ни стало вновь увидеться с Жанной Уоршел, чтобы проверить свои чувства. Понимая, что обычный визит ничего не даст (Жанна вряд ли выйдет к гостю, а если и выйдет, поговорить наедине они не смогут), баннерет вынужден был надеяться только на тайное свидание. Но согласится ли она на него, сможет ли, придёт ли? В его голове роились сотни сомнений.

Переодев одного из слуг монахом, Леменор отправил его вместе с Метью в Уорш. Оруженосец должен был проследить за тем, чтобы мнимый монах попал в замок, а, заодно, справиться, не сможет ли барон Уоршел продать несколько мешков зерна для осеннего сева. Правда, он надеялся, что барона дома не окажется.

Тот день выдался для Жанны тяжёлым. Весь день она кружилась, как белка в колесе, развешивая на крышках сундуков платье, командуя служанками, вычищавшими стены и пол, вместе с ними выбивала ковры и штопала вещи, потравленные молью. Когда выдалась свободная минутка, она вышла в огород. Обойдя свои владения и поправив подпорки яблонь, она поднялась к увитой плющом стене и присела на старую скамейку. Слева от неё была калитка, ведущая во двор, теперь наполовину скрытая бурно разросшимся крыжовником. Вокруг зеленело разнотравье, пестрели купы тысячелистника, пижмы и других лекарственных растений, красовались маки и левкои, готовились вскоре предстать во всей красе фиалки.

Глядя поверх покатых соломенных крыш, девушка думала о том, что неплохо было бы посадить на пригорке куст роз. Скромный цветник был её слабостью, единственным местом, где она была единственной полноправной хозяйкой. Это был маленький мир счастья и покоя.

Скрипнула калитка.

— Кто здесь? — обернувшись, устало спросила баронесса. Этого человека в монашеской рясе она не знала. Что ж, всех пилигримов не упомнишь! Но кто его допустил сюда, и почему он не снимает капюшона, упорно пряча лицо?

— Не бойтесь, сеньора, я всего лишь слуга Божий, — шёпотом ответил незнакомец и осторожно скользнул за куст крыжовника, поближе к ней. — Поверьте, только спешная необходимость вынудила меня обеспокоить Вас.

— Что тебе нужно? — Жанна встала. Нет, он ей, определённо, не нравился. — Немедленно уходи, иначе я позову слуг.

— Не нужно слуг, сеньора, я сейчас уйду! — испуганно замахал руками пилигрим. — Но прежде уделите мне чуточку Вашего драгоценного внимания. Господин велел передать Вам кое-что на словах.

— Что передать? Какой господин? — Баронесса недоверчиво осмотрела его с головы до ног.

— Он ждёт от Вас весточки на мерроуйском постоялом дворе.

— Кто тебя послал? — нахмурилась она.

— Мой господин. Вы его знаете, сеньора.

— Я не знаю и знать не желаю твоего господина. Передай ему, что он напрасно теряет время.

— Он велел сказать, что это тот господин, которого Вы встретили у моста.

Незнакомец поклонился и выскользнул во двор. Девушка проводила его задумчивым взглядом, недоумевая, кто бы мог послать его. Внезапно она залиться краской и быстро огляделась по сторонам — никого, никто их не видел и не слышал. Боже, он сошёл с ума!

Выйдя во двор, баронесса увидела, как отец садится в седло. Она осведомилась о цели его поездки. Она оказалась банальной: барон ехал инспектировать дальние поля, на которых, по его словам, ленивые крестьяне и не думали работать, грозя оставить его без урожая. Кроме того, необходимо было проверить, не переусердствовали ли с вырубкой деревьев.

Вернувшись под тяжёлые мрачные своды замка, Жанна долго не находила себе места, по нескольку раз преклоняла колени перед Святой Девой, прося у неё совета, и, наконец, решилась.

Но баннерет не Бриан, его могут узнать, да он и не сможет к ней близко подойти — сразу же переполошилась её охрана. Нет, она всё время на виду… Что ж, она позволит лишь посмотреть на себя, ему и этого должно быть достаточно.

— Джуди, достань неприметную одежду, такую, чтобы в ней человек мог сойти за слугу.

— А зачем Вам? — недоверчиво спросила служанка.

— Не твоё дело! Достанешь, что нужно, и отвезёшь на постоялый двор «Зуб дракона». Дождешься там человека благородной наружности, отдашь всё ему и скажешь, что я буду в старой церкви на воскресной мессе. Ну, ступай!

— А как же Ваш отец? Он ведь с Вами поедет.

— Не поедет, не вернётся он до воскресенья. А если вернется, то никакой беды не будет: я не стану говорить с ним. Не болтай, и делай, что тебе велят!

Все девушки мечтают о любви. Мечтала и баронесса, хотя толком и не знала, что это такое. Ей казалось, что любовь — нечто эфемерное, но приятное, непременно сопровождаемое томными взглядами и глубокими вздохами.

Ещё в шестилетнем возрасте, наслушавшись от матери пересказов рыцарских романов, Жанна решила, что выйдет замуж только за храброго рыцаря с вьющимися золотистыми волосами, который будет слагать в её честь канцоны и любить до последнего вздоха.

Покойная Беатрис Уоршел тоже знала о любви только понаслышке. Ей хорошо была знакома привычка; она умела подчиняться, признавая над собой физическое и умственное превосходство мужчин, но не более. Почему? Ей просто некогда было думать об этом, нужно было хлопотать по хозяйству, заботиться о том, чтобы муж всегда был доволен, следить за детьми и рожать новых, здоровых и обязательно мальчиков. А рождались почему-то девочки, и она ужасно переживала.

Баронесса Уоршел души не чаяла в своих детях, готова была часами стоять над сладко спящим Гербертом, носить на руках, крепко прижимая к сердцу, болезненную Алисию, играть с Жанной… Но и здесь ей не давали любить. Муж ворчал, что она балует детей, и запретил ей «нянчиться» с сыновьями. Нежная, привязчивая Алисия, вторая её любимица, умерла. Жанна, тогда ещё совсем маленькая девочка, тем не менее, запомнила слёзы матери над детским гробиком, в котором в белом платьице, сложив пухлые ручки на груди, лежала Алисия…

Вот и получилось, что, пересказывая сюжеты слышанных в юности рыцарских романов, баронесса грезила о том, чего у неё никогда не было и чего бы ей самой так хотелось. Нет, муж по-своему любил её, но его любовь больше походила на крепкую привязанность, разбавленную редкими ласковыми словами, частой руганью, а временами и побоями, чем на то страстное чувство, к которому бессознательно стремятся женщины.

Когда мать умерла, Жанна на время забыла о рыцарских романах, но через пару лет снова погрузилась в сладкие грёзы предвкушения любви. И, наконец, она влюбилась. Любовь эта была платонической и не имела ничего общего с жизнью. Объект её чувства — хорошенький, словно херувим, Бриан, с длинными, до плеч, тщательно завитыми крашенными золотистыми волосами, одним прекрасным днем возникший вместе со своим отцом на пороге их дома, — очаровал её тем, что умел говорить комплименты, великолепно музицировал и был несчастен. Незавидное положение младшего графского сына казалось особенно привлекательным в глазах неопытной девочки, только-только вступившей в нежный возраст любви. Бриан, бывшим вовсе не таким несчастным и невинным, как могло показаться со стороны, ради сочувствия девушек напускал на себя выражение таинственной печали, но, тем не менее, около полугода искренне полагал, что влюблён в баронессу Уоршел. Кто знает, может, и баронесса быстрее бы разлюбила этого сочинителя бездарных стишков, если бы виделась с ним больше четырех раз, из них говорила с ним трижды.

Новый объект нежных воздыханий Жанны был несколько озадачен, когда девушка, назвавшаяся служанкой баронессы, предложила ему облачиться в недостойное одеяние.

— Что бы я переоделся слугой?! — презрительно фыркнул баннерет, свысока глядя на «немытую деревенщину», осмелившуюся предложить ему такое.

— Ну, сеньор, не подстрелишь, так и не ощиплешь! — усмехнулась Джуди, внимательно рассматривая очередной предмет любви госпожи. Надо признать, вкус её развился, и этот, несомненно, лучше того слюнтяя. — Воля, конечно, Ваша, но другого способа увидеться с ней не представится.

Ради прекрасных глаз возлюбленной пришлось согласиться.

Церковь, в которую поехала молиться баронесса, находилась в местечке под названием Бресдок, бывшем гораздо ближе к Уоршу, чем Мерроу. Это была отличная романская церковь с высокими башнями, использовавшимися при случае для оборонительных целей. Некогда церковь была частью цистарцианского монастыря, но прошло уже более ста лет, как набег валлийцев положил конец его существованию. В дальнейшем хозяева Уорша, уцелевшего в то неспокойное время, сумели присоединить земли монастыря себе, превратили остатки его стен в строительный материал, а церковь, чтобы окончательно не портить отношений с епископом, отремонтировали и передали клиру вместе со щедрыми подарками.

В этой церкви, в мареве удушающего ладана и мирры переодетый баннерет снова увидел баронессу, старательно возносившею мольбы Богу. Её отделяли от него десятки молитвенно склонённых голов, но по тем едва заметным косым взглядам, которыми она временами окидывала прихожан, он понимал, что девушка ждёт его.

По совету Джуди Артур ушёл до окончания службы и встал по правую сторону от массивных дверей. Прихожане медленно, один за другим покидали церковь; Жанна вышла одной из последних, удостоив его мимолетным взглядом.

— Кажется, это человек баронессы Гвуиллит. Ступай, узнай, что ему нужно.

Джуди подошла к раздосадованному Леменору и отвела его в сторону, к церковной ограде, за которой покоились самые уважаемые люди прихода.

— Ну, говорите, сеньор, я все передам госпоже.

— Я хочу говорить с ней, а не с тобой!

— Да разве Вы сами не видите, что говорить с ней нельзя! Тут её батюшка, да и баронских людей полно. Вы говорите, будьте уверены, я всё передам.

— Тогда передай, что я… что она… Нет, чёрт, я так не могу!

— Вы потише, потише, сеньор! — шикнула на него служанка, испуганно озираясь по сторонам. — Быстрее говорите, а то мне идти надо.

— Скажи, что я буду просить её руки.

— Вот что, сеньор, — прошептала Джуди, — поезжайте в монастырь святой Ирины, только не теперь, а чуть погодя, но непременно до следующего воскресного дня. Остановитесь в соседнем селении и ждите от госпожи весточки. А теперь прощайте, сеньор, и уходите отсюда: неровен час, признают Вас!

Служанка ушла. Пойдя вслед за ней и остановившись перед церковными дверьми, Леменор видел, как Джуди подошла к госпоже и что-то сказала ей. Улыбка Жанны показалась ему верным залогом её благосклонности. Теперь он твердо знал, что не жениться ни на ком, кроме Жанны Уоршел, пусть даже отец лишит её наследства.

За вечерней трапезой Жанна с поверхностным интересом внимала советам барона по ведению хозяйства. Дав кухарке необходимые указания на завтра и проверив содержимое кладовой, баронесса достала шахматы, и отец с дочерью удобно расположились за игрой у камина. Жанна играла плохо, а сегодня и вовсе была невнимательна. Барон поминутно называл её безмозглой дурой, а пару раз даже готов был запустить в дочь ферзём, которым она только что безалаберно пожертвовала. Разумеется, игра завершилась торжеством опытности над молодостью, хотя победа не доставила Джеральду былого удовольствия. В назидание дочери помянув добрым словом покойницу-жену, бывало, обыгрывавшую не искушённых в шахматах оруженосцев, он отправил Жанну спать, напомнив, что завтра она должна встать пораньше, чтобы переделать кучу дел до приезда Гвуиллитов. Девушка подчинилась и поднялась в свой уголок. Она пыталась настроить себя на благочестивые мысли, достойные предстоявшего паломничества в близлежащий монастырь, но не могла. Сердце её бешено колотилось и вот-вот готово было выпрыгнуть из груди.

Спальня Жанны была отгорожена от унылого тёмного зала таким образом, чтобы образовался солар. Холодный пол, как и в других жилых помещениях, устилали соломенные циновки; узкое оконце на ночь заставлялось деревянным ставнем. На пузатом сундучке под высоким узким окном, единственном окне во всём зале, валялись камлотовые чулки.

Возле широкого, на массивных ножках, приспособленного под кровать, сундука с самодельным пологом сидела мышь. Девушка с визгом бросила в неё башмаком — мышь убежала, спряталась за ещё одним сундуком с плоской крышкой, на котором лежали мягкие подушки. Напротив него стояла высокая подставка для свечи. На специальной полке под днищем сундука-кровати, стопкой лежала повседневная одежда. В самом сундуке, помимо белья, на самом дне хранились драгоценности: две резных шкатулки с инкрустацией. В одной из них, полукруглой, лежало металлическое зеркало; во второй — драгоценности женской половины семьи Уоршелов. Ключ от сундука Жанна всегда носила с собой.

Скромным уютом в виде разбросанных по полу подушек, набитых травой и конским волосом, комната и замок в целом были обязаны Беатрис Уоршел. Это была в своём роде удивительная женщина; в тех краях, откуда она была родом, нашлось бы немного девушек, которых лучше неё пели и танцевали, пленительнее улыбались и одевались с большим вкусом, чем графиня Беатрис и ее старшая сестра. Их манеры были безупречны и полны врождённого, природного изящества. На руку сестёр претендовал не один десяток рыцарей; они были музами поэтов; не один рыцарь преломлял в их честь копьё на ристалище.

Замужество Беатрис было случайным и у многих вызвало недоумение. Ей прочили блестящую партию — крестника отца, но по настоянию родных она вышла за Джеральда Уоршела, который сумел отличиться в многочисленных стычках с валлийцами, ценой своей безрассудной храбрости приостановивший движение с гор на долины центрального Шропшира. Отец Беатрис заметил подававшего большие надежды юношу, а Элджернон Уоршел, отец Джеральда, озаботившись будущим сына, сделал всё, что помолвка с дочерью сиятельного графа состоялась как можно скорее, делая различные мелкие подарки её тётке. Он знал, что делает: Элеонора имела большое влияние на брата.

Впервые жених и невеста увиделись во время помолвки. Молодой человек с мужественными чертами лица, по словам тётки, бесстрашно громивший язычников, был встречен Беатрис с молчаливым безразличием, но все же с нотками благосклонности. Разумеется, он не был пределом её мечтаний, пробелы в его образовании и воспитании постоянно напоминали о себе, но по крайней мере он не был ей противен. Разница в возрасте была не так уж велика, так что она надеялась, что поладить с ним будет не так уж сложно, не сложнее, чем с братьями и кузенами. Кроме того, она не могла не заметить, что ее присутствие смущало его. Причина была проста: красота невесты не оставила Джеральда равнодушным.

Несмотря на то, что сын рано женился, Элджернон Уоршел не познал в полной мере плодов своих трудов, погибнув во время бесславного похода принца Эдуарда. После его кончины на руках сына, помимо молодой жены, собственных троих детей и двух маленьких сестер, осталась мачеха, от которой, по словам пасынка, было мало толку. Женщина веселая, склонная к полноте, Маргарита больше всего на свете обожала грызть орехи, из-за чего ее одежда была вечно в шелухе. Вследствие своего характера она отлично ужилась с невесткой и даже взяла на себя заботы по поискам подходящей кормилицы для ее детей.

Маргарита пережила мужа на четыре года. Какая-то неведомая болезнь в последний год жизни раздула ее тело до неимоверных размеров, так что ей было тяжело не только ходить, но и дышать. А потом она вдруг усохла и, испросив духовника, скончалась на руках у невестки. Хоронили её без Джеральда Уоршела, огнем и мечом отбивавшего атаки хлынувшего с гор потока валлийцев.

Жанна помолилась и позвала служанку. Джуди помогла ей раздеться и развесила по местам одежду. Пожелав госпоже спокойной ночи, она удалилась.

Баронесса, подложив руки под голову, уставилась в потолок. Глаза у неё слипались, но засыпать не хотелось. Да и как же она могла заснуть после того, что с ней случилось сегодня!

Постепенно мысли её начали путаться, и, как Жанна не боролась с собой, сон всё же смежил её веки.

Джуди тоже не спалось.

— Ой, я сегодня такого парня видела! — Она блаженно вытянула ноги в комнате с низким потолком — общей спальне девушек. — Эй, Нетти, ты спишь?

Ей так хотелось поговорить с кем-нибудь, — о чём угодно, лишь бы поговорить! — но, как нарочно, все её подруги либо спали, либо весело проводили время со слугами. Оставалась Нетти — но и она, как нарочно, успела задремать.

— Ты спишь? — настойчиво повторила Джуди.

— Нет, — пробурчала лежавшая в углу девушка и с головой укрылась грязным лоскутным покрывалом. Многие девушки втайне завидовали этому покрывалу — им ведь приходилось спать под тряпьём.

— Дрыхнешь, я же вижу! А я тебе тут о парнях толкую…

— Послал же Бог соседку! — с досадой пробормотала Нетти и села, старательно протирая кулачками глаза. — Ну, говори, сорока!

— Я о том монашке, который пробрался нам в сад.

— И? — встрепенулась девушка, позабыв про сон.

— Он вовсе не монах, и зовут его Дьюк.

— И кто он, если не монах?

— Слуга баннерета Леменора.

— А есть у него кто-нибудь?

— Уж этого я не знаю, слышала только, что Дьюку очень приглянулась одна девушка из нашего баронства. Он так и сказал: «Та девушка, что ловила сегодня во дворе курицу, — просто красотка!»

— Да ну тебя, Джуди! Я-то думала… Ты целыми днями всякую чепуху болтаешь!

— Чепуху? — взвилась служанка.

— Да, чепуху.

— Ну, Нетти! Да чтобы я… — она запнулась и, отвернувшись, процедила: — Спи, соня, просыпай своё счастье!

— Уж как-нибудь не просплю, — Нетти зевнула и снова опустила голову на руку. — Ложись. Завтра рано вставать.

* * *

Этот сумрачный романский монастырь с крестовыми сводами пятибашенной трехнефной церкви, самой большой в графстве, издавна привлекал к себе людей. Они стекались в него, чтобы приложиться к частице мощей святой милосердной Ирины, с радостью перекладывая на её хрупкие плечи часть своих земных забот.

Церковь была сильно вытянута в длину; трансепт пересекал здание посредине. По углам монументального многоярусного фасада были поставлены увенчанные зубцами суровые крепостные восьмигранные башни, при всей своей монументальности казавшиеся не достойными внимания в сравнении с грандиозной многоярусной башней над средокрестьем.

Фасад собора, при всей своей суровости и прагматичности (в первую очередь любая церковь должна была служить крепостью) был насыщен ярусами декоративных проемов, слепых окон и аркад. Тонкий узор скульптуры, подобно диковинному узору, вился по камню, уподобляя его живому, пугающему и таинственному существу.

Картина Страшного суда в полукруглой арке-тимпане, символизировавшей небесный свод, встречала богобоязненных прихожан у входа в Храм Господень. Грозен и беспощаден был Судия, восседавший на троне над землей — прямоугольником двери; он нес не мир, но меч. «Я есмь дверь: кто войдем Мною, тот спасется, и войдет, и выйдет, и нажить найдет»… И они входили, преисполнившись верой и страхом.

Мягкий приглушенный свет лился через эмпоры и окна среднего нефа, преломляясь о причудливые капители колонн в виде химер. Они были повсюду, эти диковинные существа: не только на капителях, но и у подножий колонн, на окнах, на рельефах стен и дверей гнездились кентавры, львы, полуящеры-поќлуптицы, и трубящие в рога полулюди. Они, силы вездесущего дьявола, возникали повсюду, не чураясь замешаться в компанию свяќтых.

На Жанну падал золотистый луч теплого, животворящего солнца, пробившегося сквозь преграду толстых каменных стен. Она бесцельно скользила глазами по затылкам молящихся, а потом вновь обращала взор на того, кто своими страданиями искупил грехи всех живущих — скорбную фигуру распятого Христа. Жанна боялась прогневать его и который раз задавала в своем сердце вопрос, не согрешила ли она, не отяготил ли еще один грех ее душу, уже с самого начала отмеченную печатью первородного греха.

Девушка нервничала; монотонное пение служек и полная обличения гордыни, самого страшного из всех сметных грехов, проповедь священника сливались в её голове в нескончаемый гул. Она пыталась сосредоточиться, молиться вместе со всеми, но не могла. Теребя в руках деревянные чётки матери, Жанна время от времени посматривала то на Мелиссу Гвуиллит, то на её родных, вместе с которыми она совершала это ежегодное краткое паломничество. Обычно с ними ездил и барон Уоршел, но в этот раз он предпочёл молитвам заботы об урожае, решив совершить поездку немного позже. Мысли его дочери сейчас тоже были далеки от благочестия, пожалуй, даже слишком далеки.

Мелисса, унаследовавшая от своего отца, валлийца, умение подмечать всё вокруг, не могла не заметить странного поведения подруги. Девушка спиной чувствовала беспокойный взгляд баронессы, и, так как он мешал ей сосредоточиться на молитве, решила выяснить, в чём дело.

— Что с Вами, Жанна? — Она незаметно толкнула баронессу в бок, сверкнув тёмными глазами. — Похоже, Ваши мысли сейчас не с Богом.

Девушка вспыхнула и ещё ниже опустила голову.

— Так что произошло? — шёпотом спросила Мелисса, мельком взглянув на мать, погруженную в молитву. — Что же отрывает Вашу душу от Бога, к коему она должна сейчас устремиться?

— Мирские мысли, — вздохнула девушка. — Мирские мысли и мирские тревоги. И грех.

— В чём же грех?

— В сердце. Сердце моё оказалось бессильным перед искушением Дьявола!

— Могу ли я чем-то помочь Вам?

— Можете. Мой отец не должен узнать, что следующий день я проведу не в монастыре.

— А где же? — оживилась баронесса Гвуиллит.

— Даже думая об этом, я чувствую на себе печать греха, будто она, словно клеймо, горит у меня на лбу. — Жанна теребила четки, не зная, куда ей деться со стыда. — Я преступница пред глазами Божьими, ибо осмелилась думать в стенах его храма не о нем, а о человеке, которого полюбила сразу и беззаветно… Самой заветной мечтой моей было бы заключить союз с ним, но мой отец не одобрит его. Он хочет выдать меня замуж по своему усмотрению.

— За кого? — Беседуя с Жанной, она искусно делала вид, что молится.

— Не знаю. По-моему, он ещё не решил.

— А Вы?

— Я хочу выйти замуж за Артура Леменора. Милая Мелисса, помогите мне свидеться с ним!

— Хорошо, хорошо! Родители, наверняка, задержатся, чтобы переговорить с настоятелем и съездить на место казни одного из местных мучеников; мы же, сославшись на внезапный недуг, останемся в монастырской гостинице, а после навестим одну благочестивую особу. Я устрою так, что Вы встретитесь со своим возлюбленным, и позабочусь о том, чтобы наша милая хозяйка клятвенно подтвердила, что мы всё время были одни и говорили только о Боге. Это несложно, если учесть, что мать будет целыми днями молиться, а отец не любит сидеть в четырёх стенах. Но сначала, — подмигнула Мелисса, — расскажите мне о своём баннерете.

— Вы его знаете? — удивилась Жанна.

— Да. Ну, так Вы мне обо всём расскажите?

— Расскажу. Уж и не знаю, как отблагодарить Вас!

Валлийка промолчала и снова благочестиво опустила глаза.

Служба кончилась; прихожане медленно потянулись к выходу. Задержавшись вместе с баронессой Гвуиллит у церковного портала под предлогом осмотра рельефов, Жанна рассказала подруге свою нехитрую историю любви. Мелисса в целом одобрила выбор подруги и поспешила исполнить своё обещание.

Уладив дело с родными, Мелисса подозвала молодого послушника и шепнула ему, что была бы очень признательная, если бы он передал кое-что на словах одному человеку. Когда первое свидетельство её признательности опустилось ему в ладонь, послушник был согласен передать кому угодно что угодно.

— Что ты ему пообещала? — спросила Жанна, когда они уже покидали монастырь.

— Поцелуй, — шепотом ответила Мелисса и рассмеялась.

Заверив благодетельницу, что поручение будет исполнено со всей возможной поспешностью, послушник задумался над тем, как это сделать, не навлекая на себя подозрений в сводничестве. И он решил передать весточку через одного из паломников: всё равно ему проезжать через эту деревню.

* * *

Даже здесь, на деревенском постоялом дворе, ум баннерета Леменора был занят деньгами: он размышлял о покупке новой гончей своры и ремонте старого сырого замка. Пожалуй, замком нужно было заняться в первую очередь: в караульной частично осыпалась кладка, был не в порядке дымоход, а на обходную галерею было опасно заходить. Местами балки перекрытий в башнях прогнили; на чердаках свистал ветер. В донжоне дела обстояли немногим лучше, чем в замке вообще: в приличном состоянии были всего несколько комнат, в остальных хозяйствовали крысы.

Приходилось экономить на дровах, так что камин неделями стоял нетопленным, поэтому вечерами все собирались греться на кухне. Так что деньги были необходимы, так же как была необходима Жанна Уоршел, в которую он был, как ему казалось, безумно влюблен.

Со двора донесся хриплый лай. Очнувшись от сладостных грёз о Жанне, Леменор послал слугу выяснить, что происходит. Вернувшись, слуга рассказал, что его разыскивает какой-то пилигрим. Баннерет приказал привести его.

Пилигрим оказался сметливым парнем и тут же выпалил, что ему «нужно поговорить с сеньором наедине», тем самым лишь усилив любопытство баннерета.

— Ну, и что тебе нужно? — спросил Артур, когда они остались одни. — Я не подаю милостыни.

— Я пришел сюда не за милостыней, у меня к Вам дело, сеньор, — бойко ответил пилигрим. — Дело, касающееся знатной госпожи.

— Какой госпожи?

— Не знаю. Но мне было сказано, что это та самая, которая любит богослужения в Бресдоке.

— Да говори же, чёртов сын! — Баннерет встряхнул за плечи оторопевшего от такой бурной реакции пилигрима. — Что она велела передать?

— Чтобы Вы, повязав руку красным, с утра отправлялись поклониться мощам святой Ирины. У монастыря Вас встретят, сеньор, и покажут дорогу.

Баннерет без лишних слов выставил посланника вон. Тот ушёл, подумав, что за оказанную услугу его могли бы отблагодарить.

— Она хочет меня видеть, — радостно повторял Леменор, — Бог услышал мои молитвы!

С утра Артур сам заседлал Митридата. Он готов был загнать его, лишь бы поскорее оказаться там, где ждала его Жанна Уоршел. По дороге баннерет представлял, как шепчет баронессе нежные слова, держит её за руку или даже целует тёплую девичью щёчку. Но в реальности свидание с милой его сердцу дамой превратилось в скучнейшую светскую беседу.

Она была не одна и по большей части молчала. Зато её подруга говорила чересчур много. Баронесса Гвуиллит строго следила за тем, чтобы всё было в рамках приличий.

Артур ума не приложил, что ему делать. Эта чёртова валлийка болтала всякую чепуху, жеманничала, и как будто нарочно обрывала любовные клятвы, готовые сорваться с его губ. Испробовав всё, он завёл разговор о поэзии. Выбор темы был неслучаен: неподалёку от монастыря он встретил бродячего певца и в порыве любовного безумия предложил ему звонкую монету за услаждение слуха возлюбленной священными клятвами былых времён. Деньги надо было отрабатывать, да и вовремя вставленная песня с успехом заменила бы словесное признание.

— По-моему, это прекрасно, когда дамам посвящают стихи, — вздохнула Мелисса. — Они свидетельства истинной и непорочной любви, любви, которой не позорно служить никому. Не правда ли, баннерет, ничего не может быть лучше служения любви?

Жанна покраснела и опустила глаза.

— Служение даме — честь для любого рыцаря, сеньора, — галантно ответил Леменор. — Тоже говорил мне мой друг, безнадёжно влюблённый в прекрасную Донну, взаимности которой не чаял добиться.

— И что же Ваш друг?

— Он по-прежнему верен звезде и клянётся не посрамить того доверия, которым облекла его любовь.

— Так дама ответила ему взаимностью? — разочаровано вздохнула баронесса Гвуиллит.

— Любовь всегда воздаёт по заслугам, — улыбнулся Артур.

— Я вижу, Вы привели с собой певца… Не удовлетворите ли Вы нашу скромную просьбу и не попросите ли его продекламировать что-нибудь, сочинённое во славу любви? — подала голос Жанна.

— Охотно, сеньора, я готов бросить к Вашим ногам сотни песен!

— Для начала порадуйте нас хотя бы одной, — усмехнулась Мелисса.

Коротко посовещавшись с бродячим певцом, баннерет понял, что большинство песен не предназначены для ушей невинных девушек, не искушённых в любви. Однако это препятствие было мужественно преодолено при помощи таланта исполнителя, на ходу сложившего любовную песню:

Своей красотой она сердце тревожит,
Словно шипами, ранит его.
Ни меч, ни лечение мне не поможет
Забыть мою пылкую к розе любовь.
Смогу ли сказать я розе, расцветшей
Среди сорных трав в далёком саду,
О тайной тропинке, меня к ней приведшей,
О том, что лишь розу свою я люблю?
Так жаль же шипами, коли моё сердце,
Как ранил умело копьём я в бою!
Я рад бы бежать — но куда же мне деться,
Когда я так сильно розу люблю?
Одна королева царит в моём сердце,
Одну я поклялся мечом защищать —
Так дай же, Господь, мне живому вернуться,
Чтобы к груди своей розу прижать!

После исполнения песни Мелисса с грустью заметила, что баннерету пора уезжать. На прощание Жанна всё же решилась одарить возлюбленного улыбкой.

Вечером её ожидал сюрприз: в тиши монастырского сада разлилась тихая песня. К сожалению, певцу не дали допеть, дабы не смущать неокрепшие сердца, и позорно изгнали.

Жанна была уверена, что пел приглашённый Леменором менестрель. Пел для неё.

Приди, любимая, приди,
Как сердце, ты мне дорога,
Приди в ту комнату, что я
Готовил только для тебя.
Расставил здесь диваны я
И гобелены натянул.
Ходить ты сможешь по цветам
И ароматы трав вдыхать.
Бродил один я по лесам,
Любил пустынные места,
Бежал от суеты людской
И не хотел глядеть в глаза.

Баннерет был счастлив, раз за разом восстанавливая в памяти все сказанные баронессой слова. До чего же она мила, до чего не похожа на свою подругу! Жаль только, что ему так и не удалось остаться с ней наедине. Кто знает, может, при следующем свидании она подарит ему что-нибудь со своими инициалами.

В Леменоре его ожидал сюрприз: приехал его давний друг, Клиффорд де Фарден (правда, частицу «де» из своей фамилии в связи с недавними событиями он предпочитал упускать, так что друзья и знакомые звали его просто Фарденом).

— Какими судьбами? — Артур поспешил проводить друга в главный зал, туда, где можно было спокойно посидеть, не опасаясь, что что-нибудь свалится на голову.

— Вижу, у Вас тут ничего не изменилось. — Клиффорд развалился на подушках и бесцеремонно первым налил себе элю. — Всё также ютитесь среди этой рухляди и мечтаете разбогатеть?

— На всё нужны деньги, — вздохнул Леменор. — Они, как известно, с неба не падают. Одолжили бы Вы мне немного.

— Дюжиной фунтов здесь не обойдёшься. Да и сам я не то, чтобы очень богат… — Несмотря на дружбу, барон не спешил делиться своими доходами. — Кстати, я к Вам по делу. У меня был человек от Оснея. Граф настоятельно советует Вам приехать в Шоур.

— Чёртово брюхо, опять! — взорвался баннерет. — Стоило мне задумать власть поохотиться, как ему опять что-то понадобилось! А Вы-то, Фарден, какого чёрта решили сообщить мне эту распрекрасную новость?

— Да вот решил избавить гонца от опасной поездки. Он ведь, собственно, ко мне приезжал, по другому делу, а тут вышла оказия… Знаете, в баронстве завелась банда молодчиков, грабивших и резавших всех без разбора, так я решил с ними разобраться.

— И успешно?

— Вполне. Троих убили, пятерых повесили. Тут, недалеко от Вас. Раз уж так вышло, решил к Вам заглянуть, чтобы Вы не захирели от тоски, — расхохотался Фарден.

Появилась служанка с охапкой сухой травы и куцей метлой. Сложив сено в уголке, она принялась энергично сгребать с пола старую траву.

— Нашла время, брысь отсюда! — прикрикнул на неё Леменор.

Служанка сделала вид, что не слышит. Неторопливо собрав в кучу весь сор вокруг себя, она заменила его новой травой и, забрав оставшееся сено и метлу, перешла в соседнее помещение.

— Отобедаете у меня? — Артур привстал, готовый в любую минуту отдать необходимые распоряжения.

— Охотно. Признаться, я чертовски проголодался!

Обед был более, чем скромен. На столе, накрытом в зале с чадящим камином, была курица, разного рода овощи, яичница, домашний сыр, хлеб и суп из латука. На десерт слуга принёс блюдо с земляникой.

— При таких харчах и умереть не долго. — Клиффорд набрал полную горсть ещё зеленоватой земляники. — У меня хоть мясо бывает, да и в супе всегда плавает мозговая кость.

— Мозговая кость для меня — роскошь!

— Слышали, в наши края приезжает граф Роланд Норинстан: король только что передал ему во владения новые земли возле границы. Кажется, его фамильный замок тоже в тех краях. Что ж, будет усмирять не в меру разбушевавшихся валлийцев. А ведь ловко придумано: поставить над этими строптивцами их же соплеменника!

— Да, наш Эдуард хитёр… — Баннерет подвинул к себе глиняную миску, налил молока и пальцами размял в ней землянику.

— Этот Норинстан из рода валлийских князьков.

— Сколько ж их там, этих князьков? — усмехнулся Леменор.

— Да как грязи! Он бы, как они, всю жизнь проторчал в тех проклятых холмах, если б его родственнички вовремя не переметнулись на королевскую службу. Тут уж им подфартило! Особенно этому, Роланду. Ничего удивительного, его мать — знатная особа и, наверняка, замолвила за сына словечко.

— А за меня похлопотать некому. Вот бы сойтись с ним — кто знает, может, с таким покровителем я наконец выбрался в люди.

— Напрасный труд! — усмехнулся Фарден. — Да и чем Вам плох Осней?

Леменор пожал плечами и отхлебнул из миски получившееся лакомство.

— Как дела у Вашего брата?

— Он с головой ушёл в дела церкви. Недавно я выхлопотал ему приход у Форрестеров — надо же с чего-нибудь начинать?

— У каких это Форрестеров? — нахмурил лоб баннерет. — Моя сестра замужем за одним Форрестером. Она вдова.

— Не знаю, я с ними не знаком. Просто освободилось место, меня известили, и я принял кое-какие меры. Знаете, у моего Бертрана большое будущее, и я надеюсь, что когда-нибудь он станет епископом.

— Интересно, что нужно от меня Оснею? Надеюсь, он не отправит меня в глушь по пустяшному делу. Если меня опять отправят закупать лошадей и фураж, я рискую пропустить лучшее время для охоты.

— А Вы приезжайте охотиться ко мне, — любезно предложил Фарден. — Зверя у меня столько, что и до Рождества не перестрелять!

Глава V

Барон Уоршел пребывал в хорошем расположении духа: арендаторы, свободные крестьяне и вилланы отдавали ему оброк, каждый по-своему. Кто-то восседал на собственном осле между двумя корзинами с шерстью и яйцами, подбрасывая на ладони мешочек с солидами и пенсами, кто-то шагал возле повозки, груженной мешками с зерном и овощами — их ежегодная процедура уплаты по счетам в общем-то устраивала, хотя с размером выставленного счета они могли бы и поспорить.

Большинство лишь частично расплачивались с господином звонкой монетой, заменяя остальную часть навозом, овцой или молодым бычком.

Барон расхаживал по крыльцу и довольно улыбался: в этом году еще больше крестьян предпочло пополнить его сундуки, а не амбары. Джеральд довольно потирал руки и думал о том, что наконец-то сможет дать за дочерью достойное приданое. Через пару лет её пора выдать замуж, но барон не спешил, предпочитая скопить ещё немного денег для того, чтобы найти ей жениха познатнее и побогаче, чем местные рыцари. Его заветной мечтой было сосватать дочку за Давида Гвуиллита («Его отец, хоть и валлиец, но добрый малый!»); для этого он ещё шесть лет назад свёл знакомство с семейством барона Гвуиллита, как раз в то время получившего по наследству ряд земель между Шрусбери и валлийской границей. Но отец не торопил сэра Давида с женитьбой, не выказывая особых предпочтений в отношении Жанны Уоршел как супруги его старшего сына, и призрачные надежды заполучить богатство Гвуиллитов таяли с каждым годом.

Жаль, что всё, что он с таким трудом нажил после краха баронских надежд, уплывёт в чужие руки. Если бы сейчас рядом с ним стоял Герберт! А ведь ещё год назад он помогал ему объезжать поля… Герберт любил отца, любил сестру и каждое Рождество проводил вместе с ними; если мог, приезжал на Пасху и к сбору урожая. Приезжал в любую погоду, не боясь ничего, ни Бога, ни чёрта. Казалось странным, что его сейчас нет, что он не стоит рядом с управляющим и никогда больше не будет до хрипоты спорить с отцом вечерами. Но пути Господни неисповедимы, и не пристало человеку роптать на волю Всевышнего.

Жанна, в отличие от отца, не чувствовала этой пустоты, хотя, видит Бог, она любила брата не меньше. Он по-прежнему жил в ее сердце, и она ежевечернее отмаливала его грехи, надеясь, что ее скромная лепта сумеет склонить чаши весов божественной справедливости в пользу его души; он жил в ее сердце, но не здесь, во дворе. Прошлой ночью она плохо спала и теперь откровенно клевала носом, всеми силами стараясь, тем не менее, сохранять благопристойный вид. Жанна смотрела на двор, мечтая, чтобы все это поскорее кончилось. То, что она видела, лишь немного видоизменяясь, тянулось из года в год: возмущённые повышением оброка, вилланы роптали, их жёны и дети либо плакали, либо с отрешенными лицами ставили перед управляющим корзины с яйцами, по привычке проклинали всех и вся старики. Что ж, жизнь устроена так, что одни работают на других. Да и чего стыдиться ей, баронессе Уоршел: её отец за всю свою долгую жизнь не повесил ни одного своего крестьянина, а если кто и умирал, то в этом не было ни его, ни, тем более, её вины.

Крестьяне должны трудиться на земле и честно делиться со своими сеньорами заработанными деньгами; сеньоры же берут на себя обязательство предоставлять им в аренду землю и защищать их. Жанна была убеждена, что это справедливо и что так было, так есть и так будет всегда.

Её рассеянный взгляд наткнулся на крестьянина, безуспешно пытавшегося сдвинуть с места тяжело нагружённую повозку. Впряженные в неё быки жевали жвачку и никак не реагировали на окрики и удары бичом. Приглядевшись, баронесса поняла, что колесо повозки попало в яму, так что бичом делу не помочь.

Жанна нахмурилась:

— Эй, чумазая рожа, оставь быков в покое! Вместо того, чтобы бить их, вытащи из ямы колесо.

Крестьянин не обратил на неё внимания. Или просто не услышал.

— Эй, ты меня слышишь? Я к тебе обращаюсь, а не к пустому месту!

Поняв, что обращаются именно к нему, крестьянин остановился и почтительно вытянулся перед госпожой. На его лице застыло выражение тупого подобострастия.

— Ты оглох? — прикрикнул на него своим грубым, с хрипотцой, голосом барон. — Слышал, бараний хвост, что тебе приказали? Вытаскивай колесо, недоумок!

Крестьянин вздохнул и исподлобья посмотрел на господина.

— Быков им жалко, а человека за медяшку сгноят! — пробурчал он. — Две шкуры с меня спустили в поле, обобрали, как липку, а животину пожалели! А теперь мне ещё и воз на своём горбу тащить.

Крякнув, он в сердцах бросил вожжи и, навалившись, приподнял повозку и сдвинул её с места.

— Господин, господин, не губите! У меня дети малые! — Проскользнув мимо слуг, в ноги барона кинулась женщина с младенцем на руках. — Велите не наказывать мужа из-за какой-то монетки. Я и мои детки век за Вас Пресвятой Деве молиться будем!

— Пошла прочь, не мешайся под ногами! — Уоршел грубо толкнул её носком сапога. — Надо было работать, а не в подоле приносить!

— Смилуйтесь, добрая госпожа! — Она на коленях, заслоняя своим телом ребенка от возможных последующих ударов, подползла к Жанне. — У Вас сердце доброе, пожалейте моих детей. Одно лишь Ваше словечко! Их ведь у меня десяточек…

Она уткнулась лицом в каменные плиты и вцепилась скрюченными пальцами в платье баронессы. Та переменилась в лице, скривилась и, вырвав из её рук материю, как и отец, брезгливо оттолкнула несчастную носком сапожка. Но крестьянка не теряла надежды. Она склонилась к ногам госпожи и принялась целовать подол её платья.

— Да уберите же её! — в сердцах крикнула Жанна. — Она умалишенная!

Слугам стоило большого труда оттащить заливавшуюся слезами просительницу от госпожи. Она упиралась, что-то истошно вопила и заклинала баронессу смилостивься над ней. Но Жанна осталась холодна к её мольбам и продолжала безучастно наблюдать за унылой пёстрой толпой, стекавшейся в замковый двор. Какое ей дело до этой женщины, её детей, её попавшего в тюрьму мужа? Мало ли у неё самой забот, чтобы взваливать себе на плечи чужие?

Пресытившись запахом навоза и давно немытых потных тел, баронесса вернулась в дом, решив заглянуть в уголок матери. Здесь, в темной комнатке рядом с огромным главным залом, с паутиной под потолком, хранились две толстые книги, самой ценной из которых, несомненно, был Евангелиарий в серебряном окладе. Все книги покоились в специальном сундуке; ключей от него было два: один — у барона, другой покойная Беатрис Уоршел хранила на груди. После её смерти ключик перешёл к Жанне.

Джеральд с подозрением относился к чрезмерному, по его мнению, образованию жены, знавшей наизусть целые отрывки из Священного писания, но, тем не менее, заказал для неё в одном из монастырей молитвенник с цветными миниатюрными заставками.

Как же завидовали другие бароны и графы удачной женитьбе Уоршела, принесшей ему немалые деньги и влиятельных родственников! А ради их зависти можно было, пожалуй, потратить деньги на молитвенник для Беатрис.

Теперь же книги были не нужны, и барон подумывал их продать. Покупатель пока не нашёлся, а монастырь, согласившийся было принять фолианты, давал за них втрое меньше того, чего они стоили. Джеральд не желал уступать ни пенни.

Девушка зажгла свечу, присела на маленькую скамеечку и осторожно достала Евангелиарий; мать утверждала, что он даёт ответы на все вопросы Она наугад открыла книгу и уставилась на цветную заставку. Потом пролистнула ещё пару страниц, пытаясь по памяти и по миниатюрам восстановить текст книги. Кое-что она вспомнила, но в этом «кое-что» не было ничего, что могло ей помочь. Ничего, чтобы подсказало, попросит баннерет Леменор её руки или нет, даст ли её отец согласие на этот брак.

Жанна принялась бессмысленно пролистывать страницу за страницей. На каждой из них вместо букв и миниатюрных заставок она видела Артура Леменора.

В разгар тягостных размышлений поднялась занавеска, и в комнату вошёл барон.

— Опять свечи переводишь? — Он неодобрительно покачал головой, взял у дочери книгу и положил на место: нечего без толку трепать дорогую вещь. — Прямо, как мать — та тоже от них оторваться не могла. Ничего, скоро ты в них перестанешь копаться. Каждая вещь должна работать, а эти книги только лежат и пылятся, так что пора на время отдать Евангелиарий в монастырь, чтобы и братьям-монахам было чем занять себя. А за свои занятия они мне заплатят по три динара за pecia.

— Как Вам будет угодно, отец, но мне бы хотелось, чтобы эта книга не покидала нашего дома.

— Тебе бы хотелось, видали Вы! — рассмеялся барон. — Здесь только я могу чего-либо хотеть. Отдай мне ключ от сундука.

— Но книги нужны мне, — с мольбой взглянула на него Жанна.

— Нечего попросту слюнявить их пальцами, чего доброго, испортишь! Твоё дело — хозяйство и рукоделие. А свяжешься с книгами, чего доброго, могут обвинить в связи с нечистой силой. Знаешь, чем это кончается? Тут дело не шуточное, костром попахивает. А если ты у меня такая набожная, ходи почаще к священнику — он тебе и без книг всё разъяснит.

— Но как же Екатерина Александрийская? Не она ли побуждала нас к просвещению ума учением? — робко возразила девушка.

— Какому ещё просвещению? — нахмурился Джеральд. Ему это слово было незнакомо. — Откуда только ты такие мудреные слова берешь? Иной раз такое скажешь, что сам Дьявол не разберет. Ты у меня про святую Екатерину забудь и про мудреные словечки тоже! Нечего из себя умную корчить: так тебя никто замуж не возьмет. Будешь сидеть у меня на шее с этими книжками. Сжечь бы их надо, они мать твою в могилу свели, да уж больно дороги, чтобы ими очаг топить! Пусть валяются, только ты не слишком с молитвенником усердствуй — а то люди подумают, что я дочь в аббатисы готовлю, — рассмеялся барон и тут же перевёл разговор на давно мучавшую его тему: — Пора, пора мне подумать о твоем замужестве. Ума не приложу, с кем тебя сговорить. Жених тебе нужен хороший, а не всякий сброд. Да ты ведь у меня привередливая и упрямая, как тысяча чертей… Ну зачем ты облила вином барона Уоллера? Знаешь, каких трудов мне стоило его успокоить? Не сделай я этого, он разнес бы о тебе дурную славу по всей округе.

— Затем, что он мне противен. У него гадкая бородка, — честно ответила баронесса. Этот барон Уоллер был одним из богатых знакомых Уоршела — немолодой, невысокого роста, угрюмый, раздражительный и толстый. Брак с ним не казался ей великим счастьем.

— Да хоть горбатый, не твоё дело! — Барон укоризненно посмотрел на неё. — Пока ты кобенилась, за него выскочила Джейн Морейн, и её семья прибрала себе его денежки. И всё потому, что у тебя ума не хватило повести себя, как положено.

— Я бы всё равно за него не вышла.

— Сиди и помалкивай, соплячка! — рявкнул Уоршел. — А Давид Гвуиллит? Ты, кажется, дружна с его сестрой, так используй эту дружбу во благо. Понравься его матери, будь предупредительна и учтива с его отцом. Ты у меня девчонка красивая, умная, могла бы, если хотела, добиться этой свадьбы. Тебе же лучше будет, не придется идти в чужую семью.

— Сэр Давид холоден ко мне, я тоже к нему равнодушна…

— Меня это не интересует, — отрезал барон. — Я не могу позволить до конца своих дней содержать незамужнюю дочь.

— О чём это Вы, отец? — Она испуганно посмотрела на него.

— О том, что тебе пора выйти замуж. Но как же тебя с твоим норовом-то сосватать? — вздохнул Джеральд. Он помолчал и добавил: — А ключ ты мне отдай. Тебе книги не к чему. Они престали тем, кто посвятил жизнь служению Господу. Место женщины же у очага. Она, как верная собака, должна терпеливо ждать своего мужа и беспрекословно выполнять то, что он прикажет. Она рождена для того, чтобы, удачно выйдя замуж, отблагодарить за заботу родителей, умело вести хозяйство, быть верной и послушной мужу и родить побольше здоровых детей, чтобы было кому защищать веру Христову.

Джеральд ушёл. Жанна с облегчением вздохнула и в задумчивости провела пальцем по сундуку. Отец не в первый раз заговаривал с ней о браке, но с каждым разом делал это всё настойчивее. Ей не нравились эти разговоры. Нет, она не противилась браку, как таковому, но только не с этими толстозобыми вонючими рыцарями, с которыми почему-то хотел породниться её отец. Девушка мечтала совсем о другом муже, таком, который был хорош собой, безукоризненно воспитан и, главное, готов совершить для неё безрассудный поступок.

В прочем, слова «брак» и «муж» баронесса понимала своеобразно, по-своему. Ей казалось, что после замужества, этакого семейного праздника с походом в церковь, она по-прежнему будет жить в Уорше, а муж (официально признанный отцом возлюбленный) станет каждый день приезжать к ней и гулять с ней по саду. Ему будет дозволено сопровождать её на прогулках, приглашать погостить в свой замок, держать её за руку и, быть может, даже обнимать — и всё это законно, никого не таясь. А по воскресеньям, в порядке исключения, она даже позволит ему целовать себя в щёчку. Вот в этом, по её представлению и заключался брак.

На роль своего «мужа» Жанна мысленно отвела баннерета Артура Леменора.

Размышляя о недавних словах отца, баронесса как-то сама собой погрузилась в сладкие грёзы о своём возлюбленном. Он не был похож на Бриана, капризного сладкоголосого Бриана, и был старше её, что, несомненно, делало его в ее глазах ещё привлекательнее.

Леменор не был груб, чем разительно отличался от ее соседей, красив, настойчив и смел — словом, обладал большинством качеств, которыми, по её мнению, должен был обладать истинный рыцарь.

Так приятно было снова оказаться на пьедестале, повергнув к своим ногам не пажа или оруженосца, но рыцаря, по роду службы не понаслышке знавшего, что такое опасность, и обличенного доверием графа Оснея. Нет, ее сердце просто не могло не дрогнуть от его взгляда; если не он, тогда кто? И ей казалось, будто бы сам Господь Бог толкнул их навстречу друг другу. Нет, это было знамение, так было предопределено Провидением, чтобы она спешила на свидание к Бриану — и встречала его. Конечно, он был послан ей небом, чтобы разрушить это нелепое увлечение недостойным и разжечь в сердце любовь.

Отдав должное миру грёз и прикинув, что до обеда — одного из немногих доступных ей развлечений — осталось не так уж много, девушка решила снова выйти на крыльцо. Она застала отца уже не в том благостном настроении, в котором он пребывал с утра. Возможно, причиной этому был не слишком приятный разговор с дочерью, а, может, просто какая-то мелочь нарушила привычный ток мыслей, но, так или иначе, теперь Уоршел не давал спуска крестьянам. Его раздражала их нерасторопность, их неумелые отговорки, качество зерна; руки его то и дело сжимались в кулаки, а голос гремел до самого Северна. И надо же было случиться, чтобы как раз в такую минуту запыхавшийся Робин сообщил о поимке браконьера, посмевшего «расставлять силки на куропаток Его милости».

— Где этот паршивец? Подать его сюда! — загремел голос Джеральда.

Притихшая толпа шарахнулась в разные стороны, вжалась в стены, предчувствуя беду. В воздухе запахло грозой. Наступила тишина, прерываемая лишь испуганным писком детей, судорожно цеплявшихся за материнские юбки. Матери молча давали им подзатыльники и, как могли, загораживали от господского крыльца. Послышались громкие крики: «Ведут, ведут!», и двое слуг протащили мимо шеренги крестьян связанного человека с разбитым носом и кровоточащей ссадиной на щеке. Они грубо бросили его перед крыльцом.

Представ пред грозными очами господина, браконьер не струсил, не стал кланяться, не просил прощения, не отвёл взгляда, а, немедленно встав на ноги, дерзко посмотрел в глаза Уоршелу.

Заинтересовавшись, кто бы это мог быть (не каждый день увидишь браконьера), Жанна выглянула из-за спины отца. Таинственный браконьер оказался внебрачным отпрыском одного духовного лица, некогда начинавшего свой жизненный путь местным священником. Плодом его стараний и оказался Колин, арендовавшим у барона несколько полос земли вдоль леса. И зачем ему потребовались эти куропатки? Он ведь не бедствовал, раз нанимал для работы крестьян из деревни, да и отец исправно ссужал его некоторой суммой из добровольных пожертвований прихожан во славу Божью. Встал бы на колени, повинился, получил бы свои удары плетью, уплатил бы штраф — и жил бы спокойно. Глядишь, года через два барон разрешил бы выкупить остальную землю — позволил же он Колину полноправно владеть небольшим клочком, на котором стоял его дом. Но сын священника будто специально вёл себя вопреки всем правилам благоразумия.

— Так это ты воровал моих куропаток? — сдвинув брови, спросил Уоршел, немного подавшись вперёд.

— Да, я ставил силки, но не воровал. Куропатки были на моей земле. — Колин гордо выпрямился, давая понять, что он не бессловесная скотина, а сын рыцаря, не имевший, правда, никаких прав на скромное достояние отца.

— На твоей земле, поросячья рожа? — побагровев, взорвался барон. — Разве твой похотливый отец, нацепивший рясу, чтобы удобнее было плодить таких же ублюдков, как ты, не объяснял тебе, что всё, что ты ешь, мерзавец, — моё, что вся земля, по которой ты, червяк, ползаешь, принадлежит мне, что воздух, которым ты дышишь, и вода, которую ты лакаешь — моя неотъемлемая собственность?

— Может быть, но куропатки портили мой урожай. Они были на моей земле, — упрямо возразил браконьер. — Я выкупил её, и если Ваша память так коротка…

— Вот тебе, подонок, твоя земля, вот тебе моя короткая память! — Барон со всего размаху ударил ему кулаком в челюсть. Колин покачнулся, но устоял. Следующим ударом Джеральд свалил его с ног и принялся методично избивать на глазах безмолвствующей толпы. Когда ему это наскучило, он плюнул на распростёршегося на земле человека и приказал: — Поднимите эту тварь!

Слуги с трудом подняли обмякшее тело и придали ему вертикальное положение. Покрытая синяками, вся в кровоподтеках голова Колина безвольно болталась, ноги подгибались, он с трудом держал равновесие.

— Ну, так как, куропатки по-прежнему твои? — усмехнулся Джеральд.

— Мои, — сплюнув сгусток крови, сквозь оставшиеся зубы процедил браконьер и гордо выпрямился. Он обвёл глазами толпу: многие ему сочувствовали, но, конечно, никто не заступиться. В Уорше был всего один закон, и этот закон, истина в последней инстанции — слово барона.

