КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400121 томов
Объем библиотеки - 523 Гб.
Всего авторов - 170145
Пользователей - 90947
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Народное творчество: Казахские легенды (Мифы. Легенды. Эпос)

Уважаемые читатели, если вы знаете казахский язык, пожалуйста, напишите мне в личку. В книгу надо добавить несколько примечаний. Надеюсь, с вашей помощью, это сделать.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун:вероятно для того, чтобы ты своей блевотой подавился.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
PhilippS про Андреев: Главное - воля! (Альтернативная история)

Wikipedia Ctrl+C Ctrl+V (V в большем количестве).
Ипатьевский дом.. Ипатьевский дом... А Ходынку не предотвратила.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Чудовища в янтаре-2. Улица моя тесна (Фэнтези)

да, ГГ допрыгался...
разведка подвела, либо предатели-сотрудники. и про пророчество забыл и про оружие

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Рояльненко. Явно не закончено. Бум ждать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Подъем с глубины

Это не альтернативная история! Это справочник по всяческой стрелковке. Уж на что я любитель всякого заклепочничества, но книжку больше пролистывал нежели читал.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
plaxa70 про Соболев: Говорящий с травами. Книга первая (Современная проза)

Отличная проза. Сюжет полностью соответствует аннотации и мне нравится мир главного героя. Конец первой книги тревожный, тем интереснее прочесть продолжение.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
загрузка...

Вампиры. Опасные связи (fb2)

- Вампиры. Опасные связи (и.с. Лучшее) 2.6 Мб, 750с. (скачать fb2) - Танит Ли - Джейн Йолен - Челси Куинн Ярбро - Нэнси Килпатрик - Роберта Лэннес

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Вампиры. Опасные связи

Предисловие Ингрид Питт[1] Моя жизнь среди немертвых

Снег летел над Лондоном параллельно земле. Я вышла из такси на Уордор-стрит и принялась осторожно пробираться но снежной каше на тротуаре. Я долго собиралась с духом, прежде чем предпринять эту вылазку, и даже теперь, добравшись до входа в Хаммер-хаус, колебалась, не зная, правильно ли поступаю.

В конце концов, я только что закончила съемки в развесистом блокбастере на студии «MGM», и сама мысль о том, чтобы исполнить роль в дешевом ужастике, казалась мне ступенькой вниз. Я точно знала, что ни Ричард Бартон, ни Клинт Иствуд, с которыми я играла в фильме «Орлиное гнездо», не стали бы даже рассматривать такое предложение.

Стряхнув с плеч снег, я толкнула дверь студии и вошла. Да кого я пытаюсь обмануть? Ну хорошо, положим, «Орлиное гнездо» — это был великий фильм и большое достижение, но с тех пор как я в нем снялась, какими еще успехами я могла похвалиться? А никакими. Надо, надо двигаться дальше, надо что-то делать. Сосредоточусь на том, что дешевый ужастик принесет мне известность.

Взбодрившись, я поднялась на второй этаж.

Накануне вечером я побывала на званом вечере в честь премьеры фильма «Альфред Великий»,[2] где моим соседом оказался сэр Джеймс Каррерас, глава «Hummer Productions». Он сказал мне, что ищет актрису на главную роль в своем новом фильме о вампирах, и осведомился, не хочу ли я у него сняться. Я решила не строить из себя заносчивую звездочку и проявила интерес.

Вот почему я отважилась выйти из дома в такую метель и теперь стояла под дверью кабинета Каррераса, разодетая в пух и прах, но все еще неуверенная в правильности своего решения.


Общаться с Джимми оказалось одно удовольствие. Он подал все так, будто, согласившись на съемки, я делаю ему колоссальное одолжение. В ответ я мило улыбнулась и пообещала, что поговорю со своим агентом, но и режиссер, и я прекрасно понимали, что я уже согласна.

Фильм должен был называться «Вампиры-любовники», а сценарий написал Тьюдор Гейтс по столетней давности рассказу Дж. Шеридана Ле Фаню «Кармилла».

Эти съемки оказались чуть ли не самыми удачными и приятными за всю мою карьеру. Кинокомпания «Хаммер филмс» славилась товарищеской атмосферой, и работа над «Вампирами-любовниками» в этом смысле не была исключением.

Однако временами творческий процесс выходил из-под контроля.

Оба продюсера, Гарри Файн и Майкл Стайл, всегда старались присутствовать на съемках самых «вкусных» эпизодов. Нам с актрисой Маделейн Смит предстояла постельная сцена, а такое не очень-то приятно снимать без правильного настроя. Ни она, ни я до этого даже не фотографировались в обнаженном виде, поэтому мы, посовещавшись, попросили Джимми под любым предлогом услать Гарри и Майкла со съемочной площадки в город.

И вот иду я по коридору «Элстри студиос» в одном пеньюаре, направляясь на съемки этой самой постельной сцены, а мне навстречу наша парочка продюсеров, которых как раз услали вон. Вид у Майкла с Гарри был такой унылый, что я не устояла перед соблазном и решила подбодрить их — на свой лад. И как распахну пеньюар! Правда, всего на секундочку, но зато ребята заметно повеселели.

Одна из лучших вампирских сцен, какие я когда-либо видела, происходит ближе к финалу «Вампиров-любовников». Кармиллу, которая уже выяснила, в кого превратилась, преследует мстительный охотник на вампиров, генерал Шпильс-дорф (его играл Питер Кашинг), и героиня спешит укрыться в своем надежном убежище — могиле. Черные каменные надгробия эффектно выделяются в подсвеченном луной тумане. Кармилла, в одной лишь прозрачной рубашке, плывет над кладбищем, сама похожая на туманное облачко.

Временами съемочной группе удавалось создать дух настоящей жути. Однако, учитывая то, что в фильме снимались шесть молодых, полных жизни женщин, атмосфера порой делалась прямо-таки буйной. Мы то и дело срывали процесс, потому что на нас нападал смехотунчик. Рой Уард, режиссер, проявлял чудеса терпения и такта: он кротко ждал, пока все успокоятся и перестанут хихикать, а потом продолжал съемки как ни в чем не бывало, словно никто только что не катался по полу в истерике.

Особенно долго не давалась нам одна сцена. По ходу действия я должна была укусить Кейт О'Мара. Кейт обычно отменно владеет собой, но уж если слетает с катушек, так только держись, и к смеху это тоже относится. Мои накладные клыки, которые прилаживал настоящий зубной врач, тем не менее жили своей жизнью и не желали держаться как им полагается. В той сцене я борюсь с Кейт, и вот в разгар потасовки мои клыки внезапно решили перебраться в местоположение попритягательней — а именно в роскошные глубины декольте Кейт. Натурально, все мужчины на площадке скопом кинулись на помощь! Вот тут-то Кейт и утратила самообладание. Поначалу я была слишком занята поимкой клыков и их установкой на место, но потом смех напал и на меня.

Мы начали второй дубль. И мои клыки снова ринулись в декольте Кейт, точно кролик в нору! Кейт опять расхохоталась — на актерском жаргоне утрата серьеза называется «расколоться». Остальные держались из последних сил. Кейт удалось взять себя в руки. Третий дубль. Ну что ты будешь делать, клыки опять плюх — и в декольте! На этот раз все съемочная группа, начиная с Кейт, просто покатилась от хохота.

А я уже не хохотала, я разозлилась. Заметив, что один из ассистентов оператора жует жвачку, я поманила его, конфисковала жвачку и кое-как закрепила клыки у себя во рту. Ура, держатся! Но Кейт и компания продолжали валяться со смеху, и мои манипуляции раскочегарили их еще больше. Так в тот день мы больше ничего и не сияли. Тем более что общая истерика накрыла уже и меня.

На следующий день я запаслась жвачкой и заранее закрепила клыки. А все остальные трогательно старались не переглядываться, потому что стоило хоть кому-то с кем-то встретиться взглядом, и на нас опять нападал хохот.

В общем и целом могу только сказать, что эти съемки были чудеснейшим знакомством с миром вампиров и готического шика.

…Когда съемки уже подходили к концу, я узнала, что «Хаммер филмс» запускает новый вампирский фильм под названием «Графиня Дракула». Планировалось, что это будет роскошная, мастштабная картина, а главная роль была как раз по мне: венгерская графиня Эльжбета Батори, серийная убийца. Эта дамочка жила в шестнадцатом веке и прославилась тем, что десятками умерщвляла юных дев: купаясь в их крови, она рассчитывала обрести вечную молодость. Но фильм был вольной интерпретацией исторического сюжета. Еще я узнала, что на главную роль пробуется Диана Ригг. Разумеется, я об этом и слышать не хотела, поэтому просто загнала Джимми Каррераса в угол и добилась, — чтобы роль досталась мне.

Тогда же, на раннем этапе существования «Хаммер филмс», к запуску готовили еще две ленты о вампирах: «Близнецы зла» и «Тяга к вампиру». Я прочла черновые варианты сценариев. Они решили вновь выпустить на сцену мою Кармиллу, но уже как героиню второго плана, а меня это не устраивало, и потому тем сильнее был стимул заполучить роль Батори.

Уж не знаю, как мне это удалось, но в один прекрасный день Джимми Каррерас пригласил меня к себе в кабинет и объявил, что роль Батори — моя.

К сожалению, съемки «Графини Дракула» проходили совсем не с таким куражом, как «Любовников-вампиров». Начнем с того, что управляющие решили, будто кинокомпания при последнем издыхании и скорее всего не выживет. Чтобы как-то справиться, были закуплены подержанные декорации и костюмы из исторического фильма «Тысяча дней королевы Анны». Расчет был на то, что это придаст «Графине Дракула» недостающий лоск, но сэкономит деньги.

Режиссеру, Питеру Сасди, решительно не нравилось название фильма. Ему хотелось чего-нибудь пошикарнее, вызывающего какие-то иные ассоциации. Поэтому Сасди то и дело спорил с продюсером, Александром Паалом.

Впрочем, и на съемках «Графини Дракула» бывали веселые моменты. Например, снимаем мы сцену на сеновале, где со мной Собирается нехорошо поступить мой партнер, Сандор Элес. Смотрю ему в лицо и тут же кричу: «Снято». Сасди приходит в бешенство и заявляет, что он режиссер и поэтому только у него есть право говорить «снято». Я давлюсь от смеха и показываю на лицо Сандора. У него накладной ус отклеился, ну точно бритвой снято!

Все бросились на поиски отклеившегося уса, но это, оказывается, все равно что искать иголку в стоге сена. Пока все искали ус, я пошла к себе в гримерку и выбралась из тяжелого платья. Посмотрела на себя в зеркало и вижу: на животе у меня что-то небольшое, продолговатое и темное. Мышь?! Или какое-то насекомое? Я с визгом смахнула это «что-то» только что снятым корсетом и пушинкой вспорхнула на банкетку.

На визг прибежала моя костюмерша. Я объяснила ей про дьявольского таракана. Она наклонилась, подняла волосатое нечто и показала мне… отклеившийся ус!


С тех пор «Вампиры-любовники» и «Графиня Дракула» успели стать классикой жанра, и я рада, что заставила себя выйти из дома в декабрьскую метель ради встречи с Джимми Каррерасом.

В моей карьере была еще одна роль вампирщи — в фильме Амикуса «Кровоточащий дом» с Йоном Пертви. Изначально фильм планировался как чистый ужастик-хоррор, но Йон донимал режиссера Питера Даффелля, пока тот не переделал сценарий (принадлежавший перу известного автора ужастиков Роберта Блоха) в комедию. По-моему, фильм от этого только выиграл.

Я играла в сугубо комическом эпизоде «Плащ», однако снимали его в поразительно реалистичных декорациях. Гроб в подвале, где моя героиня Карла пережидала дневные часы, был натуральнее некуда и отменного качества. Съемки были в разгаре, когда объявили перерыв на ланч. Я лежала себе в гробу и ждала сцены, когда встаю из гроба, ощерив клыки, и до смерти пугаю противного инспектора полиции. А съемочная группа возьми да и реши, что будет чертовские остроумно забыть меня в запертом гробу.

Через некоторое время до меня дошло, что лежу я в гробу давно, на площадке как-то уж слишком тихо, а меня все не вызывают и не вызывают. Я попыталась приподнять крышку. Заперто. Принялась стучать. Никакой реакции.

Удивительно, какие только мысли не приходят в голову в подобные мгновения! У меня возник следующий сценарий: некая катастрофа унесла жизни всей съемочной группы, и вокруг гроба но всей площадке валяются хладные трупы. Я было запаниковала и начала колотить в крышку, но потом поняла, что стала жертвой типичного для киношников розыгрыша.

Ну хорошо же, они у меня поплатятся! Я затаилась и принялась выжидать. Раз или два мысли о погребении заживо пытались напомнить о себе, но я гнала их прочь. Наконец снаружи послышался какой-то шорох. Я притворилась спящей и, когда любопытные коллеги подняли крышку гроба, весьма убедительно и сладко зевнула, а потом самым невинным тоном спросила: «А что случилось?» Вот так я отыгралась.


Недавно мне случилось побывать в родных краях старого негодяя Дракулы, и там я пережила нечто необыкновенное. Думаю, жители Трансильвании были бы в восторге, узнай они, что их знаменитый соотечественник стал одним из культовых образов в кинематографе.

Как выяснилось, я не просто ошибалась, а катастрофически заблуждалась: кое-кто из обитателей мрачной Сийсоары (а именно так называется место, где родился Влад Цепеш по прозвищу Колосажатель, третий граф Дракула) крайне враждебно воспринимал даже простое упоминание о том, что их герой князь Влад якобы имеет хоть что-то общее с вымышленным вампиром, сочиненным Брэмом Стокером. Почему они полагают, будто вариант, блистательно выдуманный Стокером, постыден, я отказываюсь понимать. Могли бы гордиться Дракулой, но почему-то не хотят. По-моему, лощеный киношный красавец в элегантном плаще мог бы принести немало выгоды и удовольствия стране, до сих пор скованной коммунистическим игом, ужасным режимом, обрекающим местных жителей на жизнь, что ничуть не лучше обрисованной Стокером.[3]

Как таковых вампиров, конечно, придумали не в девятнадцатом веке. Прежде чем вампирам придали лоск и впустили в английские гостиные, эти существа на протяжении многих веков появлялись в мировой истории в самых мрачных и жутких обличьях. Однако их визитной карточкой всегда была одна и та же наклонность: пить кровь у жертв. Вампиры, описанные Энн Райс, едва ли не древнее египетских фараонов. Это утонченные и искушенные создания, которые, найдя себе бесперебойный и надежный источник пищи, приспособились к человечеству и живут с ним бок о бок.

До недавнего времени я полагала, будто вампиров придумали, чтобы потрафить пристрастиям мужчин начала девятнадцатого века — тех самых, что носили цилиндры, унижали и мучили детей, били жен и были сами не свои до власти. Каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что во всех странах и культурах бытует та или иная вариация образа вампира!

Когда образ вампира вошел в литературу, официальным его создателем был признан безумный лорд Байрон. Правда, Джордж Гордон Байрон написал лишь отрывок истории о вампире, но его врач, он же — поставщик наркотиков, Джон Полидори, расставшись со своим желчным и раздражительным пациентом после бурной ссоры, заодно унес и рукопись. Полидори решил сам подхватить готическую тему, дописал (и переписал) ее в законченное произведение, которое и стало первым классическим романом о вампирах. «Вампир» вышел в 1819 году стараниями лондонского издателя Констейбла, который изначально по ошибке приписал авторство книги Байрону. Причастность лорда Байрона обеспечила «Вампиру» мгновенный и шумный успех: этот персонаж шагнул из могилы прямиком в высшее общество.

И вот теперь я с радостью представляю читателю новое великолепное собрание рассказов и стихов о вампирах, созданных талантливыми писательницами из самых разных стран. Эта антология, конечно, в тесном родстве с романом Байрона и романом Стокера.

Однако времена меняются, и городскому вампиру, каким его придумал Байрон и расписал Стокер, тоже приходится меняться. Во тьме третьего тысячелетия таятся вампиры нового образца — они ждут своего часа и своих жертв.

Так готовы ли вы, как и я, шагнуть за порог ночи?

ЭНН РАЙС Хозяин Рамплинг-гейта

Энн О'Брайан Райс — такая же мега-звезда жанра хоррор, как и Стивен Кинг, только специализируется она в основном на вампирской тематике. Райс — настоящий писательский феномен. Ее знаменитая сага «Вампирские хроники» («Vampire Chronicles») началась в 1976 году с романа «Интервью с вампиром» («Interview with a Vampire»). Книга вызвала новый всплеск популярности вампиров и познакомила читателей с неотразимым кровососом — Лестатом де Лионкуртом.

Райс по праву носит титул «неоспоримой королевы вампирской литературы». За «Интервью с вампиром» последовала череда блистательных романов, в том числе «Вампир Лестат» («Vampire Lestat»), «Королева проклятых» («The Queen of the Damned»), «История похитителя тел» («The Tale of the Body Thief»), «Мемнох-дьявол» («Memnoch the Devil»), «Пандора» («Pandora»), «Вампир Арман» («The Vampire Armand»), «Вампир Витторио» («Vittorio the Vampire») и «Меррик» («Merrick»).

Среди романов Райс в других жанрах — цикл «Мейферские ведьмы» («Mayfair Witches»), а также «Мумия, или Рамзес Проклятый» («The Mummy, or Ramses the Damned»), «Слуга костей» («Servant of the Bones»), «Скрипка» («Violin») и наконец любовно-исторический роман о певцах-кастратах «Плач к небесам» («Cry to Heaven»). Кроме того, Райс создала ряд эротических романов под псевдонимами Энн Рамплинг и Э. Н. Роклер.

Как и в случае с Кингом, вокруг творчества Райс образовалась целая поросль документальных произведений. Самое выдающееся из них — это, пожалуй, биография Райс «Грань ночи» («Pivm of the Night», 1991), написанная Кэтрин Рамсленд. Биография Райс и история того, как она взялась за перо, увековечены в документальном фильме «Книжная закладка: жизнь вампира» («Bookmark: The Vampire's Life»), снятом на ВВС в 1993 году, а в 1994-м Энн Райс получила награду — звание Великого Магистра, присужденное Всемирных конвентом хоррора.

Роман «Интервью с вампиром» в 1994 году был экранизирован режиссером Нилом Джорданом, собравшим звездный состав: Брэда Питта, Антонио Бандераса, Кристиана Слейтера и Тома Круза в роли Лестата, а также совсем юную тогда Кирстен Данст. Не так давно вышел фильм «Королева проклятых», где Стюарт Таунсенд сыграл вампира-антигероя.

Сама Райс вспоминает: «Я вовсе не относилась к тем, кто одержим вампирами или, скажем, развешивает вампирские картинки по всему дому. Я уже лет сто не видела никаких вампирских фильмов, так что и внешних стимулов у меня не было. Просто эта тема пришла ко мне откуда-то из глубины души, а потом, когда я засела писать, ко мне вдруг пришел дар создавать реальность силой воображения».

Приведенный ниже рассказ — своего рода раритет: это единственный рассказ, а не роман Райс о вампирах. Впервые он был опубликован в 1984 году в американском журнале «Redbook».

Весна 1888 года.

Рамплинг-гейт. На старинных изображениях он казался нам предельно реальным — вставал, точно сказочный замок над темной лесной чащей. Путаница печных труб и водостоков между двумя огромными башнями, серые каменные стены, густо поросшие плющом, миллионы окон, в которых отражаются проплывающие облака.

Но почему отец никогда не брал нас сюда? И почему, уже на смертном одре, он велел моему брату сровнять Рамплинг-гейт с землей, разнести до основания?

— Мне следовало самому сделать это, Ричард, — сказал тогда отец, — но я родился в этом доме, и мой отец тоже, и его дед. Перелагаю этот долг на тебя, мой сын. Над тобой Рамплинг-гейт не властен, так покончи же с ним.

Поэтому неудивительно, что не прошло и двух месяцев с похорон, как, послушные отцовской воле, мы с Ричардом ехали поездом на юг Англии, в таинственный дом, который четыре сотни лет высился над деревушкой Рамплинг. Отец понял бы нас, ибо как могли мы разрушить старый дом, который ни разу в жизни не видели въяве, лишь на картинах?

Но вот поезд уже несет нас за пределы Лондона, а мы все еще не приняли решения — лишь изнываем от волнения и любопытства.

Ричард только-только окончил курс в Оксфорде. Я уже два сезона как выезжала в свет и имела пусть скромный, но успех. Правда, я все равно до сих пор предпочитала бурным балам всю ночь напролет свои радости, тихие и уединенные, — например, сидеть за дневником у себя в комнате, сочинять стихи и разные истории, но мне удавалось скрывать свои увлечения. Хотя мы с Ричардом еще совсем крошками потеряли мать, отец ничего для нас не жалел. Но беспечные детство и юность позади, и теперь нам придется стать взрослыми, независимыми и самостоятельными.

Вечером накануне отъезда мы извлекли все изображения Рамплинг-гейта — картины, гравюры, дагерротипы и робко, вполголоса вспоминали тот вечер, когда отец поснимал их со стен.

Мне тогда было не больше шести, а Ричарду едва исполнилось восемь, и все же мы вполне отчетливо помнили то странное происшествие на вокзале Виктория, которое вызвало у отца, обычно столь спокойного, бурю гнева. Мы отправились на вокзал после ужина проводить школьного товарища Ричарда, и там, на перроне, отец внезапно увидел лицо какого-то молодого человека, промелькнувшее в освещенном окне поезда. Я тоже рассмотрела этого незнакомца и помню его по сей день. Красавец с пышными темными волосами, он смотрел на отца черными глазами, и взгляд его был исполнен глубочайшей печали. Под его взглядом отец отшатнулся, прошептав: «О ужас, о невыразимый ужас!», а мы с братцем так напугались, что не могли проронить ни звука.

Позже, тем же вечером, между отцом и матерью разгорелась ссора, и мы с Ричардом тайком выбрались каждый из своей комнаты, чтобы подслушать, в чем дело.

— Как он посмел явиться в Лондон! — задыхаясь от гнева, твердил отец. — Или ему недостаточно безраздельной власти над Рамплинг-гейтом?

Нам, детям, смысл отцовских слов был темен, и мы долго гадали, что же он имел в виду, и кто был тот прекрасный незнакомец с печальным взором, и как мог он считаться хозяином дома, принадлежавшего нашему отцу, старой усадьбы, куда наша семья никогда не ездила, вверив Рамплинг-гейт заботам дряхлой слепой экономки.

