КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 474663 томов
Объем библиотеки - 700 Гб.
Всего авторов - 221123
Пользователей - 102818

Последние комментарии


Впечатления

kiyanyn про Рокоссовский: Солдатский долг (Биографии и Мемуары)

Книгу, правда, не читал, а слушал :), но...

Порадовало, что маршал ни разу не ездил на Новую землю посоветоваться о том, как проводить ту или иную операцию, с полковником Брежневым... Да и Хрущев упомянут только один раз.

Зато постоянно прорывались его нестыковки с Жуковым. Рокоссовский корректен, но мы-то привыкли читать (и слушать :)) меж строк. Особенно грустно было ему, как я понимаю, отдавать в конце войны I Белорусский и взятие Берлина...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Генералов: Пиратский остров (СИ) (Фэнтези: прочее)

надеюсь на продолжение

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
max_try про Кронос: Лэрн. На улицах (Фэнтези: прочее)

феерическая блевотина

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Ордынец про Новицкий: Научный маг (Боевая фантастика)

детский сад младщая группа. с трудом осилил десяток страниц

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Генералов: Адъютант (Фэнтези: прочее)

начало как-то не внятное, потом довольно интересно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Сёмин: История России: учебник (Учебники и пособия ВУЗов)

Качество djvu плохое из-за отвратительного качества исходника. Сделал все, что мог.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Санфиров: Шеф-повар Александр Красовский 2 (Альтернативная история)

неплохая дилогия, довольно интересно написано

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Секретная история вампиров [Танит Ли] (fb2) читать онлайн

- Секретная история вампиров (пер. Ирина Савельева, ...) (а.с. Антология ужасов -2008) 1.02 Мб, 256с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Танит Ли - Челси Куинн Ярбро - Гарри Тертлдав - Майк Резник - Рон Гуларт

Настройки текста:



Секретная история вампиров

Даррелл Швейцер Предисловие

Вампиры шествуют через столетия,
Пятная кровью летопись событий…

Все время, пока я работал над этой антологией, я ломал себе голову над продолжением начатого стихотворения. Невозможно не восхищаться способностью зрелого Айзека Азимова легко сочинять стихи на ходу, просто в процессе разговора. Но хотя мое спонтанное остроумие и способно стать причиной для долгой и трудной работы, в короткой шутливой форме можно выразить сущность серьезных вещей, и две строчки незаконченного стихотворения в полной мере передают тему этой антологии.

Вампиры. События прошлого. Таинственное прошлое. Вот о чем повествуется в этой книге. Описываемое во всех историях реально, но на фоне реальных событий выступают несколько десятков бессмертных героев ночных кошмаров. «Таинственное прошлое» — это особый жанр, совершенно отличный от более привычных форм альтернативной истории, это фантазии на тему того, что «происходило на самом деле». Задумайтесь об этом над великолепным эпизодом из «Красного карлика», в котором приводится оригинальное и довольно странное объяснение убийства Джона Кеннеди и описывается личность стрелка с зеленого травяного холма. Еще более наглядные примеры можно найти во многих превосходных новеллах Тима Пауэрса, как, например, в «Declare», где раскрывается таинственная и загадочная сущность холодной войны.

Мы достаточно хорошо знакомы с внешними атрибутами истории, такими как результаты известных сражений, знаем, кто и как долго правил той или иной страной — и множество других фактов, но, как известно, в исторические книги попадает далеко не все. Почему Тедди Рузвельт не расставался с массивной тростью, для чего она служила ему на самом деле? Ответ можно отыскать в произведении Майка Резника. А откровения Гарри Тертлдава в области таинственного прошлого настолько невероятны, что я не рискну испортить вам впечатление ни единым намеком. Лучше все прочитайте сами. Кэрри Вон дает довольно правдоподобное объяснение болезненному состоянию принца Артура, старшего брата будущего Генриха VIII. После смерти Артура Генри женился на его вдове Екатерине Арагонской со всеми вытекающими отсюда последствиями для Англии и всего христианского мира. А что произошло

А еще я хочу обратить ваше особое внимание на рассказ Кейта Тейлора, в котором автор раскрывает зловещие особенности весьма необычного архитектурного строения большой пирамиды Хеопса. Его выводы производят неизгладимое и жуткое впечатление.


Вера в вампиров живет в нас с давних пор. В большинстве культур сохраняется страх перед ненасытными мстителями, злобными духами или мертвецами, восставшими из могил ради охоты на живых людей. В Японии, согласно утверждениям Лафкадио Херна, это вампиры, чьи головы летают в ночной тьме отдельно от туловищ. В фольклоре Таиланда, по сведениям С. П. Сомтау, вампиры представляют собой только голову и клубок внутренностей. Такие существа или парят в воздухе, или ползают по земле. Древние римляне испытывали страх перед стрикс (в переводе с греческого — сова), кровожадной колдуньей-призраком. Флегон, вольноотпущенник Адриана (в начале второго века), описывал в своем отчете призрак невесты, который не имеет никакого отношения к сюжету недавнего фильма Тима Бартона. Эта невеста-призрак похитила привлекательного молодого мужчину и унесла бы его к себе в могилу, если бы ей не помешали. Немецкий поэт Гете, основываясь на донесениях Флегона, написал свою поэму «Невеста из Коринфа».

А как близка этой теме паника, объявшая Австро-Венгерскую империю в середине восемнадцатого века. Когда прогнали турок и области Восточной Европы, такие как Трансильвания, стали вновь доступны для жителей западного мира, Вену захлестнула волна донесений о мертвецах, нападавших на живых людей, и крестьянах, которые раскапывали и оскверняли могилы. Для расследования были направлены имперские агенты. Полученные результаты оказались противоречивыми. Кто-то считал, что имеют место действительно необъяснимые явления. Другие видели лишь невежественных и перепуганных людей, совершавших необычные и отвратительные поступки. (Подробности можно узнать в изумительных произведениях Поля Барбера, изданных Йельским университетом в 1988 году, которые называются «Вампиры», «Погребение» и «Смерть».)

В результате задолго до появления историй о вампирах на английском языке европейская публика уже была наслышана об этих существах. У меня сохранился номер «The New Monthly Magazine» (Лондон, 1823) со статьей о неприятных последствиях (в основном для молодых чувствительных леди) излишнего увлечения литературой о вампирах. Кто-то может подумать, что журналисты слишком раздули эту тему. Но книга Джона Полидори «Вампиры: сочинения» вышла в свет только в 1819 году, а «Камилла» Шеридана Ле Фаню появилась не раньше 1872-го, из чего можно сделать заключение, что молодых леди тревожили истории о вампирах, основанные на донесениях императору Габсбургу и широко переводимые на французский язык. Современной публике подобное явление знакомо по примерам статей о летающих тарелках.

Настоящий вампир из фольклора балканских народов совсем не похож на персонажа Фрэнка Лангеллы, которого моя подруга как-то раз назвала «привлекательным Дракулой». Это самый настоящий труп крестьянина, и он вовсе не откидывает с треском крышку гроба, чтобы появиться перед людьми, а чаще всего спокойно остается в своей могиле и лишь на духовном уровне — мы могли бы назвать это астральной формой — проникает в дома своих жертв, после чего они начинают чахнуть и в конце концов умирают. Если вскрыть могилу, вампира можно узнать по неразложившемуся, но раздутому трупу с кроваво-красными губами. Тогда в сердце трупа забивают кол, и он с жутким криком испускает последний вздох и взрывается фонтанами зловонной крови.

Как утверждает Поль Барбер, в подобных донесениях правительственных чиновников была немалая доля правды, поскольку при определенных условиях некоторые трупы действительно сильно распухают, но не разлагаются. А затем, когда тело протыкается колом, газы с «криком» вырываются наружу. И не наблюдалось ни единого случая, чтобы после подобной экзекуции мертвец снова вставал из гроба.


Следовательно, наибольшее распространение произведений о вампирах является продуктом девятнадцатого столетия. Начало было заложено Полидори, а затем и Ле Фаню, но первое место, безусловно, занимает «Дракула» Брэма Стокера, написанный в 1897 году. Вся современная фантастика о вампирах в той или иной степени происходит от этой книги и поставленного по ней фильма. Я хоть и не пытаюсь подчинить эту книгу каким-то стандартным «правилам», сам в отношении к вампирам все же остаюсь фундаменталистом. Я предпочитаю видеть своих вампиров жестокими, злобными и проклятыми существами, хотя и не отрицаю, что они могут обладать некоторыми привлекательными чертами. Должен признать блестящую работу Челси Куинн Ярбро в серии книг о графе Сен-Жермене, насчитывающую уже множество томов. В этих произведениях вампир совсем не злобный и, фактически, предстает перед читателем настоящим героем. Редактор должен настаивать на соблюдении только одного условия — высокого качества сочинений.

Серия книг Ярбро о Сен-Жермене — прекрасный пример таинственного прошлого, касающегося вампиров. Ее персонаж часто оказывается в центре наиболее важных событий, происходивших за два последних тысячелетия в Риме, Византии, средневековой Европе, Италии эпохи Возрождения и так далее.

Если, в отличие от раздувшихся балканских трупов и даже графа Дракулы — а он более всего близок к человеку, когда повествует Джонатану Харкеру о своей семейной истории и многовековой борьбе против турок, — вампиров интересует что-либо, кроме добычи очередной порции питания, эти невероятно могущественные ночные охотники могли бы сильно влиять на мировые события. Насколько нам известно, они могли бы даже стать главной движущей силой истории, как, например, в блестящей, но, к сожалению, уже не печатающейся и ставшей невероятной редкостью новелле Мишеля Тальбота «Деликатная зависимость» (1982). Если вампир живет невероятно долго и его ум продолжает совершенствоваться, он может превратиться в намного превосходящее человека сверхсущество. Как полагает Стокер, граф Дракула, живущий более четырех сотен лет, обладает дьявольской мудростью и нечеловеческим умом. Смертные по сравнению с ним все равно что дети. И в рассказе Мишеля Тальбота есть превосходная сцена, когда его персонаж начинает просматривать содержимое книжных полок с множеством безделушек, принадлежащих интеллигентному и артистичному двухсотлетнему вампиру, и приходит к заключению, что их владелец, в отличие от большинства окружающих, склонен к научным исследованиям.


Это превосходная идея. Если среди нас бродят бессмертные вампиры, чего они хотят? Если бы они хотели захватить контроль над всей планетой, возможно, им бы это удалось. Если, как Дракула Стокера, они еще сохранили интерес к национальным отношениям, какой могла бы быть их

Вот обо всем этом и написано в этой книге.

Да, кстати, ко мне наконец-то пришло вдохновение. Вот и окончание стихотворения:

Кол, вбитый в тело,
Только лишь полдела
В войне против злодейского проклятия.

Гарри Тертлдав Под собором Святого Петра

Воздух пропитан ладаном, им пахнет даже здесь, за закрытыми дверями. Ладан и мирра — запахи из далекого прошлого, запахи тех дней, когда он еще мог выходить на солнечный свет.

Печальные латинские песнопения. Он узнавал их до сих пор, несмотря на то что певчие произносили латинские слова совсем не так, как когда-то римские легионеры.

И голод. Вечный голод.

Сможет ли он когда-нибудь наконец утолить свой голод? Прошло столько времени. Так много времени… Он уже не помнил, приходилось ли ему когда-либо ждать так долго.

Но он не погибнет от истощения. Не сможет умереть от истощения. Он расхохотался, и дикое эхо поскакало по стенам темницы, подхватив его хохот. Нет, он не может умереть, потому что мертвецы больше не умирают. Он может лишь желать себе смерти. Желать смерти — что он и делал каждое мгновение своего существования, от заката до рассвета, ежечасно, отныне и вовеки.

Но что толку напрасно желать.

Он ждал и предавался воспоминаниям. А что еще оставалось делать? Ничего. тщательно об этом позаботились.

Воспоминания с момента его смерти и воскресения были четкими. Он мог воспроизвести в памяти любой день, любой час — до мельчайших деталей, с высочайшей точностью.

Что от этого толку.

Ему больше нравилось вызывать в памяти те дни, когда он был всего лишь смертным человеком. (А был ли он вообще когда-нибудь простым человеком? Он знал, что многие ответили бы: нет. Возможно, они были правы, но ведь ончто был человеком — человеком. Впрочем, воспоминания о том времени уже стали смутными, как это бывает у людей, так что он мог и ошибаться. Возможно, он и не был таким, как все, с самого начала.)

За свои тридцать с небольшим лет он успел многое. Беглец, плотник, реформатор, бунтарь… Осужденный. До сих пор у него в ушах звучали глухие удары молотка, вгонявшего гвозди в ладони. Он все еще помнил, как кричал от боли, когда гвозди пронзали его тело. Тогда он и помыслить не мог, что дело может дойти до такого — что, в общем, только показывало, как глубоко он мог ошибаться.

Он также не мог помыслить и о том, что дело может дойти до Что опять же показывало, насколько он мог заблуждаться.

Если бы он действительно был тем, кем его считали люди, то разве допустил бы, чтобы дошло до такого? Этот этап — нет, не жизни, а существования — он помнил до мельчайших подробностей, как не может ни один смертный. Он постоянно анализировал свои воспоминания. И как ни старался, не видел ничего, что мог бы сделать по-другому.

Даже если он и видел нечто такое, то все равно сейчас уже было слишком поздно и это не имело значения.

* * *

«Habemus papam!»[1]

Вы слышите эту латинскую формулу, и вы знаете, что она про вас… Может ли еще какое-нибудь чувство сравниться с этим? Говорят, что когда-то один православный патриарх умер от счастья, когда узнал, что избран. Такого ни разу не было в истории Католической церкви после раскола в 1054 году,[2] однако представить подобное было несложно. Целая жизнь, проведенная в надеждах и ожиданиях, в молитвах и терпеливом предвкушении… И вот наконец выпадает возможность примерить сандалии Рыбака.[3]

«Они запомнят меня», — первая мысль, мелькнувшая у него в голове. Для человека, которому по роду своей деятельности предпочтительнее не иметь детей, это была единственная возможность увековечить себя. Кардинал может управлять делами из-за кулис в течение многих лет и в результате стать величайшей силой в этой самой древней из постоянно действующих мировых организаций, но через пять минут после его смерти никто, даже ученые схоласты из папской курии, не вспомнит его имени.

А вот если вам суждено услышать «Habemus papam!»…

Всю оставшуюся жизнь ему придется иметь дело с итальянцами. Всю оставшуюся жизнь придется вдыхать запах чеснока. Когда скончался его покровитель и друг, то часть его личности нашептывала ему сложить с себя полномочия и возвращаться домой, в Северные Альпы, чтобы вести тихое, незаметное существование.

Однако этого желала только часть его личности. Другая же ее часть… он руководил делами из-за кулис. Получить возможность выйти на сцену и управлять открыто, быть замеченным, отмеченным было бы… приятно. Да и его коллеги-кардиналы недолго ломали голову, прежде чем остановить выбор на нем. Есть ли на свете большая честь, чем одобрение равных по положению? Они лучше, чем кто-либо, понимали, что означало избрание. Некоторые из них желали того же самого для себя. Пожалуй, желало большинство, но большинство желавших также осознавали, что не имеют шансов получить то, чего они хотят.

Выйти из тени, чтобы стать лицом Церкви, было непростой задачей для человека, который провел столько времени на заднем плане. Но он уже доказал, что может представлять Церковь перед обществом, когда был выбран, чтобы прочесть панегирик по усопшему Папе. Он написал прощальное слово на своем родном языке и затем перевел на итальянский. Итальянский не стал церковным каким когда-то была латынь, но, так или иначе, человек, не говорящий свободно по-итальянски, не мог рассчитывать на то, чтобы занять место святого Петра.

Да, он говорил медленно, не скрывая, что итальянский для него неродной язык, — что из этого? Это только облегчило задачу для переводчиков во всем мире. А произнесение панегирика по Папе означало, что люди по всему свету увидели его и узнали, кто он. Когда коллегия кардиналов собралась для избрания, то этот факт уже жил в умах некоторых из них.

Его правление не продлится столько же, сколько правил его предшественник, — при условии, конечно, что он не проживет за сто лет. Но, как когда-то говорил Ахилл, слава важнее, чем долгота дней. А Иоанн XXIII доказал, что не обязательно править долго,[5] чтобы оставить свой след в истории Церкви.

Второй Ватиканский собор[6] очистил вековые мхи с древа Церкви. Отказались даже от традиционной мессы на латыни. Не без причины, конечно. Кто в современном мире говорил на латыни? Римская империя давно канула в Лету, хотя церемониальное облачение кардиналов, ведущее происхождение от регалий византийского двора, могло создать впечатление, будто мало что меняется.

И все же перемены всегда порождали сонм требований еще больших перемен. Священнический сан для женщин? Разрешение на брак для священнослужителей? Лояльность к гомосексуализму? Одобрение абортов и контрацепции? Когда? Никогда? Мир в полный голос требовал всего этого. Мнение мира, однако, было изменчиво, словно положение флюгера, следующего за направлением ветра. А Церковь призвана была стоять за то, что чем бы оно ни было.

«Если перемены наступят, то благодаря мне. Если нет, то опять же благодаря мне, — размышлял новый святейший отец. — От меня зависит то, каким путем пойдут более миллиарда человек».

Он не представлял, зачем человеку могла такая работа. То, что он сам ее хотел, точнее, хотела большая часть его личности, было правдой, несмотря на всю странность этого желания. Столько решений предстоит принять… И так мало времени.

* * *

Какая-то таверна ближе к вечеру. Все они чем-то обеспокоены. Даже хозяин разволновался: он не ожидал, что вечером будет такое сборище. Посетители ели, пили, разговаривали, и не было похоже, что они собираются скоро уходить. Если они не уйдут, то ему придется зажечь светильники, а оливковое масло стоит недешево. А они так и продолжали запускать руки в миски с нутом[7] и тертым чесноком, которые он для них выставил, и ели все больше хлеба, и просили все больше вина. Один из них уже прилично напился…

Сейчас причина того, почему он пил, была вполне понятна. Смотреть в прошлое всегда просто. А в будущее? В те дни это называли предвидением. Был ли у него такой дар? Он помнил плохо. Но он почти забыл очень многое. Именно поэтому попытки проследить разные нити, сплетавшиеся в полотно памяти, не надоедали вовек.

Он пожалел, что в мыслях промелькнуло это слово — Он все-таки продолжал надеяться, что это не навсегда. Он был заперт здесь на очень, очень, очень долгий срок, но не навеки. Он не останется здесь навечно. Не могло быть такого.

Или могло?

Он был невыносимо голоден.

Ах да, таверна. В мыслях он снова туда вернулся. Вот тогда он голоден не был. Он уже съел свою порцию и выпил много вина, красного, как кровь.

Каково было вино на вкус? Он помнил сладость, помнил, как оно затуманивало голову… почти так же, как теперь любая пища. Но вкус? Вкус был воспоминанием воспоминания о воспоминании — до такой степени расплывчатым, что и вовсе перестал быть воспоминанием. Он забыл вкус вина, так же как вкус хлеба или нута. Но вот чеснок — чеснок он все еще узнавал.

Он помнил, какие ощущения были при пережевывании твердой пищи — какой бы она ни была на вкус — и как она превращалась в массу, которую было легко проглотить. Окруженный мраком, он почти улыбнулся: ему не приходилось заботиться о пережевывании чего-либо уже очень давно.

Так что же он только что вспоминал? Как легко мысли разбредались здесь, во тьме! Но ничего не поделать… Ах да, таверна. Вино. Ощущение чаши в руках. Напиток распространял аромат, почти такой же упоительный, как… Нельзя позволять мыслям двигаться в этом направлении, а то их будет уже не собрать. Голод был невыносимым.

Значит, таверна. Вино. Чаша. Последняя чаша. Он помнил, как произнес: «Сказываю вам, что не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в царстве отца моего».

Они кивали. Он не мог вспомнить, внимательно ли они его слушали и воспринимали ли всерьез. Как долго можно воздерживаться от вина? И что можно пить вместо вина? Воду? Молоко? Только в этом случае вы заработали бы несварение…

А он сдержал данное тогда обещание. Он держал слово дольше, чем предполагал, и даже дольше, чем надеялся. Он все еще держал слово и сейчас, по прошествии стольких лет.

Скоро, совсем скоро у него будет чем утолить жажду.

* * *

Если верить телевизионщикам, то можно подумать, что он — первый Папа Римский, который когда-либо выбирался. Его предшественник правил долго. Настолько долго, что никто из журналистов не помнил предыдущего избрания. Им, похоже, казалось, что ничего подобного раньше не происходило. Один из них — естественно, американец — по наивности заявил, что, мол, «нового Папу назвали вслед за предыдущим».

Он не был весельчаком, но в тот момент не смог сдержать смеха. Что, по мнению этого растяпы, означает римская цифра после его имени? Его назвали не вслед за предыдущим Папой, а вслед за пятнадцатью предшественниками!

В скором будущем ему предстоит решить, что делать с Соединенными Штатами. Слишком многие американцы полагают, что могут оставаться верными католиками, несмотря на то что пренебрегают канонами, которые им не по душе. Но чем они тогда отличаются от протестантов? Как бы сказать им, что так нельзя, иначе они автоматически превращаются в протестантов? Хорошо, что не приходится решать прямо сейчас,

В этот первый день его правления произошло столько всего. Если этих событий недостаточно, чтобы переполнить душу человека, то ее вообще ничто не сможет переполнить. Скоро он научитсяПапой. Скоро, но не сразу.

Как будто в ответ на его мысли к нему приблизился маленький коренастый итальянец, даже не священник, а дьякон. Подойдя, он стал ждать, когда его заметят. Новый Папа уже видел этого человечка раньше, только не помнил, когда именно и сколько раз. Вернее, он помнил не то, что его, — этот дьякон был, пожалуй, самым неприметным из людей, — но помнил его присутствие по сильному запаху чесночных колбасок, который тот словно носил с собой.

Когда стало ясно, что дьякон не уйдет, Папа едва заметно вздохнул:

— Что вы хотели, Джузеппе?

— Прошу извинить меня, святейший отец, но осталось еще кое-что, что должен исполнить каждый новый ключник.

— Вот как? — на этот раз Папа заинтересовался. — А я полагал, что знаю все ритуалы. — Сказать по правде, он был уверен, что знает все ритуалы. Точнее, был уверен до настоящего времени.

Дьякон Джузеппе только покачал головой. Он выглядел очень уверенно, даже самоуверенно.

— Нет, ваше святейшество. Этот ритуал известен только Папе. Только ему и членам ордена Пипистреля.[9]

— Какого ордена?! — Новый Папа также находился в уверенности, что знает все ордены Ватикана, будь то религиозные, или почетные, или и то и другое одновременно.

— Ордена Пипистреля, — терпеливо повторил Джузеппе. — Нас мало, и о нас не слышно, но мы здесь самый древний орден. Мы стоим почти у самого истока всего. — В голосе Джузеппе звучала гордость.

— Вот как. — Папа постарался придать своему тону безразличие. Любой орден, дата основания которого была неопределенной, требовал, чтобы его признали старше, чем у людей имелись основания верить. Несмотря на это, он никогда не слышал об ордене, амбиции которого заходили бы столь далеко. Они находятся у самого истока?

— Получается, что вы пришли сюда вместе со святым Петром?

— Совершенно верно, ваше святейшество. Мы занимались его поклажей, — сказал дьякон Джузеппе совершенно без всякой иронии. Он либо сам твердо веровал в то, что говорит, либо его настоящим призванием были театральные подмостки.

— А мой друг и предшественник… Он тоже исполнял этот ритуал? — спросил Папа.

— Да, синьор, как и все до него. И если вы не исполните это, то не сможете быть Папой Римским в полном смысле. Вы не сможете понять, что такое папство.

«Масонство. У нас здесь свое собственное масонство. Кто бы мог подумать!» Масонский орден, естественно, был не таким древним, как хотели верить его члены. Но это не имело — вероятно, не имело — отношения к делу.

— Ладно, — сказал Папа. — Нужно идти до конца, что бы от меня ни требовалось.

Дьякон Джузеппе поднял правую руку в почтительном жесте.

святейший отец,— сказал он. — Я знал, что вы человек… основательный. — Он кивнул, довольный тем, что подобрал правильное слово.

Папа также кивнул, признав справедливость высказывания.

Дьякон Джузеппе повел его по длинному нефу собора Святого Петра, придерживая за локоть. Вдаль от папского престола и в направлении главного входа. Мимо почитаемой всеми статуи святого Петра и алтаря святого Иеронима, мимо капеллы Святого причастия и — по правую руку от Папы — надгробий Иннокентия VIII и Пия X.

Недалеко от главного входа в пол был вмурован красный порфирный диск, отмечавший место, где в старом здании собора, предшествовавшем великолепному творению Бернини, Карл Великий был коронован и стал римским императором. Сейчас, к великому удивлению Папы, диск окружали красные шелковые драпировки, скрывая его из виду.

Папа снова удивился:

— Я прежде никогда не видел этих драпировок.

— Они принадлежат нашему ордену, — сказал Джузеппе так, как будто этот факт все объяснял. Ему, конечно, все было ясно, в отличие от его спутника. Заметив это, он добавил: — Мы нечасто их используем. Следуйте за мной.

Папа последовал за ним. Как только он оказался внутри пространства, огороженного драпировками, он удивился еще раз:

— Я не знал, что диск поднимается.

— Вы и не должны были этого знать, святейший отец, — сказал дьякон Джузеппе. — Вы, наверное, полагали, что ритуал совершается в Священном гроте. Это кажется логичным, тем более что там находятся надгробия пап и даже, как говорят, могила самого святого Петра. Вероятно, так и было многие годы назад, но очень давно. Сейчас посвящение проходит здесь, и здесь его место. Аминь. — Дьякон перекрестился.

— Тут… Ступени вниз? — произнес Папа. Сколько еще чудес таит в себе Ватикан?

— Да. Туда мы и спустимся. После вас, святейший отец, — сказал Джузеппе. — Осторожно, ступени крутые, а поручней нет.

* * *

Воздух. Дуновение свежести. Даже за запертыми и защищенными от него дверями он уловил движение воздуха. Его ноздри невольно дернулись. Он знал, что означает свежий воздух, как голодная собака знает, что звонок является сигналом к выделению слюны. Когда он был человеком, то все время находился на воздухе. Он не придавал воздуху никакого значения. Он жил в нем. И, прожив не так долго, на воздухе он умер.

Распятие как вид казни придумали римляне, а не евреи. Евреи даже животных старались убивать наиболее гуманным способом. Когда им приходилось убивать людей, то дело быстро решал меч или топор. Но римляне хотели, чтобы осужденные на казнь мучились и чтобы толпа видела их мучения. Они считали, что в результате преступников должно стать меньше. Количество распятого народа ставило данный аргумент под сомнение, но римляне не рефлексировали на этот счет.

Что до мучений… Здесь римляне были правы. Эта боль была самым страшным переживанием в его жизни. Мужество покинуло его, и он выл от боли, вися на кресте. Потом он потерял сознание. Обморок был настолько глубоким, что солдаты и зрители подумали, что он мертв.

Он смутно помнил, как его снимали с креста: когда вытаскивали гвозди, которыми он был приколочен, пытка повторилась. А за ней последовала еще одна, когда один из римских солдат укусил его, достаточно сильно, чтобы вскрыть плоть, но все же не настолько сильно, чтобы заставить стон протиснуться по пересохшему горлу и сорваться с потрескавшихся губ.

Как хохотали над ним римские солдаты! Это воспоминание было его последним человеческим воспоминанием: веселье римлян по поводу дикой выходки одного из них. Когда он очнулся и снова стал вспоминать, он был уже… другим.

Хотя нет. Было еще кое-что. Они звали укусившего его человека Дакицием. В то время он, находясь в полумертвом состоянии, не понял, что это означало. Но несмотря на это, он не забыл имени, — вероятно, уже в тот момент он начал меняться. В течение некоторого времени он был уверен, что это всего лишь имя.

Осознание пришло позже. означало человек из Дакии. Сегодня практически никто не смог бы сказать, где в свое время находилась Дакия. Ее границы примерно совпадали с границами современной Румынии. О Румынии ходило множество слухов… Он не знал, которые из них были правдой. Истории о прохождении под дверями точно были ложью, иначе он бы уже давно воспользовался возможностью. Но вот сомневаться в правдивости других слухов ему не приходилось, принимая во внимание то, что случилось с ним самим.

А сейчас он уловил движение воздуха. Скоро, уже очень скоро…

* * *

— Как давно это здесь? — спросил Папа. — Я и не подозревал, что нечто подобное находится под собором!

Витая каменная лестница казалась очень древней. Правда, дьякон Джузеппе освещал ее не с помощью мерцающего масляного светильника, но большого яркого карманного фонаря, который он извлек из глубокого кармана в своем черном одеянии.

— Насколько мне известно, ваше святейшество, это помещение находилось здесь со времен святого Петра, — ответил Джузеппе с совершенно серьезным видом. — Как я уже рассказывал вам, орден Пипистреля несет ответственность за то, что Петр привез с собой.

— За что же именно? — спросил Папа, уже с нотками нетерпения в голосе.

— Я не хочу говорить об этом прямо сейчас. Скоро вы увидите сами. Я также являюсь и ключником. — С этими словами дьякон извлек из кармана связку ключей.

Папа остановился и оглянулся. Джузеппе любезно посветил фонарем на ключи. Они были совершенно обычными: современная работа, такая же неинтересная, как и фонарь. Папа ожидал увидеть массивные древние ключи, изъеденные ржавчиной или ярью. Но ничего подобного.

Когда ступени закончились, они пошли по короткому коридору, который упирался в огромную стальную дверь. Туфли понтифика шаркали по вековой пыли. Поднятые в воздух пылинки плясали в луче света.

— Кто был здесь в прошлый раз? — спросил он почти шепотом.

— Предшественник вашего святейшества, конечно, — отвечал Джузеппе. — В сопровождении моего предшественника.

Он отпер стальную дверь: замок работал безупречно. Придерживая ее, чтобы пропустить понтифика, дьякон продолжил:

— Естественно, раньше дверь здесь была деревянная. Дерево раньше было везде. Дверь заменили после войны. Как известно, береженого Бог бережет.

— От чего бережет? — На этом вопросе Папы дверь за ними закрылась со щелчком, в звуке которого была какая-то необратимость и безысходность, словно означавшая, что пути назад нет.

На внутренней стороне двери висело большое красивое распятие. Впереди на некотором расстоянии от них находилась еще одна похожая дверь.

— Бережет от того, что Петр привез с собой, конечно, — пояснил Джузеппе.

— Да перестаньте же играть со мной в игры! — возмутился Папа, человек гордый и ранимый.

— Что вы, какие игры! — Джузеппе снова перекрестился. — Богом клянусь, ваше святейшество, что не играю с вами! — Дьякон казался не менее гордым и ранимым, чем Папа.

И тут из того же самого кармана, что и фонарь, он извлек длинную, фаллической формы колбаску и откусил большущий кусок. Запах перца и чеснока ударил Папе в нос. Но даже в большей степени, чем этот раздражающий запах, его вывела из себя неуместность поступка. Он выбил колбаску из рук Джузеппе прямо в пыль на полу.

— Прекратите же!

К его великому изумлению, итальянец поднял колбаску, стряхнул с нее столько пыли, сколько смог, и снова откусил. Понтифик потерял дар речи.

— Не примите за оскорбление, ваше святейшество, — жуя, пробормотал Джузеппе. — Мне это необходимо. Это тоже часть ритуала. Господь поразит меня насмерть, если я лгу.

Он сказал «а не «Да». Папа, беспощадно любивший точность, сразу же отметил разницу. Указав на дверь перед ними, он спросил с неожиданной и пугающей дрожью в голосе:

— Что за дверью?

— Пустая комната, — ответил дьякон.

— А дальше? Дальше там что-то есть?

— Вспомните Тайную вечерю, святейший отец, — сказал Джузеппе, но лучше от этого Папе не стало.

* * *

Он подумал о своей последней трапезе, но это не принесло облегчения. Чувство голода было невыносимым. Все было слишком давно. А эти были здесь, близко. Он слышал, как они говорят на языке, который в какой-то степени походил на латинский. Он видел, как в щели под дверью пляшет свет.

Свет любого происхождения обжигал ему глаза, но он готов был терпеть. Он чуял их запах. Запах человеческой плоти был самым вкусным запахом на свете, хотя всегда, когда ему доводилось ощущать этот запах где-то поблизости, к нему обязательно примешивался и другой запах, который был ему ненавистен.

Его стражи хорошо знали свое дело. Даже не будь чесночного запаха, оставалась дальняя дверь с распятием: она все равно удержала бы его здесь — она и его в заточении. Он вкушал иронию этого несчитаное число раз.

— Вот кровь моя, — сказал он когда-то. — Вот тело мое.

И в этом ирония. Но сейчас — уже совсем скоро — он собирался вкусить нечто послаще, чем ирония.

Где бы он сейчас был, если бы не Дакиций? Уж точно не здесь. Он предположил, что его тело осталось бы лежать в гробнице, а его дух воспарил бы на небеса — туда, где ему должно находиться. Остался ли в нем еще дух? Или осталось только тело, только голод, только жажда насыщения? Он не знал. Ему было все равно. Все это было слишком давно.

Дакиций, скорее всего, сам был новообращенным, когда кусал его, либо в своем упрямстве верил, что все еще остается человеком. После укуса отодвинуть камень у выхода из гробницы оказалось легко. Общаться и ходить с друзьями тоже было несложно — в течение какого-то времени. Но затем солнце стало причинять ему боль и начался голод. Стала казаться естественной потребность укрываться от дневного света. Так же как и необходимость утолять голод, если подворачивался случай…

Уже скоро. Уже совсем скоро!

* * *

— Зачем вспоминать Тайную вечерю? — потребовал ответа Папа.

— Потому что здесь мы в некотором роде воспроизводим ее, — отвечал дьякон Джузеппе. — Это таинство ордена Пипистреля. Если бы о нем прослышали ортодоксы или копты, то они позавидовали бы нам. Они хранят вещи, оставшиеся от Сына. Мы храним… самого Сына.

Папа вперил в него непонимающий взгляд.

— Здесь покоится тело нашего Господа? — хрипло прошептал он. — Его тело здесь? Он не был вознесен на небеса, как проповедует Церковь? Он был… человеком?

Было ли это тайной под сердцем у Церкви? Тайной, заключавшейся в том, что никакой тайны не существовало и что со времен Римской империи прелаты жили ложью?

Твердыня его веры пошатнулась. Правильно, его друг и предшественник никогда бы не стал рассказывать о таком. Это было бы слишком жестоко.

Однако маленький, толстый, жующий чесночную колбаску дьякон только покачал головой:

— Все не так просто, ваше святейшество. Сейчас вы увидите.

В связке у него был еще один ключ. Им он открыл последнюю дверь и посветил фонарем во мрак комнаты за ней.

* * *

Свет! Свет словно копье. Свет пронзил его глаза, проникнув столь глубоко, что, казалось, он вонзился в мозг. Сколько же времени он не видел света? Столько же, сколько обходился без пищи. Он хотел, желал, жаждал насыщения! Свет нес боль, которая сопровождала насыщение, боль, которой он не мог избежать.

Постепенно он привык к боли, переживая одну минуту агонии за другой. Проводя долгие годы в безмолвной тьме, он приложил усилия к тому, чтобы не разучиться видеть. Да, один из них был в черных одеждах — неприкасаемый, несъедобный, вонючий. Он держал свой странный светильник, как меч. Куда подевались факелы и лампады? Так же как и несколько его предшественников, чернорясец светил этой непонятной штукой.

«Что ж, я и сам теперь непонятное создание», — подумал он и обнажил зубы в сухой, ироничной, но голодной улыбке. Очень голодной.

* * *

Папа неистово перекрестился.

— Кто это? — выдохнул он. — это?

Но пока он задавал вопрос, он успел осознать, что боится ответа. Невысокий тощий молодой человек, которого выхватил из мрака луч фонаря, выглядел чрезвычайно похожим на многочисленные византийские изображения Второй Ипостаси Троицы: длинные темно-каштановые волосы, борода, вытянутый овал лица, длинный нос. Раны на руках и ногах и рана в боку выглядели свежими, хоть и не кровоточили. Была еще одна маленькая ранка на шее. Ее не показывало ни одно изображение и не упоминал ни один из священных текстов. Когда Папа увидел ее, то вспомнил фильмы, которые смотрел в детстве. А когда он их вспомнил…

Его рука вновь очертила крест. Это не возымело никакого действия на молодого человека, который продолжал стоять, где стоял, моргая. Папа и не думал, что распятие произведет какой-либо эффект.

— Нет! — произнес понтифик. — Этого не может быть. Так не должно быть!

Он заметил еще кое-что. Несмотря на то что дьякон Джузеппе светил фонарем прямо в лицо молодому человеку, его зрачки не сузились. Разве он не… Или он не мог?.. С каждой секундой Папа все больше верил в последнее.

Дьякон Джузеппе с серьезным видом кивнул, подтверждая, что это было не столько вероятностью, сколько правдой.

— Что ж, святейший отец, теперь вы все знаете, — объявил дьякон из ордена Пипистреля. — Перед вами Сын Человеческий. Перед вами величайшая тайна Церкви.

— Но… почему? Каким образом? — Даже сам Папа, человек в высшей степени собранный и последовательный, не мог ясно сформулировать мысль в присутствии этого существа.

— Через некоторое время после того, как с ним произошло, он перестал выносить солнечный свет. — Джузеппе рассказывал так уверенно, будто эта история уже превратилась в притчу. Без сомнения, так оно и было. — Когда Петр прибыл в Рим, то привез с собой и его — в своей поклаже, под распятием, чтобы не допустить никакого… несчастья. С тех самых пор он здесь. Мы его охраняем. Мы заботимся о нем.

— Великий Боже! — Папа пытался успокоить водоворот своих мыслей. — Теперь я понял, почему вы напомнили мне о Тайной вечере. — Усилием воли он взял себя в руки. Давно усопший фельдфебель, который муштровал его во время последнего приступа мирового безумия, гордился бы тем, как хорошо усвоены его уроки. — Хорошо, я увидел его. Да поможет мне Бог, я все узнал. Теперь выведите меня обратно на свет.

— Еще не время, ваше святейшество, — возразил дьякон. — Сначала нужно завершить ритуал.

— Что?

— Нужно завершить ритуал, — с терпеливой грустью в голосе повторил Джузеппе. — Увидеть — это еще не все. У него давно не было возможности утолить голод, ведь вашего предшественника выбрали в таком молодом возрасте. Вспомните Писание: ваша кровь будет его вином, ваша плоть — его хлебом.

Дьякон сказал еще что-то, но уже не по-итальянски. Понтифик, человек невероятно образованный, распознал арамейский язык. Он даже понял смысл:

«Пришло время трапезы!»

* * *

В прошлый раз было сочнее. Это было первое, о чем он подумал. Но он не жаловался, нет — только не после такого долгого перерыва. Он вкушал и вкушал: это было его короткое воссоединение с миром живых. Он выпил бы всю жизнь из своей жертвы, если бы не человек в черной рясе.

— Осторожнее! — командовал этот человек на его родном языке. — Помни о том, что случилось в позапрошлый раз!

Он не забыл. В позапрошлый раз он был слишком жаден и выпил слишком много. Тот человек умер вскоре после того, как приходил сюда. Потом он снова пил, второй раз за такой короткий срок! Во второй раз они не позволили ему проделать то же самое, как бы он ни хотел. И этот последний жил и жил — так долго, что он начал бояться, что превратил его в себе подобного.

Такое он делал нечасто. Было бы интересно узнать, намеренно ли Дакиций изменил его. Ему так никогда и не довелось спросить. Ходил ли тот все еще по свету, уже не живой, но и не мертвец? Возможно, если Дакиций все еще существовал, то они могли бы встретиться в одном из грядущих столетий. Кто знает?

Он не отпускал чересчур долго, и человек в черной рясе выдохнул ему в лицо. Ужасный, зловонный дух заставил его поспешно отступить.

Он не насытился. Но он не смог бы насытиться, даже если бы осушил весь мир. Так все же лучше, чем совсем ничего. До трапезы он ощущал в себе Он не мог прекратить свое существование от голода, света или избытка чеснока, хотя мог желать этого. Мог и желал.

Все, больше нельзя. По его венам текла свежая живительная сила. Он не был счастлив — вряд ли такое определение вообще можно было применить к нему, — но он чувствовал себя настолько живым, насколько это ощущение доступно нежити.

* * *

— О боже, — произнес новый Папа, но не по-итальянски, не по-арамейски и не на латыни. Его рука невольно поднялась вверх, чтобы ощупать рану на шее. Кровь уже не шла. Понтифика передернуло. Он понятия не имел, что его ждет под собором Святого Петра, но о и помыслить не мог. Только не о таком.

— Как вы себя чувствуете, ваше святейшество? — В голосе дьякона звучало неподдельное беспокойство.

Пришлось некоторое время подумать, прежде чем он смог ответить:

— Терпимо.

— Хорошо. — Дьякон Джузеппе протянул ему руку.

Машинально Папа схватил ее и почувствовал, насколько холодна его собственная плоть. А маленький неприметный толстяк продолжал говорить:

— Мы не даем ему пить слишком много. Не так давно ему было это позволено, и произошла… неприятность.

Папа понял его, пожалуй, слишком хорошо. Он опять прикоснулся к ране на шее, снова наполняясь ужасом. Он прекрасно помнил из фильмов, что происходило дальше.

— Я что, превращусь в… одного из этих? — Он показал в сторону ключевой фигуры его религии, которая облизывала губы, собирая остатки крови языком, казавшимся длиннее и тоньше, чем положено языку человеческому.

— Мы так не считаем, — серьезно ответил Джузеппе. — Но для полной уверенности папский гробовщик вбивает тонкий осиновый колышек в сердце каждого усопшего Папы. Естественно, никто об этом не знает. Это делается по традиции ордена Пипистреля. Когда тринадцать столетий назад Шестой Вселенский собор предал анафеме Папу Гонория, то вовсе не из-за его доктрины, а…

— Гонорий тоже где-то здесь? Где-то под собором? — перебил Папа.

— Нет, с ним давно покончено. — Дьякон Джузеппе для убедительности ударил кулаком одной руки по ладони другой.

— Понятно, — Папа думал о том, можно ли ему побеседовать с Сыном Божьим. Ну, или просто с сыном Достаточно ли хорошо для этого он знает арамейский или древнееврейский? «Как бы смеялся — или плакал — римский раввин, если бы знал…»

— И каждый Папа должен пройти через это?

— Каждый, — не без гордости ответил Джузеппе. — Разве может найтись другой способ прикоснуться к истокам? Ведь это — начало всего. Онвоскрешен, понимаете, святейший отец. Разве имеет значение,

Для абсолютного большинства человечества это » имело бы огромное значение. Мусульмане… Протестанты… Православные… У него начинала болеть голова, хотя раны он не чувствовал. Возможно, разговор с Ним был не такой уж хорошей идеей.

— Когда мы поднимемся наверх, я должен буду усердно помолиться, — сказал Папа. Но разве усердная молитва освободит его от ощущения зубов на шее? И что он скажет своему исповеднику? Правду? Священник решит, что он сошел с ума, или, что еще хуже, так не решит, и разразится скандал. Солгать? Но разве неискренняя исповедь не является сама по себе грехом?

Головная боль усилилась.

Дьякон Джузеппе, должно быть, угадал его мысли.

— Вам разрешается не упоминать об этом на исповеди, ваше святейшество. Разрешение действует с четвертого века: возможно, это самый древний документ в библиотеке Ватикана. Нет никаких сомнений в его подлинности — этот документ действительно настоящий, не такой, как «Дар Константинов».[11]

— Deo gratias! —

— Пойдемте отсюда? — предложил Джузеппе.

— Одну минуту. — Понтифик покопался в памяти и нашел там достаточно арамейского для вопроса, который он обязан был задать. — Сын Божий?

Рот с острыми зубами растянулся в — ностальгической? — улыбке.

— Ты говоришь так.

«Что ж, Пилату он ответил то же самое, несмотря на то что вопрос был немного другим», — размышлял Папа, когда покидал маленькую темницу и пока дьякон Джузеппе тщательно запирал двери.

Когда же Папа оказался на ступенях, ведущих наверх, к теплу и благому свету собора Святого Петра, ему на ум пришел еще один вопрос: сколько Пап слышали тот же самый ответ?

* * *

Сколькие из них задавали этот вопрос? Он слышал его на арамейском, слышал на греческом, на латыни и на языке, в который превратилась латынь. Он всем отвечал одно и то же, и всегда на арамейском.

— Ты говоришь так, — едва слышно промолвил он, снова оставшись наедине с привычной темнотой.

Был ли он Сыном? Как он мог знать? Но если они думали, что это так, то, значит, да — для них. Разве это не единственное, что имело значение?

Тот римлянин умыл руки, когда узнал истину. Он был жестоким человеком, но не был глупцом.

А этот новый стар и вряд ли проживет долго. Очень скоро он опять сможет утолить голод. И если ему придется еще раз ответить на тот же самый вопрос…

Он ответит… И все.

Майк Резник Два охотника с Манхэттена

комиссара полиции Нью-Йорка дела складывались не слишком удачно. Он бросился в работу со всем пылом и за год очистил город от наиболее бросающейся в глаза преступности, но потом как будто уперся в каменную стену. До сих пор ему еще не приходилось сталкиваться с проблемой, которую он не в состоянии был бы решить, приложив соответствующие усилия, но, хотя он успел освоить мир политики, литературный мир и то, что еще оставалось от Дикого Запада, Теодор Рузвельт не мог не признать, что после отличного старта все его попытки искоренить в городе криминальный элемент привели в тупик.

Он настоял на вооружении всех полицейских. В первых же трех перестрелках с разыскиваемыми преступниками было убито двое прохожих и ранено еще семеро, а преследуемые беспрепятственно скрылись.

После этого он вменил подчиненным в обязанность практиковаться в стрельбе. Но городской бюджет не смог выделить средства на оплату требуемого дополнительного времени, почти четверть полицейских предпочли уволиться, чем тренироваться бесплатно.

Он стал спать днем, а по ночам обходил самые опасные районы — но всем известно, что Тедди Рузвельт не тот человек, чтобы пропустить цель или отступить перед превосходящими силами противника, а потому, как только распространились слухи — а это случается очень быстро, — они предпочитали скрываться каждый раз, как только он выходил на охоту.

Приближался 1896 год, и он понимал, что не стал ближе к намеченной цели, чем был в конце 1894-го. Он всерьез подумывал об отставке. В конце концов, у них с Эдит было уже четверо детей, две его книги возглавляли список бестселлеров, и американский Музей естественной истории предложил ему пост главного натуралиста, а после назначения на должность комиссара полиции он едва находит время для прогулок по любимому Сагамор-Хилл. Но каждый раз, когда его посещали подобные мысли, подбородок упрямо выпячивался вперед, зубы непроизвольно скалились в невеселой усмешке, и он сознавал, что никуда не уйдет, пока не выполнит свою работу. Американцы не отступают перед трудностями; в таких случаях они проявляют храбрость и целеустремленность, чем и отличаются от европейцев.

Но если он решил остаться, он не мог продолжать работать, полагаясь только на своих подчиненных. Полицейские силы таяли с каждым днем, а оставались в основном лишь те, кто был уверен, что продажный коп в состоянии заработать больше, чем честный бизнесмен.

Должен был быть какой-то способ встряхнуть город, и в один из дней он его нашел. Кто лучше всех прочих знает преступную среду? Сами преступники. Кому больше других известны их привычки, лидеры и тайники? Ответ тот же самый.

Как-то в июне во вторник вечером в его кабинет привели двух членов одной из самых известных банд. Оба бандита, войдя в помещение, смотрели на него с нескрываемой ненавистью.

— Вы не имеете права нас задерживать, — сказал тот, что повыше, сурового вида мужчина с черной повязкой на глазу. — Мы ничего не сделали.

— Никто этого и не утверждает, — ответил Рузвельт.

Тот, что пониже, с обритым наголо черепом, что, как подозревал Рузвельт, было сделано для избавления от вшей или чего-то похуже, огляделся по сторонам.

— Это не тюрьма. Для чего нас сюда притащили?

— Я решил, что мы должны познакомиться поближе.

— Вы собираетесь нас поколотить и отправить в камеру? — огрызнулся Одноглазый.

— Зачем это мне? — спросил Рузвельт и повернулся к сопровождавшим бандитов офицерам. — Теперь вы можете нас оставить.

— Вы уверены, сэр? — спросил один из них.

— Совершенно уверен. Спасибо за службу.

Офицеры переглянулись, пожали плечами и вышли, прикрыв за собой дверь.

— Парни, мне кажется, у вас пересохли глотки, — заметил Рузвельт, доставая из ящика стола бутылку и пару стаканов. — Почему бы вам не промочить горло?

— Это очень по-христиански, мистер Рузвельт, сэр, — откликнулся Лысый.

Он наполнил стакан, поднес его к губам, но тотчас остановился.

— Напиток не отравлен, — заверил его Рузвельт.

— Тогда выпейте первым, — потребовал Лысый.

— Я не большой любитель спиртного, — сказал Рузвельт, но взял бутылку и отхлебнул прямо из горлышка. — Я выпил лишь для того, чтобы рассеять ваши сомнения.

Лысый отступил на шаг на случай, если Рузвельт вдруг упадет, но комиссар продолжал стоять и улыбаться, блестя зубами, и он опрокинул напиток в рот, а затем его примеру последовал и Одноглазый.

— У вас прекрасное пойло, сэр, — отметил Лысый.

— Я рад, что вам понравилось, — произнес Рузвельт.

— Может, мы ошибались насчет вас, — продолжал Лысый. — В конце концов, вы, вероятно, не такой уж плохой парень.

Он налил себе еще порцию.

— Но вы так и не сказали, ради чего нас сюда привели, — сказал Одноглазый. — Вам явно от нас что-то нужно.

— Только ради приятной компании, — ответил Рузвельт. — Мне кажется, после хорошего знакомства люди вряд ли останутся врагами.

— Это меня полностью устраивает, — кивнул Лысый. — Вы не возражаете, если я сяду?

— Для этого и придуманы стулья, — усмехнулся Рузвельт.

Он взял бутылку и снова наполнил оба стакана.

— У нас говорят, что вы некоторое время были ковбоем на Западе, сэр, — снова заговорил Лысый. — Не расскажете ли нам об этом времени? Я никогда не был западнее Гудзона.

— С удовольствием расскажу, — согласился Рузвельт. — Только я не был ковбоем. У меня было ранчо, и я охотился на медведей, лосей и бизонов, а какое-то время помогал шерифу.

— А вы не встречались там с Доком Холлидеем или Билли Кидом? — спросил Одноглазый.

Рузвельт покачал головой:

— Нет, я жил на равнинах Дакоты, а они обитали южнее, в Нью-Мексико и Аризоне. Но в Зиму Голубого Снега мне удалось поймать трех убийц.

Еще с полчаса он продолжал рассказывать им свои истории и следил, чтобы стаканы не оставались пустыми. Закончив рассказ, Рузвельт подошел к двери и приоткрыл ее.

— Вечер удался, джентльмены, — сказал он. — Надо будет как-нибудь повторить нашу встречу.

— Мне нравится эта идея, — пробормотал Лысый. — Вы отличный парень, мистер Рузвельт, сэр.

— Мне тоже понравилось, — присоединился Одноглазый.

Рузвельт обнял их обоих за плечи:

— Кто-нибудь хочет еще глоток на дорожку?

Оба бандита радостно улыбнулись от мысли продолжить выпивку, но в этот момент в кабинет вошел какой-то человек. Послышался громкий хлопок, и сверкнула ослепительная вспышка.

— Что это было, черт побери? — воскликнул Одноглазый, усиленно моргая здоровым глазом.

— А, это один мой приятель. Не обращайте внимания.

Они выпили еще по стаканчику и заковыляли к двери.

— Парни, — остановил их Рузвельт, — вы не в том состоянии, чтобы добраться до дома, а у меня нет под рукой свободной повозки с лошадьми. Я предлагаю вам переночевать прямо здесь. Вас никто не собирается арестовывать, и двери камеры можно не только не запирать, но и оставить открытыми. Вы сможете свободно уйти утром или еще раньше, если сочтете нужным.

— И вы не станете нас запирать и удерживать, когда мы захотим уйти? — спросил Одноглазый.

— Даю вам свое слово.

— Да, мне говорили, что ваше слово крепче железа…

— Я думаю, мы на это согласимся, — вмешался Лысый. — В противном случае я рухну на пол и вздремну прямо здесь.

— Я позову людей, чтобы они проводили вас до места, — предложил Рузвельт.

Он вышел в коридор, махнул рукой, и вскоре обоих бандитов доставили в две соседние камеры. Верный своему обещанию, Рузвельт приказал не запирать двери.

Когда они проснулись, Рузвельт уже стоял в коридоре и смотрел на них.

— Доброе утро, джентльмены, — произнес он. — Надеюсь, вы хорошо выспались?

— О господи, в моей голове как будто целая армия пытается тронуться в путь, — простонал Лысый.

— Мы ведь можем уйти, верно? — спросил Одноглазый.

— Верно, — подтвердил Рузвельт. — Но мне кажется, мы могли бы сначала немного поболтать.

— Еще несколько историй о преступности среди ковбоев?

— Нет, я имел в виду преступность в городе Нью-Йорке.

— А? — моментально насторожился Лысый.

— Криминальные элементы считают, что держат в руках весь город, — продолжил Рузвельт. — И по правде говоря, они почти правы. С этим нельзя мириться. Я приучу Нью-Йорк к закону и порядку, чего бы мне это ни стоило. — Он немного помолчал, разглядывая своих гостей сквозь очки. — Я думаю, вы двое захотите мне в этом помочь.

— Я так икрикнул Лысый, тревожно озираясь. — Где ваши резиновые шланги?

— Никто не собирается вас и пальцем тронуть, — произнес Рузвельт. — Мы ведь друзья, не забыли?

— Конечно, не забыли.

— Мы друзья, — повторил Рузвельт. — И у меня даже есть доказательство.

— О чем вы, черт побери, толкуете? — сердито спросил Одноглазый.

— Вот о чем.

Рузвельт протянул сделанную накануне ночью фотографию. На ней он был запечатлен в обнимку с двумя счастливыми бандитами.

— Я не понимаю, — пробормотал Лысый.

— Вы станете моими шпионами, — пояснил Рузвельт. — Я под вымышленным именем снял комнату в самом неблагополучном районе Бувери. Я буду приходить туда вечером по понедельникам и четвергам, а вы дважды в неделю будете докладывать обо всех планах, о тех, кто за ними стоит, о совершенных преступлениях и местонахождении участников.

— Да вы сошли с ума! — воскликнул Лысый.

— О, я так не думаю. У меня есть несколько копий этого снимка. Если вы не согласитесь сотрудничать, в следующий раз, как только нам попадется кто-то из вашей банды, это фото появится во всех городских газетах, а в подписи будет указано, что это я благодарю вас за доносы на своих приятелей.

— Вот дерьмо! — бросил Одноглазый. — Вы ведь так и сделаете, верно?

— Абсолютно верно. Так или иначе, но я собираюсь восстановить на улицах Нью-Йорка закон и порядок. Ну как, мы пришли к соглашению?

— У нас нет выбора, — сказал Одноглазый.

— Никакого выбора, — согласился Рузвельт.

— И как долго вы намерены хранить это фото, словно нож у нашей шеи? — спросил Одноглазый.

— Пока не достигну определенных результатов.

— С вами можно договориться?

— По-моему, мы уже договорились.

— Нет, я о другом.

— Продолжайте.

— Мы выполним ваши требования, — сказал Одноглазый. — Все равно нам больше ничего не остается. Но есть один тип, который может предоставить вам все нужные сведения быстрее, чем мы. А может, он для вас даже выведет из строя кого-ни-будь из больших шишек. Вы его не знаете — с этой стороны баррикад он никому не известен, — но если я сведу вас с ним и он вас устроит, вы сожжете фотографии?

— Он на это ни за что не согласится, — возразил Лысый.

— Я бы мог попробовать, — произнес Рузвельт.

— Я имел в виду не вас, сэр, — пояснил Лысый. — Я говорю о Громиле Д. Нет такого места, куда бы он не смог пробраться, и он ничего не боится.

— Громила Д.? — нахмурился Рузвельт. — Никогда не слышал о таком.

— Это не удивительно, — сказал Одноглазый. — Он выходит наружу примерно раз в неделю, обычно перед самым закрытием пабов. Но я сам видел, как он выпивал и разговаривал с теми людьми, которых вы пытаетесь прижать. Да, сэр, если вы пообещаете выполнить свою часть сделки, мы пошлем весточку Громиле Д., что вы хотите перекинуться с ним парой слов.

Рузвельт вытащил листок бумаги и набросал на нем адрес.

— Вот здесь я снял комнату, — сказал он, протягивая листок Одноглазому. — А под адресом имя, которым я буду там пользоваться. Передайте ему, что в случае согласия на мое предложение он получит кое-какие деньги.

— Так мы договорились?

— Нет, пока я с ним не встречусь и не пойму, что это именно тот человек, который мне нужен.

— А если он вам не подойдет? — настаивал Одноглазый.

— Тогда придется довольствоваться вашими услугами, — ответил Рузвельт.

— А что будет со снимками, если он вас убьет? — спросил Лысый.

— Ты думаешь, он может убить? — поинтересовался Рузвельт.

— Все возможно, — пожал плечами Лысый. — Этот Громила Д. странный тип. — Он неловко помялся. — И все же, если он решит вас убить…

Незаконченный вопрос повис в воздухе.

— Пусть попробует справиться с чемпионом Гарварда по боксу, — ответил Рузвельт. — Итак, сегодня среда. Вы успеете с ним связаться, чтобы он пришел в ту комнату завтра вечером?

— В этом городе чертовски хорошо отлажены каналы передачи информации, — заметил Одноглазый.

— Хвастун! Чем скорее мы начнем свой крестовый поход, тем лучше. Вы свободны, джентльмены.

Одноглазый шагнул к двери тюремного блока, а Лысый немного помедлил.

— Я не считаю, что что-то вам должен после такого трюка, — сказал он Рузвельту. Потом понизил голос почти до шепота: — Но будьте с ним осторожны, сэр. — Он даже не пытался скрыть легкую дрожь. — Сэр, я далеко не ребенок. Я никогда ничего и никого не боялся, но боюсь.


В четверг вечером Рузвельт пришел в неопрятную комнатушку в Бувери, положил шляпу и трость на кресло и приготовился ждать. На тот случай, если его приглашение не дошло до Громилы Д. или тот предпочтет не высовываться, он принес с собой книгу и к полуночи уже был уверен, что ему придется читать до самого рассвета.