— Ах, так! Ну так получай своих куропаток! — Уоршел выхватил из рук одного из вооружённых слуг топор и одним ударом рассёк беднягу от уха до шеи. Окровавленный труп глухо ударился о мощёную площадку перед крыльцом.

— Теперь-то уж ты наелся «своей земли», выродок! — Вытерев топор об одежду убитого, Джеральд брезгливо бросил его и, пнув носком сапога тело Колина, приказал: — Уберите это, мой двор — не место для падали.

Он знал, что никто не донесёт об этом убийстве шерифу.

* * *

Уповая на милость Господа, баннерет Леменор приехал в Уорш, чтобы поговорить о Жанне с бароном. Честно говоря, он не был уверен, что этот разговор может окончиться чем-то стоящим — впрочем, чем чёрт не шутит!

Баннерет не был знаком с бароном Уоршелом, — Артур провёл юность вдали от Леменора, а после у него просто не было времени на визиты; барон же никогда не бывал в их баронстве — но много слышал о нём, как о человеке честном, смелом и гостеприимном (хлебосольство, наряду с налогами немало способствовало уменьшению содержимого сундуков Уоршелов). Исходя из всего вышеперечисленного, Леменор надеялся даже в случае отказа остаться в дружеских отношениях с Уоршелом и при случае снова заговорить о свадьбе.

Вопреки традиции, барон не вышел встречать гостя, подумав, что «этот умник не может приехать за чем-нибудь серьёзным». Он полагал, что в голове у привыкшего жить не по средствам юноши не может быть ни одной путной мысли. По дошедшим до него слухам, баннерет получил рыцарское звание, а, заодно, и своё скромное звание за какую-то безрассудную выходку, тем не менее, закончившуюся для него успешно. Впрочем, барон предполагал, что Леменор никаких подвигов не совершал, а просто умело воспользовался знакомством своего отца с графом Вулвергемптонским.

— И какой из него баннерет? — подумал Джеральд, входя в зал. — Совсем ведь сопляк!

В прочем, Уоршел намеревался радушно принять баннерета: через него можно было завязать знакомство с графом Вулвергемптонским, у которого подрастал племянник. Барону не давала покоя семьсот фунтов годового дохода этого юноши, грозившие возрасти в случае смерти сестры. Так как та не отличалась крепким здоровьем, а в последнее время кашляла кровью, кончина её была не за горами. Не за горами было и наследство от дядюшки — а это уже совсем другие деньги.

На память Джеральду пришли времена, когда Уоршелы были первыми богачами графства. Любой из них мог запросто купить Леменор, одаривал гостей лошадьми и оружием. В молодости он тоже жил на широкую ногу, не учитывая, что деньги имеют пренеприятное свойство просачиваться сквозь пальцы.

Баннерет, как младший по возрасту, первым сделал шаг навстречу и приветствовал хозяина. Уоршел сухо, но благосклонно принял его приветствия и предложил сесть; он даже приказал принести гостю хорошего вина. Это было не просто гостеприимство: ходили слухи, что Артура по протекции Оснея сделают помощником шерифа.

После вежливых расспросов о здоровье и видов на урожай, Леменор преступил к изложению главной цели своего приезда:

— Я бы хотел переговорить с Вами об одном важном деле. Оно касается Вашей дочери. — Подумав, он решил зайти издалека. — Я слышал, это прекрасная и достойного всяческого уважения девушка.

— Да, положа руку на сердце, дочь у меня уродилась красавицей, — довольно хмыкнул барон.

— Я слышал, она образована.

— В меру, знает отрывки из Священного писания, что есть, то есть. Но по мне это только помеха замужеству.

— Почему же?

— Кому же понравится жена, в голове которой полно латыни? — усмехнулся Джеральд.

И зачем он завёл разговор о дочери? Здесь что-то нечисто, ну да ладно. Он мальчишка, у него одни девчонки на уме. Пусть пока восхищается его дочерью, может, удастся повернуть разговор на юного Роданна.

— Думаю, все же найдется человек, который не побоится её чудачеств.

— Пожалуй. Я даю за ней неплохое приданое. Но с женихами сейчас плохо: эти бесконечные войны разорили многие семейства. К счастью, не все. Взять, к примеру, Вашего покровителя…

— Барон, — баннерет наконец решился, — я приехал просить руки Вашей дочери.

— Руки моей дочери? — удивился Уоршел. — Я не ослышался, сэр?

— Именно так. Я смиренно прошу у Вас руки Вашей дочери и надеюсь на Вашу благосклонность.

Поначалу он даже опешил. Чтобы его Жанна — и вдруг Жанна Леменор? Чтобы этот сопляк промотал ее приданое? Не для того он его наживал потом и кровью, растил, кормил и лелеял свою дочь, чтобы она досталась этому захудалому баннерету. Кто он — и кто Уоршел, чьи предки были баронами уже при норманнских завоевателях?

— Я вынужден Вам отказать, — сухо ответил он и пожалел, что приказал налить ему вина. — Сожалею, сэр.

Барон встал, чтобы проводить его, но баннерет вовсе не собирался уходить.

— У Вас ко мне еще какое-то дело?

— Нет. — От волнения Артур забыл о покупке зерна.

— Тогда милости прошу ко мне в другой раз.

— Я приехал просить руки Вашей дочери и не уеду, пока не получу ее.

Вот настырный мальчишка! Настырный и наглый, его надо поставит на место.

— Она Вашей женой не станет! — взорвался барон, позабыв обо всех своих упованиях. — Или Вы туги на ухо? Свадьба моей дочери должна соответствовать её происхождению; я хочу, чтобы о ней долго говорили.

— И что же? — с вызовом ответил Леменор. — Я твёрдо стою на ногах и не опозорю Вашу дочь в глазах гостей.

— Кто? Вы? У Вас и ста фунтов не будет — и Вы хотите жениться на Жанне? Да о Ваших предках и слыхом не слыхивали, когда мои возвели Уорш! Как я могу доверить такому человеку свою дочь?

— Повторяю, став моей супругой, Жанна ни в чём не будет нуждаться.

А старик оказался упрямее, чем он предполагал! Что ж, попробуем уломать его, а не получиться — найдётся чем припугнуть.

— Решили жить на мои денежки? Не выйдет, сэр!

— Мне не нужны Ваши деньги, — сквозь зубы процедил Артур, теряя терпение. — Кто знает, может, скоро я буду богаче Вас.

— И как же? — Разговор шёл уже на повышенных тонах. — Будете грабить на дорогах или обманывать королевских сборщиков податей, подсовывая им фальшивые монеты? По стопам батюшки пойдёте? Давно поговаривают, что Уилтор Леменор был нечист на руку. А Ваша служба? Я бы и дохлой мухи не поставил на то, что Вы долго продержитесь. А дальше уж под откос, по проторенной дорожке. Помниться, когда-то Ваш род прозябал в нищете, так что Вам не привыкать. Откуда пришли — туда и вернетесь.

Стоит показать быку красную тряпку — и его глаза наливаются кровью. Красной тряпкой для баннерета Леменора было всё, связанное с честью. Как, кто-то осмелился посягнуть на доброе имя его рода, облить грязью имя его покойного отца, который сделал так много для того, чтобы он, Артур, получил баннеретство и мог без стыда смотреть в глаза людям! И после этого Уилтор Леменор — презренный вор? Да, пусть порой он был нечист на руку, пусть баннерет не знал, чем он занимался до рождения своего младшего сына, то есть его, Артура, — но Уилтор Леменор был его отцом, поэтому никто не смел бросить даже тень сомнения на его доброе имя.

Леменор затрясся от бешенства и сжал кулаки. Нет, это уже слишком! Он готов был выслушивать все эти нелепые претензии высокомерного старика, но просто так, безмолвно, проглотить оскорбление родителя?

— Заберите свои слова обратно! — Артур бросил на Уоршела гневный, полный решимости взгляд. — Кто Вам позволил клеветать на отца в присутствии сына?! Мне следовало вызвать Вас на суд чести, но я уважаю старость. Извинитесь, и дело будет улажено.

— Щенок, — сквозь зубы процедил Джеральд, — он уже считает меня стариком! О, если бы я так опрометчиво не поссорился с тестем, то показал бы, чего стоит месть Уоршела. Он бы у меня не то, что службы, земли бы своей лишился! Как же в нём чувствуется порода отца — такая же гнилая душонка, — и вслух добавил: — Я не намерен извиняться перед Вами, слово рыцаря крепче камня. И дочь мою Вы не получите!

— А кому же Вы её прочите?

— Уж не Вам! Она выйдет за равного себе, человека из достойного благородного рода.

— Чёртово брюхо! Значит, по-Вашему, я ей не ровня? Мое терпение лопнуло. Видит Бог, я сделал все, чтобы избежать кровопролития! Вы ещё в состоянии держать меч?

— Я рыцарь — и этим всё сказано! Я не хочу кровопролития в собственном доме, поэтому потрудитесь выйти вон!

— Я бы не хотел биться на глазах черни…

— В таком случае, поезжайте на старый выпас возле Бресдока; мой паж проводит Вас.

Отлично! Надеюсь, там можно размять коней?

— Наскачитесь вдоволь! — хмыкнул барон.

— Только потрудитесь появиться до обеда, сеньор! — усмехнулся в ответ Артур.

— Будь уверен, слюнтяй, пообедать ты не успеешь!

Леменору пришлось взять себя в руки, чтобы не разразиться руганью в адрес Уоршела. Мысленно заверив Провидение, что всё это с торицей отольётся барону, он уехал, не попрощавшись.

Джуди, посланная обеспокоенной Жанной подслушать разговор, после доложила госпоже, что барон и баннерет крупно не поладили между собой и задумали «поубивать друг дружку».

В назначенный час барон в полном боевом облачении появился на месте поединка. Его боевой Вернет — несколько грузный, но послушный серый конь, исправно служивший хозяину в течение последних пяти лет — красовался жёлтым чепраком с чёрным орлом и переминался с ноги на ноги, вспоминая дни далёкой молодости. При новом хозяине (бароне Уоршеле) ему вспоминать было особо нечего, — так, какие-то мелкие стычки, не более — зато при старом он успел сполна нюхнуть запах крови. Если бы смерть не подрезала крылья первому хозяину Вернета, конь вряд ли дожил до столь преклонного возраста.

Вскоре подъехал баннерет в щеголеватом гербовом сюрко. Он был верхом на рыжем Авироне в коричневой попоне с изображениями фамильного герба. Герб был сложный — две наклонных синих полосы пересекали дуб на серебряном фоне. Полосы с герба были овеяны старинной легендой, корни которой терялись в далёких жарких землях Палестины, куда в своё время отправился один из предков Артура.

Леменоры всегда питали слабость к помпезности и выбрали девизом громкую фразу: «Только вперёд!». Судя по всему, баннерет не был исключением, во всяком случае на конскую попону он истратил немало.

Барон усмехнулся — в долгах, как в шелках, а строит из себя богатея! — и свысока кивнул Артуру. В качестве формальности убедившись, что тот не намерен пойти на мировую, Джеральд подозвал оруженосца и взял у него копьё; баннерет сделал то же самое.

Всадники разъехались. Затрещали копья, и Джеральд Уоршел покачнулся в седле. Артур подъехал к противнику, чтобы узнать, желает ли тот продолжать поединок на копьях или спешиться и биться на мечах, когда на дороге верхами показалась Жанна; сзади, крепко уцепившись за госпожу, тряслась на конском крупе Джуди, её верная тень.

— Остановитесь, — баронесса отчаянно махала руками, — подумайте о спасении своей бессмертной души! Неужели это нельзя окончить миром? Умоляю Вас, не берите греха на душу!

Она с мольбой переводила взгляд с отца на баннерета. Артур не выдержал. В конце концов, много ли чести убить этого старого спесивца? Пусть катится ко всем чертям!

— Я удовлетворен, — холодно сказал баннерет, — и убираю меч в ножны.

— Как Вам угодно, но я не считаю себя побеждённым, — сквозь зубы процедил Джеральд и бросил гневный взгляд на дочь.

— Возвращайся домой, Жанна. Я с тобой там потолкую, — хмуро сказал он.

Девушка, почувствовав нависшую над ней бурю отцовского гнева, покорно повернула к Уоршу, ощущая на себе укоряющие взгляды обоих рыцарей: она нарушила неписаный закон, запрещавший ей, женщине, вмешиваться в дела мужчин.

Глава VI

Подняв голову, обтирая пот со лба, крестьяне провожали глазами сеньора в окружении трёх оруженосцев, четырёх пажей, разношёрстной свиты слуг и тесно примыкавших к ним служивых людей благородного сословия, самостоятельно или при помощи родных промотавших свои наделы. По его одежде, выражению лёгкой скуки и высокомерия на лице, гордой посадке, количеству его спутников и богатой сбруе его коня не трудно было догадаться, что он человек высокого происхождения и обладает завидным капиталом.

Целью этого человека был Уорш.

Примерно в это же время в самом замке Жанна в полной мере познала на себе всю опрометчивость своего недавнего поступка.

— Так вот значит какую змею я взлелеял на своей груди! Ты меня на всю округу ославила, дрянь! — Лицо барона Уоршела перекосило от гнева. Мертвенно-бледная Жанна попятилась к крыльцу.

— Я тебе все косы повыдергаю, сукина дочь, будешь знать, как блюсти девичью честь! — Со всего размаху он толкнул её лицом в грязь; девушка чудом не ударилась головой о каменные ступеньки. — Да кто тебя после этого замуж возьмёт? Скажут, девка порченная! Ну, что молчишь, мерзавка, язык проглотила? Зато до этого он у тебя был слишком длинен. Я тебе покажу, как точить лясы с этим ублюдком, я тебе покажу, как отца порочить, я тебе покажу, как совать в чужие дела свой нос!

Барон схватил плеть и, размахнувшись, ударил дочь. Та завизжала и вскочила на ноги, уклоняясь от новых ударов. Неизвестно, чем бы всё это для неё кончилось, если бы начальник караула не доложил о приезде графа Норинстана.

Очевидно, это имя что-то значило для барона Уоршела, во всяком случае, он приказал немедленно впустить гостя.

— Иди, умойся! — бросил Джеральд через плечо дочери. — Мы с тобой после договорим.

Баронесса утерла рукавом лицо и поднялась на крыльцо.

Граф мельком видел её: стоя на пороге, она о чём-то шепталась со служанкой, пока её отец вымещал злобу на оруженосце. На мгновенье промелькнули перед глазами её перепуганное личико и живые большие глаза. Промелькнули — и скрылись за дверью. Хорошенькая девушка, мэтр Жирар не обманул.

При виде важного гостя барон расплылся в гостеприимной улыбке и поспешил выразить искреннюю радость по случаю его приезда. Приказав провести графа в главный зал, он поручил дочери поторопить кухарку с обедом.

Баннерет Леменор этого человека не видел: он выбрал другую дорогу. Весь путь он, на чём свет стоит, ругал барона Уоршела. Артур никак не мог простить ему ни оскорбления памяти покойного родителя, ни его самого, и в юношеском запале дал себе слово при случае отомстить ему.

Как этот старик (ведь он никчёмный старик, не более того!) посмел покуситься на самое дорогое, что у него было — на фамильную честь? Как он, выросший в достатке, не знающий цены деньгам, мог сказать… Нет, повторять это — кощунственно! Только кровь может смыть это оскорбление, только кровь. О, как сладка будет месть!

Впрочем, в чём, собственно, будет состоять месть барону, баннерет и сам не знал. Сейчас он просто был не в состоянии думать и в бессильной ярости срывал ветки с деревьев, ломал их и разрывал листья на мелкие кусочки.

Метью сразу понял, что хозяин не в духе, и сам разоблачил Авирона. Краем уха он слышал, как баннерет пробурчал:

— Черт бы побрал этого старого вонючего козла! Что б он подавился своим золотом! Посметь бросить тень на честь моего отца…

Подождав, пока буря немного утихнет, оруженосец, стараясь не попасться на глаза хозяину, тихонько прокрался в свою каморку у главного зала, взял там пару вещей, снова спустился во двор и, решив проведать родню, заседлал осла. Его родные жили в деревне на общих правах с другими крестьянами, Метью же большую часть своей жизни провёл при господах, так что они нечасто виделись.

Благодаря невероятной доброте покойного сэра Уилтора и красоте своей матери, он из сына дочери заурядного крестьянина, нанимавшего небольшой клочок земли, превратился в богатого фригольдера, никогда не работавшего в поле и жившего за счёт наследственных пяти акров земли, практически не облагавшимися налогами со стороны сеньора. Предприимчивый Метью тут же поставил на своей земле мельницу и подыскивал место для постройки своего собственного дома, который должен был стать центром его импровизированного имения. Такой дом был его давней мечтой, мечтой, хотя бы на шаг приближавшей его к благородным фамилиям и ставящей на одну доску с приходским священником. Землевладелец — это одно, а домовладелец — это другое. Тогда можно и большое хозяйство завести и самому, став хозяином, завести слуг.

Свернув с дороги на деревенский просёлок, Метью поехал шагом. Казалось, здесь никогда ничего не изменится: все те же глубокие рытвины, вечно голодные собаки, тщедушный плетень вдоль домов и свиньи, валящиеся в грязи прямо перед приходской церковью. Осёл покорно брёл среди убогих домишек, крытых соломой; на огородах позади домов в земле копались старухи и малые ребятишки, собирая бобы и лук. Возле одного из домишек, наполовину скрытой купой деревьев, с покосившейся крышей, оруженосец остановился. Он спешился и, отведя в сторону плетень, ввел осла во двор.

К дому примыкал кое-как сбитый из гнилых брёвен сарай, где хранилось сено вперемежку с прошлогодней соломой. На ржавых гвоздях висела упряжь, в глубине валялись несколько серпов, вилы и самодельная лопата. Со стороны улицы к сараю примыкал маленький, наполовину ушедший в землю амбар для зерна, а с другой, ближе к низкому плетню, на котором сушилась глиняная посуда, — мазанковый хлев.

Во дворе пахло чем-то тухлым, из хлева тянуло навозом. Налетавший временами ветерок приносил с собой запах тины и гнилых бобов.

Метью оставил осла у сарая — всё равно никуда не убежит, а против воров верёвка не поможет — и, разгребая башмаками навоз, побрёл к дому. Навстречу ему вышла чумазая девочка лет восьми с маленьким братом на руках. Она широко улыбнулась:

— Дядя Мет! Мы и не чаяли тебя увидеть. Совсем ты нас забыл!

— Да проходи же! — Присси подтолкнула его к порогу. — Я мигом за родителями сбегаю.

Девочка посадила сопливого брата на порог и, ненадолго задержавшись во дворе, чтобы позаботиться об осле, задворками побежала в поле.

Оруженосец вошёл в дом и огляделся по сторонам: мало, что изменилось, даже мухи на столе остались те же. А сестрица не так уж плохо устроилась, даже мебелью разжилась! Под «мебелью» Метью подразумевал ларь для муки, заменявший стол, колченогую лавку, сплетенную из ивового прута колыбельку, подвешенную к железному кольцу на потолке, и сундук-кровать, прикрытый разноцветным тряпьём. В углу стояла почерневшая от времени и копоти прялка. Возле очага лежала пара глиняных мисок, стояли два кувшина для молока и приготовления сыра. Несмотря на тяжёлые зимы и голодные вёсны, бережливая Мейми всегда умудрялась сохранить на дне дубового ларя немного тёмной, похожей на отруби, муки.

Над нещадно чадившим очагом покачивался котёл на длинной цепи, спускавшейся с потолка; дым выходил сквозь крохотное окошко, затянутое зимой бычьим пузырём.

Вернувшись, Присси снова взялась за заботы об обеде, прерванные нежданным появлением дяди.

Жизнь Мейми, старшей из его сестер, приближалась к закату; вряд ли она разменяет и половину четвертого десятка. Некогда привлекательная и миловидная, она располнела и подурнела от частых родов. Её жидкие, давно немытые волосы были убраны под пожелтевший от стирок чепец. Последний год прибавил две новые морщинки и в очередной раз округлил её живот. Мельком взглянув на оттопырившуюся кофту сестры, Метью прикинул, что прибавления в семействе следует ожидать месяца через четыре.

Муж Мейми, Сайрас, жилистый, угрюмый с виду, но добрый по натуре человек, с юных лет привык трудиться на земле. От постоянной работы на холодном ветру и под палящим солнцем кожа его покраснела и огрубела; на пальцах появились желваки и мозоли. Женился он рано и в относительном мире и согласии прожил с супругой целых пятнадцать лет.

По случаю приезда Метью оба вернулись домой раньше времени; заканчивать работу в поле остались старшие сыновья — Грехам и Дикон.

Сначала, как обычно, говорили о здоровье, погоде, видах на урожай, а потом хозяева принялись расспрашивать о жизни в замке.

— Правда ли, — Мейми налила гостю домашнего ржаного пива, — что теперь у каждого слуги есть лошадь?

Так, исподволь, она хотела незаметно завести разговор о своей мечте: ей хотелось, чтобы Метью взял их к себе. Сайрас бы занимался мельницей, а она с детьми вели бы хозяйство, уговорила бы брата завести овец, стригла их, пряла пряжу, ткала — да мало ли что! На старости лет она заслужила немного покоя.

— Брешут! У нас всего пять лошадей, и все они господские. Мы ездим на ослах (они тоже принадлежат сеньору), а если требуется мул, а тем паче лошадь, приходиться доставать в другом месте. Я, конечно, не в счёт — мне дозволяется брать старого мула из господской конюшни, но ведь на него без слёз не взглянешь! Да и лошади, между нами, никудышные. Господин обещал купить мне какую-нибудь молоденькую лошадку, такую, чтоб перед соседями не стыдно было — я теперь, как-никак, оруженосец, другого ведь у него нет.

Несмотря на любовь к родне, Метью покривил душой: осел, на котором он приехал, принадлежал ему. Более того, к концу года он подумывал о покупке мула — «для солидности». На свои деньги. Но он не хотел, чтобы Мейми знала об этом, боялся, что она попросит у него денег, которые нужны были ему самому для осуществления своего давнего плана: уйти со службы у Леменора и жить доходом со своей земли.

— А почему ты сегодня не приехал на муле? Перед соседями бы похвастались: вот-де какой у меня братец, — с укором спросила сестра.

— Жалко его. Мы ведь с ним с утра были на ногах. Тут у сеньора одна пренеприятная история вышла… — Рассказывать о делах баннерета ему не хотелось, поэтому он ограничился лишь туманным намеком. — Ведь если мул, упаси Господи, сдохнет, мне нового не купят. Это сеньор на словах обещал лошадь, а без денег-то её не купить. А деньги ему взять неоткуда.

— И с женитьбой не выгорело, — подумалось ему.

— Так я и поверила, что неоткуда! На собак деньги есть, а на… — Тут муж цыкнул на Мейми, и она замолчала, сердито поджав губы. Каждый раз он ей рот затыкает, слова сказать не дает!

В дом влетел взъерошенный белобрысый мальчишка в длинной, не по размеру, рубахе, подпоясанной обрывком верёвки. Он виновато улыбнулся матери и боязливо покосился на отца.

— Опять весь вымарался, дьяволенок! — недовольно пробурчала Мейми. — И как только тебя угораздило?

Мальчик в нерешительности замялся у порога. Он знал, что отец не любил, когда дети опаздывали к обеду, но просто не мог не сбегать вместе с другими мальчишками к реке. Там он умудрился поймать несколько крупных рыбёшек и теперь не знал, стоит ли показывать их матери.

— Что у тебя там? — спросил Сайрас, заметив, что сын прячет руки за спиной. — Поставил силки?

Сын кивнул, подошёл к столу и выложил на него рыбу.

— Фи, Доб! — Присси брезгливо поморщилась. — Сейчас же убери её отсюда!

— А, что, рыбёшка хорошая! — Сайрас тщательно осмотрел улов сына и протянул дочери: — На, припрячь где-нибудь.

Девочка завернула рыбу в какую-то тряпку и унесла на улицу.

— Не знаешь, осенью оброк больше не станет? — Сайрас отломил кусок от свежеиспечённой лепёшки. — Тебе-то лучше знать, ты возле верхушки крутишься.

Метью было приятно, что его считают приближенным «верхушки». Подумав немного, он ответил:

— Вроде бы нет, но всё может быть, если господин захочет купить себе новую свору или ходкого жеребчика.

Вернулась Присси и помешала содержимое котелка.

— Метью, — вдруг спросил хозяин, — а есть ли у тебя невеста на примете? Пора бы остепениться, детишек завести.

— Как не быть! Только живёт она в соседнем баронстве.

— Ну, тогда не видать тебе её, как своих ушей! — скептически протянула Мейми. — Хоть, слава Богу, ты у нас свободный человек и при деньгах, суженную тебе придётся искать здесь, а не за тридевять земель. Ту девушку, поди, давно просватали, а ты понапрасну надеешься.

— Это мы ещё посмотрим! — усмехнулся оруженосец. — Поженимся мы, вот увидите! Мне в этом деле сеньор поможет. Ему баронская дочка нравится, госпожа моей Джуди, он уж и руки просить её ездил — только вот дело не выгорело. Но сеньор настырный, не с этого, так с другого боку подойдет.

— А баронесса, наверное, хорошенькая? — краснея, спросила Присси.

— Вроде как. Я её видел мельком. Только с гонором, трудно сеньору придется.

Маленький Бен заплакал, и девочка бросилась к нему. Мейми недовольно покосилась на плачущего сына; у неё не было ни сил, ни желания успокаивать его.

Взяв Бена на руки и позвякивая самодельной деревянной погремушкой, Присси села на прежнее место:

— Так она красивая, эта сеньора?

— Пожалуй, что и красивая, — согласился Метью.

— Чего ж ей не быть красивой, если спина по вечерам не болит? — пробурчала Мейми. — Ест да спит, от скуки мается, не то, что мы! Посмотрела бы я на её красоту, если бы ей пришлось, как мне, до восхода вставать, детей кормить, еду готовить, корову доить, будить Дрю, чтобы он выгнал её в поле, а после расталкивать старших сыновей и вместе с ними идти работать в поле? Быстро бы подурнела. А ведь мы ещё хорошо живём, вечное ярмо на шее не тащим! Сеньоры-то деньги лопатой гребут, живут в своё удовольствие, а мы всю жизнь на них горбатимся. Вот она, Присси, откуда их красота берется!

Присси сняла с очага котелок. Облизнувшись, она перелила похлёбку в большую миску, достала ложки и поставила всё это на стол.

— При прежнем сеньоре и впрямь худо было, — протянул Сайрас. — От зари до заката пять дней в неделю спину на него гнули, за всё втридорога платили. А кто платить не мог — прощайся со свободой, иди в кабалу. Мы едва от этого убереглись, но какой ценой? У отца руки до крови были стёрты, мать ночами не ложилась.

— Ещё бы! После того, как дед баннерета перед смертью выкупил имение, они совсем разорились. А ведь каждому хочет перед другими своим богатством почваниться — вот он и наполнял свои сундуки нашей кровушкой! Только как покойный барон ни старался, всё равно почти ничего не оставил.

— Отец хотя бы для сына старался, а нынешний сеньор все наши денежки тратит на новых собак. Одна охота на уме! Слава Всевышнему, хоть поля не топчет, а то бы все труды прахом пошли!

— У нас тут недавно одна история вышла… — Мейми отхлебнула из миски с похлёбкой и пододвинула её к мужу. — Сайрас, конечно, назовёт меня сплетницей, но, Метью, ты же знаешь, что если я не скажу…

— Да, сестра у тебя болтунья! — усмехнулся Сайрас, отломив краюху чёрствого хлеба. — Прис, сходи посмотреть, не вернулись ли старшие братья?

Присси недовольно сползла со скамейки и приоткрыла дверь.

— Ну?

— Не, не видать их, — протянула девочка.

— Сбегай, скажи, им никто новую похлёбку варить не будет.

— Ладно, Сайрас, не гоняй понапрасну девчонку, — устало махнула рукой мать. — Они у нас большие, не хотят есть — не надо. Так вот что я тебе, Метью, хотела сказать… Да ты ешь, не стесняйся! Ну, ты, конечно, помнишь Берту?

— Как не помнить! Славная девушка, только, по-моему, полновата.

— Отец решил её замуж выдать — а она в рёв!

— Почему?

— Как же не плакать, она ведь Барта любит. Целую неделю тряслась бедняжка, из дома не выходила. А всё из-за этого пресловутого права первой ночи!

— Ну и? — оживился Метью.

— Удрали они. Оба. Я всегда знала, что Берта — дура, но чтоб такая… Не видать ни ей, ни Барту земли и денежек её батюшки. А старикашка-то кое-чего за долгую жизнь припас! Мне Одетта по секрету сказала, что старый Томас и впрямь лишил её наследства и вдобавок отпустил несколько крепких словечек про неё и Барта. И поделом!

— А, что, сеньор и впрямь бы её к себе увёл?

— Берту? Девка ведь ни кожи, ни рожи, зачем ему такая? К тому же, сам знаешь, молодой сеньор этим правом ещё не пользовался.

— А зачем ему? Зачем ему на чужих жён зариться, коли и так все девки его! — небрежно бросил Сайрас и процедил сквозь зубы: — Он, чёртов сын, ещё до свадьбы многим своим плугом поле вспахал, даром что молод! А отец его (грех, конечно, худо о покойниках говорить, да уж Бог простит!) был большим охотником до баб. Умел, шельмец, девок прижимать, да как усердно им поля окучивал, что половина ребят в деревне рожей на него похожа.

Присси густо покраснела и хотела юркнуть во двор, якобы по нужде.

— А ты бы послушала, к чему господские разговоры ведут! — Отец схватил её за руку. — Сначала работу похвалит, потом кралей назовёт. Ты не думай, он церемониться не станет, сразу из штанов своё добро вытащит да пристроит, куда следует, не отвертишься! И ведь ему девки хороши пока чистенькие, а уж которых он попортил, во второй раз не возьмет, побрезгует. Уложит он тебя, значит, на травку — ан, глядь, и ребёночек на руках, а тело в синяках. Так-то, дочка!

— Я на счёт девок не знаю, — продолжала Мейми, — а что до самого господского права, то на моей памяти такое только один раз было, когда покойный сеньор велел привести к себе Дженни, что теперь замужем за кузнецом. Но уж больно она хороша была; я ещё девчонкой несмышленой была — а помню! Бывало, идёт — так во всей деревне работа замирает. А теперь… — Она махнула рукой. — И куда только краса подевалась? Видно, всю её из-за первого муженька выплакала. И угораздило же бедолагу под лёд провалиться!

Метью сочувственно кивнул и посмотрел в окошко: солнце начинало клониться к закату, а ему нужно было ещё много успеть до темноты.

— Пора мне, — сказал он, — а то сеньор хватится. Он сегодня злой, как чёрт! Счастливо оставаться, Сайрас, Мейми, племяннички! Храни вас всех Господь, и дай вам Бог звоном монет погреться! Проводи меня до дороги, Прис.

Они молча вышли во двор; глухо заворчал приблудный чумазый пёс. Оруженосец забрался на спину осла, чмокнул девочку в лоб и медленно поехал прочь. Но не в Леменор, а взглянуть на свои владения, густо засеянные пшеницей. Убедившись, что с ней все в порядке, он не удержался, чтобы не сорвать одни колосок. Хозяин! И никто не высечет его плетьми, перетопчи он хоть все поле.

Весело насвистывая, Метью направился к мельнице, чтобы переброситься парой слов с мельником. По дороге он пару раз останавливался, прикидывая, где лучше поставить дом. Неподалеку от мельницы был пригорок, — широкая межа между двух его полей — показавшийся ему подходящим: настоящий дом, по его мнению, непременно должен был стоять на возвышении.

Убедившись, что дела-таки позволяют ему в этом году купить мула, а, может, и заложить фундамент будущего родового гнезда, Метью повернул назад, на этот раз к замку.

По молодым колосьям в полях волнами пробегал ветер. За полями был лес, а за ним, наверно, тоже поля, но уже чужие. Было тихо, только стрекотали цикады, да перекрикивались время от времени заканчивавшие работу крестьяне. Впереди, за изгибом дороги, должен был показаться Леменор.

Приятную вечернюю тишину нарушил стук копыт. Оруженосец обернулся и увидел повозку, запряжённую серым осликом. Сзади к возку был привязана лошадь, не слишком красивая, но годная под седло. Метью приглянулся этот гнедой, даже мелькнула мысль: а не купит ли его для него сеньор? Промелькнула и исчезла. Как же, купит он, такой сеньору не по карману. А коня оруженосцу хотелось, с ним бы он по-настоящему почувствовал себя свободным человеком и, более того, землевладельцем.

— Надо бы потом подумать, что с землицей делать, — подумалось ему. — Может, лучше не сеять, а коз разводить? Тогда и молоко у меня будет, и шерсть. А еще лучше овец завести. Домик построю, младшая сестрица за хозяйством следить будет… Глядишь, через год — другой священник со мной здороваться будет. Хорошо!

Ещё раз взглянув на повозку, он убедился, что она принадлежала одному из бродячих торговцев, забавлявших разными тканями и безделушками благородных дам и их мужей. По случаю такой торговец мог продать им лошадь, если в ней была срочная нужда. Лошади у бродячих торговцев были дрянные, второго сорта, но после Крестовых походов, значительно сокративших конское поголовье, покупали и таких.

Торговцы обычно знали все последние новости, только от них да от редких паломников можно было узнать, что твориться за пределами мирка, ограниченного горизонтом. Метью был в меру любопытен, поэтому упустить такой шанс не мог. Съехав на обочину, он подождал, пока повозка поравняется с ним.

— Ты кто? — Оруженосец вгляделся в лицо возницы. Оно было ему незнакомо, а ведь он знал всех, кто время от времени наведывался в Леменор — Я тебя раньше не видел.

— А ты кто?

— Честный человек.

— И кто же ты, честный человек?

— В замке служу.

— Так там замок? — оживился торговец.

— Есть один, — уклончиво ответил Метью. — Так кто ты?

— Джон Саран, торговец. А тебя как называть?

— Зови меня Метью. Много где побывал, Джон?

— Да почти все графства объездил.

— И в королевском городе был?

— Где не был, там не был, — вздохнул Саран. — Зато много чего другого повидал. Помнится, видал какого-то мальчишку из богатой семьи, может, даже принца — черт его разберёт! Сеньоры помельче ему в рот заглядывали, на задних лапках прыгали. А он, разодетый в бархат да парчу, ехал на белом коне, бросал деньги на землю… И я отхватил тогда целых два динара.

— А не врёшь?

— Вот те крест! — побожился Джон.

— А мне кажется, привираешь. Где же встретишь сеньора в бархате и мехах, который деньгами швыряется?

— Думай, что хочешь, дурень! — обиделся торговец.

— А чем торгуешь?

— Чем придётся. Когда лошадь хорошую у барышника перекуплю, а когда отрез заморской ткани достану. А ты ничего купить не хочешь?

— Как не хотеть, да денег нет! Эх, купил бы я того коня…

— Ты и хвост от него выкупить не сможешь. Бери чего подешевле.

— Подешевле, подороже — мне всё едино: мошна пуста.

— Так уж и пуста! У слуг всегда мелочь водиться.

— Вот именно, мелочь! За год порой десяти марок не наберётся.

— Да, прижимистый у тебя сеньор!

— Бывает, — с грустью протянул Метью.

Осёл торговца остановился. Джон выругался и, не глядя на собеседника, спросил:

— До замка далеко?

— Нет, за поворотом увидишь.

— С конём твоего господина всё в порядке?

— Слава Богу, Авирон здоров. А что?

— Да ничего, таскать его за собой надоело, — Саран покосился на гнедого.

Разговорившись, они не заметили, как подъехали к замку. Метью распрощался с Джоном и поспешил в Леменор, опасаясь, что господин отлупит его за самовольную отлучку. Заприметив по дороге, что его осёл немного прихрамывает, оруженосец отвёл его к кузнецу, бывшему по совместительству и коновалом, затем навестил седельщика и справился о новом седле сеньора.

Где-то неподалёку загремел голос Артура Леменора:

— Кто посмел пустить сюда этого оборванца?

Метью осторожно выглянул во двор и увидел баннерета. Он сидел верхом на гнедом Ветрогоне — дурной знак. Прямо перед ним стоял, потупив глаза, Джон, лопотавший что-то о своих товарах.

Лицо Леменора передёрнула нервная судорога, и он стегнул плетью ни в чём не повинного торговца. Плётка с резким, режущим ухо свистом рассекла воздух, опустилась сначала ему на плечи, затем полоснула по лицу. Джон отёр рукой потёкшую из носа кровь и в недоумении посмотрел на столпившихся вокруг него слуг.

— Что стоите? Убрать! — В голосе баннерета появились высокие, почти визгливые нотки. — Немедленно!

Внезапно блуждающий взгляд Артура наткнулся на оруженосца, стоявшего возле седельщика.

— А, вот ты где, бездельник! — Он стегнул коня и в мгновение ока оказался возле оторопевшего Метью. Дав ему кулаком в скулу (последствия удара оруженосец ощущал ещё долго) и больно пнув сапогом в живот, баннерет велел: «Поедешь со мной!». Метью возражать не стал — да и бесполезно. Он покорно поплёлся к конюшне и заседлал старого рыжего мула.

Леменор снова вспомнил разговор с бароном Уоршелом и перебрал в памяти воспоминания, связанные с отцом.

Уилтор Леменор был старшим из детей, рождённых Родерику Леменору Ульрикой де Ретш. Как и все прочие отпрыски этого семейства, он появился на свет в одной из холодных мрачных углов донжона фамильного замка. Фамильным он стал не так давно: родовым гнездом деда Родерика был вовсе не Леменор, а Клай-манор. А потом он женился на наследнице замка неподалёку от валлийской границы и перебрался туда, дав замку своё имя.

Леменоры участвовали во всех военных компаниях, не брезговали продавать свой меч тем, кто в этом нуждался, и добились своего — земли, которая могла бы их прокормить и которую они бы могли передавать по наследству.

По негласному правилу природы, чем беднее человек, тем больше у него детей; барон Родерик был ярким доказательства справедливости этого закона. У него за душой не было почти ничего, кроме титула, однако его добрейшая супруга подарила ему тринадцать детей: шесть сыновей и семь дочерей. Но в дальнейшем судьба смилостивилась над несчастной Ульрикой, наряду с тремя имевшимися у неё служанками вынужденной заниматься огородом, готовить, ткать, шить, стирать и штопать, и лишила её большей части потомства. В прочем, баронесса никогда не роптала на судьбу. У неё был крайне покладистый нрав и безграничное терпение, помогавшие ей безропотно сносить оскорбления, самодурство и жестокие побои супруга.

Всю жизнь суровый сэр Леменор мечтал расширить родовые земли, поэтому его семейству, не доедавшему даже в праздники, часто приходилось сидеть на голодном пайке. Дети с раннего детства привыкли обслуживать себя сами; девочки помогали матери на кухне, поливали и выкапывали по осени овощи, а мальчики тайком ставили в лесах силки или удили в реке рыбу. И тех, и других воспитывали в крайней строгости, прививая им только самые необходимые и полезные практические навыки.

Когда Уилтору исполнилось семь лет, повинуясь железной воле отца, он вместе с братом Гидеоном отправился на службу к одному из влиятельных сеньоров, напутствуемые суровым наказом отца и тихими причитаниями матери.

Уилтор оказался способнее брата и сумел понравиться своему наставнику. Он довольно быстро овладел воинским искусством и методом проб и ошибок постигал сложную науку жизни. Окружавшие его люди научили его нескольким нехитрым способам поправить своё материальное положение. В доме господина Уилтор сумел немного исправить шероховатости своего скудного светского образования и даже пытался сочинять примитивные стихи.

С этим нехитрым багажом знаний и умений он сумел пленить сердце своей будущей супруги Розабель, дочери дальней родственницы своего благодетеля, с которой обручился ещё будучи оруженосцем, но уже в сознательном возрасте: рыцарское звание он получил поздно. Через её семью Леменор сумел завести пару полезных знакомств, в том числе, и с совсем юным графом Сомерсетом Оснеем; потом эти знакомства ему очень пригодились.

Благодаря удачным замужествам дочерей, Родерик Леменор сумел расширить свои владения. Он скончался через пять лет после этого знаменательного события, оставив в наследство сыновьям землю, мрачный замок и пустые сундуки. Ульрики Леменор к тому времени уже не было в живых.

Убрав с герба фигуру с тремя зубцами, Уилтор вместе с молодой женой вернулся в Леменор после восемнадцатилетнего отсутствия. Гидеон не пожелал возвратиться в отчий дом и продолжал служить. Уилтор потерял связь с братом после очередного Крестового похода, в котором тот принял участие, желая быстро разбогатеть.

Как и его отец, Уилтор Леменор придерживался библейского правила: «Плодитесь и размножайте», и, редко надолго удаляясь от семейного гнезда, в положенные церковью дни исполняя свои супружеские обязанности, регулярно позволял супруге вновь и вновь познавать радости материнства.

Артур был поздним ребёнком, последним из пяти сыновей Леменора, шестым ребенком в семье; быть может, это и помогло ему выжить. Здоровья его старших братьев подорвала тяжёлая жизнь в Леменоре, особенно в первые годы, когда барон вынужден был ограничивать себя во всём, чтобы не взлезть в долги и не потерять с трудом нажитые отцом земли; все четверо в разное время и при разных обстоятельствах умерли: один от лихорадки, один от чахотки, двое от оспы, к счастью, вне родных стен.

Жизнь супруги Леменора унесла горячка на следующий день после десятых родов; рождённая ценой невыразимых мук и страданий девочка пережила мать всего на два дня. Будущему баннерету было семь, его сёстрам Эмме, Элизабет и Каролине — одиннадцать, шесть и три соответственно.

После смерти жены Леменор поручил заботы об оставшемся в живых сыне своему старому другу графу Вулвергемптонскому, на службу к которому некогда были определены его старшие дети. Эмму отец рано выдал замуж за своего дальнего родственника — недавно удачно овдовевшего бездетного Форрестера; в том же году она родила мальчика — Гордона. Судьба Элизабет сложилась трагически. Выйдя в неполные шестнадцать лет за некого Теодора Эсвика, она, темпераментная и горячая, завела роман с его управляющим. Итог был печален: вскоре после первой годовщины свадьбы разъярённый супруг, узнав об измене, до смерти избил беременную жену. Жизнь младшей Каролины текла тихо и мирно в Стаффордшире, во всяком случае никаких дурных вестей от неё не приходило. Артур стал крестным отцом её первенца, был в хороших отношениях с её мужем, даже иногда бывал у них, благо они жили не так далеко.

Чтобы кое-как свести концы с концами и обеспечить детям достойное будущее, сэр Леменор сдавал свои земли в аренду всем без разбора и даже, нарушая закон, вступал в долю с горожанами в их рискованных торговых компаниях. Всё это породило слухи о дурной репутации состояния Леменора. Впрочем, назвать собранные им в итоге деньги состоянием язык не поворачивается. Скончался старый Леменор два года назад, не пережив позора дочери.

Нынешнее материальное положение Артура оставляло желать лучшего, особенно при его умении тратить деньги. Эмма тоже ничем помочь не могла: пару лет назад она овдовела и сама еле сводила концы с концами. Лихие молодцы из Гвинедда как-то ночью полностью вырезали гарнизон маленькой приграничной крепости и оставили без имущества и средств к существованию молодую женщину с тремя детьми. Она нашла приют в доме свёкра, который принял деятельное участие в судьбе своего старшего внука, которому мать не могла дать ничего, кроме своей любви.

В первый и последний раз после замужества баннерет видел её в Шоуре, куда она приехала вместе со своей энергичной свекровью. Тогда Леменор ещё служил оруженосцем у Оснея. В тот день граф выдал ему месячное жалование, и молодой человек в приподнятом настроении искал способа с удовольствием его потратить, когда увидел её. Смиренно потупив глаза, неимоверно худая, бледная, осунувшаяся, в скромном вдовьем платье из дешёвой материи, она вела под руку девочку, такую же тонкую, как и мать, так же скромно одетую, с таким же печальным выражением лица. В рукаве Эмма судорожно сжимала небольшой свёрток — последнее, что у неё осталось из прежней жизни, последние её сокровища. Она несла их ростовщику, чтобы на вырученные деньги одеть Гордона, которому в будущем году предстояло поступить на пажескую службу.

Не удержавшись, Артур окликнул сестру и в порыве сострадания отдал ей половину жалования. Он навсегда запомнил её подёрнувшиеся влагой глаза, её исхудавшие, огрубевшие руки, молитвенно простёртые к нему женщиной, порывшейся встать на колени и расцеловать руки своего благодетеля.

Больше баннерет её не видел; он даже не знал, жива ли она и её детишки. По его мнению, в сложившихся обстоятельствах Эмме следовало отдать младших — мальчика и девочку — в монастырь и сосредоточить все свои скромные возможности на Гордоне, но сестра была болезненно привязана к детям и готова была неделями голодать и носить обноски, перешитые из платьев свекрови, лишь бы у них был кусок хлеба и тёплые башмаки.

Хорошие отношения с мужем Каролины также не шли дальше приглашений на охоты и званые обеды, так что помощи от родных ждать не приходилось.

Леменор галопом мчался по дороге, взметая за собой клубы пыли.

Вдоль дороги, окончив дневные заботы, брели крестьяне. Заслышав стук копыт, они предупредительно остановились и прижались к придорожной канаве. Ветрогон промчался так близко, что им, чтобы избежать увечий, пришлось спрыгнуть в канаву. Откашлявшись от попавшей в нос пыли и кое-как очистив лицо от грязи, крестьяне снова выбрались на дорогу.

— Эй, Метью, что с ним? — крикнул один из них оруженосцу, придержавшему своего мула.

Метью остановился, с сочувствием посмотрел вслед сеньору и глубокомысленно протянул:

— Злится.

Смерив расстояние, разделявшее его и Леменора и припомнив, что дорога в этих местах изрядно петляет, оруженосец хлопнул ногами по бокам мула и поскакал напрямик, через поле: он знал, что по-другому баннерета не догнать.

Ноздри Ветрогона широко раздулись; удила покрылись кровавой пеной. С громким ржанием он буквально взлетел на холм; комья мокрой бурой глины звучно шлёпались в лицо Метью, безуспешно пытавшегося догнать господина на своём облезлом муле.

Холм порос жиденьким кустарником; за ним паслось несколько исхудалых коз.

— Как, опять! — гневно крикнул баннерет и стегнул коня.

Ветрогон на полном скаку влетел в заросли кустарника, сломав и раздробив несколько веток. Козы испуганно замекали и разбежались в разные стороны. Одна из них замешкалась и чуть не стала жертвой горячего жеребца Леменора — копыта просвистели всего в паре дюймов от её головы.

Артур резко осадил коня перед оторопевшим испуганным мальчиком в рваной рубашке. Тот нервно вздрагивал и неуклюже пытался загородить хрупким тельцем корзину, накрытую серой холщовой тряпкой.

— Это твои козы? — спросил баннерет.

Мальчик робко кивнул.

— А чья это земля?

— Ваша, сеньор, — его голос стал ещё тише.

— Ты заплатил мне за съеденную твоими козами траву?

— Нет, — мальчишка втянул голову в плечи, ожидая наказания.

Леменор внимательно осмотрел коз, потом перевёл взгляд на корзину. Не говоря ни слова, он стегнул Ветрогона. Копыта коня перевернули корзинку. Из разбитого кувшина на траву вытекло молоко; остатки раздавленного чёрствого серого хлеба валялись на земле. С молчаливым злорадством баннерет втоптал хлеб в грязь и понёсся дальше.

Мальчик опустился на колени и осторожно выковырял из земли остатки своего обеда. Испуганное выражение лица исчезло — сеньор не тронул коз.

Въехав в деревню, баннерет придержал коня. Нервно всхрапывающий Ветрогон, тяжело дыша, ступал по грязной улице. Испуганные матери торопливо уносили с дороги заигравшихся детей, справедливо полагая, что малышам грозит нешуточная опасность. Взбешённый отказом и оскорблениями Уоршела, баннерет без разбора вымещал свою злобу на ни в чём не повинных людях.

Бешеная скачка несколько успокоила его, он снова выехал на дорогу и крупной рысью поехал к замку.

— Слава Богу, в этот раз обошлось! — с облегчением выдохнул Метью и на своём муле затрусил вслед за господином.

Глава VII

Парадный зал, куда, сопровождаемый хозяином, вошёл граф Норинстан, представлял собой огромное, высотой в два этажа, помещение с массивными балками дубовых перекрытий. Огромные полуциркульные арки делили его на несколько частей, поддерживая тяжёлые своды. Деревянная галерея на уровне второго этажа опоясывала зал с трех сторон. По обе стороны большого камина, над которым был помещён фамильный герб, в стенах высоко над полом были устроены ниши с высокими узкими окнами. Главенствующее место в зале занимал т-образный стол, вокруг которого сгрудились длинные скамьи. У камина стояло дубовое кресло хозяина.

Роланд окинул зал придирчивым взглядом, подошёл к камину и сел в кресло, дожидаясь вышедшего на минутку хозяина. Двое оруженосцев заняли места по обе стороны от него; ещё один оруженосец и пажи остались в караульне, а затем перебрались ближе к кухне.

Войдя, Джеральд мысленно не преминув заметить, что гость ведёт себя, как хозяин, — без приглашения занял его место. Пришлось сесть на скамью.

Они обменялись немногословными приветствиями и замолчали, испытующе глядя друг на друга, словно пытаясь понять, что каждый из них из себя представляет.

Слуги, между тем, расставляли на столе холодные закуски.

— Прошу к столу! Надеюсь, Вы не откажитесь от скромного угощения?

— Не откажусь, — усмехнулся граф и сел за стол.

Когда и хозяин, и гость отдали должное желудку, пришло время для разговора.

— Я слышал, — Уоршел, как хозяин, заговорил первым, — Вы жили во Франконии.

— Да, недолго, — сухо ответил Норинстан. — И что с того?

— Ничего, — тут же стушевался хозяин. — Какие новости при дворе?

— Поговаривают, что Ллевелин ап Груффит в очередной раз отказался принести королю оммаж. А ещё ходят слухи, что он собирается послать людей за Элеонорой де Монфор.

— А что король?

— Какое ему дело до притязаний какого-то князька, когда речь идет о сестре бунтовщика и изменника? А почему Вас это так интересует? — подозрительно нахмурился граф. — Я слышал тут, на границе, кое-кто ещё питает надежды…

— Прекрасные в округе леса! — Барон поспешил переменить тему: не дай Бог, заподозрят в каком-нибудь заговоре, благо сейчас их хватает! — Без лишнего хвастовства могу сказать, что ни у кого из соседей нет столько дичи, сколько у меня.

— Да, здешние леса недурны. И дичь в них отменная, особенно лани.

— Но в моих угодьях нет ланей, Вы что-то напутали.

— Отнюдь, — усмехнулся Роланд, — здесь водятся лани с длинными волосами, которые так и норовят убежать при появлении охотника.

— Лани с длинными волосами? Я ничего не понимаю…

— Я имел в виду девушку, которую мельком видел на крыльце. Это Ваша дочь?

— Да, это моя дочь, Жанна, — недоумённо ответил барон и поспешил добавить: — Она ездила раздавать милостыню. Хотите, она принесёт Вам эля или вина?

— Не стоит. Достаточно бросить один взгляд на красавицу, чтобы понять, что она прекрасна. — Это была избитая фраза, но ничего другого на ум графу не пришло. Подобный комплимент, сделанный дочери провинциального барона, должен был польстить её отцу.

— Что задумал этот граф? — нахмурился Джеральд. — Сразу видно, не из наших — только валлийцы так ухмыляются.

— Ваша дочь помолвлена?

— Нет. Где же мне найти в этой глуши хорошего жениха? — вздохнул барон.

— Жаль, очень жаль. Такая девушка могла бы составить счастье любого. Её бы хорошо приняли при дворе.

— А Вы женаты? — В душе Уоршела затеплилась надежда наконец-то пристроить дочь. С самого её рождения он лелеял мечту удачно выдать свою любимицу замуж, а удачное замужество в его представлении состояло из трёх частей: знатности и богатства жениха, а так же возможности дать за дочерью как можно меньше приданного. Правда, после смерти сына последнее условие уже не имело смысла и за ненадобностью было отброшено.

— Нет. Надеюсь, мне посчастливиться найти в этих краях достойную невесту. Вы не знаете какой-нибудь добродетельной девушки из хорошей семьи? С приданым, разумеется.

Жанна была своенравна и умудрилась отвадить от себя всех женихов, которые приезжали к ней свататься, и Джеральд просто не знал, что с ней делать. Когда она была моложе, настаивать на её замужестве с кем-нибудь из соседей барон не хотел, так как придерживался не самого высокого мнения об их достоинствах; теперь же, когда дочь медленно, но верно подходила к опасному для невесты рубежу, он боялся, что года через три список претендентов на её руку будет исчерпан. И тут судьба посылает ему богатого холостого графа. Барон просто не мог упустить такой шанс.

Почти две тысячи фунтов в год — такие деньги в голове не укладываются! Холостой граф, который, кажется, к нему расположен. Но с чего же начать?

— Мне говорили, тут неподалёку есть такая одна девица. Как же её зовут? Мелисса… Мелисандра Гвуиллит.

— Мелисандра Гвуиллит? — Джеральд чувствовал, буквально осязал, как уплывают из его рук деньги потенциального зятя. Семейство Гвуиллитов богаче его, граф выберет Мелиссу. Но выберет ли, если он предпримет кое-какие меры? — Валлийка?

— Это не имеет значения, я сам наполовину валлиец.

Да, это был не тот довод. Но нельзя же допустить, чтобы его дочь снова обошли!

— Но она не очень-то и красива, милорд, в прошлом году лицо покрылось оспинами. К тому же, у Мелисандры Гвуиллит есть один существенный недостаток.

— Какой же?