Однако теперь, когда мы снова увидели изображения Рамплинг-гейта, думать об отцовской ярости было слишком страшно, а о самом доме — слишком волнительно. Я прихватила с собой дневник и рукописи, ибо надеялась, что, быть может, в меланхолической и изысканной атмосфере Рамплинг-гейта обрету вдохновение, необходимое для очередной истории, которую как раз начала сочинять.

И все же в нашем волнении мне чудилось нечто едва ли не беззаконное. Память вновь воскрешала передо мной незнакомца в черном плаще и алом шерстяном шарфе. Бледное лицо его было как тонкий фарфор. Как странно, что спустя столько лет я вижу его, точно наяву. И, вспомнив ту мимолетную встречу, я внезапно осознала: именно незнакомец стал для меня идеалом мужской красоты, в котором я за все это время ни разу не усомнилась. Мой идеал, а отца он так разгневал… Немудрено, что меня грызла совесть.


Близился вечер, когда ветхая коляска поднялась в гору от железнодорожной станции и мы впервые увидели дом. По розоватому небу плыли облака, окаймленные золотистым сиянием, и последние солнечные лучи расплавленным золотом отливали в верхних окнах дома, играли в мелких стеклах, забранных свинцовыми переплетами.

— Какой он огромный! Даже слишком! И величественный! — пораженно прошептала я. — Подумать только, все это теперь наше!

Ричард легонько поцеловал меня в щеку.

Коляска едва тащилась, и у меня возникло жгучее желание спрыгнуть наземь и побежать к дому, чтобы эти башни приблизились и нависли у меня над головой как можно быстрее. Но старая кляча, запряженная в коляску, прибавила шагу.

У массивных входных дверей нас встретила согбенная и слепая экономка, миссис Блессингтон, и ввела в просторный холл, где от наших гулких шагов по мраморным плитам под высоким потолком разлетелось гулкое эхо. Пораженные, притихшие, мы рассматривали длинный дубовый стол, резные стулья и мрачные гобелены, слабо колыхавшиеся на сквозняке. На все это сквозь окна падали пыльные полотнища закатного света.

— Ричард, да это же заколдованный замок! — восторженно воскликнула я.

Миссис Блессингтон рассмеялась и ласково сжала своей высохшей ручкой мою. Она позаботилась о том, чтобы к прибытию молодых хозяев спальни были проветрены и просушены, так что нас встретил гостеприимный огонь, полыхавший в очаге, и прохладная белизна постелей. Сквозь маленькие окна с ромбовидным переплетом открывался великолепный вид на озеро, окруженное могучими дубами, а вдалеке мерцали редкие огоньки деревни.

В тот вечер мы ужинали за массивным дубовым столом, озаренным дрожащим светом свечей, и смеялись, как дети. А потом отправились в игровую, где устроили яростное сражение в настольный бильярд и, боюсь, несколько переусердствовали, угощаясь бренди.

Перед тем как отправиться спать, я поинтересовалась у миссис Блессингтон, взбивавшей подушки, навещал ли кто Рамплинг-гейт после того, как отец много лет назад уехал отсюда.

— Нет, милочка, — поспешно отозвалась она, — как ваш папенька уехал в Оксфорд, так он больше здесь и не бывал.

— А не появлялся ли после этого некий молодой посетитель? — настаивала я, хотя, по чести сказать, счастье мое казалось столь безоблачным, что нарушать его у меня не было ни малейшей охоты. Мне сразу же полюбилось аскетичное убранство спальни — ни резьбы, ни панелей, ни даже обоев — лишь оштукатуренные стены да начищенная до блеска кровать орехового дерева.

— Молодой посетитель? — переспросила экономка и, на ощупь добравшись до очага, помешала в нем кочергой. — Нет, милочка. А с чего вы подумали, будто такой приезжал?

— Миссис Блессингтон, а историй с привидениями про Рамплинг-гейт не рассказывают? — неожиданно для самой себя спросила я.

«О ужас, о невыразимый ужас!» — всплыло у меня в памяти отцовское восклицание. Смешно, право, уж не думаю ли я, будто бледный молодой красавец был привидением?

— Нет, что вы, — улыбнулась старушка, — ни одно привидение не осмелится потревожить покой Рамплинг-гейта.

И потекли мирные дни, без забот и тревог, — прогулки по заросшему, запущенному парку, катание по озеру на маленьком ялике, чаепития под нагретым солнцем стеклянным куполом пустующей оранжереи. А по вечерам мы устраивались в библиотеке у камина и читали.

На все наши расспросы в деревне мы получали одинаковый ответ: местные жители питали к господскому дому глубочайшее почтение и даже любовь. Ни одной мрачной легенды или слуха по окрестностям не бродило.

Как же мы сообщим всем этим людям о приговоре, вынесенном отцом? Нам и самим страшно было даже подумать о его приказе сровнять Рамплинг-гейт с землей.

Ричард радовался сокровищам античной словесности, обнаруженным в библиотеке, а в моем распоряжении был письменный стол в ее уголке.

Никогда раньше не ведала я такого покоя. Самый дух Рамплинг-гейта как будто пронизывал каждую строчку, выходившую из-под моего пера, и на чистых страницах пышно расцветали новые образы, сплетались и ветвились новые сюжеты. Уже в понедельник после нашего прибытия я закончила свой первый настоящий рассказ, затем переписала его начисто и пешком отправилась в деревню, чтобы отважно послать свое творение в редакцию журнала «Блэквуд».

День выдался теплый, погожий, и обратно я шла не торопясь, погрузившись в размышления. Что так тревожило отца в этом прелестном английском уголке? Что за кошмар, что за страх омрачили его последние часы и побудили на смертном одре проклясть это прекрасное поместье? Рамплинг-гейт с его небывалым таинственным безмолвием и царственной величественностью завладел моей душой, и я самозабвенно впивала его красоту. Порой я забывалась настолько, что мнила себя бесплотным духом, разумом, блуждающим по тихим дорожкам парка и каменным коридорам, которые слишком много повидали на своем веку, чтобы снисходить до хрупкой, незаметной молодой женщины, что временами вслух заговаривала с рыцарскими доспехами, садовыми статуями или херувимами с их витыми раковинами, уже много лет не извергавшими воды и украшавшими собой заглохший фонтан.

Но не таилась ли в этой прелести, в этом обаянии некая зловещая сила, некая угроза, что покамест не являла себя нам, — некая доселе неведомая нам история? «О ужас, о невыразимый ужас!» Когда я вспоминала отцовские слова, то даже в ослепительный солнечный день они вызывали у меня дрожь.

Поднявшись по склону холма, я увидела Ричарда, который безмятежно прогуливался по берегу озера. Брат то и дело поглядывал на далекие стены замка, и лицо его выражало покой и довольство, а взгляд казался затуманенным, словно Ричард видел блаженный сон наяву.

Он подпал под чары Рамплинг-гейта. Это я поняла превосходно, ибо и меня уже постигла та же участь.

Повинуясь внезапному приливу решимости, я ускорила шаг, нагнала брата и мягко тронула его за руку.

Мгновение Ричард смотрел на меня, точно не узнавая, а потом тихо сказал:

— Джули, как я могу его разрушить? У меня никогда рука не поднимется на эту красоту! А если я выполню отцовскую волю, то остаток жизни буду терзаться угрызениями совести.

— Ричард, нам пора спросить совета у знающих людей. Напиши нашим юристам в Лондон, — предложила я. — Напиши папиному душеприказчику, доктору Мэтьюсу. Объясни ему все. Не можем же мы вот так взять и разрушить дом.

…В три часа ночи я открыла глаза. Но бодрствовала я уже давно, сон не шел. Я лежала в темноте, одна, но испытывала не страх, а нечто иное, какое-то смутное и беспрестанное возбуждение, какую-то сосущую пустоту в душе. Это ощущение и побудило меня подняться с постели. В чем же тайна этого жилища? Что оно вытворяет со мной? Нет, Рамплинг-гейт — не просто стены, он наделен какой-то таинственной силой и влияет на мою душу.

Меня переполняли волнение и неясные предчувствия, и в то же время я ощущала, что от меня скрывают какую-то диковинную и важную тайну. Изнемогая от невыносимой тревоги, я облачилась в свободный шерстяной халат и ночные туфли, а затем крадучись вышла в холл.

Поток лунного света заливал дубовую лестницу и вестибюль. Как описать словами мучительное волнение, охватившее меня, как передать на бумаге необъяснимую жажду, гнавшую меня вперед? Может быть, мне это удастся, и впечатления пригодятся, решила я и бесшумно двинулась вниз по лестнице.

Передо мной простирался пустынный холл. Лунный свет играл там и сям на лезвиях скрещенных мечей или поверхности щита. Но дальше, за холлом, сквозь распахнутые двери библиотеки, я увидела зыбкие отблески огня. Значит, Ричард тоже не спит, и он там. Эта мысль успокоила меня и наполнила душу умиротворением. Однако расстояние между мной и братом все никак не сокращалось, холл будто сделался бесконечным, и я все спешила и спешила мимо длинного дубового стола, мимо доспехов на стенах, пока наконец не достигла дверей библиотеки.

Да, в камине полыхал огонь, а в кожаном кресле у огня сидела какая-то фигура, перебирая разрозненные страницы тонкими точеными пальцами. Полуночник так погрузился в чтение, что не услышал моих шагов. Пламя в камине бросало на его бледное лицо теплый золотистый отсвет.

Но то был не Ричард, о нет! Предо мной явился тот самый незнакомец в черном, которого отец так испугался на вокзале Виктория пятнадцать лет назад. Да, прошло пятнадцать лет, а в этом прекрасном молодом лице не изменилась ни одна черточка, и темные волосы по-прежнему спадали на лоб и плечи незнакомца густыми небрежными прядями, и все так же молодо сверкали черные глаза, что вдруг с любопытством уставились на меня, — и я едва не вскрикнула от неожиданности.

Мы молча глядели друг на друга: я оцепенела на пороге полутемной библиотеки, он — застыл в кресле у камина, не меньше моего потрясенный внезапностью этой встречи. Сердце у меня замерло.

Мгновение — и незнакомец уже вскочил, еще миг — и очутился возле меня, и протянул ко мне руки, точеные белые руки.

— Джули! — прошептал он так тихо, что, казалось, этот голос прозвучал у меня в голове, как во сне. Однако это был не сон, и не во сне, а наяву руки незнакомца схватили меня, и я пронзительно закричала, и крик мой, отчаянный и беспомощный, эхом заметался между стен.

Хватка ослабла. Я была одна. Вцепившись в дверной косяк, я с трудом сделала шаг, другой и отчетливо увидела незнакомца на пороге двери, ведущей в сад. Гость оглянулся на меня через плечо. Мгновение — и он исчез, как не бывало.

Крик все еще рвался из моей груди, я не в силах была заставить себя умолкнуть, даже когда услышала приближающийся голос Ричарда, звавшего меня по имени, и его торопливые шаги, которые простучали по лестнице, а затем через холл, отдаваясь гулким эхом. Ричард вбежал в библиотеку, обнял меня, тряс за плечи, звал, усадил в кресло, а я все еще кричала. Наконец ему удалось кое-как успокоить меня, и я сбивчиво рассказала об увиденном.

— Ты же знаешь, кто это был! — истерически всхлипывая, твердила я. — Он! Тот самый незнакомец с вокзала!

— Постой, Джули, постой, — прервал меня брат. — Он сидел спиной к огню, ты не могла так хорошо рассмотреть его лицо и…

— Ричард, говорю тебе, то был он! Как ты не понимаешь? Он схватил меня, он назвал меня по имени! — прошептала я. — Силы небесные, Ричард, взгляни, огонь в камине горит, а я не зажигала его, это он, это все он… Он побывал здесь!

Едва ли не оттолкнув брата, я склонилась над рассыпанными на ковре бумагами.

— Мой рассказ! — растерянно вырвалось у меня. — Ричард, он читал мою рукопись! О боже, тут еще и твои письма! Он читал твои письма доктору Мэтьюсу и мистеру Партриджу, письма о сносе дома!

— Джули, сестричка, ты обманулась! Прошло столько лет, как же это может быть тот же человек!

— Он не изменился, клянусь! Я не ошиблась, уверяю тебя, это он, он самый!

Наутро мы предприняли тщательный осмотр дома. Впервые с нашего приезда в Рамплинг-гейт день выдался тревожный и занятой. Уже стемнело, а мы не обошли еще и половины дома. Мы изнемогали от усталости и досады: многие комнаты оказались заперты, а часть лестниц — пугающе ветхи.

Меня же до слез расстроило то, что Ричард упорно не желал верить моим словам. Он полагал, будто незнакомец мне примерещился. Что касается огня, разведенного в камине, то, по словам Ричарда, он, должно быть, виноват во всем сам — не загасил камин как следует, прежде чем отправиться спать, ну а бумаги забыл в библиотеке кто-то из нас двоих, вот и все…

Но я-то знала: ночное происшествие случилось наяву. И больше всего мне не давало покоя то хладнокровие, с каким держался незнакомец, тот уверенный и невинный взгляд, которым он окинул меня, прежде чем я закричала.

— Самым разумным решением будет черкнуть ему записку перед сном, — сердито сказала я. — Напиши, что ты не намерен сносить дом.

— Джули, ты ставишь меня в невозможное положение! — покраснев, вспылил Ричард. — Ну что за дилемму ты выдумала! Посуди сама, с одной стороны, ты настаиваешь на том, чтобы я заверил это привидение, что Рамплинг-гейт не тронут. С другой, тем самым ты подтверждаешь реальность этого существа, которое побудило отца приказать нам снести дом.

— Ах, зачем я только сюда приехала! — в слезах вскричала я.

— Так давай уедем, а окончательное решение примем дома, — предложил брат.

— Ты не понимаешь, дело не только в этом. Теперь я не успокоюсь, пока не разгадаю эту тайну. Нигде мне не будет покоя — ни здесь, ни в Лондоне.


Похоже, нет лучше лекарства против страха, чем гнев, ибо именно это чувство заглушило снедавшую меня тревогу. В эту ночь я не стала раздеваться, а сидела в темноте и не отрывала глаз от светлого пятна окна, дожидаясь, пока дом не затихнет. Наконец старинные часы в холле пробили одиннадцать, и Рамплинг-гейт, как всегда в это время, погрузился в сон.

Мрачное ликование охватило меня при мысли о том, чтобы выйти из спальни, пройти по молчаливому спящему дому и спуститься в библиотеку. Однако я знала, что должна дождаться полуночи — рокового времени, когда ночь расцветает. Сердце мое бешено колотилось, и я вновь и вновь рисовала перед своим мысленным взором то бледное прекрасное лицо, воскрешала в памяти тот голос, что шепотом назвал мое имя.

Наша встреча в минувшую ночь длилась не более минуты, но отчего мне теперь кажется, будто мы знали друг друга раньше, неоднократно виделись и беседовали? Не потому ли, что незнакомец прочел мой рассказ, что его черные глаза внимательно пробегали по строчкам, родившимся из глубины моей души?

— Кто вы? — шептала я. — Где вы сейчас?

Мне казалось, будто я произношу эти слова мысленно, но вот губы мои шевельнулись, и в темноту упало слово «придите».

Дверь моей спальни беззвучно отворилась — и вот он уже на пороге, в том же наряде, что и вчера, и все тем же мальчишеским хладнокровным любопытством поблескивают черные глаза, и ленивая усмешка кривит рот.

Я подалась вперед, а незнакомец поднял палец, точно призывая меня к молчанию, и слегка кивнул.

— Ах, это вы! — шепнула я.

— Да, — негромко и спокойно отозвался он.

— И вы не привидение!

Взгляд мой скользнул по его фигуре, по лицу. Пятнышко пыли на бледной скуле, сапоги забрызганы грязью…

— Привидение? — едва ли не оскорбленно переспросил полночный гость. — О, если бы.

Оцепенев, я смотрела, как он идет прямо на меня. Мрак в комнате как будто стал плотнее. Прохладные, нежные, как шелк, его руки коснулись моего лица. Я поднялась с постели, и вот я стою перед ним и смотрю ему в глаза. И слышу бешеный стук своего сердца.

Оно колотилось так же, как вчера ночью, когда я закричала. Силы небесные, он здесь, у меня в спальне, он касается меня, и я говорю с ним! И вдруг я очутилась в его объятиях.

— Ты настоящий! Настоящий! — прошептала я, и все мое тело пронзила сладостная судорога, так что я едва удержалась на ногах.

Полночный гость внимательно изучал мое лицо, словно пытаясь понять что-то крайне важное. О, как алы были его губы на бледном лице — точно цветок на снегу, и как нежны даже на вид, словно никогда не ведали поцелуев. Голова у меня пошла кругом, и странная слабость овладела мной. Я была как во сне и даже не понимала, здесь он, мой полночный гость, или нет.

— Но я здесь, с тобой, — сказал он, будто прочитав мои мысли. Лицо мое овеяла нежная теплота его дыхания. — Я здесь и наблюдал за тобой с того самого дня, как ты приехала.

— Да…

Веки мои опускались сами собой. Внезапно перед моим внутренним взором возникло лицо отца, я услышала его голос: «Нет, Джули, нет», но видение тотчас погасло, это был сон, конечно же, сон, а мой полночный гость был сама явь.

— Один лишь поцелуй, — прошелестел его голос, обволакивая меня, как бархат. Губы незнакомца легко скользнули по моей щеке. — Не бойся, у меня и в мыслях нет причинить тебе вред. Никогда я не причинял вреда отпрыскам этого рода. Я прошу всего один поцелуй, Джули. Вместе с ним ты поймешь, что Рамплинг-гейт нельзя разрушать, что меня ни за что нельзя изгонять отсюда.

Мгновенно послушно самая сердцевина меня открылась ему — тот тайник, где мы прячем все наши сокровенные желания, мечты и сны. Я упала бы, не подхвати он меня, и тогда мои руки сами собой обвили его шею, зарылись в густой шелк его кудрей.

Я погружалась в сладкую истому, меня охватило блаженство и покой, тот покой, что всегда царил в доме. Мнилось, то сам Рамплинг-гейт заключает меня в объятия, одновременно открывая мне свою вековую тайну. «И вмиг/ Восчуял я, что властью одарен/Легко, подобно богу, видеть суть / Вещей — так очертанья и размер/Земное видит око».[4] Да, те самые строки из Китса, которые я цитировала в своем рассказе, те, которые он прочел.

И вдруг он отстранился и резко оттолкнул меня.

— Ты слишком невинна, — прошептал он.

Я метнулась к окну, ухватилась за подоконник и замерла, прислонившись пылающим лбом к холодному камню стены.

На шее еще пульсировало болью то местечко, к которому приникали губы незнакомца, но и боль была сладка, она пронзала и отпускала, пронзала и отпускала, и не унималась, не останавливалась. Теперь я поняла, кто он!

Обернувшись, я отчетливо увидела всю спальню — постель, камин, кресло. Мой полночный гость не двинулся с места, и на лице его написана была нестерпимая мука.

— Ужас, невыразимый ужас… — прошептала я, пятясь. — Ты воплощенное зло. Ты кошмар, ты порождение тьмы.

— О нет! Я порождение прошлого, и я прошу лишь понимания, — взмолился гость. — Я то, что может и должно жить дальше.

Так заклинал он, но избегал моего взгляда и корчился, как от боли.

Я тронула то место у себя на шее, которое все еще болело, потом посмотрела на кончики своих пальцев — они алели даже в полутьме. Кровь.

— Вампир! — воскликнула я, и у меня перехватило дыхание. — Ты вампир, но ты умеешь страдать и даже любить! Мыслимо ли это?

— Любить? О да! Я полюбил, едва ты приехала. Я полюбил тебя, когда жадно пожирал глазами твои трепетные строки, когда листал страницы, которым ты доверила свои потаенные желания, — а ведь я тогда даже не видел еще твоего прелестного лица.

И он вновь привлек меня к себе за талию и потянул к дверям.

На какое-то отчаянное мгновение я попыталась высвободиться, и тогда он, как истый джентльмен, отпустил меня, отворил передо мной дверь и взял мою руку.

Мы прошли длинным пустым коридором, затем миновали низенькую деревянную дверцу, за которой оказалась узкая винтовая лесенка. Здесь я еще не бывала. Вскоре я поняла, что полночный гость ведет меня в северную башню — полуразрушенную, заброшенную и потому давно стоявшую запертой. За узкими окошками башни открывались просторы, расстилавшиеся вокруг усадьбы, и горсткой тусклых огоньков мелькнула вдали деревушка Рамплинг, и бледная полоска света — железная дорога.

Мы поднимались все выше и выше, пока не добрались до самого верха башни и вампир не отпер свое убежище железным ключом. Он открыл дверь и пропустил меня вперед, и вот я очутилась в просторной комнате со стрельчатыми высокими окнами, лишенными стекол, так что по ней гулял ветер. Лунный свет озарял самую причудливую обстановку, в которой в беспорядке смешались разнородные предметы и книги разных эпох. Тут имелись письменный стол, полки с множеством книг и мягкие кожаные кресла, а по стенам висели карты и картины в рамах. И свечи, свечи, повсюду свечи и восковые кляксы. Вот черный шелковый цилиндр и щегольская трость, а рядом — увядший букет цветов. Дагерротипы и ферротипии в бархатных футлярах. Лондонские газеты и книги, и снова книги. А посреди разбросанных книг и бумаг я увидела свои рукописи — стихи, рассказы, черновики, которые я привезла с собой, да так и не успела разобрать.

Единственное, чего недоставало в комнате, — это постели. Не потому, что ее хозяин никогда не спал. Он спал, но когда я подумала о том, где он вкушает отдых, куда ложится спать, меня пробрала дрожь и я вновь явственно ощутила прикосновение его губ на шее, и мне вдруг захотелось заплакать.

Но он уже обнял меня и покрывал поцелуями мое лицо и губы.

— Отец знал, что ты здесь! — вырвалось у меня.

— Да, — отвечал он, — а до него знал его отец, и дед, и прадед, и так много-много лет, из поколения в поколение, череда знавших не прерывалась. Одиночество ли, ярость ли понуждали меня открывать им свое существование, не ведаю, но все они знали. Я всегда сообщал им о себе и всегда заставлял принять эту весть и смириться с ней.

Я попятилась; на сей раз он не попытался удержать меня, а неторопливо принялся зажигать свечи, одну за другой. О, в пламени свечей он был еще красивее, чем в лунных лучах, он был ослепителен! Как сверкали его черные глаза, как блестели густые кудри! Тогда, в детстве, на вокзале Виктория, он предстал передо мной мимолетным видением; теперь же я видела его отчетливо, озаренного огнями свечей. Красота его проникала мне в самое сердце.

