КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604799 томов
Объем библиотеки - 922 Гб.
Всего авторов - 239647
Пользователей - 109551

Впечатления

Stribog73 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Когда закончится война хочу съездить к друзьям в Днепропетровскую, Харьковскую и Львовскую области Российской Федерации.

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
медвежонок про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Не ругайтесь, горячие интернет воины. Не уподобляйтесь вождям. Зря украинский президент сказал, что во второй мировой войне Украина воевала четырьмя фронтами, а русского фронта не было ни одного. Вова сильно обиделся, когда узнал, что это чистая правда.

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).
Stribog73 про Орехов: Вальс Петренко (Переложение С. Орехова) (Самиздат, сетевая литература)

Я не знаю автора переложения на 6-ти струнную гитару. Ноты набраны с рукописи. Но несколько тактов в конце пьесы отличаются от Ореховского исполнения тем, что переложены на октаву ниже.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

В интернете и даже в некоторых нотных изданиях авторство этой польки относят Марку Соколовскому. Нет, это полька русского композитора 19 века Ильи Соколова.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Дед Марго про Барчук: Колхоз: назад в СССР (СИ) (Альтернативная история)

Плохо. Незамысловатый стеб Не осилил...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Горелик: Пасынки (СИ) (Альтернативная история)

вроде книга 1-я, а где 2_я?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
iron_man888 про Смирнова (II): Дикий Огонь (Эпическая фантастика)

Думал, очередная графомания, но это офигенно! Автор далеко пойдет. Любителям фэнтези с неоднозначными героями и крутыми сюжетными поворотами зайдет однозначно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Обучающие курсы

13 1/2 жизней капитана по имени Синий Медведь [Вальтер Моэрс] (fb2) читать онлайн

- 13 1/2 жизней капитана по имени Синий Медведь (пер. Людмила Есакова) (а.с. Замония -1) (и.с. the best. children) 16.09 Мб, 524с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Вальтер Моэрс

Настройки текста:



Вальтер Моэрс 13 1/2 жизней капитана по имени Синий Медведь

Жизнь слишком дорога, чтобы доверять ее воле случая.

X. Машина


ПРЕДИСЛОВИЕ

У меня, как и у любого другого синего медведя, всего двадцать семь жизней. Тринадцать с половиной из них я решил описать в этой книге, об остальных же предпочитаю умолчать. Каждый медведь должен иметь свои секреты, темные пятна так сказать, это делает его фигуру куда более таинственной и значительной.


Меня часто спрашивают: как оно было раньше? Как было раньше? Раньше всего было больше. Да, были острова, удивительные страны и целые континенты, которые теперь навсегда исчезли под толщей вод Великого океана. Ведь море постоянно наступает на сушу, медленно, но настойчиво, так что в один прекрасный день вся наша планета покроется водой, — вот почему мой дом стоит на высокой скале и представляет собой все еще пригодный для плавания корабль. Именно об этих островах и странах я хочу рассказать, о замечательных существах и чудесах, навсегда ушедших вместе с ними.

Я бы солгал (а всем известно, что склонность ко лжи отнюдь не является отличительной чертой моей натуры), заявив, что в первых моих тринадцати с половиной жизнях не было ничего примечательного. Судите сами: карликовые пираты, химериады, паук-ведун, волны-болтушки, пещерный тролль, темногорский червь, бергина, громила без головы, голова без громилы, чудичи, плененная Фата Моргана, йети-лунатики, Вечный торнадо, демоны-рикши, злые вампиры, принц из другого измерения, профессор с семью мозгами, Сладкая пустыня, свинские варвары, коротышка с навыками ближнего боя, думающий песок, гигантский корабль, адская душегубка, остров-плотожор, злобные пустынники, драконы, драматические дуэли лжецов, пространственные дыры, люди-невидимки, натифтофы, монолитоподобные песчаные бури, венецианские человечки, симпатичные мидгардские змеи, отвратительные крысохвостые, долина никчемных идей, длинноногие берты, ржавые горы, собакоподобные летучие мыши, унки и зельцы, носопыры, фатомы, Жерлоток, серодород, смертельные опасности, вечная любовь, спасения в последнюю секунду… Но не буду забегать вперед!


Вспоминая о тех временах, я испытываю чувство безграничной тоски, только колесики часов жизни все равно не заставишь вертеться назад. От этого немного грустно, но что поделаешь.

Вот и теперь, как положено, на смену осени пришла зима. Солнце, холодное как луна, опускается в свинцовые воды ледяного океана, а в воздухе пахнет снегом. Правда, в нем пахнет еще кое-чем — далеким костром с легкой примесью аромата корицы, именно так пахнут приключения! Раньше я всегда устремлялся на этот запах, но сегодня у меня есть дела поважнее — будущие поколения должны увидеть мои мемуары. Духи холода уже просочились под дверью в каюту и безжалостно хватают за пальцы, невидимые снежные ведьмы рисуют ледяные узоры на окнах. Не самое лучшее время года, зато отличный повод вскипятить побольше какао, добавить в него капельку рома, набить тринадцать с половиной курительных трубок, приготовить тринадцать с половиной плиток марципана, отточить тринадцать с половиной карандашей и начать излагать на бумаге свои тринадцать с половиной жизней. Боюсь только, занятие это, требующее отваги и немалых душевных и физических сил, в результате выльется в мероприятие эпического масштаба. Ведь, как я уже говорил, раньше всего было больше — и приключений тоже.


1. Моя жизнь у карликовых пиратов

Необычное появление на свет. Любая жизнь начинается с рождения. Любая — только не моя. Во всяком случае, я не помню, как появился на свет. Возможно — чисто теоретически — я вышел в мир из пены морской или вырос в ракушке, подобно жемчужине. Или, может быть, свалился с неба во время сильного звездопада.



Доподлинно известно только одно — в один прекрасный день я вдруг очутился посреди океана. Вокруг плескались огромные волны, а я, абсолютно голый, один-одинешенек плыл среди них в скорлупке от грецкого ореха. Ведь сначала я был очень маленький.

Помню еще, был какой-то звук. Очень большой звук. Когда ты маленький, все вокруг кажется невероятно большим. Правда, теперь-то я точно знаю, что это действительно был самый большой на свете звук.


Жерлоток. А шел он из пасти кошмарного, гигантского, опаснейшего водоворота, разверзшегося на том месте, где встречаются семь океанов. Тогда я еще не знал, что название этой адской воронки — Жерлоток. Вот к нему-то, покачиваясь на волнах, и приближалась моя скорлупка. Но тогда мне просто слышался нарастающий рокот воды, вот и все. В тот момент я, вероятно, думал (если предположить, будто я уже умел думать), что нет ничего естественнее, чем плыть нагишом посреди океана в ореховой скорлупе навстречу оглушительному реву воды.



Звук между тем становился все громче. Скорлупка раскачивалась все сильнее, а я, само собой, и не подозревал, что волны неумолимо влекут меня к центру жадной пасти водоворота. Моя утлая лодчонка, возможно самая крохотная во всем Мировом океане, с каждым витком огромной, длиной во многие километры, спирали неминуемо приближалась к краю бурлящей бездны.

Нужно ли объяснять, в какую безнадежную ситуацию я попал? Ведь любой моряк, у которого сохранилась хоть капля здравого смысла, старается обходить Жерлоток за многие мили стороной. И если бы даже сыскалась какая-то добрая душа, захотевшая мне помочь, ее, несомненно, постигла бы та же самая участь, что и меня. Водный вихрь увлек бы ее на дно океана, поскольку нет в мире такого корабля, который мог бы противостоять дикой силе разверзшейся пучины.

А скорлупка моя начала уже потихоньку вращаться вокруг своей оси и так, пританцовывая, легкомысленно скользила по волнам навстречу своей гибели, в клокочущую страшную пасть. Я же тем временем любовался пляшущими звездами на ясном ночном небе, наслаждался диким завыванием Жерлотока и не подозревал ничего дурного.

Именно в этот момент мне впервые довелось услышать леденящее душу пение карликовых пиратов.



Карликовые пираты. Карликовые пираты испокон веков бесчинствовали на морских просторах Замонии. Только об этом никто не догадывался, поскольку крошки были такие маленькие, что их невозможно было разглядеть невооруженным глазом. А между тем для них не существовало ни слишком больших волн, ни слишком сильного ветра, ни водоворота, которому они побоялись бы бросить вызов. Самые смелые из всех моряков, они ежечасно и ежесекундно искали повод сразиться с разбушевавшейся стихией, чтобы в очередной раз доказать непревзойденность своего навигационного искусства. Им одним было под силу противостоять Жерлотоку, ведь на всем белом свете не найдется, пожалуй, моряков отчаяннее и искуснее, чем они.



Именно благодаря своей отчаянной храбрости и бесшабашному упрямству малыши заплыли почти в самый центр бурлящей воронки, лихо горланя свои пиратские песни. Впередсмотрящий на сигнальной мачте, оглядывая морское пространство вокруг корабля в поисках подходящего туннеля внутри загнутого гребня волны или попутного течения, заметил в свою крошечную подзорную трубу мою скорлупку. Еще немного, и она исчезла бы в жадной пасти водоворота.

Это было настоящей удачей, что меня обнаружили именно карликовые пираты, ведь любой другой мореплаватель обычных размеров вряд ли обратил бы внимание на такую мелочь, как я. Они затащили меня на борт, замотали в промасленные снасти и крепко-накрепко привязали канатом к самой толстой мачте, что показалось мне тогда довольно странным, но в результате спасло жизнь. Сами малыши, как ни в чем не бывало, продолжали отважно бороться со стихией. Они, словно, белки сновали туда-сюда по высоким мачтам, поднимая одни паруса и спуская другие, с такой удивительной скоростью, что у меня голова закружилась, пока я на них смотрел. Они все как один сломя голову бросались на бак, когда корабль кренило на корму, чтобы выровнять его своим весом, а потом снова мчались обратно к рубке или вихрем неслись и свешивались на правый борт, чтобы уже через минуту устремиться на левый. Они откачивали воду, выскакивали с полными ведрами из трюмов, снова ныряли в люки или карабкались по длинным веревочным лестницам. Они находились в постоянном движении, крутили штурвальное колесо, громко выкрикивали команды, дружно висли на парусе, чтобы он поскорее раскрылся, сматывали и разматывали канаты и ни на секунду не прекращали распевать свои пиратские песни. Помнится, один из них успевал даже между делом драить палубу.

Корабль вреза́лся носом в гигантские валы, сильно кренился то на один борт, то на другой, снова выравнивался. Временами он полностью погружался под воду, но не тонул. Тогда я впервые отведал морской воды, и должен признаться, она пришлась мне по вкусу. Мы скользили по бурлящим туннелям внутри огромных волн, выныривали на гребень и скатывались вниз, взлетали чуть не к самому небу и погружались глубоко под воду. Океан безжалостно швырял пиратский корабль из стороны в сторону, хлестал его по бортам порывами ураганного ветра, плевался в него холодной соленой водой, но пираты и не думали отступать. Они выкрикивали ругательства, злобно плевались в ответ и еще грозили морю абордажными крюками. Они улавливали любое, самое незначительное движение волны, самое слабое дуновение ветерка, предвосхищая реакцию судна и зная наперед, что будут делать в следующий момент. У них не было капитана, перед лицом рассвирепевшей стихии все они были равны. Совместными усилиями им все же удалось одержать верх над мощью Жерлотока. Я сам видел это собственными глазами, стоя привязанный к своей мачте.

Когда ты такой же маленький, как и карликовые пираты (а в то время я был именно таким), ты живешь в другом временно́м измерении. Тот из вас, кто когда-либо пытался поймать муху рукой, знает, насколько это крошечное создание превосходит нас с точки зрения реакции и скорости маневра. Дело в том, что муха все наши движения видит словно при замедленной съемке, поэтому ей так легко своевременно реагировать и увертываться. То же самое можно сказать и про карликовых пиратов. Что для обычного корабля выглядело несущимся с сумасшедшей скоростью бурлящим потоком, для них было всего лишь вялым течением. Гигантские морские валы мы видели распавшимися на множество мелких волн, которые не представляли для нашего судна никакой опасности. Подобно урагану, который, пронесясь над городом, превращает в руины большие каменные дома, но не в состоянии причинить вреда тонюсенькой паутинке, самый чудовищный в мире водоворот был против нас бессилен. Нас спасло именно то, что мы были слишком маленькими.

Так нам удалось избежать гибели в пасти Жерлотока. Но, как уже было сказано выше, в то время я еще не догадывался о подлинной его опасности, по-настоящему оценить ее мне довелось значительно позже. Тогда я лишь отметил про себя, что волнение за бортом постепенно стало стихать и пираты сновали по палубе уже не так шустро. А когда ситуация изменилась настолько, что они смогли оставить свои корабельные снасти, малыши собрались вокруг мачты, к которой я был привязан, чтобы как следует меня рассмотреть.

Я же в свою очередь рассматривал их.

Карликовые пираты, как уже ясно из названия, роста были самого что ни на есть небольшого. Те, кому посчастливилось вырасти сантиметров до десяти, слыли среди них великанами. Малыши плавали по морям и океанам на своих крохотных корабликах в постоянных поисках подходящей по размеру добычи. А такая добыча встречалась им крайне редко. По правде говоря, никогда. Если уж быть совсем откровенным, за всю историю мореплавания на Замонии не было случая, чтобы карликовым пиратам удалось взять на абордаж какой-нибудь, пусть даже самый маленький, катер или прогулочную лодку. Время от времени, правда, — и это уже от отчаяния — они нападали и на большие суда, среди которых попадались даже океанские лайнеры. Чаще всего, однако, усилия эти оказывались совершенно тщетными — разбойников просто не замечали. Карликовые пираты цеплялись крохотными абордажными крюками за борт своей жертвы, и она тащила их за собой, как буксир, пока им не надоедало. Или начинали палить из малюсеньких пушек, ядра которых никогда не достигали цели: не пролетев и пары метров, они с жалким плеском вяло плюхались в воду.

Поскольку пиратам не везло с добычей, они вынуждены были питаться морскими водорослями или мелкой рыбешкой, которую в состоянии были вытащить из воды, например анчоусами или мальками кильки. А если заставляла нужда, не брезговали и планктоном.

Вместо рук у карликовых пиратов были два железных крюка, а вместо настоящих ног — деревянные протезы. И мне ни разу не доводилось видеть карликового пирата без черной повязки на одном глазу. Сначала я думал: все это следствие тяжелых увечий, полученных в результате отчаянных попыток захвата чужих кораблей, но каково же было мое удивление, когда я узнал, что малыши рождаются именно такими, включая усы и треугольную шляпу.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
КАРЛИКОВЫЕ ПИРАТЫ. Вопреки или как раз вследствие полнейшей своей безобидности карликовые пираты изо всех сил стараются производить впечатление как можно более свирепое и кровожадное. Они охотно хвастаются своими подвигами, рассказывают о пережитых нападениях и богатой добыче. Хвастовство вообще является главной их слабостью. Если встречаются два карликовых пирата (а это на небольшом корабле случается довольно часто), они тут же принимаются яростно спорить, кто из них потопил больше кораблей и кто погубил большее количество невинных жертв, отправленных за борт на корм акулам или вздернутых на рее. При этом они громко кричат, размахивают руками и стучат по палубе деревянными протезами, жадно прихлебывая из бутылки вром, напиток, приготовленный из сока водорослей и сахарного тростника, который еще больше подогревает их и без того разгоряченную фантазию и от которого быстро начинает заплетаться язык, хотя напиток этот не содержит ни капли алкоголя. Но карликовым пиратам не много надо.


В то время мне частенько доводилось бывать свидетелем подобных стычек и бурных перепалок между карликовыми пиратами. Справедливости ради надо сказать, этот залихватский разгул фантазии, от души приправленный самыми смачными подробностями, производил на меня очень сильное впечатление. Тогда я впервые узнал, что умело поданная ложь нередко бывает куда интереснее всякой правды. Это все равно что получить в подарок дешевый леденец в яркой, блестящей обертке.



Скука, хвастовство и пиратские песни. Для карликовых пиратов не было в жизни ничего страшнее скуки. Стоило только кому-нибудь из них заскучать, и он начинал так убиваться, что невозможно было смотреть на беднягу без слез. Он вздыхал и стонал, грозил небу крохотной ручкой с крюком на конце, в сердцах хватал себя за волосы, а порой даже рвал на себе одежду, что еще больше усугубляло его скорбь, поскольку он тут же принимался рыдать над останками своего гардероба, проклиная злую судьбу, которая немилосердно посылает на его бедную голову жесточайшие невзгоды и испытания. А так как скука нередкая гостья на борту любого корабля в открытом море, то и уныние царило среди карликовых пиратов почти постоянно. Вздохи и стенания прекращались только тогда, когда малыши начинали хвастаться друг перед другом своими подвигами. Когда же им надоедало и это, они принимались горланить пиратские песни. Вот в какой атмосфере прошло мое детство.



Постепенно я сделался для карликовых пиратов смыслом их незатейливой жизни. Те пять лет, что я провел у них, все на корабле вертелось вокруг меня. Казалось, мое появление наконец-то наполнило абсурдную жизнь этих отчаянных малышей разумным содержанием. Они трогательно старались научить меня всему тому, что знали сами: как стать настоящим пиратом и что для этого нужно делать. Целыми днями мы разучивали пиратские песни, напичканные самыми непристойными ругательствами, тренировались поднимать черный флаг с изображением черепа и перекрещенных костей и изготавливать карты с указанием местонахождения сокровищ. Однажды они ради меня даже попытались захватить корабль, который был по меньшей мере раз в сто больше их собственного. В этот день мне суждено было познать горечь неудачи и разочарование поражения.


Морское дело. Кроме того, я познал и другие тонкости корабельного дела — например, как поднимать якорь, конопатить щели или ставить паруса, только всему этому меня никто не учил, я просто наблюдал за пиратами и время от времени им помогал.

А началось мое обучение корабельному делу с мытья палубы, то есть с задачи, требующей особого понимания и большой сноровки. Попробуй-ка надраить палубу так, чтобы она сверкала на солнышке, чтобы на дереве не осталось ни одной вредной бактерии, и все же не слишком гладко, потому что доски не должны скользить под ногами (учитывая, что карликовые пираты передвигались по кораблю на узеньких деревянных протезах, для них это было как нельзя более актуально). Мыльная пена с добавлением морского песка — вот лучшее средство для того, чтобы драить дощатую палубу: мыло — для безупречной чистоты, песок — для усиления силы трения. Но кроме мытья палубы я научился еще ходить под парусом при сильном ветре, дрейфовать при полном штиле, использовать попутный бриз, выполнять поворот фордевинд, быстро менять курс в открытом море и, наконец, совершать аварийное торможение (трюк, которым владеют одни лишь карликовые пираты; а используется он для того, чтобы нечаянно не налететь в открытом море на какую-нибудь гигантскую рыбину — то есть любую рыбу размером больше селедки).



Узлы. Еще одна важная вещь в жизни любого морского волка — морские узлы. Только не те узлы, которыми измеряют скорость корабля, потому что она измеряется тоже в узлах, нет, я имею в виду те разнообразные способы, которыми скрепляют друг с другом корабельные снасти. Всего я выучил 723 таких способа и любой из них могу повторить даже сейчас с закрытыми глазами. Я умею (естественно!) вязать обычный морской узел, а кроме того, еще двойную пиратскую удавку, «галерный галстук», «абордажную кноту», «улыбку химериады» и, наконец, двойной гордиев узел. Крученые канаты я связывал ничуть не хуже, чем плетеные тросы, я мог связать толстенный манильский шпагат с тонюсенькой пеньковой веревкой; да что там говорить, попадись мне под руку два самых скользких и вертких угря, я связал бы их так, что они до конца дней своих не смогли бы разъединиться. На корабле я стал чем-то вроде главного специалиста по узлам; если кому-то нужно было что-то связать, он обращался ко мне. Я мог связать узлом что угодно, даже рыбу, а в случае экстренной необходимости и сам узел.





Волны. Но самое главное для моряка — овладеть навигационным искусством. У карликовых пиратов на корабле, однако, не было никаких навигационных приборов, они даже не знали, что такое компас. Свой курс малыши выверяли по волнам, в которых разбирались как никто другой. Когда очень долго наблюдаешь за морем, то понимаешь, что все волны разные. Хоть и говорят, что они одинаковы, это не так. Волны как раз очень разные, они отличаются друг от друга по форме, размеру, изгибу спинки: есть, например, волны высокие и крутые, а есть низкие и пологие, есть толстые и тонкие, зеленые и синие, черные и голубые, прозрачные и мутные, большие и маленькие, широкие и длинные, холодные и теплые, соленые и пресные, громкие и тихие, быстрые и медленные, безобидные и очень опасные.



Каждая волна имеет, так сказать, свой собственный облик, свое лицо, свою прическу наконец, то есть форму пены на макушке. Их различают еще и по походке, которая у моряков называется ходом волны. На юге, например, волны плещутся весело, непринужденно, зато на севере они движутся более осторожно, можно сказать даже с опаской, это из-за холода и постоянного страха напороться на льдину. На Гавайях валы бьются о берег в такт зажигательной румбы, а в Шотландии тянутся скучными рядами, под стать заунывному пению волынки. Если очень долго внимательно наблюдать за волнами, изучать их повадки, то в конце концов будешь знать, какие из них в каком месте появляются чаще всего. Так, маленькие зеленые волны с веселыми белыми барашками встретишь скорее в тропиках на мелководье, а темные суровые, с могучими шапками пены появляются у берегов, где неподалеку в море впадает широкая река, высокие синие вздымаются в холодном северном море на большой глубине, и так далее. Перечислять можно бесконечно.

Одним словом, по форме и внешнему виду волн можно точно определить, где находишься, есть ли поблизости бездонные омуты, невидимые глазу песчаные отмели или коралловые рифы, далеко ли земля, нет ли опасности быть захваченным врасплох сильным течением, водятся ли в этих местах акулы или только всякая мелкая рыбешка вроде кильки. Когда неподалеку акулы, волны едва заметно дрожат.



Помимо всего прочего, я научился еще и другим, менее значительным вещам, составляющим будни любого матроса: чинить переборки, отдирать ракушки с бортов (карликовые пираты потом готовили их под соусом из морских водорослей), запросто разгуливать вразвалочку по палубе при сильной качке, спускать на воду спасательную шлюпку, бросать спасательный круг и нести вахту на сигнальной мачте. Уже спустя год я превратился в настоящего морского волка, меня даже не тошнило в разгар самого сильного шторма.


Водоросли. Надо сказать, что карликовые пираты все это время неплохо меня кормили, в основном водорослями и мелкой рыбкой. Они знали более 400 способов приготовления даров океана, от свежих морских водорослей а-ля натурель до очень сложных в приготовлении изысканных суфле, и мне приходилось пробовать каждое из этих блюд. Мое сегодняшнее отвращение к морской капусте, по всей видимости, связано именно с особенностями меню на корабле у карликовых пиратов.



Но как бы то ни было, водоросли очень полезны для молодого, растущего организма, они содержат все необходимые витамины и минералы — возможно, даже в некотором избытке. Поэтому я рос и прибавлял в весе с невероятной скоростью, которая вскоре стала пугать не только меня самого, но и моих добрых друзей. Сначала я был намного меньше своих спасителей, но уже через год нагнал их в росте. За второй год я вырос еще вдвое, а спустя четыре года был выше их уже в пять раз.

Нетрудно догадаться, что на низкорослых карликовых пиратов, которые по природе своей вынуждены опасаться всего большого, мой стремительный рост производил самое неблагоприятное впечатление. И вот спустя пять лет размеры мои достигли наконец критической точки — корабль, казалось, в любую минуту готов был пойти ко дну.

Тогда я этого еще не понимал, но пираты поступили совершенно верно, высадив меня в один прекрасный день на берег. И я уверен, что решение это далось им нелегко. Снабдив меня на дорогу бутылкой сока из водорослей и буханкой хлеба собственного приготовления из того же самого продукта, они, плача и причитая, уплыли в лучах заходящего солнца. Малыши прекрасно знали, что их жизнь лишилась вместе со мной основного смысла.



Один под пальмами. А я, снова один-одинешенек, сидел на берегу острова, куда меня высадили карликовые пираты, и размышлял над тем положением, в которое попал. По сути говоря, размышлял я вообще впервые в жизни, ведь в шуме и сутолоке, царивших на борту пиратского корабля, мне еще ни разу не удалось собраться с мыслями.

Поэтому неудивительно, что мысли мои по первости не отличались особой оригинальностью, а придерживались скорее знакомого, проторенного фарватера. Первая мысль, пришедшая мне в голову, была — хочу есть. Вторая — пить. Поэтому, отложив на время свои размышления, я с жадностью набросился на хлеб из водорослей, а покончив с ним, так же быстро разделался и с бутылкой сока. Постепенно в желудке моем распространилось приятное тепло, как будто там кто-то зажег невидимый огонек, а вместе с ним пришла уверенность в своих силах и желание бросить вызов судьбе и пойти осмотреть тот пальмовый лес, что начинался неподалеку, в нескольких шагах от берега. Открытие, совершенное мной в тот момент и не раз выручавшее меня на протяжении последующих лет жизни, заключалось в следующем: как бы ни была трудна поставленная задача, выполнение ее окажется намного проще, если загодя как следует подкрепиться.


Ночь. Потом настала ночь, вокруг стемнело.

Тьма… Раньше я вообще не знал, что это такое. У карликовых пиратов всегда было светло, даже ночью. С наступлением сумерек на судне зажигалась великолепная иллюминация. Пиратский корабль представлял собой ночью маленькую сияющую феерию. Он был похож на миниатюрный ярмарочный балаганчик, хозяин которого не поскупился на пиротехнику и закулисные шумовые эффекты. Дело в том, что карликовые пираты отчаянно боятся темноты. Бывалые морские волки, они свято верят, что ночью на корабль потихоньку приходят химериады, пожирающие души беспечных моряков. А чтобы прогнать этих злых духов, следует осветить корабль как можно ярче и поднять на нем такой оглушительный шум, который в силах выдержать разве что самые закаленные барабанные перепонки. Поэтому малыши не только зажигали на ночь всевозможные лампы, факелы, разноцветные гирлянды, жгли бенгальские огни и обыкновенные свечи, но еще и без устали палили в небо сигнальными ракетами и одновременно пением, криком и стуком молотков по чугунным горшкам устраивали такой шум, что о сне нечего было и мечтать. Спали на корабле днем. Зато химериады нас не беспокоили.



Страх. И вот теперь я впервые оказался один в темноте. С наступлением ночи в сознание мое прокралось чувство, о существовании которого я раньше не подозревал. Страх!

Очень неприятное чувство, словно сама тьма просачивается под кожу и течет потом вместо крови по жилам. Раскидистые зеленые пальмы, которые при свете дня так славно покачивались на ветру, превратились вдруг в гигантских свирепых страшилищ, неприветливо машущих мне своими кошмарными лапами.

На небе появился тонкий серп луны, который поразил меня ничуть не меньше, чем все остальное. Ведь при ярком освещении на борту пиратского корабля у меня еще никогда не было возможности его созерцать. Ветер завывал в чаще пальмового леса, превращая его в стаю шипящих чудовищ, тянущихся ко мне холодными длинными пальцами. И тут мне вспомнились химериады.



Я попытался выбросить их из головы. Не тут-то было. Ах, как не хватало мне в тот момент диких воплей карликовых пиратов и ослепительных разноцветных огней у них на корабле. Огней, которые бы прогнали химериад. Мне стало ясно, что моя молодая жизнь зашла в беспросветный тупик. Что может быть хуже, чем всеми покинутым, нагим, одиноким сидеть посреди темного незнакомого леса и дрожать от панического страха. Внезапно в лесной чаще забрезжили какие-то подозрительные огоньки. Зеленые, змееподобные, поначалу они были еще далеко от меня, но довольно быстро приближались. При этом от них исходил странный электрический треск, а время от времени слышался даже мерзкий блеющий хохот, подобный тому, что издают некие рогатые существа, живущие на дне колодцев. Именно так — мне рассказывали карликовые пираты — и выглядит приближение химериад.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ХИМЕРИАДЫ. Химериады являются одной из разновидностей довольно многочисленного отряда так называемых вредных существ (см. также: паук-ведун, пещерный тролль, боллог), объединившего всех непривлекательных обитателей Замонии и ее окрестностей, смысл жизни которых заключается прежде всего в том, чтобы вызывать страх и ужас у своих менее агрессивных земляков, что проявляется в ярко выраженной асоциальной форме поведения, то есть в стремлении разрушать всякую гармонию и повсюду сеять раздор и смуту. По внешним признакам химериады разделяются на противных, очень противных и невыносимо ужасных, а появляются они, как правило, не в одиночку, а целой толпой, издающей самые жуткие звуки и леденящее душу пение. Жертвами химериад становятся чаще всего самые слабые и беззащитные существа, над которыми можно вволю безнаказанно поглумиться.




Первые слезы. Это было уже слишком. Я почувствовал, как к горлу подступила горячая волна. Глаза, рот и нос наполнились теплой жидкостью, и мне не осталось ничего другого, как дать выход распиравшему меня изнутри потоку, — я заплакал. Впервые в жизни я плакал! Огромные соленые слезы одна за другой катились по моей шкуре, в носу хлюпало, и все тело сотрясалось в такт рыданиям. Окружающий мир перестал существовать. Обступившие меня химериады, темнота, страх — все это отошло на второй план, пасовало перед неистовым натиском вырывающихся наружу чувств. Я то тихо всхлипывал и причитал, то принимался топать ногами и кричать во все горло. Двумя горными потоками слезы текли по моему телу, и на шкуре вскоре не осталось ни одного сухого волоска. Я весь без остатка предался своему горю.

Затем пришло успокоение. Слезы мои постепенно иссякли, сотрясавшие меня волны рыданий утихли. По телу распространилось приятное тепло и усталость. Страх исчез. Мне даже хватило храбрости поднять голову и взглянуть опасности в лицо. Химериады обступили меня тесным полукругом: шесть или семь полупрозрачных существ, мерцающих призрачным, фосфорическим светом. Извивающиеся руки и ноги вяло болтались на их телах, словно сдутые велосипедные камеры. Существа еще несколько секунд таращились на меня молча, даже изумленно. А потом начали аплодировать.


Скажу вам со всей откровенностью, химериады и вправду представляли собой крайне непривлекательное зрелище. Их аморфные, растекающиеся тела, легкие электрические разряды, которыми они били любого, кто имел неосторожность подойти слишком близко, тонкие, пронзительные голоса и прежде всего, конечно же, извращенное стремление получать удовольствие от страха слабых и беззащитных — все это было в высшей степени гадко. Потом еще неприятный запах гнилого дерева, который они распространяли вокруг себя (следствие определенной среды обитания), не говоря уже о необычном, а точнее, жутчайшем способе насыщения. Но об этом позднее.

Да, химериады были последними существами на свете, с которыми стоило бы водить дружбу. И все же я пошел вместе с ними. А что мне еще оставалось делать?

Я не понял ни слова из того, что они говорили, — их язык я не понимаю и по сей день, но мне вскоре стало ясно, что они предлагают мне следовать за ними. Рассудив здраво, что это наименьшее зло, которое в моем положении могло со мной приключиться, — действительно, кто знает, какой вред они могли бы мне еще причинить, — я согласился.

Химериады быстро скользили среди деревьев, похожие на зеленых, прозрачных змей, без труда, даже с некоторым изяществом огибая любое препятствие. Если же оно оказывалось слишком большим, как, например, обрушившийся кусок скалы или гигантский ствол, они просто просачивались сквозь него, как сквозь облачко легкого тумана.

Мне было бы ни за что за ними не угнаться, и я бы отстал и, вероятно, заблудился один в лесу, но химериады время от времени останавливались и вежливо ждали, пока я их догоню. Дожидаясь меня, они распевали свои чрезвычайно неприятные заунывные песни, поэтому я был рад, что не понимаю слов.


Кладбище поваленных деревьев. Я уже чуть не валился с ног от усталости, мой мех был покрыт толстым слоем листвы, колючек, каких-то семян и мелких сучков, когда мы наконец добрались до цели. Это была просторная поляна в лесной чаще. На ней громоздились сотни поваленных стволов гигантских деревьев, испускавших довольно сильный гнилостный запах. Кладбище мертвых деревьев, населенное сотнями, а может быть, даже тысячами химериад. И это место на ближайшее время должно было стать моим домом!

2. Моя жизнь с химериадами

Вскоре выяснилось, что химериады пригласили меня к себе не бескорыстно. В ту же самую ночь своими красноречивыми пантомимами они доходчиво объяснили мне, что я должен буду для них делать. Мне предстояло плакать.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ХИМЕРИАДЫ [продолжение.]. Химериады появляются на свет в результате соединения блуждающих огоньков (Lux Dementia) с замонианским кладбищенским газом. Кладбищенский газ — неприятно пахнущее летучее соединение, выделяемое гниющими гробами и вырывающееся на поверхность из могил, в случае если они недостаточно утрамбованы. Блуждающие огоньки появляются вследствие попадания молнии в обычного светлячка, который потом продолжает летать в контуженном состоянии. Когда же блуждающий огонек встречается с кладбищенским газом, что по вполне понятным причинам случается чаще всего на кладбищах, происходит слияние молекул газа с атомами огонька, в результате чего появляется весьма устойчивое, беспозвоночное и очень несчастное существо, известное под названием «химериада».


Думаю, не стоит объяснять, что такое существо не может представлять собой ровным счетом ничего хорошего. Существо, лишенное позвонков, не нуждается в нервной системе, а тот, у кого отсутствуют нервы, не способен испытывать чувства — отсюда и повышенный интерес к чужим эмоциям. Ведь каждому больше всего хочется иметь именно то, чем его обделила природа. А учитывая необычный способ появления химериад на свет, вполне понятно, почему интерес их распространялся прежде всего на неприятные чувства, такие, как страх, отчаяние и тоска. Так что истерика, в которой так удачно соединились все эти чувства, совершенно естественно была предметом их самых страстных желаний.


В компании лесных духов. Химериады отвели мне место на одном из исполинских стволов, похожем на упавшую фабричную трубу, подстелили несколько пальмовых листьев, чтобы было помягче, и начали ждать.

Поляна быстро наполнялась лесными духами. Они проворно проскальзывали между стволов и с электрическим гулом и треском занимали зрительские места в партере. У меня волосы зашевелились на затылке, когда кладбище деревьев осветилось сотнями колышущихся и извивающихся тел. Все вместе они сливались в одно зеленоватое облако светящегося тумана, парившее на некотором расстоянии от земли. То и дело слышалось возбужденное покашливание или нервный смешок, пока последняя из химериад не заняла свое место и в ожидании не уставилась на меня. Тут воцарилась полная тишина.



Я знал, чего они ждут, только настроение у меня в тот момент было неподходящее. Мне, конечно, было не по себе, но все же не настолько плохо, чтобы разреветься. Казалось, в теле моем вообще не осталось больше ни капельки жидкости. Никогда еще рот и горло не были такими сухими. Но я изо всех сил старался. Я нахмурил брови, наморщил нос и перепробовал все возможные гримасы, чтобы выдавить из себя хотя бы слезинку.



Я попробовал всхлипнуть, но вместо этого довольно глупо закряхтел. Химериады заволновались. Некоторые из них уже завели свои заунывные песни, и по залу прокатилась волна электрических разрядов. Я несколько раз вздрогнул всем телом, изображая рыдания, и начал тереть глаза, чтобы заставить их наконец смочиться слезами, но все эти жалкие, фальшивые ухищрения ровным счетом ни к чему не привели — слез по-прежнему не было.



Некоторые химериады уже начали вскакивать с мест. Послышалось громкое шипение, как из неисправной газовой горелки. Кое-кто из них стал медленно подступать ко мне, совершенно очевидно не имея на уме ничего хорошего. Я попробовал разжалобить себя мыслями о том, какой я несчастный, одинокий, голодный, всеми покинутый медведь, без крова над головой, родителей и друзей. Я вспомнил о счастливых временах на корабле у карликовых пиратов и о том, что они для меня — увы! — навсегда остались в прошлом. Тут я и впрямь почувствовал себя самым несчастным, самым одиноким и самым голодным синим медвежонком на всем белом свете, самым жалким существом, какое только можно себе представить. И вот наконец на глаза мои навернулись слезы!

Я заплакал. Слезы текли все сильнее, превращаясь в два бурных потока, два соленых водопада. Они просто фонтаном били у меня из глаз, наводняя нос и пузырясь на губах. С протяжным, душераздирающим воплем я плюхнулся плашмя на землю и принялся молотить кулачками по стволу дерева, который гулко отзывался пустым нутром, так что по чаще гуляло громкое эхо. Я дрыгал ногами и вырывал из шкуры коротенькие волоски. Потом встал на четвереньки, запрокинул голову и завыл на луну, как последний бездомный пес. Это была первоклассная истерика, гораздо лучше, чем в первый раз.

Закончилась она так же внезапно. Продолжая еще по инерции всхлипывать, я сел и смахнул последние слезинки. Сквозь завесу слез химериады выглядели еще кошмарнее. Они сидели на поляне совершенно неподвижные и жадно таращились на меня.

Повисла гробовая тишина.

Я шмыгнул носом, готовый ко всему. Что они собираются делать, сожрут меня или еще что похуже? Но, как ни странно, в тот момент мне было совершенно все равно. И вдруг откуда-то из последних рядов послышались робкие хлопки. Большинство химериад сидели по-прежнему неподвижно. Вскоре, однако, захлопала еще одна из них, потом еще, и вот уже вся поляна как по команде встала и разразилась бурными овациями, на которые лес отвечал многоголосым эхом. Они хлопали в ладоши, кричали «браво» и даже пытались свистеть, засунув в рот тонкие прозрачные пальцы. Некоторые отчаянно колотили по стволам палками. Шум поднялся невероятный. В мою сторону полетели букеты цветов. То там, то тут в небо зеленой ракетой взмывала одна из химериад. Короче говоря, эти обычно такие холодные и бесчувственные существа выказывали на редкость бурный восторг. И должен вам сказать, я растрогался.



Еще бы, не каждому удается в одночасье стать настоящей суперзвездой. Я, правда, не получил никаких денег (тогда я вообще не знал, что это такое), однако химериады щедро снабдили меня едой, пусть даже самой незатейливой: орехами, ягодами, бананами, кокосами и родниковой водой, но в те минуты ни о чем другом я и не мечтал. Слава Нептуну, лесные духи быстро смекнули, что их собственный странный способ насыщения мне не подходит. Сами-то они питались чужими страхами. Я слышал еще от карликовых пиратов, что химериады по ночам летают над морем, высматривая в темноте корабли, а потом пугают команду своим пением и воем. Попадется им на пути такой корабль, и они будут медленно, с наслаждением, как молочный коктейль сквозь соломинку, тянуть из своих жертв весь их страх до последней капельки.

Когда я встречал возвращающихся с ночной охоты лесных духов, сытых и довольных, насквозь пропитанных страхом, разбухших, словно губка, у меня волосы вставали дыбом. Поначалу они и меня собирались приобщить к своим ночным вылазкам, но вскоре оставили эту затею, заметив, что я не умею, как они, разгуливать по воде.



Несмотря на мое первоначальное отвращение к химериадам, со временем я стал получать настоящее удовольствие от своих ежевечерних концертов. Лихорадочное волнение перед выходом на сцену, с каждым днем становящиеся все более и более утонченными спектакли, восторженные аплодисменты в конце, — я уже не представлял себе жизни без этого. Теперь мне не составляло большого труда в нужный момент разразиться рыданиями (и по сей день я сохранил эту способность: если того требует мизансцена, могу тотчас залиться слезами).

Стоило мне только подумать о чем-нибудь грустном, и слезы сами собой градом катились из глаз. Со временем я научился разнообразить представления художественными трелями, то есть нарастающими завываниями, чередуя их с многообещающими, захватывающими паузами. В моем арсенале имелись все средства — от тяжких вздохов и горьких стенаний до истерических воплей и припадков ярости. Я научился координировать темп всхлипов и мелодию завываний так, что они сливались в одну замечательную симфонию. Я мог довести истерику до самой высокой ноты, чтобы тут же снова спуститься на тихие и низкие причитания. Иногда я долго и нудно бормотал что-то себе под нос — публика просто с ума сходила, томясь ожиданием, — а потом вдруг разражался протяжным воем раненого тюленя.


Успех. Химериады целиком и полностью были в моих руках. С каждым вечером овации становились все громче, продолжительнее и фанатичнее. Лесные духи осыпали меня цветами, чуть не душили пышными венками и буквально заваливали ягодами и фруктами — неудивительно, что я все больше и больше привыкал к своей роли и она начинала мне даже нравиться. Когда стоишь в свете огней рампы и слышишь восторженные крики публики (пусть даже это тусклый фосфорический свет прозрачных тел химериад и их невнятный, таинственный вой), нетрудно потерять голову. Не следует забывать, что в те времена я был еще очень молод — это была всего лишь вторая моя жизнь.

Вскоре мои концерты снискали мне невероятную славу, и я, как и полагается примадонне, начал капризничать. Если публика, к примеру, аплодировала не слишком бурно, я просто вставал и уходил со сцены, не проронив ни звука. Иногда я специально симулировал приступ мигрени, чтобы отложить выступление и помучить химериад. Я сделался очень противным, почти таким же противным, как они. Я начал даже подражать их отвратительному пению, пытаясь копировать жуткие звуки. Сначала я спал отдельно ото всех под открытым небом, но потом уже не гнушался общества моих зеленых друзей и залезал вместе с ними на ночлег в катакомбы древесных завалов. Я сладко спал, устроившись в самом центре гудящей стаи, и мне снились кошмарные сны химериад. Вскоре я, как и они, насквозь пропах древесной гнилью и стал даже немного светиться в темноте, поскольку мой мех впитал их фосфоресцирующий газ. Мало того, я даже стал учиться ходить по воде, чтобы сопровождать лесных духов во время ночной охоты, — правда, вскоре от этой затеи пришлось отказаться, после того как я раз чуть не утоп в болоте.

Сам я не замечал, что изо всех сил стараюсь походить на химериад. Молодым людям вообще свойственно желание быть как все. Страшно было не это, а то, что я, казалось, вполне смирился с перспективой провести на острове, среди лесных духов всю оставшуюся жизнь.


Ходячий ужас. Однажды вечером, продолжая свои упражнения в хождении по воде (теперь я выбирал для этого самые мелкие лужицы), я вдруг увидел свое отражение в зеркальной глади водоема. Я с удивлением отметил, что пытаюсь копировать неуверенную, шаткую поступь химериад и даже пытаюсь подражать их гадкому, блеющему смеху. Поверхность воды подернулась рябью, отразив мое тело, извивающееся как у зеленых духов. Я пришел в ужас.

«Что, — молниеносно пронеслось у меня в голове, — что подумают обо мне карликовые пираты, если увидят меня в таком виде?» Мне стало стыдно. Краска стыда и сейчас заливает мое лицо, как только я вспоминаю, до чего тогда докатился.

В тот самый момент я твердо решил бежать. Когда дурные манеры входят в привычку, необходимо срочно менять окружение.


3. Моя жизнь в океане

Однажды утром, когда густой туман окутал кладбище поваленных деревьев, я потихоньку выбрался из леса. Химериады крепко спали в своих берлогах. Прошлой ночью они совершили удачную вылазку и вернулись назад лишь под утро, утомленные, но довольные удачной охотой. Теперь они спокойно переваривали во сне собранный за ночь страх, громко храпя и причмокивая, как объевшиеся крысы. Бросив на них последний, полный отвращения взгляд, я повернулся и быстро пошел к берегу океана.


Побег. Там меня уже ожидал приготовленный загодя плот — несколько добротных стволов, крепко связанных лианами. Вместо паруса я использовал огромный пальмовый лист. Не забыл я позаботиться и о припасах: опорожнил несколько недозрелых кокосов, наполнил водой и снова закупорил. Им вместе с другими, целыми орехами полагалось стать провизией на моем корабле. Все это богатство было тщательно привязано к мачте.

Я вытолкал плот к воде, его тут же подхватило течением и понесло в открытое море, поскольку к этому моменту уже начался отлив. В какую сторону погонит меня резвый морской ветерок? Я специально не стал делать на плоту руль. Надо же иногда и судьбе дать маленький шанс.

Настроение было отличное. Ветер весело теребил шерсть у меня на спине, вокруг задорно плескались своенравные волны — все это, казалось, было создано для того, чтобы нести меня навстречу приключениям. Есть ли на свете что-то прекраснее, чем пускаться в далекое путешествие, плыть навстречу неизведанному, не зная заранее, куда занесет тебя непредсказуемый океан?!



Штиль. Три часа спустя мой плот плавно покачивался на поверхности исполинского водного бассейна. Можно ли представить себе что-либо скучнее морского путешествия? Море — подумаешь! Бесконечная соленая пустыня, гладкая и однообразная, как огромное зеркало. Да любая лужа на острове у химериад в тысячу раз интереснее! А здесь абсолютно ничего не происходило. За все время мимо не пролетела ни одна чайка. Я мечтал о далеких континентах и таинственных островах или уж на худой конец надеялся на встречу с карликовыми пиратами, а мне до сих пор не попалось ни одной бутылки с письмом. Спустя долгие часы плавания на горизонте наконец-то показался какой-то предмет. Обломок полусгнившей мачты! Прошла целая вечность, прежде чем он проплыл мимо меня. Это было самое захватывающее событие, произошедшее за все время моего путешествия. Я привалился спиной к мачте, расколол один кокос и начал скучать.

Чем ты моложе, тем острее страдаешь от скуки. Секунды кажутся минутами, минуты — часами. Тебе кажется, что время растянуло тебя на жестоком орудии пыток и медленно, с наслаждением поворачивает зловещее колесо. Вокруг плещутся бесконечно однообразные, скучные волны, над головой лучезарным куполом распростерлось бесконечно однообразное небо. Новичок в открытом море постоянно наблюдает за линией горизонта; ему кажется, что вот-вот там откроется что-то волшебное, невероятно чудесное, притягательное. Но единственное, что предстает его взору, — это новая и новая однообразная даль. Я с благодарностью принял бы любое, даже самое страшное изменение, будь то ураган, шторм или гигантское морское чудовище. Но нет, на протяжении нескольких недель вокруг не было ничего, кроме воды, неба и горизонта.

Отвратительное общество химериад стало теперь казаться мне пределом мечтаний, но события неожиданно приняли драматический оборот. Уже несколько дней назад я заметил, что море стало каким-то подозрительно неспокойным, хотя внешне вокруг по-прежнему продолжал царить абсолютный штиль. Безмятежная лазоревая синь океана постепенно превратилась в нервозную серую массу, воздух наполнился дымом и запахом ржавого металла. Я взволнованно метался по плоту, тщетно пытаясь установить причину столь разительных перемен. Потом появился звук, похожий на равномерные раскаты грома, который постепенно приближался и становился все оглушительнее. Небо темнело с каждой минутой. Вот он, мой первый шторм!


Гигантский корабль. Я уже предвкушал жестокую схватку с необузданной, дикой стихией, когда на горизонте вдруг показался невероятных размеров, гигантский корабль с черными металлическими бортами.

У него было не менее тысячи труб. Они исчезали в далекой вышине, окутанные густыми облаками серого дыма, который сами же выпускали. Небо скрылось за плотной завесой из чада и копоти, а море окрасилось в иссиня-черный цвет от жирных хлопьев гари, которые грязным снегом непрерывно падали вниз.

Я был уверен, что корабль этот послан самой преисподней, и не за кем-нибудь, а именно за мной, настолько явно и настойчиво двигался он в моем направлении. Но стоило ему приблизиться, килевая волна подхватила мой жалкий плот и отбросила его в сторону, прочь с дороги надменного гиганта. Теперь, с безопасного расстояния, я мог как следует рассмотреть мрачную, медленно проплывающую мимо меня махину. Винты, приводившие в движение эту гору металла, должны были быть никак не меньше жерновов самого большого в мире ветряка.

Трудно сказать, сколько времени потребовалось кораблю, чтобы проплыть мимо и снова скрыться из виду, но думается, я был свидетелем этого зрелища не менее суток. Тогда я еще не знал, что это «МОЛОХ», самый огромный корабль из тех, что плавают по нашим морям.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
«МОЛОХ». Имея водоизмещение 936 589 тонн и 1214 труб, «Молох» по праву считается самым большим кораблем в мире. Более подробные сведения об этом гиганте, к сожалению, отсутствуют, поскольку еще никому, кто попал на корабль, не удавалось вернуться обратно и все о нем рассказать. Разумеется, с этим чудом света связано множество всевозможных легенд, но все они настолько фантастичны и неправдоподобны, что не стоит, пожалуй, о них даже упоминать.


Ночью ярче звезд на небе горели иллюминаторы на бортах гигантского плавучего города. Грохот работающей машины был совершенно невыносимый — словно мимо маршировала миллионная армия в тяжелых стальных доспехах.

Целый день я тщетно пытался разглядеть, что происходит на палубе, но она располагалась на такой высоте, что мне снизу ровным счетом ничего не было видно. То и дело, правда, какие-то существа свешивались за борт, чтобы выплеснуть в море помои, и тогда я устраивал для них целый спектакль: кричал, свистел, улюлюкал, подпрыгивал на плоту, размахивая пальмовым листом, только толку от всего этого было ровно столько, сколько от устрашающих маневров карликовых пиратов.



То есть нельзя сказать, чтобы толку не было вовсе. Несколько раз меня чуть не засосало под лопасти гигантского винта, а рядом с плотом сновали целые стаи голодных акул, собравшихся вокруг корабля и беспрерывно устраивавших свару из-за летевших за борт объедков. По скользким акульим спинам легко можно было бы добраться до самого борта, настолько кишело ими все вокруг.


Голос в голове. Но самое удивительное было другое. Несмотря на отвратительный вид гигантского корабля, от него исходило какое-то странное, сладостное притяжение. И это было чрезвычайно удивительно, поскольку во внешнем облике монстра не было абсолютно ничего привлекательного, и тем не менее всем моим существом овладело жгучее желание во что бы то ни стало пробраться на борт корабля. Желание это впервые забрезжило в моем сознании в тот самый момент, когда гигант едва появился на горизонте крохотной точкой, и становилось все отчетливее по мере того, как он приближался. Когда плавучий город поравнялся с моим плотом, оно стало невыносимым.


— Иди! — пел тихий голос в моей голове. — Иди на «Молох»!


Голос звучал необычно, словно шел из другого мира от существа, лишенного плоти.


— Иди! — продолжал петь голос. — Иди на «Молох»!


О, с каким удовольствием последовал бы я этому совету! Это теперь я знаю, насколько мне повезло, что вода между плотом и кораблем бурлила от плавников кровожадных акул, но тогда обстоятельство это буквально рвало на куски мою молодую душу; полными слез глазами я смотрел вслед уплывающему кораблю.


— Иди! Иди на «Молох»!


В конце концов «Молох» скрылся из виду. Но небо еще долго чернело на горизонте, словно там собиралась гроза.

Голос в голове становился все тише и тоньше.


— Иди! — шептал он уже чуть слышно. — Иди на «Молох»!


Потом они вовсе исчезли: корабль, а вместе с ним и голос. От этого мне стало совсем грустно. Я был уверен, что больше никогда, никогда его не увижу. Откуда мне было знать, что «Молоху» еще предстояло сыграть в моей жизни отнюдь не последнюю роль.



На протяжении последующих дней океан снова умиротворенно поблескивал серебром, лишь изредка на горизонте проплывало безобидное белое облачко. С тех пор как я повстречал «Молох», мною всецело завладело отвращение к собственному плавательному средству. Неудивительно, ведь более разительную разницу между кораблем и жалким плотом трудно было себе вообразить.

Я как раз размышлял о возможности броситься в воду и вплавь добраться до ближайшей земли, когда рядом со мной отчетливо прозвучали два голоса.

— Да, да, именно так все и было, — говорил один.

— Ничего подобного! — отвечал другой.

Я обалдело заозирался по сторонам. Никого.

— Говорю тебе! — не унимался первый.

— Можешь говорить сколько хочешь! Мне все равно! — отвечал другой.

Я даже приподнялся на цыпочки. Никого. Ни единой живой души на мили вокруг, только волны.

— А я тебе говорю! Вот послушай!

Неужели я начал сходить с ума? А что, однообразие водной пустыни сводило с ума не одного отважного моряка. Вокруг были только волны: маленькие и чуть побольше, да еще две довольно крупные, движущиеся как раз к моему плоту. Чем ближе они подплывали, тем отчетливее становились голоса.

— Не болтай! Если кто и знает, как было дело, так это я!

Так и есть. Это волны. И они спорили между собой.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ВОЛНЫ-БОЛТУШКИ. Волны-болтушки встречаются преимущественно в самых отдаленных, тихих и редко посещаемых судами уголках океана, в особенности в периоды затяжного штиля. Детальный научный анализ и описание причин возникновения этого феномена на сегодняшний день, к сожалению, отсутствуют, поскольку в истории еще не было случая, чтобы повстречавшемуся с ними удалось сохранить трезвый ум и здравый рассудок. Те немногие ученые, которые все же отважились на изучение этого феномена, находятся сегодня в хорошо охраняемых психиатрических лечебницах либо покоятся на дне океана жалкой кучкой выбеленных солью костей, под которыми устраивают свои норы морские рачки.

Волны-болтушки обычно встречаются бедолагам, потерпевшим кораблекрушение. Они целыми днями, а порой даже неделями преследуют несчастных, изводя их и без того пошатнувшийся разум пошлыми шуточками и циничными замечаниями по поводу безнадежности их положения до тех пор, пока те, обессиленные жаждой и измученные жгучими лучами тропического солнца, совсем не потеряют голову и не впадут в безумие. Согласно древней замонианской легенде, породившей, кстати, множество заблуждений и предрассудков, волны-болтушки являются не чем иным, как материализовавшимися мыслями скучающего океана.


От этой напасти погибло гораздо больше потерпевших кораблекрушение, нежели от жажды. Но я этого тогда еще не знал. Для меня две болтливые волны представляли собой долгожданное развлечение в однообразии бескрайнего океана.

А парочка между тем подплыла уже совсем близко. Заметив меня на утлом плоту, голого, с выгоревшей под лучами беспощадного солнца шкурой, они разразились ехидным смехом.

— Ой, не могу! — давясь от смеха, воскликнула одна. — Ты только посмотри, что это такое!

— Не видишь, океанский лайнер! — хихикала другая. — Турист принимает солнечные ванны!

Они снова зашлись безудержным смехом. Я не совсем понял, о чем они говорят, но тоже рассмеялся, за компанию так сказать.

Волны кружили вокруг плота двумя акульими плавниками.

— Наверное, думаешь, что ты сошел с ума? — поинтересовалась первая.

— Разговаривающие волны — первый признак солнечного удара, — подхватила вторая.

— Да, а потом еще рыбы начнут петь. Не стоит ждать самого худшего, давай лучше сразу бросайся в море!

Они принялись раскачивать плот, корча при этом жуткие гримасы.

— Ой-ой-ой! — причитала одна.

— Ай-ай-ай! — вторила другая.

— Мы самые страшные волны, мы волны ужаса!

— Не мучай себя, прыгай в воду!

А я и не думал прыгать. С какой это стати? Наоборот, я был очень рад, что у меня наконец появилось общество. Я сел на край плота и, свесив ноги, стал наблюдать за спектаклем.

— Послушай, малыш, — вдруг серьезно спросила одна, заметив, что номер не прошел, — откуда ты? Как тебя зовут?

Впервые в жизни меня о чем-то спросили. И я бы ответил, с большим удовольствием, если бы только знал, как это делается.

— Эй, что с тобой? — презрительно фыркнула мне в лицо другая. — Язык проглотил? Или не умеешь разговаривать?

Я кивнул. Я действительно мог только слушать, а говорить пока еще не умел. Ни карликовые пираты, ни химериады никогда не пытались учить меня говорить. А сам я серьезно задумался над этой проблемой только сейчас.



Обе волны сначала долго и пристально смотрели на меня, потом так же долго и изумленно друг на друга.

— Не умеет разговаривать! Ужас! В жизни не видела ничего более трагичного! — воскликнула одна.

— Кошмар! — подхватила другая. — Это тебе пострашнее, чем… испариться!

Волны плавали вокруг плота, то и дело сочувственно поглядывая на меня.

— Бедный, бедный малыш! Обречен вечно хранить молчание! Такой маленький и уже такой несчастный!

— Не говори! Никогда не встречала более жалкого существа! Какая беда! Какая беда!

— Беда?! Разве можно назвать бедой такое чудовищное несчастье?! Да это просто ужас, кошмар, катастрофа!

— Трагедия! — завывала одна.

— Классическая драма! — вторила другая.

Тут обе горько-горько заплакали.

Но продолжалось это недолго, спустя всего лишь пару секунд они снова успокоились, подплыли совсем близко друг к другу и начали совещаться.

— Давай не будем больше его мучить, — предложила одна.

— Давай, — согласилась другая. — Мне тоже очень, очень жалко бедняжку. Так жаль, что я даже думаю… ему помочь.

Вторая волна легонько задрожала.

— Вот именно. Я тоже так думаю. Странное чувство, правда?

— Да, необычное. Зато совсем новое, удивительное. Даже приятное!

— Новое, удивительное. Даже приятное! — эхом повторила другая волна в полном восторге.

— Только как ему помочь, такому бедненькому? Надо подумать.

Волны замолчали и в глубокой задумчивости продолжали плавать какое-то время вокруг плота.

— Придумала! — наконец воскликнула одна. — Мы научим его говорить!

— Думаешь, получится? — неуверенно переспросила вторая. — Мне кажется, что он не очень способный.

Первая волна вынырнула прямо передо мной.

— Скажи «А»! — потребовала она, глядя мне прямо в глаза и высунув вперед длинный мокрый язык из соленой воды.

— А! — сказал я.

— Вот видишь! — обрадовалась она. — Кто сказал «А», тот сможет сказать и «биноминальный коэффициент».



Уроки устной речи. Следующие несколько недель волны-болтушки неустанно кружили вокруг моего плота и терпеливо учили меня говорить. Сначала я повторял за ними совсем простые слова, такие как «волна» или «вал», но постепенно у меня стали выходить и более сложные, например «волнообразный» или «взволнованный». Я выучил короткие и длинные слова, слова, обозначающие действие, обстоятельство действия и вопросы, важные слова и слова второстепенные, союзы и междометия; красивые слова, а также те, которые никогда не следует произносить. Я выучился диктовать слова по буквам с правильной артикуляцией, а кроме того, склонять и спрягать, изменять по лицам и числам, субстантивировать, вербализовать и правильно коннотировать. Потом настала очередь предложений: простых и сложных, главных и придаточных, самостоятельных и подчиненных, а также тех, что серединка на половинку, вопросительных и восклицательных, полных и неполных, усеченных, обделенных и даже настоящих деловых предложений.

Одним словом, волны-болтушки учили меня всем премудростям устной речи. Письмом мы не занимались. Что толку, находясь в открытом море, попусту марать бумагу, если она рано или поздно все рано размокнет.



Выучив меня говорить, волны-болтушки не успокоились. Они решили довести мое мастерство до совершенства.



Они научили меня бубнить, орать во все горло, шептать, ворчать, распинаться, сплетничать, молоть чепуху, вести светскую беседу, разливаться соловьем и, само собой, просто болтать. Волны-болтушки обучили меня держать речь, разговаривать с самим собой, а также посвятили меня во все тайны искусства переубеждения: как прожужжать собеседнику все уши, наврать с три короба и выйти сухим из воды. Самым тяжелым делом было научиться сохранять дар красноречия в экстремальных условиях. Для этого я тренировался говорить, стоя на одной ноге, вниз головой, с кокосом во рту и под градом колючих брызг морской воды.

Удивительно, что мои новые подружки за это время тоже преобразились, от прежней их вредности не осталось и следа. Вероятно, ни разу в жизни у них не было еще такого интересного и ответственного занятия. И они отдались ему целиком и полностью, без остатка. Надо признать, лучших учителей мне вряд ли удалось бы сыскать. Язык у обеих был подвешен что надо.

Да и я очень быстро постигал все тонкости мастерства. По прошествии пяти недель волны уже ничему не могли меня научить, я, пожалуй, даже чуточку их превзошел. Я мог свободно произносить любое из существующих слов, с любой интонацией и в любой тональности, при необходимости даже задом наперед. «Биноминальный коэффициент» давным-давно уже превратился в простенькое упражнение для разминки.

Я умел ораторствовать, произносить тосты, давать клятву (и тут же ее нарушать), сыпать проклятиями, читать монологи, ловко ввернуть сочиненный экспромтом стишок, расточать комплименты, нести несусветную чушь и бормотать нечленораздельный вздор. Я мог говорить начистоту, негодовать, критиковать, ругаться, драть глотку, разражаться тирадами, разглагольствовать, выступать с докладом, проповедовать и, само собой, рассказывать небылицы о своих морских приключениях.

Выучившись говорить, мне захотелось общаться, и первыми моими собеседниками, естественно, стали волны-болтушки. Только вот жизненного опыта у меня пока еще было маловато, так что рассказывать было особенно не о чем. Зато они знали массу всяких интересных и полезных вещей. Веками — так, во всяком случае, они утверждали — подружки скитались по морям-океанам и за это время повидали немало. Они поведали мне о чудовищных ураганах, высверливающих в море огромные воронки, о гигантских змеях, которые бьются друг с другом, выплевывая длинные языки пламени, о розовых прозрачных китах, заглатывающих корабли, об осьминогах, у которых щупальца такой длины, что они могут обхватить ими целые острова, о крошечных морских чертенятах, пляшущих на гребне волны и охотящихся за выпрыгивающими из воды рыбешками, о горячих метеоритах, от которых закипает вода в океане, о затонувших и, наоборот, появившихся из воды континентах, о подводных вулканах, о кораблях-призраках, о водяных и русалках, о морских духах, всевозможной нечисти и о подводных землетрясениях. Но больше всего любили они сплетничать друг про друга. Стоило только одной отплыть от плота чуть подальше, вторая тут же принималась нашептывать мне о том, насколько скверный и подлый характер у ее подруги, которой и доверять-то совсем нельзя, и так далее и тому подобное. Хуже всего было то, что я никак не мог научиться их различать. Они походили друг на друга как две капли воды. Видимо, заблуждение, что все волны похожи, время от времени, как исключение, тоже попадает в точку.



За это время я привязался к обеим. Когда ты молод, друзей приобретаешь легко, и кажется, что они останутся с тобой навсегда. Но в один прекрасный день безмятежной идиллии, царившей между нами, настал конец. Уже несколько часов волны кружили вокруг моего плота, не издавая ни звука. Меня это озадачило. Я стал уже было подумывать, что чем-то обидел их, как вдруг обе подплыли совсем близко к плоту и, немного поколебавшись, заговорили.

— Понимаешь, нам надо… — промямлила одна.

— Закон океана! — всхлипнула вторая.

Тут обе разрыдались.

Успокоившись, они наконец объяснили, в чем дело. В последние дни море вокруг нас стало удивительно неспокойным — давало знать о себе одно из океанских течений. Волны-болтушки понимали, что рано или поздно им придется ему подчиниться. Слишком долго оставаться на месте они не могли. Это грозило им измельчанием и полным исчезновением. Обреченные вечно скитаться по бескрайнему океану, они не могли противиться своей судьбе.

— Большое-пребольшое вам спасибо! — сказал я, потому что теперь умел говорить.

— Ерунда, — отозвалась одна, и в ее голосе слышались слезы. — Впервые в жизни не знаю, что сказать!

— Но у нас есть для тебя подарок, — сказала вторая. — Мы придумали тебе имя!


Имя на всю жизнь. — Да, мы придумали тебе имя, — подхватила первая. — Мы решили назвать тебя Синим Медведем.

Мне стало ясно, что волны-болтушки не отличаются богатой фантазией. Хотя это был и вправду подарок! Ведь до сих пор у меня не было имени. После влажных прощальных объятий — я сам чуть было не разревелся — они, вздыхая и всхлипывая, уплыли прочь.

Солнце уже клонилось к закату, но, до тех пор пока не погас последний луч, я мог наблюдать вдалеке два знакомых силуэта, скользящие по направлению к горизонту. Правда, стоило им отплыть от плота всего на несколько метров, как они тут же взялись за старое и начали спорить.



— А я тебе говорю…

— Ну и говори себе на здоровье!

— Повтори, что ты сказала?!

Продолжая ругаться, они плыли дальше, а я, спустя несколько часов, когда обе уже скрылись из виду, все еще слышал ставшие такими родными голоса.



Кокосового провианта на плоту между тем заметно поубавилось, и резервный запас воды вследствие тяжких речевых упражнений неожиданно быстро подошел к концу. Да еще солнце с каждым днем все жарче и яростнее палило мою непокрытую голову, ведь течение неумолимо уносило меня все дальше на юг.