— Она бесплодна. — Барон лгал, не заботясь о сохранении добрососедских отношений с Гвуиллитами: в таких делах у каждого свой интерес. — Она старше моей дочери, уже вошла в материнский возраст, но вряд ли чем-нибудь сможет порадовать супруга.

— И кто же Вам наговорил такого?

— Да её отец. Один из женихов попросил освидетельствовать её на этот предмет…

— Жаль, очень жаль! — вздохнул Норинстан. — Выходит, я напрасно сюда приехал.

— Не напрасно, милорд. Думаю, здесь найдётся девушка, которая подойдёт Вам. Уж за её здоровье я могу поручиться, ибо она является моей дочерью. Хотите взглянуть на нее? Она в высшей степени добродетельная девушка, воспитывалась в строгости, домовита и, кроме прочих достоинств, не побоюсь этого сказать, состоит в родстве с одной из лучших семей королевства.

Уоршел сам не ожидал от себя такой наглости и бросил осторожный взгляд на гостя: тот улыбался. Чёрт возьми, по его улыбке не поймёшь, сердится он или нет!

Роланд задумался: он не ожидал от собеседника такой прыти, но его лицо оставалось бесстрастным. Быстро взвесив в уме все «за» и «против», он решил принять неожиданное предложение барона. Основным доводом «за» стал намёк на графа Корнуолла. Он влиятельный человек и может ему понадобиться. Что у неё ещё за душой? Четыреста фунтов в год, много земли, хорошее происхождение, нравственная чистота, красивая мордашка — это ему подходит. Четыреста фунтов, конечно, маловато, зато девушка без изъяна. Ничего, при нем эти земли будут приносить гораздо больше, а притязания родственников Уоршела он как-нибудь уладит. Конечно, если у него родится сын, но ведь он обязательно родится до кончины деда. Интересно, а каково приданое?

— И сколько Вы за ней даёте? Без земли?

— Почему без земли? — подумалось Уоршелу. — Ах да, она же ему и так достанется после моей смерти. Может, конечно, и не вся, но сомневаюсь, чтобы Уилморы урвали большой кусок.

— Думаю, тысячу смогу дать, — ответил он и испугался — не мало ли?

Итак, тысячу. Мелочится, денег у него гораздо больше. Граф ещё раз задумался. Вернувшись в родные края, он заранее, через знающих людей, навёл справки обо всех невестах Херефордшира и Шропшира и теперь, сопоставляя факты, пришёл к выводу, что, наряду с Мелисандрой Гвуиллит, Жанна Уоршел больше других подходит на роль его супруги. Она из знатной семьи (род Уоршелов считался одним из древнейших в этих местах и издавна пользовался уважением; о роде её матери и говорить не приходилось), с превосходными фамильными связями, хорошо воспитана, богобоязненна… Земли баронства Уоршел ежегодно приносили стабильный доход, который по слухам должен был значительно увеличиться за счёт какого-то рискованного предприятия, окончившегося в пользу барона — почему бы ни жениться на его дочери? Был и ещё один довод в пользу Жанны Уоршел: невеста графа Норинстана должна была быть дочерью англичанина, чтобы укрепить его положение на новой родине. Можно было бы, конечно, подождать, но представиться ли ещё случай жениться на родовитой англичанке? Роланд уже не мальчик, чтобы бесконечно затягивать с женитьбой.

А что до других наследников Уоршела, то, при удачном стечении обстоятельств, можно добиться признания его супруги единственной наследницей. Из близких родственников мужского пола у барона Уоршела только племянник. Ему семь — опасный возраст. Доживет ли он до совершеннолетия? Его мать, одна из двух сестер барона, умерла, не успев родить сыну брата; от второй сестры никаких вестей…

— За кого вышла Ваша младшая сестра, Бланка?

— За Роберта Клера.

— Он из Шропшира?

— Нет, из Дербишира.

Дербишир… Славное графство, где всегда неспокойно. Надо будет навести справки — может, супруги Клер и не доехали до дома. А Уилморы…

— У них есть дети?

— Нет, насколько мне известно, этот брак не благословил Господь. Если Роберт Клер пребывает в добром здравии, он, скорее всего, женился вторично.

— Значит, Ваша сестра приняла обет?

— Все может статься, — пожал плечами барон.

Что ж, если этот Патрик Уилмор все же справит день своего совершеннолетия, они выгодно поделят баронство.

— Кто наследует баронство? — Вопрос был смелым, но должен был многое прояснить.

— Мои будущие сыновья. Я намерен жениться вторично. Если сыновей у меня не будет, то баронство получат сыновья моей дочери. — Барон догадывался, что граф об этом спросит. Тысяча фунтов — это не те деньги, чтобы не задавать подобных вопросов.

— В обход Вашего племянника? — удивился Норинстан.

— А он знает гораздо больше, чем я о нем, — подумал Джеральд и ответил: — В завещании имеются оговорки на этот счет. Если моя дочь выйдет замуж и родит сына, а у меня не будет наследника, я завещаю Патрику Уилмору все земли севернее реки, пару деревень и одну из мельниц.

— Всего-то? — удивился Роланд. — А замок?

— Он отойдет во владение детям моей дочери. Разумеется, если у меня не будет сыновей. Если же они у меня будут, замок и большая часть баронства достанется им. Одну треть я завещаю Жанне, Патрик Уилмор же не получит ничего.

Эта Жанна Уоршел отхватит неплохой куш: её земли, пусть и не такие обширные, приносят гораздо больше дохода, чем будущие владения Уилморов. Достаточно того, что ей отойдет Мерроу. И это только худший вариант. При удачном стечении обстоятельств (надо учитывать, что Уоршел уже не молод) его дочь принесет своему мужу куда больше.

— Две — и по рукам, — сказал Норинстан. — Только из уважения к Вам.

Барон молчал, и граф снова вернулся к методу пряника:

— Я много слышал о добродетелях Вашей дочери, в том числе, и от служителей церкви, — это было ложью, но в подобном деле нужно было обязательно польстить барону — и решил воочию убедиться в справедливости их слов. Теперь я убежден, что именно Ваша дочь — самая достойная невеста в этих краях, и желал бы видеть её своей женой

— Хорошо, я даю за ней столько, сколько Вы просите, — вздохнул Джеральд. Для него это были немалые деньги, но ради благополучия дочери ему ничего не жалко.

— Что ж, в таком случае Ваша дочь может шить свадебное платье, — улыбнулся Роланд.

— Думаю, она очень обрадуется, — неуверенно улыбнулся в ответ Уоршел; он всё ещё не мог поверить в то, что гость всерьёз говорит о женитьбе на его дочери. — Уверен, она оценит ту честь, которую Вы оказали нашему роду.

— Надеюсь, что так. А теперь неплохо было бы подробнее обсудить её приданое.

Затаив дыхание, Жанна стояла на галерее. Перегнувшись через перила, она с любопытством смотрела на таинственного графа. Он произвёл на неё сильное впечатление, скорее даже не внешностью (ей было плохо его видно), а тем, как он разговаривал с её отцом. Уверено, решительно, чуть свысока. И ведь он был младше него! Жанна с замиранием сердца, почти не дыша, ловила каждое слово. Её любопытство медленно, но верно превращалось в восхищение человеком, который бывал при таинственном далёком королевском дворе — и тут граф заговорил о женитьбе…

Честно говоря, во всём происходящем её пугало не то, что она станет женой Норинстана, а не Леменора, а сам факт замужества. Если раньше оно казалось ей очередной игрой, то теперь… Пару дней назад Джуди в вечернем разговоре по душам развеяла наивное представление госпожи о браке, но, несмотря на все просьбы Жанны, так и не объяснила, что скрывается за этим таинственным словом. Приправленное подслушанными душераздирающими рассказами о том, что мужья каждый день избивают жён, а иногда и «делают кое-что похуже», понятие брака теперь вызывало в баронессе чувство панического ужаса. Ей казалось, что она всю жизнь проживёт в замке рядом с отцом — а тут вдруг перед ней ясно замаячила перспектива через пару месяцев покинуть Уорш.

Жанна лихорадочно размышляла над тем, что ей делать, и, наконец, решила бежать. Она осторожно отступила назад, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице и по череде переходов пробралась в свой уголок. Позвав Джуди, единственную служанку, которой она могла доверять, девушка приказала ей собрать всё необходимое для путешествия. Служанка недоумённо пожала плечами (она знала, что спрашивать сейчас о чём-либо бесполезно) и открыла один из сундуков.

— Помоги нам, Пресвятая Дева! Смилуйся, Царица Небесная! — Жанна перекрестилась и, поцеловав ноги фигуры Девы Марии, затеплила возле неё лампадку. — Господи, сопутствуй мне в этом путешествии охраняй меня во всех обстоятельствах от всяких искушений и зла. Через Христа, Господа нашего. Аминь!

Баронесса накинула дорожный плащ, выставив Джуди, вытащила из тайника несколько монет и засунула их за лиф платья.

Незаметно выбраться из замка можно было только через донжон. Заглянув в главный зал и убедившись, что отец и гость куда-то ушли, девушка на цыпочках пробралась в тёмную комнатку рядом с залом и, велев служанке посветить ей, с трудом привела в действие старинный механизм. Перед ними были каменные ступени, уходящие в темноту. Обеим стало не по себе, но отступать было поздно.

Подземный ход вывел их к густым зарослям возле пшеничного поля. Легкие волны, поднимаемые ветром, пробегали по нему, колыхали белое золото наливающихся силой колосьев. Живое золото, разбавляемое темными вкраплениями сорняков, яркими пятнами полевых цветов, тянулось на много миль, обрываясь трепещущей стеной у крестьянских выгулов.

— Куда теперь, Джуди? — Жанна огляделась по сторонам. — Я как-то не подумала об этом.

— Полагаю, у Вас два пути, госпожа: один ведёт в монастырь, другой — к баронессе Гвуиллит. Выбирайте сами.

— Мы идём в Гвуиллит, — не задумываясь, ответила девушка. Ей даже не пришло в голову, что Гвуиллит слишком далеко, чтобы добраться до него без лошади по небезопасным дорогам; девять шансов из десяти, что они попадут в руки валлийцам, не испытывавшим особого пиетета даже к благородным английским дамам.

Служанка кивнула, мысленно заметив, что Жанна, не привыкшая к долгим пешим прогулкам, не дойдёт и до Мерроу. Но страх прибавляет сил, и баронесса упрямо пробиралась среди колючих колосьев, стараясь избегать встречи с крестьянами.

— Вам нужно отдохнуть, госпожа, — заботливо сказала служанка, искоса посмотрев на её сапожки из мягкой кожи, запрятанные в деревянные галоши, — лучше бы домой вернулась, а то ещё ноги натрёт!

— Нет, мы слишком близко от Уорша. — Заметив впереди расположившуюся на меже группу крестьян, баронесса резко свернула в сторону: её не должны были видеть.

Жанна решилась передохнуть только вечером, когда колосья зарделись на солнце. Оттуда, где они стояли, донжон Уорша казался всего лишь багрово-серым пятном на горизонте. Ноги гудели, и она с удовольствием присела на бугор, уставившись на бесконечное колышущееся море пшеницы. Джуди отправилась на поиски проезжей дороги, но, так как устала не меньше госпожи, больше думала об отдыхе, чем о продолжении пути. Вернувшись, она рассказала, что отыскала неподалёку очаровательное местечко, где можно спокойно передохнуть. Они прошли немного вдоль поля и вышли к небольшому оврагу, острым концом врезавшемуся в выпас.

Начинало смеркаться; Жанна проголодалась. Похолодало, так что дорожный плащ пригодился. Джуди попыталась развести огонь, но ветки были слишком сырыми, и её попытки не увенчались успехом. Темнота сгущалась, а вместе с ней на смену дневной эйфории приходил страх.

— И зачем, госпожа, — с лёгким упрёком спросила служанка, — мы забрели в такую глушь? Здесь же убьют, зароют и не найдут! Не лучше ли, пока не поздно, поискать дом для ночлега? Должна же где-то быть деревня….

— Нас там найдут и вернут отцу, — покачала головой баронесса. Теперь она начинала раскаиваться в том, что бежала, сломя голову, не позаботившись о собственной безопасности, элементарных удобствах и лошади. — К тому же я не в состоянии сделать ни шагу. Ты ведь не хочешь, чтобы твоя хозяйка страдала?

— Конечно, нет.

— Тогда принеси воды и чего-нибудь поесть.

В первую очередь служанка отправилась за водой, справедливо полагая, что найти её будет легче, чем еду. Руководствуясь здоровой деревенской логикой, что там, где овраг, обязательно есть родник, ручеёк или хотя бы грязная лужа, Джуди осторожно спустилась вниз по разнотравью. Проводив глазами закатное солнце, она подумала, что, наверное, совсем выжила из ума, раз согласилась учувствовать в затее госпожи.

Вопреки логике, воды в овраге не оказалось. Пришлось вылезти из него и осмотреться. Справа были поля, слева подступал лес — и никакой воды.

— Да пропади всё пропадом! — Служанка плюхнулась на землю и, сняв башмаки, принялась растирать отёкшие ноги. — Нужна ей вода, пусть сама ищет!

Но голод мучил не только Жанну, и заставил Джуди нехотя подняться и побрести к лесу за ягодой — единственной доступной им едой. Но ягодой девушке полакомиться не удалось — отпугнул волчий вой. Не дожидаясь, пока вблизи появятся зеленые огоньки, служанка кубарем скатилась обратно в овраг. Отдышавшись, она прислушалась: волчий вой приближался. Почуяли! Позабыв о голоде и усталости, Джуди стремглав бросилась к тому месту, где оставила баронессу.

— Волки, госпожа, волки! — завопила она, задыхаясь, взбираясь вверх по склону оврага.

Жанна вскочила на ноги и обернулась: на другой стороне оврага стоял волк.

— Боже, я погибла! — прошептала баронесса и спряталась за спину служанки.

Волк скользнул вниз по склону. Пока он был еще далеко, но только пока. Жанна истошно завопила и побежала. Не заметив кучки камней, она споткнулась и упала, больно ударившись головой обо что-то твердое. Последнее, что она помнила, было белое, как мел, лицо Джуди, пытавшейся поднять её на ноги.

Баронесса очнулась в своей постели, целая и невредимая; верная служанка спала на полу, подложив руку под голову. Усталость пересилила страхи, голод и головную боль, и девушка тут же заснула.

На следующее утро Жанна все ещё чувствовала легкое недомогание — последствие вчерашнего падения, но решила не менять привычного распорядка дня. Сотворив привычную утреннюю молитву и перекрестившись перед распятием, она с напускным спокойствием спустилась к утренней службе. Роланда Норинстана она на ней не увидела — значит, он не остался ночевать. Наверное, виной всему переполох, вызванный её исчезновением, иначе бы он, безусловно, переночевал под их крышей.

Служба прошла безо всяких осложнений, сонно и монотонно; отец, даже ни разу не взглянул на неё. Наскоро перекусив, Жанна занялась привычной работой. Гроза разразилась после, когда они собрались за большим завтраком. Сначала барон угрюмо молчал, а потом, отодвинув миску с кашей, хмуро спросило у дочери:

— Почему ты не ночевала дома, а оказалась посреди ночи в каком-то овраге? Твоя служанка молчит… Может, ты объяснишь мне?

— Я заблудилась.

— В овраге? — Джеральд сдвинул брови. — А если бы с тобой что-то случилось, ты об этом подумала? В таких местах полным-полно валлийцев, не говоря уже о волках!

Жанна молчала. Он был прав, тысячу раз прав!

— В последнее время ты слишком часто отлучалась из замка. Я ведь запретил тебе… Или моё слово для тебя ничего не значит?

— Я уважаю Вашу волю, отец, но я нарушила ее из добрых побуждений. Узнав о том, что дочери одной благочестивой женщины совсем плохо, я взяла травы и вместе с Джуди пошла к ней. Мы пробыли у нее до обеда, а потом я решила взглянуть на единорогов. Видите ли, я слышала, что они часто выходят из леса по вечерам и охотно подходят к тем, кто чист сердцем. Я просто хотела взглянуть, проверить, так ли это, тем более, это было недалеко… Я честно хотела вернуться до заката, но не успела.

— Единороги? Что-то я их у себя не встречал. Где ты была? — Он приподнялся, оперся крепкими руками о стол.

— Но, Вы же знаете, — у девушки на миг замерло сердце от страха, — что я не стала бы лгать Вам… Мне казалось таким естественным, что они могут придти туда.

— Значит, единороги? — Его брови окончательно сошлись на переносице. Сейчас будет буря.

— Да, — кончики её пальцев похолодели. — Я вышла из дома той женщины и вдруг вспомнила… Джуди побожится, что все так и было! А как я очутилась дома? — Она уцепилась за этот вопрос, как за спасительную соломинку. — Я ничего не помню после того, как…

— Добб возвращался с объезда и услышал крики. Решив посмотреть, кто это бродит в такое время, когда всем порядочным людям положено сидеть дома, он наткнулся на парочку волков, окруживших тебя и твою служанку. Ты лежала на земле, а эта дура пыталась обороняться от них палкой. Добб быстро покончил с волками, а потом отвёз тебя домой. Но почему ты всё-таки оказалась у того оврага?

— Я же говорила, что хотела хоть краем глаза взглянуть на единорогов, но заблудилась…

— Перестань врать! — рявкнул барон и больно тряхнул её за плечо. — К кому это ты бегаешь по ночам, дрянь?

— Ни к кому. Я просто хотела взглянуть… — Губы Жанны тряслись, язык прилип к нёбу.

— Ни к кому? Ты к баннерету своему бегала, потаскуха, к этому мозгляку, худородной скотине, который через женскую слабость позарился на мои деньги! Так, чертова блудница? Что глаза отводишь? Было или нет?

Девушка молчала, только испуганно мотала головой.

— Я тебе покажу, как пятнать честь Уоршелов! — Джеральд вскочил и, схватив за волосы, поволок дочь к распятию. — Ну, клянись, что всё так, как ты говоришь, что в овраге тебя не ждал мужчина! Клянись, что ты чиста и невинна, что мне не придется краснеть перед твоим женихом! Клянись, что ты еще баронесса Уоршел, а не дешевая шлюха!

— Богом клянусь и всеми святыми, что кроме меня и Джуди там никого не было! Вам не в чем меня упрекнуть…

— Где ты была, мерзавка? К кому ты бегаешь по ночам, сукина дочь? — Он пару раз наотмашь ударил её по лицу.

— Ни к кому, я случайно, отец!

— Перестань лгать мне, Евина дочь, я тебя выведу на чистую воду! — От этого удара она упала.

— Я не лгу, я не посмела бы лгать Вам. — Жанна встала на колени, не сводя с отца умоляющего взгляда. — Перед лицом Божьим, клянусь, что оказалась в том овраге только по своей дурости и доверчивости. Я… я больше никогда не ослушаюсь Вас и не сделаю ничего без Вашего ведома.

— Надеюсь. — Он оставил её в покое и разрешил вернуться к столу. В россказни о единорогах барон по-прежнему не верил, но решил пока оставить дочь в покое. — Я хочу обрадовать тебя: граф Роланд Норинстан обещал заехать к нам не позже Преображения и прогостить дня три.

Девушка побледнела и судорожно вцепилась пальцами в край стола.

— Что с тобой? — испуганно спросил барон, заметив её бледность. — Уж не заболела ли ты?

— Нет, отец. Здесь мало воздуха, мне душно. Я посижу немного у себя?

Получив разрешение, она поднялась к себе и легла. Её всю трясло, а в голове пульсировала одна и та же мысль о том, что через неделю или две всё будет кончено.

— На Преображение они объявят о моей помолвке, — прошептала баронесса и с безысходным отчаяньем добавила: — А я должна сидеть и терпеливо ждать этого дня, не в силах помешать им!

— Впрочем, — задумалась она, — если сегодня же послать весточку Мелиссе, то, если Бог будет милостив ко мне, она приедет и придумает, как хоть ненадолго оттянуть миг моей смерти.

* * *

Было уже за полдень. Жанна, с трепетом ожидавшая приказа отца одеться во всё лучшее, в который раз с нетерпением посматривала на дорогу. Конечно, ей хотелось увидеть там не графа. Сердце радостно вздрогнуло при виде подъезжающей к замку баронессы Гвуиллит. Она подобрала юбки и со всех ног бросилась ей навстречу.

С Мелиссой Гвуиллит, или, на валлийский манер, Мелисандрой ап Гилмур, — тёмноволосой кареглазой девушкой, года на два старше Жанны — баронесса Уоршел познакомилась вскоре после смерти матери, когда отец, уехав из Уорша по делам, на время отдал ее под опеку сестер из ближайшего женского монастыря. Они вместе учились вязанию, вышиванию, ткачеству, ведению хозяйства и основам закона Божьего.

Владения отца Мелиссы, Гилмура Гвуиллита, находились западнее Шрусбери, частично посреди бедленда, который он сдавал внаём лизгольерам; так что виделись они не часто. Барон Гвуиллит (английский титул он получил относительно недавно, до этого вполне обходясь без него) был валлийцем, но валлийцем, давно породнившимся с английскими маркграфами и в своё время тайно принявшим власть английской короны. Живя у самого рва Оффы, он, благодаря своим деньгам, пользовался любовью у английских соседей и был желанным гостем в их домах. Считавшийся немного чудаковатым, Гвуиллит не спешил с замужеством дочери, богатейшей невесты в округе, и до поры позволял ей жить в своё удовольствие.

Мелисса приехала вместе со своим старшим братом, Давидом Гвуиллитом; они возвращались с крестин племянника. Крестной матерью сначала должна была стать мать Мелисы, но та, в силу некоторых причин, не могла приехать, поэтому ее место с согласия тетки заняла Мелисса. Барон Гвуиллит задержался у сестры, велев детям возвращаться домой без него. По дороге Мелисса Гвуиллит сочла возможным заехать на пару часов в Уорш; её брат не стал возражать.

— Здравствуйте, любезная баронесса, — баронесса Гвуиллит улыбнулась и лукаво посмотрела на подругу. — Зачем я Вам понадобилась? Из-за Вас я сделала изрядный крюк и чуть не поссорилась с Давидом.

Жанна молчала, смущённо посматривая на молодого Гвуиллита. Перехватив её взгляд, подруга взяла брата за руку и попросила:

— Давид, оставь нас, пожалуйста. Со мной ничего не случится.

Дождавшись, пока он уйдёт, Мелисса увлекла баронессу в сад и приступила к расспросам. На все просьбы Жанны умыться и поесть баронесса Гвуиллит отвечала решительным отказом.

— Рассказывайте, рассказывайте всё, как есть, Жанна! Что происходит? Сначала Вы просили помочь Вам увидеться с баннеретом, а теперь встречаете меня, бледная, как смерть.

— Вы же знаете, я безумно влюблена… А теперь у меня есть жених; скоро объявят о помолвке.

— И жених этот не баннерет? — улыбнулась Мелисса.

— Увы! — вздохнула девушка.

— Отделайтесь от него, притворитесь больной… Знаете, — шепнула баронесса Гвуиллит, — я слышала, что девушек, страдающих падучей болезнью, не берут в жёны. Я знаю симптомы и, если хотите, могу научить Вас.

— Спасибо, не нужно, — покачала головой Жанна. — Это не поможет. Понимаете, я очень сглупила, и даже отец мне не поверит.

— Ваш жених, конечно, богат.

— Да, и знатен. Батюшка хочет, чтобы я вышла за него. У меня не хватит сил его ослушаться.

— И кто же этот жених, на заклание которому отдают юное сердце?

— Граф Роланд Норинстан.

— Тот самый граф! — невольно вырвалось у Мелиссы. — Как же Вам повезло, моя дорогая! Помяните мое слово, все девушки Шропшира мечтают увидеть его, а уж стать его женой…

— Он обещал быть у нас на днях, может, даже сегодня. Я боюсь, что ничем не смогу помешать этому браку. Помогите мне, Мелисса! — молитвенно сложив руки, взмолилась Жанна.

— Но чем же я могу Вам помочь? Нашего, девичьего, мнения не спрашивают; раз велят — то и в церковь идти. Да и потом, стоит ли отказываться? Только подумайте, Вы будете приняты при дворе…

— Мелисса, умоляю, придумайте что-нибудь!

— Я могу посоветовать только две вещи: либо попытаться бежать и укрыться о кого-нибудь из родственников, либо отказывать жениху так долго, как сможете. И то, и другое — сумасбродство, но, кто знает, может, графу наскучит Ваше упрямство, и он жениться на другой.

— На Вас?

— Нет, отец ему откажет: он хочет выдать меня за такой же безупречный денежный мешок, как он сам. Желательно валлийский мешок, — усмехнулась она. — С деньгами у графа Норинстана всё в порядке, но вот с происхождением… В нём, как говорит мой отец, крепкий валлийский эль испорчен жиденькой английской водичкой с привкусом французского вина. Ну, и как Вы думаете поступить?

— Бежать я уже пробовала — это та самая глупость, о которой я говорила. Из этого ничего не вышло. Значит, буду говорить ему «нет» и молиться Пресвятой Деве.

Жанна вздохнула и повела подругу по огороду к плодовым деревьям. Беседа зашла о разных мелочах, вроде новых фасонов платьев и заморских тканях. Затем заговорили о баннерете Леменоре, и раскрасневшаяся баронесса принялась перечислять все его достоинства, наделяя Артура чертами, присущими только рыцарям из сочинений труверов. Мелисса слушала её и улыбалась.

Потом появился Давид и самым грубым образом нарушил их идиллию, заявив, что они с Мелиссой немедленно уезжают. Выяснить причину такой поспешности баронессе Уоршел не удалось, а таилась она в задетой гордости молодого баронета.

Решив коротать время не в тоскливых беседах с бароном Уоршелом о давних временах, а за полезной для здоровья верховой прогулкой, Давид случайно повстречал неподалёку от близлежащей деревни графа Норинстана. Осматривая земли будущего тестя и пытаясь высчитать, долго ли тот ещё проживёт, граф не заметил Гвуиллита и проехал мимо. Перенести такого небрежения к своей особе Давид не мог и, чтобы не вспылить при новой встрече (это грозило юному Гвуиллиту незапланированной быстрой встречей с предками), предпочёл уехать.

Желанный гость, граф Норинстан уже чувствовал себя полноправным хозяином Уорша. Барон стремился во всём угодить ему: он ожидал большой выгоды от брака дочери с влиятельным графом, для такого жениха он и растил её.

— Приветствую Вас, барон, — свысока поздоровался Роланд. — Надеюсь, Вы хорошо обдумали моё предложение? Кажется, оставались кое-какие формальности…

— Да, осталось испросить согласия короля и составить брачный договор. Кроме этого есть еще кое-что.

— Что за «кое-что»?

— Моя дочь. Нужно познакомить её с будущим супругом, раз уж представился такой случай. После можно будет заняться приготовлениями к помолвке.

— Что ж, позовите Вашу дочь, и покончим с этим.

— Боюсь, Вам придётся немного подождать. Девушка сейчас в саду. Я предупредил её о том, что Вы почтите нас своим вниманием, но она…

— Вот как? — В его голосе звучали первые предвестники грозы.

— Я уже послал за ней, — поспешил заметить хозяин.

— Поторопитесь, барон!

Не успел гость осушить свой кубок, как переодетая в лучшее платье Жанна, внутренне трепеща, вошла в зал на смотрины. Ей нужно было во что бы то ни стало расстроить этот брак. Жених согласен, но согласна ли невеста? Невеста… Её мнение никого не интересовало. Вот и сейчас барон вполне может обручить дочь без её согласия, пресытившись её выходками. Если этот граф кажется ему подходящим мужем для нее, он именно так и сделает.

— Многих лет жизни, несравненная баронесса! — с лёгкой усмешкой приветствовал её граф. Она красива, его будущая жена. Правда, денег за невестой можно было получить больше, но и две тысячи не так уж плохо. Прибавьте к этому угодья её отца и, что ещё, важнее, полезные связи и родство с одной из лучших английских фамилий.

Жанна остановилась перед гостем с ледяным выражением лица: пусть знает, что он ей противен и безразличен. Роланд на несколько мгновений задержал на ней взгляд. Она внутренне сжалась в комок и потупила взгляд. Он недурён, но старше Артура и смотрит так, будто она в чем-то провинилась перед ним. У него тяжёлый взгляд; она готова была провалиться сквозь землю, лишь бы избавиться от этого взгляда.

— Она ещё ребёнок, но как этот ребёнок расцветёт года через два! — пробормотал граф, видимо, удовлетворившись результатами осмотра. Будь эта баронесса чуть постарше и живи она не в этом захолустье, он бы мог за ней приволокнуться. В прочем, возраст не помеха — девушки созревают быстро.

Да, хороша. А какова бы она была в роли возлюбленной? Вздыхала бы и требовала клятв или без ложного стыда делала все, чего бы он пожелал? Нет, такая бы, наверное, краснела от каждого поцелуя, но ничего не требовала. А, в прочем, чёрт с ней!

— Садись, — барон указал на место возле себя.

Баронесса нарочито медленно подошла к отцу, поправила скамеечку под его ногами, и села на полу на охапке соломы.

— Граф просит твоей руки, — сообщил Джеральд, — Я дал своё согласие, ты, думаю, не пойдёшь против моей воли.

— Боюсь огорчить Вас отец, но я вынуждена воспротивиться Вашей воле.

— Почему? Одумайся, пока не поздно! — Отец тряхнул её за плечо.

— Мне тоже интересно узнать причину Вашего отказа, — заметил граф.

— Я сказала «нет», и этого вполне достаточно.

— Может быть, ты ещё любишь своего баннерета? — повысил голос барон. Он приподнялся, готовый в любую минуту ухватить её за волосы. — Отвечай, негодная!

— Вовсе нет. Я никого не люблю, кроме Господа и Вас! — Предупредив его движение, она вскочила и выбежала вон. Слёз на её лице не было.

— Нет, она уже не ребёнок, — проводив её взглядом, подумал Роланд. — Во всяком случае, с характером. И очень хороша, когда злиться. Жаль, что ещё не в полной мере стала женщиной. Кстати, надо прояснить этот вопрос.

Его подозрения не оправдались: Джеральд клятвенно заверил, что уже через два года его дочь, если того пожелает ее супруг, подарит ему кучу здоровых ребятишек. Но, пожалуй, с этим нужно повременить, чтобы дети были здоровы, а жена не скончалась первыми же родами. Так даже лучше. Он женится на ней, введёт в круг своей семьи, даст девчонке время привыкнуть к нему, понять хитросплетения паутины его хозяйства. А на супружеском ложе он может пока поспасть без неё — не велика потеря.

Но причина твёрдого отказа баронессы оставалась для него тайной за семью печатями. Неужели этот неожиданно всплывший в разговоре баннерет может стать помехой женитьбе? Препятствий Роланд не терпел, поэтому решил тут же всё выяснить.

— Могу ли я узнать, — после минутной паузы спросил Норинстан, — кто этот баннерет, о котором Вы упомянули в разговоре с дочерью?

— Он наш сосед, — нехотя ответил барон. — Недавно просил руки Жанны. Я отказал ему.

— Как его зовут?

— Артур Леменор.

— Раз баннерет, то деньги у него есть.

— Да нет! — махнул рукой Джеральд. — Он сын голодранца Уилтора Леменора, бедного, как церковная крыса. Совсем ещё мальчишка!

— Значит, он просил руки Вашей дочери. А она, давала ли она повод подозревать её в чувствах к нему?

— Жанна, кажется, влюблена в него, но это любовь на расстоянии. Видит Бог, честь её не запятнана!

— И давно влюблена? Где она увидела его?

— Не знаю, хотя и должен бы знать.

Норинстан не стал донимать хозяина дальнейшими расспросами. Самолюбие его было задето — да и как же иначе, если эта смазливая девчонка осмелилась предпочесть ему какого-то провинциального мальчишку и, более того, имела дерзость отказать ему из-за него. Нет, она дура, если не понимает… Но, может, он и сам дурак? Стоит ли тратить время на маленькую дрянную баронессу, когда у него под рукой с десяток девиц, готовых по первому зову войти в его семью? Граф секунду подумал и пришёл к парадоксальному для самого себя решению — стоит. Он никогда не проигрывал и здесь не проиграет.

— А не выпить ли нам доброго эля? — предложил Уоршел. — Моя дочь так расстроила нас обоих, что кружечка-другая нам не помешает.

— Пожалуй, — согласился Норинстан.

— Никогда бы не подумал, что дочь посмеет мне перечить! Поверьте, обычно она, как ягненок. Наверное, она просто смутилась, это быстро пройдет. Надеюсь, она не расстроила Вашу милость?

— Ничуть. — Он говорил совсем не то, что думал. — Для девушки её возраста подобное поведение простительно. Она просто боится меня.

— Значит, наше соглашение остается в силе?

— Мы пока не заключали никакого соглашения, — осторожно заметил Норинстан. — Свадебный договор не подписан.

— Не беспокойтесь, я сам возьму на себя заботу о его составлении.

Граф промолчал.

После выпитой вместе с гостем кружки эля барон успокоился и благодушно улыбался.

— А теперь не желаете ли Вы осмотреть мои угодья? Или Вас больше интересуют гончие?

— Благодарю, но в другой раз. Я воспользуюсь Вашим гостеприимность всего на одну ночь.

Убедившись, что гость устроен со всеми удобствами, и приказав не отказывать ни в пище, ни в вине, барон зашёл к дочери. Он застал её за туалетом: Жанна расчёсывала волосы.

Первой услышав тяжёлые шаги сеньора, Джуди испуганно посмотрела на госпожу, потом робко перевела взгляд на господина и решила, что ей лучше уйти. Она шепнула баронессе: «Вы только не бойтесь, всё будет хорошо!». Но Жанна и так была спокойна.

Как только служанка скрылась из виду, Уоршел подошёл к дочери и отвесил ей звонкую пощёчину. Жанна вздрогнула, но промолчала.

— Что ты наделала, безмозглая девчонка? Как ты могла отказать графу?! — бушевал барон.

— Я не могла поступить иначе. — Девушка встала. — Я не могу пойти против веления своего сердца.

— Забудь этого баннерета! — Он энергично встряхнул её за плечи. — Он ничтожество! Неужели ты не понимаешь, что, став женой графа, ты ни в чём не будешь нуждаться? Может, он даже увезёт тебя ко двору. Ты будешь счастлива.

— Нет. Это Вы, выдав меня за него, будете гордиться родством с Норинстанами. Батюшка, неужели это так важно для Вас?

— А для тебя нет? Повзрослев, ты будешь благодарить меня за этот брак.

— Благодарить? — рассмеялась она. — Но за что? За то, что я до конца дней с грустью буду вспоминать о своей юности?

— А о чём это ты? — нахмурился барон.

— Я буду до конца дней своих несчастна. Ведь я не люблю его…

— Эх, надо было тебя больше пороть! — с чувством пробормотал Джеральд. — Тогда бы ты о любви не болтала.

— Батюшка, ведь без любви нет и уважения! Там, где нет любви, живёт безразличие, толкающее к греху…

— Хватит! — побагровев, рявкнул барон, всем корпусом подавшись вперёд. — Заткнись, дура!

Жанне показалось, что он сейчас изобьёт её до полусмерти, изобьёт так же, как избил когда-то её мать на глазах у маленькой дочери. После она долго ходила в синяках. А теперь у него такое же лицо, как тогда — гневное, побелевшее, со сдвинутыми бровями — она хорошо его запомнила. Но Джеральд её не избил, он поступил иначе. Барон толкнул её; не удержавшись на ногах, баронесса упала лицом в подушки. Придавив её, не обращая внимания на её всхлипывания и мольбы, он стащил с неё пояс и, задрав юбки, выпорол, вложив в удары всю свою злость.

— Решено: в этом же месяце ты обручишься с графом, а после выйдешь за него замуж. — Окончив экзекуцию, барон бросил пояс на постель. — И никаких возражений!

— Но, отец… — Она робко взглянула на него из-под сетки перепутавшихся волос.

— Выйдешь, иначе я запру тебя. На самом верху.

— Но почему не здесь?

— Чтобы уж точно не убежала. Просидишь там до свадьбы.

— До свадьбы? Свадьбы не будет! Я пошла характером в Вас, и, если уж что-то решила, то не изменю решения.

— Упрямая девица! — Уоршел в сердцах стукнул кулаком по постели. — Хочешь навсегда остаться старой девой? Провидение послало тебе такого жениха, а ты… Решено, с завтрашнего дня ты будешь жить под замком. Вернёшься сюда только после помолвки.

— Я покорюсь Вашей воле, но это не изменит моего решения. Мне позволено будет посещать службы и оставить при себе служанку?

— Обойдёшься службами по праздникам. Служанку я тебе оставлю, но это тебе не поможет. Ключ будет храниться у меня, и уж я прослежу, чтобы ты не сбежала.

Жанна кивнула. Она не смела взглянуть на отца, но чувствовала на себе его тяжёлый взгляд. Наконец он ушёл. За ковром-перегородкой послышалась громкая ругань, и из-за него, как ошпаренная, вылетела Джуди, перепуганная и раскрасневшаяся.

— И что же мне теперь делать, Джуди? — вздохнула баронесса.

— Не беспокойтесь, госпожа, я всё устрою. Вы же по баннерету скучаете? Ну, так я найду способ передать ему от Вас весточку.

— Что бы я без тебя делала, Джуди!

Служанка чуть заметно улыбнулась.

— Ещё бы, что Вы без меня можете? — подумала она. — Пожили бы, как я, хоть месяц — вмиг бы думать научились. А так…. Зачем ей думать, когда для этого вон сколько людей существует!

Глава VIII

Порыв ветра, как парус, вздул его плащ. Роланд мельком оглядел унылую равнину и похлопал по шее каурого жеребца. Он любил его и даже не поскупился на уздечку из тонко выделанной воловьей кожи с серебряными заклёпками. Она могла стоить ему жизни, — в лесах промышляло множество разбойников. Роланду Норинстану пока везло: всех, кто пытались его обокрасть, с распростертыми объятиями приняли в Аду.

Граф Норинстан не соответствовал воспетому менестрелями идеала рыцаря, хотя бы потому, что через пару лет должен был разменять четвёртый десяток, и волосы, по примеру юных модников, он не завивал и не красил. Стихи граф бросил писать в юности, потеряв свою первую и пока единственную любовь. С тех пор он не носил на запястье рукав дамы сердца, зато любил охоту, доброе вино и хорошеньких женщин. Но что-то от идеала в нём всё-таки было: во время сирийского похода короля Эдуарда он проявил так любимые сочинителями рыцарских романов храбрость и верность делу Христову.

Граф был шатеном со слегка вьющимися от природы волосами. Лицо — без отметин людей и природы, с широкими скулами, густыми раскосыми бровями; глаза — карие, на радужке правого — зелёное пятнышко. Следуя моде, Норинстан не отращивал бороду по дедовскому методу, ограничившись ухоженной короткой бородкой: хочешь иметь успех у женщин — умей хорошо выглядеть. Иными словами, наружность графа была не лишена приятности, находившей живой отклик в скучающих женских сердцах, в том числе и в сердце графини Фландрской.

Граф происходил из старинного княжеского валлийского рода, той его ветви, что тесно переплелась с английскими маркграфами. По матери он даже находился в далёком родстве с одним из английских королей. По стечению обстоятельств Роланд родился в Уэльсе, но ещё в раннем детстве покинул родину, окончательно превратившись из Роуланда ап Османда в Роланда Норинстана. Вместе с родителями будущий граф поселился в замке Орлейн близь Рединга, доставшемся Османду Норинстану в числе прочего приданого жены; там же появились на свет его братья Джеймс и Дэсмонд и пятеро сестёр — Алоиз, Джейн, Маргарет, Гвендолин и Флоренс.

Стараниями безвременно овдовевшей матери, женщины в высшей степени благородной, перечисление предков которой заняло бы не одну страницу, он получил блестящее образование и был благосклонно принят при дворе. Это пошло ему на пользу, доказательством чего служило то, что он был включён в состав английского посольства к французскому королю; в юности же, ещё до Сирии и своей несчастной любви, он пару лет прожил в Нормандии, на земле предков матери. А потом была несчастная любовь и горячее солнце Востока, отчаянные сражения с сарацинами, жажда, болезни и милость короля. Вместе с ним возвратившись в Англию в 1273 году, новоиспеченный граф зарекомендовал себя рьяным сторонником королевской власти и безжалостным противником баронского своеволия. Помнили его и жители Уорикшира, обитатели его Хотсвиля, выступления которых он жестоко подавил.

Норманно-саксонское дворянство не питало любви к «выскочке», с нескрываемым удовольствием побеждавшим их на турнирных полях. Они недолюбливали графа за то, что он, будучи валлийцем по отцовской линии, вёл себя, будто саксонец, чьи предки получили рыцарское звание до прихода Вильгельма Завоевателя, но вынуждены были с ним считаться.

Норинстан наслаждался минутами, когда высокомерные, но обделенные деньгами и властью норманны вынуждены были выполнять его решения или смиренно просили замолвить словечко за их сыновей. Он втайне упивался своей скромной местью над англичанами, кровными врагами родины его предков.

Многие позволяли себе отзываться о Норинстане самым нелицеприятным образом, но немногие решились бы повторить то же самое ему в лицо: слишком уж памятна была судьба их не столь благоразумных предшественников, проигравших «суды чести» и гнивших теперь в могилах. В делах чести граф был щепетилен и сполна отдавал долги.

После смерти отца граф пару раз наездами бывал в Норинском замке, чтобы уладить дела с наследством. Так как, в силу обстоятельств, он стал старшим из наследников, то с лёгкостью смог добиться передачи в своё единоличное владение фамильных земель.

Его старшая сестра с детства была слабым, болезненным ребёнком и умерла незамужней, хотя с пелёнок была помолвлена с сыном английского маркграфа. Её место в планах отца, а затем брата заняла Джейн, которая уже лет семь заправляла в большом шумном доме, заботилась о незамужних дочерях и племянницах мужа и попутно рожала ему детей. Их у неё было уже четверо. Несмотря на то, что Маргарет всего год назад вышла за одного из влиятельных лордов, у неё тоже подрастал маленький Эдуард. Гвендолин терпеливо ожидала своей участи, пытаясь по обрывкам разговоров брата с матерью угадать, с кем же её обручат. Младшая сестра Роланда, Флоренс, ещё маленькая девочка, собиралась уйти в монастырь; в прочем, брат собирался помешать ей и, когда придёт время, выдать замуж за кого-нибудь из знати.

Что касается «милейшего братца Джеймса», то он, по выражению графа, «исполнил своё заветное желание». Мечтательный, романтичный юноша, с раннего детства грезивший подвигами, в четырнадцать лет он сбежал из дома и после нескольких неудачных попыток примерить желаемое и действительное стал наёмным солдатом. Итог был предсказуем: парень не дожил до совершеннолетия. Ни Роланд, ни даже мать особо не сожалели об этом; только маленькая Флоренс долго оплакивала смерть Джейми.

Дэсмонд рос тихим и послушным ребенком, полностью покорным воле старшего брата. Тем не менее, Норинстан полагал, что вырастит из него неплохого рыцаря. Он сам занимался его воспитанием и теперь, когда мальчик подрос, намеревался отдать его в услужение мужу своей старшей сестры.

Слава турнирного бойца, паладина Святой земли сделала Роланда популярным у женщин. Это льстило его самолюбию, и граф с удовольствием время от времени уделял знаки внимания то одной, то другой красавице, даря и принимая маленькие подарки, заводил ни к чему не обязывающие связи и легко рвал их, когда считал отношения слишком обременительными. Любовь и обожание слабого пола никогда не было его самоцелью, но, несмотря на это, в каждом местечке находилась хотя бы пара прекрасных глаз, которая провожала его до поворота дороги.

Норинстан снова вернулся на родину по двум причинам. Во-первых, короной с целью предупреждения вторжения валлийцев в долину в его веденье передавались пограничные земли Херефордшира с настоятельными рекомендациями следить за Хамфри де Боэном; во-вторых, где-нибудь здесь граф хотел выбрать себе невесту. Почему здесь? Может, потому что он вынужден был надолго поселиться в этих краях, а время неумолимо бежало вперед. А, возможно, это была просто прихоть, желание, чтобы его невеста жила там, откуда видны валлийские холмы. Роланд был богат и мог позволить себе маленькие прихоти, вроде скромного приданого супруги (разумеется, в разумных пределах) при условии наличия незапятнанной репутации и могущественной родни, супруги здоровой, хорошенькой и кроткой. Такая будет стойко сносить обиды и молчать, не изменит ему с первым встречным и, если потребуется, будет каждый год рожать по ребёнку, а её родственники (обязательно из норманнской, французской или саксонской знати) помогут Норинстанам окончательно утвердиться в высших слоях общества новой родины. Кроме того, чем меньше денег — тем меньше спеси и больше шансов на согласие родителей невесты.

Он достойно продолжит дело, начатое отцом, и придёт время, когда его потомки будут стоять выше тех, кто не хотел сейчас отдавать за него своих дочерей.

Норинский замок показался на горизонте вечером, в косых лучах багрового заката. Он был построен из тёмного грубого камня на вершине небольшой возвышенности в излучине реки и отбрасывал угрюмую зубчатую тень на петлявшую ленту дороги и холмистые, частично покрытые лесом берега реки. Поросшие вереском холмы были раздольем для пчёл и обильно снабжали хозяина мёдом, а леса не испытывали недостатка в кабанах и красном звере.

В хорошую погоду с крепостных стен были видны размытые силуэты Чёрных гор.

Попасть в замок можно было по двум переправам: вначале по пятипролётному каменному мосту через реку, защищенному дополнительным укреплением с двумя башнями, а затем по подъёмному мосту через ров. В виду частых пограничных конфликтов пролёты большого моста периодически разрушали, так что теперь, в мирное время, он представлял собой смешение разных стилей и эпох. За мостом дорога шла вдоль обрывистого берега замкового рва, ведя ко второй переправе.

Иногда замок называли Леопаденом, вероятно, из-за фигуры с герба Норинстанов, пожалованного королём Ричардом Львиное Сердце предку Роланда, который первым осмелился воевать на стороне англичан, помогая принцу в борьбе с венценосным отцом: изображения идущего чёрного гепарда с драконьими крыльями на золотом фоне. Злопыхатели утверждали, что сам герб и его изображения указывали на отличительные качества хозяев замка: им казалось, что линии щита грубы и остры, а степенно шествующего леопарда следовало заменить на волка. Правы они были или нет, неизвестно, зато последующие поколения Норинстанов оказались умелыми политиками, сумевшими оправдать присвоение почётного герба и в то же время не забывавшими о своих корнях. Вот и Роланд Норинстан, формально состоя на службе у английской короны, поддерживал дружеские отношения с соседями по ту сторону границы, со многими из которых был связан кровными узами. Благодаря удачно выбранной стратегии поведения стоявший на приграничной территории Леопаден (он мог быть с равным успехом отнесён как к владениям розы, так и к землям дракона) процветал и расширял свои владения по обе стороны границы. Этого нельзя было сказать о старинном фамильном замке Норинстанов, находившемся примерно в тридцати милях к северо-западу в Брихейниоге и много лет подряд бывшим яблоком раздора между многочисленными ветвями рода. Роланд Норинстан на него претендовать не хотел, да и формально имел на это не больше прав, чем другие Норинстаны — Тьюдуры — Рхиддерхи: Осмунд Норинстан принадлежал к боковых ветвям обоих последних славных родов, представитель одного из которых так некогда пугал Эдуарда Исповедника. Собственно, возвышение рода Норинстанов началось с брака удачливого Риса Норинстана, потомка смешанного англо-валлийского союза, с богатой наследницей из рода маркграфов Мортимеров и продолжилось свадьбой его дочери с сыном младшего брата князя Тьюдора.

Безусловно, замок давал рыцарю не только кров и защиту, но славу, а порой и имя, но с Норинским замком было иначе: не он наградил хозяев грозным именем и прославил их среди соседей, а они его. Возведённый по всем канонам фортификационного искусства, замок был почти неприступен: глубокий ров, подъёмный мост, два ряда стен. Первые, внешние, несколько утолщались книзу, благодаря чему враги не могли укрыться под ними; за внешними стенами располагался двор с кузницей, псарнями, жилищами многочисленной армии слуг и прочими службами. Вторые, внутренние стены защищали резиденцию сеньора, конюшни, склады провианта — и, конечно, высокий донжон, переживший ни одного владельца, стоявший тогда, когда рушились прочие стены. Но при последних владельцах никто не проверял замок на прочность. Их владения благоденствовали и процветали на фоне постоянных валлийских набегов, лишь время от времени потравливавших часть урожая Норинстанов, что было неудивительно при условии тех тесных связей, которые хозяева замка поддерживали со своей роднёй по ту сторону границы, и выгодной обеим сторонам торговле, которую они вели между собой.

Роланд отужинал в нижней зале и ушел к себе; нетерпеливые слуги тут же жадно набросились на объедки.

Граф сидел в небольшой боковой комнате, служившей ему спальней, и в задумчивости осматривал свой меч. К его ногам, постукивая когтями по полу, подошла большая лохматая собака, виляя хвостом, посмотрела на хозяина. Тот не замечал её. Осмелев, пёс положил голову хозяину на колени и блаженно закрыл глаза, когда тот машинально погладил его.

— Эй, Оливер! — Появление собаки вывело Роланда из состояния задумчивости и напомнило о том, что нужно дать взбучку оруженосцу. — Куда ты запропастился, чёртов сын?

— Я здесь, милорд, — бойко отозвался Оливер, почти влетев в комнату. — Чего изволите?

— Я, кажется, говорил тебе, что не привык ждать кого бы то ни было, а тем более тебя.

— Говорили, милорд. Я попытаюсь появляться быстрее.

— Надеюсь, — сердито хмыкнул граф. — Ты уже чистил мой меч?

— Нет, не чистил, — холодея от ужаса, ответил оруженосец. — Но, так как время к ночи, это можно сделать завтра…

— Завтра?! — Глаза Роланда гневно блеснули. — Не тебе, сучье отродье, решать, когда и что делать! Я приказал тебе вычистить его? Приказал! И ты обязан делать это каждый день, независимо от того, что думаешь об этом. Понял, гадёныш?

— Простите меня, милорд! — в страхе залепетал Оливер, молясь, чтобы рука господина не нащупала плетку, или чтобы, чего доброго, он не расписал ему лицо этим самым пресловутым мечом. — Я сейчас же начищу его до блеска! Больше такого не повториться.

— Молись всем святым, чтобы это было так, — угрюмо процедил Норинстан. — Ступай вон, свинья!

Оруженосец трясущимися руками взял меч и, пятясь, вышел из комнаты. За ним, ворча, выбежала собака. Перед ним уже маячила довольная физиономия Грегора, которому, видимо, отныне предстояло придерживать господину стремя. Больше Оливеру не быть любимым оруженосцем графа.

— Что же делать? — пробормотал Роланд. — Девчонка упряма, но красива. Её свежее личико могло бы у многих вызвать зависть. Но у меня есть соперник, не Бог весть какой, но всё же… Впрочем, не в моих правилах пасовать перед такими пустяками. Я привык брать хорошо укреплённые крепости — возьму и эту!

Норинстан впервые задумался о женитьбе пару лет назад, но тогда у него не было времени на семейную жизнь. Теперь, вероятно, надолго обосновавшись в Норинском замке, он не был чересчур обременён службой и мог позволить себе заняться продолжением рода.

Перед отъездом Роланд тщательно разобрал все кандидатуры, робко предложенные ему престарелой матерью, — она давно потеряла над ним всякую власть, которая, в прочем, никогда не была особо сильной, и осмеливалась лишь время от времени давать ему советы — но все они были отвергнуты.

Королевское назначение заставило его приехать на родину предков. Такое положение вещей его не расстроило: Роланд полагал, что на окраине Англии тоже можно найти девушку с хорошей репутацией и даже приличной родословной, способную стать верной женой и хорошей матерью его детям. Жанна Уоршел, казалось бы, не подходила на эту роль: она была своенравна и упряма, зато её мать была графиней и не просто графиней, а женщиной, происходившей из могущественного рода графов Корнуолла. И такое сокровище чахло в таком месте, где любой отчаянный поход валлийцев грозил ей разорением и бедностью.

Она отказала ему, отказала смело, открыто предпочтя его другому, человеку небогатому и неродовитому, о котором и слыхом не слыхивали за пределами графства, и это задело его за живое. Это был вызов, и он его принял, решив во что бы то ни стало жениться именно на ней. Отступи он, граф навлек бы на себя насмешки товарищей — дал слабину, спасовал перед женщиной, — а в вопросах чести он был щепетилен. Графиня Норинстан была выбрана.

Граф уехал в Орлейн, а наказанный им Оливер остался присматривать за замком. Он, непременно, умер бы от скуки, если бы не Робин. Несмотря на разницу в их положении, оруженосец считал его своим другом.

Проводив хозяина, Оливер поднялся к нему.

— Что, бросил тебя добро стеречь? — засмеялся Робин. — Даже старый Хью поплёлся за сеньором, а ты остался. И поделом — не будешь с графом спорить! Ты ведь везучий — все зубы до сих пор целы. Другим-то меньше везет: чуть что — и кулаком в зубы. Зато теперь, пока сеньор не вернется, ты сам себе хозяин. Только тут, того и гляди, с ума сойдешь: с одной стороны волки, с другой — эти голоногие с гор.

— Ничего, как-нибудь с Божьей помощью! Я не в обиде…

— А на кого тебе обижаться? На сеньора? Тоже мне, насмешил! Он тут единственный бог и судья. Знаешь, сдается мне, кончилось наше привольное житьё — чует моё сердце, господин здесь задержится.

— С чего бы?

— Да паж его проболтался. Этот, светленький, которого Грегор зовет Исусиком. Тот, из-за которого тебе влетело. Не нужно было его защищать! Ведь это он не доглядел, а тебе влетело.

— Нет, это моя вина. Милорд поручил мне следить за мечом, а я забыл сказать, чтобы его начистили.

— Ладно, неважно… Ну, так вот, этот Исусик сказал, что сеньор женится, а его невеста живёт где-то неподалёку. Так что мы тут застряли.