Он сам в это время пожирал меня глазами и твердил мое имя, так что кровь прилила у меня к лицу. Минуты текли, как во сне, но вдруг ткань сна разорвалась, и я вздрогнула, будто проснувшись. Что я здесь делаю? О чем я думаю?! «Никогда, никогда не тревожь древний ужас Рамплинг-гейта… тот, что древнее добра и зла…» И вновь сладостная истома и блаженное головокружение… и голос отца звучит, как из дальней дали: «Разрушь дом до основания, Ричард, сровняй его с землей!»

Он подвел меня к окну. Огни деревушки плыли у меня перед глазами, словно приближались, словно мы оба летели над ней, и вот уже вокруг нас лес, древняя чаща, которая много старше леса, окружавшего Рамплинг-гейт, когда мы с братом только прибыли в эти края. Сердце мое заколотилось от испуга, когда я поняла, что погружаюсь в прошлое, в водоворот чужих видений, откуда, быть может, нет возврата.

Мне казалось, мы оба говорим, перебивая друг друга, я слышала гул наших голосов, но не могла разобрать ни слова, лишь уловила, что твержу «я не сдамся», а он просит:

— Молю тебя, Джули, просто смотри, и больше мне ничего не надо.

Воля моя таяла, как воск, и я поддалась на уговоры, хотя вещий голос сердца твердил мне, что, вняв вампиру, я никогда не буду прежней. Стены комнаты сделались прозрачными, лесная чаща просвечивала сквозь них, вот они исчезли, и мы очутились посреди леса. Неведомая сила погрузила меня в чужие видения.

Мы ехали верхом по лесной тропинке, он и я. Где-то в высоте кроны деревьев смыкались у нас над головой, образуя зеленые своды, едва пропускавшие солнечный свет, так что редкие светлые пятнышки колебались и дышали на мягком ковре из опавших листьев.

Но, увы, волшебный лес остался позади, и вот мы едем распаханными полями, что окружают деревушку под названием Норвуд — сплошь кривые узенькие улочки да домишки с остроконечными крышами. В низкое пасмурное небо вонзалась колокольня Норвудского монастыря, и мерный печальный звон вечерни оглашал окрестности, а вслед за ним к небу поднималось слаженное пение сотен голосов, возносивших молитву. Норвуд был многолюдным селением, и жизнь здесь бурлила — до поры до времени.

А за полями и за лесом высилась башня древнего разрушенного замка, от которого давно уже осталась лишь оболочка, лишь руины. К нему мы и ехали под темнеющим небом, в вечерних сумерках. И вот мы в замке, забыты лошади и дорога, мы проворно, как дети, несемся по пустынным покоям и переходам. Что за высокая костлявая фигура с бледным лицом стоит посреди зала у пылающего очага? То лорд, хозяин замка. Ветер, гуляющий по залу, забравшийся сквозь разрушенную крышу, шевелит его седые волосы. Хозяин устремляет на нас пронизывающий взгляд, глаза его сверкают. Он давно уже мертвец, но страшными силами магии в нем еще теплится жизнь. И вот мой спутник, невинный и наивный юноша, идет прямо в руки лорду.

Я видела их поцелуй. Я видела, как мой спутник побледнел и отшатнулся, и как лорд, получив свое, усмехнулся печально и мудро.

И тогда я поняла. Я поняла. Но замок уже таял, как все видения, встававшие передо мной в чужом сне, и мы очутились в совсем ином месте, в мрачной тесноте, в зловонной сырости.

Невыносимое зловоние вползало в ноздри и рот, мешало дышать, от него останавливалось сердце, ибо то был самый страшный на свете запах — зловоние смерти. Я услышала стук собственных шагов по мощеной улице, покачнулась, оперлась о стену. Рыночная площадь, обычно, должно быть, людная, теперь опустела; распахнутые двери и окна зияли пустыми глазницами, ветер стучал ставнями. То на одном доме, то на другом я различала начертанный крест. Я знала, о чем говорит этот крест. Черная Смерть, чума пришла в Норвуд, Черная Смерть собрала свою дань. В горле у меня встал комок, когда я осознала, что в деревне не осталось ни единой живой души.

Но нет, я ошибаюсь, здесь еще есть кто-то живой. Вот юноша ковыляет по узкой улочке, и его то и дело скручивают судороги. Он спотыкается, едва не падает, он тычется то в одну дверь, то в другую и наконец переступает порог дома, где воздух загустел от зловония, а на полу заходится плачем младенец. Отец и мать ребенка мертвы — вон их трупы на постели. Жирный раскормленный кот, которого некому остановить, подкрадывается к младенцу, трогает когтистой лапой его впалую щечку, младенец вопит, таращит глазенки.

— Хватит! Остановись! — Из моей груди вырывается отчаянный крик. Я сжимаю виски. — Прекрати, прекрати, не хочу больше это видеть!

Да, я кричу, кричу так пронзительно и надрывно, что, казалось бы, этот крик должен прорвать пелену жуткого видения и разбудить всех обитателей Рамплинг-гейта, но нет, меня никто не слышит. Мой юный спутник оборачивается и смотрит на меня, но здесь, в душной комнате, пропитанной зловонием смерти, слишком темно, и мне не различить его лица.

И все же я знала, это мой спутник, я чуяла его страх и то, что он тоже болен, в нос мне била вонь от умирающего младенца, и я видела, как поблескивают выпущенные коготки кота, который подкрадывается к младенцу все смелее и смелее.

— Прекрати! Остановись! Нас затянет в этот чумной кошмар! Мы не сможем вернуться назад! — кричу я из последних сил, но вопли младенца заглушают мой голос.

— Я не могу… — шелестит мой спутник. — Я все время это вижу… Видение никогда не прервется!

Тогда, взвизгнув, я поддаю коту ногой, и он отлетает в дальний угол, с грохотом опрокинув кувшин, так что молоко растекается по полу.

Смерть хозяйничает в каждом норвудском доме. Смерть царит в монастыре и окрестных полях. Я рыдаю и молю о прощении, молю отпустить меня на волю, ибо мне кажется, будто наступил Судный день, конец света.

Но когда ночь опустилась на мертвую деревню, юноша все еще был жив: он брел прочь, ковылял по склонам холмов, через лесную чащу, к мрачной башне, где высилась в стрельчатом окне костлявая фигура лорда, поджидающего свою добычу.

— Не ходи! — умоляла я юношу, я бежала рядом с ним, но он не слышал меня.

Когда юноша рухнул на колени и стал молить лорда о спасении, тот лишь печально усмехнулся, ибо не спасение даст он в ответ юноше, но проклятие, и больше ему нечего дать.

— Да, пусть я буду проклят, но жив! — вскричал тогда юноша. — Лучше быть проклятым и дышать на земле, чем гнить под землей!

И тогда лорд распахнул ему свои объятия.

Вот он вновь запечатлевает поцелуй, но теперь это смертельный поцелуй, и лорд выпивает кровь из тела умирающего, а потом поднимает отяжелевшую голову, отрывает окровавленные губы от шеи юноши и дает ему испить своей крови, дабы вернуть тому жизнь.

— Нет, не пей! — воскликнула я.

Юноша обернулся — бледнее снега, и смертная тень лежала на его лице, лице живого трупа, — и спросил меня:

— А что бы ты сделала на моем месте, как бы поступила? Вернулась бы в Норвуд, стучалась в одну дверь за другой, везде находя лишь трупы? Или, быть может, поднялась на колокольню и зазвонила в колокол над мертвой церковью? И кто бы тебя услышал?

Он не стал ждать моего ответа, да и нечего было мне сказать. Он приник своими невинными губами к вене, что билась под холодной светящейся кожей лорда, и испил его крови, и тело его наполнилось силой. Новая кровь, точно огонь, выжгла лихорадку и болезнь, но вместе с ними выжгла и саму жизнь, ибо кровь эта была подобна яду.

И вот юноша стоит посреди зала один, лорда уж нет. Юноша обрел бессмертие, но вместе с бессмертием получил от лорда страшное наследство — вечную жажду, которую утолит лишь кровь; и теперь я ощущаю, как эта жажда точит меня саму.

А вместе с бессмертием он обрел и иное видение: теперь ему открылась суть всего сущего. Беззвучный голос вещал ему из-под звездного купола небес — на языке, которому не нужны слова; голос этот слышался в вое ветра, сотрясавшего черепицу, вздыхал в пылающем очаге, пожирая поленья. Голос этот был голосом Вечности, сердцебиением самой Вселенной, он пульсировал во всякой живой твари, отмеряя ее удел, даже в том деревенском младенце, который затих, когда пришел его черед.

Ветер нес мельчайшую пыль над распаханными пустыми полями. С черного неба сеялся на них бесконечный дождь.

Шли годы. Деревушка Норвуд давно исчезла, сровнялась с землей. Лес наслал на нее свое молчаливое жадное войско, и теперь могучие стволы вздымались там, где некогда дымили трубы домишек, где звонили монастырские колокола. Но самое ужасное то, что ни одна живая душа больше не вспомнила о Норвуде, о тех несчастных, что мирно коротали свой век в деревушке, а потом в одночасье отправились на ют свет, скошенные Черной смертью. Норвуд не оставил следа на скрижалях истории и канул в забвение.

Норвуд сохранился в памяти лишь одного свидетеля, которого нельзя было уже назвать ни человеком, ни живой душой. Его зоркие глаза наблюдали, как с течением времени на руинах древнего замка выросло новое строение, Рамплинг-гейт, как постепенно выросла вокруг него новая деревня, жители которой не ведали, что дома их стоят на чьих-то безвестных могилах.

А под Рамплинг-гейтом и деревушкой лежали камни, оставшиеся от фундаментов древнего замка, монастыря и деревенской церкви.

Я очнулась, стряхнула с себя наваждение. Мы вновь очутились в башне.

— Это мое убежище, мое святилище, — прошептал вампир. — Единственное, что у меня есть. Ты любишь Рамплинг-гейт так же, как и я, ты сама написала об этом. Любишь его сумрачное величие.

— Да… он всегда был таким.

Я отвечала ему, не шевеля губами, — он читал мои мысли, и но моему лицу катились слезы.

Теперь он вновь пристально смотрел на меня, и я всем сердцем ощущала его неутолимую жажду.

— Что еще ты хочешь от меня? — вскричала я. — Мне больше нечего тебе дать!

В ответ на меня обрушилась новая волна видений и образов, и я снова потонула в этом потоке, но теперь все было иначе: оглушенная шумом, ослепленная огнями, я чувствовала себя живой как никогда — именно это же ощущение я испытывала, когда мчалась вместе с ним верхом по лесной чаще. Только сейчас мы погрузились не в прошлое, но в настоящее.

Быстрее ветра мы пронеслись над полями и лесами и очутились в Лондоне. Ночной город распустился вокруг нас огненным цветком, рассыпал мириады ослепительных огней, и вокруг зазвенели голоса и смех. И вот мы с моим спутником уже идем по лондонским улицам в свете газовых фонарей, но мне кажется — его лицо светится само по себе, от него исходит теплое сияние, и в нем все та же юношеская невинность, а в темных глазах все та же вековечная печаль, только теперь смешанная с острым мальчишеским любопытством. Мы идем в толпе, не разлучаясь ни на миг, держась друг друга. А толпа — это огромное, дышащее, живое существо, и, куда бы мы ни свернули, она везде, она окружает нас, и от нее исходит терпкий, душный запах — запах свежей крови. Дамы в белых мехах, господа в элегантных плащах исчезают за ярко освещенными дверями театров; как морской вал, набегает и откатывается музыка, что вырвалась из мюзик-холла, и только высокое, чистое сопрано долго еще несется нам вслед, выводя печальную мелодию.

Сама не зная как, я очутилась в объятиях моего спутника, губы его касаются моих губ, и меня вновь пронзает сладостное предвкушение, но теперь к нему примешивается другое неутоленное желание — жажда, такая острая, что я понимаю, каким блаженством будет наконец утолить ее. И вот мы вместе пробираемся по черным лестницам в богатые спальни, где стены затянуты алым дамаскином, где на роскошных постелях соблазнительно раскинулись прелестные женщины, и терпкий аромат свежей крови здесь так силен, что я более не в силах терпеть, и тогда мой спутник говорит мне:

— Пей! Они — твои жертвы! Они дадут тебе вечность. Ты должна испить крови.

И я чувствую соленую теплоту на губах, чувствую, как она проникает внутрь, насыщая и взбадривая меня, придавая мне сил, и перед глазами у меня алая пелена, а когда она спадает, мы с ним вновь мчимся по Лондону, нет, скорее, над Лондоном, над крышами и башнями, и я вдруг постигаю, что мы невидимы и свободны, как ветер, — летим в высоте, а затем вновь низвергаемся на улицы вместе со струями дождя. Да, хлещет дождь, но он нам не страшен, и, когда дождь переходит в снег, мы не чувствуем холода, согретые особым теплом, что идет изнутри, что берет начало в венах наших жертв, — и это тепло чужой крови.

Вот мы катим по лондонским улицам в закрытом экипаже и шепчемся между собой, и шепот смешивается со смехом и поцелуями; мы любовники; мы вместе навсегда; мы бессмертны. Мы вечны, как Рамплинг-гейт.

О, лишь бы это видение не кончалось, никогда не кончалось! Я таю в его объятиях, я не заметила, как мы вновь очутились в башне, но видения сделали свое дело, проникли в мои жилы сладким ядом.

— Понимаешь ли ты, что я предлагаю тебе? Твоим предкам я тоже открывал свою тайну, но их я порабощал, а тебя, Джули, я хочу сделать равной себе, ты будешь моей невестой. Я разделю с тобой все свое могущество. Будь моей. Я не пойду против твоей воли, не прибегну к насилию, но хватит ли у тебя духу отказать мне?

И вновь в ушах у меня зазвенел собственный крик — или то был стон? Мои руки ласкали его прохладную кожу, его нежные, но жадные губы касались моих, и его глаза очутились совсем близко — о, этот взгляд, покорный и властный, юный и древний!

Но вдруг, заслоняя его, передо мной возникло гневное лицо отца, и я как наяву услышала его голос: «О ужас, о невыразимый ужас!» — точно и я теперь получила власть над видениями и могла по собственной воле вызывать духов.

Я закрыла лицо руками.

Он вновь отстранился. Его силуэт четко вырисовывался на фоне окна, за которым тянулась по небу летучая череда облаков. В его глазах плясали отблески свечей. Сколько печальной мудрости светилось в его взгляде — и в то же время какая невинность, да, я не устану повторять это вновь и вновь, какая детская невинность.

— Ты — нежнейший, драгоценнейший цветок вашего рода, Джули, — промолвил он. — Я всегда защищал ваш род, покровительствовал ему, но тебе я предлагаю нечто большее, чем всем прочим, — свою вечную любовь. Приди ко мне, любимая, будь моей, и Рамплинг-гейт подлинно станет твоим, и я наконец-то сделаюсь его хозяином в полном смысле слова.


Не один вечер ушел у меня на то, чтобы уломать Ричарда. О, как мы спорили! Дело едва не дошло до ссоры, и все же в конечном итоге брат согласился отписать Рамплинг-гейт на меня, а уж я-то знала, как поступлю, добившись своего: наотрез откажусь сносить старый дом. Таким образом, Ричард уже не сможет исполнить отцовский завет, последнюю его волю, и выйдет невиновным, ибо получится, что я воздвигну перед ним непреодолимое препятствие, на законных основаниях помешаю уничтожить Рамплинг-гейт. Разумеется, я клятвенно заверила брата, что завещаю дом его наследникам мужского пола. Дом навеки должен остаться достоянием нашего рода, рода Рамплингов.

Ах, какая же я умница, как хитро все сообразила! Ведь мне-то отец не завещал снести дом, он возложил эту миссию на сына. Совесть моя чиста, и я больше не терзаюсь, вспоминая об отце и его предсмертных словах.

Брату оставалось лишь проводить меня на станцию, усадить в поезд и не тревожиться, что мне предстоит в полном одиночестве добраться до Лондона, а там — до нашего дома в Мэйфере.

— Живи здесь сколько душа пожелает, а обо мне не беспокойся, — сказала я Ричарду на прощание, и сердце мое затопила невыразимая нежность к брату. — Ты ведь и сам понял, едва мы приехали, что отец заблуждался. Такую красоту нельзя уничтожать!

Черный огромный паровоз, пыхтя, подкатил к платформе. Мимо нас проплыли и остановились пассажирские вагоны.

— Все, милый, мне пора. Поцелуй меня на прощание, — велела я.

— Но, сестричка, что на тебя нашло? Отчего ты уезжаешь так поспешно, куда торопиться? — недоумевал Ричард.

— Ах, оставь, пожалуйста, ведь все уже тысячу раз обговорено, — весело отмахнулась я. — Главное, что Рамплинг-гейт теперь в безопасности, ему ничто не угрожает, и мы с тобой оба счастливы и довольны, и каждый получил что хотел.

Я уселась в вагон и махала брату из окошка, пока платформа не скрылась из виду. Вот уже затерялись в сиреневом вечернем тумане и станционные огни, а потом на горизонте на несколько мгновений возникла темная громада Рамплинг-гейта — появилась на вершине холма и пропала, точно призрак.

Я отодвинулась от окна и закрыла глаза. Потом медленно подняла веки, растягивая минуту, которой так долго ждала.

Он улыбнулся — вот он, напротив меня, на кожаном сиденье, как будто все время здесь и был. Потом быстро, порывисто встал, пересел ко мне и заключил меня в объятия.

— До Лондона пять часов пути, — нежно шепнул он.

— Я потерплю, — отозвалась я, сжигаемая лихорадочной жаждой, а его губы бродили по моему лицу, по моим волосам. — Милый, нынче вечером я хочу отправиться на охоту по лондонским улицам, — слегка смущенно призналась я, но во взоре его увидела лишь понимание и одобрение.

— Прелестная Джули, моя Джули… — шептал он.

— Наш мэйферский дом тебе непременно понравится, — пообещала я.

— О да, — откликнулся он, — уверен.

— А когда Ричарду наконец надоест сидеть в Рамплинг-гейте, мы вернемся домой.

ПОППИ 3. БРАЙТ Разлучница

Поппи 3. Брайт опубликовала четыре повести и два сборника рассказов. Ее произведения печатались в антологиях «Лучшая Американская эротика» («Best American Erotica», «Лучшее из новых ужасов» («The Mammoth Book of Best New Horror»), «Диско 2000» («Disco 2000») и других. К последним ее работам относятся повесть «Пластмассовый Иисус» («Plastic Jesus») и сборник новелл «Виновен, но психически ненормален» («Guilty But Insane»), изданные в Subterranean Press. Поппи 3. Брайт вместе со своим мужем, Кристофером, проживает, в Новом Орлеане.

Автора нередко причисляют к «любителям вампиров», но к этой теме относятся лишь два произведения Брайт: повесть «Потерянные души» («Lost Souls») и публикуемый здесь рассказ.

«Вампиры открывают в области ужасов самую проторенную тропу, ведущую к клише, — говорит Брайт. — И все же огромное большинство авторов рано или поздно обращаются к этой теме, возможно, по той причине, что знакомая канва как нельзя лучше способствует проявлению индивидуальных способностей… Создание образов существ, которые живут за счет энергии других людей, требует от автора способности постигать темные глубины собственной души».

Мой дядя Эдна был забойщиком свиней. Каждый день, возвращаясь с бойни, он приносил с собой запах свиных выделений и крови, и, если к этому времени я не наливал ему ванну с ароматическими эссенциями и мыльной пеной, он шлепал меня по заднице до тех пор, пока его разбухший пенис не начинал толкать в бедро.

Как я уже сказал, он был забойщиком свиней. Только по вечерам, когда он облачался в атласный халат, вы ни за что об этом не догадались бы. Он с видом сказочной крестной феи располагался в старом доме при ферме, прихлебывал из бутылки «Джека Дэниэлса» и проклинал шлюху, соблазнившую его сожителя.

— Разлучница! — визжал он, стучал кулаком по столу и бренчал браслетами с фальшивыми бриллиантами, которые всегда носил на своей костлявой руке. — Как он мог ею увлечься, когда у него был я? Как он мог так поступить, мой мальчик?

Его негодование не было лишено смысла, потому что даже размазанная губная помада и торчащие из-под халата волосы на груди не могли испортить определенной привлекательности, присущей дяде Эдне. Что еще более странно, так это то, что эта шлюха и не помышляла уводить его сожителя. Дядя Джуд, который жил с дядей Эдной с тех пор, когда тот еще был просто Эдом Слоупсом, внезапно превратился в гетеросексуала и увлекся крашенной хной девицей из бара, называвшей себя Верной. То, что для нее было вечерней забавой, дядя Джуд принял за величайшую страсть всей своей жизни. И больше мы его не видели. Мы никогда не могли понять его поступка.

В то время, когда ушел дядя Джуд, дяде Эдне было тридцать шесть лет. С тех пор годы и виски сильно его потрепали, но дядя отлично умел накладывать макияж, и, как мне кажется, дядя Джуд снова мог бы в него влюбиться, если бы они только встретились.

Но я ничем не мог им помочь, а кроме того, в то время меня больше интересовала ловля змей и лягушек, чем сердечные дела взрослых. Однако через несколько лет я услышал, что Верна снова появилась в нашем городке.

Я сразу понял, что дядя Эдна не должен об этом знать. Иначе он взял бы свой дробовик и стал бы за ней гоняться, а потом его до смерти затрахали бы в тюрьме. Кто бы тогда позаботился обо мне? В школе я обратился к одному парню. Он заставил меня отсосать его член прямо посреди кафетерия, но зато я вернулся домой с четырьмя таблетками ксанакса. В тот же вечер я все их бросил в бутылку «Джека Дэниэлса». Очень скоро дядя захрапел, как бензопила, и стал пускать слюни на свой вечерний наряд. А я отправился на поиски Верны. Не то чтобы мне очень хотелось с ней встречаться, но надеялся узнать, где она в последний раз видела дядю Джуда.

Я оставил велосипед через дорогу от единственного в нашем городке бара «Нежная кварта». Внутри парами стояли и танцевали мужчины. Некоторые принарядились в платья, но в основном все были в джинсах и фланелевых рубахах — ведь мы жили в простом рабочем городке.

А потом я увидел ее. Верна втиснула свою мясистую задницу в кабинку и прижималась к сидящему там мужчине. Второй сидел напротив и смотрел на них, чуть не плача. Я узнал их: это были Боб и Джим Френчетт, давным-давно женатая пара. Рука Верны с ярко накрашенными ногтями лежала на бедре Боба и поглаживала поношенную ткань джинсов.