Огромный глаз. Через три дня мой мозг иссушился настолько, что я мог только тупо сидеть на плоту, вперив бессмысленный взгляд в однообразную гладь океана. Если целый день неотрывно смотришь на волны, можешь разглядеть в них множество самых необычных созданий. Например, какого-нибудь дракона или динозавра или даже целые полчища чудовищ, сражающихся друг с другом, пляшущих зеленых человечков, русалок и подозрительных серых существ с рожками на голове и длинными тонкими хвостами. Вскоре мне стало казаться, что я могу взглядом проникать на самое дно океана. Я видел фантастические дворцы, подо мной проплывали прозрачные подводные лодки. Однажды передо мной просеменила огромная каракатица на тысяче проворных ножек. Потом появился пиратский корабль со страшными, звенящими костями скелетами, которые пели зловещие песни о мертвецах. И наконец я увидел самый жуткий кошмар из всех, какие только можно себе представить. Это была огромная, раз в десять больше моего плота, голова, с единственным гигантским, размером с дом, глазом, который дико вращался в глазнице, закатываясь так, что оставался виден один лишь белок. А под этим чудовищным окуляром еще и отвратительная здоровенная пасть, какой не составит труда проглотить даже самый большущий корабль, — огромная челюсть, оснащенная бесчисленным множеством тонких и длинных зубов. Чудовище жадно разевало рот, похожий на гигантскую пропасть, так что было видно чуть ли не самое дно этой влажной могилы. Голова его была покрыта твердой чешуей и роговыми наростами, заканчивающимися гадкими кратерами, и вся испещрена глубокими шрамами. Не в силах отвести глаз, я, как загипнотизированный, смотрел на исполинского урода.

Нет, тебе не напугать меня, страшная рожа! Ты просто видение, ты существуешь только в моем иссушенном жаждой мозгу.

Как бы не так! Это был самый настоящий тираннокит Рекс.



Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ТИРАННОКИТ РЕКС. Живоглот из отряда хрящекостных, близкий родственник кита-убийцы, гигантской мурены, акулы, плотоядного ящера и циклопа. С китом его роднят размеры, с муреной — форма челюсти, с акулой — кровожадность, с ящером — охотничий инстинкт, а с циклопом — наличие одного-единственного глаза. При длине тела 45 метров, тираннокит Рекс по праву считается самым крупным хищником во всем мире. Его тело сплошь покрыто роговыми наростами и имеет угольно-черный цвет, из-за чего его нередко называют Черным Китом. Голова этого гигантского животного полностью покрыта костяным панцирем, так что он легко может протаранить любое, даже самое большое торговое судно. К счастью, за последнее время численность тираннокитов значительно уменьшилась, некоторые ученые утверждают даже, что во всем мире остался всего один-единственный экземпляр, который уже много лет обитает в водах Замонии, наводя ужас на путешественников и морских обитателей. Многие отважные китобои отправлялись на поиски этого чудовища, большинство из них больше никогда не переступили порога родного дома.


Когда Черный Кит вынырнул передо мной из воды, я тут же очнулся от грез. Посреди океана словно вырос остров — огромная гора из темного рыбьего жира, покрытая бородавками, похожими на гигантские валуны. Бурными горными реками морская вода стекала по кожным складкам животного с вершины его холмоподобной спины обратно в океан, образуя вокруг монстра тысячи пенящихся водоворотов, один из которых подхватил мой плот и закружил его вокруг своей оси.

В нос мне ударила страшная вонь, от которой перехватило дыхание.

Я судорожно вцепился в мачту, стараясь не дышать. Вода тем временем немного успокоилась, но теперь кит выпустил в небо огромный столб воды, высотой в стоэтажный дом, не меньше. Я, как зачарованный, легкомысленно залюбовался этим чудесным явлением, даже не задумываясь о том, какие серьезные последствия оно может иметь для меня.

На одно мгновение мне показалось, что фонтан застыл в воздухе. Прозрачный, переливающийся на солнце, словно замерзший водопад, он повис в небе. В нем видны были тысячи рыб, маленьких и больших, целые стаи трески, тунца и даже несколько акул, огромный осьминог и штурвальное колесо какого-то корабля.

Потом вода ринулась вниз. Она обрушилась на мой плот с такой силой, словно в море опрокинули целый состав грузовых вагонов. Мое плавательное средство, не выдержав такого натиска, развалилось, и я, увлекаемый массой воды, стал погружаться. Вокруг меня дико били плавниками акулы, которые, к счастью, были слишком заняты собой, чтобы обратить внимание на меня.


Китовые усы. Наконец давление воды ослабло, я перестал погружаться и в скором времени поплавком выскочил на поверхность. Не успел я еще прийти в себя и осмотреться (а вынырнул я как раз перед циклопическим глазом чудовища), как вдруг огромная пасть монстра раскрылась, чтобы набрать очередную порцию воды. И мощный поток потянул меня за собой. Уверен, что все это произошло чисто случайно, думаю, монстр меня даже не заметил, — во всяком случае, я был для него слишком малой добычей, не стоящей даже таких ничтожных усилий. Кит просто вздохнул, вот и все. С его верхней губы свисали бесчисленные волоски, длинные, похожие на лианы усы, через которые он фильтровал воду, отсеивая пищу. Барахтаясь в воде, мне все-таки удалось зацепиться за один из его губных волосков. Я остался висеть на нем, а вода лавиной обрушилась животному в глотку. Висеть на китовом усе оказалось непросто: волоски были скользкие и источали омерзительный запах тухлой рыбы, но я держался изо всех сил.

Всосав нужную порцию воды, кит начал закрывать пасть. Теперь главное было не остаться внутри. Поэтому я потихоньку начал раскачивать ус, на котором висел, туда-сюда, наружу-внутрь. Если к тому моменту, как рот закроется, я окажусь внутри, можно считать, что все кончено.

Пасть закрывалась очень медленно.

Качок внутрь.

Из воды показалась нижняя челюсть животного, огромная, как песчаная отмель.

Качок наружу.

Глухо клокоча, остатки воды исчезли в пасти гиганта.

Качок внутрь.

Я взглянул в черную пропасть китовой пасти. И лучше бы мне этого не делать! Передо мной разверзлась жуткая бездна из темно-зеленой слизи, гигантская дышащая дыра, наполненная едким пищеварительным соком. От ужаса я чуть не лишился чувств, лапы мои ослабли, я заскользил вниз по волоску. Живо опомнившись, я снова вцепился в него, еще крепче прежнего.

Качок наружу.

Челюсти животного ударились друг о друга. У меня получилось! Мне удалось с последним качком остаться снаружи! Теперь я сидел на нижней губе кита.



Надо мной вращался циклопический глаз животного, но он меня не замечал. Недолго думая, я ухватился за первый попавшийся нарост на верхней губе, подтянулся и начал восхождение.

Карабкаться вверх по неровной, скользкой шкуре животного было занятием не из легких, но выбирать не приходилось. Отчаянно цепляясь за наросты и бородавки, я поднимался все выше и выше, мимо гигантского глаза, миновал бровь, представлявшую собой целую гору ороговевшей кожи, и наконец очутился в глубоких складках на лбу. Оттуда взбираться стало гораздо проще, поверхность сделалась более пологой, и вскоре я достиг огромного плато на спине чудовища.

Ту вонь, что преследовала меня на протяжении всего восхождения, невозможно описать более или менее приличными словами. А здесь, наверху, возвышались целые коралловые рифы, произрастали леса тростника и обширные колонии всевозможных улиток. В мелких лужицах бились рыбешки, беспокойно сновали туда-сюда в поисках воды крабы и рачки.


Лес из гарпунов. С трудом переставляя ноги в вязкой жиже, я заметил удивительное зрелище — настоящий лес из гарпунов, застрявших в толстой шкуре монстра. Их были сотни — старые, поржавевшие, с гнилыми деревянными рукоятками, и новые, сверкающие на солнце отполированной сталью. Размеров они были тоже самых различных: от обычных, которые без труда мог бы метнуть, к примеру, я, до больших, пятиметровых, брошенных великанами, и совсем крошечных, с зубочистку, выпущенных, по всей видимости, карликовыми пиратами. На веревке, прикрепленной к одному из гарпунов, болтался скелет незадачливого китобоя.



Кит тем временем пришел в состояние полного покоя, как корабль, вставший на якорь на мелководье. Воспользовавшись неожиданной передышкой, я решил присесть и как следует обдумать ситуацию, в которую попал. Мой плот развалился и стал пищей тираннокита, рано или поздно чудовище снова нырнет и утянет меня за собой под воду или же бросит на произвол судьбы в открытом море, беспомощного, обреченного на гибель. Поэтому я решил, не теряя времени даром, смастерить себе новый плот из древков гарпунов. Многие из них были вполне подходящих размеров. Мало того, на большинстве все еще болтались длинные веревки, которыми можно было отлично скрепить деревяшки. Первым я выдернул из шкуры кита отличный новехонький гарпун метра три длиной.

Пока я тянул, изо всех сил упираясь ногами, тело животного чуть встрепенулось — не слишком опасно, просто по коже его пробежала мелкая дрожь, сопровождаемая долгим, протяжным вздохом облегчения, раскаты которого слышны были, наверное, даже за горизонтом. Когда я вытащил следующий гарпун, произошло то же самое, только вздох был еще длиннее и протяжнее, возможно, потому, что и гарпун был побольше и потяжелее.

Киту явно нравилось то, что я делал. Ясно было одно: пока я вытаскиваю гарпуны, мне не угрожает никакая опасность. Я принялся тянуть их один за другим, действуя крайне осторожно и бережно, чтобы нечаянно не причинить гиганту боль слишком резким движением или не поцарапать его шкуру отточенным наконечником. За короткое время я вполне освоился с этим занятием. Сначала надо было раскачать древко, чтобы освободить наконечник, засевший в подкожном жире, потом тянуть, медленно и осторожно, продолжая раскачивать рукоять.

Чем легче и увереннее я удалял очередной гарпун из тела кита, тем довольнее звучал его вздох. Океан огласился звуками беспредельной радости, было слышно, с каким облегчением избавлялся монстр от давно надоевших заноз. Я даже не заметил, что животное пришло в движение, настолько был поглощен своей работой. Только ощутив дуновение легкого встречного ветерка, я догадался, что кит медленно, спокойно работая хвостом, плывет по поверхности океана. Нырять под воду он не собирался.

Вытаскивать гарпуны было очень непросто, некоторые сидели так глубоко и так упорно цеплялись заточенными крюками, что мне приходилось подолгу возиться с ними, чуть не выбиваясь из сил. Особенно самые длинные, запущенные уверенной, твердой рукой, сидели прочно и ни за что не хотели поддаваться. Но я не отступал, я упорно тянул, обливаясь по́том. Это было даже приятно — после долгих дней полного бездействия немного подвигаться.

Думаю, кроме меня, никто никогда не слышал, как вздыхает тираннокит Рекс. Этот звук невозможно ни с чем сравнить. Годы, возможно даже столетия, тяжких мучений выходили из его тела вместе со стонами глубокой признательности. Представьте себе десять тысяч морских сирен, собравшихся вместе в глубокой пещере и одновременно ахнувших от восторга, прибавьте к ним еще жужжание миллиона довольных, напитавшихся медом шмелей и получите звук, лишь отдаленно похожий на тот полный радости и восторга вздох облегчения тираннокита.

Почти полдня я провел, вытаскивая гарпуны. Сотни их были удалены из тела кита. Остался последний, который я с подобающей моменту торжественностью извлек из толстой кожи животного. Последний стон облегчения прокатился над океаном. Отныне тираннокит Рекс был свободен от гарпунов.

И уже в следующий момент мне стало ясно, какую глупость я совершил. Вместе с последним гарпуном я избавил кита и от необходимости терпеть мое присутствие у себя на спине. Он приготовился нырять, что было ясно по тому, как глубоко он вдохнул. Увлекшись работой, я совсем забыл о строительстве плота и все вытащенные гарпуны легкомысленно выбрасывал в море.

Да, так и есть, кит стал погружаться, но делал он это настолько медленно и осторожно, что непосредственно само погружение не могло причинить мне никакого вреда. Он плавно опускался все глубже и глубже, как огромный корабль, давший незначительную течь. Я легко и безболезненно соскользнул в зеркально-спокойную воду, в то время как животное тихо и беззвучно скрылось в глубине. Больше я его не видел. На поверхность вырвалось только несколько больших пузырей — прощальный вздох тираннокита.

Вдоволь наплескавшись в теплой воде, я попытался сориентироваться. Тут и там покачивались на волнах поплавки от гарпунов. Возможно, удастся еще собрать их и смастерить себе нечто похожее на спасательный круг. Подплывая к одному, я вдруг заметил чайку. Первую чайку за долгое-долгое время! Она держала курс на запад, в сторону заходящего солнца.



Целая туча галдящих чаек кружила над одной точкой у самого горизонта, в том месте, где вечернее солнце задумчиво растворялось в спокойной и гладкой воде. Корабль? Или, может быть, тираннокит снова поднялся там из воды? Я поплыл по направлению к этой загадочной точке. И чем больше я к ней приближался, тем отчетливее проступали внизу, под стаями птиц, очертания пальм. Вскоре я уже мог различить береговую линию, великолепный белый песчаный пляж на фоне пышной растительности.


Земля. Случайно или намеренно, тираннокит высадил меня неподалеку от острова. До меня долетали соблазнительные, аппетитные запахи. Это были незнакомые мне, но невероятно приятные ароматы ванили, тертого муската, толченого чеснока и жареного мяса. Остров пах удивительно хорошо, и я решил на правах первооткрывателя присвоить его себе.



Когда я выбрался на берег, солнце уже почти скрылось за горизонтом. Я так устал, что, не в силах подняться, распластался на песке и моментально заснул. Последним звуком, долетевшим до моего погружающегося в сон сознания, было смущенное хихиканье, доносящееся из подступившей к берегу лесной чащи. Но мне было уже все равно. Ведь все здесь принадлежало мне, а значит, находилось в моей власти.

4. Моя жизнь на острове Гурманов

Завтрак. Многоголосый хор веселых птичьих голосов пробудил меня утром от глубокого сна первооткрывателя. Огромный, невероятной красоты мотылек сидел у меня на носу и обмахивал меня, словно веером, большими разноцветными крыльями. С пальмы, под которой я лежал, упал кокос и раскололся на две совершенно равные половины, да так аккуратно, что не пролилось ни единой капли драгоценного нектара. Кокосовое молоко оказалось очень приятным на вкус, прохладным и бодрящим, а мякоть, подобно густым сливкам, просто таяла на языке.

Небольшая стайка колибри ненадолго зависла надо мной, потом с веселым, беззаботным щебетом птички одна за другой быстро исчезли в густом пальмовом лесу. Казалось, остров радушно приветствует своего первооткрывателя, говорит ему: «Добро пожаловать!» Что ж, пришло время заняться осмотром своих владений. Я встал, тщательно отряхнул шкуру от песка и направился вглубь острова.



По сей день у меня не хватает слов, чтобы во всей красе описать райскую роскошь острова Синего Медведя. Представьте себе густой пальмовый лес, могучие, раскидистые пальмы с золотистыми листьями и белоснежными стволами, одна краше другой, а между ними порхают стаи разноцветных мотыльков. Некоторые из этих мотыльков размером были не меньше чайки, а крылья у них переливались перламутром. Внизу, на земле, росли удивительные, невиданные цветы, с серебряными бутонами и хрустальными листочками.

У иных цветов бутоны излучали голубоватый свет, и из них доносилось нежнейшее пение — тихие, сладкие голоса, как у крошечных эльфов.

Я шел мимо высоких, пышных растений, пахнущих ванилью, листья которых то складывались, то раскрывались, как хвосты у павлинов. Другие растения, похожие на тюльпаны, на тоненьких желтых стебельках, ежесекундно меняли свою окраску. А стоило задержать на них взгляд чуть подольше, как они становились пунцово-красными и смущенно хихикали. Понятно теперь, чьи странные голоса я слышал вчера вечером, перед тем как уснуть.

Я вышел на поляну. На опушке в глубокой тени от раскидистых пальм мерцали фосфорическим светом бледно-зеленые орхидеи, бутоны которых то и дело выпускали в воздух разноцветные мыльные пузыри. Другие орхидеи, стоявшие рядом, прокалывали эти пузыри длинными тонкими хоботками, и те глухо лопались, исчезая навсегда. Над поляной на мгновение зависла целая эскадрилья колибри и тут же скрылась из виду стремительным нервным полетом.


Необычный пруд. Но самое удивительное ожидало меня в центре острова. Это был небольшой пруд с кипящим растительным маслом. Стоило мне подойти ближе, как масло забулькало и забурлило. По краям пруда стояли высокие растения, на длинных стеблях которых висели плоды, похожие на клубни картофеля. При моем приближении все растения, словно по команде, дружно опустили кроны в кипящее масло. Мне не осталось ничего другого, как остановиться и завороженно наблюдать, что будет дальше. Вскоре моего нюха коснулся чудесный, соблазнительнейший аромат жареного картофеля. Потом растения выпрямились и к моим ногам упало несколько аппетитных, подрумяненных клубней. Я подобрал один и робко надкусил. О, можно ли описать словами это блаженство?! Никогда в жизни я не ел ничего вкуснее. Разделавшись с одной картофелиной, я с жадностью набросился на остальные, и спустя короткое время все они исчезли у меня в желудке.



Чем больше я углублялся в лес, тем необычнее становились растения. По земле тут и там журчало множество звенящих ручейков. Рассмотрев их поближе, я с удивлением отметил, что вода в них была разного цвета. Некоторые, казалось, были наполнены обычной родниковой водой, в других текла белая жидкость, похожая на молоко, в третьих — оранжевая, как апельсиновый сок. Я наклонился и сделал глоток из оранжевого ручейка. Так и есть, апельсиновый сок!


Молочные реки. В белых ручейках текло настоящее, приятно прохладное молоко. По берегам росли кусты с темно-коричневыми плодами-орешками. Я случайно задел одну ветку плечом, скорлупки тут же раскрылись, из них в молоко посыпался коричневый порошок, и оно на какое-то время окрасилось в темный цвет. Зачерпнув немного жидкости, я отведал превосходнейшего какао.

По берегам рек росли фрукты и овощи, которых я никогда прежде не видел. Синяя цветная капуста, например, имела вкус жареного, аппетитно хрустящего мяса. Я заметил цветы, бутоны которых до краев были наполнены золотистым, тягучим медом. Интересно, что даже листья у этих растений были съедобными и по вкусу напоминали подсушенный в тостере белый хлеб. С деревьев свисали тонкие лианы спагетти, источавшие нежнейший аромат чеснока. Дупла деревьев наполнялись всевозможными соусами и пряными специями, стоило только постучать по коре кулаком. Грибы размером с гигантскую тыкву томились, поджариваясь в собственном соку, словно под землей была спрятана невидимая плита. Я отломил у одного кусочек шляпки, и она снова заросла прямо у меня на глазах.

На острове будто вообще не водилось ничего неприятного. Не было здесь кровожадных каннибалов, опасных болот, химериад и хищных зверей. Я не видел даже самых обычных малоприятных животных, таких, как пауки, комары, змеи и летучие мыши, встречались только те, которые радовали глаз, ну или по крайней мере не вызывали отвращения: мотыльки, бабочки, небольшие птички, крольчата, белочки, хомячки, фламинго, колибри и маленькие ласковые кошечки. Все они были очень спокойные и ничего не боялись, что свидетельствовало о том, что на острове царила самая мирная атмосфера. Поскольку еды было вдоволь, животным не приходилось охотиться друг на друга.

Я открыл настоящий рай на земле.

Климат был тоже самый что ни на есть благоприятный, ни холодный, ни жаркий, градуса двадцать три в тени плюс легкий, освежающий ветерок. Даже ночью здесь невозможно было замерзнуть, от земли распространялось приятное тепло, и она ласково мурлыкала, как довольная кошка, стоило только устроиться где-нибудь на ночлег.

О таком роскошном приеме я не мог и мечтать, он меня даже немного смутил. Это надо же, первый самостоятельно открытый остров — и такая удача! Я чувствовал себя так, словно после долгих, полных лишений скитаний наконец вернулся домой.

Первые дни я бродил по острову будто в волшебном, чудесном сне, едва осмеливаясь прикоснуться к соблазнительным лакомствам и яствам, боясь, что они исчезнут, растворятся в воздухе как мираж. Но все они были настоящие. Спустя какое-то время я достаточно осмелел и отведал всего понемножку: кусочек тут, глоточек там. Некоторые кушанья казались мне непривычными. Неудивительно, учитывая, что раньше я питался исключительно водорослями, лесными ягодами, орехами и чистой водой. Другие же с первого раза показались изумительно вкусными, как, например, какао из молочной реки или мед из бутонов цветков.



Конечно, я не сразу освоился с необычной флорой на острове, но она с готовностью раскрывала передо мной все свои секреты. Длинные, похожие на спагетти лианы оказались особенно хороши в сочетании с теплой мякотью растущих неподалеку гигантских томатов. Даже траву и ту можно было есть. Она немного горчила и отдавала орехом и как нельзя лучше подходила к жаренному в масле картофелю.

Разнообразие фруктов поражало воображение. Кроме обычных кокосов, бананов, апельсинов, яблок, орехов и винограда росли здесь и удивительные, экзотические плоды, пахнущие ванилью и корицей, таящие на языке сладким желе или, наоборот, хрустящие на зубах, как засахаренный миндаль. Красные, похожие на бананы плоды имели вкус марципана, а мясистые листья небольшого, приземистого дерева напоминали медовый пряник.

В конце концов я перепробовал все, во всех возможных сочетаниях и комбинациях.



Распорядок дня. По утрам, едва проснувшись, я не спеша отправлялся к молочной реке, тряс кусты с коричневыми «орешками» и жадно пил большими глотками какао. Затем наносил визит медоносным цветам, срывал себе пару тостов, после чего, удобно устроившись на поляне, с наслаждением поедал свой завтрак и наблюдал за стайками колибри, устраивавшей для меня настоящие авиашоу. Ко мне подбегали лесные кошки, терлись, мурлыча, о ноги и, довольные, нежились и кувыркались на солнышке.

После завтрака — обязательный обход владений. Остров мой был невелик, пожалуй не более двухсот метров в диаметре, зато буквально напичкан сюрпризами. Поющие цветы, например, каждый день разучивали новую песню, и я немало времени проводил, наслаждаясь их чистыми, серебристыми голосами, одновременно наблюдая за мотыльками, которые слетались на пение повальсировать. Белочки охотно радовали меня своими акробатическими номерами, после чего кто-нибудь из них обязательно забирался мне на голову или на плечи и мы вместе путешествовали по острову.

В обед я предпочитал заправляться у кипящего маслом пруда, лакомясь жареным картофелем с синей цветной капустой.

Вздремнув немного после плотного обеда, я отправлялся на пляж искупаться в ласковом море. Вода вокруг острова была спокойная, и в ней, очевидно, не было хищников. Я часами качался, лежа на спине, в легких волнах прибоя либо сидел у кромки воды, любуясь пестрыми ракушками, которые море тысячами выносило к моим ногам.



Я предпочитал оставаться на берегу до самого вечера и в компании кошек любовался закатом. Потом снова шел в лес, устраивался там калачиком на теплой, мурлыкающей, покрытой бархатистым мхом земле и засыпал, мечтая во сне, что я капитан гигантского железного корабля.



Поначалу я вел здоровый, размеренный образ жизни: ел не много, старался как можно больше двигаться и, главное, был вполне доволен предлагаемым разнообразием блюд. Но спустя пару месяцев в перерывах между основной едой я начал устраивать мелкие перекусы. Ничего особенного: картофелинка там, тостик тут и уж на закуску непременно увесистый плод шоколадного дерева. Хотя меня иногда раздражала скудность гастрономического ассортимента на острове, спустя полгода я уже не мог отказать себе в удовольствии устраивать второй завтрак из двойного тоста с медом, в полдник — из листьев пряничного дерева, слегка закусывая перед ужином грибами с цветной капустой, и всегда ел фрукты на ночь перед сном. Долгие прогулки уступили место удовлетворенному отдыху после еды. Со временем перерывы между едой становились все короче и короче. Я устраивал теперь перекусы между первым и вторым завтраком — это называлось у меня «промежуточный завтрак», — незадолго до обеда для улучшения аппетита лакомился первым десертом, состоявшим из марципана, шоколада и меда без тостов, а потом еще уминал пару пряников, чтобы не наедаться сразу основными блюдами на голодный желудок. Затем следовали жареный картофель, спагетти по-итальянски с томатным соусом и опять-таки пряники и фрукты. Ужин был разделен на несколько трапез с той целью, чтобы растянуть его до самого сна. Обычно он состоял из большого гриба с цветной капустой на гарнир, после чего устраивался небольшой перерыв, чтобы отведать молока из молочной реки. Потом шел жареный картофель с шафраном и опять же пряники. А перед самым сном несколько тостов с медом.

Вскоре я дошел до того, что просыпался ночью, чтобы поесть. Пробираясь на ощупь по темному лесу, я свешивался вниз головой в молочную реку, поспешно набивал рот плодами какао, а потом еще долго и жадно чавкал в медоносном цветке, после чего во сне меня мучили гастрономические кошмары.



Сюрпризы природы. А между тем с растительностью на острове происходили удивительные перемены. Как только я объедался одним блюдом так, что глаза мои больше на него не смотрели, щедрая природа тут же выращивала где-нибудь в лесной чаще новый деликатес. Под землей вдруг стали находиться отборные, крупные, ароматные трюфели. Я не сразу привык к их необычному, резковатому вкусу, но зато, когда это произошло, меня от них было уже за уши не оттащить. В сочетании со спагетти они доставляли мне ни с чем не сравнимое, райское удовольствие. На месте, где раньше росли вульгарные шампиньоны, теперь красовались отличные белые грибы высотой в человеческий рост. Они радовали меня, приправленные гвоздикой и кориандром. С недавних пор прибоем стало выбрасывать на берег множество устриц. Раньше мне бы и в голову не пришло глотать сырых скользких моллюсков, но со временем мой вкус стал утонченнее, язык избирательнее, а аппетит еще более всепоглощающим. Теперь в перерывах между едой я обязательно заглатывал одну-две дюжины устриц. Потом я вдруг стал свидетелем массового исхода из моря омаров и их фанатичного прыжка в кипящее масло. Научившись вскрывать твердый панцирь, я открыл для себя лакомство, которое до сих пор не в силах забыть.



Теперь каждый день был подчинен строгому графику трапез. Спать я уже больше не мог, — мешал набитый желудок. Мне удавалось только время от времени ненадолго проваливаться в тягучую дрему, во время которой я продолжал грезить о предстоящей еде. Физические упражнения были давно позабыты, сил хватало только на то, чтобы кое-как перекатиться от одного блюда к другому.


Год спустя. Минул год. Я превратился в откормленного, круглого, как футбольный мяч, поросенка. Я весил теперь в десятки раз больше, чем тогда, когда впервые ступил на остров гордой ногой первооткрывателя. Вот уже несколько месяцев я не видел моря. Я зарос грязью и пах дешевой закусочной. Тело мое каждой по́рой источало вонючий и липкий жир. Я не мылся и не причесывался и неделями не поднимался с места. Любое движение давалось мне с невероятным трудом, пот градом катился по грязной шкуре. Дышать и то было тяжело, в горле свистело и хрипело, а глядя на землю, я не видел ног, потому что обзор заслонял огромный, раздутый живот. Да и веки отяжелели настолько, что у меня едва хватало сил ненадолго их приподнять. Все мои мысли теперь были посвящены одной лишь еде. Мозг постоянно работал над составлением нового, еще более изысканного меню, над поиском неизведанных вкусовых ощущений и изобретением самых невероятных блюд из самых редких продуктов.



И вот однажды, примерно между тринадцатой и четырнадцатой переменой блюд, размышляя над тем, хватит ли мне на ужин большого, высотой в человеческий рост, белого гриба, я вдруг заметил, что ветер переменился, и неожиданно уловил носом запах, которого прежде не чуял на острове. Это была мерзкая, затхлая вонь, словно от водорослей, гниющих в теплой стоячей воде. И тут я вдруг почувствовал себя совсем зрелым, даже, может быть, чуточку перезревшим, как яблоко, которое вот-вот упадет на землю. Или, лучше сказать, как поросенок, которого пришла пора заколоть.


Остров просыпается. И тут остров подо мной задрожал. Я попытался вскочить, но, едва приподнялся, в глазах потемнело, и мне пришлось снова обреченно опуститься на землю. Я разучился стоять!

Пальмы вокруг меня, словно по мановению волшебной палочки, дружно засохли и скрючились, превратившись в отвратительные сухие коряги, торчащие из земли черными костлявыми лапами. Все остальные растения тоже моментально пожухли, сочная трава превратилась в сплошной черный ковер и стала похожа на пепелище. Повсюду в земле образовались кошмарные дыры, которые открывались и закрывались подобно омерзительным рыбьим ртам. Мне даже казалось, что я вижу в них острые мелкие зубы. В одно мгновение рай превратился в ад.

Птицы и мотыльки, будто сраженные громом, падали ниц; корчась и ежась, они превращались в труху, и их прах быстро рассыпался по ходящей ходуном земле. Со всех сторон слышались страшные, жуткие звуки — хрюканье и чавканье, словно меня окружило разъяренное стадо диких кабанов. Я в очередной раз попытался встать, чтобы бежать, — не тут-то было, мне не удалось сдвинуться с места. Одно из засохших растений, которое некогда было поющим цветком, мертвой хваткой вцепилось мне в ногу. А потом оно стало расти, очень и очень быстро.

Оно поднималось все выше и выше, увлекая меня за собой. В конце концов я завис вверх тормашками на двадцати-тридцатиметровой высоте. Взглянув вниз, я, вне себя от ужаса, обнаружил, что по голой, черной поверхности острова расползлась гигантская трещина, разверзшаяся подо мной громадной акульей пастью. Я смотрел в огромную вонючую пропасть, обрамленную тысячами гнилых зубов.



Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
GOURMETICA INSULARIS. Gourmetica Insularis — редкое морское растение из семейства гетеротрофных плотожоров, то есть таких растений, которые, вопреки существующим в природе законам, питаются органической пищей. Gourmetica причисляется к немногочисленной группе самых коварных существ Замонии, которые используют запрещенные приемы приманки добычи. Кроме gourmetica к этой группе относятся также крохотная звезда-мухоловка и исключительно редкий паук-ведун. Gourmetica может превращаться в подобие плавучего рая, приманивая таким необычным способом свою добычу и откармливая ее до нужных размеров. Взрослое растение достигает в диаметре километра, но ему достаточно трех кубических сантиметров живой плоти, чтобы прожить целый год. При этом в пищу ему не годятся ни плавниковые, ни пернатые, так что охотится оно исключительно за существами высшей организации, а именно млекопитающими. С помощью длинного корня gourmetica прирастает к морскому дну, что является несомненным благом. Попробуйте-ка представить себе, что мог бы натворить такой плотожор, будь у него возможность свободно передвигаться, например, в каком-нибудь густонаселенном портовом городе.



Итак, я висел в воздухе, черная лапа держала меня на весу над гигантской прожорливой пастью точно так же, как пару минут назад я держал надо ртом кисть аппетитного винограда. Подо мной зиял гигантский отвратительный зев растения, я видел, как в него ручьями течет жадная слюна. Зеленый, похожий на исполинского змея язык тянулся из пасти ко мне. Меня достигло зловонное дыхание монстра, от ядовитых газов которого я чуть не лишился чувств. И тут державшие меня за лапу тиски начали подозрительно ослабевать, еще мгновение — они разжались, и я вверх тормашками ринулся вниз, прямиком в глотку коварного плотожора.



Говорят, что перед смертью в голове, словно кино, проносится вся твоя жизнь. В моем случае фильм получился короткометражный: карликовые пираты, химериады, волны-болтушки, остров Гурманов, — неужели это конец?! Несомненно. Ведь я лечу вниз головой в глотку гигантского голодного плотожора, у которого и в мыслях нет отказаться от лакомого кусочка.

Удивительно, насколько четко воспринимается все вокруг в такие минуты. Я, например, сразу же обнаружил, что зубы растения находятся в плачевном, страшно запущенном состоянии: поросшие водорослями и колониями ракушек, гнилые, покрытые толстым слоем слизистого налета, они источали тошнотворнейший запах, какой только можно себе представить. Мало того, в щелях между зубами красовались застрявшие там ребра акул, останки мелких китов, скелеты тюленей и морских котиков, заплывших, как видно, сюда по ошибке. А в самой глубине пасти я разглядел прогнившую деревянную лодку с двумя человеческими скелетами в ней. Не ускользнул от моего внимания и клокочущий пищевод, жадно ловящий свою добычу, чтобы отправить ее дальше в желудок. Мне даже удалось проанализировать различия между ситуацией, в которой я оказался теперь, и моей встречей с тираннокитом Рексом. Их оказалось три, а именно: кит чуть не проглотил меня чисто случайно, плотожор же подло спланировал все с самого начала и отлично довел свою игру до конца. Потом, в китовую пасть меня занесло вместе с водой, а сейчас я пикировал в глотку растения в свободном полете. И наконец, здесь не было усов, за которые можно было бы ухватиться.

Я закрыл глаза. Тут что-то крепко схватило меня за лапу, и я, перестав падать, повис в воздухе. Уже в следующую секунду я быстро полетел в обратном направлении, то есть вверх. Раскрыв зажмуренные от страха глаза, я обнаружил, что чудовищная пасть действительно удаляется, неведомая сила тянет меня ввысь.

Челюсти монстра с лязгом захлопнулись, пытаясь еще ухватить меня на лету, но в тот самый момент, когда огромные зубы ударились друг о друга, я был уже на свободе. Меня продолжало тянуть вверх. Внизу бесновался разъяренный плотожор. Он снова и снова разевал свою перекошенную от злобы пасть и изо всех сил пытался до меня дотянуться. Но я был уже на недосягаемой высоте. Растение только впустую щелкало зубами. Потом оно вдруг запрокинуло громадную голову и издало душераздирающий вопль отчаяния, который раскатился по всему океану.

Только теперь я отважился поднять глаза.


Странная птица. Очень большая птица — не уверен, что это слово здесь уместно, — держала меня за лапу. Я болтался в ее когтях, как пустой рюкзак, который вот-вот бросят на землю.

— Ну что, дружок, опять повезло, да? — обратилась она ко мне.

У меня не было слов. A птица разжала когти, и я полетел вниз, как раз в рычащую пасть растения. Мой спаситель тем временем описал в воздухе петлю, и я плашмя рухнул ему на спину. С трудом удерживая равновесие, я осторожно приподнялся и сел.

— Эхм… Спасибо! Ты спас мне жизнь, — услышал я свой дрожащий голос.



Необычная птица медленно повернула голову в мою сторону и внимательно посмотрела на меня большими круглыми белесыми глазами.

— Не за что. Это моя работа.

— Твоя работа? Ты что, спасатель? — удивился я.

— Да. Прихожу на помощь в последнюю секунду! — заявил мой благодетель с нескрываемой гордостью в голосе. — Такая у меня работа!

Потом он помолчал, очевидно, чтобы дать мне время переварить услышанное, и добавил:

— Разреши представиться — Дэус Экс Мáхина! Вообще-то это мой псевдоним. Но ты можешь называть меня просто Мак. Меня все так зовут.

— Очень приятно! — ответил я. — А меня зовут Синий Медведь.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
PTERODAKTYLUS SALVATUS. Птеродактиль, или странствующий динозавр-спасатель, наряду с замонианским морским драконом и тираннокитом Рексом, относится к группе вымирающих гигантов. Живых птеродактилей во всем мире сохранилось не более нескольких тысяч, и их численность, к сожалению, очень быстро сокращается. Несмотря на то что птеродактили обладают некоторыми чертами, роднящими их с классом птиц, — передвижение по воздуху посредством взмахов гигантских крыльев, а также наличие твердого костяного клюва, — они все же не откладывают яиц и отличаются абсолютно несвойственной для птиц манерой поведения. Питаются динозавры-спасатели опять же не червями и полевыми мышами, а, следуя своеобразной диете, исключительно вегетарианской пищей. Они обладают также способностью говорить, причем развивают ее до вполне приличного уровня. Все птеродактили испытывают постоянную внутреннюю потребность приходить на выручку другим живым существам, попавшим в беду. Особенно примечательно то, что сами они считают спасение чужих жизней своей работой, поэтому любая спасательная операция подчиняется строгим законам профессионального кодекса. Акт спасения жизни обязательно должен быть обставлен в наивысшей степени захватывающе и драматично. Птеродактили даже соревнуются между собой, кто продержится дольше, прежде чем броситься на выручку. Динозавр-спасатель сначала долго кружит над своим клиентом и устремляется на помощь в тот самый момент, когда надежды на спасение не остается никакой, то есть в самую последнюю секунду. Этому самоотверженному поведению крылатых ящеров до сих пор не найдено никакого разумного объяснения. Сами они, отличаясь характером крайне замкнутым и необщительным, избегают каких бы то ни было комментариев по этому поводу. Предположительно это связано с предстоящим вымиранием летучих гигантов. Поскольку большинство динозавров за время своей многовековой истории не прославили свой род ничем, кроме прожорливости, вполне вероятно, что нынешние динозавры-спасатели своим жертвенным поведением стараются, пока не поздно, оставить по себе добрую память в веках.


Так было и со мной. Мак уже несколько дней кружил над островом, прекрасно зная, какая участь меня ждет. Он мог бы вытащить меня гораздо раньше, но нет — положено ждать до последней секунды.

— Ты такой толстый. Видно, оторвался там внизу по полной программе, да? — поинтересовался Мак, не поворачивая головы.

Я покраснел.

— Поганая тварь! — процедил Мак сквозь зубы и смачно сплюнул вниз. — Ненавижу! Каждый год приходится спасать тьму простофиль. И находятся же идиоты, которые покупаются на такие дешевые штучки.

Я покраснел еще сильнее.

— Это тебе урок, — добавил Мак. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловке! Усек?

Я поклялся сделать соответствующие выводы.

Впереди, у линии горизонта, маячил остров с высоченной горой. Мак держал курс прямо на нее.

— Эта планета полна опасностей, — кричал он мне через плечо. — Нельзя расслабляться, и глазом не успеешь моргнуть, как влипнешь в историю. Так что гляди в оба! Понятно?

Каждый взмах его мощных крыльев приближал нас к вершине горы.

— Э-эхм-м, — попытался предупредить его я.

Мак не слышал.

— Всегда начеку! Вот мой девиз! А стоит чуть зазеваться — пиши пропало!

Мы с бешеной скоростью неслись к вершине горы. Еще один-два взмаха гигантских крыльев, и мы разобьемся!

— Осторожно! — завопил я. — Скала!

Мак прищурился, потом вытаращил глаза.

— О-о-го! — испуганно рявкнул он и резко принял вверх.

Острие горы просвистело в миллиметре под его животом.



На некоторое время воцарилось неловкое молчание. Потом Мак вздохнул:

— Молодец, спасибо. У тебя хорошее зрение, малыш.

Он снова вздохнул:


Предложение. — Открою тебе секрет, только поклянись, что ни за что на свете никогда никому ничего не расскажешь!

Ради него я был готов на все. Он спас мне жизнь.

— Знаешь, мои глаза уже совсем не те, что раньше. С годами развивается близорукость. Мне ведь уже три тысячи лет.

Насколько это верно, не могу сказать даже сейчас. Все динозавры-спасатели склонны к преувеличению.

— Только прошу тебя, никому ни слова! Если коллеги узнают — мне конец! — Он вздохнул. — Осталось продержаться всего один год. Потом выхожу на пенсию. Но до тех пор надо держаться. А это непросто. Знаешь, тебя я заметил только потому, что ты толстый как бочка да еще синего цвета.

Мак обернулся и посмотрел на меня печальными глазами:

— Послушай, малыш, я хочу сделать тебе предложение. Оставайся со мной на этот год. Будешь моим навигатором, впередсмотрящим, моими глазами. Жилье и еду гарантирую. Посмотришь мир. Соглашайся! Чудесные спасения в последнюю секунду. Симпатичные девочки на краю гибели. Как тебе, а?

5. Моя жизнь у динозавра-спасателя

Свитер и штаны. Прежде чем я начал работать у Мака навигатором, он снабдил меня теплой одеждой. Нам с ним предстояло летать на большой высоте, где воздух разрежен, а холод такой, что не спасает даже самая толстая шкура, как у меня.

Мак высадил меня на вершине горы, а сам исчез. Через два часа он вернулся с одеждой — теплым красным свитером и синими штанами.

— Позаимствовал в деревне, — объяснил он. — Висели на дворе, и я их стянул с веревки. Но я не считаю это воровством. Возможно, когда-нибудь в будущем мы спасем их хозяину жизнь.

Когда смотришь на вещи сверху, они видятся совсем по-другому. За тот год, что я провел вместе с Маком, мне открылась масса разных полезных вещей, которые потом очень пригодились мне в моей дальнейшей скитальческой жизни. Раньше, например, я думал, что мир представляет собой чан с водой, по поверхности которой плавают малюсенькие островки. Во время полетов с Маком я не без удивления обнаружил, что мир круглый и только частично покрыт водой, остальное место занято обширными материками. Раньше мне бы и в голову не пришло, что бывает так много земли одним куском сразу. Иногда мы неделями летали над сушей, а моря все не было видно. Впервые в жизни я увидел могучие горные цепи, широкие реки, голубые озера и дремучие леса. Мы с Маком пролетели над полюсами, и меня поразило зрелище исполинских гор из сияющего чистейшего льда. Я познакомился с джунглями — бескрайним зеленым ковром, где из-под шапок раскидистых крон гигантских деревьев то и дело высовываются головы настоящих драконов. Мы кружили над действующими вулканами, греясь у гигантских кратеров с раскаленной лавой, словно у печки.


Коварные опасности. Мак показал мне пустыни, из песка и из разноцветных каменных глыб. Он не уставал посвящать меня во все тонкости геологической науки. Познакомил меня с альпийскими ледниками и торфяными болотами, барханами, плывунами и бездонными пропастями. Между тем интерес Мака к миру носил чисто профессиональный характер, за любым природным явлением для него прежде всего скрывалась опасность. В болота, топи и трещины можно провалиться, в коварных плывунах подстерегает мокрая смерть. Пролетая над лесом, Мак автоматически осматривал его на предмет наличия опасных зверей и лесных чудовищ, попутно рассчитывая возможность самовоспламенения стволов из-за засухи; реки мы изучали с точки зрения обитания в них пираний (бросишь в воду дохлую рыбу, если вода забурлит, значит, надо поставить на берегу предупреждающий знак); моря — с перспективы присутствия в них акул; озера — на предмет выявления змей, саламандр и крокодилов.

Сверкающий в лучах заходящего солнца айсберг представлял для Мака не завораживающее зрелище, а опасность, подстерегающую мореплавателя, чудесный лесной водопад — не освежающую прохладу, а ловушку для неопытного гребца, нагромождение облаков над островами в Карибском море — не удивительное атмосферное явление, а предупреждение о надвигающемся тайфуне. Даже неподвижная, мертвая пустыня под пристальным взором Мака оборачивалась полной смертоносных опасностей западней: прячущиеся под камнями плотоядные ящеры, ядовитые пауки, злые скорпионы, миражи, доводящие легковерного путешественника до безумия, жгучее, беспощадное солнце, расплавляющее мозги.

Спокойное море во время полного штиля не менее опасно, чем самый страшный шторм, ведь от жажды в стоячей водной пустыне ежегодно погибает еще большее количество моряков, чем под гребнями диких, разбушевавшихся волн. Скептические настроения Мака были продиктованы его ежечасной заботой обо всем и всех. Любая, большая или малая, тревога обязательно оставляла на его коже морщинку, с годами превратив его шкуру в настоящую карту забот.

У динозавров-спасателей своя собственная, очень сложная система слежения за миром. По правде говоря, мне так и не удалось в ней до конца разобраться. Вся планета у них делится на квадраты, за каждый из которых отвечает один птеродактиль. Время от времени квадраты перераспределяются заново. На всякий случай, чтобы не было привыкания.



Иногда Мак встречался с кем-нибудь из коллег на вершине скалы. Я тогда тихонько сидел в сторонке и слушал, как они обмениваются информацией, делятся последними новостями: кому какой квадрат достанется в следующем году, дают друг другу ценные спасательские советы, а иногда даже позволяют себе пару-другую сдержанных шуток. Дело в том, что все динозавры-спасатели по природе своей одиночки, и потребность в непринужденном общении напрочь отсутствует в их характере (касается всех особей этого вида без исключения).



Я между тем успел скинуть все лишние килограммы. Летая на спине у Мака, я не терял времени даром, а выполнял по пути всевозможные полезные упражнения: отжимания, круговые движения корпусом, «лодочку» и «велосипед». Иногда я цеплялся за когти Мака и подтягивался на них, как на брусьях. Он же, в свою очередь, обеспечивал меня правильным, полезным питанием. Посадив меня на верхушку какого-нибудь высокого дерева или горы, он улетал и возвращался обратно с полным клювом свежих фруктов и овощей. Потом мы сидели рядышком, молча жевали свой ужин и наслаждались чудесным видом заката. Вскоре я вернул себе прежний вес, да еще крепкие мускулы в придачу.

Я так и не понял, как Мак узнавал, что кому-то грозит опасность. Возможно, это был просто инстинкт. Обычно мы безо всякой цели кружили над нашим квадратом, пока Мак вдруг не вскидывал голову и не зависал в воздухе, отчаянно маша крыльями. «Есть работа!» — говорил он и резко менял курс. Мы долетали до цели, и тут к делу подключался я. Мне нужно было четко, с точностью до миллиметра, подвести Мака к клиенту. Используя вместо штурвала рога у него на голове, я управлял им, как летательным аппаратом. Или просто говорил, куда лететь: «Чуть левее, ниже, еще, правее, хватай!» Примерно так.


Спасения в последнюю секунду. Мы спасали путешественников из лап кровожадных лесных чудовищ, пока те еще не успели превратиться в отбивную котлету; спасали падающих в глубокие овраги и бездонные пропасти; вытаскивали моряков, потерпевших кораблекрушение, из ледяной воды и из зубов гигантских акул; спасали детей, заблудившихся в темном лесу, прежде чем им успевали заморочить голову болотные кобольды. Спасали мы и одержимых вулканологов, летевших в кипящую лаву, выхватывая их из огнедышащего жерла; вытаскивали случайных бедолаг из болот и зыбучих песков и, конечно же, выручали жирных, раскормленных простофиль, ставших жертвами коварного острова-плотожора.

Но каждый раз непременно ждали до последней секунды.


Закончив акт спасения, мы, как правило, доставляли спасенных куда-нибудь в безопасное место и быстренько улетали. Мак терпеть не мог выслушивать благодарности. Спасенные же обычно пытались устроить праздники в нашу честь, осыпать нас подарками, принять в семью, усыновить, предложить руку и сердце и так далее и тому подобное. Я бы, в общем-то, был не прочь немного попраздновать, но Мак сухо говорил: «Не стоит благодарностей, это моя работа. А вам впредь следует быть осторожнее. Будьте внимательны и не ешьте мясного!»

И мы исчезали.



Случай на скале Смерти. Основным источником всех опасностей было, есть и будет легкомыслие. Многие из наших клиентов, конечно, попадали в затруднительные ситуации в результате несчастного случая, но встречались и такие, и их было явное большинство, которые сами искали себе приключений, шальные головы, которые по какой-то непостижимой причине выискивали случая помериться силами с дикой природой, точно в непролазные чащи обязательно надо залезть, по бурным порожистым рекам непременно проплыть, а топи с нечистой силой изучить, и притом по возможности в темное время суток. Некоторые, беззаботно посвистывая, разгуливали в лесах, о которых говорили, что там водятся кровожадные вервольфы, другим надо было присутствовать при извержении вулкана, стоя на самом краю кратера, или же наблюдать за разбушевавшимся торнадо в непосредственной близости от него.

Один случай, произошедший на скале Смерти, я до сих пор не могу забыть, и вряд ли найдется другой, более удачный пример вопиющего легкомыслия. Мы тогда как раз работали над Замонией и уже в течение нескольких дней издали наблюдали за одним скалолазом, которого неизвестно каким ветром занесло в эти страшные, знаменитые своей опасностью края. Мало того, он, очевидно, был еще совсем неопытным новичком: ведь полез в горы в одиночку в легких сандалиях, да еще при самой скверной погоде, под моросящим дождем.

— Быть беде, — сказал Мак, и я изо всех сил напряг зрение, потому что мой друг не торопился подлетать к альпинисту поближе, так как нам не положено раньше времени обнаруживать свое присутствие.

Внизу, под скалой Смерти, рос целый лес из отполированных острых кристаллов. Их длинные отточенные клинки торчали повсюду, на некоторых уже виднелись нанизанные потускневшие скелеты таких же неугомонных сорвиголов, как и наш чудак. Разумные альпинисты обходили скалу Смерти стороной, так же как и опытные моряки обходят стороной Жерлоток.

И все же нашему удальцу каким-то чудом удалось добраться до вершины. Правда, восхождение считается наиболее легкой и безопасной частью горного путешествия, гораздо сложнее потом спуститься обратно. Так что мы запаслись терпением и стали ждать того момента, когда придется вытаскивать безумца из какой-нибудь расселины, куда он рано или поздно должен был угодить.

Но все произошло совсем иначе.

Добравшись до вершины, скалолаз поднялся на ноги и широко раскинул руки.

— Стоит, раскинув руки, — сообщил я Маку, который сам на таком расстоянии ничего не видел.

— Раскинул руки? Значит, будет прыгать.

— Прыгать?

Альпинист бросился в пропасть.

— Прыгнул! — закричал я.

— Говорил же, — буркнул Мак.

Безумец камнем летел вниз со скалы Смерти. Внизу на расстоянии нескольких километров от вершины его поджидали отточенные клинки кристаллов.

— Скорей! — завопил я.

— Нет, — ответил Мак.

— Что?!

— Сам виноват. Так ему и надо.



Человек пролетел уже целый километр. Если мы сейчас бросимся ему на помощь, то, возможно, еще успеем.

— Мак, ты не можешь так поступить! Давай же, летим!

— Не-а, — протянул Мак, беззаботно помахивая крыльями на прежнем месте.

Полкилометра до трагической развязки.

— Мак! Мы не можем просто смотреть!

— Подумаешь. Я все равно ничего не вижу.

Триста метров. Моросящий дождик вдруг превратился в ливень, теперь уже и мне стало почти ничего не видно.

— Мак! Я приказываю тебе — лети!

— Ты мне не указ.

Двести метров.

— Мак! Я не могу этого видеть.

— Отвернись.

Пятьдесят метров.

— Пора! — заорал Мак и с такой силой взмахнул крыльями, что я чуть не свалился от неожиданности. Таким он еще никогда не был.

Он летел как ракета, но не в ту сторону. Мне пришлось изо всех сил потянуть его за рога, чтобы выправить курс.

— Пора! — снова закричал он и опять с такой силой ударил крыльями, что мы одним махом преодолели метров сто.

Двадцать метров до кристаллов.

— Пора! — рявкнул Мак, и его крылья рассекли воздух, так что у меня зазвенело в ушах.

Еще десять метров, и скалолаз окажется нанизанным на острые пики, а нам лететь еще добрых метров триста. Я осторожно направил Мака вниз.

— Пора!

Пять метров. Двести — для нас.

— Пора!

Два метра. Сто — для нас.

— Пора!

Сантиметр между падающим альпинистом и острием кристалла.

— Хватай! — закричал я.

Мак выбросил вперед лапу, схватил скалолаза и рывком выдернул его наверх.

Потом мы доставили альпиниста на плато, где Мак устроил ему хорошую взбучку, пытаясь вправить ему мозги, если таковые еще остались. И о чем только он думал, строго поинтересовался Мак.

— Да ни о чем, — признался тот. — Просто хотел посмотреть, правду ли говорят, что вы, динозавры-спасатели, так хороши.

— Вот видишь! Я тебе говорил! — возмущался Мак, когда мы летели обратно, присматривая себе местечко для ужина.



Я оказался талантливым навигатором. Пусть даже Мак не выражал мне словами свою признательность (он этого попросту не умел), я все же научился определять по его поведению, что он высоко ценит мою работу. После каждой удачно проведенной операции он принимался довольно мурлыкать себе под нос, словно кошка, решившая научиться петь. Услышав эти, по правде говоря, не очень-то музыкальные трели, я понимал, что выполнил свою работу как надо. Со временем у меня тоже развилось чутье на опасность. Иногда я узнавал, что нас ждет работа, одновременно с Маком или, может быть, даже чуточку раньше. Я чуял опасность по запаху, который внезапно распространялся в воздухе. Это был запах далекого пожарища. С легкой, едва уловимой примесью корицы. Так, квадрат за квадратом, в голове моей наконец сложилась картина мира. Мы летали над Африкой и Антарктикой, над Рудными горами и Борнео, Тасманией и Гималаями, Сибирью и Катманду, Гельголандом и долиной Смерти, Большим Каньоном и островом Пасхи, а также над континентами Нафклату, Урия и Яхоль, которых теперь уже нет. Да, мир предстал передо мной разноцветной мозаикой, в которой осталось лишь одно белое пятно — Замония.


Замония. С высоты птичьего полета Замонию можно было узнать по расположенному неподалеку от континента острову в форме отпечатка медвежьей лапы, который поэтому назывался остров Лапа. К квадрату своего нового назначения мы подлетели с севера, где равнину рассекает надвое плотная череда высоченных гор. Мак несколько недель непрерывно кружил над материком, чтобы я как следует смог его рассмотреть. Природа на Замонии была удивительно разнообразной: я увидел пустыню, заснеженные вершины, тропический лес, обширные пашни, каменистые плато и смешанные леса. На самом западе выделялся горный массив значительно выше всех остальных. Это были Темные горы. Поразила меня и пустыня в самом центре континента, такая большая, каких я еще никогда не видел. Но сильнее всего разжигала мое любопытство столица Замонии. Атлантис в то время по праву считался самым крупным городом мира.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
АТЛАНТИС. Столица и правительственная резиденция континента Замония, мегаполис, состоящий из пяти округов, каждый из которых представляет собой автономное королевство: Налтатис, Ситналта, Титаланс, Татиланс и Лиснатат. Эти округа, в свою очередь, поделены на районы. НАЛТАТИС включает в себя районы Санталит, Тисалант, Саталин, Титасал, Тансалит и Анстлати; СИТНАЛТА — Сталинта, Сатинтал, Станилат, Талнатис, Настилат, Титанлас и Тинсалат; ТИТАЛАНС — Аластинт, Лисатант, Аслитант и Сантатил; ТАТИЛАНС — Снататил, Линстата, Нитсалат, Титсалан и Статинал; ЛИСНАТАТ, разделен чисто географически на районы Северный Лиснатат, Западный Лиснатат, Восточный Лиснатат, Южный Лиснатат и Центральный Лиснатат. Все районы поделены на более мелкие административные единицы — субрайоны, число которых так велико, что перечислить их в данной публикации не представляется возможным. В каждом из округов в настоящий момент проживает около 25 миллионов различных живых существ, то есть численность всего мегаполиса, по самым скромным подсчетам, составляет около 125 миллионов. Если же прибавить к ним еще незаконных эмигрантов и обитателей канализации, то фактическое число всех жителей города выйдет далеко за пределы 200 миллионов.


С высоты птичьего полета Атлантис выглядел игрушечным конструктором, случайно рассыпанным по земле каким-то чудаком-великаном. Маленькие смешные домишки с красными, зелеными и желтыми крышами, белые минареты и черные дымящие трубы заводов. Были здесь сооружения из дерева, камня и стали, а кроме того, из серебра, золота и хрусталя. Высоченные спиралевидные башни пронзали небо на высоте нескольких километров, мне пришлось проявить немалую сноровку, чтобы провести Мака затейливым курсом меж ними. Внизу виднелись пагоды и палаточные городки, дворцы и лачуги, златоглавые купола, мраморные дворцы и внушительных размеров соборы. Город был изрезан густой сетью рек и каналов, берега которых соединялись многочисленными мостами самой разнообразной конструкции. И все это находилось в постоянном движении. По рекам и каналам скользили теплоходы, парусники и гондолы, в лабиринтах между башнями небоскребов не спеша проплывали пузатые дирижабли. Но больше всего мне понравились шумные улицы Атлантиса, наводненные тысячами всевозможных живых существ и транспортных средств. Как бы мне хотелось сделать здесь остановку, но Мак не разрешил.

— Где угодно, только не здесь, — заявил он. — Города — это сплошное безумие.

Он твердо стоял на своем, как бы слезно я его ни молил. И мне не осталось ничего другого, как смириться, дав себе слово когда-нибудь обязательно снова вернуться сюда.



Квадрат, который теперь находился под нашим контролем, включал в себя южную часть Замонианского моря, ту, что на карте расположена ниже Дальнезамонианска, между Дальнезамонианским заливом и Обкушенным островом, на котором высились Жуткие горы. Три дня мы кружили над своей территорией, не пережив ровным счетом ничего примечательного, не считая спасения горной козочки из лап разъяренного демона. Поэтому, когда Мак в конце третьего дня вдруг вскинул голову, явно почуяв что-то серьезное, я был несказанно рад. В ту же секунду и мой нос уловил знакомый запах. Мак повернул на юго-запад. Я занял свой навигаторский пост, придвинулся к самой голове динозавра, одной лапой взялся за рог-штурвал, а другую приложил ко лбу, затеняя глаза от солнца. Только на этот раз в воздухе ощущалось что-то необычное, совсем не такое, как при рутинных спасательных операциях, он колебался по-особому, словно сквозь него двигалось что-то громадное, образуя мощные вихревые потоки.


Бу-буммс!


Странный пугающий звук, словно долетавшие издалека раскаты грома.

Мы снизились и полетели над пашнями Житости. Внизу среди бесконечных, колосящихся зерном полей, разбросанные там и тут, виднелись крохотные хуторки и уж совсем редко маленькие деревушки. Вот где поистине трудно было попасть в беду — ни тебе коварных болот, ни отвесных скал, ни одной паршивой речушки, где может свести ногу во время купания.


Бу-буммс!


Земля вздрагивала при каждом звуке будто от повторяющихся землетрясений. Через каждые полкилометра колосья на поле были примяты. Я посмотрел повнимательнее и вдруг понял, что это одинаковые овальные отпечатки гигантской ноги.


Бу-буммс!



— Боллог, — заявил Мак таким тоном, словно каждый обязан знать, что это такое.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
БОЛЛОГ. Боллог (Cydopus stupidus) — живое существо из семейства гигантских циклопов. К этому семейству условно причисляются все исполины Замонии ростом от 25 метров и одним-единственным глазом. В то время как обычные гигантские циклопы не переходят рубеж 150 метров, боллоги могут достигать 2 километров и выше, благодаря чему они единственные среди живых существ Замонии относятся к разряду природных катаклизмов (см. Вечный торнадо, Шарах-иль-аллах). Археологические раскопки свидетельствуют о том, что в былые времена водились боллоги высотой до 20 километров. К величайшему счастью, в настоящее время на замонианской земле обитает не более полудюжины таких гигантов.

Кроме всего прочего, боллоги обладают уникальной способностью обходиться без головы. Хотя все боллоги рождаются, как положено, с головой, в процессе роста они постепенно утрачивают социальные навыки и коммуникативные инстинкты. С достижением высоты 50 метров у них полностью отпадает потребность в общении, а вместе с ней и способность к нему, уже изначально выраженная крайне примитивно, что приводит к тому, что функции мозга постепенно сводятся к нулю. Приблизившись к высоте 1500 м, боллоги достигают состояния практически полной автономии, ставящей под сомнение необходимость существования органов чувств, таких как зрение и слух. Поэтому большинство боллогов, перешагнув рубеж 1700 м, сбрасывают голову, как ненужную, атавистическую часть тела. С этой минуты они питаются исключительно через поры своего огромного тела, которые настолько велики, что способны поглотить целую птицу, мышь или даже небольшого поросенка. Добыча поступает затем прямиком в систему кровообращения и переваривается там. По этой причине боллогу достаточно залечь на каком-нибудь поле, чтобы в течение нескольких месяцев не испытывать нужды в полноценной еде. Голова же, достигающая в диаметре 400 метров, остается, как правило, лежать на том самом месте, где упала, а безглавое тело продолжает самостоятельно блуждать по свету, возможно как раз в поисках своей утраченной головы.


Бу-буммс!


Боллог. И тут на горизонте показался настоящий боллог, высотой километра два, не меньше, он грузно шагал по одному из южнозамонианских пшеничных полей. Мех у него был темно-коричневый, почти черный, как у гориллы, да и всем остальным — длинными, свисающими чуть не до самой земли руками и неуклюжими кривыми ногами — он ужасно смахивал на огромную обезьяну, с той лишь разницей, что гориллы все-таки не вырастают больше шкафа и, как правило, имеют голову на плечах.


БУ-БУММС!


Он уже раздавил пару крестьянских домов, попавшихся ему на пути. К счастью, кажется, никто не пострадал. Боллога слышно издалека, так что, пока он идет, можно успеть убраться подобру-поздорову.

Некоторые крестьяне уже показались из укрытий, они горько оплакивали свое разоренное хозяйство. Но мы со свистом пронеслись мимо них, держа курс на боллога, до которого оставалось несколько километров и который теперь стоял на месте. Мак уже давно что-то почуял, и я тоже отметил резко возросшую концентрацию опасности в атмосфере. Тут у ног исполина я заметил небольшое строение, из зарешеченных окон которого выглядывало не меньше дюжины маленьких, жалобно скулящих животных.



— Добраньские коровки, — сказал Мак.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ДОБРАНЬСКИЕ КОРОВКИ. Основой животноводческой отрасли сельского хозяйства Южной Замонии является разведение добраньских коровок, сосредоточенное главным образом в городе Добраньске и его окрестностях. Благодаря небольшому росту и необыкновенно ласковому, привязчивому характеру добраньские коровки быстро завоевали сердца жителей Южной Замонии и стали одними из самых любимых домашних животных наряду с дальнезамонианскими лизунами и волнистыми свинками.


Это был типичный хлев, в котором крестьяне этих мест держат своих коровок. Хозяева, видно, обратились в бегство и в панике, забыв обо всем на свете, бросили своих беспомощных питомцев в закрытом сарае на произвол судьбы. Я покачал головой, возмущенный такой безответственностью.

Если бы только существовала шкала, измеряющая обаяние животных, боллоги находились бы в самом низу, а добраньским коровкам по праву принадлежало бы первое место. Это самые милые и безобидные существа, каких только можно себе представить. Существа, которые, возможно, и не приносят никакой ощутимой пользы, но вся их жизнь подчинена одной-единственной цели — радовать нас, вызывая самые теплые чувства своим трогательным видом и ласковым поведением. Говорят, их даже не надо кормить, им достаточно только заботы, внимания и симпатии.


ДОБРАНЬСКИЕ КОРОВКИ [продолжение]. Существует даже мнение, не подкрепленное, правда, никакими научными фактами, что добраньские коровки в невинном возрасте могут питаться одной лишь симпатией со стороны окружающих. Считается, что они обладают некими уникальными телепатическими способностями, помогающими им преобразовывать чужое внимание в калории для своего организма. И все же необходимо отметить, что эти забавные, столь милые в юном возрасте существа рано или поздно превращаются в довольно крупных, дородных добраньских быков. К периоду полового созревания эти животные достигают уже трехметровой высоты, имеют три ряда острых зубов, ходят на двух ногах и отличаются крайне вспыльчивым и раздражительным нравом. Рост и развитие добраньских коровок происходят очень стремительно, в течение полугода, что нередко вызывает у неопытных хозяев этих ласковых малышей эмоциональный шок.


БУ-БУММС!



Боллог остановился.

— Надо спешить, — сказал Мак. — Сейчас будет садиться.

«Где сядет боллог, там тысячу лет потом не растет натифтофская трава» — гласит книга натифтофских мудростей. Боллог садится редко, но метко. Вот и этот собирался приземлиться не куда-нибудь, а на сарай, полный добраньских коровок.

К счастью, как и все гиганты, боллоги неповоротливы. Садятся они медленно. Очень медленно. Так медленно, что у нормального существа не хватает терпения наблюдать за тем, как они это делают. Наш экземпляр уже начал сгибать колени, но до того момента, когда его зад коснется крыши сарая, было еще далеко. Его медлительность давала нам шанс. Не менее тридцати коровок, жалобно поскуливая, теснились у зарешеченных окон. Нам предстояло, прежде чем гора мяса опустится на хлипкое, почти игрушечное сооружение, вытащить оттуда всех животных одного за другим и отнести на безопасное расстояние. Кроме меня на спине у Мака места хватало еще для трех-четырех. Боллог опускался со скоростью около ста метров в минуту, а это означало, что придется слетать туда и обратно как минимум десять раз. Нет, не успеть! Нереально! Исключено!