Но в половине третьего в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Рузвельт, не поднимаясь с неоднократно отремонтированного стула.

Он закрыл книгу и положил ее на стол, где стояла единственная во всей комнате лампа.

Дверь отворилась, и вошел высокий и тощий как скелет человек. Его черные волосы, казалось, не знали ни щетки, ни расчески, а на чрезвычайно бледном лице блестели пронзительно-голубые глаза. Сшитый на заказ костюм на нем явно знавал лучшие времена.

— Я слышал, вы хотели со мной поговорить, — произнес он, отчетливо проговаривая каждое слово.

— Если только вас зовут Громилой Д., — ответил Рузвельт.

По лицу человека скользнула мимолетная усмешка, едва заметная взгляду.

— Я именно тот, кого вы ищете. Но мое имя не Громила Д.

— Вот как?

— Меня так называют, поскольку люди малообразованны, чтобы выговорить мое настоящее имя. Но у вас, мистер Рузвельт, с ним не будет никаких затруднений.

— Я не давал моим… э-э-э… представителям полномочий раскрывать мою личность.

— Они и не раскрывали, — последовал ответ. — Но вы известный и узнаваемый человек, сэр. Я прочел несколько ваших книг и видел ваши фотографии в газетах.

— Но вы все еще имеете передо мной преимущество, — посетовал Рузвельт. — Если вас зовут не Громила Д….

— Можете называть меня Демосфен.

— Как древнего грека?

— Совершенно верно, — подтвердил Демосфен.

— Греки — нация темноволосая, — заметил Рузвельт, — но вы не похожи на жителя средиземноморского побережья.

— Мне и раньше об этом говорили.

— Хотя волосы вполне похожи.

— Мы и дальше будем обсуждать мою внешность или перейдем к вашему предложению? — спросил Демосфен.

— Обязательно перейдем к моему предложению, — сказал Рузвельт и показал на стул. — Прошу вас, присаживайтесь.

— Я предпочитаю стоять.

— Как пожелаете. Но должен сказать, ваш рост не производит на меня впечатления.

Демосфен улыбнулся и сел на стул.

— Вы мне уже нравитесь, мистер Рузвельт. По вашим книгам я понял, что так оно и будет. Вам так нравится убивать животных, которые стремятся только лишь убежать.

— Я охотник и спортсмен, а не убийца, — решительно ответил Рузвельт. — Я никогда не стрелял в животных, если у них не было шанса убежать.

— Как неэффективно! — заметил Демосфен и, слегка склонив голову, бросил взгляд на книгу Рузвельта. — Джейн Остин? А я-то думал, что вы выше комедии положений, мистер Рузвельт.

— Ей присуща исключительно изящная выразительность, которой, как мне кажется, вам недостает.

— Ее выразительность не ускользнула от моего внимания. — Мелькнула еще одна холодная улыбка. — А мне просто недостает хороших манер.

— Я это заметил. Теперь мы можем перейти к делу?

— Конечно, — согласился Демосфен. — Каких именно преступников вы ищете?

— Что дало вам повод считать, будто я ищу преступников? — спросил Рузвельт.

— Не будьте наивным, мистер Рузвельт, — сказал Демосфен. — Я свободно общаюсь со многими представителями уголовного мира. Вчера два бандита разнесли весть о том, что вы хотите со мной встретиться. Какое еще объяснение можете вы предложить для этой экстравагантной шарады?

— Хорошо, — кивнул Рузвельт. — На сегодняшний день семьдесят процентов нарушителей закона на Манхэттене контролируются тремя людьми. Это Уильям О'Брайен, Антонио Паскаль и Израэль Цукерман. Мои люди до сих пор не в состоянии их выследить. Мне сказали, что вы имеете к ним доступ и можете справляться с самыми опасными ситуациями. В случае, если вы доставите их в мой кабинет, город Нью-Йорк заплатит вам награду в тысячу долларов за каждого.

— И вы полагаете, что после этого преступления на Манхэттене прекратятся? — насмешливо спросил Демосфен.

— Нет. Но надо же с чего-то начинать, а я предпочитаю начинать с верхушки. Каждый из них ради снисхождения в суде выдаст десятки и десятки других. — Рузвельт помолчал, разглядывая высокого человека. — Вы можете это сделать.

— Конечно.

сделаете?

— Да.

— Я требую соблюдения полной конфиденциальности нашего соглашения, — добавил Рузвельт. — Стоит вам сказать хоть слово кому-то постороннему, и я буду считать себя свободным от всех обязательств.

— Я никому ничего не стану говорить, — заверил его Демосфен. — Однако приятно сознавать, что даже знаменитый Теодор Рузвельт ради своих целей идет на нарушение закона.

— Только ради обезвреживания самых крупных преступников. Я не обсуждаю вашу мораль и методы действий и буду благодарен, если вы не станете обсуждать мои качества.

— О'Брайен, Паскаль, Цукерман, — повторил фамилии Демосфен. — Готовьте ваши денежки, мистер Рузвельт.

— Я каждый день буду в своем кабинете.

— Не пойдет. — Прежде чем Рузвельт успел возразить, Демосфен поднял руку. — Эти люди прячутся днем и выходят лишь по ночам. И я буду ловить их ночью.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и вышел из комнаты.


Рузвельт вернулся в свою манхэттенскую квартиру и проспал большую часть пятницы. Он проснулся после полудня, плотно пообедал, а после захода солнца отправился в свой кабинет…

…и обнаружил на полу тело Антонио Паскаля.

«Проклятие! — подумал Рузвельт. — Я же говорил, что хочу видеть их живыми, чтобы допросить!»

Он внимательно осмотрел тело. Убитый казался еще более бледным, чем Демосфен. На шее Паскаля был повязан голубой шелковый платок. Рузвельт отодвинул ткань и увидел, что у него разорвано горло.

Вид трупа не шокировал Рузвельта. Он слишком часто занимался таксидермией и слишком много времени провел в диких местах, чтобы отворачиваться в ужасе или негодовании. Но он был озадачен. Может, у Демосфена имелась собака-убийца, о которой никто не упомянул? Рузвельт попытался восстановить в памяти их встречу. Неужели Демосфен не понял, что Рузвельт хотел получить информацию от предводителя банды?

Он вызвал наряд полицейских и приказал перенести тело в морг, а сам тяжело опустился в кресло. Как теперь добраться до Демосфена прежде, чем тот убьет еще одного человека, владеющего необходимой информацией?

Несколькими часами позже он все еще размышлял над возникшей проблемой, когда Демосфен, чей цвет лица стал более ярким и насыщенным по сравнению с предыдущей ночью, вошел в кабинет, наклонив голову, чтобы не удариться о притолоку.

— Вы должны мне тысячу долларов, мистер Рузвельт.

— Это вы должны мне объяснение! — бросил Рузвельт. — Вы знали, что этот человек нужен мне живым, он обладал неоценимыми сведениями!

— Он оказал сопротивление, — спокойно пояснил Демосфен. — Я убил его в целях самозащиты.

— И горло вы ему разорвали тоже ради самозащиты? — сердито спросил Рузвельт.

— Нет, — ответил Демосфен. — Я вырвал ему горло, потому что мне так захотелось.

— Вы хоть понимали, что он нужен мне живым, что я не планировал его убивать?

— Прекрасно понимал.

Рузвельт достал из кармана небольшой пистолет.

— Тогда я должен арестовать вас как убийцу.

— Уберите эту игрушку, мистер Рузвельт, пока я на вас не рассердился, — невозмутимо произнес Демосфен. — Я отказываюсь от своего требования выдать тысячу долларов, и мы в расчете.

— Похоже, вы не поняли, — не соглашался Рузвельт. — Вы убили человека и должны ответить за это перед судом.

— Если вы не перестанете мне угрожать, я отниму у вас пистолет и сломаю его.

— Я бы не советовал этого делать.

— Мистер Рузвельт, если мне потребуется ваш совет, — сказал Демосфен, делая шаг вперед, — можете быть уверены, я вас об этом попрошу.

— Не приближайтесь, — угрожающе бросил Рузвельт.

— Позвольте мне самому решать, когда остановиться, — парировал Демосфен.

Рузвельт в упор выстрелил из пистолета в грудь высокого человека. Он даже слышал удар пули, попавшей в цель, но Демосфен на нее никак не отреагировал. Он сделал еще шаг, и Рузвельт прицелился и выстрелил ему точно между глаз, но снова безрезультатно. Наконец Демосфен протянул руку, вырвал у него пистолет и согнул дуло пополам.

— Кто вы, дьявол вас забери?! — крикнул Рузвельт, не в силах понять, что происходит.

— Я тот, кто собирается вместо вас очистить город, — невозмутимо ответил Демосфен. — С тех пор как я появился здесь в прошлом году, я делал это частным образом. Теперь намерен продолжать по подстрекательству комиссара полиции. Можете не платить мне денег, я получу свою долю с тех преступников, чье присутствие мы больше не намерены терпеть.

— Не говорите о нас как о партнерах, — потребовал Рузвельт. — Вы убили человека и предстанете перед судом.

— Я так не думаю, мистер Рузвельт, — ответил Демосфен. — Я совсем так не думаю.

Он повернулся и покинул кабинет. Рузвельт выскочил в коридор, заметил в дальнем конце троих полицейских и закричал им:

— Задержите этого человека! Применяйте любые необходимые средства!

Все трое бросились на Демосфена, но он расшвырял их, словно кегли. Прежде чем полицейские сумели подняться и возобновить преследование, он исчез.

— Дьявольщина, кто это был? — спросил один из копов, выплюнув окровавленные зубы.

— Я сам хотел бы это знать, — ответил Рузвельт, озадаченно нахмурившись.


«Ну хорошо, — думал Рузвельт, сидя за своим столом, где провел последние два часа после ухода Демосфена. — Он не мог видеть мой пистолет в Бувери. Эдит обязательно сказала бы мне, если бы в квартире побывал кто-то из посторонних. Следующая наша встреча произошла прямо здесь, так что он испортить оружие. Он знал, что оно выстрелит, и знал, что не причинит ему никакого вреда.

А три офицера полиции, которые попытались его остановить? Он смахнул их с той же легкостью, с какой отмахиваются от жужжащих перед лицом насекомых. С кем же я связался?

Его действия беспрецедентны, и, если бы кто-то из полицейских мог наблюдать раньше нечто подобное, слух о нем наверняка бы до меня дошел. И все же он намекнул, что убивает людей уже в течение года. Возможно, это были преступники; среди них не принято заявлять об убийствах.

Но что все-таки происходит? Было бы легче всего объявить его сумасшедшим, но на меня он не произвел впечатления безумца».

Рузвельт вышел из-за стола и зашагал по кабинету. Внезапно он ощутил приступ клаустрофобии. Пора глотнуть свежего воздуха и истратить нервную энергию на пешую прогулку. Возможно, ходьба на свежем воздухе и несколько упражнений ненадолго выгонят из его головы мысли о Демосфене, а потом он сможет вернуться к проблеме со свежими идеями.

Внезапно он услышал с полдюжины пистолетных выстрелов и пронзительный вопль. Рузвельт ринулся вниз по лестнице к главному входу и увидел, что четверо его полицейских сгрудились вокруг пятого, неподвижно лежавшего на тротуаре. В нескольких футах от них лежало еще одно тело, такое же бледное, как тело Паскаля.

— Что здесь происходит? — резко спросил он, выходя наружу.

— Будь я проклят, если знаю, мистер Рузвельт, сэр, — отозвался один из офицеров. — Какой-то высокий тип, то есть действительно высокий и тощий, как жердь, появился ниоткуда и бросил перед зданием это тело. Мы подошли к нему и потребовали, чтобы он вошел внутрь и ответил на вопросы, но он отказался. Тогда Якобс подошел ближе и схватил его за руку, а этот тип швырнул его в фонарный столб. Сэр, Якобс весит не меньше двухсот фунтов, а до столба около двадцати футов. — Офицер немного помедлил. — Я думаю, что он мертв, сэр.

— Высокий тип?

— Якобс, сэр. Мы выхватили пистолеты и потребовали, чтобы он сдался, но он только рассмеялся и пошел прочь. Тогда мы открыли огонь. Ей-богу, сэр, мы попали в него четыре или пять раз, но он даже не вздрогнул.

— Пойдемте посмотрим, что за тело он нам принес, — сказал Рузвельт. — Вы его узнаете?

— Это Израэль Цукерман, главарь еврейской банды. — Офицер нахмурился. — По крайней мере, я так думаю.

— Вы не уверены?

— Мне помнится, Цукерман был смуглее, как если бы много времени провел под солнцем. Так выглядят жители средиземноморского побережья. А этот парень бледный, словно провел последние двадцать лет в тюрьме.

— Это Цукерман, — сказал Рузвельт. — Только не трогайте шарф на его шее, пока не внесете тело внутрь.

— Как прикажете, сэр.

К ним подошел второй офицер:

— Якобс мертв, сэр.

— У вас есть какое-нибудь объяснение случившемуся? — спросил Рузвельт.

Офицер отрицательно покачал головой:

— Это похоже на сюжеты дурацких книжек, которые сейчас все читают.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Рузвельт.

— Это что-то вроде серии триллеров, в которых странное существо убивает людей и выпивает их кровь.

— Я не читаю популярную литературу, — неприязненно заметил Рузвельт.

— Ну, если вы передумаете, сэр, — продолжил офицер, — то его зовут Дракулой.

— Я от кого-то слышал это имя — раз или два, — без всякого интереса сказал Рузвельт.

— Это о типе, которого ничем не возьмешь, по крайней мере ночью. Он пьет человеческую кровь и…

— Хватит! — крикнул третий офицер, который осматривал труп Цукермана. — Я хочу еще не раз поужинать, прежде чем погибну.

— Извините, — бросил второй офицер.

— Ладно, — заговорил Рузвельт. — Давайте занесем этих несчастных внутрь, пока не взошло солнце и они не привлекли внимания прохожих. Доставьте обоих в морг и выясните, от чего погиб Цукерман, хотя я уверен, что и так это знаю. Да, пусть кто-ни-будь свяжется с вдовой офицера Якобса.

— Сэр, разве это не обязанность?

— Обычно моя, но у нас убийца бродит на свободе, убийца, которого не останавливают пули. Я должен выяснить, что его остановить. — Он немного помолчал. — Наверное, надо бы организовать охрану О'Брайена, хотя это вряд ли остановит того типа, а я не желаю больше терять офицеров, пока не выясню, как можно его победить.

Он вернулся в здание, поднялся по лестнице и забрал в кабинете свою шляпу и трость. Потом снова вышел наружу. Спустя несколько минут он уже шагал по Парк-авеню. Пройдя около мили, он свернул на Тридцать четвертую улицу, потом налево, к Лексингтону. Он осматривал город, размышлял над проблемой, перебирал в уме различные варианты действий и внезапно обнаружил, что уже наступил день.

Остановившись у киоска, Рузвельт взял газету и с удовольствием убедился, что ни об одном из убийств еще не написали, а потом обнаружил целую страницу с рекламой нового бестселлера «Дракула», той самой книжки, о которой говорили его офицеры. Он выждал, пока откроется ближайший книжный магазин, отыскал популярную новинку и просмотрел первые шестьдесят или семьдесят страниц.

Полет фантазии чистой воды. Хорошо написано, хотя автор не идет ни в какое сравнение с Остин или Бронте или с такими американцами, как Марк Твен или Уолт Уитмен. Но сходство между вымышленным Дракулой и вполне реальным Демосфеном было потрясающим, и Рузвельт вскоре положил книгу обратно на полку. Он решил дойти до библиотеки Астора и провести кое-какие исследования. Задача оказалась не из легких. Он обнаружил ссылки на Носферату, вампиров и других существ, но материалы казались настолько неправдоподобными, что он не видел в них пользы. И все же в них имелось кое-что, а больше он нигде не мог найти интересующих его сведений.

Он собрал на столе несколько книг и начал делать заметки, так же скрупулезно изучая легенды, как изучал труды по орнитологии или морской стратегии. Он начертил две колонки. В первую выписывал предположения, содержащиеся в трех или более источниках. Если трех упоминаний не находилось или они опровергались другим источником, сведения помещались во вторую колонку.

К вечеру в первой колонке осталось всего два пункта. По мере чтения все остальные «факты» и предположения вступали в противоречие с какой-то другой легендой или случаями, якобы имевшими место в жизни.

Для построения стратегии этого было немного, но Рузвельт понимал, что не может больше ждать. Демосфен не собирается прекращать убийства, а после того как он доставит труп О'Брайена, на следующую встречу рассчитывать не приходится.

На приготовления требовалось около получаса, и солнце уже склонялось к горизонту, но Рузвельт не рассчитывал увидеть Демосфена раньше полуночи. Все три предыдущие встречи проходили между полночью и рассветом.

Он зашел домой и поужинал с Эдит. Затем закончил приготовления, сказал Эдит, что, возможно, проведет в кабинете всю ночь, пообещал не спать в кресле, а найти кушетку и наконец покинул дом, прихватив кожаный портфель с книгой для чтения и пачкой личных писем, требующих немедленного ответа.

В кабинет он пришел около восьми часов пополудни и отдал приказ дежурным офицерам не пытаться задерживать Демосфена даже в том случае, если он принесет еще один труп. Полицейские посмотрели на него как на пьяного, но он был комиссаром полиции, так что им ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Рузвельт прошел в свой кабинет, уселся за стол и немедленно уничтожил все копии своих фотографий в компании Лысого и Одноглазого. В конце концов, рассудил он, эти двое выполнили все, что требовалось, хоть никто из них не мог даже предположить, к чему это приведет. Он всегда с удовольствием писал письма и следующие три часа провел за приведением в порядок своей корреспонденции. Затем взял в руки экземпляр последних африканских мемуаров Ф. С. Селоуса и начал читать. Вскоре он так увлекся, что не заметил, как в комнате появился кто-то еще, пока не услышал глухой стук упавшего на пол тела.

— О'Брайен, — объявил Демосфен, указывая на бледнокожий труп.

— Почему вы продолжаете приносить их мне? — спросил Рузвельт. — Ведь наше соглашение аннулировано.

— Мой моральный кодекс отличается от вашего.

— Ясно, — произнес Рузвельт, едва взглянув на тело. — Я хотел бы кое о чем у вас спросить.

— Попробуйте.

— Вы в самом деле убили Перикла и Софокла или это позднейшие измышления?

На лице высокого мужчины мелькнула холодная усмешка.

— А! Вы знаете. Конечно, как же иначе. Вы не похожи на других, мистер Рузвельт.

— Очень даже похож, — возразил Рузвельт. — Я человек. Это вы отличаетесь от других, Демосфен.

— Все они бараны.

— То есть скоты? — переспросил Рузвельт. — Некоторые ваши родичи довольствуются скотом. Вас это не устраивает?

Снова появилась улыбка.

— Вы хорошо подготовились, мистер Рузвельт.

— Не стану отрицать. Достаточно того, что я с трудом смог поверить, будто вы считаете единожды сбежавшего воина достойным прожить до следующей битвы.

— Ко мне это не относится, — пожимая плечами, бросил Демосфен. — Я не отступаю. Никогда.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Несмотря ни на что, хочу дать вам хороший совет, — продолжал Демосфен. — Как я догадываюсь, вы считаете, что узнали обо мне достаточно, чтобы вступить в борьбу. Не стоит верить всему, что обо мне говорят. К примеру, говорится, будто вампиры не могут пересекать водные пространства, и все же я пересек Атлантический океан ради новых просторов для охоты. Еще утверждают, что меня может убить солнечный свет, а я в полдень гуляю по Пятой авеню. Кое-кто уверен, что я не могу войти в здание без приглашения, но вам известно, что никто не приглашал меня сюда.

— Все это верно, — согласился Рузвельт. — И не относится к делу.

— Мистер Рузвельт, я вами восхищаюсь. Не делайте глупостей и не заставляйте меня причинять вам зло.

— Вы не сможете мне навредить, — сказал Рузвельт, поднявшись со своего места.

— Я предупреждаю вас… — не унимался Демосфен.

— Приберегите свои предостережения для тех, кто боится зверей, — прервал его Рузвельт. — Я уже говорил: я охотник.

— Мы оба охотники, каждый в своем роде, — сказал Демосфен. — Вы надеетесь лишить меня жизни при помощи своего хваленого винчестера? — добавил он, высокомерно усмехнувшись.

— Нет, — ответил Рузвельт, поднял свое оружие и занял позицию между Демосфеном и дверью. — Мы оба знаем, что пули на вас не действуют.

— А! — с улыбкой воскликнул Демосфен. — Вы рассчитываете забить меня до смерти своей прогулочной тростью?

— У меня есть девиз, — сказал Рузвельт. — До этого момента я делился им только с несколькими людьми, но когда-нибудь объявлю всем, поскольку он хорошо служил мне в прошлом и еще лучше послужит сегодня ночью. — После небольшой паузы он продолжил: — Говори негромко и носи с собой большую дубинку. — Он сдернул с прогулочной трости металлический наконечник и обнажил заостренный конец, отточенный накануне вечером. — моя большая дубинка.

— Так вам и это известно, — невозмутимо произнес Демосфен. — А никто из ваших учителей не говорил, как можно вонзить деревянный кол в сердце человека, в пятьдесят раз превосходящего вас по силе?

— Давайте выясним, — предложил Рузвельт и шагнул вперед.

Демосфен уверенно поднял правую руку и схватил кончик трости. В следующее мгновение он пронзительно вскрикнул от боли и отдернул руку с почерневшими и покрытыми пузырями пальцами.

— Сегодня днем я узнал не только про деревянный кол, — сказал Рузвельт. — По пути сюда я взял на себя смелость окунуть трость в святую воду.

Демосфен яростно закричал и рванулся вперед.

— Я не собираюсь погибать в одиночестве! — выкрикнул он в тот момент, когда заостренный конец трости глубоко вонзился ему в грудь.

Демосфен отчаянно пытался дотянуться руками до шеи своего убийцы.

— В одиночестве и никем не оплаканный, — не дрогнув, пообещал ему Рузвельт.


Минутой позже существо, называемое Демосфеном, прекратило свое существование.

Места, освободившиеся после устранения Паскаля, Цукермана и О'Брайена, недолго оставались пустыми и вскоре были заняты новыми фигурами. Но после Демосфена эта проблема не казалась такой неразрешимой, как еще месяц назад.

Комиссар полиции с нетерпением предвкушал новый вызов.

П. Д. Касек Зеркала и дым

ночном воздухе чувствовалось дыхание осени — нет, не легкое дуновение, а уверенный выдох: от него краснели носы, он забирался в рукава и за воротники, навевая мысли о теплом очаге, жареных каштанах и зимних пальто, которые скоро придется доставать из шкафов.

Еще одно лето подошло к концу, и он радовался этому. Лето всегда было ее самым любимым временем года.

Поеживаясь в черном, в тон приближающейся ночи и настроению, флисовом пальто, он шагнул в сторону, чтобы избежать столкновения с двумя молоденькими модницами — разрумянившиеся от холода, они хихикали по любому пустяку, — и споткнулся о незаметную трещину на тротуаре. Стараясь удержаться на ногах, он нечаянно толкнул плечом мужчину в спортивном твидовом пиджаке.

— Эй, парень, смотри, куда идешь.

Поскольку такое обращение из уст состоятельного жителя Верхнего Вест-Сайда можно было считать обычным делом, он не придал ему значения. Он уже давно понял, что обитатели Нью-Йорка гордятся своим хамоватым поведением и не упускают случая его продемонстрировать. Если учитывать, что сам он жил на Сто тринадцатой улице и, следовательно, тоже мог считать себя ньюйоркцем, то имел полное право ответить в том же духе, но секунду спустя мужчина в твидовом пиджаке его узнал и преисполнился громкого, восторженного почтения.

— Ну надо же! Мистер Гудини… Прошу прощения, сэр… Я так виноват. Простите, ради бога.

Гудини кивнул, проглотил слова, которые собирались слететь с его губ, и хотел двинуться дальше; вокруг него успела воцариться внезапная тишина — следствие превращения людей, еще минуту назад никак не связанных ни с ним, ни друг с другом, людей, спешащих с наступлением вечера домой, в толпу.

— Это он! — взлетел и закружился яркой птицей над толпой юный женский голос. — Это действительно он!

— Я смотрел ваше прошлогоднее представление, сэр. Чудесно, просто чудес…

— А я думал, что он выше ростом!

— Покажите фокус!

— Да, да! Покажите нам фокус!

Фокус… Они считали, это все, на что он способен. В их глазах он был еще одним фокусником на сцене — возможно, чуть более известным, но вполне под стать шарлатану на углу улицы, который научился прятать в кулаке горошину и передвигать ореховые скорлупки.

— А ну-ка, кто-нибудь, возьмите его за руки! — выкрикнул голос, и кто-то с готовностью выполнил команду. Стиснул ему руки и поднял одну из них над толпой, крича:

— Вот так! Я занимался греблей в Принстоне, и хватка у меня крепкая, уж поверьте. Посмотрим, как вы из нее вывернетесь!

Толпа взревела от восторга, но каким-то чудом он услышал в реве и другой голос — тот бахвалился, что если великий Гудини сумел выбраться из наручников, то обычная хватка его не остановит.

Гудини глубоко вздохнул и уставился на держащего его мужчину. Того самого, в спортивном пиджаке; мужчина смотрел на него во все глаза и ухмылялся. Пальцы на его руке сжимались все сильнее, и Гудини чувствовал, как трещат в запястье кости.

— Давайте, — подначивал мужчина, — Выворачивайтесь.

Так он и сделал.

Вывернул из суставов кости, сложил кисти, выскользнул из хватки и отступил на шаг, как раз когда один из бравых нью-йоркских полицейских начал при помощи не слишком ласковых наставлений разгонять толпу.

Спортивный пиджак с раскрытым ртом смотрел то на Гудини, то на свои все еще поднятые кулаки, которые теперь сжимали воздух.

— Боже мой… у него получилось!

Толпа почти разошлась, но полицейский дождался, пока утихнут аплодисменты оставшихся зевак, прежде чем извиниться за их поведение.

— Прошу прощения, мистер Гудини. Если желаете, сэр, я могу вас проводить.

Гудини отрицательно покачал головой и натянул шляпу на глаза.

— Не нужно, офицер. Мне осталось дойти всего лишь до конца улицы, но все равно спасибо. За все.

— Не стоит благодарности, сэр. И если позволите, я водил семью посмотреть ваше последнее представление, и, что я могу сказать, сэр, оно было просто чудесным. Всего вам хорошего, сэр.

Гудини смотрел вслед полицейскому, пока тот не пропал в мутных осенних сумерках, и только потом повернулся к элегантному особняку через два дома вверх по улице.

Почти целый год прошел после публикации в «Сайнтифик Америкэн» его памфлета о Маржери, в котором он разоблачил знаменитую чикагскую женщину-медиума как шарлатанку… и потерял, как ему казалось навсегда, дорогого друга.

Почти год. Еще один год.

Мамэ.[12] Еще один год, после ее смерти их прошло уже одиннадцать.

Гудини сделал глубокий вздох и прогнал незваную мысль прочь. Сегодня он не мог позволить себе выглядеть уязвимым… только не сегодня. И ни в коем случае не перед тем человеком, который хотел его увидеть.

Утром пришло письмо, написанное на плотной веленевой бумаге с золотой каймой, адрес на конверте выведен уверенной мужской рукой. Сама записка отличалась лаконичностью:

Гудини,

У меня есть доказательство, которое даже Вы не сможете опровергнуть. Ожидаю Вас сегодня вечером в семь часов.

АКД — Артур Конан Дойл. Сэр Артур, чью дружбу он считал потерянной навсегда. Умнейший, практичный человек, и тем не менее он все еще продолжал верить в то, что мертвые могут общаться с живыми.

— Будто такое возможно, — прошептал Гудини, только чтобы лишний раз напомнить себе о нелепости подобного предположения. Ведь если бы мертвые могли вернуться из-за завесы небытия, давно бы уже это сделала.

Ветер поменял направление и трепал его пальто. Гудини расправил плечи, вынул из кармана конверт и сверил адрес с блестящей медной табличкой особняка, перед которым стоял. В окнах фасада сиял свет, он просачивался сквозь кружевные занавески и оплетал золотистой паутиной двух львов, что стерегли крыльцо. Поднимаясь по ступенькам, Гудини потрепал одного из них по голове. Когда он потянулся за дверным молотком в виде бараньей головы, свет хрустальной лампы на крыльце высветил на миг тонкое золотое кольцо на его мизинце. Оно принадлежало его матери и было единственным, что от нее осталось.

Несмотря на мнимое англичанина.

Открывший ему дворецкий поприветствовал Гудини наклоном головы, взял у него пальто и шляпу и немедленно проводил в отделанную темным деревом гостиную, где его ожидал, глядя на угасающий в камине огонь, тот человек, которого он когда-то считал добрым другом. Только отблески огня двигались по комнате, человек же казался высеченным из мрамора. Отлично вышколенный дворецкий прочистил горло, прежде чем объявить:

— К вам мистер Гудини, милорд.

Гудини провел пальцем по губам, чтобы скрыть улыбку. Насколько же в духе этого человека придерживаться аристократических церемоний, даже обитая в снятом на время доме.

— Гарри! Как я рад вас видеть!

С помощью отделанной серебром трости пожилой мужчина в бордовом домашнем костюме из парчи поднялся на ноги. Они не виделись всего несколько лет, но за это время возраст подобрался к англичанину, подобно ползучей лозе.

«Интересно, насколько старым выгляжу в его глазах я?» — подумал Гудини, когда их руки встретились в крепком пожатии.

Секундой позже взгляд сэра Артура упал на порванный нагрудный карман пиджака Гудини, и его улыбка поблекла.

— Я вижу, вы еще в трауре.

Он не осуждал, просто отмечал увиденное. Гудини кивнул и разомкнул рукопожатие.

— Как и всегда, сэр Артур. Вы хорошо выглядите.

Светские любезности, вежливые и ни к чему не обязывающие, — как раз то, что нужно, чтобы проверить почву.

— В газетах ничего не писали о вашем приезде в город. Готовите новую книгу?

Англичанин с улыбкой покачал головой и указал на кресло напротив того, с которого только что поднялся.

— Готовлю кое-что, да, но не для книги. Нет, на сей раз я здесь ради вас, Гарри, чтобы предъявить вам неопровержимое, безоговорочное доказательство существования спиритуалистического мира.

— Вы упоминали об этом в записке. — Гудини присел, стараясь держать себя в руках, но он чувствовал, как пульсирует под воротником вена. — Неопровержимое? Безоговорочное? Несомненно, вы имели в виду доказательство, которое невозможно опровергнуть, не так ли, сэр Артур? Я считал, что после всего случившегося мы похоронили эту тему навсегда.

— Чудесная игра слов, — хмыкнул за его спиной сэр Артур. Он наклонился над небольшим круглым столиком, наливая в два высоких бокала херес. — Вам следовало стать писателем, Гарри.

— Я и так писатель.

Сэр Артур протянул Гудини бокал и осушил собственный перед тем, как снова опуститься в кресло.

— Ах, ну как же, те… статьи для «Сайнтифик Америкэн». Я прекрасно понимаю причины, которые побудили вас их опубликовать, но по-прежнему придерживаюсь мнения, что та бедная леди настолько переживала и старалась произвести на вас впечатление, что…

Гудини отпил глоток вина, чтобы удержать при себе мнение. Уже в который раз.

— …она совершила ошибку. Я по-прежнему верю в ее способности, но я пригласил вас сегодня не ради Маржери.

Гудини опустил свой бокал.

— Если доказательство, о котором вы упоминали, имеет какое-то отношение к той леди, я надеюсь, вы простите меня, если…

Сэр Артур жестом попросил его опуститься в кресло.

— Нет, Гарри, оно не имеет отношения к Маржери, хотя вполне возможно, что когда-нибудь мы снова поговорим о ней. Мое доказательство убедит даже такого законченного скептика, как вы…

Бокал выскользнул из пальцев Гудини, выплеснув последние капли вина на толстый персидский ковер у его ног. Она всегда называла егоникто другой не звал его так, даже Бесс.

Мамэ.

— Как?

Но снова англичанин остановил его жестом.

— Вы подтверждаете имя, Гарри?

Гудини откинулся в кресле и сложил руки на коленях, чтобы скрыть дрожь.

— Да. Но узнать его не так уж и сложно, сэр Артур.

— А я и не думал, что убедить вас будет легко.

Нагнувшись вперед, сэр Артур опустил руку в нагрудный карман своего парчового домашнего пиджака и, медленно и осторожно, под стать любому заправскому иллюзионисту, вытащил оттуда вышитый шелковый платок.

Гудини закрыл глаза, но все равно видел крошечные голубые незабудки, что украшали один уголок над вышитыми сиреневой нитью инициалами: Ц. В.

Цецилия Вайсс.

— Этот платок принадлежал вашей матери?

Когда Гудини открыл глаза, комната вокруг него плыла, и он отстраненно смотрел, как его бледная, трясущаяся рука берет платок и подносит к лицу. Запах «Арлекинейда», любимых духов матери, защекотал ноздри. Он держал в руках ее платок — тот самый, что она вышила за год до смерти; тот самый, что он лично подложил ей под руки, когда ее положили в гроб. Это было последнее, что он успел сделать перед тем, как опустили крышку.

Каким образом кто-то сумел забрать его оттуда?

— Это ее платок, так ведь, Гарри?

— Ее. — Гудини погладил тонкую ткань. — Как он к вам попал?

Широкая улыбка встопорщила серебристые, похожие на моржовые усы сэра Артура, и он ткнул тростью в толстый ворс ковра. Звук получился пустым и гулким, как последние удары сердца умирающего.

— Тогда это правда… все правда! Платок вашей матери!

Гудини вскочил на ноги. Легкая материя скомкалась в кулаке, которым он тряс перед лицом все еще улыбающегося англичанина.

— Я спросил, как он к вам попал!

— От одного человека. От спиритуалиста.

— Вы хотите сказать, от грабителя могил!

— Гарри, прошу вас, сядьте и выслушайте меня.

Когда Гудини стало ясно, что, пока он не подчинится, продолжения не услышать, он сделал успокаивающий вздох и присел. Сэр Артур кивнул:

— Месяц назад в Лондоне, в доме лорда и леди Банкрофт, я видел, как человек, о котором я упомянул, вытащил этот платок из воздуха. Он сидел в кресле, в окружении дюжины людей, среди которых находился и я. Ни один из нас не приближался достаточно, чтобы дотронуться до него, и он не мог дотянуться до сидящих. Это было…

— Как по мановению волшебной палочки, — перебил Гудини, и на глазах сэра Артура платок в его руках исчез и появился снова. — Первый трюк, который выучивает любой фокусник, сэр Артур. И если ваше доказательство основывается на нем…

— Вовсе нет, и уж будьте так добры, отдайте мне должное. Я видел и ваши выступления, и достаточно других фокусников, чтобы заметить разницу. И то, что показывал он, ничуть на них не походило. Через миг после появления платка послышался голос — бестелесный, он как бы парил в воздухе вокруг нас, — женский голос. И он очень походил на голос вашей матери, каким я его помню.

— Боже правый! — Гудини даже не пытался подавить смех или скрыть сарказм в голосе. — Ловкость рук и записанный женский голос, который, возможно, мог принадлежать моей…

— Вашей матери. И этот голос передал сообщение для вас и называл вас Энрихом. Прошу прощения за мое произношение. — Сэр Артур прочистил горло, и на лице его наконец проглянуло смущенное раскаяние, — Сообщение такое: «Нит азой гих, майн зун». Боюсь, что не понимаю, что оно означает.

Гудини опустил глаза и осторожно разжал руку с платком.

— Оно означает: «Не надо так торопиться, сын». Последние слова матери перед тем, как я отплыл в Европу. Я побежал по сходням, чтобы поцеловать ее напоследок, и едва не поскользнулся. Она пожурила меня за это. Шепотом. Я думал, что ее никто не слышал. Что это за спиритуалист, сэр Артур?

— Его зовут Йелдгрейв.[13]

— Самый нелепый сценический псевдоним из всех, что мне доводилось встречать, но очень подходящее имя для грабителя могил. — Приглушенно хмыкнув, Гудини сложил платок и спрятал его в жилетный карман. — Прошу меня извинить, сэр Артур, но если это и есть ваше доказательство, то его легко объяснить. Выкраденный платок, подслушанный разговор между матерью и сыном и актриса, готовая записать свой голос и выдать его за духа. Могу вас заверить, что моя кампания против подобных самозваных медиумов, которая так полюбилась прессе, принесла достаточно похожих вызовов, но я удивлен, что вы попались на такую жалкую приманку, сэр Артур. Тот человек всего лишь хорошо подготовился, вот и все.

Но англичанин упрямо качал головой после каждого приводимого Гудини довода.

— Нет. Это далеко не все, Гарри. Я был там, я видел, как платок появился, будто…

Гудини протянул пустую руку, чуть повернул запястье и через миг уже держал в пальцах бокал, упавший ранее на ковер.

— Будто по волшебству, сэр Артур. — Он протянул англичанину бокал и встал, опустив голову в поклоне. — Вы видели сценическое волшебство, больше ничего. Оно является не бблее веским доказательством спиритуалистического мира, чем ловкая ножка Маржери, которой та постукивала по «ящику духов» под моим стулом. Сэр Артур, вас провели, как босоногого мальчишку на первой в его жизни ярмарке. Этот Йелдгрейв не кто иной, как очередной салонный шарлатан, играющий на наивной доверчивости высшего света. Он самозванец.

Внезапный холодок пробежал по спине и шее Гудини.

— Я нахожу это прозвище обидным… сэр.

Глубокий голос звучал мягко, акцент выдавал человека культурного и образованного — прекрасное подражание коренному англичанину, благодаря которому он сумел убедить сэра Артура, что тот имеет дело с соотечественником. Но Гудини уловил хоть и едва заметные, но знакомые интонации под светским лоском и ответил, поворачиваясь:

— Meu a-si cere iertare, domnule.[14]

Вошедший мужчина стоял на самом пороге комнаты, его лицо терялось в пляшущих тенях, которые отбрасывали огонь в камине и закрытые абажурами лампы, но Гудини заметил, как бледные, с длинными пальцами руки на мгновение сжались в кулаки.

— Извинение принято, — ответил культурный голос.

— Вы… — Сэр Артур поднялся на ноги и направился мимо Гудини к мужчине, все еще сжимая в руке бокал из-под хереса. — Вы говорите…

— На румынском, — закончил мужчина и сделал шаг в комнату. — У меня дар к языкам, мистер Дойл, и я говорю на многих.

Остроумный, язвительный ответ умер на губах Гудини, когда Йелдгрейв ступил на свет. Перед ним стоял ходячий труп. Он был худ настолько, что выглядел изморенным голодом, а его кожа по цвету напоминала свернувшееся молоко; темно-синий бархатный халат только подчеркивал впадины вокруг угольно-черных глаз. Только губы сохранили цвет — красный, как цвет сырого мяса.

Когда мужчина протянул руку, Гудини непроизвольно подался назад. Он уже видел подобное ранее: сперва на родине, а потом в трущобах, где обитала его семья по приезде в Америку. Стоящий перед ним мужчина умирал от пристрастия к опиуму.

От прикосновения длинных холодных пальцев по руке Гудини поползли мурашки.

— Я — лорд Йелдгрейв, и наша встреча — это большая честь для меня, мистер Гудини, — с улыбкой поклонился мужчина. Очевидно, он слышал замечание Гудини по поводу своего имени. — Я в течение многих лет следил за вашей работой и поэтому осведомлен о проявившемся у вас недавно… таланте духовных дел разоблачителя. Для меня будет неописуемым удовольствием стать тем единственным огнем, что осветит ваш путь.

Гудини выдернул свою руку и поспешил к камину, чтобы ненароком не ударить Йелдгрейва. Пылающая в нем злость с лихвой могла возместить недостаток тепла от едва тлеющего очага.

— Каким образом? Ограбив еще несколько могил?

Едва заметный румянец расцвел на запавших щеках Йелдгрейва.

— Я никогда не грабил могил, Гудини. Когда я общался с вашей матерью, она передала мне этот платок, а также прошептала те слова…

— МОШЕННИК!

Гудини не помнил, как дернулся от камина или как ударил самозванца, но секунду спустя он стоял, расставив ноги и сжав кулаки, и смотрел вниз на улыбающееся лицо Йелдгрейва. Из-за небольшой бескровной ранки в левом углу его и без того широкий рот казался еще шире.

— Гарри! Что вы наделали! — Бормоча извинения, сэр Артур помог Йелдгрейву подняться на ноги. Он заметил, что все еще держит в руке бокал из-под хереса, и предложил медиуму что-нибудь покрепче.

— Спасибо, не нужно, сэр Артур. Я не общаюсь с духами из бутылок. — С вежливым кивком Йелдгрейв отмахнулся от попыток его утешить и повернулся к Гудини. — Я недооценил вас, Гудини, но будьте уверены, что второй раз я своей ошибки не повторю.

От желания снова ударить его у Гудини тряслись руки.

— Вы не получите такой возможности. Я видел достаточно, чтобы понять, что вы собой представляете.

— Нет, — усмехнулся медиум, — я так не думаю.

— О, я думаю…

— Хватит! — Ножка бокала треснула в руке сэра Артура. Он шагнул к спорящим. — Этот человек — мой гость, и вы должны обращаться к нему с приличествующим уважением или…

— Тихо.

Единственное слово было произнесено мягким тоном, но сэр Артур отпрянул, будто его ударили.

— Я умею постоять за себя, — сказал Йелдгрейв, но обращался он к Гудини, а не к хозяину. — Как я уже говорил, я наблюдал за вашей карьерой со скукой несколько меньшей, чем я обычно испытываю при взгляде на… население мира в целом. Вы превосходный артист, Гудини, но вы позволили этому единственному таланту разрастись в заносчивость и самонадеянность. А сейчас вы еще и натянули на себя мантию защитника людей от, как вы выразились, их собственной «наивной доверчивости»? Как правило, меня не беспокоят подобные пустяки — или люди, — но я решил поселиться в этом городе надолго… и даже мельчайшая заноза со временем начинает приносить немалое раздражение.

Йелдгрейв подался вперед настолько, что Гудини мог разглядеть в-черных глазах свое отражение.

— И вы, кудесник, вполне можете стать такой занозой. — Медиум шагнул назад и грациозно направился к камину. — Поэтому я считаю своим убедить вас не только в общении между живыми и мертвыми, но и в немалых талантах в этом отношении, коими я обладаю. И я не сомневаюсь, что, увидев их воочию, вы станете моим самым верным поклонником.

Гудини попытался заговорить, но у него внезапно перехватило горло. Он мог издавать только слабые звуки отвращения.

— Представьте себе, Гудини, после того как вы издадите очередной памфлет, где опишете все чудеса, которые я, и никто иной, сумел вам показать, ваша статья станет моим пригласительным билетом во все салоны, гостиные и закрытые клубы Нью-Йорка. Вы хотите что-то сказать?

Йелдгрейв улыбнулся, неторопливо моргнул своими пустыми черными глазами, и Гудини наконец-то смог с задыхающимся всхлипом втянуть воздух.

— Так докажите это! Сейчас же!

Йелдгрейв засмеялся, хлопая от восторга в ладоши; сэр Артур, моргая, будто только что проснулся от глубокого сна, прочистил горло.

— Нет, Гарри. Не сейчас… и не здесь.

Гудини с усмешкой кивнул:

— Ну конечно. Как необдуманно с моей стороны! Без сомнения, у вас еще не было возможности подготовить ваши иллюзии.

На щеках сэра Артура проступил румянец, но Йелдгрейв только рассмеялся:

— Никаких иллюзий, Гудини, никаких фокусов.

Они скорее по вашей части, а не по моей.

— Тогда почему бы вам не начать убеждать меня прямо сейчас?

— Потому что, — отозвался англичанин, переводя взгляд с Гудини на медиума и обратно, — ваше мнение не изменится, вы будете считать, что я подготовил этот вечер в качестве возмездия за ваши нападки на Маржери. Нет, Гарри, мы с лордом Иелдгрейвом хотим, чтобы у вас не осталось ни малейшего сомнения, вот почему мы желали бы провести сеанс у вас дома. В назначенные вами день и время.

— В моем доме?

Сэр Артур кивнул:

— Это единственный способ убедить вас. Пригласите гостей по своему усмотрению и выберите комнату. Так вы сможете быть уверены, что мы не заготовим никаких уловок. Мы с лордом Йелдгрейвом прибудем в назначенное время, и ни моментом раньше. Вы согласны на такие условия, Гарри?

Прежде чем кивнуть, Гудини обдумал предложение.

— Более чем согласен, сэр Артур. Как насчет завтрашнего вечера? Например, в восемь?

— Значит, завтра, — поклонился Йелдгрейв, — Обещаю, Гудини, вы надолго запомните завтрашний вечер.


Первое послание пришло на рассвете, второе — часом позже, а третье — всего за несколько секунд до того, как Гудини, завязывая пояс халата, спустился в малую гостиную к завтраку. Бесс дождалась, пока он выпьет чашку кофе, и передала ему записки. Они были написаны той же рукой и на такой же бумаге, что и полученное им вчера письмо.

— От сэра Артура, — заметил он в ответ на молчаливое, но тем не менее очевидное любопытство жены.

— О!

Гудини спрятал улыбку, положил записки рядом со своей тарелкой и потянулся за тостом. Но он считал про себя — медленно — и досчитал до шести, прежде чем Бесс кашлянула.

— Ты собираешься их прочитать? Первым письмом разбудили повара.

Становилось понятно, почему тост сегодня оказался подгоревшим.

С помощью ножа для масла Гудини вскрыл запечатанные конверты и прочитал все записки в порядке их получения.

Мне очень важно поговорить с Вами. Пожалуйста, свяжитесь со мной при первой же возможности. Не пользуйтесь телефоном.

Гудини, мне нужно поговорить с Вами. В высшей степени срочно.

Гарри,

Если не ради себя самого, то ради всего святого, отмените сегодняшнюю встречу. Не позволяйте Йелдгрейву ступить в Ваш дом. Я понимаю, что это звучит странно, но у него нет никакого доказательства, нет ничего, что Вам нужно знать. Простите меня, Гарри.

Гудини бережно вложил последнюю записку обратно в конверт и со смешком убрал все три в карман халата.

Бесс, все еще изображая безразличие, бросила на него поверх чашки с чаем равнодушный взгляд.

— Сэр Артур прислал забавную шутку?

— Скорее наживку, дорогая, — ответил Гудини и начал накладывать на тарелку яйца. Он не имел ни малейшего намерения попадаться в такую очевидную ловушку. — Он пытается сыграть на моей любви к драматическим поворотам. Кстати, я бы хотел устроить небольшой прием после ужина, если ты не возражаешь.

Ее улыбка за завтраком и позже, когда она помогала навести порядок в столовой, послужила достаточным ответом.

Бесс даже бровью не повела, когда он рассказал о цели «приема», а спокойно продолжала расставлять под его руководством стулья: вдоль стен, лицом к креслу с плетеной спинкой, которое Гудини поместил под хрустальной люстрой в середине комнаты.

— Сегодня здесь не будет никаких фокусов, — подмигнул он жене с приходом первого гостя. — Никаких.

Сперва он хотел наблюдать за представлением в одиночестве, но, поскольку в глубине души уже предвкушал очередной памфлет, разоблачающий Йелдгрейва как шарлатана, каковым он и являлся, Гудини посчитал, что лучше позвать нескольких наблюдателей. И лучше всего тех, чьи свидетельства не вызовут сомнений, так что он тщательно выбирал гостей из многочисленных друзей семьи. Получившийся гостевой лист включал его личного доктора с женой, раввина, комиссара полиции, помощника мэра и видного журналиста, который, помимо прочих заслуг, являлся одним из его рьяных почитателей.

Гудини даже не пытался скрыть улыбку. Как сказал Йелдгрейв, этот вечер запомнится надолго.

Через полчаса после начала приема только три стула — для Бесс, самого Гудини и сэра Артура, а также почетное место в середине комнаты оставались незанятыми.

Через несколько минут прозвучал звонок, и Гудини жестом остановил жену:

— Садись, дорогая, я сам открою.

Гудини произнес свою приветственную речь, как только открыл дверь, будто начал хорошо отрепетированную роль. Он вежливо поклонился пришедшим, что стояли на крыльце в свете лампы. Но стоило ему выпрямиться, как улыбка пропала с его лица.

Обычно крепкий, с румянцем на щеках, англичанин тяжело опирался на трость, и казалось, что дышать ему удается с трудом. Бледный и дрожащий, он выглядел… усохшим. Больным. Йелдгрейв, с другой стороны, расцвел за одну ночь. Его лицо округлилось и светилось здоровьем. Только губы сохранили неестественно яркий цвет.

— Сэр Артур, вы выглядите… Вы хорошо себя чувствуете?

Гудини отступил в сторону, чтобы дать пройти ковыляющему англичанину; его охватил стыд, что он не потрудился ответить на утренние послания. Теперь он понимал, что те не были ни уловкой, ни драматическим эффектом, — сэр Артур был явно болен.

— Что? Ах да, да… просто… Всего лишь простудился, вот и все. Могу вас заверить, что ничего серьезного.

Неубедительное заверение, особенно учитывая, что англичанин отказался снять белый шелковый шарф.

— Нет, — заявил он, поднеся руку к шее, когда Гудини потянулся взять шарф. — Лучше его не трогать.

Взгляд англичанина говорил о чем-то большем, чем обычная болезнь.

— Как пожелаете. Мы ждем вас в столовой, сэр Артур. Пожалуйста, проходите. И попросите Бесс налить вам стакан портвейна — на улице холодно.

Англичанин механически кивнул, потом снова кивнул и пробормотал что-то похожее на благодарность, но тем не менее продолжал стоять, тяжело опираясь на трость, и оглядываться на входную дверь.

Только тогда Гудини осознал, что Йелдгрейв все еще стоит на крыльце.

— Я воспитывался в старых традициях, — сказал он. — Вы еще не пригласили меня войти, Гудини.

Сэр Артур издал страдающий звук, когда Гудини в ответ распахнул пошире дверь.

— Конечно. Будьте добры, входите.

— Гарри… — Йелдгрейв прошествовал в ярко освещенную прихожую, а Гудини встретился взглядом с англичанином. — Я…

— Ах, — прервал медиум, положив ему руку на плечо. — Я слышу голоса. В тесноте, да не в обиде, так ведь говорится? Почему бы вам не пойти к ним, сэр Артур? Мы скоро к вам присоединимся.

— Не надо о нем беспокоиться, — продолжал Йелдгрейв, и внимание Гудини полностью вернулось к нему. — У него выдалась плохая ночь. Наверное, нам следует выйти к гостям?

Гудини взял его пальто и цилиндр, положил их на буфет рядом с одеждой сэра Артура и жестом пригласил Йелдгрейва в столовую.

— Думаю, вы найдете там все необходимое, — сказал он. — Но не стесняйтесь, дайте мне знать, если вам потребуется что-то еще… занавеси, зеркала… темнота.

Йелдгрейв опустился в кресло посредине комнаты и непринужденно скрестил ноги.

— Ни дыма, ни зеркал, Гудини. Это вы иллюзионист, а не я. Что же насчет темноты… — он поднял взгляд к сверкающему хрусталю над головой, — чем светлее, тем лучше. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из присутствующих принял меня за… шарлатана.

Судя по всему, удовлетворенный обстановкой, Йелдгрейв кивнул:

— Будьте так любезны, сэр Артур.

Сэр Артур встал и дрожащим голосом представил лорда Йелдгрейва гостям, перечислив его заслуги чуть более пространно, чем вчера перед Гудини.

— …представит вам исчерпывающие доказательства не только существования бытия за гранью смерти, но и того, что лорд Йелдгрейв, без малейших сомнений, является величайшим спиритуалистом в мире.

Гудини уже готов был зааплодировать такому представлению, но медиум принял похвалу как должное.

— Благодарю вас, сэр Артур, — начал он. — Должен сказать, что будь это «обычный» сеанс, я бы попросил приглушить свет и всех здесь присутствующих взяться за руки, чтобы мы образовали мистический круг для лучшего общения с духами. Но, друзья мои, мне не хочется рисковать в силу известных всем нам… расследований, проведенных в этой области мистером Гудини. Также, будь сегодняшний сеанс всего лишь обманным трюком, я бы после его окончания попросил о вознаграждении.

Йелдгрейв встретился глазами с Гудини и кивнул:

— Но так обычно поступают шарлатаны. Есть поговорка, старая как время: эксиго инфидус, верум экзисто солво — «можно продать ложь, но правда дается бесплатно». Поэтому я не приму денег за сегодняшний сеанс.

— Тогда чего вы хотите? — спросил друг Гудини, репортер.

— Только одного — привилегии получить приглашение в ваши дома. А теперь… — Йелдгрейв оглядел комнату. — Я могу надеяться, что никто из слуг не прячется поблизости, чтобы в нужный момент выскочить из потайной двери в роли призрака? Нигде не припрятан граммофон с записями труб и ревущего ветра? Ни у кого нет потайных карманов или осветительного пороха?

— Нет, — прорычал Гудини.

— Я так и думал, но, учитывая вашу профессию, хотел убедиться, что гости знают: все происходящее сегодня — подлинно. Давайте же начнем.

Через миг столовую наполнил слабый аромат духов «Арлекинейд». Бесс вскрикнула и прикрыла рот руками.

— Гарри!

— Тихо, Бесс, это ничего не значит. Это…

Йелдгрейв поднял руку, и Гудини показалось, что свет мигнул.

— Энрих?

Голос раздавался ниоткуда, но в то же время шел отовсюду, а воздух рядом с креслом Йелдгрейва замерцал. Под вздохи и шепот гостей рядом с медиумом начала возникать невысокая бледная женщина.

— Энрих? Майн зан… это ты?

Перешептывания прекратились, когда Гудини подался вперед, изо всех сил сжимая обитые подлокотники своего стула, чтобы не ринуться навстречу маленькой седой женщине.

Она выглядела точно такой же, какой он видел ее в последний раз: в сером муаровом платье с высоким воротником и длинными рукавами — его подарок, ее самое любимое. В нем ее и похоронили.

— Боже мой, Гарри, — прошептала Бесс почти неслышно, и на миг Гудини показалось, что слова возникли у него в голове. — Это мама.

— Нет… Это невозможно.

— Энрих? Майн зан…

Когда Гудини поднялся, ему показалось, что пол под ногами зашатался. Женщина улыбнулась, протянула руки и шагнула к нему. Мама.

— Я так по тебе скучала, сынок. Почему ты оставил меня? Мне было так одиноко.

Она сделала еще шаг, и у Гудини защипало глаза; легкий шелест платья наполнял неподвижную тишину комнаты, запах духов дразнил обоняние.

Но он чувствовал под сладким ароматом что-то еще… что-то темное, гнилое, разложившееся.

— Это неправда!

Это я, мама. Подойди ко мне. Подойди, мой мальчик, и дай мне обнять тебя. Я так долго тебя не видела. Поцелуй маму.

Так же как и прошлым вечером, Гудини даже не осознал, что двигается, пока не обнаружил себя в ее объятиях; смешанные запахи — духи, тление, пудра, могильная земля — переполняли его голову, а она — — коснулась его щеки холодными губами.

— Мой дорогой мальчик, — прошептала она. — Мой милый ангел. Я так скучала по тебе. Дай мама тебя поцелует… дай я… моего мальчика… поцелую…

Она притянула его поближе, и Гудини обволокло облако вонючего дыма.

— НЕТ!

Чья-то рука ухватила его за плечо и оттащила назад как раз в тот момент, когда его мать…его матери изменилось… превратилось в яростного зверя… в чудовище. Почерневшие губы растянулись, открыв удлиненные клыки; столовая наполнилась звуками. Крики, молитвы, скрип отодвигаемых стульев и…

— Гарри! Да Гарри же! Помогите мне!

Еле устояв на ногах, Гудини ощупал шею и обнаружил оборванный воротник; на его глазах сэр Артур пытался пронзить грудь Йелдгрейва серебряным наконечником своей трости. Вернее, то существо, что ранее было Йелдгрейвом. С лицом Йелдгрейва произошло то же превращение, что и с его матерью (или как там следовало называть то видение): из человеческого оно превратилось в звериное, кошачье (или, может, в морду летучей мыши?), и с желтых, не менее дюйма длиной, клыков на руку англичанина капала тягучая, блестящая слюна.

— ГЛУПЕЦ! ТЫ ПОСМЕЕШЬ ВЫСТУПИТЬ ПРОТИВ МЕНЯ? — прорычал он.

Лицо чудовища, но голос человеческий.

— Это немыслимо, — прошептал Гудини.

— Гарри! — крикнул сэр Артур. — Это наш единственный шанс! ПОМОГИТЕ ЖЕ МНЕ!

Не думая, ибо разум немедленно бы его остановил, Гудини ринулся вперед и вместе с англичанином навалился на трость. Наконечник вошел в грудь Йелдгрейва, из его рта хлынула вязкая черная жидкость. Гудини поперхнулся слюной и попятился, когда трость пронзила Йелдгрейва насквозь и вышла через плетеную спинку кресла.

Вокруг раздавались хриплые крики и вопли ужаса; приглашенные для разоблачения шарлатана гости наблюдали нечто такое, что превосходило их понимание. Крики изменились, когда в кресле обмякло, — удерживаемый торчащей из груди тростью, перед ними сидел разложившийся труп.

Гудини не мог оторвать глаз от этого кошмара и молился о том, чтобы проснуться.

— Боже мой! Что это было?

— Я пытался вам рассказать. — Сэр Артур ухватил его в поисках поддержки за руки. — Мои… мои письма этим утром. Вчера… вчера ко мне пришла Луиза и…

Англичанин со всхлипом медленно размотал с шеи шарф. Раны на его шее походили на укус гигантской змеи.

— Вампир, Гарри. Он превратил ее в вампира… несколько лет назад, и только сейчас… только… Он выжидал, понимаете, выжидал своего часа. И он дождался его. С моей помощью.

Сэр Артур упал на пол, увлекая за собой Гудини.

— Простите меня, Гарри. Пожалуйста, простите меня.

Гудини держал его как ребенка, медленно укачивая.

— Ш-ш, все хорошо. Все хорошо. Мы убили его. Все уже позади.

— Нет, — долетел до него шепот. — Не позади. Ваша… ваша мать все еще здесь. Разве вы не поняли, что он имел в виду? Гарри… она все еще здесь.

Рон Гуларт Гарбо уходит

н был одним из немногих посвященных, кто знал истинную причину, почему Грета Гарбо перестала сниматься в начале сороковых, когда весь мир еще считал ее звездой. Но Хиксу — невысокому, склочному, предприимчивому и неунывающе посредственному сценаристу многочисленных дешевых фильмов — приходилось держать рот на замке. Он стоял на пороге сногсшибательного разоблачения, и тут все пошло прахом.