Я прошел прямо к их столику.

Джим и Боб были слишком заняты, чтобы обратить на меня внимание, а Верна, казалось, не узнала меня. В последний раз она видела меня еще ребенком и тогда едва ли заметила мое присутствие, поскольку сидела, опустив голову и присосавшись к шее дяди Джуда. Я заглянул ей в лицо. Ресницы слиплись от черной туши, на веках маслянисто поблескивали бирюзовые тени, а ярко-красный рот казался открытой раной. Затем ее губы дрогнули в насмешливой улыбке.

— Что тебе надо, мальчик?

Я не мог придумать, что сказать. Я даже не знал, как вести себя дальше. Я отшатнулся от стола, пальцы задрожали, а щеки вспыхнули огнем.

Я уже отстегивал велосипед от фонарного столба на другой стороне улицы, когда в дверях бара показалась Верна. Она пересекла пустынную улицу, пригвоздив меня к месту неподвижным взглядом по-волчьи бледных глаз. Я хотел запрыгнуть на велосипед и унестись прочь или просто убежать, но не мог. Я хотел отвести глаза от блестящих, словно свиные внутренности, накрашенных губ и тоже не мог.

— Твой дядя… — прошептала она. — Это ведь был твой дядя Джуд, верно?

Я затряс головой, но Верна, продолжая улыбаться, нагибалась ко мне, пока ее губы не оказались на уровне с моим ухом.

— Он был отвратительным трахальщиком, — сказала она.

Острые ногти Верны впились мне в плечо. Она прижала меня к фонарному столбу, а сама опустилась на колени.

Горячая желчь поднялась к горлу, но я не мог даже шевельнуться; второй рукой она расстегнула мне брюки.

Я старался, чтобы мой член не поднимался, правда старался. Но ее рот, казалось, нагнетал в него кровь, притягивал к самой коже. Мне казалось, она вот-вот вырвет его с корнем. Язык скользил по яйцам, проникал в мочевой канал. И вдруг у основания члена возникла пронзительная боль, чего никогда не было во время подобных забав с другими мальчишками. А потом, как я ни сдерживался, я изверг сперму, и Верна глотала ее так, словно жутко проголодалась.

Наконец она вытерла губы и рассмеялась. Потом поднялась, повернулась и зашагала к бару, словно меня здесь не было. Как только дверь за ней закрылась, я упал на колени и меня рвало, пока не заболело горло. Но даже в тот момент, когда запах и вкус полупереваренной пищи заполнили мне рот и нос, я почувствовал, что мой член снова твердеет.

Чтобы сесть на велосипед, мне пришлось мастурбировать. Как только я свернул в боковую улочку, я представил, как блестящие толстые губы снова смыкаются вокруг меня, и заплакал. Я никак не мог избавиться от мерзких образов, никогда не занимавших мои мысли раньше: от запаха промозглых пещер и рыбного рынка, от мягкого шлепанья тела, покрытого слоем жира, с болтавшимися впереди и сзади наростами, напоминавшими о раковой опухоли. И все эти мысли разъедали мой мозг, словно рак.

Я изо всех сил крутил педали, спеша к дому дяди Эдны. Но мне казалось, что я уже никогда не вернусь домой.

МЭРИ А. ТУРЗИЛЛО Когда Гретхен была человеком

Роман Мэри А. Турзилло «Марс — не место для детей» («Mars is No Place for Children») в 1999 году был удостоен премии Небьюла в номинации «Лучшее произведение научной фантастики». Ее рассказы, а также критические статьи и небольшие сборники стихов публиковались в журналах «Azimov's», «Fantasy & Science Fiction», «Interzone», «Science Fiction Age», «Weird Tales» и множестве антологий, выходивших как в Соединенна Штатах, так и в Британии, Германии, Италии и Японии.

Все время, остающееся от ухода за любимыми кошками, она посвящает работе над фантастическим романом о приключениях марсианской девочки, страдающей заболеванием крови. У Мэри есть сын, Джек Бриззи-младший, и муж Джеффри А Лэндис. Они проживают в городе Берея.

«Не каждый чувствует себя в душе жертвой или вампиром, — говорит автор, — но даже те, в ком ничтожно мала примесь вампиризма, не могут не понимать, что это чудовище одиноко и жаждет любви, хотя и испытывает страх перед этим чувством. Страсть, которую стремится удовлетворить вампир, а его жертва готова с ним разделить, есть ужасный и священный дар. Нет ли в ней сходства с любовью тирана к добровольному рабу или с любовью ребенка к родителю, сочувствующему страданию своего чада? Нет, это гораздо больше. Это средоточие самой пылкой страсти. Мы боимся, но жаждем ее».

— Ты всего лишь человек, — сказал Ник Скарофорно, перелистывая потрепанные страницы первого издания «Образа зверя».

Разговор между ними завязался после нерешительной попытки Гретхен продать Нику Скарофорно раннее издание рассказов Пэнгборна. Затем они, скрестив ноги, уселись на поцарапанный деревянный пол в магазинчике «Книги» мисс Трилби и наблюдали за танцем пылинок в лучах послеполуденного августовского солнца. Гретхен погрузилась в пучину саморазоблачений и наслаждалась жалостью к самой себе.

— Порой я даже не чувствую себя человеком.

Гретхен уселась поудобнее и прислонилась спиной к стопке пахнувших пылью кожаных переплетов «Книги знаний» издания 1910 года.

— Это я могу понять.

— Да и кто бы предпочел такую участь, будь у него выбор? — спросила Гретхен, обводя обветренными пальцами рисунок древесных волокон на полу.

— А у тебя есть выбор? — поинтересовался Скарофорно.

— Видишь ли, после того как Эшли поставили диагноз, мой бывший получил над ней опекунство. Ну и тем лучше. — Она порылась в карманах рабочего халата в поисках платка. — После того как мы расстались, я даже не была в больнице. А его страховка распространяется на девочку, но только в том случае, если лечение будет проходить в Сиэтле.

На нее нахлынули непрошеные воспоминания: теплое миниатюрное тельце Эшли ерзает у нее на коленях, тоненькие пальчики открывают «Где живут необычные вещи», тычут в строчки. «Мама, читай!»

Скарофорно кивнул.

— Но неужели лейкемию до сих пор не научились лечить?

— Иногда это удается. Сейчас у нее наступила ремиссия. Но сколько продлится это улучшение?

Гретхен исподтишка рассматривала Скарофорно. Удивительно, но он ей понравился. А она уже решила, что депрессия убила в ней все сексуальные порывы. Ник был крупным, коренастым парнем, но без признаков жира, с быстрыми светло-карими глазами и растрепанной шевелюрой. Он вспотел в своих серых брюках, коричневой футболке и пляжных сандалиях, но если и не отличался особой привлекательностью, все же выглядел совсем неплохо. У Ника была привычка вертеть на запястье браслет с часами, и под ним порой мелькала полоска незагоревшей кожи с вытертыми тонкими волосками.

— Но сам по себе рак бессмертен, — пробормотал он. — Почему же он не наделяет бессмертием своего носителя?

— Рак бессмертен?

Да, конечно, рак должен быть бессмертным. Это же идеальный хищник. Так почему бы ему не заполучить все козыри?

— Я говорю о раковых клетках. В лаборатории раковые клетки поджелудочной железы жили еще пятьдесят лет после того, как пораженный болезнью человек умер. Но раковые клетки все же не так разумны, как вирусы. Вирус предпочитает не убивать своего хозяина.

— Но вирусы убивают людей?

Он усмехнулся:

— Верно, многие вирусы убивают. И бактерии тоже. Но существуют бактерии, которые тысячелетия назад решили завладеть каждой клеткой наших тел. Они превратились — как бы это сказать? — в органеллы. Это вроде митохондрий.

— А что такое митохондрия?

Он пожал плечами, слегка бравируя своими познаниями:

— Это преобразующие энергию органы в животных клетках. Но отличные от ДНК своего хозяина. Существует предположение, что можно создать митохондрии, которые обеспечат своему хозяину вечную жизнь.

Гретхен изумленно взглянула на него:

— Нет. Даже думать об этом не хочу.

— Почему?

— Это было бы ужасно. Что-то вроде зомби. Или вампира.

Он промолчал, но в глазах заплясала улыбка.

Она слегка вздрогнула.

— Эти идеи ты почерпнул в книгах мисс Трилби?

— Это мудрость веков. — Ник обвел жестом высокие полки, потом поднялся. — А вот идет и сама мадам Трилби. Как ей понравится, если она застанет тебя на полу с посетителем?

Гретхен вспыхнула:

— Она не будет возражать. Мой дед дружил с ее отцом, и я работаю в этом магазинчике с самого детства.

Она ухватилась за протянутую руку Скарофорно и тоже поднялась.

Мисс Трилби, хрупкая и подвижная женщина, распространявшая вокруг себя запах пудры и отсыревшей бумаги, втащила в магазин ящик из-под молочных бутылок, набитый брошюрами. Увидев Гретхен, она нахмурилась. «Странно, — подумала Гретхен. — Еще вчера она говорила, что мне нужно найти другого мужчину, а сегодня смотрит с осуждением. За то, что я сидела на полу? Но я всегда сажусь на пол, когда надо достать что-то с нижних полок. Здесь нет места для стульев. Значит, за то, что болтала с покупателем-мужчиной».

Мисс Трилби бросила почту на прилавок и скрылась в задней комнате.

— Не слишком приветлива сегодня, а? — произнес Скарофорно.

— Она всегда хорошо ко мне относится. И даже одалживает денег на поездку в Сиэтл, чтобы я могла повидаться с девочкой. Но сегодня что-то нервничает.

— Ага. Да, хотел спросить, пока не ушел. Ты замерзла или плакала?

Гретхен вспыхнула:

— У меня хронический насморк.

Внезапно она словно увидела себя со стороны: жидкие волосы, костлявая, сутулая фигура. И как только она могла надеяться на флирт с этим парнем?

— Береги себя.

Он прикоснулся пальцами к ее запястью и вышел на улицу.

— Он тебе не нужен, — заявила мисс Трилби, направляясь из подсобки к древнему компьютеру фирмы «Кайпро».

— А разве я Сказала, что он мне нужен?

— Я прочла это по твоему лицу. Он что-нибудь купил?

— Жаль, но я так и не поняла, что его интересует.

— Я кончу свои дни в приюте для бедных. Надо было предложить ему древние медицинские пособия. Или детективы. А он читает исторические романы прямо у полки и посмеивается. Воображает себя знатоком, отыскивает ошибки.

— Чем он вам так не понравился, кроме того, что читает книги и не покупает?

— О, он покупает. Но, Гретхен, ягненочек, тебе не подходит такой парень. Это ненормальный отшельник.

— Но он умеет слушать. И сочувствовать.

— Как мясник теленку. Что это за чепуха насчет бессмертия рака?

— Ничего. Просто мы говорили об Эшли.

— Прости, ягненочек. Жизнь жестоко с тобой обошлась. Но постарайся быть немного мудрее. Этот человек похож на вампира.

Гретхен разгладила пыльный конверт с пластинками «Эврианты» и «Оберона» в исполнении труппы Лондонского оперного театра.

— Может, он и есть вампир.

Мисс Трилби округлила губки в немом выражении ужаса.

— Может! Однако он не похож на Фрэнка Лангеллу,[5] не так ли?

Нет, он она него не похож, решила Гретхен, разбирая заказы на переиздания «Манускрипта об икебане» Каденшо и трудов де Оннекура.

Но было в Нике Скарофорно что-то привлекательное, что-то кроме его сочувствия к неизлечимо больному ребенку. Возможно, это его тонкий мрачный юмор. Мисс Трилби могла и ошибаться.

Почему бы не попытаться привлечь его внимание?

Ее усилия даже самой Гретхен казались смехотворными. Она попросила Киишу, мать-одиночку, занимавшую комнату напротив, помочь осветлить несколько прядей волос на голове. Она купила дешевый шерстяной жакет, отороченный ангорой, и раскопала старый бюстгальтер, увеличивающий грудь.

— Ягненочек, — сухо заметила мисс Трилби, когда Гретхен как-то явилась в магазин во всем своем «великолепии», — между человеком и модными картинками не много общего.

Но усилия Гретхен если и не впечатлили Скарофорно, то, во всяком случае, не остались незамеченными. Вскоре он пригласил ее на кофе, потом на ужин. Хотя чаще всего он приходил в магазин незадолго до закрытия и позволял ей попытаться всучить очередного «белого слона» вроде сочинения преподобного Вуда «Нарушители, или О том, как обитатели земли, воды и воздуха не в состоянии посягать на чужие владения». В это время Гретхен теребила серебряную цепочку на шее, а потом они усаживались на пол, и она изливала на него свои беды. Других покупателей в это позднее время обычно не было.

— Ты доверяешь ему свою частную жизнь, — сказала как-то мисс Трилби. — А что ты знаешь о его жизни?

Он много говорил. Действительно много. О философии, истории, о деталях болезни Эшли, и однажды Гретхен спросила, чем он занимается.

— Я краду души. Я фотограф.

Ого.

— С таким занятием вряд ли можно заработать много денег, — заметила мисс Трилби, услышав об этом. — Ходят слухи, что у него имеется неофициальный источник доходов.

— Вы хотите сказать, криминальный?

— Ты слишком романтична, Гретхен. Спроси лучше у него.

В ответ были названы счастье игрока и удачные инвестиции.

Однажды, уходя в магазин, Гретхен открыла почтовый ящик и обнаружила письмо — даже не телефонный звонок — о том, что ремиссия Эшли закончилась и ее девочка снова оказалась в больнице.

Она испытала непереносимую, почти физическую боль. Гретхен боялась возвращаться в свою квартирку. Ко дню рождения Эшли она купила книгу с иллюстрациями Яна Пиенковски[6]«Дом с привидениями», полную забавных, словно вырезанных из бумаги фигурок. Теперь она не могла взглянуть на нее, словно это была отравленная наживка.


Гретхен отправилась в магазин и начала составлять каталог новых поступлений, но дело не клеилось, она даже не могла вспомнить алфавит. Мисс Трилби не без труда отвлекла ее от этого занятия.

— Что случилось? Что-то с Эшли?

Гретхен протянула ей письмо.

Мисс Трилби, нацепив лорнет с толстыми стеклами, прочла извещение.

— Посмотри на себя, — сказала она. — У тебя щеки пылают. И глаза блестят. Несчастье красит тебя. Или близость смерти подталкивает нас к размножению, как романтические отношения в концлагере?

Гретхен содрогнулась.

— Может быть, мое тело снова побуждает меня к репродукции?

— Чтобы заменить Эшли. Это не смешно, ягненочек. Однако, может, так и есть. Но я опять хочу тебя спросить: почему ты выбрала этого мужчину? Неужели безумие тебя не пугает?

На следующий день Гретхен вместе с ним прошла к машине. Ей показалось совершенно естественным без приглашения забраться внутрь, проехать до его дома, а потом подняться на второй этаж по лестнице с потрескавшимися ступенями.

Он усадил ее на табурет в затемненной кухне и показал несколько своеобразных старинных фотографий архитектурных объектов. В помещении пахло химикатами и уксусом. Открытую дверь в кладовку подпирал старый «Коммодор 64». В гостиной Гретхен заметила более современный компьютер с заставкой на экране в виде гигеровских[7] ребятишек с гранатами и кружившихся в танце духов.

— Я никогда здесь не ем. — сказал Ник. — В качестве кухни эта комната совершенно бесполезна.

Затем он слил содержимое кювет в канализацию и прополоскал ванночки. Под тонкой шерстью громко забилось сердце. От его тела, гибкого, как у льва, исходил мужской, какой-то хищный запах.

Когда он отвернулся, она расстегнула жакет. Пуговицы, словно подогревая ее страсть, слишком легко выскользнули из петель.

Жакет соскользнул в тот момент, когда он снова повернулся к ней лицом. И при виде удивленного взгляда, скользнувшего по ее худощавой груди, она ощутила холодок кухни.

Он снова отвернулся и вытер руки кухонным полотенцем.

— Тебе не стоит в меня влюбляться.

— Не слишком ли самоуверенно с твоей стороны?

Она не собиралась влюбляться. Нет. Это совсем другое.

— Это не самоуверенность, а предостережение. Я охраняю свою территорию, хищники всегда так поступают. Да, некоторое время я буду держать тебя при себе. Но рано или поздно ты начнешь мешать моей охоте. И тогда я тебя убью или прогоню, чтобы не убивать.

— Я не намерена влюбляться в тебя.

Твердо. Убедительно.

— Отлично.

Он бросил полотенце в раковину, подошел к ней и приник к ее рту.

Она неловко ответила; после долгого перерыва реакция оказалась слишком сильной, и она оцарапала ему спину.

Поцелуй закончился. Он погладил ее волосы.

— Не беспокойся. Я не стану пить кровь. Я могу сдерживать свои импульсы.

Она решила подыграть его шутке, в которую почти поверила.

— Это не важно. Я хочу стать такой же, как ты.

Шутка?

Он уселся на стул, привлек ее к себе, прижался щекой к груди.

— Этого недостаточно. Для превращения у тебя должны быть соответствующие гены.

— Это действительно инфекция?

Она почти шутила, наполовину притворяясь, что верит.

— Как вирус, который заражает раком. Я только знаю, что из тысяч моих жертв только несколько человек подхватили лихорадку и выжили, став такими же, как я.

— Вампирами?

— Можно сказать и так. Одним из тех, кого я заразил, был мой сын. Он тоже заболел лихорадкой и переродился. Поэтому я решил, что все дело в генах.

Он крепче прижал ее к себе, словно желая согреть.

— А что случится, если у жертвы окажутся неподходящие гены?

— Ничего. Ничего не случится. Я никогда не дохожу до того, чтобы убивать. Я никого не убивал уже более сотни лет. Тебе ничто не угрожает.

Она соскользнула на пол, встав на колени, обвила руками его талию. Он поддерживал ладонью ее голову, гладил по обнаженным рукам и плечам.

— Шелк, — наконец произнес он, поднял на ноги, прикоснулся к груди.

Она кормила Эшли, но это не предохранило девочку от лейкемии. В груди столкнулись лед и огонь, как будто снова вот-вот польется молоко.

— Ты одинок?

— Господи, конечно. Только поэтому я не устоял против тебя. Знаешь, у меня инстинкты хищника, этого я не могу отрицать. Но я родился человеком.

— Как ты заразил своего сына?

— Случайно. Я сам заразился вскоре после женитьбы. Пьетра, моя жена, давно умерла.

— Пьетра. Какое странное имя.

— Для Флоренции тринадцатого века оно нисколько не странное. Мое перерождение произошло вскоре после свадьбы. Я очень тяжело болел. Я понимал, что мне нужна кровь, но не знал почему и не мог контролировать свою жажду. Я выпил кровь священника, который пришел меня исповедовать. Жажда оказалась такой сильной, что я убил его. Но я не хотел его убивать, Гретхен. Я был не более виновен, чем младенец, сосущий материнскую грудь. Первая жажда всегда почти неконтролируема. Я выпил слишком много, а когда увидел, что он мертв, быстро оделся и убежал.

— И оставил свою жену.

— Я больше никогда ее не видел. Но спустя несколько лет я встретил за карточным столом молодого человека. Притворился его другом и заманил в темный переулок. Я выпил его крови, чтобы утолить жажду. А позже снова увидел его, уже переродившимся. Он стал моим соперником в погоне за кровью. Я заразил его, он переболел лихорадкой и стал таким, как я. Позже я сложил все куски головоломки. Я покинул Пьетру беременной, и, как ты понимаешь, он оказался нашим сыном. У него имелись необходимые гены. Если бы их не было, он бы и не заметил небольшой потери крови.

Его рука вновь погладила ее по плечу.

— А где он теперь?

— Я сам частенько гадаю об этом. Вскоре после его перерождения я заставил его уехать. Вампиры не могут держаться вместе. Им необходимо охотиться.

— Почему ты все это мне рассказываешь?

Гретхен пыталась контролировать себя, но услышала, каким тонким стал ее голос.

— Я всегда говорю людям, кто я такой. И никто не верит.

Он встал, заставил ее подняться, снова поцеловал, прижался к ее телу бедрами. Она прошлась рукой по его плечам и расстегнула рубашку.

— Ты тоже мне не веришь.

И тут она улыбнулась:

— Я хочу тебе поверить. Помнишь, я как-то говорила, что не хочу быть человеком.

Он приподнял бровь и посмотрел на нее сверху вниз.

— Боюсь, твои гены не позволят тебе стать кем-то еще.

В его аккуратной спальне почти не было мебели. На низенькой полке рядом с кроватью она заметила книги из магазина мисс Трилби: «Красный дракон» и «Исповедь наркомана». Внезапно он поднял ее и уложил поверх покрывала. Они опять долго целовались. Потом он медленно овладел ею. Он не закрыл дверь, и с кровати был виден экран компьютера. Гигеровские духи хранителя экрана исполняли сладострастный танец. А потом она закрыла глаза, но духи продолжали танцевать под веками.

Когда все закончилось, она поняла, что солгала. Если это и не было любовью, то чем-то столь же сильным и опасным.

Она провела пальцем по вздувшейся вене на его руке.

— Ты родился в Италии?

Он поцеловал ее руку, скользящую по его коже.

— Да, сотни лет назад. До того, как моя плоть онемела.

— Тогда почему ты говоришь без акцента?

Он перекатился на спину, скрестил руки под головой и усмехнулся.

— Я провел в Америке больше времени, чем ты. И очень старался избавиться от акцента. А ты не собираешься спрашивать меня о солнечном свете, чесноке и серебряных пулях?

— Это все суеверия?

— Похоже, что так. — Он вновь усмехнулся. — Зато чувства постепенно угасают.

— Ты сказал, что не способен любить.

Он вытащил из прикроватной тумбочки перьевую ручку и вонзил кончик себе в руку.

— Видишь?

Кровь медленно растеклась по коже.

— Прекрати! Господи, зачем ты себя поранил?

— Просто чтобы показать. Плотью постепенно овладевает… рак, если можно так выразиться. Все начинается с самых холодных частей тела. Нервы разрушаются. Я ничего не ощущаю. Эмоции тут ни при чем.

— И только для охраны своей территории…

— Да. Эмоции не умирают окончательно. В этом кроется ужасный конфликт. Я слышал об одном очень старом вампире, у которого был поражен мозг. Он стал хуже, чем акула, превратился в машину для поглощения крови. Но метастазы распространяются очень медленно.

Она набросила на себя простыню. Теперь, когда они лежали порознь, комната казалась прохладной.