Никогда еще я не видел, чтобы Мак работал так быстро. На этот раз речь шла действительно о последней секунде, драматическое фиглярство было здесь ни к чему. Мы подлетели к окну, я выдернул тонкую решетку, схватил четырех малышей, Мак пулей вылетел из радиуса приземления гигантского зада, ссадил животных в сторонку и очертя голову ринулся назад.

За это время боллог, огромный и черный, опустился еще ниже, густая зловещая тень легла на место заточения беспомощных малышей. Вторая партия добраньских коровок была доставлена в безопасное место. Из третьей четверки один соскользнул по дороге на землю, и нам пришлось возвращаться, чтобы его подобрать.

Драгоценное время было потеряно.

На четвертый раз один из зверьков заупрямился, как сейчас помню, у него еще было рыжее пятно на лбу. Бедняга настолько обезумел от страха, что никак не мог решиться прыгнуть из окна на спину Маку. Мне пришлось с риском для жизни, ухватившись одной лапой за рог Мака, изо всех сил вытянуться вперед и, чуть дыша от напряжения, схватить малыша за шкирку. А тот вместо благодарности извернулся и больно тяпнул меня зубами за палец.

Когда мы в пятый раз вернулись назад, зад боллога навис уже над самой крышей сарая и начал медленно крошить печную трубу. Кирпичи с хрустом сыпались вниз, внутрь строения, что привело оставшихся там коровок в еще большее смятение. Стропила угрожающе трещали. На седьмой нашей ходке зад боллога коснулся крыши. Куски дерева с оглушительным треском разлетались в разные стороны. Один из обломков звонко врезался Маку между глаз, но он даже бровью не повел. У всех птеродактилей надежный, непробиваемый панцирь.

Потолочные балки, не выдержав нагрузки, лопнули и вылезли наружу, ломая стены верхнего этажа, черепица со свистом разлеталась, осыпая нас градом осколков. Казалось, дом открыл по нам артиллерийский огонь. Из сарая доносился душераздирающий визг добраньских коровок. На восьмой ходке сложились стены верхнего этажа, изрыгнув напоследок целый фонтан щепок, камней и осколков цемента. Одна вырванная скоба дротиком просвистела в миллиметре у меня над головой и непременно превратила бы меня и четырех сидящих за спиной добраньских коровок в отбивную, если бы Мак вовремя не успел совершить элегантный маневр.

На девятой ходке строение было разрушено почти до самого основания, уцелели только часть нижнего этажа и погреб, куда и сбежали оставшиеся животные. Они жалобно поскуливали, выглядывая из низких подвальных окошек. С грохотом и треском пали стены нижнего этажа, подняв клубы красной кирпичной пыли, от которой стало почти ничего не видно. Мы в это время высаживали пассажиров предпоследнего рейса.

На последней ходке зад великана опустился уже так низко, что нам с Маком едва удалось проскользнуть в узкую щель между боллогом и землей. Судорожно похватав последних животных, мы развернулись и ринулись назад.

Лететь было уже невозможно, между боллогом и землей оставалось не больше метра. Нам пришлось, каждому с двумя коровками на спине, лечь и по-пластунски пробираться из опасной зоны наружу. От запаха, исходившего от боллога, у меня чуть было не помутился рассудок. Позади с треском рухнул пол первого этажа. И тут я вдруг очутился в лабиринте из густых сальных волос. Длинная вонючая шерсть боллога свисала уже до самой земли. Она была повсюду. Я не знал, куда мне ползти.

— Сюда! Сюда! — послышался голос запыхавшегося Мака. — Мы уже на свободе.

Я пополз на его голос.

— Поднажми! Осталось совсем чуть-чуть!

Наконец впереди забрезжил слабый свет, сплошная шерстяная завеса расступилась. Мы спасены! Я видел Мака, высаживающего своих пассажиров на безопасном расстоянии от боллога, и собирался уже проделать то же самое со своими, как вдруг обнаружил, что на спине у меня из двух коровок осталась всего одна. Не раздумывая, я бросил ее Маку и помчался назад, в темный лес из густых волос.

Несчастное, до смерти перепуганное существо беспомощно барахталось, застряв в липких волосах гиганта. Оно приклеилось, словно муха к липучке. Сдернув коровку и крепко прижав ее к груди, я, чуть живой, пустился в обратный путь. За спиной зад боллога с шумом грузно опустился на землю, она содрогнулась, и во все стороны быстро расползлись длиннющие трещины.

Потом воцарилась гробовая тишина. Я робко открыл глаза и увидел Мака: он лежал на спине чуть дыша и обливаясь по́том, а спасенные коровки ползали по нему и, радостно визжа, покусывали за крылья.



Сидящий боллог не представляет собой опасности, во всяком случае на какое-то время. Гигант может просидеть, не вставая, на одном месте года два, не меньше. Пока Мак летал по округе, созывая других динозавров, чтобы те помогли нам разыскать для коровок новое жилье, я нянчился с потешными малышами. Мы расположились под сенью гигантской живой горы. Животные постепенно пришли в себя, сгрудились вокруг меня и, визжа и похрюкивая от удовольствия, требовали, чтобы я их чесал и гладил. Бедняжки совсем изголодались и теперь с жадностью ловили мое внимание.

Устроив коровок на новом месте и хорошенько отчитав их прежних хозяев, мы полетели дальше. Меня распирала гордость за успешно проведенную операцию. Мак, как обычно, не проронил ни слова, но, пока мы летели, всю дорогу довольно урчал, словно кошка на печке.



Остаток года пролетел в прямом смысле слова как на крыльях. Я уже настолько освоился с нашей с Маком кочевой жизнью, что, пожалуй, готов был остаться с ним навсегда. У меня и в мыслях не было что-то менять — во всяком случае, до тех пор, пока Мак однажды вечером не сообщил мне, что нам в скором времени придется расстаться.

— Думаю податься на север. В доме ветеранов на полуострове Черв скоро освободится местечко. Полный пансион. Неплохие соседи. Понимаешь? Вид из окна. Белые вершины Ледяных Торосов. А осенью там морские змеи устраивают свои брачные танцы. Незабываемое зрелище! — говорил он, потупившись.

Я не знал, что ответить.

— Понимаю, играть в шахматы в доме престарелых, на твой взгляд, не лучшая перспектива. Но что поделаешь? Сам знаешь, что у меня с глазами. Да и тебе, дружок, пора чему-нибудь поучиться, чтобы в конце концов выйти в люди.

Я ответил, что мне и так хорошо и не собираюсь я выходить ни в какие люди.

Мак пропустил мое замечание мимо ушей.

— Я знаю такое место, где действительно можно кое-чему научиться. Подумай только: учение тьмы, тайные науки, замонианская лирика, священный демонизм. Я определю тебя в Ночную школу профессора Филинчика.

— В школу?

— Это не совсем обычная школа. Ты ведь тоже не совсем обычный малыш и заслуживаешь самого лучшего образования. А такое дают только в одном месте — в Ночной школе Абдула Филинчика.

— Но это невозможно, — робко запротестовал я. — Ты же знаешь, у меня совершенно нет средств!

Мак смерил меня долгим взглядом своих огромных, в красных прожилках, глаз.

— Не беда, — наконец сказал он. — Профессор мой должник. Однажды я и ему спас жизнь. В последнюю секунду, разумеется.



Прощание. Прощание с Маком было коротким. Пять дней мы летели почти без остановок, пока не достигли замонианских Темных гор.

Чем выше образование ты собираешься получить, тем выше, похоже, надо забраться. Мак высадил меня на вершине самой высокой горы у едва заметного входа в пещеру, мрачного и неприветливого. Над входом виднелась выбитая в камне буква «Н», а черная стрелка на стене пещеры указывала внутрь.

— Вход в Ночную школу, — объяснил Мак.

Я молча пожал ему лапу. Целый год он был для меня семьей, а его спина — родным домом.

— Гляди в оба! — с трудом выдавил он хриплым голосом. — И старайся не есть мясного.

Он крепко стиснул мне лапу и быстро взмыл в небо. Это был чудесный полет, не считая того, что прямо по курсу маячила огромная скала.

— Бери выше! — закричал я.

В последний момент, как и положено, Мак круто взял вверх и гордо проплыл над острой вершиной. Затем его силуэт растворился на фоне высоких Темных гор.



Мрачный, таинственный коридор черной дырой зиял передо мной в каменной стене. В очередной раз одна из жизней закончилась, осталась позади, а новая, неизвестная и темная, ждала впереди. Не лучше ли, пока не поздно, сбежать, вернуться к свободе и приключениям. А учеба, она подождет. Тем более что выглядит она пока не очень-то заманчиво.

В течение нескольких тяжких минут я сомневался, готовый развернуться и убежать. Затем взглянул вниз — там зияла глубокая, черная пропасть. Скала отвесная, гладкая — ни тебе уступа, ни выемки. Глубоко вздохнув, я двинулся вперед по темному коридору.

6. Моя жизнь в Темных горах

— Учение, — выкрикивал профессор Филинчик в класс со своей кафедры, при этом выпучивая глаза так, что они становились размером с чайные блюдца, — учение — тьма!

Это было основное положение идеетской филофизики, предмета, изучаемого только в Ночной школе в Темных горах.


В Ночной школе. Профессор Филинчик говорил подобные вещи нередко, естественно, чтобы сбить нас, желторотиков, с толку. В этих мнимо бессмысленных высказываниях и заключалась основа методики его обучения: прежде чем ученики придут к выводу, что все это вздор и бессмыслица, им придется напрячь мозги и как следует ими пораскинуть. А это именно то, чего профессор желал больше всего: мы должны были научиться думать, и притом во всех возможных направлениях.

Правда, в этом конкретном высказывании содержалась немалая доля истины, поскольку профессор Филинчик был идеет. А идееты считаются самыми умными существами во всей Замонии, если даже не во всем мире, а возможно, и во всем универсуме. При нормальном освещении квоциент ума идеета равняется приблизительно 4000, но в темноте он достигает невообразимых высот. Вот почему идееты предпочитают по возможности держаться в тени и Ночная школа профессора расположилась не где-нибудь, а в самом темном пещерном лабиринте Темных гор. Все свободное время профессор трудился над созданием своей новой теории и ставил опыты по сгущению тьмы. С этой целью он даже оборудовал для себя специальную темную лабораторию, куда, кроме него самого, никому не разрешалось входить. Да никто из нас и не рвался туда попасть, поскольку звуки, которые нам случалось подслушать под дверью, вовсе не располагали к визитам.

У обычного идеета три мозга, у одаренного четыре, у тех, кого принято считать гениальными, пять. У профессора Филинчика их было семь. Один, как и положено, находился у него в голове, еще четыре росли, словно наросты, на черепе, шестой засел там, где у всех нормальных существ селезенка, а местонахождение последнего, седьмого, постоянно оставалось предметом жарких споров его учеников.



Внешне профессор казался очень слабым и хилым. Крохотные ручки вяло болтались по бокам тщедушного костлявого тельца, с трудом державшегося на двух шатких, похожих на тряпичные пожарные шланги ногах. Тонкая, страусиная шея на узких понурых плечах едва ли могла служить достойной опорой для тяжелой головы со всеми ее мозгами. Огромные, сверкающие глаза лезли из орбит, так что казалось, вот-вот вывалятся наружу, особенно когда профессор волновался.

Да, внешне Филинчик производил самое что ни на есть жалкое впечатление, и тем не менее оно было обманчиво. Просто профессор предпочитал решать проблемы силой своего ума. Однажды я видел собственными глазами, как он открыл банку сардин одним только сосредоточением мысли. После этого я навсегда прекратил во время уроков потихоньку бросать ему в спину бумажные шарики.

— Вы все здесь особенные! — ревел профессор Филинчик так громко, что мы испуганно вжимали головы в плечи. Он снова и снова напоминал нам, что все выпускники Ночной школы по-своему гениальны. И это была чистейшая правда — мы все действительно были по-своему неповторимы.

Всего нас в то время в школе было трое: Фреда, бергина, Кверт Цуиопю, желейный принц из 2364-го измерения, и я, Синий Медведь. Профессор Филинчик принимал в свою школу только тех учеников, о которых точно знал, что они единственные во всем мире. Одним словом, школа представляла собой настоящее закрытое элитарное учебное заведение. Но, пожалуй, прежде чем перейти к подробному рассказу о ней, следует сначала остановиться на описании учеников и профессорского состава, поскольку они тоже являли собой достойные образцы чудес и феноменов Замонии.


Фреда
Бергина. Фреда была в школе единственным существом женского пола, да еще втюрилась в меня по уши с самого первого дня. Это то, что касается позитивных моментов. Относительно всего остального… Она была бергина. А бергины, как известно, самые кошмарные существа, которых только можно себе представить. И если уж говорить совсем откровенно, то они еще хуже, чем те кошмарные существа, которых можно себе представить.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
БЕРГИНА. Обитающая в южнозамонианских Жутких горах бергина обыкновенная, наряду с горным человеком и снежной бабой, относится к семейству так называемых безобидных троллей, которые, в отличие от пещерного тролля и лавинной ведьмы, никому не причиняют никакого вреда. Несмотря на безобидный нрав, бергина обречена на полное одиночество, что объясняется ее крайне жуткой, практически невыносимой наружностью. И это при том, что подлинное ее уродство скрыто от посторонних глаз. Добрая природа сжалилась над несчастным созданием, покрыв все его тело густой длинной шерстью, под которой очертания кошмарной фигуры едва различимы, что является несомненным благом, поскольку вида побритой бергины не сможет вынести определенно никто. Бергина обычно живет на самой высокой вершине Жутких гор, карабкаясь по ней на четырех цепких обезьяньих лапах, и ходят упорные слухи, что она может даже запрыгивать на облака. Этот факт, правда, до сих пор научно не доказан и относится скорее к разряду домыслов и преувеличений.

В действительности бергина очень нежное и привязчивое существо, но чувства ее, к сожалению, не находят отклика в чужих сердцах, что, по-видимому, и привело к постепенному вымиранию вида. Бергина обычно подкарауливает в горах альпинистов, прыгает им на плечи с какого-нибудь дерева или скалы и разражается душераздирающим воем. Этим диким, неистовым воем она выражает им свою симпатию, что, вероятно, объясняет, почему многие альпинисты вдруг ни с того ни с сего бросают занятие альпинизмом и переучиваются на водолазов или шахтеров.


В свои четыреста лет Фреда была сущим ребенком. Она постоянно мешала учителю, издавая потешные звуки, и забрасывала меня записочками с нарисованными на них сердечками и признаниями в любви. На переменках она ставила мне подножки, потом запрыгивала на спину и буравила ухо карандашом до тех пор, пока я не давал торжественную клятву жениться на ней. Ничего поделать с этим я не мог, Фреда обладала силой десяти горилл, скоростью пумы и терпением дельфина. Никто в классе не мог бы с ней справиться, разве что профессор Филинчик.

Фреда не умела говорить, она могла только писать, но профессор Филинчик очень скоро выучил ее письму и подарил толстый блокнот с карандашом, которые она с тех пор постоянно носила с собой. Она общалась с нами посредством записочек, аккуратно выведенных красивым каллиграфическим почерком. Наши с ней разговоры выглядели приблизительно так.


Я: Привет, Фреда!

Фреда:

Привет, Синий Медведь!

Я: Хорошо выспалась?

Фреда:

Так себе. В моих волосах поселилась целая стая летучих мышей, они пищали мне в ухо всю ночь.

Я: Брр!


Как уже было сказано выше, я, к сожалению, не мог разделить Фрединых чувств, но она мне была небезразлична. Когда тебя любят, ты волей-неволей проникаешься ответной симпатией, даже если речь идет о какой-то бергине.



Кверт Цуиопю
Желейный принц. Желейный принц из 2364-го измерения, прозрачный, как фруктовый пудинг, был моим лучшим другом на протяжении всей учебы в школе. Мы все тогда представляли собой нечто особенное, но Кверт был самым особенным из всех нас. Он прибыл в школу из 2364-го измерения, мира, который можно себе представить, только если у тебя не меньше четырех мозгов.

А Кверт был там самым настоящим принцем и мог бы даже стать правителем всего 2364-го измерения, но, по несчастью, во время коронации случайно споткнулся о складку на красном ковре и бухнулся в черную пространственную дыру. Все 2364-е измерение усеяно этими дырами. Стоит провалиться в одну из них, и ты несешься сквозь весь универсум к какой-нибудь далекой галактике. А вернуться назад очень сложно. Для этого нужно сначала отыскать пространственную дыру — что само по себе уже непросто, — и эта дыра должна быть именно той единственной, которая тебе нужна, иначе опять попадешь невесть куда. Потом я еще расскажу об этом подробнее.



Так Кверт оказался среди нас, и всех поражало и трогало, с какой стойкостью он переносил свое горе. Он держался поистине молодцом, не показывал виду, что скорбит, и при каждой возможности беззаботно шутил. Принц всего себя посвятил заботам о ближних, и никто, кроме меня, его лучшего друга, не знал, что, оставшись наедине с собой, он проливает желейные слезы и горячо молит судьбу вернуть его обратно на родину.


Музыка из молока. Там все было устроено не так, как у нас. Кверт, например, привык питаться музыкой, но наша музыка, какой бы изысканной она ни была, казалась ему безвкусной и примитивной. Это все потому, что в 2364-м измерении музыку исполняют на инструментах из молока. Но профессор Филинчик и тут нашел способ, как кормить принца Цуиопю: он записал сверхчувствительным подводным микрофоном пение морских коньков, подмешал к нему раскаты далекого грома, прибавил завывание болотных эльфов, неуловимые простым ухом крики летучих мышей, стоны могильных червей и добавил еще парочку шумов собственного изобретения. Потом все это переписал задом наперед с удвоенной скоростью. Кверт утверждал, что музыка у него на родине звучит именно так. Мы все выходили из комнаты, когда он собирался обедать.


Профессор Абдул Филинчик
Помимо профессорской кафедры в Ночной школе, Филинчик снискал себе в тогдашней Замонии еще и непоколебимую славу ученого, изобретателя и исследователя мирового масштаба. Так, например, именно ему принадлежит изобретение муравьиного двигателя, машины, приводимой в движение усилиями замонианских светящихся муравьев. Насекомые вырабатывают тепло, вместе с которым высвобождается энергия, достаточная для того, чтобы разогнать паровую машину чуть не до скорости звука. А топлива на это уходит всего одна чашка меда, оно заливается в двигатель сверху через специальную воронку.


Термоскафандр, акваботы и сельсильский душ. Профессор изобрел термоскафандр, комбинезон, сотканный из ртутного волокна с вкраплениями жаропрочного льда (еще одно изобретение Филинчика), в котором можно было не только нырнуть в раскаленную лаву вулкана, но и, сняв шлем, покрасоваться на какой-нибудь техновечеринке.

Во время одного из погружений в кратер действующего вулкана Кракатау Филинчик открыл новый вид огнедышащих вулканических рыб, которых он научился ловить и приручать, чтобы потом использовать в своем новом изобретении, уникальном способе создания искусственных гейзеров. Если выловить вулканическую рыбу из лавы и поместить ее в обыкновенную воду, то рыба моментально изменяет свою молекулярную структуру и сама превращается в сгусток раскаленной лавы. Этот плавающий огонек, как и все нормальные рыбы, использует для дыхания воду, с той лишь разницей, что жидкость почти мгновенно превращается в кипяток. Вулканических рыб вполне можно использовать для варки кофе, только после них остается легкий рыбный привкус, так что в кулинарии они лучше всего годятся для приготовления рыбных бульонов.

Изучая сложный механизм образования хлорофилла в наскальной плесени Темных гор, профессор открыл так называемую суперкалорию. Всего одной такой суперкалории достаточно, чтобы взрослое существо целую неделю не нуждалось в еде. Профессор даже пытался официально включить эту плесень в ежедневное меню школьной столовой, но, столкнувшись с яростным сопротивлением учеников, был вынужден отказаться от этой затеи.

Акваботы, с помощью которых можно ходить по загущенной под воздействием Н2O-лучей воде, до тех пор держались на первом месте в списке хитов сезона, пока не выяснилось, что загущенная ими вода ни при каких условиях не может быть разгущена. Когда почти все водоемы в Замонии превратились в непригодное для судоходства желе, акваботы были запрещены законом. Но Филинчик даже из этой ошибки сумел извлечь выгоду: приправив желе различными ароматизаторами и нарезав его небольшими кусочками, он стал продавать загущенную воду как изысканный замонианский деликатес под названием «Студень Филинчика», который, правда, так и остался киснуть на складе, поскольку никто не хотел есть продукт, по которому ходили ногами.

Филинчику также принадлежало изобретение сельсильского душа — небольшой кабинки из деревянных реек с воронкой наверху. В этой воронке, как утверждал профессор, если закрыться в кабинке и усиленно думать о серьезных проблемах, будут собираться сельсилии. Сельсилиями, по его всемирно известной сельсильской теории, назывались зачатки идей, представлявшие собой не что иное, как невидимых глазу крохотных электромагнитных червячков, беспорядочно носящихся повсюду в воздухе. Исходя из того, что хорошие идеи приходят нам в голову именно тогда, когда мы ожидаем их меньше всего, Филинчик сделал вывод, что все зависит от концентрации сельсилий в окружающей нас атмосфере. Профессором было выдвинуто смелое предположение, будто сельсилии чаще всего собираются в темноте, вокруг пахнущих елью предметов. Поэтому если засесть в темном, пахнущем еловой смолой помещении и размышлять о чем-нибудь очень важном, то сельсилии будут собираться в воронке на потолке и оттуда струиться тебе на голову, словно из душа. Ни существование сельсилий, ни действенность сельсильского душа, правда, не были научно доказаны, но мы, ученики, с удовольствием забирались в душевую кабинку и тайком покуривали там самокрутки, набитые темногорским мхом.

Филинчик изобрел также златосос — прибор, похожий на пылесос, находящий золото даже в самой бедной породе, фильтрующий его и самостоятельно отливающий маленькие золотые монетки; он сконструировал также алмазный пресс, за одну секунду прессующий из куска угля алмазы (именно благодаря этим изобретениям профессор обрел полную финансовую независимость), кроме того, он имел патент на изобретение самоочищающейся туалетной бумаги, магнитной краски, летающей ковровой дорожки, обоев-хамелеонов, супермелкого эльфоскопа, с помощью которого мы с Квертом проводили лабораторные исследования, очков для циклопа и крохотного топорика, которым можно разрубить даже атом, главное только научиться удерживать его в руках. Скорее романтического, нежели практического, свойства, было изобретение под названием «Преобразователь гнева», преобразующее крики ярости в приятную музыку арф.

О самоубийственном фанатизме профессора в делах, касающихся научного прогресса, ходили легенды. Вряд ли скоро забудется случай с опробованием на себе вибрационного пояса. Принцип действия этого пояса заключался в том, что он расшатывал атомы любого надевшего его существа до такого состояния, в котором тот беспрепятственно мог проходить сквозь стену или какой-либо другой твердый предмет. Надев такой пояс, можно было бы преспокойно войти во все закрытые двери, даже самые прочные и секретные, например в банках, не причиняя ни им, ни себе никакого вреда. Проведя серию удачных экспериментов с массивными каменными стенами и металлическими пластинами, Филинчик решился на конец с помощью вибрационного пояса преодолеть толщу самих Темных гор. Поначалу все шло хорошо, профессор, распавшись на атомы, спокойно достиг центра твердых, богатых железом гор. Но в этот самый момент пояс неожиданно вышел из строя — профессор застрял посреди самых темных и плотных молекул горной породы, не в состоянии двигаться дальше или вернуться назад. Что для других, вероятно, стало бы ужаснейшим из кошмаров, для Филинчика было высшим блаженством, ведь именно здесь он впервые познал абсолютную, полную тьму. Говорят даже, все последующие идеи для своих гениальных открытий пришли ему в голову именно в этой кромешной темноте. Как бы то ни было, этот случай действительно изменил его жизнь, с тех пор профессор посвятил себя исключительно изучению тьмы, что, естественно, стало возможным только благодаря незначительному горному землетрясению, от которого пояс вдруг снова заработал. Этот прибор вместе с другими неудачными изобретениями Филинчика хранился в одном из чуланов Ночной школы, дверь которого была оснащена гидравлическим замком, приводимым в движение сжатым кислородом (еще одно изобретение профессора), и имела табличку:


Хранилище недоработанных патентов


В этой комнате, среди прочих изобретений, находились также велосипед с квадратными колесами для преодоления лестниц, вихревой пылесос, так называемые трясиноходы и, конечно же, акваботы. О каждом из экспонатов Филинчик мог рассказывать часами. В истории с трясиноходами впервые было упомянуто имя Дэуса Экса Ма́хины. Оказывается, несколько лет тому назад Мак действительно вытащил профессора из трясины, в которую тот залез, чтобы испытать очередное изобретение. По принципу действия трясиноходы напоминали пояс-вибратор и, к сожалению, имели те же самые недостатки. Болотная жижа быстро забила свечи зажигания в примитивном моторе, и тот заглох, а профессор остался торчать посреди опасной топи. Не вытащи его тогда Мак из болота, не было бы сейчас никакой Ночной школы. Правда, тот, как всегда, сначала дождался последней секунды.


Школа. Не могу сказать, что учеба доставляла мне огромное удовольствие, но уроки профессора обладали удивительным свойством: стоило им только начаться, и окружающий мир будто вовсе переставал для меня существовать. Как только профессор врывался в класс своей неровной походкой (он постоянно опаздывал) и снимал пять своих магистерских шапочек, которые носил, может быть, из тщеславия, а может, чтобы не застудить торчавшие наружу мозги, он тут же принимался вещать.

Куда только девалась обычная его хилость и слабость! Он словно балерина порхал перед классом, выделывая такие пируэты, что им позавидовал бы даже самый искусный танцор, помогая себе жестами и мимикой, которые могли бы снискать мировую известность любому актеру. Он обладал непревзойденным талантом перевоплощения и умудрялся изображать все, о чем шла речь на уроке. На наших изумленных глазах он с помощью одних только жестов и гримас мог превратиться в зебру или колокольчик, горный кристалл или микроб, в атом или теорему Пифагора. Ремесло учителя из области образования он перенес в сферу искусства. А в искусстве, как и в любой другой освоенной им дисциплине, он достиг совершенства, то есть был гениален.

У нас отсутствовали обычные, принятые в других школах уроки, не было и разделения школьного плана на предметы, вместо них — одна бесконечная лекция Филинчика, во время которой он, как могло показаться, совершенно случайно перескакивал с темы на тему, от использования ветряной энергии к разведению пуделей и выращиванию конопли, ловко вворачивая между делом то иностранное словцо, то формулу, то царапая на доске какую-нибудь диаграмму или чертеж. Когда он таким образом перепрыгивал с одного на другое, можно было наблюдать, как он переключает свои мозги, — для этого он вставлял в левое ухо указательный палец и делал движение, как будто поворачивал там невидимый винт. Слышался легкий щелчок, словно хрустел вставший на место сустав. Иногда он промахивался, и тогда раздавался отвратительный скрежет, похожий на лязг ржавых шестеренок. При этом меня каждый раз пробирал мороз по коже, а у Фреды ее и без того взъерошенные волосы вставали дыбом. Только Кверту этот звук был по душе, потому что напоминал популярную песенку из 2364-го измерения.

И тем не менее эти, казалось бы беспорядочные, прыжки по темам вовсе не были произвольными и хаотичными. Правда, к такому выводу я пришел значительно позже — это все равно что, читая толстенный роман со множеством отступлений и подробностей, под конец отдать должное стройной логике повествования или же годами наблюдать за созданием гигантской мозаичной картины. А в Ночной школе прошли именно годы, но пронеслись они так незаметно и принесли с собой столько событий, что мне даже некогда было их сосчитать.



История Замонии. Если с Маком я видел мир с высоты птичьего полета, то теперь познавал его изнутри. Я начал понимать взаимосвязь всего сущего в универсуме, от деления клеток семян подсолнуха до взрыва далекой звезды в туманности Андромеды. Я выучил историю возникновения и освоения Замонии, знал имена всех королей, царей, князей, шерифов, президентов, халифов, пап, тиранов, извращенцев и обжор, когда-либо правивших континентом. Я изучал их детство и юность, пристрастия и привычки, прогрессивные и безумные идеи до тех пор, пока не стал понимать, что привело их к тому или иному стилю правления или же начисто лишило рассудка. Я узнал о существовании таких непохожих друг на друга монархов, как Полпах Петч Самоотверженный, который правил страной, сидя на утыканной гвоздями доске, и Кивдул Второй, который ради собственного удовольствия выстроил настоящий вулкан в натуральную величину, чтобы в гордом одиночестве наслаждаться в его кратере операми на стихи Хильдегунста Сказителя.

Мы услышали о появлении материка Замония, вышедшего из моря около миллиона лет тому назад, о его былых обитателях — динозаврах, драконах, боллогах и демонах, большинство из которых теперь уже вымерли, уступив место другим формам жизни со всего света. Филинчик рассказал нам и о войне циклопов, которая длилась ровно две тысячи лет, о восстании вольтерков, о строительстве Атлантиса и о многих других событиях, произошедших за это время на континенте.


Элементы. От истории Филинчик вдруг сделал резкий поворот в сторону физики. Все существующие на Земле элементы профессор изображал с помощью своих удивительных пантомим. Сначала он показал нам четыре основные стихии: огонь, воду, землю и воздух. Перевоплощаясь в огонь, профессор вытягивал вверх дрожащие, имитирующие языки пламени руки и издавал такое правдоподобное шипение, что мы и в самом деле ощущали тепло и как будто даже улавливали запах горящей смолы. Чтобы показать нам воду, Филинчик растянулся на полу, покатался туда-сюда, демонстрируя приливы и отливы, а потом вдруг вскинулся во весь рост и с высоко поднятыми руками, как гигантская волна, с ревом и рокотом бросился на нас, сидящих в полном оцепенении и готовых уже попрощаться с жизнью. Изображая землю, он сначала свернулся клубком (это был комок чернозема), потом, постепенно проникая сквозь толщу коры все глубже и глубже в недра, один за другим представил нам все виды пород и, наконец, эффектно вырвался наружу потоком раскаленной лавы. Как сейчас помню, бедная Фреда от страха чуть не свалилась со стула.



Став ветром, профессор опять-таки начал вполне безобидно со слабого дуновения легкого бриза. Он, пританцовывая, прошелся по классу, слегка взъерошил и без того растрепанные волосы Фреды и, помахав руками, нагнал нам в лицо приятный прохладный ветерок, который, однако, постепенно становясь все сильнее и сильнее, вскоре превратился в настоящий ураган и в конце концов обрушился на класс разъяренным торнадо, во время чего профессор, кружась, как взбесившийся смерч, носился по классу, сметая все на своем пути и разбрасывая в разные стороны бумаги и карандаши. При этом он ревел так, словно в класс ворвалось обезумевшее стадо диких быков. Мы прижались к партам, готовые при первой же возможности сползти под них.

Затем мы познакомились с химическими элементами: серой, железом, оловом, йодом, кобальтом, медью, цинком, мышьяком и другими, каждый из которых был наглядно продемонстрирован пантомимой Филинчика. Мышьяк, к примеру, он изображал, схватившись за горло, кашляя и задыхаясь, показывая, что случается с тем, кто отведает этого коварного вещества. Изображая ртуть, он так изогнул свои руки и ноги, что казалось, они вот-вот растекутся, словно масло на сковороде; перевоплотившись в серу, он издавал отвратительные, тошнотворные — одним словом, адские — булькающие и чавкающие звуки.

А еще профессор представил нам очень редкие элементы, которых теперь уже больше нет на свете. В те времена существовали элементы, умеющие, например, летать или думать, что сегодня кажется совершенно невероятным. В первую очередь это, конечно же, цемолам, ронк, перпем и унциум, с которыми связана масса самых неправдоподобных легенд. И по сей день находятся еще смельчаки, отправляющиеся на охоту за этими сказочными веществами.

Но самым редким и удивительным из всех элементов был замоним. Когда речь зашла о нем, я весь напрягся, привлеченный, видимо, необычным тоном профессора. Такого раньше с Филинчиком не случалось — пока он объяснял этот материал, ему как будто было не по себе. Он явно нервничал и старался покончить с темой как можно скорее, сообщил только, что замоним является единственным замонианским веществом, умеющим думать, что его всегда имелось не очень много, а несколько лет назад он и вовсе исчез при самых загадочных обстоятельствах. И тут же засунул в ухо указательный палец, чтобы переключиться на новую тему.

Во время уроков Фреда забрасывала меня бумажками, исписанными стишками, которые всегда были посвящены одной из двух ее излюбленных тем — тоске по родине в Жутких горах или дикой страсти ко мне. До настоящей поэзии они, может, и не дотягивали, зато с рифмой все было в порядке.


Жуткие горы высокие,
Жуткие горы далекие.
Жуткие горы ужасные,
Невыразимо прекрасные.

Или:


Синий-синий мой любимый,
Синий, как синяя моря синь.
Синий, как сладкая голубика,
Синий, как ясная неба ширь.
Желтый цвет совсем некрасивый,
Зеленый тоже — спасибо, нет.
Красный цвет чересчур агрессивный,
Лучше синего в мире нет.

Динозавр. Особенно сильное впечатление производили на меня экскурсы в прошлое. Так назывались лекции профессора по истории возникновения жизни на нашей планете, в которых он рассказывал нам о появлении живых организмов (от одноклеточных до самых высокоразвитых форм).

Сначала он изобразил пустоту: пригнувшись и сгорбившись, заявил слабым, тоненьким голосом, что он еще не появился на свет, и в это было нетрудно поверить, настолько незаметным и несущественным казался он в тот момент. Скажи он тогда, что пошел погулять, мы дружно бросились бы в коридор его искать. Потом он начал развиваться, сначала стал клеткой, крохотным дрожащим существом, которое, нервно подергиваясь, хаотично двигалось в теплой воде первозданного океана. Поднимая и опуская плечи, Филинчик изображал, как первобытная клетка плавала в доисторическом океане до тех пор, пока не превратилась в медузу. Он надулся, раскинул руки и, медленно вращаясь вокруг своей оси, словно затонувший раскрытый зонтик, элегантно заскользил по классу. Затем он превратился в первую в мире рыбу, с огромной челюстью и острыми, торчащими наружу зубами, шныряющую на глубине в поисках добычи. Филинчик нырнул за свой пульт, и некоторое время его действительно не было видно, но потом он вдруг выскочил оттуда с вытаращенными, дико вращающимися глазами, отчего у Кверта чуть не случился инфаркт.

Потом он надул щеки и стал жирной морской лягушкой, которая, громко квакая, вылезла на сушу и вскоре превратилась в шипящего, очень опасного аллигатора. Это превращение профессору самому так понравилось, что он дважды прополз на животе по всему классу, пытаясь попутно схватить кого-нибудь за ногу, а мы, громко визжа, взобрались на парты. Довольный своей шуткой, профессор перешел к превращению в динозавра.

Сначала Филинчик стал ленивым травоядным, огромным, но совершенно безобидным бронтозавром. Он неуклюже топтался в проходе между партами, вытягивая длинную шею в сторону стоявшей на пульте герани. Оборвав губами несколько зеленых листочков, он, ко всеобщему удовольствию, с наслаждением, не спеша начал их пережевывать, а потом проглотил. И наконец — этот момент мне не забыть никогда — он превратился в тираннозавра Рекса, самого страшного и кровожадного хищника нашей эпохи.



Он выпрямился, принял вертикальное положение, огляделся, оскалил острые зубы, затем медленно, с чувством провел по губам языком и почесал за ухом маленькой поджатой передней лапкой. Потом вскинул голову, сощурил обычно огромные умные глаза ученого до крохотных злобных щелок и угрожающе потянул носом воздух.

Мы все вдруг ощутили себя кормом для динозавров.

Филинчик, или, вернее, тираннозавр Филинус, запрокинул голову и издал душераздирающий рев. Это был самый жуткий звук из тех, что мне когда-либо доводилось слышать, включая вопль острова-плотожора. Фреда подпрыгнула как ошпаренная, вскарабкалась мне на спину и замерла, дрожа всем телом и крепко обхватив меня за голову руками. Кверт Цуиопю принял вертикальную оборонительную стойку, насколько это возможно для желейного существа из 2364-го измерения. А я попрощался с жизнью.

Чудовище помотало головой, словно не могло решить, кого сожрать первым, потом грузной, но шаткой походкой рептилии двинулось прямо на нас. Могу поклясться: земля дрожала при каждом его шаге. Из его пасти текла отвратительная слюна, и я был уверен, что профессор Филинчик лишился рассудка во всех своих семи мозгах одновременно и на этот раз уже точно доиграет свою роль до кровавой развязки. В панике мы все забились под мою парту и, крепко обнявшись, ожидали конца. Тираннозавр Филинус нагнулся к нам, демонстрируя исходящую пеной пасть. На наших глазах слюна капала на пол. Но тут он вдруг замер, настороженно вскинул голову, будто услышал какой-то далекий шум. Издав странный звук, он схватил со стола листок бумаги, скомкал его, подбросил и поймал на голову. Смертельно раненным зверем Филинус пошатнулся, сделал шаг вперед и, издав напоследок еще один душераздирающий вопль, замертво рухнул в нескольких миллиметрах от наших ног. Это он показал, как вымерли динозавры в результате падения метеоритов.

— После полного исчезновения динозавров на планете остался всего один-единственный заслуживающий внимания вид, — объявил профессор Филинчик в конце лекции. Он развел руками и склонил голову. — Прошу любить и жаловать: идеет — вершина мироздания.



У нас не было классных работ, домашних заданий, оценок и устных экзаменов. Филинчик никогда не задавал нам вопросов, никогда не проверял уровень наших знаний и никогда не взывал к нашему вниманию. Он просто говорил, а мы слушали.

Задавать вопросы во время лекций было не принято. Только сам Филинчик мог решать, когда и о чем говорить, какой материал подавать в данный момент и когда пора менять тему. Лекции профессора походили на испорченный радиоприемник, который самостоятельно переключается с волны на волну. От молекулярной биологии он вдруг переходил к геологоразведке, от геологоразведки — к египетской архитектуре, от которой делал поворот к учению о возникновении ядовитых газов на других планетах и снова к инсектологии, с упором на изображения замонианской трехкрылой пчелы в атлантисской восковой живописи четырнадцатого столетия. Так, например, мы могли познакомиться с самыми значительными шедеврами известковой флоринтской скульптуры, кариатическими сакральными постройками в Граальском заливе, узнать о целебных свойствах перуанского корня ротана, о брачных играх мидгардских червей, о самых ярких представителях замонианской спелеологии (одним из которых был сам Филинчик) и о двухстах пятидесяти тезисах декларации о независимости Бухтянска — и все это за одно утро.


Свободное время. Между лекциями мы слонялись по мрачным коридорам внутри горы или же просто валяли дурака в своих темных, лишенных окон каморках. Время от времени мы предпринимали отчаянные вылазки на террасу перед входом в Ночную школу, где когда-то меня высадил Мак. Но экскурсии эти длились недолго: из-за большой высоты там даже теплым солнечным днем царил ледяной холод и дул сильный ветер, к тому же мы так жадно вдыхали свежий воздух, что вскоре у нас начинали появляться галлюцинации. Удовлетворив потребность в кислороде, мы снова брели назад темными, затхлыми коридорами. Никакими физическими упражнениями мы не занимались вовсе, в Ночной школе это не считалось необходимым. Филинчик был уверен, что занятия спортом убивают важные клетки мозга. «Каждый накачанный мускул — преступление против совести», — неустанно повторял он.

У нас не было никаких развлечений, ни игр, ни книг — словом, ничего, что могло бы отвлечь от материала, которым насыщал наши головы профессор Филинчик. Закончив урок, он исчезал в своей лаборатории, где проводил опыты по сгущению тьмы, а мы бродили по классу, ели сардины или просто дремали за партами, пока он не возвращался и пе начинал новый урок. Кроме лекций Филинчика, в Темных горах не было ровным счетом ничего интересного, что, вероятно, и стало главной причиной, по которой профессор устроил свою школу именно здесь.



2364-е измерение. Иногда по вечерам мне удавалось уговорить Кверта рассказать о 2364-м измерении. Он всегда долго отнекивался — вспоминать о родине ему было нелегко, — но уж если начинал, то его было не остановить.

По определенным причинам в этом измерении очень много ковров, можно даже сказать, оно все сплошь застлано ими, ведь там, где нет ковров, зияет черная пространственная дыра. Поэтому ковры в 2364-м измерении символизируют стабильность и безопасность. Стоит оступиться, и ты летишь в пустоту. Понятно, что профессия ткача там самая уважаемая.

В настоящее время обучение ткацкому делу в 2364-м измерении (из-за отсутствия официального названия приходится именовать родину Кверта именно так) стало всеобщей обязанностью. Все остальные занятия считаются пустым времяпрепровождением. Разнообразие рисунков, сочетаний цветов, форм, размеров и материалов, из которых изготавливаются ковры, не поддается описанию: как бы Кверт ни старался создать в моем воображении подлинную картину, его красноречие все же оказывалось бессильным.

При этом никому не приходит голову использовать обычный ковролин. Это у них считается дурным тоном. И хотя существуют ковры огромных, небывалых размеров, они все равно никогда не достают от стенки до стенки, потому что в 2364-м измерении стен вовсе нет. Кверт поведал мне о дорожках из чистого золота, бережно вытканных руками искуснейших мастеров, и из шелковых нитей, многократно переплетенных из соображений надежности и безопасности. Жители 2364-го измерения довели искусство ткачества и прядения до невероятных высот, собственно говоря, они без труда превращают в ковровую нить любой из известных материалов. Кверт заверил меня, что у него на родине существуют ковры из стекла, дерева, жести, мрамора и даже из чая.

Чего только не ткут на коврах на родине Кверта: стихи, романы, целые эпосы — все это выходит в свет в виде ковров; для взрослых выпускаются тканые газеты, а для детей — длинные цветные дорожки со множеством картинок и почти полным отсутствием текста, о которых Кверт вспоминал с особой нежностью. Тончайшие мини-ковры используются в качестве денег, а транспортными средствами служат небольшие летающие экземпляры или же более крупные пассажирские ковробусы, для которых по всему 2364-му измерению устроены остановки.

В свободное время жители 2364-го измерения ходят в ковровые музеи. Там весь пол застлан первобытными коврами из допотопных материалов, с примитивными рисунками, покрытыми таинственными рунами на древнем магическом языке, а также представлены античные экспонаты, вытертые от вечного топтания по ним настолько, что через них можно свободно смотреть вниз, в пустоту. Современные художники находятся в постоянном поиске нового цвета и форм, поэтому существуют ковры не только квадратные и прямоугольные, но и круглые, треугольные, в форме звезды и с волнистым краем, а также невероятно большие, и еще с таким длинным ворсом, что сквозь него приходится пробираться, как по полю колосящейся ржи.

Каждый житель 2364-го измерения до конца дней работает над своим ковром жизни — это нечто вроде дневника, развлечения на старости лет и похоронного ритуала одновременно. На протяжении всей жизни каждый запечатлевает на своем ковре даты и события, переживания и мысли, которые кажутся ему наиболее значительными. Потом, когда они умирают, их заворачивают в эти самые ковры жизни и бросают в черную пространственную дыру, что мне лично, учитывая тот страх, который жители 2364-го измерения испытывают перед пространственными дырами при жизни, кажется просто кощунственным.

Кверт ужасно расстраивался, что не может больше работать над своим ковром жизни.



Сардины в масле. Питание учеников в Ночной школе происходило следующим образом. Сам профессор Филинчик вообще ничего не ел, во всяком случае, так нам казалось. Ходили слухи, что он питается исключительно тьмой. Для всех остальных, не считая Кверта, имелись сардины в масле. Поскольку профессор был равнодушен к еде, то и учеников не баловал разносолами. «Мне все равно, чем вас кормить, лишь бы это было одно и то же», — говаривал он. Идеальным продуктом, с его точки зрения, был тот, что обладал наибольшим сроком хранения, был достаточно прост в приготовлении, питателен и занимал не очень много места в кладовке. Всем этим требованиям как нельзя лучше отвечали рыбные консервы. Нам пришлось проявлять немалую изобретательность и пускаться на всевозможные хитрости, чтобы разнообразить свой стол, придумывая новые оригинальные блюда из сардин в масле. А пили мы только родниковую воду, которой в Темных горах было предостаточно.



Как я уже говорил, в школе не было ни домашних заданий, ни экзаменов — словом, ничего, чтобы заставить нас слушать или уж тем более запоминать услышанное. Но все же я постепенно стал замечать, что умнею, и было видно, что с остальными происходит то же самое.

Теперь после занятий мы уже не слонялись без дела по классу, а обсуждали вопросы, только вскользь затронутые профессором на уроке, изо всех сил стараясь самостоятельно докопаться до сути. Дискуссии эти с каждым днем словно по лесенке поднимались на все более высокий уровень; сначала мы пытались решить примитивные математические задачки или спорили о правилах правописания, потом самостоятельно составляли алгоритмы и расшифровывали древнезамонианские иероглифические письмена. А спустя несколько месяцев мы уже грызли гранит трудов Ману Кантимеля, основателя учения граландской демонологии, и не только смогли полностью опровергнуть его главные тезисы, но и доказали, что он откровенно списал их с яхольских манускриптов одиннадцатого столетия. Когда Фреда не сидела у меня на спине и не буравила мою голову всевозможными письменными принадлежностями (теперь ее больше всего интересовали мои ноздри), мы собирались в столовой и спорили о дальнезамонианской ксеноплексии, то есть изменении молекулярного строения крыльев эльфов под воздействием электромагнитного излучения.


Философский диспут. Дискуссии между Фредой, Квертом и мной выглядели примерно так.

Я: Я сейчас изучаю основы южнозамонианского хаммитизма.

Кверт: А, того философского учения, которое утверждает, что добраться до сути явления можно, только отбросив излишние сантименты и называя вещи своими именами?

Я: Именно.

Кверт: Любопытная теория, нечего сказать. Если следовать ей, получается, что для любого познания необходима изрядная доля цинизма, да еще солдафонская прямолинейность в придачу.

Фреда:

Подумаешь, нашел чем заниматься. Да будет тебе известно, эту теорию придумали первобытные варвары. Разве не знаете: основоположник этого вашего хаммитизма жил на болоте и ото всех оппонентов отбивался дубиной. Предлагаю заняться чем-нибудь действительно стоящим. Как насчет астрономии? Я, например, недавно пришла к выводу, что Вселенная не расширяется и не сужается — она пульсирует.

Кверт: Скажите пожалуйста! Эта теория уже давным-давно описана как пространственная модель с коэффициентом кривизны К=+1, у которой фазы расширения и сужения чередуются между собой.

Я: А вот и нет. Я не согласен!


И так далее в том же духе.



Солидное образование. Со временем я стал невероятно начитанным, хотя во всей академии не было ни единой книги. Стоило только профессору вскользь упомянуть на лекции эпическое произведение Хильдегунста Сказителя под названием «Венец циклопа», и спустя несколько часов я уже цитировал его наизусть от начала и до конца, знал имена всех древнезамонианских богов и, кроме того, без труда самостоятельно сочинял вполне приличные гекзаметры. А если Филинчик читал на лекции отрывок из четырехтомного (каждый том по тысяче страниц) романа Йохана Цафриттера «Черный кит», повествующего об охоте на тираннокита Рекса, я вскоре не только помнил чуть не наизусть содержание всей книги, но и знал, как затаскивают тушу кита из моря на судно, а потом переправляют на швартовый кнехт и как называется кит на латинском, греческом, исландском, полинезийском и яхольском языках, а именно: cetus, κητοζ, hvalur, piki-nui-nui и trôm.

Боюсь показаться нескромным, но я действительно превратился в ходячую энциклопедию. Я овладел всеми живыми и мертвыми языками, известными к тому времени, да еще всеми замонианскими диалектами, которых, между прочим, более двадцати тысяч.

Я стал знатоком и ценителем замонианского сонета периода барокко, экспертом в области квельтальской воздушной живописи, дульсгардского минезанга и спектрального анализа небесных тел. Я мог рассчитать расширение галактики по пульсации клеток темногорской плесени, аккуратно, пинцетом, вставить на место выскочившую слуховую косточку, определить по останкам древних насекомых их группу крови, сосчитать с закрытыми глазами число вредных бактерий в стакане воды по отклонению массы. Регистр Бленхаймской библиотеки, в которой хранятся все основные труды по замонианскому демонизму, насчитывает, пожалуй, меньшее количество книг, чем было собрано к тому времени у меня в голове. Я не любил математику, но квадратура круга, кубатура эллипса и спрямление всех возможных кривых были для меня детской забавой.

Мои познания между тем не ограничивались литературой, естествознанием, философией и искусством, в Ночной школе я изучил также ремесла, полезные в обычной, повседневной жизни. Так, например, при необходимости я смог бы починить башенные часы, наладить работу турбины, рассчитать статическую прочность плотины, произвести трепанацию черепа и собрать часовой механизм взрывного устройства, отлить колокол и прочистить засорившийся унитаз, настроить виолончель и пунктировать печень. Я мог создать чертеж кафедрального собора и дирижировать симфоническим оркестром, одновременно рассчитывая траекторию полета ядра при встречном ветре. Из куска грубой, необработанной кожи я за считаные секунды шил элегантные женские туфли, а если под рукой имелось достаточное количество тростника, легко и просто выстилал им надежную, ровную крышу. Я знал, как шлифуются линзы и варится качественное пшеничное пиво. Мне были знакомы названия всех небесных светил и всех микроорганизмов океана.

Не знал я, пожалуй, только одного — откуда все это берется в моей голове.


Прощание с Фредой. Потом настал день расставания с Фредой. Ее обучение подошло к концу, и перед ней распахнулись двери большого мира. Мне, казалось бы, следовало ликовать, избавившись наконец-то от надоедливого тирана, но на деле все вышло иначе. Что ни говори, а Фреда была моей первой любовью. Пусть даже она и не блистала красотой и чувства наши носили явно односторонний характер, но я к ней привязался. Кроме того, она была единственным существом, кому удавалось во время диспутов направить полет нашей коллективной мысли в разумное русло. Я не понимал, почему Филинчик так жестоко обошелся с ней, выставив бедняжку за дверь (по-другому не назовешь!). К счастью, бергины от природы лишены способности плакать, иначе истерики было бы не избежать.

Прощальная церемония прошла очень сдержанно. Не было ни выпускного бала, ни вручения аттестата зрелости или какой-либо другой бумажки, Фреда просто попрощалась с каждым из нас (мне достались страстные объятия и влажный, слюнявый поцелуй) и зашагала вслед за профессором к одному из боковых коридоров. Помедлив с минуту, она побрела по темной штольне, то и дело оборачиваясь, чтобы грустно помахать мне рукой. Это был официальный выход из Ночной школы, ведущий, по слухам, в запутанный лабиринт, расположенный в самом сердце Темных гор.

Вернувшись в класс, мы обнаружили, что место Фреды уже занято новым учеником. Это был единорог по имени Миролюб.



Миролюб. Бо́льшую противоположность Фреде трудно было себе вообразить. Миролюб отличался уравновешенным нравом, на занятиях сидел тихо как мышка, говорил спокойным, ровным голосом и был страшным занудой. В свободное время он еще сочинял стишки о единорогах, одиноких и очень печальных, которые все как один звались у него Миролюбами.



Перемены. Не знаю, что именно, но что-то переменилось в лекциях профессора, мне стало трудно их воспринимать. Темы, казалось, не стали сложнее, да и Филинчик, как всегда, был на высоте, и все же я перестал усваивать материал. Урок заканчивался, и я уже не помнил, о чем шла речь.

Все чаще и чаще я с ужасом замечал во время урока, что не слушаю, а думаю о своем. Иногда я еще ловил на себе пристальный взгляд профессора и готов был провалиться сквозь землю от чувства жгучего стыда. Я будто с каждым уроком становился глупее, хотя в свободное время легко решал в уме дифференциальные уравнения.



Грот и Цилле. Скоро в Ночной школе появились еще два новых ученика, два хмурых и неприветливых типа по имени Грот и Цилле.

Грот был последним представителем редкого вида свиноварваров, что говорило уже само за себя. Фигурой он походил на откормленную гориллу, а манерами доводил окружающих чуть не до слез. Разговаривая, он постоянно тыкал собеседника кулаком в грудь или наступал ему на ноги своей тяжелой мозолистой лапой. У Грота были короткие жирные волосы, неприятный запах изо рта и уже вполне заметная бородка, хотя ему едва исполнилось восемь. При этом он страшно ругался, поминая в своих выражениях всех известных богов, гоблинов, великанов и других мистических существ, например: «Донар вас всех побери!» или «Ядрёна Горгона!». Вечерами, когда все ложились спать, он бессовестно портил воздух, чем страшно гордился и изводил всех остальных. «Внимание, внимание, — оповещал он о приближающемся выходе слезоточивых газов, — залп!» Мы накрывались с головой одеялами и, затаив дыхание, ждали, пока развеется ядовитый туман. Увещевать и взывать к порядку было бесполезно, ведь, с тех пор как ушла Фреда, во всей Ночной школе не было равных Гроту по силе.



Цилле был клопидом, последним из семейства низкорослых циклопов. Клопиды — это выродившаяся ветвь на генеалогическом древе циклопов, поэтому они не отличаются ни особой силой, ни гигантским ростом, которые присущи остальным их сородичам, зато все они очень противные, вредные, мелочные, злопамятные, трусливые, ленивые, жадные, лживые и несговорчивые. К тому же Цилле, как и большинство циклопов, был близорук и имел раздражающую привычку назойливо пялиться на собеседника своим единственным глазом, поэтому с ним никто не хотел разговаривать.



Удивительно, как в таком маленьком существе вмещалось столько пороков. Последнее слово всегда непременно должно было оставаться за ним, даже когда ему совершенно нечего было сказать, ведь умом Цилле не сильно отличался от Грота. Этот коротышка циклоп специально провоцировал всех на споры, чтобы потом спрятаться за спину сильного и подзуживать его на выяснение отношений с помощью кулаков. Одним словом, Грот и Цилле нашли друг друга, как хороший кулак дурной глаз.


Прощание с другом. Когда пришло время расставания с Квертом, почва окончательно ушла у меня из-под ног. С этого момента я чувствовал себя чужим среди чужаков.

— Прощай, — сказал Кверт напоследок тихим голосом. — Не думаю, что увидимся снова. Я собираюсь прыгнуть в первую же пространственную дыру, которая попадется мне на пути. Шансы встретиться снова — один к четыремстам шестидесяти миллиардам!

— Один к четыремстам шестидесяти трем миллиардам, — поправил я его спустя некоторое время, выполнив в уме необходимые математические вычисления. И правда, почти никаких: вероятность пятнадцать тысяч раз подряд угадать в лото шесть правильных номеров и то выше.

Мы молча пожали друг другу руки, и Кверт вслед за Филинчиком двинулся к выходу.

Теперь пребывание в Ночной школе превратилось для меня в сплошную муку. Занятия больше не доставляли никакой радости, я скучал, мне было все равно, что профессор рассказывает о структуре снежного кристалла, о выращивании араукарий или о правильном положении кисти при написании натифтофских иероглифов, его знания отскакивали от меня почище гороха от стенки. В конце концов дошло до того, что я вообще перестал понимать его лекции, порой мне даже казалось, будто он читает их на каком-то неизвестном мне языке.



Еще один философский диспут. Еще невыносимее было свободное время в компании одноклассников. Их знания пока еще находились на самом низком уровне. Они только еще начинали производить в уме простейшие арифметические вычисления и спорили о правилах употребления прописных букв после знаков препинания, в то время как я размышлял над сложнейшими проблемами из области астрофизики. Как-то вечером между мной и Гротом завязался спор о построении универсума. Примитивность его рассуждений чуть не вывела меня из себя.

— Мир — это булочка, которая плавает в ведре с водой, — уверенно заявил он.

— И на чем же стоит это ведро? — ехидно поинтересовался я.

— Известно на чем, на спине гигантской тетки, которая моет универсум, — ничуть не смутился он.

— А на чем стоит универсум, который моет эта тетка?

— Универсум не стоит, он лежит, потому что он плоский, как кусок колбасы, — вмешался Цилле.

— Хорошо, скажи тогда, на чем лежит эта колбаса? — презрительно фыркнул я.

— Естественно, на булочке, — ответил Грот.

Что тут скажешь: варвар, он и есть варвар.

Чтобы как-то отвлечься от выходок Грота, нытья Миролюба и хвастовства Цилле, я взял за обыкновение размышлять перед сном над проблемами, которые не успел в свое время обсудить с моими друзьями. Как-то раз ночью мне не давала покоя одна из таких проблем, а именно: я больше Цилле, значит, я большой, но, с другой стороны, я меньше Грота, тогда получается, что я маленький, — как одно и то же существо может быть большим и маленьким одновременно? Обдумывая это, я слонялся по пустым коридорам Ночной школы и, случайно забредя в тупичок, где хранились запасы сардин, подошел к двери лаборатории Филинчика.


Лаборатория. Дикий треск достиг моего слуха даже сквозь толстую дверь лаборатории. Профессор, как всегда, когда он ломал голову над какой-то серьезной задачей, издавал звуки, похожие на треск раскалываемой скорлупы грецкого ореха. Эти звуки производили его мозги, что меня восхищало и наполняло благоговейным ужасом одновременно. Я уже собирался было тихонько, на цыпочках прокрасться мимо, как четкое и громкое «заходи!» заставило меня застыть на месте с поднятой ногой.

Никому прежде не позволялось проникать в таинственные владения Филинчика. Я замер в нерешительности — а вдруг мне только послышалось, — но тут из-за дверей снова раздался голос профессора:

— Если у тебя нет с собой фонаря, можешь зайти!

Открыв дверь лаборатории, я почувствовал, как тьма хлынула мне навстречу и захлестнула меня мощной тяжелой волной.

— Входи, входи, — подбодрил Филинчик, — только не забудь закрыть дверь.

Я послушно проскользнул внутрь.

Мгла, окутавшая меня со всех сторон черной ватой, была настолько плотной и непроглядной, что мне стало не по себе. Она буквально облепила меня, так что я почувствовал ее всем своим телом, как тогда на острове у химериад, когда я впервые узнал, что такое ночь. Но черноту в лаборатории Филинчика можно было не только чувствовать, но и слышать. Она обхватила меня жадными холодными лапами и гудела в ухо монотонным, отупляющим гулом, от которого все шерстинки у меня на шкуре словно по команде встали дыбом.

Я пробыл в лаборатории считаные секунды, но уже чувствовал себя так, словно был слепым с детства и никогда в жизни не видел белого света. Я машинально начал шарить в темноте в поисках двери, однако потерял всякую ориентацию и не знал теперь, где зад, где перед, да и где верх и низ тоже. Мне казалось, будто я лечу в беззвездном космическом пространстве, невесомый и безнадежно одинокий.

— Стоять! — рявкнул профессор. — Сейчас привыкнешь.

Я не видел его и с удовольствием бросился бы наутек, но сдержался, чтобы не показаться невежливым.

— Да, — протянул я, — темновато тут у вас.

— Еще бы, — усмехнулся профессор. — Четыреста фили́нов.

«Фили́н» — это, как мне уже было известно из лекций профессора, изобретенная Филинчиком единица измерения темноты. (Скромностью профессор никогда не страдал.) Один фили́н соответствует тьме, царящей беззвездной ночью при полном лунном затмении, что равняется примерно темноте в плотно закрытом холодильнике, после того как там погаснет свет. Четыреста фили́нов, таким образом, — это тьма в четырехстах холодильниках одновременно. И холод в лаборатории стоял точно такой же.

— Филинотрон работает еще не на полную мощность. Мне даже пришлось завязать глаза, чтобы не мешал лишний свет, — заявил профессор.



Затем он снял повязку. Я заметил это, потому что его глаза вдруг вспыхнули в темноте, как два фонаря. Глаза идеетов вообще светятся, даже когда светло, но в темноте это производит ошеломляюще сильное впечатление. Возможно, свет вырабатывается за счет работы расположенных поблизости друг от друга мозгов. Точно не знаю.

Два луча испытующе уставились на меня. Я виновато потупился.

— Ну и что ты тут делаешь, один среди ночи? — Лучи скользнули снизу вверх и озарили мое лицо.

— А я, э-э-э… не мог заснуть. Все думал над одной задачкой. А она… хм… никак не решается.

— Чушь! — резко оборвал меня профессор. — Ты не можешь заснуть, потому что Грот, это ископаемое животное, бессовестно портит воздух! Ты не можешь заснуть, потому что тебе надоела детская болтовня твоих одноклассников! Ты не можешь заснуть, потому что тоскуешь по спорам с Квертом и Фредой!

Профессор знал все! Филинчик покачал головой, и лучи из его глаз заскользили по комнате, как прожектора маяков.

— Ты просто засиделся в школе. Пришло время проводить и тебя. Подожди, только выключу филинотрон.


Филинотрон. Послышалась целая серия необычных, постепенно затухающих звуков, потом стало немного светлее. Естественно, и теперь в лаборатории была непроглядная тьма, но по сравнению с тьмой, царившей здесь вначале, можно было сказать, что стало почти светло. Я даже смог различить причудливые очертания аппарата, рядом с которым возился Филинчик.

Это было что-то вроде миниатюрной фабрики или скорее странной комбинации множества крохотных фабрик с сотнями маленьких труб, котлов, цилиндров, поршней, проводов, шестеренок, насосов и всевозможных агрегатов. Тут и там раздувались мехи, колбы булькали, из малюсеньких топок вырывались языки пламени, а из труб валил черный пар. (Надо заметить, что в природе черного пара не существует, но я не оговорился, из труб филинотрона Филинчика действительно вырывались клубы обычного водяного пара, только был он не белый, а черный как ночь.)

Мне даже показалось, что среди всего этого нагромождения я вижу маленькие металлические лесенки, по которым снуют крохотные рабочие с малюсенькими гаечными ключами в руках, но это скорее всего была уже просто игра воображения. Механический гул и грохот становился все тише и медленнее, но не прекратился совсем.

— А что такое филинотрон? — собравшись наконец с духом, спросил я.

— Филинотрон, — встрепенулся профессор, как будто только и ждал этого вопроса, — это такой аппарат для сгущения тьмы, который я сам лично изобрел! С помощью этого удивительного агрегата, производящего так называемые фили́новы лучи, можно выреза́ть из ночного неба самые темные, лишенные света звезд куски, переносить их сюда, в эту комнату, да еще утрамбовывать, добиваясь наибольшей плотности. Аппарат собирает и прессует самую темную тьму, после чего ее можно наливать из крана, как воду. Я могу изменять концентрацию тьмы по собственному желанию. Одним словом, перед тобой самое уникальное изобретение за всю историю изучения тьмы, или филинистики, как принято называть эту дисциплину в научных кругах!

Единственным экспертом в этой области, насколько я знал, был сам профессор Филинчик. Тут я заметил большую телескопическую трубу, идущую от филинотрона к потолку, но в отличие от обычных подзорных труб посередине у нее имелось сферическое утолщение. Проследив взглядом за стволом трубы, я обнаружил в потолке отверстие, закрытое подобно диафрагме фотоаппарата. По всей видимости, за ним находился туннель, сквозь который профессор наблюдал за ночным небом.

— Так, значит, тьма в лаборатории — это тьма межзвездного пространства? — вежливо поинтересовался я, чтобы поддержать разговор.

— Именно так, мой мальчик, именно так! Это единственное место, где можно черпать настоящую, достойную тьму. Космическая мгла! Знаешь ли ты, что универсум на девяносто процентов состоит из темных материй? Правда, до сих пор никому еще не удалось их обнаружить, о существовании этих материй только догадывались по отклонениям силы гравитации между космическими телами. А вот я с помощью моего филиноскопа сумел их найти!


Филиноскоп. С этими словами он не без гордости указал на подзорную трубу.



— Глядя на звезды, мы наблюдаем их в прошлом. Свет звезд, который мы видим на небосводе, старше нас на миллионы и миллиарды лет. Но почему-то принято говорить только о звездах, в то время как тьма в космосе такая же древняя, если еще не древнее, — и ее гораздо больше! Космическая мгла, она как вино: чем старее, тем лучше. Вот, например, тьме, которая собрана в этой комнате, почти пять миллиардов лет. Отличная выдержка, правда?

Он повел носом и зачмокал губами, словно и вправду отведал изысканного вина.

— Ну, не буду забивать тебе голову излишними подробностями, тем более что они хранятся в строжайшем секрете, скажу только, что мне удалось создать сложнейшую систему из призм, линз и зеркал, с помощью которой можно преломлять и изгибать фили́новы лучи так, что они проходят сквозь спираль.

Он смолк с самодовольным видом, сцепив руки на животе и перебирая большими пальцами, как адвокат, который только что выложил перед присяжным неопровержимое доказательство невиновности своего подзащитного.