— Знаешь, — Оливер посмотрел на крышу конюшни — ненавистное место, где властвовал Грегор, — это несправедливо. Я ничем не хуже него, только вот не дал Бог…

— Что несправедливо? И чего тебе Бог не дал?

— Несправедливо, что Грегор станет рыцарем, а я нет. Что все вечно будут вытирать об меня ноги, называть недоноском и выродком.

— Ну, и что? — хмыкнул Робин. — Я ведь тоже не стану. Судьба, брат, такая! Или ты хочешь, чтобы тебе шпоры отбили на навозной куче?

— Тоже мне, сравнил меня и себя! Твоя мать в хлеву забрюхатела, а моя — на перине. Я ведь не виллан, мне бы шпоры не отбили, кабы я умудрился их получить. Моя мать — благородная дама.

— Ну да, ты у нас благородный, а мать твоя — шлюха! — расхохотался стражник.

— Я тебе дам шлюху! — набросился на него с кулаками оруженосец. — Она, между прочим, не девкой была, а племянницей настоятеля монастыря.

— Ну, не горюй! Может, граф тебе родословную выправит и в рыцари произведёт.

— Да он и пальцем не пошевелит! Мать ведь меня бог весть от кого родила… Вот и выходит, что я благородный только с одного боку! — грустно улыбнулся Оливер.

— А с кого: правого или левого? — подкольнул его Робин.

— Да ну тебя!

— С левого, значит, бабы, они всегда с левого.

— Может, и к лучшему… Ведь, если поглядеть, у благородных жизнь не слаще. Их ведь тоже в чужой дом посылают, с детства перед каким-нибудь бароном хвостом махать, забавлять его жену и детишек… Хоть убей, не могу представить, чтобы милорд чистил лошадей и прислуживал за столом!

— Вот ещё выдумал! Граф с самого рождения сеньор. Такие, как он, никому пятки не лижут! А что до конюшни, то можно и лошадей чистить, чтобы потом сапогом другим по рылу бить.

— Как ты думаешь, а я бы сумел овладеть семью искусствами? — не унимался оруженосец.

— Чем-чем?

— Ну, тем, что рыцарю знать положено. Я ведь, — похвастался он, — с грехом пополам целых три усвоил. А будь я пажом, все, наверное, знал…

— А на какой черт они тебе?

— Да просто… А после пажа стал бы оруженосцем, получил серебряные шпоры…

— Серебряные шпоры? — хмыкнул стражник. — Твои-то где? Пропил, что ли?

— Нет их у меня, — вздохнул Оливер. — Да и не все, наверное, получают. А таким, как я, и подавно не дают. Я ведь не так, как все, оруженосцем стал… Знаешь ведь, что у графа только третий год служу. До меня у него настоящий оруженосец был, с обоих боков благородный. Я его видел: смазливый такой, высокомерный. Томасом звали. Прослужил он годик пажом, потом стал оруженосцем. Но до чего ж у него был вздорный характер! Милорд его терпел-терпел, а потом не выдержал и выставил вон. Да как выставил! Среди бела дня, чуть ли не пинками!

— Ну а ты-то как оруженосцем стал?

— Да случайно! Когда я родился, мне после рассказывали, дед меня утопить хотел, а потом передумал, на воспитание слуге отдал. Потом этот слуга повздорил с дедом, уехал и меня с собой прихватил — всё равно я там хуже собаки жил. Долго мы с ним мыкались, а потом прижились в Орлейне. Мой воспитатель ладил с лошадьми, а конюху тогда как раз нужен был помощник — вот его и взяли. И меня тоже — думали ведь, что я его сын. А потом этот Яков показал печатку — её мать дала её перед отъездом. Ко мне стали присматриваться, в господские покои пустили, начали обучать всякой всячине… А потом как-то раз я возвращался из таверны и повстречал лихих людей. Я по молодости и не подумал драпать, да и хмель в голове гулял… В общем, прикончил я парочку, вроде, священника какого-то спас, протрезвел и дал дёру. Наутро сеньор об этом узнал, похвалил за храбрость (ему ведь не сказали, что я был под мухой) и сделал оруженосцем. Эх, не будь я бастардом, может, был бы теперь рыцарем…

— Был бы, если бы 30 фунтов в год имел. А так, будь ты хоть семи пядей во лбу, сидел бы в придорожной канаве и ножичком по глоткам чиркал. Кто тебе, дурак набитый, сказал, что раньше господа лошадей чистили? Они, если и были пажами, то не при сеньорах, а при их жёнах, — рассмеялся стражник. — А ты и уши развесил!

— Вот ты тут все о господах говоришь, жалеешь их, — продолжал он, — а о нас и не вспомнишь. Нам ведь в стократ тяжелее, мы же для сеньоров падаль… Сколько нас порезали, порубили — и не считал никто! Да и кто считать-то станет? Повезло тому, на ком в бою окажется капелина, так хоть можно попытаться душу Богу не отдать. А я? Случись что, быстро копыта отброшу…

— Так купи себе капелину и не причитай, как баба!

— Это я баба? Да я вот этими руками зверей давил — а ты баба… Купи… Легко тебе говорить, при деньгах то!

— Ладно, кончай! Все уши прожужжал своей капелиной! Рассказал бы что-нибудь занятное.

— О рыцарях и дамах, что ли? Знаю я, любишь ты слушать у камелька об их житье-бытье. Что, рыцарем стать мечтаешь, благородным себя мнишь? Очухайся! Ты есть и будешь слуга, хоть ты и кичишься своей матерью. Что, не так, что ли?

— Так, — печально протянул Оливер.

— Э, да ты совсем раскис! Эля хочешь? — неожиданно предложил он. — У меня тут немного припрятано.

— Нет, пожалуй. Я лучше пойду.

Оруженосец начал медленно спускаться вниз. Несмотря на незавидное происхождение и кучу тумаков, щедро раздаваемых судьбой, он вырос мечтателем. Когда Оливер был моложе, он любил ночью забираться на сеновал и раздумывать о том, что было бы, если бы… Но, как известно, «бы» не бывает, поэтому Оливер так и оставался Оливером, а не сэром Оливером. Тем не менее, он частенько тайком подслушивал разговоры сеньоров и нередко ставил себя на их место. Но, несмотря на восхищение рыцарством вообще, Оливер не скупился на презрительные шуточки в адрес сеньоров. Правда, был один человек, о котором он даже боялся подумать дурно; он одновременно боялся и искренне уважал его, испытывая необъятное чувство благодарности за то, что тот, не взирая на то, что Оливер был безродным бастардом, возвёл его в почётную должность оруженосца. Этот человек был графом Роландом Норинстаном. Неожиданное повышение до статуса оруженосца лишь укрепило это странное, но вполне понятное для слуг и тех, кто в силу обстоятельств, жил и мыслил, как они, чувство подобострастного уважения, основанного на привычке подчиняться, заниженной самооценке и страхе. Но именно из этого неестественного уважения проистекала бескорыстная преданность к сеньору.

Оливер и Робин часто встречались за кружечкой эля на кухне или вели жаркие споры на деревянной галерее во время дежурств Робина. В день возвращения графа Норинстана они снова разгорячено мерили шагами смотровую галерею и так увлеклись, что не сразу услышали звук рога. Первым опомнился стражник.

— Сеньор вернулся, — он посмотрел вниз. — Иди, встреть его.

Робин угрюмо проводил глазами перепрыгивавшего через ступеньки оруженосца и в полголоса выругался. Хоть бы он ногу себе сломал, чёртов сын! Стражник осёкся — всё же нехорошо желать людям зла. Но он всегда завидовал ему, пустоголовому парню, глупому мечтателю и завсегдатаю кабачков, по воле случая, обошедшего его по социальной лестнице. Ведь, если разобраться, на месте Оливера вполне мог оказаться он, Робин; к тому же, это было бы справедливо. Но его мать не была дворянкой, и граф не замечал ни его храбрости, ни его верности. Робин терпел, но втайне надеялся на то, что когда-нибудь сможет похвастаться звонкой монетой перед румяными девушками.

Он посмотрел вниз и с горькой усмешкой подметил:

— Сеньоры всегда слепы!

Робин с рождения служил Норинстанам, но, несмотря на все свои старания, так и не смог заслужить похвалы. Наблюдая за тем, как вертопрах Оливер крутится вокруг графа, он лишь хмурился, стараясь убедить себя в том, что его время ещё придёт. Но обида на сеньора постепенно росла, словно снежный ком; в его сердце закрадывался червь сомнения в том, что от Норинстана вообще можно ожидать справедливой награды по заслугам. Былая безоговорочная преданность постепенно исчезала, и с каждым днём Робин всё чаще задумывался над тем, стоит ли ему рисковать своей жизнью ради лишней кружки эля, ради человека, который не замечает и, более того, скорее всего, глубоко презирает его.

* * *

Робин выпил уже не первую кружку эля и пребывал в таком состоянии, когда человек уже не способен адекватно оценивать свои действия и близок к тому, чтобы захрапеть под каким-нибудь столом.

Обведя комнату мутным пьяным взором, стражник заметил Оливера, только что вошедшего в кухню с улицы.

— Хочешь чего-нибудь, Оливер? — подскочила к нему румяная кухарка. Она уже давно безуспешно строила оруженосцу глазки и вилась возле него, словно муха возле варенья. Все знали об этом, Робин тоже знал и даже временами посмеивался над слишком услужливой кухаркой.

Стражник проследил глазами за Оливером. Тот сел за стол почти напротив него и, снисходительно похлопав кухарку по заднему месту, потянулся за куском холодной баранины.

Робин впал в состояние полудрёмы, склонив голову над недопитой кружкой эля. Внезапно он вздрогнул и пристально уставился на оруженосца.

— И, знаешь, милая моя Кити, — долетел до него обрывок фразы Оливера, — я не испугался. Схватил я рогатину и, изловчившись, воткнул её прямо ему между глаз. А кабан-то был здоровенный!

— Брешешь — глухо пробормотал Робин.

— Что? — вздрогнул оруженосец и убрал руку с округлого бедра кухарки.

— Не мог ты убить кабана. Ты трус.

— Я трус? — улыбка медленно исчезла с его лица.

Стражник кивнул и, указав пальцем на Оливера, громко сказал, обращаясь ко всем присутствующим:

— На той неделе я сам видел, как мельник ни за что ни про что избил его, а он даже слова ему не сказал. Не сойти мне с этого места, коли я вру! Трус он, своей тени боится.

— Не бил меня мельник, вот ещё выдумал! — Оруженосец насупился и огляделся, желая найти в ком-нибудь поддержку. Но слуги, похоже, были склонны верить Робину, а не ему.

— Смотрите, он и хвост поджал! — присовокупив крепкое словцо, крикнул Робин и, шатаясь, встал из-за стола. — У меня давно руки чешутся проучить тебя. И деньги ему, и девочки ему! А мне что? Я ведь ради графа жизни не жалел, а он убил по пьяни человека — и оруженосец! А вот мы сейчас проверим, какой он у нас храбрец!

Он расхохотался прямо ему в лицо. Оливер побледнел, схватил со стола глиняную кружку и запустил ею в обидчика…

Граф спустился в большой зал и недовольно посмотрел на двух провинившихся слуг, понуро склонив головы, стоявших на коленях перед его креслом. Выглядели они неважно — лицо каждого хранило следы вчерашней драки — и, похоже, раскаивались в содеянном.

Норинстан откинулся на спинку кресла и с подчёркнутым безразличием в голосе спросил:

— Ну, и кто из вас это начал?

Оливер и Робин молчали. Роланд нахмурился и смерил их гневным взглядом:

— Говорите, не то хуже будет.

— Это Робин, милорд! — испуганно пробормотал оруженосец и, внезапно набравшись храбрости, поднял голову. — Он посмел худо отозваться обо мне, Вашем оруженосце и верном слуге, назвав меня трусом. Но ведь он, милорд, таким образом, задел и Вашу честь, посмев подвергнуть сомнению справедливость Вашего выбора. А, как всем известно, мудрость Ваша неоспорима, и сомнения в ней — тяжкий грех…

— Хватит! — резко оборвал поток его красноречия Норинстан. — Приговариваю твоего дружка к двадцати пяти ударам плетью. После пусть его подержат на солнышке до вечерни, чтобы хмель выветрился. А тебя, Оливер, присуждаю к семи крученым ударам плетьми.

— Меня плетьми? За что, милорд? — обиженно взвился оруженосец. — Я ведь дворянин, хоть и ненаследственный, и не позволю…

— Запомни, Оливер, — Роланд говорил медленно, всем своим видом выражая угрозу, — носить ли тебе меч, быть ли тебе дворянином, решать только мне. Ты, не помнящий имени своей матери, смеешь дерзить мне и ровнять себя со мной, чьи предки прославились в боях, когда твои и не думали рождаться?

— Вовсе нет, милорд, я не дерзаю сравнивать Вас со мной, но, происходя из рода Солсбери, я вправе требовать от Вас справедливости.

— Советую тебе забыть род твоей матери, он не принесёт тебе рыцарских шпор. И знаешь, почему? Потому что твой отец — конюх. Ты разозлил меня и за свой длинный язык отправишься в гости к крысам. Надеюсь это не ущемит твоего достоинства, — усмехнулся Норинстан. — А теперь пошли прочь. Оба!

Покончив с утомительной процедурой суда, граф ушел к себе. Размышляя над тем, как вернуть хорошее расположение духа, он послал Идваля за ловчим: Норинстан давно понял, что лучшее средство от хандры — единоборство с диким зверем, и он решил побаловать себя охотой на «чёрного зверя». Конечно, можно было взять любимого сокола и потравить с ним уток, но у него было не то настроение.

— На кого хочет охотиться сеньор граф? — Ловчий расплылся в подобострастной улыбке. — На оленя, зайца, кабана?

— На зайца охоться сам вместе со своими дружками! — нахмурился Роланд. — На кабана, конечно. И потрудись устроить всё честь по чести.

Слуга поклонился и поспешил заняться делом: он слишком хорошо знал нрав господина и то, что сейчас промедление смерти подобно. Так как своё дело ловчий знал великолепно, уже назавтра граф сел в седло и в сопровождении двух оруженосцев (Оливер по-прежнему был в опале), поскакал во главе кавалькады охотников.

Загоняли кабана. Собаки чуяли зверя и с хриплым лаем рвались вперёд. Один из следопытов радостно сообщил, что обнаружил следы кабана.

— Прекрасно! Похоже, Берта, для тебя сегодня будет работа, — граф похлопал по бокам свою любимую ищейку и, что-то прошептав ей на ухо, спустил. Оправдав его ожидания, она быстро взяла след и привела охотников к развороченной куче листьев. Сверкнули маленькие глазки; кабан с визгом выскочил из укрытия и чуть не вспорол брюхо ищейке. Зверь оказался на редкость крупным и сильным; без труда скинув с себя собак, он ринулся прочь, к полям.

Охотники рассыпались по лесу, стараясь не потерять удаляющийся лай собак; то здесь, то там раздавался гулкий голос охотничьего рога.

Проклиная кустарник и всех собак на свете, Роланд поскакал наперерез, полагая, что зверь побежит к тому месту, где был вскормлен. Граф не ошибся: кабан выскочил ему навстречу, такой огромный и ужасный, что даже приученный к охоте конь испугался. Дико захрапев, он вздыбился, чуть не сбросив седока, и понёс. Разъярённый укусами собак зверь бросился за ним. Но Норинстан был слишком умелым всадником, чтобы не суметь укротить коня. Развернув лошадь, граф подпустил кабана ближе, на предельно близкое расстояние, и вонзил ему в сердце рогатину. Из раны хлынула кровь; животное пошатнулось, упало, несколько раз содрогнулось и затихло. Соскочив с коня, граф отогнал от зверя собак и на всякий случай надрезал ему горло — теперь-то он точно был мёртв.

Протрубив в рог, Норинстан подозвал к себе остальных охотников. Оставив тушу кабана слугам, Роланд повернул к замку: охота была для него лишь способом избавиться от мрачных мыслей. Оруженосцы проводили его восхищёнными взглядами, дав себе слово стать такими же храбрецами.

Глава IX

Джуди возвращалась в Уорш; в руках у неё был кувшин с водой. Дорога была привычной: вот уже который месяц она ходила в один из оврагов по узкой тропинке, вившейся между полей, и возвращалась в замок по дороге. Собственно, будь её воля, служанка подремала бы ещё часок, но баронессе нужна была вода для умывания, и, ещё в предрассветных сумерках, Джуди нехотя сползала с постели, брала кувшин и шла к ключу.

Несмотря на раннее утро, солнце успело немного прогреть воздух, и девушка искренне радовалось тому, что наконец-то может снять тёплый колючий платок. Джуди кокетливо повязала его на плечи и, тщательно расправив мохнатые концы, бросила довольный взгляд на своё отражение в кувшине. Сон прошёл, и она бодро шагала вдоль просёлочной дороги. С одной стороны тянулся перелесок, с другой — поля.

Джуди остановилась, чтобы немного передохнуть, и поставила кувшин на землю. Сняв поношенный башмак, она вытряхнула из него камушек и с грустной улыбкой подметила, что долго её обувка не протянет. Впрочем, этого и следовало ожидать: ходила она много, а башмаки — дрянь. Подарил бы кто новые прочные ботинки к Рождеству!

Размышления о состоянии обуви напомнили ей о том, что в тайничке у соломенного матраса спрятана мечта многих крестьянских девушек (неразумная и совершенно бесполезная) — полусапожки мягкой козьей кожи, немного поношенные, но всё ещё способные вызвать зависть. Делались они, конечно, не для ног служанки: некогда их носила сама Беатрис Уоршел. Боже, какие у неё были ножки! Джуди как-то довелось присутствовать при туалете покойной сеньоры (а уж одевалась она всегда тщательно, как и подобает дочери близкого родственника нынешнего графа Корнуолла) и видеть…

Полусапожки, бережно хранимые Джуди, когда-то были подарены госпожой её матери. Сама она, как в своё время её родительница, хотела как-то выделиться из толпы безликих слуг. Желание это появилось у неё с раннего детства, с того самого дня, когда она впервые столкнулась с миром господ. Он манил её своим блеском, мнимым спокойствием и безмятежностью.

Джуди родилась в Уорше, в одном из тех душных сырых углов, где всё затянуты паутиной, с потолка падают клопы, а пол всегда завален тряпьём. Кто её отец, девушка не знала, да, пожалуй, и её мать не смогла бы с уверенностью ответить на этот вопрос, хотя Перрин (так звали её мать) не была гулящей девушкой, скорее, наоборот — она каждую неделю ходила в церковь, усердно молилась и, как могла, помогала родителям в деревне; тут всё произошло против её воли. Возвращаясь как-то из приходской церкви, Беатрис Уоршел заметила хорошенькую Перрин и взяла её к себе служанкой. До неопытной наивной девушки с длинными тяжёлыми косами нашлось много охотников — оруженосцам, пажам, солдатам и прочей челяди скучно вечерами, а старые служанки давно надоели. Перрин на судьбу не жаловалась, а свою жизнь называла счастливой.

В прочем, если счастье было в этом, дочь давно перещеголяла мать: на неё засматривался барон, только Джуди не спешила порхнуть под его крылышко. «От такой любви прибытка мало, зато приплода много», — шутила она. Нет, не об этом она мечтала. Ей хотелось заправлять всеми делами в замке и, делая вид, что угождает госпоже, жить в своё удовольствие. Но для этого нужна была кроткая, податливая сеньора, а у баронессы Уоршел был совсем не тот характер.

Утреннюю тишину нарушил стук копыт. Служанка обернулась и увидела всадника, судя по всему, направлявшегося к Уоршу.

— И кого это чёрт принёс в такую рань! — недовольно пробормотала Джуди и благоразумно отошла к придорожной канаве.

Когда всадник подъехал ближе, девушка с удивлением признала в нём Метью. Оруженосец Леменора забавно поклонился своей подружке, словно знатной даме, да так низко, что чуть не разбил лоб о луку седла. Джуди рассмеялась; он улыбнулся.

— Прекрасный денёк для прогулки, — сказал Метью, поравнявшись с ней. — Только вот рановато.

— Рановато, — поддакнула служанка и наигранно вздохнула.

— Знаешь, я рад, что повстречал тебя здесь.

— Я, в общем-то, тоже. А что ты тут делаешь, да ещё верхами?

— Я-то? Еду в Леменор. Вот, решил тебя повидать и свернул с дороги. Сеньор дал мне поручение к Его милости графу Вулвергемптонскому, и я с честью его выполнил: отвёз письмецо, получил другое с парой тумаков в придачу.

— Здоров ли твой сеньор? — Она спросила это скорее из приличия, нежели из интереса.

— Здоров, хвала Господу! А почему мы так давно ничего не слышали о твоей госпоже? Сеньор очень беспокоится.

Конечно, ей было обидно оттого, что Метью заговорил о баронессе Уоршел, а не о ней, но она решила пока ничем не показывать своего недовольства.

— Хозяйка сидит под замком после того, как отказала графу Норинстану. Бедная моя госпожа! — Вздохнула девушка. Сложно сказать, был ли этот возглас искренним или притворным.

— Да уж, ей не позавидуешь! А ты-то как, Джуди?

— Сижу при госпоже, судачу на кухне, слежу за тем, чтоб всякие благородные старые козлы не щипали меня по углам. — Девушка улыбнулась и лукаво посмотрела на него: — А ты чем занимался, дружок?

— Да так… Всё больше по хозяйству. А этот старый козёл тебя не слишком задирает? — нахмурившись, спросил Метью.

— Кто? Барон-то? Да ему без лестницы и на лошадь не влезть, не то, что на девушку!

Оруженосец успокоился. По крайней мере, один из этих благородных не попортит кровь его деткам. Знаем мы, какие после их забав дети рождаются!

— Я тут недавно повстречала одного торговца, — вспомнил Метью, — так он много чего порассказал о графе Норинстане. Важная птица!

— А зачем же этот граф сюда приехал? — Служанка навострила ушки, чтобы во всех подробностях пересказать всё госпоже.

— Не знаю. А ещё мне рассказывали, что он знатный охотник и каждую неделю загоняет по кабану.

— То, что он охотник, мы уже смекнули. — Она была раздосадована ответом.

Мул Метью переминался с ноги на ногу. Оруженосец больно лягнул его. Мул взбрыкнул и дёрнулся в сторону. Обругав его, Метью некоторое время молча смотрел на небо; девушке это не понравилось. Такого пренебрежительного отношения к себе она не могла простить.

— Эй, Метью, что ты нашёл хорошего на небе? — недовольно спросила служанка и тут же сделала вывод: — Э, да ты от меня отделаться хочешь! Молчишь, как истукан… Думаешь, что я уйду? Не дождёшься!

Она не на шутку разошлась и почти кричала:

— Я, что, ни одного доброго словечка не заслужила, считаешь меня деревенской дурой, новую себе завёл? Так знай, что если ты сейчас же на меня не глянешь, то можешь сюда больше не возвращаться!

— Да ну вас, женщин, к черту! — возмутился оруженосец, вскользь посмотрев на сердитую подружку. — Кудахтаете много. Не посмотришь на вас — так, значит, не любишь? И что я в тебе нашёл? Наша Дебора, умница да лапушка: слова поперёк не скажет и смотрит всегда ласково. А уж коли к ней прижмешься, так взыграет, что обо всем на свете забудешь!

Он даже причмокнул языком, чтобы показать, какая сладкая эта Дебора.

— Ах ты, плут, обманщик, свинья! — Гневу Джуди не было предела. — Чтоб тебе, чёртову отродью, житья ни на земле, ни на небе не было! Так ты, хвост поросячий, обманывал меня!

— Только вот что я тебе скажу: если говорить всю правду, как на исповеди, то мне больше по душе наш Безил, — на едином дыхании выпалила она.

— Не верю!

— Почему это-то? — Гнев её немного поостыл.

— Любишь ты меня, а всё это сгоряча сказала.

— Больно ты самоуверен, как петух, только из петуха рано или поздно суп сварят. Уж не думаешь ли ты, что я супружницей твоей стану? Ты там без меня девок тискаешь, а я, как проклятая, верчусь, света божьего не вижу…

Она подбоченилась и исподлобья с вызовом, посмотрела на него.

— А как же, станешь. — Метью не обратил внимания на эту выходку: он догадывался, что её недовольство притворно.

— Нет у тебя ничего с этой Деборой. Может, раз с ней спьяну повалялся — и все. Да и этого не было, ты просто так похвалялся. Так или нет? — с надеждой спросила Джуди; её беспричинный гнев остыл.

— Больно нужна она мне! Больше всего на свете мне нравиться курочка по имени Джуди.

Он подъехал к ней, наклонился и попытался чмокнуть в губы, но девушка выскользнула из его рук, словно угорь, и притворно сердито погрозила ему пальчиком.

— Надеюсь, что ты мне не врёшь. А то с вас, мужчин, станется, — забавно надув губки, сказала она и поинтересовалась: — А что это у тебя за пазухой? Вроде что-то блестящее.

Она подошла поближе и хотела посмотреть — Метью не дал.

— Метью, что там?

— Да нет там ничего, кроме письма сеньору. — Он занервничал и помедлил с ответом. — Я же тебе о нём говорил.

— Говорил. Только я не слепая и ясно вижу какую-то тряпицу.

— Тряпицу? Что-то не пойму, о чём ты говоришь.

— А вот о чём, — служанка ловко вытащила у него небольшой свёрток. — Ну, теперь-то видишь?

— Да, действительно, тряпица какая-то, — изобразил удивление Метью.

— И что же в ней?

— Понятия не имею.

— Метью!

— Ох, позабыл я что-то!

Девушка проворно развернула тряпку и вытащила из неё серебряный крестик; лицо её тут же потемнело.

— Такие только у господ бывают, — процедила она. — А ну-ка признавайся, у кого украл!

— Ты в своём уме, Джуди?! Что бы я — и украл?

— С тебя станется! Иначе как он у тебя оказался?

Она могла простить ему всё, почти всё, кроме измены и грубого, ничем не оправданного воровства. Одно дело — украсть остатки материи от нового платья госпожи, а совсем другое — обчистить её шкатулку.

— Ну, графский слуга попросил передать его одной девчонке. Ой, нет! Это крошка Мэгги дала мне его для одного малого.

Он мысленно упрекал себя за то, что так плохо спрятал крестик. Все его беды от собственной беспечности!

— Совсем запутался ты, Метью, с головой себя выдал! — Сама не зная, почему, Джуди торжествовала. — Так где же ты его взял? Скажи уж, я не выдам.

— Да я ведь уже сказал тебе, что у Мэгги! Очень уж она меня просила передать его одному грамотею — бедняжке хотелось подарить ему что-нибудь на память.

У Джуди было каменное лицо; в её глазах ясно читалось, что она не верит ни одному его слову. Она отошла на шаг и с чувством лёгкого презрения сказала:

— Ни стыда у тебя, ни совести! Чужое взять — и изображать из себя святошу!

— Но я ничего не крал! — возмутился Метью, но служанка его не слушала. Она продолжала обвинять его в воровстве; упрёки нескончаемым потоком лились из её рта.

— Ладно, если б ты только вором был, а ты… Мало тебе одной зазнобы, так ты ещё одну завёл и вещи для неё таскаешь! Не отпирайся, эта Мэгги — твоя подружка. Подлец ты, Метью, каких ещё свет не видывал! И как я могла связаться с таким?

— Видит Бог, не крал я этот крест!

— Не ври мне! Ты его стянул.

— Хочешь, докажу, что я не вор?

— Докажи!

— Дай-ка мне крестик.

Джуди протянула оруженосцу свёрток и ещё раз с укором взглянула ему в глаза.

— Вот те крест, я эту девку знать не знал до новой луны, и не стал бы я для неё вещи красть!

— Ох, не верю я тебе!

— Всеми святыми клянусь! Я чужого отродясь не брал, у нас это каждый знает.

— Я не спрашивала.

— Чтоб мне провалиться на этом месте, не видать моей душе спасения, если я вру!

— Ладно, убедил, плут, — нехотя согласилась с его сомнительными доводами служанка.

Оруженосец нагнулся и поцеловал подругу в губы.

— Сладкие они у тебя, и ты, наверное, сладкая! — прошептал он.

Метью вздохнул, спешился и тихо спросил:

— Как думаешь, трава просохла?

Девушка зарделась, как мак, и отошла к обочине.

— Да ладно тебе, я парень что надо, не то, что барон! — Оруженосец смело шагнул к ней, стащил платок с плеч, начал возиться с одеждой. — Наилучшим образом всё сделаю!

— Да не хочу я, отстань! — Она оттолкнула его. — Больно вы, парни, прыткие!

— Что, не нравлюсь я тебе?

— Нравишься.

— Тогда чего?

— Нельзя ведь, грех это.

— Да мы с тобой немного погрешим, Бог и не заметит. — Он крепко прижал её к себе.

— Перестань, Метью, пора мне! — слабо сопротивлялась служанка.

Вместо ответа оруженосец ловко повалил её на траву.

— Эй, с кувшином поосторожнее — прольёшь! — прикрикнула Джуди и ударила его кулачками. — Небось, я эту рубашку не для того берегла, чтоб ты её порвал! Умерь свой пыл, петушок!

— Говорливая ты у меня! — Метью наконец-то стянул с её груди нехитрые покровы и с наслаждением опробовал рукой свою добычу.

— Ничего грудки, крепкие, — вынес он свой вердикт. — Прямо румяные яблочки! Так бы и съел!

— Я тебе не срамница какая, чтобы по канавам с мужиками валяться! — Джуди влепила ему пощёчину и села, прикрыв грудь рукой. — Сначала женись.

— Ну тебя, чуть что — сразу дерешься! Если не хочешь, так и скажи. — Он сел спиной к ней.

— Да хотеть-то я хочу, только грех! На мне уж и так их столько, что скоро голову к земле пригнут, век не замолить!

— А ты этот грех мне отдай? — подмигнул ей оруженосец. — Скажи, мол, силой взял.

— Так ведь и солгать — грех.

— Но ведь меньший же? Ну, так дашь?

Служанка колебалась. Воспользовашись её сомнениями, он снова повалил её не траву и проворно задрал ей юбки.

— Да постой ты, Метью! Я ведь «да» не сказала.

— А я и не спрашивал!

— Да подожди ты! — Служанка бросила боязливый взгляд на кувшин, — цел ли? — Дай, я хоть кувшин в сторону отставлю — не ровен час, разобьётся! Встань-ка на минутку!

Метью неохотно присел на траву. Отставив кувшин, Джуди улыбнулась:

— Теперь не разобьётся.

Она легла на прежнее место. Метью крепко сжал обеими руками её груди, помял их пальцами, причмокнул от предвкушаемого удовольствия.

— Метью, мне холодно! — подала голос Джуди. — Ну, начинай, что ли!

Быстро скинув с себя штаны, оруженосец нырнул под её юбку, но сполна похвастаться своим умением не успел: на дороге показался местный священник в сопровождении тучного монаха.

— Извини, детка, как-нибудь в другой раз! — Он встал, отряхнулся, натянул штаны. Джуди разочарованно вздохнула и быстро привела себя в порядок.

С громкой руганью поймав забравшегося в поле мула, Метью взобрался в седло и, раскланявшись со священником, поехал прочь. Джуди помахала ему рукой, подняла кувшин и зашагала к Уоршу. Вечно эти священники некстати!

* * *

Бертран Фарден подобрал полы рясы и присел за стол, погрузившись в разрозненные, порой налагавшиеся друг на друга, выписки из толстого монастырского тома. Ради них ему пришлось несколько недель трястись в седле, просыпаться по ночам от страха за свою жизнь, выдержать длительную перепалку с настоятелем монастыря и заплатить немалую сумму, но книга, из которой были сделаны эти выписки, того стоила. Это было великолепное издание Апокалипсиса с цветными заставками и затейливыми миниатюрами.

Стол стоял возле окна, так, чтобы его хозяин мог время от времени отвлечься от тяжкого пути познания и бросить взгляд на вересковую пустошь, ограниченную с трёх сторон холмами.

Но сегодня Бертрану не пришлось насладиться откровениями святого Иоанна: в дверь робко постучали. Священник, недавно принявший сан, чутко отзывается на любые просьбы прихожан, проводя дни и ночи со своей паствой; более опытные ограничивают свою деятельность минимум необходимых обрядов и ежегодной раздачей милостыни. Так как Бертран был молодым священником и принял приход всего полтора месяца назад (не без протекции старшего брата), то тут же отложил свои бумаги в сторону. Собственно, он мог бы не спешить: на пороге стоял босоногий парнишка.

— Чего тебе, малыш? — ласково спросил священник.

— Матушка смиренно просила Вас придти, святой отец, — заикаясь, пробормотал мальчик. — Сестре совсем плохо, и она боится…

Бертран кивнул и, попросив своего провожатого немного подождать, взял плащ.

Забота о страждущих душах привела священника в дом одного из мелких арендаторов, бывшего виллана, сумевшего благодаря овцам подняться на полступеньки выше по социальной лестнице. Бертран почти ничего не знал о нём, так как не успел ещё побывать на том конце долины, зато часто видел его, его супругу и розовощёких дочерей в церкви. Мысль о том, что одна из этих девочек серьёзно больна, больно кольнула священника, по причине молодости не успевшего избавиться от обыденных мирских чувств.

Больная пластом лежала на покрытой тряпьем постели в комнатушке на чердаке и, не мигая, смотрела на деревянные стопила. Младшие сёстры, делившие с ней эту комнату и скромное ложе, смиренно сложив руки, стояли на коленях перед распятием и молились. На единственном пригодном для сидения предмете мебели, вплотную придвинутом к постели, сидела женщина в скромном сером шерстяном платье и время от времени прикладывала ко лбу больной мокрое полотенце. Бертран её не знал.

При виде священника женщина встала и сказала:

— Боюсь, мы напрасно побеспокоили Вас, святой отец, Алоиз уже лучше.

— Я думаю, что девушке станет ещё лучше после тайны исповеди, — улыбнулся Бертран.

— Может быть, — пожала плечами женщина и, зардевшись, спросила: — Так это Вы сменили отца Эохима?

— Я, — простодушно улыбнулся священник.

— Очень хорошо. Этому приходу нужен хороший пастырь, а отец Эохим (царствие ему Небесное!) был слаб здоровьем… Всё, святой отец, ухожу, — спохватилась она, — оставляю Вас наедине со страждущей душой.

Взяв девочек за руки, женщина отвела их вниз. Она оказалась права: Алоиз не собиралась в скором времени предстать перед Создателем — так что можно было обойтись и без исповеди, но отец Бертран придерживался мнения, что исповедь никогда лишней не бывает.

На обратном пути священник решил заехать в Форрестер, чтобы перекинуться парой слов с отцом Джозефом — единственным образованным человеком в округе. Он был уже стар, посему следовало ценить каждую минуту общения с ним. Правда, взгляды священников не совсем совпадали: всякий раз, когда отец Бертран просил его помочь словом и делом врачевать души прихожан, отец Джозеф устало отвечал: «Людской род не исправишь, пустая забота». Между тем, другого собеседника у молодого священника не было, а одиночество не способствовало укреплению духа, поэтому вместо того, чтобы свернуть на боковой просёлок к деревне, он поехал дальше по большой дороге. По обеим сторонам мелькали кусты вереска и непокрытые головки крестьянских ребятишек, проверявших силки для птиц. Конечно, следовало бы рассказать обо всём барону, но Бертран их жалел и закрывал глаза на столь грубое нарушение закона.

Обогнув расчищенное под посевы поле, дорога пошла вверх и перевалила через гребень холма. Пейзаж несколько изменился, стал веселее и ярче.

На горбатом мостике возле старой мельницы Бертран Фарден заметил свою недавнюю знакомую: с ней, почтительно сняв капюшон, разговаривал мельник. Когда священник подъехал ближе, они уже распрощались.

— Вы? — Женщина удивлёно подняла брови. — Я думала, Вы живёте по ту сторону холма.

— Так оно и есть, — улыбнулся Бертран, — но Провидению было угодно направить мои стопы в Форрестер.

— Вероятно, Вы едете к моей свекрови, — предположила женщина. — Она серьёзно озабочена спасением своей души и боится, что после смерти её будут терзать демоны Преисподней. Но, уверяю Вас, баронесса — самая набожная и добродетельная женщина из всех, кого я встречала.

— А Вы, сеньора?

— Что я? — смутилась она.

— Не боитесь ли Вы гиены огненной?

— Нет, святой отец. Я не совершала ничего, в чём не могла бы публично признаться.

— Так Вы невестка достопочтимой баронессы? — предпочёл сменить тему Фарден.

— Да. — Эмма Форрестер задумалась и, покраснев, спросила: — Святой отец, могу ли я обратиться к Вам с одной просьбой?

— Безусловно. — Ему было интересно, о чём его попросит эта скромная молодая женщина, не пожелавшая при первой встрече раскрыть своего имени.

— Видите ли, у меня двое сыновей… Один из них по желанию свёкра должен стать защитником веры Христовой, а другого я хотела бы посвятить Богу. Не могли бы Вы стать его наставником и обучить его Катехизису?

— Так у Вас двое детей… — смущённо пробормотал молодой священник.

— Трое, — поправила его Эмма. — Так могу ли я надеяться?

— Я думаю, разумнее было бы, если отец Джозеф займется воспитанием Вашего сына.

— Он недостаточно строг с ним. Вы же знаете, отец Джозеф слишком добр к детям.

— Хорошо, я займусь обучением Вашего сына. Думаю, я сам буду приезжать к нему.

— Если это Вас не затруднит. Уитни послушный мальчик и не доставит Вам хлопот, — поспешила добавить она.

— Могу ли я взглянуть на него сегодня? — Бертран вдруг поймал себя на том, что ему не хочется расставаться с этой женщиной.

Она ответила утвердительно, и их мулы поехали рядом. Медленно, как и положено степенной вдове и священнику. В прочем, приходскому священнику пристало ездить на осле, но не Бертрану Фардену. Мула, уже после получения прихода, подарил ему брат, заверив, что это место — всего лишь начало карьеры Бертрана, для которого, если получится, он хотел выхлопотать место епископа.

Эмма Форрестер… Так вот какая она, несчастная вдова, которую, как он думал по приезде, ему придётся утешать и наставлять в вере. Но она не нуждалась в утешении и, как он смог убедиться, сама утешала других. Она ещё молода, ещё полна жизненных сил, и, быть может, именно ему предстоит снова соединить её узами брака. Да пошлёт Господь ей счастья!

* * *

— Джуди, я так больше не могу! Я сойду с ума! — простонала Жанна. — Даже исповедь не помогает. А, помниться, мне было так хорошо, так светло на душе после исповеди… Ах, Джуди, я буду гореть в Аду!

— Успокойтесь, госпожа. Даже если барон Вас выпустит, всё равно Вы со своим баннеретом не свидитесь. — Джуди, не поворачивая головы, перетряхивала тюфяк и придавала форму подушкам. Ахи и охи госпожи были ничем по сравнению с той адовой работой, которую ей предстояло проделать, чтобы привести господские покои в порядок.

— И ты против меня!

— Что Вы, госпожа, вот Вам крест, всей душой за Вас радею!

— Он, наверное, думает, что я его разлюбила. — Баронесса бросила взгляд на незаконченную вышивку, второпях брошенную на постель.

— Не беспокойтесь, сеньора, баннерет про Вас плохо не подумает. Я повстречала сегодня его оруженосца и обо всём ему рассказала.

— Как он? Здоров? — Глаза её радостно заблестели.

— Здоров, только скучает по Вам. Со своим оруженосцем только о Вас говорит, — солгала служанка.

— Джуди, милая! — Девушка кинулась ей на шею и расцеловала. — Если он любит меня, то мне ничего не страшно!

— У меня к тебе есть просьба, — зашептала она. — Передай ему кое-что от меня, всего одну вещь.

— Боюсь, я не смогу, госпожа, — покачала головой Джуди. — Ваш батюшка приказал зорко за мной следить. Не доверяет он мне.

Баронесса вздохнула и с ненавистью посмотрела на стену «каменного мешка», а потом с тоской перевела взгляд на крепкую дубовую дверь. Комната была крохотная, темная, лишённая естественного солнечного света; мебели в ней не было, только скромное ложе из тюфяка и деревянного ящика и пара набитых сеном подушек. На стене, над ложем, было почерневшее распятие.

— Да, вот ещё что, госпожа… Вы вышивку-то спрячьте, а то, увидь её ненароком барон, бед не оберёшься, — в полголоса посоветовала служанка.

Жанна взяла в руки свою работу — рыцаря, на попоне коня которого красовалась монограмма «А. Л» — и протянула Джуди:

— Спрячь куда-нибудь!

Та кивнула, свернула вышивку и спрятала у себя на груди. Честно говоря, будь она на месте госпожи, то никогда не вышила бы такого. Хорошо, что барон не видел, чем занималась все эти дни его дочь, а то…

— С Вашего позволения. — Служанка подняла пустой кувшин.

— Постой! Ты не можешь… Нет, ступай!

Баронесса в который раз посмотрела на распятие и спросила, видимо, обращаясь к Всевышнему: «Может, мне стоит покориться воле отца?».

Этажом ниже Джуди столкнулась с бароном Уоршелом. Вид у него был довольный, как у кота объевшегося сметаной. Ему-то, небось, священник не помешал! Служанка почтительно посторонилась, пропуская господина.

— Ты была у моей дочери? — Барон скользнул взглядом по её лицу.

— Да, сеньор. — Ладони у Джуди вспотели, и она попыталась припомнить, хорошо ли спрятала вышивку госпожи, не торчит ли она из-за ворота.

— И что она?

— Сидит, сеньор.

— Да я не об этом, дура! Она по-прежнему упрямится?

— Не знаю. Она только всё вздыхает и молится Пресвятой Деве.

— Ты бы, шельма, пробила брешь в её упрямстве, объяснила, в чем состоит её долг. Кто знает, может, став графиней, она взяла бы тебя к себе служанкой? Да и я бы по достоинству оценил твою услугу.

— Да что я могу сделать, сеньор? — вздохнула Джуди. — Я что вошь, станет меня госпожа слушать!

— Станет, если ты постараешься. Будто бы я не знаю, что она вечно с тобой шушукается, все свои тайны тебе поверяет!

Служанка потупила глаза и мысленно упрекнула себя за то, что задержалась у баронессы. Ушла бы раньше — не встретила бы барона. А так стой теперь и думай, как и себя спасти, и госпоже не навредить.

— Я хочу знать, говорила ли она с тобой о баннерете Леменоре.

— О ком? — наигранно удивилась Джуди.

— Не прикидывайся дурой! Ты прекрасно знаешь, о ком я. Ну, так что? — Уоршел нахмурился. — Говорила или нет?

— Ну, я не помню. — Служанка лихорадочно размышляла над ответом и тянула время. — Я не особо её и слушаю, что она там болтает. Что скучно ей, говорила, а про баннерета, кажись, нет.

— Неужели совсем ничего? — Над головой Джуди сгущались тучи.

— Вспомнила! — испуганно выпалила девушка. — Обронила она как-то что-то про него. Вроде как он сосед Ваш. Кажись, нравился он ей…

— Она виделась с ним? — Он больно тряхнул её за плечи.

— Ей Богу, сейчас поколотит! — пронеслось в голове у служанки. — А пальцы у него железные — так глубоко в кожу впились. Синяки останутся…

— Что Вы, сеньор! — поспешила прервать пытку девушка. — Если бы что и было, Вы бы знали. Да и как же иначе, Вы ведь ей отец, а нам господин. Они виделись-то всего один раз, да и то случайно.

— Как? Когда?

— Не знаю, госпожа обмолвилась. Спросили бы у неё.

— Так и быть, повею тебе, чертова баба. Но уж если ты солгала, помяни моё слово, житья тебе не будет!

Барон отпустил её, но по-прежнему не доверял. Что ж, прибегнем к божбе и клятвенным заверениям — не впервой. Сеньоры, почему-то верят всем этим нелепым клятвам.

— Всеми святыми клянусь! Да чтобы я Вам хоть полсловечка солгала, чтобы я супротив Вашей воли пошла…

Кажется, поверил.

— Хватит! — Джеральд нетерпеливым движением остановил поток её причитаний. — Если узнаешь что-нибудь о моей дочери и этом баннерете, немедленно сообщи мне. И не вздумай помогать им!

— Что Вы, сеньор?! Да чтобы я… Вы можете во всём положиться на меня, сеньор, я Вас не подведу.

Джуди посторонилась, дав Уоршелу пройти. Посмотрев ему вслед, она с облегчением вздохнула и с укором спросила себя:

— Чего только не сделаешь ради госпожи? А что взамен получишь — неизвестно. Вот узнает сеньор обо всём, дочку, как водится, побыстрее замуж за графа выдаст, а меня… Хорошо, если просто выпороть велит, а вдруг что похуже?

Глава X

Сонную жизнь Уорша нарушило неожиданное приглашение графа Норинстана на имя «высокочтимого барона Джеральда Уоршела и его дочери, Жанны».

Охота, наконец-то представился случай развеять скуку! «Пожалуй, — размышлял Уоршел, — граф пригласил к себе только избранных», и он был безумно горд, что попал в число этих «избранных».

То, что он был приглашён не один, радовало барона ещё больше — если так пойдёт и дальше, то, с Божьей помощью, будущее дочери будет скоро устроено.

— Жанна, — Уоршел тут же поспешил сообщить Жанне радостное известие, — мы приглашены в Норинский замок. На сборы три дня. — Он немного помолчал, наблюдая за выражением её лица, и сурово добавил: — Правда, в назидание стоило бы оставить тебя дома…

Баронесса чуть заметно улыбнулась; это не ускользнуло от отца, и он поспешил спустить её с небес на землю:

— Ты поедешь со мной.

— Но я не могу… — Она бросила на него умоляющий взгляд.

— Никаких возражений! Ты едешь.

Жанне же, как всегда, пришлось подчиниться. Эта покорность привела к тому, что на следующий день Джуди тщательно уложила две дорогие камизы, синюю и оливковую котты и два длинных, подобранных с боков сюрко цвета молодого красного вина, одно из которых было украшено вышивкой. Помимо этого в дорожный сундук попали несколько разноцветных блио, дюжина сорочек, пара запасных рукавов, дорогой сатиновый пелисон, подбитый мехом белки. Сверху лежала одежда попроще — то, в чём баронесса будет во время охоты, и запасное дорожное платье. В отдельном сундучке лежали покрывала, обручи и позолоченный шапель, унизанный мелкими розетками; в каждой чашечке поблёскивало по жемчужине. Служанка утверждала, что, надев шапель с причёской «бараний рог», госпожа будет неотразима.

Несмотря на накопившуюся за время дороги усталость, охота с первой минуты завладела её вниманием. От гула голосов многочисленных гостей немного кружилась голова. Но яркое впечатление в её памяти оставила вовсе не пёстрая толпа рыцарей, а почему-то графские гончие — сильные, мускулистые белые собаки с остроконечными обрезанными ушами; ценители охоты утверждали, что эта свора могла поспорить с гончими баннерета Леменора, известного ценителя охотничьих собак. Впрочем, Жанна в собаках не разбиралась, они привлекли её внимание лишь потому, что по вине невнимательных псарей один из аланов перепугал несколько дам.

Хозяин, одетый как заправский охотник, был в пурпурном эскофле, перехваченном чёрным поясом, и контрастном по цвету шапероне, конец которого он повязал на манер тюрбана. Граф по очереди объезжал гостей на лощёном буланом охотничьем жеребце, позвякивавшем красными «сетками от мух» — длинными подвесками с фестонами, крепившимися позолоченными бляхами к паховому ремню. С кем-то Роланд перебрасывался парой слов, кому-то просто издали кивал. Барону Уоршелу выпала честь получить пожелание хорошей охоты, а его дочери достался незамысловатый комплимент. Жанна смущённо опустила глаза и пролепетала в ответ что-то нечленораздельное.

После короткого разговора ни о чём барон оставил дочь на попечение графа и отъехал к одному из давних знакомых. Проводив отца тоскливым взглядом, девушка внутренне съёжилась. О чём им говорить, да и зачем?

— Надеюсь, Вы успели отдохнуть после утомительной поездки?

Она рассеянно кивнула и огляделась, ища глазами кого-нибудь, кто мог избавить её от этой пытки. Никого — этого и следовало ожидать.

— Вам когда-нибудь доводилось травить зверя? — Граф будто бы не замечал её смущения.

— Нет, — выдавила из себя баронесса. — Я мало что в этом понимаю.

(«Господи, за что он так мучает меня? Почему он пригласил меня сюда? Зачем отцу нужно, чтобы я вышла за него замуж? Лучше сидеть взаперти, чем говорить с ним!»).

Многочисленные «зачем» и «лучше бы» роились в её голове, не давая покоя, баронесса изводила себя этими пустыми, ненужными вопросами и фразами. Но то, что случается, случается, и никаких «если бы» не приемлет.

— Тут всё очень просто. Собаки подняли оленей и гонят их к реке. Когда один из моих охотников даст условный сигнал, спустят борзых. У меня хороший лес, отличные собаки, так что зверю не уйти. Вы слушаете меня, баронесса?

— Да, — смутилась Жанна. Разумеется, она не слушала: охота её не интересовала.

— Раз уж Вы не расположены к разговорам, я Вас покину. В той стороне, — граф указал нужное направление, — расположились дамы. Присоединяйтесь к ним и не отставайте ни на шаг. Будьте осторожны, и удачной охоты! И вот ещё что, баронесса, — он понизил голос, — не дрожите, как перепуганная косуля.

Жанна вспыхнула, но промолчала.

Вниманием графа завладел кто-то другой, и он избавил её от своего общества. Вернулся отец вместе с леди Джоанной и Каролиной Дрейэр. Баронесса впервые видела свою будущую мачеху: та оказалась ненамного старше неё, года на три, не больше. Сухонькая, непропорциональная, с испуганными большими глазами, она не шла ни в какое сравнение с покойной матерью Жанны. Одета скромно, ведёт себя, как монашка. Кузина Джоанна потом сказала, что родители действительно недавно забрали её из монастыря, чтобы обручить с Уоршелом. Жанна не испытывала к ней ревности, скорее жалость. Они были подругами по несчастью.

Убедившись, что дочь устроена, барон окончательно её покинул. К ней тут же подбежал один из пажей графа и проводил к другим дамам, возле которых вертелся самый младший из оруженосцев Норинстана — улыбчивый Саймон. В свободное от выполнения своих прямых обязанностей время он писал стихи, посвящённые некой таинственной Донне с белым шарфом. Роланд посмеивался над этими виршами, но неизменно, раз за разом, поручал ему заботу о дамах. Саймону нравилось оказывать им ни к чему не обязывающие знаки внимания, танцевать с девицами, объяснять им тонкости мастерства охотника, и, конечно, он находил в их лице благодарных слушателей.

Гостей было много, девиц тоже, поэтому в нелёгком деле Саймону помогали два пажа, в том числе, и тот «Исусик», из-за которого в своё время влетело Оливеру.

Затрубили в рога; спустили собак. Увлечённые первобытным азартом, охотники поскакали вслед за собаками.

Подождав немного, женщины вслед за Саймоном последовали за охотниками. Они чётко разделились на две группы: одних охота увлекала, и они с воодушевлением стремились вперёд, по следам сломанных веток; для других охота была всего лишь очередной возможностью поделиться с соседками последними новостями, пожаловаться на мужей и шёпотом рассказать о новых поклонниках. Жанна сочла благоразумным примкнуть ко второй группе, среди которой с радостью обнаружила Мелиссу Гвуиллит.

— Как я рада Вас видеть! — Баронесса Уоршел подъехала к подруге. — Всё ли в порядке в Гвуиллите?

— Хвала Господу! — Мелисса улыбнулась. — Где же Вы пропадали столько времени? Почему не послали ко мне пажа, чтобы сообщить, что Вы не почтите нас своим вниманием? Я ведь была уверена, что барон отпустит Вас на именины матушки.

— На то были свои причины.

— Они связаны с графом? — баронесса Гвуиллит многозначительно подмигнула.

Дамы захихикали и приготовились выслушать очередную пикантную историю. Но их надеждам не суждено было сбыться.

— Нет, — смущённо пролепетала Жанна. — Вы же знаете, я отказала ему, и отец запер меня в четырёх стенах.

— Да, Вы говорили, но граф — прекрасный жених. Ума ни приложу, почему Вы упрямитесь?

Мелисса наклонилась и зашептала ей на ухо:

— Местные дамы локти себе кусают и наперебой спрашивают, кто эта девушка, сумевшая завладеть мыслями графа. «Будьте осторожны»… Какая забота! Только всё бесполезно — «перепуганной косуле» нет до него никакого дела. Любезничал бы с другой, ну, хотя бы со мной. Я бы по достоинству отплатила ему за внимание.

— Вы серьёзно, Мелисса? — ужаснулась баронесса.

— Конечно. Посмотрите, как он красив! И не только красив, но и богат. Он просто неотразим! Что Вам в нём не нравится?

— Я отдала сердце другому.

— Это не помеха. Не пренебрегайте таким женихом. Смотрите, как бы его не увели у Вас из-под носа!

— Я не огорчусь.

— Напрасно! Я слышала, Ваш отец снова жениться. Это правда?

— Думаю, да.

— И кто же она?

— Девушка, с которой разговаривает кузина. Кажется, её зовут Каролина.

— Та серая мышка? — Мелисса скептически осмотрела баронессу Дрейэр. — Ничего особенного. Деньги есть?

— Не знаю. Отец никогда при мне не говорил о ней.

— Значит, из-за наследника.

Жанна покраснела. Она избегала говорить на такие темы.

— Только больно она хиленькая, как бы не умерла родами! — Баронесса Гвуиллит бросила ещё один взгляд на Каролину. Она ей не нравилась.

Разговаривая, они приблизились к большой поляне перед лесной протокой. Охотничьи рога гудели рядом; наиболее благоразумные из дам предложили свернуть в сторону, но молодые настояли на том, чтобы немного посмотреть. Их было большинство, и они победили.

Жанна вместе с баронессой Гвуиллит осмелилась подъехать к реке, чтобы без помех наблюдать за апофеозом охоты. Ей было совсем не страшно, скорее интересно.