Впервые он услышал о вампирском культе в облачный полдень ранней весной 1941-го. Он жевал вегетарианский ореховый бургер в одной из заботящихся о здоровье своих посетителей забегаловке на улице Гоунер в Голливуде. Забегаловка, построенная в форме огромного помидора, находилась напротив студии «Пентаграмма», где как раз проходили съемки фильма по его последнему сценарию — «Возвращение невидимого вампира». По меркам «Пентаграммы» его можно было считать высокобюджетным фильмом — на съемки отводилось целых семь дней.

— По достоверным источникам, Бог создал мир за шесть дней, — объяснял Хикс очень симпатичной, стройной блондинке-официантке, которая задержалась у его столика. — Так что, Инза, мой фильм выйдет на один день лучше.

Инза Крамер кивком указала на его тарелку:

— Как тебе бургер?

Прищурив один глаз, Хикс провел рукой по непослушным вьющимся волосам и принял глубокомысленный вид.

— У него ореховый вкус, — сообщил он.

— Да будет тебе. Шеф-повар пробует новый рецепт и попросил меня узнать мнение покупателей.

— У вас есть шеф-повар?

— Фредди. Ты его знаешь.

— А что говорят другие посетители? — поинтересовался Хикс.

— На этой неделе только ты заказал ореховый бургер.

— Какая честь первым пожинать плоды трудов Фредди! — Он откусил от бургера. — Передай ему, что еще я сказал: «Ням-ням».

Инза Крамер пригнулась поближе.

— Ты можешь хоть минуту побыть серьезным, Хикс?

— А как же. Что случилось, дитя мое?

— Ты слышал о Нэнси Декер? — понизив голос, спросила девушка.

— Молодая актриса со студии «МГМ», — ответил он. — Пару дней назад ее нашли мертвой в парке Гриффит. Причина смерти — злокачественная анемия.

— Могу тебя заверить, что, как человек, собственноручно написавший не только «Возвращение невидимого вампира», но еще и «Невесту оборотня» и «Парад зомби», я, несомненно, имею право на звание знатока страшных штучек, — уверенно закивал Хикс, да так, что лохматые волосы разлетелись во все стороны. — Скажу тебе по секрету, Калифорнийский университет рассматривает вопрос о присуждении мне почетной степени в области оккультизма. Вот-вот вручат.

— Хикс, Нэнси убили.

Он выпрямился на скамье.

— Вот как?

— Ее убил вампир, — еле слышно прошептала девушка.

— С чего ты взяла, Инза?

— Мы были друзьями. До того как ее заметили на «МГМ», мы часто брали вместе сверхурочную работу. Она связалась с тем странным культом и…

— Кофе, — потребовал загорелый дублер через два столика, — если ты уже накокетничалась вволю с этим писакой-недомерком, милочка.

Хикс поднялся со своей скамьи.

— Пять футов шесть дюймов — это тебе не недомерок, Бак, — объявил он и сел. — К тому же Микки Руни еще ниже меня, а ему поклоняются миллионы.

— А насчет писаки ты не возражаешь?

— С писакой могу согласиться, — ответил сценарист, — если добавишь к нему «горячо любимый».

— Договорились. Так можно мне кофе, Инза, солнышко?

— Извини, Хикс. — И стройная официантка заторопилась на кухню.

— Вампирский культ, — пробормотал себе под нос Хикс. — Вампирский культ. Возможно, я смогу это использовать.


На следующий же день Хикс столкнулся с первым в своей жизни вампиром.

Он сидел за столом в своей кабинке на студии «Пентаграмма» — эта часть студии когда-то служила конюшнями, но в свое время при помощи немалого количества фанеры их перестроили в Дом писателей. Хикс оторвался от почтенного, в летах, «Ундервуда» и постукивал пальцами по обложке одного из комиксов «Виз», в изобилии раскиданных по столешнице небольшого, хромого на одну ножку стола. Он зашел в тупик в предварительных набросках сценария к предполагаемому продолжению «Возвращения невидимого вампира». У него получался затрагивающий социальные проблемы фильм с рабочим названием «Невидимый вампир вступает в вооруженные силы».

— Инза, — произнес он вслух. — Мне нужно поговорить с ней о том вампирском культе, который она вчера упоминала. Точно, Инза Крамер станет источником так необходимого в наши трудные времена вдохновения. К тому же ее попка способна вселить энтузиазм в кого угодно.

Он затрусил по коридору к телефонной будке, которую поставила туда для своих сценаристов студия, и позвонил в помидорное кафе, где работала хорошенькая блондинка.

Оказалось, что сегодня у нее выходной, но Хикс всегда умел добиваться своего, и вскоре, расхвалив шеф-повару Фредди ореховые бургеры и пообещав два доллара чаевых при следующей встрече, он узнал адрес начинающей актрисы. Судя по всему, телефона у нее не было.

Хикс нацарапал «Ушел собирать материал» на салфетке, найденной в кармане твидового спортивного пиджака, прицепил записку на изрядно покоробленную фанерную дверь своей кабинки и отправился в прибрежный городок Сайта-Рита-Бич.

День близился к вечеру. Хикс ехал в дребезжащем двухместном «плимуте», и чем ближе подъезжал он к Тихому океану, тем плотнее сгущался промозглый серый туман. Кудрявый, с вечно растрепанными лохматыми волосами сценарист устал говорить сам с собой и включил радио.

Из радио полился тонкий, на грани писка, голос Джонни Вистлера, ведущего светской хроники Голливуда:

— …великой Грете Гарбо давно пора появиться на экранах? Я покатывался со смеху, когда наша суровая шведка снялась в «Ниночке»; там она доказала, что умеет играть в комедиях. Но знающие люди в Городе грез говорят, что прошло уже два года, и, может, этот несокрушимый сфинкс кинематографа не решается вновь попробовать свои силы? Или же Луис Б. Майер, Великий Могол «МГМ», боится, что его любимая звезда не потянет еще одну комедию? Я вернусь к вам, дорогие слушатели, через минуту с открытым письмом к Рэндольфу Скотту. А сейчас прослушайте рассказ Вебера о его восхитительном безболезненном слабительном — оно принесет новую надежду тем из вас кто, как и я, страдает порой несварением желудка.

— Знаешь, Джонни Вистлер, даже если нас иногда посещают схожие проблемы, рекламу я все же пропущу, — заявил Хикс и переключил станцию.

Остаток путешествия он слушал кулинарную передачу, в которой доброжелательная, с материнскими повадками, леди объяснила ему, как надо готовить рулет с джемом на шесть персон.


Инза жила в маленьком, обшитом панелями «под черепицу» деревянном домике; он стоял на поросшем лесом холме в сотне ярдов от протянувшегося вдоль серого рябого океана пляжа.

Хикс припарковал «плимут» на извилистой подъездной дорожке, что вела от коттеджа Инзы к небольшой россыпи домов на лесистом склоне холма. Машина содрогнулась в дребезжащих судорогах, которые терзали ее каждый раз, когда приходилось глушить мотор.

Над домом нависал густой туман, и освещенное окно на фасаде казалось размытым квадратом.

— Туман серым холодом окутывал скромное жилище, — пробормотал себе под нос Хикс, пытаясь подобрать подходящее описание.

Не прошло и десяти секунд, как он заметил, что потертая сосновая дверь приоткрыта, и тут же изнутри донесся крик.

— Эй! — крикнул Хикс, ринулся по вымощенной плитами дорожке и ворвался в дом.

В глубине дома что-то (судя по звуку, торшер) упало с громким стуком на пол.

Фикс с торчащими дыбом волосами поспешил туда.

У дальней стены кухни, спиной к нему, стройный человек в бежевых брюках, темном лыжном свитере и вязаной шапке наклонился над лежащей на полу Инзой.

— Эй, — повторил Хикс, замешкавшись на пороге выкрашенной в два цвета — желтый и белый — комнаты.

Не поворачиваясь, человек кинулся к задней двери, распахнул ее и выскочил в густой туман.

Когда Хикс добежал до двери, он только успел увидеть, как тонкий силуэт исчезает в плотном сером тумане.

Не иначе как под влиянием собственных бесчисленных фильмов, он бросился в погоню, но не успел углубиться в лес и на несколько шагов, как что-то стукнуло его по голове.

Хикс обернулся, пытаясь разглядеть нападающего, и его снова ударили в висок. На этот раз сильнее.

Он сделал еще два шага на подгибающихся ногах, но тут его поглотил серый туман, и Хикс рухнул в него.


— Хикс, ты спас мне жизнь. Если бы ты не приехал или немного опоздал, черт, я даже не знаю, чем бы все закончилось. Хотя нет, знаю. Меня ждала такая же судьба, как и бедняжку Нэнси Декер.

Хикс обнаружил, что лежит на затейливом лоскутном покрывале совершенно безумной расцветки. На пару с покрывалом их растянули по сделанной под старину кровати с точеным деревянным изголовьем. Острый запах ароматической отдушки мешался с недавно пролитым йодом.

На краю кровати сидела Инза со свежей повязкой на шее. Ее бледное лицо сияло благодарностью.

Хиксу пришлось хорошенько поморгать, прежде чем оно перестало расплываться.

— В моих замечательных сценариях меня часто выручала гениальная реплика: «Где я?» — сказал он и отвлеченно заметил, что язык не так уж и заплетается.

— В моей спальне. Еще я перебинтовала твою бедную голову.

Хикс поднял руку, и с третьей попытки ему удалось дотронуться до того места, куда его ударили.

— Ох, ой-ой-ой, черт побери, — высказался он. — Как ты сумела вытащить меня из леса, детка?

— Мне помогли. — Из кармана полосатой розовой блузки Инза извлекла визитную карточку с красивым тиснением. — Очень милая девушка. Ее зовут Сара Хэмптон, а занимается она — тебе понравится, Хикс, вы почти коллеги — оккультными расследованиями.

Хикс отказался от попытки сесть, как только обнаружил, что она сопровождается пульсирующей болью в голове, нытьем в костях и разноцветными вспышками в стиле Стюарта Дэвиса.

— Эксперт по оккультизму случайно прогуливалась в этой глуши как раз тогда, когда тебе понадобилась срочная помощь в переноске тяжестей?

— Нет, она за кем-то следила здесь, поблизости. Сначала она нашла тебя без сознания на заднем дворе, а потом заглянула в мою кухню, где я приходила в себя после нападения вампира, и решила помочь. Как твоя голова?

— Моя тыква и все остальное чувствуют себя паршиво, спасибо за заботу. И где сейчас эта загадочная самаритянка?

— У нее оказались еще какие-то дела, но она скоро вернется. Она очень просила, чтобы ты ее подождал.

— Чудесно. Я вообще не собираюсь подниматься в ближайшее время, — решил Хикс, когда световое шоу перед глазами, которое уже начинало ему нравиться, постепенно поблекло. — Буду не против с ней познакомиться.

— Вот тогда тебе ее карточка. — Инза вложила визитку ему в руку.

— Насколько я помню, я приехал к тебе, чтобы расспросить о вампирском культе, о котором ты мне вчера рассказывала.

Девушка кивнула. Она сжала его пальцы в кулак вокруг карточки и положила сверху свою руку.

— Я подозреваю, что кто-то в ресторане подслушал наш разговор и пришел сегодня с целью заставить меня замолчать навсегда.

— Уж точно не дублер Бак. Он слишком туп, его не возьмут ни в какой культ.

— Одновременно с тобой там было не меньше дюжины посетителей.

— Я не сводил глаз с тебя. И моего бургера, — заявил Хикс. — Лучше расскажи мне все, что сегодня произошло.

— Ладно. Нэнси много мне рассказывала о вампирском культе, хотя это запрещено. — Инза крепче сжала его руку. — Должно быть, они догадались о нарушении и подослали убийцу, чтобы избавиться от меня. Они послали вампира.

— Вполне возможно, почему нет. Ты знаешь его?

— Это не мужчина, — покачала головой Инза и нахмурилась. — На меня напала женщина. Ты только не смейся, Хикс, но, насколько мне удалось разглядеть… она чертовски походила на Грету Гарбо.

Хикс не смеялся.


— Фольклор содержит достаточно много правдивых фактов о вампирах, — объясняла Сара Хэмптон, прилаживая над дверью в коттедж чесночную гирлянду. — Чеснок действительно является самой надежной защитой от них.

— Я всегда ненавидела его запах. — Инза с порога наблюдала за оккультных дел следователем. — А вот Фредди любит чеснок и кладет его во все подряд.

Сара оказалась невысокой пухлой женщиной лет примерно тридцати, одетой в твидовую юбку, толстый кардиган и довольно практичные туфли.

— Чеснок не пустит их внутрь. — Сара отошла на шаг, оглядела дверь и окинула взглядом окна. — Мисс Крамер, я повесила гирлянды на все двери и окна.

Она указала на дверь, давая понять, что продолжит разговор внутри.

Обрывки ночного тумана поползли за женщинами в гостиную.

Хикс растянулся в устойчивом кресле. Голову его украшал зеленый пузырь со льдом, от чего лохматые волосы примялись. На него падал свет торшера со стеклянным абажуром — по абажуру в лучах заката плыли корабли с алыми парусами.

— Значит, дома она в безопасности. А что будет, если она выйдет наружу?

— Ей поможет вот это. — Из объемной черной сумки Сара вынула серебряный крест на серебряной цепочке. — Милочка, носи его постоянно. Постоянно.

Инза кивнула, взяла крест и надела на шею.

— Вы уверены, что он меня защитит?

— Уверена, все будет хорошо.

— Может, ей стоит запастись серебряными пулями и парой осиновых кольев? — Хикс поправил пузырь. — Разве это не вещи первой необходимости при охоте на вампиров? В сценарии к «Возвращению невидимого вампира» я…

— Да, кол в сердце никогда не подводит. — Сара присела на софу рядом с бледной официанткой. — Зато серебряные пули, по моему опыту, лучше действуют на оборотней. Мне доводилось видеть, как метко посланная серебряная пуля останавливает вампира, но не следует всегда полагаться на меткость.

Хикс нахмурился:

— Во всех своих сценариях, а многие из них едва не принесли мне наград, я писал, что вампиры выходят из укрытий только после захода солнца. Но на Инзу напали средь бела дня.

— Эта часть народных поверий — полная ерунда, — заявила Сара. — Вампиры могут нападать в любое время, круглые сутки. И кстати, за исключением некоторых личностей с особо мрачными наклонностями, они редко спят в гробах.

— А как насчет бессмертия? — Хикс снял с головы пузырь со льдом, пристроил его было на колене, но решил, что он еще слишком холодный, и бросил на пол, на ковер с цветочным узором. — В «Возвращении графа Драко», блокбастере малых киностудий тысяча девятьсот тридцать восьмого года, мой вампир был в летах. Кое-кто из менее успешных и зловредных коллег обвинял меня в том, что я украл идею из «Возвращения графа Дракулы», но на самом деле я почти два часа провел в библиотеке Западного Голливуда, собирал материал.

— Ведь бессмертие — это не всегда выдумки, верно, мисс Хэмптон? — спросила Инза. — Оно было одним из посулов, которые привлекли Нэнси Декер, — ей сказали, что после принятия в культ она со временем получит бессмертие.

— Глупое желание для актрисы, — заметил Хикс, поднимая с пола пузырь. — Большинство из них пользуются популярностью десять, от силы двадцать лет. Если стать бессмертной, придется сидеть без работы чертовски долгое время. Хотя можно сколотить состояние на пособии по безработице и государственных выплатах.

— Давайте говорить серьезно, Хикс. — Сара сложила руки на коленях и наклонилась вперед. — Пусть вы всего лишь обычный сценарист, но у вас есть способности к работе оккультного детектива. Вы хорошо справились с делом оборотня в прошлом году, а что касается того демона…

— Я гораздо лучше обычных писак, — поправил Хикс. — И откуда вы узнали об оборотне? Студия, которая была замешана в том деле, постаралась все замять.

Сара в ответ тонко улыбнулась:

— А я гораздо лучше обычных сыщиков. Я бы хотела работать над этим делом вместе с вами.

Когда Хикс ерошил свои лохматые волосы, они издавали слабый треск, будто от электрических разрядов.

— Ладно, детка, почему бы нет, — решился он. — Но сначала скажите нам, как вы оказались здесь в такое подходящее время?

— Я следила за одним человеком.

— За вампиршей, до неприличия похожей на Грету Гарбо?

— Нет, за агентом «МГМ», которого приставили следить за Гретой Гарбо.


В Беверли-Хиллз шел дождь. Несомые порывистым ночным ветром струи хлестали в лобовое стекло «плимута», и дворники с методичным скрипом смахивали капли. Хикс подъезжал к открытым кованым воротам просторного особняка.

Большой дом с посыпанной белым гравием дорожкой выглядел так, будто его создатель пытался подражать архитектурным традициям калифорнийских миссионеров, а заодно черпал вдохновение из французских фильмов об Иностранном легионе. Наклонные крыши покрывала красная черепица, а многочисленные узкие окна были забраны внушающими уважение железными решетками.

Когда свет фар выхватил из темноты дубовую дверь, Хикс увидел, что с нее свисают две чесночные гирлянды.

Он припарковал «плимут» рядом с огромным гаражом на пять машин, как и было сказано. Натянув поглубже широкополую фетровую шляпу, которую он позаимствовал, вернее, стащил в костюмерном отделе студии, Хикс выскочил из машины и побежал к дому.

Дверь, выходящую на вымощенное красным кирпичом крыльцо, открыла Сара Хэмптон с фонариком в руке.

— Вы опоздали на полчаса, Хикс, — заявила она, направив на него свет фонаря.

— Решил поехать кружным путем, — объяснил тот. — Когда я выходил из своих хором, меня посетило подозрение, что за мной следят. С помощью хитроумных методов вождения, которые я впервые придумал для сценария эпического «Мистера By в Рио», мне удалось избавиться от погони. Насколько я могу судить.

Сара жестом пригласила его внутрь.

— Скорее всего, они снова сядут вам на хвост, когда вы будете уходить.

— Пока я не встретился с вами, мэм, моя жизнь была сплошной безмятежной идиллией. — Хикс последовал за хозяйкой в большую гостиную с выступающими под потолком балками. — Ее омрачал только тот факт, что мой заработок далек от суммы, причитающейся бесспорному претенденту на «Оскар».

Сара указала на кожаное кресло с подлокотниками из красного дерева рядом с глубоким пустым камином.

— Боюсь, что вы влипли в серьезное дело, когда решили навестить Инзу Крамер.

Хикс уселся в кресло и устроил свою влажную шляпу на сотканном племенем навахо ковре.

— Надеюсь, вы позвали меня, чтобы объяснить, во что же именно я влип.

Сара опустилась в такое же кресло напротив.

— Да, я пригласила вас по этой причине.

Хикс обвел рукой просторную, величественную комнату:

— Впечатляющая берлога.

— Она принадлежит другу. Он уехал в Нью-Йорк, играет на Бродвее.

— Кто же он?

— Ларе Нордстром.

— А-а. Он правильно сделал, что двинулся на восток, — одобрил Хикс, — Его актерская карьера хромает года так с тысяча девятьсот тридцать третьего. У меня есть теория, что глупости публики хватает на то, чтобы мириться с актером такого ограниченного таланта, как у Нордстрома, лет пять-шесть, не больше.

— Он очень приятный человек.

— Мой дантист тоже ничего, но я и двадцати центов не дам, чтобы посмотреть на него на экране. А он вдобавок не обременен шведским акцентом.

— Я позвонила сегодня Инзе, и она вроде бы чувствует себя неплохо, — сказала Сара.

— Ага, я забежал в ее кафе на обед, и она выглядела перепуганной всего лишь до полусмерти. Заказал ореховый бургер, хотя пришел к выводу, что ненавижу их. — Он издал звук, похожий на жалостный вздох. — Кажется, вампиры решили, что я нравлюсь им больше.

Сара встала и подошла к ореховой каминной полке над холодным очагом.

— Вам следует беспокоиться не только о вампирах.

— Только не говорите мне, что налоговый департамент Санта-Моники снова напал на мой след!

Женщина взяла с полки толстую папку из манильской бумаги.

— На самом деле, Хикс, вы попали в положение, когда за вами охотятся две различные группы. Есть вампирский культ, где состоит Грета Гарбо, а есть также очень агрессивно настроенные агенты «Метро Голдвин Майер», которые получают приказы лично из рук Луиса Б. Майера. Давайте я все объясню.

— Да уж, детка, давай объясни.


В Санта-Монике шел дождь. Тяжелые капли стучали по наклонной черепичной крыше беленого домика, снимаемого Хиксом на окраине города, рядом с океаном.

Хикс мерил шагами истертый персидский ковер в маленькой, с низким потолком гостиной. На нем красовалась полинявшая спортивная фуфайка с надписью «Южно-Калифорнийский университет» (также позаимствованная у костюмеров) и кроваво-красные шлепанцы — их он вроде купил сам, когда поехал на выходные в Тихуану, город к югу от мексиканской границы.

Как обычно, когда он оставался ночью в одиночестве, Хикс разговаривал сам с собой.

— Если по сегодняшнему рассказу Сары снять фильм, в прокате его ждет колоссальный успех, — говорил он, шагая от почтенного возраста радио марки «Атвотер Кент» до кренящейся башни старых выпусков «Вариети» и «Голливудского репортера» у выкрашенной в персиковый цвет стены. — Надо изменить имена, сделать из Гарбо кого угодно, кроме шведки, и придумать, как обозвать Луиса Б. Майера.

Он вспомнил, что недоеденный ранее банан по-прежнему лежит на журнальном столике. Хикс задумчиво откусил от него и продолжил расхаживать.

— Ладно. Если верить исследованиям, которые Сара проделала, пока работала на крупную, совершенно секретную группу, посвятившую себя уничтожению вампиров, культ на «МГМ» зародился много лет назад и сейчас в него входит порядка двух дюжин членов. Судя по всему, Гарбо — единственная крупная звезда среди них. Я не смогу продать сценарий «МГМ», но готов поспорить, что в «Уорнер» его купят. Или в «Фокс».

Он доел банан, отнес кожуру на кухню и кинул в раковину.

— Гарбо связалась с вампирами еще дома, в Швеции, в двадцатых годах, когда ее звали просто Грета Густавсон. Ее открыл парень по имени Морис Стиллер, но он оказался не обычным режиссером. По словам Сары, он представлял собой нечто среднее между Свенгали[16] и Дракулой. Бывает, что режиссеры спят с найденными девушками, а Стиллер привел ее в маленькую, преданную своему делу группу скандинавских вампиров.

Хикс вернулся в гостиную и рухнул на софу.

— В своем сценарии я сделаю Стиллера голливудским магнатом. А Гарбо юной девой из Канзаса или какой-нибудь дыры в том же духе.

Он вскочил на ноги и снова зашагал по комнате. Лохматые волосы разлетались с каждым поворотом.

— Когда Майер привез Грету в Америку в середине двадцатых, она вовсю занималась вампирскими делами. Когда новость дошла до Майера, он потребовал от нее немедленно прекратить эти штучки. Скандалы с сексом и наркотиками достаточно плохи, он не желал, чтобы скандал с вампиризмом повлиял на кассовые сборы его новой звезды. Стиллера он отправил обратно в Швецию. Может, это Л. Б. приказал его ликвидировать, но в любом случае тот пропал с лица земли. Гарбо он отослал в очень дорогой, очень частный санаторий, и они утверждали, что полностью излечили ее от жажды крови.

Дождь стучал по окнам все сильнее, а ветер дребезжал всем, что могло дребезжать.

— Тут появилось звуковое кино, и Гарбо взлетела на вершину славы, став одной из знаменитостей Майера. Сборы больше, чем сейчас у Микки Руни. Но пару лет назад к ней вернулись старые чувства, и замешанная в культе публика на «МГМ» приняла ее обратно с распростертыми объятиями. Со временем новость дошла до Майера, и он побеседовал с ней по-отцовски. Она обещала бросить, но не сдержала слова. Тогда, чтобы защитить свои вложения в актрису, он приказал лучшим из своих агентов не спускать с нее глаз. Если она нападет на кого-то и они не сумеют ее остановить, то, по крайней мере, заметут следы. Тот парень у Инзы стукнул меня по черепушке, чтобы я не смог поймать Гарбо.

Хикс зевнул и снова присел.

— Судя по всему, Нэнси Декер начала уставать от культа, а бессмертие потеряло для нее привлекательность. Она хотела все рассказать людям вроде Хельги Хоппер, Лоэллы Парсон и Джонни Вистлера. Культ принял меры.

Некоторое время он глядел в персикового цвета потолок, слушал ночной дождь и очень надеялся, что крыша не протечет.

— На данный момент обе стороны не считают меня настолько важной персоной, чтобы убрать с дороги, — заявил он себе. — Так что я смогу заняться поправками, необходимыми, чтобы продать идею какой-нибудь крупной компании. Давно уже у меня не было крупнобюджетного фильма. Если подумать, никогда. — Он сел, потирая руки. — Я назову его «Вампиры в Голливуде». Именно так, «Вампиры в Голливуде» с Тайроном Пауэром[17] в роли Хикса. Я слышал, что он большой хлыщ, но он очень похож на меня. Элис Фай,[18] хоть это и не ее типаж, в роли девственницы из Канзаса, которая становится вампиром-убийцей. И Бетти Грейбл[19] в роли пока безымянной Нэнси Декер. Да, отличный проект для цветного фильма, очень подойдет для студии «Двадцатый век Фокс». Хотя, если придумать несколько запоминающихся мелодий, то можно сделать мюзикл. Тогда я заработаю…

Телефон на журнальном столике зазвонил.

— Алло?

— Хикс?

— Никто иной. А ты кто?

— Забудь о вампирах, дружище, — посоветовал угрюмый мужской голос. — Их не бывает. А если ты не угомонишься, то и тебя не будет.

— Эй, постой-ка, приятель. Никто не смеет угрожать Хиксу безнаказанно!

— Мне это только что удалось.

И собеседник повесил трубку.


Пятница застала Хикса в темном салуне на съемочной площадке «МГМ». Он сидел тихо, как мышь. Над половинками дверей салуна виднелось звездное небо и восходящая полная луна.

Для ночного похождения он выбрал свободные темные брюки и темно-синий свитер. На круглом салунном столе, рядом с термосом с кофе, примостилась камера, которую он взял у знакомого фотографа из «Лос-Анджелес таймс». Фотоаппарат был заправлен пленкой, подходящей для ночных съемок без вспышки.

Хикс намеревался переждать на площадке до половины двенадцатого, а потом пробраться в дом Энди Харди[20] в полумиле от салуна.

Он задумчиво погладил висящее на шее серебряное распятие. Его купила Инза и передала ему, когда Хикс забежал в кафе на обед. Для пущей верности он также купил на рынке несколько головок чеснока и распихал их по брючным карманам.

Официантка вспомнила кое-что еще, вот почему он коротал ночь на съемочной площадке «МГМ».

— Нэнси Декер говорила мне, что сегодня, в первую ночь полнолуния, будет собрание вампиров, — сказала Инза.

Хикс с интересом поднял голову от своей тарелки с ореховым бургером.

— Где и когда, детка?

— Они встречаются раз в месяц на территории киностудии, но каждый раз в разных местах. Сегодня в полночь они соберутся в доме, где снимают те глупые фильмы с Микки Руни. Ну, где Льюс Стоун играет его зануду-отца, который все время дает советы…

— А почему ты вспомнила о встрече только сейчас?

— Я помнила о ней, когда убили Нэнси. Но потом на меня напала Гарбо, я переживала за тебя, и у меня вылетело из головы.

Хикс выпрямился на скамье:

— Это вписывается в мой план.

— И какой же у тебя план?

— Я собирался забыть о расследовании и предоставить Саре одной разбираться с ними дальше. А самому заняться переделкой уже известных фактов в сценарий блокбастера под рабочим названием «Вампиры в Голливуде». Конечно, придется кое-что поменять, но я мастер своего дела. С другой стороны…

— Может, тебе стоит так поступить.

— С другой стороны, после того как вампиры мне угрожали, пытались заставить прекратить расследование… — Он сжал правую руку в кулак. — Я их выслежу и добуду доказательства их планов. А потом разоблачу всю компанию кровососов.

— Господи, Хикс, это принесет тебе кучу неприятностей.

— Нет, душечка. Это принесет мне всемирную известность. И предложения от всех крупных кинокомпаний.

Инза со вздохом опустила руку в карман своей бело-синей формы.

— Кстати, я купила его для тебя. Продавец сказал, что его освятил сам епископ. — Она протянула ему распятие на цепочке. — Если уж ты действительно собираешься иметь дело с вампирами, носи его при себе.

Хикс вышел из своего далеко не просторного офиса в «Пентаграмме» чуть раньше четырех и поехал в Кульвер-Сити, где располагалась съемочная площадка «Метро Голдвин Майер». Там он навестил Фрэнка Денби — коллегу, который работал в «МГМ» над вторым сценарием комедии с Уильямом Пауэллом в главной роли, а после, покинув более просторный офис Фрэнка и ловко избежав расспросов охраны, засел на площадке в ожидании ночи.


Люминесцентный циферблат давно перестал светиться, так что Хиксу приходилось подносить часы к лицу, чтобы узнать время. Когда в очередной раз, прищурившись, ему удалось разглядеть, что до половины двенадцатого осталось совсем немного, он засунул термос в небольшую холщовую сумку, взял со стола одолженный фотоаппарат и направился к выходу из салуна.

Он почти бесшумно выскользнул из качающихся дверей и двинулся по пыльной мостовой. Стараясь держаться в тени, Хикс пересек узкую каирскую улочку, проскочил мимо уличного парижского кафе и испугал дремавшую на одном из круглых столиков серую кошку.

За следующим поворотом стоял двухэтажный дом, где Энди Харди и его семья жили в течение длинной и успешной серии фильмов. Хикс незаметно подобрался поближе и спрятался за одним из вязов, что обрамляли типичную для маленького городка улицу.

Несколько минут он внимательно всматривался в темноту и наконец прошептал себе под нос:

— Ага, никаких признаков жизни.

С большой осторожностью он метнулся на другую сторону улицы, перебежал лужайку и добрался до задней двери дома Энди. На цыпочках поднялся на крыльцо и зашел в кухню. Там он немного постоял, прислушиваясь, глубоко вздохнул и направился вглубь дома. Хикс поднялся по лестнице и вошел в темную комнату — судя по всему, спальню подростка Энди.

Из выходящего на улицу окна он мог видеть лужайку и всех, кто подойдет к дому, оставаясь при этом незамеченным. Хикс устроился на корточках под окном и приладил взятый в долг фотоаппарат так, чтобы успеть сфотографировать каждого, кто придет на вампирский междусобойчик.


Грета Гарбо пришла пятой. Хикс мог с уверенностью сказать, что сделал по меньшей мере два отличных снимка актрисы, когда она осторожно приближалась к темному дому Энди. Гарбо накинула на голову темный шарф и надела темно-синий пиджак с темными широкими брюками, а лицо спрятала за темными очками.

Из четырех вампиров, прибывших раньше великой актрисы, Хикс узнал трех. Помощника художника-постановщика, древнего ветерана-осветителя и милую блондинку на эпизодических ролях — он был практически уверен, что именно с ней неплохо провел время на пляжной вечеринке в Малибу в прошлом году.

— Ее зовут Трикси как-то, — вспоминал Хикс. — Если подумать, Трикси не самое подходящее имя для вампира. «Привет, я дочь Дракулы. Можешь называть меня просто Трикси».

Четвертый тип, которого Хикс не знал, оказался полным, ухоженным мужчиной лет пятидесяти. По виду — большая шишка.

После прибытия Гарбо больше никто не появился. Хикс покинул свой пост у окна, спрятал фотоаппарат в сумку и вытащил из нее стеклянный стакан. Он использовал этот трюк в двух короткометражках «Мистер Ву», заказанных студией «Стар Спэнглед» и одной серии «Доктора Правосудие» на студии «Колумбия». Он лично испытал его в отведенной ему на «Стар Спэнглед» кабинке и с удовольствием послушал, как исписавшийся бродвейский драматург, нанятый для второй переделки сценария «Возвращение железной маски», разговаривает со своим букмекером.

С другой стороны, стены тамошних кабинок были почти такими же тонкими, как на «Пентаграмме».

Хикс скатал край ковра, растянулся на полу спальни Энди, приставил к полу перевернутый стакан и приложился ухом к его дну.

— Эврика! — воскликнул он.

Стакан прекрасно работал в качестве подслушивающего устройства — не хуже, чем он сработал для мистера By и доктора Правосудие. Хикс слышал все, что говорили в гостиной под ним.

— …слишком опасно встречаться на площадке, — заявил помощник художника-постановщика.

— Гораздо безопаснее, чем встречаться у кого-то из нас дома, — ответил глубокий, немного нетрезвый голос. Должно быть, говорил большая шишка. — Хотя я не думаю, что босс знает, что происходи…

— Ошибаетесь, друг мой, — перебила его Гарбо. — Боюсь, что агенты мистера Майера следят за мной уже несколько недель. Вот почему хочу предложить…

— Милая, это естественно, что они приглядывают за тобой, — вставила Трикси. Хикс моментально ее узнал по слегка гнусавому голосу. — Скорее всего, слежка не имеет ничего общего с нашими делами. Просто ты — одно из самых дорогих вложений старикана и…

— Ошибаешься, сестренка, — вмешался новый голос. Он показался Хиксу знакомым. — Нам все известно о ваших делишках. И сегодня им настанет конец, дорогуша.

— Боже мой! — воскликнул помощник художника-постановщика.

Упал стул, закричала Трикси, в гостиную с топотом ворвалось несколько людей.

— Какое вы имеете право вторгаться на частную встречу! — запротестовал шишка.

— Не сработает, — заявил новый голос. — Меня, как вам всем хорошо известно, зовут Хили, и я работаю в охране «Метро». Мы уже довольно давно глаз с вас не спускаем.

— Как вы узнали, где мы собираемся?

— Просто мы гораздо умнее вас.

Хикс выпрямился:

— Черт, это тот мужлан, который звонил мне и велел прекратить расследование. — Он нахмурился. — Выходит, мне угрожали не вампиры, а громилы «МГМ».

Но зачем? Чтобы избежать скандала? Или они прослышали о его приключениях в роли сыщика-самоучки и не хотели, чтобы он совал нос куда не следует?

Бессмыслица получалась.

Он снова прижался ухом к стакану и услышал:

— …мои ребята проводят вас к зданию администрации. Мисс Гарбо, боюсь, что мистер Майер очень огорчен вашими проделками и нарушением принятого на «МГМ» кодекса поведения, поэтому он сейчас вернулся в студию, чтобы серьезно с вами поговорить, и ждет вас в своем офисе…

Хикс снова оторвался от стакана и сел. Он прилагал все усилия, чтобы двигаться бесшумно, и даже дышал с осторожностью.

— Может быть, мне лучше спрятаться под кроватью Энди, пока они не уведут отсюда всех вампиров? Не хочу, чтобы меня поймали и спутали с кровососами. Моя репутация в этом городе может пострадать.

Тем не менее Хикс решил еще немного послушать. На сей раз услышанное озадачило его еще больше.


Сара Хэмптон встретила его полностью одетой и проснувшейся.

— Я так и думала, что вы решите зайти, Хикс, — сказала она и отступила на пару шагов, приглашая его в особняк. — Осторожнее, не споткнитесь о багаж.

— Ларс вернулся с Бродвея?

Сара покачала головой и кивком указала на комплект из трех темных кожаных чемоданов, которые стояли на мозаичных, залитых рассветными лучами плитках холла:

— Это мой багаж. Через несколько часов я покидаю Лос-Анджелес.

Хикс вскинул руку так резко, что его волосы разлетелись в стороны.

— Стой-ка, Сара. Ты наверняка захочешь задержаться, когда услышишь, что я узнал, пока выслеживал вампиров на «МГМ» и…

— Проходите в гостиную, — пригласила она. — Вы пробрались на собрание вампиров?

— Я… Да, пробрался. — Хикс опустился в одно из кожаных кресел красного дерева, но не стал удобно в нем устраиваться. — Я взял фотоаппарат и сделал великолепные снимки всех пришедших.

— Вы уже проявили пленку? — Женщина-сыщик встала перед холодным камином.

— Нет, она все еще в камере, в машине. Но я ворвался к тебе посреди ночи совсем не за этим, детка. Во-первых, агенты Майера прознали о встрече и устроили облаву. Они поймали четырех вампиров из пяти. Я думал, что там была еще и Гарбо…

— Но это оказалась не она.

Хикс подпрыгнул в кресле, сполз на краешек сиденья, а его лохматые волосы, казалось, встали дыбом.

— Откуда ты знаешь, Сара? Да, когда громилы увели остальных бог знает куда, Гарбо и главный агент остались и решили поговорить по душам. Но она не Гарбо. Она выглядит как Гарбо, у нее походка Гарбо, и на людях она говорит как Гарбо. Но когда она разговаривала с тем парнем, я ясно слышал акцент Новой Англии.[21] И тут она его спрашивает: «Как я выступила?» — а он отвечает: «Для второго раза, Салли, просто шикарно. У тебя отлично получается». — Хикс нахмурился, и на его высоком лбу проступили новые морщины. — Нам надо узнать, кто она и что случилось с настоящей Гарбо.

— Ее зовут Салли Бринкерхофф, ей тридцать один год, и Луис Б. Майер готовил ее к этой роли около года.

Хикс провел пальцами по щеке.

— Пластическая хирургия?

— Да, несколько операций. И ей сломали и вправили одну ногу, чтобы ее походка больше походила на поступь Гарбо.

— Так ты знала?

— Я узнала всего несколько дней назад. Майер уже пытался проделать нечто подобное несколько лет назад с Джин Харлоу,[22] но она умерла настолько внезапно, что он не успел подготовить замену.

Хикс встал и спросил Сару в лицо:

— Где Гарбо?

— Мертва и похоронена. Там, где ее тело никто не найдет.

— Но ведь это она напала на Инзу?

— Она. Агенты Майера позаботились о ней той же ночью, когда стало ясно, что она никогда не сможет остановиться.

Хикс медленно набрал полную грудь воздуха и выдохнул. Дважды. Он отвернулся от Сары и произнес:

— Меня обычно не беспокоит, когда в моих фильмах пара дешевых актеров пытаются воткнуть осиновый кол в сердце актрисы с пышной грудью и небольшим талантом. Но, боже ты мой, убить Гарбо!

— Никто не знает, Хикс. Вернее, знают совсем немногие. Они будут видеть на экране Салли и не заметят разницы.

Хикс рывком повернулся к ней и ткнул себя большим пальцем в грудь.

— Но я знаю!

— Бывает, что приходится убивать вампиров, которых знаешь и которыми восхищаешься, — со вздохом сказала Сара. — Это очень трудно. Но, Хикс, я предана своему делу, как и нанявшая меня организация, и я всегда буду бороться с этими ужасными созданиями. Как и случилось в нашем случае.

— Ты приложила к этому руку! — осознал Хикс.

— Для верности они хотели присутствия еще одного эксперта, чтобы при необходимости помочь охотнику за вампирами, которого Майер нанял несколько месяцев назад.

— Эй, ты говорила, что работаешь против громил Майера.

— Несколько дней назад со мной связался представитель «Метро Голдвин Майер», — объяснила Сара. — Встреча получилась весьма содержательной, и я поняла, что наши цели совпадают. Поэтому я согласилась на сотрудничество. Было уничтожено пятеро вампиров, а с моей точки зрения, Хикс…

— Пятеро? Они убили тех бедолаг, которых поймали сегодня?

— Либо уже убили, либо скоро от них избавятся. Процесс может занять несколько дней, поскольку смерти должны выглядеть как серия несчастных случаев. Хикс, они жестокие, аморальные люди, они убивают, чтобы…

— Знаешь, не следует настолько посвящать себя работе. Ты помогла убить Гарбо, чертовски хорошую актрису, одну из лучших в нашем липовом городке. Это…

— А что собирался делать ты? Чем, в твоем представлении, должно было закончиться твое любительское расследование?

— Во-первых, я хотел, чтобы Инзе больше ничего не угрожало, — заявил Хикс. — Имея на руках улики, я бы поставил их перед выбором: либо они принимают лекарство, либо их секрет становится достоянием широкой публики.

— За исключением Гарбо, тебе наплевать, что с ними случилось. Чего тебе на самом деле хочется — это немного известности, чтобы продать еще один дешевый сценарий.

— Блокбастер, Сара. «Вампиры в Голливуде» будут фильмом с большим бюджетом. Цветным.

Сара бросила взгляд на часы.

— На твоем месте, дорогой, я бы обо всем забыла, — посоветовала она. — Если ты предашь дело огласке, никто тебе не поверит. А если начнешь твердить, что Гарбо мертва, Майеру стоит всего лишь показать свою практически неотличимую фальшивку. На самом деле на следующей неделе Майер собирается объявить, что Гарбо будет сниматься в новой комедии под названием «Двуличная женщина». Так что она не может быть мертва.

— Очень подходящее название. Но у меня есть фотографии, и когда я покажу их знакомым в «Лос-Анджелес таймс» и расскажу все, что знаю, они опубликуют мой материал. Статья пойдет на первую страницу, и после нее я буду купаться в лучах славы.

— Неразумно. — Сара направилась к двери. — Но поступай как знаешь.

— Не забудь купить завтрашний выпуск «Лос-Анджелес таймс», — посоветовал Хикс, следуя за ней в холл.


В «Лос-Анджелес таймс» Хикс не попал. Через час после разговора с Сарой он оказался в больнице скорой помощи Восточного Голливуда.

Пока он ехал на древнем «плимуте» по ночному Беверли-Хиллз к своему почти пляжному бунгало в Санта-Монике, Хикс продолжал разговаривать сам с собой.

— Пусть она была вампиром, пусть она покусала Инзу, — бурчал он, следуя поворотам извилистых улочек, — все равно они не имели права укокошить Гарбо. Она была первоклассной актрисой, и я сильно сомневаюсь, что Салли как-ее-там потянет на ее уровень. Иногда старый добрый Майер делает большие глупости. Как сейчас с Гарбо. Или, например, он никогда не предлагал мне написать сценарий, или… Черт!

За «плимутом» впритык пристроилась машина, ее огни залили салон внезапно ярким светом.

Хикс опустил левое окно и высунул руку в холодный ночной воздух. Подавив желание показать другому водителю средний палец, он несколько раз проделал жест, который на универсальном языке автомобилистов обозначал: «Да проезжай уж, придурок».

— Слезь с моего капота, идиот!

Еще пару минут машина следовала за ним как приклеенная, а потом начала забирать вправо, обходя «плимут». Но не обогнала его, а продолжала ехать почти впритирку к правому боку по узкой дороге. Машина была большой, длинной и черной.

Хикс не мог толком разглядеть ее салон, но за рулем сидел плотно сбитый мужчина в темном костюме и низко натянутой широкополой шляпе.

Когда черная машина начала подталкивать «плимут», Хикс заорал:

— Да хватит вам, болваны! Вы что, не понимаете, как банально это выглядит? Громилы в черной машине! Я использовал такое клише в двух сериях «Мистера Ву», да еще и в «Малыше Фарго в Манхэттене». Пошли вон!

Он собирался продолжать, но тут более тяжелая машина толкнула «плимут» с такой силой, что Хикс потерял управление. Его автомобиль прыгнул куда-то вбок, заюлил и съехал с дороги. С жутким дребезгом машина покатила вниз по лесистому склону холма, не обращая внимания на яростную борьбу Хикса с рулем.

«Плимут» врезался в дуб. Хикс потерял сознание.


Инза поставила небольшую корзину с фруктами на столик рядом с кроватью.

— Надеюсь, ты любишь хурму и айву, Хикс, — сказала она. — Больше на том противном рынке напротив кафе ничего…

— Не суетись, Инза, — ответил Хикс. — Мне сейчас не до еды. — Он указал на свою загипсованную левую ногу, подвешенную над кроватью. — Сколько дешевых комедий ты видела, где какой-нибудь бедолага валяется весь в гипсе? Обычно такое случается с малышом Харди, и он свисает из окна вверх тормашками…

— Я так виновата, — робко сказала девушка, присаживаясь на белый стул с прямой спинкой рядом с кроватью. — Если бы ты не пытался мне помочь…

— Нет, детка. Я пытался устроить сенсацию, обнародовать все дело.

— О том, что Грета Гарбо — вампир?

— Помимо всего прочего. И у меня были фотографии.

— Но, Хикс, через неделю-другую ты поправишься и отнесешь фотографии своим приятелям в «Лос-Анджелес таймс»…

— Ключевое слово, радость моя, — это «были». Больше их у меня нет. — Он вздохнул. — Пока я отлеживался без сознания после встречи с дубом, кто-то стащил из моего побитого драндулета фотоаппарат, а заодно и блокнот. А довези я их до «Лос-Анджелес таймс», ох, я бы стал знаменит. Мое имя стало бы притчей во языцех в доме каждого голливудского магната.

— Ну, ты все же попал в газеты. «Вариети» опубликовала заметку об аварии где-то на последних страницах. Под заголовком «Его высочество сценарист дешевых компаний сломал ногу». Многие посетители моего кафе ее читали и…

— И от души посмеялись над моими страданиями, я не сомневаюсь. — С помощью хорошенькой Инзы Хикс сел на кровати и скрестил на узкой груди руки.

— Кстати, о прессе, — заметила Инза. — Во всех газетах сегодня вышла статья о том, что Грета Гарбо подписала с «Метро Голдвин Майер» контракт на новый фильм. Он называется «Двуличная женщина», и она снова будет играть в паре с Мелвином Дугласом. Кэри Грант нравится мне гораздо больше, но и Мелвин чертовски хорош. А тебе он нравится?

— Мелвин Дуглас — мужчина моей мечты, — заверил ее Хикс.

— Мне пора возвращаться на работу. — Инза встала со стула и наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку. Понизив голос до шепота, она добавила: — Если она собирается сниматься, то у нее же не останется времени на другое, правда?

— Вполне возможно, что она никогда больше не запустит свои зубки в чужое горло, — ответил Хикс.


Хотя через пару месяцев Хикс сменил агента, он все равно не смог заставить ни одну крупную киностудию даже глянуть на наброски «Вампиров в Голливуде». Его новый агент, чья контора находилась на несколько кварталов ближе к большим агентствам, утверждал, что «Юниверсал» с энтузиазмом отнеслась к идее сценария, написанного под Эббот и Костелло в главных ролях. Но Хикс знал, что его заверения — наглая ложь.

Поэтому он пересмотрел свой план и продал идею «Пентаграмме». Получившийся фильм под названием «Невидимый вампир в Голливуде» прошел в киношках страны одновременно с новым фильмом Гарбо «Двуличная женщина». Творение «МГМ» получило гораздо больше внимания со стороны прессы, чем шедевр Хикса. Да что там говорить, рекламный ролик с ковбоем Кеном Мейнардом получил больше внимания.

Никому не понравился ни фильм Гарбо, ни ее игра. Картина будто предназначалась для того, чтобы провалиться в прокате.

Однажды днем Хикс, все еще слегка хромая, расхаживал по своему кабинетику на «Пентаграмме» и вслух размышлял о сценарии фильма «Мистер By встречает невидимого вампира», когда по радио началась пятнадцатиминутная светская хроника с Джонни Вистлером.

После прочтения открытого письма к Рите Хэйворт и превозношения множества достоинств спонсора программы — производителя слабительного, Вистлер переключился на «Двуличную женщину». Он закончил критику словами:

— Как известно вам, вам и особенно вам, у шведского сфинкса нет более преданного почитателя в Голливуде, чем ваш покорный слуга. Но, сидя в кинотеатре перед погасшим экраном, я мог только грустно сказать: «Это не та Грета Гарбо, которую я люблю».

Хикс выключил переносное радио на столе.

— Дело в том, Джонни, что это вообще не Грета Гарбо.

Он подошел к дальней стене, к тому месту, где могло находиться окно, если бы «Пентаграмма» пошла на поводу у подобного расточительства. Глядя в пустую стену, Хикс сказал:

— Салли Бринкерхофф провела недалеких друзей Гарбо наподобие Гейлорда Хосера и Салки Виртел. Ну, в случае Гейлорда Хосера, который ест только йогурт и сырые овощи, это не особенно сложно.

Она одурачила репортеров и съемочную группу на «Метро Голдвин Майер». Но камеру не одурачишь. Этой даме далеко до актрисы уровня Гарбо.

Хикс дохромал до стола и сел.

— Если бы они не стащили фотографии. Если бы Сара Хэмптон не продалась «МГМ». Если бы у меня хватило наглости пойти в редакции газет без доказательств и… — Хикс прищелкнул пальцами. — Стой-ка, я могу использовать Сару в новом сценарии. Женщина, готовая пойти на обман, всегда в цене.

Женщина, называющая себя Гретой Гарбо, больше не снялась ни в одном фильме и со временем полностью разорвала отношения с «Метро Голдвин Майер». В течение многих лет о причинах разрыва ходили самые разные слухи.

Но Хикс знал.

Сара А. Хойт Кровь мечтании

встретилась с ним у подножия Мечты Импотента — местное название стремящейся ввысь серебристой ракеты, знаменующей космические исследования Советского Союза. Была зимняя ночь, глухая и белая, какая может быть лишь русской зимой.

На нас сыпались снежные хлопья, налипая мне на волосы и на шарф, элегантно обмотанный вокруг шеи. По правде говоря, чтобы воздать должное этой погоде, мне стоило бы напялить одно из гигантских пальто, излюбленных русскими Нечто огромное, бесформенное и непроницаемое, под которое можно было бы надеть достаточно одежек, чтобы не чувствовать жгучих укусов холода и снега.

Но такой возможности у меня не было. Я была в том, что мне посоветовали надеть. Юбка до колена, узкая, с разрезом сзади. Нейлоновые чулки. Блузка и жакет в обтяжку. По крайней мере, я сумела отстоять шарф, пусть даже пушистый и пестрый, и шапку, хотя она и была не более чем забавным клочком ткани, сидящим у меня на макушке под весьма занятным углом. Свои каштановые локоны я распустила по спине, и их медленно заносило снегом. Это было единственное, что я смогла сделать, чтобы не лязгать зубами от холода.

Мужчина, ради встречи с которым я пересекла Атлантику, тоже был одет не по погоде, но это, похоже, его не волновало. Он был в своем обычном темно-сером костюме и шагал неспешной, размеренной походкой человека, у которого в запасе вечность, как, я полагаю, оно и было.

Подойдя поближе, он улыбнулся мне улыбкой, едва обнажившей самые кончики его клыков. Все остальное в нем было в точности таким, как на бесчисленных статуях, нескончаемых портретах и, конечно же, как у трупа за стеклом в Мавзолее на Красной площади. Лысина в опушке тонких темных волос перетекала в гладкое овальное лицо с большими выразительными глазами и аккуратными усиками над маленькими губами. Довершала картину небольшая бородка.

На вид ему было где-то за сорок, и никто из непосвященных и подумать бы не мог, что он мертв, а уж тем более что он — Владимир Ильич Ленин, родоначальник русского коммунизма.

Кроме того, я практически ничего не знала о вампиризме. О, мне было известно, что причиной его является вирус, содержащийся в слюне вампира. Вот почему немногие оставленные в живых жертвы сами превращались в вампиров. А это — после периода, когда носитель вируса становится харизматичным, как никогда, периода, длящегося порою до двадцати лет, во время которых вампир способен подчинять себе толпу или даже общество, — ведет к смерти и превращению в неумершего мертвеца. Вампир должен остерегаться света, спать днем и бодрствовать только по ночам.

Может показаться, что я знала очень много, но это было не так. Не хватало самого главного — насколько силен вампир? И как велика его потребность в крови?

Я собралась с духом и постаралась легонько улыбнуться в ответ на его улыбку, пытаясь казаться уверенной и ко всему готовой. Вероятность того, что он попробует уничтожить меня, будет меньше, если он будет думать, что у меня есть план, как помешать этому или отомстить за себя. Если я и научилась чему-нибудь, работая журналистом в самых горячих точках мира — от Руанды и Судана до пустынных земель Афганистана, — так это тому, что если делать вид, будто контролируешь ситуацию, то враг вряд ли нападет.

Во взгляде его промелькнуло веселье, и я подумала, что он, должно быть, повидал немало людей, пытавшихся блефовать. Но неважно. Он не набросился на меня. Вместо этого он остановился передо мной и внимательно оглядел, от кончиков сапог на нелепо высоченных каблуках — по крайней мере, я настояла на сапогах — до засыпанных снегом волос и крохотной красной матерчатой штуки на макушке.

Он протянул руку.

— Зовите меня Ленин, — сказал он.

Безопаснее, конечно, было бы вовсе не дотрагиваться до него. Но это значило бы признаться в своем страхе.

И я тоже протянула руку и назвала свое имя — неожиданно тонким, писклявым голосом.

— Вы хотели поговорить со мной? — спросил он.

Я кивнула. Я оставила скатанную в крохотный шарик записку под краешком его стеклянного саркофага, где он, скорее всего, должен был найти ее, когда с наступлением вечера откроет глаза и выберется наружу. Там говорилось, что мне известно, кто он такой, и что я хотела бы поговорить с ним. В некотором роде это был шантаж, и я, подобно всем шантажистам, была отчасти напугана. Мне не хотелось упустить удачу, и я не была уверена, где лежит грань между безопасной степенью давления и такой, которая вызовет ответную реакцию.

— Да, — сказала я. — Но не здесь.

И направилась сквозь слепящий снег к переулку, в котором припарковала свою маленькую, взятую напрокат машинку. Уверенная, что он последует за мной. Или, по крайней мере, желающая таковой казаться.

Я не слышала его шагов позади, но когда открыла пассажирскую дверь машины, он был уже там и проскользнул внутрь.

Может показаться, что маленькое, замкнутое пространство не самый удачный выбор места, чтобы остаться наедине с вампиром. Но я решила, что он сочтет неудобным нападать на меня, когда я за рулем, рискуя быть разорванным на куски. Мой информатор говорил, что они не любят получать серьезные ранения, залечивать которые, возможно, придется месяцами. И что Ленин, выставленный напоказ и целыми днями спящий в своем стеклянном гробу, не может себе этого позволить.

Я поверила в это. Я в столь многое поверила и так рисковала во время этой поездки. Я ехала сквозь метель, в которой фары моего автомобиля слабо освещали лишь узкую полоску в несколько дюймов шириной. Но я помнила улицы — выучила их наизусть — и повороты, и через некоторое время мы оказались перед скромной гостиницей, которую я выбрала.

Мы вышли из машины перед входом, где сквозь зеркальные стекла лился яркий свет. Этот отель был одним из немногих, где за регистрационной стойкой в любое время кто-то есть, равно как и парковщик на автостоянке и несколько крепких охранников, обеспечивающих безопасность ночного персонала. Двое из них были наготове и внимательно следили за обстановкой, остальные находились в пределах слышимости.

Ленин либо понимал всю тщетность попытки напасть на меня здесь, либо его любопытство и желание узнать, откуда мне стало известно о нем, были сильнее желания ликвидировать угрозу. Он проследовал за мной вверх по лестнице — три пролета до моего номера. По понятным причинам у меня не было желания воспользоваться лифтом.

Когда мы зашли в комнату, он огляделся и засопел, будто принюхиваясь к какому-то запаху. Потом широко улыбнулся мне, демонстрируя клыки.

— Ни в соседних комнатах, ни наверху никого нет, — сказал он с некоторым злобным ликованием. — Даже если вы установили подслушивающие устройства в комнате или на себе, никто не успеет сюда вовремя, чтобы спасти вашу жизнь.

Номер, хотя и считавшийся шикарным но прежним российским стандартам, был весьма скромным с точки зрения как европейских норм, так и новорусских понятий о роскоши. Здесь была единственная кровать, стол и стул с прямой спинкой и кресло в углу у окна, где за раздернутыми шторами открывалась бесконечная панорама кружащегося снега. В зеркале на внутренней стороне двери отражались окно и снег.

Было холодно и одиноко, словно я была последней оставшейся в живых женщиной перед концом света. Интересно, не он ли порождал это ощущение? Я знала, что вампиры могут воздействовать на людей, но как? Способен ли он проникнуть в мои чувства и заставить меня ощутить что-нибудь?

Я улыбнулась ему, чувствуя, как холодная струйка пота потекла сзади по шее. То, что он сказал, не было правдой, по крайней мере не совсем, но сумеет ли кто-нибудь вовремя поспеть в эту комнату, чтобы спасти мою жизнь, если он нападет? Почему-то я сомневалась в этом.

— Откуда вы знаете, что поблизости никого нет? — любезно осведомилась я вместо этого.

— Мы способны чувствовать живое рядом, — ответил он. — Можем слышать, как бьются сердца. Ближайшее из них — в нижнем этаже. — Он снова усмехнулся. — Это означает, что вы в моей власти. Откуда вы узнали обо мне? Как вам стала известна правда насчет меня?

— О, не глупите, — сказала я и в свою очередь улыбнулась с уверенностью, которой не испытывала. — Если я скажу вам это, какой смысл будет оставлять меня в живых?

— А какой смысл мне делать это в любом случае? — спросил он. — Вы всего лишь смертная, каким-то образом случайно узнавшая о моей истинной природе. С чего кому-либо верить вам? А если я убью вас, кому до этого будет дело?

Что-то было в его чертах, какая-то резкость, словно волчий голод владел его мыслями и подвигал к цели, которая была мне не по нраву. Он мог чуять мою кровь. Эта мысль тревожила меня. Мне понадобилась вся натренированная сила воли, чтобы изобразить улыбку.

— Смысл есть. Вы вовсе не в такой безопасности в своем стеклянном гробу, как, возможно, думаете. Идут разговоры о том, чтобы захоронить вас.

— Разговоры о том, чтобы захоронить меня, уже шли лет двадцать тому назад, — сказал Ленин. — Однако этого все еще не случилось. У меня еще есть верные сторонники. Люди, которые никогда не позволят, чтобы символ революции был уничтожен или осквернен.

— Они же позволили уничтожить ваши статуи, — напомнила я.

Он моргнул, будто впервые услышав об этом, глубоко вздохнул, пожал плечами и заметил:

— Ну и что же? Статуи — это всего лишь статуи. Моего тела они не тронут. Слишком много лет поклонение мне было единственной дозволенной религией. — Он засунул руки в карманы брюк, заставив те оттопыриваться, на что они были не рассчитаны. Пиджак поверх них пошел морщинами. Он сделал шаг ко мне. — Они поклоняются мне. И не позволят, чтобы меня зарыли.