— Но ты казался мне обычным человеком, когда…

— Значит, ты ничего не почувствовала, когда мы целовались?

— Почувствовала?

Он взял ее указательный палец и засунул себе в рот. У самого корня языка она нащупала крошечные выступающие шипы.

Она внезапно испугалась и отдернула руку. Он поймал ее пальцы и поцеловал, почти насмешливо.

Ужас перемешался с нежностью, и она зарылась лицом в подушку. Но разве не это она воображала себе и почти надеялась ощутить?

— В следующий раз, — сказала она, повернув к нему лицо, словно маргаритка к солнцу, — выпей моей крови, пожалуйста.

Духи хранителя экрана продолжали танцевать.


Одна мысль об автобусной поездке в Сиэтл вызывала у нее ужас, и она прогоняла ее, словно, оставаясь в Уоррене, могла предотвратить надвигающееся несчастье. Но второе письмо, на этот раз от ее бывшей невестки Мириам, заставило взглянуть фактам в лицо. Мириам писала, что химиотерапия на этот раз не помогала. Эшли «угасает».

«Угасает!»

С той же почтой пришла открытка от Скарофорно:

«Уехал из города по делам, занимаюсь инвестициями. Всего хорошего, человек», — написал он.

Она предупредила мисс Трилби, что ей нужен выходной, чтобы навестить Эшли.

— Ягненочек, ты ужасно выглядишь. Не вздумай ехать на автобусе. Я дам тебе денег на самолет, и ты сможешь отдать их, когда выйдешь замуж за какого-нибудь богатого адвоката.

— Нет, мисс Трилби. У меня просто насморк, вот и все.

Но у нее горела кожа, во рту и в горле пересохло, а голова пульсировала от боли.

В тот день они чистили книги от пыли. Спустившись со стремянки, Гретхен почувствовала такую усталость, что ушла в подсобную комнатку и свернулась клубком на стоявшей там кушетке, взяв с собой книжку «Как пожелаете». Слова кружились у нее перед глазами, но они помогали прогнать мысли о болезни Эшли, о бессмертных раковых клетках, убивающих смертное тело. Мысли о бессмертии. Это должно сработать. Другой вид рака. А потом все мысли исчезли.

Она очнулась в больнице Всех Святых, все такой же больной и беспокойной.

— Пей. У тебя обезвоживание, — сказала ей сиделка.

В комнате пахло отбеливателем и увядшими цветами.

Кто же ее сюда привез?

— Я не знаю. Может, твоя хозяйка? Пожилая женщина. Скоро придет доктор, все тебе расскажет. Постарайся каждый час выпивать по стакану воды.

В минуты просветления Гретхен испытывала радость. Началось перерождение, определенно это то самое перерождение. Если она выживет, то освободится от непосильной ноши человеческого бытия.

Анализы ничего не выявили. Ничего удивительного, этот вирус не станет размножаться в желе из агар-агара. Если только это действительно вирус.

Она не спала ночами, мечтая о человеческой крови. И расплакалась, когда из палаты перевели ее соседку, страдающую от анорексии вдову, почти высохшую от голода, но все же способную дать несколько восхитительных капель, если бы Гретхен смогла добраться до нее в отсутствие сиделок.

Однажды ее посетила мисс Трилби, и только неимоверным усилием воли она удержалась, чтобы не наброситься на женщину.

— Убирайтесь отсюда! — закричала Гретхен. — Иначе я убью вас!

Доктора, неспособные определить ее заболевание, должно быть, встревожились после такого взрыва с ее стороны, и в палату больше никого не помещали. И ее тоже не выписывали, несмотря на отсутствие страховки.

Мисс Трилби больше не возвращалась.

Никто не мог предположить, что у нее рак. При раковых заболеваниях не бывает лихорадки, жажды, чрезмерно блестящих глаз и онемения кончиков пальцев.

Наконец она поняла, что ждала слишком долго. В те несколько минут в день, когда лихорадка ее отпускала, она была слишком слаба, чтобы с кем-то справиться.

Скарофорно пришел, когда она уже почти умирала. Она была в сознании, но перед глазами все расплывалось, и дыхание смерти — запах дезинфекции — не вызывало отвращения.

— Я в карантине, — прошептала она.

Это было не совсем так, но после того, как она прогнала мисс Трилби, ее больше никто не навещал.

Он только махнул рукой и распаковал большой шприц.

— Что тебе необходимо, так это кровь. Но они об этом, конечно, не подумали.

— Где ты это взял?

Как же прекрасна кровь. Ей хотелось прижать запястья Скарофорно к едва наметившемуся выступу под языком и насладиться горячим источником его вен.

— Ты слишком слаба, чтобы пить. Для полного выздоровления тебе бы надо несколько кварт человеческой крови. Но моя тоже сойдет.

Она напряженно следила, как Скарофорно туго перевязывает себе руку, втыкает иглу в вену на локтевом сгибе, как наполняет шприц.

Она потянулась к шприцу. Он отвел его подальше. Она рвалась изо всех сил. Но он положил шприц на тумбочку у кровати и схватил ее запястья, сжал их одной рукой.

— А ты сильнее, чем я думал.

Он сжимал руки до тех пор, пока отдаленная боль не заставила ее опомниться. Она попыталась расслабиться, но не могла не стремиться к такой близкой крови. Она даже потянулась к его горлу, но Скарофорно легко подавил эту попытку.

— Прекрати! В шприце не так много крови, чтобы ты могла ее просто выпить! Я введу ее в вену, и тебе станет немного легче. Но кровь в моем теле для тебя под запретом.

Да, она убила бы его, убила бы кого угодно, лишь бы глотнуть крови. Дрожа от жажды, она упала на спину. Игла вошла в ее тело, но боли не было. А когда кровь стала поступать в вену, она содрогнулась от наслаждения. Она ощущала ее вкус. Из руки по всему телу распространялась старая кровь, напитанная тем же голодом, но все же дающая некоторое насыщение.

— Вот кое-какая одежда. Тебе надо набраться сил, чтобы дойти до машины. Я заберу тебя отсюда.

Она схватила его запястье.

— Нет. Еще капля крови вампира может тебя убить. Или, — он мрачно усмехнулся, — ты окажешься достаточно сильной, чтобы убить меня. Вставай.

Он поднял ее, словно ребенка, и поставил на ноги.


В квартире он сразу пронес ее в спальню и уложил на кровать. Она почуяла запах крови. Рядом неподвижно лежала очень светлая блондинка лет двадцати, в белых замшевых брюках, в ботинках и черном кружевном бюстгальтере.

Она стала неловко нащупывать вену на ее шее. От девушки сильно пахло жасминовой туалетной водой, дешевый аромат был очень резким и возбуждающим.

— Подожди. Не делай больших ран, чтобы все не испортить. Здесь требуется точность.

Он наклонился и прижался губами к шее девушки.

Гретхен рванулась вперед.

Она поспешно погрузила недавно обретенный орган для поглощения крови в шею, но быстро поняла, что опять неправильно выбрала место. Зашипев от злости, она сделала третью попытку. Солоноватая горячая струя согрела ее тело, словно подогретое виски.

Уже через мгновение она почувствовала, как палец Скарофорно проник ей в рот и прервал контакт. От жестокого разочарования у нее закружилась голова. Скарофорно снова схватил ее за руки и крепко сжал. Боль существовала где-то в другой вселенной. Она попыталась вырваться.

— Ты можешь убить ее, — предостерег он.

— А кто это?

Она тряхнула головой, чтобы прийти в себя, и с тоской посмотрела на девушку, казалось погруженную в кому.

— Никто. Просто девушка. Я приглашаю ее к себе время от времени. Но никогда не беру слишком много крови, чтобы не причинить ей вред. Я предпочитаю обходиться без этого.

— Она приняла наркотик?

— Нет, нет. Я — мы — обладаем иммунитетом к бактериям и прочей заразе, но наркотиков надо избегать. Я загипнотизировал ее.

— Ты загипнотизировал? Хочешь сказать, она просто спит?

— Ей кажется, что она слишком много выпила. А теперь помоги мне устроить ее поудобнее.

— Она считает, что ты занимался с ней любовью?

Скарофорно молча улыбнулся.

— Ты в самом деле занимался с ней любовью?

Он продолжал приводить в порядок одежду девушки.

Гретхен легла на спину, опершись головой на спинку кровати.

— Мне мало этого. Господи, мне надо еще крови.

— Я знаю. Но теперь тебе придется отыскивать жертву самостоятельно.

— Как же я смогу заставить их подчиниться?

Скарофорно зевнул:

— Это твои проблемы. Твое спасение стоило мне немалого труда. Теперь ты будешь сама заботиться о себе. Ты стала умнее и сильнее, чем нормальные люди. Ты заметила, что твой насморк исчез?

— Ник, помоги мне.

Он даже не посмотрел в ее сторону.

— Тебе лучше покинуть этот город.

— Но ты же спас меня.

— А теперь ты стала моей соперницей. Уезжай, пока жажда крови не завладела тобой, пока мы не столкнулись из-за очередной добычи.

Она вспомнила о человеческих чувствах и постаралась на время забыть о голоде.

— И моя любовь к тебе не имеет никакого значения?

Внезапно она ощутила настоящую любовь.

— Завтра ты узнаешь, что такое ненависть.

По пути к выходу она заметила новую заставку на экране компьютера: красные кровяные клетки плавали на черном фоне, то собираясь вместе, то расходясь в разные стороны.


В автобусе, по пути в Сиэтл, она плакала. Да, она любила его, но теперь узнала, что такое ненависть. Она стала забавляться с обычной иголкой, втыкая ее в пальцы. Ничего. Правда, ее пальцы еще не окончательно онемели. Неужели это произойдет? Неужели чувства Ника умерли?

Будет ли ее бесчувственность распространяться дальше? Если тело стало бессмертным, зачем ему нервы, предупреждающие об опасности?

Возможно, она еще пожалеет о заключенной сделке.

Онемение постепенно распространялось. Ее пальцы и кисти рук уже не реагировали на боль. Но жажда не проходила. Метастазы, поразившие язык и нервную систему, нуждались в питании.

Ее соседом был мормон-миссионер, разлученный со своим спутником из-за недостатка свободных мест в автобусе. В Чикаго он попросил ее поменяться местами, чтобы сесть рядом со своим напарником. Но она отказалась. Это не входило в ее планы.

Она погладила его по щеке и крепко вцепилась в шею, не переставая при этом по-кошачьи улыбаться. Она едва ощущала то, как касалась его, зато отчетливо видела свою добычу под его кожей. Он попытался урезонить ее, смущенно посмеиваясь и принимая ее действия за сексуальные заигрывания. Современная распутная язычница. Потом затеял бесполезную борьбу. Он каким-то ребяческим жестом выворачивал ей большой палец на руке, но она не чувствовала боли. А потом он заплакал, обмяк и впал в транс. Она припала к его шее, широко раскрыв рот. Пила его кровь. Пила и не могла остановиться. Если бы он продолжал сопротивляться, она сломала бы ему шею. Она окончательно переродилась.


В Сиэтле, в педиатрическом отделении больницы, ее остановила дежурная сестра. Гретхен вдохнула пары карболки и густой сладковатый запах мочи, который ничем нельзя было вывести. За спиной сестры она увидела в темном экране компьютера свое отражение. Да, теперь она выглядела настоящей хищницей. Она казалась яркой, как манекен, но и опасной, словно пума. И очень сильной. Совершенно не похожей на чью-то мамочку. К ним, как будто предчувствуя беду, подошли еще две сестры.

Она предъявила свои водительские права, и тогда они почти поверили ей. Ее пропустили в холл, а потом и в четыреста девятую палату. Но сестра не сводила с нее глаз. Гретхен сильно изменилась.

Она открыла дверь. Дежурившая на этаже сестра вошла следом.

Эта обритая наголо истощенная малышка, опутанная гибкими трубками, не могла быть Эшли.

Эшли тоже изменилась. Но под действием более опасного рака.

Медсестра шмыгнула носом:

— Мне очень жаль. Она очень сильно сдала за последние недели.

Сестра явно не доверяла разведенным матерям, оставившим ребенка. А может, до сих пор не верила, что эта сильная и спокойная женщина приходится девочке матерью.

Если бы Гретхен была человеком, она почувствовала бы неуверенность и постаралась объяснить, что девочку отняли у нее недобросовестные законники. Теперь же она смотрела на сестру как на ближайший контейнер с пищей, из которого при подходящих обстоятельствах можно отхлебнуть крови. Она по-кошачьи улыбнулась, и сестра мгновенно отвела взгляд.

— Эшли, — окликнула она дочку, как только они остались вдвоем.

Она привезла с собой книгу Яна Пиенковски, завернутую в красную бархатную бумагу с черными силуэтами кошек. Эшли нравились кошки. И ей понравятся страшные картинки-раскладушки. Они вместе будут читать и рассматривать эту книгу. Но пока Гретхен положила подарок на стул, ей предстояло заняться более важным делом.

— Эшли, это твоя мамочка. Проснись, дорогая.

Маленькая девочка открыла огромные, обведенные синими тенями глаза и тихонько всхлипнула.

Гретхен опустила ограждение на кровати и подсунула руку под спину Эшли. Девочка оказалась пугающе легкой.

Гретхен ощущала лихорадочный жар больного ребенка, чувствовала запах антисептиков, пропитавший больничную палату, сладкий аромат кожи своей дочери. Но все это оставалось где-то вдали. Гретхен уже относилась к числу бессмертных существ.

Мы должны охранять свою территорию. Кажется, так говорил Ник? Это не эмоциональное онемение; это физическая нечувствительность. Она вспомнила, как он втыкал перо в руку, как вводил иглу в вену, вспомнила о своих онемевших пальцах, вспомнила о том, как все ощущения, даже запах и тепло ее ребенка, становятся все слабее и дальше. Бессмертие. Онемение. Нечеловеческая сила. Одиночество.

Она прикоснулась своим новым, хищным ртом к шейке дочери. Скажет ли Эшли ей за это спасибо?

Но решать предстояло ей.

ТАНЯ ХАФФ Мстительный дух озера Непикеа

Автор более чем шестнадцати романов, Таня Хафф, жительница Канады, написала пять книг, главной героиней которых является бывший агент сыскной полиции Виктория (Вики) Нельсон: «Цена крови» («Blood Price»), «Кровавый след» («Blood Trail»), «Кровавый жребий» («Blood Lines»), «Кровавый договор» («Blood Pact»), «Долг крови» («Blood Debt»). Рассказы Хафф публиковались в ряде сборников и антологий, а ее последний фантастический роман «Повторный вызов» («The Second Summoning») является прямым продолжением вышедшей в 1998 году книги «Вызовите сторожа» («Summon the Keeper»). В настоящее время Хафф принимает участие в работе над новой космической оперой Торина Керра.

«Я понятия не имею, почему за последние десять лет вампиры стали так невероятно популярны, — говорит автор. — Возможно, из-за нашей завороженности состоянием вечной юности. Как было написано в афише к фильму 1987 года „Потерянные мальчики“ компании „Warner Brothers“: „Весь день спят. Всю ночь предаются утехам. Никогда не стареют. Никогда не умирают. Быть вампиром — это весело“.

Наверное, в тех культурах, которые устранились от всякой связи с естественным жизненным циклом, существует иной путь отвергнуть неотвратимое. Легкое бессмертие, так сказать. Наверное, потому, что в образе вампира есть нечто изначально-трагическое, что-то и от героя, и от злодея — слабость, подчеркивающая силу. Или, возможно, потому, что существует немало людей, которые в наши дни пишут про вампиров добротную фантастику, а читатели тянутся к тому, чему присуще качество».

Хафф признается, что мысль написать рассказ «Мстительный дух озера Непикеа» пришла ей в голову во время отдыха во Флориде на курорте, где предоставляют повременную аренду жилья: «В наши времена политкорректности становится все труднее найти достаточно полноценного негодяя, но после того как я провела пару часов в обществе весьма напористого и в то же время заискивающего агента по сдаче помещений внаем, я поняла, что нашла такого злодея, о котором каждый наверняка был бы рад узнать, что тот по справедливости получил все, чего заслуживают подобные типы.

Сюжет обрастал подробностями по мере того, как я знакомилась с удивительными и таинственными особенностями глубоководных озер. Если кто-нибудь из вас захочет узнать, что там происходит в действительности, возьмите в руки захватывающую книгу Майкла Брэдли „Больше чем миф. В поисках чудовища озера Маскрат“. Она, безусловно, изменила мое отношение к купанию после наступления темноты…»

— Значит, кемпинг?

— А почему это тебя так удивляет?

Волоча за собой старый портативный холодильник бирюзового цвета, Вики Нельсон, прежде один из лучших, а ныне самый успешный в Торонто следователь по делам, связанным с паранормальными явлениями, пятясь, выбралась из любовного гнездышка Майка Селлюси.

— Почему? Может, потому, что ты никогда в жизни не отдыхала в условиях кемпинга. Может, потому, что в твоем представлении суровость быта — это отель, где еду и напитки тебе не подают прямо в номер. Может… — он отодвинулся достаточно далеко, чтобы Вики смогла протиснуться мимо него, и вышел вслед за ней в гостиную, — потому, что ты же ведь…

— Ведь? — Поставив холодильник рядом с двумя спальными мешками и парой стареньких ласт, она обернулась к нему. — Что «ведь», Майк? — Серые глаза блеснули серебром.

— Перестань.

Улыбаясь, она вновь занялась холодильником.

— Между прочим, я еду не отдыхать, а работать. Это ты будешь наслаждаться миром нетронутой природы.

— Вики, мои представления о мире нетронутой природы сводятся к небесному своду, под которым резвятся сойки.

— Тебя никто не заставляет ехать. — Сдвинув крышку холодильника вбок, она сморщила нос от запаха, ударившего из глубины. — Когда ты в последний раз пользовался этой штуковиной?

— В тысяча девятьсот девяносто втором году, на пикнике с полицейскими. А что?

Она перевернула холодильник кверху дном. Наружу выкатился высохший мышиный трупик, подскочил два раза и замер, уставившись на Селлюси крошечными бусинками невидящих глаз.

— Я думаю, что тебе нужно купить новый холодильник.

— Я думаю, что мне нужно объяснение получше, чем «у меня есть для тебя шикарное предложение по части использования твоего длинного уик-энда», — пробормотал он со вздохом, отбросив пинком хрупкий трупик под кушетку.


— И вот этот застройщик из Торонто, Стюарт Гордон, купил старый охотничий домик на берегу озера Непикеа и хочет создать на этом месте сельский курорт с повременной сдачей жилья внаем, чтобы его младшие сотрудники смогли отдыхать в лесу. К несчастью, ситуацию омрачило исчезновение там одного из топографов, и, похоже, местные считают причиной случившегося гнев духа, защитника озера…

— Кого?

Вики резко приняла вправо, чтобы разминуться со встречным грузовиком, а потом так же резко вернула фургон на прежнюю полосу.

— Духа-защитника. Ну, это такое существо, которое поднимается из озера, чтобы победить зло. — Бросив быстрый взгляд в сторону пассажирского кресла, она удивленно подняла брови. — Майк, с тобой все в порядке? Похоже, ты решил навсегда оставить на приборной доске отпечатки своих пальцев.

Он покачал головой. Грузовик с бревнами, шедший из Северного Онтарио, разминулся с ними на расстоянии нескольких дюймов. Самое большее, фута. Ну хорошо, может, ярдов, только не очень многих. Когда они покидали город сразу после захода солнца, представлялось логичным, чтобы за руль села Вики, обладающая лучшим ночным зрением. Теперь он сожалел об этой логике, но, понимая, что ни черта не может сделать, чтобы поучаствовать в управлении машиной, попробовал заставить себя успокоиться.

— Ограничение скорости — это не только хорошая идея, — проворчал он сквозь стиснутые зубы. — Это закон.

Она улыбнулась, ее ослепительно-белые зубы блеснули в темноте.

— Обычно ты не бывал таким нервным.

— Обычно у меня не бывало происшествий. — Его вцепившиеся в приборную доску пальцы не слушались, и он перестал бороться с ними. — Итак, этот пропавший топограф, что он…

— Она.

— Что она сделала, чтобы так разозлить духа-защитника?

— Ничего особенного. Она просто работала на Стюарта Гордона.

— Того Стюарта Гордона, на которого работаешь ты?

— Того самого.

«Все правильно. — Селлюси взглянул в окно на деревья и попытался не думать о том, как быстро они проносятся мимо. — Вики Нельсон против духа-защитника озера Непикеа. Такое зрелище стоит того, чтобы за него заплатить».


— Вот это место.

— Нет. Для того чтобы оно стало «этим местом», здесь должно быть хоть что-нибудь. Прежде чем говорить об «этом месте», нужно, чтобы существовало хотя бы просто «место».

— Мне противно с этим соглашаться, — пробормотала Вики, подавшись вперед и вглядываясь в окружающее пространство поверх руля, — но тут ты попал в самую точку.

Они проехали через деревню Далви, свернули направо к разрушенному сараю и, следуя указаниям выцветших знаков, направились в сторону охотничьего домика. Дорога, если изрытый выбоинами узкий проезд протяженностью в несколько миль можно назвать дорогой, привела, как и следовало из полученных Вики инструкций, на небольшую, покрытую гравием автостоянку — или, вернее, на плотно утрамбованную прямоугольную площадку, которую теперь можно было именовать автостоянкой, поскольку она поставила на ней свой фургон.

— Он сказал, что домик отсюда виден.

Селлюси фыркнул:

— Может, тебе и виден.

— Нет. Его я не вижу. Только деревья.

По крайней мере, Вики полагала, что это деревья; резкий контраст между тем пространством, которое освещали фары, и полнейшей темнотой за его пределами не позволял утверждать наверняка. Мысленно обозвав себя дурой в нескольких вариантах, она выключила фары. Тени разделились на полдюжины громадных елей и на контуры столь крутой крыши, что снег с нее должен был осыпаться сам собой.

Поскольку было похоже, что они приехали куда нужно, Вики заглушила мотор. После мгновения тишины ночь взорвалась какофонией звуков. Зажав ладонями свои чувствительные уши, она отпрянула к спинке сиденья.

— Что это за чертовщина?

— Местные лягушки.

— А ты почем знаешь? — спросила она недоверчиво.

Он улыбнулся и посмотрел на нее с видом явного превосходства.

— Пи-Би-Эс.[8]

— А-а.

С минуту они сидели, слушая лягушек.

— Ночные существа, — вздохнула Вики, — ну и музыку же они творят. — Неодобрительно фыркнув, она вышла из фургона. — Я-то думала, что посреди такого «нигде» будет гораздо тише.