Свора выгнала на поляну несколько олених и оленя с большими ветвистыми рогами. Обезумев от страха, животные мчались к реке, ища защиты в воде; собаки с яростным лаем преследовали их. Охотники с дротиками и копьями окружили поляну; по воде скользили лодки со стрелками.

Первым в реку бросился молодой олень — и тот час же пал жертвой меткого охотника; олених, последовавших за ним, постигла та же участь. Не решившиеся войти в воду гибли от укусов собак и ударов острых копий.

И тут из леса показался ещё один олень. Поддев рогами нескольких собак, он бросился туда, откуда дамы наблюдали за охотой. Они завизжали и бросились врассыпную. Перепуганный конь баронессы Уоршел на полном скаку вошёл в воду, обдав всадницу кучей брызг.

— Баронесса, в сторону! — раздался в её голове крик Норинстана.

Она видела, как он пришпорил коня, выхватил из рук оруженосца копьё, — и видела оленя, который был так близко от неё. И вдруг он упал. Неизвестно откуда появившийся следопыт в зелёном схватил лошадь баронессы под уздцы и вытащил на берег.

— Меткий удар, милорд! — со знанием дела сказал он, осмотрев мёртвого оленя. Вытащив копьё, следопыт почтительно подал его графу.

— С Вами всё в порядке? — спросил Норинстан. Он даже не взглянул на убитого оленя.

Жанна кивнула. Кажется, он искренен. Но почему не ругает её? Она ведь чуть не испортила ему охоту. Но он ни взглядом не укорил её, просто взял её коня под уздцы и отвёл к притихшим дамам, посоветовав впредь быть осмотрительнее.

— С Вами точно всё в порядке? — Норинстан поручил её заботам Мелиссы Гвуиллит.

— Уверяю Вас, я просто испугалась.

— В таком случае, полагаю, Вы украсите своим присутствием вечерние танцы. Ведь Вы танцуете?

— Да, — смущённо пробормотала девушка.

— Отлично. Надеюсь, это маленькое приключение не отразится на Вашем здоровье. — Граф с улыбкой покосился на её мокрый подол.

Баронесса покраснела и постаралась незаметно отжать юбки. Боже, какой стыд! Хорошо, что для парадного обеда у неё приготовлено другое платье.

* * *

Пол в главном зале Леопадена был выложен каменными плитами разного оттенка; сверху в честь праздника были разбросаны трава и цветы. Через арочные проёмы зал сообщался с чередой смежных крошечных подсобных помещений.

Стены были начисто выбелены и украшены охотничьими трофеями и оружием. В торце зала был гигантский камин.

Следуя указаниям оруженосцев, гости заняли свои места. Во главе стола, в большом кресле с ручками в виде львиных голов восседал граф; по правую руку от себя он усадил барона Уоршела и его дочь. Сигнал к началу пира подал слуга, трубивший воду; чисто вымытые, одетые во всё новое пажи с полотенцами на шеях поднесли гостям тазы с водой, в которых, плавали лепестки цветов. Они почтительно останавливались перед каждым гостем и предлагали омыть руки.

Замелькали слуги, расставлявшие серебряные приборы и закрытые фигурными крышками блюда, клавшие куски хлеба для мяса и разливавшие вино по кубкам. После обычной процедуры проверки безопасности яств, гости принялись за еду.

Норинстан не поскупился на угощение: тут была и жареная оленина, приправленная острым соусом, и обложенные яблоками молочные поросята, всевозможная птица, пироги с крольчатиной, даже жареные лебеди; гости лакомились гранатами, финиками и персиками. Прислужники обходили стол с кувшинами, наполняя опустевшие кубки вином.

— Ты только посмотри, сколько здесь всего! — тихо шептал дочери Уоршел, указывая на выставленные напоказ дрессуары. — И как только он не боится хранить это в таких неспокойных краях? Ты будешь последней остолопкой, если и дальше будешь упрямиться.

Для увеселения гостей в замок пригласили бродячих жонглеров — артистов, услаждавших пирующих пением, акробатическими номерами и игрой на музыкальных инструментах. Первой выступала девушка-танцовщица. В лёгкой длинной одежде, обрисовывавшей формы её гибкого тела, чем-то напоминающая восточную красавицу, она вышла в центр свободного пространства с бубном в руках. Покачиваясь в такт ударам, она начала плавный танец линий и складок. Потом выступали акробаты, игравшие на круте, стоя на голове.

Жанна грустила, хоть и пыталась скрыть это за мнимым интересом к бродячим артистам. Её печаль не ускользнула от хозяина. Когда настало время танцев, он нагнулся к барону Уоршелу и что-то прошептал ему на ухо. Джеральд кивнул. Норинстан осушил свой кубок, встал и, подойдя к баронессе, слегка коснулся пальцами её плеча. Девушка вздрогнула и обернулась.

— Не угодно ли Вам, баронесса, пройтись со мной в la ronde?

Жанна вопросительно взглянула на отца и, получив его молчаливое согласие, вышла из-за стола. Она вздрогнула, когда граф коснулся её руки и вовлёк в мир музыки.

Она не хотела с ним танцевать, но потом даже обрадовалась тому, что отец разрешил ей: она впервые оказалась в центре внимания. Впервые на неё были обращены завистливые взгляды дам, и ей это нравилось.

А Роланд внимательно следил за ней, ловил малейшие перемены настроения на её лице.

Когда мужчины один за другим начали покидать круг танцующих, чтобы взглянуть на интереснейший шахматный поединок, развернувшийся в соседнем помещении, граф спросил Жанну, не желает ли она осмотреть замок; девушка согласилась.

Замок оказался даже богаче, чем она предполагала. Поражённая, баронесса забыла о былом смущении. Радушный хозяин показал ей всё, по желанию отпирая любые сундуки.

Жанна была неравнодушна к роскоши и с трудом скрывала восхищение. Когда в одном из сундуков её внимание привлёк перстень с рубином в оправе тонкой работы, она не выдержала и прошептала:

— Какая прелесть! Он стоит целого состояния!

— Самый дорогой камень — это Вы, — улыбнулся Роланд. Он вытащил перстень из общей груды драгоценностей, повертел в руках и небрежно бросил обратно. — Но каждый камень нуждается в оправе, и я взял на себя смелость подарить Вам вот это.

Граф отпер другой сундук и достал из него несессер. Под крышкой изысканной работы оказались драгоценности.

— Я не могу это принять, — покачала головой Жанна.

— Неужели я не могу подарить такую мелочь своей невесте? — удивился он.

— Но я не Ваша невеста.

— Ваш отец разрешил мне объявить о помолвке, так что шкатулка Ваша.

Это было, как ушат холодной воды. Она не ожидала, что это произойдёт так быстро, надеялась, что помолвке что-то помешает — а всё вышло как раз против её желаний.

— Помолвке? — пробормотала девушка. — Но отец не говорил…

— Мы решили, что затягивать дальше бессмысленно. Вы можете с чистой совестью принять мой подарок.

— Но я…

— Надеюсь, наша свадьба состоится после Великого поста.

Жанна невольно стиснула руки и отвернулась, чтобы скрыть от него внезапную бледность. Граф поставил несессер на каминную полку и подошёл к ней.

Девушка отступила на шаг.

— Наигранно или всерьёз? Неужели она действительно меня боится? — спрашивал себя Роланд, внимательно следя за выражением её лица. — Если всерьёз, она достойна стать графиней Норинстан. Чертовски хороша собой — и целомудренна…

Он ещё раз взглянул на свою невесту и поймал себя на мысли, что внимательно рассматривает её фигуру. Интересно, какая у неё будет грудь? Сложно сказать, но под платьем уже кое-что наметилось. Видимых изъянов нет. Только вот характером, пошла в отца — вспыльчива и упряма. И, в то же время, мягка, наивна и боязлива.

Роланд любовался ей, стараясь запомнить каждую черточку, чтобы потом обрисовать портрет невесты матери.

Жанна опустила голову. В голове пронёсся недавний разговор с Мелиссой, и она снова подумала: «Неужели это правда?».

Она так и стояла перед ним, опустив голову и крепко сжав руки. А потом, видимо, что-то услышав, повернула голову в профиль. Тогда Роланд впервые подумал, что она удивительно хороша и не смог отвести от неё взгляда.

Это было так странно — смотреть и смотреть на неё, стараясь запечатлеть в памяти каждую черточку. Смотреть и каждую минуту находить что-то новое, будто он её никогда не видел.

Он не понимал, что это, ведь перед ним стояла всё та же Жанна Уоршел, его невеста. Ей предназначено вести его хозяйство, исправно рожать детей — и больше ничего! Да и что ещё, если он женился по расчёту?

Нет, через пару минут всё пройдёт. Но это не проходило.

Он должен стать единственным хозяином этой красоты.

Роланд взял баронессу за руку и, слегка сжав её пальчики, заглянул в глаза — в них не было ничего, кроме страха.

Нет, всё будет так, как и должно быть. А он тоже хорош, нашёл Прекрасную Даму!

— До чего же она скромна, даже чересчур! — подумал он и как можно ласковее спросил: — Чем Вас так пугает свадьба?

Она молчала и старательно отводила глаза.

(«Пресвятая Дева, матерь Божья, заступница человечества, не оставь в беде! Защити, защити меня, Дева Мария, не дай свершиться греху!»).

— Чего Вы так боитесь, баронесса? Неужели меня? Откуда столько страха в этих прекрасных глазах? Ну же, не будьте пугливой косулей! Я не сделаю Вам ничего плохого.

Норинстан поднес её руку к губам и поцеловал.

— Я Вам не верю. Отпустите меня! — Девушка дёрнулась, словно попавшая в силок птица. — На помощь, кто-нибудь, помогите!

(«Нет, я не хочу! Я буду кричать, кусаться… Он ещё пожалеет!»).

Он коснулся её щеки. Интересно, что она будет делать?

Жанна дрожала. Она вздрагивала всем телом при каждом его прикосновении. Вот он снова поцеловал её руку, на этот раз запястье, потом, шутя, обнял за талию… Жанна, полумёртвая от страха, закрыла глаза.

— Не нужно меня бояться, — прошептал Роланд. — Сегодня нас обручат, так что не стоит опасаться жениха.

— Стоит, если он посягает на девичью честь! — Она встрепенулась и больно укусила его за руку — Проявите уважение к своей невесте!

Жанна надеялась, что он внемлет её мольбам. Что, что он будет делать? Услышит ли её кто-нибудь, если она будет кричать? Нет, никто не услышит. Остаётся лишь уповать на помощь Девы Марии.

— Разве это необходимо? — с усмешкой спросил Роланд. — Неужели кто-то хочет запятнать Вашу честь?

(«До чего же она трепетная, и обнять нельзя! Совсем девочка. Ладно, хватит с неё, а то можно всё испортить… Она прямо ходячая добродетель!»).

Девушка с облегчением вздохнула, когда он убрал руку с её талии. Но преждевременно: Норинстан крепко сжал её запястья.

— Я не такая дурочка, как Вам кажется! — Щёки Жанны горели. — Я всё понимаю!

— У страха глаза велики! — усмехнулся граф. — Поверьте, я искренне желаю, чтобы наша будущая совместная жизнь была проникнута благочестием.

— Но то, что Вы делаете, не достойно христианина.

— А что же я делаю?

— Вы сами знаете, — залившись краской, пробормотала Жанна.

Норинстан рассмеялся:

— Если Вы об этом, то Вы не в том возрасте, чтобы доставлять удовольствие.

Жанна покраснела ещё больше и опустила голову.

— Так что, как видите, — закончил граф, — Вам ничего не грозит.

— Умоляю, отпустите меня! — прошептала баронесса.

Граф разжал пальцы. Девушка тут же спрятала обе руки за спину и поспешила отойти от него на безопасное расстояние.

— Вы действительно хотите жениться на мне? — Баронесса всё ещё не доверяла ему, но уже перестала бояться худшего исхода этой беседы.

— Безусловно.

— Из-за моего приданого?

— Баронесса, как же Вы наивны! — рассмеялся Норинстан. — Ваши приданое, даже больше, ежегодно приносят мои земли.

— Тогда из-за чего? — Она изумлённо посмотрела на него.

— Какая разница?

— Если уж я товар, то хочу знать, за сколько меня продают.

— Поверьте, цена высока, — усмехнулся он. — За такой прекрасный товар всегда платя втридорога. И платить придется мне, а не Вашему отцу.

— Я Вам не верю. Должна же быть какая-то выгода!

— И эта выгода сейчас стоит передо мной.

— Я не понимаю…

— Вы — свет, ведущий душу в потёмках жизни, божественное откровение, ниспосланное презреннейшему из смертных.

— Неужели Вы любите меня? — Девушка подняла на него удивлённые глаза.

— Кто знает, — пожал он плечами. — Но Вы холодны ко мне.

Женщины любят ушами, а девушки любят красивые витиеватые фразы и томные, полные любовной тоски взгляды. Если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то путь к сердцу женщины выстлан любовными клятвами.

Наигранная, заученная наизусть романтическая исповедь Роланда возымела действие: Жанна не осталась к ней равнодушной.

— Мне жаль, но осчастливить Вас не в моей власти, — прошептала она. — Я вовсе не так красива, как Вы говорите, и не достойна этих прекрасных слов. Но даже если бы была достойна, видит Бог, страдала бы оттого, что причиняю боль другим.

— Так значит, никакой надежды?

— Увы! Я не достойна быть Вашей женой, откажитесь от меня, найдите себе другую избранницу. А если это невозможно, прошу, хотя бы отсрочьте помолвку!

— Хорошо, я исполню Ваше желание, но с одним условием…

Не успела Жанна спросить, что это за условие, как Роланд, забыв о роли былого куртуазного возлюбленного, обнял её и поцеловал. Она вырвалась и выбежала вон. Ей неважно было, куда бежать, лишь бы быть как можно дальше от него! Норинстан пошёл за ней, довольно улыбаясь.

— Подождите, баронесса! Там темно, Вы оступитесь, — заботливо крикнул он.

Жанна замерла у кожаного занавеса и испуганно посмотрела на него через темный зал.

— Вижу, что моё общество тяготит Вас, — граф неспешно подошёл к девушке и протянул ей руку. — Но раз я увёл Вас от отца, то я же должен вернуть Вас ему.

Баронесса помедлила, но всё же оперлась о его руку.

В одной из смежных с главным залом комнат они столкнули с игравшими в жмурки девушками. При виде графа игра была прервана; с головы водящей сняли капюшон.

— Присоединяйтесь к ним и весело проведите время, — покровительственно улыбнулся Норинстан и подтолкнул Жанну к играющим.

Баронесса Уорш имела обыкновение вставать рано, чтобы до утренней службы успеть сделать что-нибудь по хозяйству. Но то было дома, а тут ей решительно нечего было делать, поэтому, одевшись, она решила немного прогуляться.

В Леопадене, как и в Уорше, тоже был сад; он занимал небольшое пространство между службами и внешней стеной. Центром его был колодец, окружённый несколькими кустами роз. От колодца расходились три дорожки. Сад был запущенный, тенистый, каким ему и полагалось быть в замке, в котором подолгу никто не живёт, но именно своей дикостью Жанне он и понравился.

Было ещё прохладно, и баронесса, присев на скамью у колодца, поправила пелисон. Над её головой, клокоча, пролетел сокол; девушка невольно проследила за ним взглядом: сокол скрылся за крышами замковых построек. Вскоре он появился снова и, кружа, стал снижаться над садом.

— Умница, молодец, моя хорошая! — услышала баронесса голос графа Норинстана. Обернувшись, она увидела его в конце одной из дорожек: он кормил мясом сокола, любовно поглаживая его пёрышки. Снова отпустив птицу в заоблачную вышину, граф случайно взглянул в сторону колодца и заметил Жанну.

— Доброе утро, баронесса! Надеюсь, Вы хорошо спали? — Он направился к ней, искоса следя глазами за полётом своего сокола.

— Благодарю Вас, хорошо. — Она пригнулась, когда птица пронеслась у неё над головой и снова уселась на руке хозяина. Сокол же, не обращая на неё внимания, принялся чистить перья.

— Не бойтесь, с Гивен мог бы играть ребёнок, — заверил её граф, но на всякий случай приготовил каблучок.

— Просто я никогда не видела сокола, — смущённо улыбнулась девушка.

— Сегодня Вам представится случай полюбоваться соколиной охотой. Вы убедитесь, что эти птицы чудесны. Вам обязательно надо завести сокола или ястреба.

— Вы её любите? — Жанна указала на кончившую прихорашиваться Гивен. Птица внимательно смотрела на неё блестящими глазами.

— Конечно. Я бы не согласился продать её даже за десять тысяч марок, а ведь это большие деньги. Друг может Вам изменить, птица — никогда.

— Наверное, Вы постоянно возите её с собой? — Девушка внимательно рассматривала существо, удостоенное столь лестных слов и искренней любви.

— И не только её. У меня есть ещё несколько ястребов. — Свободной рукой граф указал на третью дорожку. Значит, в конце неё был соколиный двор.

— А можно мне её подержать? — тихо спросила Жанна. И почему её отец не держит соколов, они ведь такие красивые!

— У неё острые когти, — покачал головой Роланд. — Если хотите, можете её погладить.

Баронесса осторожно, кончиком пальца, провела по коротким пёрышкам на голове птицы.

— Вы ещё увидите, какова она будет сегодня! — с гордостью сказал граф.

Зашуршал песок под ногами ещё одного «жаворонка». Норинстан, стоявший лицом к калитке, первым заметил его.

— Не знал, что Вы встаёте так рано, Осней! — крикнул он. — Я тут говорил баронессе Уоршел, что хороший сокол порой лучше друга, а Вы как думаете?

— Смотря, какой друг, — уклончиво ответил граф Вулвергемптонский и поздоровался с Жанной. Она с интересом взглянула на него — невысокий сухонький человек с седеющими волосами, аккуратно подстриженной бородкой и волевым подбородком. Одет скромно, только золотая цепочка указывает на то, что он богат.

— Вы привезли с собой ястреба? Мне давно хотелось увидеть его в деле.

— Увидите, — улыбнулся Осней. — Надеюсь, у Вас найдётся для меня время? Мне хотелось бы поговорить с Вами до службы, пока наши мысли не заняты этими милыми птичками, — он кивнул на Гвендолин.

— О чём?

— О валлийцах. Я знаю, у Вас есть там шпионы…

— Извините, а можно мне туда? — прервала его баронесса, указав на одну из дорожек. Ей не хотелось мешать им и в то же время не хотелось возвращаться в душные комнаты.

— Что? — Обернулся к ней Роланд. — Да, можно. Только осторожно, за садом не следят. Берегите голову!

— Так что же валлийцы? — настойчиво повторил свой вопрос Осней, когда Жанна скрылась из виду.

— Что валлийцы? — нахмурился Норинстан.

— Собираются ли они нападать?

— Откуда я знаю, я же не Господь Бог! — нервно ответил Роланд, вспомнив о человеке, бывшем у него на прошлой неделе. Он был валлийцем, валлийцем из-за рва Оффы, не признающим английских законов, но его родственником. Знал ли об этом Осней? — Если хотите, я выскажу Вам пару своих соображений, но после утренней службы. А сейчас мне нужно отнести Гвендолин обратно.

Проследив глазами за удаляющейся фигурой графа, Осней задумался:

— Знает ли он, чего нам ожидать с запада? Конечно, знает, он в таких делах понимает больше нас всех вместе взятых. Его предположения всегда сбывались. Лишь бы на этот раз они не обернулись большими неприятностями! С чего бы тогда было посылать его сюда, на самую границу, если молодчики с гор ничего не замышляют?

Услышав, что голоса смолкли, Жанна осторожно вернулась к колодцу. Как и предупреждал её хозяин, сад оказался слишком запущенным, чтобы доставить кому-либо удовольствие, зато она не мешала им разговаривать. Ей хотелось спросить об Артуре Леменоре, но она боялась.

Снова присев на скамью у колодца, Жанна с нетерпением ожидала времени утренней мессы. Граф Вулвергемптонский ушёл, так что никто не мешал ей наслаждаться вступающим в свои права утром, разве что немного отвлекала возня, доносившаяся со двора — но с этим ничего не поделаешь. Вернувшийся хозяин замка, прошёл мимо неё. Очевидно, сейчас ему было не до баронессы Уоршел. Что ж, так даже лучше. Но его Гивен — просто прелесть!

Глава XI

Вот уже несколько дней город, лежащий на берегах реки посреди аккуратных садов и плавно повышающихся к северу холмов, жил только одним — предстоящим турниром. Все постоялые дворы были заполнены; из окон свешивались флаги участников. По улицам слонялись жонглеры, вместе с представителями всех сословий пьянствовали бродячие актеры, услаждали слух разношерстной веселящейся и буянещей толпы музыканты всех мастей. Словом, город бурлил, на несколько недель превратившись в место, где процветали все порицаемых церковью пороки и увеселения.

В понедельник, после большого праздника, толпа наполнила трибуны, затолкалась у внешней ограды из кольев, повисла на деревьях, словно гроздья винограда. Она напирала на слуг и солдат, обеспечивших некое подобие правопорядка, теснила их к невысокой внутренней изгороди.

Жанна, как и другие девушки, впервые попавшие на подобное мероприятие, с радостным трепетом жадно следила за происходящим. Позавчера она вместе с соседками по трибунам осмотрела щиты с гербами участников, но из моря знакомых и незнакомых имён её интересовали только двое: Артур Леменор и Роланд Норинстан.

В первый день, в преддверии главной схватки турнира, рыцари состязались в копейных поединках. Соискатель выезжал на арену и трубили в рог, предлагая любому желающему сразиться с ним; обычно соперник не заставлял себя ждать. Разъехавшись по разным концам поля, они пускали коней навстречу друг другу, целясь тяжёлым копьём в центр щита противника (или в шлем, если отношения и темперамент соискателей оставляли желать лучшего). Тяжело дыша, за ними устремлялся турнирный стражник, следя, чтобы поле поединка не стало полем для выяснения отношений. Победа присуждалась тому, кто выбивал противника из седла. Главный приз получал тот, кто, преломив наибольшее количество копий, мог похвастаться длинной шеренгой «безлошадных» рыцарей.

Норинстан чувствовал себя в своей стихии на этом утоптанном копытами поле. Под ним был великолепный конь, рука по-прежнему была крепка, а удар — точен — чего ему было бояться? Он с любопытством смотрел на своего очередного противника. Башелье? Или он заложил последнее, чтобы попасть сюда? Но, несмотря на внешний вид, этот малый знает толк в копейных поединках — только что выбил из седла ещё одного фанфарона. Тем приятнее будет поставить его на место. В том, что он выйдет победителем из поединка, граф не сомневался.

Противники медленно заняли свои места; вытерев пот, турнирный стражник приготовился к очередному забегу. Под громкое улюлюканье толпы кони чуть не налетели друг на друга, завертелись на задних ногах. Башелье сопротивлялся с завидным упорством: покачнувшись в седле, он не пожелал упасть. Роланд спокойно взял из рук оруженосца очередное копьё; он нащупал слабину противника и знал, что следующий заезд будет последним. По сигналу судьи граф снова пустил коня галопом и, прицелившись, нанёс свой коронный удар. Его противник покачнулся и упал. Склонившийся над ним турнирный всадник покачал головой: ударившись о пластины «бригандины», копьё сломалось, и отлетевший наконечник прошёл между решеткой забрала. К счастью, рана оказалась не смертельной, но лицо рыцаря было сильно изувечено.

Это было всего лишь прелюдией к настоящему турниру, но, тем не менее, без жертв не обошлось: в одном из поединков осколком копья был смертельно ранен один из соискателей. Состязания были прерваны, но, вопреки увещеваниям церкви, турнир не отменили.

В среду, день отдыха перед групповой схваткой, когда формировались партии зачинщика и защитника, во время совместного вечернего праздника, Жанна увидела Артура. Вот уже четыре дня, как она не расставалась со скромным подарком, который хотела вручить его в знак своей любви. Но как к нему подойти, как вырваться из-под бдительного ока отца?

Её спасли танцы. Барон не препятствовал тому, чтобы его дочь веселилась вместе с другими девушками, и беспрепятственно отпустил её по первой же просьбе. Отдав должное танцам, баронесса якобы вышла за водой. Но, остановив слугу, она спросила не воды: баронессу интересовало, где сейчас баннерет Леменор. Удовлетворив своё любопытство, баронесса перешла в другой зал, где песнями менестрелей, вкусными кушаньями и вином наслаждалось общество мужчин и замужних дам. Скользнув беспокойным взглядом по лицам пирующих, она заметила жениха и быстро отвела взгляд. К счастью, он был занят разговором и не заметил её.

Она встретила Артура Леменора у лестницы и, проходя мимо, не говоря ни слова, молча сунула ему в руку скромный знак своей привязанности.

Вопреки увещеваниям церкви, турнир не отменили, и в назначенный день зрители были вознаграждены за долгие месяцы ожидания.

На следующий день вновь запели трубы, приковав сотни глаз к ристалищу. Судьи, гербовый король, почётный рыцарь в последний раз проверили, всё ли в порядке, не нарушили ли участники правила, взяв с собой боевое оружие. Почетный рыцарь въехал на поле между канатами и остановился. Судьи сняли с него шлем и передали его гербовому королю, тот в свою очередь с поклоном вверил его заботам дам.

Партии зачинщика и защитника выстроились перед барьерами по обеим сторонам ристалища. Герольд сеньора-зачинщика обратился с просьбой открыть барьер — просьба была удовлетворена, и обе группы въехали на поле. Теперь их разделяла только узкая полоска земли, ограниченная канатами, та, на которой стоял почётный рыцарь.

Свидетельства нежной благосклонности дам трепетали поверх доспехов. Горели на солнце хитроумные переплетения колец, яркими красками переливались чепраки коней.

Снова были зачитаны правила; герольды по очереди назвали участников. Раздалось долгожданное: «Рубите канаты! Да свершится бой!». Взлетели вверх и блеснули четыре топора, упали канаты; замерли слуги с палками в руках, готовые в любую минуту придти на помощь сеньорам. Две противоборствующие шеренги сомкнулись. И с боевыми кличами сошлись, тесня друг друга к барьерам.

Зазвенели мечи. С треском ломались щиты, лошади грызли удила и, сталкиваясь, вставали на дыбы… Время от времени отчаянные слуги и оруженосцы, пробивая себе дорогу палками и обломками копий, спешили на выручку упавшим рыцарям, с громкой руганью требовавших подсадить их на лошадь или вытащить их из этого пекла. Не всем им удавалось в целости и сохранности добраться до нужного места, но если они добирались, то всеми силами старались вынести господ с поля. Если вытащить рыцаря не удавалось, они группировались вокруг него и до конца схватки защищали тем, что подвернётся под руку. Конечно, не все сеньоры, поменявшие коней на пыльную землю, доживали до конца, некоторые всё же гибли под копытами коней.

Ристалище напоминало гигантский клокочущий муравейник. Кое-где земля была забрызгана кровью; у деревянной ограды лежали две раненые лошади. Их бока тяжёло вздымались; над окровавленной потной шкурой вились мухи.

Так уж сложилось, что рыцари не могли прожить и дня без того, чтобы не доказать друг другу своё превосходство. Их не пугали ни церковные запреты, ни королевские эдикты. Так как войны не могли длиться вечно, они изобрели турниры. На этом празднике смерти можно было беспрепятственно свести счёты, причём на абсолютно законных основаниях. Обычным явлением было объединение трёх — четырёх (и так до бесконечности) рыцарей, которые спокойно, на глазах у всех, укорачивали жизнь вставшему им поперёк дороги человеку. Хотя на турнирах действовали строгие правила, участники научились обходить их.

Для другой категории участников возможность похвастаться своими «воинскими доблестями» порой стоила дороже собственной жизни. К тем, кто по тем или иным причинам (в основном, денежным) не мог принять участия в турнирах, относились с пренебрежением: если ты настоящий рыцарь, то должен это доказать. Деньги были действительно серьёзным препятствием: покупка необходимого вооружения требовала больших материальных затрат. Так что порой для того, чтобы подержать репутацию, приходилось полностью опустошить свои сундуки или, если они были пусты, у кого-нибудь их позаимствовать.

В беспорядочной свалке всех со всеми бок о бок с зачинщиком (между прочим, англичанином французского происхождения) бился тот, кого не ожидали здесь увидеть, «ублюдочный валлийский пёс», как назвал его один раненный барон из партии противника, прибавив пару крепких словечек про него и его мать. Обладатель этого «почётного титула» с чёрным леопардом на щите действительно попортил много крови тем, кого не устраивало его происхождение и всерьёз претендовал на благосклонность маркграфини. Понукаемый шпорами конь бешено метался по полю, мощной грудью сметая более слабых (и дешёвых) собратьев. Специальный меч из китового уса то и дело блистал в воздухе, оставляя отметины на всём, до чего мог дотянуться. Досталось и остряку, так не любившему валлийцев, — отплевываясь кровью, он пытался добраться до своего оруженосца, то и дело рискуя пополнить список жертв, в разных позах валявшихся на земле. Ему повезло: слуга, изловчившись, вытащил его к барьеру.

Уложив своего обидчика, Норинстан заметил теснимого к барьеру рыцаря из своей партии и задумался, стоит ли вмешиваться в выяснения чужих отношений, когда ему самому предстояло организовать очередной «несчастный случай». Решив помочь бедняге позже (если, конечно, помощь ему будет ещё нужна), граф поискал глазами рыцаря в красном сюрко, с дубом на щите: тот отбивался сразу от двоих на левом фланге обороны защитников. Роланд, как ножом, наискось срезая передние ряды противника, медленно, но верно приближался к нему. Ещё один взмах — и между ним и Леменором на миг образовалось свободное пространство. Убедившись, что ему никто не помешает, а судьи и почетный рыцарь смотрят в другую сторону, граф решил действовать. У него было мало времени, и его нужно было использовать с пользой, с максимальной пользой и осторожностью. Артура спас случай: один из судей бросил взгляд в их сторону, так что Норинстану пришлось изменить траекторию клинка прямо во время удара.

Меч зазвенел, оставив на щите глубокую царапину. Граф чертыхнулся и поневоле вступил в поединок с баннеретом по всем правилам. Он знал, что сильнее и опытнее его, но на стороне Леменора были молодость, ловкость и… кусочек белой материи, повязанный на запястье.

Вокруг по-прежнему кипел бой, рыцари сшибали друг друга с коней, забывая о правилах, зарабатывали штрафы и отрицательные очки, но эти двое, казалось, видели только друг друга. Раздавая удары направо и налево, они вновь и вновь стремились к встрече.

Почувствовав, что ими движет не просто жажда славы и наживы, другие предпочли не вмешиваться: в конце концов, никому не хотелось получить рану, предназначенную другому.

Вокруг Леменора и Норинстана сомкнулось кольцо верных графу людей; если бы он приказал, любой бы не задумываясь нанёс Артуру роковой удар сзади, взяв на себя все последствия. Но Норинстан медлил, полностью полагаясь на своё превосходство. И он оказался прав: Артур начал уставать, на мгновенье потерял бдительность, за что тут же поплатился — граф нанёс ему мощный удар по шлему. Баннерет упал. Роланд поднял коня на дыбы, чтобы как бы случайно добить беспомощного противника. Но тут судьи подали знак трубачам, и те объявили об окончании поединка. Копыта коня Норинстана опустились на землю, а не на голову баннерета. Пришлось смириться с неудачей, хотя не такой уж и неудачей — шатаясь, Леменор поднялся на ноги уже без шлема.

Трубы возвестили об окончании второго турнирного дня, и гербовый король объявил о том, что участники с честью исполнили свой долг и вправе покинуть поле, ибо приз уже назначен, и вечером будет вручён дамами самому достойному. Барьеры открылись, и на ристалище выехали знаменосцы. Участники медленно покидали поле; раскрасневшиеся от усердия герольды трубили до тех пор, пока последний их них не оказался за пределами ристалища. На поле остались только трое убитых; ещё семеро были ранены и лежали между канатами. Прибавив к числу жертв двоих задохнувшихся в своих доспехах, устроители пришли к выводу, что турнир выдался на редкость спокойным.

Благодарные зрители не сомневались, что вечером прелестная маркграфиня Кетрин вручит приз Роланду Норинстану — никто, кроме него, не преломил столько копий, не вышиб из сёдел стольких противников. Жанна тоже знала это и с трепетом ожидала вечера, когда граф после церемонии награждения среди прочих девиц поцелует и её.

Турнир длился неделю; в предпоследний день, накануне прощального пира, маркграф по просьбам дам возобновил копейные поединки. Для победителя был назначен новый, особый приз, что ещё больше подогрело интерес зрителей к «модной забаве».

Путь к победе был тернист, и ввиду отсутствия разделительного барьера нередко сопровождался потерей лошади, поэтому у участников (если у них были на это деньги) всегда имелось наготове несколько запасных коней, которые, в случае проигрыша, становились собственностью победителя вместе с доспехами побеждённого (или побеждённых). Выбитый из седла считался пленником победившего и должен был заплатить выкуп. Но эта традиция медленно изживала себя, и великодушный победитель все чаще отказывался от выкупа, удовлетворившись денежным призом.

Привыкшая к роли турнирной королевы прекрасная ветреная маркграфиня Кетрин вместе с прочими зрителями наблюдала за интереснейшим поединком, который, судя по всему, должен был выявить претендента на обещанный приз: на изрытом копытами ристалище сошлись победитель меле и его неудавшаяся жертва. Они съезжались уже не в первый раз, не в первый раз привычно наклонялись вперёд, прижимая подбородок к груди, поднимая щит и плотнее усаживаясь в ленчик седла. Сквозь щель забрала каждый из противников видел только щит, шлем и коня противника. И у каждого было всего несколько секунд, чтобы принять решение, выбрать, куда нанести удар. По шлему или в голову? Удар в голову сулил заманчивую перспективу сорвать с противника шлем — но не соскочит ли копьё? Ударишь в центр щита — возможно, выбьешь противника из седла.

Но раз за разом копья безрезультатно ломались.

Несомненно, граф Норинстан был намного опытнее и искуснее противника и поэтому должен был победить, но не победил. Исход схватки предопределило одно незначительное обстоятельство, настолько ничтожное, что граф даже не обратил на него внимания — в копыто его лошади попал крохотный камушек. Он причинял неудобства его коню, и, пытаясь избавиться от инородного тела, конь в самый ответственный момент сбился с ритма, притормозил, сильно ударив копытом о землю. Камушек выскочил, но Роланд поплатился за это победой — воспользовавшись удобным моментом, баннерет выбил его из седла.

С этого дня Роланд Норинстан возненавидел баннерета Артура Леменора.

Опозоренный поражением, граф удалился. Маркграф несколько раз посылал к нему пажа с приглашением на пир, но он так и не появился. Маркграф рассчитывал увидеть его после утренней службы и ради этого добровольно лишил себя сна, совсем не лишнего после шумной попойки, но его надежды не оправдались. Не выдержав, он сам отправился к нему, но был встречен лишь беспорядком, который остаётся после спешного отъезда. Заспанный часовой подтвердил, что Норинстан уехал на рассвете.

Тот вечер и та ночь были одними из ужаснейших в жизни Роланда. Его давило бремя позора, глухой обиды и чёрной ненависти; граф, словно дикий зверь, в бешенстве расхаживал из угла в угол, круша всё, что попадалось ему под руку. Первым его порывом было убить своего турнирного коня, и он убил бы его, если бы не мужественное вмешательство конюха, спрятавшего животное от хозяйского гнева. Но участь бедняги была предопределена: граф велел отдать его в качестве выкупа Леменору. Он больше не мог на нём ездить.

Под утро, немного успокоившись, Роланд послал к Артуру одного из пажей с приказом узнать, что он должен отдать победителю.

Баннерет заявил, что из уважения к его мастерству удовлетвориться конём и суммой в размере тридцати фунтов. От доспехов Леменор отказался. Граф велел позаботиться, чтобы баннерету было выплачено вдвое больше, и немедленно уехал, нарушив неписанное правило, велевшее ему не менять места жительства до окончания расчётов с победителем. Но той ночью ему было плевать на все правила и законы на свете.

Роланд возвращался в свой замок раздосадованным и подавленным; его никогда так не унижали. Мало того, что его победил заносчивый юнец — так ещё и на глазах у невесты! Невесты, которая была не безразлична графу. Честь его была задета и требовала отмщения.

— Ничего, — с усмешкой думал Норинстан, снова и снова воскрешая в памяти события злосчастного турнира, — я ещё завоюю сердце баронессы! Не согласится выйти за меня по-хорошему — я силой заставлю её стать моей женой. Я не допущу, чтобы это ничтожество женилось на ней. Она глупая девчонка, наплети ей с три короба — она и поверит! А уж баннерет в этом поднаторел. Да пошли они оба ко всем чертям!

Граф задумался и бросил взгляд на дорогу: петляя, она взбиралась на холм, на самой вершине которого росло молодое деревце. Зелёное, хрупкое, тянувшееся к солнцу. Человек, как оно к вечному (или тоже конечному?) светилу, стремится к счастью, порой, даже сам того не осознавая. Счастье… Тонкая эфемерная материя без цвета, запаха и определения, лишённая формы и объяснения. Или просто спокойствие и уверенность в завтрашнем дне

— Верно говорят, что нет на свете существа безмозглее женщины! Но если бы только безмозглого! Будьте прокляты, орудия Дьявола, совращающие нас с истинного пути! Вам следует помнить своё место, а место Ваше — у ног хозяина. Я же позволил женщине повелевать собой, вторгаться в мои мысли, застилать пеленой мой разум. Да разве хоть одна женщина стоит бесчестия? Нет, видно, рассудок мой помутился, если любовь женщины что-то для меня значит. Слаб, слаб ты душой, если поддался искушению Дьявола! Но помешательство пройдет, я буду держать её в ежовых рукавицах и позабочусь о том, чтобы она была примерной женой.

Роланд задумался, перебирая в памяти картины недавнего прошлого. Внезапно лицо его помрачнело, и граф пробормотал:

— Как я его ненавижу этого баннерета! Повстречай я его сейчас на дороге, то, клянусь всеми святыми, убил бы безо всяких угрызений совести!

* * *

Дома у Жанны состоялся неприятный разговор с отцом. Начался он, впрочем, вполне мирно.

— Ты, должно быть, довольна, что я взял тебя с собой? — спросил барон, вечером на следующий день по приезду зайдя к дочери.

— Спасибо, отец, очень.

— И как тебе жених?

— Граф Норинстан? — Она напряглась, словно натянутая струна.

— А у тебя есть другой? — усмехнулся Джеральд. — Что ты о нём думаешь?

— Его умение красноречивее любых моих слов.

— Так он тебе понравился?

— И да, и нет.

— Объясни!

— Понимаете, отец, как рыцарь он был хорош, лучше всех, и даже досадное поражение в последнем копейном поединке не умаляет его умения, но…

— Какое ещё «но»? Чего тебе ещё?

— Он поступил дурно в меле. Там был один рыцарь… Граф хотел ударить его после того, как он упал.

— Почему ты так решила? Не потому ли, что на земле оказался твой баннерет?! — Барон сердито сдвинул брови. — Я ничего не заметил. Но, даже если и было что, граф заслужил свой приз. На твоём месте я бы радовался успехам жениха.

— Волею Вашей я его невеста, но сердцем своим — нет.

— Мне нет дела до твоего сердца! — рявкнул Джеральд, с трудом подавив желание дать ей затрещину, оттаскать за волосы. — Вы помолвлены, ты станешь его женой.

— Отец, Вы хотите, чтобы я умерла? — Она чуть не плакала. — Да, если Вы прикажите, я выйду замуж за графа, но быстро зачахну и умру.

— С чего тебе умирать? Будешь жить, как у Христа за пазухой, и меня каждый день в молитвах благодарить! Пустоголовая дрянь, бестолочь, неужели прозябание в нищете с этим молокососом прельщает тебя больше, чем беззаботная жизнь с графом?

— Но я ведь люблю его…

— Ах, так у тебя любовь! — За этим последовала увесистая затрещина. — Мне давно нужно было выпороть тебя, чтобы выбить всю дурь из твоей головы, а я всё чего-то ждал, старый дурак! Ничего, посидишь на хлебе и воде — вмиг протрезвеешь и на коленях приползёшь ко мне просить прощения. Упрямая девчонка, я хочу тебя осчастливить, а ты…

— Но я же люблю другого, как же я буду лгать пред лицом Бога, клясться в вечной любви к графу? — Жанна потерла ладонью горящую от удара щёку.

— Безмозглая пигалица! — Как же ему надоели её бесконечные капризы! — Запомни раз и навсегда, что тебе нужно молить Господа не о какой-то там любви, а о выгодном замужестве. А твоя любовь… Много ты из неё денег добудешь? Любовь пройдёт сразу после свадьбы, а сделанного не воротишь.

— Ну и пусть! Я не могу солгать перед алтарем, я не могу обманывать мужа!

— А ты и не обманывай!

— Но ведь я должна буду поклясться любить его вечно!

— Не любить, а уважать, почитать и быть ему верной до конца своих дней. Не нужна ему твоя любовь! И тебе его не нужна. Любовь — только помеха браку.

— Я понимаю, но всё равно не могу. Я знаю, это противно Вашей воле. Видит Бог, я, как послушная дочь, никогда бы не пошла против Вас, но это сам Господь велит мне поступить так, ведь это он вселяет любовь в наши сердца.

— Не богохульствуй! Твоё упрямство происходит от Дьявола, а не от Всевышнего. Неблагодарная, так-то ты отплатила мне за заботу?! Я твой отец — моя воля — закон! — рявкнул Уоршел, вконец теряя терпение. — Норинстан — счастье всей твоей никчемной жизни!

— Да, отец. Но…

— Нет, вы только её послушайте! К ней сватается граф — а она нос воротит! Я до сих пор удивляюсь, с чего бы он к тебе посватался. Такой отец для твоих детей — а ты привередничаешь! Дождёшься ведь, что я тебя в монастырь отдам!

— Вы так хотите выдать меня замуж, потому что сами женитесь? — тихо спросила девушка.

Отец не выдержал и ударил её. Жанна потеряла равновесие и упала, больно ударившись плечом о постель.

— Не твоё дело, соплячка! — в бешенстве орал барон. Он ударил её снова, снял пояс и несколько раз от души вытянул её по спине. Она не кричала, она боялась кричать. — Ты выйдешь за графа, мерзавка, ты будешь делать всё, что я тебе прикажу! Поняла?

— Нет, не выйду! — крикнула девушка, закрыв лицо руками. По щекам градом катились слёзы. Сжавшись в комок, она ожидала новых побоев. И они последовали.

— Не выйду, не выйду, не выйду! — верещала Жанна, увертываясь от ударов.

— Выйдешь, чёртова кукла! — Отец пару раз энергично тряхнул её за волосы.

— Нет! — уже не так уверенно возразила баронесса. На неё обрушился громкий поток отцовской брани, закончившийся очередными побоями. Правда, после этого барон ушёл.

Плечи Жанны сотрясались от рыданий. Скрючившись, она лежала на постели, плотно прижав локти к телу. Губа кровоточила. Ссадины, оставшиеся от тяжёлой отцовской пряжки, ныли; всё тело было в синяках. Её никогда вот так не били. Не избивали.

Из-за загородки крадучись вышла Джуди, заохала и заахала при виде госпожи. Баронесса подняла голову и посмотрела на неё сквозь пелену спутавшихся, растрепавшихся волос, слипшихся от слёз. Она велела принести какую-нибудь плошку с водой и долго тупо смотрела на разбитую губу, огромный густо-фиолетовый синяк на плече и оплывшую красную отметину на лице. Ничего, это пройдёт, только вот спине очень больно. Поставив кувшин с водой на место, Жанна снова заплакала, сетуя на горькую судьбу. Джуди, как могла, пыталась её успокоить.

— Не плачьте, — говорила она. — Всё переменится к лучшему, уж поверьте!

— Да, да, — всхлипывала баронесса, — но будет слишком поздно!

— Поздно? Для чего? Никогда не бывает слишком поздно. Утрите слёзы, вспомните о своём возлюбленном.

— Только мысли о нем и согревают мое сердце, — вздохнула девушка.

— Только не плачьте, госпожа! — взмолилась служанка. — Не начинайте сызнова!

— Ах, на свете нет человека прекраснее баннерета Леменора! Если бы ты только видела, как он был хорош! — Жанна утёрла слёзы и улыбнулась. — Жаль, что его конь теперь немного хромает.

— Ничего, он купит себе другого, приедет к Вам, помирится с Вашим батюшкой…

— Не помирится: отец почему-то невзлюбил его. А если он кого-то невзлюбил, то ни за что не пойдет на попятную. Отец так несправедлив… Да и баннерет тоже хорош: я подарила ему залог своей любви, а он взглянул на меня только раз! — недовольно насупила губки Жанна. — Он смотрел на эту маркграфиню, прекрасную Кетрин, и как смотрел! И она улыбалась ему… А Леменор? Он улыбался всем, даже баронессе Гвуиллит, но не мне! Как он мог, как он мог?! Ведь он знал, что я там, что я смотрю на него, думаю только о нём…

— Вам показалось, госпожа. Сеньор так Вас любит, что других дам не замечает.

— Нет, он разлюбил меня! — упрямо настаивала девушка. — Я ему больше не нужна.

— Не мучайте себя понапрасну, госпожа, любит он Вас.

— Как же я несчастна! — всхлипнула баронесса. — Нет, я не вынесу этого! Я должна его увидеть, должна! Иначе я не смогу, уступлю им, предам его, ведь я всего лишь слабая женщина…

— Ну, госпожа, всё ещё можно исправить, — заверила её Джуди. — Если хотите видеть своего рыцаря, мы это устроим. Пошлите к нему кого-нибудь, и он примчится к Вам на крыльях любви. А вместе с ним и Метью, — вздохнула она.

— Нет, Джуди, — грустно улыбнулась Жанна, — гонца перехватят.

— Ну, не беспокойтесь о таких мелочах. Если хотите, я сама всё ему передам.

— Ты моя спасительница! Передай ему…

Пока баронесса с воодушевлением говорила о том, что следует сказать от её имени баннерету, служанка сто раз успела пожалеть об опрометчивом обещании.

— В Леменор, положим, меня проведёт Метью, и то если мне повезёт его встретить. А вот как я здесь пройду? Меня ж не выпустят. Можно, конечно, разузнать у госпожи о подземном ходе — но что, если барон застанет меня за этим занятием? Да и лучше, коли застанешь — сколько людей рыщут по дорогам в поисках монеты… Нет уж, не собираюсь я своей шкурой рисковать! Но кого ж послать? Хамфри? Слишком неповоротлив. Джиби? Слишком туп. Лучше бы Джона послать — этот и дорогу знает, и разумом Господь не обделил, да и госпоже услужить он захочет.

Жанна, трепеща от волнения, заставила Джуди несколько раз повторить своё устное послание. Суть его сводилась к тому, что в ближайшем времени баронесса Уоршел отправлялась к двоюродной сестре по матери, Джоанне де М. Служанка обещала присовокупить к этому пламенные надежды госпожи на то, что баннерет некоторую часть пути проедет вместе с ней.

— А ты уверена, — вдруг засомневалась баронесса, — что об этом никто не узнает? Доберёшься ли ты до Леменора?

— Уж как-нибудь, госпожа! Я часто бывала в тех краях — ягоды там много. Я каждую ветку знаю, — солгала служанка. — Но, если хотите, я пошлю вместо себя Джона.

— Да, ты права, лучше его! Беги и вели ему ехать немедленно. Ступай, ступай же!

Джуди отыскала Джона: вместе со старшими слугами и оруженосцами барона он обсуждал недавний турнир и перемывал кости окрестным рыцарям. Несмотря на всё своё обаяние, девушке не сразу удалось заставить его покинуть тёплую компанию и отправиться в путь на ночь глядя.

В тёмном коридоре служанка сунула Джону пару мелких монет и с трепетом поведала тайное поручение госпожи, заставив поклясться Девой Марией, что он никому не расскажет о том, куда и зачем послала его госпожа, кроме как Метью или его господину.

На следующее утро Джон рысцой направился к Леменору; на душе у него было весело, и он напевал одну из своих любимых песенок про «милую Дженни». Решив, что грех торопиться куда бы то ни было в такой хороший день, Джон завернул в харчевню, где за кружкой эля разоткровенничался со слугой другого господина.

— Так ты в Леменор собрался? — удивился его собеседник. — Теперь туда немногие заезжают. А к кому тебя послали-то?

— К баннерету Леменору, — искренне признался слуга. — Мне Джуди за это дельце три пинты эля обещала.

— Что за Джуди?

— Служанка дамы из Уорша.

— Дамы из Уорша? — В его голове промелькнуло, что он уже где-то слышал это название. Так и есть, это замок Джеральда Уоршела, с дочерью которого помолвлен его господин. Значит, это она послала этого недотёпу к баннерету; графу Норинстану это очень не понравится, и он выместит весь гнев на нём, Седрике. Но что, если он разведает тайну баронессы и поведает её графу? Тогда его, верно, похвалят, а об этом Седрик мог только мечтать.

— А тебе именно баннерет нужен? — поинтересовался хитрец. — Что, если тебя к нему не допустят, или он в отлучке?

— Баннерет или его оруженосец Метью. Но лучше, конечно, ему самому всё передать.

— Метью? Так я и есть Метью! Тебе повезло, дружище! Выкладывай-ка мне всё и возвращайся домой.

— Не, — вдруг заартачился Джон, — лучше я переговорю с баннеретом — мало ли что?

Несмотря на первую неудачу, Седрик не отчаивался:

— Видишь ли, дружище, мой господин сейчас гостит у приятеля, так что в Леменоре его нет. Но тебе жутко повезло: я как раз к нему еду. Хочешь, провожу?

Не заподозривший подвоха Джон согласился, тем более Седрик заплатил за эль. Спустя много дней изматывающей езды, натерпевшись по дороге немало страха и успев пожалеть о взятом на себя обещании, он оказался в Норинском замке. Однако, даже несмотря на два кувшина забористого эля, откровенничать с мнимым Метью он не хотел. Тогда Седрик поспешил рассказать обо всём господину, справедливо предположив, что он умеет развязывать языки лучше эля. Только существовала одна маленькая загвоздка: гонец должен был вернуться живым и здоровым, в полной уверенности, что он до конца выполнил своё поручение.

— Есть в этом графстве хоть один человек, кто мог бы разговорить этого осла?! — в ярости кричал граф.

— Думаю, есть, — робко подал голос кто-то из слуг. — Священник.

— Веди его сюда, живо!

Старому капеллану велели отвести Джона в часовню и исповедовать его, разумеется, упирая на суть его поручения. Подвыпивший посланник Жанны с радостью согласился на исповедь и на одном дыхании выложил всё, что должен был передать баннерету Леменору.

После исповеди священник, повинуясь настойчивым требованиям графа, зашёл к нему.

— Ну, что он сказал тебе? — Норинстан сгорал от нетерпения. — Язык проглотил? Или ты его не исповедовал?

— Тайна исповеди священна, — укоризненно заметил капеллан, — и Вы, Ваша милость, это знаете. Разглашение тайн верующих — смертный грех!

— Говори же! Я беру на себя твои грехи. Я приказываю тебе!

Старик тяжело вздохнул и в полголоса пересказал суть исповеди Джона. Граф заставил его подробнее остановиться на сути поручения, данного баронессой. При упоминании имени баннерета Леменора глаза Роланда недобро блеснули. Когда священник замолчал, граф улыбнулся и велел дать ему за труды три марки.

— Этого слугу послали мне небеса! И уж я-то этим сполна воспользуюсь, — подумал он.

Между тем, Седрик окончательно споил бедного Джона, а потом убедил в том, что он в точности выполнил поручение госпожи.

В Уорш слуга вернулся уже в следующем месяце и подробно поведал обеспокоенной его долгим отсутствием Джуди о том, как встретил оруженосца баннерета и переговорил с его господином (в это он свято верил, хотя и не помнил, где и как это произошло), за что получил свои законные пинты эля.

Глава XII

Джоан Форрестер сидела вполоборота к матери; её пальчики ловко заставляли иглу летать вверх-вниз, оставляя после себя ряд ровных стежков. Она шила себе приданое, хотя вовсе не была уверена, что выйдет замуж. Деда интересовала не она, а её старший брат Гордон, а она была обузой: у старых Форрестеров оставалась незамужняя дочь, Мэрилин, года на два старше Джоан, и всё внимание было направлено на обустройство её судьбы, а не внучки-бесприданницы. Краем уха девочка слышала, как дед советовал бабке отправить мать к брату — ещё одно свидетельство того, что они не вписывались в обыденную жизнь старого баронства, где доходы едва покрывали расходы. Честно говоря, девочка была не прочь съездить к дяде, кто знает, может быть в его доме мама была бы счастливее, а ей, Джоан не приходилось бы донашивать вещи Мэрилин и помогать служанкам на кухне. Но мама по-прежнему жила в Форрестере, так что о другой жизни не могло быть и речи.

Склонив голову над вышиванием, Эмма время от времени посматривала на дочь. Она на год младше Гордона, значит, ей уже семь, даже немного больше. Стоит задуматься над её будущим. Будущим… Она тяжело вздохнула. Для будущего нужны деньги, а у неё их нет. Не отдать ли Джоан в монастырь? Это лучше, чем оставаться незамужней (глупо надеяться, что её девочка сможет найти себе мужа с теми крохами, которые оставил ей отец), но ведь для этого тоже нужны деньги! Деньги, деньги, деньги, почему всё на свете упирается в эти проклятые деньги!? Эмма провела рукой по вспотевшему лбу и ещё раз взглянула на Джоан. Может, муж всё же найдётся? Джоан хорошенькая, у неё такие славные пухлые губки, только уж больно она бледная! Ах, красота, ты коварна! Не ты ли ведёшь в Ад, обещая Рай? Упаси Господь её девочку, уж лучше монастырь!

Эмма много раз задумывалась над тем, не стоит ли ей ради блага детей снова выйти замуж. Она была ещё молода, ещё могла привлекать взоры — но подошла бы она на роль жены? Мать троих детей — и без денег, могла ли она рассчитывать на мужа? И разум снова и снова твердил ей о том, что её участь была определена смертью мужа, что она должна безропотно принять её и посвятить себя детям.