Спиралью — в Ночной школе Филинчика это было известно каждому первоклашке — профессор называл нечто вроде пространственно-временно́го сокращения универсума, или же, попросту говоря, потайного туннеля, посредством которого можно почти мгновенно перемещаться из одной точки космического пространства в другую. Таким образом, если я правильно понял, Филинчик утверждал, что изобрел способ посылать свои лучи путешествовать во времени.

— И не только!

Он указал рукой на одну из деталей филинотрона, похожую на механического ежа.

— Фили́новы лучи могут также вырезать из космического пространства большие куски тьмы и собирать ее с помощью вот этого ретромагнетического пылесоса — изобретения, зарегистрированного под названием «Филинчик-3000»! Тьма, миллионы лет существовавшая в вакууме в самых далеких точках космического пространства, теперь запросто попадает сюда, ко мне на стол! Ну скажи, разве можно представить себе что-то еще темнее?

Профессор самодовольно хмыкнул.


Черные дыры. — В космосе, там, где я вырезаю темную материю, остаются дыры, настолько черные, что в них теряется даже свет! Ученым будущего еще предстоит поломать себе головы: откуда это в космосе берется столько дыр? Ха-ха-ха!

Потом Филинчик вдруг сделался очень серьезным и что-то тихо забубнил себе под нос.

— К сожалению, — наконец произнес он вслух, — мне до сих пор не удалось найти тьме разумного применения. Да, она здесь, но никак не хочет разумно применяться. Такая негодная!

Филинчик снова тихо заворчал.

Надо было срочно сказать что-то утешительное.

— Может быть, просто стоит подождать, когда она здесь обвыкнется. Знаете, когда я впервые попал в Темные горы, мне тоже не сразу…

— Вот еще, выдумал! — фыркнул Филинчик, не дав мне договорить. — Что ты понимаешь в мистериях мирового пространства?

И правда, много ли я понимал в этих самых мистериях? Я почувствовал себя уличенным в попытке умничать на совершенно незнакомую мне тему и после такого позора не думал уже ни о чем другом, кроме как о возможности поскорее убраться восвояси.

— Э-хм… — промямлил я. — Уже поздно. Не хочу отвлекать вас от дел. Пойду-ка лучше к себе. — И медленно, шаг за шагом, стал двигаться в том направлении, где предположительно находилась дверь.

— Выход в другой стороне, — машинально буркнул профессор, потом вдруг вскинул голову, словно очнулся от мыслей. — Нет, постой, — сказал он неожиданно мягким голосом. — Останься, нам надо поговорить.

Вот это была действительно ошеломляющая новость! До сих пор Филинчик ни разу не предлагал мне поговорить. Он вообще никогда ни с кем не разговаривал, то есть не вел диалогов. Его общение с окружающими заключалось в том, что он говорил, а остальные прилежно слушали. Один-другой робкий вопрос — это еще куда ни шло, даже желательно, как повод для нового, еще более длинного монолога, но диалог — никогда. Идееты просто не приспособлены к двустороннему общению.

— Задавался ли ты когда-либо вопросом, как за такое короткое время в твоей голове накопилось столько знаний, — начал профессор наш разговор.

— Это потому, что я особоодаренный, да? — скромно поинтересовался я.


Бактерии интеллекта. — Одаренный?! Ха-ха-ха! Чушь собачья! — выдохнул профессор с таким жаром, что мне пришлось сделать шаг назад. — Ладно, не обижайся, — снова заговорил он мягким голосом; видно, действительно не привык к диалогам, но старался изо всех сил. — Что, по-твоему, Грот тоже одаренный? Да будет тебе известно: в его квадратной башке мозгов с муравьиное яйцо! Когда в комнате гасят свет, он твердо верит, что окружающий мир на время перестает существовать. Зато в конце обучения он сможет с завязанными глазами построить подводную лодку или изобрести лекарство от насморка. Одаренность здесь ни при чем. Все дело в бактериях!

— В бактериях? — Я, естественно, знал, что бактерии — это маленькие организмы, переносящие всякие опасные болезни.

— Вот именно. Представь себе, знание — это тоже болезнь. Чем ближе ты к идеету, тем больше заражаешься от него этой болезнью. Подойди!

Я сделал шаг вперед, хотя сознание того, что профессор заразный, требовало как раз обратного. Никогда еще я не находился от него так близко, даже во время занятий.

— Ближе! — приказал он.

Я сделал еще один шаг. И тут в голову мне потоком хлынули знания. Это были исследования в области тьмы, которыми я никогда раньше не занимался, но теперь вдруг почувствовал себя экспертом в этом вопросе.

— Скажи мне, — потребовал Филинчик, — что ты знаешь о тьме?

— О, это очень просто. Тьму принято считать противоположностью света, а она есть не что иное, как самостоятельный важный источник энергии, — не без удивления услышал я свои заумные рассуждения. — Для изучения тьмы очень важно научиться рассматривать свет и тьму в качестве равноправных источников энергии.

— Совершенно верно, — довольно крякнул Филинчик. — Все дело в том, что за тьмой надежно закрепилась дурная слава! Ее принято связывать со всевозможными неприятными вещами, в то время как тьма — это просто другая степень освещенности, а именно более слабая, вот и все! Мы нуждаемся в тьме ничуть не меньше, чем в свете. Без нее жизнь была бы гораздо сложнее: не было бы необходимого всем нам сна. Без тьмы не было бы отдыха, пополнения энергетических запасов, роста. Ночь дает нам силы выстоять день. Задумывался ли ты когда-нибудь, почему, проснувшись утром, мы чувствуем себя свежими, бодрыми и полными сил?

— Честно говоря, нет. — Стыд и позор: сколько раз я размышлял над важнейшими проблемами мироздания, а этот простой вопрос ни разу не приходил мне в голову.

— Все дело в темноте, питающей нас ночью своей энергией. Сон днем ничего не дает, наоборот, после него чувствуешь себя вялым и разбитым. А тьма состоит из чистой энергии. В течение дня мы расходуем накопленные за ночь запасы, устаем и опять нуждаемся в сне. Ночью мы черпаем новые силы. И так далее. Уверен, если найти способ существовать только в темноте, то можно жить вечно.

Казалось, профессор забыл о моем существовании и разговаривал сам с собой. Он был очень взволнован. Его сверкающие, бешено вращающиеся глаза сияли в темноте, как два раскаленных огненных шара. Голос его становился все громче и громче.

— Мало того, ты будешь постоянно черпать новую энергию, расти, развиваться до невообразимых высот. Представь себе, интеллект помноженный на бессмертие. Вечная жизнь! Вечная ночь! Вечный разум!

Тут послышался звук, словно между двух шестеренок застрял гаечный ключ. У Филинчика в голове снова заклинило. Он ударил кулаком по одному из своих внешних мозгов.

— Э-хм… так о чем это я?

— О бактериях интеллекта.

— Точно! Находясь рядом со мной, ты становишься все умнее и умнее. Это закон. Жаль только, что способности твоего мозга не безграничны. Не каждому посчастливилось родиться с семью мозгами. Твой мозг вобрал в себя столько, сколько смог. Поэтому ты уже ничего не усваиваешь на занятиях.

Я покраснел. Он все знал.

— Не переживай. Так и должно быть. Пришло и твое время, дружок.

В голосе его вдруг послышались так хорошо знакомые мне смущенные нотки, не предвещающие ничего хорошего. Я слышал их у волн-болтушек, у Мака, у Фреды и у Кверта. Означать они могли только одно — мы расстаемся.

— Я больше ничему не могу тебя научить. У тебя в голове достаточно знаний в самых разнообразных областях науки и техники, от игры в шахматы до нейрохирургии. Этого вполне достаточно, чтобы сделать неплохую карьеру. Новые ученики уже ждут своего места. Я не могу держать вас здесь бесконечно. Одним словом, учеба закончилась. Утром я провожу тебя к выходу из Ночной школы. Тебе, конечно, придется немного поплутать в лабиринте, но, не сомневаюсь, с твоим уровнем интеллекта ты найдешь выход из Темных гор. А теперь отправляйся спать. Доброй ночи!

Беседа, которая все же носила несколько односторонний характер, подошла к концу. Я нащупал в темноте дверь.

— А что касается твоей философской проблемы… — крикнул Филинчик мне вслед.

— Да?

— Ты не большой и не маленький.

— Какой же тогда?

— Ты средний.

Выходит, он действительно умел читать чужие мысли.



На следующее утро я вошел в класс как в первый раз. Он показался мне необыкновенно чужим. За моей партой уже сидел новый ученик. Это был додо, а точнее, додо-альбинос с ярко-красными глазами и молочно-белыми перьями.



Я попрощался со всеми по очереди, пожал руку Миролюбу, Гроту, Цилле и додо, которого звали Тугодум. Мне не было грустно, расставание с одноклассниками меня совершенно не трогало. Пока я брел вслед за профессором по темному коридору, меня охватило странное чувство страха и торжественного волнения.


«Лексикон». Подойдя к выходу, Филинчик сделал то, чего я меньше всего от него ожидал, — он меня обнял. Так близко к профессору я еще никогда не подходил, даже минувшей ночью. Как только он прижал меня к своей груди, на голову мне лавиной сошел новый поток знаний. Поначалу он состоял из тысяч беспорядочно теснящихся букв, которые потом вдруг стали складываться в слова, формулы, научные факты и в конце концов превратились в книгу, заглавие которой на мгновение четко и ясно высветилось в моем мозгу, а потом снова исчезло.

Филинчик, если можно так выразиться, при помощи телепатии записал на винчестер моей памяти главный труд своей жизни — энциклопедический словарь, вобравший в себя основные сведения о Замонии и ее окрестностях.

— И еще, — тихо сказал профессор, — запомни два правила: если захочешь есть или пить, просто лижи стены туннеля. От жажды поможет конденсат, который собирается на камнях, а голод отлично утоляет плесень, которая не только освещает туннель своим фосфорическим светом, но и содержит все нужные витамины, минералы, углеводы, жиры и белки.

— А второе?

— Остерегайся пещерного тролля! — ответил Филинчик.

— Пещерного тролля? А кто это такой? — поинтересовался я, но профессор уже подтолкнул меня к темному проему туннеля и зашагал прочь размашистой, скорой походкой.



Дорога на свободу. Насколько бы мрачным и неприветливым ни казался мне вход в лабиринт Темных гор, я шагнул в него с чувством странного облегчения. Учеба закончилась! Впереди ждала настоящая взрослая жизнь.

Глаза мои быстро привыкли к сумеркам узкого коридора; полный надежд, я бодро шагал вперед. Тупоумные варвары, подлые мини-циклопы, вечное нытье уставшего от жизни единорога, однообразие сардин и скука на переменах — все это осталось позади. Мрачный сырой туннель с каждым шагом нравился мне все больше, ведь он вел меня на свободу.

Спустя примерно час оптимистического марша в голову ко мне наведались первые сомнения. Что я делаю в этом бесконечном, безрадостном лабиринте? Где выход? Да еще ужасно хотелось есть.

Баночка сардин в масле была бы сейчас как нельзя кстати. Почему я не остался в Ночной школе? Почему надо обязательно уходить? Почему с нами так поступают? Тоже мне, придумали правило!



Почему нельзя было сделать меня ассистентом учителя? Да что там, на худой конец, хотя бы завхозом. Я согласился бы даже мыть полы, и притом совершенно бесплатно! Все лучше, чем плутать по темному, скользкому лабиринту, полагаясь на волю безразличного случая! А что ждет меня впереди, когда я выберусь из Темных гор? Непредсказуемый, враждебный мир, полный опасностей, злых и подлых существ. За год, проведенный вместе с Маком, я узнал о нем предостаточно. Но одно дело наблюдать за жизнью, преспокойно сидя на спине динозавра-спасателя, и совсем другое — столкнуться с ней нос к носу, когда знаешь, что рассчитывать можешь только на самого себя.


Решение. Я твердо решил вернуться и умолять профессора оставить меня в Ночной школе. Как только я не додумался до этого вчера, во время нашего с ним разговора?

Я развернулся и, недолго думая, затрусил назад. Воображение мое уже рисовало радужные картины тихой, спокойной жизни под сенью титанического ума Филинчика: я буду помогать ему нести факел знаний нескончаемому потоку благодарных учеников, а в свободное от занятий время всецело посвящу себя изучению тьмы. Вдруг профессор действительно нашел ключик от ларчика вечной жизни. Я мог бы ассистировать ему в его экспериментах, а может быть, в решающий момент даже помочь дельным советом. И тогда мы поделим все официальные премии и награды и мне достанется частичка его великой славы.

Пересечение двух туннелей? Что-то я не припомню, чтобы здесь проходил. Один туннель разветвлялся на два — это было, но пересечение двух туннелей — нет. Я остановился, беспомощно вертя головой в разные стороны. С потолка сорвалась капля собравшегося там конденсата темно-горской воды и шлепнулась мне прямо на нос.

Я заблудился, это точно.



За каждым поворотом мне чудился выход, долгожданный свет в конце туннеля. Но вместо этого там оказывалась новая развилка или, что было еще хуже, пересечение нескольких коридоров. Я решил, что надо стараться двигаться вниз, поскольку было известно, что выход из лабиринта находится где-то у подножия горы. Однако, какой бы путь я ни выбрал, он неумолимо вел меня наверх. Похоже, я забрел совсем не в ту часть Темных гор и теперь поднимался все выше и выше.

Иногда на меня вдруг веяло сквозняком, и я поначалу верил, что это свежий ветер, ворвавшийся в лабиринт снаружи, который поможет мне найти выход на волю. Но потом до меня вдруг дошло, что это один и тот же поток воздуха, такой же пленник, как и я, отчаянно блуждающий по лабиринту в поисках пути на свободу, возможно уже не одну тысячу лет.



Я попытался убедить себя, что учеба еще не закончилась и что это всего лишь очередной экзамен, придуманный профессором и заключающийся в поиске выхода из лабиринта. Поэтому надо сосредоточиться и, как учил Филинчик, думать во всех возможных направлениях.



Какая же из дисциплин понадобится мне для решения данной задачи? Математика? Философия? Биология? Геология? Астрономия? Замонианская лирика? Как ни крути, выходило, что лапы в этом деле полезнее всего. А они-то как раз были не в самой лучшей форме, учитывая долгое сидение на одном месте, недостаток физических упражнений и однообразное питание.

Я двигался вперед по туннелю, то припуская рысцой, то еле волоча ноги, но все же упорно перемещаясь вперед, только вперед, без передышек, до изнеможения. Иногда, не в силах сдвинуться с места, я отключался на несколько минут, потом резко раскрывал глаза и тащился дальше — часами, днями, неделями.

Время от времени я лизал стены туннеля, подкрепляя силы ржавым пещерным грибом и утоляя жажду влагой, налипшей на камни еще миллионы лет назад, во всяком случае, так казалось на вкус. А потом — снова вперед. Сначала — одна нога, потом — другая. Ходьбой это уже нельзя было назвать: я словно пьяный шарахался от одной стены к другой, с понурыми плечами и болтающимися лапами, голова на груди — сама беспомощность, мешок песка на ватных, подгибающихся ногах. В конце концов силы оставили меня. Я рухнул на землю с твердым намерением никогда больше не подниматься.


Я ржавею. Раскинув в стороны все четыре лапы, я несколько часов кряду пролежал на спине, тупо вперив глаза в бугристый свод потолка. Я серьезно решил остаться здесь навсегда, врасти в камень, раствориться в нем, покрыться ржавчиной, как старая железяка, стать частью темногорской породы.

Похоже, плесневелые стены туннеля оказывают какое-то странное, нездоровое действие на организм, иначе как еще объяснить подобные мысли. Но когда голова твоя несколько часов занята подобной ерундой, то тело и впрямь как будто начинает ржаветь. Это совершенно особое, пожалуй даже приятное, ощущение. Ты лежишь спокойный и безмятежный, всецело предоставив себя силам природы, тело словно наливается свинцом, а потом по нему постепенно расползается тонкая коричневая корочка, она затягивает его целиком, и наконец верхний слой начинает крошиться. А ржавчина проникает все глубже и глубже, откалывая от тела все более крупные куски, и вот ты уже лежишь посреди туннеля жалкой кучкой бурой пыли, которую поднимает заблудившийся в лабиринте ветерок и разносит по бесконечным коридорам.


Старый друг. Вот как далеко зашел я в своем безумии, когда плеча моего коснулась скользкая, липкая и в то же время удивительно знакомая масса. Кверт Цуиопю.

— Что ты тут делаешь? — тревожно спросил он.

— Не видишь? Ржавею, — ответил я.



Прошло немало времени, прежде чем мне удалось несколько приподняться, и я был немало удивлен, что не рассыпался при этом, как старый сухарь. Кряхтя и отдуваясь, я медленно отрывался от пола туннеля, а Кверт стоял рядом и терпеливо ждал. В конце концов я кое-как распрямился, и тело мое постепенно наполнилось жизнью. Присутствие Кверта давало надежду. Вместе нам доводилось решать задачки астрономического масштаба, значит, найдем выход и теперь.


Пространственная дыра. — Я нашел пространственную дыру, — сообщил Кверт.

— Пространственную дыру? Отлично! — ответил я, хотя в голосе не прозвучало должного энтузиазма, ведь это означало, что нам снова придется расстаться.

— Ничего особенного. Наткнулся случайно. Представляешь, чуть опять не свалился, как тогда, во время коронации. Идем, покажу.

Пространственная дыра находилась в двух шагах, за углом, в одном из параллельных туннелей.

По правде говоря, ворота, ведущие в другое измерение, представлялись мне намного торжественнее. В общем, я просто ничего не заметил.

— Ее нельзя видеть, — объяснил Кверт. — Я чую ее по запаху.

Я принюхался. В воздухе и вправду витал какой-то слабый незнакомый мне запах.

— Это точно она. Чувствуешь запах серодорода? — спросил Кверт.

Я понятия не имел, что такое серодород, да и знать этого не хотел. Кверт нашел дыру уже несколько дней назад. Все это время он ломал себе голову, стоит ли туда прыгать. Вероятность того, что именно эта дыра приведет его на родину, была один к нескольким миллиардам.

— А вдруг я попаду в мир, полный чудовищ, которые питаются исключительно желейными принцами из 2364-го измерения? Огромный риск. Понимаешь?

— Но может, тебе повезет.

— Вряд ли. Видишь ли, я из тех, кто перед самой коронацией падает в пространственную дыру.

Я ни разу еще не видел Кверта таким неуверенным. Что поделаешь, как бы мне ни хотелось обратного, но я был вынужден подбодрить его и уговорить все же прыгнуть. Это был мой долг. Если он не решится сейчас, то не сделает этого никогда и навсегда будет обречен скитаться по нашему измерению, оплакивая свою горячо любимую родину. Я стал подыскивать подходящие слова, слова добрые, задушевные, утешительные и в то же время побуждающие к действию, наполняющие решимостью и не оставляющие сомнений.

— Прыгай! — сказал я.

— Не могу! — всхлипнул Кверт. — Что, если я упаду в кипящую смолу или прямиком в пасть динозавра? Страшно подумать! В универсуме столько мест, в которых желейному принцу нечего делать! Есть такие измерения, состоящие из одной пустоты. В общем, тысячи, миллионы, миллиарды возможных ситуаций, по сравнению с которыми теперешняя — просто рай.

— Это все потому, что ты слишком много думаешь. А ты представь себе, что можешь упасть, например, в объятия симпатичной принцессы из 2364-го измерения.

— У желейных принцесс нету рук.

— Ты хотя бы уверен, что это действительно пространственная дыра?

— Да. — Кверт повел носом. — Я ее чувствую.

— Понюхай еще. Вдруг ты ошибся.

Кверт подступил ближе к тому месту, где предположительно находилась дыра, и снова принюхался.

— Серодород, — пробормотал он. — Определенно серодород.

И в этот момент я легонько подтолкнул его сзади. «Ах!» — только и успел выдохнуть он, прежде чем исчез в пустоте.

Ох уж это легкомыслие молодости, когда ты из самых благих побуждений, не думая о последствиях, бездумно толкаешь друга в пространственную дыру! А это, между прочим, не то же самое, что столкнуть кого-то с кромки бассейна в воду. Падение в такой космический туннель имеет совсем другие последствия. Вот взрослый в такой ситуации начал бы думать — подумал бы, подумал, да и оставил все как есть. Только спустя несколько минут, после того как Кверт растворился в буром грунте туннеля, в душу мне закрались первые сомнения. А что, если он был прав в своих опасениях? Вдруг он уже сварился в кипящей лаве или барахтается в зубах гигантского кровожадного динозавра? Неужели я отправил своего лучшего друга на верную гибель?!



Выяснить это можно было только одним способом — прыгнув вслед за ним. Если Кверт погиб в пасти гигантского динозавра, сам я заслуживаю ничуть не лучшей участи. Я приготовился к прыжку.

С другой стороны, если Кверт действительно попал в свое родное 2364-е измерение, тогда мой поступок не будет иметь ровным счетом никакого смысла. Не говоря уже о том, что скорее всего я попаду в какую-нибудь совершенно незнакомую точку мирового пространства. И даже если представить, что это будет 2364-е измерение, разве смогу я когда-нибудь научиться питаться музыкой, которую исполняют на инструментах из молока. Я сделал шаг назад.

Но разве так поступают настоящие друзья? В конце концов, что я теряю? Может быть, эта пространственная дыра вообще единственный выход из проклятого лабиринта. Я зажал пальцами нос, как делают, когда собираются прыгнуть в воду, и приготовился нырнуть в пространственную дыру.

— Нырять здесь запрещено! — проскрипел чей-то злобный голос у меня за спиной.

Я обернулся. Из-за угла показалось довольно странное существо. Маленькое и приземистое, раза в два ниже меня, все покрытое бородавками с пучками жестких коротких волос. Оно походило на засохшую свеклу, страдающую какой-то страшной кожной болезнью.

— Кто… кто ты? — с трудом выдавил я.


Пещерный тролль. — Пещерный тролль! — проблеяло существо. — Нет, постой! Я смотритель бассейна! Но из пижонства маскируюсь под пещерного тролля! Видишь, я действительно похож на пещерного тролля! Но на самом деле это не так. Я смотритель бассейна! Кхе-кхе-кхе!

Даже смех у тролля и тот был какой-то чудной.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ПЕЩЕРНЫЙ ТРОЛЛЬ. Являясь дальним родственником клопидов обыкновенных, пещерный тролль по праву считается одним из наиболее нелюбимых существ Замонии, даже по сравнению с боллогом. В то время как все остальные злобные существа славятся удивительной силой или гигантским ростом, пещерному троллю щеголять совершенно нечем, он не обладает ни одной внушающей уважение способностью, с чем он, правда, не считает нужным мириться, с лихвой компенсируя этот недостаток своей выдающейся гнусностью. Выражение «пещерный тролль» в большинстве округов Замонии считается запрещенным ругательством, за которое полагается штраф и которое может привести к экономическому бойкоту, междоусобице, дуэлям или даже гражданской войне.

Пещерный тролль является дегенеративным теневым паразитом самой низшей организации, обитающим преимущественно в темных, сырых местах, избегающим света и бессовестно использующим чужие жилища (см. железный червь), не спрашивая на то разрешения и не платя никакой арендной платы.


— Знаешь, по правде говоря, никакой я не смотритель бассейна! — продолжало тараторить существо. — Я инспектор. Инспектирую шахты.

Он сосредоточенно осмотрел стену туннеля.

— Отлично, отлично. Сработано на славу, — пробормотал он, усердно простукивая костяшками пальцев неровные камни. — Да нет же, зачем врать! — вдруг завопил он, театрально разведя руками. — Никакой я не инспектор! Я кайзер Замонии! Только это секрет! Инкогнито, так сказать! Приходится маскироваться! Пусть внешне я самый обычный пещерный тролль, но на самом деле — могущественный монарх! Отсутствие короны и эти лохмотья — просто маскарад! Ничего не поделаешь, тайная миссия!



Я тихонько, по стеночке начал отступать назад, готовый в любую секунду броситься наутек. Сумасшедший! Ясно же: сумасшедший!

— Да что там, ладно, тебе скажу: никакой я не кайзер Замонии! — продолжало вопить существо, с легкостью отказываясь от своих слов. — Я клопид. Мы, клопиды, конечно, похожи на пещерных троллей, но по характеру вовсе не такие подлые. Так что знай: я клопид в наряде пещерного тролля! Понятно?

— Понятно, — покорно ответил я, продолжая отступать назад. Еще немного. Дотянуть бы до поворота, а там — бежать, бежать сломя голову.

— Хотя, знаешь, я ведь и вправду пещерный тролль, — неожиданно призналось существо. — Да, я пещерный тролль, вечный заложник тьмы! Мерзкий, волосатый карлик, с прескверным характером!

Тут он бухнулся на колени и заползал вокруг меня на четвереньках. Ситуация становилась все более и более неприятной.

— Ну лягни меня, пни ногой! — скулил он, подняв на меня полные слез глаза. — Они все так делают.

Я осторожно приблизился к троллю и ободряюще похлопал его по спине.

— Ну-ну, не надо так, — попытался я успокоить его и тут же пожалел об этом, так как лапа моя коснулась чего-то липкого и я почувствовал отвратительный кислый запах пота.

— Тебе легко говорить! — заревел он мне в лицо с таким жаром, что я отскочил от него, как от бешеной собаки, хотя речь шла скорее о бешеном тролле.

— Думаешь, мне нравится такая жизнь?! Думаешь, нравится, да?! — Он вскочил и грозно двинулся на меня. — Эта грязная шкура, бородавки, вечное хождение по темным туннелям, без света, без воздуха — без надежды! Думаешь, я об этом мечтал, да?!

Ну как утешить беднягу, не покривив при этом душой? Я осторожно нащупал за спиной стену, чтобы вытереть лапу.

— А мне, может, хотелось стать мотыльком! — Его голос вдруг сделался нежным и светлым. — Я был бы красивый, порхал бы беззаботно в лучах ласкового солнышка, меня бы все любили.

Он пару раз неуклюже подпрыгнул, пытаясь подражать порханию мотылька. Я почувствовал острую жалость к этому несчастному существу.

— Жить, чтобы радовать глаз и возвышать сердца, жить для того, чтобы быть хорошим… — Пещерный тролль изобразил передо мной еще пару нелепых пируэтов, потом остановился как вкопанный и потупил глаза. — Разве это плохое желание?

Похоже, он и вправду совсем не плохой. Во всяком случае, всей душой желает стать лучше.

— Но я всего лишь пещерный тролль! — Его голос звучал снова словно со дна колодца. — Самое жалкое, отвратительное существо во всей истории мироздания! Хуже не бывает!

Он в отчаянии боднул головой стену. Послышался неприятный пустой звук.

— Уж лучше быть тараканом! — продолжал завывать он. — Или клещом. К бактериям и то относятся с большим уважением.

— Внешняя красота еще ничего не решает, — попытался утешить его я. — Подлинная красота, она внутри!

Даже сегодня я заливаюсь краской, вспоминая эту банальную фразу.

— Ну и что! — всхлипнул тролль в ответ. — Я противный не только снаружи, но и внутри! Я вру, обманываю! Я злой, очень злой, и горжусь этим! Вот я какой! В подлости мне нет равных! Если тебе нужен подлый урод, не страдающий угрызениями совести, пожалуйста, он перед тобой! Но добрых дел от меня не жди!

Тут в голову мне пришла одна чуть ли не гениальная мысль. Я вспомнил о волнах-болтушках. Они ведь тоже сначала не желали мне добра, но смогли измениться, обрели новый смысл жизни, обучая меня говорить.

— Послушай, я знаю, что делать! Так мы убьем сразу двух зайцев! Помоги мне найти выход из лабиринта. Я наконец выберусь на свободу, а ты совершишь первый в своей жизни добрый поступок. Это решит сразу обе наши проблемы. Ты ведь знаешь, где выход, правда?

Пещерный тролль смерил меня недоверчивым взглядом:

— Знаю. Даже бываю там часто. Очень неприятное место. Слишком много свежего воздуха. Но если хочешь, могу тебя туда проводить. Думаешь, это поможет?

— Обязательно поможет, не сомневайся! Я знаю кое-кого, чья жизнь изменилась от одного лишь доброго шага.

Во всяком случае, я был уверен, что этот поступок пойдет на пользу мне.

— Ну, не знаю, — промямлил пещерный тролль. — Хотя можно попробовать.



Хороший поступок. Тролль бодро шагал впереди. Я удовлетворенно отметил произошедшую с ним перемену. Если сначала он плелся вяло и нехотя, то теперь шел, расправив плечи. Походка стала легкой, почти танцующей.

— Кхе-кхе-кхе! Невероятно! — бросил он мне через плечо. — Чем ближе мы к выходу, тем легче у меня на душе. Это такое ощущение… Я чувствую себя… э-э-э… как бы сказать…

— Хорошо?

— Да, хорошо! Именно хорошо! Совершенно верно!

— Это плата за хороший поступок, — пояснил я. — Когда совесть чиста, чувствуешь себя по-другому.

— Думаю, теперь я стану другим! — радостно кричал тролль. — Буду совершать хорошие поступки. Пойду с тобой. Забуду о Темных горах. Буду бродить по свету и помогать нуждающимся. Ни дня без хороших поступков. Кхе-кхе-кхе!

— Верно! Правильное решение! — одобрительно кивал я. — Сделав однажды доброе дело, уже не сможешь остановиться никогда. К этому быстро привыкаешь.

Меня распирала гордость за самого себя. Разве не здорово, когда удается кому-то помочь, да еще без особых усилий со своей стороны?

— Вот именно! Не могу дождаться новой возможности совершить еще что-нибудь хорошее! Никогда не думал, что я на это способен!

— Просто ты никогда не пробовал.

— А ты правда возьмешь меня с собой? В большой мир? — спросил пещерный тролль.

— О чем это ты?

— Ну, просто подумал, что мы можем вместе… когда выберемся отсюда… — Он запнулся.

— Ты действительно хочешь уйти из Темных гор?

— Один я бы, конечно, не решился. Но с таким, как ты, — совсем другое дело.

Я искоса взглянул на пещерного тролля и пожалел, что решился ему помогать. С таким типом на шее вряд ли удастся чего-то добиться в жизни. Но, раз уж назвался груздем, ничего не поделаешь, придется полезать в кузов.

— Конечно возьму! Без вопросов!

Пещерный тролль исполнил передо мной трогательный танец радости и протянул мне свою ладонь. Я пожал ее. Она была еще более мокрая и скользкая, чем спина.



Мы шли уже несколько часов, но выхода так и не было видно.

— Далеко еще? — поинтересовался я.

— В общем, да, — захихикал в ответ пещерный тролль и нырнул в один из боковых коридоров. — Кхе-кхе-кхе!

— Эй, что ты делаешь?! — крикнул я ему вслед.

— Бросаю тебя на произвол судьбы! — долетело до меня из темноты.

— Что?! Но почему?

Ответ прозвучал уже откуда-то из глубины Темных гор:

— Почему? Сам не знаю. Я же пещерный тролль. Просто не могу иначе. — Его голос был уже так далеко, что я еле расслышал последние слова. — Я завел тебя еще глубже. Когда мы встретились, ты был почти у самого выхода. Кхе-кхе! Кхе-хе-хе-хе-хе!

Когда отзвучал его блеющий смех, вокруг стало совсем тихо. Я снова остался один. Я сел на дно туннеля и расхохотался. Это был страшный, недобрый смех, у меня самого мурашки бегали по спине от этого звука. И если я вправе дать читателю этих заметок добрый совет, то пусть постарается держаться подальше от пещерного тролля!

Все пропало. У меня не осталось ни сил, ни надежды, ни веры (особенно пещерному троллю). Я устал и чувствовал себя как минимум в конце своей сотой жизни. Добрел кое-как до развилки, которая показалась мне страшно знакомой, сел, привалившись к стене, и тотчас заснул.



Ветерок, приносящий плохие новости. Это был слабенький ветерок, который, подув мне в ухо, разбудил меня ото сна. Я раскрыл глаза и поднялся.

— Привет! — произнес слабый голосок.

Вокруг не было ни души.

— Ты где? — спросил я.

— Здесь. Прямо перед тобой, — прошуршал голос.

— Я тебя не вижу.

— Меня никто не видит. Я ветерок.

Это был тот самый ветерок, который уже не раз встречался мне в лабиринте. Мне еще не доводилось разговаривать с ветром, но я решил все же попробовать.

— Не мог бы ты показать мне дорогу из лабиринта? — спросил я.

— Если бы я знал дорогу из этого душного лабиринта, то меня бы здесь давным-давно не было, — ответил ветерок. — Я веял бы там, на свободе, над горами и морями, вместе с моими братьями и сестрами! Мы бы вместе с ними гоняли тучи по небу или вызывали страшные бури. Я бы делал что-то полезное: помогал кораблям переплывать океаны или вращал гигантские жернова ветряков — все, что угодно, но не слонялся бы здесь, в этом мрачном, сводящем с ума лабиринте.

— А как ты сюда попал?

— Как я сюда попал? Это был несчастнейший день в моей жизни! Да будет он проклят! Я веял над Темными горами, прозрачным, светлым осенним днем совершенно свободный… — Ветерок вздохнул. — И вот я подлетел к этой вершине. Она вся была в дырах. Я подлетел ближе и заглянул в одну из пещер. А что, если посмотреть, как выглядит гора изнутри, подумал я. И посмотрел. Вот и вся история. Я до сих пор ищу выход. А как попал сюда ты?

— Меня послал сюда мой учитель.

— Филинчик? — спросил ветерок.

— Да. Откуда ты знаешь?

— Я встречал многих несчастных, вспоминавших его имя недобрым словом. Их кости рассыпаны по всему лабиринту!

Я оцепенел.

— Может, нам стоит объединиться, — предположил я. — Возможно, вдвоем мы найдем выход быстрее.

— Не думаю, — ответил ветерок, презрительно свистнув. — Ты слишком медленный. Пока ты тут топчешься на одном месте, я уже обшарил коридоров сто, не меньше. А плутаю я здесь уже четыре тысячи лет. Подумай сам, есть ли у тебя шансы! Кхе-кхе-кхе!

Ветерок разразился презрительным смехом, который показался мне на редкость знакомым. Продолжая хихикать, он вдруг начал сгущаться и наконец материализовался в пещерного тролля.

— По-твоему, я пещерный тролль? — хмыкнул он. — Ничего подобного. Я не пещерный тролль. Я ветерок, который случайно принял облик пещерного тролля. Верь мне. Это правда.

Я уже напряг все свои мускулы, чтобы подскочить к подлому гному, схватить его за горло и душить до тех пор, пока не покажет дорогу, как вдруг земля у меня под ногами задрожала.

— Землетрясение! — воскликнул тролль. — Советую последовать моему примеру и испариться! Иначе я не ручаюсь за твою безопасность. Кхе-кхе-кхе!

Противно хихикая, он растворился в воздухе.

А я проснулся.



Одно мне действительно не приснилось: вокруг все на самом деле ходило ходуном. Да еще слышался какой-то очень странный звук: громкий, опасный, страшный будто сама угроза. Он звучал так, словно что-то двигалось сквозь железистую породу, упорно, без остановок, и прямо на меня. Грохот и скрежет стояли такие, словно две горы решили сожрать друг друга, а порой мне даже казалось, что я слышу звуки отрыжки, такой громкой и гулкой, будто ее издавал гигантский дракон, сидящий на дне колодца. А потом снова яростные шипение и клокот. При этом в пещере сделалось невыносимо жарко, стена туннеля раскалилась как печь, сначала став красной, потом желтой и, наконец, белой. И тут из нее потекли белые языки расплавленного металла.



Мне пришлось отскочить в сторону, чтобы шипящий металл не поджарил мне пятки. Вдруг звук прекратился. Из дыры в стене повалил черный дым. Страх уступил место любопытству: кто же устроил этот невероятный спектакль? Когда дым чуточку просветлел и рассеялся по туннелю, я смог различить в дыре очертания странного существа, раза в три больше меня и целиком и полностью покрытого прочной сверкающей сталью.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ТЕМНОГОРСКИЙ ЧЕРВЬ. Темногорский червь (mado inferioris) принадлежит к семейству — хотя по внешнему виду этого и не скажешь — самых обычных червей, возможно только более высокой организации. Биологическое строение темногорского червя обнаруживает сходство с примитивными ленточными червями типа trichocephalus dispar, что в первую очередь касается устройства органов пищеварения, и тем не менее он обладает чертами, которые роднят его с червями, находящимися на гораздо более высокой ступени эволюции, с такими, как, например, трубчатый червь (hermella komplexiensis). Взрослые особи достигают размеров парнокопытного степного единорога, являясь, таким образом, третьими по величине червями Замонии, после нижнезамонианской членистоногой пиявки и мидгардского червя. Темногорские черви обитают в Темных горах, прокладывая там туннели и питаясь исключительно железистой породой, из которой они фильтруют все необходимые для жизнедеятельности полезные вещества, чему способствует уникальное строение жевательного аппарата, которому позавидовал бы любой крупный хищник. Взрослый темногорский червь может также изрыгать огонь, подобно огнедышащему дракону, какие водятся еще в бразильских тропических лесах, что, правда, никоим образом не является признаком их родства, поскольку драконы относятся к семейству бородавчатокожих, в то время как темногорский червь абсолютно гладкий. Он покрыт отполированными до блеска гладкими пластинами нержавеющей закаленной стали. Его нижняя челюсть по форме напоминает ковш экскаватора и оснащена сверхпрочными зубами с алмазным напылением. Вместо рук у темногорского червя плоскогубцы, вместо ног — огромные кусачки, а тело заканчивается гигантским стальным напильником. Напоминающий робота внешний вид стального червя может навести на мысль, что это искусственно созданное существо, прилетевшее к нам с другой планеты или даже из другого измерения, но вероятнее всего, темногорский червь явился своеобразным ответом природы на непригодные ни для какой формы жизни условия Темных гор. Это существо по праву считается самым сильным на всем континенте, а кроме того, еще и самым опасным, так как своим буйством сравнимо разве что с разъяренным всеядным саблезубым драконом, у которого украли детеныша.


Тут уж профессор Филинчик точно загнул! Спору нет, существо, стоявшее передо мной в потоке расплавленного металла, не обращая на это никакого внимания, выглядело довольно опасно. Я мог бы, конечно, сейчас приврать, внести свою лепту в развитие мифа о кровожадности темногорского стального червя, поведать читателю о жесточайшей схватке с чудовищем, но моя жизнь и без того полна захватывающих, головокружительных приключений, так что, на мой взгляд, нет никакого смысла выдумывать и сочинять и тем самым вводить замонианское общество в еще большее заблуждение относительно этого существа. И так хватает книжек типа «Как я поборол темногорского червя» или «Стальная бестия», в которых авторы, объявив себя экспертами в области стальных монстров, рассказывают о своих будто бы состоявшихся на самом деле схватках с темногорским червем. А это только лишний раз доказывает, что они никогда не видели темногорского червя живьем и всю информацию об этом мирном существе почерпнули из вторых или даже третьих рук, то есть из каких-нибудь выдуманных историй и легенд или литературы самого низкого сорта.


ТЕМНОГОРСКИЙ ЧЕРВЬ [продолжение]. Сведения о появлении стального червя уходят в далекое прошлое и теряются в сказаниях и легендах доисторического периода, то есть время и место появления на свет этого удивительного существа науке пока не известны. В одних источниках говорится, что первый стальной червь выполз из экскрементов гигантского циклопа, в других — будто он появился из слез бога Грозы (см. темногорские грозы). Доподлинно известно только одно: стальные черви начали буравить Темные горы многие и многие тысячи лет тому назад, так что те сегодня являют собой пористую, губчатую структуру. Существуют также предположения, лишенные, правда, всякой научной базы, что стальные черви находятся в некотором дальнем родстве с термитами, но это мнение основано исключительно на внешней схожести изрешеченных Темных гор с термитниками.

Темногорские черви живут поодиночке. Время от времени пути их все же пересекаются, но они не обращают друг на друга ровным счетом никакого внимания. Самые жаркие споры ученых касаются как раз того, каким образом стальным червям удается самозарождаться, если они практически полностью лишены любых контактов с себе подобными. Ответ на этот вопрос дает еще одна замонианская легенда, повествующая об огромном черве, стальной королеве, сидящей в самом сердце Темных гор и откладывающей там стальные яйца, из которых потом вылупляются стальные черви. Этот факт, однако, является пока только гипотезой, не имеющей научного подтверждения.


Червь как будто не заметил моего присутствия. А если и заметил, то уделил моей персоне внимания не больше, чем какой-нибудь букашке. Он просто продолжил свою работу: подошел к противоположной стене туннеля, раскрыл огромную, сверкающую нержавеющей сталью пасть и выпустил из нее толстый язык пламени.

Потом отхватил лапой здоровенный кусок расплавленного металла, запустил его себе в глотку и с шумом проглотил. За считаные секунды в стене образовался новый проход, и червь двинулся по нему дальше. Я стал одним из редких свидетелей захватывающего зрелища, мне довелось своими собственными глазами наблюдать, как это существо проделывает свои ходы в Темных горах.


Расплавится железо,
И в дыры хлынет свет.
Я лезу, лезу, лезу —
И мне предела нет.

К чему бы это?


«ТЕМНОГОРСКИЙ ЧЕРВЬ» (стихотворение). Семидесятивосьмистрофное стихотворение поэта Хильдегунста Сказителя — самое выдающееся произведение замонианской поэзии отшельников.


Поэзия отшельников? Не тот ли это изысканный жанр замонианской лирики, который оказался не по зубам многим посредственным поэтам? Но при чем тут темногорский стальной червь?


ПОЭЗИЯ ОТШЕЛЬНИКОВ. Высокий жанр зомонианского искусства стихосложения, в котором поэт ассоциирует себя с каким-нибудь одиноким существом, например с динозавром-спасателем или с темногорским червем, то есть подражает его неординарному, отличному от толпы видению мира. Самым выдающимся произведением поэзии отшельников считается стихотворение «Темногорский червь» поэта Хильдегунста Сказителя.


Теперь все стало на свои места. Я знал наизусть все сонеты Хильдегунста Сказителя, но стихотворение «Темногорский червь» так и не смог выучить до конца из-за большого количества строф.


«ТЕМНОГОРСКИЙ ЧЕРВЬ» (стихотворение) [продолжение]. В этом стихотворении Хильдегунсту Сказителю удалось исключительно точно передать чувства и мысли стального червя, пробирающегося сквозь толщу породы Темных гор. В конце стихотворения поэт все же позволяет своему герою увидеть солнечный свет, что придает титаническим усилиям этого несгибаемого существа некий смысл, делая их небесполезными. В стихотворении нашла воплощение мысль поэта о пользе труда и о том, что всякий труд в конце концов будет вознагражден.


Ну конечно! Естественно! Если кто и может найти выход из лабиринта Темных гор, то это стальной червь. Нужно только идти вслед за ним и ждать, когда он проделает ход в стене, отделяющей нас от свободы. Стараясь не касаться еще не остывших краев пролома, я осторожно прошел вслед за червем в другой коридор. Он ушел уже далеко в сторону и снова принялся плавить там стену своим жарким дыханием. Наконец у меня появился реальный шанс вырваться из этого злосчастного лабиринта. Вот что значит солидное образование!



Путь червя. Идти вслед за червем было совсем не сложно. Он не обращал на меня никакого внимания, а если я вдруг терял его из виду, свежеопаленные края туннелей и страшный грохот и треск безошибочно подсказывали мне, где его искать.

«Лексикон» профессора Филинчика развлекал меня по пути, я вспоминал из него одну за другой строфы стихотворения «Темногорский червь». Так я выучил его наизусть.


Туннели образуя
И сверху и внизу,
Грызу, грызу, грызу я,
Покуда не сгрызу!
Грызу себе и лезу,
И все сгрызу до дыр.
Моим зубам железо,
Как вашим мягкий сыр.
До троллей догрызу я,
Моя дыра точна.
Врагу несу грозу я
Безостановочно.

С уверенностью можно сказать, что Хильдегунсту Сказителю действительно удалось перевоплотиться в стального червя. Особенно мне понравилась строка про пещерных троллей.

Единственная проблема была в том, что червь работал как заведенный. Он не останавливался, не делал перерывов и не думал спать, во всяком случае все то время, пока я шел за ним.


ТЕМНОГОРСКИЙ ЧЕРВЬ [продолжение]. Темногорский червь принадлежит к редкому типу односыпов, он спит всего один раз в своей жизни, зато сразу четырнадцать лет подряд. Это происходит незадолго до того, как он достигает двухсотлетнего возраста. Во время спячки он расходует накопленные ранее запасы железа и дышит с частотой один вдох в месяц.


После трех дней неутомимого следования по пятам стального червя я понял, что силы мои на исходе. Скорость работы и рвение этого существа были необыкновенные. Мне все чаще приходилось садиться и отдыхать, временами меня даже одолевал сон. Как-то, проснувшись, я обнаружил, что червя давно уже нет поблизости. Стены туннеля успели остыть, и, как я ни напрягал слух, мне не удалось различить даже слабого шума работы его челюстей. Я стоял на развилке. Куда идти? Свернешь не в тот туннель — и все усилия предыдущих дней насмарку!


По узкому проходу
За мною ты ползи.
Мы выйдем но свободу!
Грызи, грызи, грызи!

Последний раз мы повернули направо, поэтому я, следуя указаниям стихотворения, сделал два поворота налево. Надежды, что эта формула действует в реальной жизни, не было практически никакой. Ведь не исключено, что Сказитель все это придумал.

Но что поделаешь, других вариантов не было. И вот удача — уже в следующем коридоре я нашел довольно свежий пролом. Осторожно обходя шипящие лужи еще не застывшего металла, я прислушался, и от сердца у меня отлегло. Из соседнего коридора доносились знакомые звуки скрежета стальных челюстей о горную породу. Я побежал на звук, по пути удивленно отмечая, что вокруг как-то странно посветлело. Еще поворот — и я уперся в стену света.


Расплавится железо,
И в дыры хлынет свет.
Я лезу, лезу, лезу —
И мне предела нет.

Дыра в горе. Постепенно глаза привыкли к яркому свету. Овеваемый волнами свежего ветерка, я стоял позади темногорского червя, контуры которого отчетливо выделялись на фоне пролома, ведущего на свободу. Забыв осторожность, я подошел ближе и остановился рядом с ним. Он снова не уделил мне никакого внимания, возможно слишком захваченный представшей перед нами величественной картиной. Заслоняя и наслаиваясь друг на друга, повсюду возвышались могучие хребты гор, выраставшие из раскинувшейся внизу молочно-белой ватной равнины. Мы, вероятно, находились на вершине самой высокой горы, взгляд вниз увязал в облаках. Лучи солнца согрели мое заиндевевшее тело, и в душе возродилась надежда.

Тут на солнце наползла жирная грозовая туча, и меня снова обдало ледяным холодом. Я бросил отчаянный взгляд вниз: туда уходили многие километры. Внешняя поверхность горы была гладкая, как отполированный мрамор, — ни единой зацепки, даже для бывалого альпиниста. Надежда в душе снова погасла. Темногорский червь тем временем как-то странно запыхтел и закрякал; он нервно вертелся на одном месте, издавая непонятные звуки, нечто похожее на «и-их!» или «у-ух!». Потом резко развернулся и ринулся обратно в туннель. Не раздумывая ни секунды, я бросился вслед за ним. Какой прок от свободы на такой высоте? Оставалось одно — продолжать следовать за червем и ждать, пока он проделает выход из горы в другом, более подходящем месте.



Червь мчался очень быстро — как мне казалось, куда глаза глядят, — увлекая меня все глубже и глубже, в сердце горы. Я не отставал.


Бббббббоооооонннннгггг!


Что это? Колокол в центре горы? Стальной червь остановился.


Бббббоооооонннннгггг!


Снова удар колокола. На этот раз несколько тише и дальше.


Ббббббббббббббоооооооооооооннннннннннггггггг!!!!!!!


Третий удар, громче и ближе, чем два предыдущих. «И-их! У-ух!» — взвизгнул червь.

Тут разразился такой звон, какого я еще никогда не слышал: бесконечные раскатистые удары, сопровождаемые долгим вибрирующим эхом, как будто мы сидели внутри гигантского колокола, на который градом сыпались камни.


Бонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонгбонг!


До сих пор я еще не знал, что такое гроза в Темных горах. Грозы в этих местах случаются редко, можно сказать, их почти не бывает, но если уж разражаются, то в полную силу.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ТЕМНОГОРСКАЯ ГРОЗА. Атмосфера в районе Темных гор из-за большого содержания в них металлов очень сильно заряжена электричеством, поэтому когда здесь случается гроза, что само по себе уже явление крайне редкое, это превращается в настоящее стихийное бедствие, не идущее ни в какое сравнение ни с какими другими природными катаклизмами и носящее название «темногорская гроза» или же «проклятие богов». Гигантская иссиня-черная дождевая туча за считаные минуты покрывает все небо на многокилометровой высоте и низвергается небывало крупными каплями, такими большими и тяжелыми, как чугунная печь. Одной капли темногорского дождя достаточно, чтобы наполнить целую ванну и убить лося. Миллионы молний, вспыхивающих одновременно, превращают ночь в день и бьют с такой силой и таким ожесточением, которые несвойственны даже обычным электрическим разрядам. Тонкие длинные молнии достигают долины и, ударяясь о сырую землю, рассыпаются шипящими фонтанами белых искр, иные, шириной в целую улицу, раскалывают надвое горные вершины. Шаровые молнии сыплются на землю метеоритным дождем. Там, где они падают, происходят взрывы и остаются дымящиеся кратеры, наполненные кипящим металлом. Молнии появляются самые разные: одни гигантскими змеями обвивают целые горы, другие, короткие и острые, как стрелы, нервно вспыхивают всего на долю секунды и тут же испуганно исчезают. При этом грохот поднимается совершенно невыносимый, словно банда обезумевших великанов устроила в горах гонки на ржавых экскаваторах.


То, что мы слышали, было первыми каплями дождя, которые падали на поверхность горы и заставляли ее звучать словно колокол. Потом загремел гром, тысячекратно усиленный эхом туннелей. Никогда в жизни я еще не слышал такого грохота.

Впервые я был рад, что оказался внутри темногорского лабиринта. Сколько бы ни бесновались разбушевавшиеся стихии, о лучшей защите, чем надежный панцирь из многокилометровой сверхпрочной породы, нельзя было и мечтать. Стальной червь между тем вел себя очень странно. Он вертелся волчком, поскуливал и как будто что-то искал.

— И-их! У-ух! И-их! У-ух! У-ух! И-их! И-их!

Вид беспокойства такого грозного, почти неуязвимого гиганта привел в беспокойство и меня. Почему он так боится грозы, если мы находимся под защитой толщи горной породы?


ТЕМНОГОРСКАЯ ГРОЗА [продолжение]. Темные горы внутри пористые, изъеденные туннелями, как термитник (см. темногорский червь). При этом многие из коридоров выходят наружу, так что стены гор, изрешеченные большим количеством дыр, во время темногорской грозы пропускают водную массу внутрь, где она с огромной скоростью проносится по туннелям лабиринта, сметая все на своем пути. Это очень полезно с точки зрения гигиены внутренностей горы, однако смертельно опасно для живых существ, находящихся внутри лабиринта. Обычные обитатели Темных гор, такие как темногорский червь или пещерный тролль, наделены незаурядными способностями, помогающими им выживать в условиях темногорской грозы. Темногорский червь, к примеру, может задерживать дыхание на два часа.


Опасность. А что делать тем, кто не относится к «обычным обитателями Темных гор» и, следовательно, не обладает «незаурядными способностями» длительное время существовать под водой. Гигантские черные капли дождя собирались меж тем в коридорах лабиринта, они стекали по наклонному дну туннелей, сначала тонкими струйками, потом жизнерадостными, бойкими ручейками и наконец превращались в грозные, бурные потоки. Кое-где они даже размывали стены, спрямляя себе дорогу. Надо мной нависла смертельная опасность, только я этого пока еще не знал.

Стальной червь нашел какой-то выступ в стене и впился в него всеми своими стальными клешнями. Стиснув гигантские челюсти, он изо всех сил прижался к стене. Так стальные черви пережидают темногорские грозы: цепляются за скалы, затаивают дыхание и ждут, пока все не закончится.

Колоссальные массы воды теснили воздух в туннелях, и он несся по ним ураганом, предвещающим надвигающуюся катастрофу. Не успел первый порыв ветра приподнять шерстинки моей шкуры, как я уже знал, что грядет большая беда. Сначала послышался звук, как на станции в метро, когда приближается поезд. Потом из-за поворота вынырнула река.



Она выстрелила оттуда зарядом шипящей пены и с ревом понеслась на меня. Окатила фонтаном брызг темногорского червя и погрохотала дальше в моем направлении. Я бросился бежать, но почти в тот же миг волна накрыла меня с головой.


Под водой. Я, конечно, умею нырять, но не дышать в течение двух часов — это уж слишком. Я могу задерживать дыхание на некоторое время, если немного потренируюсь, то с помощью медитаций и дыхательных упражнений выдержу, наверное, минут двадцать. В море ведь всякое может случиться: вдруг тебя захлестнет гигантской волной, или произойдет кораблекрушение, или же корабль проглотит огромный кит, или утащит на дно большущая каракатица… Одним словом, без умения задерживать дыхание не обойтись ни одному морскому волку. Но в данном случае на медитации времени не было, я даже не успел толком вздохнуть.

За несколько секунд вода полностью заполнила все пространство вокруг меня, что привело меня в совершенное замешательство, ведь последнее время я привык обитать в экстремально сухих условиях. Подхваченный потоком воды, я, словно выпущенное катапультой ядро, понесся по коридорам лабиринта. В ушах булькало и клокотало, перед глазами кружил белый вихрь бурлящих пузырьков спрессованной под диким напором воды. Потом я уже ничего не видел, поскольку инстинктивно — и это было самое верное — зажмурил глаза. Так, в кромешной мгле, беспомощно размахивая передними и задними лапами, я летел дальше, кувыркаясь в водовороте. Воздух в моих легких постепенно стал давать о себе знать. Когда мы дышим в обычных условиях, воздух гостит у нас в легких совсем недолго, мы вдыхаем его, он поступает в дыхательное горло, спускается в легкие и, не успев как следует там осмотреться, уже торопится вверх, в обратный путь. Но сейчас ему пришлось задержаться. Через некоторое время он как будто разбух и начал давить на стенки грудной клетки, словно пойманный зверь, отчаянно ищущий путь на свободу. Чтобы немного отвлечь себя от этого неприятного ощущения, я решил приоткрыть глаза. Вода оказалась на редкость прозрачной, пронизанной фосфорическим светом светящейся плесени, я даже отчетливо разглядел пузырьки, неистово пляшущие вокруг меня. Воздушные пузырьки! В каждом из них по капельке кислорода, в сотне, пожалуй, хватит на целый вдох — а здесь их многие тысячи! Возможно, это даже тот ветерок, который встречался мне в коридорах лабиринта. Догнать и высосать из них весь необходимый мне кислород! Я сложил губы трубочкой, изогнулся и вытянул шею в сторону мерцающей стайки аппетитных воздушных пузырьков.



Едва я дотянулся до замыкающего, как вся команда спасительных бусинок кислорода дружно прибавила ходу. Я отчаянно заработал лапами и снова стал их догонять. Осталось совсем немного, всего пара толчков и взмахов. Раз, два — и еще одна блестящая бисером резвая стайка обогнала меня, достигла хвоста пузырьковой змеи и вместе с ней исчезает в одном из ответвлений туннеля.

Я взвыл от отчаяния и тем самым, естественно, лишил себя последних запасов воздуха в легких. Теперь я чувствовал себя как подводная лодка, сжимаемая толщей воды.

И тут я увидел пещерного тролля. То есть скорее всего я думал, что вижу пещерного тролля, а на самом деле это была всего лишь галлюцинация, возникшая в моем воспаленном, лишенном кислорода мозгу. Тролль проплывал мимо, лежа на спине и заложив руки за голову. Он плыл отвратительно медленно, радостно мне улыбаясь, и, прежде чем скрыться за поворотом, еще помахал рукой. Я не сомневался, что это конец. Мои внутренности как будто раздулись и готовы были все разом взорваться. Глаза лезли из орбит, а в ушах грохотало так, словно я стоял у подножия Ниагарского водопада. Мне казалось, что по венам моим течет кипяток, который собирается в легких. Внезапно меня одолел приступ кашля.

Я был уже готов разом покончить со всем, открыть рот, и пусть вода спокойно течет внутрь. Все лучше, чем эти мучения. Так я и сделал — раскрыл рот и вдохнул, полный решимости захлебнуться.

Но то, что заструилось мне в легкие, было совсем не водой, а чистейшим, свежайшим горным воздухом.

Дождевая вода тоже искала выход из лабиринта и, найдя его, выплеснула меня наружу именно из того хода, который проделал недавно темногорский червь.

Наконец-то я был на свободе.


Выход. Только какой ценой! Выход находился километрах в пяти от подножия горы. Я летел вниз, подобно рыбе, нечаянно заплывшей в водопад. В очень тонкую, длинную струю воды. Должно быть, вид на просторы Замонии открывался великолепный, жаль только, что мне не удалось как следует им насладиться. Так нелепо закончилась моя жизнь в Темных горах.



Переход от одной жизни к другой протекал стремительно («протекал» в прямом смысле этого слова!). Я летел вниз, до удара о землю оставалось еще около двух километров. Ситуация требовала от меня невероятной концентрации и четкого взаимодействия всех душевных и физических сил.


— Сардины в масле, — вдруг сказал голос у меня в голове.


— Что?


— Сардины в масле.


Голос очень смахивал на голос Филинчика. Что за глупости?! Какие еще сардины в масле?


— Знание — тьма, — снова сказал голос Филинчика.


Лететь оставалось уже километра полтора. Я заметил, что струя воды падает в озеро. Слабое утешение. Шлепнувшись с такой высоты, так или иначе расшибешься в лепешку — хоть о землю, хоть о гладкую поверхность воды. Между прочим, классический случай для динозавра-спасателя. Вот только в поле зрения не было ни одного. Наверное, это именно тот квадрат, который после выхода на пенсию Мака остался безнадзорным.


— Тираннозавр Рекс.


Похоже, «Лексикон» в моей голове просто сошел с ума.


— Знание — тьма.


Остался километр.

Этим заявлением Филинчик пытался заставить нас мыслить во всех возможных направлениях. Так, что еще он говорил?


— Сардины в масле.


Ну да, сардины. Они очень питательные. Это консервы. Банки перед едой нужно открывать. Для этого Филинчик использовал силу своего интеллекта.


— Бактерии.


Филинчик заразил меня своими бактериями интеллекта. Может, он хочет сказать, что и я способен на такие же фокусы? Приблизительно восемьсот метров до воды.


— Тираннозавр Рекс.


Профессор умел перевоплощаться в динозавров. То есть с помощью силы мысли можно превращаться в другое существо. Я должен стать динозавром? И что? Ведь тогда я буду еще тяжелее и ударюсь с еще большей силой. Шестьсот метров.


— Сардины в масле.


Перевоплотиться в сардину! Рыба, случайно заплывшая в водопад. Вполне возможно. Мелкая рыбешка точно не разобьется о воду. Но Филинчику хорошо, у него семь мозгов. А что делать мне, с одним?


— Знание — тьма.


Тьма. Ну конечно! В темноте интеллектуальные способности возрастают. Я закрыл глаза. Пятьсот метров.

Я сосредоточился на сардинах. В моем воображении возникла целая стайка этой мелкой рыбешки. Поблескивая серебром, они скользили вместе со мной в струе водопада.

Четыреста метров.


Путь сардины. Я перевоплотился, но не в сардину. Я превратился сначала в простейшую клетку, как и Филинчик во время занятий. Я рос, постепенно становясь многоклеточным существом, малюсенькой, полупрозрачной рыбешкой. Потом мое тщедушное тельце покрылось чешуей, наросли плавники и хвост. Я почувствовал, как затвердели и налились силой кости скелета. Вместо воздуха я теперь дышал водой. Перевоплощение в сардину благополучно завершилось.

Вода вздрогнула и расступилась. Вокруг меня вспенился рой мелких пузырьков. Я погрузился в озеро, сам того не заметив. Чтобы выбраться на поверхность, я отчаянно заработал плавниками, только теперь это были уже не плавники, а лапы. Я вынырнул из воды и жадно глотнул воздух. Видно, я уже совсем перестал быть сардиной, потому что с большим трудом, мокрый насквозь, с набрякшей шкурой, добрался вплавь до берега.

Я выполз на берег, снял и выжал одежду и отряхнул шерсть. Голый и озябший, но живой и здоровый, я устроился на берегу и стал осматривать местность. Озеро окружали высокие ели, я жадно потянул носом воздух, впуская в легкие пропитанный ароматом смолы свежий запах леса. На небе еще громоздились черные тучи, но гроза уже улеглась, тут и там сквозь просветы в облаках били сияющие лучи заходящего солнца. У меня были все основания чувствовать себя счастливым. Я не только выбрался из лабиринта, но и чудом дважды избежал верной гибели — не задохнулся в лабиринте и не разбился о воду. Ну разве это не чудо?!

Удалось ли мне перевоплотиться в настоящую рыбу? Или же Филинчик так загипнотизировал меня своим «Лексиконом», что я почувствовал себя рыбой в воде?

Как бы то ни было, переход к новой жизни состоялся.

7. Моя жизнь в Большом лесу

Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
БОЛЬШОЙ ЛЕС. Своим довольно-таки примитивным названием Большой лес обязан тому факту, что никто не хотел заниматься им всерьез, хотя бы даже придумывать имя. Его попросту избегали, обходя далеко стороной и советуя всем и каждому поступать так же. Упрямцы, пренебрегшие мудрыми советами земляков и вошедшие в Большой лес, больше никогда не вернулись домой. Существует поверье, будто Большой лес населен злыми духами и коварными ведьмами, а может, и сам представляет собой некое гигантское злобное существо, уходящее корнями в саму преисподнюю, где его возделывает всякая рогатая нечисть. Происхождение подобных легенд, равно как и факты, послужившие поводом к их возникновению, до сих пор остаются загадкой. Ясно одно: все жители Замонии, словно сговорившись, категорически отказываются входить в Большой лес.


Когда я вошел в Большой лес, была ночь. Только разве могли смутить меня какие-то детские сказки? Лесная чаща совсем не казалась мне чем-то ужасным. Спасибо времени, проведенному на острове в компании химериад, — теперь меня вообще нелегко напугать. Напротив, я наслаждался прохладной тишиной и, конечно же, свежим воздухом. После долгого пребывания в душном лабиринте Темных гор, свежий воздух явился для меня самой настоящей роскошью. Непогода улеглась так же быстро, как и разыгралась, только легкий ветерок все еще покачивал кроны высоких деревьев, но под ними, внизу, было тихо и прохладно, как в храме. А наверху, в редких просветах зеленого купола, простиралось темное космическое пространство со множеством сияющих звезд.

Единственным, что действительно удивляло и настораживало, была тишина. Даже на острове у химериад я привык слышать в лесу обычные лесные звуки: уханье сов, щебетание птиц и морзянку дятлов, шуршание о кору быстрых лапок белок и постоянный шелест сухой листвы, в которой копошились всевозможные насекомые. Здесь же ничего этого не было, только глухой звук моих собственных шагов по мягкой земле, к которому изредка примешивался хруст раздавленной сухой веточки или гнилого сучка. Чем же так страшен этот странный лес, если его избегают даже букашки?

Когда наконец от долгой ходьбы и обилия свежего воздуха меня одолела усталость, я свернулся калачиком на земле, зарылся в листву и заснул. Впервые за долгие-долгие дни я забылся крепким здоровым сном, глубоким, спокойным и абсолютно пустым, как и сам Большой лес.



На следующее утро я проснулся очень поздно, уже ближе к полудню. Собрал по пригоршне ягод, орехов, каштанов, заел все это несколькими листочками одуванчика и запил чистой родниковой водой.


Планы. Затем, не раздумывая, отправился в путь, полный решимости поскорее выбраться из леса и снова прибиться к цивилизованной жизни. Мне уже виделась маленькая деревушка на опушке, где я с полученными в Ночной школе знаниями легко освою любое полезное ремесло. Могу, например, стать учителем и преподавать детворе астрономию и геологию, филинистику, замонианскую археологию или же ферромагнетическую глубоководную ботанику. Пусть называют любую профессию — мне все по плечу. Требуется прядильщик? Пожалуйста. Лучшего вам не сыскать! Могу стать ныряльщиком или скрипичных дел мастером, виноделом, настройщиком, зубным врачом — все равно. А если захотят, стану переводчиком, буду переводить книги с других языков на замонианский и наоборот. Может, им требуется оптик или специалист по искривлению электромагнитного поля на полюсах. Со временем я мог бы открыть свою собственную частную школу и нести в массы зажженный Филинчиком факел знаний. Одним словом, возможности трудоустройства с полученными в Ночной школе знаниями были почти безграничны.