Я тоже пожала плечами:

— Что ж, возможно, и нет, но недавно они со всяческими почестями перезахоронили Антона Деникина, не так ли? И разве он не сражался против Красной армии?

Он остановился и пожевал усы. Потом, вынув руки из карманов, разжал кулаки и развел руками в знак беззащитности и готовности слушать.

— Прекрасно, — заявил он и, отступив, уселся в кресло и положил ногу на ногу с привычной легкостью дипломата, готового выслушивать все, что угодно, и хранить улыбку на протяжении длиннейших речей. Разумеется, дипломатом он не был. Но временами претендовал на то, чтобы быть им, и выучка явно сохранилась. — Прекрасно, — повторил он снова. — Возможно, во время своих ночных прогулок я кое-что упустил из виду, если не в городе, то в мире во всяком случае. Итак, объясните, каким образом вы намерены обеспечить мне большую безопасность?

Он подошел к сути дела слишком быстро. Я предполагала, что у меня будет больше времени, чтобы повлиять на него при помощи женских чар, которые, я была уверена, действуют на вампиров так же, как и на живых мужчин.

Я выигрывала время, встав перед зеркалом и отряхивая волосы.

— Вам нужна другая жизнь, — сказала я, — если эта подойдет к концу. Я могла бы забрать вас из гроба и…

Он покачал головой. Я увидела это в зеркале и поняла, что по крайней мере один миф не соответствует действительности.

— Если меня решат похоронить, то, я уверен, они проделают это со всей тщательностью и прежде всего удостоверятся, что в гробу именно я. Возможно, даже позаботятся о том, чтобы сначала проткнуть меня колом. В структурах есть люди, знающие правду. Некоторые, конечно, и должны были ее знать, например те, кто якобы отвечал за сохранность моего тела. Им хорошо заплатили, а некоторым… — Он усмехнулся, сверкнув клыками. — Некоторым позволили писать об этом книги и зарабатывать на них. Но есть и другие, которые тоже знают, и некоторые из них, возможно, еще живы и находятся у власти. — Казалось, он вдруг испугался чего-то — или не столько испугался, сколько вспомнил что-то пугающее, отчего глаза его округлились, рот немного приоткрылся, отчасти от потрясения, отчасти от страха. — Вы знаете, что они вогнали кол в Сталина? Проткнули его колом и закопали.

Я помнила, что не должна выказывать изумления. Точнее, помнила, что не должна вести себя так, будто это старые новости и я удивлена, что они ему известны. Вместо этого я легонько вздрогнула, распахнула глаза и переспросила:

— Сталина? Он был одним из вас?

Он хихикнул, довольный, словно ребенок, победивший меня в игре.

— О, вы не знаете всего, мисс американский репортер, верно?

Я пожала плечами:

— Сейчас речь не о Сталине. Он теперь далекое прошлое. Хотя, возможно, — добавила я, решив, что пора вызвать в нем немножко ревности, — он оказал на коммунизм большее влияние, чем вы.

Ленин не попался на эту удочку. Он повел плечом и возразил:

— Не на коммунизм. На режим, на правительство Советской республики, но не на коммунизм. Коммунизма никогда не существовало бы, он растаял бы как тень без меня. Я пришел на жалкие останки Февральской революции, написал свои «Апрельские тезисы» и все привел в движение. Все, чтобы сделать мечту о коммунизме явью. Мечту об идеальном государстве, где не будет неравенства и несправедливости. — Он помолчал и нахмурился. — Только все это очень похоже на сон, который длится лишь недолго, и ты просыпаешься и видишь, что реальный мир вторгается в твои мечты. — Он потер лоб двумя пальцами. — Я не рассчитывал, что все так выйдет. Не рассчитывал, что люди станут отказываться объединяться, отказываться улучшаться. А может, дело в Сталине. В нем никогда не было никакой тонкости. Но в конце концов… он умер за все свои грехи. В самом деле умер. Проткнут колом и похоронен в Кремле. — Он поднял глаза и склонил голову ко мне.

Почудилось ли мне, что его клыки сделались длиннее? Возможно. Когда он улыбнулся, медленно и лениво, из-под губ показались все те же небольшие кончики их.

— А теперь перейдем к вам. Вы каким-то образом узнали мой секрет. И хотите помочь мне.

— Почему вы вообще лежите в стеклянном гробу? — спросила я, стараясь не думать о том, что пошла на это добровольно. Что я добровольно держу свою шею в пределах досягаемости для его зубов. — И почему сделали Сталина вампиром и своим преемником, если на самом деле не хотели этого?

Его глаза вспыхнули гневом. Он оскалился. На миг мне показалось, что он бросится на меня. Но вместо этого он с силой стиснул подлокотник кресла.

— Он обманул меня. Эта грузинская свинья меня обхитрила. Он вошел ко мне в комнату, когда я… Когда я умирал и превращался… в то, что я есть сейчас. Он довел меня до бешенства. Говорил, что, едва я окажусь в его власти, он всадит в меня кол. И что он убил Троцкого. Я был… — Он прокашлялся и, казалось, немного взял себя в руки. — Я был болен. Я не смог сдержать гнев. И вцепился ему в горло. — Он помолчал и глубоко вздохнул, и я почувствовала, как он сдерживает ярость, которая в ином случае могла привести его на самый край и увлечь в бездну. — Но он все рассчитал, и незадолго до рассвета, когда тело мое изменилось, я начал впадать в смертельный сон. Хотя я еще и не был до конца вампиром, не боялся солнца, но уже всецело подчинялся дневному циклу. — Снова раскрытые ладони в знак своей беспомощности. — Я не выпил его досуха, как хотел. А когда, позднее, я пришел в себя, он уже начал превращаться в такого же, как я. Я не мог пить его кровь. А когда я совсем умер, он поместил меня в Мавзолей, чтобы я был под присмотром. Чтобы знать, где я. Он не отважился тогда проткнуть меня колом, нет, поскольку не был уверен, не обратится ли при этом мое тело в прах, а тогда люди могли заинтересоваться, куда оно подевалось. Но он выставил меня напоказ. Там, где я не смею пошевелиться ни днем ни ночью, не смею покинуть Мавзолей из-за этого проклятого почетного караула.

Он поднялся, подошел к окну и сверху оглядел Москву.

— Теперь все выглядит совсем иначе. Понимаете, я на самом деле верил, что марксизм — это истина. Я верил, что пропасть между жизнью богатых и бедных будет все больше и больше углубляться и что результатом этого станет пролетарская революция. Я лишь пытался ускорить ход событий, чтобы настал этот счастливый день. Я полагал, что это неизбежно и приведет к кровопролитию, когда бы это ни случилось. Я лишь старался приблизить его. Из-за Саши, знаете ли. Моего брата Александра. Он восстал против царя и был повешен. — Он вздохнул. — А теперь Саша мертв, а я здесь, но, кроме того… Неужели все, что я сделал, не более чем временное отступление от хода истории? Неужели человек никогда не будет жить в обществе настоящего равенства?

— Вы так в это верили, — сказала я, решив, что настал подходящий момент. Я слышала шорох в соседнем номере и сделала вывод, что тот, кто находится там, становится все более нетерпеливым. Если я не поспешу, Ленин узнает о его присутствии. Он выдаст себя. Попытается решить вопрос силой. Как и предлагал сначала. — Так верили, что, будучи в Сибири, разузнали про легенду о вампирах. Вы узнали, что вампиры действительно существовали, создания, которые жили вечно и питались человеческой кровью. Но они обращались не сразу. Нет. Вампиризм был вроде заболевания, и во время инкубационного периода, ведущего к жизни после смерти, вампир становился… могущественным. Способным влиять на индивидуумов и группы. Вы были интеллектуалом, Владимир Ильич Ульянов. Но вы не были вождем. Вы были одним из тех, кому комфортнее находиться в мире слов и мыслей, чем иметь дело с реальными людьми. Вы знали, что если станете вампиром — или личинкой вампира, — то сможете это сделать. И вы отыскали в бескрайней заснеженной Сибири старуху, которая дала вам выпить крови с растворенным в ней прахом вампира.

Он тихо рассмеялся, скорее удивленно, нежели весело.

— Кровь. Это верно, свою мечту я оплатил кровью. Кровь я пил, кровь должен был пролить. И своей кровью, кровью моей семьи. Поскольку я вампир, у меня не было детей. Я хотел бы иметь детей с Надеждой. Теперь Надежды нет, и моего коммунистического государства тоже нет, и вы говорите, что меня скоро зароют в землю. Даже если я останусь в живых под слоем грязи или сумею выкопаться наружу, что в этом толку? Какая польза от моей жизни?

Я обернулась и улыбнулась ему.

— Вы можете сделать меня вампиром, — сказала я. — Таким же, как вы. И тогда у меня будет сила и харизма, чтобы вмешаться в политику Америки. Чтобы подняться на вершину.

Он усмехнулся в ответ.

— И только-то? — спросил он. — Вы хотите власти? Берегитесь. Я дал Сталину силу и видел, что он творит. Он сделал шаткую мечту еще более сомнительной. Я бы никогда…

— Послушайте, это не просто сила ради силы, — возразила я. — У меня тоже есть мечта. Теперь нам больше известно о том, Как устроен мир. И мы знаем, как управлять ходом событий посредством денег. Вы игнорировали человеческую природу, но ради денег люди готовы на многое. Мы можем манипулировать международными рынками. Можем уравнять классы, распределять материальные ценности и знания. Мы можем сделать мир лучше. Если я буду во главе самого могущественного государства в мире, я смогу сделать все это.

Всего на миг он усмехнулся мне, потом вздохнул:

— Все эти мечты стоят крови.

— Моей крови, — отозвалась я, склоняя голову набок и обнажая бледную шею. — И вы можете взять ее. Но не всю.

— Откуда вы узнали? — снова спросил он. — Насчет меня? — Каким-то образом он выбрался из кресла и оказался справа от меня.

Я пожала плечами:

— Старые письма. Старые газеты. Но я рассказала обо всем людям. Люди будут знать.

Он улыбнулся, сверкнув зубами:

— Вам никто не поверит.

Вблизи от него пахло нафталином и старой шерстью. Руки его протянулись к моим рукам и сжали их словно тиски.

— Вам никто не поверит.

Укус в шею оказался почти безболезненным. Будто укол булавки или шприца. Мне подумалось, не содержится ли на зубах вампиров, как у некоторых ядовитых животных, каких-нибудь анестезирующих веществ, ослабляющих боль. Потом мир потускнел. И я поняла, что он не намерен останавливаться. Что он собирается выпить меня досуха, а не просто заразить вирусом, вызывающим вампиризм. Что я умру здесь.

Дверь вздрогнула и с грохотом распахнулась.

— Оставь ее, — произнес голос с сильным грузинским акцентом.

Он выпустил меня.

— Ты? — воскликнул он.

Мне подумалось, что, по крайней мере, слухи про хорошие манеры у вампиров — правда. Они не могут разговаривать с набитым ртом. Я попыталась хихикнуть, но не могла даже стоять и упала на пол, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Иосиф Сталин шагнул между мной и Лениным.

Сталин был в той же одежде, в которой я всегда видела его на протяжении тех полутора лет, что знала его, — после того как он выбрал меня и разыскал через целую сеть общих знакомых и связей. Он носил Армани, хорошо скроенный и еще лучше сшитый.

— Я, — ответил он. — Я, грузинская свинья, — Судя по его тону, того, кто сказал это, ждала месть. — Я. С чего тебе вздумалось, будто, прежде чем похоронить в Кремле, меня проткнули колом?

— Хрущев, — сказал Ленин, отерев с уголка рта струйку моей крови. — Он ни за что не осмелился бы обвинить тебя и рассказать о том, как ты угнетал народ, даже ограниченному числу людей, если бы не знал, что ты больше не сможешь добраться до него.

Сталин рассмеялся:

— Хрущев. Наш славный Никита ничего не знал о том, почему я велел «забальзамировать» тебя — или себя. Он положил меня в Мавзолей рядом с тобой потому, что этого требовала толпа, а не оттого, что понимал необходимость присматривать за мной. И похоронил он меня потому, что счел мое пребывание там постыдным. — Он улыбнулся, демонстрируя рябины, обезобразившие его после перенесенной в детстве оспы. — Я был не столь симпатичным трупом, как ты. Но мало-помалу я сумел выкопаться наружу. Это заняло немало времени. И я нашептывал советы на ухо Брежневу, когда он стал генеральным секретарем. А потом пришел конец этому абсурду. Это случилось, когда я проник на российский… черный рынок; и когда я понял, что коммунизм связывает мою способность делать деньги и увеличивать свою власть, то шепнул словечко в нужные уши и позволил расцвести Горбачеву с его гласностью, — Он скромно развел руками. — Ты видишь перед собой одного из самых преуспевающих бизнесменов России. О, не из тех, о ком тебе известно из газет. Но все те, о ком ты слышал, должны мне денег.

— Надо было мне убить тебя, — угрюмо произнес Ленин.

— Надо было, — согласился Сталин. — Ты должен был сделать это много лет назад. Но не сделал. И теперь ты не можешь убить меня. Или ее. Потому что у меня, возможно, нет такой харизмы или силы, как у тебя. Но все же их у меня достаточно, чтобы не дать тебе убить ее. Ты же не хочешь драться со мной, Ленин. Твой труп может пострадать. Люди могут докопаться до истины.

Мгновение Ленин колебался. Но потом он развернулся и направился к двери.

Когда Сталин нагнулся и подал мне руку, я услышала, как Ленин яростно тычет в кнопку лифта.

Я испытывала головокружение и слабость и была, по ощущениям, слишком близка к смерти. Той смерти, встречу с которой я сама устроила — заразившись кровью сильного вампира — куда раньше, чем это произошло бы в другом случае.

— Вы увидите, что дело стоило того, — сказал Сталин. — Похоже, та часть вируса, которая влияет на харизму, теряет силу с каждым поколением. Я заражал людей — к примеру, молодого студента во время одной поездки по России. И хотя вирус по-прежнему может сделать кого-нибудь президентом Америки, похоже, он уже не так силен. Судя по всему, такие люди уже не в силах повелевать своими последователями должным образом. Последователями, которые из нас с Лениным сделали живых богов. Вот увидите, вы будете так же сильны, как я. Вы станете плести интриги, чтобы возглавить Запад. Я очень близок к тому, чтобы овладеть Востоком. Вместе мы будем править миром.

Я кивнула, но шея у меня болела, и я чувствовала себя очень далекой от могущества, прислоняясь к его приземистому телу, пахнущему лишь очень дорогим одеколоном.

— И тогда я умру.

Он ухмыльнулся, демонстрируя клыки, торчащие среди крупных редких зубов.

— Пусть это вас не тревожит, дорогая. Подобные нам всегда воскресают.

14 ноября 1501 г., замок Бэйнард

Катарина Арагонская, шестнадцати лет от роду, танцевала павану в испанском стиле перед королевским двором Англии. Лютни, рожки и барабаны наигрывали медленную, размеренную мелодию, в такт которой выступала Катарина. Ее придворные дамы, с которыми она приехала из Испании, танцевали вместе с нею, описывая круги друг возле друга — плавно, величаво, без единого лишнего движения. Тело ее должно было казаться струйкой воздуха, увлекающей за собою тяжелое одеяние из бархата и золота. Она даже не поводила головой в обрамлении расшитого драгоценными камнями капюшона. Она была произведением искусства, наградой. Наградой для узурпатора английского трона, поскольку теперь наследственные права его сына никто не станет оспаривать. Теперь за королем Генрихом стоит Испания.

Генрих VII наблюдал за танцем со спокойной самодовольной улыбкой на морщинистом лице. Елизавета Йоркская, его супруга, восседала рядом с ним, более явно демонстрируя свою гордость, улыбаясь и смеясь. За соседним столом сидели два их сына и две дочери — впечатляющее семейство. Присутствие здесь Катарины придавало им всем законный статус, поскольку Испания послала ее сюда, чтобы выдать замуж за старшего сына — Артура, принца Уэльского, наследника престола, бледного худощавого пятнадцатилетнего юношу.

Но все эти англичане бледные сверх всякого разумения и полубольные, потому что их небо вечно затянуто тучами. Артур ссутулился в своем кресле и время от времени кашлял в рукав. Он отказался танцевать с нею, заявив, что предпочитает, пока возможно, любоваться ее красотой, прежде чем заявить на нее свои права сегодняшним вечером.

Сердце Катарины ныло, разрываясь между предвкушением и дурными предчувствиями. Но она должна танцевать как можно лучше, как подобает испанской инфанте.

— Ты должна показать этим англичанам, что мы, испанцы, выше их, — сказала Катарине перед отъездом ее мать, королева Изабелла.

Скорее всего, она никогда больше не увидит своих родителей.

Артур не смотрел на нее. Катарина видела, что его взгляд устремлен в конец зала, туда, где сидел за столом один из иностранных посланников. Оттуда на принца глядела женщина. Она была белолицая, с темными глазами, из-под ее капюшона выбилась прядь вьющихся волос. Ее одеяние с высоким воротником было изысканным без внешней пышности, разом и скромным, и модным, продуманным так, чтобы не отвлекать внимания от принца и принцессы в день их свадьбы. Но именно она притягивала к себе взгляд принца.

Катарина видела это; долгая практика позволила ей ступать в такт музыке, пока та наконец не окончилась.

Музыканты заиграли нечто более оживленное, и принц Генрих, младший сын короля, схватил за руку свою сестру Маргарет и, смеясь, вытащил ее на середину зала. Десятилетний, он обещал вырасти в красивого парня — с сильными руками и ногами, долговязый, с шапкой непокорных рыжих волос. Он уже догнал по росту всех своих братьев и сестер, включая старшего, Артура. Если и дальше так пойдет, он будет просто великаном. При дворе говорили, что он любит охотиться, драться, танцевать, учиться — все те занятия, что пристали любому европейскому принцу. Но на данный момент он был всего лишь мальчишкой.

Он сказал что-то — Катарина знала по-английски всего несколько слов и не поняла. В следующий миг он скинул изысканное придворное облачение, оставшись в одной лишь простой рубашке. В зале было жарко от факелов и тел. Должно быть, он задыхался в своих изукрашенных одеждах. Поскольку он был еще мальчик, придворные сочли его выходку скорее забавной, нежели неприличной; все снисходительно заулыбались.

Катарина вновь заняла свое место, почетное место по правую руку от короля. Смотрела она, однако, на Артура. Она даже не знала его. И не была уверена, хочет ли узнать. Сегодня вечером все будет иначе. Вечером все будет хорошо.

Он продолжал смотреть на чужеземную женщину.

Близился вечер, и скоро их ждало важное событие: Артура и Катарину уложат в постель, чтобы они подтвердили свой брак. Чтобы скрепили союз между Англией и Испанией своими телами. Дамы трепетали в ожидании момента, чтобы увлечь принцессу в отведенные ей покои и там подготовить ее.

В этой неразберихе рядом с ней скользнула долговязая фигура очень высокого мальчишки. Юный принц Генрих.

Он улыбнулся ей улыбкой ребенка, который искренне хочет с кем-то подружиться.

— Вы тоже это видели, — сказал он на латыни. Она смогла понять его. — Мой брат пялится на ту женщину.

Да. Вы ее знаете?

— Она из Нижних стран,[23] — ответил он, — Или так было сказано двору, хотя в то же время все знают, что она без акцента говорит по-французски. Она фрейлина дочери голландского посла. Но дочка посла уже ушла в свои покои, а эта госпожа не последовала за нею, странно, правда?

— Но, должно быть, у нее были причины остаться здесь. — И этой причиной вполне мог оказаться юный жених, который не мог оторвать от нее глаз.

— Конечно. Пожалуй, я прикажу кому-нибудь последить за ней. — Глаза Генриха сверкнули.

Катарина сжала губы, но не смогла выдавить улыбку.

— Ерунда. Преходящее увлечение. Завтра утром это не будет значить ничего.

Артур был мужем. Сегодня ночью он станет им фактически, а не только по закону. Ее внезапно бросило в жар, и она страстно возжелала этого мгновения.


— Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Епископ окропил святой водой постель, на которой лежали укрытые одеялом Катарина и Артур в роскошных ночных сорочках. Их по всем правилам подготовили к брачной ночи, чтобы все знали, что свадьба должным образом завершилась. Наконец все свидетели покинули их, и Катарина впервые осталась наедине со своим мужем.

Она была в состоянии лишь смотреть на него, на его белое лицо и прилизанные красноватые волосы, и сердце колотилось у нее в груди. Он тоже смотрел на нее, пока она не почувствовала, что должна что-нибудь сказать, но голос не слушался ее. Она будто онемела, пытаясь решить, говорить ли по-французски, на латыни или попытаться на своем несовершенном английском.

— Вы так прелестны, — сказал он по-латыни и, опираясь на дрожащие руки, склонился, чтобы поцеловать ее в губы.

От облегчения она залилась краской. Наверно, все будет хорошо. Он ее муж, она его жена. Она даже свое замужество, лежа здесь с ним. Тепло от макушки до пят — приятное, грешное и все же санкционированное Богом и Церковью. Это ее брачная ночь, самая прекрасная ночь…

Прежде чем она смогла ответить на его поцелуй, прежде чем успела удержать его, как подсказывало ей ее тело, он отстранился. Рука ее непроизвольно потянулась к нему. Катарина поспешно отдернула ее и сложила руки поверх подола ночной рубашки. Должна ли она даже здесь соблюдать подобающий принцессе этикет?

Артур закашлялся. Он сгибался от кашля пополам, прижимая ко рту кулак. Его худое тело содрогалось.

Она вылезла из постели и принесла со стола кубок с вином. Вернувшись, она села рядом с ним и коснулась его руки, предлагая отпить. Кожа его была холодной, влажной, как английская зима, посреди которой она очутилась.

— О боже, — прошептала она. Что уготовил ей Господь? — Я пошлю за лекарем, — сказала она по-латыни.

Артур помотал головой:

— Пустяки. Пройдет. Всегда проходит. — Он отхлебнул вина, громко глотая, словно у него сжалось горло.

Но всякий раз, как она видела его, он был такой же бледный и слабый. Это не пройдет.

Если бы только они смогли иметь ребенка, если бы только он прожил достаточно долго, чтобы они смогли завести ребенка, сына, нового престолонаследника, ее положение в этой стране было бы обеспечено.

Вино, видимо, придало ему сил. Она коснулась его щеки. Он поднял глаза. Она надеялась увидеть в них огонь, желание под стать ее собственному. Надеялась, что он ответит на ее прикосновение. Но увидела лишь усталость от дневной суеты. Он был ребенком, который вот-вот уснет.

А она была испанской принцессой, не обученной соблазнять мужчин.

Он отдал ей кубок. Потом со вздохом откинулся на подушки. В следующее мгновение он уже спал.

Катарина отнесла кубок на стол. В комнате было холодно. В этой стране во всех комнатах холодно. Тем не менее в этот миг, когда кожа ее горела, плиты пола приятно холодили ее босые ноги.

Она опустилась на колени рядом с кроватью, крепко сжала руки и начала молиться.


15 декабря 1501 г., Ричмонд

Перед нею разворачивалось очередное пиршество. Король Генрих демонстрировал свое богатство при помощи рассчитанного набора блюд, музыки и увеселений. Хотя и в политике, и в финансах его королевству предстояли сплошные сложности, он должен был производить впечатление успешного монарха.

Катарина не танцевала, хотя музыканты играли павану. Она сидела за столом, возле своего супруга, наблюдая. Супруга лишь по названию. Он ни разу не вошел в ее спальню. Ни разу не призвал ее к себе. Но внешние приличия должны быть соблюдены.

Он ссутулился в кресле, облокотившись о резной деревянный подлокотник, сжимая обеими руками кубок с вином. Он стал еще более бледным, еще более слабым, если только это было возможно. Неужели никто больше этого не видит?

Она дотронулась до подлокотника его кресла.

— Мой господин, вы наелись? Может быть, я велю подать еще еды?

Он мотнул головой и отмахнулся от нее. Это противоестественно — так обращаться с женой. Ему грозит опасность не исполнить свой долг принца и христианского мужа.

Но что она может поделать? Предполагалось, что принцесса будет служить своему супругу, а не повелевать им или судить его.

— Твой муж заведет любовниц, — говорила мать, напоследок напутствуя Катарину перед отплытием. Она сказала, что таков порядок вещей и что она не сможет бороться с ним. Но Изабелла сказала также, что муж будет выполнять свой долг перед нею, чтобы и она смогла исполнить и принести ему множество детей.

Ее долг прямо у нее в руках обращался в прах, хотя и не по ее вине.

На выложенной плитами площадке в центре зала юный принц Генрих танцевал со странной иноземкой. У Катарины не было доказательств, что эта женщина — любовница ее мужа, если не считать того, как Артур смотрел на нее — безнадежно, слишком сияющими глазами.

Женщина танцевала грациозно. Она была, должно быть, на дюжину лет старше своего партнера, но терпела его даже с некоторым удовольствием, с тонкой и безмятежной улыбкой, словно позируя для портрета. Генрих был достаточно энергичным партнером, чтобы обратить каждый шаг в радость. Говорят, отец готовит его в священнослужители. Должно быть, когда-нибудь он станет величайшим епископом Англии — голосом короля в Церкви.

Катарина испросила дозволения уйти рано, до окончания музыки и танцев. Она сослалась на усталость и расстройство желудка. Люди при этом понимающе закивали и перемигнулись. Они думали, что она беременна, как и подобает молодой жене.

Но она не была беременна. И никогда не будет, если дела и дальше будут идти таким образом.

Трудно шпионить в доме короля, если не повелеваешь стражниками и не можешь приказать им остаться, или уйти, или наблюдать. Она не повелевала никем, кроме своей собственной челяди, которую английский двор почитал за чужеземцев. Однако на самом деле ее подданными командовали дуэнья и стюарды — они сказали, что Катарина слишком молода для этого. Родители послали за нею толковых опекунов.

И все-таки, вопреки всем своим инстинктам, когда настала тьма — спустя изрядное время после того, как догорели свечи и фонари, — Катарина надела поверх сорочки черный дорожный плащ и вышла, неслышно пройдя мимо своих придворных дам, спавших в передней комнате. Очень тихо она отворила тяжелую дверь, ровно настолько, чтобы суметь проскользнуть наружу. Железные петли скрипнули, но лишь однажды, тихонько, словно женщина, вздыхающая во сне.

Между нею и Артуром лежали еще два помещения — гостиные. В комнатах было темно и холодно. Толстые стекла пропускали лишь чуть-чуть слабого лунного света. Ее ноги в ночных туфлях бесшумно ступали по деревянному полу. Она придерживалась рукой за обшитые панелями стены и двигалась на ощупь, осторожно делая шаг за шагом.

Стражники совершали обход. Они переходили из комнаты в комнату, неся на плечах пики. Сражения за английский престол завершились сравнительно недавно; опасность для королевской семьи существовала всегда.

Если она будет вести себя очень тихо и двигаться очень осторожно, они не увидят ее. Она надеялась. Если ее найдут, скорее всего, ей ничего не будет, но она не хотела давать пояснения. Это слишком неприлично для женщины ее положения. Ей следовало бы вернуться в свою комнату и молить Бога о помощи.

Ее колени уже болят от молений.

Она прислушивалась к тяжелым шагам и бряцанию доспехов. Ничего не слышно.

Она добралась до комнаты перед спальней Артура. Из-под двери пробивался свет, слабый, маслянистый — свет свечи. В шаге от двери она помедлила, прислушиваясь. Что она предполагала услышать? Разговор? Смех? Глубокие вздохи? Она не знала.

Катарина взялась за дверь. Конечно, та должна быть заперта. Каким будет облегчением, если ей придется уйти, по-прежнему оставшись в неведении. Она нажала на ручку…

Не заперто.

Она бесшумно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Артур, похожий на больного ребенка много младше своего настоящего возраста, лежал на постели, откинувшись на подушки, обмякший, с закрытыми глазами, без чувств. Возле него примостилась та иностранка, полностью одетая. Она положила руки ему на плечи, вцепившись в его льняную ночную сорочку. Рот ее был открыт, зубы темно блестели от крови. На шее Артура кровоточила глубокая рана.

— Ты убиваешь его! — вскрикнула Катарина. Она замерла, слишком потрясенная, чтобы громко кричать, — ей следовало бы закричать, позвать стражу. Даже если бы они не поняли ее испанский, то прибежали бы на шум.

В следующий миг, долю секунды спустя, чужеземка оказалась возле Катарины. Должно быть, перелетела по воздуху — принцесса не заметила, чтобы она двигалась. Это был какой-то сон, видение. Это дьявол проник в ее разум.

Женщина прижала Катарину к стене, зажимая ей рот. Принцесса брыкалась и извивалась, пытаясь вырваться, но женщина была сильна. Необычайно сильна. Катарина била ее, дергала за прядь темных волос, выбившуюся из-под капюшона. С таким же успехом могла бы сопротивляться зажатая в кулаке муха. Свободной рукой женщина стиснула ее запястья и удержала ее руки.

Потом она поймала взгляд Катарины.

Ее глаза были синими, темно-синими и ясными, как закатное небо над Испанией.

— Я не убиваю его. Молчи, не говори ничего про то, что видела, и ты сохранишь своего мужа. — Голос ее звучал приглушенно, но отчетливо. Позднее Катарина не смогла вспомнить, на каком языке та говорила.

Катарина едва не рассмеялась. Какой муж? С тем же успехом она могла выбрать монастырь. Но она не могла говорить, не могла пошевелиться.

Прикосновение женщины было холодным. Пальцы, прижатые к лицу Катарины, казались высеченными из мрамора.

— Ты слишком молода для такой ситуации. Бедное дитя!

Женщина улыбнулась, казалось, ласково. На миг Катарине захотелось прижаться к ней, поведать этой женщине обо всех своих печалях — она, наверное, поймет.

Потом та сказала:

— Спи. Тебе приснился сон. Теперь спи дальше.

В глазах у Катарины потемнело. Она снова боролась, пытаясь удержать лицо женщины перед глазами, но почувствовала, что падает. И далее ничего.


Проснулась она на полу. Голова у нее кружилась, она лежала, скорчившись, возле собственной кровати, закутанная в плащ. В окне теплился тусклый утренний свет. Это был холодный свет, исполненный зимы.

Она попыталась вспомнить прошедшую ночь — понятно, что она покинула постель. Но с какой целью? Если ей захотелось вина, она могла позвать одну из своих дам.

Ее дамы умерли бы от ужаса, найди они ее в таком виде. Они решили бы, что она заболела, уложили бы ее в кровать и послали бы за лекарями. Катарина быстро поднялась, взяла себя в руки, переоделась и распустила волосы. Она принцесса. Она должна вести себя соответствующе, несмотря на странный сон о женщине с ярко-синими глазами.

Боль в животе заставила ее остановиться. Непохоже на нее — настолько забыть о приличиях, чтобы покинуть свою постель до утра. Разглаживая складки на платье, она почувствовала, как что-то щекочет ей пальцы. Она подняла руку и оглядела ее.

Несколько шелковистых черных волосков — длинных, блестящих, тонких настолько, что они были почти невидимыми, — прилипли к ее коже. Волосы — но как они попали сюда? Ее собственные волосы — медового цвета, у Артура — янтарного…

Она видела темноволосую женщину с Артуром. Это был не сон. Несмотря ни на что, увиденное не померкло в ее памяти.


В тот день Катарина и Артур вместе ходили к мессе. Она так пристально разглядывала его, что он вопросительно приподнял бровь. Она не могла ничего объяснить. Он был в закрытом камзоле. Она не могла увидеть его шею, чтобы определить, была ли там рана. Может, была, а может, и нет. Он не упоминал о том, что случилось прошедшей ночью, ничем не показал даже, что видел ее. Может ли быть, что он не помнит?

Катарина вообще ни о чем не осмеливалась сказать. Ее могли объявить сумасшедшей.

Эта страна проклята, ее опустошают дожди и мор. Этот король проклят, ему являются души тех, кто умер, чтобы он смог заполучить корону. И его наследник — тоже. Катарина могла бы рассказать все родителям, но что это даст? Она здесь не по своей воле, а ради союза между их королевствами.

Она молилась, пока священник монотонно читал молитву. Он произносил ее на латыни, и это было привычным и утешительным. Церковь неизменна. В этом она могла находить успокоение. Может быть, если бы она исповедовалась, рассказала своему священнику о том, что видела, он сумел бы дать ей совет. Возможно, он смог бы сказать, что за демон овладевает Артуром.

Клочок бумаги, очень маленький, как будто оторвали краешек письма, выпал из ее молитвенника. Она бросила быстрый взгляд по сторонам — никто этого не видел. Ее дамы либо глазели на алтарь либо склонились над сжатыми ладонями. Она стояла на коленях; клочок бумаги опустился на бархатные складки ее юбки. Она подняла его.

«Convene те horto. Henricus».

Написано было старательным мальчишеским почерком.

«Встретимся в саду».

Катарина скомкала бумажку и спрятала ее в рукаве. Позднее она сожжет ее.


Она сказала своим дамам, что хочет прогуляться на воздухе, размять ноги после долгой мессы. Они взялись сопровождать ее — она никуда не могла пойти без них, — но Катарина сумела отыскать место, где она сможет сесть немного в стороне от них. Генрих должен будет найти ее там.

Итак, она всего два месяца в этой стране — и уже играет в шпионов.

Вокруг окружающих Ричмонд — излюбленный дворец короля — газонов вились посыпанные гравием дорожки. Катарина никогда не видела такой изумрудно-зеленой травы. Газон оставался зеленым даже среди зимы. Благодаря сырости трава росла буйно.

Елизавета, свекровь Катарины, уверяла ее, что летом здесь будут настоящие заросли очаровательных цветов. А на задворках, в ящиках возле кухонь, растет целый лес различных трав. «Англия плодовита», — сказала королева со значением.

Катарина и ее дамы шествовали по дорожке, змеящейся вдоль живой изгороди. Встречающиеся местами каменные скамьи предлагали место для отдыха.

— Донья Эльвира, вы с дамами посидите здесь. Я хочу немножко пройтись. Не волнуйтесь, я позову, если вы мне понадобитесь. — На обеспокоенном лице ее дуэньи было написано неудовольствие, но Катарина была непреклонна.

Донья Эльвира села и приказала остальным сделать то же самое.

Катарина зашагала дальше, осторожно, медленно, не спеша. Среди кустов, в недоступном взорам ее дам месте, появился Генрих, вышедший из-за живой изгороди.

— Buenos dias, hermana.[24]

Она против своей воли улыбнулась.

— Вы учите мой язык?

Генрих покраснел и уставился себе под ноги.

— Совсем чуть-чуть. «Здравствуйте», «спасибо» и все такое.

— Все равно — Спасибо. За чуть-чуть.

— Я кое-что узнал про ту иностранку. Я велел стражникам следить за ней и слушать.

— Нам следовало бы обратиться к вашему отцу. Не наше дело приказывать страже…

— Она не из Нижних стран. Ее зовут Анджелина. Она француженка, а значит, шпионка, — заявил он.

Катарина не была уверена, что одно обязательно следует из другого. Это было слишком простым объяснением. Союз между Англией и Испанией представлял слишком большую угрозу для Франции. Естественно, французы будут засылать шпионов. Но та, которую она видела с Артуром, была не шпионкой.

Катарина покачала головой:

— Эта женщина — что-то большее.

— Она надеется разрушить союз Англии и Испании, отвлекая моего брата. Если у вас не будет детей, право наследования короны перейдет к другому.

— К вам и вашим детям, да? И возможно, к французской королеве Англии, если у них найдется для вас подходящая невеста.

Он поджал детские губы:

— Я — герцог Йоркский. С чего бы мне хотеть стать королем?

Но в глазах его горел огонек — умный, сверкающий. Этот мальчик не откажется стать королем, если, Господней волей, до этого дойдет.

— И еще, — продолжал он. — Когда мы танцевали, я коснулся ее руки. Она была холодная. Холоднее камня. Холоднее всего на свете.

Катарина шествовала по кругу рядом с братом своего мужа. Ей следовало бы признаться священнику. Но Генрих знал. И она призналась ему.

— Я тоже шпионила, — сказала она. — Прошлой ночью я пошла в спальню Артура. Если она его любовница — я должна была увидеть. Должна была знать.

— И что вы увидели? Она его любовница?

Катарина заламывала руки. Слов для этого она не находила ни на каком языке.

— Я не знаю. Она была там, да. Но Артур лежал без чувств. Как будто бы она околдовала его.

— Тогда она ведьма, — горячо сказал Генрих.

У Катарины сжалось горло, но она не заплакала.

— Не знаю. Я ничего не понимаю в этом. Она говорила мне странные вещи: что я не должна вмешиваться, если хочу, чтобы Артур остался в живых. Она… я думаю, она околдовала меня. Я лишилась чувств, а потом проснулась у себя в спальне…

Генрих задумался. Серьезное выражение выглядело на мальчишеском лице почти забавно.

— Так. Дьявол пытается запустить когти в английский трон через его наследника. Наверно, он вселится в Артура. Или сожрет. Конечно, мы должны убить его.

— Мы должны сказать священнику! — взмолилась Катарина. — Надо сказать архиепископу!

— Если мы расскажем, думаете, нам поверят? Я мальчишка, а вы чужестранка. Они скажут, что мы спятили или что играем в игрушки.

Она не могла спорить, потому что думала то же самое.

— Эта женщина усыпила меня взглядом, — сказала она. — Как сможем мы убить такое существо?

Даже если бы они убить ее. А вдруг женщина права, и, если они выступят против нее, она сумеет каким-то образом погубить Артура? Наверно, им нужно выждать подходящий момент.

— Ваше высочество, вы тут? — окликнула ее донья Эльвира.

— Я должна идти, — сказала Катарина и присела в реверансе перед деверем. — Нужно подумать, что делать дальше. Мы не должны спешить.

Он почтительно поклонился в ответ:

— Разумеется. До свидания.

Катарина надеялась, что он не станет торопиться. Она боялась, что он смотрит на все это как на игру.


— Его высочество не принимает посетителей, — сказал ей камергер Артура. Он говорил извиняющимся тоном и почтительно поклонился, но не собирался пропускать ее за дверь, чтобы увидеть супруга. Ей хотелось кричать.

— Вы скажете ему, что я была здесь?

— Да, ваше высочество, — пообещал мужчина и снова поклонился.

Катарине оставалось только развернуться и уйти. Следом за ней хвостом тащились сопровождающие ее дамы.

Что они должны думать насчет нее? Она улавливала их шепотки, когда они полагали, что она их не слышит. Бедная Катарина, муж которой не желает видеть ее, и она все ночи проводит в одиночестве.

В этот вечер она послала донью Эльвиру и ее дам за вином. И снова прокралась из своей спальни, незаметно, как мышь.

«Я увижу своего мужа, — думала Катарина. — Это мое право». Казалось бы, ей должно было быть не так уж трудно увидеться с ним наедине. Но этот дворец просто кишел придворными.

Она хотела увидеть его прежде, чем появится та женщина и вновь околдует его.

Она тихонько проскользнула в дверь спальни Артура и закрыла ее за собою.

Полог у постели был откинут. Артур, сгорбившись, сидел в ночной сорочке на краю кровати. Через всю комнату Катарина слышала его свистящее дыхание.

— Ваше высочество, — произнесла она, делая реверанс.

— Кэтрин? — Он поднял глаза и — улыбнулся? хоть чуть-чуть? — Почему вы здесь?

— Что за женщина ходит к вам по ночам? — спросила она.

— Ко мне никто не ходит по ночам. — Он произнес это уныло, словно она собиралась винить его за одиночество.

Она покачала головой, сдерживая слезы. Она должна собраться с мыслями и не плакать.

— Три ночи назад я приходила, и она была здесь. Вы истекали кровью, Артур. Она ранила вас. Она убивает вас!

— Это неправда. Никого здесь не было. И какое вам дело, даже если бы здесь и была женщина?

— Я ваша жена. И у вас есть долг передо мной.

— Кэтрин, я так устал.

Она опустилась на колени рядом с ним и отважилась положить руку ему на колено.

— Тогда вы должны набраться сил. Чтобы у нас могли быть дети. Ваши наследники.

Он коснулся ее руки. Дрожь пробежала по ее телу, будто огонь. Сколько чувства в простом прикосновении! Но кожа его была холодна как лед.

— Я говорю правду, — сказал мальчик, который был ее мужем. — Я ничего не помню ни о какой женщине, приходившей сюда. Я каждую ночь ложусь в постель и проваливаюсь в такой глубокий сон, что меня не может разбудить ничто, кроме моего собственного кашля. Я не знаю, о чем вы говорите.

Эта женщина околдовала их всех.

— Ваш отец отсылает наш двор в Уэльс, в замок Ладлоу, — сказала Катарина.

Он сжал губы в тонкую бесцветную полоску.

— Значит, мы поедем в Ладлоу.

— Но вы не можете ехать в такую даль, — возразила она. — Это путешествие убьет вас.

— Будь я действительно настолько слаб, отец не отослал бы меня.

— Гордыня ослепляет его!

— Вам не следует говорить так о короле, моя госпожа. — Он утомленно вздохнул. То, что в горячих устах юного Генриха прозвучало бы обвинением в государственной измене, у Артура было лишь усталым замечанием. — А теперь прошу вас, Кэтрин. Позвольте мне поспать. Если я хорошо высплюсь сегодня ночью, то, возможно, буду достаточно силен, чтобы увидеться с вами завтра.

Это были пустые обещания, и оба знали это. Он был таким же бледным и слабым, как всегда. Она поцеловала его руку со всей страстью, какую ей когда-либо дозволялось выказывать. Она прижалась к ней щекой, омывая ее слезами. Она станет молиться за него каждый день. Каждый час.

Катарина поднялась, сделала реверанс и оставила супруга в спальне одного.

За дверью, однако, она осталась ждать, сидя в углу в кресле, обычно предназначавшемся для пажей или стюардов. Донья Эльвира была бы шокирована, увидев ее здесь.

Час спустя женщина по имени Анджелина пришла. Она вплыла, словно облачко тумана. Катарина так напряженно вглядывалась, что решила, будто глаза сыграли с ней злую шутку. Тень колыхнулась там, где не было огня. Потянуло сквозняком, хотя окно было закрыто.

Анджелина не входила, и все же она появилась. Она стояла перед дверью спальни Артура, величественная, как королева.

Катарина как раз собиралась с духом, чтобы встать, когда Анджелина взглянула на нее. Лицо ее было белее алебастра — лицо статуи в одеянии из черного бархата. А может, она и была из камня, столь тяжким был ее взгляд.

Катарина наконец поднялась.

— Ага, малютка новобрачная, — произнесла Анджелина.

Принцессе не пристало бояться простолюдинки.

— По закону Церкви и страны я не ребенок, я женщина.

— Но если учесть одно очень важное обстоятельство, то нет. — Та одарила ее язвительной улыбкой.

Катарина залилась краской и опустила взгляд. Она все еще была девицей. Разумеется, не повине.

— Я требую, чтобы ты ушла, — сказала Катарина. — Ушла и оставила моего мужа в покое.

— О дитя, ты не можешь хотеть этого.

— Я настаиваю. Ты ведьма, ты демон. Уж это-то я знаю. Ты наложила на него заклятие, от которого он смертельно слабеет…

— О нет, я не позволю моей игрушке умереть. Я могу заставить твоего Артура жить вечно, если захочу. Это в моей власти.

— Ты… ты просто мерзость, противная Церкви. Противная Богу!

Женщина тонко улыбнулась:

— Возможно.

— Почему? — спросила Катарина. — Почему он? За что?

— Он будет слабым королем. В лучшем случае — посредственным. Он не поведет войско на войну с Францией. При нем Англия останется скромной незначительной страной.

— Ты не знаешь этого. Ты не можешь провидеть будущее. Он будет великим королем…

— Не нужно провидеть будущее, чтобы прийти к такому выводу, дорогая Катарина.

— Обращайся ко мне «ваше высочество», как подобает.

— Разумеется, ваше высочество. Вы должны поверить мне — я не убью Артура. Если бы королем должен был стать его брат — вы же видели, что это за мальчик: горячий, азартный, сильный. Можете себе представить, каким королем он бы стал. Никто в Европе не хочет видеть в Англии сильного короля.

— Мой отец король Фердинанд…

— И король Фердинанд тоже. Прежде всего он хотел иметь зятя, которым мог бы управлять.

И Катарина поняла, что это — все это — правда, похожие на шахматную партию игры политиков, управляющие ее жизнью. Ее свадьба с Артуром позволила Испании выиграть еще одну фигуру, не более того.

Среди всего этого не было места для любви.

Она вела свой род от двух королевских династий. Ее предки принадлежали к старейшим и величайшим родам Европы. Чувство собственного достоинства было заложено в каждую частичку ее тела. Она стояла отважно, не поникла в отчаянии, не заплакала, как бы ни трепетала маленькая девочка внутри ее.

— А как насчет детей? — спросила она. — Детей, которых я должна родить?

— Возможно. А может, и нет.

— Я не верю тебе. Я не верю ничему из того, что ты сказала.

— Нет, веришь, — ответила женщина. — Но важнее то, что ты не можешь помешать мне. Сейчас ты пойдешь спать. И ничего не будешь помнить.

Ей хотелось броситься на женщину, задушить ее собственными руками. Крохотными ручками — увы, не способными придушить даже котенка.

— Катарина, уйдите. Я знаю, что она такое, — приказал до нелепого мальчишеский голос.

Принц Генрих стоял, перекрыв второй выход из комнаты. Он держал копье, казавшееся в его руках огромным и громоздким. И все же он держал его наготове, расставив ноги, нацелив наконечник на женщину. Это была жалкая пародия на поединок. Ребенок, играющий в охоту на кабана.

— И что же я такое, малыш? — спросила женщина мягко и насмешливо.

Это лишь еще больше разъярило Генриха.

— Суккуб. Демон, питающийся людскими душами. Ты не получишь моего брата, дьявол!

Ее улыбка погасла, лицо нахмурилось.

— Ты уже достаточно умен, чтобы навредить. И более чем невежествен.

— Я убью тебя. Я могу убить тебя на этом самом месте.

— Ты не убьешь меня. Артур уже настолько мой, что без меня он умрет.

Она сделала Артура слабым, и теперь он был всецело в ее власти. Если связь между ними оборвется…

Сердце Катарины колотилось. Она не могла остановить их. Они не послушают ее. Ее никто никогда не слушал.

— Генрих, вы не должны, она поддерживает в Артуре жизнь.

— Она лжет.

Женщина горько рассмеялась:

— Если Артур умрет, Генрих станет наследником престола. Этот довод не остановит его руку.

Но Генрих не хочет быть королем. Он сам сказал…

Катарина поймала его взгляд. И увидела в его глазах что-то темное.

Потом она попыталась забыть, что видела это.

— Милорд, подождите…

Та женщина обитала в тени — была соткана из тени. Она начала плавно отступать тем же потайным путем, которым пришла, двигаясь среди безмолвия ночи. Катарина видела лишь дрожь, отсветы потрескивающей свечи. Но Генрих видел больше, и, как искусный охотник, он предугадал, что означает этот намек на движение.

Принц с криком прыгнул вперед, выставив копье перед собой.

Женщина взлетела. Катарина могла бы поклясться, что она отлетела вверх и в сторону, под потолок, чтобы увернуться от Генриха. Тот пытался достать ее копьем, подпрыгивая, тыча им вверх. Он промахнулся. Вздохнув, женщина ускользнула от него. Генрих оступился, потерял равновесие, делая очередной выпад, и Анджелина оказалась позади него.

— Ты мальчишка, разыгрывающий из себя воина, — сказала она спокойно, будто бы и не двигалась вовсе.

Генрих сердито вскрикнул от досады и предпринял еще одну попытку. Женщина шагнула вбок и схватила его сзади за шею. Без малейшего усилия она прижала его к земле, так что он очутился на коленях. Он все еще сжимал свое копье, но она была у него за спиной и давила на него сверху, и он не мог пустить его в ход.

— Я могла бы сделать тебя своей игрушкой точно так же, как твоего брата.

— Нет! Не могла бы! Я никогда не буду ничьей игрушкой! — Он боролся, напрягшись всем телом под тяжестью ее рук, но не мог даже пошевелиться.

Катарина упала на колени и принялась молиться, читать «Отче наш» и «Аве Мария», и губы ее дрожали, стараясь выговорить все слова разом.

Эти молитвы были лишь для ее собственного успокоения. Катарина не слишком верила в свою силу; она не ожидала, что страшное существо услышит ее слова и остановится. Не рассчитывала, что ее молитва заставит Анджелину выпустить Генриха.

Но Анджелина разжала руку. Тело ее, казалось, на миг застыло. Она стала как бы более твердой, словно молитва сделала ее вещественной.

Генрих не колебался. Он рванулся вперед, прочь от женщины, потом развернулся, выставив между собой и ею копье. Затем, пока она еще явно была оглушена, он послал копье в цель.

Острие вонзилось в грудь Анджелины. Та вскрикнула, упала, и тогда Генрих налег и вогнал деревянное древко глубоко в ее тело.

Еще мгновение она лежала на полу, хватаясь за древко копья. Генрих все еще удерживал его. Он глядел на нее сверху вниз, как на картине, будто любимый англичанами святой Георгий, взирающий на поверженного им дракона.

Крови не было.

Творилось что-то странное — странное, как вообще все, что увидела Катарина с момента приезда в Англию. От женщины запахло склепом, она начала выцветать, усыхать и рассыпаться, словно труп, разлагавшийся добрую дюжину лет. В первое мгновение тело стало неузнаваемым. В следующее — от него остались лишь прах и пыль.

Генрих легонько поддел ногой груду останков.

Катарина дрожащим голосом заговорила:

— Она сказала, что поддерживает в Артуре жизнь. Что, если это правда? Вдруг он умрет? Я буду вдовой в чужой стране. Я пропала. — Пропала, когда еще только собиралась стать королевой. Жизнь ускользала мимо.

Генрих тронул ее за руку. Она едва не вскрикнула, но прирожденное достоинство удержало ее. Она лишь вздрогнула.

Он смотрел на Катарину с исключительной серьезностью.

— Я позабочусь о вас. Если Артур умрет, тогда я позабочусь о вас, когда стану королем после моего отца.


Артур пережил поездку в замок Ладлоу и протянул еще три месяца. С каждым днем, однако, он слабел, пока душа его не отлетела. Он умер 2 апреля 1502 года.

Так уж вышло, что Генрих, родившийся принцем Йоркским, и никем более, младший брат, едва достойный упоминания в исторических хрониках, должен был стать наследником своего отца и королем Англии.

Шесть лет спустя старый король Генрих умер. Принц Генрих унаследовал трон, стал Генрихом VIII и женился на Катарине Арагонской. Он должен был позаботиться о ней, как обещал.

К моменту их свадьбы ему было шестнадцать, на год больше, чем было Артуру. Но они были такими разными. Как день и ночь, лето и зима. Генрих был высок, румян, энергичен, он вечно смеялся, танцевал, охотился, сражался на турнирах, спорил, командовал. Катарина знала, что их свадебная ночь не будет ничем похожа на ту, первую. «Он величайший принц во всей Европе, — говорили о нем при дворе. — Он сделает англичан нацией, с которой будут считаться».

Она хотела быть счастливой, но холодный воздух Англии навсегда поселился у нее внутри.

Гарпия

Женщина была бедна, это точно: ей не было и тридцати, но лицо уже избороздили тонкие морщинки, а под краской для волос медного цвета скрывалась седина. Сшитая из грубого домотканого полотна одежда обветшала, некогда синий цвет вылинял и превратился в тускло-серый, а жалкие складки не скрывали беременности. Она с трудом брела вверх по крутой, кишащей народом афинской улочке, перекинув через плечо коромысло с двумя большими, наполненными водой ведрами, оба из которых прохудились, лавируя между продавцами, рабами, пастухами с козами и овцами, мужчинами всевозможной наружности и возраста и малочисленными женщинами, такими же несчастными, как она сама. В лучах припекавшего солнца краски зданий и статуй ярко вспыхивали, над разогретым камнем в воздухе висело марево.

От голода у нее кружилась голова, и, когда подошва сандалии угодила на расшатанный булыжник мостовой, женщина покачнулась и чуть было не упала. Пока она изо всех сил пыталась совладать с потерявшим равновесие коромыслом и удержаться на ногах, от толпы отделился чужестранец в черном египетском одеянии и персидских башмаках на толстой подошве поверх маленьких ступней, который поддержал ее.

— Благодарю, — пробормотала женщина, собравшись вновь тронуться в путь.

— Позволь мне помочь тебе отнести воду. Пожалуйста.

Незнакомец изъяснялся на превосходном афинском диалекте греческого языка, но такого акцента женщине прежде слышать не доводилось. Вокруг них бурлила толпа, женщина хмуро изучала чужестранца, пытаясь разгадать его намерения. К своему изумлению, ничего предосудительного она не углядела и в то же время ясно осознала, что нуждается в помощи. Снова она впилась взглядом в лицо незнакомца: неправильные черты привлекательны, высокий лоб, резко очерченные брови, темные, коротко стриженные волосы, на большом пальце правой руки серебряное кольцо с сигилой. Его манеры весьма необычны и сдержанны, что, так же как акцент и одеяние, выдавало в нем чужака.

Она крепко вцепилась в коромысло:

— Нет. Я справлюсь.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся незнакомец. — Вижу, ты способна на многое. Но зачем утруждаться?

— А почему бы и нет? — спросила женщина, по-прежнему не спуская с него глаз.

— Потому что ты носишь ребенка, — спокойно ответил мужчина. — А эта ноша и так непроста.

— Не стоит беспокоиться. — На этот раз ее голос звучал увереннее. Женщина попыталась двинуться прочь, но с удивлением обнаружила, что не может стронуться с места. Хотя собеседник не удерживал ее, но все же каким-то образом препятствовал продвижению вперед. — Я вовсе не слабачка.

— Очень может быть, — приветливо согласился незнакомец. — Но в защите нуждается дитя, которое ты носишь. Твой пульс бьется сильно, но в то же время слишком быстро, ты покрылась потом, а в твоем положении этого следует избегать.

Женщина нетерпеливо кашлянула.

— Я справлюсь, — вновь повторила она, подозрительно глядя на мужчину: отчего он так внимателен к ней?

Незнакомец прямо взглянул на нее темными глазами:

— Я прошу тебя позволить мне помочь ради твоего ребенка.

— Тебе что за дело? — резко спросила она, не собираясь извиняться за неучтивость.

— Так я прав? — в свою очередь осведомился незнакомец. Оживленное движение огибало их с двух сторон. — Глядя на тебя, твою осторожную походку, я заключил, что ты в положении. Если я ошибся или же мое наблюдение дерзко и неуместно, прошу меня простить.

Женщина по-прежнему не спускала с него настороженного взгляда.

— Откуда тебе известно, что я в положении? — Ей пришло в голову, что не будь она так голодна, то и нужды защищаться бы не было; можно было бы просто уйти от незнакомца. Но сейчас ей надо тянуть время, чтобы прийти в себя и собраться с силами для преодоления оставшегося до дома подъема.

— Признаюсь, я занимаюсь врачеванием. Я не считаю, что чрезмерная изнеженность идет на пользу беременности. Но также уверен, что напряженный тяжелый труд тоже ни к чему для женщины в положении, особенно если у нее прежде случались выкидыши, а это как раз твой случай, верно? — Перекладывая тяжелую ношу к себе на плечо, мужчина увидел ее кивок. — Теперь скажи мне, куда отнести воду.

Женщина вздохнула.

— Если тебе так хочется, следуй за мной, — сказала она, продолжая прерванный путь. — Но не рассчитывай получить за помощь нечто большее, нежели благодарность.

— Никоим образом, — заверил ее незнакомец, легко шагая рядом с ней.

— У меня нет денег, чтобы расплатиться с тобой, и распутничать я тоже не стану, — решительно заявила она, проходя перекресток и выбирая идущую правее дорогу. Женщина увернулась от мужчины на осле и продолжала свой путь мимо беднеющих по мере подъема вверх домишек. — Торговаться я не намерена.

— Это делает тебе честь, — ответил незнакомец.

Навстречу вышли трое молодых людей с модными стрижками и холеными надушенными бородками, наряженные в красивые хитоны из окрашенного расписного льна. Они смеялись, переговариваясь друг с другом, и едва ли замечали происходящее, уверенные в том, что толпа непременно расступится перед ними. Один из них нес амфору, причем держал ее высоко, словно трофей.

Когда они проходили мимо женщины, она сделала рукой оградительный знак, словно желала защититься от зла.

Незнакомец в черном с любопытством наблюдал за ее действиями.

— Ты так их не жалуешь? — поинтересовался он, когда молодые люди благополучно их миновали.

— От них одни неприятности. От всех богатых молодых людей жди беды.

Вскоре женщина скользнула в переулок, жестом приказав спутнику остановиться.

— Не стоит тебе идти дальше. Отсюда я донесу коромысло сама.

— Знаю, ты сможешь. — В голосе незнакомца звучала такая доброта, которую женщине редко доводилось слышать. — Но я думаю, что мне стоит отнести воду до твоего дома.

— Если тебе будет угодно, — пожала плечами женщина. — Но предупреждаю: дом мой не очень.

Переулок вел вправо и вверх, сужаясь по мере подъема.

— Ничего страшного, — заверил ее мужчина.

— Поступай как хочешь, — сказала она и пошла вперед, до самого конца переулка, терявшегося в низенькой травке у домика, который оказался едва ли больше, чем полуразвалившийся сарай. Клочок земли, где среди чертополоха паслась тощая коза, огораживал шаткий забор.

— Вот и мой дом, — вызывающе сказала женщина.

Заслышав ее голос, навстречу поспешили три до невозможности худых ребенка — два мальчика и девочка. Все трое носили ветхую, изношенную одежду, и только старшая девочка, девяти или десяти лет, была обута в сандалии, тоже старые и изодранные.

— А это мои дети.

— Понятно, — проговорил незнакомец, опуская ведра на землю. Затем прислонил коромысло к забору.

Женщина приласкала младшего — маленького шестилетнего мальчугана, — вздохнула, пробормотала что-то, склонившись к нему, касаясь спутанных волос. Посмотрела на незнакомца.

— Этот не совсем в порядке. Почти не говорит и… Только этот такой.

Ее улыбающиеся губы дрогнули, когда младший мальчик прижался, обнимая, к ее ноге.

— Так было с рождения? — поинтересовался незнакомец, в его словах не было даже намека на осуждение.

— Нет. Когда ему не было и двух лет, он перенес тяжелую лихорадку, и он не… — Она запнулась и судорожно сглотнула. — Два моих ребенка умерли от лихорадки — мальчик и девочка. И, как ты сказал, у меня были выкидыши. Три.

— Не повезло.

— Могло бы быть намного хуже. Они могли бы выжить.