Стюарт Гордон заранее передал Вики ключ от задней двери домика, и как только она включила главный рубильник, они увидели, что находятся в кухне с современным оборудованием из нержавеющей стали, которая была бы вполне уместна в каком-нибудь небольшом ресторанчике Торонто. А урчание мгновенно заработавшего холодильника заглушило голоса лягушек, и Вики с Селлюси облегченно вздохнули.

— Ну, и что теперь? — спросил он.

— Теперь мы вынем из нашего холодильника приготовленную тобой провизию, отыщем тебе комнату, а потом наилучшим образом используем то время, которое осталось у нас до рассвета.

— А когда должен появиться мистер Гордон?

— Завтра вечером. Не волнуйся, я проснусь.

— Ну а что должен делать завтра днем я?

— Я оставлю тебе мои бумаги. Уверена, тебе что-нибудь придет на ум.

— А я-то думал, что приехал в отпуск…

— Ну, тогда делай то, что ты обычно делаешь в отпуске.

— Обычно бегаю в поисках нужных тебе сведений. — Он скрестил руки на груди. — А во время моего последнего отпуска, который тоже спланировала ты, я почти перестал быть самим собой.

Захлопнув дверцу холодильника, Вики быстро пересекла комнату. Прижавшись к нему так, что их тела соприкоснулись от щиколоток до груди, она с улыбкой заглянула ему в глаза и отвела в сторону длинный локон волос, упавший на его лоб.

— Не тревожься, я защищу тебя от духа озера. Я не намерена делить тебя с каким-либо другим легендарным существом.

— Легендарным? — Он не смог сдержать улыбки. — Это ты себя так высоко ставишь, да?


— Ты уверена, что в фургоне тебе будет безопасно?

— Перестань волноваться по пустякам. Ты же знаешь, мне там будет хорошо. — Натягивая на бедра джинсы, она взглянула в окно и покачала головой. — Здесь действительно полнейшая пустота вокруг.

Селлюси лежал в постели, оттуда мог видеть лишь кусочек звездного неба и вершину одной из елей.

— Пожалуй, ты права.

— И мне это не нравится.

— Тогда почему мы здесь?

— Понимаешь, Стюарт Гордон все говорил и говорил. И я даже не помню, когда я сказала ему «да», помню только, что в конце концов согласилась взяться за это дело.

— Он надавил на тебя? — Селлюси сделал ударение на последнем слове, подчеркнув, что, по его мнению, это было бы просто немыслимо.

— Не надавил, нет. Убедил, сумел расположить к себе.

— Похоже, он большой мастер своего дела.

— Да? Ну что ж, ведь и Макиавелли был таким.

Одевшись, она наклонилась над кроватью и нежно поцеловала его.

— Хочешь услышать нечто романтичное? Когда тот день призовет меня, твоя жизнь будет единственной, которую я буду способна ощущать.

— Романтичное? — Дыхание Майка участилось, когда она принялась лизать крошечные колотые ранки на его запястье. — Я чувствую себя как… Ох! Ладно, хорошо. Это романтично.


Хотя Вики и пыталась придать своему голосу беспечность, когда упомянула об этом Селлюси, но ей на самом деле не нравились большие открытые пространства. Возможно, потому, что она воспринимала как естественные окружавшие ее дебри из стекла и бетона, и ей импонировала обезличенность трех миллионов жизней, тесно скученных вокруг ее собственной.

Стоя около фургона, она перевела взгляд с первых проблесков утренней зари на последние, медленно исчезающие ночные тени и не могла сдержать чувства отверженности, ощущения того, что вне пределов ее видимости существует некий иной мир, частью которого она не является. Она сомневалась, что «нижние чины» Стюарта Гордона будут ощущать себя причастными к этому иному миру, и удивлялась, что кому-либо вообще могло прийти в голову построить курорт посреди такой чуждости.

Лягушки прекратили свои попытки призвать партнеров, и казалось, что воцарившееся молчание ждет чего-то.

Ждет…

Вики посмотрела в сторону озера Непикеа. Оно лежало внизу, у подножия скалистого склона, словно серебряное зеркало. На его поверхности не было видно ни единой морщинки. Противоположный берег находился не далее мили, а благодаря прекрасному отражению от водной глади он казался еще ближе.

Ждет…

Жалобный крик козодоя!

Вики вздрогнула от внезапного, пронзительного звука и вошла в фургон. Заперев наружные и внутренние двери и быстро скинув с себя одежду — если бы ее обнаружили голой среди бела дня, это стало бы наименее значимой из ее проблем, — легла между высокими, заполненными мягкой набивкой бортами узенькой койки и стала ждать рассвета. Крики птицы, повторяющиеся с частотой падения водяных капель в китайской пытке, доносились отчетливо, несмотря на специальную звукоизоляцию стен.

— Господи, это уже слишком, — пробормотала она, сцепив пальцы на животе. — Интересно, а Селлюси по-прежнему спит?..

Как только Селлюси услышал, что дверь фургона закрылась, он словно провалился в небытие и проспал без всяких сновидений до самого полудня. А проснувшись, уставился на внутреннюю поверхность крыши и стал соображать, где же он находится. Вид грубых деревянных балок говорил о том, что в далеком прошлом их пропитывали креозотом. «Никакой теплоизоляции, ни за что не согласился бы жить здесь зимой…»

Потом он вспомнил, где было это «здесь», и проснулся окончательно. Ведь это Вики затащила его сюда, в глухой охотничий домик к северу от залива Джорджиан-Бей, чтобы поохотиться за местным и, видимо, кровожадным духом, охраняющим озеро.

Через несколько минут его спальный мешок был скатан и аккуратно уложен в изножье старой железной кровати, а сам он уже находился на кухне и варил кофе. Осознание подобной реальности после пробуждения требовало для организма доброй порции кофеина.

На столе, рядом с кофеваркой, на самом видном месте, так, чтобы он сразу ее заметил, лежала папка, на которой почерком Вики было написано: «Озеро Непикеа». Раскрыв папку, он увидел сверху несколько глянцевых листков. Их, несомненно, передал Вики вместе с ключами Стюарт Гордон. На листках художник изобразил виды будущего курорта.

Обширное главное здание имело L-образную форму и располагалось на месте нынешнего охотничьего домика. По лесу были разбросаны три дюжины «коттеджей», между ними пролегали выложенные гравием дорожки, доходящие прямо до входных дверей. Из описания следовало, что постояльцы будут добираться до своих персональных шале на машинках для гольфа. «Которые они также могут использовать, — Селлюси перевернул страницу и в недоумении покачал головой, — при игре в гольф с девятью лунками».

Ясно, что значительная часть строительного проекта мистера Гордона требовала применения бульдозеров. А сразу же после бульдозеров должно было появиться кофе капучино — со взбитыми сливками. Он содрогнулся.

Следующие несколько страниц, скрепленные вместе, оказались фотокопиями газетных статей об исчезновении топографа. Она работала со своим напарником до позднего вечера, стараясь завершить обследование особенно топкого участка берега, который предполагалось засыпать и замостить для устройства здесь теннисных кортов. Как рассказывал впоследствии напарник, она вдруг отпрянула назад, прямо в грязь, крикнула, что у нее под ногами что-то зашевелилось, потеряла равновесие, упала, взвизгнула и исчезла. Патрульная полиция Онтарио и помогавшие ей добровольцы из местных жителей провели тщательный поиск, но так ее и не нашли.

С тех пор люди избегали появляться на этом участке из-за топких провалов в грунте, провалов, о существовании которых убитый горем Стюарт Гордон ничего не знал, согласно его клятвенным заверениям.

— Наверное, убитый горем оттого, что ему придется переносить корты в другое место, — пробормотал Селлюси.

Официальное заключение гласило, что женщина, вероятно, попала в один из таких провалов, и грязь засосала ее в глубину.

Крупный заголовок на следующей странице сообщал: «ЗАСТРОЙЩИК РАССЕРДИЛ ДУХА, — и далее, более мелким шрифтом: — Расплачивается за это топограф». Ниже находилась фотография женщины почтенного возраста, с длинными седыми косами и ястребиным профилем, устремившей загадочный взгляд поверх водной глади. По внешнему виду она могла быть победительницей национального конкурса пожилых дам. Однако, читая текст, Селлюси узнал, что Мэри Джозеф переселилась в Далви из Торонто в 1995 году и в последующие годы сделалась хранительницей здешнего мифа, каковой, впрочем, сама себя и провозгласила.

По словам мисс Джозеф, в последние годы дух озера являлся людям не раз, но известно всего лишь два случая, когда он ощутил такую угрозу, что решил прибегнуть к убийству. «Он защищает озеро, — цитировала ее слова газета, — от тех, кто пытается нарушить его покой».

«Это случилось две недели назад, — отметил Селлюси, посмотрев на дату. — Происшествие трагическое, но едва ли оно стало причиной того, что Стюарт Гордон приложил столько усилий, чтобы убедить Вики приехать сюда».

На последней фотокопии была представлена крупным планом дверца автомобиля, выглядевшая так, словно на нее плеснули кислотой. Заголовок над снимком гласил: «ДУХ ПОВРЕДИЛ АВТОМОБИЛЬ ЗАСТРОЙЩИКА». Из помещенного ниже текста следовало, что 13 мая, ночью защитник озера Непикеа подполз к автостоянке возле охотничьего домика и облил своими едкими выделениями — явно «рыбьей» природы — дверь новенького джипа-внедорожника «исузу трупер». От автостоянки в сторону озера тянулся след чуть более фута шириной в виде полосы примятых и поломанных стеблей папоротника, от которых исходил резкий запах протухшей рыбы. Мэри Джозеф была совершенно уверена, что так проявил себя дух, в то время как местная полиция разыскивала тех, кто мог что-либо знать об этом акте вандализма, а Стюарт Гордон объявил, что пригласил из Торонто специального следователя, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда.

Весьма вероятно, топограф действительно попала в грязевую воронку, а местные хулиганы использовали легенду о духе для своей акции против непопулярного застройщика. Весьма вероятно. Однако совместная жизнь с Вики приучила Майка Селлюси каждое утро сталкиваться с полудюжиной невероятных случаев еще до завтрака. Поэтому он, прихватив кружку с кофе, вышел из домика и отправился изучать место преступления.

Заслон, образованный елями, хотя, учитывая их размеры, было бы точнее сказать «барьер», не давал возможности увидеть автостоянку из охотничьего домика. А еловые лапы переплетались так плотно, что — Селлюси был готов держать пари — сквозь них не проник бы даже луч света. Следовательно, дух мог совершенно скрытно проделать с автомобилем все что угодно, вплоть до замены масла в двигателе.

Отогнав взмахом руки двух-трех мелких мошек от лица, Селлюси отыскал взглядом тропинку, по которой они шли к домику прошлой ночью, и направился по ней к стоянке. Когда он приблизился к фургону, вокруг его головы вились уже не две-три, а, наверное, штук тридцать мошек, и он почувствовал первый укус в шею сзади. После шлепка ладонью по этому месту на пальцах остались пятнышки крови.

«Вики вряд ли это обрадует», — подумал он с усмешкой, вытирая пальцы о джинсы. Но после второго, а затем и третьего укуса усмешка сошла с его лица. А после четвертого и пятого ему уже было наплевать на то, что подумает Вики. Вскоре он перестал считать и побежал к озеру в надежде, что прибрежный ветерок, который, как он заметил, покрывал рябью поверхность воды, сдует прочь этих маленьких кровопийц.

От примятого папоротника, хрустевшего у него под ногами, тянуло не резким, но отчетливым запахом испорченной рыбы, и он понял, что идет по той самой тропинке, которая образовалась в процессе агрессивной вылазки духа. Она была шириной около двух футов и вела от автостоянки к озеру по крутому, неудобному для ходьбы склону. Но до озера тропинка не доходила. Она обрывалась на гранитном уступе на высоте около трех футов над водой.

Крепко выругавшись — прежде всего в адрес Вики, — Селлюси отпрянул назад и умудрился каким-то чудом не расплескать кофе и не совершить непредвиденного купания. Мельтешившая вокруг мошкара без видимых затруднений повторила его маневр. Быстрый взгляд сквозь живое облако позволил обнаружить с правой стороны уступа достаточно пологий склон. Он спустился по нему к самой кромке воды и увидел, что стоит на небольшом искусственном пляже лицом к плавучей пристани, уходящей в озеро футов на пятнадцать. Близость к воде, похоже, отпугнула сопровождавших его мошек, и он пошел к пристани в надежде, что в пятнадцати футах от берега ветерок будет дуть еще сильнее.

Надежда оправдалась. Щелчками выбросив из кружки несколько попавших туда насекомых, Селлюси с наслаждением сделал большой глоток кофе и обернулся в сторону домика. Глядя на тропинку, по которой пришел к озеру, он удивился, что не сломал себе лодыжку, и вместе с тем вынужден был отдать должное тому или тем, кто проложил этот путь. Однако более удобный спуск к воде и к небольшому участку берега, покрытому мелким песком, удерживаемым на месте каменной стенкой, предлагала посеревшая от времени лесенка из расколотых бревен. Но в планах Стюарта Гордона значился больший пляж, а вместо ветхой плавучей пристани предполагалось соорудить три бетонных пирса.

«Один для медведя-папы, один для медведицы-мамы, один для медвежонка-сыночка», — мелькнуло в голове Селлюси в то время, как он продолжал неторопливо шагать по плавно покачивающемуся помосту, пока не оказался у самой воды. Невдалеке виднелся противоположный берег, отсюда он казался сплошной стеной деревьев. Селлюси не знал, живут ли медведи в этой части провинции, но подходящие места для купания здесь, безусловно, нашлись бы для любого их количества. Он подставил голову под ветер так, чтобы тот сдул волосы со лба, сделал еще глоток быстро стынущего кофе и вслушался в тишину. Она давила на него.

Внезапно ворвавшийся в эту тишину рев моторной лодки принес желанное облегчение. Глядя, как она стремительно влетает на середину озера, Селлюси обратил внимание, насколько далеко разносится звук, и мысленно отметил, что надо будет закрыть окно, если Вики захочет пробыть с ним ночью достаточно долго.

Когда лодка приблизилась, рулевой помахал рукой над треснувшим ветровым щитком. В то же время лодка, сильно накренившись, вошла в крутой поворот и, подняв за кормой высокий веер брызг, направилась прямо к тому месту, где стоял Селлюси. Его пальцы крепче сжали ручку кружки, однако с места он не двинулся. Поворот еще продолжался, когда рулевой выключил двигатели, и последние несколько футов, отделявшие лодку от пристани, она прошла по инерции. Пока поблекшие пустые бутылки между стенкой пристани и бортом лодки медленно сминались от легкого удара, выпрыгнувший из лодки человек уже размотал носовой швартовный трос и, нагнувшись над причальной уткой, крепил его на ней.

— Фрэнк Паттон, — сказал он, выпрямившись и протянув мозолистую ладонь. — А вы, должно быть, тот самый парень, которого застройщик привез из города, чтобы схватить духа озера.

— Агент сыскной полиции сержант Майк Селлюси. — Рукопожатие Фрэнка Паттона, человека примерно его же возраста или чуть моложе, было по-рабочему крепким и чересчур мощным. Селлюси ответил силой на силу. — И я всего лишь провожу здесь, среди лесов, свои неиспользованные выходные.

Темные брови Паттона поползли вниз.

— А я подумал…

— Вы подумали, что я какой-то чокнутый экстрасенс, на которого можно повлиять, размозжив ему пальцы.

Паттон посмотрел на их сцепленные ладони и, осознав свою неловкость, покраснел. И разжал пальцы. То же самое сделал Селлюси. Он играл в такую игру достаточно часто, чтобы не проиграть в ней.

— Если вам представится случай познакомиться с настоящим следователем, я бы посоветовал воздержаться от излишней демонстрации своей силы. Именно она сможет подтвердить ваши предположения.

— Так это она…

— В данный момент она спит. Мы приехали сюда очень поздно, и, наверное, сегодня ночью… ей придется заниматься расследованием.

— Ага, понятно. — Сжимая и разжимая пальцы, Паттон опустил взгляд и стал разглядывать свои грубые, крепкие сапоги. — Тут, видите ли, такое дело… Мы слышали, что… в общем… — Сделав глубокий вдох, он взглянул на Селлюси и улыбнулся. — Тьфу, черт, не получается у меня объяснить толком. Хотите пива, сержант?

Селлюси глянул на пенопластовый холодильник на корме лодки и на мгновение поддался искушению. В то время как капли пота скатывались с затылка вниз по шее и больно пощипывали места кровавых укусов, он вспоминал, какой прекрасный вкус бывает у холодного пива.

— Нет, спасибо. — Он вздохнул и с отвращением посмотрел в свою кружку. — У меня еще… э-э… остался кофе.

К его удивлению, Паттон кивнул и спросил:

— Как давно вы завязали? У моего шурина появляется точно такой же взгляд, если какой-нибудь болван предлагает ему выпить в жаркий летний день.

А когда Селлюси в недоумении уставился на него, пояснил:

— Он дважды в неделю посещает собрания анонимных алкоголиков в Бигвуде.

Припомнив, сколько раз он прикладывался к бутылочке на протяжении тех долгих месяцев, когда Вики не было рядом с ним, Селлюси пожал плечами.

— Да уж, наверное, года два назад.

— У меня есть натуральная кола.

Селлюси выплеснул остатки кофе, в котором побывала мошкара, в озеро. И пусть министерство природных ресурсов поцелует его в задницу.

— Не откажусь, — сказал он.

— Значит, в сущности, у каждого жителя городка, и у каждого владельца собственности на берегах озера, и у каждого человека в радиусе ста миль есть причины желать, чтобы Стюарт Гордон убрался отсюда.

— В сущности, так, — согласился Селлюси, отбросил в сторону обглоданную куриную косточку и достал из ведерка следующую порцию. Он ждал с едой до тех пор, пока Вики не проснулась, поддерживая иллюзию того, что этот ритуал они по-прежнему соблюдают, — По мнению Фрэнка Паттона, Гордону не удалось расположить к себе своих новых соседей. Раньше это место принадлежало Энн Келлоу, которая… Что?

Вики нахмурилась и склонилась к нему.

— Ты же весь покусанный.

— Ну вот, расскажи мне про это. — При напоминании он невольно поднял руку и почесал искусанную шею. — А ты знаешь, что такое Непикеа? Это слово древних индейцев, оно переводится так: «Мне ужасно надоело, что меня заживо поедают черные мошки; давайте убираться отсюда к чертовой матери».

— Эти древние индейцы умели одному слову придать глубокий смысл.

Селлюси фыркнул.

— Так, теперь об этом расскажи.

— Ну, так что там с Энн Келлоу?

— Как, без единого «бедненького, сладенького малышки»?

Она вытянула под столом ногу, и ее стопа заскользила вверх вдоль внутреннего шва его джинсов.

— Бедненький, сладенький малышка…

— Это подействовало бы гораздо сильнее, если бы на тебе не было твоих туристских ботинок.

Смех принадлежал к тем ее характеристикам, которые оставались неизменными, когда менялась она сама. Ее улыбка была слишком ослепительной и слишком пронзительной, она сулила слишком много неведомых ощущений, но ее смех оставался чисто человеческим.

Он подождал, пока она не закончила, жуя, глотая, поздравляя себя за то, что пробудил это, а потом сказал:

— Энн Келлоу управляла всем здешним хозяйством как своего рода лечебно-оздоровительным лагерем. А прошлым летом к ней на кухню заявились люди из министерства здравоохранения, которые до этого тринадцать лет не обращали на нее никакого внимания. Стоимость переоборудования оказалась выше, чем она предполагала, выдать ссуду банк отказался, а через двадцать минут после этого все хозяйство купил Стюарт Гордон.

— Это объясняет, почему она хочет его изгнания. А что движет остальными?

— Образ жизни.

— Они что, думают, что он гей какой-нибудь?

— Не его образ жизни, их. Те, кто живет здесь — в деревне и вокруг озера, — любят покой, им нравится уединенность, а еще эти люди, и да поможет им Бог, любят лес. Правда, при этом они не прочь приютить случайного туриста и предоставить ему все, что могут. Ребята, которые содержат рыболовно-охотничий лагерь на западной оконечности озера…

— Ребята?

— Я цитирую. Ребята, — повторил он с ударением, — говорят, что гордоновские преобразования погубят рыбу и распугают дичь. От одного из них, Пита Веглера, он чуть не получил пинка под зад на местной автозаправке, а потом ее владелец прогнал Гордона прочь, когда тот сказал, что здесь у них все запущено и устарело.

— Этот случай лишний раз демонстрирует его манеру поведения. А как тебе «звездный дождь долларов приведет к большим преобразованиям»? — Когда у Селлюси поднялась бровь, она пожала плечами. — Это его слова, ведь я с ним разговаривала.

— Да, манера держаться у него такая. А еще Фрэнк говорил, что тех, у кого есть маленькие дети, беспокоит будущее увеличение автомобильного потока через центр деревни.

— Они боятся, что дети и домашние животные начнут попадать под колеса дорогих спортивных машин?

— Конечно. Они также озабочены тем, что из-за повышения интенсивности движения могут увеличиться налоги на содержание дорог. — Отодвинувшись от стола, он стал закрывать пластиковые емкости и относить их в холодильник. — А еще известно, что Стюарт Гордон, со свойственными ему представлениями о тактичности, сообщил одной из жительниц деревни, что здесь вообще не место растить детей.

— И что было дальше?

— Фрэнк говорит, что их разняли после того, как ссора зашла гораздо дальше взаимных оскорблений.

Глядя, как Майк убирает остатки своей трапезы, Вики размышляла, насколько «дальше взаимных оскорблений» могла зайти эта ссора.

— Ты уверен, что он разозлил не только этих нескольких людей? Ведь даже если здесь и прежде был курорт и ему не нужен отвод новых земельных участков, все равно местные власти должны подтвердить имеющееся у него разрешение на строительство.

— Да, и отношение местных жителей к Гордону должно будет склонить местные власти принять его сторону. Кроме того, ходят слухи, что все они подкуплены.

Откинувшись на спинку стула так, что та уперлась в стену, Вики с улыбкой взглянула на него.

— Могу ли я по результатам твоего трудового дня прийти к заключению, что в этом противостоянии ты принял сторону тех, кто верит в грязевые воронки и вандалов?

— Это, безусловно, представляется наиболее вероятным.

Он отвернулся и опять почесал искусанную шею. Когда его пальцы вновь оказались влажными, он услышал ее глубокий вздох. А когда он повернулся к ней, она уже шла к нему через кухню. Холодные ладони сжали его щеки.