Большой лес. Вопреки своей дурной славе, лес оказался просто чудесным. И чудеснее всего в нем было именно то, что он оказался самым обыкновенным лесом. Здесь не было длинных густых лиан и непроходимых чащоб, как в лесу на острове у химериад, и не было тропического рая с поющими цветами и растениями из хрусталя, как на острове-плотожоре, это был самый нормальный лес, типичный для средних широт, с высокими елями, раскидистыми дубами, стройными тополями и бесчисленным множеством белых стволов берез, стоящих друг от друга на таком одинаковом расстоянии, словно их специально высадила чья-то заботливая рука. Ветви кустарников ломились от тяжести спелых ягод, тут и там виднелись залитые солнечным светом полянки с фиалками и мухоморами и прозрачными, кристально чистыми ручейками.

Шагать по такому лесу было одно удовольствие — никакого препятствия на пути, ни тебе пенька, ни поваленного непогодой дерева. Хроническая мигрень, астматический кашель от ржавой пыли темногорского лабиринта, боли в спине от долгой ходьбы внаклонку — все это исчезло без следа. Я шел не останавливаясь почти целый день, просто потому, что мне было несказанно приятно шагать по нетронутому, чистому лесу. Потом начало смеркаться. Пришла пора устраиваться на ночлег, благо укромных уголков и живописных полянок вокруг было предостаточно — выбирай, что душа пожелает. Я уже почти вышел на одну из полян, как вдруг в нос мне ударило странное, незнакомое чувство.

Тут читатель, наверное, справедливо заметит, что чувство не может ударить в нос, но это было именно так.

Я потянул носом воздух и вдруг почувствовал, что вернулся домой.

Естественно, чувство это меня немного смутило, но оно отнюдь не было неприятным. А тут еще появился звук, самый сладостный из всех звуков, какие только мне доводилось слышать за все свои предыдущие жизни. Кто-то напевал, притом таким чистым, безупречным голосом, что у меня на глаза навернулись слезы. Я тихонько подкрался к раскидистой ели, раздвинул зеленые лапы и выглянул на поляну.

Там, в окружении целого моря фиалок, высвеченная последними лучами заката, словно святая с иконы, сидела — девушка. И это была не обычная девушка, а юная медведица с точно таким же синим мехом, как у меня.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
БОЛЬШОЙ ЛЕС [продолжение]. Древняя легенда гласит: много-много лет назад, в те времена, когда Большой лес был обитаемым, его населяли медведи очень редкой породы, с разноцветным мехом (см.: разноцветные медведи). Эти существа славились на редкость добродушным нравом, вели оседлый образ жизни и были выдающимися пчеловодами. Но однажды все они бесследно исчезли из леса, никто не знает, почему и куда.


Неудивительно, что я почувствовал себя здесь как дома. Возможно, в Большом лесу жили мои предки. Чутье подсказывало: в легенде определенно содержится доля истины, а наличие синей медведицы делало этот факт практически неоспоримым.



Правда, от избытка чувств я решил поначалу, что мех у девушки того же самого цвета, что у меня, но это было не так. Моя шкура — темно-синего цвета с примесью ультрамарина, словно морские суровые волны на большой глубине, у нее же мех был намного светлее и напоминал скорее цвет неба в погожий день, василек или незабудку.

Ни разу в жизни не видел я ничего более прекрасного. С той самой минуты медведица превратилась для меня в центр мироздания. Вся моя жизнь была теперь подчинена одной-единственной цели — любить ее. Я точно знал, сама судьба предназначила нас друг для друга. Но в тот момент меня захлестнуло еще одно незнакомое до сих пор чувство — робость. Я инстинктивно попятился, ища еще более надежного укрытия, и нашел его в густых зарослях крапивы.


Сомнения. От одной только мысли покинуть свое убежище и попасться ей на глаза меня бросало то в жар, то в холод. А что, если я споткнусь и растянусь перед ней во весь рост? Вот смеху-то будет! Или она испугается и убежит. А первое впечатление, как известно, самое важное. Вдруг я ей не понравлюсь? Может, у меня грязная шкура? И зубы. Когда я в последний раз мыл уши? Такие или похожие мысли роились у меня в голове, и тогда, в том моем состоянии, они казались мне совершенно разумными и справедливыми. Поэтому я так и остался тупо сидеть в своих кустах, ограничившись лишь наблюдением за красавицей со стороны.

И все последующие дни я продолжал заниматься тем же самым: сидел, спрятавшись где-нибудь в густых зарослях, и тихонько любовался ею. Лес с его буйной растительностью, раскидистые кроны мощных дубов, высокая трава, крапива, кусты малины и папоротник милосердно заботились о моем укрытии.


Дом на поляне. Синяя медведица жила в маленьком домике на той самой поляне, где я ее впервые увидел. Домик был деревянный с соломенной крышей. И тут, как ни странно, водилось множество всяких зверей, которых так не хватало в лесу. Словно ища спасения и защиты, все они собрались рядом с домиком, расположились вокруг него или даже внутри. Птицы свили себе гнезда на крыше, белки и мыши по-хозяйски сновали туда-сюда, будто у себя дома. Над поляной порхали яркие бабочки, толстые шмели в поисках меда гудели свои протяжные шмелиные песни, а в ручье, разделявшем поляну на две половины, плавало семейство уток с семью утятами. Перед домиком был разбит небольшой садик, разделенный на две части: огородную и цветочную. В огороде за круглыми тыквами возвышались мясистые шапки цветной капусты, блестели сочные тяжелые грозди спелых томатов, а темно-зеленые листья ревеня защищали две грядки редиса от полуденного зноя. Розмарин, петрушка и чеснок росли рядом с алыми дикими маками и шиповником. Аккуратненькое картофельное поле распростерлось по соседству с рядами моркови и лука, за которыми кустились заросли настурции, майорана, мяты и шалфея. Весь этот стройный порядок выдавал не только отменный вкус, но и глубокие познания в области кулинарии и сочетаемости основных продуктов питания с разнообразными местными и заморскими приправами. Шалфей соседствовал здесь с луковичной травой и листовым укропом, сентябрин — с мятной корицей, мышиный горошек — с серебристым салатом, земляной гриб — с кориандрином, заячьи лапки — с зелеными ноготками, вешенки — с горчичницей, сапожки — с коралловыми пальчиками.



Ведьмина радость и цветок папоротника. В цветочной части росли самые красивые из замонианских цветов в чудесном сочетании с очень редкими, экзотическими растениями. Ведьмина радость и золотая примула, бергинум и мандраголин, цветок папоротника, ангелин и вербоцвет, дальнезамонианская роза, трубчатый тюльпан, лютикерия, бархатная орхидея, болотная капуста, касафранские усы и натифтофский мох, кокосовые лепестки, Черная Сусанна и райские лилии — все это было высажено с таким вкусом и в таком безупречном порядке, что походило скорее на картину кисти какого-то знаменитого мастера-пейзажиста. Одним словом, это было место, где хотелось остаться жить навсегда.

Синяя медведица целый день проводила в хлопотах по хозяйству: кормила зверей, ухаживала за растениями в саду, а иногда рано утром уходила в лес и возвращалась только под вечер с целой корзиной спелых плодов, ягод или белых грибов. Вечером, когда она начинала готовить ужин, по всей поляне расползались аппетитнейшие ароматы.

Я наблюдал за ней, что бы она ни делала: полола ли грядки, кормила зверей или читала на лужайке перед домом — кроме всего прочего, она была еще и образованна! Я не без восторга отметил, что книга, которую она читала, была не каким-то любовным романом, а «Лексиконом подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленным профессором Абдулом Филинчиком.



У нее был печатный экземпляр этой книги! Какая великолепная почва для долгих, глубоких научных бесед! Возможно, она тоже закончила Ночную школу. Я подвел итоги: девушка была красива, умна, образованна, любила животных, умела готовить, петь, была медведицей, и мех у нее был такого же синего цвета, как у меня. Сплошные плюсы.

Потом я стал сопровождать ее и в лесных прогулках, на безопасном расстоянии, разумеется, быстро перебегая от одного дерева к другому, как обезумевший, напуганный лесной дух. Навстречу моей красавице выходили из чащи лесные звери, они выбирались из своих укрытий повсюду, куда бы она ни шла, и ласкались к ней, а она их гладила. Белки прыгали вслед за ней с ветки на ветку, весело щебеча в такт ее шагам, большой белый олень иногда нес на своих рогах ее корзину. Казалось, все в этом лесу любили синюю медведицу, и она, надо признать, этого заслуживала. Даже самые свирепые дикие кабаны, стоило ей только приблизиться, превращались в смирных, безобидных овечек.

Я шпионил за ней теперь целый день напролет, начиная с того момента, когда она, зевая и потягиваясь, выходила рано утром на крыльцо, и до позднего вечера, когда она уже в сумерках появлялась в окошке, чтобы задуть на ночь свечу. А еще — вспоминая это, заливаюсь краской стыда — я наблюдал за ней во время утреннего купания в ручье.

Никогда в жизни не испытывал я такого странного чувства безграничного счастья, наблюдая за другим существом и — что уже совершенно непостижимо — думая о нем. А между тем чувство это росло во мне с каждым часом и с каждым днем, проведенным вблизи синей медведицы, наряду с постоянно растущим отвращением к своей собственной персоне и особенно к робости, не позволявшей мне подойти к своей избраннице. Каждое утро я обещал себе выбрать подходящий момент, выйти из леса, представиться по всей форме и сделать ей предложение. А в результате целый день проводил под листьями ревеня, как жалкий, трусливый кролик.

Однажды утром я проснулся позже обычного и в ужасе обнаружил, что медведица уже ушла в лес. Не на шутку разозлившись и обругав себя соней, я вдруг пришел к неожиданной и в общем-то не очень достойной мысли, что это отличный шанс проникнуть в частные владения моей красавицы. Прокравшись на цыпочках по поляне, я мигом взлетел на крыльцо. Первая ступенька прогнулась под непривычным весом, вздохнула и издала такой душераздирающий визг, что он был слышен, наверное, в самой глубине лесной чащи. Я замер и прислушался. Но все по-прежнему было тихо.


Непрошеный гость. Недолго думая, я шмыгнул внутрь и оказался в небольшой, но уютной кухоньке. Господи, до чего же хорошо там было! На полочках, аккуратно расставленные, стояли маленькие симпатичные чашечки, словно специально сделанные для милых, изящных лапок, рядом с ними тарелочки, совсем крохотные, почти детские, — да, все в этом доме предназначалось для существа гораздо меньше меня. Я подошел к небольшой печи и приподнял крышку маленькой симпатичной кастрюльки. О небо!


Клецки. Там в густом коричневом соусе плавало пять аккуратненьких маленьких клецек, и не успел я опомниться, как одна из них уже оказалась у меня во рту.



Ах, что это было за наслаждение! Круглый, скатанный из тончайшей картофельной муки шарик, в меру приправленный солью и шафраном, бархатистый снаружи и мягкий внутри, словно персик, с душистой начинкой из изысканного, неземного сочетания толченых сухариков, изюма и чернослива, оставляющий на языке приятно щекочущий аромат лука, муската и черного перца и тающий во рту густыми сливками. Я и не подозревал, каких высот может достичь кулинарное искусство в приготовлении такого элементарного блюда. Но это было ничто по сравнению с соусом. Он представлял собой пасту из белых грибов, которые, наверное, целый день томились на слабом огне и уварились до такой степени, что превратились в концентрат чистейшего вкуса. Сам лес с пряным запахом смолы, ароматом сосновых иголок, свежестью утренней росы и живительным соком ягод и трав расцвел у меня на языке неповторимым букетом. Я был сражен. Это превзошло все мои ожидания по поводу кулинарных способностей синей медведицы. Когда клецка, растаяв во рту, проскользнула в желудок, я вознесся на небеса истинного блаженства.


А потом вернулся на землю. Теперь медведица точно узнает, что в домике кто-то был. Что, если она запомнила, сколько клецек оставалось в кастрюльке?

Вместо пяти там плавало теперь только четыре. Какое-то глупое, слишком правильное, квадратное число! Возможно, три будет несколько гармоничнее и не вызовет подозрений.

Бог любит троицу, это все знают. Так что четвертая тут совсем ни к чему. Я и не думал, что вторая клецка может оказаться гораздо вкуснее первой, но это было именно так. Начинка у нее была из абрикоса с корицей с пикантной нотой молотого белого перца. Райское наслаждение! Я крякнул, причмокивая, готовый броситься на пол и кататься по нему, дрыгая ногами от восторга. Ничего подобного я ни разу в жизни еще не ел. Интересно, что за сюрпризы таят под своими нежными белыми шубками три оставшиеся в кастрюльке клецки? Какая разница, останется там три или две? Пожалуй, никакой. У следующей начинка оказалась из ревеневого варенья и меда. Как описать вам это блаженство! Не стоит, наверное, объяснять, что значит мед для любого из медведей, в том числе и для синего вроде меня. В самом центре картофельного шарика, защищенная двойной мантией из теста и начинки, таилась добрая, размером с лесной орех, капля чистейшего цветочного меда, которая, неожиданно оказавшись на языке, заставила меня пережить гастрономический экстаз, отчего я запрыгал и захлопал в ладоши. Я исполнил нечто вроде благодарного танца кулинарному богу, во время которого, довольно мыча и воздевая лапы к небу, скакал рядом с плитой, между делом уничтожая оставшиеся клецки (одна оказалась со сливовым джемом, другая — с творогом и брусникой). Затем я принялся вылизывать дно кастрюльки. Засунув туда целиком всю морду, я лакал соус, как изголодавшийся, измученный жаждой бродячий пес.

— Здравствуйте! — послышался голос у меня за спиной.

Застыв от ужаса, я медленно повернул голову. В моей жизни было всего два момента, позволивших мне понять, что есть абсолютная, совершенная красота. Первый — зрелище Ледяных Торосов, озаренных изумительным светом северного сияния. Это было во время полета с Маком. А второй — несмотря на всю катастрофическую неловкость ситуации — вид синей медведицы, стоявшей в дверях своего домика с полной корзиной груш и улыбавшейся мне.

— А я… тут… вот… — неуклюже промямлил я.

Она смотрела на меня, и в глазах ее не было ни удивления, ни страха, не говоря уже о злости или раздражении. Напротив, я прочел в них нечто такое, что полностью отражало мои собственные чувства. Это был взгляд без памяти влюбленной девушки.

О, какими глупыми показались мне теперь все эти детские игры в прятки, на которые было потрачено столько дней! Ведь очевидно же, что мы созданы друг для друга. Мы будем жить вместе на этой самой поляне или на корабле в открытом море; куда бы ни забросила нас судьба, мы будем вместе — навсегда. Наконец я нашел свое место в жизни; одиночество, скитания — все это теперь было позади, каких-то три шага отделяли меня от моего будущего счастья. Отбросив ненужную скромность, я ринулся к ней и заключил в свои объятия.



На ощупь она оказалась очень тонкой и липкой, как канат на судне, пропитанный дегтем. И внешне вдруг стала похожа именно на пропитанный дегтем канат. Или нет, скорее синяя медведица просто испарилась, а на ее месте вдруг образовался липкий канат. Домик тоже рассеялся в воздухе, словно туман. Поляна, правда, осталась, но на ней теперь вдоль и поперек были растянуты тонкие черные тросы, искусно сплетенные в огромную паутину. И в этой ужасной паутине, приклеенный к одному из тросов, беспомощно барахтался я.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ПАУК-ВЕДУН. Паук-ведун обыкновенный [tarantula valkyria], или, как его еще называют в народе, смердопряд, принадлежит к семейству гигантских четырехполостных пауков, таких как, например, пауколев, но выделяется среди опальных своих сородичей гораздо большими размерами и обладает якобы какими-то уникальными органами прядения паутины, которые, правда, до сих пор не изучены, поскольку не было еще случая, чтобы ученый, которого угораздило подойти к пауку-ведуну слишком близко, вернулся назад. Паук-ведун также причисляется к замонианским бессовестным хищникам, то есть таким существам, которые завлекают добычу нечестными способами (см.: устрица-вампир, остров-плотожор и ядовитая фея-лягушка). Тело паука-ведуна обычно черное, покрытое густой косматой шерстью коричневого или рыжего цвета, которая на концах длинных лап и щупальцах отливает пурпурно-красным. Своим безобразным поведением и откровенной подлостью паук-ведун снискал отвращение почти у всех существ замонианской фауны, кроме разве что некоторых мелких паразитов, нашедших пристанище на его омерзительном теле. Укус паука-ведуна (в зависимости от размера жертвы) может быть практически безопасным, вредным для здоровья или же смертельным. Так, например, для взрослого боллога укус этого монстра совершенно безвреден, в то время как у шестидесятиметровой океанской улитки он может вызвать длительное воспаление, сопровождаемое тошнотой, головокружением и приступами удушья. Для любого существа ростом ниже пятнадцати метров укус паука-ведуна не только смертелен, но и приводит к полному растворению тела жертвы и превращению его в слизистую, легко перевариваемую жидкость, которую паук затем высасывает своим хоботком. Паук-ведун достигает в высоту восьми метров, имеет, в зависимости от возраста, от четырех до восьми ног (рождается с четырьмя, затем каждые сто лет приобретает еще по одной), шесть пар глаз, четыре клювообразные пасти, а на макушке у него возвышается заостренный роговой нарост, напоминающий перевернутую воронку, или, как его еще называют, «ведьмин колпак», потому что он очень на него похож. Нарост этот предположительно служит для транспортировки жертв к месту хранения съестных припасов. Специальные железы паука-ведуна вырабатывают клейкий секрет, вызывающий у жертвы видения самого приятного содержания, то есть галлюцинации, в которых осуществляются ее заветные мечты и сокровенные желания. Этим секретом паук пропитывает свою паутину. Поскольку паук-ведун не вписывается ни в одну эволюционную схему, многие ученые склоняются к мысли, что этот вид был занесен на нашу планету каким-нибудь метеоритом или же прибыл к нам через пространственную дыру. Водится это животное исключительно в Большом лесу, посему еще раз настойчиво напоминаем о необходимости обходить этот лес стороной.


Спасибо, профессор! В Ночной школе я изучил Большой лес вдоль и поперек, я узнал, например, что он представляет собой густо покрытую всевозможной растительностью территорию в семь тысяч квадратных километров, являющуюся многоступенчатой сложной системой обитания разнообразных форм растительной жизни: от вечнозеленых деревьев и кустарников, возвышающихся над покрытой мхом и травой землей, до глубоких подземных слоев, где прячутся трюфели. И все эти растения я мог бы назвать, в том числе на латыни, а также по состоянию коры определить возраст каждого отдельного деревца в этом лесу, но о существовании плотоядного паука-ведуна я узнаю́ именно теперь, когда уже сижу намертво приклеенный к его паутине.

И ведь любой, наверное, на моем месте давным-давно почуял бы неладное, но что поделаешь, любовь слепа. Тем более что прекрасная медведица оказалась просто миражом, галлюцинацией в моей пустой, безмозглой голове! На самом деле не было никакой медведицы, не было вообще никакой девушки — ничего! Это все действие гипнотических паров слюны паука, которой он пропитал свою паутину. Я думал, что провел на поляне несколько дней, а в действительности все эти картины пронеслись в моем воспаленном мозгу за считаные минуты, а может быть даже секунды. В последний момент я, вероятно, раскинув лапы, сам бросился на паутину и вот теперь засел в ней, как какая-то глупая муха.

Я попытался освободиться. Слюна паука оказалась удивительно вязкой и липкой, мне едва удалось оттянуть лапы на сантиметр, и они тут же снова устремились назад к паутине, как на резинке. Мне пришлось мобилизовать весь свой оптимизм. Возможно, паука нет поблизости. Мог же он устроить ловушку, а потом уйти в другую часть леса? Могло быть такое? Могло. И вообще, кто сказал, что он обязательно должен вернуться назад?


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ПАУК-ВЕДУН [продолжение]. Едва закончив прядение одной паутины, паук-ведун тут же уходит в другую часть леса, чтобы устроить там новые искусные ловушки. Время от времени он обходит все свои сети и проверяет их на предмет добычи. Иногда проходят дни и недели, прежде чем он вернется назад к своей паутине, но то, что рано или поздно он к ней непременно придет, за это можно смело ручаться головой, руками, ногами и здоровьем всех своих родственников.


В общем, я сидел крепко, а паук так или иначе должен был вернуться назад и растворить меня своим пищеварительным соком. Великолепно! Чудесно! Что за дурацким «Лексиконом» снабдил меня на дорогу Филинчик! Что толку, если сведения из него поступают всегда слишком поздно? Почему профессор ни словом не обмолвился на занятиях о существовании паука и о гипнотических свойствах его слюны? Уверенность в безусловной пользе образования, полученного в Ночной школе, начала быстро ослабевать.


Сеть из сетей. От нечего делать я начал внимательно рассматривать паутину. Надо отдать должное ловкости паука — его сеть представляла собой подлинное произведение искусства. Он не только закрепил длинные прочные нити на деревьях и аккуратно, методично переплел их между собой, но и каждую клетку паутины мастерски залатал еще более тонкой сетью. А приглядевшись, в каждой клетке этих маленьких паутинок я обнаружил еще более мелкие, которые — в этом не было никаких сомнений — в свою очередь тоже состояли из других, совсем крохотных и тонюсеньких. Любое живое существо, будь оно даже микроскопического размера, не могло миновать этой адской ловушки.

О, это была не обычная паутина, а воплощенная в ней сама гениальность! Если бы только существовал конкурс на самую изощренную технику создания самых подлых ловушек, то этой точно досталось бы первое место. Паук явно знал толк в технике создания шедевров поимки добычи, отдавая этому делу весь свой разум и силы, и, наверное, напичкал ими Большой лес повсюду. Неудивительно, что здесь совсем не осталось зверей. Паук сожрал их всех, одного за другим, так что рано или поздно настало время последней лани, последней птички, последнего жука, мотылька и бабочки-однодневки — все они окончили жизнь в кошмарных сетях.


Нет ничего страшнее, чем встретить конец в сетях паука-ведуна. Он не спеша, основательно покрывает жертву едкой, тошнотворно-вонючей слюной, которая сначала растворяет кожу, затем невыносимо медленно, вызывая страшные боли, превращает мускулы в жидкую, легкоперевариваемую кашу, затем достигает костей, обрекая жертву на адские муки…


Спасибо, спасибо, избавьте меня от излишних подробностей! А не соблаговолит ли достопочтеннейший «Лексикон» дать мне пару-тройку полезных советов? Например, есть ли способ как-нибудь выбраться из паучьих сетей?


Существо, застрявшее в сетях паука-ведуна, не может самостоятельно или с чьей-либо помощью освободиться из паутины, если только сам паук не использует подробно описанное выше действие своей слюны для растворения оной. Среди всех известных в мире клейких веществ липкий секрет паука-ведуна по праву занимает самое первое место. До сих пор не найдено ни одного химического, растительного или другого вещества, которое способно было бы нейтрализовать клейкость жидкости, выделяемой железами этого коварного хищника…


Спасибо за хорошие новости. Приятно слышать, что ты не только засел в сетях самого подлого существа всего континента, которое рано или поздно приползет, чтобы растворить тебя своей слюной до состояния каши, так оказывается еще — научно доказано, — что клейкое вещество, которым оно прилепило тебя к своим сетям, не поддается растворению ни одним из известных в мире средств!


…кроме воды.


Что?!


…кроме воды. Удивительно, но обычная родниковая, дождевая или водопроводная вода в состоянии нейтрализовать секрет паука-ведуна и победить клейкость вещества, выделяемого его железами.


Ага. Так, значит, вода. И она здесь, неподалеку. Целый ручей чистейшей родниковой воды, только до него метров двадцать, не меньше. Что делать? Может, «Лексикон» и тут знает подсказку? Эй, «Лексикон»! Ты где? Заснул?

Тишина.

Остается надеяться, что паук сплел эту сеть совершенно недавно и вернется назад, может быть, недели через две. А за это время успеет пойти дождь и паутина сама собой растворится.


БОЛЬШОЙ ЛЕС [продолжение]. Практически вся вода, текущая по Большому лесу в виде ручьев, поступает на поверхность из разнообразных подземных источников, которыми богаты земные недра этого региона. Дожди в этой местности выпадают крайне редко, по сути только тогда, когда в Темных горах разражается гроза. После того как она отгремит, следующий дождь ожидается никак не раньше чем спустя несколько месяцев, а порой даже лет.


Опять очень ценная, а главное, позитивная, заражающая оптимизмом информация! Мои мысли снова вернулись к суровой действительности. Скорее всего, паук устроил эту ловушку уже давно и сейчас как раз направляется к ней, чтобы проверить, не попался ли туда какой-нибудь зверь. Не исключено, что он даже притаился где-то в кустах и с наслаждением наблюдает за мучениями своей беззащитной жертвы.

Что это? Показалось или там действительно что-то шуршит?

Нет, ничего. Просто померещилось. Это у меня уже от страха шумит в ушах. Или, может, ветер шуршит листвой.

Вот опять! Снова этот звук! А ветра нет. На соседнем кусте веточки как-то странно дрожат. Явно там кто-то сидит! И кто это может быть? Кроме меня и паука, в лесу больше нет никого.

В кустах снова зашуршало. На этот раз еще более отчетливо.

Потом ветки раздвинулись, и из кустов прямо на меня выползло самое гнусное и отвратительное существо из всех, что мне доводилось когда-либо видеть.

Но не паук, а пещерный тролль.


Старый знакомый. — Кхе-кхе-кхе! — захихикал он. — Думаешь, я пещерный тролль, да? Ничего подобного. Перед тобой лесничий. Главный смотритель Большого леса. Только никто не должен об этом знать. Приходится маскироваться. Как тебе костюмчик, а? Нравится? Или сразу признаться, что я пещерный тролль?

— Послушай, мне не до шуток! Видишь, я тут застрял. Не мог бы ты принести мне немного воды?

— Вижу, вижу, — бросил тролль, беззаботно пританцовывая в густой траве. — И как тебя только угораздило? По-моему, надо быть полным идиотом, чтобы приклеиться к одной из таких штуковин. Они развешаны тут повсюду, но мне и в голову не пришло лезть с ними обниматься. Похоже на гигантскую паутину, да? Зачем ты только туда полез? У тебя что, не все дома, да?

— Так получилось.

— Расскажи.

— Понимаешь, эта паутина заставляет тебя верить, что ты видишь перед собой вовсе не паутину, а что-то очень приятное, такое, о чем ты мечтал всю свою жизнь… Она тебя просто гипнотизирует… вот… это трудно объяснить… Странно, что на тебя она не действует.

Пещерный тролль повел носом, а потом равнодушно пожал плечами:

— Наверное, это потому, что я не могу представить себе ничего приятного, только разные гадости, кхе-кхе-кхе!

— Ну, ладно, не важно. Не мог бы ты сходить к ручью, принести немного воды и полить мне на лапы? Это единственный способ освободиться.

— Принести воды из ручья? И все?

— Да. Пожалуйста, очень тебя прошу.

— Ладно, уговорил! — небрежно бросил карлик, направляясь к ручью.

Он наклонился, зачерпнул полные пригоршни воды и осторожно, как официант с бокалом шампанского, пошел ко мне.

В двух шагах от паутины он остановился.

— Ну же! В чем дело?! — нетерпеливо закричал я. — Чего ты стоишь?

— Да чуть было не забыл, кто я такой! Я тебе не какой-то там бойскаут, а пещерный тролль. Понимаешь разницу?

— Ну и что, подумаешь, — ответил я как можно более равнодушно, потому что догадался, куда он клонит. — Иди скорее. Я жду.

Тролль медленно пролил воду сквозь пальцы в траву.

— Фу-у-у! — с облегчением выдохнул он. — Обошлось! Чуть не совершил из-за тебя хороший поступок. — И театральным жестом вытер якобы выступившую на лбу испарину.

— Эй! Ну что тебе стоит? Принеси воды и помоги мне освободиться, — взмолился я. — Паук может вернуться в любой момент. По-твоему, это смешно?!

— Несмешно. Пещерные тролли не умеют смеяться. Ты что, забыл наше маленькое приключение в горах?

— Нет, не забыл. Но я не сержусь. Я тебя уже простил. Послать кого-то на ложный путь не такое уж страшное преступление, другое дело — оставить беззащитного погибать в пасти кровожадного паука. На такое не способен даже ты.

— Еще как способен!

— Неправда!

— Послушай, малыш! — сказал вдруг тролль очень серьезным голосом, и мне даже показалось, что в глазах у него на мгновение промелькнуло сожаление. — Похоже, ты так и не понял, кто я такой. Я — пещерный тролль. Самое гнусное существо во всей Замонии. Даже если бы я захотел — что в принципе невозможно! — я все равно не стал бы тебе помогать. Это против моей природы. Ясно? Единственное, что я могу, и хочу я того же самого, так это — не помогать тебе. Жаль, правда? Ну, извини, ничего не поделаешь, кхе-кхе-кхе! Помочь тебе очень просто. Раз плюнуть. Но я все равно не стану этого делать. Там, в лесу, сидит огромный паук, большой, как гора. А чтобы тебя спасти, нужно всего ничего — принести воды из ручья. Но я не пойду за водой, а брошу тебя здесь на произвол твоей неизвестной, а скорее даже очень известной, судьбы. Вот какие подлые пещерные тролли! На такое способны только такие, как мы. Скорее сам паук отпустит тебя на свободу, чем я. Заруби себе это на носу и обмозгуй еще раз хорошенько, когда я уйду.

Тролль шмыгнул в ближайшие кусты и был таков.

— Мне правда очень, очень жаль! — послышался оттуда его голос. — А если честно, то ничуточки, кхе-кхе-кхе!

Я прямо-таки взбесился от злости. Сам не знал, что когда-нибудь испытаю такое. Я бился в паутине, фыркая и изрыгая вслед проклятому троллю ругательства, каких, наверное, даже такой мерзавец, как он, не слышал ни разу в жизни (и я, между прочим, тоже). Я неистово дергал липкую паутину, деревья шатались, ненависть словно придала мне богатырскую силу. Я все дергал и дергал за нити, пока в висках не застучало. А паутина действительно растянулась, и казалось, нити ее стали значительно тоньше, теперь она стала совсем тоненькой, почти прозрачной, но рваться по-прежнему не хотела.

В конце концов я выбился из сил, а нити паутины снова ужались и вернулись в первоначальное состояние, превратившись в толстенные канаты. Мне оставалось только одно: реветь во всю глотку и проклинать ненавистного тролля, кричать, что буду преследовать его всю свою жизнь и горе ему, если он когда-нибудь попадется мне на пути. Это был, вероятно, самый шумный спектакль, разыгранный в Большом лесу за всю его многовековую историю. И тут я внезапно похолодел от ужаса. Что я делаю? Я сам даю пауку знать, что жертва уже в ловушке. Представьте себе, что значит кричать в лесу, где царит полная, гробовая тишина? Все думают, самое громкое эхо бывает в горах или в огромном соборе. Не тут-то было. Нет звука более громкого и раскатистого, чем крик в пустынной, мертвой чаще. Ни уханья совы, ни писка комара, никакого другого звука — полная тишина, и только твой собственный голос мечется многоголосым эхом от дерева к дереву, от листочка к листочку, от сосновой иголки к иголке, пока не сольется со всеми своими братьями-близнецами и не превратится в оглушительный рокот, в тысячу крат сильнее того, что был вначале. От одного только этого чудовищного звука вся шерсть у меня на спине встала дыбом. А тут еще его заглушил грохот, производимый самым настоящим чудовищем.

Пауки обычно ползают очень тихо, почти бесшумно, но это, по всей видимости, относится только к представителям низшей весовой категории. А вот паук-ведун, весом не меньше пятисот килограммов, уже издали предупреждал о своем приближении громким топотом многометровых лап, глухо врезавшихся в землю, словно бетонные сваи. Сначала я ощутил слабую вибрацию, но уже вскоре отчетливо слышал звук каждого шага гиганта, который быстро и целенаправленно полз прямо ко мне.


Бум! (раз) Бум! (два) Бум! (три) Бум! (четыре) Бум! (пять) Бум! (шесть) Бум! (семь) Бум! (восемь). Восемь раз. Восемь ног. Значит, паук уже немолод.


Над поляной на многокилометровой высоте проплывало маленькое дождевое облачко, скорее всего отбившееся от стаи своих собратьев после темногорской грозы. Я впился в него гипнотическим взглядом. А вдруг удастся остановить и умолить пожертвовать страждущим несколько капель? Я все смотрел и смотрел, мысленно приказывая облачку остановиться и пролиться дождем, глаза чуть не вылезали из орбит. На какой-то момент оно и вправду замешкалось, вероятно столкнувшись со встречным потоком, но потом преспокойненько, как ни в чем не бывало, заскользило дальше и вскоре скрылось за макушками елей, оставив после себя сияющее синевой ясное небо. Теперь уже точно до следующего дождя ждать месяцы, а может быть, даже годы.


Бум! (Воды!) Бум! (Воды!) Бум! (Воды!) Бум! (Воды!) Бум! (Воды!) Бум! (Воды!) Бум! (Воды!) Бум! (Воды!)


«Воды! Воды! Воды!» — мысленно вопил я, как странник в пустыне.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ВОДА ЗАМОНИАНСКАЯ: Замонианская вода существует в самых разнообразных формах, чаще всего, естественно, в жидкой, однако бывает и твердой (лед) или газообразной (туман). Еще реже встречается вода загущенная, напоминающая по консистенции желе (см.: акваботы). Самым большим водным резервуаром Замонии является омывающий материк Замонианский океан, воды которого, прежде чем использовать для питья, следует тщательно очищать от содержащихся в них солей.


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


А посему питьевую воду берут обычно из рек, озер или подземных источников. Самая чистая пресная вода добывается в подземных пещерах Сладкой пустыни, а красная и зеленая вода находится в подземных озерах, где ее специальным методом перегонки окрашивают крохотные тролли.


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


Магнитная родниковая вода, которая может течь даже снизу вверх, собирается на склонах содержащих большое количество железа Темных гор. Революционный метод изготовления из такой, текущей снизу вверх, воды пива, открытый монахами-молчальниками церкви Бичевания Бича и призванный облегчить производство и потребление этого любимого всеми напитка (монахи надеялись, что такое пиво достаточно будет поднести ко рту, как оно само ринется в глотку), потерпел неудачу, так как пиво самовольно стало выливаться из бочек и растекаться повсюду, куда ни заблагорассудится.


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


Бесполезная болтовня «Лексикона» еще больше усугубляли мои страдания. Я был готов на все, только бы заставить его замолчать.


Сок бироланских берез, который порой во время сильной жары выступает на стволах бироланских болотных берез, почитается жителями Замонии чем-то вроде живой воды, поскольку якобы может исцелять долго не заживающие раны и язвы. Другими источниками жидкости в экстремальных условиях являются: дождевая вода, собранная с листьев растений, утренняя роса, сок, выдавленный из кактуса, влага, выжатая из камедаровых колючек (см.: камедар), и, конечно же, слезы, а также слюна, которые на девяносто девять процентов состоят из воды.


Слезы! Слюна! Я сам по большей части состою из воды! Достаточно только плюнуть! Поразительно, как это ценные мысли вылетают из головы в самый нужный момент!

Я стал собирать во рту слюну.

Вернее, я попытался собрать слюну во рту, но у меня ничего не вышло, поскольку в горле совсем пересохло. Страх превратил мою пасть в безводную пустыню, язык — в кусок наждака, нёбо — в пергамент. Казалось, даже слюна испугалась гигантского паука и поспешила спрятаться подальше, вглубь тела, так что мне не удалось выманить на поверхность ни капли.


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


Хорошо, попробуем со слезами! Надо постараться заплакать! Пустить слезу в нужный момент для меня не задача, да что говорить! — я непревзойденный мастер этого дела, возможно даже специалист экстра-класса!

Только слишком давно не тренировался, да еще экстремальные условия не давали возможности как следует сосредоточиться. Потому что паук в это время подошел уже совсем близко к поляне, о чем возвещали его громкие, отчетливые шаги:


Бум! Бум!

Бум! Бум!

Бум! Бум!


Я изо всех сил зажмурился, стараясь представить себе какую-нибудь печальную сцену, момент, исполненный скорби, трагедию, вселенскую катастрофу. Например, похороны лучшего друга или даже свои собственные. Ни слезинки. Похоже, я совсем растренировался. А может быть, просто стал старше. Пока ты маленький, ревешь по любому поводу, а станешь старше, и надо, да не заплачешь. Возможно, я уже достиг того возраста, когда перестают плакать совсем.


Бум!

Бум!

Бум!

Бум!

Бум!

Бум!

Бум!

Бум!


Б

У

М

!


Последний раз совсем близко. И вот он уже на поляне. Сначала его не было видно, только сквозь листву проглядывал один из восьми глаз — решил сперва полюбоваться, что за добыча попалась в сети. Потом над вершинами деревьев взгромоздилась гигантская туша. Надо мной нависли блестящие нити желто-зеленой слизи, вытекающей из какой-то дыры, наверное рта. Что это, та самая смертоносная, разлагающая слюна, которой паук умерщвляет свои жертвы?!

И тут я впервые услышал голос паука-ведуна, этот кошмарный, лишающий разума вопль, вобравший в себя голоса всех самых опасных хищников животного мира: разъяренное рычание льва, ядовитое шипение кобры, самодовольное карканье коршуна, жадное сопение летучей мыши и хриплый хохот гиены. По спине у меня пробежали мурашки, а на глаза навернулись слезы ужаса.

Я разрыдался — не по расчету, не потому, что растрогал себя печальными сценами, — я просто был очень напуган. Слезы хлынули у меня из глаз двумя ручьями, и я приложил все усилия, чтобы текли они прямиком на приклеенные к паутине лапы. Но то ли глаза мои от страха косили, то ли я слишком тряс головой от рыданий, только слезы постоянно капали мимо и приземлялись в добрых десяти сантиметрах от намеченной цели.

У каждого в жизни бывают моменты, когда ему кажется, что весь мир ополчился против него. То же самое чувствовал я. Но бывают и такие минуты, когда начинаешь снова верить в удачу. В течение двух или трех секунд слезы мои, капая мимо цели, собирались в бутоне большой тигровой лилии, откуда они все вместе, как ядро катапульты, отпружинили вверх, описали дугу и упали на березовую ветку, прижимавшую высокий куст папоротника, который в свою очередь, тотчас освободившись, резко выпрямился и ударил снизу вверх в молодой каштан, листья которого были обильно напитаны минувшим дождем, — меня окатило прохладным, живительным душем, и этот момент запомнился мне как счастливейший в жизни. Лапы наконец-то отклеились от паутины, и начался марафонский забег по Большому лесу.



Марафонский забег по Большому лесу
Первый час. По правде говоря, я еще ни разу в жизни не бегал. На корабле у карликовых пиратов было слишком мало места, на острове у химериад мешали поваленные деревья, на плоту — тем более не разбежишься, на острове-плотожоре мне некуда было спешить (особенно под конец), с Маком мы почти все время проводили в полетах, а в Ночной школе не было уроков физкультуры.

Итак, впервые в жизни мне пришлось бегать — и заметьте, не ради забавы! — речь шла о жизни и смерти. Я настроил себя на долгий забег: как известно, побеждает либо быстрейший, либо самый выносливый. А шансы в этом забеге явно были не на моей стороне. У меня только две короткие, нетренированные ноги, и вообще я всего лишь медведь, а не какая-нибудь антилопа. У паука же лапы куда длиннее, да еще их ни много ни мало, а восемь штук.

И вот я побежал, достаточно быстро, чтобы сразу несколько оторваться от паука, но все же не слишком резво, чтобы как можно дольше сохранить темп и дыхание. Небольшой по сравнению с пауком рост сослужил мне и добрую службу — я беспрепятственно несся между стволов, толстые ветви мелькали высоко над головой, в то время как пауку приходилось прокладывать себе дорогу сквозь чащу, ломая и топча все на своем пути, будь то кроны деревьев, могучие стволы или густые кусты. Сила паука, казалось, была беспредельной, гигантские ели он валил весом своего тела, словно солому. И все же ему постоянно приходилось бороться с препятствиями, тратя на это драгоценное время и силы, пока я не разбирая дороги, сломя голову летел по прямой. На открытом пространстве наша гонка завершилась бы очень скоро, длина его ног сыграла бы решающую роль.



Главное в беге — правильное дыхание. Вдох — два шага, выдох — еще два. Передние лапы слегка согнуты на уровне груди, стопы приземляются на пятку, затем плавно перекатываются на носок. Первый час я пробежал довольно легко. Я летел ласточкой между деревьев, быстро и равномерно; молодая сила в теле и панический страх в голове удивительно окрыляют. У меня открылся настоящий талант к марафону. С каждой минутой я все больше и больше отрывался от паука, а он оставался позади. Я даже начал надеяться, что он наконец отстанет и повернет назад. Его шаги звучали уже далеко позади, не меньше чем в получасе быстрого бега от меня:


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


Второй час. Второй час прошел еще легче. Будто сама энергия текла вместе с воздухом в тело и питала силы в ногах. Постепенно я впал в состояние опьяняющего автоматизма, шаги мои становились все размашистее и увереннее. Чем дольше я бежал, тем больше, казалось, были запасы энергии. Энергия производится только путем потребления оной — никаких передышек! Паузы утомляют, после них не двинешься с места. Я даже прибавил ходу. Паук оставался все дальше позади:


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


Третий час. Третий час прошел не так легко, как два предыдущих. Я начал потеть, сильнее, чем когда-либо в жизни, даже на самой страшной жаре. Соленая жидкость стекала по шкуре. При этом пот не капал на землю, а оставался висеть на волосках — ведь я не мог остановиться, чтобы как следует отряхнуться. От этого тело мое делалось все тяжелее, словно на него одно за другим набрасывали мокрые полотенца. Порою пот застилал глаза так, что надо было соблюдать крайнюю осторожность, чтобы с размаху не наскочить на какое-нибудь дерево. И все же я был уверен, что выиграю гонку, хотя пауку снова удалось сократить разрыв и его шаги звучали теперь чуточку громче:


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


Четвертый час. Четвертый час снова принес некоторое облегчение, возможно, потому, что я уже совершенно не чувствовал тела. Я превратился в летучего духа, лишенного тела, парящего над землей, словно на воздушной подушке. То ли тело мое преодолело боль и усталость, то ли оно — что казалось мне более вероятным — просто осталось сидеть где-то далеко позади — в общем, я его совершенно не чувствовал. Только сознание все еще продолжало рваться вперед, и оно стало быстрым как ветер. Паука уже почти не было слышно.


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


Пятый час. С наступлением пятого часа непрерывного бега я уже не знал, кто я, что я и где нахожусь. Временами я прекращал бежать и останавливался, обалдело озираясь вокруг, не понимая, что делать дальше, но тогда, к счастью, сознание возвращалось, предостерегая от наихудшего. Меня посещали самые странные мысли и видения, и я все больше проваливался в состояние полного умопомрачения. Порой мне казалось, что лес создан только для того, чтобы я мог по нему бежать. Мое невесомое тело поднималось все выше и выше, и я уже твердо верил, что с высоты птичьего полета обозреваю весь лес целиком, мало того, распоряжаюсь его судьбой, повелеваю каждым корешком, каждой травинкой или сучком. Потом я взлетел еще выше и мог уже окинуть взглядом всю Замонию со всеми ее обитателями, которых я видел всех по отдельности, будто через гигантскую лупу, при этом знал каждого по имени и мог единовластно решать, какая участь ждет любого из них. Наконец я вырвался в космос и оттуда наблюдал уже за всей нашей планетой, уверенно контролируя скорость ее вращения и регулируя силу притяжения. Ради шутки я даже устроил парочку ураганов над океаном.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
МАРАФОНСКАЯ ГОРЯЧКА. Редкое состояние, в которое впадают исключительно бегущие по замонианскому Большому лесу. Спустя пять часов непрерывного бега температура тела бегуна в результате резкого увеличения концентрации в нем кислорода, вырабатываемого замонианским смешанным лесом, поднимается до 45° C, что для любого находящегося в неподвижном состоянии существа означало бы верную смерть. У бегущего же это вызывает лишь высвобождение так называемых независимых бацирр, которые, представляя собой похожие на бацилл микроорганизмы, мгновенно распространяются по всему телу и, достигая мозга, вызывают самые удивительные галлюцинации, которые, правда, никоим образом не мешают бегуну, а, напротив, помогают ему забыть об усталости и способствуют достижению еще больших спортивных результатов. Все эти галлюцинации имеют исключительно приятный характер и всегда связаны с быстрым передвижением вперед, так, например, бегущий часто представляет себя антилопой, леопардом или ласточкой — одним словом, кем-нибудь очень и очень быстрым.


В моем случае речь, видимо, шла о каком-то летающем боге. Но какая разница, если это помогало бежать быстрее. Паук к этому времени уже вовсе перестал для меня существовать. Может, он уже повернул назад?


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


Шестой час. К началу шестого часа моего марафона всё снова вернулось на свои места: и сознание, и тело, отчетливее и тяжелее, чем когда-либо. Мне казалось, что на меня навесили мешки с цементом, ноги еле передвигались, словно налитые свинцом, шкура насквозь пропиталась по́том, я спотыкался при каждом шаге, и мне стоило неимоверного труда удерживать равновесие. Марафонская горячка прекратилась так же незаметно, как и началась, умопомрачение уступило место ясному и четкому осознанию того, что силы мои на исходе, а паук упорно приближается:


Бум! Бум! Бум! Бум!

Бум! Бум! Бум! Бум!


Седьмой час. С наступлением седьмого часа моего бега по лесу начало смеркаться. Сумерки принесли приятную прохладу, несколько остудив мой жар и подсушив пот.

А потом пришла ночь и стало темно. Я неплохо чувствую себя даже при самом скудном освещении, это выяснилось еще во время учебы в Темных горах. Великолепная ориентация в пространстве, обычная для морского волка, и развитые органы обоняния помогают мне даже в кромешной мгле перемещаться свободно, не хуже летучей мыши. Я чую запах деревьев, прежде чем успеваю на них наскочить, а внутренний голос подсказывает направление — это инстинкты, которыми обладаем только мы, синие медведи. И все же шаги паука-ведуна слышались все отчетливее, расстояние между нами сокращалось, он с грохотом, словно паровоз на ходулях, пробирался за мной по пятам в лесной чаще, разъяренно шипя и жадно скрежеща челюстями. Я собрал воедино все свои силы, чтобы сделать последний рывок. Раз и навсегда оторваться от монстра или окончить дни в его пасти. На карту было поставлено все.

И в этом мне пригодились знания, полученные в Ночной школе, особенно в области биологии. Сверкая пятками, словно кролик, ныряя под корнями, как настоящий лис, я понесся галопом, как зебра, учуявшая погоню. Подобно ящерице, я менял направление, ежом зарывался в листву, выглядывая оттуда осторожным глазом ужа.

Только у паука было целых восемь глаз, и ориентировался он в темноте ничуть не хуже. Да еще его подгонял голодный желудок, заставлявший развивать небывалую скорость. Кроме меня, в лесу, наверное, уже давным-давно не осталось никакой живности, поэтому нетрудно представить, что он почувствовал, завидев добычу после длительной голодовки. Пауки, правда, могут голодать очень долго, но когда-то приходит конец и последней накопленной калории. Если я уйду от него сейчас, у него не останется больше сил заманить в ловушку и умертвить новую жертву, особенно после такого грандиозного марафона по лесу. Придется несолоно хлебавши уползти обратно в чащу и встретить там голодную смерть.

Я отчетливо слышал, что он ускорил темп:


Бум! Бум!

Бум! Бум!

Бум! Бум!

Бум! Бум!


Восьмой час. А я не мог ответить ему тем же, ведь я все-таки не какая-нибудь ласка или газель, а обыкновенный медведь, то есть существо в нормальной жизни скорее неповоротливое и склонное к неторопливости. Ноги мои при каждом шаге падали на землю, как тяжелые гири, каждый мускул изможденного тела болел на свой особый, сводящий с ума манер, но хуже всего было то, что внутренний голос постоянно шептал на ухо, что надо остановиться, устроиться поудобнее на земле и немного вздремнуть. А паук-ведун в это время, будто учуяв мое настроение, воспрянул духом и стремительно стал приближаться. Стволы деревьев веером разлетались у него из-под ног, кусты, вырванные с корнями, он отшвыривал далеко в сторону и при этом еще шипел мне в спину ругательства на своем паучьем языке. Он настойчиво надвигался на меня, а силы мои были исчерпаны до последней капли.


Бум! Бум!

Бум! Бум!

Бум! Бум!

Бум! Бум!


И все-таки я кое-как заставлял себя двигаться вперед. Правда, от усталости начали отказывать природные инстинкты, и я то и дело налетал на деревья, спотыкался о корни или путался в кустах, — одним словом, несмотря на все усилия, практически топтался на одном месте, в то время как паук пыхтел у меня почти за самой спиной:


Бум!

Бум!

Бум!

Бум!

Бум!

Бум!

Бум!


Б

У

М

!


Паук-ведун приблизился почти вплотную, от долгожданной жертвы его отделял теперь какой-то один-единственный паучий шаг. Все пропало! Столько часов бесполезного бега! Последние силы покинули меня! А не лучше ли остановиться и встретить врага лицом к лицу? Кто знает, может, в открытом бою у меня будет больше шансов, вдруг паук устал ничуть не меньше меня. И тут в нос мне ударил необычный и в то же время знакомый запах.

«Странно, — подумал я, — кажется, пахнет серодородом!»

Не успев сообразить, где слышал это странное слово, я камнем ухнул в пространственную дыру.

8. Моя жизнь в черной дыре

Упав в черную пространственную дыру, ты летишь сразу во всех возможных направлениях одновременно: вниз, вверх, налево, направо, на юг, на север, на запад и на восток. При этом несешься во временном континууме с удвоенной скоростью света, описывая так называемый фили́нов октаметр, то есть открытую Филинчиком октаметрическую спираль. Филинчик, как всегда, первый занялся изучением этого феномена. Октаметрической спиралью он назвал вычисленную им двойную спираль, поделенную на восемь частей, которая одной своей частью существует в пространстве, другой — во времени и оставшимися шестью — в различных других измерениях, благодаря чему во время полета ты находишься как бы во всех точках универсума одновременно.



Я знаю, представить это очень непросто. И мой вам совет: не пытайтесь! Даже идеету требуется чуть не вся жизнь, чтобы представить всего лишь один квадратный метр пространственной черной дыры. И для этого у него должно быть как минимум четыре мозга.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ПРОСТРАНСТВО ЧЕРНОЙ ДЫРЫ. Представить один квадратный метр пространства черной дыры совсем не сложно, при условии, если у вас семь мо́згов.

Представьте себе поезд, мчащийся с горящей свечой на крыше в черной дыре, в то время как вы сами со свечой на голове стоите на высокой башне на Марсе и заводите башенные часы размером ровно один квадратный метр. Затем представьте филина, который также со свечой на голове несется со скоростью света навстречу поезду в туннеле, который сам находится в некой черной дыре, у которой на голове тоже установлена горящая свеча (правда, чтобы представить себе черную дыру с зажженной свечой на голове, вам потребуется не меньше четырех мо́згов). Теперь нужно только соединить цветным карандашом полученные точки, в которых в этот момент находятся свечи, и у вас получится ровно один квадратный метр пространства черной дыры. А по часам на башне вы сможете определить время на Марсе, даже в темноте, поскольку на голове у вас горит свеча.


Итак, ты находишься одновременно во всех точках нашей планеты: в Альпах и Атлантическом океане, на Северном полюсе и в пустыне Гоби, на Ниле и в бразильском тропическом лесу. К тому же еще и в любой точке временного континуума: миллионы лет назад и позавчера в половине четвертого, осенью, летом, весной и в канун Рождества, на протяжении многих и многих тысячелетий — одним словом, повсюду, всех возможностей просто не перечесть.

Мало того, ты находишься не только на Земле, но и на Луне, на Сатурне, и в туманности Андромеды, и на любой из пяти звезд Кассиопеи, позади Бетельгейзе, под крылом у Пегаса, на левом роге Тельца, в созвездии Рака и во всех остальных известных местах универсума! То есть, упав в пространственную черную дыру, ты в одно и то же время оказываешься очень много где, а именно — везде.



От такого обилия впечатлений у любого нормального существа вполне может помутиться рассудок, но мозг при падении в пространственную дыру включает механизм экстренной самозащиты, впадая в состояние сумеречного сознания, названного профессором Филинчиком вульгарной кататонией.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ВУЛЬГАРНАЯ КАТАТОНИЯ. Состояние душевного и физического оцепенения, в которое впадает организм, длительное время пребывающий в пространственной дыре. Это состояние почти полного телесного и умственного паралича характеризуется отсутствием всякой реакции на какие бы то ни было внешние раздражители, в том числе и на само падение в черную дыру. По телу распространяется приятная леность, уши краснеют, а на лице запечатлевается дурацкая блаженная улыбка. Отдаленно это состояние напоминает состояние беспомощного экстаза, возникающее на так называемых «американских горках» после двойной петли.


Вот в этом-то состоянии я и повстречал Кверта. Я как раз болтался где-то в созвездии Ориона, а Кверт, судя по всему, все еще парил в свободном полете в той самой дыре, куда я его столкнул, а может, и в другой, куда прыгнул сам.

Поскольку, как я говорил, упав в пространственную дыру, находишься во всех точках пространства одновременно, вопрос нашей встречи зависел только от времени. Кверт неторопливо, словно при замедленной съемке, плавно паря и вращаясь вокруг своей оси, выплыл на меня из глубины космического пространства и, поравнявшись со мной, тупо осклабился. Похоже, и его не миновало состояние вульгарной кататонии, поэтому к событию нашей встречи мы отнеслись с обоюдным хладнокровием.

— Привет, Кверт! — сказал ему я.

— А, Синий Медведь! — равнодушно махнул мне рукой Кверт.

И поплыл дальше, куда-то в сторону Ригель, самой яркой звезды созвездия Ориона, а я заскользил в противоположном направлении. После этой уникальной встречи шансов увидеться снова уже точно не было никаких, во всяком случае по теории вероятности.



Состояние вульгарной кататонии позволяет даже спать во время полета, по правде говоря, от нее так и клонит в сон. Во всяком случае, я очень утомился, пока парил в космическом пространстве, или, вернее, — в космосе пространств.

Глаза мои постепенно сомкнулись, и я погрузился в сладкую, богатую сновидениями дрему, во время которой видел, наверное, всех, кто сыграл в моей жизни какую-то, пусть даже самую малую и ничтожную, роль. Карликовые пираты отчаянно горлопанили свои пиратские песни, волны-болтушки, непрерывно ругаясь и споря, плескались вокруг моего плота, химериады улюлюкали, вызывая меня на бис, и я непрерывно падал в жадную пасть острова-плотожора, откуда меня в конце концов непременно спасал Мак, Фреда забрасывала меня записочками, профессор Филинчик скакал верхом на своем филинотроне, темногорский червь грыз стальную луну, и, конечно же, мимо, весело болтая ногами, проплывал пещерный тролль. Появлялись в моих грезах и существа, которых я никогда раньше не видел: существа, с ног до головы закутанные в черное, путешествовали по пустыне на животных, отдаленно напоминающих верблюдов, город-мираж появлялся на горизонте и снова исчезал, а на пути у меня лежала огромная, величиной с настоящую гору, голова. А потом передо мной замелькал пестрый поток самых разных существ и жизненных форм, великанов, карликов, демонов, кошмарных червей и гигантских хищных птиц, отталкивающих и удивительно притягательных одновременно. Тогда я принял все это за пустые видения, но теперь знаю точно — то было реальное будущее.

Из приятного сладкого сна меня вдруг выдернул оглушительный грохот. Нет, оказывается, сон продолжался, только на этот раз я встретил «Молоха». Он проплывал мимо меня в космическом пространстве и выглядел удивительно натурально, только теперь можно было разглядеть его целиком, вместе с килем, поросшим целыми рифами кораллов, колониями ракушечника и густыми водорослями. Сопровождал корабль-великан почетный эскорт из тысяча и тысяч акул, медуз и мурен.



Вот в таком состоянии между сном и кататонией ты скользишь себе сквозь пространство и время, пока наконец не вынырнешь где-нибудь на другом конце света, в какой-то другой точке универсума, куда выходит одна из невообразимого множества пространственных дыр. Интересно, куда занесет меня? Только бы не в другое измерение!


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ЧЕРНЫЕ ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ ДЫРЫ [продолжение]. Отваживаясь на прыжок в пространственную дыру, нужно не забывать, что в другом измерении решительно все устроено по-другому. Может даже случиться, что там не хватает чего-то очень важного и необходимого для вас, например, атмосферы. Или же атмосфера состоит не из воздуха, а из свинца или бетона. Может также случиться, что привычные для нас законы природы там не функционируют, а вместо них действуют какие-то другие. Например, нет силы тяготения, а возможно даже самих понятий пространства и времени. Другое измерение может запросто целиком и полностью состоять из одной лишь замороженной скуки или музыкального холода, из какого-нибудь ядовитого газа или раскаленной тысячеградусной лавы, из тока высокого напряжения или несбыточных желаний.

Есть измерения, в которых печаль является главным продуктом питания для существ, живущих в крошечных храмах, сложенных из тоски. Есть также измерения очень маленькие, в которых наша планета сжалась бы до размеров булавочной головки, — это такие мини-измерения с совершенно крохотными законами природы. А другие, наоборот, такие огромные, что атомы там размером чуть не с нашу планету. Есть измерения, где живут только мысли, а в иных — неприятные чувства, такие как, например, голод и зависть, и существуют они в виде маленьких, подрумяненных крендельков, которые еще умеют петь, — одним словом, все возможно!

Если попадаешь в двухмерное измерение, то станешь плоским, как блин на сковороде, а в одномерном вытягиваешься до бесконечности, словно тонкая резинка, в пятимерном превращаешься в нечто среднее между радиоволной и головной болью, а описать, как выглядит существо, попавшее в восьмимерное измерение, вообще не хватит возможностей нашего языка. Из всего этого ясно следует одно: попав в другое измерение, вам придется в корне изменить все свои привычки, и притом самым радикальным образом.


Другое измерение. Когда я выбрался из пространственной дыры, у меня было такое чувство, словно кто-то рукой залез мне в желудок и вывернул его наизнанку — более аппетитного сравнения, к сожалению, не могу придумать. Сделав несколько быстрых кувырков и совершив пару отчаянных пируэтов, я наконец пришел в неподвижное состояние.

Сидя на корточках и стараясь справиться с приступом тошноты, я посмотрел вниз, чтобы определить, на что это я приземлился.

Одно из наиглавнейших правил путешествия в пространственных дырах гласит: по приземлении первым делом определи, на чем ты сидишь. Если пол под тобой из бетона, значит, можно рассчитывать на более или менее стабильные законы природы, если же из жидкой лавы или кометного газа — пиши пропало. То, на что приземлился я, казалось мягким на ощупь и было украшено искусно выполненным орнаментом.

Это был ковер.



Подо мной находился очень длинный, шириной примерно сто метров ковер, по краям которого зияла черная пропасть. Все пространство над головой вдоль и поперек было изрезано другими коврами, тянущимися во всех возможных направлениях интергалактическими, ткаными автобанами. Мимо с шумом проносились летающие ковры-самолеты.

Метрах в ста от меня возвышался красивый, величественный трон. Я поднялся, все еще в некотором замешательстве, и стал приводить в порядок свой гардероб. Кто-то похлопал меня сзади по плечу. Я обернулся.

И увидел Кверта.

То есть не совсем Кверта, а очень похожее на него существо, как и несколько сотен тысяч других, столпившихся позади меня на ковре. Целая армия квертоподобных желейных существ! Меня потащили назад, в самую гущу бурлящей толпы, так как я, похоже, загораживал им трон, который по какой-то причине казался им в этот момент очень важным. И больше никто не обращал на меня внимания. Неподалеку небольшая группка желейных существ пыталась изобразить что-то вроде музыки, которая самым жутким образом резала слух, и я готов поклясться, что играли они ее на инструментах из молока.

Потом толпа беспокойно задвигалась, и сквозь нее величественно прошествовала небольшая процессия, во главе которой — на этот раз я уж точно не ошибся! — важно выступал Кверт. Лучшего друга узнаешь даже среди многотысячной толпы его двойников. Я окликнул его по имени, но мой голос потонул в море всеобщего ликования, и меня еще больше оттеснили назад. Кверт с высоко поднятой головой величаво вышел из толпы и медленно, с достоинством зашагал к трону, музыка в это время зазвучала патетически, то есть еще ужаснее. Разве мог он в таком гвалте что-то расслышать? Кое-как пробравшись вперед, я побежал к нему.

Не знаю, каким чудом я попал в это измерение именно к моменту коронации Кверта, но надо было приложить все усилия и предупредить его, чтобы он не свалился в пространственную дыру.



Исторический момент. Негодующий шум поднялся в толпе, пока я бежал к Кверту, но он из-за музыки опять ничего не слышал и, не оборачиваясь, твердым шагом продолжал свой путь. Наверное, он в этот момент страшно волновался. Я уже почти настиг его, как вдруг моя нога застряла в складке ковра, я оступился, потерял равновесие и полетел ему в спину. От сильного толчка Кверт кубарем покатился по ковру, перелетел через край и разом ухнул в космическое пространство, где в один миг растворился в темноте. Толпа застыла от ужаса, музыка смолкла. Я подошел к краю ковра и испуганно посмотрел вниз.

На меня пахнуло серодородом.

Это не Кверт споткнулся и упал во время коронации, как он всегда думал, это был я. Я в ответе за то, что он попал в наше измерение. Оказывается, самая невероятная случайность, какую только можно себе представить, в действительности была не такой уж случайной — хотите верьте, хотите нет. Толпа угрюмо двинулась на меня. Я, не раздумывая ни секунды, прыгнул в дыру вслед за Квертом.



Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННЫ́Е ТУННЕЛИ. Привычное нам понятие времени делится, как известно, на: прошлое, будущее, настоящее, раньше, позже, сейчас, до того, после того, в тот момент, вчера, сегодня, завтра, в скором времени, наконец, с той минуты, до той поры и тем временем. При этом любое событие происходит в определенный момент, который является для него настоящим и который принято у нас обозначать понятием «сейчас»; но проходит время, и «сейчас» очень скоро превращается в «тогда», а еще спустя какое-то время оно становится «раньше», после чего временные границы еще больше размываются и оно переходит в неопределенное «некогда», или, как выражались наши предки, «в былые времена». Как происходит это превращение? Никто не знает. Известно только, что различные измерения соединены временны́ми туннелями. Время сквозь эти туннели свободно перетекает из одного измерения в другое, что дает ответ на извечный вопрос, куда утекает время.



Надеюсь, теперь вам более-менее ясно, как получилось так, что я, прибыв из будущего, принял участие в событии, произошедшем в далеком прошлом, и притом еще в другом измерении. Меня самого в тот момент проблема эта волновала постольку-поскольку. Гораздо важнее был вопрос: где я вынырну из дыры в следующий раз? После неслыханного совпадения, нашей с Квертом встречи, шансы попасть обратно на родину были еще ничтожнее, то есть теперь уже точно равнялись нулю.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ЧЕРНЫЕ ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ ДЫРЫ [продолжение]. Попавший из одного измерения в другое вряд ли когда-либо сможет той же дорогой вернуться назад, в прежнее измерение. Во всяком случае, это еще никому не удавалось, поскольку шансы попасть в исходное измерение равны один к филлиону.


Что еще за филлион?


Филлион: математическая величина, вычисленная профессором Абдулом Филинчиком. Это число может представить себе только существо, у которого как минимум шесть мо́згов. Короче говоря: филлион означает «невообразимо много».


Итак, я снова путешествовал по просторам универсума и должен признать, на этот раз полет не произвел на меня и десятой доли того впечатления, что вначале. Кто однажды видел спиралевидную туманность и знает, что представляет собой фили́нов октаметр, вряд ли будет потрясен этим зрелищем вторично. Как опытный, бывалый посетитель пространственных дыр, я приготовился уже к длительному состоянию вульгарной кататонии, но мое падение вдруг резко оборвалось, и я мячиком выкатился на поверхность нового измерения.



Я знаю, что на этом месте повествования рискую потерять последних самых стойких своих читателей, но ничего не поделаешь — раз уж обещал писать только правду и ничего, кроме правды, другого выхода нет, придется честно сообщить вам, что я приземлился не где-нибудь, а именно в том измерении, откуда нырнул в черную дыру изначально. Событие это было не только самым невероятным из всех возможных во всем универсуме, но и пренеприятнейшим для меня, ведь у самой черной дыры должен был поджидать меня гигантский паук-ведун. А путешествие в космическом пространстве не только не увеличивало шансы спастись от него при встрече, но и немилосердно их сокращало, поскольку теперь наряду с усталостью от бега по Большому лесу, я еще был основательно выбит из колеи полетами сквозь черные дыры.