— Значит, ты вдова, — в наступившей тишине прозвучал голос незнакомца.

— Ты так думаешь, да? Определенно, именно так всем и кажется, — неожиданно пылко сказала женщина, подняв лицо к жаркому солнцу. — Но нет, я не вдова. У меня есть муж.

— Он в отъезде? — спросил незнакомец.

— Нет. Он здесь, в Афинах. Пока, — ответила женщина. Вежливое молчание собеседника побудило ее продолжить рассказ. — Вероятно, его отправят в изгнание. И нас вместе с ним. Или же продадут в рабство.

— Что он сотворил? — Незнакомец казался искренне заинтересованным.

— Отчего ты расспрашиваешь меня? Ведь тебя это не касается, — грубо бросила она, приглаживая волосы.

— Просто любопытно, — признался незнакомец.

— Нет здесь ничего любопытного. Мужа решили наказать в назидание другим, а нас заодно с ним.

— Наказать в назидание?

Повторенная фраза приковала внимание женщины.

— Выглядит примерно так, — уклончиво отвечала она.

— Каково его преступление? — настойчиво продолжал расспрашивать незнакомец. — Очевидно, не измена и не убийство — тогда бы вы все сразу оказались в руках властей. Значит, дело не в этом. Так в чем же?

— Развращение молодежи, — прямо сказала женщина. — Его обвиняют в развращении молодежи. Как будто собравшихся вокруг мужа молодых людей можно испортить больше, нежели они были испорчены до знакомства с ним.

— И как же он развращал их? И кого?

— Его обвиняют в растлении умов сынов важных господ. Муж говорит, что он их учитель. В самом деле, они следуют за ним как за наставником. Похоже на то, что учение мужа их как раз и развращает, по крайней мере, так говорят многие могущественные граждане, заявляя, что оно портит их сыновей. — Женщина нагнулась и взяла на руки младшенького, который тут же принялся теребить тяжелый узел волос матери, терпеливо сносившей шалости сына. — Я знаю, что против моего мужа настроены отцы молодых людей, последователей учения мужа.

— Чему же такому он учит, что здесь, в Афинах, так настроил против себя народ, который собирается остановить его?

Женщина посмотрела в глаза собеседнику:

— Не знаю. Семью-то он не учит. Сыновья не умеют ни читать, ни писать. — Она собралась было отвернуться, но внезапно продолжила: — Женщины, как известно, прекрасное зло, а когда красота увядает, остается лишь зло, так не раз говорил мне муж. Еще он считает, что я непременно предам его, стоит мне только что-нибудь узнать, и посему он говорил мне лишь то, что я хуже мегеры, если понуждаю его покинуть товарищей и заняться содержанием семьи.

— Разве ученики ему не платят? — Казалось, незнакомец озадачен. — Обычно учителям платят за знания.

— Нет, он денег не берет, — вздохнула женщина.

— Но в таком случае как же он живет и чем питается? — вопросил незнакомец, даже повысив голос.

— О-о, они берут его на пиры и прочие развлечения, поэтому муж-то не голодает. Некоторые из учеников заискивают перед ним, словно перед возлюбленным, — может, он таковым им и приходится, кто знает. Идеи мужа кажутся им захватывающими, и его… его поощряют к разговорам, просят передать мудрость, как они это называют, чем он охотно и занимается. Они видят, что муж одет, хоть и не просит одежды, причем явно предпочитает старую одежду новой; как он мне говорит, это дело принципа. Молодые люди всюду сопровождают его и стараются охранять от тех, кто… — Продолжить она не смогла.

— И его семье они тоже ничего не хотят предложить?

Женщина мягко отвела руки сына от волос.

— Сомневаюсь, что они наслышаны о нас. Муж придерживается правила поменьше говорить о жене и непременно попрекает меня тем, что я слишком много жалуюсь.

— У тебя есть полное право жаловаться, если дела действительно обстоят так, как ты говоришь.

— Я не притворяюсь, — резко сказала женщина. — И не лгу.

— Судя по всему, у тебя есть веские причины для беспокойства.

— Их станет куда как больше, когда мужа осудят, — проговорила женщина, — Наше теперешнее положение весьма плачевно, но боюсь, что нас ждет гораздо более печальное будущее.

— Неужели никто из учеников твоего мужа не возьмет детей учителя в свой дом?

Ничего необычного в подобном исходе не было, поэтому чужестранец был несколько удивлен, что женщина ни словом не обмолвилась о такой возможности.

— Не думаю, что ученики мужа знают о нас или же о положении, в котором мы находимся. — Она опустила младшего сына и вновь взъерошила ему волосы.

— Потому что он ничего не рассказывает им? — предположил незнакомец.

Женщина кивнула:

— От этой скрытности мужа хуже и ему самому, и нам.

— Значит, он в самом деле в опасности, — заключил незнакомец.

— Да. О да. Когда он стал объектом подозрений в первый раз, мне сделалось дурно. Теперь же… — Женщина сжала переносицу. — Если бы наши дети не пребывали в постоянной нужде, я бы не возражала против занятий мужа, теперь бы совсем не протестовала. Он человек, у которого есть цель, и он умен. Он избрал свой путь, и я бы ни в чем ему не отказывала, если бы наши дети были сыты и одеты. Но ты же видишь, в каком они плачевном положении. Муж позабыл нас и бросил на произвол судьбы. Он делает то, что должен, за что я его уважаю, но участь вот этих троих мне небезынтересна.

— Разве он не видит, что сталось с тобой и детьми, когда навещает, — ведь он навещает вас, не так ли?

Женщина, глядя куда-то поверх плеча незнакомца, молвила:

— Порой он приходит к нам, если нет никаких других дел. Но когда муж здесь, то ему есть дело лишь до угодливой супруги, и я не отказываю ему. Я исполняю супружеский долг, но более тому не рада. Не говоря о позоре, он сделался важным человеком среди сильных мира сего. Муж вкусно ест, спит на мягкой постели, ходит в чистой одежде — все его устраивает. Если бы он только увидел, что наш дом починен, мальчики ходят в хитонах и Талия одета в пеплос; дочь входит в возраст, когда стоит уделять одежде побольше внимания. Если бы он только озаботился поисками мужа для нее!

Талия хмуро взглянула на мать:

— Не нужно мне ни новой одежды, ни мужа.

— Обязательно нужно, — заверила дочь женщина. — Коль отец не заботится о твоем будущем, да будет так; но ты заслуживаешь большего. — Горечь этих слов заставила девочку вздрогнуть, и мать сменила тон. — Но я не могу быть столь безответственной и поглощенной лишь собственными мыслями, как он. Что же станет с тобой, если я тоже не буду присматривать за тобой?

Очевидно, что не в первый раз вели мать с дочерью этот спор, и ни одна из них не потрудилась продолжить его.

Женщина вновь повернулась к незнакомцу:

— Итак, ты видишь, какова наша жизнь.

— Вижу, — ответил чужестранец и сменил тему разговора. — Ели ли вы сегодня?

— На завтрак у нас было немного сыра, — уклончиво ответила женщина.

— Что означает, что сама ты не ела. Смею предположить, что ты отдала все детям? — Он поднял руку, чтобы остановить готовые сорваться с губ женщины возражения. — Есть ли у тебя дома какая-то еда?

— Немного муки и козье молоко, — сказала женщина, пораженная тем, что приходится выдать ему все секреты. — Я добавлю туда горсть орехов и сделаю нам всем лепешки.

— Едва ли лепешки можно назвать полноценным питанием, особенно для ребенка во чреве. — Незнакомец внимательно посмотрел на троих детей, потом снова обратился к их матери: — Сгодится ли тебе на ужин мясо и связка лука?

Женщина разразилась неожиданно громким смехом:

— О да, и еще в самый раз придется масло, дыни, чеснок, капуста и сыр.

— Конечно, — сразу согласился незнакомец. — Все это и многое другое. Но есть ли у тебя сосуды для приготовления пищи? И дрова для очага?

— Что за дело тебе, незнакомец? — требовательно вопросила женщина и умолкла.

«Правда, что за дело?» — мысленно спросил себя мужчина и решил, что его действия объяснялись как любопытством, так и состраданием.

— Я бы хотел разделить твои заботы, — вслух сказал он. — Если позволишь. — Мужчина опустил голову. — Если тебе обязательно нужно объяснение, назови это хоть моей прихотью.

— Подобные прихоти могут обойтись слишком дорого. — Она вновь потерла переносицу. — Я не хочу быть тебе обязанной. Мне нечем расплачиваться, разве что жизнями собственных детей.

— Бояться меня у тебя нет причины, — отвечал незнакомец, а Талия уже тянула мать за одежду.

— Мама, я есть хочу, — тихо, почти шепотом, сказала она матери.

— Мы все голодны, дочка, — проговорила женщина.

— Если не возражаешь, я принесу тебе продукты, горшок для их приготовления и хлеб. — Незнакомец видел недоверие на лице женщины. — Я не насмехаюсь над тобой, поверь мне.

— Стараюсь изо всех сил.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул незнакомец. — Стоит тебе немного помочь, и вы заживете гораздо лучше.

Женщина впилась взглядом в лицо чужестранца и сказала:

— Если ты хочешь этим опозорить моего мужа…

— Сдается мне, что он справился с этой задачей и без моей помощи, — отрезал незнакомец в черном египетском одеянии и персидских башмаках.

Женщина тут же ощетинилась:

— Он хороший учитель, мой муж, хоть и не хочет содержать нас. Он выдающийся человек, герой, трудящийся во имя величия, старающийся учить так, чтобы его учение осталось в веках. Быть может, он обращается с нами ничуть не лучше, чем большинство бедняков обращаются со своими собственными семьями, зато он обладает знаниями, которыми делится с человечеством, и это непременно оценят по заслугам. Если бы только он не столкнулся с властями! — Женщина расправила плечи. — Он наделен знанием и достойно излагает его, а то, что никому не удалось запугать его, даже делает ему честь. Возможно, он подошел к выбору учеников не очень благоразумно и сделался бельмом на глазу у важных господ, но его учение стоит того, чтобы быть услышанным.

— Быть может, все, что ты говоришь, — правда. Если он хороший учитель, значит, заслужил похвалу. Только он требует от тебя и детей непомерно высокой цены за свое учение, раз вы голодны, а он — нет, — сказал незнакомец, полностью отдавая себе отчет в том, что незнаком с точкой зрения мужа женщины на это дело, зато остро ощущая лишения, выпавшие по его воле жене и детям. Он чувствовал, как беспокойные мысли женщины трепещут и бьются, словно рыбы в тенистом уголке озера, и задавался вопросом: каковы эти мысли?

Женщина скрестила на груди руки.

— Не хочу видеть, как мужу причиняют вред, но здесь я не властна поделать что-либо, поэтому я сделаю все возможное для того, чтобы наши дети больше не страдали из-за его безрассудства. — Она подняла голову. — Отец мой занимался производством веревки и неплохо зарабатывал, снабжая товаром каменоломни и строителей храмов. Именно он устроил для меня этот брак, потому что считал, что мне пойдет на пользу выйти замуж за ученого человека. Если бы он был жив, то ужаснулся бы моей жизни.

Незнакомец кивнул и взглянул на храмовый комплекс на вершине ближнего холма.

— В Афинах немало работы для производителей веревки.

— Верно, — с гордостью сказала женщина. — Мы жили в крепком доме, всегда были накормлены досыта. Все мои сестры получили приданое — не очень большое, но достаточное для того, чтобы… — Она внезапно умолкла, словно испугавшись, что сболтнула лишнего. — Пока отец был жив, он помогал нам, и муж благодарил его за это.

— Жаль, что твой отец не прожил дольше.

Женщина пожала плечами:

— Женам подобает разделять участь мужей. По крайней мере, я не привязана к четырем стенам, как происходит с большинством женщин.

— Точно, эта участь тебя миновала, — согласился незнакомец и решительно продолжал: — Пока подготовь очаг, а я вскоре вернусь с едой и горшком, как и говорил. Также тебе пойдет на пользу немного отдохнуть.

— Отдохнуть? — рассмеялась женщина. — Я приготовлюсь к твоему возвращению. — Она искоса взглянула на козу. — Подою вот ее. Будет детям хоть что-то, кроме воды.

— Я вернусь, — повторил незнакомец, заметив сомнение в глазах женщины.

— Да на здоровье, — проговорила она, отпуская его.

Чужестранец шагнул назад, не спуская глаз с троих детей, подавленно последовавших за матерью в дом. Обдумал увиденное и услышанное, затем повернулся и пошел обратно вниз с холма к агоре, рыночной афинской площади, где крестьяне продавали продукты, торговцы предлагали всевозможный товар, а в дальнем конце можно было приобрести любой домашний скот. Взглянув на предлагаемую снедь, чужестранец купил забитого барашка, целый мешок перца, связку виноградных листьев, по пучку мяты и базилика, две связки лука и одну — чеснока, бутыль масла, большую бледно-зеленую дыню, головку сыра, три плоских хлеба, железный нож с деревянной ручкой, мех вина, большой железный горшок и вязанку дров. Затем он выбрал отрез зеленого льна и мягкой колхидской шерсти. Все покупки он погрузил на низенькую тележку, заблаговременно купленную при входе на базар, и, накрыв все куском грубого полотна и перевязав толстой бечевкой, двинулся к дому женщины, нарочно делая вид, что тащить ему ужасно тяжело, дабы не привлекать ненужного внимания к своей удивительной силе. Взбираясь вверх по холму, он размышлял о том, чем бы ей еще помочь. Он практически не сомневался в том, что она не примет подарки или предложения помощи, но, быть может, что-то можно сделать относительно ее старшего сына. Всю дорогу до самого дома бедной семьи он перебирал возможные варианты благодеяний и вдруг в покосившихся воротах заметил двух солдат с копьями. Он замедлил шаг, пытаясь разобрать, что происходит.

Один из солдат заметил чужестранца и нацелил на него копье.

— Ты. Остановись.

Чужестранец подчинился приказу. Спросил:

— Что-то случилось?

— А то ты не знаешь, — грубо бросил солдат, насмешливо глядя на чужестранца в черном египетском одеянии.

— Откуда мне знать? — спросил тот, стараясь, чтобы в вопросе прозвучало лишь любопытство без примеси вызова.

— Этой женщине ты несешь… — начал солдат.

— Я принес еду для детей, — почтительно проговорил чужестранец.

— Зачем? — тряхнул копьем солдат.

— Дети голодны, женщина беременна, — ответил тот.

— Не одна она такая в Афинах, многие женщины живут не лучше. Отчего приносить пищу именно этой, чей муж — враг народа?

— Я несу еду не мужу, а женщине и детям. — Чужестранец похлопал по укрытым холстиной волокушам.

— Конечно же ему, — решил солдат.

— Нет. С мужем я незнаком, — спокойно возразил мужчина. — С этой женщиной я встретился случайно и ничего не знал о ее муже, пока она сама мне не рассказала.

— Но ее муж осужден, — саркастически сказал солдат и ткнул товарища в плечо. — А вот этот пришел сюда совершенно случайно.

— Точно, — подтвердил незнакомец.

— Замечательно! — рассмеялся солдат. — Похвальная ложь.

— Если вы считаете, что я лгу, то можете обвинить меня во всеуслышание. И вы узнаете, — продолжал чужестранец, не позволив солдату вновь раскрыть рта, — что хоть я не египтянин, но приехал из Египта, где жил некоторое время. — Он не упомянул, что время, проведенное там, исчислялось столетиями. — Три дня назад я прибыл на торговом судне «Крылья Гора», которое привезло в Афины ткань, финики и папирус. Ежели вам надобно, чтобы мою личность подтвердил кто-то еще, спросите у Эрастоса, который занимается отправкой торговых судов в Пирее, он замолвит за меня словечко. Также это подтвердит мой слуга, египтянин по имени Омтехотеп, который сейчас в доме Филетидеса Тимонестеоса. По специальности я врач, а также партнер торговой компании.

— Зачем врачу торговля?

— Всякий хороший целитель стремится улучшить свое мастерство. В дальних странах можно закупить вещества, травы и другое необходимое для врачевания, — вежливо, хотя и с важным видом объяснил чужестранец. — Члену торговой компании легче приобрести то, что требуется врачу.

— И тебя зовут?.. — видимо раздражаясь, спросил солдат. — Должно же быть у тебя имя.

— Джерман Рагош-ски, — незамедлительно назвался чужестранец, скомбинировав одно из имен, под которыми был известен в Египте, с родовым именем из далекого детства. — И как я уже говорил, я являюсь совладельцем компании торговцев Эклипса.

— Фамилия не египетская и, уж конечно, не греческая, — задумчиво проговорил солдат. — Надо спросить офицера, можешь ли ты передать вот этот — он придал слову саркастическую окраску, — женщине с детьми.

— А почему ваш офицер вообще пришел сюда? — спросил Рагош-ски, задав вопрос так, чтобы он прозвучал не как вызов, а как праздное любопытство.

— Решилась участь ее мужа, а ее — определится поутру. Похоже на то, что рабство станет ее уделом и участью ее детей. Ей необходимо кое-что подготовить, кое-что распланировать. Она должна быть готова. — Солдат подтолкнул локтем сослуживца. — За девочку дадут немало: хоть она очень юная, зато весьма многообещающая.

— Точно, — откликнулся второй солдат, и голос его звучал так, словно все ему безмерно наскучило. — Ее следует продать даже в том случае, если всех остальных казнят.

— И мальчиков тоже, мне кажется, — уточнил первый. — Жаль, что младший не… нормальный.

— Мало на что такой может сгодиться, — фыркнул второй, тяжело опираясь на копье. — Не нравятся мне подобные задания.

— Не ходить же офицеру одному! — возмутился первый. — Что, если у женщины с детьми окажутся друзья?

— У них есть друг, — подал голос Рагош-ски.

— Но ты-то здесь не ради того, чтобы сражаться с нами. К тому же ты иноземец, а в этом случае схватка вдвойне неразумна, — улыбнулся первый солдат. — Но кое-кто из местных мог оказать сопротивление и встать на их защиту.

— И мы вдвоем могли бы и не справиться с ними, — пожал плечами второй, разглядывая Рагош-ски так, словно оценивал его. — Ты же мне опасным не кажешься.

Рагош-ски слегка поклонился.

— Сейчас не время, — рассмеялся он.

Солдаты захохотали вместе с ним и, вероятно, продолжили бы разговор, если бы из дома не вышел офицер, за которым, выкрикивая оскорбления и проклятия, семенила женщина, на которую воин не обращал ни малейшего внимания. Надев на голову украшенный гребнем из лошадиного хвоста шлем, он подал солдатам сигнал следовать за ним и напоследок крикнул через плечо:

— Через два дня мы вернемся, а тебе советую смириться с обстоятельствами!

Женщина вскрикнула:

— Тогда мой муж будет уже мертв! Мне нужно время, чтобы оплакать супруга вместе с детьми. Мы должны принести жертвоприношения.

— Оплачешь в рабстве. Боги благосклонно примут твою молитву, ведь в рабство ты попадешь по вине мужа. Но, как мне кажется, ученики твоего супруга, может статься, выкупят тебя вместе с детьми, — бросил ей в ответ офицер, удаляясь от убогого домишки большими шагами; следом за ним тронулись солдаты.

— Лучше бы тебе, Рагош-ски, не появляться здесь завтра, — посоветовал солдат, задававший вопросы. — Это тебе будет не на руку.

— Не исключено, — бросил Рагош-ски, замечая тем временем, что старший мальчик смотрит на него через дырку от выпавшего сучка в дощатой стене лачуги.

— Короче, я тебя предупредил, — провозгласил солдат уже возле первого поворота на улочке.

С суровым выражением лица Рагош-ски смотрел на удалявшихся военных. Он понимал, что следует принять решение незамедлительно. Как только солдаты скрылись из виду, он отворил ветхую калитку и двинулся к дому, не забыв о тележке.

— Знаю, время не самое удачное, но вам понравится то, что я принес, — сказал чужестранец, чтобы объявить о себе и представить плоды своих трудов.

Женщина с изумлением воззрилась на него.

— Не думала, что ты вернешься, — ошеломленно сказала она. И продолжала смотреть на мужчину, словно не веря собственным глазам. — Ты принес…

Дочь стремительно выскочила из ниши, где пряталась.

— Еда! Он принес еду! — Она хлопнула по грубой ткани, покрывавшей тележку. — Я чувствую запах пищи!

Мать обхватила ее за плечи:

— Успокойся, Талия.

Девочка изо всех сил постаралась сдержаться, отошла от тележки и лишь пробормотала тихонько:

— Я голодна…

— Все мы голодны, — сказала женщина, и голос ее выдавал безмерную усталость. Она взглянула на Рагош-ски. — И ты принес то, что обещал?

— Взгляни же сама, — предложил чужестранец, нагибаясь, чтобы развязать веревку.

Когда женщина откинула покрывавшую тележку ткань и увидела принесенную ей еду и горшок, повисла долгая тишина.

— Ты… так добр. — Она произносила слова резко, так, будто они незнакомы ей и она впервые их выговаривает. Наклонившись, коснулась двух отрезов ткани. — Так добр.

— Если я принес то, что ты хотела увидеть, тогда я удовлетворен, — сказал Рагош-ски и отошел, чтобы женщина смогла разгрузить тележку.

— Завтра, в это же самое время, когда солдаты явятся опять, еда нам уже больше не понадобится. Они не позволят взять ее с собой, — вздохнула она. — Но зато сегодня у нас будет прекрасный прощальный ужин. Может, я даже успею сделать нам новую одежду, и тогда мы будем не так похожи на нищих.

— Вам вовсе не нужно быть нищими, — сказал Рагош-ски.

— Не нужно; мы станем рабами, — ровно, без всяких эмоций сказала женщина.

— Рабами вам тоже незачем быть, — отрезал чужестранец.

— Ты же видел солдат — наша участь предрешена, — резко бросила женщина.

— Тогда я надеюсь, что большую часть вечера ты посвятишь раздумьям над моим предложением. — Рагош-ски замолчал, чтобы удостовериться, что все внимание женщины обращено к нему. — Должно быть, власти не дадут тебе уехать из Пиреуса, но они не станут, ибо не смогут, наблюдать за Мегарой, и я могу устроить тебе путешествие вместе с торговым караваном воловьих повозок, отправляющихся туда на рассвете. И уже оттуда я помогу тебе по суше добраться до Коринфского залива или же морем отправиться на какой-нибудь остров, который ты укажешь. Согласно своим желаниям ты изберешь путь в этом мире. В любом месте найдешь себе работу по силам.

— Так ты ждешь, что я стану работать? — На сей раз женщина едва не расхохоталась.

— Нет; ты сама хочешь себе работы. Ведь весьма недвусмысленно дала понять то, что не веришь в помощь, которую оказывают безвозмездно. — Он взглянул на детей. — Если тебе по душе какое-то определенное занятие, то скажи мне об этом, и я помогу тебе подыскать достойную работу. Все вы будете вместе, детей не продадут, и ты сможешь родить ребенка в безопасности.

Женщина посмотрела на своих детей.

— Не хочу потерять их.

Рагош-ски улыбнулся:

— Конечно. Достаточно того, что ты теряешь мужа. Завтра вернутся солдаты. Но ведь они не собираются караулить тебя всю ночь, верно?

— С чего бы им так утруждаться? — Женщина выложила продукты на узкий дощатый стол и крепко сжала губы. — Они знают, что некуда мне податься, некуда вести этих детей. — Она покачала головой. — Они знают, что завтра найдут нас именно здесь.

— Море плещется о многие берега, — сказал Рагош-ски.

Женщина лишь резко рассмеялась в ответ:

— Что за корабль повезет нас? Мегара — очень хорошо, конечно, но что потом? Кстати, какой торговец согласится взять нас в свою воловью повозку? Да и потом, считается, что женщина на корабле приносит несчастье, а у меня нечем платить за проезд. К тому же женщину в пути подстерегает множество бед. — Она взяла головку чеснока и вдохнула ее аромат. — С таким же успехом я могу пытаться добраться до Тессалоников или же доплыть до Родоса.

— Все можно устроить, — кивнул Рагош-ски.

— Зачем? — Она вздернула подбородок и смерила его взглядом. — Чтобы увезти нас подальше, а потом продать в дальние страны, далеко-далеко от Афин, где здешние обычаи и новости ничего не значат?

— Отнюдь. Для того, чтобы ты с детьми оказалась на безопасном от Афин расстоянии и под защитой тех, кто хочет тебе помочь, — ответил Рагош-ски.

— Знаешь таких людей? — горько рассмеялась женщина.

— Да, — просто ответил мужчина. — Я.

Женщина отвела взгляд.

— Ты искушаешь меня, незнакомец.

— Можешь звать меня Рагош-ски, — предложил он. — Тогда я буду не таким уж и незнакомцем.

— Весьма труднопроизносимое имя, его непросто выговорить. Оно лишний раз будет мне напоминать, что ты чужестранец. — Она взглянула на детей, притаившихся в углу, затем пожала плечами, принимая решение. — Подойдите сюда. Помогите разложить продукты. Ткань положите в короб. Талия, возьми дрова и разведи огонь, чтобы я могла приготовить ужин. — Женщина взяла новый кухонный нож, провела по лезвию большим пальцем и удовлетворенно кивнула. — Заточен на славу.

— Так сказал торговец, — подтвердил Рагош-ски.

Женщина поднесла нож к дыне, и тугая кожура лопнула, обнаружив под собой сочную ароматную мякоть со спелыми семенами.

— Думаешь, есть такое место, где я буду в безопасности? Где смогу жить спокойно?

— Да, — ответил Рагош-ски. — В Халцедонии вдовам дозволено продолжать дело мужей до тех пор, пока старший сын не вырастает и не наследует дело.

Женщина усмехнулась словам чужестранца:

— Какой из меня учитель?

— Если муж твой незнаком жителям Халцедонии, что же мешает тебе выбрать занятие по душе? — вопросил Рагош-ски. — У тебя будут документы, удостоверяющие твое право поступить так, а не иначе. Также можно сделать тебе документы, в которых будет сказано, что ты лишилась своего дела, его никак не восстановить. Итак, до тех пор пока у тебя достаточно денег, никто не будет приставать с расспросами.

— Откуда мне взять денег? Если бы они были у меня, то тебе не было бы нужды покупать все это.

Женщина взяла мех с вином, откупорила его и отпила кроваво-красной жидкости. Вызывающе глядя на чужестранца, спросила:

— Хочешь вина?

— Нет. Но благодарю тебя за то, что предложила. Вина я не пью.

Собеседница внимательно смотрела на чужестранца.

— Могу ли я предложить тебе что-нибудь еще?

— Возможно, — согласился тот. — Но не сейчас.

Женщина взяла с конца стола старую деревянную чашу и, наполнив вином, протянула дочери:

— Поделись с братьями, душенька.

Талия с улыбкой на устах осторожно отпила глоток, причмокнула и передала чашу ближнему брату. Вытерла рот тыльной стороной ладони и жадно впилась глазами в разрезанную пополам дыню.

— Мама?

— Возьми дыню, отдай семечки козе и съешь кусочек. И не забудь о том, что нужно делиться. — Женщина закупорила бурдюк с вином и посмотрела на Рагош-ски. — Скажи, отчего ты готов сделать для меня так много? Только не нужно ссылаться на прихоть.

Рагош-ски отвечал ей неторопливо, обдумывая каждое слово:

— Большинство людей здесь, в Афинах, так же как и во всем мире, живут, словно… сомнамбулы, что бродят во сне. Они существуют, но живы лишь отчасти, жизнь их не бьет ключом, они не погружены в жизнь. Те же, кто живет по полной, — как путеводные звезды.

— Ты не можешь думать, что я одна из них, — недоверчиво качая головой, откликнулась женщина. — Как могу я?

— Мои слова относятся не к ситуации, — сказал Рагош-ски, вспоминая многие десятилетия, проведенные в храме Имхотепа, — а к внутренней истине.

— Теперь ты говоришь, словно мой муж, — улыбнулась женщина, взяла желтый и зеленый перцы, разрезала пополам и, удалив семена, по привычке разложила их сушиться на узкой полке.

— В этом случае ему известна твоя истинная ценность, — сказал Рагош-ски.

— Он называет меня сварливой теткой и даже хуже того, — отвечала женщина, энергично нарезая перцы.

— Вот здесь он не прав, — кивнул Рагош-ски.

Женщина застыла с ножом в руках.

— Спасибо тебе за эти слова, — тихо сказала она, с осторожностью принимая похвалу.

— Завтра ты уедешь, и тебе больше не придется отвечать за его поступки, — кивнул ей чужестранец.

— Мне бы хотелось, чтобы он узнал о моем решении уехать отсюда, если я приму таковое. — Она продолжала кромсать перцы, превращая их в овощную кашу.

— Отнесу ему весточку, если хочешь, — согласился Рагош-ски.

Женщина ссыпала нарезанные перцы в большой горшок и занялась луком. Острый аромат вмиг разнесся по крохотной хижине.

— Думаю, уж лучше выбрать тебя, чем солдат, — задумчиво сказала она. — По крайней мере, ты передашь ему, что мы в безопасности.

— Значит, ты согласна ехать? — спросил Рагош-ски.

— Не знаю. Но скажи ему, что мы с друзьями, или что-нибудь в этом роде, что хочешь, раз это все равно неправда. — Краем ладони они столкнула в горшок нарезанный лук.

— Неправда? — переспросил он, не в силах разгадать намерения женщины.

— Он говорил, что готов принять все, что угодно, — проговорила она, по-прежнему глядя куда-то вдаль. — И я убеждена, что сказал он это искренне. Но что, если ученики убедят его совершить сделку? Что же тогда будет с нами? — Она наклонилась, взяла ягненка, положила на стол и приготовилась снимать с костей мясо. — Скажи ему все, что угодно, расскажи ему такую историю, которая, как тебе покажется, больше всего нам на руку — детям и мне.

Рагош-ски быстро кивнул:

— Как скажешь.

— Это необходимо сделать для нашей же пользы. — Она перестала работать ножом, чтобы взглянуть на него. — Не важно, какое решение приму я, но я благодарна тебе за все, Рагош-ски.

Он долго молчал. Потом спросил:

— Как зовут твоего мужа? Кого я должен искать в тюрьме?

— Имя его — Сократ. Меня зовут Ксантиппа. — Женщина швырнула на доску седло барашка и принялась резать его на маленькие куски.

— Я займусь этим, — сказал Рагош-ски.

— И вернешься до восхода? — уточнила Ксантиппа. Ее дети, каждый с куском дыни в руках, как раз вбегали в хижину. Оба мальчика радостно вопили.

— Конечно. До восхода.

Ксантиппа поспешила урезонить детей.

— К рассвету я непременно решу, как поступить, — пообещала она. — Надеюсь, что сон придаст мне мудрости.

Направляясь к двери, Рагош-ски кивнул со словами:

— Тогда желаю тебе сладких снов и спокойной ночи.

ы могли бы свалить меня даже птичьим перышком. Я был похож на изумленного до крайности юного подмастерья, открывшего рот, но не знающего, что сказать при встрече с Великим Человеком. Возможно, по этой самой причине мой отец добился для меня этой должности, и в возрасте семнадцати лет я сопровождал сэра Генри Макферсона в Египет, а предстоящая археологическая экспедиция сулила ему открытия древностей, сравнимые лишь с легендарными успехами Генриха Шлимана. Но экспедиция провалилась. Сэр Генри, уже на пороге триумфа, необъяснимым образом исчез как-то ночью и был убит, что более или менее подтверждалось показаниями арабов.

Это случилось двадцать пять лет назад. Королева Виктория все еще оставалась на троне. Я продолжал заниматься наукой, выполнял свою упорную, хоть и скромную работу по египтологии, и встречи с сэром Генри на тихой улочке Александрии ожидал не больше, чем рукопожатия Рамзеса II.

Но я все-таки увидел его. И он увидел меня. Когда сэр Генри протянул мне руку, я пожал ее. Ладонь оказалась твердой и сухой.

И все прошедшие годы мгновенно обратились в ничто. Я снова стал заикающимся мальчишкой. А он заговорил, как всегда, уверенно:

— Я думаю, это судьба, что мы так с тобой встретились, Дэвид.

Не меньше, чем сам факт нашей встречи, меня поразила его внешность. Конечно, нелегко судить о возрасте человека, намного старше тебя, но, на мой взгляд, он выглядел точно так же, как и в день нашего знакомства в 1899 году. Я наскоро проделал несложный мысленный подсчет. К этому дню ему должно было быть уже за восемьдесят.

— Да, я должен объясниться, — сказал он, словно читая мои мысли. — Давай отыщем укромное местечко. У меня есть что рассказать.

Мы заняли столик в греческом кафе, снаружи, но в самой глубине галереи, в тени. На улице и так уже почти стемнело. Дневной поток пешеходов давно иссяк, но любители вечерних прогулок еще бродили по улицам. Александрия не слишком похожа на весь остальной Египет. Ее современная архитектура ближе к европейской, и до тех пор, пока мусульман не позвали к вечерней молитве, можно было подумать, что мы сидим на веранде где-то в Италии, а не в Африке.

Сэр Генри заказал напитки. Официант-грек едва их не расплескал. Он посмотрел на сэра Генри с явной неприязнью, и сдерживал его негодование только тот факт, что мы были англичанами и он ничем не мог помешать нам здесь находиться.

Я выпил. Сэр Генри приступил к рассказу.


— Это произошло на такой же улочке, — начал он, — здесь, в Александрии. Случайная встреча оказалась столь же удивительной, как и наша с тобой сегодня. Все было как в романе, словно сцена из книги Райдера Хаггарда: случайное столкновение с таинственной женщиной под вуалью, находка, ведущая к самым удивительным археологическим открытиям, и дальнейшие таинства, до сих пор остававшиеся в секрете… Потрясающий сюжет, как, уверен, ты бы мог выразиться в те дни.

В тот день, когда я «исчез», я отправился с места раскопок в Александрию на встречу с небольшой группой коллег. Я как-то особенно глубоко погрузился в свои мысли, ушел в собственный маленький мирок предчувствий и теорий, что было не самым своевременным занятием даже для Александрии. Безусловно, убийства и похищения здесь не так часты, как на темных улочках Каира, но, англичанин ты или нет, ты должен проявлять осторожность.

Но я ни на что не обращал внимания. Мой взгляд бездумно странствовал по сторонам, и я буквально наткнулся на женщину, одетую в платье и чадру по мусульманскому обычаю, но, что любопытно, без сопровождения мужчины. У нее с собой имелась черная сумка, и при столкновении из нее вывалилось несколько мелких предметов.

Я вежливо извинился и присел на корточки, чтобы помочь ей собрать вещи.

Вероятно, она не услышала моих извинений, потому что обратилась ко мне по-французски.

— Pardonez-vous, monsieur, — произнесла она глубоким, немного хрипловатым голосом. — Est-ce que vous etes Francais?

Мой разговорный французский достаточно хорош, поскольку часто приходилось пользоваться им на конференциях, и мы могли бы продолжать беседу на этом языке, но наши глаза внезапно встретились, и ее взгляд — как бы это сказать? — был, наверно, гипнотическим. Еще удивительнее, что затем она заговорила на не совсем классическом греческом языке со странным акцентом.

— Наша встреча — знак судьбы. Она угодна нашей богине.

Она собрала свои вещи и отбежала, но недалеко, остановившись за углом дома в конце улицы, где я все еще мог ее видеть.

Только в тот момент я понял, что женщина что-то вложила мне в руку. Это оказался каменный скарабей. В процессе своей работы мне приходилось держать в руках сотни подобных вещиц. Могу без скромности сказать, что способен определить сувенирную подделку от настоящей реликвии, как только возьму предмет в руку. Так вот, должен признаться, этот скарабей показался мне подлинным. Еще хочу добавить, что на нижней, гладкой стороне брюшка имелась резная надпись. Я зажег спичку и быстро прочел: «КЛЕОПАТРА».

Вот тогда и настал момент принятия решения, или толчка судьбы, или вмешательства богов. Можешь называть, как тебе понравится. Конечно, я был последним глупцом, что пошел за ней, и у меня нет даже оправдания молодости или неопытности. Словно персонаж дешевого романа, я поддался инстинкту, опрокинувшему все логические рассуждения, выбросил из головы мысли о грабителях на темных аллеях и всем прочем. Свою гордость я успокаиваю лишь предположением, что был околдован, что не сознавал своих действий, а каменный скарабей нес в себе заклятие, как какой-нибудь рубиновый глаз индуистского идола.


Сэр Генри умолк. Стало уже совсем темно, особенно там, где мы сидели. Внутри кафе горела лампа, и я видел, что вокруг вели беседу несколько греков, время от времени бросавших в нашу сторону хмурые и тревожные взгляды. Один из них даже сделал жест, известный на всем побережье Средиземного моря как охраняющий от дурного глаза.

— Но вы ведь не можете говорить об этом всерьез? — наконец произнес я. — Какое может быть в наши дни колдовство?

— Есть вещи, не поддающиеся времени, Дэвид. Они по-настоящему вечны. Это я узнал благодаря своему приключению… И это приключение продолжается и сейчас, даже когда мы говорим.


— Итак, я последовал за ней, — продолжил свой рассказ сэр Генри, — и даже не могу сказать, куда именно. Можешь это объяснять, как тебе вздумается. Мы оказались на улицах, о существовании которых в современной Александрии я даже и не подозревал. Я утратил чувство направления. Я знал, что море находилось… где-то там, но все меньше и меньше представлял, где именно это «там».

Закутанная в покрывало женщина шла немного впереди. Поначалу я ловил изумленные взгляды прохожих при виде местной жительницы, появившейся без сопровождающего мужчины, да еще с идущим следом европейцем. Многие при встрече отводили взгляды, кое-кто сердито бормотал и даже показывал на нас пальцем. Возможно, они считали ее женщиной легкого поведения, а меня — ее спутником на эту ночь.

В любом случае это не имеет значения. Я был в совершенно незнакомой мне части города, как будто перенесся в Средневековье. Здесь не было газовых фонарей, не встречалось никаких признаков присутствия французов или англичан. Архитектура и обстановка в этих местах напоминала задворки Каира — те же темные арки поперек улиц, те же нищие в окружении животных, устраивающиеся на ночлег по углам. Откуда-то доносилось пение — заунывная арабская песня под мягкий рокот барабана.

Как бы ни был я безрассуден, как бы ни был околдован или загипнотизирован, я все же черпал уверенность в тяжести револьвера, оттягивающего правый карман пиджака.

Скарабея я опустил в левый карман.

Мы подошли к двухэтажному белому оштукатуренному дому с двойными черными дверями, выходящими на улицу. Откуда-то изнутри слышалось молитвенное пение. Но час мусульманской молитвы, как мне было известно, уже миновал, да и пение не было на него похоже, как не было похоже и на молитвы арабов.

Двери оказались незапертыми. Моя провожатая в покрывале толкнула створки и пригласила меня в просторный портик. Я с любопытством осмотрелся. Гладкие красно-черные мраморные колонны высотой около двадцати футов поддерживали купол, расписанный звездами смутно знакомых созвездий. В многочисленных нишах мерцали маленькие керамические светильники древнего образца, составлявшие все освещение. Я побывал во многих домах Александрии, видел многие другие города Египта, но ничего подобного не встречал, если не считать отдаленно похожей модели реконструкции древних развалин. Место просто дышало стариной, как будто всплыло из времен фараонов.

Закутанная в покрывало женщина повернулась ко мне и заговорила опять на том же странном греческом наречии:

— Подожди здесь, я объявлю о твоем приходе.

Она вышла в другую дверь, и я успел услышать, как мужской голос на том же греческом языке произнес нечто вроде: «А, правоверная Хармион, ты вернулась». Она что-то ответила, но дверь закрылась, и я больше ничего не смог разобрать.

Во время ожидания в атриуме я оставался в одиночестве и осмотрел несколько ниш и полочек на стенах. Обнаруженные артефакты вызвали у меня огромное изумление — то были предметы эпохи ранних династий Египта, предметы, за которые Британский музей заплатил бы немалые деньги. И эти вещи не были похожи на копии. Поражало и их количество: маленькие статуэтки богов, фигурки для гробниц, и, что еще удивительнее, большой старинный бюст женщины с волосами, убранными в пучок на затылке, и повязкой вокруг головы, похожей на те, что носила древнегреческая знать. Эта скульптура, очевидно, датировалась более поздним временем и принадлежала эпохе Птолемеев, возможно ко второму или первому столетию до Рождества Христова.

Рядом с бюстом стояла серебряная чаша и лежал жертвенный кинжал. Великолепный. Ты знаешь, как я горжусь своим талантом отличать подлинные вещи.

Это была не подделка. Такая вещь могла быть обнаружена только в неразграбленной, неоткрытой гробнице — и вот тогда моя голова стала проясняться от затмения, насланного той колдуньей.

Я решил, что оказался в логове воров, тайных грабителей гробниц, и в их целях не было ничего романтического и таинственного, просто желание провести грязную сделку и продать украденные артефакты. Я не слишком испугался за свою жизнь, но снова порадовался, что взял с собой револьвер.

Затем кто-то вошел, и я положил кинжал на место.

— Блистательный Макферсон, добро пожаловать в мой дом, — произнес кто-то не по-английски, не по-французски, даже не по-арабски, а все на том же странном, полуклассическом греческом языке. Он настолько исказил мою фамилию, что я с трудом ее узнал.

В дверном проеме стоял мужчина неопределенного возраста, но старше меня, как мне показалось, хотя и без всяких признаков старческой слабости. На нем было свободное одеяние, что-то вроде платья, но не похожее на арабское. И тут до меня дошло — он был одет так, как одевались древние. Тогда я многое понял: и предметы в комнате, и его одежда, и наречие — все относилось к одному и тому же времени. Он говорил на греческом языке эпохи Птолемеев, которого я до сих пор ни разу не слышал. Я понимал, о чем он говорит, но речь была настолько же далека от классического греческого языка, насколько современный английский — от языка Чосера.

— Хармион сделала отличный выбор…

— Выбор? А теперь послушайте…

Но как только его взгляд встретился с моим, он оказал то же гипнотическое и успокаивающее действие, что и взгляд Хармион. Этот человек выглядел очень и очень старым. Глядя в его глаза, я чувствовал себя так, словно падаю в бездонную яму, в бескрайние глубины вечности.

— Сюда, пожалуйста.

Меня проводили через дверь в весьма необычную столовую и предложили прилечь на кушетку, как это делали древние, а тем временем накрыли на стол. Мои мысли снова затуманились и метались сразу в нескольких направлениях. Я хотел, но не задал вопрос о том, откуда им известно мое имя, поскольку совершенно точно не представился Хармион, если это было ее настоящее имя, так что женщина не могла им ничего сказать, если только не прочла мои мысли.

Позже я понял, что «бессмертные», существа, прожившие две, три, а то и четыре тысячи лет, действительно могли читать наши мысли, потому что мы для них были даже не детьми и все наши помыслы были им знакомы и очевидны, как ограниченный набор трюков собаки или кошки, исполняемый на радость хозяину.

Но я забегаю вперед.

Босые слуги в простых туниках бесшумно подали роскошные — я не преувеличиваю — кушанья. К нам присоединилось еще около дюжины человек, среди них был хозяин дома, назвавшийся Исидором, Хармион, еще одна женщина, не молодая и не старая, а, как и Хармион, совершенно неопределенного возраста и другие… греки. Все они ложились на кушетки, все изредка обменивались фразами на том же древнем диалекте.

Мне показалось, что никто не увлекался едой, а некоторые и вовсе ограничились несколькими глотками вина.

Все происходило как в каком-то зловещем романе.

— Рассматривайте это как сцену из романа, — обратился ко мне Исидор. — Вообразите, как мог бы использовать этот материал мистер Хаггард.

— Вы читали Райдера Хаггарда?

Он рассмеялся. И это было ужасно. По какой-то причине в этот момент мне показалось, что он не человек.

— У меня в этом нет необходимости. Это ему не помешало бы обратиться ко мне за идеями. Мне от него ничего не надо.

Как раз тогда, то ли из-за какого-то одурманивающего снадобья, подмешанного в еду или вино, или из-за таинственных лучей, исходящих от лежащего в кармане скарабея, а может, под воздействием гипнотического взгляда, я понял, что не в состоянии вскочить и броситься к двери или даже выхватить револьвер и пулями проложить себе путь. Так мог бы поступить любой здравомыслящий человек — не говоря уж о настоящем герое из романа. Я же мог только сидеть там и слушать объяснения своего хозяина, пока он потчевал меня такой фантастической и романтической историей, что никому не под силу изложить ее на бумаге соответствующим образом, даже мои собственные попытки восстановить сюжет кажутся мне достойными сожаления.

Сцена имела место две тысячи лет назад, если быть точным, то в 30 году до нашей эры. Марк Антоний и Клеопатра — та самая, знаменитая Клеопатра, последняя из рода Птолемеев, — потерпели поражение при Акциуме и, отступив в Александрию, ожидали решения своей судьбы. Небеса наполнились странными знамениями. В ночи было дано таинственное пророчество, хотя самих пророков, прошедших через город и удалившихся в пустыню, никто не видел. Пророчество гласило, что бог Дионисий, покровитель Антония, покинул его. Потекли месяцы уныния и отчаяния. К городу подошел Октавиан с армией римлян. Верные войска таяли на глазах. Как известно из истории и легенд, Антоний бросился на собственный меч и, умирающим, был перенесен в усыпальницу, куда удалилась Клеопатра.

Но мало кому известно, что она, считая Антония умершим, в отчаянии прибегла к помощи тайного искусства, которому научилась во время глубокого изучения всех наук Египта. Остальные представители Птолемеев слишком гордились тем, что были греками. Всех других людей они считали варварским сбродом, но искренне ценила древние и непостижимые тайны этой земли. воззвала к тьме из своей усыпальницы и из глубин земли вызвала некую роковую и невероятно могущественную силу, котораяОна отдала свою кровь. Она выпила чужую кровь. Она превратилась в нечто иное, не в демона, не в бога, но и не в человека. И это существо и по сей день. Я был среди ее поклонников, которые тоже продолжают жить, служат ей и сегодня ночью намерены снова призвать ее из темноты, чтобы она выпила крови и разделила ее с ними.

Это за моей кровью она должна была прийти. Вот такой оказалась разгадка шарады. Подумать только, а я-то принял их за торговцев украденными раритетами. Ха! Исидору это наверняка показалось бы смешным. Он обязательно разразился бы своим ужасным смехом. Он мог бы сказать: «Продавать древности? Нет, это древности!» Но он, конечно, ничего не сказал, поскольку шутка показалась бы ему столь же незамысловатой, как уловки котенка, которые вы видели уже сотни раз.

Меня распростерли для жертвоприношения, бывшего основной целью этого собрания. Я пытался подняться. Но конечности не подчинялись моей воле. Голова была как в тумане. Я осознал, то ли потому, что кто-то сказал об этом, то ли потому, что сам начинал учиться читать чужие мысли, что утраченная усыпальница Клеопатры была именно здесь, под этим домом или рядом с ним, а может, и частью его в каком-то ином измерении… В любом случае ее местонахождение до сих пор остается тайной для археологов. И еще я пришел к пониманию, что Марк Антоний был уже не нужен, в конечном счете он оказался никудышным спутником, и потому она позволила римлянам обнаружить его тело, а сама исчезла. Помнишь эту финальную сцену из Плутарха? «Не ваша ли госпожа сотворила этот источник?» — и так далее и так далее… Вот такие вещи и вызывают у ее служителей столь ужасный смех. Да, у них, в вечности, есть свои шутки.

Поверь, Клеопатра, бессмертная, изменившаяся, ставшая больше чем человеком, в ту ночь явилась к нам из темноты. Был рокот барабанов, песнопения, были неземные мелодии на флейте и рожке, и огромные двери открылись там, где я не ожидал увидеть ничего, кроме стены. Словно камни самой усыпальницы раздвинулись с негромким скрипом, раздались раскаты приглушенного грома, и вышла, чтобы испить крови и разделить мою кровь с остальными — для этого были приготовлены жертвенный кинжал и чаша. Но — — мне предстояло вступить в эту благословенную и проклятую компанию на веки веков.

В ту ночь я встретился с Клеопатрой. Я оказался с ней лицом к лицу. Заглянул в ее глаза… Это невозможно выразить… Я лишь могу сказать, что в последний миг здравый рассудок во мне пробудился, я спрыгнул со стола, выхватил револьвер и разрядил в нее весь барабан. Ты можешь подумать, что я промазал, что был одурманен снадобьями, что рука утратила твердость, так что я промахнулся. Но я-то знаю, что не промахнулся. И пули, конечно же, не помогли. Она лишь рассмеялась. Ужасным смехом.


Было уже поздно. Мы остались одни в темноте. Улица опустела. Я оглянулся на здание греческого кафе. Казалось, что там никого нет. Немногие свечи погасли или догорели. Весь город как-то неестественно притих. Не было ни далекого лая собак, ни ночных птиц, ни песен или смеха ночных бродяг.

Притихли. Молчат.

Сэр Генри Макферсон начал смеяться, и при этих звуках кровь застыла у меня в жилах. Не было больше добродушного смешка приветливого пожилого человека, бывшего когда-то моим наставником. Это было иное.

— Отличная история, а, Дэвид? Да, отличная история. И финал такой напряженный и непонятный. Ну же, покритикуй, если сможешь. Я ценю твое мнение, Дэвид. Ты всегда был умным мальчиком.

Я не мог себя заставить вымолвить хотя бы слово.

— Вот, — добавил он и толкнул по столу каменного скарабея.

Какой-то импульс, которого я не мог понять и которому не мог воспротивиться, заставил взять фигурку в руки.

— Дэвид, ты же хочешь узнать, почему Клеопатра после двух тысяч лет, проведенных в гробу и за гробом, в состоянии, как ты можешь это назвать, откликнулась на эту болтовню и пришла ко мне. Что ж, могу тебя заверить, она проделывала это и раньше, когда привлекала в свою темноту арабов, персиян, турок, даже монголов, когда все эти расы по очереди правили миром, когда ее темное влияние помогало манипулировать ими. Ей известно, что власть ускользает от Греции и Рима, и теперь — «Фи-фай-фо-фам, дух британца чую там»[25] — разве это не забавно, Дэвид? Теперь она знает, что власть исходит из Лондона.

Так что теперь она призывает англичан, Дэвид. Вот чего она хочет.

Но есть еще кое-что. Ты сомневаешься в правдоподобности моей истории. Ты искренне хочешь заставить себя не верить ни одному ее слову. Особенно волнует тебя один пункт логических рассуждений.

Давай, мой мальчик, задавай свой вопрос, если тебе это необходимо.

В конце концов я все же подобрал слова и смог заговорить:

— Но… Если ваши пули не произвели никакого эффекта,

В темноте ярко сверкнули зубы сэра Генри.

— А я и не убегал, — ответил он.

И в этот момент сзади к нему бросились греческие официанты во главе со священником. В руках они держали серебряный крест, кинжалы и деревянный кол.