— Ты не побрился.

На мгновение он задержался с ответом.

— Но я же на отдыхе.

Он почувствовал ее горячее дыхание, потом ее язык. Границы между возможным и невозможным стерлись…

А затем нарастающий звук двигателя вырвал его из ее объятий.

Вики облизнула губы и вздохнула.

— Шестицилиндровый, спортивная модель, полноприводный, все опции, черный с золотой отделкой.

Селлюси заправил рубашку обратно в брюки.

— Значит, Стюарт Гордон рассказал тебе, на чем он ездит.

— Ну, ведь ты же не думаешь, что я могу определить все это по звуку двигателя.

— Нет, конечно.


— Сержант из сыскной полиции? Я поражен. — Не вынимая из карманов твидового блейзера не тронутых загаром рук, Стюарт Гордон с заговорщическим видом наклонился к Селлюси и одарил его слишком широкой улыбкой, обнажившей чересчур много зубов. — Не думаю, чтобы вам удалось выписать здесь хотя бы парочку квитанций за неправильную парковку. — Тонкие губы сжались в нарочито подчеркнутой реакции на неопределенный односложный звук. — Но тогда чем же вы занимаетесь, агент сыскной полиции?

— Уголовными преступлениями.

Подумав, что это звучит уж слишком похоже на намек, Вики решила вмешаться в разговор:

— Агент Селлюси согласился помочь мне в этот уикэнд. Между нами говоря, так мы сможем организовать круглосуточное наблюдение.

— Круглосуточное? — Брови застройщика поднялись. — Но я не стану увеличивать плату за это.

— А я и не прошу об этом.

— Ну, хорошо.

Он шагнул на возвышавшийся над полом подпечек, словно это была сцена, и улыбнулся оттуда со всей искренностью персонажа телевизионного рекламного ролика.

— Тогда я рад, что вы в нашей команде, сержант. Майк — могу я называть вас Майк? — Он продолжал, не дожидаясь ответа: — А вы зовите меня Стюарт. Вместе мы сделаем это место безопасным для усталых представителей народных масс, способных хорошо заплатить за неделю комфортабельного отдыха в лесу.

В следующее мгновение его улыбка превратилась в гримасу:

— Так вы хотите вести расследование вдвоем?


«Зовите меня Стюарт»? Качая головой, Селлюси шел на автостоянку следом за Вики, чей темный силуэт едва выделялся на темном фоне окружающего пространства.

— Почему он здесь?

— Это приманка.

— Приманка? Он, несомненно, стопроцентный козел, но мы же не станем использовать его, чтобы привлечь разгневанного духа озера.

Она повернулась и сделала пару шагов назад, чтобы увидеть выражение его лица. Иногда он забывал, как хорошо она может видеть в темноте, и переставал контролировать выражение своего лица.

— Майк, ты не веришь, что «зовите-меня-Стюарт» действительно разозлил некоего мстительного духа, защищающего озеро Непикеа?

— Но это же ты сказала о приманке…

— Потому что мы не сможем поймать того субъекта или субъектов, которые облили кислотой его автомобиль, если только не застукаем их на месте преступления. И он это понимает.

— Ну да, верно.

Почувствовав позади себя кузов фургона, она остановилась.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Он вздохнул и сложил руки на груди, жалея, что не может видеть ее так же хорошо, как она его.

— Вики, за последние четыре года на меня нападали демоны, мумии, зомби, вервольфы…

— Это не были нападения, это были недоразумения.

— Когда мне пытаются вцепиться в горло, я квалифицирую это как нападение. Я пожертвовал свою кровь этому ублюдку, сыну Генри Вилила, и я уже в течение двух лет наблюдаю, как ты прячешься от дневного света. Поэтому осталось уже мало того, во что я больше не верю.

— Но…

— Я верю в тебя, — перебил он ее, — а отсюда не такой уж большой шаг почти к чему угодно. Кстати, сегодня вечером ты собираешься побеседовать с Мэри Джозеф?

По его тону было понятно, что дискуссия окончена.

— Нет, я собиралась проверить средства и возможности в соответствии с тем списком имен, который ты мне дал.

Она глянула в сторону озера, потом перевела взгляд на него, хотя и не была уверена в том, что же она хотела увидеть в обоих случаях.

— А с тобой все будет в порядке, если ты здесь станешь действовать самостоятельно?

— А почему это, черт побери, со мной может быть что-то не в порядке?

— Ни почему. Причин нет.

Она поцеловала его, вошла в фургон и, высунувшись из открытого окна, добавила:

— Постарайтесь не забывать, Зигмунд, что иногда сигара — это действительно только сигара.


Селлюси проводил взглядом удаляющийся фургон, за рулем которого сидела Вики, потом включил ручной фонарь и направил луч на боковую поверхность кузова автомобиля Стюарта. И хотя это должно было бы помочь разглядеть повреждения, оказалось, что мастера в кузовном цехе хорошо справились с работой. А отдавая должное этому человеку, хотя и вопреки желанию, приходилось признать, что обновление собственности, приобретенной в такой глуши, извиняет его гораздо больше, чем большинство подобных ему дельцов, которые тоже ездят на полноприводных внедорожниках.

Направившись к тому месту, где над землей возвышалась одинокая скала и откуда он мог скрытно наблюдать как за автостоянкой, так и за озером, Селлюси сел на землю и выключил фонарь. Фрэнк Паттон утверждал, что черные мошки питаются только днем, а для появления москитов вода еще слишком холодная. Он не был полностью уверен ни в том ни в другом, но поскольку его пока что никто не укусил, выходило, что сведения оказались верными. «Интересно, знает ли Стюарт о том, что его райский уголок кишит кровососами?» — подумал Селлюси, поглаживая большим пальцем правой руки ранку от прокола на левом запястье, и посмотрел в направлении своего здешнего пристанища.

Глаза его расширились.

Стоящий позади елей охотничий домик сиял огнями. Огнями внутри и огнями снаружи. Включено было все освещение. Резкий желто-белый свет затмил сверкавшие вверху звезды, а все находящееся внизу сделал таким контрастным, что даже пышная весенняя поросль выглядела как искусственная. А тени под стоящими вдали деревьями стали теперь непроницаемыми, словно плотные листы тьмы.

«Ну что ж, тому, что он здесь, порадуются хоть на гидроэлектростанции Онтарио», — подумал Селлюси, все еще не веря своим глазам и в недоумении качая головой. Отвернувшись от этого зарева, он возобновил прерванное наблюдение.

А озеро, слишком удаленное, чтобы эта иллюминация могла достичь и его, отбрасывало мерцающие отражения звезд и мягко накатывалось на берег.


Снова оказавшись наконец на мощеной дороге, Вики разжала зубы и направилась вдоль южного берега озера к деревне. Поскольку со стороны пассажирского кресла между фургоном и поверхностью озера не было ничего, кроме выкрашенной в белый цвет балки защитного ограждения и изредка встречающихся обломков скалы, то, глядя в боковое окно, ей было легко вообразить, что она ведет машину прямо по воде. Когда обочина расширилась и превратилась в небольшую автостоянку, оборудованную слипом — наклонной площадкой для спуска на воду лодок, — Вики съехала с дороги, остановилась и заглушила мотор.

Вода в узком канале слипа плескалась, словно жидкая темнота, непрозрачная и загадочная. Часть ночи, принадлежащая ей, заканчивалась у кромки воды.

— Что-то тут складывается не совсем так, как должно было бы, — пробормотала она, вышла из фургона и направилась по слипу в сторону озера.

Подойдя к самой воде, она прямо под собой смогла рассмотреть каменистое дно и обломки раковин озерных моллюсков на глубине четырех-пяти дюймов, но, несмотря на это, трудно было отказаться от мысли, что она сможет перейти вброд на другой берег озера.

Весенний хор вездесущих лягушек внезапно замолк, что заставило Вики перевести взгляд на расположенную справа болотистую бухточку. Наступила тишина, такая абсолютная, что, казалось, было слышно, как бьются в унисон с полсотни крошечных лягушачьих сердец. Раз. Два…

— Эй, там!

Она резко повернулась и сделала шаг в воду, прежде чем сознание восприняло ее реакцию. Почувствовав, как холодная вода заливает туристские ботинки, Вики пришла в себя и притушила вспыхнувший в ее глазах охотничий взгляд, прежде чем человек в каноэ успел понять, какая опасность ему угрожает.

Опустив весло в воду и удерживая лодку на месте, он кивком указал на Викины ботинки.

— Вам не следует пробовать делать это.

— Делать что?

— Идти вброд ночью. Вы должны стараться видеть, куда вы идете. — Незнакомец мотнул головой в направлении серебрящейся темноты. — У старушки Непикеа дно понижается очень круто. Даже парни из министерства не смогли бы вам сказать, какова ее глубина на середине. У нее на дне так много жидкого ила, что он искажал все показания их гидролокатора.

— А вы-то что тут делаете?

— Ну я, по крайней мере, не хожу по озеру вброд.

— И не отвечаете на мои вопросы, — проворчала Вики и отступила назад на берег.

Оттого, что она промочила ноги, настроение ее упало, но она все же хотела бы услышать продолжение этих самоуверенных высказываний.

— Я часто плаваю на каноэ по ночам. Люблю тишину, — изрек мужчина с направленной в ее сторону оценивающей улыбкой, явно уверенный, что разделявшее их расстояние и почти полная темнота не позволят ей разглядеть характер этой улыбки. — А вы, я думаю, тот самый следователь из Торонто. Я видел сегодня ваш фургон, когда был неподалеку от охотничьего домика.

— Тогда вы, наверное, Фрэнк Паттон. Вы поменяли лодку.

— Но ведь пятидесятисильный мотор не может работать бесшумно, верно? Вы, должно быть, приехали сюда, чтобы встретиться с Мэри Джозеф?

— Нет. Я приехала, чтобы встретиться с Энн Келлоу.

— Второй дом с правой стороны после знака «Стоп». Небольшой, желтый, одноэтажный.

Он отплыл назад так тихо, что Вики не узнала бы об этом, если б не наблюдала за ним. Он управлялся с большим алюминиевым каноэ легко, как опытный профессионал.

— Я предложил бы отвезти вас туда, но думаю, вы торопитесь.

Вики улыбнулась:

— Все равно, спасибо. — Ее глаза вспыхнули серебряным блеском. — Может, в другой раз.

Улыбка все еще блуждала по ее лицу, когда она садилась в фургон. А поодаль, на озере, Фрэнк Паттон загребал и разбрызгивал ладонями воду, пытаясь выловить весло, выпавшее из его внезапно ослабевших пальцев.


— Если честно, то я ненавижу этого мелкого негодяя, но найти на него управу невозможно. — Энн Келлоу плотнее натянула на себя свитер и прислонилась спиной к перилам крыльца. — Вы знаете, ведь это он натравил на меня департамент здравоохранения.

— Я не знала.

— Ну да. Месяца за три до того, как все это произошло, он заявился сюда в поисках земельных участков, хотел купить и мой. А я отказалась продавать, и тогда он придумал способ, как его заполучить. — От вновь нахлынувшего гнева дыхание ее участилось, ноздри раздувались. — А когда все было уже кончено, он дошел до такой наглости, что заявил мне со своей говноедской улыбочкой от уха до уха: «Это неприятность, но такова судьба, мисс Келлоу. Очень плохо, что банки не могут быть более уступчивыми». Козел заботливый! — Сощурив глаза, она пристально посмотрела на Вики. — А знаете, что меня бесит больше всего? Обычно я сдавала охотничий домик людям, которым в их жизни понадобилось немножко тишины. Понимаете, чтобы они смогли услышать, что происходит в их собственных головах. И если Стюарт Гордон осуществит свои планы, то здесь не останется никакой тишины, а домик будет залеплен рекламными плакатами известных фирм и дорогих стоматологических услуг.

— Если Стюарт Гордон осуществит свои планы? — повторила Вики, удивленно подняв брови.

— Но ведь он еще ничего не построил, верно?

— Зато у него уже оформлены все бумаги. Что же может остановить его?

Собеседница не отвечала, все свое внимание она сосредоточила на попытке сковырнуть с перил засохшую каплю краски. И когда Вики уже собиралась повторить вопрос, Энн подняла голову и посмотрела в даль, в сторону темнеющих вод озера.

— Вот в этом-то весь вопрос, верно? — сказала она тихо, отбросив с лица прядь волос.

На взгляд Вики, озеро выглядело так же, как и всегда. Она собралась было заявить, что вопрос предполагает получение ответа, но вдруг нахмурилась.

— А что случилось с вашей рукой? Это похоже на ожог кислотой.

— Это он и есть. — Энн повернула руку так, чтобы ожог был хорошо виден им обеим. — Из-за этого козла Стюарта Гордона я не могла позволить себе обратиться в авторемонтную мастерскую, и мне пришлось самой менять аккумулятор в моем автомобиле. Я думала, что делаю все аккуратно…

Она пожала плечами.


— Новый аккумулятор, да? Боюсь, я не смогу вам помочь, мисс. — Кен, владелец мастерских «Гараж Кена. Авторемонт и кузовные работы», уперся коленом в бок фургона, заправляя бак горючим. — Но если вы не торопитесь, то я могу завтра съездить в Бигвуд и привезти вам его оттуда. — Однако прежде чем Вики успела что-либо сказать, он заговорил снова: — Нет, постойте, завтра же воскресенье, база будет закрыта. И в понедельник тоже будет закрыта, по случаю праздника, Дня Виктории.[9] — Он пожал плечами и улыбнулся. — У меня-то будет открыто, но это не поможет вам с аккумулятором.

— Да он необязательно должен быть новым. Я просто хочу быть уверенной, что, когда по дороге домой мне понадобится остановиться, моя машина потом снова заведется. — Прислонившись к закрытой левой двери фургона, Вики жестом показала в глубину рабочего участка, где у задней стены громоздились собранные в небольшую пирамидку старые аккумуляторы. — А как насчет одного из вон тех?

Кен повернулся, пригляделся и покачал головой:

— Черт, ведь там же совершенно темно! У вас отличное зрение, мисс.

— Спасибо.

— Ни один из тех аккумуляторов вам не подойдет, потому что пару дней назад из всех слил электролит. Они же могут стать весьма опасными, верно? Особенно если ими заинтересуется вездесущая ребятня. — Он взглянул на счетчик бензоколонки и аккуратно дозаправил бак, чтобы общая стоимость горючего составила ровно двадцать два доллара. — А вы ведь тот самый следователь из охотничьего домика, верно? — спросил он, засунул полученные от нее купюры в засаленный карман и отсчитал мелочью три доллара сдачи. — Пытаетесь выследить духа?

— Пытаюсь выявить и поймать тех вандалов, которые изуродовали автомобиль Стюарта Гордона.

— Значит, ему его уже… э-э-э… починили?

— Выглядит как новенький. — Вики открыла дверь фургона, поставила ногу на подножку и вдруг остановилась. — Насколько я понимаю, автомобиль ему ремонтировали не здесь?

— Здесь? — Слегка обеспокоенное выражение с широкого лица Кена исчезло, его губы сжались, глаза сузились, — Этого наглеца не устраивает качество моего топлива. Он намерен установить здесь свои резервуары, если ему удастся построить этот проклятый курорт для яппи.

— «Если»?

И в точности как Энн Келлоу, он посмотрел в сторону озера.

«Если».

Она уже садилась в кабину, когда ее взгляд задержался на двух пятигаллонных[10] стеклянных емкостях около помещения офиса. Крышки с них были сняты, и, скорее всего, их поставили здесь для проветривания.

— Мне уже много лет не доводилось видеть такие посудины, — сказав она, указав на них. — Вы не собираетесь их продавать?

Кен повернулся и посмотрел туда, куда указывал ее палец.

— Не могу. Они принадлежат моей кузине. Я только позаимствовал их на время, понимаете? Ее дети должны были прийти и забрать их, но ведь вы же знаете детей.

«Зовите-меня-Стюарт» считал, что эта деревня не является тем местом, где следует растить детей.

В таких стеклянных посудинах было бы весьма удобно транспортировать кислоту, обильно сдобренную кусочками рыбы.

«А где они могли бы взять рыбу? — подумала Вики, аккуратно отъезжая от заправки. — Может быть, у кого-нибудь из тех ребят, что содержат рыболовно-охотничий лагерь».

Пит Веглер стоял в дверях своего жилого автоприцепа, лицо его выражало некоторое смущение.

— Мы с вами знакомы?

Вики улыбнулась:

— Еще нет. Вы не хотите пригласить меня войти?


Без десяти двенадцать. Свет в охотничьем домике по-прежнему горел. Селлюси встал, потянулся и подумал, сколько же еще Вики там пробудет. «Ведь в Далви наверняка уже все спят».

«Может, она где-то остановилась, чтобы перекусить».

Вторая мысль последовала за первой слишком быстро, он не успел воспрепятствовать ей и потому решил просто проигнорировать. Повернувшись спиной к домику, он сел и стал внимательно смотреть на озеро. Когда его глаза снова привыкли к темноте, он решил, что ночью вода в озере выглядит почти таинственно.

Но в его профессии таинственность означала виновность.

— А если Стюарт Гордон сумел так разозлить духа-защитника, что тот был способен на убийство, что тогда? — произнес он вслух и взглянул на часы.

Полночь.

Что ровным счетом ничего не значило для того непрерывно пополняющегося перечня загадочных явлений, которые происходят по ночам. Жизненный опыт убедил Селлюси, что так называемое сверхъестественное с одинаковой вероятностью может вторгнуться в реальность и в полночь, и в два часа пополудни. Но вместе с тем он сознавал, что отдалился от сомнительной безопасности дневного времени настолько, насколько только было возможно, и не мог не отреагировать на это.

Казалось, что даже ночь подверглась подобному воздействию.

Ожидание…

Со стороны озера подул ветерок, и волоски на обеих его руках поднялись.

Ожидание чего-то, что должно произойти.

Футах в пятнадцати от берега, пронзив поверхность воды, в воздухе появилась рыба, словно Алиса, прошедшая неверным путем сквозь зеркало. В своем прыжке рыба поднималась все выше, выше, и вдруг ее схватило нечто, похожее на блестящую сероватую трубу примерно такой же толщины, как его бицепсы. Зубы, или клыки, или что-то подобное внутри отверстия этой трубы впились в тело рыбы, и ее дугообразный прыжок они закончили вместе. Горб, такой же серый и блестящий, высунулся наверх и снова ушел в воду, а за ним последовало то, что могло быть только следом от ударов плоского хвоста, приводящего в движение это существо. Его длина от зубов до хвоста была никак не меньше девяти футов.

— Боже мой! — Он глубоко вздохнул и добавил: — Укрепи меня.


— Я говорю тебе, Вики, я видел появление духа озера.

— Ты видел нечто, поедающее рыбу. — Вики всматривалась в воду, но в ней виднелись лишь отражения тысяч звезд. — Наверное, это была просто большая рыба, которая ела другую рыбу, поменьше. Длинная, узкая щука, выпрыгнувшая в погоне за жирным, аппетитным окуней.

Уже собравшийся было возразить, что он наблюдал нечто подобное, Селлюси вдруг нахмурился:

— Откуда ты знаешь такие подробности о рыбах?

— Сегодня вечером у меня была небольшая беседа с Питом Веглером. Оказывается, это он снабдил владельца гаража Кена рыбой для приготовления кислотно-рыбной смеси в стеклянных емкостях, взятых Кеном на время у своей кузины Кэти Бумхауэр — той самой мамаши, которая зашла гораздо дальше обмена оскорблениями в перепалке с нашим бравым молодцем Стюартом. А последний этап операции совершила Энн Келлоу, на место действия ее по-тихому доставил на своем каноэ Фрэнк Паттон. — Она улыбнулась. — Я чувствую себя словно Эркюль Пуаро в «Восточном экспрессе».

— Правда? Ну а я ощущаю себя скорее персонажем Стивена Кинга, а не Агаты Кристи.

Успокоившись и посерьезнев, Вики опустила ладонь на его скрещенные руки и взглянула ему в лицо.

— Ты в самом деле озадачен этим, да?

— Я не знаю точно, что я видел, но это явно не была рыба, схватившая другую рыбу.

Мышцы под ее пальцами были твердыми, и он смотрел мимо нее, в сторону озера.

— Майк, что с тобой?

— Я же сказал тебе, Вики. Я не знаю точно, что я видел. — Несмотря ни на что, ему по-прежнему хотелось, чтобы в мире сохранялась определенность. Медленно, словно нехотя, он перевел взгляд на обращенный кверху бледный овал ее лица. — Что из всего этого мне, по-твоему, следует сообщить завтра мистеру Гордону?

— А как насчет того, чтобы ничего не сообщать? Я сама расскажу ему после захода солнца.

— Прекрасно. Уже поздно, я возвращаюсь. А ты, видимо, весь остаток ночи будешь караулить автостоянку.

— Зачем? Я уверена, что мстительные духи туда не вернутся.

Тон ее голоса свидетельствовал о том, что в прямом противостоянии, один на один, у мстительного духа не будет ни единого шанса. Однако Селлюси, помнивший облик того существа, что поднялось над водами озера, такой уверенности не испытывал.

— Это не важно, ты же обещала обеспечить круглосуточную охрану.

— Да, но… — По выражению его лица она поняла: если она не останется на стоянке, это сделает он. — Ладно, я буду караулить его машину. Доволен?

— То есть ты сделаешь то, что и обещала делать? Я в восторге.

Селлюси разъединил скрещенные руки и притянул ее к себе так близко, чтобы можно было поцеловать складочки между нахмуренными бровями, и направился к домику. «У нее была небольшая беседа с Питом Веглером, черт возьми!» Он знал, что она должна была использовать и других, но его-то это не должно было радовать.


«Мне ни в коем случае не следовало упоминать Пита Веглера». Она устроилась на камне, еще сохранившем тепло тела Селлюси, и тщетно пыталась проникнуть взором в темные воды озера. Когда в подлеске, окаймляющем стоянку, послышался какой-то шорох, она, не оборачиваясь в его сторону, громко свистнула. Шорох быстро затих — очевидно, его источник удалился гораздо быстрее, чем приближался сюда. Тайны озера продолжали скрываться от нее.

«Это не загадочно, это вызывает раздражение».