Когда в комнату вошёл отец Бертран, Эмма сидела в той же задумчивой позе. Погружённая в свои невесёлые думы, она не сразу заметила его, и юный священник мог несколько минут беспрепятственно любоваться изгибом её шеи и наклоном головы. Честно говоря, он ещё ни разу толком не видел её: придерживаясь строгого правила в разговорах с прихожанками не давать волю взглядам, Фарден предпочитал смотреть своим собеседницам в глаза или на какой-нибудь предмет за их спиной. Самой простотой, чистотой и невинностью казалась ему эта женщина, на которую хотелось смотреть часами. А её глаза, её печальные серые глаза, которые слегка поблёскивали из-под полуопущенных ресниц… Отогнав от себя дьявольское наваждение, вызванное созерцанием её тонких, точёных черт, Бертран направил свои мысли по другому руслу. Она прекрасная мать, добрая христианка, нужно будет как-нибудь похвалить её за всё то, что она делает для местных крестьян. А делала она действительно много, в любой час дня и ночи готовая придти к постели больного. Только Эмма Форрестер умела делать настои, отвары и припарки, которые по словам её невежественных подопечных способны были творить чудеса. Собственно за рецептом одного такого снадобья Бертран и зашёл сюда. Он был подвержен простудам, а, как известно, простуда — один из бичей проповедников. К травам Бертран Фарден, как и всякий священник, относился с опаской, но всё же полагал, что в руках добропорядочной женщины они не могут стать колдовским зельем.

— Я, кажется, нарушил Ваше уединение, сеньора… — Он предпочёл заговорить первым, чтобы она, не дай Бог, не подумала, что он тайком наблюдает за ней. Подобное предположение было бы кощунственным по отношению к его сану.

— Нет, Вы нисколько меня не потревожили. — Эмма отложила в сторону рукоделие и с готовностью встала, сделав знак дочери поприветствовать священника. — Вы приходили заниматься с моим сыном, не так ли? Сколько же хлопот мы Вам причиняем! Право, стоило поручить его заботам капеллана. Но, боюсь, он не так силён в латыни, как Вы.

— Я ещё раз повторяю, что эти прогулки мне не в тягость, — улыбнулся священник.

— Не хотите ли чего-нибудь? На этой недели мы сварили чудесный эль.

— Разве что кружечку, — согласился Бертран. Безусловно, человек — венец божественного творения, но и у него бывают маленькие слабости, с которыми не мог бороться даже отец Бертран.

Послав Джоан за элем, Эмма принялась расспрашивать об успехах сына. Тут священнику нечем было её порадовать: Уитни был усердным, но абсолютно неспособным к наукам мальчиком, для которого Катехизис стал серьёзным камнем преткновения.

Баронесса слушала его молча, время от времени кивая головой. В её мозгу вертелась одна и та же мысль: «Если не в священники, то он пропал». Но она верила в сына, в его способность справиться с непредвиденными трудностями в учёбе. Он просто обязан был это сделать, ведь свекор не двусмысленно намекнул, что не намерен содержать его. Да, он согласен со временем подыскать ему место, но не более того.

Вернулась Джоан, принесла эль. Эмма сама налила и подала кружку священнику. Отпив немного, Бертран наконец собрался с духом и заговорил о том, зачем зашёл к ней. Узнав о его проблемах со здоровьем, баронесса засыпала его советами и обещала на днях занести травы, отвар которых избавит его от всех напастей. Заранее поблагодарив её, Бертран собрался уходить, но потом передумал и попросил отвести его к барону.

— Боюсь, сейчас Вам не удастся увидеться с бароном, — покачала головой Эмма. — Он уехал осматривать какое-то поле возле холмов. Вам действительно нужно его видеть?

— Да, боюсь, что так.

— В таком случае разумнее будет позвать Мэрилин и спросить у неё, куда поехал барон.

— Мэрилин? — нахмурил лоб Бертран, пытаясь что-то припомнить. Но это имя решительно ни о чём ему не говорило. Плохо же он знает свою паству!

— Мэрилин Форрестер, младшую дочь барона, — пояснила Эмма. — Он говорил с ней перед тем, как уехать. Она любопытная девочка, и я готова поручиться, что в этом замке не происходит ничего, о чём бы она ни знала.

— Подобное любопытство не доводит до добра, — покачал головой священник.

— О, её любопытство совершенно безобидного свойства! — возразила молодая вдова. — Так спросить у неё?

— Что ж, спросите, — пожал плечами Бертран.

Эмма столкнулась с Мэрилин на лестнице. Раскрасневшаяся, румяная, она поднималась наверх. В волосах пестрели маргаритки, ещё один букетик был заткнут за лиф платья. Поравнявшись с Эммой, она невольно посторонилась.

Оказалось, что барон отправился осматривать не поле, а новую мельницу выше по течению, где именно, Мэрилин точно не могла сказать. Всё это Эмма с готовностью передала священнику.

Садясь на своего видавшего виды мула, верой и правдой служившего его брату, отец Бертран заметил на крыльце девочку, с интересом наблюдавшую за каждым его движением. Заметив, что он смотрит на неё, она улыбнулась и, бросив ему маргаритку, прощебетала:

— Отец сейчас на мельнице старого Хэлла. Она возле Уэксборо. Вы знаете, где это?

— Да, спасибо.

— Если что, меня зовут Мэрилин, святой отец! — Она рассмеялась и скрылась за массивной дверью.

Священник долго думал, поднимать или не поднимать оброненный ею цветок, но всё же нагнулся и поднял. Его держали невинные девичьи пальцы, он был брошен ему с невинными помыслами — значит, тоже сам по себе был невинен.

* * *

Несмотря на осеннюю пору, погода стояла чудесная. Дождей не было; листва всё ещё зеленела, а ягоды темнели на солнечных пригорках.

Жанна сидела на покрытой дёрном скамье посреди розалий, примул, чабреца и кое-чего, о чём не охотно распространяются вслух, зато часто применяют на практике, радуясь солнечному теплу и тому, что скоро увидит баннерета. Ей чудилось, что воздух наполнился благоуханием цветов, свежим ароматом неба, неповторим запахом земли, согретой солнцем — словом, тем единственным и неповторимым ароматом счастья, который, наверное, чувствуют только юные влюблённые и неисправимые романтики.

Девушка нежилась на солнышке и в полудрёме мечтала о том, что когда-нибудь станет женой Леменора. Замужество представлялось ей бесконечным райским блаженством, в котором не было и просто не могло бы быть места горю. Погружённая в сладкие мечты о неземном счастье, она не заметила, как к ней подошла Джуди; солнце пятнами играло на её лице.

— Опять размечталась! — Служанка бесцеремонно потрясла одно из плодовых деревьев. С него упало несколько яблок. Она подняла то, что показалось ей наиболее спелым и надкусила — сладкое. Оглядевшись по сторонам, Джуди быстро доела яблоко. Набрав полный передник (всё, что съедобно, лишними не бывают), служанка сообщила:

— Госпожа, всё готово, Вам пора одеваться. Повозку уже заложили.

Жанна кивнула и укоризненно посмотрела на её передник. Джуди виновато улыбнулась, но не выложила ни одного яблока.

— Отнесла бы немного вниз. Знаешь, там мальчишка сидит. — Сегодня баронесса была расположена к добрым делам.

— Там крысы, я не пойду. — Служанка с детства боялась подземелья.

— Тогда выложи всё, что ты собрала, в корзину и отдай сторожу.

— Но госпожа… — запротестовала Джуди, у которой были свои планы на счет этих яблок.

— Отнеси, отнеси, они там все тощие и страшные. Пусть мальчику побольше дадут.

Естественно, служанка и не думала отдавать заключенным все свои яблоки, но говорить об этом баронессе не собиралась. Так же, как и напоминать о том, что именно Жанна велела засадить юного воришку в подземелье.

Обилие подушек, которыми заботливая Джуди обложила госпожу, всё равно не спасало от тряски — таковы уж были дороги. На одном из сидений, устланном мягкой шкурой, полусидела Жанна и, отодвинув занавеску, смотрела на дорогу. Напротив неё, рядом с дорожным сундуком и прижав другой, поменьше, к груди, приютилась Джуди.

Пейзаж за окном не слишком радовал, хотя полупрозрачные облака, тонким кружевом сплетавшиеся в замысловатые узоры, были прекрасны. По обеим сторонам дороги, проложенной по невысокой насыпи, расстилалась болотистая равнина с чахлыми островками леса; дорога то ныряла в них, то снова выбиралась наружу. Лёгкий ветер колыхал высокую сухую траву на буграх; в мутных, заросших озерцах кормились утки.

— Божья благодать! — мечтательно протянула баронесса. Ей вдруг вспомнилась сцена из далекого детства: она бежит по саду, а толстая нянька, широко расставив руки, ловит её. Впрочем, теперь баронесса понимала, что она только делала вид, что ловит её, а на самом деле тайком лакомилась господскими фруктами в тени деревьев. До неё никому не было дела, никому, кроме матери, но Беатрис Уоршел было столько забот! Когда Жанна, совсем маленькая, пыталась показать отцу новый, только что распустившийся цветок, он отмахивался от неё, словно от назойливой мухи, а, порой, если очень мешала, мог дать затрещину.

Баронессу переполняли эмоции от сладкого, томительного предвкушения свидания с баннеретом.

Джуди прикрыла рот рукой и зевнула.

— А до этого целых две недели шли дожди, — не унималась Жанна.

— Да, лило, как из ведра, — апатично ответила служанка.

— Урожай будет хорошим.

— Дай-то Бог!

— А я его не видела, казалось, целую вечность…

— Ничего, ещё насмотритесь, — равнодушно протянула Джуди. Ей хотелось спать.

— Джуди, развлеки меня чем-нибудь.

— Чем?

— Ну, так расскажи что-то. — Баронесса скучала.

— Что, госпожа?

— Ну, хотя бы о духах колодца.

— О духах колодца — так о духах колодца. Слушайте, если хотите.

Ещё раз зевнув, Джуди неспешно начала:

— У одного человека была дочка. Мать её умерла, отец женился вторично. Мачеха позавидовала красоте девушки и выгнала её из дома, в дорогу дала только краюшку хлеба, кусок дрянного сыра и кувшин скверного эля. Девушка долго шла через леса, через поля, пока не оказалась посреди зарослей терновника. Огляделась она и видит — неподалеку сидит старичок, того и гляди, Богу душу отдаст. Спросил он её, что, мол, ты тут делаешь, а она ему в ответ — судьбу свою ищу. — А что у тебя в тряпице-то? — Она ему показала. Он отведал угощения, улыбнулся и рассказал, как выбраться из терновника к колодцу. Колодец тот был непростой — стоило ей сесть рядом, как из него вынырнула голова. — Умой меня, причеши меня! — пропела голова. Девушка сделала так, как ей велели, а потом умыла и причесала две другие головы из колодца. И стали головы рядить, как её наградить, и решили сделать так, чтобы сам король полюбил и женился на ней. Так оно и вышло.

После Джуди рассказала о рыцаре-чародее, принцессе Кентербери и Эдрике, взявшем в супруги фею, последнюю историю Жанна любила больше всего.

— Однажды, возвращаясь с охоты, сэр Эдрик заблудился и до вечера плутал по лесу вместе с пажом. Наконец увидели они вдалеке огни большого дома. В доме они нашли множество танцующих благородных дам. Они были необычайно прекрасны и высоки ростом, а уж как пели и танцевали! Была среди них одна девушка, превосходившая других красотой, как увидел её охотник, сразу влюбился без памяти. Вбежал сэр Эдрик в дом и выхватил девушку из круга танцующих. Остальные дамы кинулись на него, пустив в ход зубы и ногти, но с помощью пажа славный охотник вырвался от них и унес свою прекрасную добычу.

Три дня он осыпал девушку подарками и ласковыми словами, а она ни слова ни проронила. На четвертый же она сказала, что прибудет с ним счастье, богатство и удача до тех пор, пока он не попрекнет ее сестрами и их домом. А ежели попрекнет, то потеряет ее и богатство и умрет во цвете лет. Сэр Эдрик поклялся всеми святыми, что будет любить ее до гробовой доски, и они в присутствии знатных гостей обменялись супружескими клятвами. Прослышав про молодую супругу сэра Эдрика, пригласил их и свидетелей к своему двору, дабы убедиться, что она и подлинно фея. Волшебная красота новобрачной послужила тому наилучшим доказательством. И король, подивившись вволю, отпустил их с миром.

Много лет жили они счастливо, пока как-то вечером не вернулся сэр Эдрик с охоты и не обнаружил жены. Он искал ее — но тщетно. Наконец дама объявилась. Муж сердито спросил: «Поди, это сестры задержали тебя так долго?». И жена его в тот же миг исчезла.

Не описать словами, как горевал бедный сэр Эдрик. Пришёл он на то место, где нашёл жену, но ни слезы, ни мольбы не могли вернуть её. День и ночь корил он себя за необдуманные слова и умер от горя, как и предсказала ему утерянная супруга.

— Расскажи мне еще что-нибудь про любовь, — оживилась Жанна.

— Хотите, про красную гвоздику расскажу?

Баронесса кивнула.

— В одном замке жила молодая сеньора по имени Марджори. Была она хороша собой и воспитана по всем христианским законам. Больше всех на свете любила она своего жениха, прекрасного барона Эвариста. Был он храбр и чист сердцем. Накануне свадьбы пришлось ему отплыть в Святую Землю, чтобы отбить у неверных Гроб Господень. На прощание дала ему леди Марджори белый цветок гвоздики в залог своей верности. Прошёл год, другой — а её жених как под землю провалился, ни слуху, ни духу. Наконец приехал к ней его друг, рассказал, что Эварист убит. Ничего после него не осталось, только засохший цветок. Был он весь красный от крови. Вертела леди Марджори в руках цветок и заметила семена. Решила она посеять их в своём саду. Из семян выросли гвоздики и зацвели. Но были они не белые, а с красным пятном посредине, будто кровь погибшего рыцаря оросила их. Леди Марджори велела оберегать цветы от ветров и засухи. Осенью она собрала семена и отнесла их в монастырь, где бы её цветы благоухали в память о её возлюбленном.

За рассказами служанки время летело незаметно; кавалькада выехала за пределы баронства. На ближайшем перекрёстке к ним подъехали вооружённые стражники и потребовали оплаты. Им заплатили, и повозка медленно тронулась дальше.

Откинувшись на подушки, Жанна думала вслух:

— Воистину, словами своими иногда роем мы себе могилу! Стоило ли Эдрику так долго добиваться счастья, чтобы потерять его в один миг?

— От судьбы не уйдёшь.

— Мне так жаль его! Ведь он любил её… Но, видно, она не любила, иначе бы сжалилась.

— Феи, госпожа, любить не могут. У них души нет — что с них взять?

— Только бездушное существо могло толкнуть его на скорбный путь. Надеюсь, Господь смилостивился над его душой! Ах, Джуди, смогла бы я любить так, как любил он?

— Вам лучше знать, — уклончиво ответила служанка.

— Нет, я слаба душой, я убоялась бы. Право, я даже не знаю, хотела бы я, чтобы меня вот так любили! Я не хотела бы, чтобы кто-то из-за меня взял на душу один из ужаснейших смертных грехов, возведя меня в своем сердце на место Бога. Нет, лучше быть любимой Эваристом! Он исполнил высший долг, пожертвовав ради Бога земной любовью.

— По мне, его невесте от этого не легче. Небось, глаза все выплакала.

— Но он же погиб за дело Христово! Это должно утешать и укреплять её.

— Если б моего Метью понесло в Святую землю и там убило, я бы за это Господа не благодарила, — пробормотала Джуди.

— Ах, Джуди, знала бы ты, как у меня падало сердце, когда они неслись навстречу друг другу!

— Кто они? — переспросила служанка, не понимая, что это просто мысли вслух, и баронесса не рассчитывала на ответ.

— Рыцари на ристалище. Я так боялась, каждый раз боялась… Особенно когда он поднял коня… Джуди, там была настоящая кровь!

— А зачем тогда Вы смотреть на это ездили, раз боитесь?

— Велико искушение дьявола, — вздохнула Жанна. — Скажи, зачем это, Джуди?

— Что зачем? Вы о том, куда ездили, что ли? Не знаю, Вам виднее.

— И я не понимаю. Мне кажется, я никогда не пойму мужчин. Как бы мне хотелось, чтобы все они были, как баннерет!

— А почему Вы вдруг заговорили об этом? — лукаво спросила Джуди.

— Ты же рассказала мне историю о паладине… — Девушка покраснела.

— Нет, госпожа, не поэтому. — Джуди чувствовала себя хозяйкой положения и посмела сказать то, чего говорить не следовало: — Просто Вы его ждёте. Да приедет он, не изводитесь понапрасну!

— Кто приедет? — нахмурилась баронесса.

— Баннерет.

Никому, а, тем более, слугам нельзя позволять читать Вашу душу, словно раскрытую книгу, дозволять настежь растворять дверь в тайники Вашего сердца. А если кто-то пытается это делать, эти попытки нужно немедленно пресекать.

Жанна переменилась в лице и замахнулась на служанку. Та увернулась и забилась в самый дальний угол повозки. Лицо её тут же приобрело самое невинное выражение.

— Что это тебе в голову взбрело, дерзкая девчонка!? — кричала баронесса. — Что за чушь ты мелешь?

— Что вижу и слышу, о том и говорю, — вдруг осмелев, затараторила Джуди. — Без ума Вы от баннерета, весь день его хвалите да вздыхаете. А сеньор граф Вам поперёк дороги встал, вот Вы его и ругаете. Но сами-то знаете, что он ни чем не хуже баннерета.

— Мерзавка! Да как ты смеешь, деревенщина?!

— Правду я говорю, сами ведь знаете, госпожа.

— Сейчас ты у меня получишь за свою правду! — Жанна схватила её за волосы и пару раз ударила головой о стенки повозки. Удовлетворившись несколькими прядями выдранных волос, баронесса отпустила Джуди и сухо приказала: — Пить!

— Я мигом, госпожа!

Служанка наскоро привела в порядок волосы и платье и выскользнула наружу. Попросив слугу с вьючным ослом остановиться, она осторожно отвязала кувшин и наполнила кубок с душистым отваром, прекрасно утоляющим жажду. Как она и предполагала, госпожа уже сменила гнев на милость и, принимая кубок, ограничилась лишь подзатыльником.

— Ну, что стоишь, садись!

Второй раз повторять не потребовалось: Джуди уже заняла своё место.

Возле горбатого моста через медлительную сонную речку с истоптанными скотиной берегами кавалькаду снова остановили.

— Эти поездки — сущее разорение! — пробормотала Жанна.

Но окружившие их всадники оказались не сборщиками налогов, а разбойниками. Принадлежность к сему старинному ремеслу они подтвердили метким ударом, стоившим жизни капитану охраны баронессы. Намерения у них были самые серьёзные.

Отряд тут же перегруппировался, заняв оборону вокруг повозки.

— Мне так страшно, так страшно, госпожа! — Джуди сжалась в комок, закрыв лицо руками.

Жанна, белая от страха, боялась пошевелиться. Надвинув на лицо капюшон, она молилась.

Неопределенность ожидания была прервана голосом Питера, принявшего руководство обороной и контратакой на себя:

— Всё в порядке, госпожа, путь свободен! Но нам необходимо сделать привал, чтобы перевязать раненых.

— Раненых? — пролепетала баронесса. Преодолев страх, она выглянула из повозки и увидела, как слуги осторожно поднимают с земли тела убитых товарищей и привязывают их поверх тюков. Убитых было трое; ещё двое, сидевшие на земле, выглядели неважно.

— Нужно священника? — Жанна вопросительно посмотрела на Питера. — Ведь нельзя же без отпевания…

— Не беспокойтесь, я обо всём позабочусь, — заверил он. — Вам не о чем больше беспокоиться, госпожа.

Поредевшая кавалькада медленно тронулась в путь. Ей пришлось свернуть с намеченного пути в ближайшую деревушку, распластавшуюся вокруг старой церкви, над починкой кровли которой трудилась артель плотников.

— Пахнет свиньями! — пробормотала Жанна.

Она высунула руку и пальцем поманила Питера:

— Кажется, тут есть церковь? Тогда переговорите со священником; пусть он сделает всё, как положено. Много ему не давайте.

Жанне чего-то хотелось, но чего, она никак не могла понять. И тут её озарило — сейчас же время обеда!

— Джуди, — она локтем толкнула служанку в бок, — вылезай, лентяйка, и принеси мне чего-нибудь съестного, только горячего! Поторапливайся!

Джуди спустила ноги на пыльную дорогу. Она ума не могла приложить, чего точно от неё хочет госпожа, поэтому решила сначала поесть сама, а потом заняться обедом баронессы. Желудок у неё не был изнежен каждодневным рациональным питанием, поэтому запах подгорелой чечевицы показался ей божественным, и она решила воспользоваться гостеприимством одной из деревенских семей.

Люди баронессы разбрелись, охранять её осталось трое. Разморённые солнцем, утомлённые стычкой у моста, они прикорнули в тени церкви, убаюканные звуками доносившейся оттуда поминальной службы.

Отослав служанку, Жанна тоже задремала. В сладкой дрёме ей привиделись Артур, Джуди, отец; перед глазами пронеслись события минувшего дня…

Сонная идиллия была нарушена появлением всадников. Они быстро окружили повозку, оглушили слуг и связали их. Перерезав подпруги вьючным животным, похитители вместе с повозкой и, соответственно, баронессой понеслась прочь, к дороге. От бешеной тряски Жанна проснулась, закричала, но выбежавшие на её крик слуги ничем не могли ей помочь.

У Джуди бешено заколотилось сердце, когда она увидела, как её госпожу увозят у неё из-под носа. Служанка бессильно прижимала к себе горячий горшок с обедом и с мольбой переводила взгляд с Питера на стремительно исчезавшее облачко пыли.

— Да как же это? — шептала она.

Быстро сориентировавшись, Питер первым делом допросил оставленных охранять баронессу людей. Выяснив, что всадников было много, он отказался от мысли преследовать их. Да и на чём преследовать, если у них не осталось даже осла?

У дороги удалось обнаружить одну из лошадей. Отрядив в соседний замок людей за помощью, Питер решил немедленно вернуться в Уорш: нельзя было полагаться на добрую волю и благородство хозяина этих земель. Боясь остаться одна, Джуди увязалась с ним.

Не воспользовавшись мостом, они сэкономили на сборах, зато несколько потеряли во времени. Это удалось компенсировать, срезав путь через поля; предприятие было рискованным — порча чужого урожая легко могла привести к смерти, — но Питер великолепно с ним справился и в кротчайшие сроки сумел передать новость о похищении баронессы в Уорш.

Джуди оказалась в Мерроу, когда уже стемнело. Сказав Питеру, что заночует здесь, она поспешила на поиски осла: если миссия Питера была наполовину выполнена, то ей ещё предстояло предупредить баннерета Леменора.

Рассвело. Было свежо. Рваный молочный туман застилал овраги, неохотно отступая на равнине. Небо на востоке подернулось слабым розовым свечением. Оно медленно разливалось по воздушному пространству, скользило по посветлевшим холмам, тонувшим в, казалось, осязаемом на ощупь сумраке долине, сливаясь с монохромными остатками ночи. Облака на глазах из синих превращались в сиреневые, сначала на востоке, потом все ближе и ближе.

На листьях поблёскивают холодные капли росы. Проснулись, робко защебетали первые пташки.

Светлело. Туман медленно испарялся. Птицы щебетали все увереннее, возвещая о начале нового дня. Первые лучи солнца зажглись на небосклоне.

Деревня просыпалась вместе с солнцем. Замекали козы, где-то хлопнула дверь; разнеслась по улице бабья ругань. То над одним, то над другим домом появлялась, курилась струйка дыма. Как-то вдруг стало шумно, по-будничному оживленно.

Звонко щёлкая кнутом, босоногий пастух-подросток, одетый тепло, чтобы не замерзнуть в непрогретых ложбинах, собирал стадо.

Хлопнув калиткой, Мейми, ещё не совсем одетая, выгнала на улицу корову. Подгоняя хворостиной ленивое животное, она прикрикнула на хозяйничавшую в доме дочь:

— Поторапливайся, Прис, поворачивайся, лежебока! И Дрю растолкай, будь он неладен, чертенок! Я вам и паши, и стряпай, и корову выгоняй, совсем на шею сели, паршивцы! Так и передай ему, что я ему, ленивцу, уши надеру!

Позевывая, почёсывая живот, на пороге появился Сайрас.

— Кончай вопить, баба! — Он потащился к сараю, чтобы помочиться. — Голова от тебя пухнет.

— Не от меня, а от хмеля, — пробурчала супруга. Оправив задравшуюся юбку и на ходу почесав одну ногу о другую, она догнала пастуха и вручила ему на сохранение своё рогатое сокровище. Зацепившись языком с одной из соседок, она прошла немного по деревне, сопровождая стадо, потом вернулась в дом, где её семейство уже собралось за скромным столом.

Воздав хвалу Господу за ниспосланную пищу, они дружно застучали ложками, заработали челюстями. Впереди был длинный рабочий день, так что нужно было хорошо подкрепиться.

В этот ранний час баннерету не спалось, и он решил немного прогуляться, чтобы успокоиться, нагулять сон и проспать хотя бы до полудня. Сонный Метью, сопровождавший страдавшего от бессонницы господина, уронил голову на шею лошади и в полудрёме лениво раздумывал над тем, удастся ли ему поспать ещё часок на своем соломенном тюфяке.

— Эй, Метью, — Артур обернулся к оруженосцу, — не устроить ли мне охоту?

— Как угодно господину, можно и охоту, — сонно пробормотал Метью. — Только осмелюсь напомнить, сеньор, что охота на этой неделе уже была.

— Чем бы мне заняться до обеда?

— Спать ложитесь, сеньор, время быстро пролетит.

— Да я же говорю тебе, дурень, не заснуть мне!

— Тогда что Вы меня спрашиваете, коли я дурень?

— А с кем мне говорить, не с самим собой же?

Баннерет замолчал и свернул на проселочную дорогу. Он думал о Жанне Уоршел. Наступит ли день, когда этот гордец-барон наконец-то разрешит ему жениться на ней? Каждый день промедления казался ему страшной мукой. Иногда баннерету даже казалось, что он непременно заболеет и умрет, зачахнет от тоски, если никогда больше не увидит ее. Но он верил в свою звезду и в то, что его постоянство и упорство рано или поздно приведет его к намеченной цели.

Крестьяне медленно, маленькими группками потянулись на работы. Леменор рассеянно скользнул взглядом по поредевшему золоту полей, по неспешно бредущему к пастбищу стаду и самодовольно подумал, что не так уж он и беден, для того, чтобы ввести Жанну Уоршел хозяйкой в Леменор. Оглядев пустынную дорогу, он внезапно наткнулся взглядом на тёмную точку, постепенно обретавшую очертания всадника или всадницы.

— Метью! — Баннерет толкнул в бок задремавшего спутника. — Посмотри, кого чёрт принёс в такую рань.

— Ба, да это девица! — присвистнул он.

— Девица? — Оруженосец приподнялся на стременах, чтобы лучше рассмотреть всадницу.

— Кажись, это служанка баронессы Уоршел, — зевая, сообщил он.

— Служанка баронессы? — удивился Артур. — И что она тут делает?

— Понятия не имею, сейчас спрошу.

Метью неспешно подъехал к сонной уставшей Джуди.

— Ну и какого чёрта ты здесь делаешь? — окликнул её оруженосец. — Да ещё верхами в тот час, когда порядочные люди носа из дома показали.

— Ой, не спрашивай! Такое несчастье стряслось!

— Какое? — Оруженосец невольно переменился в лице.

— Госпожу похитили!

— Как похитили? — Он озадаченно посмотрел на неё.

— Очень просто, будто не знаешь, как это делается! Разбойники на нас напали, мы от них отбились, свернули в какую-то деревню — а они как выскочат!

— Кто «они»?

— Почём я знаю! Отстань от меня, у меня от усталости голова кружится.

Узнав о похищении Жанны Уоршел, баннерет велел седлать лошадей и на самой быстрой лошади послал человека к Фардену, через владения которого, по его расчётам должны были проехать похитители.

* * *

Скрываясь в медленно рассеивавшейся дымке, в тени деревьев пробежал волк. Остановившись на мгновенье, он принюхался и, учуяв запах костра, скрылся в чаще.

Испуганно заржали стреноженные лошади, пасшиеся на мокрой траве возле распряжённой повозки. Проснувшись, цыкнули на них ночевавшие неподалеку, прямо на земле, люди. Проснулись и сразу опять заснули.

Луч солнца, просочившийся сквозь листву, ударил в глаз одному из спящих. Что-то пробормотав себе под нос, он заворочался с боку на бок и наконец проснулся. Протерев глаза и потянувшись, громко лязгнув зубами, человек встал, подошёл к повозке и заглянул внутрь: в ней, завернувшись в шкуру, спала девушка. Убедившись, что с ней всё в порядке, он, не церемонясь, разбудил товарищей. Люди закопошились, забегали туда-сюда. Подбросили валежника в костёр, напоили лошадей.

Из повозки высунулась всклокоченная женская головка. Девушка хотела и никак не могла проснуться.

— Эй, молодая госпожа проснулась! Поторопитесь с завтраком!

Жанна безо всякого аппетита проглотила незамысловатую еду и благоразумно подчинилась требованию снова занять своё место.

— Куда мы едем? — сонно спросила она. — Я хочу знать, куда вы меня везёте.

Ей никто не ответил. Заложили лошадей; кавалькада двинулась в путь.

Рядом с повозкой ехал командир отряда — светловолосый, крепкого телосложения человек; на вид ему было не было тридцати. Меча у него не было — значит, не рыцарь, но и к крестьянскому сословию он не принадлежал: слишком уж уверенно держался.

— Куда вы меня везёте, безбожники? — Баронесса смерила его грозным взглядом. — Отвечай же!

— Не могу сказать, сеньора.

— Не можешь или не хочешь? — нахмурилась она.

— Не могу.

— Значит, я в руках разбойников?

— Не знаю, сеньора.

— Перестань повторять своё «не знаю»! — в бешенстве взвизгнула девушка.

— В Вашей воле сердиться, но я не могу сказать, куда и зачем мы едем.

— Хорошо, я не буду об этом спрашивать. Кто ты?

— Я? Джеффри.

— На виллана ты не похож, но и на рыцаря то же…

— Да я что-то среднее, — рассмеялся Джеффри. — Сын вилланки и капеллана. Знаете ли, некоторые священники весьма занятно исповедуют прихожанок.

Жанна покраснела и поспешила сменить тему.

— Ты хорошо разговариваешь, Джеффри. Кто тебя учил?

— Отец выучил ради забавы.

— А ему еще?

— Да почти ничему. Библии, немного начертанию букв и чтению.

Учение не принесло Джеффри добра. У него не было ни положения, ни денег — значит, он не мог продолжить образование. Сеньор баронства, в котором он родился, невзлюбил его и под благовидным предлогом отправил на все четыре стороны. Другие бы в его случае либо опустили руки, либо занялись разбоем, но Джеффри пытался бороться. Он недурно сочинял стихи и благодаря этому сумел ненадолго устроиться под покровительством семейства одного стареющего барона. Но счастье недолго улыбалось ему. Новые господа смотрели на него свысока, унижали, каждую минуту напоминая о его происхождении, а слуги посмеивались над ним и не принимали в своё сообщество. Кончилось всё весьма печально: Джеффри осмелился поспорить с наследником барона, сказавшим очередную глупость, противоречившую здравому смыслу, но почитавшуюся всеми домашними непреложной истиной, и был с позором изгнан.

Он долго скитался по графствам, на собственной спине постигая все прелести ежедневной борьбы за хлеб насущный, пока не попал на службу к графу Норинстану. Роланду нужен был человек, способный вести его дела, и он нанял Джеффри, фактически выкупил из рук правосудия, жестоко каравшего за бродяжничество. Но за кров, сытое будущее и приличное отношение нужно платить — и, наряду с денежными делами, Джеффри занимался и теми, о которых предпочитают умалчивать. Если что-то пойдёт не так — вся вина падёт на него, а не на графа.

— Ты умеешь читать? — удивилась Жанна.

— По слогам, сеньора.

— Похвально. Я вообще не имею. Выходит, ты умнее меня? — усмехнулась она.

— Ну, что Вы, Вы умнее — смутился Джеффри. — Вы благородная дама, а я человек простой… — Он осёкся, вспомнив о бедах, которые претерпел из-за своего языка, и подобострастно добавил: — Сеньора, Вы уж простите меня, если я что не то сказал.

— Успокойся, я не обиделась.

Джеффри помолчал, а потом решился задать нескромный вопрос:

— Извините, что вмешиваюсь не в своё дело, но куда Вы ехали до того, как…

У него не повернулся язык продолжить. Он никогда не был разбойником и в глубине души презирал себя за то, что ради каморки под крышей, объедков с графского стола и дюжины медяков в год согласился поступиться своими принципами.

— К родственнице. Тебе этого довольно?

— Абсолютно, сеньора. Мне так жаль, что я помешал Вам, выполняя приказ господина.

Голос совести заговорил в нём ещё громче. Может, отпустить её?

— Значит, ты не разбойник? — с надеждой спросила Жанна.

— Конечно, нет! — ужаснулся Джеффри. — Упаси Господь от такого ремесла! Я человек честный, ни одной службы не пропускаю.

— Это хорошо. Но, может быть, ты мне скажешь, куда мы едем? — Она елейно улыбнулась.

— Не могу, сеньора, это не моя тайна.

Увы, совесть смолкла перед страхом наказания и глупой формулой, переданной ему, видимо, ещё с молоком матери и крепко закреплённой в сознании жизнью: ты обязан подчиняться, воля господина — закон.

— Я начинаю сердиться, — резко ответила баронесса. — Не терплю, когда слуги дерзят мне.

— Воля Ваша, сеньора, — вздохнул он. — Сердитесь, сколько хотите, но я Вам ничего не скажу.

Жанна надула губки, отвернулась и принялась разглядывать своих спутников: она искала Джуди. Но её нигде не было. Баронесса забеспокоилась и ещё раз пробежала глазами по лицам — служанки действительно не было, да и не только её — куда-то делись все её слуги. Сердце ёкнуло. Неужели из всех, кто выехал из Уорша, в живых осталась только она?

Её пугала судьба оказаться в руках таинственного человека, по воле которого её похитители, но выбора у неё не было, оставалось только молиться.

Вскоре вышла заминка: расковалась правая коренная. Перед Джеффри стояла дилемма: либо искать кузнеца, либо бросить лошадь и, пересадив баронессу в седло, немедленно продолжить путь. Он выбрал второе.

— Я никогда не сяду на одну лошадь с таким человеком, как ты, — топнув ногой, решительно заявила Жанна.

— Но у нас нет выбора, сеньора: в лесу мы не найдём кузнеца, — возразил Джеффри.

— Я сказала, что не сяду. Убери от меня свои руки, негодяй! Я баронесса и не позволю…

Не обращая внимания на её бурные возражения и пальцы с острыми ногтями, впивавшиеся ему в волосы, похититель усадил Жанну в седло. Но сесть позади неё он не успел: в спину Джеффри вонзилась стрела. Широко раскрыв глаза, он рухнул на землю. Баронесса громко закричала и закрыла лицо руками. Её лошадь подхватили под уздцы, куда-то потащили, но она упорно не желала видеть, что происходит. Наконец, решившись отнять руки от лица, девушка увидела, что лошадь её стоит на опушке леса и спокойно щиплет траву. Посмотрев направо, она встретилась взглядом с улыбающимся солдатом.

— Всё в порядке, сеньора, мы повязали этих молодчиков, — не переставая улыбаться, сообщил он. — Сегодня Вы немного отдохнёте в замке у сеньора, а завтра он доставит Вас к Вашему батюшке.

— И кто же этот сеньор?

— Барон Клиффорд де Фарден, госпожа, — отозвался человек за спиной слуги. Обернувшись, девушка чуть не вскрикнула от радости: это был Тим, один из тех, кто вместе с ней выехал из Уорша! Значит, они её нашли, не забыли о ней. Слава Господу, Пресвятой Деве, всем их святым и ангелам!

— Но как, как Вы меня нашли? — дрожащим голосом спросила она.

— Да случайно. — Солдат по-прежнему широко улыбался. — Тут валлийцы начали шкодить: скот уводить, поля поджигать… Мы, сеньора, следим за порядком в одном из королевских замков неподалёку, и, признаться, валлийцы нам не мало крови попортили. Сэр Гедрин решил с этим покончить, но, так как людей у нас маловато, а земля чужая, пришлось обратиться за помощью к барону де Фардену. Его люди их выследили; гонялись мы за ними дня два, но всё же, слава святому Георгию, прихлопнули! А тут лесная охрана докладывает, что тут другие молодчики разбоем промышляют. Ну, мы решили: «Если уж начали, надо и закончить». А тут Вы…

— Спасибо. Можешь передать своему командиру и сеньору Фардену, что мой отец не поскупиться на благодарность.

— Это Вы, сеньора, им сами скажите: вон они едут.

Вид серьёзного человека в зелёном эскофле со стриженной квадратной бородкой и сопровождавшего его молодого барона, несомненно, любимца женщин, не внушил ей опасений, и девушка решила на время доверить им свою судьбу, тем более, что особого выбора у неё не было.

Нехитрый быт барона Фардена говорил о том, что он ведет типичный образ жизни холостяка, в доме которого не было женщины, способной привести его хозяйство в порядок. Нижний зал всё ещё хранил свидетельства недавних попоек — повсюду валялись пустые бочонки, под столом было полным-полно костей, которые догладывали собаки. Обтрепавшаяся перегородка (судя по всему, натянутый на неё ковер не всегда представлял такое печальное зрелище, но его окончательно сгубили многочисленные винные пятна) отделяла от обеденного зала спальню хозяина.

Ничуть не смутившись непритязательным видом своего жилища, Фарден распорядился принести для баронессы Уоршел мягкие подушки, чтобы она могла удобно устроиться на одной из скамеек. Жанна вежливо отказалась, испросив желания где-нибудь ненадолго прилечь. Слуги барона отвели её по узкой винтовой лестнице на второй этаж. Несмотря на то, что он был не обитаем (гости Фардена предпочитали отсыпаться внизу), баронессе он понравился больше общего зала. Почему? Да хотя бы потому, что от очага не разило мочой, а воздух не пропах прогорклым салом вперемежку с элем. Кроме того, тут была мебель, хорошая добротная мебель, и полно домотканых ковров на стенах, создававших ощущение уюта и покоя. Значит, хозяин не был беден. Но желания стать хозяйкой всех этих вещей и замка в целом, как бы велик он ни был, не возникло.

Человек от Леменора появился только к обеду. Узнав, от кого он, баронесса передала через слугу, что с ней всё хорошо и баннерет может не беспокоиться. Отобедала она вместе с хозяином и капитаном из королевского замка в нижней зале, имевшей теперь вполне сносный вид, и рано ушла спать.

К кузине Жанна не поехала, зато вернулась домой под двойной охраной.


1277 — 78 годы.

Глава XIII

Гусиное перо со скрипом выводит: «В пятый год правления нашего короля Эдуарда…» и начинает скрупулёзно восстанавливать череду событий.

Терпение английского короля лопнуло, и после третьего отказа Ллевелина принять присягу он решил, что пришло время начать войну против мятежного вассала. Король желал править всей Британией, и на его пути стоял гордый валлийский князь. Его нужно было сломать.

Далее события развивались стремительно. В плену у англичан оказалась Элеонора де Монфор (по пути из Франции в Уэльс корабль с ней и её братом был перехвачен в Бристольском канале); Ллевелин отказался принести оммаж даже ради её освобождения.

Переговоры с участием учёного монаха не принесли успеха; угроза отлучения от церкви тоже не подействовала. Валлиец считал, что англичанам никогда не покорить вольных кимров, защищённых неприступными горами и холодной зимой. Он даже мечтал о том, что сумеет выдворить англичан из Британии и будет править всем островом. Мечтал так же, как король Эдуард о великой Англии.

Таким образом, война была неизбежна…

— На всё воля Божья, пути Господни неисповедимы. — Отец Бертран, как мог, успокаивал плачущую Мэрилин. Её острые плечики подрагивали в полумраке пропахшего лавандой зала. Её мать была куда спокойнее: на своём веку она видела столько смертей, что отъезд мужа на войну не казался такой уж трагедией. Бесспорно, хорошего в этом ничего нет, но долг перед королём должен быть исполнен. Она укоризненно посмотрела на дочь — Мэрилин тут же, словно по команде, прекратила плакать.

Эммы в комнате не было: пожалев престарелую свекровь, она взяла на себя все заботы по сбору барона Форрестера в дорогу. Ей это было не впервой: когда-то вот она так же провожала мужа. Вертясь между кухней, комнатами и двором, она чувствовала себя нужной.

Барон уезжал завтра рано утром; вечером должна была состояться специальная служба. Из-за неё баронесса Форрестер и позвала отца Бертрана.

— А куда едет дедушка? И почему все плачут? — Джоан в недоумении переводила взгляд с одного лица на другое. — Вы могли бы объяснить мне, отец Бертран?

— Боюсь это сложно, девочка, — покачал головой священник.

Баронесса Форрестер шикнула на неё:

— Не приставай к святому отцу по пустякам!

— Но, бабушка, я просто хотела узнать…

— Нечего тебе знать, ступай! — отрезала баронесса и, подумав, добавила: — Не смей называть меня бабушкой.

Пристыженная Джоан ушла, смирившись с тем, что многого по возрасту и положению ей знать не положено. Её бы, наверное, утешило, что и её мать, и Мэрилин, и баронесса Форрестер знают не многим более неё.

Священник заторопился с отъездом, объясняя это тем, что ему нужно помолиться за здоровье барона и его спутников. На самом деле ему до смерти опротивел этот запах лаванды, которым, казалось, были пропитаны все комнаты, в которых бывала баронесса. Да и эта война… Нужно написать брату и спросить у него совета насчёт того, как ему, Бертрану, нужно вести себя. Стоит ли открыто выступать на стороне Эдуарда и предавать анафеме валлийского князя или необходимо проявить осторожность?

Двор был заполнен животными и людьми. Они копошились, укладывали что-то на повозки, перекрикивая друг друга бряцали оружием и под шумок щупали хихикающих служанок. Одна парочка вела себя особенно бесстыдно, и, серьёзно беспокоясь за бессмертие души обоих, священник вынужден был сделать им замечание. Ему были противны все эти мелкие ужимки и плоские шуточки, к которым прибегала местная челядь, чтобы не коротать в одиночестве тёмные вечера. И тут, посреди этого хаоса военных приготовлений, Бертран увидел Эмму Форрестер. В сопровождении Джоан она деловито объясняла служанке, куда следует положить мехи с вином. Тогда, в тот тревожный облачный день, когда полнеба заволокли низкие свинцовые тучи, он впервые увидел её волосы, которые она обычно тщательно убирала под головной убор. Сегодня на ней был не барбет, а простой белый платок, который сполз с висков и обнажил гладко зачёсанные назад каштановые волосы. Помниться, молодой священник подумал тогда, что Эмма Форрестер похожа на Мадонну. Внешнее сходство казалось ему бесспорным: тот же высокий чистый лоб, те же мягкие, будто святящиеся внутренним спокойствием, миром и добротой черты лица, тот же изящный изгиб шеи, поворот головы… И этот платок, оттенявший тёплую густоту её волос, он тоже был, как у Неё, державшей на коленях Спасителя.

Нет, это было кощунством, великим соблазном, искусом сравнить её с Заступницей человечества, и Бертран хотел немедленно покинуть этот дом, вертеп обыденного мирского разврата, жилище суеты, где витали мечты о преходящих земных благах, но она вдруг оказалась совсем близко от него. Он терпеливо ждал, пока взнуздают его мула и смотрел, смотрел, смотрел… И из тысячи душ, из тысячи страждущих ему первыми хотелось ввести в Рай двоих — мать и дочь, казавшихся ему чуждыми этому миру бессмысленного хаоса.

— Святой отец, как хорошо, что Вы ещё не уехали! — Заметив его, Эмма помахала священнику с того конца двора. Поправив платок, она отвела Джоан к крыльцу и велела стоять там и не мешаться под ногами, а после решительно направилась в сторону Бертрана. Он вдруг испугался, что она узнает о том богопротивном сравнении, возникшем в его мозгу и, быть может, всё ещё отражавшемся в его глазах, и поспешно отвёл взгляд, делая вид, что интересуется состоянием сбруи своего мула.

— Отец Бертран? — Она осторожно коснулась его рукава, привлекая к себе внимание. Священник вздрогнул и обернулся. Смущённо улыбнувшись, Эмма опустила глаза и пробормотала: — Я, наверное, отвлекаю Вас от серьёзных дел, от заботы о душах Ваших прихожан, но я посчитала, что именно сейчас…

Наконец она взяла себя в руки (из-за этих приготовлений у неё ум за разум зашёл) и объяснила, что, в виду сложившихся обстоятельств, Уитни больше не сможет заниматься с ним.

— Но почему? Для меня это вовсе необременительно.

— Меня заботит Ваша жизнь, святой отец. Я не хочу, чтобы Вы подвергали её опасности из-за моего Уитни, — покачала головой Эмма.

— Что такое земная жизнь, баронесса? Не юдоль ли страданий, ведущая к вечному блаженству? Тот, кто дорожит своей бренной плотью, не заботиться о здравии своей души. Тело — темница души, не о тюремщике стоит печься, а о пленнике.

— Всё так, святой отец, но теперь у Вас будет куда больше забот, — продолжала настаивать Эмма. — Души страждущих, страдающих, болящих потянутся к Вам, прося о помощи… До Уитни будет ли Вам?

Он вынужден был согласиться с её доводами, хотя был искренне убеждён, что мальчику необходимо продолжать заниматься. Впрочем, Бертран догадывался, что проблема вовсе не в нём, а в презренном металле. За учёбу нужно платить, а у Эммы Форрестер не было денег даже на новые башмаки.

— У меня всегда найдется время для такого славного ребёнка, как Ваш, — вежливо возразил Бертран. Он наконец понял, почему Эмма решила изъять Уитни из-под его опеки.

— Время сейчас дорого, слишком дорого, — покачала головой молодая вдова. Заметив, что Джоан по-прежнему путается под ногами у слуг, рискуя стать первой жертвой военной суматохи, она метнулась к девочке и схватила её за руку. — Джоан, — прошипела она, — я же велела тебе сидеть тихо!

Джоан плаксиво поджала губки и бросила заискивающий взгляд на священника, но не встретила в его глазах понимания. Что ж, придётся идти на кухню и снова тайком лакомиться сливками: все слишком заняты проводами дедушки, чтобы заметить пропажу нескольких дюймов содержимого из крынки.

— Сколько ей? — Бертран кивнул на девочку.

— Летом будет восемь, — рассеянно ответила Эмма Форрестер и подтолкнула дочь к крыльцу. Напоминание о возрасте её Джоан вновь вернуло её к ещё одной проблеме, которую ей предстояло решить. Может, священник поможет ей? Ведь не может быть, чтобы такая хорошая добродетельная девочка была никому не нужна. И она решилась.

— Святой отец, могу я обратиться к Вам с просьбой? — Эмма смущённо потупила глаза. Нет, всё же она что-то делает не так. В обход свёкра и свекрови… Но до того ли им?

— Сделаю всё, что в моих силах.

— Не могли бы Вы при случае рассказать о моей Джоан какому-нибудь хорошему человеку? Приданого за ней я дать не могу, но девочка неиспорченная, хорошо шьёт и готовит… Я ни на что не рассчитываю, но всё же…

Вместо ответа священник поклонился. Да, задача не из лёгких, и он вовсе не обязан помогать этой женщине, но он попытается. Род Форрестеров древний, так что всё возможно. Девочке, конечно, лучше готовиться к монастырской жизни, но она для неё не создана. Может, стоит написать брату и через него узнать, нет ли в соседних графствах человека, которому можно доверить руку маленькой Джоан? Пожалуй, он так и сделает, раз уж всё рано собирался написать ему; лишняя пара строк его не обременит.

— Вы ведь родом не из этих мест? — поинтересовался священник.

— Да, я из Шропшира.

— Из Шропшира? — удивлённо переспросил Бертран. — Значит, мы с Вами земляки. Род де Фарденов Вам ни о чём не говорит?

— Боюсь, что нет, — смущённо улыбнулась она. — Я была несмышлёной девчонкой, ненамного старше Мэрилин, когда вышла замуж и уехала из дома.

— У Вас там остались родственники?

— Да. Брат.

— Так попросите его помочь с браком Джоан. — Он сам боялся себе признаться, что рад снять своих плеч заботы о судьбе самой младшей девочки из рода Форрестеров.

— Боюсь, Артур ничем не сможет нам помочь, он, как и мы, едва сводит концы с концами, — грустно улыбнулась Эмма и сочла нужным добавить: — Моя просьба Вас ни к чему не обязывает, я не хочу обременять Вас, но при случае…

Бертран рассеянно кивнул и сел в седло. Нужно было подготовиться к службе. Честно говоря, он надеялся увидеть Эмму Форрестер в церкви. И она действительно пришла, скромно заняв место по левую руку от Мэрилин. От этого Бертрану стало спокойнее, даже пришла уверенность в том, что чаша страданий на этот раз минует этот край и война будет быстротечной. Дай Господь мира этим людям и помоги этой женщине, трепещущей за три детские жизни!

* * *

С трудом поднимая ноги, Сайрас боролся с затвердевшими комьями земли. Быки устали, и, давая им отдых, хозяин шёл рядом. Ветер надувал на его напряженной спине рубаху из грубой ткани, предательски холодил ноги в заштопанных чулках и дырявых башмаках. За повозкой плелась Мейми в высоко подоткнутой юбке, завернувшись от непогоды в веяльную сетку. За её плечами, завернутый в тряпье, временами попискивал младенец. Она шикала на него и упрямо шла вперед, вслед за мужем.

До дома было недалеко, но Сайрас устал и вынужден был остановиться, чтобы немного передохнуть. Его жена присела на землю и, расстегнув кофту, начала кормить ребенка.

— Снегу что-то маловато, не к добру, — вздохнула Мейми, взглянув на унылую череду полей, простиравшихся до горизонта.

— Так ведь во второй раз так. Помнишь, в год, когда умерла старая Габи, снега совсем не было. Тепло было, зерно проклюнулось — а тут и мороз прихватил. Почти всё подчистую замерзло, страшный был голод. Дай Бог, чтобы это цело осталось!

По полю к ним прибежала запыхавшаяся босоногая Присси.

— Дядя Мет заходил прощаться, говорит, на войну уезжает! — выпалила она и со всего размаху плюхнулась на землю.

— Час от часу не легче! А я-то думаю, с чего бы сеньор оброк повысил, — поднявшись на ноги, пробурчал Сайрас. На краю поля он заметил старших сыновей. Как бы и их с собой не прихватил Леменор! — Совсем житья не стало… А помнишь, Мейми, мы с тобой землицу выкупить хотели?

— Да какую землю, самим бы ноги не протянуть! — Покормив ребенка, Мейми встала и торопливо зашагала в сторону деревни.

— Ты куда? — бросил ей вслед муж.

— Да, может, с Метью попрощаться успею — брат, как-никак.

Мейми опоздала: в доме никого не было, только сиротливо поскрипывала дверь.

— Ну, да храни его все святые! — Крестьянка перекрестилась на дорогу и велела Присси: — Ты бы сходила, отнесла чего-нибудь к кресту и молитву прочитала. Дядя ведь тебе он, поди, жалко будет, если не вернется.

— Жалко, — шмыгнула носом девочка. — Только ведь идти далеко.

— Ничего, для благого дела и подалече можно. Ты не о себе и о своих ногах думай, а о нем. Кто ж, кроме нас, за него перед Господом-то заступится? Никто ведь не скажет: «Мол, был человек хороший, не разбойничал, не злословил, возьми ты его, Боженька, под свое крыло».

— А что, дядю обязательно убьют, да?

— Да что б тебя! — замахнулась на неё мать и, отвернувшись, всплакнула. — Ты за здравие молись, слышишь! Один он у нас защитник остался, случись что — и нам ведь в гроб. Сама видишь, житья нам не стало, со всех сторон обложили, ироды!

— Я схожу, мама, прямо сейчас схожу, — серьёзно сказала Присси и достала из-под лавки башмаки на деревянной подошве. — Будь спокойна, мамочка, я упрошу Бога, чтобы дядя вернулся.

Мейми промолчала. Хорошо, если вернется. Как они будут без него? Он у них единственная опора, без него бы по миру пошли. А так то зерна на посев принесет, то пшеницу в муку разрешит бесплатно перемолоть… Он ведь обещал себе домик построить и позвать её хозяйничать. В свой домик на своей земле. Племянников он любит, глядишь, пристроил бы куда. А она-то мечтала овец развести, шерсть продавать… Верно говорят: не загадывай наперед.

Убедившись, что младенец заснул, она сунула его в люльку и кликнула соседскую девчонку, чтобы та недолго за ним последила. Немного успокоившись, Мейми взвалила на плечи мешок с мукой (зачем два раза ходить, всё равно на пекарню нести) и, сопровождаемая дочерью, вышла из дома. Может, Господь действительно добр, и с них не сдерут три шкуры в пользу господина?

Давно требовавшие починки башмаки не спасали ноги от грязи, а, наоборот, ввергали их в ее пучину. Мешок был тяжелым; она шла медленно, часто останавливалась, вытирая пот со лба.

— Совсем я сдала, — подумалось Мейми. — В былые годы с легкостью с таким делом справлялась, да не по одному мешку таскала, а по два.