ыне, богиня, воспой илионский кошмар беспристрастно,
Правду поведай о том, что случилось под Троей:
Как Аполлона личины ночной порожденье,
Мор насылающий, крыс покровитель, Сминтеус,
Смуту и горе и гибель троянцам чинило,
Как красота обернулась ужасною смертью для многих,
Как народилось на свет страшной нежити племя.
Да, ни живая ни мертвая, бледной красою сияя,
Вмиг покорила Париса и корни пустила
В сердце его Менелая супруга, Елена.
Полный желаньем, пленился Парис красотою Елены.
Кто б не пленился? Парис между тем не подумал,
Что не совсем эта дева, пожалуй, живая,
Что под покровом ночным появляется только.
Он же, наивен, чарам Елены поддался,
Тайну он не разгадал, а не то б все сложилось иначе.
Если бы вовремя правда Парису стала известна,
Разве б поплыл Менелай под троянские стены?
Разве б гремело сраженье и сыпались стрелы,
Коль осознал бы он цену кровавой победы,
Коль понимал бы, что кроется в облике нежном?
Даже и мудрые боги с высот олимпийских
Тайну прозреть не смогли. Куда с ними смертным тягаться?
Слеп был царевич Парис, и не знал, и не чуял,
Как оплетают его полуночные чары.
Гибкому стеблю вьюнка была Елена подобна.
Цепко вьюнок оплетает и стебли, и ветви чужие,
Силы у них забирает и сок у них сушит,
Исподволь душит и сам расцветает на смерти.
Так и Елена Прекрасная власти добилась,
Так покорила царевича сердце Париса.
Он, очарованный ею, корабль к дому направил,
И разразилась война. Ее первою жертвой
Пал могучий боец (ославлен он был Одиссеем
За безрассудство свое, а также бранчливость).
Этот Терсит стал собственной ярости жертвой.
Ночью он лагерь покинул, и что же? Случайная встреча его погубила.
Встретил он женщину в поле ночною порою,
Плена бежавшую, вырвавшуюся из заточенья в троянской твердыне.
Спал в эту ночь Аполлон, бессмертный смертных хранитель,
И потому под покровом ночным палачом стала жертва.
Терсит Елену ни разу доселе не видел,
А потому и признать эту деву не смог он.
Видит — крадется во тьме смутная чья-то фигура.
Вытащил меч и занес его над головою,
Не разобрал он вблизи, кто перед ним очутился,
Ибо, хром и горбат, дела почти не имел он
С женщинами — что живыми, что нежитью бледной.
Эта, бледнее луны, подходила все ближе.
«Чую, — рекла, — что за ярость таит твое сердце.
Против вождя умышляешь», — и голос как лиственный шорох.
Тут ледяными перстами к нему прикоснулась.
Дрогнул от страха горбун, в боях закаленный,
Слова он молвить не мог, лишь стоял онемелый.
А привиденье тем временем брошь откололо —
Ткань соскользнула с плеча, и грудь обнажилась,
Мрамора белого в лунном сиянье белее.
Только сосцы ее влажно и странно темнели.
«Пей», — говорит. И перстами на грудь нажимает,
Черная струйка по белой коже сочится,
Быстро бежит, — и воин к сосцу припадает.
Вволю насытился он молоком ее черным.
Кто из мужчин не хотел бы вот так угоститься?
Пил он и пил, и не в силах он был оторваться,
Только не знал, что отраву он жадно глотает,
Что изменяется суть его необратимо.
Думы Терсита к другим обратились предметам:
Об Агамемноне он о воинственном вспомнил,
И о награде, отнятой властной рукою
У бегуна препроворнейшего, у Ахилла.
Боги и люди тогда свидетели были:
Ярость вскипела, слова на губах замешались
С пеной и так разделили врагов, как троянские стены
Армии две друг от друга теперь отделяли.
Мордой собачьей Агамемнон Ахиллом обруган!..
Так полуночной порою под стенами Трои
Волю утратил Терсит, воитель горбатый, —
Стал он, еще и сам не зная об этом,
Верным рабом венценосной вампирши Елены.
Был очарован Терсит, покорен и в ловушку попался,
Нежить ведь сети свои расставляла умело.
Только коснулась глади морской розовоперстая Эос,
Тотчас Елена растаяла утренней дымкой.
Воин уже обречен, и, когда его время наступит,
По мановенью руки ее ринется в бой он…
Битва за битвой, война между тем продолжалась.
Множились жертвы во имя двух государей.
Жадность вела одного, а второй защищал свое честное имя.
Краткой была передышка, и кровь пролилась в перемирье.
Пылкие речи нарушили все обещанья.
Пал Одиссеев товарищ от рук Приамова сына,
Вновь завязалась под стенами Трои кровавая бойня.
Била фонтанами кровь, и кости хрустели,
Копья вонзались в живое, мечи свое дело вершили,
Сыпались тучами, жалили острые стрелы,
Идоменея солдаты разили врага и грабили трупы.
Кровь напитала песок, превращая равнину в болото.
Ночь наступила, и дали ахейцы врагам разрешенье
Павших героев забрать и, как должно, оплакать.
Ночью и Зевс-громовержец, мы знаем, трепещет.
Утром никто из числа осаждавших не заподозрил дурного?
Трупы исчезли, так что ж: их забрали в крепость родные.
А обитатели крепости — те, в свой черед, оскорбились,
Ибо решили: враги унижают их павших,
Трупы забрав, чтоб оплакивать некого было!
Раз и второй повторилась такая пропажа,
Слухи пошли, что дело, похоже, нечисто.
Видели воинов, только вчера убиенных, —
Нынче, наутро, сражались они как ни в чем не бывало,
Только бледны они были, как мрамор паросский.
Вот в чем загадка: а ведали ль жители Трои,
Что у них в крепости все это время творилось?
Сложена песня о том, как Парис, потрясенный
Гибелью друга (а именно Гарпалиона), ринулся в бой;
Но о том умолчали преданья, как под покровом ночным,
При факельном свете неверном
Вышел Парис за ворота, в песок наступая кровавый;
Не говорится о том, что отец Эфенора-солдата,
Бывший пророком, царевичу дал предсказанье.
«В крепости мор, — объявил, — предпочтешь от болезни погибнуть,
Дух испустить в своих залах дворцовых злаченых
Или же голову сложишь, как воину должно,
На поле бранном, в схватке жестокой с врагами?»
Старый пророк не ошибся, о нет, не ошибся.
Быстро Парис жизни лишил Эфенора,
И не прибегнул царевич к мечу иль кинжалу.
Кровь отворил он солдату зубами.
Это Парису было давно уж не внове,
Он уж давно, на Еленины чары поддавшись,
Крови отведал и быть перестал человеком.
Гектор и прочие все это время проспали.
Смерти одной миновали, но стали другою добычей.
Быстро, незримо средь воинов нежить скользила.
Хоть ежедневно немалая армия билась
С Идоменеем под стенами, также с Аяксом,
Натиск, напор, снова натиск, но верны ль подсчеты
Павших, когда и ряды-то почти не редеют?
Если и воины устали вовсе не знают?
Вот потому-то стоявшим под стенами
Трои Мнилось: их меч не берет, они неуязвимы,
Ибо покойники их исчезали и утром вставали
Снова в ряды и опять направлялись в атаку.
Пал в битве Патрокл, а Гектор, его поразивший,
Рухнул, копьем Ахиллеса навылет сраженный.
Вышла на стены твердыни царевна Кассандра
(Дочка Приама затмила сестер красотою).
Даром пророческим дева сия обладала
И предсказала Кассандра, что Троя погибнет.
Смехом надменным царевна потом разразилась,
К воинам сверху, со стен илионских воззвала:
«Ну-ка, цари и царевичи, кто там в крови по колено?
Бейтесь смелее, отвагу, мужи, покажите!»
Да и Кассандра давно уже нежитью стала,
Преобразилась под чарами, что от Елены,
Будто чума, расползались средь жителей Трои.
Так это было: Кассандра охотно и пылко
Встретила участь свою, и Елену на ложе
Кликнула, грудь обнаживши и шею подставив,
Чтоб испытать сладострастную и жуткотерпкую муку.
После подкралися обе к скорбящей, рыдающей в голос
Гектора бедной вдове и насытились ею,
Но, упиваясь на пиршестве этом кровавом,
Не услыхали шагов проходившего мимо Энея
(От Ахиллеса спасенного высшею волей
Бога земли потрясений). Он, чистый и светлый душою,
Замер на миг перед страшного пира картиной.
Чуть не покинула бедного юношу воля.
Все же бежал он и кинулся тотчас к домашним,
Но не поверили многие жутким рассказам,
Думая, что, из дворца прибежав по улицам темным,
Спятил с ума он, о гарпиях хищных вещает
Просто в бреду, и страшиться угрозы не надо,
И все призывы к побегу не стоят вниманья.
Так насмеялись друзья и родные над бедным Энеем.
Он и к прохожим на улице с вестью ужасной кидался,
На смех был поднят, поскольку все к бойне привыкли —
Ведь и не год и не два враги вокруг Трои стояли.
Видит несчастный: никто ему верить не хочет.
Стал предрекать он падение скорое Трои —
Раз Ахиллес уж погиб под вражьим ударом могучим.
Тут-то к словам его люди прислушались все же,
Стали тесниться, шуметь… и вскоре замечены были
Нежитью, посланной в мир венценосной Еленой.
Кое-кого тогда беглые недосчитались.
Да, нам известно: из Трои бежать удалось им,
Тем, кто Энея пророчеству все же поверил.
Так это было: в стене крепостной отыскали
Лаз они тайный — тот самый, которым Елена
Ночью на поле полакомиться выходила,
Раненых, мертвых в пищу себе потребляя
И превращая в нежить укусом зубастым.
Этим-то ходом все те, кто Энею поверил,
Вышли из крепости. Где же Энея супруга,
Храбрая женщина? Где же? Напрасно хватились.
Тьма — или те, кто во тьме, — ее поглотили.
Молча тогда беглецы свой путь продолжали
И ничего не сказали нарочно Энею,
Но он отсутствие милой все же заметил —
Только когда уже вывел отряд свой к самому морю.
Горестно вскрикнул и в крепость обратно помчался.
Кто же навстречу? Супруга, бледна и прозрачна, —
К нежити сонму успела уже приобщиться,
Ибо, похитив, ее искусали дорогой.
И, вместе с неутолимою жаждою крови,
Дар прорицанья ей дан был, подобно Кассандре.
«Милый, судьба тебе жить в краю чужедальнем,
Город там новый отыщешь и славу стяжаешь.
Ныне прощай и ступай: я тебя опасаюсь коснуться,
Дабы пророчество это сбылось, от тебя отрекаюсь».
И отступила. Эней же и меч свой из ножен
Вынуть не смог: хоть и нежить, а все же супруга.
Так и расстались, и к людям своим поспешил он.
На берегу их отряд счастливо избегнул с ахейцами встречи,
Слишком своими делами те заняты были —
Строили козни, сплетали план хитроумный,
Что подсказала Елена им через Терсита,
Тот же, горбун и слуга ее верный, покорный,
Сообразил нашептать этот план Одиссею,
В скромности ложной он так все дело представил,
Будто обязаны все хитроумью Улисса.
Так удалось небольшому отряду Энея
Все же бежать из нежити отданной Трои,
Где и Елена, и сестры прекрасной царевны
Сеяли зло, превращая троянцев в вампиров.
Дальше события как развивались, известно,
Но толкованье их все же мы вам предоставим:
Гектора труп пролежал под присмотром Ахилла
Дюжину дней и ночей, не затронутый тленьем.
(Все порешили, что воля на то Аполлона,
Что покровителю Трои так было угодно,
Дабы Приам мог оплакать тело героя,
Прежде склонившись униженно перед Ахиллом.)
Этим закончил слепой песнопевец сказанье.
Далее, знал он, история слишком ужасна
И не посмел продолжать. Но те, что пришли за Гомером,
Все исказили и баснями правду укрыли,
Ибо и им показалось, что чистая правда
Слишком страшна, что поверят скорее в досужий
Вымысел, нежели полный отчет о событьях.
Видно, решили, что ложь, приукрашена, больше
Славы сказителям, нежели правда, приносит.
Я же от вас правду скрывать не намерен.
Так от Елены, рожденной ночным Аполлоном,
Начали род свой вампиры, что жаждою крови томимы.
Вот где их корни — под стенами древними Трои!
Я расскажу, чем окончилось Трои паденье.
В стенах ее поутру воцарились вампиры,
И, повинуясь покорно Елены приказу,
Настежь врата крепостные они распахнули,
Бросились, жаждая крови, они на равнину,
К стану врага; окружили шумной толпою
«Дар» аргивян, коварно их поджидавший.
(Каждый в ушах своих слышал голос Елены,
Правила ими она, хоть света дневного боялась.)
Вот уж гигантский конь вервием крепким опутан,
Тянут в крепость его, тянут щедрый подарок.
Диво, не статуя — конь деревянный огромный!
Ну а ворота они затворить позабыли
И не задумались, где же дарители, вовсе.
Конь деревянный казался троянцам забавным,
Пьяные кровью, они хохотали безумно:
«Вы поглядите, сквозь ребра там что-то сверкает.
Ну и потеха!» А это сверкали доспехи,
Панцири, шлемы, щиты врагов хитроумных.
Да, Одиссей и сподвижники, втиснувшись внутрь,
Ждали, купаясь в поту и слово каждое слыша снаружи.
Ждали, пока не стемнеет, чтоб по Одиссееву слову —
Мысль воплощая Терсита и план исполняя Елены, —
Выйти на улицы Трои из конского чрева.
Был среди них Филоктет, на войну он последним явился,
Лучник искусный, с Улиссом готовил он стрелы,
Были их наконечники смазаны ядом смертельным
Гидры Лернейской — щедрым даром Геракла.
Эти-то стрелы и стали стрелкам двум искусным спасеньем,
Гектора яд и убил, так что он уже не поднялся
(Нежить, вернее, в которую он обратился).
Яд этот действовал так: он в теле вампира взрывался,
Стоило стрелам в мишень свою метко вонзиться.
Встали спиною к спине Филоктет и Улисс и без устали демонов били из луков,
Сыпались стрелы жужжащим отравленным роем.
А между тем все бойцы, что из конского ринулись чрева,
Вскоре искусаны нежитью были до крови.
Но Агамемнона войско пришло на подмогу;
Крикнул: «Огня!» — Одиссей, и вспыхнуло факелов пламя,
С воем и визгом горели вампиры Елены,
Ибо, как света дневного, огня они не выносили.
Что же Аполлон?
А бог света проспал эту битву.
…Страшен был гнев Аполлона, когда он проснулся.
Больше всего, пожалуй, досталось Улиссу:
Десять годов суждено ему было скитаться,
Прежде чем смог на Итаку, домой, возвратиться.
Многие воины из Агамемнова войска
Были укушены в битве вампирами Трои
И потому, при проблесках первых восхода,
Мигом рассеялись, точно туманная дымка.
Лишь Агамемнон (укушенный тоже) остался
Цел, невредим, потому что во трюме таился.
До дому так он во тьме и доплыл невредимый.
Царь себе может позволить любые причуды.
Кстати, укушен был царской он дочкой, Кассандрой, —
Та хитроумно прикинулась бедной овечкой,
Заперлась дева покрепче в дворцовой темнице
И притворилась, что жертва она, что в испуге
Прячется тут от вампиров, и ей Агамемнон поверил.
Вдоволь натешился ею тогда победитель:
Вынес добычу прелестную он из темницы,
Что ж до укуса, насильник его не заметил,
Или заметил, но принял за сопротивленье.
Царь, зараженный вампиршей, вернулся к супруге,
И Клитемнестра проведала страшную правду.
Чтобы утешиться, вскоре взяла фаворита,
Но и любовник рассказу ее не поверил,
Бросил царицу; от мужа она отстранилась,
Долго на ложе царя она не допускала.
Все же однажды в ночи Агамемнон к ней в опочивальню ворвался,
В горло ей впился… Когда б не лучи Аполлона,
Вестники утра, то быть бы ей трупом усохшим.
Солнце спугнуло царя; но стала вампиршей царица
И порешила: умру, но его погублю я.
К вечеру, как у вампиров обычно ведется,
Царь пробудился. Супругу нашел он в купальне.
С телом, блестящим от масла, стройна и прекрасна,
Прямо к себе Агамемнона томно манила.
Обнял ее — ускользает; он обнял покрепче —
В пену скользнула с улыбкою жаркой, дразнящей.
Царь вслед за ней… напоролся на острый кинжал он,
Ядом намазанный, спрятанный там, под водою.
Тотчас рассеялся царь, как туман на рассвете.
Та же судьба и царевну Кассандру постигла:
Плачу ее и мольбам уже и не вняли.
А Филоктет, ядом лернейским на стрелах спасенный,
Все-то с тех пор по Элладе охотником рыскал,
Жаждал под корень свести он вампирское племя,
Напрочь его истребить… но оно уцелело.
Первым охотником стал Филоктет на вампиров,
Ну а когда упокоился он в Сибарисе,
Стрелы, несущие смерть, попали в храм Аполлона в Кримиссе.
И уж туда-то вампиры, конечно, соваться не смели.
Там и поныне запас смертоносный хранится.
Меткого лучника ждет. Вот вам о Трое вся правда!

езлунной была ночь, когда Антония, спящего за стенами старой крепости Писпир, укусил вампир. В неверном свете звезд ему удалось лишь мельком увидеть существо, вонзившее зубы в его плоть. Навечно в память врезались лишь осязательные воспоминания: скелетная худоба чудища и обрывки его пыльных лохмотьев, скорее напоминавшие клочья ветхого савана, чем одежду.

Укус походил на рваную рану, нанесенную тупыми гнилыми зубами, которая так никогда до конца и не зажила, но и не воспалялась. Хотя след от пролитой крови остался небольшой, Антоний не сомневался в том, что потерял ее немало — возможно, столько, что смерть неизбежна. Целых три дня ждал он кончины, а когда понял, что не умрет, то все равно до конца не был уверен в том, что происходящее с ним можно назвать жизнью, а не странной разновидностью не-смерти.

Когда в крепости остановился караван, чтобы набрать воды из колодца, то путешественникам показалось, что хотя отшельник Антоний жив и бодрствует, но находится словно в бреду. Их волнение несколько улеглось, когда пустынник согласился принять от них немного пищи, а не накинулся и не искусал их, словно бешеный пес. Они даже предложили проводить его в Александрию, если Антоний решится оставить уединенное прибежище, но отшельник ответил отказом.

— Я дал обет прожить здесь двадцать лет, — сказал он путешественникам. — Когда же завершится мое образование, настанет время проповедования.

— В Александрии есть школы, — убеждал пустынника предводитель каравана. — И самая большая библиотека в мире, хотя в последнее время никому до нее дела нет.

— Другого знания я ищу, — отвечал Антоний. — Я хочу понять себя самого. Жажду услышать обращенные ко мне слова Господа, если только смогу их распознать.

Хоть путешественники не были христианами, но представление о Боге Антония поняли лучше римлян.

— Это же пустыня, — продолжал предводитель отряда. — А потому здесь голоса джиннов слышатся отчетливее гласа Божьего. Одиночество ведет к безумию.

— Дьявол непременно станет меня искушать, — согласился Антоний, — и я готов к этому.

Он решил не посвящать путешественников в то, с какой нездешней силой его томила жажда, причем не воды или вина. Не стал говорить о громадном усилии воли, которым смог подавить потребность перерезать гостям горло, припасть к ранам и жадно высасывать кровь до тех пор, пока есть силы сосать…

Ему всегда казалось, что для человека его склада лучшим уделом было одиночество. То, что общество живых человеческих существ впредь станет бесконечной мукой неудовлетворенного желания, лишь утвердило его в правильности суждений.

На тридцать первый день после той ночи, когда Антония укусил вампир, путешественники двинулись в путь. Отшельник в одиночестве провел время до вечера сорокового дня, когда на закате пробудился от дремы и обнаружил перед собой Псевдохриста, протягивающего ему чашу.

— Вот кровь моя, — сказал Антихрист. — Выпей ее и спасешься.

— Я ждал тебя, Сатана, — ответствовал Антоний. — Знал, что ты непременно воспользуешься моей новой слабостью. Иначе зачем было тебе насылать на меня демона, алчущего крови моей?

— Это моя кровь, — повторил Лжехристос, — и мой тебе дар, и путь к спасению.

— Дьявол ты, — резко возразил Антоний. — Тебе нечего предложить мне, кроме вечного проклятия.

Антоний встал и направился к колодцу, оставив Сатану на том месте, где тот появился. Опустил ведро и поднял полным воды.

Он пил и пил, но жажда не проходила. Отшельник знал, что обычной водой темной жажды не унять.

Антоний ни секунды не сомневался в том, что жидкость в чаше дьявола воистину была кровью. Также он знал наверняка, что именно эта влага усмирит мучащую его жажду. Но не в поисках насыщения пришел он в Писпир — как раз наоборот. Отшельник пил воду не для того, чтобы напиться, а потому, что умер бы без воды, и если бы он мог пить и тем не удовлетворять жажду, то непременно так бы сделал. Возможность пить и не утолять жажду была отличной проверкой его веры.

Когда же он, полный решимости увидеть все в свете своей веры, повернулся к дьяволу вновь, у того уже были раздвоенные копыта, лохматые ноги и рога на голове. Казалось, что Сатане в таком виде не очень удобно, потому что в глазах его затаилась боль, взгляд беспокойно блуждал, и Антоний предположил, что все это оттого, что подобному существу честность была тяжким испытанием.

— Глуп ты, и зачем только тебе захотелось видеть меня таким? — пожаловался дьявол, отшвыривая чашу прочь. Из сосуда, покатившегося по плитам возле колодца, не вылилось на капли. — Я вовсе не заправила в аду, не отец лжи и не спесивый ангел, изгнанный из рая. Признаюсь, я — олицетворенное искушение, но воплощаю собой искушение знаний и прогресса. Я тот, кто может открывать секреты, которые ты узнаешь, если согласишься послушать.

— Ничего не стану слушать, — отвечал искусителю Антоний. — Я глух ко всему, кроме слова Божьего, и алчу лишь одной мудрости — знания от Бога.

— Не подсылал я вампира к тебе, — продолжал настаивать дьявол, а в это время его томимые мукой глаза глядели вверх, словно приветствуя глубокую синеву, наползавшую на небо с востока и готовую его поглотить. — Не мой стиль. Но если бы я был властен над подобными существами, то непременно воплотил бы их в тела соблазнительных женщин, чей укус стал бы величайшей милостью и несказанным удовольствием. Несчастный паразит, что напал на тебя, — лишь шутка природы. Если бы Господь Бог был в ответе за подобных уродцев — хотя я не думаю, что так оно и есть, — тогда бы они свидетельствовали или о Его болезни, или о чувстве юмора.

— Ты явился, дабы вести со мною спор? — вопросил Антоний. — Что ж, я нисколько не против, потому что ночи в это время года длинные и порой очень холодные. Хотя для тебя это пустая трата времени. Ведь, увы, в мире так много душ, которые ты мог бы заполучить гораздо легче, чем мою.

— Никакого соревнования тут нет, — сказал дьявол, по-видимому чувствуя себя более непринужденно с наступлением вечера, когда зажигались звезды, а небо на западе окрасилось кроваво-красным. — Не было войны на небесах, да и на земле за души людей никто не борется. Себя ты представляешь полем битвы самых лучших, добродетельных качеств, направляемых ангелом-хранителем, с низшими, нечистыми помыслами, ненасытными потребностями и неудержимыми страстями, провоцируемыми вредными бесами, но все это не более чем иллюзия. Если бы отшельничество действительно помогало тебе лучше разобраться в самом себе, ты бы понял, что на самом деле раздвоение твое не столь отчетливо, нежели тебе кажется, а также то, что мир совсем не таков, каким представляется тебе.

— Превосходно, — сказал Антоний. — Ничто так не согревает замерзшего человека, как блуждания в дебрях софистики. Так сядь же, враг мой, прошу тебя. Устроимся поудобнее.

— О нет, — ответил дьявол, который по мере приближения ночи становился все больше и больше и теперь расправил крылья, напоминавшие крылья гигантского орла. — Могу предложить кое-что получше, друг мой: давай оставим привычную обстановку.

Антоний заметил, что дьяволу в обличье темного ангела сидеть не очень-то удобно. Козлиные конечности устроены по-другому, нежели у человека, и даже присесть Сатане было непросто. Ненароком выдвинув такое дразнящее предложение, он не ожидал согласия, но также не собираться никуда отправляться с собеседником.

Крылья дьявола уже не напоминали птичьи, они продолжали расти и видоизменяться, словно вознамерились достичь полнейшей иллюзорности мрака. Казалось, что к ночи соперник Бога и враг человеческий обретал большую силу в воплощении соответственно своему желанию, а на сей раз, похоже на то, он желал предстать в виде огромного облака.

И оно подхватило Антония; именно не схватило, не сжало, а вознесло на небо. Под отшельником и вокруг него простиралось совершенно прозрачное облако, которое оказалось даже прозрачнее родниковой воды или недвижимого воздуха пустыни.

Антонию показалось, что сквозь него ему видно даже лучше, чем обычно, и он изо всех сил пытался противиться этому чувству. Но глаза упорствовали и отказывались внимать убеждениям разума, а посему отшельнику пришлось неистовым усилием утвердить диктатуру веры.

Он смотрел, как под ним уменьшались и таяли стены крепости, и вот развалины стали лишь кляксой на фоне пустыни. Затем Антоний увидел берег Северной Африки, где от безводных песков океан отделяла тоненькая полоска плодородной земли. Он наблюдал, как искривленная линия горизонта округлилась в дугу, недавно севшее на западе солнце вновь взошло на востоке, потому что край мира более не мог его сокрыть.

— Не стоило тебе беспокоить меня из-за этого зрелища, — сказал он дьяволу. — Я знаю, что Земля круглая.

Более у дьявола не было глаз, в которых читалось страдание, и языка, с которого слетала ложь, но безмолвным от того он не сделался: голос Сатаны раздавался прямо в голове Антония, словно отголосок мыслей.

— Не бойся, друг мой, — отвечал смягчившийся голос, — С собой я захватил достаточно воздуха, и мы отлично продержимся целую ночь. А если тебе будет угодно утолить жажду, то у меня найдется и вода, и кровь, чтобы удовольствие твое стало полным.

— Я испил воды. Никогда не стану пить человеческую кровь, как бы ни мучила меня дьявольская жажда. Я смогу перенести любые несчастья, зная о том, что Господь любит меня и моя бессмертная душа обретет вечную жизнь.

Говоря эти слова, Антоний заметил, что вращавшийся вокруг своей оси мир двигается через космос, словно собираясь описать круг вокруг солнца. И луна, и мир совершали любопытный танец, но солнце, чей диск казался не больше луны, когда на нее смотришь, находясь в Египте, становилось все более и более громадным по мере того, как облако приближалось к нему.

— Ожидал ли ты увидеть такие небесные сферы? — шепнул дьявол из тайного уголка сознания Антония. — Остался ли равнодушным, когда я пообещал тебе воздух, потому что ты никогда не верил в возможность существования вакуума? Думал ли, что сможешь дышать квинтэссенцией эфира, продвигаясь меж небесных тел по направлению к самому отдаленному царству неподвижных звезд?

— Есть лишь один Бог, — ответствовал Антоний. — И я дышу по Его повелению.

— Увы! Некоторое время тебе придется подышать по моему повелению, — молвил враг человеческий. — За пределами облака нет ни воздуха, ни эфира. Видишь ли ты, что мир представляет собой единую планетарную систему, вращающуюся вокруг находящегося в центре Солнца? Как по сравнению с громадным Юпитером мала планета Земля? Видишь ли ты, что главные спутники Юпитера и Сатурна сами так же велики, как миры, и у них, в свою очередь, тоже есть спутники? Замечаешь ли, как усеяно астероидами космическое пространство между Марсом и Юпитером? Различаешь ли гало, откуда являются кометы, вон там, за орбитами невидимых с Земли миров, все еще не названных любознательными астрономами?

Знакомый с историей об Эре, изложенной в «Республике» Платона, Антоний выискивал веретено Неизбежности и вслушивался в сладкозвучную песнь музыки сфер, но вовсе не был разочарован их отсутствием.

— Я нахожусь в облаке, сотворенном властелином иллюзий. — Отшельник счел, что нет нужды говорить вслух, ведь дьявол, обосновавшейся в нем, прекрасно услышит его мысли. — Не можешь ты испугать меня пустотой и одинокими мирами. Если Земля действительно является странником в бесконечной пустоте, то я почувствую свое родство с камнями и пустынями пронзительнее, чем прежде.

— Ты зовешь меня Властелином иллюзий — а это прозвище, навязанное твоей верой, — растолковывал дьявол. — Я бунтарь, сражающийся с предрассудками, а потому хочу разрушить идолов, застилающих очевидность в твоих земных глазах. Не напугать тебя я стремлюсь, но пробудить. Сейчас ты видишь звезды, через царство коих мы движемся? Замечаешь ли, что они движутся и следуют своими собственными тропами вокруг хаоса в сердце Млечного Пути? Видишь ли туманности, что лежат за пределами звездной системы? Можешь ли разглядеть звезды, составляющие их, — подобные Млечному Пути системы, гораздо более многочисленные, чем звезды в Галактике?

— Экая самонадеянность! Которая, сдается мне, скорее говорит о твоем чувстве юмора, чем о болезни ума.

— Я говорю правду, — отвечал голос внутри Антония.

— Если бы это было правдой, — парировал Антоний, — то она не равнялась бы даже одной миллионной части той великой истины, коей является вера в Господа и Его договор, заключенный с человечеством.

Но Антоний знал, что, покуда дьявол притаился в нем, позаимствовав голос его собственных мыслей, ему не удастся утаить своей готовности поверить в то, что их мир на самом деле мог быть не более чем заурядным камнем, покорно кружащим вокруг обычной звезды в тривиальной галактике Вселенной, столь огромной, что не найдется зрения столь острого, чтобы пробиться в ее глубины, и разума столь могущественного, чтобы распознать ее удел.

Однако весьма любопытным оказалось то, что дьявол будто бы не заметил этой непроизнесенной мысли, порожденной скорее страхом, чем сомнением.

— Не всегда Вселенная была такой, — продолжал Сатана. — Сначала, четырнадцать миллионов лет назад, она была крохотной. До сих пор она расширяется, хотя ныне гораздо медленнее, нежели прежде, и так будет до тех пор, пока последние странствующие звезды не израсходуют свой угасающий свет и тьма не опустится на безжизненное пространство навсегда.

— Бог сказал: «Да будет свет», — напомнил искусителю Антоний. — Он не говорил: «Да будет свет навеки». Но какая разница, коль скоро наши души в безопасности на его попечении?

души? — переспросил дьявол.

— Души людей, — поправился Антоний. — По крайней мере, те человеческие души, которым удалось избежать твоих темных когтей.

Облако словно замерло в пучине космоса, которая внезапно завертелась в каждом мыслимом направлении, целые звездные системы удалились, став лишь точками мерцающего света.

— Не столь это ужасно, — шептал дьявол, — по сравнению с пустотой внутри атома, где материя распадается на живую математическую категорию и изменчивость отвергает определение твердости. Как бы мне хотелось показать тебе это, но око человеческого разума не способно на подобное воображение. Поверь мне, что внутри, как и снаружи, находится пустота и материя является более разреженной, чем ты можешь себе представить.

— Нет пустоты там, где есть Бог, — отвечал Антоний. — А Бог вездесущ. Разве только неведом Он твоему мятежному сердцу, откуда Он был столь грубо изгнан.

Говоря эти слова, отшельник ощущал, что жажда крови становится все более и более нестерпимой; такое проклятие наслал на него дьявол, дабы возросла уязвимость Антония к абсурдным речам Сатаны.

Пустынник изо всех сил пытался скрыть свою следующую мысль, но в конце концов рассудил, что ему незачем скрывать от дьявола то, что он все еще предан Богу.

— Теперь я вампир, — продолжал он, не дожидаясь ответа на предыдущую фразу. — Но грешен не более, чем в мою бытность человеком. Жажда моя велика, но я верю, что Господь убережет меня от зла. Я не стану пить человеческую кровь, как бы нестерпима ни была томящая меня жажда. Если моя жизнь должна стать столь суровым испытанием, то я все равно выстою.

— А что, если ты будешь жить вечно? Если не сможешь умереть? — шепнул дьявол. — Что же будет тогда, друг мой? Что, если твоя жажда станет столь же безграничной, как непрестанно растущая бездна космоса?

— В конце концов, — напомнил Сатане Антоний, — последняя звезда израсходует остатки света и тьма окутает мир навсегда. С Божьей помощью со мной ничего не случится.

Вокруг Антония сгустилось облако. Потом прошло через него, словно выворачивая наизнанку или вытягивая его в четвертое измерение, неподвластное глазам человека, — но затем тьма межгалактической бездны обернулась знакомой темнотой земной египетской ночи. Антоний обнаружил, что, преклонив колени на камне и вглядываясь в пустынные дюны, стоит на краю утеса неподалеку от своей крепости.

Отшельник склонил голову и уже собирался возблагодарить Бога за избавление, но тут краем глаза заметил какую-то тень. Похоже на то, что тень отбрасывал человек, но Антоний-то знал, что доверять внешнему виду не стоит.

Он обернулся и оказался лицом к дьяволу, который нынче предстал перед ним в облике александрийского философа, который, как решил Антоний, скорее напоминал эпикурейца, чем неоплатоника.

— Что же теперь? — спросил отшельник, радуясь тому, что нынче может произносить слова вслух, хотя язык распух, а во рту пересохло. — Больше некого тебе искушать и мучить? Хоть я и видел твою пустоту, но полон по-прежнему. Испить напитка ужаса и отчаяния желаю не больше, чем отведать человеческой крови. Полагаю, что отныне я вампир, но моя вера все же со мной. Не быть мне баловнем князя тьмы!

— Не думай, что это соревнование, — вновь напомнил отшельнику дьявол. — Искушая тебя, я ничего не приобретаю и ничего не теряю. Мне вовсе не нужно, да и не хочется, ни твоей души, ни сердца, ни любви.

— Но тем не менее и тебя мучит какая-то жажда, — заметил Антоний. — Может, ты тоже вампир, алчущий человеческой крови вопреки благим намерениям.

— Есть жажда, — допустил дьявол, — и она, быть может, моя. Приходилось ли тебе, друг мой, встречать в своем одиноком убежище Сфинкса? Загадывала ли она тебе загадки? Я имею в виду истинные загадки Сфинкса, а не те, что выдумал Софокл.

— Встречать Сфинкса мне не доводилось, — ответствовал Антоний, вставая на ноги и стряхивая пыль с изорванной накидки. — Но если и встречу, то узнаю под этой личиной тебя и отвечу так же, как отвечаю сейчас: я верю в Бога, и Иисус Христос мой спаситель. Я не боюсь никаких возможных последствий этого утверждения.

— И все же даже среди христианского сообщества есть еретики, — проговорил дьявол. — Тех, кто поклоняется единому Богу и почитает спасителем Иисуса Христа, раздирают разногласия и сомнения. Если бы ты мог заглянуть в будущее… Но осмелюсь предположить, что ты бы увидел его столь же избирательно, как видишь настоящее: через призму своей веры. Тебя назовут святым, если после отшельничества здесь, в крепости, отправишься проповедовать в Александрию и напишешь письмо императору Константину. Ты станешь легендой, я же в ней предстану в не столь безупречном свете, и все мои попытки искушения окажутся тщетными. Но укус вампира — наша с тобой тайна, так тому и быть навеки. В истории не обходится без секретов, а у мира, подобного твоему, их даже более, поскольку там пишут расчетливо.

Антоний вновь мог смотреть в глаза дьявола и снова отметил, что они по-прежнему тревожны, хотя прежняя боль поутихла. Отшельник видел, как Сатана облизнул губы, словно они пересохли от сухого ветра, порывисто налетавшего с дюн.

— Священное Писание — это дар Божий, — проговорил Антоний, хотя знал, что защищаться нет нужды. — Там написаны заповеди, столь необходимы сейчас, когда пропал ковчег Завета.

— Письмо — весьма двусмысленный инструмент, — заметил дьявол. — Науку невозможно представить себе без измерений и вычислений, логических рассуждений и синтаксических сложностей. Но для изучения букв и чисел требуются особые учителя, и хранители культуры неминуемо ревностно относятся к контролируемой ими монополии, объявляя себя судьями веры. Но империя их недолговечна; если человек обучен читать, ему сподручнее размышлять… и сомневаться.

Антоний вглядывался в линию горизонта на востоке, где чуть светлеющее небо возвестило бы приближение рассвета. Но тщетно. Вероятно, у ночи оставалось еще несколько часов. Отшельник тоже облизнул губы, на этот раз страдая от жажды, и не только крови.

— Хочу показать тебе ответ на загадку Сфинкса, — мягко проговорил дьявол. — Загадку жизни и смерти, взросления и старения, конкуренции и отбора. Не могу заставить тебя осознать ее важность, но, несмотря на это, все же покажу.

— Я изнурен, — признал Антоний, — но ты не сможешь меня победить. Жажда — источник моих мучений, но она не дает мне покоя, и твои уловки не застанут меня врасплох.

— Взгляни туда, — молвил отец лжи, указывая на движущиеся по пустыне тени, где начали шевелиться и перемещаться дюны.

Антоний прекрасно знал, что в ночной пустыне лунный свет всегда готов сыграть шутку со зрением человека. Дымка, туманившая воздух днем, к ночи исчезала, но неверный ночной свет все равно был обманчив.

Отшельнику примерещилось, что сухой песок заклубился, очнувшись к жизни, затем отдельные вихри начали соединяться в имитации сложных органических форм: листьев и клубней, червей и клещей, слизняков и крабов, деревьев и змей. Он смотрел, как из крохотных семян и яиц все эти существа вырастают в сложных существ, которые, в свою очередь, производят еще больше семян и яиц, каждое вымирающее поколение сменяет последующее. Он наблюдал, как растут молодые особи, живые существа съедают друг друга, причем не беспорядочно, а в соответствии с соразмерным и закономерным порядком. Даже не менявшие места жизни растения, напоенные ветром и солнечным светом, всасывали в свою плоть вещества распада, и ничто из того, что могло бы стать плотью, не пропадало и не растрачивалось впустую, а всегда использовалось вторично и видоизменялось. Он видел, что в основе добычи пропитания всегда лежит принцип конкурентоспособности, соревнование присутствует и в стремлении отложить момент, когда всякая жизнь становится питанием, поэтому ни одно последующее поколение не было таким же, как предыдущее.

Все изменялось и будет изменяться впредь. Создание — процесс непрерывный, он никогда не будет завершен.

Антоний видел, что в результате этого процесса постоянных изменений появился человек, и сделал вывод, что, как и любой другой вид, человечество не застраховано от дальнейших изменений. Он понял, что люди — лишь часть сложнейшей системы, временный артефакт круговорота органической жизни, преходящая причуда вечной неугомонности молекул жизни, навсегда вовлеченных в процесс потребления и выделения, спешащих от одной формы жизни к другой и лишь замирающих на сущий пустяк времени для сна, смерти, мысли и веры. Отшельник решил, что нашел ответ на загадку сфинкса: жизнь наделена своей собственной энергией, обладает собственным круговоротом и деятельной сложностью процесса. Здесь скульптор не нужен — и Антоний почувствовал, что наверняка претерпит неудачу тот ваятель, который попытается смирить извечное изобилие природы.

— Что мне до этого? — вопросил дьявола Антоний. — Я удалился в пустыню для того, чтобы избежать суматохи и смятения, а не вызывать их в собственном воображении. Именно в одиночестве каждый находит Бога. И становится ближе к Нему. Не стану утверждать, что мне неинтересны жизненные процессы, что я считаю их неуместными, но на первом месте для меня стоит бессмертная душа, неуязвимая для этого смущения.

— И все же, друг мой, — сказал дьявол, — ты жаждешь воды, ты алчешь крови. Твоя плоть уязвима перед нуждой, и твой разум, может статься, окажется восприимчив к жажде, вызванной этой потребностью.

Переодетый философом отец лжи достал из складок одеяния кинжал, закатал рукав и разрезал кожу на руке от сгиба локтя до ладони.

— Подойди и насыться, — сказал он, а кровь из раны тут же хлынула ручьем и закапала на скалистый откос. — Испей моей крови, удовлетвори жажду.

— Не стану, — отвечал Антоний. — Ни ныне, ни впредь. Ты не сможешь вселить в меня ужас, о дьявол, ибо я покрыт броней моей веры в Бога и спасителя Иисуса Христа. Тебе не соблазнить меня, о искуситель, потому что я вооружен уверенностью в спасении и неприкосновенностью моей бессмертной души. Будет нужда — напьюсь воды, но не крови. Я унесу свою жажду в могилу независимо от того, насколько долог будет мой земной путь.

Дьявол поднял руку и слизнул собственную кровь, что доставило ему изрядное удовольствие. Затем обернулся. Посмотрел назад.

Антоний не видел четыре крадущиеся фигуры до тех пор, пока дьявол прямо не взглянул на них. Может, они появились в тот момент, но скорее блуждали поблизости, потихоньку приближаясь под покровом темноты.

— А-а! — воскликнул дьявол, словно не удивившись им, хотя сам вовсе не замечал их присутствия до тех пор, пока его не заставил обернуться приглушенный звук. — Вот те, кто никогда не откажется от крови. Хотя я сомневаюсь в том, что они томимы жаждой так же долго, как ты.

Он протянул руку, приглашая фигуры приблизиться.

Те осторожно подошли. По меньшей мере, они были удивлены, потому что не привыкли к подобным приглашениям — или, вернее сказать, к каким бы то ни было приглашениям.

Антоний во все глаза смотрел на приближавшиеся фигуры, освещенные тусклым светом убывающей луны, все же прибавлявшей света к слабому мерцанию далеких звезд. Незнакомцы оказались такими тощими, что были похожи на ходячие скелеты, одетые в лохмотья, но глаза их были огромны, сияли ярко и алчно, а тонкие губы поджались в предвкушении пиршества.

Дьявол добровольно протянул им руку. Рана была большой, и все четыре существа могли бы присосаться к ней одновременно, по двое с каждой стороны руки. Если бы в Сатане было столько же крови, как в обычном человеке, то каждый из них мог бы насытиться вдоволь, и еще бы осталось. Но не это произошло.

Четыре вампира накинулись на добычу, словно стая шакалов, вцепились в свою жертву когтями, огрызаясь и терзая друг друга. Доведенные до бешенства жаждой крови и близостью ее удовлетворения, они наносили удары и раны куда попало, стараясь скорее не допустить до добычи товарищей, чем завладеть ею.

Они слизывали и высасывали кровь, лакали и глотали, но все же большая часть алой влаги лилась впустую. Дьявол свалился наземь, и тут же вампиры вцепились ему в руки, ноги и горло. Все раны кровоточили чрезвычайно сильно, что показалось Антонию необычным — словно в слюне вампиров содержалось вещество, препятствующее свертыванию крови.

В родном городе Кома, да и в Александрии то тени от стены библиотеки, — Антонию приходилось видеть голодных собак, дерущихся из-за кости. Но развернувшееся нынче перед его глазами действо было совсем иным. Даже изголодавшиеся собаки сохраняли к сородичам некое подобие уважения: скалились и рычали, вместо того чтобы набрасываться и наносить раны. Вампиры же подобной сдержанности не ведали. Они не скалились, не рычали, а сразу вонзали когти и зубы в тело соплеменников. Норовили выколоть друг другу глаза и вцепиться в горло смертельной хваткой. Но столь кровожадные намерения им никак не удавалось претворить в жизнь, время шло, кровь дьявола стекала на землю, и его смерть казалась неминуемой.

Дерущиеся очутились у кромки обрыва. Сначала сорвался один вампир, затем — другой. Остались двое, и драка сделалась гораздо менее хаотичной и более сосредоточенной.

Два оставшихся вампира сражались изо всех сил, а дьяволова кровь все сочилась из ран.

Ошеломленный Антоний не сводил глаз с поля боя.

Наконец один вампир упал и больше не встал — он не умер, но все конечности у него были растерзаны, к тому же он, вероятно, потерял сознание. Победитель, которому тоже изрядно досталось, поспешил высосать оставшуюся кровь из последних иссякающих ручейков, сочащихся из дьяволовых ран, а также вылакать несколько лужиц, собравшихся в выемках скалы. Угощение показалось Антонию весьма скудным.

— Ты не можешь позволить себе стоять парализованным страхом, друг мой, — изрек вампир. — Ведь ныне ты один из нас.

— Ведь это ты укусил меня, так? — спросил Антоний.

— Какое это имеет значение? — вопросом на вопрос ответил вампир, жадно облизываясь в поисках последней капли алой влаги. — Дело сделано. Пойдем с нами — наш путь лежит в Александрию.

— С вами? — переспросил Антоний. — Думаю, отныне быть тебе одному — и поделом, ведь ты так подло обошелся со своими друзьями.

— Они поправятся, — заверил его вампир. — Их будет томить жажда, но кости срастутся, а раны заживут. Никакая вражда по отношению ко мне терзать их не станет. Знают они, что наша сила — в численности, хотя в схватке за одинокую жертву может быть лишь один победитель. В Александрии все будет иначе. Города — наша вотчина… Ежели ты останешься тут один, то в конечном счете живые люди тебя поймают. А изловив, они обезглавят тебя и сожгут. После этого уже не возродиться. Так что лучше пойдем с нами. Тебе есть чему поучиться.

— Теперь в тебе кровь дьявола, — сказал Антоний. — Мне кажется, она придала тебе сил, но все равно ядовита.

— Если бы твои слова были правдой, — отвечал вампир, — то для меня, проклятого давным-давно, была бы некая разница. Но кровь философа знакома мне на вкус. И судя по всему, я отведал эпикурейца — а он ядовит менее всех прочих.

— Хоть с виду он был эпикурейцем, — возразил Антоний, — на самом деле — дьявол. А всего лишь около часа назад он был облаком прозрачной тьмы.

— В пустыне полно джиннов, — сообщил вампир. — В их жилах не течет кровь, но зато они могут сыграть с тобой шутку. С жаждой все проще. Если он поднимется вновь, то станет одним из нас. Но они не всегда встают. Мне повезло, и тебе тоже. И ему, хотя, когда он очнется, так ему не покажется. — Существо мотнуло головой в сторону бывшего соратника и противника, все еще лежащего без сознания.

— Ты не можешь причинить мне вред, чудище, — твердо сказал Антоний.

— Еще как могу, — отвечал вампир. — Но какая мне с того польза? К тому же тебя немало накажет жажда, коль скоро ты собираешься продолжать упорствовать. Мы зовем тебя с нами. Не хочешь — дело твое.

— Я буду молить Господа о спасении, — дерзко отвечал Антоний. — Я стану гордо переносить жажду, благодарный за то, что меня пытались соблазнить, но не преуспели в этом, и я выстоял. Я буду до смерти охранять свою бессмертную душу, которую затем вверю в любящие руки моего спасителя Господа. Дьяволу не удалось сбить меня с пути истинного, и тебе не удастся.

Вздрагивая от боли в позвоночнике и всех членах, вампир поднялся на ноги. Склонился над телом дьявола, затем опустился на колени подле него.

— Может, он очнется, — пренебрежительно бросило чудовище. — Правда, я в этом сомневаюсь. Уж очень ему досталось. Говорят, вампира можно прикончить, обезглавив и предав тело огню, но это лишь суеверные страшилки. Не утруждай себя приглашением в развалины твердыни — до наступления следующей ночи я устроюсь в тени под прикрытием утеса. Уверен, что не хочешь вместе с нами отправиться в Александрию? Конечно же, они в итоге примутся охотиться за нами, и придется податься куда-нибудь еще, но тем временем у нас будет предостаточно крови. Ведь город — наша естественная среда обитания.

Собравшись с силами и мыслями, Антоний встал напротив вампира, глядя на распростертое тело убитого, добровольно выбравшего смерть. Отшельнику пришлось согласиться — невозможно поверить в то, что труп очнется к жизни, но дьявол ведь мастер обмана. Он резко повернулся и пошел прочь по направлению к крепости. Конечно же, Антоний знал, что вампир смотрит ему вслед, но не обернулся.

«Плоть отвлекает от праведного пути и сеет смуту, — сказал отшельник себе, ясно формулируя мысль. — Умерщвление плоти — дело другое. Дух способен воспарить над любыми позывами тела. Молитва укрепит меня вне зависимости от того, сколько лет мне суждено терпеть мучения. Я сделаю так, как хочет Господь, пусть даже мне суждено дожить до ста лет».

История гласит, что Антоний прожил до ста пяти. Но он знал, какой лживой способна стать история, когда к ней прикладывают руку летописцы, посему перестал считать годы задолго до смерти. Когда же его официально признали святым, Антоний смог вознестись на небо и оттуда взирать на землю, а потому с интересом наблюдал за тем, как его закадычный враг дьявол вновь попытал счастья в Гейдельберге тринадцатью столетиями позже. Результат был несколько иной.

После этого города во всем мире резко пошли в рост, а вампиры принялись множиться. Антоний прикидывал, скоро ли всему придет конец и не пора ли попробовать создать мир где-нибудь еще в обширной и многогранной Вселенной, но в намерения Бога он посвящен не был.

— Собственно говоря, — сказала ему святая Леокадия как-то раз, когда они следили за внезапным началом и быстрым течением Третьей мировой войны, — я ничуть не жалею, что оказалась здесь. Ни по чему, оставленному в земной жизни, я не тоскую — разве что… — Она умолкла, как обычно делают все святые, когда разговор касается этой темы.

Антоний был слишком вежлив, чтобы закончить предложение вместо нее, хотя прекрасно знал, что та имела в виду. Сам он уж точно не тосковал по устрашающей жажде крови, которую дьяволов приспешник столь безжалостно на него наслал, ни по одному из тысячи прочих несчастий, унаследованных его плотью, приятных и не очень, но сколь часто грустил он о маленьких умственных потрясениях, которые стимулировали разум в то время, когда его вера готовилась обрести окончательное становление.

Теперь святой знал, как был прав, веря в спасение и Божью благодать, во что будет верить и впредь. В неотразимости этого утверждения определенно было бесспорное удовлетворение — но также он сейчас понял, что имел в виду дьявол, когда утверждал то, что Воистину, никакого интереса в победе над душой Антония у дьявола не было, и он на самом деле пытался подтолкнуть его к ответу на загадку Сфинкса.

Осознав это, святой Антоний время от времени — лишь чуточку — тосковал по своему искушению.

Дожди, лившие вот уже несколько дней, прекратились, и небо над Прагой приняло желтовато-голубой оттенок. Лицо Тихо Браге ласкал легкий ветерок. Близилась осень. Чтобы не чихнуть, он прикрыл свой фальшивый нос, отлитый из золота и серебра, теплой ладонью и направился вверх по склону холма, от вывески «Золотой грифон» к группе замковых строений, в центре которой возвышался собор. Стоит чихнуть пару раз — и люди могут вообразить, что в эти края возвращается чума. А было бы недурно: двор бы тут же покинул Прагу — а значит, и он тоже!

Нос согрелся, и Тихо невольно вспомнил, как в Риме горело на костре живое тело — тело Бруно. Еще в феврале его сожгли за то, что он утверждал, будто весь наш мир вращается вокруг Солнца и существует еще множество обитаемых миров. Разумеется, учение Коперника о гелиоцентризме — полный бред, но разве же можно сжигать заА теперь эти проклятые тупые твари, эти злобные капуцины обвиняют Тихо в колдовстве и использовании черной магии.

Говорили, будто молитвы монахов, возносясь из их резиденции, расположенной возле дворца, мешали течению его алхимических опытов и обычный металл никак не хотел превращаться в золото. И ходили слухи, будто Тихо, личный астролог и советник императора, убедил Рудольфа прогнать монахов прочь.

«Золото, как же!» — пробормотал Тихо по-датски — на языке, который ни один случайный прохожий не смог бы разобрать.

Если бы золото. Казне бы немного золота не помешало. Именно его пытались получить ученые мудрецы, что трудятся в Пороховой башне. Что до Тихо, то его интересовала лишь алхимия медицины — она-то и уберегла его от чумы. Так что домыслы монахов были куда как далеки от истины. У этих людей обезьяньи мозги — под стать внешности.

Разве возможно что-либо Рудольфу, который в последнее время стал вздорным, неуравновешенным меланхоликом? Так что Тихо считал, что попусту теряет здесь время и зря его приволокли в столицу из обсерватории замка в Бенатках, где есть водопровод, и туалет не на улице, и еще множество всяких удобств, и совершенно напрасно запихали вместе со всеми чадами и домочадцами в «Золотой грифон». О, Тихо прекрасно умел составлять астрологические карты, учитывая выгоды государства, но станет ли император, принимая решения, учитывать его советы? Уж слишком долго в последнее время государственные документы пролеживают неподписанными. Рудольф, который родился под знаком Рака, очень напоминал рака-отшельника, замкнувшегося в своей раковине. Хотя нет, скорее, черепаху, спрятавшуюся в панцирь. Как бы там ни было, но Рудольф замкнулся в своей скорлупе.

Ситуация уже становилась серьезной и могла даже представлять угрозу для Тихо — не только в финансовом отношении, но и в смысле личной безопасности. А великий меценат Рудольф защищал всевозможных алхимиков, колдунов, ювелиров, художников и философов, которыми кишела Прага, — хотя и не всегда им платил! Император был умеренным католиком; разве мог он быть неумеренным, при его-то экзотических вкусах и склонности к оккультизму? Но если его власть ослабеет, папство тут же начнет гонения на весь этот люд, и перспективы откроются самые безрадостные — что, бесспорно, понравится испанским Габсбургам. Либо гонения начнут протестанты, что открывает не менее грустные перспективы, и это, в свою очередь, понравится немцам. Титул Рудольфа — император Священной Римской империи — терял свою значимость, увы, еще заметнее, чем сам Рудольф. Что ж, по крайней мере, Тихо удалось оставить юному Кеплеру кое-какие полезные расчеты, с которыми можно работать дальше.

Сжимая в свободной руке астрологические карты, перевязанные пурпурной лентой, лысеющий и рыжебородый, выпятив бочкообразную грудь, Тихо шагал по улице; его гофрированный кружевной воротник топорщился великолепным белоснежным нимбом и обнимал шею, словно светясь на фоне темного бархатного плаща, под которым виднелся шитый золотом синий камзол по испанской моде. Положение придворного обязывает ко многому!

Когда Тихо проходил через шумный двор, примыкающий к собору, его вдруг поприветствовал какой-то грязный тип: видимо, этот человек совсем недавно валялся в углях от костра. На щеках у него красовались пятна сажи, а брови, похоже, были опалены огнем.

Тихо узнал его: это был Бартоломью Гаринони. Почти всем было известно, что Гаринони борется со своим земляком Октавианом Роверето за звание любимого врача Рудольфа, — бессмысленная борьба: ведь самый уважаемый врач в Праге — это Маттиас Борбоний. Что же случилось? Вряд ли Роверето опрокинул на своего коллегу таз, полный отбросов. Наверняка что-то взорвалось в лаборатории.

Глаза у Гаринони так и светились — и не только по контрасту с чернотой, которая их окружала.

— Знаете, благородный господин, — заговорил он по-немецки, — сегодня днем я, возможно, наконец-то встречусь с его величеством!

Разумеется, разговор пойдет о деньгах. О чем же еще? Тем более если догадки Тихо верны и итальянец только что разгромил свой рабочий кабинет в башне.

— В таком случае советую вам сменить костюм и умыться.

Тихо имел доступ к Рудольфу — более того, доступ, иногда даже дважды в день. Императору постоянно требовались консультации астролога в том, что касалось его действий против Турции на Венгерском фронте. Какая же это была невыносимая тоска — утешать легковерного императора, особенно учитывая, что на влияние звезд явно воздействовала свободная воля отдельных людей. Но Тихо с этой задачей справлялся великолепно. Император ценил беспристрастность датчанина: ведь при дворе всякий вел собственную игру, преследуя те или иные цели, а Тихо желал лишь одного — вернуться в свою обсерваторию.

О да, он отлично справлялся с капризами Рудольфа, с его вечными страхами; император высоко ценил услуги Тихо, и это было, конечно, приятно. Так что астролог наслаждался своим безусловным превосходством над итальянцем, у которого было мало надежды получить аудиенцию. Разве что…

— И как же вы намереваетесь встретиться с ним, синьор?

— Я увижу его на состязании, в зале Владислава.

Ведущая в зал лестница была устроена так, чтобы по ней могли подниматься всадники: получалась прекрасная площадка для закрытых турниров.

— Почему же вы думаете, что его величество явится на это состязание? Ведь он очень редко посещает их.

Чумазый итальянец поднял вверх указательный палец:

— Да потому, что Альбрехт Коротышка выйдет верхом на императорском жирафе, и это будет редкое зрелище! Прошу вас, позвольте мне проводить вас в зверинец, и вы увидите приготовления, которые уже в самом разгаре. Прошу вас, я бы почел за честь с вашей стороны…

Да уж, для Гаринони это и в самом деле честь — покрутиться некоторое время на людях в обществе человека, близкого к императору. Придворным будет о чем почесать языки. Однако в Тихо пробудилось любопытство. Он бросил мгновенный взгляд на солнце, рассчитывая его положение. До встречи с Рудольфом оставалось еще достаточно времени.

Итальянец попытался отряхнуть со своей одежды грязь, но не слишком успешно, после чего они вместе направились к королевскому саду, что на берегу ручья Бруснице; какой-то прохожий с любопытством посмотрел им вслед.


У носорога вид был довольно жалкий. Сколько за него заплатили — страшно представить, а пользы никакой: игрушка, и только. В этих дождливых краях огромные железистые доспехи животного потеряли свой блеск и лоск — эти дары африканского солнца и жарких песков. Пока зверь неспешно прогуливался по загону, ржавчина сыпалась с его брони, словно перхоть. И все же до чего удивительно это животное — одна из многочисленных жемчужин в коллекции Рудольфа! Интересно, а если бы носорог пал от какого-нибудь недуга, можно было бы эти пластины начистить, отполировать или натереть маслом и привесить на бока крупному боевому коню?

Не так уж страшно, если носорог сдохнет: ведь его судьба, слава богу, не связана астрологически с участью Рудольфа, в отличие от судьбы императорского любимца — льва. Лев этот сидел на цепи в передней зале дворца, словно демонстрируя посетителям величие его хозяина, так что дурная погода его не беспокоила; к тому же он ежедневно получал свежее мясо с кровью и ведро молока.

Пройдя мимо носорога, Тихо и итальянец направились к небольшому загону, где двое конюхов держали под уздцы жирафа. Еще двое конюхов, стоя на приставных лестницах, крепили на спине животного специальное седло. Сиденье было приподнято над острой холкой так, чтобы наездник не соскальзывал вниз по крутому изгибу пятнистой спины. Сам же предполагаемый наездник, облаченный в костюм, подбитый для безопасности ватой, стоял подле и кричал: «Туже!» Коротышка Альбрехт хоть и не мог похвастаться большим весом, но рисковать все равно не хотел. Он не состоял в родстве с великим Дюрером, который почти за век до того впервые во всех подробностях запечатлел облик носорога — кстати, Рудольф просто обожал этот рисунок, — подобно голландцу Босху, великолепно изобразившему жирафа. Обнаружив присутствие зрителей, Альбрехт подошел к ним и низко поклонился, благо карлику это несложно. На итальянца он покосился как-то неодобрительно, будто этот человек, с лицом, вымазанным сажей, пытался переплюнуть Коротышку, претендуя на занимаемое им место придворного шута.

Пожалуй, с Альбрехтом на спине жираф будет и впрямь выглядеть очень забавно: достаточно представить себе, как он поднимается по лестнице в зал Владислава, для чего жирафу придется склонить свою рогатую голову.

Ловко кто-то придумал! На обычный турнир Рудольф бы, конечно же, не явился, а вот соблазн понаблюдать за своим жирафом вполне может отвлечь его от печального затворничества.

— И кому же пришла в голову эта счастливая мысль? — поинтересовался Тихо у карлика.

Наверняка какой-нибудь важной особе, желающей переговорить с Рудольфом…

Альбрехт многозначительно пожал плечами, но Тихо не имел ни малейшего желания оплачивать эту информацию серебром.

— Ты много тренировался в езде верхом на жирафе?

— О да. Сперва он никак не хотел слушаться и я все время соскальзывал вниз, но потом я залез ему на шею задом наперед, и он скоро устал меня таскать. Вообще-то, он не кусается, но за копытами надо следить. Сзади к нему не подходите. — Карлик указал на деревянное сооружение наподобие ворот, расположенное на другом конце загона. — Представляете, он научился пригибать шею и доставать оттуда листья салата.

— Ну что же, — заметил Тихо, обращаясь к Гаринони, — все это очень любопытно, однако мне пора спешить к его величеству. Полагаю, в вашей башне найдется сменный костюм.

Итальянец как-то странно замялся: можно было подумать, что он не желает ни расставаться со своим одеянием, покрытым следами алхимических занятий, ни умываться — или, по крайней мере, пока что к этому не готов.

— Возможно, синьор желает показать, насколько он предан науке? Но зачем же хвастаться неудачей, ведь сажа не золото.

Но итальянец вдруг очень быстро затараторил на еще более корявом немецком:

— Один мой коллега, — вероятно, он хотел сказать «конкурент», — намекнул мне, что в одном новом заведении, под названием «Нефритовый дракон», предлагают любовное наслаждение. После того как с ним случилось несчастье, подобное моему, он отправился туда, чтобы взять ужин навынос…

Итальяшка, без всяких сомнений, пытался заболтать Тихо, чтобы еще хоть немного побыть в его обществе! Что ж, уловка сработала.

— Любовное наслаждение? «Нефритовый дракон»? Что значит ужин «навынос»?

Еще несколько минут Тихо внимательно слушал речи итальянца, до тех пор пока медлить уже стало нельзя.


Во дворе королевского дворца, обнесенном галереей, накануне представления царили шум и толкотня. Дабы избежать встречи с цепным львом императора Рудольфа, Тихо поднялся прямо в зал Владислава по лестнице, предназначенной для всадников. Потолок зала с сетчатыми сводами был великолепен.

Примерно в трети расстояния до дальней стены были установлены мишени, которые всадникам следовало поразить своими копьями. Императорский конюший наносил в мишень — щит, украшенный изображением головы турка, — удар за ударом. Так он должен был убедиться, что мешок с песком, подвешенный для противовеса, раскачивается достаточно ровно, чтобы сбить наземь неосмотрительного наездника, которому, кроме всего прочего, придется еще и резко осадить своего коня, чтобы не врезаться в груду матрасов, преграждающую подъезд к дальней стене.

Затем он прошел в переднюю, и его тотчас же провели дальше. Рудольф любил выставлять в этой части дворца различные драгоценности и предметы искусства из своей коллекции; экспозиция менялась каждые два месяца. Взгляд Тихо небрежно скользил по большому глобусу и по медной армиллярной сфере с золотой гравировкой или по картинам на стене — «Венере и Адонису», «Скомпонованной голове».

Тихо проследовал через Зеленую залу, где его встретил, стоя спиной к «Танталовым мукам», управляющий двором.

— Его императорское величество ожидает вас…

И вот наконец Тихо оказался в спальном покое императора: окна здесь были плотно занавешены, так что ни один луч дневного света не проникал внутрь, зато горело множество свечей. Что и говорить, не самые лучшие условия для того, чтобы любоваться «Венерой и Паном», «Похищением Елены», лирой с изображением бородатой физиономии или статуей Дафны из золоченого серебра, кораллов и полудрагоценных камней. Рудольф сидел, сгорбившись, в кресле, украшенном богатой резьбой, и кутался в меховую мантию; его изящный гофрированный воротник был похож на веер жемчужных брызг.

Вид у него был какой-то осенний: обрюзглый нос под покатым лбом перезрелой грушей болтался на вытянутом лице, а обильно разросшиеся усы заждались жатвы; мрачные, багрово-красные глаза напоминали две спелые ягоды.

— Браге! Не принес ли ты вести о моем убийстве?

— Но, сир! То, что ваш благородный батюшка был убит в ваши годы, вовсе не означает, что и вы непременно должны повторить его судьбу. Того же мнения придерживаются и звезды.

— Но я-то знаю: я проклят, я погиб, — провозгласил Рудольф. — Ибо я одержим дьяволом.

— Что вы хотите этим сказать?

Рудольф постучал себя пальцем по носу:

— Этот фальшивый нос, отлитый из металла, стал частью твоего лица, Браге, — с тех самых пор, как ты потерял настоящий во время поединка, много лет назад. А я чувствую, что в самой моей душе поселилось нечто чужеродное — и в теле тоже! Нечто происходящее от неведомого мне зла! Нечто, что я должен подавлять, душить в себе, заключая во тьму, иначе… Иначе, Браге, оно вырвется на свободу… Оно жаждет… напиться твоей крови, напитать меня ею! — Тихо осторожно отступил назад, и Рудольф вдруг запнулся, судорожно вжавшись в кресло. — Теперь понимаешь? Будет гораздо лучше, если моя собственная кровь прольется от руки убийцы!

В неровном свете свечей Тихо почудилось, будто щеки Рудольфа вспыхнули: монарху стало стыдно за свою несдержанность. Император Священной Римской империи добавил более спокойным тоном:

— Я не могу больше появляться на люди при свете дня.

— Неужели вы не явитесь даже на представление, где ваш шут будет выделывать штуки верхом на жирафе?

«И где вам, вероятно, предстоит встреча с посланником из Московии», — добавил про себя Тихо.

Рудольф поежился и плотнее закутался в мантию.

— Да, Борбоний упоминал о чем-то в этом роде. Он полагает, что подобное зрелище может вселить веселье в мою душу. Как же он заблуждается!

Ах так, значит, это веселое представление решил устроить Борбоний — как лекарство для души, благоденствие которой зависит не только от физиологии. Что ж, все оказалось не так плохо, как подозревал Тихо: он полагал, что эта идея принадлежит какому-нибудь честолюбивому придворному.

— Бывают клыки столь острые, что способны слишком глубоко впиться в душу, — пробормотал Рудольф.

Тихо предпочел понять эти слова буквально, не задумываясь о метафорических и символических смыслах, которые Рудольф явно хотел в них вложить.

— Что за тварь укусила вас? И когда это случилось?