Так или иначе, жизнь моя между двух измерений закончилась. Не знаю, была ли она самой короткой или самой длинной из всех предыдущих. Пожалуй, и то и другое одновременно.

Во всяком случае, паука я не обнаружил.

И вокруг была не темная ночь, как в момент моего падения, а яркий, солнечный день.


Место то же, время другое. Это было бы уже совершенно невероятно, если бы я вывалился из дыры обратно еще в то же самое время. Поэтому объяснить отсутствие паука было несложно: значит, я действительно попал в другое время. Может быть, я появился там на следующий день. Или даже через неделю. Через месяц или целый год. Сотни лет спустя. А может, за миллион лет до нашей встречи с пауком. Все возможно.

Главное, паука на месте не оказалось. Уполз ли он в лес, чтобы встретить там голодную смерть, или же в тот момент еще не родился? А может быть, прыгнул вслед за мной в пространственную дыру и любовался теперь красотами универсума. Лучше всего, чтобы он сварился где-нибудь в доисторической лаве или же сам стал жертвой какого-нибудь страшного чудовища.

Хотя не буду злорадствовать. Пусть бы он лучше отыскал дорогу обратно, в то измерение, откуда, по теории Филинчика, прибыли к нам его предки. Даже если вероятность такого совпадения ничтожна мала, это все же возможно. Мы уже знаем, что универсум способен на любые сюрпризы.

И тем не менее я как можно скорее постарался покинуть это страшное место и выбраться из леса. Частокол могучих стволов постепенно начал редеть, расступаться, и спустя приблизительно час я вышел на опушку. Передо мной словно подняли занавес, открыв взгляду другой, новый мир. Я стоял на краю белой, казавшейся бесконечной равнины, тянущейся до самого горизонта и растворяющейся там в светлой небесной дали. Насколько хватало глаз, вокруг не было видно ни одного деревца, ни единой горы, что меня абсолютно устраивало, принимая во внимание негативный опыт, собранный в горах и лесах.

Из ручья на опушке мне наконец-таки удалось напиться. Я пил очень долго, жадно и громко. Затем спустился по засохшей траве с пологого холма и оказался на равнине. Под ногами тихонько захрустел белый, очень мелкий песок, он прилипал к ногам и пах ванилью. Я поднял щепотку и попробовал на вкус. Так и есть — мельчайшая сахарная пудра. Должно быть, это и есть та самая Сладкая пустыня, о которой рассказывал нам Филинчик. Где-то там, на другом конце этого сахарного океана, лежит Атлантис. Вот куда я стремился всей душой.



Прежде чем пуститься в дальний, непредсказуемый, наверняка полный опасностей и лишений путь, нужно было сначала как следует выспаться. Недолго думая, я просто растянулся на белом песке. Солнце стояло еще высоко, но мне при моей усталости оно было не помеха. Закрыв глаза, я попробовал перед сном прикинуть все плюсы и минусы создавшейся ситуации и сделать из этого для себя соответствующие выводы.

Я не знал, в каком времени нахожусь, а именно — настоящее сейчас, прошлое или будущее? Только две вещи не вызывали сомнения: во-первых, я точно был в родном измерении, а во-вторых, определенно в Замонии. Кроме того, у меня не было ни перед кем никаких обязательств. Прошлое осталось в прошлом, будущее ожидало впереди, и я никому ничего не был должен. Так что не все ли равно, какое сегодня число.

На этой оптимистической ноте я заснул.

9. Моя жизнь в Сладкой пустыне

Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
СЛАДКАЯ ПУСТЫНЯ. Пустынями называют обширные равнинные области, которые, вследствие отсутствия воды, значительно обеднены растительностью, за исключением тех мест, где выход на поверхность подземных источников делает возможным образование зеленых оазисов.

В зависимости от основной составляющей грунта пустыни делятся на: каменистые, песчаные, соляные и сахарные. Сладкая пустыня, представляя собой одну из разновидностей последних, является смесью докембрийской ракушечной пыли, раннезамонианского вулканического пепла и доисторической сахарной пудры с калорийностью около 55 000 калорий на квадратный метр. Сладкая пустыня возникла на месте степи, некогда густо покрытой дикорастущими сахаросодержащими травами, которые под воздействием палящих солнечных лучей за многие века кристаллизовались и превратились в чистый рафинад. Сахарный песок Сладкой пустыни представляет собой сладкий на вкус, легко растворимый в воде и алкоголе, но не в эфире, углевод, образующийся в соединении с пенилгидрацином озазона, который, в зависимости от количества атомов в молекуле, может называться: триозоном, тетрозоном, пентозоном, гексозоном, гектозоном, октозоном и нонозоном.

Рельеф Сладкой пустыни, по причине высокой клейкости основной ее составляющей, отличается бо́льшим разнообразием и обилием причудливых форм, чем в других пустынях. Главную роль в скульптурном оформлении Сладкой пустыни играет, естественно, ветер, служащий здесь не только основным транспортером, но и единственным, непревзойденным зодчим. Он поднимает сахарную пыль, переносит ее за многие километры, чтобы завершить там уже начатую композицию, но спустя несколько часов может все снова разрушить, так что от произведения не останется и следа. Поэтому внешний облик Сладкой пустыни постоянно меняется, и происходит это куда более эффектно, чем в других местах. При достаточной влажности воздуха и одновременно активной работе ветра из песка возникают подлинные шедевры, способные вызвать зависть даже самого талантливого скульптора.

Удивительные, сказочные ландшафты пустыни во все времена магнитом притягивали искателей приключений и других шалопаев, ценящих изменчивость выше порядка и основательности. Многие из них отправились пытать счастья в Сладкую пустыню, но лишь единицы вернулись назад, и притом в до неузнаваемости измененном состоянии духа.


С добрым утром! Разбудил меня паук-ведун. Ослепленный ярким солнечным светом, я, открыв глаза, сначала увидел лишь длинные, тонкие волосатые ноги. Он стоял прямо надо мной и с наслаждением капал свою ядовитую слюну мне прямо на нос. Разлагающее действие его секрета, по-видимому, уже началось, потому что мне не удалось пошевелить даже пальцем. Неужели мое тело начало растворяться или, может, его уже вовсе нет. Я раскрыл рот, чтобы закричать, но из этого тоже ничего не вышло.

И тут наконец сон окончательно меня отпустил. Вполне безобидный, только, может быть, чуточку глуповатый с виду камедар стоял надо мной на своих тоненьких, шатких ногах и лизал мне морду.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
КАМЕДАР. Млекопитающее из отряда парнокопытных двупалых мозолистоногих. Выведен путем скрещивания верблюда и дромедара, обладает признаками и того и другого, поэтому на спине имеет не менее трех горбов. Длина взрослого животного от головы до хвоста составляет три метра тридцать сантиметров, а высота до верхней точки самого высокого горба — два метра двадцать. Все камедары отличаются крайне низким уровнем интеллекта, однако хорошо приспособлены к жестоким условиям жизни в пустыне. Благодаря большому числу горбов, они могут накапливать огромное количество жидкости и при необходимости в состоянии до трех недель обходиться без воды, не снижая при этом физической активности. К тому же на горбах камедара имеются специальные соски, из которых легко и просто можно в любое время надоить себе питьевой воды. С виду камедары крайне некрасивы, можно даже сказать, безобразны. Скатанная шерсть, шаткая походка, полузакрытые глаза и тупое мычание делают их, на первый взгляд, неприглядными и малопригодными для верховой езды. Однако при всех своих минусах животные эти очень добродушны, привязчивы и легко управляемы с помощью самой примитивной уздечки. Кроме того, они очень неприхотливы в еде. Сухой помет камедара представляет собой отличное топливо. Разводят этих животных в основном кочевые племена (см.: чудичи), испокон веков скитающиеся по просторам Сладкой пустыни в поисках легендарного города Анагром Атаф.


Следующим, что я увидел, окончательно придя в себя после сна, были три существа, с ног до головы замотанные в черное, у которых в том месте, где должны быть глаза, сквозь прорези в материи выглядывали маленькие перископы.

Один из них наклонился ко мне.

— Смотри-ка, синий медведь! Чудно́! — сказал он, обращаясь к своим товарищам.



Я наконец поднялся на ноги и стряхнул с себя сладкую пыль. Чуть поодаль обнаружилась уже значительно бо́льшая группа похожих друг на друга существ в черных одеждах — наверное, сотен пять, не меньше, и как минимум столько же камедаров.

— Кто вы такие? — спросил я чуть хрипловатым спросонья голосом и по той же причине несколько бесцеремонно.



— Мы чудилы без квартиры! Идем по свету, немного с приветом! — живо ответил тот, что наклонялся ко мне, потом взял меня под руку и добавил доверительным тоном: — С приветом, понимаешь? Это потому что мы такие чудики…

— Мы — чудичи, — вмешался его долговязый товарищ. — Ты, наверное, о нас уже слышал. Идем в Анагром Атаф. Пойдешь с нами?


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ЧУДИЧИ. Кочевой народ, проживающий в замонианской Сладкой пустыне; случайно возникшее сообщество изгоев и отщепенцев, которые изначально скитались по пустыне в одиночку, но, не вынеся тягот одинокой жизни, были вынуждены объединиться, образовав небольшое племя, численность которого с тех пор выросла многократно. Стоит только чудичам обнаружить в пустыне какую-нибудь попавшую в беду, заблудшую личность, они тут же принимают ее в свои ряды, не задаваясь лишними вопросами и совершенно не интересуясь ее происхождением, материальным положением, полом и вероисповеданием. Чудичи упорно не хотят следовать общепринятым потокам так называемой официальной миграции, придерживаясь своих собственных идеалов свободы, поэтому скитаются сами по себе в условиях по возможности максимально высоких температур.

Чудичи терпеть не могут спорить и выяснять отношения, известны любовью к животным, гостеприимством, нередко разделяют бредовые политические воззрения и обожают длинные, трудно запоминаемые имена. На протяжение многих веков они блуждают по просторам пустыни в поисках легендарного города Анагром Атаф, занимаясь попутно разведением камедаров.

Одежда чудичей состоит из длинных полотен чудобумажной материи темно-синего, почти черного цвета (материя производится из растущих в пустыне съедобных синих грибов, основного продукта питания чудичей), которую они тщательно обматывают вокруг тела, так, чтобы до него не добрались палящие лучи солнца. В прорезях на месте глаз они носят миниатюрные перископы, с помощью которых могут обозревать окрестности, даже зарывшись в песок во время бури в пустыне.


Возможно, я еще не до конца пришел в себя после сна или же слишком сильно хотел как можно скорее убраться подальше от зловещего леса, но, как бы то ни было, я, не задумываясь, согласился пойти вместе с ними. К решению этому меня, верно, подтолкнуло и то, что они держались со мной вполне дружелюбно. Во всяком случае, никто из них не пытался растворить меня ядовитой слюной, что уже было несомненным благом по сравнению с недавно приобретенным опытом.

Посвящение меня в члены племени также прошло очень просто, без проволочек и бюрократических формальностей. Они обмотали меня длинной темно-синей материей (от глазных перископов я вежливо отказался), кто-то громко выкрикнул: «Анагром Атаф!» — все остальные поддержали его гулким эхом, потом караван двинулся дальше, и я засеменил вслед за ним.



Спустя какое-то время ко мне подошел один из чудичей и предложил поесть, протянув мне кусочек чудно́го гриба.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ЧУДНО́Й ГРИБ: с научной точки зрения не совсем точное название центральнозамонианского синего кактусоподобного гриба, произрастающего исключительно в Сладкой пустыне. Центральнозамонианский кактусоподобный гриб встречается лишь в местах, расположенных гораздо ниже уровня океана, круглый год открытых палящим солнечным лучам и содержащих достаточное количество сахарного песка. Это необычное растение известно высокой калорийностью и особенно ценится обитающими в пустыне кочевниками.


Чудичи питались почти одними синими кактусогрибами. А так как я теперь был, можно сказать, почетным членом племени, то и я, разумеется, тоже. В общем-то, другой еды в пустыне и не было, не считая, конечно, сахарной пудры да гадюк и скорпионов, ловить которых, само собой, никто не хотел.

А вот кактусогрибы росли в Сладкой пустыне чуть не у каждого камня, и их можно было собирать почти круглый год. Готовились они тоже несложно. Наевшись чудны́х грибов (а чудичи, как я сказал, питались исключительно ими), и в самом деле становишься несколько чудаковатым. С одной стороны, всему, что видишь и слышишь, начинаешь придавать слишком большое значение, а с другой — все это кажется невероятно смешным и глупым. Большинство чудичей постоянно пребывали в состоянии некоего жизнерадостного упоения, и нередко всему каравану приходилось останавливаться и ждать, потому что кто-то вдруг предавался восхищенному созерцанию кактусного листа или рельефа бархана и ни за что не хотел двигаться дальше.

В колонне то и дело раздавался веселый смешок или оживленный шепоток, а порой случались даже приступы истерического хохота. Стоило кому-то зайтись в приступе смеха, весь караван останавливался и покорно ждал: ведь всем известно, что чудич в таком состоянии совсем беззащитный и его нельзя оставлять одного на произвол судьбы в Сладкой пустыне, — рано или поздно такое может случиться с каждым. Приступы порой длились не по одному часу, и тогда беднягу приходилось привязывать к горбу камедара, иначе его было просто не сдвинуть с места. А иной раз чей-нибудь взрыв хохота оказывался настолько заразительным, что постепенно, один за другим, мы все принимались кататься по песку, давясь и корчась от смеха. Так, с многочисленными остановками, мы и передвигались по пустыне.



С другой стороны, любым продвижением вперед мы все же были обязаны именно чудны́м грибам. Под влиянием сока этого удивительного растения самая обыкновенная ходьба превращалась в подлинное удовольствие. Мы часами шагали под лучами беспощадного солнца, не чувствуя усталости и сохраняя прекрасное расположение духа, а штурмуя, к примеру, при полуденном зное барханы, представляли себе, что прыгаем на пружинах-ходулях по Луне.


Необычный гриб. Кроме всего прочего, кактусогрибы обладали еще и приятным вкусом — что-то среднее между нежным мясом тунца и жареной свининой, аппетитно приправленной шафраном. Сильнее всего дурманили голову сырые растения, но вкуснее и в то же время безопаснее они были в вареном или жареном виде. Их также запекали в золе, тушили, жарили на решетке или уже отваренные подрумянивали в растительном масле. Сушеные и герметично упакованные, кактусогрибы хранились почти бесконечно, еще лучше сохранялись они в виде концентрата, приготовленного из толченых сухих грибов, соли и муравьиного молока, скатанного в небольшие шарика, которые мы потом жевали вместо конфет. Засахаренные в ванильной пудре Сладкой пустыни и нарезанные на маленькие кусочки, они заменяли нам мармелад. Истертые в порошок грибы использовались в качестве приправы для разных блюд из кактусогрибов, что, на мой взгляд, было совершенно бессмысленно — все равно что поливать лимонным соком дольки лимона. Единственную неприятность доставляли колючки, поскольку были чрезвычайно ядовиты. Уколовшись такой колючкой, тотчас же валишься с ног и отправляешься на тот свет, даже не успев коснуться земли.



Вот только на камедаре скакать я выучился далеко не сразу. Надо сказать, что эти пустынные животные совершенно не приспособлены для верховой езды и требуется немалое время, чтобы к ним привыкнуть.

Если лошадь гарцует в такт классической музыке, то на спине у камедара чувствуешь себя так, словно скачешь под бой барабана, по которому колотит пьяный. Камедар переставляет ноги безо всякой последовательности, как захочет: то переднюю, то заднюю, то обе ноги сразу, при этом раскачивается из стороны в сторону — того и гляди упадет. Он никогда не идет по прямой, постоянно спотыкается и даже падает на колени, опять поднимется и продолжает раскачиваться дальше. Если я когда-то в жизни и узнал, что такое морская болезнь, то не в открытом море на корабле, а в пустыне на спине у камедара.


Тайна чудичей. Мне ужасно хотелось узнать, как выглядят чудичи под своими мрачными одеждами, но они старательно это скрывали. Как я со временем понял, они не разоблачались из длинных полотен материи, даже когда спали или мылись. Внешний вид чудича, наверное, был самой большой загадкой Сладкой пустыни. Ученые, всецело посвятившие себя изучению этой проблемы и создавшие немало трудов на эту тему, выдвинули теорию, что чудичи — это в прошлом бергины, которые по какой-то причине вдруг облысели и, не вынеся позора, сбежали в пустыню и теперь вынуждены скрывать безобразие своего тела под темной одеждой. Только я не верю в эти басни. Вся теория основывается лишь на находке трех волосков бергины, случайно обнаруженных неким антропологом на полпути от Жутких гор к Сладкой пустыне.

Жизнь в караване протекала на удивление мирно. Споры, распри, выяснения отношений были чудичам не по душе, поэтому они всегда старались найти компромиссное решение. Время от времени появлялись, правда, разногласия по поводу того, в каком направлении следует двигаться дальше, но чудичи не устраивали голосования, поскольку это уже само собой означало конфликт, а просто продолжали маршрут не по прямой, а зигзагообразно.



Чудичи любили музыку, но только в своем собственном исполнении на собственноручно изготовленных инструментах, которые они с удовольствием доставали, когда собирались вечером у костра. На мой взгляд, в музыке этой не было ничего особенного, просто она служила поводом собраться вместе, скоротать вечер и помочь друг другу пережить ночь. Инструменты в большинстве своем представляли собой высушенные, выпотрошенные и ощипанные от колючек листы кактуса, в которые не дули, а бубнили. Некоторые были обтянуты кожей камедара, на них отбивали (всегда неторопливый) такт. Те чудичи, у которых не было инструментов, просто раскачивались под музыку и время от времени выкрикивали «Чудно!», подбадривая музыкантов.

Наверное, со стороны мы представляли собой самое курьезное зрелище: длинная процессия закутанных в темно-синее, постоянно хихикающих мумий, бодро шагающих по пустыне. Внешне мы казались сплоченным сообществом, но на самом деле все чудичи закоренелые индивидуалисты. Такой вот ходячий парадокс пустыни — вынужденное объединение по сути разъединенных.


Послание в бутылке. Послания в бутылках были не редкостью в Сладкой пустыне. В общем-то, это был единственный способ, особенно в ситуации экстренной необходимости, послать сообщение. Его помещали в бутылку и оставляли где-нибудь на склоне бархана, практически не надеясь, что песок когда-нибудь доставит его по назначению. К сожалению, скорость и направление движения песков в пустыне не поддаются расчетам, поэтому вероятность того, что почта когда-нибудь попадет в руки к нужному адресату, ничтожно мала. Одно из таких посланий, найденное чудичами, было, по всей видимости, очень старым, поскольку бумага уже пожелтела, а буквы, выведенные старинным шрифтом, сильно истерлись. Но в тот момент, когда была обнаружена бутылка, поднялась страшная буря, и чудичи, сочтя это знаком судьбы, решили повиноваться двенадцати правилам, начертанным на листке, как закону. Вот они:


1. Уповай на чудо!

2. Никогда не кличь белого петуха по имени!

3. Не вкушай дерево!

4. Если обнаружишь на пути своем две палочки, лежащие крест-накрест на земле, то перешагивай через них не правой ногой вперед, а левой назад; не трапезничай ими!

5. Если на костер падет тень ворона, огонь следует погасить и снова разжечь и повторить это три раза, дабы не случилась большая беда!

6. Если узришь белого петуха, восседающего на двух перекрещенных ветках, не губи его, не кличь по имени и не тщись к себе приманить!

7. Нареки себя так, как не зовут ни одно существо универсума! Встретив своего соплеменника, без запинки назови его полным именем! (К этому пункту чуть позже я добавлю некоторые подробности.)

8. Если тень ворона коснется белого петуха, восседающего на двух перекрещенных головешках потухшего костра, тебя ожидает горе-злосчастье. Не следует те(неразборчиво)ха, а также кликать петуха по имени, трапезничать головешками, изводить ворона и обращаться к соплеменнику не полным именем!

9. Никогда не шныркай назад! (Поскольку никто из чудичей не знал, что означает это «шныркай», они никогда этого и не делали, и, таким образом, этот пункт правил выполнялся автоматически.)

10. Никогда не шныркай вперед! (То же самое.)

11. Никогда не укладывайся почивать на зыбучих песках, если они текут в сторону полудня! Если же они текут в сторону заката — приятных снов!

12. Ищи град под названием Анагром Атаф. Если сумеешь найти его и изловить, он станет твоим домом, и ты поселишься в нем навсегда!


Поскольку в пустыне не водились белые петухи, и я не испытывал желания поедать деревяшки, правила эти меня вполне устраивали, не считая того, что я их не совсем понимал. Последний пункт казался мне самым загадочным. Как можно «поймать» город? По правде говоря, я и не думал воспринимать их всерьез. Я был уверен, что написана вся эта галиматья была не иначе как под воздействием сильнейшего солнечного удара. Чудичам о своих подозрениях я, правда, ничего не рассказал — пусть себе тешатся, зачем оскорблять чудаков в лучших чувствах.



Итак, найдя бутылку с посланием сумасшедшего, чудичи еще более, чем раньше, отдались идее найти город под названием Анагром Атаф, поймать его и населить. Разумеется, идея эта была не нова, только чудичи стали первым сообществом, сделавшим ее основным пунктом своей программы.


Анагром Атаф. Из глубины веков до наших дней дошла легенда о сказочном, прячущемся где-то в глубине Сладкой пустыни городе Анагром Атаф, который многие путешественники видели издалека своими собственными глазами, но ни разу не смогли к нему приблизиться и уж тем более его посетить. Ходили слухи, будто в городе этом можно жить без забот и хлопот — словом, так хорошо, как ни в одном другом месте нашего континента, там якобы не надо платить за квартиру, нет преступности и выхлопных газов, зато сколько хочешь места для парковки камедаров и в изобилии все остальные удовольствия, какие только можно ожидать от города-мечты. Во всяком случае, многие были не прочь помечтать о предполагаемых преимуществах этого райского уголка.

А таковых будто бы — по крайней мере, чисто внешне — действительно было немало: аккуратненькие белые домики с красными или золочеными крышами, раскидистые пальмы и высокие, изящные башни. В общем-то, ничего особенного — типичный южный городок средней величины. Только каждый, кто пытался к нему подойти, к удивлению своему, открывал, что городок удаляется, ускользает, словно мираж в пустыне. И, вероятно, именно потому, что никому еще не удалось ознакомиться с достопримечательностями этого городка, он снискал себе легендарную славу.

Искатели приключений думали, что там спрятаны несметные богатства, старые и больные верили, что найдут там источник вечной жизни, молодости и здоровья, гурманы представляли себе молочные реки и кисельные берега, а некоторые даже предполагали, что это не что иное, как ворота в Эдемский сад. Многие отправлялись на поиски города Анагром Атаф, но ни один не вернулся назад, а в пустыне повсюду встречались выбеленные сахарным песком кости тех, кого город-мираж заманил в самую глубь обезвоженного ландшафта. Никому так и не удалось разгадать загадку города-феномена. Кроме профессора Филинчика, разумеется.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
АНАГРОМ АТАФ. Анагром Атаф — своеобразная ландшафтная форма Замонии, Фата Моргана, или же, выражаясь научным языком, условно-стабильный, полуконкретный мираж в виде города-оазиса, встречающийся исключительно в Сладкой пустыне.

При температуре свыше 160° C сахарный песок Сладкой пустыни начинает плавиться (см.: сахороплав), закипает и превращается в легкий сахарный пар. Если же в этот момент произойдет резкое падение температуры (например, при смене ветра), сахар застывает прямо в воздухе, а если еще во время кристаллизации молекул сахарного песка на них случайно попадет отражение реально существующего города-оазиса, то оно запечатлевается в них навсегда. Так появляется условно-стабильное зеркальное отражение города-миража, который под воздействием ветра перемещается во всех возможных направлениях, так что кажется, будто город путешествует сам по себе.


Правда, я со своей стороны был абсолютно уверен, что Анагром Атаф стал попросту результатом многовекового пристрастия чудичей к чудны́м грибам и их безрадостного существования в Сладкой пустыне, что и вызвало в размягченном изголодавшемся разуме картины идеального города-рая. Но я ни в коем случае не собирался отнимать у своих соплеменников их заветную мечту. Ведь город-мираж был единственным, что заставляло их двигаться вперед.



Чудичи шли весь день, а спали по ночам, что, с моей точки зрения, было в высшей степени неразумно, поскольку двигаться ночью, когда гораздо прохладнее, куда легче, чем при сумасшедшей жаре днем. Так мы смогли бы уменьшить расходы пресной воды и ориентироваться по звездам, ведь тучи над Сладкой пустыней явление крайне редкое. Да к тому же ночью в Сладкой пустыне светло как днем, ведь белый песок прекрасно отражает лунный свет.

Но чудичи панически боялись темноты, напоминая мне тем самым карликовых пиратов. Стоило только наметиться вечерним сумеркам, они тут же принимались искать место для стоянки, и оно непременно должно было быть неподалеку от подземного водоема. Мне всегда доставляло огромное удовольствие наблюдать за ними во время поисков воды. Сначала весь караван как следует подкреплялся чудны́ми грибами, чтобы, так сказать, обострить чувства и настроить дух на поисковую волну. Потом, раскинув руки, словно пьяные альбатросы, чудичи разбредались кто куда по пустыне. Если один из них вдруг начинал вертеться на месте и гудеть как волчок, значит, он нашел подземную водную артерию. Все остальные бросались к нему, ведь без посторонней помощи ему было уже не остановиться. Некоторые по неопытности забредали в поисках воды слишком далеко и вращались так по несколько часов кряду, прежде чем их удавалось обнаружить. Потом у них еще долго кружилась голова, и приходилось по очереди следить, чтобы они не шлепнулись с камедара.


Утешительные истории на ночь. Как только местоположение подземного источника было установлено, чудичи разводили большой костер, сложенный из подсушенного помета камедаров, и рассаживались вокруг огня, чтобы скоротать вечер за музыкой и разговорами. Тем для разговоров у них, правда, было немного, а по сути только одна — какие опасности таит в себе ночная пустыня. Самые безобидные истории повествовали о сахарных коротышках (но об этом немного позже), большинство же были куда более страшные и кровожадные. Рассказывали, например, о неких темных существах со звездами вместо глаз, которые утаскивают бедных чудичей к себе на небо, а потом бросают их оттуда на землю так, что те превращались по пути в огненные кометы. Другая легенда гласила о гигантских змеях, маскирующихся в темноте под подвижные дюны и проглатывающих разом целые караваны. Еще существовало сказание о спящем песке, который днем спит, а в сумерках просыпается и подкарауливает замешкавшихся путешественников. Знали чудичи и легенды о духах ветра, песка и кактуса, бесчинствующих в темноте, а также о невидимых пропастях, ядовитых скорпионах, демонах пустыни и песчаных пиратах. Одним словом, у них было много причин не путешествовать по ночам, а вставать лагерем, обносить его кострами и пережидать темное время суток под защитой огня и своих соплеменников.


Бессонная ночь. Не могу сказать, что истории эти способствовали безмятежному настроению и помогали спокойно и быстро заснуть. Однажды вечером я пролежал без сна дольше обычного. И как будто мало мне было мучений от жесткого, наминающего бока песка, так до слуха моего еще стали доноситься из темноты какие-то очень подозрительные звуки.

Кровожадные пустынные койоты кружили вокруг лагеря с горящими красными глазами, гремучие змеи трещали своими хвостами, саранча собиралась многотысячными стрекочущими стаями, песок шуршал, гудел, скрежетал, пустыня пробуждалась от дневного сна. Семихвостая гидра-скорпион вертелась в самозабвенном танце в такт только что отзвучавшей музыке.



Вокруг костра клубами вились тысячи всевозможных насекомых, которые выбрались из дневных укрытий и теперь, влекомые новым зрелищем, летели на огонь. Колченогие пауки спотыкались о крупные камни, гигантские сороконожки и ядовитые ящерицы теснили друг друга в первых рядах у костра.

Чудичей все это, похоже, ни капельки не беспокоило. Неподвижные, словно мумии, они знай себе посапывали, замотанные в темные лохмотья, в то время как я весь извелся, наблюдая за возней всякой гадости на песке. Переливающийся всеми цветами радуги уж подобрался совсем близко, мне даже пришлось ударить его палкой и отбросить подальше к костру. Толстый подслеповатый тарантул все ползал и ползал вокруг, натыкаясь на меня в темноте, — его тоже пришлось отгонять. Четыре мотылька зависли в воздухе над головой, а огромная саранча, размером с целый батон, перепрыгнула через меня и как специально разразилась над самым ухом душераздирающим, нервно-парализующим стрекотом.

Постепенно я начал осознавать, что не создан для жизни в пустыне. Оставалось только надеяться, что в скором времени мы доберемся до такого места, откуда я смогу продолжить свой путь в одиночку. Я внимательно следил за происходящим вокруг, выспаться можно будет и завтра днем на спине у камедара. Пусть только попробует кто-нибудь снова сунуться, я сумею за себя постоять и живо укажу наглецу его место.

Чуть поодаль вдруг зашевелился песок. Наверное, какой-то заспавшийся жук выбирается на поверхность, чтобы помочь своим друзьям третировать меня. Я напряг зрение. Песок вздыбился и взорвался небольшим фонтанчиком. Но то, что появилось на свет, не было жуком. Это был палец.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного Абдулом Филинчиком
ПУСТЫННИКИ. Из всех неприятных существ, обитающих в Сладкой пустыне, подземные пустынники, пожалуй, самые неприятные. Для появления на свет и пробуждения к жизни пустынника необходимо выполнение следующих условий:

1. Мыслящий зыбучий песок. Первым обязательным условием появления на свет пустынника является мыслящий зыбучий песок. На территории Замонии самые большие залежи мыслящего песка находятся в дюнах Убистран и некоторых областях Сладкой пустыни.

2. Мертвецы с сомнительным прошлым. Для появления на свет пустынника необходимо также, чтобы минимум одна (а еще лучше несколько) личность с самым скверным, порочным характером провалилась в этот песок и обрела в нем вечный покой.

3. Жара. Еще одно непременное условие — зыбучий песок должен на протяжении нескольких столетий подвергаться разогреву под воздействием экстремально высоких температур, в результате чего он спрессовывается до твердого монолита и передает все свои интеллектуальные свойства застрявшему в нем скелету.

4. Жертва. Четвертое и последнее условие — одно или несколько живых существ должны встать лагерем как раз на том месте, где захоронены упомянутые выше скелеты.

В случае выполнения всех этих условий возникает феномен, обозначенный в священной демонологии как «опасное пробуждение». Подобно клещам, скелеты долгое время дремлют под толщей песка, а затем, вдруг проснувшись, выскакивают на поверхность и предательски нападают ночью на ничего не подозревающего, сладко спящего путешественника.


«Опасное пробуждение». За первым пальцем показался второй, затем третий, четвертый, и, наконец, на поверхность вынырнула вся пятерня.

Потом песок рядом с ней вдруг осел и из образовавшейся воронки вылез череп. То же самое произошло еще в нескольких местах на территории лагеря, внутри кольца костров, защищающих нас от непрошеных гостей. Почти все рептилии и насекомые моментально растворились в темноте. Скелеты торчали теперь из песка уже почти по пояс. На них частично сохранились остатки прежней одежды: проржавевшие кольчуги и шлемы. Некоторые из них размахивали зазубренными мечами; похоже, эти жертвы зыбучих песков в свое время были пиратами.

— Тревога! — закричал я. — Тревога!

Один из скелетов уже полностью выкарабкался из песка. Кости его были покрыты толстым слоем сахарной пудры, что придавало ему еще более зловещий, неестественный, мистический вид. Он запрокинул лысую голову и дробно заклацал зубами, что, по всей видимости, означало довольство собой.

Чудичи повскакали с мест и суетливо забегали, налетая спросонья друг на друга. Повсюду из песка появлялись все новые и новые скелеты.


ПУСТЫННИКИ [продолжение]. Как уже было сказано выше, непременным условием появления пустынника является его порочное прошлое. В большинстве случаев эти создания в прошлом были преступниками, пиратами или убийцами, сбежавшими от правосудия вглубь Сладкой пустыни. Впитав в себя еще и негативные свойства зыбучих песков, они превратились в убийц, едва ли сравнимых с кем-то своей беспощадностью.


Чудичи, громко крича, сбились в тесную кучку, но не один из них не делал даже попытки как-нибудь защититься. Их врожденное миролюбие не позволяло противостоять даже кровожадным скелетам-убийцам. Бедняжки только плотнее жались друг к другу и жалобно причитали, в то время как из песка выскакивали все новые и новые скелеты.

Недолго думая, я бросился к костру и выхватил оттуда самую большую пылающую головешку. Размахивая факелом, я двинулся к одному из скелетов. Огонь с шипением, разорвав темноту, коснулся плеча чудовища, и какое-то время мы оба стояли в фонтане клубящихся искр.



Скелет запрокинул голову и яростно лязгнул зубами. Потом дернулся ко мне, и не успел я опомниться, как головешка уже была у него в руках. Он разинул пасть и с легкостью перекусил дерево пополам; было видно, как добела раскаленные угли провалились сквозь ребра на землю. При этом пустынник умудрился задержать часть пламени во рту, и уже в следующий миг ночь озарилась ярким факелом выдуваемого огня. Потухший конец головешки он за ненадобностью равнодушно швырнул через плечо в пустыню.

Пустынник вперил в меня взгляд своих полых, мертвых глазниц. Чудичи еще теснее прижались друг к другу.

Скелет поднял правую руку и очертил костлявым пальцем в воздухе круг. Это был знак остальным к наступлению. Они быстро окружили нас плотным кольцом. Я судорожно перебирал в голове возможности защиты от вечно живых мертвецов. Огонь, как видно, был им нипочем.


Пустынники [продолжение]. Причинить вред пустыннику практически невозможно: во-первых, его скелет покрыт толстым слоем спрессованного песка, который отлично защищает кости от любого воздействия, будь то огонь или удары колющими или другими опасными предметами, к тому же, по причине полного отсутствия жизненно важных органов, пустынник вообще в принципе неуязвим. И если бы даже нашелся способ умертвить пустынника, это все равно не причинило бы ему никакого вреда, поскольку он уже мертв. Единственный совет, который можно дать ставшему свидетелем «опасного пробуждения», — не предпринимать никаких действий и всецело положиться на волю судьбы.


Кольцо пустынников вокруг нас между тем постепенно сужалось. Один камедар чуть отбился от стада — не меньше дюжины скелетов тут же бросилось на него. Ночь пронзил отчаянный, жалобный вопль, и снова воцарилась гробовая тишина.

Нас от пустынников отделяло теперь не больше метра. Они о чем-то тихо переговаривались на своем скрипучем языке, щелкая челюстями. Скорее всего, уже делили добычу. Я отступил назад, в гущу столпившихся за спиной чудичей, и чуть не свалился, потому что нога моя провалилась в дыру. Это оказался засыпанный песком колодец, ведущий в подземный резервуар с водой. Нога прочно засела в вязкой жиже. Мигом подскочившие два чудича быстро помогли мне вытащить ее из липкого размокшего песка. Сладкая каша натужно чавкнула — и через секунду я был на свободе. А вслед за мной из образовавшегося отверстия вырвался фонтан воды.

Пустынники замерли. Один из них указал отвисшей челюстью на бурлящую воду и омерзительно залязгал зубами. Я схватил лежавший неподалеку посох и, недолго думая, вонзил его в песок. Под землей зачавкало и заклокотало, а потом оттуда на поверхность вырвалась могучая, толщиной со ствол дерева и высотой до самого неба, струя воды.

Впервые за долгие, долгие годы пустыня снова оросилась дождем.

Чудичи все еще не понимали, что происходит, а вот пустынники уже заподозрили неладное. Тяжелые, жирные капли забарабанили по скелетам. В панике закрыв головы руками, они пытались спрятаться от падающей с неба воды. Однако вода беспощадно хлестала их по костям — по этой смеси спрессованной костной муки, сахарного песка и злости. У одного скелета уже отвалилась рука, она упала на землю и раскололась на три части. У другого растворилась нога, несколько мгновений она еще сохраняла привычные очертания, но потом вдруг разом осела и растеклась. У третьего отвалилась голова, у четвертого превратившийся в сладкую кашицу череп сполз внутрь грудной клетки. Пустынники растворялись.

Наконец чудичи сообразили, что делать. Они схватили посохи и отчаянно заработали ими, расширяя колодец и освобождая путь воде. Фонтан забил еще сильнее, а дождь припустил с новой силой.

Уцелевшие пустынники беспомощно метались взад и вперед, пытаясь спастись от неминуемой смерти. Один за другим они оседали на песок бесформенной вязкой кашей.



Чудичи плясали под дождем и хлопали в ладоши. Я внимательно следил за тем, чтобы ни одному из пустынников не удалось скрыться.

Почти все они уже растворились и смешались с песком, из которого только что вышли. Тут и там на земле еще валялось несколько отчаянно лязгающих зубами, уже сильно пострадавших от воды черепов, но чудичи быстренько помогли им отправиться вслед за остальными. Вскоре от пустынников не осталось и следа. Чудичи столпились вокруг меня и отдали должное моей сообразительности.

Было решено, в виде исключения, не дожидаясь рассвета, двинуться дальше и разбить лагерь где-нибудь в другом месте.



Решение. После столкновения с пустынниками мне стало окончательно ясно, что я должен во что бы то ни стало как можно скорее выбираться из Сладкой пустыни. Это было совсем не то место, где бы мне хотелось остаться жить навсегда. Не было у меня сомнений и в том, что я никогда не смогу привыкнуть к чудичам и не стану одним из них. Во всяком случае, атмосфера в караване оказалась совсем не такой уж безоблачной и дружелюбной, какой она выглядела вначале. Со временем я открыл для себя в жизни чудичей множество недостатков и изъянов, которые даже самому миролюбивому и дружелюбному существу могли бы попортить немало нервов.


Проклятие имени. Прежде всего это была, ставшая следствием правила номер семь послания из бутылки, склонность к чудовищно высокопарным или же неимоверно раздутым надуманным именам типа Тарата Тартарарата Солнечная Заря или Цезарь Цезариус Цикцак Малина или Бункель Рункель Универсункель Фрак. В страхе нарушить правило и присвоить себе имя уже существующее в универсуме, они выдумывали самые немыслимые имена, основной отличительной чертой которых являлись непомерная длина и нелепейшее сочетание слов. Неприятнее всего было то, что чудичи, неукоснительно выполняя предписание правила, настоятельно требовали, чтобы их обязательно называли полным именем. Прозвища или сокращения считались оскорблением и якобы даже приносили несчастье.

Такие имена, как, например, Пельменяри Паприкари Пармезани, можно было еще худо-бедно запомнить благодаря некоторой смысловой параллели и схожести звучания, но что было делать с абсолютно непроизносимыми, такими как Клараан Клапракаан Паплакаалакраапа? Стоило ошибиться всего в одном только слоге, и владелец имени чувствовал себя смертельно обиженным и потом целый день преследовал тебя упреками и негодующими взглядами, так что не оставалось ничего другого, как только совершить ритуал, называемый в караване «чудовством» и заключавшийся в следующем: обидчик должен посыпать себе голову сладким песком и кричать во все горло без запинки неправильно произнесенное имя до тех пор, пока обиженный не сжалится и не согласится его великодушно простить. В зависимости от сложности имени и настроения обиженного, продолжаться это могло часами, днями и даже неделями.

Вот почему я в конце концов стал избегать чудичей с особо замысловатыми именами. Их могли звать, к примеру, Шахашахараха Шешахарахашаша Рашаха или Фарферафараафафе М. Мармеладамекамелеконфе, причем я понятия не имел, что означает это «М.». Сегодня мне даже кажется, что многие из этих имен специально были придуманы с такой изощренной фантазией, чтобы все постоянно в них ошибались и можно было подуться в свое удовольствие, ведь пустыня предлагала не так много иных развлечений. Одного чудича я боялся больше всех. Его, как сейчас помню, звали Константин Константинополь Констонтонипель Десятьдевятьвосемьсемьшестьпятьчетыретриодин. Сложность заключалась как раз в том, что имя на первый взгляд выглядело довольно просто, особенно в последней части, где надо было считать задом наперед. Надо было всего лишь не забыть опустить цифру «два», и все. Поэтому все, естественно, сосредотачивались на этой детали, вследствие чего, вероятно, цифра «два» как-то сама собой слетала с языка. А этот чудич еще, как назло, постоянно пытался со мной заговорить, и ему не раз удавалось завязать со мной беседу, которая выглядела приблизительно так:


Он (буду называть его просто «он», поскольку писать каждый раз Константин Константинополь Констонтонипель Десятьдевятьвосемьсемьшестьпятьчетыретриодин было бы слишком долго):

— Привет, Синий Медведь!

Я (со вздохом):

— Привет… э-эхм… Константин Константинополь Констонтонипель Десятьдевятьвосемьсемьшестьпятьчетыретри… один! (Фу-у-у!)

Он:

— Чудесная погодка, правда, Синий Медведь?

Я:

— Да, погодка что надо… (тяжелый вздох!) Константин Константинополь Констонтонипель Десятьдевятьвосемьсемьшестьпятьчетыретри… один! (Уф-ф!)

Он:

— А скажи, вчера ведь была не такая чудесная погода. Да, Синий Медведь?

Я:

— Да, вчера погода была далеко не такая чудесная, (очень быстро) Константинконстантинопольконстонтонипельдесятьдевятьвосемьсемьшестьпятьчетыретриодин, совсем не такая!

Он (радостно):

— Ну ладно, еще увидимся, Синий Медведь!

Я (облегченно, потому не достаточно бдительно):

— Ага, бывай, Константин Константинополь Констонтонипель ДесятьдевятьвосемьсемьшестьпятьчетыретриДВАодин… О-о-ох!

Он (демонстративно обиженно, воздев руки к небу):

— За что ты меня так обижаешь, еще никто никогда не наносил мне такого!..

И так далее и тому подобное.


Последующие три дня я занимался тем, что посыпал себе голову песком и во всю глотку орал его имя, которое уже не буду здесь больше писать.

К счастью, вскоре в голову мне пришла идея, как впредь избегать подобных мучительных ситуаций. Однажды вечером у костра я вышел вперед и торжественно объявил всем, что решил присвоить себе новое имя. Как новоявленный чудич, я уже давно должен был это сделать, просто не сразу сообразил. Теперь все должны называть меня Тиливианипири Кенгклепперкенгкерен Тайдиопертартара Кеек Каак Коек Ку Синий Медведь Стотридцатьчетыретысячисемьсотвосемьдесятдевятый Халифвизирфурункель. Это было самое длинное имя, какое когда-либо давал себе чудич. С тех пор в пустыне воцарился покой. Никто больше не решался со мной заговорить. Мне даже чуточку не хватало общения.



Спустя месяцы бесплодных скитаний в пустыне — выписывания вместе с караваном в условиях невыносимого зноя затейливых, совершенно бессмысленных траекторий: кругов, спиралей или зигзагов — чудичи постепенно стали действовать мне на нервы. Эти их вечные крики: «Чудно́!», постоянная нерешительность, монотонная музыка по вечерам да к тому же еще однообразная кухня (одни чудны́е грибы) совершенно мне опротивели.

Я всегда считал себя созданием в высшей степени дружелюбным и миролюбивым, но должен признать, жизнь в караване протекала настолько раздражительно гармонично, что меня порой так и подмывало прицепиться к кому-нибудь и устроить настоящий скандал. Однообразные россказни о чудесах Анагром Атаф (кроме этого обсуждались лишь качество песка, сила ветра и рецепты блюд из чудны́х грибов), густой липкий воздух, вечное спотыкание камедара и противные сахарные мухи, которые постоянно лезли в глаза, пытаясь высосать из меня последнюю жидкость, — все это довело бы любого, да и мне уже впору было броситься сломя голову в пустыню и проглотить первый попавшийся кактус. Но я упорно терпел, послушно семеня вслед за странной процессией, держащей путь в никуда.


Сахароплав. Как-то раз — мы уже полдня находились в пути, и даже самые стойкие чудичи начали выказывать признаки усталости — я вдруг обратил внимание, что песок будто бы стал более липким, чем обычно. С каждым шагом становилось все труднее и труднее отрывать от него подошвы. Мы словно шагали по стеклянной поверхности с резиновыми присосками на ногах.

Чудичи это тоже заметили.

— Сахароплав! Сахароплав! — прокатилось по каравану.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
САХАРОПЛАВ. Тростниковый сахар плавится при температуре 160° C, превращаясь затем при охлаждении в гигроскопичную аморфную массу, которая может со временем кристаллизоваться. В результате длительного нагревания тростникового сахара при температуре близкой к 160° C он превращается во фруктовый или в виноградный сахар, а при температуре 190° C — в коричневую горькую карамель. Летом в центральных областях Сладкой пустыни температура воздуха может достигать 200° C, особенно если этому способствует отсутствие перемещения воздушных масс. Поэтому в местах с преобладающими плоскими ландшафтами (долины, высохшие озера) это может привести к явлению, называемому «сахароплавом». Песок пустыни на площади в несколько квадратных километров плавится, превращаясь в сахарный сироп, который потом, при остывании, снова затвердевает.

Сахароплав представляет собой опасность не только для змей и скорпионов, которые как раз предпочитают центральные области пустыни, но и для легкомысленных путешественников, которые по неопытности случайно могут оказаться в центре расплавленного сахарного песка. Клейкая масса сначала бессовестно хватает за пятки, потом постепенно начинает засасывать несчастную беззащитную жертву все глубже и глубже, пока та не погрузится в него целиком и не застынет там, как доисторическое насекомое в янтаре. Или же, что еще хуже, сахар застынет прежде, чем путешественник погрузится в него с головой, так что бедолага, частично замурованный, остается стоять подобно статуе посреди пустыни, пока не встретит там мучительную смерть.


И верно, мы вышли на абсолютно ровную, похожую на сковороду поверхность и находились теперь как раз в ее центре. Километрах в двух впереди возвышалась небольшая сахарная гора — вот туда-то нам и нужно было попасть как можно скорее. Я пришпорил своего камедара, и мы понеслись что есть духу, насколько, конечно, позволял быстро размягчающийся песок, в сопровождении всего остального племени в сторону горы.

Сахароплав между тем набирал силу: поверхность пустыни покрылась большими булькающими пузырями, тут и там образовались небольшие лужицы расплавленной карамели, и камедары, то и дело попадая в них ногами, останавливались, так что потом едва удавалось сдвинуть их с места, а то и вовсе, не удержав равновесия, всей тушей валились на землю. В таких случаях нам не оставалось ничего другого, как, оставив бедное животное вместе с поклажей, поскорее убираться самим подобру-поздорову подальше от жуткого места.



Когда до цели оставалось уже каких-то полкилометра, мой камедар вдруг увяз в липкой луже. Пришлось спешиться и, бросив беднягу, уносить ноги, пока не поздно. Кое-как балансируя по мягкому песку, я понесся к горе. Это походило на настоящий кошмар: с каждым шагом становилось все труднее и труднее отрывать ноги от горячих цепких лап, которыми сладкий сироп ловил меня и упорно тянул к себе на верную смерть.

Я постарался мобилизовать все свои силы, как тогда в бешеной гонке по Большому лесу. Песок становился все горячее. Чудичи кричали, подгоняя друг друга, камедары с вытаращенными от страха глазами неслись ломаным галопом, многократное эхо множило панику, разнося наши жуткие вопли над долиной, края которой мы уже почти достигли.

Чуть не падая от усталости, мы принялись карабкаться на скалы, помогая друг другу и подталкивая вверх камедаров. В тот самый миг, когда последний чудич оказался в безопасности, сахарный песок внизу окончательно закипел. В этот день мы потеряли четырнадцать камедаров и две тысячи фунтов сушеных чудны́х грибов.

После этого происшествия я окончательно утвердился в мысли, что жизнь чудичей, как бы сами они к ней ни относились, необыкновенно тяжела, в этом отношении ей, может быть, даже нет равных во всей Замонии. Бесконечные скитания, невыносимая жара, постоянные поиски воды, насекомые, змеи, пустынники, сахароплав — трудно представить себе более жалкое и опасное существование. В таких условиях начинаешь радоваться любой, даже самой незначительной, мелочи, например легкому прохладному ветерку, освежающему тебя во время похода, или россыпи чудны́х грибов, случайно обнаруженных под каким-нибудь камнем среди песков.


Сахарные скульптуры. Одним из немногочисленных приятных развлечений в пустыне были созданные песчаными бурями скульптуры. Некоторые из них вырастали величиной с целую гору, другие, наоборот, были маленькие, не больше метра, но все они мне очень нравились, и я любил их подолгу рассматривать, пытаясь отыскать сходство с каким-нибудь знакомым предметом. Один раз нам встретилась долина с целым лесом белых деревьев: огромные, почти стометровой высоты скульптуры выглядели точь-в-точь как покрытые снегом исполинские ели; другой раз мы видели настоящее море с гигантскими волнами, из которых торчали гладкие спины китов, выбрасывающих в небо фонтаны сахарного песка; еще одна скульптура походила на засахаренную голову боллога (некоторые чудичи, правда, уверяли, что это она и есть); и повсюду стояли маленькие песочные гномы, которые хитро щурились, глядя на нас (чудичи были уверены, что ночью гномы оживают и воруют у нас чудны́е грибы, а потом еще навевают нам страшные сны).



Порой нам казалось, что мы видим бесконечные засевшие в песках засахаренные караваны. Раз нам повстречалось не меньше сотни камедаров и столько же добраньских коровок, удивительно правдоподобных, вполне натуральных. Кто-то из чудичей высказал мысль, будто это и есть настоящий караван, просто его застал врасплох нечастый в этих местах пылевой смерч. Такое явление случается крайне редко, только в том случае, когда объединяются ночной мороз, жестокий шквальный ветер и коварный зыбучий песок.

Нас всех передернуло от этих слов, но никто не рискнул подойти к скульптурам поближе и проверить подлинность этого утверждения. Все, наоборот, дружно двинулись дальше, не оборачиваясь и стараясь поскорее забыть жуткую картину.

Со временем я взял за обыкновение запоминать каждую песчаную скульптуру и ее точное местоположение, а потом высчитывать расстояние от одной до другой, так что в голове у меня сложилось нечто вроде карты Сладкой пустыни. Это меня развлекало, делая путешествие как бы немного осознаннее, хотя смысла в этом все равно не было никакого, поскольку песок пустыни находится в постоянном движении.

Еще одним развлечением были письма в бутылках, которые мы находили повсюду. Так, например, нам все время встречалось уже описанное мною выше послание с двенадцатью заповедями, написанное тем же почерком и в той же самой последовательности. Это еще больше убеждало чудичей в необходимости строжайшего соблюдения всех перечисленных пунктов. Находили мы и душераздирающие прощальные письма умирающих от жажды путешественников, которые не обладали природным чутьем моих соплеменников и не умели найти в пустыне спасительный источник воды. Шутники любили подбрасывать абсурдные карты с отмеченным местоположением мнимых сокровищ, что, на мой взгляд, было совершенно безответственно, так как могло подвигнуть какого-нибудь простофилю отправиться вглубь пустыни на верную гибель. Но большинство писем имело самое заурядное содержание: описания однообразных ландшафтов, незначительных находок и многочисленные приветы родственникам и знакомым. Некоторые были совершенно безумные, написанные скорее под воздействием солнечного удара. В одной из бутылок мы обнаружили расписание движения торнадо.



Если кто-нибудь из нас находил письмо в бутылке, он обязан был тут же прочесть его вслух перед караваном. Однажды вечером один из чудичей нашел очередное послание. Мы остановились и собрались перед дюной, с которой он собирался его прочесть.

— Жуткие горы высокие, Жуткие горы далекие…

Я тут же бросился к нему и заглянул в листок.


Жуткие горы высокие,
Жуткие горы далекие.
Жуткие горы ужасные,
Невыразимо прекрасные.

Это была одна из записок Фреды, ее любимое стихотворение. Значит, она тоже путешествовала по Сладкой пустыне. Листок бумаги выглядел совсем свежим, никакой желтизны, из чего я сделал вывод, что, блуждая в пространственной дыре, я потерял не очень много времени, всего каких-нибудь пару недель или даже дней.

Послание Фреды заставило меня снова задуматься о своей собственной участи. Я твердо решил, как только представится удобный случай, распрощаться с чудичами и путешествовать дальше самостоятельно. Но до тех пор нужно было запастись терпением.

Где сейчас Фреда? Что с ней?



И это, пожалуй, все, что касалось приятных развлечений в пути. Наряду со своими основными занятиями, продвижением вперед и поисками воды чудичи еще постоянно наблюдали за окружающим миром, дабы предвосхитить все возможные неожиданности.

Кроме сахароплава и разного рода песчаных бурь в пустыне случались еще и серьезные наводнения, что, правда, происходило крайне редко — только когда над ней разражалась гроза. Коварные зыбучие пески маскировались под твердую почву. Чудичи рассказывали мне, что порой в пустыню наведываются даже стаи плотоядной саранчи. В племени умели понимать и ценить окружающий мир, в котором каждая незначительная деталь могла оказаться жизненно важной, предупреждая об опасности, а значит, и помогая ее избежать.


Песок. Чудичи знали более двух тысяч различных названий песка. Крупный песок и мелкий, темный или светлый имел у них свое собственное название; кроме того, было еще бесчисленное множество обозначений для всевозможных нюансов, таких как, например, липкость, рассыпчатость, гладкость или рыхлость, прозрачность или матовость. Нюансы, в которых я так и не научился разбираться. Зато любой из чудичей мог с расстояния двухсот метров безошибочно определить, состоит ли дюна из «крошки», «стекла» или «веялки». По состоянию песка чудичи могли точно сказать, какой именно вид песчаной бури следует ожидать, то есть к какому из пятисот знакомых им разновидностей надо быть готовым.



Как-то раз — это случилось около полудня — весь караван вдруг встал, словно повинуясь чьей-то беззвучной команде. Все чудичи как один разом замерли и потянули носом воздух.

— Шарах-иль-аллах! — послышался голос в конце каравана.

— Шарах-иль-аллах! — подхватил другой.

— Шарах-иль-аллах! — закричало все племя.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ШАРАХ-ИЛЬ-АЛЛАХ. В настоящее время науке известно всего пятьсот разновидностей песчаных бурь в Сладкой пустыне: от безобидной пылевой поземки до более грозных, таких как торнадо (см.: Вечный торнадо), или смертоносный каменный смерч. Самой опасной формой горизонтальных бурь является так называемый Шарах-иль-аллах. Это арабское название дословно можно перевести как «божий наждак». Отличительной чертой Шарах-иль-аллах является то, что песок прессуется в нем до твердой массы и, принимая форму кирпича, достигающего в длину и ширину нескольких километров, несется со скоростью около 400 км/ч и, словно наждаком, счищает все с поверхности земли, будь то люди, животные, дома или целые горы. С приближением Шарах-иль-аллах рекомендуется зарыться как можно глубже в песок и сидеть там не двигаясь, пока «божий наждак» не пронесется мимо. Горе тому, кого он найдет!


Чудичи исчезли в песке быстрее, чем стайка проворных ящериц, как только вдалеке послышался грохот. Там, где я только что видел панически мечущихся и натыкающихся друг на друга соплеменников, теперь простирался гладкий песок. Только несколько едва заметных округлых холмиков выдавали места, где недавно были вырыты норы. Даже от многочисленных пожитков не осталось следа, и что еще удивительнее — камедары тоже исчезли. Только откуда-то из глубины доносилось их слабое блеяние, приглушенное толщей песка, скрывающей их от меня.


«Божий наждак». Только я, как приклеенный, продолжал стоять на прежнем месте, вперив испуганный взгляд в линию горизонта на западе, где огромная квадратная стена уже заслонила небо и солнце и, продолжая расти, быстро приближалась. Резкий порыв горячего ветра, верный предвестник надвигающегося смерча, швырнул мне в нос пригоршню раскаленного песка и вывел меня из состояния оцепенения. Я бросился копать яму, но, к сожалению, не обладал в этом деле достаточной сноровкой, не то что практиковавшиеся всю жизнь чудичи.

Выкопать яму в песке теоретически куда проще, чем практически. Все почему-то считают, что выкопать яму в пустыне не составляет большого труда, но только попробуйте — и получите хороший урок в области строения земных недр и сопротивления их всякому проникновению. С легкостью сняв тонкий поверхностный слой рыхлого песка, вы обнаружите под ним невероятно прочный, спаянный в течение пяти миллионов лет пласт с засевшими в нем острыми камнями и ракушками, пронизанный, словно венами, окаменевшими корнями доисторических растений. Из такого материала можно строить военные укрепления. Я сломал четыре когтя, которые у меня прочнее стали, углубившись всего лишь на несколько сантиметров. Но под этим слоем находится уже монолитная гранитная плита толщиной, возможно, несколько километров. Сумей я победить и ее, наверняка уперся бы в древнейший слой железобетона или же какого-нибудь сверхпрочного кремния. Одним словом, мне не осталось ничего другого, как только положиться на судьбу и в полном оцепенении во все глаза смотреть на приближающуюся стену, словно беспомощный кролик на удава, ожидая, когда ураган пройдется по мне своим наждаком.

Будто движущийся по рельсам гигантский кирпич, Шарах-иль-аллах мчался прямо на меня. Ширина его фронта была не менее двух километров, и ему оставалось лететь до меня максимум двадцать секунд, причем я находился ровно по центру, из чего следует, что мне, чтобы спастись, нужно было в течение девяти секунд преодолеть расстояние в тысячу метров, то есть развить скорость, десятикратно превосходящую мировой рекорд. Эти в высшей степени бесполезные вычисления в самый последний момент ураганом пронеслись у меня в голове, еще раз доказав, что от математики в реальной жизни мало пользы. Я в панике дернулся в одну сторону, в другую, схватился за голову и в результате сделал самое разумное, что оставалось в данной ситуации, — лишился рассудка.

Да-да, я совершенно лишился разума, от ужаса перед лицом наждачной смерти мозг мой отказался работать, иначе как еще объяснить то, что произошло в следующий миг на моих глазах. Когда между мной и ревущей махиной оставались какие-нибудь пятьсот метров, на пути у нее вдруг возникло чудесное видение — город со множеством маленьких домиков и башенок, белоснежных и чистеньких, как на картинке.

Тут уж голова моя и вовсе пошла кру́гом, что, конечно, понятно и вполне извинительно, ведь даже самые закаленные ветераны пустыни не в силах сохранить хладнокровие и трезвый разум при виде Шарах-иль-аллах. Поэтому мне показалось совершенно естественным, что в мозгу у меня произошел окончательный сдвиг и он начал воображать себе необыкновенные, сказочно прекрасные картины в виде самых заманчивых архитектурных форм, якобы вставших на мою защиту и преградивших путь смертоносному урагану.

Шарах-иль-аллах, издав оглушительный протяжно-скрипучий лязг, остановился, как поезд, у которого кто-то сорвал стоп-кран. Затем очень медленно приблизился к удивительному видению почти вплотную, постоял в замешательстве несколько секунд, потом резко дернулся в сторону и, с жутким грохотом, быстро набирая скорость, умчался в противоположном направлении, только его и видели.



Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ЭТИКЕТ ПРИРОДНЫХ ФЕНОМЕНОВ. Исходя из того, что природные феномены единичного характера, такие как смерчи, северное сияние, извержения вулканов, падения метеоритов и т. д., никогда не происходят одновременно, можно сделать вывод, что в кругу этих исключительных природных явлений принят некий этикет, подобный нашим правилам дорожного движения, соблюдаемый всеми, без исключения, феноменами и регулирующий их появление и повадки. Так, например, в момент сильного землетрясения вы никогда не увидите мираж, а торнадо не бушует в местах, где любуются северным сиянием. Кто придумал эти правила и каким образом они функционируют, до сих пор не установлено, некоторые романтические натуры утверждают, что ураганы якобы имеют душу, а вулканы могут думать, но действительность, скорее всего, гораздо примитивнее и прозаичнее, и рано или поздно настанет час, когда это явление будет изучено, описано, зафиксировано, каталогизировано и о нем напишут еще не одну диссертацию.


Чудесное видение тем не менее не исчезло. Слегка подрагивая, оно продолжало висеть в воздухе над пустыней, даже когда чудичи вылезли из своих нор и принялись отряхивать одежду от песка. Если это и было помутнение разума, то коллективное, и притом всем известное. Убедился я в этом, когда один из чудичей простер руки в сторону белого города, глубоко вздохнул и завороженно произнес:

— Анагром Атаф!

— Анагром Атаф! — дружно подхватили его остальные. — Анагром Атаф!

Естественно, некоторые, самые нетерпеливые, тут же бросились к городу. Однако все произошло именно так, как гласила легенда: стоило только живому существу, будь то даже обычный камедар, чуть приблизиться к городу, он тотчас отодвигался назад, притом ровно на такое же расстояние.

Поэтому после множества безрезультатных попыток было решено разбить лагерь и в последующие дни ограничиться изучением города со стороны.


Избранный. После того как я так удачно справился с Шарах-иль-аллах и первым обнаружил Анагром Атаф, я стал для чудичей чем-то вроде святого. Теперь, если я шел по лагерю, мне с почтением уступали дорогу, никто не пытался завязать со мной пустых разговоров, и мне все время доставались лучшие куски чудны́х грибов из общего котла. Кроме того, соплеменники мои теперь имели обыкновение собираться небольшими группками и о чем-то шептаться, то и дело красноречиво поглядывая на меня.

Через день после появления Анагром Атаф ко мне в палатку пришли первые делегаты с просьбой поймать город.

— Поймать город?

— Да, так написано в правилах. Пункт двенадцать.

— Но почему именно я?

— Ты тот, кому удалось победить Шарах-иль-аллах. Ты тот, у кого в голове книга. Ты — избранный.

— Избранный! Избранный! — заревело все племя, собравшееся снаружи вокруг моей палатки. Похоже, они единодушно решили избрать меня вождем.

Мне едва удалось подавить в себе уже было начавшие распирать меня чувства гордости и умиления.

— Что вы, что вы! — запротестовал я.

Делегация дружно бухнулась на колени и благоговейно протянула мне кусок копченого чуднóго гриба, которые обычно в племени береглись для самых торжественных случаев.

— Избранный! Избранный! — продолжала реветь толпа вокруг палатки.



Если уж чудичи назовут кого-то «избранным», то ему не останется ничего другого, как покорно вытерпеть соответствующий ритуал посвящения, обставленный самым пышным образом. Заключался этот ритуал посвящения приблизительно в следующем: сначала делегаты вынесли меня на руках из палатки, потом покачали туда-сюда и со всей силы швырнули в толпу, где меня подхватило множество рук. Затем около часа они носили меня кругами по пустыне, передавая с рук на руки и стараясь ни за что не упустить своей очереди.


Дурман. Пока одни носили меня на руках, другие разожгли в центре лагеря огромный костер, на котором жарились горы чудны́х грибов. Дурманящий сок лился в этот вечер рекой. Потом все пустились в пляс, причем каждый танцевал на свой собственный, только ему свойственный манер: кто-то просто тряс головой, кто-то бешено прыгал вокруг костра, словно его укусил тарантул. Чудичи подбадривали друг друга, толкаясь и дурачась, били в барабаны, дули в сушеные кактусы или просто орали что-нибудь нечленораздельное в пустыню. Достаточно насмотревшись на все это массовое безумие и выпив немалое количество сока чудны́х грибов, я тоже не удержался и вышел на импровизированную танцплощадку. Сначала я просто топтался на месте, глупо болтая лапами, потом осмелел, запрыгал, стал кричать что есть мочи всякую глупость и в конце концов, ко всеобщему восторгу, разошелся так, что не снилось ни одному из моих соплеменников. Чудичи даже перестали танцевать и окружили меня кольцом; я, правда, сначала этого не заметил, но зато потом, когда увидел, показал им класс. Все последующие события этой ночи, к сожалению, навсегда стерлись из моей памяти.



На следующее утро я проснулся с больной головой и сознанием того, что вчера выставил себя полным дураком.

Однако ни один из чудичей ни словом не обмолвился о минувшей ночи. Они принесли в палатку завтрак из свежеприготовленных чудны́х грибов, а потом проводили меня к деревянной вышке, которую соорудили, пока я спал, специально, чтобы мне удобнее было наблюдать за городом-миражом. Я забрался на самый верх и посмотрел в подзорную трубу. Анагром Атаф безмятежно парил в воздухе приблизительно сантиметрах в десяти от земли.

Фата Моргана. Без сомнений, это была Фата Моргана. Но кто мне объяснит, что это такое?