По два… Тогда они могли себе позволить засевать ни один клочок поля, а два и держали корову и коз — богато жили. Правда, земля была никудышной, половина зерна не всходила, а козы съедали больше, чем давали молока и шерсти, но всё-таки. А теперь у них осталась одна худущая корова, и неизвестно, хватит ли денег на помол мешка зерна. Денег… Когда она в последний раз держала их в руках? Кажется, на крестинах своего первенца — это был подарок покойного господина. В конце жизни он иногда одаривал своих крестьян по праздникам, обычно бесплатной чечевицей, чтобы меньше детей умирало раньше, чем они могли быть ему полезны. Земля любит заботу, ей нужно заниматься, а для этого нужны крестьяне. Чем больше крестьян, тем лучше. Что ж, Уилтору Леменору не в чем её упрекнуть, уж она нарожала Сайрасу детишек и, Бог даст, ещё родит, если, конечно, они всем миром не пойдут по миру этой весной.

— Мейми, тебя только за смертью посылать! — ещё издалека услышала она голос мужа. — А Присси куда подевала?

— К кресту пошла, за Метью попросить, — задыхаясь, ответила крестьянка.

— Вот ещё удумала, гони девчонку обратно! — недовольно отозвался Сайрас. — До темноты рукой падать, а работы непочатый край. Мне ещё мельнику телку за муку вести.

— А, может, мы её отдавать не будем? — робко предложила Мейми. — Корова-то у нас старая, неравен час, подохнет, а сложно ведь без коровы. Может, прокормим телку, а?

— Не вмешивайся не в свое дело! — рявкнул Сайрас. — Ты бы лучше за дочерью следила, а то к ней один шустрик клинья подбивает.

— Вот уж выдумал! Мала она ещё, чтобы этого бояться.

Мейми задумалась. Вроде, Присси ещё девчонка, какой от неё толк? С другой стороны, кто ж людей знает? Она ведь из скороспелых, а священники до девочек падки. Сначала приголубят, сладкого чего дадут или монетку в ладошку сунут. Довериться ему такая девчонка, а он ей свинью и подложит. А другие люди и того хуже. Увидят хорошенькое личико — хвать да продадут. Чёрт с этим зерном, лучше с ней сходить да проследить, не клеится ли к ней какой-нибудь старый хрыч. Заодно, можно справиться у Слингевей, не купит ли кто у них пару фунтов хорошего нутряного сала. Ничего, переживут они весну, раз все прошлые пережили, то и эту переживут.

* * *

День был ветреный, но ясный. Жанна, получившая разрешение посетить службу в Бресдоке, ждала Артура. Она стояла возле церковной ограды и, передёргивая плечами под накидкой на лисьем меху, напряжённо всматривалась в полоску дороги. Ей удалось уговорить своих провожатых ненадолго оставить её одну, но время неумолимо бежало, и они должны были скоро вернуться.

Джуди нервничала: госпожа клятвенно обещала отцу съездить в церковь и сразу вернуться, а сама задержалась и, более того, назначила свидание бедному соседу; она боялась, как бы барон не узнал об этом. Хотя саму баронессу это, похоже, не волновало.

— Кажется, потеплело. — Жанна полной грудью вдохнула прохладный воздух. — Даже ветер сегодня не такой колючий.

— Может, для Вас оно и так, госпожа, только денёк сегодня ничем не лучше вчерашнего. — Джуди попыталась отогреть дыханием замёрзшие пальцы.

— А почему тогда мне так хорошо?

— Не знаю, пусть Вам сердце подскажет.

— Сердце? — Баронесса удивлённо подняла брови.

— Только оно знает, почему этот день не похож на другие. Хотя, по мне, в нём нет ничего хорошего.

— А разве он так плох?

— Да нет, бывали дни и похуже, — служанка улыбнулась. — Просто ветер слишком студёный.

— Где же баннерет? — Жанна в который раз посмотрела на дорогу. — Он давно должен быть здесь.

— Может, сеньора задержали важные дела?

— Какие? У него не может быть никаких дел, кроме меня.

Баронесса начинала сердиться. Её губки сложились в недовольную гримасу. Как он мог заставить себя ждать! Да ещё здесь, на этом ветру! Определённо, это переходит все границы.

Она решила подождать ещё немного, а после вернуться домой.

На дороге показались всадники. Девушка встрепенулась и улыбнулась: он всё-таки не забыл о ней.

И тут она поняла, что что-то случилось. Обычно баннерет приезжал с Метью, изредка брал с собой ещё кого-нибудь, а сейчас с ним была по меньшей мере дюжина хорошо вооруженных солдат. И среди них — оруженосец, держащий в поводу боевого коня господина.

У Жанны потемнело в глазах; она судорожно сжала пальцы. Безусловно, всё это: и лошади с туго набитыми мешками, и солдаты, и Артур в позвякивавшей кольчуге, — всё это означало только одно, но баронесса не желала этому верить.

— Баннерет, — она окликнула его, — что это значит?

Леменор оставил своих людей на дороге и подъехал к ней.

— Я уезжаю.

— Но куда? — Её опасения подтвердились.

— Долго объяснять, но пришла пора раз и навсегда поставить кимров на место!

— Неужели война? — похолодела она и крепко сжала пальцы.

— Она самая!

— Чему Вы так радуетесь? Неужели в войне есть что-то хорошее? — в сомненье спросила девушка. — Разве она приносит что-нибудь, кроме голода, смертей и нищеты?

Леменор посмотрел на неё так, как смотрят на глупого ребёнка:

— Деньги, баронесса.

Баронесса покачала головой. Она никак не могла понять, как что-то ужасное, каким, несомненно, являлась война, могло вызвать столько сладостных мечтаний в голове Артура.

— Я снова заступаю на королевскую службу. Не стоит отказываться от четырёх солидов в день — уверен, граф Вулвергемптонский добьётся, чтобы мне платили именно по четыре, а не по два в день.

— Так Вы бросаете меня ради четырёх солидов в день? — с укором пробормотала девушка.

— Мне пора. — Он сделал вид, что не расслышал её упрёка. — Вспоминайте меня почаще и ждите с победой.

— Храни Вас Бог! — прошептала баронесса и перекрестила его. — Да пребудет с Вами архангел Михаил и всё его небесное воинство!

Как, неужели уже? Неужели прямо сейчас? Он уедет, бросит её… Нет, это невозможно! Он не должен… Жанна хотела удержать его, отсрочить расставание хоть на миг, отговорить от нелепого решения заступить на королевскую службу, но Леменор уже уехал. Даже не обернулся. Ни разу. А ведь она не сводила с него глаз!

Баронесса всё ещё стояла и смотрела на дорогу, когда её окликнула Джуди:

— Не стойте на ветру, госпожа!

— А почему бы мне не стоять? — резко ответила баронесса. — Я вольна делать то, что захочу. И не тебе, мужичка, учить меня!

Она злилась на баннерета и решила сорвать злобу на Джуди.

— Вольны, — не унималась служанка, — но можете заболеть, а мне за это влетит от барона. Кроме того, раз война…

— Ну и что, что война?

Опять это слово! Вот так бы замахнулась и влепила ей пощёчину, просто так, потому что она была зла на Артура. Да служанке оплеуха лишней не бывает — всегда найдется, за что наказать.

Жанна замахнулась, чтобы тут же привести в исполнение своё желание, но что-то остановило её, и баронесса ограничилась лёгким щелчком по подбородку.

— Вам безопаснее будет за крепкими стенами замка. — Джуди не обратила внимания на такую мелочь, как щелчок, — и не такое видала! Впрочем, ей не на что было жаловаться: не уродиной родилась, кожа хоть и не такая белая, как у госпожи, но всё же лучше, чем у многих. Такую просто так выгребную яму чистить не пошлют! А пощёчина, выдранная прядь — это мелочи, со всеми случается.

— Безопаснее? — Жанна надменно посмотрела на служанку. — Это моя земля, и никто здесь не может причинить мне зла.

— А тут всё равно будет, чья земля, когда до грабежей и убийства дойдёт. Тут и Вас ненароком убить могут.

Эта мысль как-то не приходила ей в голову. Баронесса задумалась и решила, что Джуди права. То, что она стоит здесь, на дороге, его не вернет. Раз он решил ехать, то ничто не изменит его решения. Упрямый осёл!

— Хорошо, я вернусь в замок, — немного успокоившись, ответила девушка.

— А что, если его убьют? — ужаснулась баронесса. — Господи, не допусти того, чтобы его убили! Пусть я никогда не стану его женой, но только чтобы он был жив… Пусть я никогда больше не увижу его, но только чтобы он был жив!

Жанна тут же простила баннерета и теперь желала только одного — чтобы он остался жив. А остальное неважно.

— Мрачные же у Вас мысли, госпожа! Бог не допустит, чтобы с сеньором Артуром что-нибудь случилось, — поспешила успокоить её Джуди, заметив неестественную бледность госпожи.

Баронесса промолчала и пошла к церкви; она вовсе не была уверена в том, что Бог выдал баннерету охранную грамоту от смерти. Войдя в храм, девушка преклонила колени перед деревянной статуей Христа, прося Всевышнего оградить любимого от смерти. За этим занятием её и застали слуги.

По дороге домой баронесса никак не могла отделаться от смутного предчувствия беды, но убеждала себя, что это всего лишь пустые страхи. Уорш — надежное убежище: его стены выдержат несколько приступов, да и на слуг можно положиться, тем более, что у них такой хозяин, как барон Уоршел. Он сумеет защитить свой замок от врагов. А баннерет обязательно вернётся, если баронесса будет молиться за его жизнь Пресвятой Деве и останется тверда в своем сердце.

Мост был опущен, ворота распахнуты настежь. В обоих дворах царила небывалая суматоха. Жанна отыскала глазами отца: он собирался сесть в седло гнедого иноходца; грум держал в поводу Вернета. Неужели и он хочет бросить её?

— Отец, — баронесса спешилась и подбежала к нему, толкнув по пути служанку с белой курицей в руках, — что происходит?

— Как, ты не знаешь? — удивился барон.

— Откуда?

— О, вечное женское невежество! Слово «война» тебе ни о чём не говорит? Кстати, никаких больше поездок в Мерроу.

— Но я уже не маленькая!

— Не возражай! — рявкнул он.

Тон отца не оставлял ни единого шанса на любимые прогулки до деревни. Значит, никаких свиданий с баннеретом? Впрочем, он вряд ли появиться здесь раньше лета.

Жанна нахмурилась, лихорадочно обдумывая сложившуюся ситуацию. Ей, во что бы то ни стало, нужно было узнать, долго ли продлится война. Она никак не могла понять, зачем людям в очередной раз убивать друг друга и простодушно спросила об этом отца.

— Война есть война, тут и понимать нечего! — отрезал барон. Женское любопытство не входило в список его любимых недостатков.

Будь на её месте сын, он бы, наверное, ответил:

— Просто Длинноногий решил покончить с этими валлийцами. Всё бы хорошо, туда им и дорога, но, боюсь, как бы он заодно не украл остатки свободы своих подданных, которым он обязан гораздо больше, чем они ему. Ему мало наших денег, мало владеть своими поместьями, ему хочется отобрать наши! Но мы ему не позволим, не будем так глупы, как были раньше. Ничего, придёт время, и мы укажем тебе твоё место, долговязый Плантагенет! Но пока ты прав: вероломным валлийцам давно пора испробовать закона палки.

Имя Ллевелина всколыхнуло в нём череду событий прошлых лет; на какой-то момент даже появилось чувство вины по отношению к покойному Монфору, который, хоть и был французом, лучше иных англичан ратовал за справедливость и свободу. Ему не давали покоя прежние времена, когда бароны были единовластными хозяевами страны и могли по своему усмотрению короновать и смещать монархов, когда они не были низведены до слуг короны. А эти налоги… Они душили английское дворянство так же, как и бесчисленные войны.

Но стоит ли ввязываться в эту компанию? Ему ведь не присылали письма… Барон в тайне надеялся спокойно отсидеться в замке, чтобы не поплатиться за опрометчиво принятое решение. Как-никак, у него дочь на выданье, и она должна удачно выйти замуж.

— Я съезжу в Гвуиллит и переговорю с бароном, стоит ли нам вмешаться в эту заварушку — объяснил Джеральд.

Жанна кивнула и с облегчением вздохнула. Хоть он останется дома! А вдруг нет? Девушка на минуту представила себе жизнь в отсутствии отца и поняла, что без него ей не обойтись. Она не имела понятия о том, как вести дела, как собирать оброк, кому и сколько платить или не платить налогов. Да, она умела вести хозяйство, да время от времени разговаривала с крестьянами об урожае, знала, кого из слуг зачем можно послать, в какую цену специи, шерсть и другие продукты домашнего хозяйства, но не более. Жанна была хозяйкой Уорша, а не владелицей баронства; отец никогда не посвящал её в таинства земельных отношений.

Баронесса быстро отогнала от себя мрачные мысли о грядущем одиночестве — нет, такого с ней просто не может случиться! — и посмотрела на отца — он уже сел в седло.

Уоршел поцеловал и перекрестил дочь. Внутренний голос подсказал Жанне, что он не хочет, чтобы она проводила его громкими рыданиями. Она прикусила губу, чтобы не расплакаться, и вымученно улыбнулась; эта улыбка никак не вязалась с её внутренним состоянием.

Он вернётся через пару недель, так что плакать не надо. А вдруг он поедет на эту чёртову войну? Нет, отец не может так поступить; это будет нечестно по отношению к ней.

— Запомни, на время моего отсутствия ты хозяйка Уорша и должна беречь его, — на прощание сказал барон. — Надеюсь, ты оправдаешь моё доверие. Вставай рано и погоняй этих ленивцев. Пару раз, если будет не опасно, съезди на ближние поля, проверь, не отлынивают ли вилланы от работы, и посмотри, где они пасут скот. Не давай им спуска и вида не показывай, будто чего-то не знаешь. Но при малейшей опасности возвращайся домой и поручи всё управляющему. Думаю, я надолго не задержусь, так что они не успеют сесть тебе на шею.

Баронесса проводила отца до ворот и тихо расплакалась лишь тогда, когда подняли подъёмный мост. Она попыталась пересчитать слуг и убедилась, что и её скудных познаний в арифметике хватит для того, чтобы понять, что их осталось ровно столько, сколько нужно для охраны замка. Для охраны, но не обороны. Ёжась от ставшего вдруг ледяным ветра, Жанна вошла в палату и почувствовала странную, пугающую пустоту комнат и большого зала, где всё ещё горел камин. Джуди следовала за ней, словно тень.

Баронесса долго бродила по залам, стараясь избавиться от душивших её рыданий. Она и сама не знала, почему и о чём она плакала. Наконец девушка успокоилась, прошла к себе и в раздумье остановилась напротив окна.

Вздох служанки вывел баронессу из болезненной задумчивости.

— О чём ты вздыхаешь? — Девушка присела на краешек сундука. — Из-за войны?

— Из-за неё, проклятой! Многие на неё уйдут, а вернутся ли? И мой Метью тоже…

— Ты, вроде, замуж за него собиралась?

— Было дело, — снова вздохнула Джуди. — Теперь уж вряд ли.

— Ничего, ещё выйдешь.

— Всё это, как во сне. — Девушка размышлять вслух, не обращая внимания на присутствие служанки. — Баннерет, отец… Зачем они уехали, оставив меня одну? Как они могли бросить меня?

Волна досады вдруг захлестнула её, но тут же отхлынула, побеждённая голосом совести.

— Боже, что я говорю, — ужаснулась она, — это же их долг! И у меня тоже есть долг перед ними.

— И что же теперь мне делать? — Жанна бросила мимолётный взгляд на окно. — Сидеть здесь и вышивать, пока они…

— Война — слово-то какое страшное! — Она невольно поёжилась. — Мне слышатся в нём волчий вой и боевой клич. И вот на неё ушли самые дорогие мне люди… А вернутся ли они? Мой отец стар, а любимый молод и горяч; мало ли найдётся людей, чтобы убить их? А что станет со мной? Мне остаётся только смиренно ждать, полностью положившись на волю Господню.

— Ждать, положившись на волю Господню, — словно эхо, повторила Джуди и разрыдалась.

— Господь, Царь наш небесный, за какие грехи насылаешь на нас огонь и смерть? — Служанка бухнулась на колени перед распятием, одной рукой крестясь, а другой утирая слёзы. — Прости их всех, Господи, не дай им убить моего Метью!

А рядом с ней молилась Жанна:

— Боже, прибежище наше в бедах, дающий силу, когда мы изнемогаем, и утешение, когда мы скорбим. Помилуй людей Твоих, и обретут по милосердию Твоему успокоение и избавление от тягот. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

Глава XIV

Вечером Джуди забралась на сеновал и с головой зарылась в сено. Её всю трясло (то ли от холода, то ли от страха), и девушка инстинктивно свернулась калачиком, обхватив живот руками. Пролежав так немного, она успокоилась и выбралась наружу. Вытряхнув труху из волос, Джуди свесила ноги с сеновала и посмотрела вниз — лошади мирно хрустели сеном.

— Батюшки, да что это со мной? Весь день колотит, и на душе неспокойно!

Девушка осторожно слезла вниз, обошла конюшню и остановилась возле одной из лошадей.

— Хрустишь себе — и не до чего дела нет! — пробурчала она и потрепала её по шее. — А где теперь твой хозяин? Охрани его Господь, дай вернуться живым! Хоть мы порой и ропщем на него, не желали бы другого господина.

Служанка достала старое седло, отряхнула его и села на него рядом с лошадьми.

— Тревожно-то как нынче! Повсюду лихие люди рыщут, деревни грабят, скот угоняют. Того и гляди, людей убивать начнут! А вы тут стоите, едите…

Она подняла с пола несколько травинок и просунула их в кормушку ближайшей лошади.

— Где теперь мой Метью? — вздохнула девушка. — С тех пор, как началась эта война, я места себе не нахожу, всё из рук валится. И зачем только сеньоры её затеяли? Если уж им так хочется шкуру себе дырявить, собрались бы где-нибудь в укромном месте и тешились бы на здоровье. Нет, же, им нужно женихов у нас отнимать, честных девушек бесчестить, дома наши грабить! А из-за чего? Наступил один сеньор другому на ногу — вот и повод для войны. А говорят-то, что за благое дело воюют! Знаем мы их благие дела — счёты друг с другом сводят да в свои сундуки чужое золото пересыпают.

— Джуди! — донеслось со двора. — Где ты, Джуди? Подсоби мне!

— Иду, иду, Нетти! — встрепенулась девушка.

— Совсем я расквасилась, — пожурила она себя и убрала седло на место. — Ещё чуть-чуть — и разревусь. А из-за чего? Из-за дурня, который даже толком не сказал, что любит меня и приплодом наградил. — Она погладила едва заметно округлившийся живот. — Ну, и кто ты после этого, Джуди? Самая что ни на есть дура.

Оказалось, что Элсбет решила помыться и, заодно, заставить помыться служанок.

— Да зачем мыться, я же чистая! — возражала Джуди. — Когда тепло было, я в реке купалась. А руки у меня всегда чистые — моешь что-нибудь, так и их заодно.

— И то верно, зачем нам мыться-то? — поддакивала Лизбет. — Я понимаю, если госпожа иногда ради удовольствия воды себе прикажет нагреть, а нам этого не нужно. Лицо, руки ополоснули — и ладно. Когда совсем припрет, можно мокрой тряпкой по телу пройтись. Да и опасно это — мало ли что можно с водой смыть?

— С тебя давно смывать нечего, так что не боись! — усмехнулась Нетти. — А что до мытья… У меня так тело свербит, что я, побожившись, окунулась бы. А то так чешусь, что мочи нет!

Немного повоевав между собой, Нетти и Лизбет все же выволокли из кладовой бак для воды, водрузили его над огнем и доверху наполнили водой. Пока вода грелась, девушки отыскали лохань для мытья. Положа руку на сердце, большинство из них сомневалось в полезности водных процедур, кое-кто даже решительно отказывался от мытья, но кухарка настаивала, что «уж раз в год можно ополоснуться, особого греха нет. Да и праздник скоро». И они сдались, хотя продолжали ворчать, что достаточно с них того, что летом они купались в речке.

Когда вода согрелась, девушки отлили немного в лохань и смешали её с водой из бочки. Элсбет подбросила в очаг дров, и языки пламени весело заиграли на стенах. Кухарка встала на часах возле двери и строго следила, чтобы никто из слуг не подсмотрел в щёлочку за тем, как служанки поочерёдно плескаются в лохани. Потом Элсбет вымылась сама и, переодевшись во всё чистое, накинула на плечи тёплый платок и выкатила из-под стола маленький бочонок.

Джуди вместе с другими служанками попивала из глиняной кружки дрянной джин (не слишком вкусно, зато согревает) и постепенно забывала о прежних страхах. Она тщательно отжала мокрые волосы и заставила себя улыбнуться. Война войной, но хоронить себя заживо ради ушедшего на неё дружка рановато. Дружков много — она одна. Молодость пройдёт, не воротиться; словно яблоневый цвет, осыплется красота. Так что жить надо в полную силу, не вздыхать и не лить понапрасну слёз. Любовь — дело наживное, не драгоценность какая-нибудь, чтоб над ней всю жизнь трястись, пыль сметать.

Одна из служанок стащила из господских сундуков вытершееся платье покойной баронессы и, надев его, стала изображать перед сохнущими возле огня товарками знатную сеньору.

— Ах, что-то нынче у меня голова разболелась! — Кривляясь, она театрально приложила руку ко лбу. — Представляете, сэр Альберт, я так устала сегодня, отчитывая служанок. Но, думаю, танец с Вами избавит меня от моего тяжкого недуга.

Служанки покатывались со смеху, когда она степенно вышагивала по полу, томно закатывала глаза, чуть слышно вздыхала и жеманно улыбалась.

Конец веселью положила Элсбет:

— Ишь, расшумелись! Кудахтаете так, что, того и гляди, госпожу разбудите. Ну, а если она спуститься сюда и увидит тебя, Пегги, в платье её матери, то живо объяснит, кто мы все и где нам надлежит быть.

— Вот всегда ты так, Элсбет! — недовольно пробурчала одна из служанок. — Ну, что из того, что Пеги надела платье баронессы? Она ведь и не заметит пропажи.

— Угомонитесь, курицы! Уже за полночь. Вот погодите, выйдете вы отсюда и встретитесь в темноте с… рогатым чёртом!

Произнося последние слова, кухарка незаметно плеснула воды в очаг. Угли зашипели, над ними поднялось облачко пара. Девушки испуганно завизжали и кинулись врассыпную.

* * *

Мелкий дождь, перемежавшийся со снегом, моросил который час. Был холодный, промозглый день, такой, в который люди предпочитают лишний раз не выходить на улицу. Сквозь косые потоки воды проглядывали очертания раскисшей грязной долины с небольшим селением на берегу мелкой речушки.

Возле деревни строился в боевой порядок отряд; перед ним разъезжал туда-сюда граф Вулвергемптонский. Он поторапливал солдат и расставлял по местам копья. Покончив с этим, граф отъехал в сторону и с гордостью взглянул на свою работу. Убедившись, что всё в порядке, он снова погрузился в состояние странной задумчивости. Издали граф и его конь походили на каменные изваяния, но вблизи иллюзию портил Сириус, время от времени стряхивавший с морды мерзкий мокрый снег.

Копья терпеливо ждали; они привыкли к тому, что Осней часто и подолгу размышлял о чём-то в одиночестве. Их кони фыркали и недовольно рыли копытами землю; слуги тихо проклинали погоду и прятались от снега под плащами из грубой шерсти; стрелки, не теряя времени даром, натягивали тетиву, проверяя, насколько она прочна.

Наконец граф очнулся, тронул поводья и занял своё место во главе отряда. Обернувшись к рыцарям, Осней произнёс маленькую патетическую речь. Верил ли он в то, что она действительно необходима? Вряд ли, здесь собрались те, кому не нужны были высокие слова. Они сражались за деньги, а не за идею. И слабаков среди них не было.

— Доблестные вассалы короля, храбрые рыцари, не знающие слова «страх» — торжественно начал граф, — настал день для того, чтобы доказать свою преданность Его величеству. Покорим же королевской воле тех, кто не захотел благоговейно склонить пред ней голову!

Все вы знаете, что опасность подстерегает нас повсюду. Не забывайте о длинных луках Гвента, способных в один миг пригвоздить вас к седлу. А тех, кто проявит беспечность, ожидает участь Френсиса Гендерса. Он пренебрег осторожностью, решив в одиночку, без поддержки соседей, преследовать разбойничий валлийский отряд, и, заманенный в ловушку, погиб от рук диких кимров. Его не спасли ни храбрость, ни сила — стрела пробила его насквозь. Помните об участи Гендерса и берегитесь хитроумных валлийцев.

Но мы не должны бояться смерти. Наши враги жаждут нашей погибели, но мы не позволим им насладиться лёгкой победой. Пусть они узнают, как бьются настоящие рыцари. Я уверен, что среди вас нет трусов, а если они есть, то пусть убираются с позором в свои владения к жёнам и детям. Там им и место! Только настоящие мужчины пойдут за мной, и пусть все мы погибнем, но погибнем за короля и веру Христову. Поэтому навострите мечи, помолитесь Господу, ибо только Бог может помочь или воспрепятствовать нам — и в путь! Мы соединимся с нашими братьями по оружию в Вустере и под командованием нашего доблестного короля двинемся вперёд, к победе. Забудьте все раздоры, оставьте печали за порогами своих домов.

— Согласны ли Вы идти за мной и сражаться под королевскими знаменами? — крикнул Осней, потрясая в воздухе обнажённым мечом.

По рядам прокатился одобрительный гул.

— Тогда поднимите знамёна и выньте из ножен мечи: скоро для них найдётся работа. Вручим судьбу свою Господу нашему; пусть смилуется он над нами, грешными, и ниспошлёт нам победу.

Все спешились и в едином порыве опустились на колени, замерев в благочестивой молитве.

А после был долгий утомительный переход под низким серым небом, с необыкновенной щедростью потчевавшим их перемежавшимся со снегом дождем. Обыденный военный переход с грабежами земель тех, кого подозревали в сотрудничестве с валлийцами, во время которого им так и не удалось проявить ту отвагу в бою, к которой так страстно призывал граф Вулвергемтонский. Потом небо просветлело; немного потеплело. Решили сделать большой привал в одной из деревень. Владелец её приветствовал начинания короля Эдуарда, посему её существованию ничего не угрожало. Зато нешуточная угроза нависла над запасами местных жителей, которые, несомненно, должны были быть почти полностью уничтожены не обременявшими себя обозом солдатами.

Две крестьянских девушки с любопытством наблюдали за военным отрядом, въезжавшим в деревню. Обеим было лет по тринадцать, и обе, судя по ведрам, спешили за водой до того, как увидели рыцарей. Ведра тут же оказались на земле; девушки притаились за деревом и жадно провожали всадников глазами.

— Ты только посмотри, Марта, какой он высокий! — восторженно прошептала одна из них. — Наверное, даже кузнец будет ниже его.

— Нет, кузнец, пожалуй, выше, но вряд ли так хорош.

— А тот, Марта, ты только глянь! Какой у него конь!

— Дорогой… Да конь хорош.

— Ох, Марта, какие у того плечи! Свидетельница святая Катерина, он любого парня из нашей деревни на кулаках побороть может.

— Ах, Хэтти! — Марта вздрогнула и ухватила товарку за руку. Сердце её вдруг замерло, а потом, как бешенное, застучало в груди.

— Что случилось? — Хэтти с беспокойством взглянула на неё. — Да ты побледнела… А теперь раскраснелась, как спелое яблочко.

— Как он красив, как статен… А лицо, Хэтти, лицо! У меня аж дыхание перехватило… Как же ловко он управляется с конём!

— А, по-моему, вон тот покрасивее будет, — успокоившись, вскользь бросила крестьянка.

— Да как ты можешь сравнивать, Хэтти! Тот ведь увалень какой-то, а он… А руки, наверное, сильные, но нежные, в таких руках и бояться-то нечего…

Марта вышла из-за дерева и медленно, не сводя восторженных глаз с барона Фардена, пошла вслед за ним вдоль дороги, позабыв о своём ведре, поручении матери, Хэтти — обо всём на свете. Она молитвенно сложила руки на груди; глаза её были широко раскрыты, а сердце бешено стучало. Девушка то бледнела, то краснела и до смерти боялась, что барон обернётся. Затаив дыхание, Марта остановилась у частокола первого деревенского дома и всем телом подалась вперёд, к нему. Ей казалось, что ещё немного — и у неё вырастут крылья, и она полетит…

— Да что с тобой, Марта? — тревожно спросила Хэтти.

— Ничего. Просто…

Иллюзия растворилась в воздухе; Марту грубо опустили с небес на землю. Девушка очнулась и, тяжело вздохнув, вернулась за ведром.

Вечером, сидя в крестьянской хижине, Артур старательно придумывал своё послание Жанне Уоршел. С одной стороны, нужно было уверить её в том, что он любит её, с другой — не навлечь на неё бурю отцовского гнева. И после долгих размышлений он сочинил следующее:


Любезная моему сердцу баронесса, да продлит Господь Ваши дни!

Надеюсь, застать Вас в добром здравии. Будьте осторожны и берегитесь валлийцев — они не гнушаются жечь церкви вместе с несчастными прихожанами, ищущими защиты у Бога. Я слышал, что они уже сожгли несколько у границы. Также говорят, что они продают нечистым женщин. Умоляю, будьте же осторожны, ибо мне не хочется Вас потерять!

Да накроет Вас свои покрывалом Пречистая Дева, дабы, возвратясь, я оставил Вас такой, какой и оставил.


Радуясь своей сообразительности, он, затверживая в голове только что сочиненное послание, накинул плащ и отправился на поиски Метью. Поручив ему передать послание с оказией в Уорш, не называя его отправителя, баннерет зашёл в соседний крестьянский двор. Он бесцеремонно заглянул в амбар и овчарню, а затем вошёл в дом.

На пороге его встретила старуха, поддерживаемая хорошенькой девушкой лет тринадцати. Обе они были чем-то напуганы и старательно отводили от баннерета глаза.

— Это твоё? — пренебрежительно бросил Артур, указав на дворовые постройки, и со скуки пнул ногой мешок, прислонённый к косяку двери.

— Моего сына, — прошамкала старуха и, опустившись на колени, вместе с девушкой, стала собирать высыпавшиеся из мешка бобы.

— На меня смотри, карга! — Баннерет безжалостно высыпал на землю оставшееся содержимое мешка и грубо дёрнул за рукав старую крестьянку. — Сегодня же мои слуги заберут у тебя трёх овец и пять мер зерна.

— Да за что же это, сеньор? — Крестьянка чуть не плакала, даже не думая о том, чтобы встать на ноги. — Как мы жить-то будем? С голода ведь помрём. А ведь у моего сына дети малые…

Она пробовала поцеловать ему руку, но Леменор не позволил и, оттолкнув, вошёл в дом. Осмотревшись, баннерет провёл рукой по скамье — вроде бы не грязная — и осторожно присел на краешек.

— Эй, старуха, сходи за своим сыном! — бросил он через плечо.

Старая крестьянка утёрла слезу, кивнула и, взяв в руку суковатую палку, побрела прочь со двора. Вся её юбка была в подтаявшем грязном снегу — она забыла её отряхнуть.

Баннерет тихо вздохнул и со скуки принялся разглядывать молоденькую внучку хозяйки. А она была ничего, свеженькая, румяная, с длинными тёмно-русыми волосами. Девушка стояла к нему спиной и старательно разжигала огонь в очаге.

— Послушай… — Артур бросил короткий взгляд на дверь.

— Что Вам угодно, сеньор? — Крестьянка выпрямилась и обернулась. У неё были удивительные зелёные глаза и пухленькие розовые губки.

Баннерет прищурился и внимательно рассмотрел её с головы до ног. Ему было скучно, а хорошенькая девушка — это лучший способ приятно провести время.

Крестьянка залилась краской и, опустив глаза, повторила свой вопрос:

— Что Вам угодно, сеньор?

— Что мне угодно? — Он усмехнулся. — Мне угодно познакомиться с тобой поближе.

Девушка покраснела ещё больше.

— Приходи сегодня ко мне — не пожалеешь.

Леменор встал и подошёл к ней. Крестьянка попятилась и, нечаянно задев рукой горшок, уронила его на пол.

— Боже, что я наделала! — Она всплеснула руками и принялась собирать черепки.

Артур присел на корточки рядом с ней и положил ладонь на её плечо, ясно обрисовывавшееся сквозь узкие рукава котты. Девушка вздрогнула и испуганно посмотрела на него. Баннерет обнял её, прижал к себе; его рука скользнула выше в поисках груди.

— Знаешь, я, пожалуй, готов променять тридцать фунтов пшеницы на твои губки. — Он крепко стиснул её и засунул пальцы за вырез котты. — Так ты сегодня придёшь ко мне?

— Нет! — Она оттолкнула его и выбежала вон.

— Ну и дура! — бросил ей вслед Артур.

* * *

Мать Марты трудилась с раннего утра, и теперь у неё ужасно болела спина. Она с трудом дотащила ведро с водой до лавки и присела, чтобы немного перевести дух.

Марта сидела за столом и старательно лущила шерсть. Она была хороша собой: длинные пушистые волосы, словно выточенный из камня носик, длинные, не успевшие ещё огрубеть от работы пальцы. Наверняка, не один парень мечтал залезть с ней в тёплый летний вечерок на сеновал или заглянуть как-то ночью к ней за загородку — но вот не довелось!

Посмотрев на неё, мать подумала, что пора выдавать её замуж — одним ртом стало бы меньше. Пожалуй, нужно сходить к мельничихе и потолковать с ней об её Тиме. Славный парень, работящий — лучшего муженька для дочери и сыскать нельзя. К тому же, с ним в доме всегда будет мука.

Марта же думала совсем о другом. Она размышляла, имеет ли право любить его. Кто он — и кто она? Он был рыцарем — она крестьянкой. Марта восхищалась им, мысленно возведя на недосягаемый пьедестал доблести, честности, красоты, отваги и благородства. Она считала себя недостойной его, но, как ни старалась, не могла запретить себе любить его.

Наконец, после долгих мучений и сомнений, Марта сумела убедить себя в том, что все люди имеют право на любовь и счастье, во всяком случае, так сказал ей приходской священник, которому, впрочем, она не открыла предмет её любви. У неё не было оснований не верить ему.

Убедившись в том, что её любовь не грех, она решилась открыться родным. Открыться разу же, не таясь, прямо сегодня.

Девушка отложила в сторону шерсть, встала и подошла к матери.

- ќМама, я люблю его. — Марта склонила голову к плечу престарелой крестьянки. — Очень-очень люблю.

— Кого его? — Мать вопросительно посмотрела на дочь. — Ты весь день словно не в себе. Кричишь тебе: покорми свиней — а ты сидишь и глазами хлопаешь. Ну, и кого это ты там любишь?

— Его. Он такой красивый, храбрый…

— Да кто он? В кого ты там втрескалась, дура?

— В того рыцаря, что заходил к нам вчера. Я расспросила о нём старую Берту и узнала, что он барон.

— Барон? — присвистнула крестьянка. — Видно, ты совсем из ума выжила! Нашла от кого голову потерять! Лучше б соседскому парню глазки строила — он хотя бы на тебе жениться, а этот…

— Мама, ты не понимаешь! Он как посмотрит на меня своими темными глазами — всё из рук валится. А как он сидит на коне!

— Ох, пропадёшь ты! И куда только отец твой смотрит?! Давно надо было взять тебя в охапку да в церковь сволочь. Небось, муж бы отучил по сторонам смотреть!

— Матушка, я хочу с ним уехать.

— Как уехать? Вот я тебя сейчас! — Мать схватила пучок гибких веток, заменявших ей веником, и замахнулась на дочь.

— Всё равно я с ним убегу. Мне никого больше не нужно! — Марта увернулась и подбежала к двери; по щекам её стекали слёзы. — Не хотите благословить меня — и не надо!

Неужели даже мать, этот самый близкий ей человек, не может понять, что она не может жить без него!

— Благословить? — взорвалась мать. — Сейчас я тебя благословлю, век помнить будешь! Я эту любовь из твоей головёнки выбью! Ишь, чего удумала!

Но дочка оказалась проворнее матери, и веник ударил не по её спине, а по двери.

— Прощайте, матушка! — донеслось со двора.

— Чтоб тебе, бесстыжей, провалиться вместе со своим полюбовником! Уж если твой отец его найдёт, живого места не оставит, не посмотрит, что рыцарь! А домой вздумаешь вернуться — на порог не пущу, прокляну! — сиплым, срывающимся на визг голосом крикнула мать и швырнула за дверь дочкины башмаки.

Марта зарыдала и, понурив голову, присела на корточки. Несколько минут она разрывалась между привязанностью к родным и новым чувством к молодому барону. Победила любовь; она встала, подняла башмаки и медленно побрела со двора.

Куда идти? Марта как-то об этом не задумывалась, когда уходила из дома. У неё не было ни теплой одежды, ни еды, ни денег. Конечно, можно было попытать удачи у дяди, но вряд ли он согласиться принять изгнанницу.

И она решилась. Если уж она ушла из дома ради того рыцаря, то и пойдет к нему. Если он не примет её, что ж, такова её судьба, придется уйти из деревни. Единственное, что Марта знала точно, это то, что домой ей дороги нет.

Барон Фарден её не прогнал и уже следующим вечером хвастался перед другом «новым приобретением».

— Знаете, Леменор, ко мне вчера пришла одна вилланка. — Клиффорд выпил кружечку эля и был расположен к дружеским разговорам. — Ну, та самая, что с меня глаз не спускала. И угадайте, что она сказала?

— Что же? — безо всякого интереса осведомился баннерет.

— Заявила, что любит меня.

— А она красивая?

— Очень даже. Глазки у неё живые, а личико — ну, прямо, ангельское! Говорит, что из-за меня из дома сбежала.

— Что Вы говорите! И что Вы намерены с ней делать?

— Возьму с собой. Она мне приглянулась.

— А потом?

— Когда потом?

— Когда она Вам надоест.

— Не знаю, тогда видно будет.

— Как думаете, удастся нам потрепать валлийцев?

— Ещё как потреплем! Когда с нами король, мы загоним их в чёртову глотку!

Они выпили за будущую победу и разошлись по своим делам. Барона Фардена, разумеется, интересовала Марта, дожидавшаяся его за перегородкой. О войне он даже не думал. Девушка была красивая, а военную компанию готовили слишком тщательно, чтобы она обернулась провалом.

Зимой и весной 1277–1278 годов, поддерживаемый наступлением маркграфом, Эдуард собрал едва ли не самую многочисленную и экипированную армию со времен Вильгельма Завоевателя. С ним была придворная гвардия верхом на огромных боевых конях из Франции, тяжеловооруженные всадники, откликнувшиеся на феодальный призыв, и, конечно, пехота: ополченцы, добровольцы, рекрутированные по контракту ветераны — всего пятнадцать тысяч пехотинцев, в том числе, и валлийцы. Если прибавить к этой армии профессиональных арбалетчиков из Гаскони и отличных английских лучников, то шансов у разобщённых валлийцев оставалось мало. Единственное, что могло их спасти, — это горы, но король предусмотрел и это. Он не намеревался уводить своих воинов в безоблачные выси, где преимущество было на стороне обороняющихся; зачем, если у него есть флот, который с легкостью отрежет основные валлийские силы от острова Англзи, снабжавшего их зерном.

* * *

Послание баннерета одновременно обрадовало и удивило Жанну. Оно стало струей свежего воздуха в той серой жизни, которую она вела в холодных душных комнатах, и вызвало в её душе волну настолько сильных эмоций, что она решила поделиться ими с Джуди.

— Господь смилостивился надо мной: он прислал мне весточку! — Баронесса в блаженстве вытянулась на постели, легонько пихнув служанку ногой в бок. — И батюшка ничего об этом не знает. Надеюсь, ты не проболтаешься? — Она бросила на неё грозный взгляд.

— Не проболтаюсь, будьте уверены. Вот Вам крест! — не глядя на госпожу, устало ответила служанка и вытащила из сундука пришивные рукава от котты.

— Он прислал мне весточку, весточку, понимаешь?

— Ну, я рада за Вас, только от этого Ваши платья лучше пахнуть не станут. Их нужно проветрить, а после чем-нибудь переложить.

— Как ты мне надоела! Кончай копаться в сундуках, паршивка, потом закончишь!

— Как прикажите. — Джуди осторожно развесила рукава на крышке и покорно отошла в сторону.

— Джуди, я бы что угодно отдала за то, чтобы капеллан знал грамоту! Тогда я смогла бы послать ему ответ… Иначе ведь не пошлешь, — вздохнула она.

— А я, госпожа, понятия не имею, что это за грамота такая, и, слава Богу, — живу себе и бед не знаю, — хмыкнула служанка.

— Помалкивала бы, деревенщина! — с лёгким раздражением бросила Жанна.

— А что Вы отцу-то скажите? Он ведь узнает, будет спрашивать, от кого.

— Разумеется, скажу, что от жениха. А что же еще, дура?

Покраснев, служанка попросила:

— А не могли бы Вы, ну, в двух словах, рассказать, чего такого он Вам передал? Ну, чтоб я, дура, поняла, чему Вы так радуетесь.

— Любопытство тебя погубит! — укоризненно покачала головой Жанна. — Но, так и быть, я расскажу тебе. Он велел передать, что здоров и помнит обо мне. Ещё он упомянул о тех зверствах, которые учиняют над поселянами валлийцы.

— Батюшки святы! — всплеснула руками Джуди. — Выходит, прав был Ваш отец, когда запретил Вам покидать замок.

— Слава Богу, отец не бросил меня, не поехал на эту чёртову войну! Нам ничего не грозит.

— Так-то оно так, да как бы худо не стало!

— О чём это ты? — сердито посмотрела на неё баронесса.

— Сами же говорили, что война — старуха ненасытная, всегда ей мало.

— Заткнись, Джуди, ещё, не приведи Господь, беду накликаешь! — цыкнула Жанна. — Во дворе шум, я спущусь посмотреть. А ты на кухню сходи, присмотри за кухаркой.

— Сейчас, сейчас, только с платьем Вашим закончу.

— На кухню. Живо! — Жанна нахмурилась и пинком подтолкнула служанку к загородке.

Джуди вздохнула, присела на корточки перед сундуком и, не обращая внимания на ворчание госпожи, развесила на крышке оставшуюся одежду. Наконец баронессе удалось выставить её. В прочем, она недолго наслаждалась тишиной и покоем. В мечты о баннерете Леменоре вмешался не утихающий шум во дворе. Жанна выглянула в окно: слуги мелкими группками перебегали из внутреннего двора во внешний. Чтобы навести порядок, ей всё же пришлось спуститься вниз и выйти на крыльцо.

— Сэм, что случилось? — крикнула баронесса. — Разве слуги должны не работать, а праздно шататься перед воротами?

— Не знаю, госпожа, — ответил флегматичный стражник. — Но там, на другом берегу, рыцарь с отрядом.

— Кто же это? Он назвал своё имя?

— Не знаю, госпожа. Мы его боимся.

— Трусы несчастные, бестолковые твари! Боитесь его, не зная, кто он! Сейчас же иди и выясни его имя.

После короткого разговора с незваными гостями, Сэм сообщил хозяйке, что переполошивший Уорш человек — всего лишь граф Роланд Норинстан, который желает видеть барона Уоршела.

Баронесса поднялась на деревянную галерею входной башни и, собственными глазами убедившись, что это действительно её жених, приказала опустить подъёмный мост. Чертыхаясь, отряд въехал во внешний двор замка.

— Здравствуйте, милорд. — Выйдя ему навстречу, Жанна приторно улыбнулась. Ей не хотелось впускать гостя в дом, поэтому она распорядилась не отворять внутренние ворота. — Что привело Вас в наши края?

— Долгих лет жизни, баронесса. Я заехал проведать Вас, узнать, не нужно ли Вам чего-нибудь. Знаете, у многих сгорели поля… Да и вилланы стремятся убежать в горы.

— Благодарю, но мы ни в чём не нуждаемся. Всё наше зерно и все крестьяне — хвала Господу нашему! — целы.

— Но не кажется ли Вам разумным переговорить под крышей?

— А мне хочется говорить здесь.

— Отчего же? — удивился он.

— Оттого, что наша беседа будет короткой.

— Это ещё почему? — нахмурился граф.

— Я это чувствую. Так что Вам угодно?

— Я желаю видеть барона Уоршела.

— Его здесь нет. Он уехал, а куда, я не знаю.

— Жаль, очень жаль! А когда он вернется?

— Это ведомо только ему и Богу.

— Значит, он уехал надолго?

— Полагаю, надолго.

— Прискорбно! Ну, а как Вы поживаете, моя милая невеста?

— С Божьей помощью.

— Дайте же мне погреться у камелька, поиграли — и хватит! — неожиданно резко ответил Роланд. — Нам нужно серьёзно поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Неужели? Прикажите отворить ворота! — Это прозвучало, как приказ, но баронесса не подчинилась.

— Может, я просто глупая женщина, но мне кажется, что Ваш долг зовет Вас прочь отсюда. — Она сделала паузу, чтобы посмотреть, какой эффект произведут её слова на Норинстана — он даже бровью не повёл. — Отца нет, я одна в замке и не могу принять Вас и Ваших людей. Как честный христианин, Вы поймёте меня: я опасаюсь людской молвы.

— Какой молвы? Вы моя невеста перед Богом и людьми!

— Но не супруга.

— Что это ещё за штучки, баронесса! Мои люди устали, и я требую…

— В этом доме Вы не имеете права ничего требовать, — гордо возразила Жанна.

— Баронесса, не испытывайте моего терпения!

— Гнев — один из семи смертных грехов, стыдитесь! Умоляю, милорд, избавим друг друга от ненужных пререканий.

— Если бы не война, Вы были бы моей женой и рта раскрыть бы не смели без моего разрешения, не то, что выставлять меня вон, — вызывающе ответил Роланд.

— К счастью, я не Ваша жена, — усмехнулась девушка.

— Баронесса, перестаньте дурачиться! Нам нужно поговорить, и мы поговорим, но не на глазах этих людишек, — Норинстан покосился на слуг.

— Я не желаю с Вами разговаривать. Прощайте!

— Нет, не так просто! — Норинстан в бешенстве ухватил её за плечи. — Вы немедленно прикажите отворить ворота, или я выломаю их!

— Не посмеете. — Баронесса одарила его холодным и острым, как нож, взглядом. — Уберите от меня руки. Немедленно!

— Ворота, баронесса. — Одну руку он убрал, но другая по-прежнему сжимала её плечо. Его взгляд по твердости ничем не уступал её взгляду.

— Я хозяйка, и я решаю, отворять ворота или нет. — Она сняла его руку со своего плеча. — Извольте оставить меня в покое.

— И не подумаю. Рога дьявола, кончайте ломаться и ведите себя, как подобает! — К этим словам он мысленно присовокупил пару крепких ругательств. — Вина и стол для моих людей. Живо!

Рискуя вызвать серьёзную вспышку гнева, грозившую пагубным образом отразиться на ее здоровье, Жанна повернулась к гостю спиной и поспешила укрыться за спинами своих солдат. Естественно, он метнулся за ней, но сумел ухватить только конец её пояса. Ради спасения от побоев баронесса с легкостью им пожертвовала, оставив в качестве трофея в руках охотника. Оказавшись под охраной вооруженных слуг, она крикнула взбешенному графу: — У меня есть лучники!

Не слушая бурных возражений Норинстана, который в гневе одной ногой уже переступил за грань вежливости, девушка поднялась на обходную галерею. Дождавшись, пока граф покинет двор, она вернулась в донжон.

— Боже, зачем ты послал мне его в женихи? — Захлопнув входную дверь, Жанна с облегчением перевела дух. — Знаю, я грешна, грешна от рождения, но не усердно ли я молилась, чтобы смыть печать греха со своего сердца, а ты снова толкаешь меня на грех! Увы, сердце моё неподвластно разуму, и я, слабая духом женщина, изменяю в мыслях своему жениху. Укрепи меня или дай мне жениха по сердцу, дабы не было у меня соблазна!

Глава XV

В середине осени того же года Ллевелин, потерпев ряд серьёзных поражений, капитулировал и сдался на милость победителя. Он вынужден был проститься с частью территорий и отказаться от претензий на господство вне пределов своего княжества. За своё «предосудительное поведение» ему также пришлось оставить англичанам заложников, выплатить крупную компенсацию короне и присягнуть на верность английскому монарху в его новом замке в Рудлане. Тот в свою очередь через девять месяцев Эдуард милостиво позволил князю жениться на Элеоноре де Монфор и почтил свадебный пир своим присутствием.

Рыцари с победой возвратились домой: к жёнам, детям, попойкам и долгам. Вернулся и Артур, но его возвращение Жанну не обрадовало. Да, она радовалась тому, что он жив, любила его, ждала, ежедневно тайком молилась за него Богу, но сознание того, что он так близко и, в то же время, так далеко сводило её с ума.

Барон Уоршел, по совету барона Гвуиллита, воздержавшийся во время скоротечной войны от открытой поддержки какой-либо из сторон, снова заговорил о свадьбе дочери. Жанне в скором времени исполнялось четырнадцать, и он считал, что сразу после этого радостного события граф Норинстан сможет повести её к алтарю. Что касается самого графа, то он в данное время пребывал вдалеке от невесты, исполняя очередное поручение короны.

Пожалуй, только Джуди была вполне довольна жизнью. Её «интересное положение» сошло ей с рук, и на рассвете одного хмурого дня она благополучно разрешилась от бремени в сырой коморке под крышей. Родилась девочка. Назвав её Рут, мать поскорее отнесла её в деревню к тётке. Та, конечно, не обрадовалась такому подарку, но вид завёрнутой в тряпку мелочи благотворно отразился на судьбе маленькой Рут. Тётка согласилась окрестить её и воспитать, «как своё любимое дитятко». Другие «любимые дитятки», донашивавшие обноски друг друга, в это время сосредоточенно рассматривали «новую сестричку», гадая, почему она не родилась вместе с Джейми на второй день новой луны. Этот несчастный Джейми, мирно спавший в своей колыбельке, даже не догадывался, какую свинью подложила ему судьба, послав вместе с Рут пару медяков.

Освободившись от забот, связанных с воспитанием дочери, Джуди продолжала встречаться с Метью. Рут она навещала куда реже.

В семье Уоршелов тоже произошли изменения: барон Уоршел вторично женился. Каролина вошла в их жизнь незаметно и тихо. Несмотря на то, что теперь она была хозяйкой Уорша, домашним хозяйством по-прежнему заправляла Жанна. Каролина даже не пыталась взять бразды правления в свои руки. Единственное место, где она действительно чувствовала себя хозяйкой, была кухня. Под её начальством Элсбет умудрялась превратить скудные запасы кладовых в блестящие шедевры кулинарного искусства, вроде пирога из свинины с яйцами и мёдом. Барон, опасавшийся, что дочь и мачеха не поладят, был доволен.

Обыденная жизнь снова вошла в свою колею, и Жанна с нетерпением ожидала, когда же баннерет Леменор подаст ей весточку. Но он упорно хранил молчание, и, прождав некоторое время, она решила взять инициативу на себя. В прочем, у неё были связаны руки, поэтому ей нужна была помощь Джуди.

— Ты должна мне помочь! — с порога бросила Жанна. — Ступай за мной!

Оторопевшая служанка поставила на место канделябр, который за минуту до этого чистила от пыли, копоти и воска, и покорно последовала за госпожой. Честно говоря, она предпочла бы продолжить уборку, но приходилось помогать баронессе в претворении в жизнь очередной абсурдной, а, главное, опасной идеи. Выбора у неё не было.

Плотно прикрыв за собой полотняную завесу, баронесса протолкнула служанку в угол темной каморки. Жанна молчала, напряжённо прислушиваясь к отдалённому шуму шагов на лестнице.

— Ну, говорите быстрее, а то у меня работы много. — Джуди вытерла руки о засаленный передник.

Очередная затея госпожи не понравилась ей с самого начала.

— Ты должна помочь мне увидеть баннерета Леменора, — решительно заявила баронесса.

— И как же я Вам помогу? Вы же за пределы замка и шагу ступить не сможете.

— Это уже твоё дело, как ты это сделаешь. Только я долго ждать не буду, — предупредила госпожа.

— Нет, она, определённо, полоумная! — прошептала служанка. — Совсем свихнулась от любви! И как же я ей подсоблю, ведь старая добрая церковь нам уже не поможет.

Но, вопреки опасениям, Джуди не пришлось ломать голову над тем, как помочь госпоже; судьба, явно, благоволила к баронессе и помогла ей снова увидеться с Леменором. Когда волнения, вызванные войной с Уэльсом, немного утихли, леди Джоанна решила пышно отпраздновать свой день рождения. В числе приглашённых оказались обе баронессы Уоршел и, разумеется, сам барон.

Джеральд ехать не хотел; повинуясь ему, не хотела и Каролина. Зато хотела Жанна. Выиграв нелегкий поединок с отцом, не желавшим отпускать её куда бы то ни было, баронесса добилась разрешения съездить на пару недель к кузине. При условии, что компанию ей составит одна почтенная дама с дочерьми, также приглашенными леди Джоанной.

Маслянистые листочки трепетали на ветру; на них поблёскивали капли дождя. Дороги размыло, и Уоршел ещё раз попытался уговорить дочь отказаться от «безумной затеи», но Жанна была непреклонна. Даже если бы за окном мела метель и щипал щёки сильный мороз, она бы всё равно поехала к леди Джоанне. Баронесса не виделась с баннеретом больше года и ради мимолётной встречи готова была на всё.

Барон позаботился о должной охране дочери, поручив её заботам оруженосца, которому безоговорочно доверял.

— Смотри, если с ней что-нибудь случится, я с тебя живого шкуру спущу! — напутствовал его Уоршел.

Через две недели он обещал приехать и забрать её.

Парадный зал замка леди Джоанны был ярко освещен; баронесса даже подумала, что кузина истратила на свечи половину своего состояния.

Жанна остановилась и огляделась по сторонам. Судя по всему, в число избранных вошли почти все благородные обитатели двух соседних графств, за исключением двух-трёх, которые были вовсе несносны. Будет о чём потом рассказать Мелиссе Гвуиллит (баронесса была уверена, что кузина не пригласила дочь валлийца в свете недавних событий).