Рудольф испуганно зашептал:

— Наш враг, турок. Он явился в облике летучей мыши с кривыми саблями, торчащими из крыльев. Он прилетел из Трансильвании, и было это несколько недель назад. Борбоний говорит, если бы она заразила меня бешенством, я бы уже умер. Тут что-то другое.

Хм… Символы и эмблемы явно заполонили сознание Рудольфа, однако возможно, что этот рассказ правдив хотя бы отчасти. У императора и в самом деле есть враги среди венгров, и те из них, что живут в Трансильвании, заключили союз с константинопольскими оттоманами. И летучая мышь, укусившая Рудольфа, могла быть метафорой какого-нибудь необычного посетителя, который привел в смятение впечатлительную душу императора, а возможно, нанес вред и его телу. О, если бы Тихо знал, как бросить яркий свет в сумрачный лабиринт императорской души!

Браге вспомнился рассказ Гаринони о «Нефритовом драконе» и о слухах, будто там можно обрести радость

Может быть, Гаринони специально устроил взрыв у себя в лаборатории, для того чтобы понравиться китаянке — хозяйке заведения? Если так, то время суток он выбрал неподходящее… Кстати, о подходящем и неподходящем времени: гороскоп событий в Трансильвании очень даже заслуживает внимания! И если хоть что-то в конце концов удастся решить, и если удастся излечить Рудольфа от его странного недуга, и если католики и протестанты в Богемии не перережут друг друга… Тогда, возможно, — существует некоторая вероятность, что Тихо сможет вернуться к точным инструментальным расчетам устройства небес!


Когда утомительная аудиенции, состоявшая главным образом в попытках хоть немного успокоить Рудольфа, наконец закончилась и Тихо Браге вышел из покоев императора, в зале Владислава уже раздавались конский топот и гул голосов: все ждали начала представления.

Придворные наблюдали за всадниками, которые уже сидели верхом на своих конях, облаченные в доспехи на манер максимилиановских — покрытые шипами и бороздками, нюрнбергской работы. Поскольку ожидалось присутствие императора, рыцари надели парадную броню вместо тяжелых кованых панцирей. На нагрудниках у многих красовалось изображение двуглавого орла.

Королевский конюший поприветствовал Тихо, и тот кивнул в ответ.

— Его величество останется в спальном покое.

Тогда конюший дал сигнал к началу представления.


Для жирафа, привыкшего к утоптанному грунту загона, полы оказались чересчур скользкими. Однако к щиту, прямо над нарисованной головой турка, был привязан пучок салата, так что когда Альбрехт откинулся назад и шлепнул животное по крестцу, оно тут же радостно сорвалось в легкий галоп.

Альбрехт выпрямился в седле и направил копье острием в мишень. Решив, что копье хочет опередить его в охоте за салатом, жираф пригнул шею, устремив голову вперед. В результате зубы пятнистого зверя вцепились в листья прежде, чем острие копья успело поразить голову турка.

Противовес мгновенно сработал и сильно ударил животное сзади — в тот самый момент, когда оно собиралось сбавить скорость. Ноги у жирафа подкосились, и он качнулся вперед, в то время как Альбрехт перелетел через его голову. Копье воткнулось в матрас, и бедняга остался болтаться на нем, смешно дрыгая ногами. Мгновение спустя морда жирафа вместе с многострадальным салатом въехала ему прямо между ног; карлик взревел и повалился на пол.

Обалдев от удара по заду, жираф успел все же затормозить — как раз вовремя, чтобы не растоптать Альбрехта, который в нелепой позе скорчился у него под ногами, держась за яйца.

Всадники издевательски отдали честь придворному шуту, ударив щитками копий о нагрудники своих доспехов, и по залу прокатились громовые раскаты хохота.

Достаточно насмотревшись на это глупое развлечение, Тихо двинулся дальше своей дорогой. Ему нужно заглянуть в это китайское заведение, что расположено на берегу Влтавы, возле Карлова моста. Если то, что рассказал Гаринони, верно хотя бы отчасти, возможно, спасение для императора придет с самой неожиданной стороны.


Вот он, тот самый дом. В нише над входом, за тонкими прутьями железной решетки, стоял дракон, вырезанный из бесценного зеленого нефрита, — предмет, достойный императорской коллекции. Дом располагался буквально в двух шагах от Карлова моста, по которому сновали толпы пешеходов и проезжали многочисленные повозки. Уже в который раз Тихо подумал о том, что мост был бы очень красивым, если бы по краям его возвышались статуи. Например, фигуры известных ученых — скажем, Птолемея, Пифагора, Архимеда, Парацельса — ну и его самого.

Двери «Нефритового дракона» были распахнуты, изнутри текли ароматы готовящихся блюд, незнакомые и соблазнительные. В большом окне была выставлена доска с перечнем цен и загадочными надписями вроде: «Улей с лимоном и свиньей». Браге вошел и сразу же увидел китаянку — впервые в жизни. Миндалевидные глаза на овальном лице, длинные темные волосы разделены на пряди и украшены розой, сделанной, похоже, из розового шелка, и закреплены на макушке длинной серебряной шпилькой, которую, вероятно, в случае необходимости хозяйка могла использовать как кинжал. Она стояла за низким прилавком, облаченная в зеленое платье, плотно облегающее стройную фигуру, и в длинную шаль из алого шелка. Китаянка была хороша собой и молода, на вид не старше двадцати пяти лет, хотя Тихо подозревал, что обладатели такой гладкой, упругой кожи и широкого плоского лица могут стариться совсем иначе, нежели обитатели Богемии или Дании. Тихо заметил, что на прилавке установлен еще один маленький прилавок, состоящий из рамы, в которую вставлены железные прутья с нанизанными на них крупными бусинами; этот предмет показался ему крайне любопытным с математической точки зрения. На стене за спиной у китаянки висела еще одна деревянная доска — такая же, как в окне.

Один из посетителей брал еду навынос: оказалось, что это обычная деревянная коробка длиной и шириной примерно в локоть; из-под крышки выбивались струйки пара. На прилавке стояло еще несколько таких же коробок, пустых, если не считать чего-то вроде свиных желудочных пузырей — разумеется, вымытых и высушенных — с отверстиями: видимо, они использовались в качестве мешочков, куда складывалась еда; сверху все закрывалось крышкой. Китаянка вручила посетителю пару деревянных палочек, после чего он удалился, выстукивая на крышке коробки какую-то бодрую дробь — прямо как заправский барабанщик. Для более крупных заказов была приготовлена целая охапка небольших холщовых мешков, в каждый из которых могло поместиться сразу несколько коробок.

— Добрый день. — Браге по-немецки поприветствовал экзотическую даму. — Я императорский звездочет и советник Тихо Браге. Можно ли узнать, как зовут вас?

— Меня зовут Су Ню, но вы не можете произнести, так что зовите меня фрау Зонне.

Она говорила с гнусавым акцентом. Несмотря на предупреждение, Тихо все же попытался произнести ее имя:

— Су Ну?

Женщина захихикала:

— Нет-нет. Ой нет, не так.

— Ну хорошо, значит, фрау Зонне. Позвольте полюбопытствовать, каким образом вы попали сюда из Китая?

— По Шелковому пути, — ответила она, и Тихо сразу подумалось, что речь идет, вероятно, не об обычной дороге, но о чем-то оккультном, а это, как-никак, все-таки лучше, чем если бы она прилетела сюда верхом на метле.

Указывая на доску, Тихо спросил:

— А что такое «улей с лимоном и свиньей»?

— Кисло-сладкая свинина. Очень вкусно!

— Хм… Я, пожалуй, попробую.

Настало время коснуться щепетильной темы, требующей дипломатичного подхода, в чем Тихо, к счастью, поднаторел, хотя прежде случались довольно досадные недоразумения.

— До меня дошли слухи, что вы предлагаете также услуги иного рода…

— Вы о товаре деликатного свойства?

— Я сегодня имел о вас разговор с одним алхимиком, у которого произошел взрыв в лаборатории.

— Как! Опять взрыв? Ох уж эти алхимики! — И Су Ню участливо вздохнула. — Очень жаль. Столько людей не могут постичь истинной сути алхимии, а ведь это преображение человеческого духа и плоти, а не создание обычного золота.

— Лично я полагаю, — заносчиво заявил Тихо, — что истинные алхимики стремятся к созданию философского камня, который, позволяя получать золото, в ходе этого процесса дает им духовное очищение, и наоборот. Хотя меня интересует в основном алхимия медицины.

Пристально посмотрев на него, Су Ню возразила:

— Любовь важнее, чем золото! Вот главный секрет. Мы, китайцы, знали об этом уже много веков назад.

— Неужели?

— Поверьте! Священные тайны киноварного грота, золотого оврага и сокровенного эликсира у нас называют «ней-тан». Могу предложить частную консультацию, хотите? Сегодня вечером, милорд?

Хм… киноварь — красный порошок, используемый для получения золота, смесь философской ртути и философской серы…

— Что такое киноварный грот? Наверное, это сосуд, содержащий киноварный порошок?

— Сухой порошок? Нет, мой господин, ведь грот должен источать соки, как слизень или улитка! Если это не так, значит, посвященный недостаточно сведущ. Киноварный грот есть часть женского органа. Так что ваши алхимики не понимают самого главного. Они создают всякие инструменты, приборы. А на самом деле им нужна просто опытная женщина. Так хотите консультацию, милорд?

В Богемии Тихо еще не имел титула лорда. Надо будет обязательно подать Рудольфу прошение о гражданстве и благородном титуле; Кирстен и детям это даст множество благ, особенно детям: ведь, унаследовав титул, они смогут заключить браки с отпрысками благородных родов и обретут здесь вторую родину. В общем, и сейчас Тихо не возражал, чтобы его именовали лордом.

— Но я верен своей супруге, — ответствовал он Су Ню.

— Хорошее здоровье бывает от хорошего секса, — наставительно сообщила она, — а женщина в сексе сильнее мужчины, поэтому она помогает ему дать ей усладу и тем самым мистически овладеть гротом, а значит, и самим собой, и собственным здоровьем и благополучием.

А что, если эта китаянка действительно поможет восстановить здоровье и благополучие Рудольфа? Тихо должен был еще немного подумать.

— Для начала, — сказал он, — я взял бы немного улья с лимоном и свиньей.

— Конечно-конечно! Желаете еще подстилку из белого риса, пропитанную сладким соусом?

Казалось, все, о чем бы Су Ню ни говорила, имело скрытый эротический смысл. И одному богу известно, что такое рис.

Тихо кивнул, и Су Ню тут же выскользнула в соседнюю комнату, из которой доносились загадочные запахи. Вскоре она возвратилась уже с полной коробкой, прикрытой крышкой. Затем она вручила Тихо две деревянные палочки.

— Позвольте, милорд, я покажу?

Она взяла его за руку и весьма замысловатым образом зажала палочки между его пальцами, а затем пошевелила ими так, что палочки смыкались и размыкались. Прикосновения ее были нежными и в то же время уверенными.

— Коробку вернете в следующий раз, чистую. Получите часть денег обратно.


Тихо сидел на большом блоке из песчаника возле Карлова моста, погрузившись в размышления и пытаясь овладеть искусством поедания улья с лимоном и свиньей с помощью палочек. Рис был похож на мушиные личинки, но, вероятно, это были какие-то вареные зерна. С соусом оказалось очень вкусно. У китаянки он, наверное, уходит целыми мешками. Интересно, а рис она тоже доставила сюда с помощью магии по Шелковому пути?

Приняв наконец решение, Тихо возвратился в «Нефритового дракона», и Су Ню, обслужив очередного покупателя, выслушала его с полным вниманием.


Да, конечно она согласна предоставить товар навынос, она сама явится, куда нужно, ведь она понимает, что император собственной персоной не может посетить ее убогое жилище. Она рассказала, что на ее далекой родине, если император начинает вдруг опасаться покушения, то женщину раздевают, тщательно осматривают, затем засовывают в шелковый мешок и передают евнуху, который и относит ее во дворец, а после тем же образом возвращают обратно. Такой способ доставки гарантирует, что женщина не сможет взять с собой ничего представляющего угрозу для императора.

— Так что я лучше оставлю шпильку здесь, милорд!

Тихо с облегчением понял, что китаянка не ждет, чтобы он нес ее в замок в шелковом мешке, и согласна последовать за ним собственными ногами.

Кроме того, оказалось, что, согласно традиции, за половым актом китайского императора должны были наблюдать либо придворная дама, либо евнух, которые аккуратно записывали число толкательных движений, сделанных императором, и если считали их количество чрезмерным, то останавливали монарха, зачитывая предупредительную записку, составленную одним из его уважаемых предков.

— У нас здесь все происходит иначе, — сказал Тихо, уже отлично понимая, что Су Ню попросту дразнит его — возможно, от восторга, что ей выпало осуществить мечту любой китаянки, хотя и не с китайским императором, а с печальным владыкой Священной Римской империи. — У нас астролог не обязан присутствовать в спальне. И врач тоже.

Су Ню вдруг помрачнела:

— Говорите, он хочет крови?

— По крайней мере, так он дал мне понять. Но он борется с этой жаждой, и борьба отнимает у него все силы, не позволяя заниматься государственными делами. Так что, фрау Зонне, в постели с ним вы, возможно, будете не совсем в безопасности.

Внезапно Су Ню исполнила совершенно дикий танец, сопровождаемый хохотом, — «ха! ха! ха!» — и оказалось, что ее длинное платье имеет разрезы от щиколоток до бедер, так что китаянка может свободно дрыгать ногами, как ей заблагорассудится. Сперва перед Тихо замелькали голые ноги, затем руки, а потом она в полном молчании изобразила всадницу верхом на коне, потом замерла на одной ноге.

— Как называется этот танец? — поинтересовался Тихо.

— Кун-фу, — отвечала она. — Это учение о самозащите и внутренней гармонии. Если мне удастся изгнать из него черную летучую мышь, я должна буду тут же ее убить. Хм, смесь куриной крови и клейкого риса помогает победить демона Чанг Ши, который вместо крови отнимает у людей дыхание. Значит, с кровососущим демоном нужно бороться с помощью смеси риса и куриного дыхания.

— Не понимаю, как вы заставите курицу дышать на рис, чтобы она при этом его не склевала?

— Нет-нет, я возьму куриные легкие, рубленые.

— Ах, ясно. Можно использовать куриного дыхания.

Что ж, звучит убедительно. Это может сработать, особенно в случае Рудольфа.

— Посмотрим. Я смогу понять, какой способ лучше всего, когда его нефритовый жезл восстанет, а лепестки орхидеи заколышутся. И еще потом, по запаху его йогурта.

Что такое Тихо рассудил, что лучше не спрашивать.

Су Ню по-прежнему стояла, как цапля, на одной ноге. Браге перегнулся через прилавок и посмотрел на ее вышитую тапку.

— До чего же у вас маленькая нога!

— Просто я хожу на золотых лотосах. Они укрепляют мышцы тайной долины.

Тут явился новый покупатель и заказал утку с длинными червями.


Тихо Браге и прежде бывал на аудиенции у Рудольфа по два раза в день — с какой радостью он отказался бы от этой чести в пользу, скажем, посланника из Московии, который был бы счастлив получить хотя бы минуту аудиенции!

Когда Тихо опять оказался в зале Владислава, там уже никого не было. На полу валялись комья конского помета или, быть может, жирафьего, если бедняга обделался со страху, когда получил удар под зад. Что ж, тем лучше, для дела, с которым Тихо шел к императору, свидетели были не нужны.


— Как ведет себя нынче тьма у вас внутри, сир? — поинтересовался Тихо.

— Беспокойно, — шепотом ответил Рудольф. — Она расправляет крылья. Я чувствую запах твоей крови, Браге.

— Может быть, это просто запах улья с лимоном и свиньей? — Во всяком случае, Тихо очень на это надеялся.

— Близится полнолуние, Браге.

Тихо и сам это отлично знал — во-первых, как астроном, во-вторых, как и всякий человек, время от времени берущий на себя труд поднять взгляд на небо. Только мог узнать об этом Рудольф, в этом мрачном покое, где круглые сутки горят свечи, а окна плотно зашторены?..

— Вы хотите сказать, что где-то внутри чувствуете, как оно приближается?

— Да! Когда луна станет полной, она наполнит меня изнутри и поглотит то, что осталось еще от моей собственной воли. Очень скоро я либо напьюсь человеческой крови, либо буду убит, ко всеобщему благу.

Рассказ Гаринони и последующий визит в «Нефритовый дракон» пришлись как раз вовремя. Что еще можно было сделать для Рудольфа, оказавшегося во власти заблуждения или — прости господи! — ясно осознавшего, в чем кроется корень его недуга, то ли насланного злыми чарами турок или трансильванских венгров (или даже его племянника Леопольда), не то пришедшего из непроглядной ночи, обители тьмы и зла?

— Сир, мне кажется, я нашел средство избавиться от темных сил, овладевших вами.

— Тогда, должно быть, ты обнаружил его среди звезд?

«Нет, я обнаружил его в китайской таверне, где продают еду навынос, возле Карлова моста…» Тихо не стал произносить эти слова вслух, однако ему невольно подумалось, что Су Ню как-то подозрительно вовремя прибыла в Прагу по своему Шелковому пути — будто охотник, использующий сам себя как приманку для хищника. И к тому же она явно из числа посвященных, причем гораздо мудрее любого алхимика, с которым Тихо когда-либо приходилось беседовать, — разумеется, не считая его самого.

— Да, среди звезд. Венера нынче вечером входит в созвездие Рака.


Луна, уже гораздо более похожая на круг, чем на серп, низко повисла над Прагой, ярко освещая дорогу, ведущую вверх по холму, к замку, затмевая своим сиянием все ближайшие звезды. В этой фазе, между второй четвертью и полнолунием, луну часто называют «горбатой», но Тихо это название не нравилось, чудилось в нем что-то чересчур уж зловещее, будто при виде такой вот луны люди должны непременно жаться по углам, сгорбившись от страха. Тем не менее на сей раз у него было достаточно причин для беспокойства. Су Ню двигалась какой-то особой, шатающейся походкой, которая должна была укрепить ее тайную долину и подготовить к нападению императорского нефритового жезла. Однако Тихо уже видел ее в деле. А потому надеялся, что Рудольф никоим образом не пострадает — ни его пресловутый жезл, ни самооценка. С собою Су Ню прихватила коробку с клейким рисом и рублеными куриными легкими, дабы при встрече попотчевать ими императора.


Су Ню вот уже почти два часа находилась в опочивальне императора, а Тихо все это время ждал в приемном зале, развлекаясь всевозможными математическими расчетами и созерцая «Танталовы муки». Разве можно так долго заниматься любовью? Пару раз он слышал знакомое «ха! ха! ха!» или что-то вроде того, приглушенное толстой дверью. Возможно, то были крики страстного восторга.

В конце концов дверь опочивальни распахнулась, и на пороге появились Рудольф и Су Ню, оба одетые. Император сиял, иначе и не скажешь, даже огни множества свечей меркли рядом с ним. Если раньше он напоминал позднюю осень, то теперь вновь стал воплощением лета. Щеки его налились румянцем, как свежие яблоки, крупный нос был похож на сочную грушу, усы топорщились, будто два спелых колоса, а брови выгнулись, словно две золотистые мохнатые гусеницы.

— Приходи завтра пораньше, Браге! — бодро воскликнул он. — У нас много дел.

Император галантно вывел китаянку из своей опочивальни, а затем удалился, закрыв за собою дверь.

Тихо поспешил навстречу Су Ню.

— Ну как, пришлось применять это… — как там назывался странный танец? — применять кун-фу?

— Нет, в этом случае не пришлось. Милорд, я должна как можно быстрее остаться одна. Я должна сделать себе сильный массаж, чтобы вышел весь йогурт.

— Да-да, разумеется.

Тихо знал здесь одну подходящую комнатушку. Взяв со стола канделябр, он провел Су Ню на два пролета вниз по винтовой лестнице и отворил дверь в потайную комнату, внес в нее бронзовое древо, уставленное свечами, а сам остался ждать снаружи, в полосе лунного света, проникающего в узкое окно.

Вскоре Су Ню вернулась на лестницу, сжимая в руках свой холщовый мешок, и шепотом сообщила:

— Вышло очень много черного йогурта, — (ну вот, опять это непонятное слово!), — но эякуляция была сильнее и победила его.

Что за чушь она несет? У женщин не бывает эякуляции — хотя, может быть, у китаянок есть какой-то особый внутренний орган, который имеет такую странную функцию? Она крепко прижимала к себе мешок.

— Привяжу к нему камень и утоплю в реке. Получится вроде аборта.

Может быть, у императора внутри лопнул какой-нибудь кровеносный сосуд? Однако Рудольф имел такой бодрый и сияющий вид — по крайней мере, по сравнению с тем, как он выглядел прежде, пребывая в глубоком отчаянии.

— Фрау Зонне, я что-то не понял. Что именно вышло из императора и каким именно образом?

Тихо всегда был сторонником предельной точности во всем. Даже квадрант, которым он пользовался, был в десять раз точнее, чем все прежде существовавшие инструменты, предназначенные для измерения небесных координат.

— Вампирическая эссенция, милорд! Этот ядовитый эликсир загрязняет каналы в человеческом теле. И он коварен: сдавливает стенки сосудов, не позволяя жертве извергнуть его через канал нефритового жезла. Наслаждение не получает выхода и создает напряжение, поэтому черная эссенция стекается в один большой комок и закипает, подобно лаве в сердце вулкана. В конце концов вулкан извергается в десять раз мощнее, чем обычно.

Так вот почему китаянка провозилась целых два часа, так что теперь уже совсем поздно…

— Нам повезло, что я застала его еще живым, пока он не успел умереть и стать вампиром. Еще бы неделя — и конец! Может быть, в теле императора еще сохранились остатки черной эссенции, и тогда у него будет время от времени портиться настроение, но кровопийцей он уже не станет.

— Значит, ему может понадобиться еще одна процедура?

— Нет, необязательно.

Тихо хотелось узнать как можно больше, но…

— Мне пора домой. Очень хочется лечь сегодня пораньше. Но сперва я провожу вас, фрау Зонне.

— А деньги?

— Да-да, конечно. Золото при мне.

— Вот видите! — улыбнулась китаянка. — Делаешь любовь — получаешь золото. Самый верный способ.


Прошло целых два утомительных дня, когда Тихо не покладая рук составлял гороскопы, прежде чем ему удалось вновь заглянуть в «Нефритового дракона». А ведь еще столько вопросов он не успел задать! Один из самых важных: к каким еще сложным случаям имела отношение эта китаянка? Когда и где они имели место?

Время от времени начинало моросить. На мгновение Тихо показалось, что он пришел не к тому дому или свернул не на ту улочку, мощенную булыжником. Но нет. Это было то самое место. Над входом по-прежнему темнела ниша, обнесенная знакомыми железными прутьями, но нефритовый дракон исчез. Пропала и табличка в окне, сулившая посетителям улей с лимоном и свиньей и прочие деликатесы. Тихо заглянул внутрь: в маленьком зальчике не было ничего, кроме обычного прилавка. Ни маленькой витрины с бусинами, ни доски на стене, ни памятной вывески, говорящей о том, что здесь некогда обитала Су Ню, прекрасная повариха и носительница высокого алхимического знания, и к тому же — в этом Тихо уже не сомневался — воительница, сражающаяся против темных сил, странница, путешествующая по Шелковому пути, который, вероятно, лишь она да подобные ей способны постичь.

Пришло письмо от Кеплера, из замка в Бенатках. Задача, которую Тихо поставил перед Кеплером, была связана с изображением Солнца, возникающим, если пропустить солнечный свет сквозь булавочное отверстие в темное помещение и спроецировать его на экран. Изображение это оказывалось чересчур крупным, чтобы Луна могла полностью закрыть Солнце, а между тем затмения наблюдались, и это факт. И вот, Кеплер писал о «световых лучах» — это было совершенно новое слово в геометрической оптике — по крайней мере, так он утверждал. Ну и конечно, он клянчил денег.

Уходя прочь от опустевшего дома, где некогда можно было обрести просветление, Тихо Браге погрузился в размышления о световых лучах. Фрау Зонне не выдержала состязания с настоящим Солнцем и ушла в тень.

О боже! Я мог бы заключиться в ореховую скорлупу и считать себя королем необъятного пространства, если бы не злые сны мои.

Уильям Шекспир. Гамлет, акт II, сцена II[26]

В конце концов дух непременно возьмет верх над мечом.

Наполеон Бонапарт

Южнее экватора и севернее тропика Козерога, в безбрежных просторах Атлантического океана затерялось крошечное пятнышко: островок, образованный обломками древнего вулкана. Он расположен слишком далеко от Африки, слишком далеко, чтобы иметь хоть какое-то значение, а от Европы так же далеко, как земля от преисподней. Остров продувается горячими ветрами. Жаркий влажный сумрак сменяется ледяными проливными дождями, и тогда от раскаленных камней поднимается пар. Но колониальный городок продолжает заниматься своими делами, и по склонам рассеяно немало частных домиков. Местный климат и удаленность стали причинами гибели сотен людей, и, если есть хоть какой-то выбор, никто не остается здесь надолго. Но остров принадлежит великой мировой державе, и давным-давно сюда были доставлены многие тонны плодородной почвы, высажены сады и целые рощи. Теперь они буйно разрослись, закрыли грубую изломанную поверхность черных скал. Словно зеленые обои.


Он думал… или грезил, он и сам не знал точно, о той, второй женщине, бывшей его женой. Как любопытно. Первая жена была старше его на несколько лет, а вторая — значительно моложе. В этом есть какое-то равновесие. Первую жену он любил, но она была бесплодна и постоянно изменяла ему с другими мужчинами. Но со временем она привязалась к нему, загорелась страстью, стала ревнивой и умерла в разлуке. А вторая никогда не хотела с ним близости, лицемерила и хранила ему верность, пока они были вместе — насколько он знал, а он непременно бы понял, если бы это было не так, — и вскоре подарила ему сына. А затем, когда его звезда закатилась и все вокруг рухнуло, она убежала, забрав с собой сына, лишив его ребенка — и будущего, — и теперь делит постель с каким-то ничтожным австрийским офицером. И это его императрица, делившая с ним трон. Точно так же, как была императрицей и его первая жена.

Да, возможно, в этом есть какое-то равновесие.

Как в математической задаче.

Как и во всем остальном.

Он вздыхает — а вздыхает он часто — и с трудом поднимается с деревянного стула, отодвигая его от такого же деревянного стола. Как тяжело. Тяжесть в руках и в ногах. Это от недостатка движения. От недостатка всего.

Он обходит комнату раз, другой, третий, касается некоторых предметов, берет пару книг и перо. И маленькую, кем-то потерянную монетку. Видит бог, им пригодятся любые средства.

Один раз в пять дней он наслаждается своим уединением. Возможно, позже он позовет кого-нибудь и продиктует очередной фрагмент воспоминаний. Но теперь, если быть честным, стремление оставить после себя записки все больше уступает необходимости — необходимости ничего не делать.

Ничего!

Он, герой, генерал, король, император, когда-то правивший почти всей Европой. О, он мог держать в своих руках весь мир. Мир летел ему навстречу с той же нетерпеливостью, с какой он вел вперед свои армии.

А потом…

Ему кажется, что он прожил невероятно долго. Жизнь разворачивается убегающей назад лентой суматохи сражений и пышных церемоний, уюта домашних сцен, власти, могущества, ликования и отчаяния. Но, как обычно, ничего не показывает впереди. Никогда.

Опять болит живот, но он болит всегда. И всегда болел. Его тело разрушается. Ему повиновались люди, а вот механизм собственного тела редко подчинялся безоговорочно. Он вынужден воздействовать на тело усилием воли, а теперь, как иногда бывало и в прошлом, тело обманывает и предает его. В конце концов, и все остальные свидетели его падения спешат напасть, словно трусливые гиены, спешат ударить, разорвать на куски.

Снаружи доносится какой-то шум? Что это? Из-за двери, ведущей в личные комнаты, его негромко окликает камердинер Маршан. Очевидно, его опять вызывает для беседы английский губернатор Лове. Рыжеволосый подлиза. Уйдет ли он, наконец?

Ушел. Он рассеянно, но с оттенком прежней твердости, отдает распоряжение:

— Протри все, к чему он прикасался.


Дом стоит высоко, на унылом плато, в окружении чахлых скрюченных эвкалиптов. Здесь ветры ревут, словно настоящие трубы. Всего три ночи назад еще одно новое деревце лишилось ветвей. Закрыть зеленью серость и черноту камней на такой высоте гораздо труднее.

Кроме этого дома — этого места — здесь стоит хлев, прачечная и конюшня. Все кое-как сколочено и залатано, чтобы приспособить для жизни людей. Вечно влажные полы трещат и смердят застарелой гнилью. В буфетах шныряют крысы, грызут красное дерево, которое все равно гниет из-за постоянной сырости так же, как и книги. Серебряную лампу в его спальне чистят каждый день, и она на короткое время возвращает свой тусклый первоначальный блеск. Все остальное серебро пропало. Он был вынужден с ним расстаться. Пришлось продать его по дешевке этому дьяволу Лове, он бы все равно не позволил купить серебро никому другому из городка. Там всегда полно предупреждений, запрещающих горожанам вступать в какие-либо отношения с живущими наверху врагами-французами. Его передвижения официально ограничены пространством в радиусе нескольких миль от «дома». Иногда он скрывается — но нет, он уже давно перестал об этом беспокоиться. Он привык целыми днями сидеть в седле или шагать пешком. Во время русской кампании, когда боль мешала ехать верхом, он вместе со своими солдатами проходил милю за милей по грязи и снегу бескрайних равнин.

Он размышляет о Москве, о горящей Москве. Этот красивый, увенчанный куполами город превратился в костер только назло ему, чтобы его остановить. Если бы у них не оставалось другого выхода, они стерли бы с лица земли всю Россию целиком. Он вспоминает царя, которого очаровал и склонил к договору, словно глупую девчонку к постели.

Серый сумрак снаружи тускнеет и постепенно сменяется густой синеватой темнотой. Солнце, должно быть, село. Осталось только перетерпеть вечер. Одержана еще одна победа. Еще один день свален в беспорядочную груду истории.


Конечно, сразу после того, как его сюда привезли, он часто думал о побеге. Даже теперь, до сих пор, ему не дают покоя эти мысли, как он сам не дает покоя противному Лове, который постоянно рыщет где-то поблизости. И все же о побеге не может быть и речи.

Он сам верит, что смирился с этим.

А потому только его мысли могут на время убежать, чтобы скрыться в книгах и воспоминаниях, в его размышлениях и мечтах.


Что-то негромко зашуршало.

Может, это крыса пробежала в книжном шкафу или под походной койкой в соседней комнате?

Крысы определенно становятся все более смелыми и шумными.

Кроме них, в этих двух комнатах все равно никого нет.

Живущий здесь человек подходит к двери в столовую, где его друзья по несчастью, сделав над собой усилие — каждый из них, — собрались, чтобы составить ему компанию за ужином.

Уже наступила ночь.

Тихое шуршание слышится снова. Возможно, это большая ночная бабочка или даже птица…

Вон там что-то движется — коричневатой нанковой тканью, которой затянуты стены его спальни. Или это проделки сгустившегося мрака? Муслиновые занавески раздвинуты, и снаружи поступает немного света от лампы и прикрытых облаками звезд, но этого недостаточно.

Нет, нанковая обивка совершенно неподвижна.

И все же здесь кто-то

И оно двигается, только едва заметно, движение можно определить лишь по ощущению легкого как будто в комнатах возникло дыхание, как будто вздох прошел все предметы — мебель, ковер, стены.

Оно смотрит в столовую.

Комната залита желтым сиянием свечей, большой стол окружен множеством людей в когда-то роскошных костюмах, но с покрытыми морщинами лицами, среди них есть красивая женщина, и еще одна, менее привлекательная, и маленький мальчик — шумный ребенок, которого уже уводят люди в медалях, напоминающих о былых триумфах.

Ужин кажется весьма скромным. Днем, за обедом, опять подали протухшее мясо. Губернатор строго за этим следит.

Что-то возникает в их взглядах, не затрагивая зрения. Невидимое, но все же Это что-то вроде тени, существующей независимо от предметов обстановки. Красивая женщина внезапно его ощущает и заявляет, что в комнате есть какое-то существо. Может, это ящерица? Тогда надо выгнать ее или убить…

Но тени уже там ее нет нигде, и только один из мужчин, ощутив влажное мягкое дуновение, совершенно невидимое, если бы не некоторая мимолетная туманность, прикладывает руку к щеке.

Рустам, слуга, только что прошедший через соседнюю комнату, чувствует, как над ним что-то скользнуло, как будто пролетел невесомый шелковый платок. Его глаза блеснули, взгляд интуитивно следит за тем, чего он не может увидеть. Интересно, ляжет ли он сегодня ночью спать у двери своего хозяина, как нередко делал в прошлом? Нет. Это было бы бесполезно. Древние народы, предки Рустама, знают о существовании подобных вещей и знают, что ни двери, ни люди, ни даже меч не способны уберечь от демонов. Здесь бессильны любые предосторожности, любые действия.

— Фу! Какое отвратительное вино! — сердито восклицает один из молодых мужчин, а потом добавляет: — Сир, этого подлого мерзавца Лове давно пора уничтожить.

— Англичане будут только рады, если мы убьем их представителя, моего тюремщика, — отвечает тот, к кому обращаются «сир». — Как ты думаешь, что они тогда сделают? Это же предатели.

Он больше не император, но его по-прежнему называют «сир», хотя, как ему сказали, этот титул больше ничего не значит — и никогда не значил.

Две женщины ожесточенно спорят о чем-то вполголоса. Кто-то шикает на них.

Бывший император хочет получить свой кофе. Потом он захочет сыграть в шахматы или в карты. Потом почитает им греческую пьесу или французскую пьесу Расина, поговорит о давно минувших днях. Всегда одно и то же. Он задержит их до полуночи, а то и на всю ночь, выжмет из них все соки, измотает, опустошит, потом отбросит прочь. Даже во время диктовки записок о своей жизни и сражениях он может продолжать до бесконечности шагать по комнатам, бросать свои точные, превосходно выверенные фразы, поскольку классическое образование, полученное в юности, сформировало его речь, как войны сформировали его гений. Он продолжает свою декламацию десять часов подряд, но его секретари не выдерживают, они засыпают или даже теряют сознание. Тогда он вызывает других. Он истощает их, доводит до изнеможения. Бывший император в некотором роде вампир. Он и не подозревает об этом, а если ему скажут, не поверит, придет в ярость. Он редко — никогда? — способен на сочувствие. Потому что он — центр Вселенной. От начала и до самого конца. А они — все остальные — второстепенные игроки, бесполезные, поддающиеся влиянию, незначительные.

Невидимая тень теперь висит на потолке, словно паутина. Но она смотрит вниз, внимательно наблюдает. Вот частица бесформенной массы вытягивается, неспешно опускается к полу. И одинокая крыса, вышедшая из деревянного буфета, чтобы прогуляться до щели в обшивке, шарахается в сторону, уклоняясь от прикосновения.


Он вспоминает… или ему снится… то ли огни горящих русских деревень, то ли походные костры в Париже на берегу Сены в ту ночь начала последней стадии падения — город полон его врагов, а его молодая императрица уже сбежала…

Огни. Гениальность — огонь, посланный небесами, не всякий мозг способен его принять.

Повеяло тонким благоуханием. Этот аромат знаком ему — не запах мазей, которые она собственноручно изготавливала, а потом втирала в темно-рыжие завитки волос, а присущий ей одной сладковатый запах. О да. Однажды он писал ей: «Я спешу к вам — не мойтесь». Она была одной из тех редких женщин, кожа которых никогда не приобретает нечистого запаха, как и ее дыхание, когда она говорила с ним по утрам, — сладкое, всегда сладкое, и ее очарование только усиливалось, если она воздерживалась от ванны.

Мария Жозефа. Жозефина.

Он открывает глаза и в сумрачной полутьме маленькой спальни ее стоящей возле камина. На ней белое платье. Это не одно из тех скандальных платьев, что много лет назад носили в Мальмезоне некоторые из ее подруг, вроде тех, что при попадании воды становились прозрачными. Это одеяние императрицы. А на голове у нее золотой королевский венец, тот самый, что он сам на нее возложил. В ту ночь после коронации, когда они остались одни, она надела диадему специально для него.

Жозефина.

— А вот и я, — говорит она.

На вид ей немного за двадцать, как в тот день, когда они впервые встретились. В ушах мерцают жемчужины. Кожа свежая и цветущая. Красивая женщина. Единственная, кого он действительно любил — почти.

— Ты совсем не скучал по мне, — говорит она.

— Всегда.

— Нет, никогда, как только я постарела.

— Ах, Жозефина. Но теперь… ты снова молода.

— Все это время я ждала тебя. Однажды я видела тебя в Мальмезоне, ты одиноко сидел на троне и горевал по мне. Неужели ты не хочешь быть со мной сейчас?

— Больше, чем могу выразить словами, — вздыхает он. — Лежать в твоих объятиях. Отдыхать возле тебя.

— Так почему бы тебе не прийти ко мне?

Что-то ударяет в него — жестко, словно пуля. Старая рана в ахиллесовом сухожилии — как символично — начинает болеть. Он приподнимается на локте, ощущает болезненную пульсацию в животе и понимает, что полностью проснулся.

— Кто ты?

— Я Жозефина! Помнишь тот домик и красные герани, цветущие в горшках, цветы, привезенные мной с Мартиники. И Храм Любви в садах…

Он пытается рывком соскочить с кровати, но встает с трудом. Голова кружится, опять эта лихорадочная слабость, обычная в зараженной малярией дыре, куда сослали его англичане, чтобы уморить наверняка.

Когда он наконец спускает ноги на вытертый ковер и поворачивает голову, она исчезает.

Да, это лихорадка. И ничего больше. Короткий приступ горячки. Но как это на нее похоже — заставить его спешить к ней навстречу даже ценою жизни — именно этого хотела бы призрачная Жозефина. Она всегда сначала пыталась отослать его подальше, чтобы самой развлекаться с другими. А потом, когда он влюбился в ту польскую девочку, Жозефина захотела быть с ним рядом. И теперь, появившись из потустороннего мира, которого не может быть, она нетерпеливо спрашивает: «Почему бы тебе не прийти ко мне?»

Он покачивает головой. Снаружи в небольшом разрыве между тучами поблескивают звезды. Он вспоминает, как однажды спросил: «Скажи, чего бы ты хотела, если бы не было творца, который создал все это?»

Когда свеча разгорается, он встает и идет осматривать то место, где стоял призрак. На полу, кажется, появился тончайший налет белого порошка — похоже на пудру, которой она покрывала лицо и плечи, — но нет, ничего подобного, это наверняка осыпается штукатурка.

Тяжело дыша, он снова взбирается на кровать, нездоровая полнота, не имеющая ничего общего с перееданием, вызывает испарину. Острый приступ непереносимой боли хищными когтями рвет внутренности. Отвратительно. Он догадывается, что дальше будет еще хуже. Завтра, чтобы успокоить боль, он проведет несколько часов в горячей ванне.

Но и в таком состоянии он способен заставить себя уснуть, как дикое животное. Он засыпает и видит во сне Жозефину в окружении привезенных гераней. Рядом с ней бегает его маленький сын, подаренный вероломной австриячкой.

Над ним что-то проплывает, но он спит и не может этого видеть. Потом над кроватью колышется нанковая обивка. Утром в спальню войдут Рустам и Маршан, и оба заметят, что ткань на стене в этом месте приобрела зеленоватый оттенок. Естественно, в таком сыром климате и внутри и снаружи появляется плесень, даже мох.


Все его спутники здесь постоянно ссорились между собой, и кое-кто, в слезах или в гневе, приходил к нему с жалобами. В некоторых случаях они общались друг с другом только при помощи записок.

К чему все эти глупости? Его полотном был целый мир, а теперь он заперт в ореховой скорлупке со всеми этими людьми, не способными понять, что своей ничтожностью они только усиливают его вечные мучения. А, да бог с ними со всеми. Если только на свете есть Бог.

Он вспоминает два других острова. Заросшие лесом скалы страны его раннего детства и остров первой ссылки, покрытый мантией горных сосен и фиговых деревьев. Бродя среди его виноградников, он сетовал, что «это место слишком мало».

Вероятно, кто-то услышал его жалобы. Если не Бог, то какой-то другой слабоумный тиран. Если остров Эльба казался ему слишком маленьким, то что же говорить об этой крошечной точке?

И на Эльбу позволили приехать его матери, тогда она привезла ему все тщательно собранные деньги, позволившие финансировать возвращение к берегам Франции.

Он думает о верной гвардии, которую тогда ему разрешили взять с собой на Эльбу, об их восторженных криках, об армии, впоследствии перешедшей на его сторону. Он вспоминает марш на Париж, о высланных ему навстречу войсках, о тысячах и тысячах солдат, о том, как он выходил перед своими немногочисленными отрядами, стоял перед ними безоружный, в распахнутой шинели и кричал: «Если вы хотите убить своего императора — вот он, перед вами!» И тогда все эти тысячи людей, словно спущенные с цепи псы, присоединялись к нему с криками «Жизнь за императора! Жизнь и слава!».

Он читает пьесу Софокла.

Он вспоминает коронацию и возложение на его голову лаврового венка — на голову, увенчанную золотом и железом.

День заканчивается. Одиннадцать часов. Он может отдохнуть в кровати.

Когда он просыпается около трех часов утра, Жозефина уже здесь, лежит рядом с ним в постели.

Он заглядывает в ее орехового цвета глаза.

— Уходи, — негромко говорит он. — Я и так уже скоро стану призраком. Но до тех пор я тебя не хочу. И эта кровать слишком узка для двоих.

Она исчезает, а он вспоминает ее маленькую левретку по кличке Удача — этому животному и в самом деле повезло, что он ее не убил. Собака вечно ложилась между ними и ревниво кусала его.

К утреннему кофе опять не было сахара. Он стоит и смотрит на портрет своей австрийской жены и их сына, на серебряный будильник, когда-то принадлежавший могущественному королю Пруссии.

Из соседней комнаты слышится перебранка двух корсиканских слуг.

Завтра придет корабль и привезет еще книг.

Днем он идет обедать в казармы английских солдат. Они всегда рады его видеть и очень вежливы, несмотря на его слабое знание английского. Настоящие солдаты везде одинаковы. И им известны его триумфы и его ценность. Он был достойным противником. Достойным. Английский принц никогда не будет обращаться с ним подобающим образом. Он сдался на милосердие англичан, но не получил его.

В этой влажной и грязной жаре он вспоминает корабль «Беллерофон» (неприятное имя — Носитель Дротиков) и то, как он склонил на свою сторону офицеров, так что те почти пообещали ему безопасное убежище в Англии.

Этого не произошло и никогда не произойдет, ведь когда-то он поклялся стереть с лица земли Англию и все воспоминания о ней, так что вряд ли Англия предоставит ему убежище.

В его голове звучит старый революционный гимн «Марсельеза», несмотря на то что он сам запретил его исполнение. Он сказал, что в гимне поется об излишней жестокости и ложных идеалах.

Что-то потревожило занавески. Легкий бриз. На мгновение перед его глазами возникает орудие, которым он командовал, оно движется по улицам навстречу гражданам Франции — против обычной толпы, но это было давным-давно. Еще до того, как он стал их отцом и защитником.

Чтобы стереть воспоминание, он сосредоточивает взгляд на занавесках.

Как причудливо. Кажется, что ткань принимает формы его молодой австрийской императрицы. Она была такой пухленькой — можно было даже не заметить легкие оспинки на ее щеках. Она прекрасно одета. И в атласных туфельках. С маленькими пряжками.

Глаза от усталости сыграли с ним злую шутку, поскольку фигура в оконных занавесках выглядит плотной, бело-розовой, с игривой, язвительной кошачьей усмешкой на губах.

Проклятая лихорадка. Вероятно, ее удастся выгнать при помощи верховой езды. Даже в пределах узкой двенадцатимильной полосы, как ему предписывают официальные ограничения.

Но когда ему выводят лошадь, он приказывает отвести ее обратно. Лошадь выглядит усталой и больной, такой же несчастной и унылой, как и он сам. И он замечает, что ее покусала крыса.


Общество изгнанников в убогом домике на плато стало намного меньше. Его верные помощники, они всегда покидают его — здоровье резко ухудшается или они срочно требуются в каких-то других местах. И конечно, у них есть возможность выбирать. Недавно уехал и единственный верный, надежный доктор О'Меара. Тот, что остался, определенно бесполезен.

Нельзя сказать, что он привык к видениям, которые теперь возникают даже во время бодрствования, но они и не были ему противны. Возможно, по этой самой причине он, который говорит и пишет обо всех аспектах своей захватывающей жизни и личности, все же не решается о них упоминать. Точно так же он отказывается рассказывать или слушать непристойные истории. Все это должно остаться в тайне, как отношения с избранными женщинами.

И возможно, он немного стыдится. Но только собственной слабости. В свои пятьдесят лет он ощущает себя старым, толстым, больным и вялым. Он скучает. Он имеет право на несколько личных видений.

Теперь они все приходят к нему, все его женщины — Жозефина и Тереза Австрийская, и Мария, его изящная кроткая возлюбленная из Польши — она, как и всегда, благородна и задумчива, хоть и принесла с собой иллюзию бальной залы, мерцание свечей и шампанского. Было и еще несколько других… случайных женщин, блондинок и брюнеток.

Он прогоняет их всех. Их не приходится уговаривать. Жозефина исчезает словно бы по старой привычке. Тереза, по всей видимости, неохотно, но она даже во сне отказывается показать ему сына. Мария уходит с выражением нежности, что так соответствует ее нетребовательной и бесхитростной терпеливости. Остальным достаточно лишь щелкнуть пальцами — щелк! — и они пропадают. И все равно возвращаются опять.

Только сегодня в полдень он зашел в кабинет, перешагивая через прочитанные от корки до корки и разбросанные по полу книги, а Мария уже стояла на пороге спальни.

— Что мне с тобой делать? — спрашивает он. — У тебя теперь хороший муж. Зачем украдкой убегать, чтобы взглянуть на старого толстяка, все потерявшего и сосланного на этот обломок скалы?

— Но я скучаю по тебе, — мягко возражает она, — Почему бы мне тебя не навестить?

Внезапно возникает тревожная мысль.

— Мария, ты больна? Скажи мне, что ты не умерла, как императрица Жозефина.

Она вспыхивает, словно услышав неожиданное — желанное любовное предложение.

— Нет, нет, мой дорогой повелитель. Я здорова.

— А твой сын?

У нее тоже родился его сын, но слишком поздно. Все слишком поздно.

— И с ним все хорошо, мой дорогой мудрец.

Она любит его. Это ясно видно в ее сияющих глазах. Бедное дитя.

— Мне кажется, наш сын зовет тебя, Мария, — насмешливо произносит он, и женщина поворачивает свою хорошенькую головку, как будто действительно слышит чей-то зов, а потом окончательно отворачивается и бесследно исчезает.

А потом он жалеет об этом. Но вскоре решительно выпрямляется.

Он бьет рукой по деревянному столу. Его преследуют призраки умерших и живых людей. Безвредное развлечение? Или продолжительный приступ лихорадки?

Тогда прими лекарство.

Почувствуешь себя лучше.

Потому что все еще есть шанс, что его мир изменится, оковы разобьются, его орел снова раскроет крылья, чтобы взмыть в небо…

Нет, старый глупец. Успокойся. Все кончено. Если даже Англия смягчит свое смертоносное жало и обезумевшая Франция снова обретет разум, что он, превратившийся в мешок жира и старых костей, сможет сделать? «Моя истинная тюрьма — это мое тело».

Он подходит к зеркалу и вглядывается в отражение. «Когда-то я был очень похож на римского императора Августа. А на что похоже это чучело?»

В зеркале, поверх своего плеча, он видит и Марию. Обнаженная женщина, скромно прикрывшись шалью, лежит на его узкой кровати.

Он зажмуривается, потом снова открывает глаза. Она исчезла. Но вместо нее появился его старинный враг Талейран. Он сидит, изящно подогнув ноги в белых чулках, поигрывает золотым галуном и насмешливо пялится на него.

Кровь мгновенно вскипает в жилах. Он едва не бросился к умному и вероломному Талейрану, чтобы свернуть его цыплячью шею.

Но сдержался. Талейран ненастоящий.

Позже разразилась буря. И в пламени молний перед ним в двух комнатах, один за другим, появляются члены его семьи. Его мать, Летиция, сидит в кресле, рядом его братья, которых он сделал королями, и еще один брат, Люсьен, для которого он ничего не сделал, сидит в одной позе, словно намокшая птица. Его никчемные сестры одеты в платья, стоившие тысячи франков, падчерица в своих бриллиантах… Злейший враг Бернадот марширует вдоль книжных полок, а Фуше выкрикивает свои нравоучения, пока молния не пробивает его насквозь, и тогда он рассыпается, словно стеклянный.

Об этом можно было бы поговорить с О'Меара, уехавшим врачом. Но больше здесь никого нет.

В голове опять появляются мысли о побеге — неужели эти тщетные мечты никогда его не оставят? Как бы он смог сбежать, если только не станет невидимкой? Он угрюмо усмехается. Значит, единственный путь отсюда — это смерть.

После бури появляется Маршан, чтобы доложить, что еще одно из недавно посаженных деревьев лишилось ветки. Он с беспокойством смотрит на него.

— Да, этой ночью боль была особенно сильной, — говорит он слуге. — Но никуда не денешься. Только Наполеон может покорить Наполеона.

— Сир…

— Ш-ш. Зажги свечи. Их задул ветер. В темноте происходят странные вещи. Стоит закрыть глаза, как передо мной проходят все мои ошибки. Целыми батальонами.

— Сир, ваша благородная жизнь…

— Была сказкой, Маршан. Сагой. Герой всегда умирает.


Что-то…

…вот оно…

Под обоями что-то топорщится, будто морская волна. Если бы кто-то встревожился, если бы они заметили, они бы взяли одну из свечей из подсвечника в форме орла и внимательно присмотрелись бы к пятнистой от сырости ткани на стене спальни.

Когда-то на ней был рисунок в китайском стиле, а теперь он выцвел, так что стал похож на следы огромных насекомых.

Обивка ярко-зеленая, почти такого же цвета, как старая шинель бывшего императора. На первый взгляд может показаться, что джунгли проросли сквозь ткань и штукатурку. Когда она шевелится, — кажется, что шевелится, — создается впечатление сильного ветра, потревожившего лес, или присутствия какого-то большого хищника.

Он лежит и ворочается у самой стены. Ему вспоминается поход в Альпах в потоке солдат, железная корона Ломбардии, мрачная крепость в пустыне, которая не поддается штурму. Он в одиночестве сидит на коне посреди бескрайних песков, пока его легионы уходят прочь, — только у него хватает смелости посмотреть на то, что он не смог завоевать.

Нынешний доктор считает этого когда-то всемогущего человека лжецом, который по каким-то политическим причинам притворяется, что у него болят живот и зубы. Все симптомы доктор лечит при помощи горького снадобья, растворенного в воде. Но, при всей вечной сырости, чистая вода здесь редкость. Местный губернатор — опять он — позаботился и об этом.

Но этот больной, мечущийся в кровати человек всегда способен заставить себя спать.

Что-то…

…вытекает из зелени стены.

Вот оно уже у самой кровати, задержалось там, все еще слегка колышется, словно поверхность озера под легким ветерком. Нельзя сказать, что оно стоит на полу. Оно просто

Оно бесформенное и полупрозрачное, чуть-чуть не такое зеленое, как образовавшееся на стене пятно. В комнате появляется легкий травяной аромат, похожий на запах свежескошенного сена или влажных растоптанных папоротников.

Очевидно, предыдущие контакты, хоть и незавершенные и не до конца осуществленные, придали сил этому существу, поскольку раньше оно было невидимым и обнаруживало свое присутствие лишь ощущением дуновения холодного воздуха, прикосновением шелка или неясной тенью. Даже если его видели, касание было невозможно.

И оно слегка подпитывалось остальными обитателями дома. Они от этого становились раздражительными, постоянно чувствовали усталость, легче поддавались болезням. Точно так же поступил бы он, если бы потребовалось. Но нельзя забывать, что от лихорадки и других болезней, населявших этот островок, погибли уже сотни людей. Само привидение было чем-то вроде лихорадки, терзавшей людей — или животных, если человеческие жертвы оказывались недоступными. Его существование началось после высадки деревьев на голых скалах. Оно приблизилось к своей нынешней жертве, когда пленник работал в своем саду прямо у стен дома, усердно ухаживал за растениями и поливал их. С тех пор оно заглядывало в окна, скользило по стенам дома. Нуждалось ли оно в приглашении? Значит, обитатель дома его пригласил. Потребности и одного взывали к нуждам другого. Сотни людей погибли из-за каждого из них — из-за бывшего императора, лежащего на узкой кровати, и из-за трепетавшего перед ним демона.

Подобное притягивает подобное. Вампир привлекает вампира. Перешагнуть порог позволяет им не только сознательное приглашение. Самым убедительным приглашением может стать признание.

У дальней стены мелькнула ящерица. Она скользнула в щель пола, прикрытого ковром, и исчезла. Но мерцающая зелень никак не отреагировала на ее бросок. Существо наклоняется над кроватью свергнутого императора, пьет его сновидения, насыщается ими, но только слегка и осторожно, поскольку основное блюдо пока еще только готовится.


Жизнь счастливого человека, как он когда-то сказал, — это серебристое небо с несколькими черными звездочками. А жизнь несчастного — обычное небо, каким мы его видим ночью, — черное, с серебряными звездами, отмечающими отдельные радостные мгновения.

Как странно… Он открывает глаза и видит за окном предрассветное небо. Перед восходом солнца оно сияет чистотой сверкающего серебра, и лишь россыпь едва различимых маленьких темных облаков виднеется вдали, словно горсточка тускло-черных звезд.

А потом между ним и окном возникает фигура.

— Доброе утро, сир, — говорит сидящий на краю кровати молодой человек.

Губы юноши кривит ироничная улыбка, приятная, но это лицо не склонно к юмору, при всей своей миловидности, оно, скорее, строгое и сосредоточенное. На густых темных волосах нет желтоватой пудры, они мягко спадают на воротник, иссиня-черные глаза смотрят внимательно и настороженно, как у отличного стрелка, — неудивительно, ведь он и в самом деле отличный стрелок.

Первые несколько секунд бывший император не узнает его. Или, скорее, по ошибке принимает поочередно за некоторых других — друзей юности, своих братьев, даже врага, которого не может вспомнить. Значит, признание существования не всегда означает безоговорочное приглашение.

И все же они остаются лицом к лицу.

Я и я.

Юноша — это он сам, только намного моложе.

Он говорит почти снисходительно:

— Ты не захотел никого из тех, кого я тебе показывал, не так ли? Ты хочешь только себя. Что ж, вот он, перед тобой.


Теперь все, кто здесь находится, знают, что человек, бывший императором, болен — смертельно. Даже губернатор Лове в этом уверен, и он мчится к дому на плато и надменно и настойчиво требует встречи с пленником. Иначе как же непреклонный и подозрительный губернатор может убедиться, что его подопечный не сбежал? Но когда пленник, не показываясь, орет на него из-за закрытой двери, губернатор обретает уверенность и идет на попятную.


— Итак, — говорит он привидению на краю кровати. Но это не привидение. От него исходит запах, более убедительный, чем любые духи, — запах его молодого и здорового тела и свежего льняного белья, на каком он всегда по возможности настаивал. — Итак, значит, ты можешь меня преследовать и при свете дня.

— Я всегда преследую тебя. Я — это ты.

— Нет. Это неверно. Ты назвал меня «сир».

— Обычная вежливость. Пока ты не привыкнешь к тому, что видишь.

Он умолкает. Второй, молодой он, поворачивается к окну. Встает солнце, и небо из серебристого становится золотым.

— С востока, — говорит второй. — Солнце, любимое пчелой и орлом, и Львом, нашим знаком. Думай о востоке. Ты помнишь?

Он вздыхает. Тяжело вздыхает.

— Да.

— Египет, ключевой пункт. Эта кампания, будь она полностью успешной, могла лишить Англию ее восточной империи. А потом в сказочные земли — Аравия, Персия, Индия. Такова твоя цель, наша цель. Такой же путь прошел великий Александр из Греции. Он завоевал и правил почти всем известным миром. И мы почти достигли этого, только наш мир гораздо больше. Разве не так?

— Возможно, — отвечает он. — Но надо было так много сделать. Чем дальше я продвигался, чем большего достигал, тем больше появлялось крупных и малых проблем. Я был окружен глупцами и врагами… Нет, самый злейший мой враг — это я сам. И если ты — это я, возможно, в тебе воплотился мой самый опасный противник.

Но сидящий на краю кровати человек качает головой, так что взлетают пряди его молодых волос.

— Взгляни на это с другой стороны, — говорит юноша. — Пока ты становился мудрее, опытнее и могущественнее, пока твой гений закалялся и шлифовался опытом, время одолело тебя и ты состарился. А меня ты оставил позади — я тоже гений, но нетронутый опытом,

— Если ты остался позади, это не моя вина. Все люди стареют. Я, как мне кажется, состарился раньше своего срока. Я прожил большую жизнь, чем многие другие люди, этой жизни хватило бы на двоих. И что? Мне сейчас пятьдесят один год. Значит, мне должно быть сто два. Нет ничего удивительного в том, что я так себя чувствую и плохо выгляжу.

Живот схватило мучительной болью, теперь так было почти всегда. Его второе «я» смотрит со странной смесью сочувствия и нетерпения в глазах.

— Это все спешка и недоедание в нашей юности, — бормочет он, наблюдая, как постепенно проясняется лицо пожилого собеседника. — Все это плохо сказывается на механизмах нашего тела. И твое ожирение тоже по той же причине. Ты был беден и долгие годы голодал. Потом стал есть. Такие вещи не проходят бесследно.

— Да, да. Я сильно растолстел. Скоро стану тощим как скелет.

— Значит, ты обрекаешь себя — нас — на смерть.

— Я больше ничего не могу сделать. Я всегда с презрением относился к своей жизни, пока не утратил последние надежды. Я странствовал по России с маленьким мешочком на шее, в котором был яд, я был наготове. Сейчас жизнь и надежда разошлись в разные стороны.

Из-за двери раздается тихое царапанье, слышно, как откашливается Маршан.

На месте молодого призрака остается лишь облачко дыма. Он исчезает еще до того, как дверь открывается, и бывший император слышит, как его собственный молодой голос шепчет на ухо:

— Сегодня вечером разложи шахматную доску. Я приду с тобой сыграть.

Маршан встревожен, поскольку слышал, как его хозяин не только разговаривает сам с собой, но и отвечает на свои реплики. Он входит в спальню с кувшином горячей воды и принадлежностями для бритья.