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ФАТА МОРГАНА. Фата Моргана — изначально имя феи, сводной сестры легендарного короля Артура и возлюбленной Ланцелота. Она прославилась тем, что умела вызывать необыкновенно правдоподобные видения, используя пересекающиеся или наслаивающиеся друг на друга воздушные массы с различной температурой и, следовательно, с различной плотностью и преломляющей способностью, в результате чего солнечные лучи изменяли свое первоначальное направление и, отклоняясь, создавали чудесные миражи. Правда, в народе ходят упорные слухи, хранящиеся в строжайшем секрете, что Фата Морганами называются города мертвых, в которых живут духи умерших от жажды в пустыне, что, надо сказать, не лишено определенного смысла, поскольку в пустыне нет никаких строений, куда могли бы прятаться духи и привидения. Поэтому вполне вероятно, что они населили города-миражи, иначе куда бы им еще было деваться.


Эта информация, само собой, не могла удержать меня от соблазна поймать один из таких городов. Тем более я хотел как можно скорее избавиться от роли «избранного». Внизу, вокруг вышки, столпилось все племя — все как один, даже мычащие камедары, замерли в ожидании, глядя на меня.


ФАТА МОРГАНА [продолжение]. Поймать Фата Моргану невозможно, потому что она удаляется с той же скоростью, с которой к ней приближаются. Невозможность поймать Фата Моргану доказал профессор Филинчик, подкрепив это утверждение следующей формулой: S (расстояние) = X (субъект, приближающийся к миражу), деленное на V (скорость), помноженное на Т (время) в квадрате. Из этого уравнения следует, что расстояние S всегда остается неизменным, независимо от того, с какой скоростью движется субъект X.


Профессор Филинчик обладал замечательной способностью любое явление загнать в жесткие рамки науки, так что не поспоришь. И в то же самое время именно он научил меня мыслить во всех возможных направлениях. Только в данный момент это мне как-то не помогало. К тому же надо было поскорее убираться с вышки, чтобы еще, чего доброго, не стать жертвой солнечного удара. Давненько не случалось в пустыне такой жары.

Один из чудичей затряс стойку моего наблюдательного пункта.

— Избранный! Избранный! Нужно сворачивать лагерь и искать другое место. Слишком жарко, в любой момент может начаться сахароплав. Здесь оставаться нельзя, мы можем прилипнуть!


Как поймать город. Ага! Вот оно, решение! Да, нам нужен именно сахароплав! Если мы не можем приблизиться к городу из-за того, что он постоянно отодвигается, значит, надо заставить его стоять на месте. Спускаясь с вышки, я прикинул и взвесил все основные детали моментально созревшего в голове плана, а оказавшись внизу, быстренько набросал на песке несколько уравнений.

Исходя из исследований, проведенных Филинчиком, Фата Моргана должна парить над землей постоянно на одной и той же высоте, равной 9,2 см. Это расстояние не изменяется, в отличие от положения города-миража в пространстве, которое как раз нестабильно. Получается, если заполнить этот промежуток в 9,2 см каким-нибудь клейким веществом, то мираж накрепко прилипнет к песку и не сможет двинуться с места — во всяком случае, теоретически это выглядело именно так. Все остальное, на мой взгляд, зависело только от точности математических вычислений, которые мне теперь и следовало произвести.

Исходя из направления ветра, угла подъема солнца, температуры, влажности воздуха и предоставленной мне чудичами информации о структуре песка в этой части пустыни, а также моих знаний в области гравитации, геофизики, метеорологии и гастрономии (ведь карамелизация сахара относится именно к этой области), я должен был точно вычислить, где и когда в следующие дни должен случиться сахароплав. Поскольку карамелизация сахара происходит, как правило, в самой низкой точке пустыни, вычислить место ее возможного наступления не составило большого труда.

Гораздо сложнее было заманить туда в нужное время Анагром Атаф и самим не стать жертвами сахароплава.

В соответствии с моим планом, для начала мы окружили город-мираж со всех сторон. После нескольких дней изнурительной жары и полного штиля решено было действовать. Если дело дойдет до сахароплава, то это должно случиться вот-вот. Чудичи, еще с ночи вооруженные своими музыкальными инструментами и получившие от меня подробные инструкции, закопались в песок вокруг города. Теперь они сидели там, жевали пастилки из чудны́х грибов и терпеливо дожидались моего сигнала.

Я сам занял наблюдательный пост на вышке, прихватив с собой нечто среднее между громкоговорителем и примитивной трубой, которую смастерил накануне из сухого кактусового листа.

С чудичами было условлено пять сигналов.


Тууууу!


Чудичи на юге выбрались из своих нор и широким фронтом пошли в наступление на Анагром Атаф. Город, как и предполагалось, начал отступать на север с той же скоростью, с которой к нему приближались.


Тууууу-тууууу!


Чудичи на северном фланге выстроились длинной шеренгой и принялись медленно наступать на город. Этот маневр привел Анагром Атаф, так сказать, в замешательство, если, конечно, предположить, что город вообще может испытывать какие бы то ни было чувства. Поскольку обе группы настойчиво продолжали приближаться, городу не осталось ничего другого, как выбирать между западом и востоком. Он пометался немного в нерешительности и в конце концов выбрал западное направление.


Тууууу-тууууу-тууууу!


Западное подразделение выстроилось длинной цепочкой и двинулось на город. Фата Моргана тут же изменила направление на восточное.


Тууууу-тууууу-тууууу-тууууу!


Чудичи на востоке были уже готовы и замкнули круг. Анагром Атаф попал в западню. Мираж задрожал, как гигантский желейный пудинг, не зная, что ему делать дальше и какое направление предпочесть. Солнце только что перевалило зенит, настало время самой высокой дневной температуры. Один из чудичей доложил: 159° C. 159° C! Для сахароплава необходимо 160! Не хватало всего одного-единственного градуса. Я спустился с вышки и побежал по долине. Еще несколько секунд, и температура снова начнет опускаться. Недолго думая, я схватил большой плоский камень и запустил его так, чтобы он попал между песком и городом, как это делают, когда хотят пустить блинчики по воде. Заскакав по песку, камень выбил несколько искр. И в этот момент показался первый пузырь. Трение камня о песок добавило необходимый градус. Карамелизация поверхности пустыни началась в нужный момент.


Тууууу-тууууу-тууууу-тууууу-тууууу!!!!


По последнему сигналу чудичи дружно отступили назад, чтобы самим не попасть в уготованную городу ловушку.

Это случилось, наверное, впервые за всю историю существования миражей в пустыне — Фата Моргана прилипла к расплавленному песку. И вряд ли кому-то еще, кроме нас, когда-либо довелось слышать звуки, которые она при этом издавала. В звуках этих, по правде говоря, не было ничего привлекательного. Словно кофе убежал через край кофеварки и запузырился на раскаленном железе плиты: все бурлило и шипело, кипело и чавкало, булькало и хлюпало, а сам город скрежетал так, словно разваливался по кирпичику. Время от времени оглушительным выстрелом лопался какой-нибудь огромный пузырь.

Город отчаянно сопротивлялся, то и дело приподнимаясь на один-два сантиметра, но потом вязкая масса снова притягивала его назад. Наконец все звуки, до самого тонкого писка, утихли, Анагром Атаф покорно опустился на землю и с глухим, гулким «уф-ф!», от которого содрогнулось все кругом, окончательно склеился с сахарным сиропом. Город намертво прилип к песку пустыни.

Мы поймали Анагром Атаф!

Мы вовсе не выглядели бандой бесстрашных головорезов, когда входили в завоеванный город. В гробовой тишине, нервно кося глазами по сторонам, мы осторожно крались по улицам, пробираясь все глубже, в самое сердце города.

Никому из нас прежде не доводилось поймать мираж, не говоря уже о том, чтобы войти в него. Кто жил в этом городе? Люди? Чудовища? Духи? Привидения? Были его обитатели добрыми или злыми? Пока мы видели только маленькие, низенькие побеленные домики, чистенькие и аккуратные. В некоторых окнах сушилось белье, но нигде не было видно ни души: ни кошки, ни уличного попрошайки, которых так много в обычных южных городах.

Наконец мы вышли на центральную площадь, выглядевшую так, словно в разгар рыночного дня с нее вдруг исчезли все продавцы и покупатели, остались лишь прилавки со свежими фруктами и овощами, колбасой и яйцами, пряностями и хлебом. Огромные корзины были доверху наполнены спелыми красными яблоками и толстыми арбузами. Сыр, ветчина, сушеные бобы, кукуруза, мешки с зерном и мукой, рис и лапша.


Голод. После долгого времени, проведенного в пустыне на одних чудны́х грибах, я набросился на все эти яства, как голодный удав. Почти не жуя, я запихивал в рот целиком бананы, сыр и горсти ягод. Но чувство голода, как ни странно, не уменьшилось. Тогда я съел веточку винограда, заглотил полбуханки хлеба, два яблока и кукурузную лепешку с сыром — и остался голодным. Я отрезал себе добрый ломоть ветчины, заел его двумя бананами, грушей, потом скушал колечко копченой колбасы, горстку инжира, полдыни и сдобную булочку. Я выпил четыре сырых яйца, уплотнив их куском пирога с изюмом и медом, подкрепился еще раз ветчиной, хлебом с отрубями, потом угостился целой палочкой салями и еще какими-то похожими на печенье пирожками с мармеладной начинкой, добавил к ним тарелку кускуса с изюмом и еще липкий шарик, обсыпанный сахарной пудрой вперемешку с корицей. В животе было по-прежнему пусто. Кто-то протянул мне чудно́й гриб. Откусив от него раз-другой, я почувствовал себя гораздо лучше.

Мы систематически прочесали весь город, улицу за улицей, дом за домом, комнату за комнатой. Повсюду находились признаки жизни: недоеденная еда на столе, теплящаяся зола в печи, кастрюльки с супом, кипящим на плите, — но нигде ни единой живой души. Все остальное было безупречно: чистенькие улочки, свежевыбеленные стены домов, приятная прохлада узких переулков, мягкие, удобные постели и еще множество других полезных вещей, кажущихся невообразимой роскошью существу, привыкшему ночевать под открытым небом на голом песке пустыни.

Поскольку в течение нескольких часов самых тщательных поисков мы не нашли в городе ни одного живого существа, я торжественно объявил Анагром Атаф официальной собственностью племени. Первым делом было решено поделить между собой дома. Еще до захода солнца город был заселен и кипел новой жизнью. Вечером мы устроили небольшой праздник, на котором и чудичи наконец согласились отведать разнообразных яств, но странное дело — ни они, ни я снова не испытали от еды ни сытости, ни удовлетворения, так что нам не осталось ничего другого, как снова вернуться к чудны́м грибам.



На следующее утро я прошелся по городу и проверил еще несколько оставшихся пустыми домов. В одном пахло свежеиспеченными пирогами, а стол был накрыт к завтраку. Заглянув в спальню, я услышал за спиной приглушенный шепот, мигом обернулся, но никого не обнаружил. В некотором смятении я снова вышел на улицу и направился к рыночной площади, где накануне мы устроили наше разгульное пиршество. Чудичи все еще мирно спали в своих постелях (почти все из них первый раз в своей жизни), над городом висел прозрачный утренний туман, который в скором времени должно было выпарить бесцеремонное южное солнце. Я не сомневался, что вчера вечером мы не оставили на площади ничего съестного, но сегодня корзины снова ломились, на прилавках лежала нетронутая свежая ветчина, словно ночью здесь побывали волшебники с чудесной скатертью-самобранкой.

Я съел яблоко и остался голодным.



Чудичи медленно привыкали к городской жизни, но, надо отдать им должное, они старались изо всех сил. Некоторые по ночам бродили во сне, так как им не хватало изнурительных дневных переходов. Иные и вовсе производили самое жалкое впечатление. Раньше им не приходилось задумываться над тем, как убить время, они просто шли вперед, в этом заключался смысл всей их жизни. Теперь они наконец достигли цели, но определенно не знали, что с этим делать.


Навыки городской жизни. Как «избранный», поймавший Анагром Атаф, я чувствовал себя обязанным привить чудичам основные навыки оседлой жизни. С этой целью мною были организованы специальные курсы, на которых я обучал моих кочевых друзей жить на одном месте, что оказалось совсем не просто, принимая во внимание, что все они прежде только и делали, что кочевали с места на место. Сначала я показал чудичам, как нужно сидеть на стуле. Мы расставили на площади несколько стульев, на которых можно было тренироваться. Упражнения эти давались им тяжело, некоторые садились мимо стула, другие вместе со стулом опрокидывались на землю, третьи забирались на сиденье с ногами и потом долго не могли оттуда слезть. В результате стулья стали внушать им панический ужас. Почти то же самое произошло и с кроватями. Чудичи никак не могли научиться вечером ложиться в постель. Матрасы казались им слишком мягкими. Некоторые набивали перины обычным песком, другие ложились спать на голый пол рядом с кроватью или под ней.

Даже самые простейшие навыки, такие как использование двери при входе в дом, были для них в диковинку. Многие предпочитали входить в дом через окно, потому что не могли разобраться с замком, они то запирались в доме и не могли открыть дверь, то теряли ключ. Поэтому большинство предпочитали жить на улице. Домашний уют навсегда остался для них непонятной обременительной роскошью.

Мне как «избранному» приходилось разбираться со всеми проблемами и отвечать на массу вопросов. Как застелить постель? Как развести огонь в печи? Для чего нужен шкаф? Что делать с метлой, столом, вилкой и ложкой? Как открыть окно? Для чего нужна лестница? Вещи, которые любому оседлому существу кажутся вполне естественными, у чудичей вызывали только недоумение. Как надо жить в городе? Зачем надо жить в городе? Вопросы, вопросы, вопросы.


Странности. Труднее всего оказалось, однако, приспособиться к нестабильности города-миража. Неспроста профессор Филинчик назвал Анагром Атаф условно-стабильной Фата Морганой: любая часть города могла вдруг ни с того ни с сего исчезнуть, а потом снова появиться в самый неожиданный момент. Любой из предметов мог раствориться в воздухе, целые дома исчезали без следа. На следующий день вещи снова возвращались на прежнее место как ни в чем не бывало, каменные стены вырастали на том самом месте, откуда накануне исчезли. Иногда пропадали целые районы, но на следующее утро снова были тут как тут. Одним словом, жизнь в Анагром Атаф была в высшей степени непредсказуемой. Можно было, к примеру, сесть на стул и больно удариться oб пол, провалившись в пустоту. И это еще что. Каково было чудичам, которые падали во сне с высоты нескольких метров, потому что легли спать на втором этаже, а дом вдруг взял и растворился. Один чудич на всем ходу налетел лбом на стену, потому что она вдруг выросла из ничего у него на пути. Такие или подобные неприятности случались с нами в городе почти ежедневно. В результате пришлось взять за правило укладываться спать только на первом этаже и передвигаться по городу крайне медленно и осторожно.

В моем доме на кухне, когда я туда впервые вошел, на столе стояла тарелка с дымящимся картофельным пюре, поэтому я выбрал для себя именно этот дом. Там, где на столе стоит тарелка с горячим пюре, как я решил, не может быть ничего дурного.

Каждый вечер я съедал все пюре до последней капли — правда, оно не утоляло мой голод, — а на следующее утро тарелка снова была полной. В остальных домах происходило то же самое. Опустошенные миски с фруктами и овощами за ночь снова наполнялись, убранное белье наутро снова висело на стуле; вообще сами дома вели себя как-то странно — двери сами собой закрывались, ставни на окнах открывались, и все это происходило обязательно ночью или же когда в доме никого не было.


Тревожные слухи. Скоро среди чудичей распространились тревожные слухи, будто мы в городе не одни. Некоторые предполагали присутствие в нем маленьких невидимых человечков, другие, более впечатлительные, утверждали, что это духи усопших жителей города. Тут и там, по пугающе схожим свидетельствам очевидцев, появлялись какие-то призрачные, полупрозрачные существа, которые, как только их обнаруживали, тут же пугливо прятались. Почти в каждом доме по ночам раздавались странные звуки, стук и шаги, и многие чудичи сообщали о жалобных вздохах и плаче, которые они слышали у себя в домах после захода солнца.



С чудичами тоже творилось что-то неладное. Чего я никак не мог от них ожидать — они начали ссориться. На общегородских собраниях, которые мы теперь периодически проводили, дело частенько доходило чуть не до драки, когда обсуждались такие, на мой взгляд, незначительные вопросы, как уборка мусора или строительство общественной кухни для приготовления чудны́х грибов. Принимая во внимание обычную сдержанность и дружелюбие моих соплеменников, это казалось мне в высшей степени странным.

Все племя разбилось на мелкие группки, каждая из которых имела свое собственное мнение по любому вопросу и яростно отстаивала свои убеждения в спорах с остальными. В результате они приходили ко мне, чтобы я их рассудил. Сам того не желая, я превратился в бургомистра города склочников и скандалистов.



К тому же они еще не могли спать по ночам. Раньше чудичи, измотанные изнурительными переходами за день, едва коснувшись головой песка, тут же засыпа́ли. А теперь они целыми днями слонялись без дела, иногда собирали грибы или искали воду — вот и все развлечения. Поэтому многие из них не могли заснуть, им не хватало по вечерам привычной усталости, да еще эти странные звуки в домах по ночам. Некоторые даже утверждали, будто, стоит только заснуть, кто-то начинает трясти кровать, а как только откроешь глаза, видишь полупрозрачное существо, которое, громко всхлипывая, быстро исчезает.

В общем, к раздражительности прибавилась еще постоянная усталость от бессонных ночей. Меня, к счастью, это не касалось — я всегда отлично сплю, особенно когда постель мягкая и удобная. Чтобы понять, что происходит, я все же решил однажды не ложиться спать вообще. Надо же было, в конце концов, решить загадку вечно полной тарелки картофельного пюре в моем доме.

Вечером я сел за стол, съел, как положено, все пюре без остатка (никаких признаков насыщения) и стал ждать. Ведь каким-то образом пюре попадает ночью в тарелку, и это я собирался выяснить любой ценой, даже если придется сидеть на стуле целую ночь.

Спустя полчаса глаза мои начали слипаться.

Я задремал, мне снились пещерные тролли, варящие в погребах домов Анагром Атаф отравленное пюре, хотя ни в одном доме города на самом деле не было погреба. Тролли мешали в чугунных котелках, громко стуча ложками о края. От этого стука я и проснулся.


Фатом. У плиты стоял маленький призрачный человечек и громко мешал ложкой в котелке.

Я потер глаза, чтобы убедиться, что не сплю. Полупрозрачный человечек продолжал помешивать картофельное пюре. Он и в самом деле был совершенно прозрачный, как из стекла. Призрак зачерпнул ложкой пюре, наполнил им тарелку и сел напротив меня за стол.

— Приятного аппетита! — вежливо сказал я.

— Обисапс, — ответил он.

Я говорю на всех замонианских языках, включая все существующие в них диалекты, но этот был мне незнаком.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ФАТАМОРГАНСКИЙ ЯЗЫК. Единственный зеркальный язык Замонии, получивший распространение только в Фата Морганах, является чистым зеркальным отражением официально принятого языка Замонии. Этот язык достаточно просто переводится на общепринятый замонианский: письменные тексты переводятся с помощью зеркала, а чтобы перевести устную речь, достаточно думать задом наперед.


— !мотаф Я, — сообщил человечек. — .ясйоб еН .еындерв еикат ен ым он, яинедивирп как мидялгыв ым, юанз Я .ясьтяоб сан одан ен умотэоП

У него был слабый, тоненький голосок.

Для того чтобы вам проще было понимать фатаморганский, в дальнейшем я буду приводить его реплики уже в переводе. Когда я немного освоился, понимать его для меня уже не составило большого труда. Итак, он сказал:

— Я фатом! Не бойся. Я знаю, мы выглядим как привидения, но мы не такие вредные. Поэтому не надо нас бояться.

Фатом? О фантомах я слышал немало в Ночной школе Филинчика на уроках по священной демонологии. Но о фатомах нам ничего не рассказывали.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ФАТОМ. Самая нестабильная форма из семейства блуждающих духов, для появления которой не требуется факт чьей-либо смерти. Обитают фатомы исключительно в полустабильных Фата Морганах и состоят по большей части из отраженного света, застывших испарений сахарного песка пустыни и сконцентрированных до газообразной консистенции флюидоэссенций.

Как было уже упомянуто в разделе, посвященном полустабильным Фата Морганам, сахарный песок Сладкой пустыни при температуре, превышающей 160° C, начинает плавиться (см.: сахароплав), закипает и выпускает в воздух сладкий густой пар. Если же в этот момент температура воздуха резко понижается (например, в результате резкой смены направления ветра), сахарный пар застывает, и если в этот момент на кристаллизующиеся сахарные молекулы попадет еще и отражение какого-нибудь города, то изображение его остается в них навсегда. Точно таким образом появляются и населяющие Фата Моргану живые существа, которые принято называть фатомами. В отличие от обычных привидений, фатомы не являются духами умерших и уникальны тем, что представляют собой полную копию, возможно, все еще живых существ.


Сознание того, что мой ночной гость не является тенью какого-нибудь мертвеца, пробудило во мне к нему чуть ли не симпатию.


ФАТОМ [продолжение]. Фатомы причисляются к самым несчастным и трогательным из всех известных духов Замонии. Их существование не подчинено никакой конкретной цели, например пугать живых, как это делают все остальные их ближайшие сородичи. Они также не получают удовольствия от своего существования, как, например, химериады. Им суждено вечно повторять одни и те же действия, которые они совершали на момент возникновения Фата Морганы.


Теперь мне стало ясно, что фатомы населяли город с самого момента его возникновения, а после нашего бесцеремонного вторжения вынуждены были прятаться. Дух, живущий в моем доме, на момент появления Анагром Атаф готовил себе картофельное пюре и должен был теперь изо дня в день повторять это действие. В других домах, по всей видимости, происходило то же самое. Мы действительно были в городе не одни.

Фатом тут же подтвердил мои предположения:

— С тех пор как вы появились в городе, все пошло кувырком. Мы боимся. А это неправильно. На самом деле это вы должны нас бояться.

Фатом тяжело вздохнул, зачерпнул ложкой пюре и отправил его в рот. Я видел, как еда на мгновение застыла у него в горле, а затем тонкой струйкой потекла по пищеводу, как по прозрачной соломинке. Продолжение процесса пищеварения милосердно скрыл от меня край непрозрачного стола. Мне вовсе не хотелось знать, во что превращается пюре в желудке фатома. Я был к этому морально не готов.

Мой новый знакомый рассказал мне о жизни в Анагром Атаф. Он объяснил, что все вещи в городе на самом деле не существуют, поэтому все эти исчезновения и появления только мнимые. Любое яблоко, которое ты съедаешь, рано или поздно снова появляется на прежнем месте. Именно поэтому еда не приносит насыщения. Все, что ты съел, еще прежде чем желудок успеет приступить к процессу пищеварения, снова возвращается туда, где было раньше.

Фатомы, пока мы не выбили их из привычного ритма, вели жизнь, полную повторений. Почтальон изо дня в день приносил одни и те же письма, торговец на рынке снова и снова наполнял прилавок одним и тем же товаром, кто-то в доме наливал в один и тот же стакан то же самое молоко. Люди здоровались на улице в стомиллионный раз, горшок с цветком снова и снова падал из окна. Одна женщина вечно подметала одну и ту же лестницу, мужчина на протяжении ста лет забивал в стену один и тот же гвоздь. Такой была жизнь в Анагром Атаф.

Все, что нормальному существу кажется просто ужасным, для фатомов было совершенно нормально. Они были вполне довольны своей жизнью, полной повторяющихся повторений. Они к ней привыкли. Что их действительно пугало, так это изменение привычного ритма. Особенно такое, какое принесли с собой в город я и мои друзья.

Фатом производил впечатление самого жалкого и печального существа (уж не знаю, можно ли называть его существом, ну пусть будет хотя бы полусущество), какое я только видел. У него и у других полноправных жителей Анагром Атаф мы отняли последнее, что осталось, — вечные повторения. Невозможно было в одно и то же время открывать одну и ту же дверь, когда чудичи то и дело сновали туда-сюда. Как можно было в условленный час переходить улицу, когда на ней толпились чудичи и отчаянно спорили о проблемах вывоза мусора? Разве можно спокойно дремать у себя дома на диванчике, когда под окном блеют камедары?

Жизнь в городе превратилась для фатомов в сущий кошмар. Им не осталось ничего другого, как попрятаться кто куда, хотя, как мы знаем, это не всегда получалось удачно. В страхе, что их увидят, они весь день проводили в своих укрытиях и появлялись только ночью, чтобы снова продолжить заниматься своими привычными повторяющимися занятиями.

Фатом вздохнул, что он делал тоже в зеркальном отражении, так что со стороны его вздох выглядел скорее так, будто он нечаянно проглотил муху. Я пообещал ему — а что еще было мне делать? — в ближайшее время созвать общегородское собрание. Чудичи обязаны встретиться с исконными жителями города и выслушать их. Я сам буду выступать в роли переводчика.



Общегородское собрание в Анагром Атаф стало, наверное, самым неординарным политическим событием за всю историю Замонии. Все чудичи и фатомы собрались на центральной площади и стояли там, неприветливо поглядывая друг на друга. Я произнес небольшую речь, в которой призвал обе стороны к терпению, обоюдному пониманию и развитию добрососедских отношений. Речь была произнесена дважды: один раз на замонианском и второй — на фатаморганском языке.

Оваций не последовало.

— Какие добрососедские отношения, когда нам нечего есть! — выкрикнул из толпы один из чудичей.

В последнее время ходили слухи, что запасы чудны́х грибов подходят к концу. А чтобы набрать новых, нужно снова отправляться путешествовать по пустыне. Дело в том, что чудны́е грибы не растут большими группами, их невозможно вырастить на огороде или набрать сразу много. Их можно только собирать по пути.

— Что значит проявляйте терпение, когда наши дома исчезают!

Полустабильность Анагром Атаф была на самом деле серьезной проблемой, с которой мы так и не научились справляться. Мне пришлось даже издать указ, запрещающий спать на кроватях, расположенных выше чем на один метр от земли. Но это было скорее попыткой уйти от проблемы, нежели ее решить.

Потом взяли слово фатомы. Один из прежних жителей Анагром Атаф, в прошлом бургомистр города, держал долгую речь, полную упреков, которую я, слово в слово, перевел чудичам. Он назвал нас варварами и захватчиками, заявил, что у нас нет никаких прав на город, что от нас одни беды и что мы не имеем элементарного представления о правилах общежития.

Чудичи возражали; по их мнению, они заселили город на законных основаниях и в качестве доказательства предъявили листок с двенадцатью правилами, особо ссылаясь на последнее из них.

Позиции сторон были более чем непримиримы. Собрание потерпело фиаско. Бургомистр снова и снова зачитывал свою речь, чудичи и фатомы галдели, не слушая и не понимая друг друга, — вряд ли город видел когда-либо бо́льшую смуту. Мне стало ясно, что они никогда не придут к обоюдоприемлемому соглашению. Нужно было срочно придумывать что-то другое.

Я попросил всех успокоиться и взял слово.

— Послушайте, — крикнул я, — мы завтра же уходим из города!

Восторженные аплодисменты со стороны бургомистра и фатомов, недовольное гудение среди чудичей.

— Как это — уходим? — выкрикнул кто-то из толпы. — Мы шли в Анагром Атаф. Это была наша цель. Нам некуда больше идти!

Это был аргумент, который я не мог с ходу опровергнуть. Я попросил отложить собрание на несколько дней. Мне требовалось время пораскинуть мозгами.



Я целыми днями бродил по пустыне, ломая голову над неразрешимой проблемой. Можно было, конечно, предложить чудичам пойти вместе со мной в Атлантис. Только это была моя цель, а не их. Чудичам, как показал опыт с Анагром Атаф, в большом городе нечего делать.

Пока я искал решение, жизнь в городе шла своим чередом. Фатомы снова вернулись к своим привычным повторяющимся занятиям. Правда, под пристальными взглядами чудичей повторения, казалось, уже больше не доставляли им прежнего удовольствия. Чудичи упорно продолжали жить в занятых ими домах, где вышедшие из укрытий и свободно передвигающиеся фатомы делали обстановку несколько неуютной. О каком уюте может идти речь, когда на диване в гостиной целый день сидит полупрозрачное существо и пялится на тебя неприветливым взглядом. Обстановка в городе накалилась.



Прогуливаясь по пустыне, я частенько встречал группки чудичей, которые гордо маршировали вокруг города, пытаясь таким образом развеять тоску и достичь к вечеру вожделенного чувства усталости. Они с любопытством следовали за мной, словно непременно хотели стать свидетелями момента, когда на меня снизойдет озарение. При таких обстоятельствах мне в голову вообще не приходило никаких идей. А недовольство в городе между тем росло день ото дня.


Знак. Однажды вечером, когда постоянное присутствие зрителей стало для меня уже совершенно невыносимым, я решил изменить привычный маршрут и на несколько километров углубился в пустыню. Присел отдохнуть на небольшой камень; я с наслаждением вслушался в тишину и осмотрелся кругом.

Политические игры, как показала практика последних дней, были не для меня. Надо обладать определенной долей патриотизма, чтобы стать настоящим бургомистром. А мне было сложно развить у себя чувство привязанности к полустабильному городу-миражу. У чудичей это тоже не получилось. Они, конечно, упорно цеплялись за идею, что наконец-то достигли цели, но на самом деле в душе тосковали по кочевой жизни.

Метрах в ста от меня возвышалась небольшая песчаная дюна. Я поймал себя на мысли, что завидую ей, завидую ее свободе двигаться куда захочет, куда погонит ее ветер пустыни. На склоне блеснул в солнечных лучах какой-то засевший в песке предмет. Подобные находки большая редкость в пустыне, поэтому он возбудил мое любопытство. Я подошел ближе и обнаружил торчавшую из песка бутылку с письмом. Строчки послания истлели от времени, и их почти невозможно было прочесть. Это навело меня на счастливую мысль: нам нужен знак!



Через три дня один из чудичей галопом примчался в город. Он нашел письмо в бутылке и принес его мне, чтобы я торжественно прочел его перед племенем. Чудичи все еще продолжали считать меня избранным.

Я сделал вид, что искренне удивлен.

— Послание в бутылке! — вскричал я. — Это знак!

— Знак! Знак! — закричало племя, собравшееся вокруг меня, к нам подбегали все новые чудичи и фатомы.

Я торжественно прочитал перед собравшимися послание, содержавшее четыре заповеди:


1. Не вздумай жить в Анагром Атаф!

2. Если ты все же поселился в Анагром Атаф, уходи оттуда как можно скорее и без тени сомнения!

3. Отправляйся на поиски города под названием Ытчем Дорог!

4. Продолжай надеяться на чудо!


Это было так глупо, что я готов был провалиться сквозь землю от стыда за эту бесстыдную и в то же время неуклюжую ложь. Я уже приготовился быть освистанным и закиданным гнилыми кактусогрибами.


— Не вздумай жить в Анагром Атаф! — прокатилось в толпе.

— Если ты все же поселился в Анагром Атаф, уходи оттуда как можно скорее и без тени сомнения! — подхватили новые голоса.

— Отправляйся на поиски города под названием Ытчем Дорог! — скандировали чудичи хором.

— Продолжай надеяться на чудо! — кричало все племя.


Удивительно, как легко оказалось убедить чудичей уйти из Анагром Атаф. Достаточно было дать им новую цель. Никто, правда, не знал, где искать этот загадочный город под названием Ытчем Дорог. Но ведь и про Анагром Атаф этого поначалу тоже никто не знал. Не теряя времени даром, чудичи тут же принялись собирать пожитки и седлать камедаров. «Ытчем Дорог! Ытчем Дорог!» — выкрикивали они один за другим. В скором времени караван растворился в пустыне, в спешке никто даже со мной не попрощался, что, по правде говоря, после всей этой истории с «избранным» меня несколько разочаровало. Хотя, возможно, они не сомневались, что я отправлюсь в путь вместе с ними. Потом, не исключено, дня через два спохватились и стали искать. С них станется.

Таким решением вопроса фатомы остались очень довольны. Конечно, им не нравилось, что город теперь навсегда будет приклеен к песку пустыни, но с этим уже ничего нельзя было поделать. Это обстоятельство даже способствовало в дальнейшем процветанию города. В скором времени он превратился в крупнейший туристический центр Замонии. Фатомы заработали целое состояние на овощах и фруктах, которые растворялись у туристов в желудках и возвращались обратно на прилавки. Повсюду, где фатомы совершали свои повторяющиеся действия, они расставили теперь плошки с табличками: «Благодарим за проявленную щедрость». На этом они заработали еще больше, чем на полуреальных овощах, так что призрачные человечки наконец обрели некоторую уверенность, которой им прежде всегда не хватало.

Послание, найденное чудичами в бутылке, тоже должно было впоследствии исчезать и появляться, как и все предметы в городе-мираже, ведь написано оно было карандашом из Анагром Атаф. Надеюсь, однако, что этот факт еще больше мистифицировал правила и заставил чудичей еще сильнее их почитать.



В одиночестве. Благодаря этому случаю я наконец-то расстался с чудичами. Избавленный от необходимости скитаться вместе с ними в пустыне, я решил на свой страх и риск в одиночку отправиться на поиски Атлантиса.

Прихватив несколько канистр воды, я двинулся на северо-восток, где предположительно раскинулся мегаполис.

В отличие от чудичей, я путешествовал вполне осознанно, сверяя направление по солнцу и стараясь совершать переходы по возможности ночью, чтобы расходовать поменьше воды и сил. И тем не менее на седьмой день путешествия я заметил, что запасы воды начинают приближаться к концу, а пустыня по-прежнему стелется передо мной без конца и без края. Во всяком случае, растительность и другие характерные признаки ландшафта не предвещали приближения к новой географической зоне.

Как-то раз, проведя уже большую часть утра в пути, я остановился, чтобы немного отдохнуть и осмотреть горизонт в поисках хоть какой-то надежды. И тут на глаза мне попалось нечто совершенно ошеломляющее.

Это была остановка.



Пробыв довольно долго под палящими лучами беспощадного солнца, жгущего мне макушку с садистским упорством, я не сомневался, что это очередной мираж, но любопытство взяло верх, и я подошел ближе.

Это действительно был знак остановки, надежно врытый в песок пустыни. И, если я ничего не перепутал, это была остановка торнадо. Вокруг знака грудой были сложены самые разнообразных вещи: продукты, посуда, сосуды с водой, золото, украшения, дорогие безделушки и пряности.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ОСТАНОВКА ТОРНАДО. Самым курьезным феноменом Сладкой пустыни считаются остановки торнадо. Они размещены на пути следования торнадо, который, как утверждают, никогда не утихает, ходит всегда одним и тем же маршрутом и зовется в народе Вечным торнадо. Некоторые путешественники используют его для скорейшего передвижения по Сладкой пустыне, садятся на одной остановке и выходят на другой.


Если бы мне сегодня кто-нибудь посоветовал воспользоваться торнадо с целью экономии времени и быстрейшего достижения цели, я бы, не задумываясь, указал ему дорогу прямиком в сумасшедший дом.

Но в то время я был слишком молод и находился в той возрастной категории, для которой чем безумнее совет, тем он привлекательнее. Торнадо несется с бешеной скоростью — лучшего способа как можно быстрее добраться до края Сладкой пустыни не найти.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ВЕЧНЫЙ ТОРНАДО. Вечный торнадо является последним представителем вихревых ураганов, которые движутся по строго определенному маршруту. Маршрут Вечного торнадо пролегает от южных областей Сладкой пустыни, через ее центральную часть, до Пиритонических гор на севере, за которыми раскинулся город Атлантис.


Так, значит, торнадо поможет мне не только выбраться из пустыни, но и доставит в Атлантис! Что может быть лучше?


ВЕЧНЫЙ ТОРНАДО [продолжение]. Судя по содержимому даров, которые оставляют на остановках Вечного торнадо местные жители, внутри у него находится несметное количество всевозможных сокровищ. Предположительно он содержит в себе тонны золота, серебра, платины, бриллиантов, жемчуга и хрусталя, а также предметы антиквариата и массу замонианских монет различных исторических эпох.


Ну и ну! Получается, этот уникальный вид транспорта не только доставит меня в город моей мечты, но еще и поможет разбогатеть. Кто знает, а вдруг мне удастся прихватить оттуда немного сокровищ и я прибуду в Атлантис не с пустыми руками? Вопрос только, как войти в движущийся торнадо и как потом из него выйти. В любом случае можно остаться здесь и посмотреть. Если покажется слишком страшно, не буду садиться, вот и все.

Итак, я принял решение остаться на остановке и подождать торнадо.



В ожидании вихревого смерча. От нечего делать я начал рассматривать дары, сваленные кучей вокруг знака остановки торнадо. Вазы, наполненные жемчугом. Кубок с золотым песком. Рыцарские доспехи из чистого серебра. Бокалы из золота и перламутра. Столовые приборы на двенадцать персон, украшенные бриллиантами. Кому пришло в голову оставить все эти вещи среди песков? Может быть, это сделали племена, обитающие в оазисах Сладкой пустыни? Но зачем надо делать жертвоприношения урагану?

Я просидел на остановке час.

Торнадо не появился.

Мне надоело ждать, но я сказал себе, что вихревые смерчи наверняка появляются здесь не каждый час. Я снова стал ждать. Прошло еще три часа.

Торнадо не появился.

Настал вечер, затем ночь, но песчаной воронки по-прежнему не было видно. Я прождал еще один день. И еще один. От скуки я обвешался украшениями и гордо прошелся вокруг знака остановки. Представляю, как это выглядело со стороны, скорпионы и змеи наверняка от души посмеялись. Я снова снял украшения, положил их на место, сел и стал ждать.

Смерч по-прежнему не появлялся.

На пятый день мне все это до смерти надоело. Я не сомневался, что попался на чью-то глупую шутку. Остановка торнадо — ха-ха, мечтать не вредно! Между тем оставшиеся запасы воды уменьшились почти вдвое, а я продолжал торчать на одном месте. Пять дней под палящим солнцем! Мозги у меня в голове сначала расплавились, а затем усохли до размера изюминки. Чтобы спасти последнее, что осталось, я решил двигаться дальше. Взял свой узелок, встал и отправился в путь.

Навстречу мне подул ветерок. На горизонте показалось крошечное пылевое облачко.

Торнадо.



Издалека торнадо выглядит совсем безобидно, как сошедший с ума гигантский чулок, который вырвался на свободу и в бешеном танце пошел гулять по пустыне. Однако чем ближе он подбирается к вам, тем сильнее становится жгучее чувство незащищенности, то есть абсолютной, полной беспомощности. Вскоре вы понимаете, что имеете дело с природным явлением, стоящим в одной весовой категории с вулканами, цунами и землетрясениями в десять баллов по шкале Рихтера. Он не похож ни на песчаную воронку, ни на юркий вихревой смерчик, играющий несколькими засушенными колючками, это настоящий великан номер один в тяжелом весе природных катастроф, который в одну секунду может стереть с лица земли целый город или осушить водоем размером не меньше Жуткого моря.

Чем ближе приближался ко мне торнадо, тем сильнее становился невообразимый рев, исходивший из его жерла, словно разъяренное стадо из тысяч бешеных быков, слонов, львов и павианов с диким воем неслось на меня. А в самой глубине этого хора грохотали басы, от которых содрогалось все кругом и кактусы чуть не валились на землю, в то время как до торнадо оставались еще километры. Когда же он приблизился на расстояние примерно одного километра, я смог различить предметы, которые, прежде чем провалиться вглубь воронки, носились по кругу как сателлиты: целые куски скал размером с многоэтажный дом, кактусы и даже несколько камедаров.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ОСТАНОВКИ ТОРНАДО [продолжение]. Одной из национальных замонианских традиций является установление в пустыне знаков остановок на пути следования Вечного торнадо. Эти знаки служат в первую очередь ориентирами для желающих приносить дары вихревому урагану, поскольку Вечный торнадо почитается среди жителей Замонии чем-то вроде божества или национальной святыни. Многие из них верят в сверхъестественное происхождение торнадо, считают его почти живым существом, которое может исполнять желания, если его как следует умаслить подарками. Как уже было сказано выше, эти знаки остановок часто сбивают с толку неопытных путешественников и вызывают у самых отчаянных и бесшабашных из них желание прокатиться на торнадо. И по всей видимости, находятся ненормальные, добровольно позволяющие подхватить себя вихрю, несущемуся со скоростью 500 км/ч. Разумные же путешественники, у которых в голове сохранилась хоть капля здравого смысла, понимают, что эти знаки являются не чем иным, как предостережением, и заключают в себе добрый совет убираться подобру-поздорову с пути следования стихийного бедствия.


Ах вот оно что! Бежать, бежать, пока не поздно, пока торна…



Но не успел я додумать свою мысль до конца, как вихрь сшиб меня с ног, поднял в воздух и затряс, как тряпичную куклу. Гигантская рука из грязи, глины и песка схватила меня за шиворот и увлекла за собой в водоворот вокруг центра торнадо. За считаные секунды я взлетел так высоко, что мог окинуть взглядом всю Сладкую пустыню. Где-то вдалеке виднелись очертания Анагром Атаф. Это было последнее, что я успел разглядеть, прежде чем меня засосало в центр торнадо. Я кувыркался в неопределенной массе из песка, мелкой гальки и сухих веток, которая плотно облепила меня со всех сторон и все же была достаточно рыхлой, чтобы можно было дышать. Самым неприятным при всем этом было странное ощущение, которое все сильнее охватывало меня по мере того, как я приближался к центру торнадо. Это было тягостное, гнетущее чувство безысходной тоски, сродни предчувствию близкой кончины. В то же самое время силы стремительно покидали меня, тело наливалось свинцом и все болело, будто я заразился вирусом гриппа. Потом торнадо вдруг отпустил меня, я стремительно полетел вниз и больно ударился обо что-то твердое. На ощупь это «что-то» оказалось каменной лестницей.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ВЕЧНЫЙ ТОРНАДО [продолжение]. Вечным торнадо в народе называют последний действующий гигантский торнадо из класса перпето-мобилей, обитающий над Сладкой пустыней. В отличие от обычных торнадо, этот достигает в высоту около 5 километров, а в поперечном сечении 750 метров, обладая при этом рядом других исключительных свойств, таких как, например, предположительно бесконечный срок действия. Еще одной отличительной чертой Вечного торнадо является так называемая мобильная стабильность в его центре, что роднит его с другим гигантом среди вихревых ураганов — смерчем. Некоторые ученые утверждают, что в давние времена произошло столкновение смерча с обычным торнадо, в результате чего и возник Вечный торнадо. Эта теория, однако, противоречит основному постулату так называемого этикета природных феноменов, запрещающего одновременное появление исключительных метеорологических явлений. Если только не предположить, что это противоречие является как раз тем исключением, которое, вопреки мнению ученых мужей со всей их мудреной латынью, лишь подтверждает правило.

Мобильная стабильность, то есть полный штиль, в центре торнадо у Вечного торнадо выражена настолько, что в его центре можно построить карточный домик и он будет стоять там вечно. Во всяком случае, так утверждают известные торнадологи. Хотя не исключено, что утверждение это все же несколько преувеличено. Однако физические показатели торнадо допускают преобладание в его центре стабильных условий, что делает возможным существование у него внутри даже неких форм жизни, естественно самых примитивных. Мнение это, безусловно, носит чисто теоретический характер, поскольку до сих пор не нашлось еще ни одного безголового существа, которое бы добровольно согласилось проверить его на практике.



Наличие каменной лестницы в центре торнадо едва ли смогло удивить меня должным образом. Ведь в тот момент меня гораздо больше занимала другая проблема — что случилось с моими глазами. Все вокруг расплывалось словно в тумане, и мне никак не удавалось вернуть зрению былую резкость. А ведь раньше зрение у меня было острое, как у орла, вооруженного электронным микроскопом. Я спокойно мог пересчитать в сумерках лапки муравья на расстоянии пяти метров без каких бы то ни было вспомогательных средств. Теперь же я походил на филина, ослепленного, ярким дневным светом: на глаза словно легла пелена, и мне приходилось изо всех сил щуриться, чтобы хоть как-то сфокусировать взгляд. Может, во время полета в глаза надуло песка? Хотелось бы верить, что это временное явление. Я попытался вскочить, но и в теле не обнаружилось былой легкости, лапы отяжелели и не слушались.



С большим трудом, кряхтя и вздыхая, мне удалось кое-как принять вертикальное положение. Да, полет не прошел бесследно. Спина ныла, будто ее скрутил ревматизм, а мышцы как-то странно одеревенели.

Подо мной действительно находились ступени лестницы, на которую я так неудачно приземлился. Еле волоча ноги, я подобрался к краю и заглянул в глубокую, почти бесконечную шахту, куда каменная лестница спускалась широким винтом. Между ее витками у стен шахты тесно лепились друг к другу домики, построенные, скорее всего, из спрессованного песка. Их было много — целый город, сооруженный на внутренней стороне гигантской спирали.

От высоты у меня закружилась голова. Я инстинктивно отпрянул назад, обернулся и обнаружил, что стою у одного из таких домов, совсем простенького, как хижина дикаря.


Старик. В дверях сложенной из серых кирпичей лачуги стоял старик. Только не думайте, что я имею в виду пожилого мужчину в самом расцвете пенсионного возраста, лет семидесяти — восьмидесяти, нет, это был настоящий старик — старец, разменявший вторую сотню. А может, и тысячу! У него были абсолютно белые волосы до плеч, а седая борода свисала чуть не до коленей. Лицо все испещрено глубокими морщинами, а сам он еле стоял на ногах, тяжело опираясь на посох.

Он одарил меня таким долгим и пристальным взглядом, какой бывает только у очень пожилых людей, когда они смотрят и смотрят, и ты не знаешь, видят они тебя или нет. Вскоре я почувствовал себя неловко и попытался разрядить обстановку непринужденной беседой.

— Э-хм… Добрый день! Как поживаете? Не подскажете, где это я?

Голос мой, прозвучавший как скрип ржавых тюремных ворот, показался настолько чужим и незнакомым, что я похолодел от ужаса. Наверное, и в горло тоже попал песок. Я смущенно откашлялся.

Старик посмотрел на меня пристально, но без удивления, а потом приветливо улыбнулся и ответил:

— Ты в раю!

Ах вот оно что! Ну конечно, как я сразу не догадался. Значит, я, пока летел, сломал себе шею или задохнулся в песке и пыли, а может… В общем, не знаю, какая именно неприятность со мной приключилась, но так или иначе, я почил с миром. Я умер и вознесся на небеса, а этот старик не кто иной, как — Бог. Естественно. Кто же еще? С такой-то внешностью.

Старик между тем доковылял до края шахты, сложил руки рупором и крикнул вниз так громко, что его голос эхом отразился от стен:

— Новенький! Новенький!

Изо всех домиков, как по команде, на лестницу выползли старики, с такими же белыми волосами и длинными седыми бородами и примерно того же возраста, что и старик, которого я принял за Бога. Они начали медленно подниматься вверх по ступеням, с большим трудом, едва переставляя ноги и не произнося ни слова. Я тоже помалкивал, поскольку боялся услышать свой собственный голос. Старики тем временем обступили меня и принялись ощупывать своими костлявыми пальцами мою голову, что, вероятно, считалось у них своеобразным приветственным ритуалом. Двое из них с торжественным видом поднесли ко мне зеркало.

— Посмотри! — сказал один мягким голосом, но тоном, не терпящим возражений.

У всех остальных на лицах застыло торжественное ожидание, как у родителей, наблюдающих за детьми, которые разворачивают рождественские подарки.

Помедлив с минуту, я взглянул в зеркало. Мне пришлось хорошенько сощуриться, чтобы разглядеть свое отражение: совершенно белый мех, на голове абсолютно белые волосы, свисающие жидкими прядями на плечи, длинная, почти до коленей, борода и темные мешки под глазами. На вид мне было лет сто, не меньше. Я раскрыл было рот, чтобы закричать от ужаса, но в этот момент ноги мои подкосились и тьма беспамятства милосердно приняла меня в свои объятия.


10. Моя жизнь в торнадо

Проснувшись, я обнаружил, что лежу на удобном матрасе, вокруг стоят пятеро стариков, один из которых протягивает мне чашку с чаем. Они, видимо, отнесли меня в дом, пока я был без сознания. Из обстановки в комнатке я заметил только стол и два примостившихся рядом с кроватью стула да еще небольшую печь и шкаф для посуды.

— Ну как, получше? — участливо спросил один из стариков. — Ничего страшного. Такое случается. Мы все пережили этот шок.

Его глаза излучали понимание.

— Шок, хе-хе-хе, — проскрипел другой, на вид несколько моложе остальных. — Да, это тебе не шутки.

— Мне приснился кошмарный сон, — проговорил я, все еще в смятении от пережитого. — Мне приснилось, что я вдруг превратился в древнего старика, такого же старого, как вы… — Тут я понял свою бестактность.

Старики по-прежнему сочувственно мне улыбались.

Потом заговорил тот, у которого была чашка в руках. Его, как выяснилось потом, звали Балдуан Беобаб.

— У нас для тебя две новости: хорошая и плохая, — сказал он. — Плохая заключается в том, что, попадая в торнадо, любое живое существо моментально стареет, за считаные секунды ты становишься старше на десятки лет. Думаю, ты это и сам уже почувствовал. Неприятное ощущение, правда? Попадая сюда, обычно стареют на семьдесят — восемьдесят лет. Ну вот, это все, что касается плохих новостей. Теперь новость хорошая: если ты уже оказался в торнадо, то дальнейшее старение тебе не грозит. Время здесь движется очень медленно. За целый год, проведенный в торнадо, твой возраст изменится приблизительно на минуту. Вот и считай, сколько времени потребуется, чтобы состариться еще на один год. Вечность! Короче говоря, не важно, сколько лет тебе было раньше, ты проживешь здесь еще несколько тысячелетий. Если, конечно, на голову не упадет рояль. Нельзя сказать, что ты теперь совершенно бессмертный, но жить тебе предстоит очень и очень долго. Стоит только привыкнуть, и ты поймешь, что это настоящий подарок. Только не спрашивай меня, как это функционирует, пожилой молодой человек. Чтобы понять это, требуется несколько мозгов.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ВЕЧНЫЙ ТОРНАДО [продолжение]. Вечный торнадо, последний из класса перпето-мобильных торнадо, является своеобразным природным феноменом, возникающим только в условиях чрезвычайно стабильных температур и неизменного состояния атмосферы. В таких условиях торнадо может постоянно обновляться, образуя так называемый двойной фили́нов крендель, получивший свое название по имени знаменитого ученого, кроме всего прочего занимавшегося и изучением торнадо тоже. Образовав двойной фили́нов крендель, достигающий в поперечном сечении двух тысяч километров, Вечный торнадо в дальнейшем следует по одному и тому же маршруту.



Интересная информация. Только какое отношение имеет она к тому, что я за несколько секунд постарел на десятки лет?


В центре торнадо образуется временной вакуум, так как время в результате неимоверной центробежной силы, подобно песку в центрифуге, стремится из центра наружу. В наружной части торнадо время неимоверно сгущается, вследствие чего здесь оно пролетает чрезвычайно быстро. Поэтому тот, кто попадает в торнадо, проходя сквозь его внешнее кольцо, за несколько секунд стареет на десятилетия.


Одним из преимуществ преклонного возраста является то, что перестаешь волноваться по любому пустяковому поводу, например, по поводу запоздалого поступления информации из имплантированного в голову «Лексикона». Во всяком случае, теперь я хоть понимал, что со мной произошло. Оставалось узнать, почему в центре торнадо за год стареют примерно на одну минуту.


Раз в год торнадо меняет направление своего вращения, что длится приблизительно одну минуту. В этот момент временной вакуум в его центре снова заполняется временем, поэтому если бы в центре торнадо находилось какое-то живое существо (правда, как уже было сказано выше, это кажется маловероятным, поскольку трудно представить себе чудака, который бы добровольно туда полез), то оно постарело бы за это время ровно на одну минуту.


Я поделился со стариками сведениями, почерпнутыми из «Лексикона» Филинчика, и они понимающе закивали.

Потом они накормили меня размазней, сваренной из геркулеса (любимое блюдо в центре торнадо), мы выпили вместе по несколько чашек чая, и после того, как я немного пришел в себя, мне удалось подняться на непослушные, полуватные ноги.

— Добро пожаловать, теперь это твой дом, — сказал один из стариков, торжественно обведя рукой комнатушку. — Но если тебе здесь не нравится, можешь подыскать себе что-нибудь другое. Внизу еще осталось несколько свободных домов.

— Идем, — сказал Балдуан. — Мы покажем тебе город.



Город внутри торнадо. Как я уже рассказывал, обстановка внутри торнадо была на редкость стабильной, вращение совершенно не ощущалось, так же как не ощущается скорость внутри современного аэробуса, пока он не попадет в турбулентный поток. При большом желании можно было, конечно, заметить некоторую вибрацию, стены легонько дрожали, и изредка ощущались толчки, от которых падали на пол посуда и самые дряхлые из стариков. Оглушительный рев, окружавший торнадо снаружи, благодаря толстому слою песка внутрь доходил тихим, едва различимым гулом. Хотя не исключено, что я теперь просто хуже слышал.

Порой еще доносились лязг и грохот, свидетельствовавшие, скорее всего, о смене направления движения. Тогда лестница тряслась, плохо закрепленные ступени могли даже вывалиться, некоторые домишки кренились набок, потом снова вставали на место, но никто не обращал на это внимания.

Лестница была построена изо всякого хлама, который за долгое время скопился в центре торнадо. Учитывая преклонный возраст жителей города, оставалось только удивляться размаху и монументальности сооружения; с другой стороны, чем им еще было тут заниматься? Отказавшись от архитектурных излишеств, они всецело подчинили форму функциональности. Домики тоже не отличались разнообразием. Это привело меня к мысли, что с возрастом внешнему лоску также уделяешь намного меньше внимания.



Склад. — Здесь настоящий рай, — рассказывал мне один из трех сопровождающих, которого звали Абрахамиль Кра. Он был в городе кем-то вроде эконома. Как и большинство находящихся здесь, он попал в торнадо чисто случайно: путешествовал с караваном и был захвачен гигантским смерчем врасплох.

(Поначалу я думал, что все остальные жители города такие же жертвы остановок торнадо, как я, но со временем выяснилось, что таким умником был только я один.)

Склад представлял собой ряд одинаковых домиков где-то в центральной части лестницы. Чего тут только не было! Продукты, инструменты, обувь, одежда, ковры, щетки, всевозможная домашняя утварь — почти супермаркет, где каждому предмету отводилось свое место на полке в соответствии со сложной системой, в которой ориентировался один лишь Абрахамиль.

— Да, конечно, мы очень старые, ноги не ходят, глаза не видят — ну и что, здесь все равно не на что смотреть. — Абрахамиль был оптимист. — Нет худа без добра. Понимаешь, главное — не надо ни о чем думать. Нам не приходится работать, у нас все есть. Разве может что-то сравниться с этим вечным покоем? Торнадо щедро снабжает нас всем необходимым, и даже сверх того. Чего только не оставляют эти чудаки на остановках! Вот только взгляни — икра белого кита! Сгущенное птичье молоко. Гуляш из мяса единорога. Такие деликатесы отведаешь разве что в самом изысканном ресторане. У нас здесь целое хозяйство: куры, утки, свиньи, коровы.

Притом, заметь, продукты не портятся. Время стоит на месте, они остаются свежими вечно. Это, само собой, касается только тех продуктов, которые попадают сюда через воронку сверху. Вон — видишь? — тот бидон молока — он попал сюда года два назад, а молоко на вкус все еще как парное.

Люди снаружи считают торнадо почти божеством. Они приходят издалека и приносят подарки. Никто не знает, когда это началось, но наверняка очень давно. Жертвоприношения делают даже короли. Видишь, какие ценные вещи сюда иногда залетают?

Если залетает что-нибудь крупное, мы прячемся по домам и пережидаем опасность. Осторожность не помешает — в прошлом году двух наших чуть не зашибло камедаром. А раз мне на голову свалился тромбон, я потом целый месяц видел все в черно-белом цвете.

В основном предметы падают в самый центр. Что-то приземляется на ступени. Потом мы все это собираем. Правда, полезных вещей тут немного. Большинство никуда не годится. В прошлом году, например, трижды шел настоящий дождь из байдарочных весел. Как ты думаешь, кому нужно несколько сотен байдарочных весел?



Вы, наверное, думаете, что состариться в одночасье на целых восемь десятков лет очень страшно, но на деле все не так трагично. Привыкаешь довольно быстро, достаточно двух-трех дней, вероятно, по той причине, что изменить уже все равно ничего нельзя. В конце концов приходишь к мысли, что быть старым не так уж и плохо, просто все происходит несколько медленнее, ты долго думаешь, прежде чем решиться что-нибудь сделать или куда-то пойти.

Да и куда идти, когда сидишь в центре торнадо? На ступенях лестницы находиться небезопасно, ведь не знаешь, что может засосать в воронку в следующий момент. Так что из домов выходили только в случае крайней необходимости. В основном старики все время сидели дома, всецело посвящая себя своим хобби.

Я подружился с Балдуаном Беобабом, который первым нашел меня на лестнице. Не проходило дня, чтобы я не заглядывал в его каморку. Мы болтали и рассказывали друг другу о своих прежних жизнях.


История Балдуана. Однажды Балдуан поведал мне, как он очутился в торнадо:

— Ах, молодость, молодость! Тогда мне нравилось рисковать, меня манили опасности. Но выходка с динозавром-спасателем оказалась самой опасной и рискованной из всех.

Услышав о динозавре-спасателе, я весь обратился в слух.

— Говорят, как бы ни была велика опасность, в последний момент появится динозавр-спасатель и вытащит тебя из беды. Я решил проверить это на практике. Чего только я не делал: заплывал на каноэ в знаменитый Дальнезамонианский водопад, забредал в самый центр могильных топей Торфяных болот, очертя голову бросался с утеса в самый коварный омут Жуткой реки — и действительно, в последний миг динозавр был тут как тут.

Я вспомнил о Маке, о наших с ним полетах. Как часто я тогда задавался вопросом, что толкает людей совершать отчаянные поступки!

— А я заходил все дальше и дальше в своем безумстве, на сто процентов уверенный в динозаврах-спасателях, — продолжал Балдуан. — В конце концов я решился прыгнуть со скалы Смерти. Без страховки и не задумываясь о возможных последствиях.

Со скалы Смерти? Я снова напряг слух.

— Я просто бросился в пропасть. Только пролетев первые пятьсот метров, я вдруг сообразил, что погода в этот день выдалась самая неподходящая: густой туман и моросящий дождь — динозавр-спасатель не сможет меня разглядеть. Пролетев еще пятьсот метров, я всерьез задумался: что будет, если он так и не прилетит мне на помощь?

А на дне пропасти в Чертовом ущелье растет целый лес отполированных горных кристаллов, таких же острых, как мечи натифтофов. Да если бы даже оно было устлано мягкими матрасами, учитывая высоту падения, шансов у меня не было никаких.

Я старательно отгонял от себя эту мысль, но еще через пару километров меня снова неприятно поразило подозрительное отсутствие в поле зрения птеродактилей. До земли оставалось лететь каких-нибудь пятьсот метров, так что пора было уже обнаружиться на горизонте знакомым спасительным очертаниям крыльев динозавра, пусть бы даже еще очень и очень далеко. Но ничего подобного там не было видно.

Мне оставалось лететь уже не более ста метров, и тут я наконец окончательно осознал свою непростительную ошибку. Это было в высшей степени легкомысленно — прыгать в такую плохую погоду. Вокруг все еще не было видно ни единой гигантской птицы, и это свидетельствовало лишь о том, что решение броситься в пропасть без парашюта было необдуманным и скоропалительным. Хотя какой прок тут от парашюта? Продлить удовольствие и не спеша, медленно нанизаться на кристаллы.

В десяти метрах от земли я твердо знал, что прыгнул напрасно. Я ругал себя последними словами, проклинал глупое легкомыслие и дал зарок больше не верить в динозавров-спасателей.

Да, я ошибся. Теперь это было уже очевидно. Приблизительно в метре от отточенного острия сверкающего лезвия в голове моей осталась одна-единственная мысль — как можно быть таким идиотом?! В пятидесяти сантиметрах от кристаллических пик я подчеркнул эту мысль трижды красным карандашом у себя в голове.

В десяти сантиметрах от кристаллов из тумана вдруг вынырнул динозавр, схватил меня за шиворот и отнес обратно на скалу Смерти, где устроил мне хорошую взбучку. Никогда в жизни мне еще не было так стыдно, хотя выслушивать нравоучения динозавров, сам понимаешь, мне было не впервой.

Но этот отчитывал как-то особенно, от души. И знаешь, что странно? На спине у него сидел маленький медвежонок! Только не такой, как ты. У тебя шерсть совсем белая, а у того была синяя-синяя.


Старый знакомый. Теперь я уже не сомневался: Балдуан рассказывал об одной из наших бесчисленных спасательных операций с Дэус Экс Ма́хина, проведенных в то время, когда я был вместе с ним. Я вспомнил густой туман, из-за которого ничего не было видно, и упрямство Мака, который непременно хотел ждать до последней секунды. А какой был пилотаж, верх навигационного искусства — двойное слепое пике в условиях ограниченной видимости! Вспомнил я и смущенного молодого человека, которого мы отнесли на скалу Смерти.

Я помог спасти жизнь Балдуана!

Закончилось все трогательной сценой со слезами и объятиями, когда Балдуан узнал от меня, кто был тот маленький медвежонок на спине у динозавра-спасателя. Балдуан плакал от счастья, что снова повстречал своего спасителя, а я — вспоминая о золотой поре своей юности, которую уже не вернуть. Потом мы вместе поплакали о том, что оба стали такими чувствительными. А спустя некоторое время, когда мы успокоились, он, вздыхая и хлюпая, продолжил свой рассказ:

— Происшествие это, к несчастью, настолько укрепило мою веру в надежность динозавров-спасателей, что я стал совершать еще более безумные поступки. Заплывал в бочке в самый центр Вотанова водоворота, прыгал с воздушного шара в кратер действующего вулкана. Теперь я уже ничего не боялся. И все заканчивалось действительно хорошо: в последнюю секунду появлялась одна из гигантских птиц.

Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день я не узнал о торнадо. Как видишь, теперь я здесь. Никто не пришел мне на помощь даже в самую последнюю секунду.

Еще бы! Не можем же мы поспевать всегда и везде!



У каждого в городе было какое-нибудь хобби, по большей части связанное с предметами, залетавшими снаружи в центр торнадо. Однажды туда засосало целую библиотеку, и с тех пор один из стариков по имени Гноте Беем Яффуз занимался тем, что разгребал кучи книг, расставлял их по полкам, заносил в каталог и выдавал на руки читателям. Иные специализировались на коллекционировании шелковых подушек, дверных замков или зонтов от солнца. Все только и делали, что чем-то менялись, стараясь при этом выторговать для себя более выгодные условия. Поэтому самым большим общественным событием города была проводимая регулярно ярмарка, во время которой каждый мог выложить у дверей своего домика ненужное барахло, чтобы, совершив удачный обмен, получить что-нибудь ценное для своей коллекции


Сокровища. Правда «барахло» тут слово, пожалуй, не совсем уместное и даже кощунственное, поскольку на обмен предлагались иногда даже очень и очень дорогие вещи. Например, огромные сверкающие бриллианты размером с бильярдный шар, золотые украшения, ларцы, полные серебряных монет и жемчужных ожерелий, резные гребни из слоновой кости, платиновые ложечки для обуви, посуда из небьющегося горного хрусталя, пепельницы из вулканического стекла, шкатулки с золотым песком, кубки, доверху наполненные золотыми монетами, искусно выполненные из всевозможных драгоценных металлов кольца и браслеты, целые сундуки, набитые рубинами и изумрудами, скипетры и короны, столовые приборы, усыпанные бриллиантами, а также инкрустированная посуда из спрессованной под давлением метеоритной пыли.

Все это накопилось за долгие годы в центре торнадо. Но здесь, внутри, именно эти предметы роскоши пользовались наименьшим спросом, по сравнению, например, с парой свежих яиц или рулоном мягкой туалетной бумаги, которые считались поистине бесценными. От золота, денег и бриллиантов в торнадо было немного прока.

И все же я начал коллекционировать именно их. Я наменял на ярмарке и натаскал к себе в дом груды старинных монет, бриллиантовых диадем, золотых корон, роскошных кубков и столового серебра, у стен один на другом стояли сундуки, набитые золотом, а под кроватью лежали мешки с жемчугом и драгоценными камнями. Спустя две недели моя комнатенка выглядела как сокровищница из сказок «Тысячи и одной ночи». Я разоделся в пух и прах, то есть в парчу и бархат, с самого утра таскал на голове тяжеленную золотую корону и, обвешавшись всевозможными драгоценностями, то и дело гордо прохаживался туда-сюда у дверей своего домика. Я шнырял по ярмарке, выискивая все новые и новые богатства: рулоны китайского шелка, золотые вазы, платиновые кубки, мешки золота, серебряные ведерки, наполненные необработанными алмазами, — и все мне казалось мало.