Один за другим входили разодетые гости. Одними из последних появились Гвуиллиты: леди Джоанна не страдала избытком патриотизма и предпочитала при любых обстоятельствах сохранять выгодные знакомства.

Разноцветные дамские одежды ниспадали до пола красивыми складками; поблёскивали богатые пояса мужчин. Волосы не знакомых с последней модой девушек из Херефордшира были тщательно причёсаны и заплетены в тяжёлые косы (Жанна догадывалась, что многие из них были фальшивыми), перевитые цветными лентами и золотыми нитями. Зачем заплетать в косы чудесные волнистые волосы, как у неё? Видно, у них собственные волосы жидкие. Баронесса не удержалась от того, чтобы не бросить на них снисходительно-высокомерного взгляда. Сама-то она была одета по последней моде — в этом отношении тихоня-Каролина и её денежки пришлись очень кстати. Впрочем, Жанна при любых обстоятельствах не позволила бы себе появиться в более-менее приличном обществе в наряде, сшитом по моде пятидесятилетней давности, а теперь, будучи невестой графа Норинстана, ей просто необходимо было безупречно выглядеть.

Блестящее общество направилось к столу; баронесса решила последовать их примеру: другого развлечения, кроме еды, в ближайшее время не предвиделось.

Леди Джоанна — девушка лет девятнадцати, невысокая, полноватая, с рыжеватыми волосами, очаровательным вздёрнутым острым носиком и россыпью веснушек на щеках — любезно улыбалась гостям со своего места во главе стола. Честно говоря, глядя на неё, сложно было понять, почему она до сих пор не замужем. Она не была уродлива, чтобы обречь себя на участь монастырской затворницы, богата, образована и умна настолько, чтобы не соперничать в уме с мужчинами. Честно говоря, в области наук Джоанна была глупа, как пробка. Словом, она не была создана для судьбы старой девы. Возможно, если бы её отец был жив, он выдал бы её за кого-нибудь барона, но он умер двенадцать лет назад, не успев даже обручить её, а мать (одна из сестёр первой жены Джеральда Уоршела) была настолько слабохарактерна, что не могла сладить не только с дочерью, но и с собственной прислугой. Вопрос с браком Джоанны пытался было взять в свои руки дядя по матери, но девушка закатила такую истерику, что он решил с ней не связываться, решив, что со временем племянница образумится. Но она не образумилась.

С одиннадцатилетнего возраста к Джоанне сваталось многие, но она отказала всем и публично, то ли в шутку, то ли всерьёз, заявила, что выйдет только за того, кто убьёт дракона. Как известно, в Англии драконы перевелись, поэтому леди предстояло оставаться старой девой до конца своих дней. Или до конца терпения родственников.

Леди Джоанна позаботилась о том, чтобы на столе было вдоволь серебряных солонок с поучительными надписями, и теперь радовалась тому, что девушки пытаются узнать смысл этих надписей у своих спутников. Честно говоря, она и сама не знала, что нацарапано на её солонках, но искренне верила, что это «непременно что-то полезное для души».

Кушанья разносили в закрытых сосудах. Наибольший интерес вызвал чудесный жареный олень под горячим перцовым соусом.

Жанна ела немного, как и положено истинной благородной даме, и не могла дождаться темноты. Давид Гвуиллит, её сосед по столу, похоже, не страдал отсутствием аппетита и расправлялся уже с пятым куриным окороком (блюдом третьей или четвёртой перемены), щедро приправляя его вином.

Мелисса откровенно скучала и лениво откусывала кусочки от своей куриной ножки, изредка посматривая на Жанну.

Заметив, что жонглёры, глотавшие огонь и подражавшие крикам диких животных, больше не веселят гостей, леди Джоанна хлопнула в ладоши, подозвав своего пажа:

— Эдвин, прогоните этих бездарей и позовите акробатов.

Место фокусников заняли трое молодых людей в трико. Один из них, поставив перед собой большой шар, встал на него и, ловко, перебирая ногами, стал кружиться по зале. Его товарищ с разбегу прыгнул ему на плечи и подставил руки третьему. Балансируя на неустойчивом шаре, троица жонглировала деревянными жезлами.

Джоанна таинственно улыбалась, посматривая на кузину, и вдруг, жестом показав, что акробаты свободны, попросила её спеть. Баронесса хотела отказаться, но, призвав гостей к тишине, хозяйка уже объявила:

— Благородные сеньоры и прелестные дамы, сейчас несравненная баронесса Уоршел усладит наш слух песней!

Жанна не хотелось петь, но отказаться она не могла: для исполнения своего плана ей во что бы то ни стало нужно было сохранить хорошие отношения с кузиной. Встав из-за стола, баронесса вышла на середину зала и перекинулась парой слов с приглашёнными музыкантами. Под грустные тягучие звуки виолы она затянула балладу одной француженки о верности презревшему её возлюбленному, некогда заученную со слов подруги:

Зачем пою? Встаёт за песней вслед
Любовный бред,
Томит бесплодный зной
Мечты больной,
Лишь муки умножая.
Удел и так мой зол,
Судьбины произвол
Меня и так извёл…
Нет! Извелась сама я…

Она пела так искренне, что, когда закончила, у многих дам на щеках блестели слёзы.

В зал вошли слуги с водой для мытья рук — обед подошёл к концу. Гости встали из-за стола и разбрелись кто куда. Многие последовали за хозяйкой в соседнюю комнату, где леди Джоанна, словно королева, восседая в кресле наподобие греческого, раздавала на память милые недорогие подарки, вроде кушаков и застёжек. В свою очередь её одаривали изысканными куртуазными комплиментами и страстными обещаниями хранить её подношения до конца жизни.

Девушки, а с ними и Жанна, вышли в сад, где для них был специально накрыт стол со всевозможными фруктами и сладостями. Вдоволь наигравшись в мяч и жмурки, утомившись, надев пелисоны, они чинно расселись вокруг стола.

— Давайте играть в исповедника! — предложила баронесса Гвуиллит. — Здесь так тоскливо, что даже мухи мрут со скуки!

Девушки дружно рассмеялись, хвастаясь друг перед другом белизной зубов. Те же, чьи зубы не могли служить предметом гордости, довольствовались скептическими ухмылками: им волей-неволей приходилось играть роль благоразумных серьёзных девиц.

Мелисса поправила выбившиеся из-под шапеля волосы и велела поставить во главе стола кресло без спинки, а остальным сесть на небольшом отдалении. Девушка раскраснелась; глаза её лихорадочно блестели:

— Осталось только выбрать исповедника — и можно начинать!

— А зачем выбирать? — хохотнула одна из девиц. — Никто лучше баронессы Гвуиллит его не сыграет. Она ведь знает толк в исповедях.

— О чём это Вы? — нахмурилась баронесса. Глаза её стали чернее угля, брови недовольно взлетели вверх. Девушки притихли, словно цикады перед грозой, и, испуганно переглядываясь, искоса бросали взгляды на рассерженную валлийку.

Не дожидаясь едкого ответа, а то и чего похуже, виновница бури в стакане воды промямлила:

— Просто я думала…

— Вам вредно думать, милейшая Шарлота. — Лицо баронессы Гвуиллит приняло прежнее выражение. — Шли бы танцевать! Сэр Гейшби ждёт не дождётся того момента, когда можно будет в очередной раз оттоптать Вам подол платья.

Шарлота насупилась и ушла в палату. Жанне показалось, что она готова заплакать с досады.

— Всегда не могла терпеть эту дуру! — в сердцах пробормотала Мелисса.

Об игре забыли; девушки собрались в кружок и принялись обсуждать возлюбленных. Каждая пыталась убедить собравшихся, что её избранник доблестью и добродетелями в сотни раз превосходит других.

Жанна слушала их в пол уха и ещё раз перебирала в голове обстоятельства будущего свидания с баннеретом. Она так давно его не видела… Изменился ли он? Любит ли её, или уже другая…

— Где Вы витаете, баронесса? — лукаво спросила Мелисса. — Уж не мечтаете ли Вы о свадьбе с графом Норинстаном?

Баронесса Уоршел покраснела и пробормотала:

— Вовсе нет.

— Так это и есть та самая баронесса, в которую влюблён знаменитый граф? — зашептались девушки. — Счастливая!

— Ах, какой он милашка! — баронесса Гвуиллит мечтательно закатила глаза. — Богатый, красивый, знатный, любезный. Я бы всё отдала за один его поцелуй!

Её восторг от «милашки-графа» разделили многие. Все они завидовали баронессе Уоршел. И почему он выбрал её, она ведь ничем не лучше них. Ну, хорошенькая, ну, умная, — правда, это ещё с какой стороны посмотреть — но денег-то у них не меньше! Каждая мысленно примеривала на себя почётное звание невесты Норинстана и находила, что ей бы оно подошло гораздо больше, чем Жанне Уоршел.

— Одна моя родственница рассказывала, что он был на свадьбе Ллевелина, — прервала затянувшееся неудобное молчание Мелисса. — Так она и думать ни о чём другом не могла, кроме того, чтобы танцевать с ним. А муж-то у неё ревнивец! Так она его не побоялась и целый вечер строила графу глазки. И добилась-таки своего!

— Но, — она лукаво улыбнулась, — никто не смог так крепко привязать его к себе, как баронесса Уоршел. Он готов часами сидеть и слушать, как она поёт. Да это и не удивительно — голос у неё чудесный!

— Ах, неужели? — невольно вырвалось у одной из девушек.

— Ну, расскажите нам о нём, милейшая баронесса! — со всех сторон посыпались на Жанну настойчивые просьбы.

— Мне нечего Вам сказать. — Баронесса готова была провалиться сквозь землю. — Я выхожу замуж не по своей воле.

— Как, Вы до сих пор любите своего баннерета? — удивилась Мелисса.

(«Господи, какая же она дурочка! Счастье ей прямо в руки идёт — а она… Да я бы, если потребовалось, за такого жениха зубами вцепилась, на всё бы пошла, чтобы стать его женой! А он с ней помолвлен… Дура, дура, беспросветная дура! Счастья своего не понимает»).

— Какого баннерета? Что это за баннерет? — оживились девушки.

Жанна не выдержала и, сопровождаемая десятками любопытных взглядов, медленно пошла по саду к палате. Сердце её бешено колотилось, как у ребёнка, пойманного за какой-нибудь шалостью, а лицо залила пунцовая краска. Зачем Мелисса сказала им про баннерета, зачем выставила на посмешище? Они ведь сейчас смеются над ней… Боже, как стыдно!

— Простите меня, я не хотела, — виновато улыбнулась баронесса Гвуиллит, поспешившая вслед за ней. — Просто мне обидно оттого, что граф женится на Вас.

— Почему? — Баронесса остановилась и внимательно посмотрела на подругу. Что-то ей в ней не нравилось. Но вот что?

— Уж и не знаю, как сказать… Вы так холодны с ним, а он… Ах, почему он ни разу не заехал в Гвуиллит?!

Баронессе Уоршел показалось, что у Мелиссы дрогнула нижняя губа — как у сдерживающего слёзы человека. Но зачем ей плакать? Если только…

— А Вам бы этого хотелось? — удивлённо спросила Жанна. — Хотелось бы, чтобы он часто бывал у Вас?

— Да, — она, сама того не замечая, комкала в руках подол верхнего платья. — Давид говорил, что он много лет прожил при дворе, и мне так хотелось расспросить его о тамошних дамах.

— И только? — Жанне казалось, что она чего-то не договаривает.

— А что же ещё?

— Там, в саду, Вы сказали…

— Вы о поцелуе? Кто же о нём не мечтает! Но все его поцелуи принадлежат Вам, моя милая невеста. Расскажите нам потом, каковы они на вкус.

Баронесса Гвуиллит неестественно рассмеялась и вымученно, нарочито весело и беззаботно сказала:

— Кажется, леди Джоанна пригласила к себе лучших музыкантов, каких только можно найти. Пойдемте танцевать!

Столы в парадном зале сдвинули к стене, и весёлая молодёжь устроила танцы. Гости постарше собрались в соседней комнате за игрой в шашки и шахматы.

Когда наступили сумерки, хозяйка усладила слух гостей пением заезжего менестреля.

Певец выступил вперёд, откинул на плечи кудрявые волосы, приложил к подбородку ротту, провёл смычком по струнам и запел о трагической любви и многочисленных подвигах Ланселота Озёрного. Его осыпали похвалами и щедро одарили.

Зал озарился мерцанием свечей в высоких канделябрах. Прислужники накрыли стол для ужина. Опустошив половину хозяйского погреба и поглотив такое количество еды, что хватило бы на три месяца, гости угомонились и захрапели на разложенных в верхних комнатах тюфяках.

Жанна прислушалась к дыханию Мелиссы (леди Джоанна уложила их рядом) — вроде бы спит. Она осторожно встала, ощупью отыскала чулки и сапожки. Холодно. Из всех щелей в комнату проникала ночная прохлада. По-соседству бормотала во сне какая-то девушка. Пол был деревянным и ужасно скрипел, поэтому сапожки она не надела, решив обуться и зашнуровать котту по дороге — всё равно здесь слишком темно, чтобы кто-нибудь мог увидеть её в непристойном виде.

Быстро, почти бегом, она миновала зал и смежные с ним тёмные комнатушки, в которых на сундуках и просто на полу, на набитых сеном тюфяках спали девушки. Пару раз чуть не споткнувшись о беспорядочно распластавшиеся тела, баронесса наконец выскользнула на лестничную площадку. Подойдя к узкому, забранному решёткой окну, Жанна обулась и привела в порядок котту. Она с опаской огляделась по сторонам, скользнув взглядом по комнатам и тёмной, освещенной скупыми пятнами света от коптивших в держателях факелов, лестнице.

На ступеньках, на пролет выше, коптила масляная лампа. Осторожно ступая вдоль центрального стержня, баронесса поднялась на полпролёта и замерла, прижавшись к стене: оказывается, не она одна не спала этой ночью: чуть выше по лестнице Жанна заметила двоих, мужчину и женщину. Свет лампы падал на крепкие голени мужчины, открытые приспущенными зелёными шоссами. Шоссы были из дорогой ткани, котта тоже — значит, перед ней рыцарь. Ногти женщины впились под лопатки мужчине; руки и ноги крепко обвивали его туловище. Вместе они совершались недвусмысленные движения. Слава Богу, Жанна видела мужчину в таком ракурсе, что приподнятая котта обнажала только напряженные ягодицы, скрывая основные пикантные подробности.

Крепко зажмурив глаза, Жанна скользнула вниз. Это парочка настолько была занята собой, что даже не обратила внимание на удаляющийся шум шагов. Не обратили на неё внимания и двое других, которые занимались тем же самым на столе в нижнем зале. Они не позаботились даже о внешних приличиях и не щадили чувств спящих в той же зале на полу слуг.

Узкий лунный луч падал на обнаженный живот женщины, резко очерчивал каплевидные груди с острыми розовыми сосками, крепко сжатые жилистой рукой мужчины; другая его рука в такт толчковым движениям тела сжимала округлое бедро партнёрши. Свет пятнами играл на напряженном лице мужчины, склонённом над лежащей пластом женщиной, переливался на скомканной разодранной рубашке, обвивавшей её ноги.

Кончив, мужчина оттолкнул женщину, подтянул шоссы и легко соскочил со стола. Женщина села и, всхлипывая, прикрыла наготу рубашкой. Кроме этой непоправимо испорченной дешёвой нижней рубашки, из одежды у неё ничего не было.

— Ишь, разревелась! — Мужчина, оказавшийся Давидом Гвуиллитом, несильно ударил женщину в грудь. — Радоваться должна, что я тебя почтил! Пошла вон, потаскуха!

Гвуиллит столкнул плачущую девушку на пол, презрительно кинув на скорчившееся от страха и позора тело оторванную часть рубашки.

Жанну чуть не стошнило от этого омерзительного зрелища. Тем не менее, она не ушла и, юркнув в смежную с залом комнатку, притаилась за кожаной шторой. Дождавшись, пока оба любовника уйдут, баронесса заставила себя вернуться на лестницу и, спустившись на пол-этажа, благополучно, избегнув встречи с часовыми, свернула в проход, ведущий в часовню.

В часовне было тихо. Тускло горела свеча перед распятием и статуями святых. Косой лунный свет лился через окно на плиты пола.

— А вдруг он не придёт? — Баронесса опустилась на колени перед алтарём. — Господи, что я делаю! Прости мне мой грех, ибо светлое чувство толкает меня против воли отца! Прости грех своей недостойной рабе! На мне грех, я погрязла в грехах, но сердцем своим я стремлюсь к тебе! Вразуми меня, наставь на путь истинный! Что, что я делаю? Если узнают, то это бесчестие… Меня назовут вавилонской блудницей и, вымазав в дёгте, потащат по улицам… Вразуми, вразуми меня, Господи, ибо я запуталась!

Почувствовав чьё-то присутствие, девушка вздрогнула, молитвенно прижав руки к груди.

— Не бойтесь, баронесса, это я! — Фигура Леменора выросла перед ней из темноты.

— Как же Вы меня напугали! — Она встала и присела на скамью, велев Артуру сесть на другую, впереди неё, на расстоянии вытянутой руки.

— Поверьте, я не хотел. Я так спешил… Мы не виделись с Вами целый год…

— Больше, — вздохнула она.

— Ах, лучше бы я умер, чем прожил год вдали от Вас!

— Не говорите так, баннерет! Я бы не пережила, если бы Вы… — Она замолчала, встала и подошла к окну. — Я хочу, чтобы Вы помешали моей свадьбе с графом Норинстаном. У Вас ещё есть время: он уехал до осени, но поторопитесь!

— Но что я могу сделать?

— Что угодно! Попробуйте ещё раз попросить моей руки у отца, увезите, украдите из церкви — мне всё равно!

Баннерет взял её за руку. Девушка вздохнула и осторожно сжала его пальцы.

— Будьте уверены, я не допущу, чтобы Вы стали графиней Норинстан.

— Лишь бы Господь смилостивился над нами! — прошептала Жанна.

Он хотел поцеловать её, но она пугливо отшатнулась, вспомнив об омерзительной сцене в зале. Во дворе послышались чьи-то голоса. Баронесса вздрогнула и быстро скрылась за дверью.

— И принёс же кого-то чёрт! — пробурчал Леменор. — А она мне даже «до свидания» не сказала…

Он ожидал от этого свидания гораздо большего. В конце концов, сколько можно сюсюкаться с ней, заверяя, что он ещё и ещё будет просить её руки у барона! И зачем только он с ней связался? Столько девушек вокруг; есть и красивее, чем она… Но, к несчастью, в домах у большинства из них живёт куча братьев, чья раздутая до непомерных размеров гордость не потерпит родства с Леменорами. Если бы у отца были сундуки золота или хотя бы сотни акров плодородной земли, заселённой работящими крестьянами, то тогда бы дело сладилось. А так…

И угораздило же его предков так поздно обзавестись титулом, а его — влюбиться и признаться в этом Жанне! Самомнение Артура и его врождённое стремление к почестям никак не могли примириться с реальностью. Какое-то крошечное поместье и фамильный замок с обилием пыли и сундуков со старым платьем — это так мало для баннерета Леменора. Ему хотелось давать пиры на всю округу, по праздникам есть из серебряной посуды, с ледяным спокойствием замечать завистливые взгляды мелких землевладельцев… Судьба горько посмеялась над ним, позволив родиться в Леменоре!

Его начинала тяготить любовь к Жанне Уоршел. Нет, он ещё любил её, но не так пылко, как прежде. Да оно и не удивительно — тогда Артур был восторженным мальчиком, совсем недавно произведённым в рыцарское звание, а теперь стал закалённым в боях воином, настоящим мужчиной. Ему мало было клятв и страстных признаний; любовь требовала логического завершения или хотя бы сладостных мгновений обладания, а ни того, ни другого всё ещё не было. Любовь постепенно начинала угасать; в ней появились нотки досады и скуки. К тому же, Леменор завёл себе новую любовницу.

* * *

Покончив с дневными делами, Джуди опрометью бросилась за ворота: возле деревенской харчевни её поджидал Метью.

— Я погляжу, ты не больно торопилась! — заметил он.

— А куда торопиться? Если сохнешь, то и день под дождём прождёшь. Что, опять с пустыми руками пришёл?

Они вышли на околицу. Джуди присела на деревянную ограду и надула губки. Ей нравилось мучить парней, смотреть, как они с трудом подбирают слова для оправдания. А уж для извинений всегда повод найдётся, а не найдётся, так она придумает.

Метью улыбнулся и протянул ей пёструю ленту. Служанка повертела её в руках и вплела в волосы.

— Ну? — Он присел рядом с ней.

— Что «ну»?

— А поцеловать?

— И так хорош!

— Джуди, неужели ты меня не любишь?

Джуди вздохнула и чмокнула его в щёку.

— Э, так не пойдёт! Так только стариков целуют.

Он обнял её и крепко поцеловал в пухлые губки.

— Экий ты скорый! Наш пострел везде поспел! — Служанка оттолкнула его и встала; щёки её пылали. — Ты бы к дяде моему сходил. Давно пора!

— Зачем к дяде? — опешил Метью.

— Руки моей просить. Или ты так, погулять только? Учти, моя Рут безотцовщиной не будет!

— Ну, жениться-то я не против, но чтобы так…

Оруженосец поднял что-то с земли и, насвистывая, зашагал прочь.

— Куда это ты собрался?

— Пойду, поищу себе девушку посговорчивее.

— Ах ты, шельма, чтоб тебе на конюшне задницу расписали! — Джуди рассердилась не на шутку и принялась потчевать дружка самыми отборными ругательствами.

Вот так всегда! Найдёшь парня, время на него потратишь, с животом положенное отходишь, подружкам всем растрезвонишь, что скоро замуж выйдешь, будешь жить припеваючи и на них сверху посматривать — а он хвост трубой и к другой! Выставит тебя полной дурой, даже самой тошно станет… Нет уж, пусть с самого начала катиться ко всем чертям!

— Чего ты так раскудахталась? Ну, куда я от тебя денусь? — Метью вернулся и попытался обнять её, но получил оплеуху.

— Больно ведь! — Он потёр рукой щёку. — Было бы за дело, а то…

— А разве не за дело? Кто сейчас меня здесь бросить хотел?

— Думай, что хочешь, но знай, что мне никого, кроме тебя не надо.

Служанка успокоилась, ласково взглянула на Метью и спросила:

— И за что только я тебя люблю?

— Когда любят, не спрашивают.

Оруженосец обнял подругу и поцеловал в щёчку. Она не сопротивлялась, но на поцелуй не ответила.

— Какая же ты у меня сладкая, Джуди, — прошептал он, — прямо чистый мёд!

— Скажешь тоже…

Джуди зарделась, как мак, и снова присела на ограду.

С мятого стога они поднялись в предрассветных сумерках. Она уступила лишь потому, что Метью обещал сходить к её дяде. Обещали свидеться ещё раз на следующей неделе.

* * *

Смиренно сложив руки на коленях, Мэрилин терпеливо ждала, пока Бертран закончит заниматься с Уитни. Честно говоря, смиренна она была лишь с виду, а мысленно… Её взгляд медленно скользил по нахмурившемуся лбу священника, по его рукам и, не менее внимательно, по перстню-печатке. Правда ли, что все священники принимают обет безбрачия? Ах, какая глупость этот целибат! Такой молоденький, красивый — и вдруг не может жениться…

Она сердилась на Уитни, который никак не мог справиться с заданным уроком. Мэрилин казалось, что, будь она на месте Уитни, то обязательно всё поняла. Да и как не понять, если священник объясняет этому дрянному мальчишке одно и то же уже в десятый раз.

Мэрилин вздохнула и поправила свои чудесные пушистые волосы. Она специально села так, чтобы свет падал ей на плечи. Но во время занятий Бертран ни разу не поднял на неё головы, а ведь она только ради него и выбралась на улицу в этот гадкий дождливый день.

Будь проклят этот тугодум Уитни, и будь он благословлен!

Наконец священник отложил книгу в сторону и, задав новый урок, отпустил своего ученика. Мэрилин встала и, незаметно дав Уитни затрещину, подтолкнула его к выходу.

— Он ужасно дрянной мальчишка, правда? — застенчиво улыбнувшись, спросила она.

— Вовсе нет, просто люди от рождения своего не равны.

— Из него получится хороший священник?

— Не знаю, — пожал плечами Бертран. — Всё зависит от него и от промысла Божьего.

— Значит, не станет, — мысленно констатировала девушка. Это её скорее радовало, чем огорчало — с некоторых пор она недолюбливала Эмму Форрестер и её детей, отнимавших у неё, Мэрилин, часть наследства.

— Как поживает леди Эмма? — Священник поднялся, чтобы проводить её.

Всё внутри Мэрилин перевернулось. «Леди Эмма»! Эта нищая приживалка — и вдруг леди! Почему, почему он думает об Эмме, а не о ней? Ведь она, Мэрилин, намного красивее и моложе. Кроме того, если он захочет, она ведь может… А Эмма Форрестер никогда.

— Спасибо, с ней всё хорошо. Вы не проводите нас?

— Разве вы приехали одни? — удивился Бертран.

— Нет, с нами двое слуг, но это же мужичье… Кроме того, мне необходимо обсудить с Вами одну главу из Священного Писания.

Священник (теперь, после кончины отца Джозефа, он так же по совместительству был замковым капелланом) кивнул, накинул плащ и вышел вслед за девушкой. Уитни уже ждал их на улице: щупленький, серьёзный, в одежде не по размеру. Он не любил тётку и боялся священника, который всё знал и запрещал ему стрелять из рогатки в голубей. Рука у отца Бертрана была тяжёлая, а словом он мог вогнать любого в краску. Кроме того, Уитни искренне верил, что только от священника зависело, попадёт он в Рай или нет.

Когда Бертран возвращался домой, уже стемнело; небо затянула сплошная стена дождя. Решив обогреться у мельника, священник свернул с дороги и поехал вдоль реки. Глина чавкала под копытами мула; холодная вода, несмотря на все предосторожности, стекала по лицу.

Дождь кончился так же неожиданно, как и начался. Бертран с облегчением снял с головы капюшон, отряхнул одежду от воды и огляделся: мельница темнела совсем рядом, на другом берегу реки. Мысль о кружечке чего-нибудь крепкого и о живительном тепле очага заставила запоздалого путника спуститься к воде в поисках брода или мостика.

В воздухе потянуло дымом. Это ещё больше укрепило желание священника обогреться у очага, надёжно защищённого от всех дождей и ветров.

Впереди мелькнул тёмный силуэт. Бертран придержал мула и нащупал рукоятку ножа: темнота и разбойники — лучшие союзники, так что надо всегда быть начеку. Не погнушались же нехристи обокрасть Его преподобие и, надругавшись над его саном, оставили висеть вниз головой на одном из деревьев.

Но тёмный силуэт принадлежал не разбойнику, а женщине, спускавшейся к примитивному мостику из двух длинных брёвен. Из-за дождя брёвна стали скользкими, и бедняжке приходилось балансировать, изображая руками крылья ветряной мельницы. Удача отвернулась от неё в самом конце, и женщина, испуганно вскрикнув, упала в воду. Её юбки раздулись и, стремительно набухая, влекли её ко дну.

Бертран среагировал быстро. Подскакав к месту трагедии, он отыскал на берегу надёжную толстую палку и протянул её утопающей. Та обеими руками вцепилась в неё и позволила вытащить себя на берег. Платье её было безнадёжно испорчено водой и глиной, зато она была жива.

— Да продлит Господь Ваши дни! — стуча зубами от холода, пробормотала спасённая и с ужасом обнаружила, что её головной убор унесло водой. Зато благодаря этому Бертран Фарден узнал, как по-настоящему выглядит Эмма Форрестер — именно её он вытащил из реки. Оказалось, что волосы у неё длинные, густые и слегка вьются от воды. И как же она умудрялась прятать их под барбет? Затем его взгляд привлекла её фигура, обрисовавшаяся сквозь мокрую ткань, обрисовавшая так чётко, что это было даже неприлично. Эмма, занятая своими волосами, пока не осознала этого, поэтому её спаситель мог беспрепятственно любоваться её станом.

От двух острых холмиков и плотно обтянутых живота и бёдер на него пахнуло райским блаженством. Им овладело дьявольское наваждение прикоснуться ко всем этим округлостям, приласкать, сжать их до боли… Бертрану казалось, что он ощущает запах кожи этой женщины, запах её мокрых волос, таких приятных на ощупь. Ах, сколько блаженства сулил ему Искуситель! Хотелось согреть это тело поцелуями, прижаться губами к скромному вырезу её платья, снять ненужные покровы и впервые познать упоение обладания.

Священник почувствовал движение плоти и испугался. Он сопротивлялся, но чувствовал, что если Эмма не оправит платье и не накинет на себя что-нибудь, его животное начало возьмёт вверх. С ним никогда ещё такого не бывало. Ему впервые хотелось быть мужчиной, а не священником.

Собрав в кулак остатки воли, Бертран снял с себя плащ и предложил его Эмме, молясь, чтобы она не заметила, не почувствовала его позора. Та поблагодарила его улыбкой и встала. Запахнувшиеся полы облегчили мучения священника. Взяв с себя слово не смотреть на Эмму, он помог ей сесть в седло, реши проводить до дома мельника.

— Что с Вами, святой отец? — Вопреки всем его стараниям, она все же заметила странности в его поведении.

— Ничего, — поспешил ответить Бертран. Он шёл пешком, опасаясь снова коснуться её, так как точно знал, что мучившее его желание не прошло. — Как бы Вы не простудились, дочь моя.

— У меня крепкое здоровье, — улыбнулась Эмма. — Зато подол Вашей рясы, кажется, насквозь промок. Её нужно просушить перед огнем, иначе мы рискуем лишиться проповедника в ближайшее воскресенье.

— Здоровье моих прихожан мне дороже собственного здоровья. — Господи, что за адское наваждение! Неужели плоть так слаба, что не выдерживает первого же искушения, посланного ему Врагом человеческим?

Вопреки собственному решению пройти весь путь пешком, Бертран все же был вынужден сесть в седло: дорогу размыло так, что не было никакой возможности идти дальше. Эмма дрожала; его плащ не спасал её от холода, и он, втайне радуясь этому, обнял её за плечи и даже, сидя позади неё, наклонившись вперед, якобы случайно коснулся губами её щеки — она не заметила его хитрости. Окрыленный этим, на мгновенье священник заключил её в объятия, а потом, чтобы окончательно не погубить себя, отстранился.

Больше всего на свете он боялся, что она поймет, догадается, но она не произнесла ни слова осуждения, наоборот, в очередной раз благодарила его за спасение.

Оставив её на попечение мельничихи, немного обогревшись и просушив одежду, Бертран поскакал в Форрестер. Ночь была промозглой, ему по-прежнему не мешало выпить чего-нибудь крепкого, но он просто не мог оставаться с Эммой под одной крышей: Бертран за себя не ручался. Доводы вроде принятых обедов, святости и непорочности этого существа, которое он любил, не помогали.

В ту ночь священник понял, что любовь требует прикосновений. Правда, оказавшись у Форрестеров, он сумел убедить себя, что ограничиться самыми невинными из них.

Глава XVI

Солнце клонилось к закату; его огненный край уже коснулся земли. По земле расползлись тёмные тени; над колосившейся в полях пшеницей кружились стрижи.

Сумерки медленно сгущались над долиной Северна. Крестьяне разбредались с полей по домам, где их ожидал кислый домашний эль и горячие бобы с грибной подливой (несмотря на сеньориальный запрет, детишки целыми днями бродили по лесу с лукошками, к вечеру принося матерям изрядный урожай).

Наконец солнце полностью крылось за горизонтом; по лесу пробежал лёгкий ветерок; зашелестела листва. Яркая полоса на западе таяла с каждой минутой и наконец совсем исчезла. На небе робко зажглись первые звёзды; с каждой минутой они становились всё ярче. Когда на небосводе не осталось и следа от дневного светила, из-за кромки леса медленно выплыла двурогая луна.

Хрупкую ночную тишину нарушил стук копыт. Забряцали уздечки. Из-за поворота показались всадники. Они замешкались на развилке, а потом свернули к Уоршу.

— Сеньор, Вы собираетесь заночевать там? — почтительно поинтересовался у господина слуга.

— Где там?

— В замке у Уоршелов.

— Может быть, может быть…

Роланд рассеянно посмотрел на дорогу и пустил коня крупной рысью. Он не был здесь больше года, да и сейчас вряд ли оказался в этих местах, если бы не странное желание хоть издали взглянуть на замок, где жила его невеста. Граф хотел убедиться, что Уорш по-прежнему цел, а Жанна Уоршел всё ещё не замужем.

Норинстан знал, что другого случая навестить Уоршелов в этом году не представится: он вернулся на родину предков всего на несколько недель. Вообще-то, граф сделал порядочной крюк ради того, чтобы заехать в баронство Уоршел, и теперь, оказавшись посреди тёмного ночного леса, ругал себя за то, что не внял голосу разума.

— Ну, и что я там буду делать? — досадуя на самого себя, в который раз думал он. — Как какой-то мальчишка стану вздыхать под её стенами? Вот потеха! Видно, чтобы не ударить в грязь лицом, придётся заночевать у барона. В конце концов, можно будет поговорить о свадьбе. Думаю, предстоящая поездка на север будет последней. Если так, то в начале лета отпраздную женитьбу.

Звёзд на небе стало больше. Луна, окружённая лёгким кружевом облаков, серебрила воды Северна.

Жанна, вздрагивая от каждого шороха, вышла на крыльцо, спустилась вниз и мелкими перебежками добралась до лестницы, ведущей на обходную галерею.

— Нет, нужно было растолкать Джуди и попытаться открыть эту дурацкую дверь, — подумала она, следя за движениями стражников на галерее. — Конечно, там полно крыс, но, по крайней мере, нет слуг, которым хочется выслужиться перед отцом. Но эта соня, как на грех, куда-то подевалась!

Девушка тихонько, стараясь не шуметь, поднялась на галерею и притаилась в тени донжона. У неё бешено заколотилось сердце, когда стражники, о чём-то лениво переговариваясь, прошли всего в нескольких шагах от неё.

— Благодарю тебя, Пресвятая Дева! — Баронесса облегчённо перекрестилась.

Она подошла к одной из бойниц и с замиранием сердца взглянула на противоположный берег. Там блеснул огонёк, чья-то рука начертила свечой в воздухе крест. Жанна улыбнулась и поспешила снова укрыться в тени. Когда стражники в очередной раз прошли мимо, она спустилась вниз и вернулась в донжон.

В сенях баронесса столкнулась с Джуди.

— Вот ты где! — недовольно зашептала девушка. — Я тебя повсюду ищу — а ты здесь!

— Простите, я думала…

— Что ты думала? Зачем тебе вообще думать? — злобно зашипела баронесса. — Да и чем? Лучше помоги мне.

— Он уже здесь?

— Да.

Они вдвоём с трудом привели в действие механизм потайной двери. Джуди зажгла свечу и осветила каменные ступени.

— Мне пойти с Вами, госпожа? — спросила она, подавая ей свечу.

— Да. Там темно, мне страшно… Посвети мне!

Служанка кивнула и первой спустилась вниз по ступеням подземного хода. Разбуженные шагами летучие мыши с громким хлопаньем крыльев пронеслись у нее над головой.

— Вот пакость-то! — прошептала Джуди, когда одна из летучих мышей задела её кончиком крыла. — Так бы и завизжала со страху, да ещё неизвестно, что страшнее: эти твари или барон.

Жанна, зажмурившись, закрыла лицо руками; она тоже побаивалась летучих мышей, но признаться в этой слабости не могла — госпожа во всем должна быть выше своих слуг.

Подземный ход был низкий; со стен и потолка капала вода. Дойдя до конца темного каменного коридора, они остановились у обитой железом двери. Служанка поставила свечу на земляной пол и вопросительно посмотрела на госпожу.

— Она не заперта. Толкни посильней.

С первого раза дверь не поддалась. Набрав в грудь побольше воздуха, Джуди ещё раз толкнула её. Дверь заскрипела и приоткрылась. Жанна, пригнувшись, переступила через порог и оказалась в зарослях акации. Осторожно, чтобы не оцарапаться, она раздвинула ветви — баннерет Леменор прогуливался туда-сюда по берегу реки, в футах тридцати от него стоял Метью, держа наготове лошадей.

— Слава Богу, Вы здесь! — Баронесса выбралась из зарослей акации и подошла к баннерету. — Так Вы не передумали?

Он обернулся и сделал знак оруженосцу отойти подальше.

— Я так счастлив снова видеть Вас, баронесса.

— Я тоже. — Она смущённо опустила глаза. — Ну, как Вы решили поступить?

— О чём Вы?

— Будете ли Вы снова просить моей руки у батюшки?

— Баронесса, Вы же знаете, что это бесполезно! — с лёгким раздражением ответил Леменор.

Ему начинало надоедать её поведение. Да любит ли она его? Если любит, так зачем опять заговорила об отце? Барон никогда не даст своего согласия на брак, им остаётся только одно — бежать. Как она не понимает этого?

— Старик почуял запах денег и крепко вцепился зубами в этого графа, — подумал он, натянуто улыбнувшись взгрустнувшей Жанне. Она не заметила этой фальши.

— Но не всё ещё потеряно, — баннерет взял её за руку и повёл к реке. — Там, — он указал на восток, — Вы не будете связаны узами помолвки.

— Но я невеста графа Норинстана пред лицом Господа, — вздохнула баронесса. — Кто же сможет освободить меня от данного слова?

— Согласие было дано от чистого сердца?

— Нет. Кому же, как ни Вам, знать об этом! — Жанна бросила на него короткий гневный взгляд. — Но слово дано, его не забрать обратно.

— Есть человек, который, если пожелает, сможет освободить Вас от него.

— Кто же это? — Девушка с надеждой посмотрела на него.

— Король. Решайтесь, баронесса! Помните, в замке своей кузины Вы сказали мне, что готовы бежать со мной… Тут стоят две лошади; одно Ваше слово — и наутро мы будем уже далеко отсюда!

Жанна высвободила руку из его ладоней и, оглянувшись, посмотрела на Уорш. Она молчала. Что же ему ответить? Кого выбрать? Отца или возлюбленного? Сохранить репутацию и выйти за графа или бежать с баннеретом, навеки погубить своё имя и опозорить родных? Да и стоит ли жертвовать всем ради него? И если стоит — то сейчас ли? Чтобы бежать с баннеретом, нужно быть полностью уверенной в его любви.

Артур нервничал и торопил её с решением. Он чувствовал, как из его рук медленно уползала последняя возможность разбогатеть, женившись на миленькой девушке, которая ему нравилась. Конечно, кучу денег за баронессой Леменор не получить (может случиться и так, что барон Уоршел откажет ей в приданном), зато после смерти барона, который на смертном одре обязательно простит дочку, ему достанется баронство Уоршелов. Землю можно сдать в аренду и неплохо нажиться на этом. И всё это в придачу к романтическому чувству, которое вызывала в нем эта девушка. Как же она похорошела за прошедший год, а ведь её красота, он это чувствовал, ещё не распустилась, не расцвела в полную силу.

Артур ещё раз посмотрел на неё — как же она прекрасна! А глаза блестят, как звёзды на небе; в них дрожит неверный свет луны. Глядя сейчас на неё, баннерет испытал прилив необычайный нежности и любви. Нет, он никому её не отдаст — и пропади пропадом эти чёртовы деньги!

Так что же она ему ответит?

Но Жанне не суждено было ответить баннерету ни «да», ни «нет».

Подъезжая к Уоршу, граф Норинстан заметил какой-то огонёк у реки (это была свеча, оставленная Джуди у выхода из подземного хода). Он придержал коня, решив узнать, что там такое.

Подъехав к прибрежным зарослям, Роланд услышал голоса: мужской и женский. Прислушавшись, он узнал голос Жанны.

— Интересно, что здесь делает баронесса Уоршел?

Граф подъехал поближе и сквозь листву увидел баннерета и баронессу.

В ту минуту он чувствовал то же, что, наверное, чувствует разбиваемый вдребезги кувшин. Но кувшин — всего лишь вещь, а Норинстан — человек, поэтому его страдания не ограничивались всего одним мгновением. Граф не был готов к такому повороту событий, а внезапное горе, как известно, гораздо сильнее ожидаемых бед: сердце не успевает к нему подготовиться, разум не успевает свыкнуться с его неизбежностью.

Сначала его обдало холодом, а потом бросило в жар. Всё внутри у него клокотало; мышцы на шее напряглись; на миг у него даже перехватило дыхание. Все его существо обратилось в зрение; безмолвное, почти фанатичное наблюдение за двумя фигурами на том берегу реки полностью подчинило себе не только все его чувства, но и разум.

— Так вот чем занимается моя невеста в моё отсутствие! — сдавленно прошептал Роланд. — Э, да этот мерзавец, кажется, собирается её увезти. Нет, ничего у него не выйдет!

Он напоминал разъярённого дикого зверя, приготовившегося к прыжку: левая рука всё сильнее и сильнее сжимала поводья, правая сама собой тянулась к мечу, впившиеся в счастливую любовную пару глаза неестественно блестели, зрачки сузились. Норинстан дышал громко и прерывисто, казалось, через силу.

Вот Леменор обнял баронессу, вот она склонила голову ему на плечо… Роланд едва удержался от того, чтобы не окликнуть Жанну, не осыпать баннерета горой отменных ругательств, но вовремя одумался. Он скрежетал зубами, следя за тем, как влюблённые, взявшись за руки, прогуливаются вдоль реки.

Роланд ненавидел Артура, ненавидел за то, что баннерет опозорил его несколько лет назад во время копейного поединка, за то, что баронесса Уоршел улыбалась ему, за то, что до сих пор питала к нему теплые чувства и, несмотря ни на что, была верна ему. Как она могла променять его на это ничтожество? Он не понимал, и от этого ненавидел Леменора ещё больше.

Он был знатен, богат, нравился женщинам; он привык чувствовать себя хозяином положения — и вдруг такой удар. Не он изменил, а ему изменили, причём изменила та, на которой он с месяца на месяц собирался жениться, та, о возможности измены которой он и не задумывался.

— Женщины ветрены, падки до греха. Это дьявольские сосуды, за дела которых расплачивается род человеческий. Радуйся, что она изменила тебе сейчас, что ты до свадьбы узнал её подлую сущность, — повторял себе Роланд — не помогало.

Баронесса любила баннерета. А граф желал, чтобы она любила его. Он прискакал сюда ночью, словно четырнадцатилетний мальчишка, — а что в награду? Поцелуй, подаренный другому.

— Клянусь всеми чертями Ада, я убью тебя! — в тихой ярости прошептал Норинстан и крепко сжал рукоять меча, сжал так сильно, что побелели суставы пальцев. — Недолго тебе осталось болтать с моей невестой!

И он дал шпоры коню.

Жанна вскрикнула, увидев всадника с мечом в руках.

— Бегите! Спасайтесь, баннерет! — Она толкнула возлюбленного к лошадям и побежала к зарослям акации, где её поджидала до смерти перепуганная Джуди.

Баннерет не вернулся бы этой ночью в Леменор, если бы не одно счастливое обстоятельства: его и графа разделяла река.

Норинстан на полном скаку вогнал коня в воду; животное погрузилось в неё по шею и чуть не захлебнулось. Но граф не думал ни о коне, ни о самом себе, не думал о том, что может утонуть; он упрямо нахлёстывал лошадь, безуспешно пытаясь заставить её побороть течение. Убедившись в бесполезности своей затеи, Норинстан несколько раз чертыхнулся и повернул к берегу, вслух посылая самые страшные проклятия вслед ускакавшему Артуру.

— Ничего, сукин сын, я ещё до тебя доберусь! — немного придя в себя, пробормотал Роланд.

Вопреки своему первоначальному решению, граф не заночевал в Уорше и повернул к Леопадену. Он просто не мог снова увидеть её сегодня после всего этого, увидеть — и промолчать.

Но перед отъездом на север граф Норинстан всё-таки заехал в Уорш. Он был чрезвычайно холоден и немногословен. Проговорив около часа о чём-то с бароном, граф изъявил желание переговорить с Жанной.

Баронесса предпочла бы не говорить с женихом и вовсе его не видеть, но тон отца не оставлял ей выбора. Она со вздохом отложила в сторону вышивание и покорно последовала за бароном в комнату, располагавшуюся над западной частью парадного зала.

Это было тёмное полупустое помещение, отгороженное от прочих пыльным восточным ковром, который, пожалуй, был старше не только нынешнего барона Уоршела, но и его деда. Справа от входа висело большое деревянное распятие, выкрашенное чёрной краской; под ним стоял покрытый более-менее чистым куском полотна сундук, на котором теплились несколько зажжённых свечей. Везде пыль и запах сырости.

— Посиди там, — барон указал на сундук у стены и пригрозил: — И только попробуй сбежать!

Девушка покорно села и в задумчивости принялась теребить кончик своего пояса. Перебирая в памяти недавние события, она пришла к выводу, что разговор с Норинстаном будет не из приятных.

Через пару минут в комнату вошёл граф. Он остановился напротив невесты и пристально посмотрел на неё.

— Что случилось, граф? — Она осторожно подняла на него глаза, однако избегала встречаться с ним взглядом. — Со мной что-то не так?

— А как Вы думаете? — резко ответил граф.

— Я не понимаю Вас…

— Я всё видел, — глухо проговорил Роланд. — Там, у реки, я видел Вас и этого баннерета.

Ему было так же тяжело это сказать, как ей окончательно убедиться в том, что он всё знает.

Жанна вздрогнула и быстро перекрестилась на распятие.

— Что, просите защиты у Бога или пытаетесь доказать мне, что в ту ночь я был слеп?! — Граф еле сдерживал себя. — Конечно, долг невесты состоит в том, чтобы изменять жениху с первым встречным!

Лицо его побагровело, а брови сошлись в одну сплошную линию.

— Граф, граф, умоляю Вас! — Она закрыла лицо руками. — Я, я…

— Что Вы? Забыли обо мне, своей клятве, думали, что я умер? Признайтесь, Вам бы очень этого хотелось! — Он подошёл к ней вплотную и ухватил за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза. Граф сжал его так сильно, что ей показалось, что он сломает ей челюсть.

— Нет, вовсе нет! — Она закрыла лицо руками, каждое мгновение ожидая удара. Почему он медлит, чего ещё он ждёт?

— Не лгите, я Вас слишком хорошо знаю! — Норинстан отпустил её подбородок и отошёл, со злости пнув ногой стену. — Если бы Бог внял Вашим мольбам, я бы не вернулся сюда. Узнав о моей смерти, Вы бы не плакали и на следующий же день тайком вышли бы баннерета. Ну же, признайтесь, что я прав! Или Вы настолько малодушны…

— Граф, умоляю, не думайте обо мне так плохо!

— А как же мне о Вас думать? — взвился он, побледнев, и метнулся к ней. — Вы встречались ночью с мужчиной — и после этого хотите, чтобы я считал Вас добропорядочной девушкой? И девушкой ли?

— Граф, я невинна, клянусь всеми святыми, я невинна! — в отчаянье прошептала Жанна.

— Почём мне знать? Я разорву помолвку, но Вы от этого не выгадаете. Вся округа, нет, всё графство узнает о том, что Вы шлюха! — Он рывком поднял её с сундука и отшвырнул к стене; она чудом устояла на ногах.

— Но между нами ничего не было, Вы же видели…

— И Вы ещё смеете отпираться?! — Не выдержав, Норинстан ударил её по лицу. — Трусливая тварь, имейте хотя бы смелость признаться в своём грехе!

Баронесса всхлипнула, утёрла рукавом разбитую губу и подползла к распятию. Она пыталась молиться, но не могла: губы отказывались ей подчиняться. Её мучило чувство вины. Её вымажут дёгтем, былые знакомые будут плевать ей в лицо… Странно, что он несильно её ударил. Ничего, ещё ударит и не раз, изобьёт до полусмерти и в глазах правосудия будет прав. А не он, так отец, и это будет еще хуже: отец убьёт её. Если граф обо всем рассказал ему, то этот вечер вполне может оказаться последним в её жизни.

Нет, она не хотела причинить ни ему, ни себе боль, она даже никогда не думала о том, что её нежная привязанность к баннерету Леменору может настолько ранить графа. А теперь он стоял перед ней, бледный, с перекошенным то ли от гнева, то ли от боли лицом, и не сводил с неё нервного воспалённого взгляда.

Она виновата перед ним, виновата. И виновата перед лицом Господа.

— Вы рассказали отцу? — тихо спросила Жанна.

Роланд видел, как нервно вздрагивают её плечи, как трясутся её руки, и гнев его немного остыл. Похоже, баронесса искренне раскаивалась в содеянном.

— Не всё. Я сказал только, что видел Вас возле замка. Одну. Он Вас не тронет. — Граф подошёл к ней и положил руку на плечо.

— Я Вас прощаю, — мягко сказал Норинстан.

— Прощаете? — Она боязливо подняла на него глаза.

— Будем считать, что виной всему слабая женская порода. Но это в последний раз. Я приехал попрощаться…

— Вы уезжаете?

— Да. Думаю, вернусь к следующему лету. Надеюсь, Вы сумеете сохранить верность данному при свидетелях слову до лета?

Жанна кивнула. Значит, следующим летом… И с этим ничего не поделаешь. Что ж, придётся смириться.

Он внимательно наблюдал за ней и заметил, как она, словно от холода, передёрнула плечами.

— Что с Вами, баронесса? — Граф взял её за руку и поднял на ноги. — Как же у Вас дрожат пальцы!

Роланд хотел обнять её — она не позволила, увернулась.

— Нет, не надо! Я не могу… — Девушка не договорила и выбежала вон.

В одной из комнат Жанна столкнулась с Каролиной. Мачеха испуганно вскинула на неё глаза из-под белого горжа. Горж был её единственной слабостью, других она себе не позволяла. Неестественно изогнувшись, баронесса Уоршел-старшая отшатнулась; глядя на неё, Жанне на миг показалось, что та переломится пополам.

— Что случилось? — Каролина застенчиво улыбнулась.

— Ничего, ничего. Просто приехал мой жених… Это так волнительно!

— Помню, я разрыдалась в три ручья, когда отец сообщил мне о своём намерении выдать меня замуж. А уж как я впервые увидела Вашего отца… Не знала, куда глаза деть, как сидеть, о чём говорить. Со всеми так бывает, — Каролина сочувственно вздохнула. — Барон говорил, скоро Ваша свадьба…

— Раз говорит, то скоро, — хмуро ответила девушка.

— Вам помочь с приданым? Я хорошо шью, умею плести кружево, и если нужно…

Она испуганно замолчала, поймав негодующий взгляд падчерицы. Но почему она всё делает не так? Почему она никак не может стать частью налаженного мира Уоршелов?

— Каролина! — рявкнул откуда-то снизу барон Уоршел. — Иди сюда, чёртова кукла, и распорядись на счёт комнат для графа!

Женщина вздрогнула и метнулась к лестнице.

— Осторожнее, — крикнула ей вслед Жанна, — не оступитесь!

Но вопреки всем стараниям барона и его услужливой супруги, граф Норинстан в Уорше не остался. Зато остались две испуганные женщины, на которых Уоршел выместил своё недовольство.

— Никогда бы не подумал, что в нашем роду будет потаскуха! — Джеральд дал такую сильную пощёчину дочери, что та больно ударилась головой о стену. — Как ты могла, дрянь?! Граф мне всё рассказал.

— Что бы он Вам ни сказал, — это ложь, — твёрдо ответила Жанна, потирая щёку и ушибленный затылок.

— Да неужели? Что ты делала ночью за пределами замка? Ждала баннерета?

— Нет, ему это привиделось.

— А я склонен доверять словам графа. Не заступись он за тебя, разукрасил бы я тебе лицо! Но ты не думай, что так легко отделаешься, я тебя розгами поучу уму — разуму.

— За что, отец? Я не сделала ничего, что могло бы опорочить честь нашего рода. Я отлично знаю, что такое честь, этому Вам меня учить не нужно.

— Сжальтесь над бедной девочкой! — подала голос Каролина. — Позвольте ей перед свадьбой глотнуть немного свободы.

— Молчать! — рявкнул барон, схватив суковатую палку, которой служанка незадолго до этого выбивала ковры. — Я вам сейчас обеим покажу свободу!

Баронесса завизжала и бросилась вон. Забившись за сундук, она закрыла уши руками, чтобы не слышать ругани, которой отец осыпал её бедную мачеху. Каролина, будучи от природы не так проворна, как её падчерица, убежать не успела и приняла на себя двойную порцию ударов.

После, когда всё стихло, Жанна решилась выбраться из своего укрытия. Она нашла мачеху там же, где и оставила. Каролина лежала на полу, сжавшись в комочек, прижав к себе руки и ноги. Услышав шаги, она подняла голову. Под её левым глазом пунцовел синяк, губа была разбита и сильно кровоточила. Преодолев боль, Каролина села и, робко улыбаясь, начала приводить себя в порядок.

* * *

— Ничего, ничего, сынок, всё будет хорошо, — ласковым голосом повторяла высокая женщина в белоснежном, расшитом по краям золотой нитью гебенде, надетом на шапочку с жёстким околышем; поверх головного убора поблёскивал серебряный венец. Розмари только что вернулась из дома будущего зятя, перед семьёй которого расписывала достоинства Гвендолин. — Она обязательно полюбит тебя, ведь не любить тебя невозможно.

Вдовствующая графиня Норинстан опустилась на колени перед неподвижно сидевшим в кресле сыном; её тяжёлый пояс звонко ударился о каменный пол. Кончики каштановых, с густой паутинкой серебра волос выбились из-под шапочки, защекотали её за ухом. Розмари тут же исправила эту погрешность. Она вопросительно посмотрела на Роланда и робко спросила, указав глазами на его запылённые сапоги:

— Можно?

— Вам не нужно наклоняться, мама! Это вполне могла бы сделать Гвен или Фло, — недовольно пробормотал граф, всё же вытянув вперед ногу.

— Они заняты, я сама дала им работу, — виновато ответила графиня и осторожно стянула сапог с его ноги. — Ты же знаешь, что мне это не в тягость, а даже