А его хозяин в это утро выглядит совсем больным. Желтоватый цвет лица только усиливается от ужасной зеленоватой тени на обоях и безжалостно сверкающего утреннего солнца.


В тот вечер после ужина он не желает обсуждать или диктовать свои воспоминания. И не собирается читать вслух отложенную пьесу Расина. Но не без сожаления поглаживает книгу. Эта иссушающая душу пьеса манит его, даже когда он уходит.

В спальне он надевает свои красные шлепанцы. Остров-тюрьму укрывает ночь, и лишь кое-где блестят редкие серебряные звезды.

Вместо того чтобы отправиться в постель, он выходит в соседнюю комнату, раскладывает шахматную доску, расставляет воинственные фигуры.

Как это по-ребячески — готовиться к игре и ожидать, что призрак вернется. Но, как ни странно, он с той же слабой ироничной улыбкой, что была на лице его молодого «я», ставит по обе стороны от доски по бокалу слабого вина и придвигает к столу еще одно кресло.

Наверху, под потолком, раздается смех.

Ему знаком этот звук. Его собственный голос.

Он оборачивается как раз в тот момент, когда на грязных желто-коричневых обоях выступает зеленый туман, раздвигается, словно занавес, и оттуда, как по короткой лесенке, уверенно спускается невысокая стройная фигура, какая была у него давным-давно.

Невероятно — это шокирует и смущает его, — но глаза поверженного императора наполняются слезами.

Он несколько раз моргает, чтобы избавиться от слез. Но глаза его второго «я» тоже блестят влагой.

Его гость протягивает руку.

Он хмуро пожимает ее. Ладонь теплая, сильная и мозолистая, как он — и кто угодно — и мог ожидать, от сабли и ружья, от поводьев, все как обычно.

Они усаживаются. Оба одновременно поднимают бокалы и пьют. Оба внимательно оглядывают доску с фигурами.

— Сегодня, — почти весело говорит его второе «я», — я буду играть за Россию.

— А кем же буду я?

— Наполеоном, — отвечает тот. — Кем же еще ты можешь быть? Жизнь за императора!

«Да, все это сплошная насмешка. Он говорит, что он — это я, а потом оказывает знаки внимания. Несмотря на его слова об оставленном позади существе, не получившем опыта, возможно, он получает все необходимые знания прямо из воздуха».

Они начинают играть.

Фигурки скользят и постукивают по шахматным клеткам. Часы тают, словно свечной воск.

Никто не может выиграть. Да и как иначе? Они пользуются одной стратегией. Да, точно, он уже научился.

— Ну, теперь ты видишь, — говорит юноша почти застенчиво, но решительно. — Теперь я получил весь твой опыт зрелости.

— А я растерял все свои преимущества.

— Вот твое преимущество, перед тобой. Это я.

Насколько же молод или стар его второе «я»? Бывший император внимательно разглядывает юношу. Но следующая фраза избавляет его от необходимости спрашивать.

— Ты помнишь Тулон?

Эти слова подсказывают, что его собеседнику двадцать три или двадцать четыре года.

— После Тулона началось твое восхождение к вершинам власти, — довольно сухо отвечает поверженный император.

— А теперь твоя власть испарилась.

— Все на свете кончается.

— Не все. Совсем не все.

Он обдумывает эти слова. Затем смотрит на доску и видит, что юноша оставил ему лазейку, — возможно, это было сделано умышленно, а может, и нет. Он передвигает свою фигуру и выигрывает многочасовую партию.

— Сир, вы завоевали Россию, — торжественно возвещает юноша. — Скоро настанет очередь восточных земель. Единой станет не только Европа, но и весь мир. А потом конец любой войне. Крылья орла раскинутся над миром и станут его охранять.

— Уймись, эта великая игра проиграна. Я скоро умру.

Второй пренебрежительно усмехнулся:

— Ты не умираешь. Ты будешь продолжать жить. Да, в постоянных мучениях от боли, в жестоком разочаровании и унынии, потеряв не только себя, но и все права, которыми еще обладаешь. Ты больше не сможешь ездить верхом, не сможешь ходить, даже — старое жирное насекомое, парализованное в этой тюрьме на вершине самого маленького в мире островка. Ты же веришь, что до сих пор еще не умер? Тюремщик-англичанин достаточно поработал, чтобы сломить тебя и уморить голодом и ранами. Несмотря на слабость и отчаяние, на крыс, рвущих твои внутренности, ты сохранил конституцию льва. Да, ты будешь жить. Еще пять, десять, может, пятнадцать лет. Все больше стариться и впадать в слабоумие, без зубов, без зрения и остальных чувств, пока — как ты говоришь — не умрешь и не обратишься в прах. Но все это в далеком будущем. К могиле ведет нелегкий и долгий путь.

Он горько усмехается:

— Если я должен жить, у меня нет выбора. Я верил, что страдания почти закончены.

— Может быть, и так, — беспечно отвечает второй.

А потом внезапно поднимается и исчезает.

— Вернись, мерзавец, ты, призрак…

Он сознает, что призывает вернуться видение. И снова вздыхает.

В комнате остался запах срезанных трав, и ему вспоминается аромат сломанной герани в Храме Любви в Мальмезоне.

Но Жозефина больше не придет к нему. Это правда, он не хотел видеть ни ее, ни любую другую из своих женщин. Ни врагов. Он хотел видеть своего сына. Он думал, что это видение или призрак, кем бы он ни был, мог привести к нему сына. Хотя бы раз. Но теперь уже слишком поздно. Он понимает, что существо окончательно закрепилось в единственном облике.

Несмотря на свои раздумья, он по-прежнему не верит в демона и, возможно, поэтому не боится его.

Он, безусловно, сыграл партию в шахматы с самим собой и сам выпил оба бокала кислого вина.

Он ложится в кровать. Засыпает. На этот раз без сновидений.


«Ты помнишь Тулон? Мантую, Александрию, Аустерлиц?»

Да, он помнит.

Демон возвращается снова и снова. Они вспоминают военные кампании, и шахматные фигуры превращаются в целые армии. Он снова бросается в битву, смелее и сильнее стаи львов, он рискует всем и выигрывает все. Иногда слишком беспечно, словно одержимый, без оружия, он пробивает себе путь сквозь вражеские ряды.

Демон не реальный.

Это лихорадочные видения.

Они разговаривают о Корсике, его родине. Он видит, как она появляется перед ним — мираж с заросшими лесом вершинами и отполированными морем берегами…

— Ты не хотел своих женщин, не хотел даже своей матери — и даже сына, можешь меня не обманывать. Вот чего ты хочешь. Твое прошлое. И я. Ты хочешь меня и возвращения своей юности, когда ты еще только начинал путь к своим победам.

Демон прав.

Он искоса смотрит на него — на себя. И потому делает ошибку в игре — проигрывает в, проигрывает в

— Однажды ты позволил мне выиграть, — говорит он демону. — В первой игре.

Но демон, не отвечая, ставит ему шах и мат, потом наклоняется над деревянным столом, отбрасывая на крышку свою собственную тень, и сильно хлопает его по руке.

— Я могу тебе рассказать, как выиграть.

Он отклоняется назад, и демон ему не препятствует, а начинает говорить на его собственном, звучном и тягучем французском языке, немного напоминающем итальянский.

— Ты должен сказать им, что умираешь.

— Я так и делаю. Все время.

— Хорошо. Но я наблюдал за тобой. Ты должен делать это более убедительно. Пусти в ход свою волю.

— Мудрая мысль. Я так и сделаю, помоги мне Бог.

Спазм в животе рвет его внутренности, и он в холодном поту от боли сгибается пополам, даже ощущает позывы к рвоте. Демон вежливо выжидает некоторое время, пока приступ не ослабевает.

— Да, это будет нетрудно, — хрипит старик.

— Легче, чем ты думаешь, — откликается демон. — Ты только должен полностью мне отдаться, и тогда я буду принадлежать тебе.

Он выпрямляется. Вытирает лицо. Через открытую дверь видит раздражающие глаза обои.

— Ты хочешь получить мою душу, — высказывает он свою догадку.

— Души! Ты в них не веришь. Эта сделка касается плоти. Я обладаю твоей юностью, а теперь еще и всей твоей мудростью. А потому все, чего ты хочешь, — это стать мной. А я… — Шепот каплями воды просачивается в его уши. — Я хочу лишь обновления своей сущности через жизненную силу твоей удивительной крови.

Старик долго и хрипло смеется.

— Моя кровь давно сгнила. У меня, как и у моего отца когда-то, рак внутренностей.

— Ничего подобного. У тебя самая лучшая кровь. Иначе зачем бы она мне понадобилась? Долгие годы я тянул жизненный сок никчемных людишек, питался даже кровью крыс и рептилий. Но ты — ты всегда манил меня. В тебе течет кровь гения и героя.

Старик пристально смотрит на своего противника. Его глаза, хоть и покраснели от напряжения, хоть белки утратили былую яркость, все еще сохранили темный свой цвет. И кажется, они еще прекрасно видят, что за существо приняло облик его второго «я» и научилось говорить его собственным голосом. Как ни странно, его рот — собственный рот — выражает алчность, какой не было в минуты самой страшной ярости или в мгновения страсти, а молодые глаза сверкают, словно у бешеной лисы.

— Значит, ты выпьешь мою кровь.

— Я не пью, — презрительно. — Я поглощаю. — Человеческие фразы становятся отвратительно короткими, как лисий лай. — Некоторых людей совсем просто осушить. Но не тебя. Без твоего согласия я мало что могу сделать.

Жажда. Он видит его жажду, и демон позволяет ему это видеть в каждом атоме своего нематериального существа. Именно жажда позволила ему обрести плотность физического тела.

Без твоего согласия…

Значит, все-таки существует порог, за который этот демон не может шагнуть без приглашения.

— Я повторяю, — говорит старик, ставший серым от мучительной боли, но не утративший твердости взгляда. — Если ты заберешь мою кровь, я умру.

— Нет. Ты станешь тем, кого видишь перед собой, станешь прежним. И мир снова ляжет у твоих ног. Ты станешь достаточно сильным, чтобы его взять.

Он опускает глаза. Вампир, вероятно, видит, что он задумался. Но, кажется, не догадывается, оименно. Он знает, что демон лжет. Сделка сулит этому существу новые силы, а для него самого закончится смертью.

За окном появился первый проблеск рассвета.

— Как долго, — спрашивает старик, — будет длиться этот процесс?

— Совсем недолго.

Он неуклюже поднимается. Приступ оставил после себя тлеющий ужас. Он устал. Этот долгий путь отнимает слишком много сил.

— Я должен написать завещание, — снова обращается он к существу за столом. — Возвращайся, когда оно будет закончено. Тогда ты получишь то, чего желаешь. Пойми, я не верю в эту сделку. Но я сделал все, что мог. Вместе со всем имуществом и властью у меня отобрали средство быстрой смерти. Значит, ты заменишь мне маленький черный мешочек с ядом, который я так долго носил на шее. Ты станешь орудием самоубийства. Меня, как и раньше, ожидают лишь мучения и смерть. Ни один римлянин не мог бы совершить больше, чем я. Возвращайся, когда я закончу писать завещание.

Он видит, как человеческая плоть внезапно начинает мерцать, и обличье, которое демон нацепил на себя, изменяется. Сможет ли он сохранить этот облик, если захочет? Но существо исчезает все с той же лисьей усмешкой на губах. От волнения он на миг забыл о необходимости быть на него похожим.


Он преодолевает усталость и боль, чтобы выразить последнюю волю, и наполняет завещание обманом, обвинениями, жалобами и недомолвками. Работа занимает не один день. Он распределяет богатства, которые, вероятно, никогда не достанутся наследникам. Его имущество заключается в спрятанных в тайниках запасах золота, франков, ртути, его волосах и его серебряной лампе, которую он завещает живущей в Риме матери. Позабыв о бритье, он в изнеможении падает на кровать. Один из оставшихся спутников время от времени заходит в спальню, чтобы почитать ему газеты. Он отдает не заслуживающему доверия доктору золотую табакерку со строгим наказом произвести посмертное вскрытие. Создается впечатление, что бывший император страстно желает, чтобы его тело разрезали и обезглавили — словно для уверенности в невозможности возрождения.

Приступы боли регулярно сотрясают тело через короткие промежутки времени. Между спазмами он дремлет, а иногда говорит присутствующим, что Жозефина была у него в комнате, но не стала обнимать, а заверила в их скором и окончательном воссоединении.

Еще немного. Еще немного, и смерть его заберет. Обивка за кроватью, вероятно, всегда была такой зеленой и со странными отметинами, напоминающими чей-то силуэт.


— Как долго… Ты заставил меня ждать, — говорит больной старик.

— А ты? Сколько пришлось ждать

Его второе «я» уже здесь, склоняется над ним, молодой, всего двадцать три или двадцать четыре года.

— Ты приготовился? — бормочет демон.

— Последнее — скажи, как я должен дать свое согласие? Неужели ты без этого не в состоянии завладеть моей кровью?

— Я же говорил. Только у других. Слабаков. Но не у тебя — ты достойный противник. Я отведал твоей жизненной силы случайными глотками из сновидений и воспоминаний…

— Из моих мыслей?

— Нет. Твоя сила держит эти двери закрытыми. Только из твоих стремлений — и то я ошибался, пока не узнал тебя лучше. Но теперь меня ждет настоящий пир. Ты боишься?

— Нет. Я всегда был любопытным. Математика. Вот что больше всего меня интересует. И в том, что предстоит, тоже есть определенная математика.

Существо, принявшее его облик, склоняется все ближе и ближе. Старик ощущает запах его кожи, льняного белья, волос, его тепло и снова отмечает стремление демона удовлетворить его желание. И в доказательство его догадки по лицу скользит прядь молодых волос. В то же мгновение он чувствует, как кровь из его вен, сердца и мозга начинает безболезненно, а потому еще более пугающе перетекать в существо демона. Он видит и самого демона — все его существо сияет и словно бы расцветает, как обильно политое растение, и молодые глаза — его глаза — выпуклые, сосредоточенные. Слышится сдавленный стон. Наслаждения? Удовлетворения? А затем пронзительный крик, издали, как крик чайки над плато. И все же слова можно разобрать.

— Она обжигает! Твоя кровь — она обжигает!

Старик, не настолько больной, каким он притворялся, поднимает руки, будто хочет обнять любимого сына, и обхватывает демона за талию. Он, к своему удивлению, обнаруживает, что еще достаточно силен — к удивлению их обоих. Он опрокидывает демона и сам ложится на него сверху. Тот сопротивляется, но уже ясно, что его противник выбит из колеи, и процедура прерывается.

Он не дает врагу возможности ни оправиться от изумления, ни отпрянуть. Своими острыми зубами он впивается демону в горло, кусает и рвет его, а потом ощущает во рту вкус крови — растительно-зеленой, бурлящей и склизкой, но не противной, такой вкус бывает у лечебных травяных настоев и листьев герани в салате…

Вампир визжит и мечется на кровати. Что-то произошло. Император, проглотив полновесный глоток зеленого вина, скатывается набок, отпускает жертву и только сейчас замечает, как сильно трансформировался вампир.

Он раздулся, изменил и форму, и окраску. Нет больше того видения, что вытекало из стены, нет и привлекательного молодого человека, изготавливавшего ружья в Тулоне. Теперь, опрокинутый на спину, как вытащенная из воды рыбина, в постели задыхается страдающий от лихорадки и неизвестного заморского ада изможденный и толстый старик. Его осунувшееся лицо состарилось до срока, темные глаза налились кровью, а белки стали желтыми от лихорадки.

Да. Вампир все еще остается его вторым «я», но теперь это его состарившаяся и сломленная сущность. Тем не менее он все еще материален, и хоть при касании кажется не теплым, а скорее липким и влажным, до него еще можно дотронуться.

Его кровь. Его жизненная сила.

Он видел, как люди по нескольку дней шли по пустыне без воды, а потом поглощали галлоны жидкости в каком-нибудь оазисе. Нередко после этого у них на губах появлялась пена, начиналась рвота, и люди умирали. Вампир так долго ждал его крови, обходясь случайными А потом стал поглощать так стремительно, в таком количестве, так жадно… Она обжигает!

Она убивает.

Демон отравился ярким светом, остающимся в крови каждого героя даже тогда, когда он совершает ошибки и становится старым. Наполеона может покорить только Наполеон.

Император встает с кровати и отбрасывает назад пышные черные волосы, спадающие на воротник.

В каждой его жилке, во всех костях в безумной скачке бурлит и бушует жизненная сила вампира, трансформирует его тело вопреки законам времени, возвращает молодость, возможно навечно. То вещество, что содержалось в его крови и отравило противника, полученное от демона, принесло герою только пользу.

Центр Вселенной — как он только мог всерьез подумать, что может умереть? Он бессмертен.

А из дрожащей груды человеческих на вид останков доносится сдавленный стон.

— Ты знал… Ты знал… — по-детски обиженно хрипит демон.

Он отвечает. Теперь он может себе это позволить.

— Не наверняка. Но рискнуть стоило. Всю свою жизнь я строил на рисках. И на том, что втирался в доверие к своим противникам. Раньше. Но теперь… — Он изумленно умолкает. — Теперь я тайный гражданин мира. Ни один остров не может меня удержать. Только целый мир…

Он выпрямляется и поднимает голову. Его манит все сразу. Будет ли его жизнь такой же, как прежде? Или совсем иной? Бог знает.

— Господи! — восклицает он, повернувшись к окну. — Только взгляни на звезды!

И исчезает в воздухе.

Сделка, хоть прошла и не так, как было задумано, совершена.

Несколько мгновений спустя в спальню вбегает один из слуг бывшего императора, услышавший отдаленные крики, принятые им в первую минуту за голоса ночных птиц.

Едва он приближается к постели, как умирающий, приподнявшись, так сильно хватает его, что ошеломленный слуга даже не в состоянии позвать на помощь. Но доктор услышал звуки борьбы и появляется вовремя, чтобы освободить слугу от неожиданно крепкой хватки больного.

Бывший император снова падает на кровать. Обои за его кроватью приобрели устойчивый тускло-зеленый оттенок.

Он живет еще один день, пока дождь хлещет по ветхой крыше дома, и зеленый туман расползается по всем без исключения сырым и тихим комнатам. Порой кажется, что он просит пить, но не может ничего проглотить. В тот вечер буря вырывает с корнями еще одно дерево.

На исходе следующего дня, когда солнце начинает спускаться к водам Атлантики, окружающие понимают, что сердце бывшего императора уже остановилось.


Подкупленный табакеркой доктор в присутствии свидетелей глубоко рассекает брюшную полость мертвого тела и извлекает внутренние органы. Если что-то и оставалось живым в этом теле, его срок, бесспорно, подошел к концу.

Заключение о причине смерти противоречиво и неубедительно. Этот вердикт еще на два столетия останется предметом жарких споров.

После того как тело долгое время пролежало в могиле на зараженном лихорадкой острове Св. Елены, оно было извлечено и с некоторой торжественностью перезахоронено в гробнице из черного хрусталя в самом сердце Франции.

Кое-кто с усмешкой заметил, что Наполеон снова в Париже.

Так ли это?

Первые жрецы и правители Древнего Египта вполне могли принадлежать одному из ранних кланов: боги с головами животных, которым поклонялись египтяне, те демоны и злая магия, которых они боялись, наглядное тому доказательство.

I

трах сковал обе египетские земли, и Верхнюю, и Нижнюю; страх настолько ужасный, что многие выносили его лишь потому, что отказывались в него верить. Но солдату по имени Менхаф повезло меньше. Обстоятельства лишили его счастливого неведения. Доброго дядю, который вырастил двоих сирот — Менхафа и его брата, — убило чудовище, и Менхаф знал, какое именно. Вот почему он сидел в засаде на пыльном плато Дашхур,[27] рядом с большой, но без излишеств построенной гробницей — мастабой, сжимая в руке копье с серебряным наконечником.

Плато в лунном свете выглядело холодным и голым, как место между жизнью и смертью. А если двое его спутников не обманывали, то оно действительно стало таким местом. Все трое оделись в кожаные килты, закрепили на шее воротники из более жесткой, толстой кожи, а тела натерли смесью масла и тертого чеснока. Однако Менхаф чувствовал, как выступивший на теле вонючий пот перебивает запах чеснока. Внутренности сводило от страха, и ему постоянно казалось, что нужно в уборную, а ведь ему доводилось сражаться с ливийскими разбойниками и львами.

Он не издавал ни звука. Его спутники предупреждали об этом несколько раз. В отличие от Менхафа, их лица закрывали маски в виде солнца-сокола. По условиям сделки, которую они скрепили клятвой, ему нельзя видеть их лица до тех пор, пока они не закончат ночную работу. Они взяли с собой гибкие, сплетенные из серебра сети, подобных которым он ранее никогда не видывал, а на поясах у них висели кинжалы из того же металла. Хотя оба выглядели молодыми и сильными, на солдат они не походили. Слишком гладкие руки. Слишком грамотная речь. Менхаф догадался, что перед ним жрецы.

Неподалеку над пустыней вздымалась пирамида фараона Снофру[28] — облицовка из белоснежного известняка в лунном свете слепила глаза. Гораздо дальше, но все же прекрасно различимая, стояла так называемая ломаная пирамида. Ее также построил Снофру. До сих пор Менхаф никогда о них не задумывался, но сейчас его посетила мысль, что еще ни один египетский фараон не возводил настолько величественных гробниц. Конечно же, фараон Хеопс старался изо всех сил превзойти отца.

Почему они поджидали вампира именно здесь?

Ближайший к Менхафу спутник ухватил его за плечо и указал на небо, в точку под яркой луной.

Там появилось черное мельтешащее пятнышко. Оно металось из стороны в сторону, но быстро приближалось. «Обычная летучая мышь, — подумал Менхаф. — Ну и что с того? Разве что близко очень». Но тут его чувство расстояния настроилось, и он осознал, что смотрит вовсе не на пролетающую неподалеку летучую мышь. Пятно находилось дальше чем на полет копья, и оно было неимоверно большим.

Менхаф стиснул зубы и вспомнил о дяде. Гнев пришел на помощь и отогнал страх. Солдат покрепче сжал в ладонях копье с серебряным наконечником. Огромная летучая мышь начала спускаться; поднятый ее крыльями ветер сметал песок с засыпанной крыши мастабы. В воздух поднялись даже мелкие камешки. Пыль оседала на промасленной коже Менхафа. Часто моргая, чтобы очистить глаза, он уставился вверх из своего укрытия у основания гробницы. Хотя он потерял из виду чудовище, когда то опустилось на крышу мастабы, он знал, где оно, и помнил, что пришел, чтобы его уничтожить. Для солдата достаточно.

С отчаянным боевым ревом он выпрыгнул из песка и ринулся на стену мастабы. Двое в масках следовали за ним по пятам, но Менхаф вскарабкался на крышу первым. На плоской каменной плите неуклюже сидела огромная летучая мышь. Голова повернулась в его сторону, на Менхафа уставились злые глаза. Тварь открыла полный заостренных зубов рот. Размах ее крыльев превышал рост солдата в четыре раза, а тело не уступало по величине пятнистой гиене.

При виде копья маленькие глазки загорелись красным огнем. Внезапно и очень быстро очертания твари начали изменяться, крылья втягивались, но Менхаф допрыгнул до нее раньше, чем превращение завершилось. С новым криком он вонзил в ее тело копье, целясь в сердце. Он чувствовал мягкое, тяжелое сопротивление мышц и органов, хотя жрецы говорили, что, когда вампир вылетает из своей гробницы, у него нет телесной сущности. Менхаф не стал забивать себе голову противоречиями; он наколол тварь на копье, как гигантскую бабочку, но обнаружил, что промахнулся мимо сердца, центра души и мыслей человека. Менхаф всадил копье глубже.

Внезапно рядом с ним оказались жрецы в масках, размахивая серебряными сетями. Вампир начал было растворяться бледным туманом, который сливался с лунным светом, но его охватила одна сеть, потом вторая, а жрецы все продолжали их стягивать. Вампир метался, рвался, визжал так, что у Менхафа заболели уши, но солдат повернул копье, и наконечник нашел сердце.

Вампир задергался в конвульсиях. На глазах Менхафа он начал испаряться черным дымом. Через мгновение дым потерял форму и тварь исчезла. Серебряные нити безвольно обвисли в руках жрецов. Наконечник копья в руках солдата блистал незапятнанным металлом.

— Что случилось? — выдавил Менхаф. — Где он? Он сбежал?

— Нет, друг мой, — ответил жрец. — Она не сбежала. Серебро — единственное, от чего им не убежать. Ты убил ее. Ее тело по-прежнему лежит в гробнице, но сейчас оно всего лишь тело, и не более того. Духовная форма погибла. Она не вернется.

— Она? — переспросил Менхаф.

— Да. При жизни она была женщиной.

— Мужчина или женщина, вы уверены, что это и был изверг, что выпил всю кровь моего дяди? — спросил Менхаф, а когда жрецы ответили одновременным кивком, он проворчал: — Легко отделалась. Теперь все кончено.

Жрецы напряженно выпрямились. Их молчание говорило само за себя. Менхаф подозрительно перевел взгляд с одного на другого.

— Что? — спросил он.

— Ничто не кончено, — сказал один из них. — Этих демонов много, а теперь, когда ты убил одного из них, ты стал врагом для всех. Они будут преследовать тебя повсюду, поверь мне. Это не закончится, пока последний не превратится в иссохшую мертвую плоть.

Менхаф никогда не любил жрецов. Он сглотнул поднявшуюся в горле желчь и процедил:

— Раньше ты об этом не говорил. Может, мне не стоит верить тебе сейчас?

— Ты поверил нам, когда мы поклялись отвести тебя к вампиру, который высосал жизнь твоего дяди, и мы сдержали свое обещание. — В голос второго жреца закралась ирония. — Если бы ты потрудился спросить, мы бы также назвали ее имя. Тебе стоит его услышать.

— Это была Хетепхерес, — коротко вставил первый жрец.

— Хетепхерес? Мать фараона Хеопса? Покойная царица?

— Теперь окончательно покойная царица, — последовал сухой ответ. — Ты сам увидишь, что не сможешь просто сказать «все кончено», отряхнуть руки и уйти своей дорогой. Но сейчас нам лучше покинуть это место. Не следует дожидаться, пока нас обнаружат.

С таким предложением Менхаф охотно согласился. Через некоторое луна освещала лишь пустое плато, где гонимый ветром песок шуршал по крыше гробницы. И воздвигнутые по приказу фараона Снофру пирамиды, загадочные, небывалые, хранили свой секрет, о котором никогда не поведает ни одна погребальная надпись, ни один настенный рисунок.

II

Хеопс, сын Снофру, надменно разглядывал строительную площадку собственной пирамиды с высшей точки, до которой ее достроили, — примерно с половины предполагаемой высоты. Даже так пирамида была очень высока. На нижнюю половину ушло примерно четыре пятых общего количества камня. По мере возвышения пирамида резко сужалась.

Хеопсу понравилось увиденное: храмовый комплекс, пристань и канал, по которому поступали гранит и превосходный известняк, работники, тянущие под присмотром бдительных мастеров нагруженные камнями волокуши (с высоты смотровой площадки они казались не крупнее жуков), и поднимающиеся вдоль боков пирамиды узкие насыпи. Но когда взгляд темных глаз фараона вернулся к плоской площадке, на которой он стоял и куда бережно укладывали пронумерованные камни, на его лице отразилось сомнение.

— Останови работы, родич, — щелкнул пальцами Хеопс. — Мне не нравится.

Принц Хемиун, племянник, а также визирь и главный зодчий фараона, отдал приказ немедленно. Иного он от Хеопса и не ожидал. Хотя слова фараона задели его за живое, на невыразительном лице зодчего ничего не отразилось. За долгие годы он научился прятать свои чувства.

— Не нравится, о великий?

— Совсем не нравится! Я передумал! Я не сомневаюсь, что погребальная камера послужит защитой от воров-смертных и жрецы моего храма будут охранять ее вечно, но вдруг случится землетрясение? Потолок камеры рухнет! Мой саркофаг раздавит камнями! Ты должен построить новую камеру, выше, где над ней будет меньше камня.

— Как пожелаешь, повелитель. Я могу построить новую камеру.

Хемиун не колебался с ответом. Он уже обсуждал этот вопрос с подчиненным ему мастером Зези. Им дважды пришлось пересматривать планы неимоверного рукотворного памятника. Сначала они проложили нисходящий туннель к камере, высеченной в скальном основании пирамиды. Устрашенный (хотя никто не решался высказать этого вслух) мыслями об огромной массе камней, что будет возвышаться над ним, когда его положат в саркофаг, Хеопс потребовал, чтобы погребальную камеру устроили внутри пирамиды. Тогда через уже уложенные блоки прорезали новый, восходящий проход (что оказалось очень неудобной и тяжелой задачей), который потом становился горизонтальным и вел ко второй погребальной камере.

А теперь Хеопсу не понравилась и она.

— Повелитель, вот эти только что уложенные блоки будут нам мешать. Мы пробьем в них новый проход. Потом еще одна восходящая галерея, примерно такая… — Хемиун начертил набросок на одном из подставленных под дневной свет блоков, — поведет к более высокой погребальной камере.

«И я очень надеюсь, что этот план тебя наконец-то устроит».

— И помни, родич, строительство не должно вестись в спешке и необдуманно.

Хеопс пронзил зодчего строгим взглядом, для чего ему пришлось задрать голову. Они были на удивление непохожи, хотя их связывали кровные узы. Божественный владыка Двух Земель, дающий пищу, а также носитель множества других титулов, кипел быстрой, нетерпеливой жизненной силой, что находило отражение во всем — и в речи, и в движениях. Его широкое лицо, с сильно выступающим носом и узкими глазами, трудно было назвать красивым, но оно говорило о характере, с которым не стоит шутить.

Визирь, выше и моложе фараона, с большим животом и широкими плечами, с тяжелыми руками, скрывал под слоем жира внушительные мускулы. Круглое, мясистое лицо выдавало опытного придворного. Он также проявил себя умелым распорядителем.

— Дядя! — возразил Хемиун, — Я подготовился к такому повороту дел, и не только к нему. Клянусь, что работы поведутся со всевозможным тщанием. Вес камня над твоей камерой будет распределяться при помощи нескольких разгрузочных полостей, а между ними для прочности я проложу толстые плиты. Если ты окажешь мне честь отобедать со мной сегодня вечером, я с удовольствием покажу тебе планы.

Как и надеялся племянник, Хеопс принял приглашение. За беспокойством, которое фараон выказывал в отношении своей гробницы, стояла не одна лишь мелочная придирчивость. Со своей наследственностью Хеопс и без заверений жрецов знал, что переживет смерть. Хемиун медленно оглядел возводимую им царственную гробницу — самое величественное строение, сооруженное руками людей как жилище для бессмертного вампира, чтобы оберегать его после того, как тело умрет и будет забальзамировано. Пирамида строилась только для этой це никакой другой.

Никто за пределами царской семьи не знал эту тайну.

Визирь задумчиво смотрел вниз, на снующих туда-сюда рабочих, которые радостно пользовались неожиданной передышкой. С сухой усмешкой он отметил про себя, что уж кто-кто, а рабочие пребывают в полной безопасности от вампирских похождений фараона и его семьи. Даже если забыть об исключительной важности ведущейся стройки, чеснок в их рацион добавлялся щедрой рукой.

— Ты уже слышал, родич, что недавно кто-то осквернил гробницу моей матери? — внезапно нарушил молчание фараон. — Туда пытались проникнуть грабители. Они повредили одну стену, но стража их так и не поймала. Как они посмели? Я сам их разыщу.

Фараон имел в виду, что выйдет на охоту ночью, на свой лад. При этой мысли Хемиуну с трудом удалось сохранить невозмутимое выражение лица. Ему, полукровке, не передалась способность покидать тело и принимать любую форму — летучей мыши, тумана, черной собаки или змеи, зато его проклятия отличались особой силой и он умел в какой-то мере предвидеть будущее.

— Так тому и быть, о владыка, — пробормотал зодчий.

— Мои царицы тоже будут похоронены в пирамидах, но поменьше моей. Саркофаг моей матери необходимо перенести в новое, более безопасное место. Проследи за выполнением, Хемиун.

Визирь с поклоном заверил фараона в немедленном исполнении приказа.

III

Вампиры не выходят на охоту днем. Именно по этой причине братство Ра, тайное общество, посвятившее себя борьбе с ночнокрылыми, решило привести Менхафа в свое укрытие в полдень. Глаза ему закрыли повязкой, а руки связали за спиной кожаным ремнем.

Поскольку в месте, куда его привели, веяло прохладой и пахло горящим в лампах маслом, солдат догадался, что находится под землей. В воздухе стояла пыль, и, помимо врезавшегося в руки ремня, он ощущал под ногами плоский, уложенный людьми камень. Вокруг него слышалось дыхание, время от времени кто-то вздыхал, почесывался, переминался с ноги на ногу… Хотя все покорно и дисциплинированно молчали. Один раз кто-то закашлялся. И тут прямо перед Менхафом кто-то заговорил. Голос звучал размеренно и без интонаций, как если бы говорящий старался, чтобы его не узнали.

— Менхаф, сотник, ты убил вампира. Не многие могут похвастаться таким подвигом. Мы заверяем тебя, что твоего дядю убила именно она. Ты отомстил за него.

— Это действительно была Хетепхерес? — спросил солдат.

— Да. И не жалей о ней. Перед тем как члены нашего братства отвели тебя к демонице и дали оружие, способное ее уничтожить, ты клялся, что не пожалеешь о последствиях, лишь бы удалось отплатить за убийство родича. Мы поверили твоему слову. Ты говорил правду или болтал попусту?

— Правду! — горячо воскликнул Менхаф. Ему не нравилась повязка на глазах. — А теперь снимите повязку. Я не буду говорить с вами вслепую и со связанными руками.

— Подожди, пока услышишь, что мы предлагаем, — ответил второй голос с оттенком насмешки. В нем проскальзывали нотки, говорившие о почтенном возрасте говорящего. — Возможно, что тогда ты обрадуешься повязке, а заодно пожалеешь, что не родился глухим. Клан вампиров угрожает всему Египту. Солдат, ты знаешь, кто такие вампиры?

— Призрак, который кормится кровью живых, — нетерпеливо выпалил Менхаф.

— Не совсем и не только. Вампиры начинают жизнь обычными мужчинами и женщинами, но несут в себе чудовищное, проклятое наследие. Оно считалось древним еще в те времена, когда закладывали первый кирпич при постройке Мемфиса. Это наследие передается из поколения в поколение, оно течет в их крови подобно темной реке, а происходит из седого прошлого, о котором мы ничего не знаем. Они рождены вампирами. При жизни они обладают великой способностью к магии, а их духовные двойники могут ночами покидать тело в любой приятной им форме и творить злодеяния.

— Я видел это своими глазами, уж поверьте мне!

— И теперь, когда ты видел, мы надеемся, что ты поверишь. Только истинный вампир, полноценный, является достаточно сильным, чтобы пережить смерть и вернуться из загробного мира. Вокруг нас много полукровок и вампиров на четверть. Они становятся убийцами, магами или жрецами; некоторые борются со своим ужасным наследием и подчиняют его своей воле. О Менхаф, я сам на четверть вампир. Лучше тебе узнать это сразу.

Менхафа пробрала дрожь.

— Известны всего три способа, при помощи которых можно окончательно убить вампира, когда он покидает свое тело. Солнечный свет, серебро, но еще можно найти тело вампира и пронзить его сердце. Подойдет вымоченный в чесночном настое кол или серебряный кинжал… но серебро привозят из других стран, за его ввозом наблюдает царский клан, и поэтому мы редко используем серебряное оружие. Оно вызывает подозрения; если у кого-то найдут оружие из серебра, это будет означать смерть.

Рассказ продолжил первый, молодой и густой голос:

— Пока вампир наслаждается радостями плоти при жизни, существуют другие, более простые способы. Можно вырезать и сжечь его сердце. Отрубить голову. Мы обучим тебя им.

— Что, мой господин, ты имел в виду, когда говорил, что царский клан наблюдает за ввозом серебра? — медленно переспросил Менхаф.

— Глупец! Настоящие, истинные вампиры в наши дни — это царская семья. Ты убил Хетепхерес. Мы уничтожили ее супруга, фараона Снофру. Вот почему он в свое время вложил столько трудов, чтобы построить правильную пирамиду-гробницу. Для безопасности! Вот почему сейчас Хеопс возводит еще одну пирамиду, выше и больше, чем та, что соорудил его отец. Он одержим ее постройкой; вампиры тоже могут сходить с ума. Мы уже составили план, как избавиться от него в должное время, но тебе нет нужды о нем знать.

— Но теперь ты видишь, — подхватил старый голос, — в какой опасности находится государство Двух Земель. Это чудовищное семейство будет править и править, заставит весь народ Египта возводить для себя гробницы, откуда они смогут поедать живых, пока их потомки правят при жизни и присоединяются к ним после смерти, и число их будет все увеличиваться, неся по стране несчастье, и заставит богов отвернуться от нас навсегда.

Слово «навсегда» еще никогда не холодило Менхафу сердце так, как сейчас.

— А теперь мы просим тебя принести клятву и вступить в наше братство. Мы уже давно составляем в тайне планы, и с самого начала мы знали, что нас ждет неминуемая смерть. Мы подняли руку на царский клан, который простолюдины считают происходящим от богов. Но тем не менее мы можем победить. Истинных вампиров пока немного. Когда-то они держали свое существование в тайне, их грязное племя было рассеяно по стране, но сейчас они начинают объединяться и плодиться. Хеопс, его наследник Каваб, Раджедет — это трое, есть еще несколько — их не так сложно уничтожить. Но в братстве мало доблестных воинов, таких как ты. Ты нам нужен. А мы, уж поверь, нужны тебе.

Менхаф понимал. Если он откажется, его убьют. К тому же какой ему оставался выбор, даже если оставить в стороне угрозу смерти? Предоставить Египет, своих детей и внуков — если он проживет достаточно долго, чтобы их завести, — вампирам в качестве добычи, навсегда?

Он поклялся клятвой братства. Только смерть могла освободить от нее. Да и, как сказал старик, такую клятву не принесет никто, кроме смертника.

IV

Визирь Хемиун, большой, сильный и дородный мужчина, сидел на балконе в компании Хеопса и главного придворного мага Джеди[29] — старик выглядел по сравнению с визирем маленьким и хрупким кузнечиком. Оба, и маг, и визирь, имели вампирскую кровь и знали, что из-за нее Хеопс им не доверяет. Хеопс никому не доверял. Он никогда, какими бы почестями и наградами ни осыпал своих прислужников, не забывал, что их человеческая сторона и привязанности могут пересилить верность фараону. Жена Хемиуна, Ниби-Нефер, всей душой верила, что их дети вырастут истинными вампирами и смогут пережить смерть. Она также считала, что и сама сумеет возродиться, в чем Хемиун сомневался. Ни один из них не получил значительного вампирского наследия, а в Ниби-Нефер текло еще меньше вампирской крови, чем в нем самом. Но жене он этого не говорил. Сказать что-то, что прозвучит в ее изящных ушках проклятием, будет в высшей степени неразумным поступком.

А изящные ушки Ниби-Нефер слышали почти все даже из значительного далека, и обо всем услышанном она докладывала Хеопсу. В этом состоял дар Ниби-Нефер — немалое преимущество при дворе, где процветают шпионаж и удары в спину. Поэтому она тоже присутствовала на балконе.

— Ты уже перезахоронил саркофаг моей матери? — требовательно спросил Хеопс.

— Да, владыка, — елейно ответил Хемиун. — Втайне, в глубокий скальный склеп. Там ее никто не побеспокоит, а приношения в ее храме будут совершаться вечно.

— Кто же совершил такое ужасное злодеяние? — спросила Ниби-Нефер, поблескивая маленькими зубками. — Я бы посадила их на копье, а потом приказала тебе, искусный Джеди, их оживить, чтобы снова убить тысячью разных способов.

В ее словах звучала презрительная, злобная насмешка. Она прекрасно знала, что однажды Хеопс, желая развлечься, приказал Джеди продемонстрировать могущество и оживить заключенного (которого фараон намеревался сначала обезглавить). Джеди, прибегнув к накопленным за многие десятилетия хитрости и такту, умолил фараона отказаться от затеи и показал свое умение на гусе. И хотя воскрешение оказалось действительно чудесным, Ниби-Нефер считала, что старый маг проявил слабость.

— Грабители могил? — предположил Хемиун.

— Или братство Ра. — Тысячи морщин на лице Джеди сошлись в гримасе.

— Это проклятое братство! — яростно произнес Хеопс. — Мне не следовало останавливаться на закрытии храмов. Надо было истребить всех жрецов. Еще не поздно.

Узкие глаза фараона заблестели. Он недовольно смотрел в одну точку. Во дворце, в кругу приближенных, он снял церемониальный головной убор и парик. Без них скошенный назад лысый череп фараона и змеиный разрез глаз становились еще заметнее. Еще один признак вампирской породы, хотя он проявлялся далеко не у всех. У самого Хемиуна голова была большой и круглой, а у его жены — маленькой, аккуратной, похожей на кошачью.

— А потайные шахты в пирамиде? Как продвигаются работы?

— Точно по плану, владыка. Выход одной направлен на Сириус, а другой — на Орион. Рабочим сказали, что они нужны, чтобы вести ка[30] фараона к звездам.

Хеопс выразил одобрение коротким кивком.

— Я осмотрю их, когда строительство будет подходить к концу. А сейчас можешь начинать делать планы пирамиды для моего наследника Каваба — он будет править после меня. Его пирамида должна стоять рядом с моей.

Нашлись и другие люди, которые тем же вечером обсуждали судьбу и будущее правление Каваба, и вскоре результат их разговора дошел до Менхафа. Солдату как раз выпала караульная служба при дворце. Служака, но не дурак, он сразу понял, что к его новому назначению приложило руку братство Ра. Оно состояло в основном из жрецов и придворных, которые решили выступить против Хеопса, иначе заговор был бы обречен с самого начала; да и маги среди них наверняка имелись.

Менхафа мучили темные догадки о природе заговора. Все ли обстояло так, как ему рассказали? Или же братство желало просто свергнуть династию Хеопса и посадить вместо него на трон другого? В таком случае они с радостью будут распространять лживые слухи о Хеопсе и его родителях. Да, но Менхаф своими глазами видел вампира, возвращающегося в гробницу царицы, видел, как его поймали серебряными сетями, и сам приложил руку к убийству. Он не сомневался, что убил Хетепхерес… и все его рассуждения превращались в замкнутый круг. Он вступил в братство. Принес клятву, которую даже боги побоялись бы нарушить.

Через два дня к нему подошел один из дворцовых стражников и, стиснув в особом пожатии руку, отвел в укромную комнату. Мужчина в простой белой мантии, чье лицо скрывала густая вуаль, дал им следующее задание:

— Сегодня ночью вы будете действовать сообща и убьете принца Каваба.

— Наследника фараона?! — поразился Менхаф. — Как мы сумеем к нему подобраться?

— Он будет с женщиной. С девушкой из гарема его отца, так что неудивительно, что принц захочет сохранить встречу в тайне. Вы должны обезглавить Каваба, вырезать сердце и принести его сюда, в эту комнату.

— С Хетепхерес удалось покончить другим путем!

— Проклятая царица уже умерла и могла путешествовать только в духовной форме. Таких вампиров может убить лишь дневной свет и серебро. Но когда они еще живут во плоти, подойдет мой способ. Я знаю, что ты новичок в братстве, но разницу должен понимать!

— Будет много крови, — упрямо возразил Менхаф — на случай, если его новые господа упустили из виду простое соображение или же их не заботило, что покушавшихся на принца поймают.

— Око Ра! Так убейте его нагишом! Потом найдете где помыться. Действуйте быстро и тихо, и все пройдет хорошо.

В голове Менхафа роилась дюжина вопросов, но он не задал ни одного из них. Когда они вышли в знакомую солдату часть дворца, его напарник тихо сказал:

— Женщина кричать не будет. Она одна из нас и знает о плане. Нам нужно только заставить замолчать принца.

Про себя Менхаф подумал: «Если это заверение окажется ложью, я не дамся стражникам живым. Приготовленное для Каваба оружие сослужит мне последнюю службу».

Тем вечером они с напарником пробирались по густым теням дворца к прелестному павильону в глубине сада, рядом с декоративным прудиком. Сквозь резные медные ширмы лился свет лампы. По дороге они не проронили ни слова, поскольку вампиры, даже в телесном обличье, отличались чрезвычайно острым слухом.

Менхаф и второй стражник разделись донага, скинули даже сандалии. Они подкрадывались к павильону, держа наготове тяжелые бронзовые клинки и небольшие круглые щиты из твердого дерева, перетянутого кожей. В благоухающем ночном воздухе из павильона доносились характерные звуки. Судя по всему, принц Каваб действительно находился там, и, без сомнения, не один.

Убийцы ринулись внутрь. Принц Каваб взметнулся при их появлении как готовый к прыжку леопард. Он старался оттолкнуть распластавшуюся под ним со стонами и вздохами женщину, но она изо всей силы обхватила его руками и ногами. Кавабу удалось вскочить на ноги, только когда он резко стряхнул ее с себя, да так, что женщина отлетела, свалив украшенную резьбой ширму.

Ничем не отличаясь на вид от обычного молодого отпрыска благородной семьи, застигнутого нагишом в чужой постели, принц открыл рот и приготовился заорать. Менхаф взмахнул щитом и всадил его округлый край в шею принцу. Любой человек свалился бы на пол с предсмертным криком и раздавленным горлом. Каваб схватил со стоящей неподалеку подставки тяжелый меч и набросился на убийц. Он пришел на тайное свидание хорошо подготовленным.

Менхаф и его товарищ по очереди подставляли под удары принца щиты и выжидали удобного момента. В почерневшем, с залитым кровью ртом лице принца не осталось ничего человеческого. На его попытки кричать раздавленным горлом было жутко глядеть.

Менхаф сжал зубы, вогнал клинок под ребра принца и повернул. Ему удалось отразить щитом сокрушительной силы удар, но щит треснул надвое, а меч Каваба раскололся. Второй стражник рубанул по шее принца, а мгновением позже клинок Менхафа проскрежетал по его мечу и погрузился в разрубленную, искромсанную плоть.

После недолгих усилий голова принца отлетела в сторону. Кровь хлынула потоком, забрызгав убийц, ложе и царскую наложницу. Она не двигалась и не кричала, как и обещал стражник. Она также не отвела глаз, когда они прижали Каваба и вырезали ему сердце.

К вящему ужасу Менхафа, обезглавленное тело отталкивало их обеими руками, а лежащая неподалеку голова бросала яростные взгляды и беззвучные проклятия. Когда Менхаф встал, сжимая в руке красное сердце, тело наконец содрогнулось в последний раз и замерло. По коже солдата бежали мурашки страха.

Напарник смотрел на женщину.

— Сестра, Немаатеп…

— Я освобождаю и благословляю тебя, — спокойно ответила та. — Действуй!

Он убил ее одним быстрым ударом.

Менхафа охватил полнейший ужас. Он не мог поверить тому, что только что произошло, но оно случилось, и у него не было времени возражать. Они выскочили из павильона, в спешке смыли с себя в пруду кровь и забрали спрятанную одежду. Только потом, значительно позже того, как они убедились, что погони нет, Менхаф нашел в себе силы заговорить. В голову ему пришел самый очевидный вопрос:

— Ты назвал ее сестрой?

— Она была моей двоюродной сестрой, — устало ответил стражник. — И она носила ребенка — от Хеопса или его щенка, какая разница? А поскольку в ней самой текла половина вампирской крови — во мне четверть, — ребенок мог родиться истинным вампиром, чудовищем. Она предпочла умереть.

По лицу стражника вперемешку с водой текли слезы.

— Тут нечего сказать, — медленно произнес Менхаф.

— Нечего, — согласился стражник. Но тем не менее свирепо добавил: — Надеюсь, я скоро умру во имя нашего дела.

V

Хемиун и Джеди сидели под навесом рядом со строящейся пирамидой; пыль, шум и пот густо витали в горячем воздухе. Большое круглое лицо визиря, гладкое, как гранат, и сморщенная мордочка мага казались смешными по контрасту друг с другом. Джеди принес свиток с заклинаниями, чтобы вплести их в верхнюю часть пирамиды. Он также заранее произнес несколько сильных заклятий против подслушивания.

— Я прожил долгую жизнь и видел чистки двора и преследования чиновников, — мрачно произнес маг. — Убийство наследника вывело фараона из себя. Он хочет крови, моря крови. Даже нам с тобой грозит опасность.

— Ха! Если ты думаешь, что нам стоит наложить в штаны, — грубо возразил Хемиун, — присмотрись получше к принцу Раджедету, о могущественнейший из волшебников. Многие при дворе, в том числе его родной отец, подозревают, что это он убил Каваба, чтобы самому стать наследником.

— Даже если фараон его подозревает, он не отдаст приказ о казни принца, так что Раджедет может успокоиться. Пока истинных еще очень мало.

— Да. И никто из них больше не ставит под сомнение существование братства Ра и угрозу, которую оно представляет. Особенно после смерти принца Каваба и наложницы Немаатеп. Да и раньше они должны были знать о братстве. Я говорю о нем и привожу доказательства уже достаточно долго.

Визирь-то уж знал о существовании братства наверняка, как никто другой. Они с Джеди возглавляли тайное сообщество. Когда они убили — вернее, отдали приказ об убийстве — принца Каваба, истинных вампиров стало на одного меньше, а возможно, что и на двух, если считать нерожденного ребенка в чреве незадачливой Немаатеп. Внутри царской семьи поселился раздор, они стали подозревать друг друга. Но решение имело свои недостатки, и Джеди привел один из них:

— Убийство принца еще может обернуться ошибкой. Нам подвернулась возможность его осуществить, но, видимо, мы ухватились за нее слишком поспешно, слишком опрометчиво. Насколько сильное подозрение легло на тебя?

— Не больше, чем на всех остальных чиновников высокого ранга. С меня не спускают глаз шпионы, включая мою любимую женушку. Я хотел отправится вверх по реке и провести несколько проверок по стране, но фараон лично наложил запрет на путешествие.

Он заявил, обильно осыпая меня похвалами, что не хочет рисковать моей жизнью. На самом деле он не хочет выпускать меня из поля зрения. А ты как, Джеди? Ты гадал о моей судьбе?

— Трижды. И каждый раз получал один и тот же ответ.

Хемиун не мог не заметить тон старого мага и внимательно рассматривал его из-под полуопущенных тяжелых век.

— Не особо благоприятный, да?

— Прости. Ответ очень далек от благоприятного. Тебя обвинят в убийстве. Один из твоих подчиненных выдвинет обвинение, а Ниби-Нефер поддержит его, чтобы спасти свою жизнь и, надо отдать ей должное, жизни ваших детей.

Смех Хемиуна получился горьким.

— Какова! Неужели она думает, что это спасет ее или детей? Ты уверен, что будущее сложится именно так?

— Увы, Хемиун, я уверен.

— Что сказать, даже без магии я предвидел похожий оборот, но теперь мы знаем наверняка. Думаю, мне не следует дожидаться, пока я попаду в руки палачей фараона для допроса.

— Если ты примешь яд, получится, будто ты признаешься Хеопсу в преступлении.

— И к тому же обреку на смерть детей. Не говоря уже о близких знакомых и самом братстве. Да, старый друг, я все понимаю. Что ж, я знал, что обречен с того момента, как вступил в братство. И все же мне кажется, что есть способ обернуть дело в нашу пользу. Все подозрения с меня будут сняты, если и я, в свою очередь, погибну от руки братства.

Слезы не навертывались на древние глаза Джеди так давно, что он забыл, что они собой представляют. Но сейчас ему хотелось плакать. Он положил руку на крепкое плечо Хемиуна:

— Это будет более достойная смерть.

— Клянусь Гором и Сетом, ты прав! — согласился с бледной улыбкой зодчий. — Такая смерть заведет в тупик проклятых и заодно напугает их. Каваб, за ним визирь — кто следующий и как избежать клинка мстителей? И что гораздо лучше, моя смерть заставит их направить поиски в ложном направлении. Ничто не должно помешать нашим планам в отношении Хеопса!

— Ничто не помешает, — пообещал Джеди. — Ничто. Ко времени его смерти мы успеем подкупить всех бальзамировщиков, а за мумификацией я буду наблюдать лично. Я выну его сердце вместе с остальными органами и заменю его свиным. Когда его тело забинтуют, высушат и уложат в саркофаг, тайна окажется похороненной навечно. Хеопс будет покоиться в своей великолепной пирамиде. Но после того, как я сожгу его сердце на костре из трав и эбенового дерева, он уже никогда не покинет ее в поисках крови.

— Надеюсь, что ты сдержишь свое обещание.

Если его тщательно продумать и осуществить, план увенчается успехом. С помощью Ра то же самое можно будет проделать с парочкой преемников Хеопса, пока истинные вампиры не исчезнут с лица земли, а их чудовищное наследие не растворится в крови тысяч обычных людей. И можно надеяться, что к ним уже не вернется былая сила. Обычай строить пирамиды также пропадет, его подлинная причина забудется в пыли веков, и Хемиун считал, что такая цель стоит смерти.

Он не стал приводить дела в порядок. Он даже не переписал заново завещание. Хемиун не подал ни единого знака, что ожидает убийства или чего-то необычного. Он никогда не считал себя глупцом, а годы, в течение которых он возглавлял братство, еще сильнее обострили его ум.

В тайном убежище, спрятав лицо за соколиной маской главы братства, он отдал приказ об убийстве Хемиуна, демона-визиря при дворе демона-фараона Хеопса, поневоле наслаждаясь иронией. Потом он сделал все необходимое, чтобы облегчить задачу убийцы.

В назначенное время он сидел один, без охраны. Под рукой у него лежали многочисленные отчеты и приказы, которые были его заботой, а скоро перейдут к кому-то другому. Рука, делавшая пометки, не дрожала.

Хемиун скорее почувствовал, чем услышал опытные, бесшумные шаги за спиной, колыхание воздуха при приближении убийцы.

Он так и не повернул головы.













Даррелл Швейцер. Предисловие.

Гарри Тертлдав. Под собором Святого Петра

Майк Резник. Два охотника с Манхэттена

П. Д. Касек. Зеркала и дым.

Рон Гуларт. Гарбо уходит.

Сара А. Хойт. Кровь мечтаний.

Кэрри Вог. Испанская принцесса

Челси Куинн Ярбро. Гарпия.

Джон Грегори Бетанкур и Даррелл Швейцер. Да будет благословенно имя ее!

Грегори Фрост. Илионский кошмар.

Брайан Стэблфорд. Искушение святого Антония

Иэн Уотсон. Богемская рапсодия.

Танит Ли. Зеленые обои.

Кейт Тейлор. Гробницы нежити.

Примечания

1

«У нас есть Папа!» — формула, возвещающая о том, что избран новый Папа Римский.

(обратно)

2

Имеется в виду раскол Христианской церкви в 1054 году, в результате которого произошло ее разделение на Римско-католическую и Православную.

(обратно)

3

Рыбаком был святой Петр.

(обратно)

4

Лингва франка смешанный язык, обычно используемый как средство межэтнического общения в какой-либо сфере взаимодействия.

(обратно)

5

Иоанн XXIII был Папой Римским всего лишь около пяти лет, но определил новый курс политики Ватикана, которая соответствовала реалиям современного мира и имела целью установить диалог между разными странами и конфессиями в разных регионах мира.

(обратно)

6

Второй Ватиканский собор был созван Папой Иоанном XXIII в попытке обновить доктрину Католической церкви.

(обратно)

7

Нут — разновидность бобовой культуры.

(обратно)

8

Слава Богу

(обратно)

9

Пипистрель — от ит. «pipistrello» — летучая мышь; также разновидность летучих мышей (нетопыри).

(обратно)

10

Спасибо… большое спасибо

(обратно)

11

Подложный дарственный акт Константина Великого Папе Римскому Сильвестру. Впоследствии послужил одним из главных оснований для папских притязаний на верховную власть в средневековой Европе.

(обратно)

12

Mameh (идиш) — мама.

(обратно)

13

Yeldgrave (англ.) — образовано из двух слов, которые вместе можно понимать как «тот, перед кем распахиваются могилы».

(обратно)

14

Прошу прощения, господин

(обратно)

15

Vos zogt ir?(идиш) — Что ты говоришь?

(обратно)

16

злобный гипнотизер, герой романа Джорджа дю Морье «Трилби».

(обратно)

17

Тайрон Пауэр — известный голливудский актер 30–40-х годов.

(обратно)

18

Элис Фай — американская актриса и певица.

(обратно)

19

американская актриса и певица.

(обратно)

20

комедийный сериал о похождениях типичного американского подростка. Снимался на студии «МГМ» и пользовался большим успехом у зрителей.

(обратно)

21

Новая Англия — несколько штатов на Атлантическом побережье США.

(обратно)

22

американская актриса и секс-символ 30-х годов, умерла в 26 лет от острой почечной недостаточности.

(обратно)

23

исторический термин для земель в низменностях рек Рейн, Шельда и Маас.

(обратно)

24

Здравствуй, сестра (исп.).

(обратно)

25

Из детской сказки «Джек и бобовый стебель» (пер. М. Клягиной-Кондратьевой).

(обратно)

26

Пер. А. И. Кронеберга.

(обратно)

27

некрополь фараонов Древнего и Среднего царства на западном берегу Нила.

(обратно)

28

Снофру — фараон, основатель Четвертой династии, которую называют «строителями пирамид».

(обратно)

29

Джеди — великий маг, упоминается в египетских легендах и сказках.

(обратно)

30

Ка — одна из пяти душ человека. Считалось, что после физической смерти египтянина ка продолжает жить в гробнице.

(обратно)

31

Оригинал антологии готовился к печати в 2006 году.

(обратно)

Оглавление

  • Даррелл Швейцер Предисловие
  • Гарри Тертлдав Под собором Святого Петра
  • Майк Резник Два охотника с Манхэттена
  • П. Д. Касек Зеркала и дым
  • Рон Гуларт Гарбо уходит
  • Сара А. Хойт Кровь мечтании
  • Кэрри Вог Испанская принцесса
  • Челси Куинн Ярбро Гарпия
  • Д. Г. Бетанкур И Д. Швейцер Да будет благословенно имя ее
  • Грегори Фрост Илионский кошмар
  • Брайан Стэблфорд Искушение святого Антония
  • Иэн Уотсон Богемская рапсодия
  • Танит Ли Зеленые обои
  • Кейт Тейлор Гробницы нежити
  •   I
  •   II
  •   III
  •   IV
  •   V
  • Об авторах
  • *** Примечания ***