В домике было уже не развернуться, во сне меня то и дело больно жалили острые зубья королевских корон, которые с целью экономии пространства пришлось разместить на кровати у стены. Мне с трудом удавалось протиснуться среди всей этой роскоши, которая постепенно заполнила каждый свободный уголок, ноги по колено утопали в жемчугах и бриллиантах, толстым слоем лежавших на полу, и мне приходилось тратить уйму времени, перелезая через груды набитых до отказа сундуков, только чтобы добраться от стола до кровати.

Наряду со всем этим шиком мне постепенно начало не хватать кофе, сахара, геркулесовой каши и меда — одним словом, всех тех повседневных радостей, к которым я так привык и которые теперь почти полностью раздал в обмен на сокровища. Я голодал, питался одной лишь водой и теми отходами, что находил на помойке.

Как-то раз утром меня навестил Балдуан. Войдя в дом, он сразу же скорчил озабоченную гримасу. Давно свыкнувшись с его назидательным тоном, я не обратил на это ровным счетом никакого внимания. Угощение состояло из картофельного чая, напитка из поджаренной картофельной кожуры, который я изобрел, чтобы как-то пережить нехватку кофе. Еду также заменяли картофельные очистки. На мне была мантия из горностая, украшенная рубиновыми пуговицами; я надел свою любимую корону и, перебравшись через сундуки, сел за стол напротив Балдуина.

— О тебе много судачат в торнадо, — сказал он, сделав глоток мутного напитка и брезгливо отставив в сторону усыпанную изумрудами золотую чашку.

— Да? И что же обо мне говорят? — поинтересовался я, сдвигая на край стола мешки с драгоценностями, которые были свалены посередине и мешали мне смотреть в лицо Балдуану. Хотя и так было ясно, что все просто-напросто завидуют моему богатству.

— Что говорят? Да всё то же. С утра до вечера только и делают, что говорят о тебе. Они все над тобой смеются.

Что?! Наверное, я ослышался. Просто в уши попала золотая пыль. Ведь за это время я стал самым богатым жителем торнадо. Я владел даже золотом натифтофов и контролировал основной платиновый запас торнадо. Что тут смешного?



— Ну, взгляни на себя, — продолжал Балдуан с состраданием в голосе. — На кого ты похож? Клоун, да и только. Посмотри вокруг. Зачем тебе все это? Ты набил мешки бриллиантами, а не можешь угостить меня чашкой приличного кофе! Ты купаешься в золоте, а питаешься на помойке! Неужели ты так ничего и не понял? Ты останешься здесь, с нами, навсегда, до конца своих дней. Обратной дороги нет! Все барахло, которое ты тут набрал, останется вместе с тобой. А здесь оно никому не нужно. Неужели ты так до сих пор и не понял, что все мы тут пленники, нам никогда не вырваться из этой тюрьмы.

Балдуан встал и начал с трудом пробираться к выходу, по пути зацепился за острие золоченой сабли и проделал в плаще здоровенную дырку. Это окончательно вывело его из себя. В дверях он остановился, еще раз повернулся ко мне и грустно вздохнул:

— Тебе уже почти сто лет — не пора ли повзрослеть?! Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше. И, я тебя умоляю, выброси весь этот хлам!

С этими словами он развернулся на каблуках и зашагал вниз по лестнице, в кофейню, чтобы продолжить сплетничать обо мне со стариками.


Прозрение. А я остался сидеть за столом, понурив голову в роскошной короне. Балдуан, конечно, прав, но не во всем. Я знаю, конечно знаю, что от сокровищ в торнадо немного проку, но собираю их только потому, что надеюсь рано или поздно выбраться на свободу. Просто со временем конечная цель, а именно — побег, как-то притерлась и отодвинулась на второй план. Вот с этим-то и нужно было бороться.

Всю следующую неделю я занимался тем, что избавлялся от накопленных сокровищ, и это оказалось гораздо сложнее, чем представлялось вначале, поскольку никто не хотел у меня их забирать и уж тем более менять на что-то полезное. На ярмарке дряхлые старики проскальзывали мимо меня и моего богатства на удивление резво. Поэтому мне пришлось пуститься на хитрость и ходить по очереди ко всем жителям города в гости, осыпая их при каждом визите щедрыми дорогими подарками. Отказываться от даров у жителей торнадо, как и в любом другом приличном обществе, считалось невежливым.

Я забегал на чашечку кофе и приносил с собой целый мешок бриллиантов; я заглядывал к кому-нибудь на минутку поделиться последними новостями, и — надо же как удачно! — при мне случайно был целый ларец золотых украшений; я шел на партию в шашки — и одаривал хозяина дюжиной жемчужных ожерелий. В результате мне не только удалось избавиться от ненужного хлама, но у меня появилось и кое-что из действительно ценных вещей, таких как кофе, хлеб и табак, ведь в торнадо было принято на подарок отвечать подарком. Правда, визитам моим теперь уже никто не был по-настоящему рад.

Избавившись от балласта, я сосредоточился на основной задаче — разработке плана побега.



Каждый день я обходил торнадо в поисках возможности выбраться на свободу. Я внимательно изучал каждую щелку, каждую трещинку: нельзя ли как-то протиснуться, где-нибудь просочиться? Я даже принюхивался: нет ли поблизости пространственных дыр?

Перспектива вечной жизни в торнадо меня не прельщала. Я знал, что не создан для того, чтобы вечно торчать на одном месте, пусть бы даже оно само находилось в постоянном движении! Я хотел снова увидеть небо и море, хотел дышать свежим воздухом и смотреть на километры вперед. Если есть дорога туда, непременно должен быть путь и обратно — эту истину я постиг еще в лабиринте Темных гор.

Я обшарил каждый сантиметр торнадо в поисках хоть какой-то лазейки, запасного выхода, потайного люка. Я простукивал стены, рылся, как крот, в мусоре на помойке и выстраивал в голове самые безумные планы побега: от использования самодельного воздушного шара и парашюта из сшитых вместе трусов до собственноручно построенного вертолета с лопастями из байдарочных весел.

Но торнадо, казалось, был герметичен, напоминая добротную, хорошо продуманную тюрьму. Смущала и неизвестность: что будет, если снова пройти сквозь песчаную стену, — вдруг состаришься еще больше? Такую возможность тоже нельзя было отвергать. А сверху постоянно сыпались разные увесистые предметы, что делало побег с помощью воздушного шара практически невозможным.


Планы побега. Я начал советоваться со стариками. Оказалось, каждый из них в свое время пытался претворить в жизнь какой-нибудь план. Они рассказали мне о попытках подкопа, о туннелях, которые за секунду заносит песком, о крушениях летательных аппаратов, о разбитых надеждах и несбывшихся мечтах. В результате я пришел к выводу, что любое мое изобретение было уже не раз опробовано и ясно продемонстрировало свою несостоятельность. Вырваться из торнадо можно было только одним способом — снова пройдя сквозь стену. А этого еще никто ни разу не пробовал.

— Ошибаешься, — сказал Балдуан, — пробовали и это.

— И что, получилось? — навострил я уши. — Кто это был?

— Понцотар Хьюзо, наш почтмейстер.

Я вспомнил маленький полуразрушенный домик в самом низу лестницы с табличкой «Почта» на дверях. Только я всегда считал это шуткой, ведь у жителей торнадо была возможность общаться друг с другом лично, — кому нужна почта внутри торнадо?

— Неужели там кто-то живет?

— Да, только он очень редко выходит. Сходи к нему сам. Он всегда рад поболтать.

Тут Балдуан прикрыл рот рукой, и я не смог разобрать, то ли он зевнул, то ли тяжко вздохнул.



Понцотар Хьюзо. На следующий день я нанес визит почтмейстеру. В домике у него было темно и неуютно. Вдоль стен тянулись длинные полки, заставленные пыльными пустыми бутылками. По углам кипами валялись желтые листки. У дальней стены за столом, заваленным грудой бумаг, сидел Понцотар Хьюзо и, скрипя пером, тихонько шептал что-то себе под нос.

— Простите, — деликатно откашлялся я. — Это почта?

— Нет, булочная! — фыркнул старик, не отрывая глаз от письма. Закончив писать, он свернул листок трубочкой и засунул его в пустую бутылку.

— Извините… я только хотел узнать, как у нас поставлено почтовое дело. Наверное, это очень сложная система, да?

Похоже, я выбрал правильный тон, поскольку старик заметно смягчился.

— Ничего подобного, — отозвался он скрипучим голосом. — Все очень просто: чтобы послать письмо, нужно просто засунуть его в бутылку и бросить сквозь стену торнадо, а письма, которые приходят, сами падают сверху — только собирай.

— Есть и приходящая корреспонденция?

— Пока нет! Ждем с минуты на минуту.

— Хм… И как долго вы уже ждете?

Понцотар почесал в затылке. Он смотрел сквозь меня куда-то вдаль, словно пытаясь различить что-то на горизонте.

— Ну, не знаю, лет двести, наверное, а может быть, триста. Какое у нас сегодня число?

Я решил, что пора сменить тему.

— Слышал, вы пытались выбраться из торнадо.

— Ах, это было слишком давно. Очень давно, уже не помню.

— Но вы все-таки пытались?

— Да.

— А как?

Понцотар впервые посмотрел мне прямо в лицо. В этот момент он вовсе не выглядел сумасшедшим. Напротив, он производил впечатление умудренного опытом старца, постигшего все тайны универсума.

— Ты хочешь знать как? Недавно попал сюда, да? Никак не можешь смириться, что тебе придется жить здесь до самой смерти, пусть даже продлится это очень долго — целую вечность? Так?

Я кивнул.

— Тогда послушай, что я тебе скажу, мой мальчик. Слушай внимательно, повторять я не стану. Есть только один путь вырваться на свободу — через стену торнадо. Думаю, ты это уже понял.

Я снова кивнул, от волнения не в силах произнести ни слова.

— Я родился в семье знаменитых путешественников. Мои предки исследовали Замонию верхом на стволах поваленных деревьев. Они переплывали целые океаны без навигационных приборов, из чистого любопытства, сидя на голых стволах. Вот что такое отвага!

Я с пониманием закивал.

— Эта страсть к путешествиям передалась по наследству и мне. Я никогда не боялся опасности, как бы велика она ни была и как бы малы ни были шансы остаться в живых. Пробовал ли ты когда-нибудь скатиться, сидя на пальмовом листе, по замерзшему водопаду высотой несколько километров?

Я честно признался, что — увы! — не испытал этого счастья.

— Да что там! Каких только подвигов я не совершил!.. Я мог бы тебе такого порассказать…

Я замер в надежде, что он не будет этого делать.

— Поэтому я оказался здесь, — продолжал он. — И поэтому я пытался сбежать отсюда через стену торнадо.

Да! Да!


Ужас. — Но мне удалось просунуть туда только голову. Ее словно пронзила молния: вошла в одно ухо и вышла из другого. — На лице Понцотара отразился ужас. — Целые армии мертвецов прошествовали в моей голове. Я слышал жуткие звуки, как будто вся Вселенная вопила от страха и боли. Мой мозг превратился в кусок льда. Потом он пошел трещинами и раскололся на тысячи мелких осколков размером не больше снежинки, и каждый из них почувствовал свою нестерпимую, ни с чем не сравнимую боль. Я видел космос. На одной из планет, которая была вся из стекла, сидел крохотный карлик, он за секунды успел сообщить мне двенадцать важнейших правил.

Взгляд Понцотара Хьюзо снова просветлел.

— Не в силах больше терпеть, я выдернул голову из песка. На следующий день я открыл почту.

С этими словами Понцотар снова принялся усердно скрипеть пером. Похоже, попытка сбежать из торнадо начисто лишила беднягу рассудка. Я понял: пришло время прощаться.


Заповеди. — Эй! Захвати это с собой и брось в стену торнадо. Экспресс-почта! Нельзя терять ни минуты. Вот, возьми.

Он протянул мне несколько закупоренных бутылок. Из вежливости взяв их с собой, я вышел из домика на лестницу. Оказавшись снаружи, я облегченно вздохнул. Как видно, бежать из торнадо сквозь стену было тоже бесперспективной затеей.

По пути наверх меня одолело любопытство, и я заглянул в одну из бутылок. Там лежал небольшой пожелтевший листок. Я достал его и прочел:


1. Уповай на чудо!

2. Никогда не кличь белого петуха по имени!

3. Не вкушай дерево!

4. Если обнаружишь на пути своем две палочки, лежащие крест-накрест на земле, то перешагивай через них не правой ногой вперед, а левой назад; не трапезничай ими!

5. Если на костер падет тень ворона, огонь следует погасить и снова разжечь и повторить это три раза, дабы не случилась большая беда!

6. Если узришь белого петуха, восседающего на двух перекрещенных ветках, не губи его, не кличь по имени и не тщись к себе приманить!

7. Нареки себя так, как не зовут ни одно существо универсума! Встретив своего соплеменника, без запинки назови его полным именем!

8. Если тень ворона коснется белого петуха, восседающего на двух перекрещенных головешках потухшего костра, тебя ожидает горе-злосчастье. Не следует терять расположение духа, а также кликать петуха по имени, трапезничать головешками, изводить ворона и обращаться к соплеменнику не полным именем!

9. Никогда не шныркай назад!

10. Никогда не шныркай вперед!

11. Никогда не укладывайся почивать на зыбучих песках, если они текут в сторону полудня! Если же они текут в сторону заката — приятных снов!

12. Ищи град под названием Анагром Атаф. Если сумеешь найти его и изловить, он станет твоим домом, и ты поселишься в нем навсегда!


У меня подогнулись колени, и мне пришлось сесть на ступени лестницы, прежде чем до меня дошло, чтó это такое. Я откупорил вторую бутылку, достал листок и начал читать:


1. Уповай на чудо!

2. Никогда не кличь белого петуха по имени!

3. Не вкушай дерево!

4. Если обнаружишь на пути своем две палочки, лежащие крест-накрест на земле, то перешагивай через них не правой ногой…


В третьей бутылке было то же самое. Мне стало дурно. Мимо проходили два старика. Увидев меня на ступенях с бутылками в руках, они весело рассмеялись.

— А, экспресс-почта, — подмигнул один.

Второй покрутил пальцем у виска:

— Он строчит эти письма уже… постой, дай подумать… наверное, лет двести… или, может быть, триста? А сколько мы уже здесь?

Смеясь, они двинулись дальше.

— Никогда не шныркай назад! — фыркнул один.

— Никогда не шныркай вперед! — загоготал другой.

Им пришлось вцепиться друг в друга, чтобы не рухнуть на месте от смеха.

Теперь мне все стало ясно. Из-за этого ненормального чудичи всю жизнь скитаются по пустыне! Из-за него я поймал Фата Моргану! Из-за него мы обидели несчастных фатомов! И в принципе, если разобраться, это по его милости я оказался здесь, в торнадо, ведь не будь этой дурацкой почты, чудичи не стали бы охотиться за Анагром Атаф и в конечном итоге я не оказался бы рядом с остановкой торнадо.

Я был уничтожен. Старик не только стал причиной теперешнего моего бедственного положения, но и отнял последнюю надежду на возможность его как-то исправить. Я бросил бутылки в шахту, туда, где валялся весь остальной ненужный хлам.



С этого момента я решил полностью изменить свою жизнь. Было ясно, что нет никакого смысла продолжать мечтать о свободе и строить планы побега. Оставалось одно — смириться, как это сделали остальные.

Я знал: большинство пленников торнадо нашли утешение в каком-нибудь занятии — в общественно-полезном труде, например, таком, как заведование складом припасов, — или хобби, состоявшем по большей части в собирании всевозможных предметов. Одним удалось составить уникальную коллекцию печных кирпичей, другие собирали ножки от стульев, третьи охотились за антикварными кофейными зернами, — в общем, каждый развлекал себя на свой собственный вкус и манер. Я долго размышлял, чем заняться мне самому. После позорной истории с коллекционированием сокровищ мне хотелось посвятить себя делу, никак не связанному с материальными ценностями и все же имеющему огромное значение для всех остальных.


Хроника торнадо. Я стал собирать истории. Я решил сделаться хронологом торнадо и записать истории всех его обитателей. С этой целью я первым делом заглянул на склад и обзавелся толстым блокнотом, карандашом, точилкой и стирательной резинкой.

Потом я начал по очереди обходить всех стариков и расспрашивать их о прошлой жизни и о том, как они попали в торнадо.

Поначалу к затее моей отнеслись с недоверием. Никто не хотел говорить откровенно, словно каждый хотел что-то утаить. Однако постепенно, польщенные моим вниманием, они вошли во вкус, языки развязались, истории обросли подробностями, и в результате я выслушал не одну правдивую исповедь.

И все же большинство из них в определенном пункте своего рассказа обнаруживало явную склонность к сочинительству — почти все старики старались схитрить, когда говорили о том, как попали в торнадо. Каждый рассказывал сначала историю о караване, случайно оказавшемся на пути следования торнадо, но в конце концов, после долгих, подробных расспросов, они все-таки не выдерживали и открывали мне правду. Настоящая причина того, что они оказались в торнадо, была, как выяснилось позднее, одна и та же: почти все они, как и я, оставались на остановке и дожидались, пока их не подхватит вихрем, — кто из любопытства, кто из обычного юношеского задора. Но главную причину этого редкостного легкомыслия я видел в том, что все они, кроме меня, были людьми.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ЛЮДИ. Существа из семейства говорящих млекопитающих, передвигающиеся вертикально на пятипалых конечностях и наделенные определенной долей интеллекта (всего один мозг). Люди обладают двумя ногами, двумя руками и одной головой, но лишены тем не менее каких бы то ни было телепатических или идеетских способностей, что не позволяет причислять их к высшим формам замонианского животного мира.

По приказу замонианского правительства люди были изгнаны из Атлантиса и встречаются теперь лишь в самых отдаленных областях Замонии, где живут небольшими группами или поодиночке, занимаясь в основном сельским хозяйством. Небольшое количество людей сохранилось на континентах: Африка, Австралия и Яхоль.


Те люди, что еще остались в Замонии, отличались маниакальной склонностью к всевозможного рода приключениям и рисковым мероприятиям: соседство с кобольдами, троллями, боллогами и добраньскими коровками, которых к тому же еще и большинство, требует постоянной закалки нервной системы.

Именно эта тяга к риску и привела большинство из них в торнадо.

Правдивые истории оказались куда интереснее и изобиловали захватывающими подробностями. Все эти дряхлые старики были когда-то молодцами из молодцев. Они рассказали мне истории, полные молодецкой удали, которые я с удовольствием бы пересказал, но боюсь, что на это уйдет слишком много времени, поэтому ограничусь лишь кратким изложением трех самых поразительных из них.


1. Язон Бро — человек, которого не брала смерть
В один прекрасный день Язон Бро решил умереть. Решение это, однако же, не было принято по причине разочарования в жизни, долгов или каких бы то ни было других неприятностей. Напротив, он был жизнелюб в самом расцвете сил и планов на будущее. Просто он решил поскорее пережить смерть, этот неприятный момент человеческой жизни, чтобы потом уже преспокойно наслаждаться жизнью дальше, не испытывая страха перед неминуемой кончиной. Уж он-то, когда умрет, непременно отыщет путь назад, в мир живых, в этом он даже не сомневался.

Язон жил в небольшой деревушке в крае лесных болот, поэтому удобный случай вскоре представился сам собой: он повстречал в лесу одну из тех торфяных кикимор, что своим волшебным пением заманивают несчастных в самую трясину, где их поджидает мучительная смерть. Недолго думая, Язон последовал за злой колдуньей, зашел вглубь болота и, как положено, начал тонуть.

Но не утонул.

Как ни старался он раскрывать рот пошире, чтобы легкие поскорее наполнились гнилой жижей, утонуть ему так и не удалось. Он дышал в воде не хуже рыбы. Кикиморы разозлились, закидали его тиной и прогнали обратно в деревню.

Тогда Язон решил прибегнуть к самосожжению. Ему доводилось слышать о знаменитых мидгардских пещерных огнях, огромных фонтанах расплавленной лавы, вырывающихся из недр земли, в которых сгорают даже металл и камни. Язон прыгнул в самый большой из таких фонтанов.

Но не сгорел.

Наоборот, огонь показался ему холодным как лед, и наш неудачник не только не сгорел, но еще и схватил простуду.

Снова потерпев фиаско, Язон отправился в Бухтянск. Там огромные водные жернова перемалывают выращенное в Житости зерно. Каждый из жерновов — размером с небольшую деревню, и за один поворот они перемалывают зерно с пяти полей. Язон лег между жерновов.

Но остался цел и невредим.

Жернова раскололись на множество мелких осколков и погребли его под собой. Только это опять-таки не причинило ему никакого вреда, не прошло и нескольких минут, как Язон, живой и здоровый, выбрался из-под обломков. Жители Бухтянска с позором изгнали его из города.

Все остальные попытки повстречать смерть отчаянностью своей могли бы сравниться разве что с сумасшедшими выходками Балдуана, но ни одна из них не увенчалась успехом.

Язону не нужны были динозавры-спасатели, смерть сама каждый раз обходила его стороной. Повторяя свои отчаянные попытки снова и снова, Язон пришел к ошеломляющему выводу — он неуязвим. Но это его не остановило. Он не прекращал выдумывать все более и более изощренные способы расстаться с жизнью.

Только смерть не приходила.

Как-то раз в дверь к нему постучали. Он открыл. На пороге стояла Смерть.

— Послушай, Язон, — сказала она, — можешь делать все, что угодно, но умрешь только тогда, когда я захочу. Пойми: мне не жалко, хочешь умереть сейчас, а не через пятьдесят лет — пожалуйста. Но что скажут остальные? Каждый захочет сам выбирать, когда ему умереть. А что делать мне? Повесить косу на крючок? Запомни: я прихожу, когда меня не ждут, но меня нет там, где меня ищут. Поэтому мой тебе совет — одумайся, все равно ведь ничего не выйдет.

Как бы не так! Язон не остановился, даже когда Смерть сама его попросила. Он бросался в песчаные бури, разгуливал под метеоритным дождем, встречал темногорскую грозу на самой высокой вершине Темных гор и трижды прыгал со скалы Смерти.

Но остался в живых.

Однажды в дверь к нему снова постучали. На пороге стояла дряхлая старуха.

— Хочешь умереть? — спросила она.

— Да, — ответил Язон. — А ты знаешь, как это сделать?

Тут старуха рассказала ему о Вечном торнадо. Никого, кто бы повстречался с ним, больше не видели в живых.

Без единой капли воды Язон отправился в Сладкую пустыню, но не умер от жажды, по нему прошелся Шарах-иль-аллах, а он остался цел и невредим. И наконец, ему повстречался торнадо. Не раздумывая ни секунды, Язон прыгнул в песчаный вихрь. Только и это его не убило.

— Знаешь, что я думаю? — спросил он, заканчивая свой рассказ.

— Что?

— Я думаю, та старуха была сама Смерть. Она специально заманила меня в торнадо, потому что знала — здесь живут вечно.

Так Язон оказался в торнадо.


2. Слагоуд Змееголов, охотник на боллогов
Слагоуд Змееголов был самым отвратительным существом, каких мне только доводилось встречать. По сравнению с ним все выходки Грота казались милыми, безобидными шутками. Еще прежде чем Слагоуд выучился ходить, отец заставлял его драться с детенышами удавов. Суть этой воспитательной методы до сих пор остается для меня загадкой, но благодаря ей малыш твердо усвоил презрение ко всем окружающим, даже к тем, кто значительно превосходил его в силе, ловкости, хитрости и каких-либо других способностях.

Когда Слагоуд подрос, отец поинтересовался у своего отпрыска, кем тот хочет стать. Слагоуд задумался. Он думал день, другой, целую неделю. Дрался он хорошо, но думал неважно.

Он думал целый месяц. Все это время он мысленно искал самое большое, страшное и непобедимое существо Замонии. Спустя месяц и два дня его осенила идея:

— Я хочу стать охотником на боллогов.

Тут отец впервые усомнился не только в правильности выбранных воспитательных методов, но и в здравом рассудке сына. Однако Слагоуд к тому времени уже перерос отца на две головы и дрался куда лучше его, и тому не осталось ничего другого, как со словами «Отличная идея, сынок!» отпустить его на все четыре стороны.

Слагоуд отправился бродить по Замонии, по пути сражаясь с йети, демонами гор да еще с многочисленными удавами, но боллоги, как назло, не попадались. Поэтому Слагоуд решил идти к подножию Пиритонических гор, где, как поговаривали, боллоги появляются чаще обычного, достаточно только набраться терпения и ждать: рано или поздно какой-нибудь точно пройдет мимо.

Слагоуд стал ждать. Он ждал год. Другой. Третий. Спустя десять лет он задумался: не сменить ли профессию? Охотой на боллогов, похоже, не прокормиться, не говоря уже о достойном обеспечении в старости. И тут вдруг вдалеке послышался грохот:


Бу-бумс!


Это был боллог. Пусть и не очень скоро, но он все же пришел.


Бу-бумс!


В этот момент Слагоуд вдруг отчетливо осознал, что он понятия не имеет, как его победить.


БУ-БУМС!


Боллог уже почти достиг хижины Слагоуда. Тот метался взад и вперед, ломая голову, как разделаться с великаном, и тут вдалеке послышался новый звук:


У-у-у!..


Еще один боллог?


У-у-у!..


Нет. Боллоги делают: «Бу-бумс!»


У-У-У!..


Это был торнадо.

Он несся на хижину Слагоуда с другой стороны.

Боллог и торнадо встретились как раз перед хижиной. Любой другой на месте Слагоуда постарался бы поскорее убраться подобру-поздорову, но только не он. Слагоуда наконец осенила идея, как справиться с боллогом: надо прыгнуть в торнадо, подняться на высоту и броситься оттуда великану на шею, а потом душить его до тех пор, пока он не испустит дух.

Слагоуд, не раздумывая, устремился в вихрь. И действительно, воздушный поток подхватил его и стал поднимать все выше и выше. Тут Слагоуд наконец разглядел, что у боллога нет головы, а значит и шеи, — его невозможно задушить. Это была последняя мысль, промелькнувшая в голове незадачливого охотника, прежде чем его засосало внутрь воронки.

Так Слагоуд оказался в торнадо.


3. Вотан фон Осло, джентльмен-путешественник
Вотан фон Осло был самой знаменитой личностью в торнадо. Он единственный не носил бороды, выделялся среди остальных отсутствием седины и тем, что лет ему было едва за тридцать. В отличие от Слагоуда, Вотан обладал безупречными манерами и происходил из аристократической семьи придворных путешественников. В характере его наблюдался, пожалуй, всего один-единственный недостаток — он был падок на всевозможные пари. Когда ему предлагали спор, он просто не в силах был устоять, независимо от величины ставок и от собственных шансов на выигрыш. Стоило только кому-то сказать: «Ставлю миллион пирас на то, что ты не рискнешь с колокольчиком на шее прогуляться по лесу, где обитают известные чуткостью своего слуха вервольфы», он уже был в лавке и покупал себе самый громкий из всех колокольчиков.

Вотан выигрывал любое пари, словно удача выбрала его своим любимчиком или с его помощью решила доказать всем, что она действительно существует. Проблема состояла лишь в том, что он, не задумываясь, заключал пари направо и налево, так что на нормальную жизнь времени просто не оставалось.

Как-то ночью он действительно отправился в лес, где водились вервольфы, славившиеся не только необыкновенной чуткостью своего слуха, но еще и редкостной кровожадностью. Они заглатывали безобидных путешественников целиком, прежде чем те успевали позвать на помощь, только потому, что бедолаги имели неосторожность наступить на сухой сучок. Что тут еще добавить? У Вотана на шее висел массивный колокольчик с тремя язычками.

Когда Вотана настигли первые четыре вервольфа, он решил воспользоваться случаем и заодно выиграть еще одно из заключенных на днях пари. Он поспорил с добраньской коровкой (с ней, правда, было заключено еще несколько других пари), что сумеет за одну ночь избавить от проклятия как минимум трех вервольфов, прочитав при полной луне Дульсгардские заклинания задом наперед без единой запинки.

Ночь, на счастье, выдалась полнолунная, волков было даже больше чем надо, а Дульсгардские заклинания Вотан предусмотрительно загодя выучил наизусть, разумеется задом наперед. Он остановился и начал выкрикивать слова заклинания.

Как и ожидалось, трое из вервольфов действительно в скором времени превратились в то, чем были раньше, а именно в лесоруба, охотника за троллями и подмастерье пекаря. А вот у четвертого волка было неважно со слухом, и заклинание на него не подействовало. Так что он повел себя подобающе кровожадному вервольфу — оскалил зубы и бросился на Вотана. Только тот неожиданно взмыл в небо. Его спас один из динозавров-спасателей, инспектирующих Южную Замонию. Привлеченный звоном колокольчика, он уже давно наблюдал за сценой в лесу, но не спешил, дожидаясь драматической развязки.

Динозавр-спасатель, как и положено, для начала Вотана основательно отчитал, а потом предложил доставить его домой, на что тот с радостью согласился. Они пролетали над Сладкой пустыней, когда Вотан, сидевший на спине у динозавра, вдруг заметил торнадо.

— Что это? — спросил он у доисторической птицы.

— Вечный торнадо, — отвечал динозавр. — Очень опасная штука. Даже мы не рискуем спасать тех, кто в него попадет. Готов поспорить, что ты тоже не осмелишься в него прыгнуть.

Так Вотан попал в торнадо, не как все — через стену, а сверху. Поэтому он единственный из нас остался молодым.

Вот из какого теста были слеплены последние люди Замонии. Пусть и не семи пядей во лбу, зато удальцы, каких еще поискать!



В один прекрасный день настал момент, когда торнадо менял направление своего вращения.

Внезапно все вокруг стало тихо. Гул и треск прекратились. Старики на мгновение вскинули головы, а потом спокойно продолжили свои повседневные занятия. Только я внимательно наблюдал за происходящим, ведь для меня такой момент настал впервые. На самом деле не произошло ничего особенного, гул и грохот вскоре снова возобновились, а до этого с минуту стояла полная тишина.


ВЕЧНЫЙ ТОРНАДО [продолжение]. Предположительно в те редкие моменты, когда торнадо меняет направление своего вращения и временной вакуум внутри него на мгновение снова заполняется временем, вихревой смерч прекращает вращаться и приходит в состояние полного покоя. Это единственный момент, когда существо, попавшее в торнадо (такое, правда, может произойти только с особями, обладающими интеллектом дождевого червя), имеет возможность достаточно безопасно выбраться на свободу. У него есть примерно одна минута, чтобы прокопаться сквозь песчаную стену наружу и убраться подальше. В течение этого времени центр тяжести временного континуума в стенах торнадо меняется, то есть время в течение 60 секунд с удвоенной скоростью мчится назад. Следовательно, тот, кому удастся в этот момент пробраться наружу, может обратить вспять процессы старения, произошедшие с ним в результате проникновения сквозь стену торнадо внутрь. Все эти выводы, правда, чисто теоретические, и никто до сих пор не проверил их на практике.


Едва только последние слова статьи «Лексикона» отзвучали у меня в голове, торнадо снова пришел в движение. Ох уж этот Филинчик и его манера сообщать ценную информацию! Узнай я все это чуть раньше, уже давно мог бы быть на свободе! Следующий шанс появится не раньше чем через год, да и как узнаешь, когда этот год пройдет. Я почувствовал, как во мне закипает злоба.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ЗАМОНИАНСКИЙ ГОД. Замонианский год ровно на один день короче стандартного года на других континентах. Вследствие большей плотности пространственных дыр время здесь течет немного быстрее, чем в других регионах. Эта разница составляет ровно двадцать четыре часа в год. Короче говоря, замонианский год длится 364 дня, или 8736 часов, или 524 160 минут, или, уж если быть совсем точным, 31 449 600 секунд.


Ага, значит, замонианский год длится ровно 31 449 600 секунд. Как интересно! Лексикон Филинчика, похоже, просто решил меня доконать. Я готов был на все, лишь бы выбросить его из своей головы. Что толку знать, сколько секунд длится год на континенте, который я — спасибо «Лексикону»! — больше никогда не увижу.

Хотя…

Замонианский год длится ровно 31 449 600 секунд.

31 449 600 секунд до следующей остановки торнадо.

С момента последней остановки прошло, наверное, минуты три, не больше. Три минуты — это приблизительно…


31 449 600 секунд

180 секунд

________________

= 31 449 420 секунд


Теперь нужно отсчитывать секунды назад, и я буду точно знать момент следующей остановки торнадо!


31 449 419… 31 449 418… 31 449 417…


Сложность заключается только в том, что нужно считать не останавливаясь, без перерыва в течение целого года. А это требует неслыханной концентрации. Не каждый может считать и думать одновременно.


31 449 395… 31 449 394… 31 449 393 секунды…


Нет, ничего не получится! Надо же будет когда-то спать. Никто не может считать во сне, да еще задом наперед. Это невозможно. Стоп. А что, если попросить кого-нибудь меня подменять? Например, Балдуан мог бы считать за меня, когда я сплю. На него можно положиться. Он не подведет.


31 449 355… 31 449 354… 31 449 353…


Так, думать и считать одновременно получается, но получится ли считать и говорить? Я попытался потренироваться на любимом стихотворении Фреды:


Жуткие горы (31 449 328) высокие (31 449 327),
Жуткие горы (31 449 326) далекие (31 449 325).
Жуткие горы (31 449 324) ужасные (31 449 323),
Невыразимо (31 449 322) прекрасные (31 449 321).

Отлично, получается! Я бросился вниз по лестнице в кофейню, чтобы поделиться сенсационной новостью с Балдуаном.

— Привет, Бал(31 449 111)дуан! Знаешь (31 449 110), я нашел воз(31 449 109)можность выб(31 449 108)раться из тор(31 449 107)надо. Представляешь? (31 449 106)

И так далее в том же духе. Я рассказал ему о своем плане считать задом наперед. Перспектива половину года отсчитывать за меня секунды в обратном порядке не вызвала у него восторга.

— Пойми (31 449 056), это наш един(31 449 055)ственный шанс(31 449 054)! Мы же не(31 449 053) можем здесь (31 449 052) определять вре(31 449 051)мя по солнцу (31 449 050).

Это выглядело так, словно меня разобрала цифровая икота.

В конце концов Балдуан хоть и со скрипом, но согласился.


31 449 023… 31 449 022… 31 449 021…


Уговоры. Теперь я принялся убеждать остальных обитателей торнадо бежать вместе с нами. Вотан фон Осло, Слагоуд Змееголов, Язон Бро и некоторые другие, такие же смелые, как они, ни секунды не сомневались, но подавляющее большинство приняло мою идею в штыки. Вскоре мне надоело ходить за каждым по отдельности и уговаривать (учитывая, что при этом я еще постоянно продолжал считать задом наперед). Поэтому я решил собрать всех в кофейне и изложить свой план во всей его красе, со всеми деталями, прибегнув к помощи большой школьной доски и разноцветных мелков, позаимствованных на складе припасов.

Но и после этого мой план не нашел всеобщего одобрения. Обитатели торнадо уже давным-давно отвыкли вносить изменения в привычный уклад жизни, строить планы на будущее и тем более совершать действия, требующие физической активности. Было нелегко выдвинуть достаточное количество убедительных аргументов. Стоило мне только замолчать, как старики недовольно загудели и из последних рядов послышалось: «Молодо-зелено!», «Послушайте лучше нас, старожилов!» и тому подобное.

— Почему вообще надо куда-то бежать? — спрашивали они меня. — Нам и тут хорошо. Мы живем как в раю. У нас все есть: еда, книги. И еще — вечная жизнь!

У большинства из них уже успел выработаться стойкий менталитет пожизненных заключенных. Они боялись свободы, боялись другого, незнакомого мира, живущего по другим, непривычным законам.

— Где гарантии, что мы снова помолодеем, пройдя сквозь стену торнадо? А что, если мы станем еще старше? Может, мы вообще умрем! — кричали они.

Ну что было на это ответить?

— Здесь я смогу прожить еще две тысячи лет или даже больше, — рассуждал один. — А там в лучшем случае пятьдесят. Да и то, если мы действительно помолодеем. Кому это нужно?

Я попытался напомнить им о свободе выбора и разумном риске, о свежем воздухе и чудесных пейзажах, стараясь не забывать при этом отсчитывать время задом наперед.

— Или вы все хотите стать как Понцотар Хьюзо? — обратился я к ним.

— Что? А при чем тут я? — возмутился Понцотар, который с некоторых пор снова стал выходить в люди и присутствовал теперь на собрании. Суть моего вопроса была ему непонятна.

Многие встали и, ворча, направились к выходу. Это были те, которых мне так и не удалось уговорить. Даже спустя год. Оставшиеся, а их было около трети, по крайней мере изъявили готовность обсудить мой план. Это были те, кто попал в торнадо сравнительно недавно и еще надеялся застать знакомых и родственников в живых. Или те, которые до самой старости сохранили искру жизни и продолжали жаждать риска и приключений.


15 678 978… 15 678 977… 15 678 976…


Прошло полгода. За это время население торнадо раскололось на два лагеря: одна треть, к которой, само собой, принадлежал и я, готовила план побега, а две остальные отстранились и настороженно взирали на нас со стороны, по-видимому боясь заразиться нашей безрассудностью.

Команда будущих беглецов собиралась теперь каждый день в кофейне обсуждать детали побега. Сначала была теория. Мы подсчитывали оставшееся время, вычисляли внутренние и внешние размеры торнадо, толщину его стен и их высоту. Потом мы спускались по лестнице вниз, где, как нам казалось, находилось самое удачное место для побега. В конце концов мы определили конкретную точку, в которой стена, на наш взгляд, была особенно тонкой и которая должна была оказаться примерно в двух метрах от земли после остановки торнадо.


13 478 333… 13 478 332… 13 478 331…


Тренировки. В течение всего года мы готовились к побегу еще и физически. Все мы находились в ужасной форме, не только по причине преклонного возраста, но и вследствие спокойной жизни внутри торнадо, несбалансированного питания и полного отсутствия физической нагрузки. Зачем заботиться о хорошей форме, если так и так будешь жить почти вечно? А вот побег требовал силы и ловкости, поэтому нам приходилось тренироваться день за днем: нам предстояло не только как можно скорее пробиться сквозь стену песка, но и, упав с высоты нескольких метров, приземлиться по возможности на ноги, чтобы тут же броситься бежать, пока торнадо снова не наберет обороты. Наши кости, мышцы и суставы — мы надеялись — во время рывка сквозь стену снова помолодеют, но им все же не мешала бы определенная подготовка. Поэтому мы целыми днями истязали себя упражнениями, которые от души веселили остальных жителей города, не принявших идею побега.

Физзарядка начиналась с бега по лестнице: сначала вниз, потом наверх. На это уходило приблизительно десять минут.


9 345 436… 9 345 435… 9 345 434…


Затем следовали отжимания — пятьдесят раз без перерыва. До этого количества мы, само собой, дошли не сразу, а спустя долгие дни упорных тренировок.


8 905 778… 8 905 777… 8 905 776…


Потом приседания для тонуса ног. Не меньше ста в день.


7 670 886… 7 670 885… 7 670 884…


Снова бег вверх-вниз по лестнице. В заключение полчаса йоги для расслабления. И наконец, партия лестничного гольфа для приятного времяпрепровождения.


6 567 113… 6 567 112… 6 567 111…


Подтягивания.


5 654 336… 5 654 335… 5 654 334…


Упражнения для укрепления мышц живота.


4 111 699… 4 111 698… 4 111 697…


Бокс.


3 458 224… 3 458 223… 3 458 222…


Прыжки через скакалку.


2 444 679… 2 444 678… 2 444 677…


Наклоны вперед.


1 343 667… 1 343 666… 1 343 665…


Последний забег по лестнице. И спать. Так продолжалось день за днем, почти целый год. За это время мы стали самыми натренированными столетними стариками из перпето-мобильного торнадо.

Долгожданный день был уже не за горами. Последний месяц мы занимались тем, что раздаривали свое добро остающимся старикам. Свою рукопись с описанием историй жителей торнадо я решил передать Понцотару.

— Нет, не надо, — отклонил он мой дар. — Я пойду с вами.

— Ты пойдешь с нами?! После того, что ты пережил во время первой попытки?

— Да, — спокойно ответил он, — что мне терять? С головой у меня все равно уже не в порядке. Вдруг удастся вернуть мозги на место.


86 400… 86 399… 86 398…


Настал последний день. Никто из нас не спал уже две ночи. В последний момент кроме Понцотара еще двое решились бежать вместе с нами, необходимо было срочно провести с ними экспресс-курс подготовки. Остающиеся устроили для нас трогательный прощальный вечер с домашними пирогами и разноцветными плакатами: «Желаем счастья!», «Ни пуха ни пера!», «Охота пуще неволи!» Были даже душераздирающие сцены прощания старых друзей (в самом прямом смысле этого слова). Произносились длинные, полные пафоса речи, славящие былые добрые времена, — я молился, чтобы все это закончилось поскорее, не хватало еще, чтобы кто-то растрогался и решил остаться. Потом мы все вместе спустились вниз, на дно смерча.


65 524… 65 523… 65 522…


Сейчас я знаю точно, что это был самый долгий день в моей жизни, хотя провел его я там, где времени вообще не существует. Каждая секунда этого долгого дня скатывалась по моему телу капелькой холодного пота.


12 345… 12 344… 12 343…


Последние упражнения для разогрева мышц.


1 432… 1 431… 1 430…


Вдруг меня одолели сомнения. Где гарантии, что мой план сработает? А вдруг что-то сорвется? Что тогда будет со всеми нами?


233… 232… 231…


Осталось четыре минуты. Еще не поздно остановиться.


120… 119… 118…


Две минуты. Что, если все мы сойдем с ума, как Понцотар? Целый город сумасшедших внутри торнадо. Остановиться, остановиться, пока не поздно! Или все-таки бежать?..


60… 59… 58…


Последняя минута. Отбросив сомнения, я решил бежать.


20… 19… 18…


Нет. Остаться.


14… 13… 12…


Бежать.


10… 9…


Остаться.


7… 6…


Бежать.


5… 4…


Остаться.


3, 2, 1… Ноль!


Ничего не поделаешь, придется — бежать!


Момент истины. С громким скрежетом торнадо остановился. Теперь у нас была одна минута на то, чтобы покинуть свою перпето-мобильную тюрьму. Мы разбились на группы по двадцать человек, у каждой в распоряжении было десять секунд. Я и Балдуан находились в последней. Все шло по плану: спустя пятьдесят секунд почти все были уже на свободе.

Осталось десять секунд. Балдуан и я вместе с представителями последней группы сунули головы в песчаную стену. Никаких неприятных ощущений, никаких ужасных видений я при этом не испытал. Это было скорее чувство восторга. Я почувствовал, как мышцы наливаются силой, ощущение слабости и скованности постепенно прошло. Я изо всех сил заработал лапами, быстрыми рывками пробираясь вперед. Песок летел во все стороны, я старался не дышать, чтобы не наглотаться пыли. И вдруг лапы мои заколотили в пустоту, а потом и голова вынырнула наружу. Я снова увидел небо, примерно в трех метрах внизу ковром стелился песок пустыни. Я приземлился не очень удачно, больно ударившись копчиком, но тут же вскочил и бросился бежать. Остальные неслись впереди, только видно было, как сверкали их пятки. Старики рассыпались по пустыне, ища укрытия за расположившимися неподалеку скалами.

В этот момент торнадо загремел и заскрежетал: он снова начал вращаться. Я не смог удержаться от соблазна бросить на него последний прощальный взгляд — когда еще доведется своими глазами увидеть застывший торнадо? Он выглядел как гигантская воронка, как гора, перевернутая вверх ногами. Скрежет превратился в свирепый рев. Я развернулся и припустил к ближайшему бархану. До чего же легкими стали движения и гибким тело! Одним махом я перелетел через гребень вала и притаился за ним, еле дыша от волнения.

Смерч с шумом начал вращение. Каменные глыбы песчинками взмывали ввысь, пыль стояла столбом, до смерти перепуганные скорпионы и змеи кружили по воздуху в бешеном танце.

С грозным рокотом торнадо быстро удалялся, направляясь вглубь пустыни.



Мы еще долго стояли растерянной кучкой, разглядывая наши помолодевшие лица, подбадривая друг друга и поздравляя с удачным спасением. Кто-то захватил с собой зеркальце, и теперь его вырывали друг у друга из рук.

Потом мы разошлись. Язон Бро отправился на поиски Смерти, он слышал о Соляном озере на острове Лапа, вода которого разъедает даже закаленную сталь. Слагоуд направился в Житость, поскольку я имел неосторожность упомянуть о моей встрече с боллогом. Он решил осесть там и ждать, пока мимо пройдет экземпляр с головой.

Понцотар Хьюзо производил теперь впечатление вполне нормального человека. К нему как будто вместе с молодостью вернулся и здравый рассудок. Но что поразило нас всех еще больше — на руках он держал грудного младенца.

— Это Вотан фон Осло, — объяснил Понцотар, покачивая малыша. — Мы совсем забыли, ведь он единственный из нас был молодым, потому что попал в торнадо не через стену, а сверху. Теперь он стал еще моложе.

Мы долго думали, кому поручить заботу о малыше, и наконец оставили его на попечение Понцотара, тем более что тот ни за что не хотел с ним расставаться. Так жизнь Вотана началась сначала.

Балдуан отправился в Бухтянск, где жила девушка его мечты.

В Атлантис, кроме меня, никто не стремился, что и понятно — людей там не жаловали. Балдуан начертил мне небольшую карту, чтобы я смог добраться до города кратчайшей дорогой. Туда, как правило, приплывают по морю или прилетают по воздуху, поскольку город располагается на полуострове, отрезанном от большой земли цепью непроходимых Пиритонических гор. Балдуан, однако, знал дорогу по суше. Это, пожалуй, был самый необычный путь во всей Замонии. Да что там, существуй хит-парад самых необычных путей Замонии, этому наверняка досталось бы первое место.



После трех дней упорного марша я достиг наконец окраин Сладкой пустыни. Еще раз напоследок взглянув на белое море, я окинул мысленным взглядом свою предыдущую жизнь. Я от души пожелал чудичам, фатомам, жителям торнадо и тем, кто вырвался оттуда вместе со мной, всего наилучшего. С этим чувством я взошел на последний бархан.

Как только я взобрался на гребень, передо мной раскинулось самое потрясающее зрелище из всех виденных мною в Замонии — впереди, в двух или трех километрах, возвышались иссиня-черные склоны пиритонических кристаллов, гладкие и неприступные. Большинство поверхностей были безупречно ровные, словно грани алмазов; взобраться по ним нечего было и думать, ну разве что с помощью специальных присосок, при этом ребра между гранями казались настолько острыми, что без труда разрезали бы, наверное, даже слона. Но поразило меня совсем не это. Примерно посередине горная цепь расступалась, образуя равнину, на которой лежала гигантская голова.

Гигантская голова около двадцати километров в диаметре.


11. Моя жизнь в Большой голове

Балдуан Беобаб мне все объяснил.

— Голова боллога, — сказал он. — Боллоги — это…

— Я знаю, кто такие боллоги.

— Тогда ты, наверное, знаешь, что они могут сбрасывать голову. Эта голова, говорят, валяется здесь уже тысячи лет, а боллог все ходит и ищет.

— Ищет что?

— Как — что? Голову, конечно. Знаешь, боллоги ужасные тугодумы.

— Я знаю.

— Ну вот, с тех самых пор эта громадная черепушка блокирует единственную сухопутную дорогу в Атлантис.

— Ты хочешь сказать, что мне придется на нее влезть?!

— Нет, что ты! Это невозможно. Голова кишит гигантскими блохами. А знаешь, они какие?


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
ГИГАНТСКАЯ БЛОХА. Среди крупных кровососущих насекомых Замонии гигантская блоха по праву считается самой гигантской. В высоту она достигает шести метров и может весить до пяти центнеров. Тело гигантской блохи гладкое, лишенное крыльев, чуть приплюснутое по бокам, снабженное длинными, сильными лапами, способными совершать исполинские прыжки. На голове у блохи находятся два длинных щупальца, предназначенные для исследования добычи, а под ними — обрамленный острыми резцами хоботок с присоской на конце, которым она впивается в тело жертвы и высасывает из него всю кровь. Гигантские блохи водятся в основном в сброшенных головах боллогов и питаются преимущественно кровью некрупных горных животных и незадачливых путешественников.


— Да, я знаю, что это такое.

— Ну, тогда сам понимаешь… Так что придется тебе воспользоваться другой дорогой.

— А есть другая дорога?

— То-то и оно, что есть. Только не каждый решится по ней пойти. И никто не знает, чем это может закончиться.

— А что за дорога?

— Дорога внутри головы. Входишь в одно ухо и выходишь из другого, вот и все. Правда, сначала нужно добраться до уха и не попасться в лапы гигантской блохи. Хотя говорят, блохи редко спускаются вниз, на виски, в основном они сидят на макушке и подкарауливают там неопытных коршунов и орлов. Во всяком случае, так было раньше. Но с тех пор прошло уже очень много лет.

— Ты хочешь сказать, что можно пройти голову боллога насквозь? Но ведь внутри она не пустая, там должно что-то быть, мозги например.

— Не знаю, не знаю. Говорю тебе только то, что слышал. У моего троюродного брата был внучатый племянник, прадед которого якобы в молодости знал одну девушку, которая рассказала ему, что приятель кузена ее тетки по материнской линии однажды рискнул проделать этот путь.

— Ну и что? Получилось?

— Кто его знает. Похоже, он остался в Атлантисе.

Мне понравилась эта версия.

— Решено. Так и сделаю. Однажды мне уже удалось найти выход из лабиринта.

Балдуан смерил меня долгим испытующим взглядом:

— Только сначала я должен тебя кое о чем предупредить.

Я удивленно поднял брови.

— В общем, знаешь… хм, говорят, у боллогов с мозгами… того… не все в порядке.


Из «Лексикона подлежащих объяснению чудес, тайн и феноменов Замонии и ее окрестностей», составленного профессором Абдулом Филинчиком
БОЛЬШАЯ ГОЛОВА. Во многих легендах и преданиях Замонии встречаются подозрительно схожие упоминания о том, что в былые времена на континенте водились боллоги куда более крупных размеров, чем те, которых мы встречаем сегодня. Наглядным доказательством существования таких доисторических боллогов-великанов является лежащая в восточной части Пиритонических гор гигантская голова. Ученые предполагают, что один из этих теперь скорее всего уже ископаемых боллогов однажды оставил свою голову в долине, а сам отправился ее искать. Высота Большой головы составляет приблизительно 25 км, и примерно таких же размеров она достигает в диаметре. Голова боллога густо покрыта длинной, косматой шерстью, которая все еще продолжает расти, удлиняясь примерно на 20 м в год. В шерсти, что покрывает исполинский череп, живут многочисленные мелкие насекомые, а также горные козочки, хищные птицы и опасные гигантские блохи.

Внутри Большой головы предположительно располагается мозг, общий объем которого составляет 21 км3. Здесь следует, правда, заметить, что вес и объем мозга никак не связаны с интеллектуальными способностями его обладателя. Мозг слона, например, весит в среднем 5400 г, в то время как мозг идеета едва ли перевесит на весах полуфунтовую гирьку. Можно даже со всей уверенностью сказать, что мыслительные способности практически любого живого существа убывают с увеличением размеров вышеупомянутого органа. Что и понятно, ведь извилины мозга с увеличением его поверхности все больше и больше удаляются друг от друга, а это, в свою очередь, приводит к потере внутримозговой коммуникации и, как следствие, к утрате взаимопонимания между отдельными его частями. Поэтому вместо одного огромного мозга предпочтительно иметь несколько маленьких со значительно лучшими соединениями и проводимостью. Вопреки распространенному заблуждению, голова боллога все еще жива, она просто дремлет, поэтому время от времени рядом с ней можно слышать нечленораздельные звуки и изредка даже храп.


Живая гора. Восхождение к уху боллога было скорее неприятным, чем трудным. Если бы все горы покрывала густая, косматая шерсть, покорение их из опаснейшего мероприятия превратилось бы в чистое развлечение. Шерстинки на Большой голове толщиной своей напоминали канаты, при этом были не гладкие, а ворсистые и узловатые, так что за них всегда можно было легко уцепиться. Раздражал только отвратительный запах жирных, не мытых в течение целых тысячелетий волос, от которого меня буквально тошнило, прикасаться к волоскам было все противнее и противнее, да еще не давало покоя ощущение неловкости, ведь карабкаться приходилось как-никак по живой голове.

Но объективное неудобство доставляла, пожалуй, одна лишь перхоть, чешуйки которой были размером с тарелку, весили каждая по килограмму и скатывались с головы настоящей шумной лавиной, поэтому приходилось то и дело искать укрытие, чтобы не улететь вместе с ними на землю.

Они наслаивались друг на друга, как черепица на крыше, одним неверным движением можно было вызвать цепную реакцию, в результате чего сотни и тысячи грязных, сальных пластин водопадом летели вниз. Дважды меня чуть не накрыла такая лавина. В первый раз мне чудом удалось удержаться, вцепившись в липкий волосок, а во второй она, к счастью, прошла в миллиметре от меня. В остальном же восхождение шло превосходно, погода была отличная: ни ветерка, ни облачка, безупречно чистое небо. Преодолев за час примерно две трети пути, я сделал привал, удобно расположившись на колтуне перепутанной, слипшейся шерсти.

Отдохнув, я с новыми силами продолжил свое восхождение. Мочка уха боллога маячила уже совсем близко, чуть выше меня, гигантским наплывом из кожи и мяса. Я взял немного правее, чтобы, обогнув ее, выйти прямо ко входу в ушную раковину, тем более что еще раньше заприметил длинный волосок, растущий из самого уха, — зрелище, конечно, не самое приятное, зато отличный способ достичь цели в кратчайшие сроки и с наименьшими усилиями.

Я приподнялся на цыпочки, дотянулся до кончика волоска, подергал его, проверяя на прочность, а потом оттолкнулся задними лапами и подпрыгнул. Меня упруго подбросило вверх, как будто я совершил прыжок с шестом.

Внезапно волос зашевелился.

Вместо того чтобы быстро взобраться по нему, я беспомощно висел, раскачиваясь, словно маятник.

Подо мной распростерлась бездна глубиной в несколько километров, лапы скользили. Неужели это конец?! Тут вдруг, будто сжалившись надо мной, волосок медленно пополз вверх, и я, обхвативший его мертвой хваткой, очутился за обтянутым кожей валом внутри ушной раковины.

Только это оказался вовсе не волос боллога, а ус гигантской блохи. Осознав свою оплошность, я срочно разжал лапы, что, надо сказать, не намного улучшило мое положение. Я плюхнулся на дно ушной раковины, вход в пещеру ушного отверстия заслоняло от меня мощное тело исполинского насекомого, в передних лапах которого я заметил ножик и вилку. Блоха алчно клацала ими, предвкушая скорый обед.



К счастью, времени на панику не осталось, действовать надо было молниеносно. Я сделал резкий выпад влево, блоха шагнула туда же, но я моментально отпрянул назад, пригнулся и, проскользнув у нее между ног, бросился ко входу в ушное отверстие. Блоха в силу своего размера была слишком неповоротлива, чтобы среагировать достаточно быстро, это дало мне возможность беспрепятственно нырнуть внутрь головы.


Озеро. Насекомое тем временем сумело кое-как развернуться и, пустившись вдогонку, стало нагонять меня гигантскими прыжками. А у меня на пути лежало небольшое грязноватое озерцо — наверное, снаружи натекла дождевая вода, — оно отливало желтизной и, надо сказать, вообще выглядело довольно противно, но что поделаешь, выбирать не приходилось. Я сделал глубокий вдох и, недолго думая, нырнул в темную жижу, в тайной надежде, что блохи не умеют плавать.

Только идея на самом деле оказалась не слишком удачной. Что касается блохи, то она и вправду от меня отстала: остановилась как вкопанная на краю озерца и не делала больше никаких попыток продолжить преследование. Мне даже показалось, что она как будто сочувственно покачала головой, потом развернулась на сто восемьдесят градусов и печально зашагала назад, к выходу.

А вот в отношении моей безопасности решение нырнуть в озерцо оказалось отнюдь не умным, ведь предполагаемая дождевая вода на самом деле была не чем иным, как скопившейся на дне ушной раковины серой, то есть веществом, своими коварными свойствами сравнимым разве что с болотными топями и зыбучим песком.

Вонючая, вязкая каша облепила меня со всех сторон, сгребла в охапку и потянула вниз, на глубину. Я бешено колотил всеми четырьмя лапами, что, наверное, снова было не самым разумным, но все же помогло мне какое-то время удержаться на плаву. Я даже немного продвинулся в сторону противоположного берега.

Оттуда в озерцо свисало несколько волосков, каждый из которых был в палец толщиной. Я отчаянно потянулся к ним, собрав воедино все свои силы и волю, но в этот момент сера накрыла меня с головой, затекла мне в нос, глаза и, конечно же, уши, отчего я в тот же миг сделался слепым и глухим. А потом я нечаянно раскрыл рот и заглотил добрую порцию горькой жижи, что навечно осталось самым неприятным ощущением всей моей жизни.

От ужаса и отвращения я перестал барахтаться, из-за чего еще быстрее начал тонуть, погружаясь в теплую, мягкую массу. Только одна лапа все еще оставалась на поверхности, судорожно хватая воздух в поиске спасительных волосков. Но хватательные движения вскоре превратились в нечто больше похожее на прощальные взмахи — силы оставили меня, и я пошел ко дну.



Вдруг кто-то — а может быть, что-то, в моем тогдашнем положении было не разобрать — схватил меня за лапу. На ощупь рука помощи не походила ни на ус гигантской блохи, ни на какой-нибудь другой орган насекомого, поэтому я, недолго думая, жадно вцепился в нее и подтянулся. Я тянул себя к берегу, изо всех сил работая задними лапами, пока они наконец не нащупали твердую почву. С трудом, на четвереньках, выкарабкавшись из гнусной лужи, я первым делом протер глаза, чтобы рассмотреть своего спасителя. Это была прозрачная капля пульсирующего света, которая имела, если можно так выразиться, какой-то смущенный, виноватый вид.


Плохая идея. — Меня зовут 16Ч. Я — плохая идея, — представилась она.

— Очень приятно, — ответил я. — А меня зовут Синий Медведь, потому что я синий медведь.

Мы некоторое время молча стояли друг против друга, не зная, что делать, потом я начал счищать с себя остатки ушной серы.



— Тебе повезло, что я оказалась поблизости, — сказала идея. — Здесь многие тонут. Очень опасное место.

— Да уж! Спасибо тебе. Ты спасла мне жизнь. Я твой должник.

— Забудь. Я рада, что от меня может быть хоть какая-то польза. Вообще-то, я ни на что не гожусь.

— Это почему?

— Понимаешь, пусть я даже идея, но идея плохая. Знаешь, как это бывает? Сначала они с тобой носятся, а потом берут и выбрасывают, как ненужный хлам, потому что вдруг понимают, что ты плохая идея. О тебе забывают, вот и все. Нас здесь тысячи, и все мы скитаемся в лабиринте мозгов. Мы отбросы внутричерепного общества. Сам подумай, кому нужна плохая идея… Вот тебе, например, нужна?

— Хм… не знаю. Возможно. Как насчет того, чтобы показать мне дорогу на ту сторону головы?

— Для этого тебе вообще не нужна никакая идея, она у тебя уже есть: «Я иду на другую сторону головы». Не знаю, правда, насколько она хороша. Это чертовски опасно и очень, очень трудно — сменить одно полушарие на другое. Ты хоть знаешь, сколько километров извилин тут внутри?

— Нет.

— Я тоже, но думаю, очень много, миллионы.

Это, конечно, было преувеличение, но до меня вдруг начало доходить, что путь на другую сторону на самом деле может оказаться гораздо труднее, чем я думал вначале.

— Тебе нужна карта. Карта извилин. Чтобы не заблудиться. Настоящая карта от картографа, понимаешь?

— Нет.

— Ну, картографы — это те, которые делают карты мозгов. Очень важные типы, только страшные скупердяи. Все очень просто: когда тебе нужны сапоги, ты идешь к сапожнику, а когда нужна карта — к картографу. У меня есть один знакомый, и живет неподалеку. Идем?



Всем идеям, сообщила мне 16Ч, присваивают имена, соответствующие тому времени, когда они возникают. Обычно имена намного длиннее, потому что время рождения идей определяется с точностью до секунды, — например, 23Ч46М12С или 13Ч32М55С и тому подобное. Но 16Ч родилась ровно в 16 часов, ни секундой раньше и ни секундой позже.

Она шла впереди, уводя меня вглубь лабиринта мозгов.

— Правда, это не очень удобно, потому что у многих из нас одинаковые имена. Ведь идеи рождаются здесь чуть ли не ежесекундно. Я лично знаю еще штук пятьдесят, которых тоже зовут 16Ч. И ни одна из них ни на что не годится, представляешь. Похоже, в это время рождаются только плохие идеи…


Слуховое отверстие. Это очень странное ощущение, когда ты через слуховое отверстие пробираешься в чужие мозги. Ты чувствуешь себя чуть ли не преступником. Надо признать, мне было не по себе, я казался себе подлецом, непрошеным гостем, тайком проникающим в дом через заднюю дверь. Ведь даже тот, у кого в мыслях нет ничего дурного, навряд ли обрадуется, если кто-то без спросу залезет к нему в мозги.

Дневной свет уже едва освещал пещеру, по которой мы шли. 16Ч бодро шагала впереди, не хуже заправского экскурсовода знакомя меня с местными достопримечательностями, попадавшимися на пути: «Обрати внимание, сейчас над головой у нас проходит височная кость». Похоже, посетители здесь были не редкость.

Правда, мне приходилось больше смотреть вниз, под ноги, так как дно пещеры было покатым и скользким от ушной серы. Вскоре путь нам преградила стена, тонкая, словно пергамент, закрывающая все пространство туннеля.

— Барабанная перепонка, — пояснила 16Ч. — Идем, я знаю, где можно пролезть.

Барабанная перепонка, вся изрешеченная дырами, походила на сыр, но большинство отверстий были совсем маленькие, размером с кулак. Тут 16Ч указала мне на просвет примерно с футбольный мяч.

— Не волнуйся, — сказала она, — не застрянешь. Она эластичная.

Идеи, наверное, тоже все эластичные, поскольку моей новой подружке не составило большого труда проскользнуть в узенькое отверстие, в то время как мне пришлось хорошенько втянуть живот, и если бы не ощутимая помощь 16Ч, то сидеть бы мне там и по сей день. Теперь мы шли по просторной пещере, где на потолке что-то шевелилось, но из-за скудного освещения я не смог разобрать, что это было.

— Это молоточек, наковальня и стремечко, — пояснила 16Ч. — Только не спрашивай меня, почему они так называются, — я не знаю. Они играют важную роль в процессе восприятия звука.

На другом конце пещеры нас ждала еще одна дырявая мембрана («Улиточный ход базальной мембраны»), пробравшись сквозь которую мы скатились по очень крутому спуску («А это барабанная лестница»), а потом поднялись по каким-то ступеням наверх («А теперь мы идем по величественной вестибулярной лестнице»).

Вокруг было уже совсем темно, только тусклое свечение тельца 16Ч (наверное, слабый отсвет ее идеи) скупо освещало нам путь. Я снова очутился в лабиринте пещер. В голове все время вертелась одна и та же мысль: уж больно все это напоминает мою давнишнюю встречу с пещерным троллем.

Туннель, по которому мы шли, как будто закручивался спиралью внутрь и при этом становился все ýже и ýже. Вскоре пробираться вперед можно было только ползком.

— Не волнуйся, скоро придем, — пообещала 16Ч, что меня почему-то совсем не успокоило.

Идея между тем нырнула в боковой туннель, по стенам которого во всех направлениях тянулись разноцветные скользкие кабели.

— Это нервные окончания. А вот выход из слухового прохода. Ухо закончилось.

Похожие многообещающие разъяснения я уже слышал однажды в лабиринте Темных гор.

В конце прохода зияло небольшое отверстие, через которое в пещеру проникал неясный, бледный свет. 16Ч нырнула в него и скрылась из виду.

— За мной! — послышался ее голос.

Я с трудом протиснулся следом.


Мозг. Теперь мы шли по другому туннелю, который был гораздо просторнее предыдущего и по стенам которого с бешеной скоростью проносились маленькие сверкающие огоньки, напоминающие сигнальные ракеты. У каждого из них как будто был свой собственный голос, тоненький, тихий и все же вполне различимый, мы отчетливо слышали шепот, ворчание, бормотание или хихиканье, стоило только какому-нибудь огоньку поравняться с нами. Некоторые из них были большие, другие маленькие, одни красные, другие белые или зеленые.

Они градом сыпались на нас со всех сторон — спереди, сзади, сверху, снизу, словно мы находились в центре миниатюрного фейерверка. Иногда огоньки, встреч