Селлюси, бродившему по домику и выключавшему зря горящий свет, было слышно, как в одной из спален второго этажа храпит Стюарт. В течение тех нескольких часов, что Селлюси не было в доме, гость умудрился насорить во всех местах, где успел побывать. В довершение всего он истратил все остатки туалетной бумаги и не надел на держатель новый рулон, он поставил почти пустой кофейник в кофеварку, которая не была выключена, и крупинки гущи запеклись на стекле, а еще он съел часть курятины, которую Селлюси приберег для себя, и при этом обглоданные кости бросал обратно в ведерко. Селлюси не имел ничего против того, что тот съел кусок цыпленка, но ему меньше всего хотелось, чтобы на оставшейся части еды лежали кости, выплюнутые Стюартом.

Выбрасывая кости в мусорку, он заметил там скомканный листок бумаги и выудил его оттуда.

Было очевидно, что под курорт планировалось отвести земли, выходящие за пределы нынешнего участка. Намечалось, что он займет все пространство вокруг озера и при этом поглотит Далви.

«И тогда у Стюарта Гордона появится возможность плевать на всю остальную часть территории».


Вики надоело следить за озером. Распугивая представителей местной фауны, она подошла к джипу Гордона, прижалась носом к окну и прищелкнула языком, увидев приборную панель, заполненную электронными табло. Она готова была держать пари, что о назначении большинства из них «зовите-меня-Стюарт» не имел ни малейшего представления.

«Наверное, у него вспыхивает аварийный сигнал, если кондиционеру требуется… Привет!»

Из-под пассажирского кресла торчал край плоского футляра. Это, несомненно, был ноутбук.

«И сколько бы вы согласились поставить на то, что тачка завопит как резаная, если я попробую взломать эту дверь…» Повернувшись к уже погрузившемуся в темноту домику, она прислушалась к звукам биения двух сердец. К негромким, равномерным звукам, свидетельствовавшим о том, что оба обладателя этих сердец крепко спят.

Стюарт спал на спине, закинув одну руку за голову. На его худощавом лице застыла легкая улыбка. По пульсации жилки на шее Вики с минуту наблюдала, как бьется его сердце. Она была уверена, что в случае необходимости сможет использовать для своего питания и живых существ низших форм — голубей, крыс, застройщиков, — но в данный момент была рада, что немного утолила голод во время пребывания в деревне. Она аккуратно выгребла из его кармана ключи от машины и вышла из комнаты так же бесшумно, как и вошла.

Селлюси проснулся от звуков достаточно приятного голоса, мурлыкавшего мелодию «Битлов». Он спустился вниз в тот момент, когда Стюарт выходил из ванной, на ходу расправляя пальцами мокрые волосы.

— Доброе утро, Майк. Могу я полагать, что мстительные духи озера Непикеа не превратили ночью мой автомобиль в груду хлама?

— Можете.

— Это хорошо. Да, кстати. — Его улыбка вполне годилась для кампании по привлечению симпатий к американцам. — Я истратил всю горячую воду.


— Я считаю, правы те, кто говорит, что многие наши парни живут под кайфом.

— А что это такое? — проворчал Селлюси, подкрепившийся двумя кружками кофе, который лишь слегка горчил из-за пригоревшего кофейника.

— Ну, понимаете, Майк. — Широко улыбаясь, застройщик изобразил, будто прикладывается к горлышку бутылки. — Я имею в виду, что если вы можете пить это ужасное варево, значит, у вас проблемы с выпивкой. — Рассмеявшись собственной шутке, он направился к двери.

«Начнем с того, что парни под кайфом — не твои, и вообще ты можешь прямо сейчас убираться отсюда ко всем чертям. Ты пытаешься влезть в тот мир, в который иногда на некоторое время попадаем мы. Да я съем тебя с потрохами и выплюну, козел».

И хотя его пальцы сжали кружку так, что чуть не раздавили ее, он лишь спросил:

— А куда вы идете?

— Разве я вам не говорил? Я должен сегодня встретиться в Бигвуде с юристом. Да, я знаю, что вы мне хотите сказать, Майк: ведь сегодня воскресенье. Но дело в том, что это последний раз, когда я буду находиться здесь в течение нескольких недель, поэтому местный адвокат примет меня тогда, когда у меня найдется для этого время. Надо прояснить некоторые детали, касающиеся той скверной истории с топографом. — Взявшись за ручку двери, он остановился, голос и манеры утратили претенциозность. — Я тогда дал им команду обязательно завершить обследование той части прибрежного участка до конца рабочего дня. Я знаю, что ни в чем не виноват, но чувствую свою ответствепность за гибель той несчастной женщины и хочу, чтобы у меня нашлась возможность хоть как-то компенсировать эту утрату. Хотя как можно возместить смерть человека, Майк?

В ответ Селлюси пробормотал нечто неопределенное. В тот момент он был меньше всего расположен думать о Стюарте Гордоне как о порядочном человеческом существе.

— Возможно, я не вернусь до наступления темноты. Но ведь появление духа наиболее вероятно именно в то время, значит, до тех пор я не буду вам нужен. Верно, Майк? — Повернувшись лицом к защитной сетке, где расположились черные мошки в ожидании, когда наружу выйдет их завтрак, он покачал головой. — Первое, что я намереваюсь сделать, после того как все уладится, так это осушить все ручьи, где размножаются эти маленькие кровососы.


За те две недели, что прошли со дня гибели топографа, уровень воды в болоте упал. Опрыскав себя жидкостью от насекомых из баллончика, который обнаружился под раковиной, Селлюси пошел по тропинке, проложенной изыскателями. Несмотря на то что почва выглядела достаточно твердой, он осторожно ступал на возвышающиеся кочки. Дойдя до остатков ленты ограждения, оставленной полицейскими, он присел на корточки и стал вглядываться вглубь заполненного водой провала. Он не ожидал что-нибудь найти здесь, но после признания Стюарта почувствовал, что должен прийти сюда.

На глубине около двух дюймов вода была на удивление прозрачной.

«Нет у нее никаких причин быть мутной, ее же ничто не взбалтывает…»

На дне, в грязи блеснуло что-то металлическое.

Он схватился одной рукой за траву, росшую на кочке, другую опустил в воду и сумел ухватить большим и указательным пальцами торчащий кусочек…

«Измерительной рулетки из нержавеющей стали?»

Вероятно, это был фрагмент инструмента погибшей женщины-топографа. Один конец шестидюймового куска был аккуратно обломан, а вот другой, тот, что был погружен в грязь, выглядел так, словно его разъело.

Когда Энн Келлоу обливала кислотой автомобиль Стюарта, то этим она имитировала действия духа озера Непикеа.

Селлюси глубоко вдохнул и выплюнул себе под ноги черных мошек, залетевших в рот на верную смерть. «Думаю, настала пора потолковать с Мэри Джозеф».


— Неужели вы не чувствуете его?

Наслаждаясь впервые за эти дни чашкой настоящего кофе, Селлюси подошел к двери веранды и устремил взгляд на озеро. В отличие от всех других домов в Далви, которые от озера отделяла дорога, дом Мэри Джозеф стоял прямо на берегу.

— Да, я чувствую что-то, — согласился он.

— Вы чувствуете духа озера, разозленного тем человеком из города. Еще печенья?

— Нет, спасибо. — Он уже съел одно, и это было, без сомнения, самое невкусное печенье, какое ему приходилось когда-либо пробовать. — Расскажите мне про духа озера, мисс Джозеф. Вы его видели?

— О да. Ну, может, не совсем его, но я видела след, оставшийся там, где он появлялся. — Она сделала жест в сторону озера. Правда, воды его были в этот момент совершенно спокойными. — Понимаете, большинство вод имеет своих духов-покровителей. Колодцы и родники, озера и реки, да и монетки мы бросаем в фонтаны именно поэтому, чтобы духи взамен подарили нам счастье и удачу. Водяные, русалки, наяды, Дженни Зеленозубая, Пэгги Паулер, Файдиэл — все духи воды.

— Ну а тот, который там, — это что, один из них? — Он никак не мог представить себе русалку в виде того зубастого хобота, который высунулся из воды на его глазах.

— Нет, нет, наш водяной дух — это дух из нового мира. Кри называли его «мантаче» — вы, конечно, узнаете сходство с именем Маниту, или Великий Дух? Только самые глубокие озера с самыми лучшими рыбными местами имели их. Они защищали озера и территорию вокруг озер, а взамен…

— Пользовались почитанием?

— Ну, не совсем. Их неукоснительно оставляли в покое.

— В интервью газете вы сказали, что дух уже дважды проявлял себя прежде?

— Дважды — это то, что мы знаем, — уточнила она. — Первый зарегистрированный случай произошел в тысяча семьсот шестьдесят втором году, о нем есть запись в документах местного духовенства, которые один из иезуитов, занимавшийся исследованиями подобных явлений, отправил к себе на родину, во Францию.

Селлюси, получивший образование в католической школе, был не вполне уверен, что причастность иезуитов к подобным делам повышает достоверность информации.

— А что же тогда случилось?

— Это было весной. Двое белых трапперов[11] провели на озере всю зиму, убивая животных по его берегам. Животных, находящихся под защитой озера. По словам траппера, оставшегося в живых, его товарищ сразу после захода солнца выплывал на каноэ из болота по высокой воде. Вдруг лодка опрокинулась, и он исчез. Когда второй охотник перевернул ее, то увидел, что местами корпус изнутри выжжен, хотя никакого пламени видно не было. И еще на корпусе остался след от всех тех, кого они убили, похитив их у озера.

— А след погибшего?

— В записи сказано, что он утонул, инспектор. Как изгой. — Она умолкла, намереваясь съесть еще одно печенье. — Вы знаете, что такое изгой?

— Да, мэм. А уцелевший что-нибудь видел?

— Ну, он говорил, что видел то, что ему показалось огромной змеей, но только у нее в передней части было два кожистых крыла. И вы знаете, что это такое.

«…блестящая серая труба, такая же толстая, как его бицепсы».

— Нет.

— Виверн. Один из древних драконов.

— Значит, в озере живет дракон.

— Нет, конечно же нет. Дух озера может принимать множество разных обличий. Те, кто сталкивается с ним лицом к лицу, когда он разгневан, видят перед собой огромного, страшного зверя. Перед траппером, происходившим, несомненно, из народов Северной Европы, он предстал в образе виверна. Туземцы должны были видеть его, скорее всего, как гигантскую змею. Вокруг глубоких озер расположено немало так называемых змеиных холмов.

— А он не мог и на самом деле быть гигантской змеей?

— Агент Селлюси, вы не думаете, что если бы на самом деле существовала гигантская змея, живущая в этом озере, то к этому времени кому-нибудь обязательно удалось бы ее хорошенько рассмотреть? Кроме того, после второго случая гибели человека озеро тщательно обследовали с применением самого современного оборудования, а также еще раз или два после этого, но так ничего и не нашли. Ясно, что того траппера убил дух озера, так же как и Томаса Стеббинга.

— Томаса Стеббинга?

— Его смерть зарегистрирована в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. У меня есть вырезки из газет…

Весной 1937 года четверо молодых людей из университета города Торонто приехали на озеро Непикеа, чтобы отдохнуть на лоне дикой природы. Как-то раз, проплывая в сумерках на лодке вдоль берега, Томас и его приятель заметили на берегу то, что они приняли за обгоревшее бревно, и пристали к берегу, чтобы его обследовать. А в следующий момент приятель Томаса в ужасе смотрел, как «бревно» набросилось на Стеббинга, обожгло его до смерти, а потом, извиваясь, уползло в озеро, оставив после себя след из мертвой растительности.

Расследование ничего не прояснило, а показания очевидца насчет «какого-то существа, похожего на огромного червя», были в конце концов отвергнуты. Итоговое официальное заключение гласило, что погибший действительно сдвинул с места частично сгоревшее бревно, оно накатилось на него, обожгло тлеющими углями, отчего и наступила смерть. После этого бревно, оставляя след в виде обгоревшей травы, скатилось в озеро и затонуло. Сообщение об отвратительном зловонии, сопровождавшем трагедию, признали ошибочным и сочли, что это был запах обожженной человеческой плоти. Утверждение приятеля Томаса, что упомянутые ожоги произошли от контакта с кислотой, также полностью проигнорировали — даже несмотря на то, что приятель был студентом-химиком и знал, о чем говорил.

— Значит, дух озера вышел на сушу, мисс Джозеф?

Она кивнула, видимо не уловив противоречия.

— В тот год вокруг озера разжигали много костров. В промежутке между войнами эти места на какое-то время стали очень популярными, а разведение огня было самым простым способом расчистить землю для постройки летнего дома. Дух озера не мог с этим мириться, поэтому он и принял вид обгоревшего бревна.

— Так что же сделал Томас Стеббинг такого, что нарушило его покой?

— Ничего особенного. Я думаю, несчастный парнишка просто оказался в ненужном месте в ненужное время. Вы понимаете, это мстительный дух.

Всего на пару лет раньше он сразу понял бы, что Мэри Джозеф законченная психопатка. Но это было до того, как он по собственной доброй воле ринулся во тьму, таившуюся за парой мерцающих серебром глаз. Он вздохнул и встал. День уже почти закончился, до захода солнца осталось совсем недолго.

— Спасибо вам за помощь, мисс Джозеф. Я… Что?

Она пристально посмотрела на него, покивала.

— Ведь вы видели его, верно? У вас тот самый взгляд.

— Да, что-то такое я видел, — неохотно признался он и повернулся в сторону озера. — Вообще я видел много разных…

Парочка юнцов на водных мотоциклах с ревом заложила вираж прямо напротив дома и оглушила его. Когда они проносились мимо, подавляя все остальные звуки, один из «наездников» весело помахал ему рукой.

«Когда мстительный дух озера действительно нужен, его почему-то никогда не бывает поблизости», — подумал Селлюси.


— Он знал про грязевые воронки на болоте и все-таки отправил туда тех топографов.

Вики столкнула с края пристани камешек и проследила, как он исчез в темной воде.

— Ты уверена?

— Вся информация была там, в его ноутбуке, а файл датирован еще мартом. Теперь, несмотря на то что доказательства, которые мне удалось отыскать в его компьютере, не могут быть представлены в суде, я могу пойти в Департамент земель и лесов и узнать даты, когда он давал заявки на геологические изыскания.

Селлюси покачал головой:

— У тебя вряд ли появится возможность предъявить ему какие-либо обвинения. Конечно, он не должен был посылать их туда, но ведь оба они были профессионалами. Им следовало действовать более осторожно. — Он подумал о крокодиловых слезах, которые Стюарт проливал в то утро по поводу гибели женщины, и его пальцы обеих рук сжались в кулаки. Одно дело быть безответственным болваном и совсем другое — быть безответственным махинатором. — Это преступление из области морали, — проворчал он, — а не юриспруденции.

— Ну тогда, возможно, мне придется самой заняться им.

Второй камешек ударился о воду с гораздо большей силой.

— Но он твой клиент, Вики. Ведь ты должна работать на него, а не против него.

Она фыркнула:

— Значит, я подожду, пока отработаю все деньги, полученные по его чеку.

— Он намеревается заполучить всю остальную землю вокруг озера.

Селлюси вынул из кармана и протянул ей бумагу, найденную им в мусоре.

— Но остальная земля на берегах озера не продается.

— Не продавался и этот домик до тех пор, пока он не решил, что хочет его иметь.

Вики смяла бумагу, которую держала в руке. Ее глаза сверкнули серебром.

— Должно же быть что-нибудь, что мы сможем… Зараза!

Дальний конец пристани, где они стояли, вдруг подпрыгнул в воздух. Отбросив бумагу в сторону, она схватила Селлюси за руку и увлекла его на несколько шагов назад.

— Что это была за чертовщина?! — воскликнула Вики, когда они вернулись туда, где только что стояли, хотя пристань все еще сильно раскачивалась. Бумаги, которую она уронила в воду, нигде не было видно.

— Волна от проходящей лодки?

— Здесь уже давно не проходила ни одна лодка.

— Иногда в таких длинных и узких озерах образуются стоячие волны. Они называются сейш.

— Сейш? — Когда он кивнул, она закатила глаза. — Я должна начать больше слушать Пи-Би-Эс. А пока что…

Звук приближающегося автомобиля вовремя заставил их взглянуть в сторону домика. Они увидели, как Стюарт медленно и осторожно въезжает на парковочную площадку, почти не разбрасывая колесами гравий.

— Ты собираешься сказать ему, кто изуродовал его машину? — спросил Селлюси, когда они двинулись вверх по холму.

— Кто? Наверное, нет. В конце концов, я не могу этого доказать, но я скажу, что это не был какой-то мстительный дух, и что уж точно ничего подобного больше не должно повториться.

По крайней мере, не должно, если у Пита Веглера действительно было что сказать на эту тему. Дух озера мог быть существом гипотетическим, но она-то таковым не была.


— Значит, группа жителей деревни, так, Вики? Вы уверены?

— Абсолютно.

— Они действительно думали, что я поверю в существование духа озера, который выместил свой гнев на двери моего автомобиля?

— Вероятно.

На самом деле им было безразлично, поверит он или нет. Они все настолько возмутились, что им было необходимо что-нибудь сделать, ну а поскольку дух был удобной ширмой…

Но ничего подобного «зовите-меня-Стюарт» от нее не услышал.

— Мне нужны их имена, Вики.

В его голосе прозвучал ультиматум. А Вики никогда не реагировала на ультиматумы положительно. Селлюси видел, что маска начинает исчезать с ее лица, и спросил себя, насколько далеко позволит ей зайти его неприязнь к застройщику. Он мог остановить ее одним-единственным словом, и он раздумывал, должен ли произнести его. И когда.

К его удивлению, она овладела собой.

— Тогда вам нужно ознакомиться с протоколами опросов здешнего населения. Вы не сумели достаточно расположить к себе ваших соседей.

На какое-то мгновение показалось, что Стюарт понял, насколько он сейчас приблизился к осознанию неотвратимости своей собственной смертности, но в следующий момент он улыбнулся и сказал:

— Вы правы, Вики, я не завоевал симпатий своих соседей. Но, знаете, я собираюсь кое-что предпринять в этом направлении. Завтра День Виктории. Так вот, я приглашу их всех на большой вечерний пикник с шикарной едой и фейерверком на берегу озера. И мы помиримся.

— Сейчас воскресный вечер, а завтра праздник. Где вы собираетесь добыть еду, ракеты и петарды для фейерверка?

— Это не проблема, Майк. Я отправлю по электронной почте письма своим поставщикам в Торонто. Уверен, они смогут быть здесь завтра к середине дня. Безусловно, я сильно переплачу им за это, но, послушайте, ведь налаживание дружеских отношений со своим окружением стоит того. Разумеется, и вы двое будете с нами.

Губы Вики дрогнули и начали складываться то ли в улыбку, то ли в гримасу, но Селлюси поспешил ответить за них обоих:

— Да, конечно.


— Он что-то замышляет, — пояснил Селлюси позже, — и я хочу знать, что именно.

— Он хочет бросить в лицо жителям деревни все, что знает, увидеть, кто отреагирует соответствующим образом, и впоследствии превратить их жизнь в сущий ад. Он найдет способ сделать их первыми жертвами своей захватнической деятельности.

— Наверное, ты права.

— Я всегда права. — Ее голова покоилась на его плече, пальцем она расправляла волосы на его груди. — Он безнравственный, аморальный, беспринципный, ничтожный пакостник.

— Ты еще забыла сказать: надоедливый, досаждающий и вообще весьма неприятный тип.

— Я смогла бы убедить его, что он являет собой сочетание матери Терезы и леди Ди. Я могла бы выкрасть его мозг, использовать его в противоестественных благих целях и вернуть обратно в его череп в любом виде, какой бы я ни выбрала. Но я не могу.

«Когда ты начинаешь удаляться на темную сторону, как надолго она становится руководящей силой твоего предназначения»? Но он не спросил этого вслух, поскольку не хотел знать, как далеко она уже зашла туда. Он был благодарен ей за то, что она вообще определила для себя хоть какие-то границы, что она решила остаться личностью, которая не может применять террор ради террора.

— Итак, что мы собираемся предпринять в отношении него?

— Ни черта не могу придумать. А ты?

Он вдруг улыбнулся:

— А не смогла бы ты убедить его, что ты и есть дух озера и что ему лучше бы поберечь свою задницу и уволочь ее обратно в Торонто, если он не хочет, чтобы она растворилась в кислоте?

Вики стремительно соскочила с кровати.

— Я знала — есть причина, чтобы вытащить тебя сюда в этот уик-энд. — Она крутанулась на голой пятке, потом крутанулась еще раз и так же стремительно снова оказалась в постели. — Но я думаю, надо подождать до завтрашнего вечера. Он еще не расплатился со мной.


— Доброе утро, Майк. А где Вики?

— Спит.

— Ладно, но раз вы уже встали, не поможете ли отнести барбекю на берег озера? Я охотно заплатил бы им за такую услугу, но не уверен, что они согласятся на это, а кроме того, они уже повредили мою машину, и я хотел бы в эту раннюю пору держать их подальше от всего, что представляет собой какую-либо ценность. Особенно такую, где соседствуют пропан и открытый огонь.

— А Вики не разделит с нами ленч, Майк?

— Она говорит, что не голодна. Она пошла прогуляться по лесу.

— Должно быть, так она сохраняет свою девичью фигуру. Я должен отдать вам должное, Майк: немного найдется мужчин вашего возраста, способных удержать такую женщину. Я имею в виду, что у нее истинно независимый характер, не так ли? — Он с чрезмерными выражениями благодарности принял предложение съесть бутерброд с ломтиком тунца, откусил от него и поморщился. — А что, легкого майонеза не нашлось? Ничего, Майк. Я уверен, вы хотели как лучше. Ну а теперь, пока мы здесь только вдвоем, я задам вам вопрос: вы когда-нибудь задумывались над тем, чтобы вложить деньги в недвижимость для ее последующей сдачи в повременную аренду?

Майк Селлюси никогда еще не радовался чьему бы то ни было появлению так, как он обрадовался, увидев в четыре часа дня фургон, заполненный поставщиками припасов — усталыми парнями с потухшим взором. Как обнаружила Вики еще во время самого первого телефонного разговора, Стюарт Гордон не был тем человеком, который принимал в качестве ответа слово «нет». Он мог принять что-нибудь вроде «Пошел вон и заткнись!» с последующим стремительным исчезновением, но поскольку Вики намеревалась проснуться на берегах озера Непикеа, Селлюси свой язык попридержал. Кроме того, для нее было бы несколько затруднительно изгнать застройщика, если бы они уже находились на полпути в Торонто.

Заход солнца.

Проснувшись, Вики ощутила присутствие вокруг себя многих жизней, может, целых двух дюжин, и лежала в постели еще некоторое время, наслаждаясь их присутствием. Два последних вечера ей приходилось всерьез бороться с желанием взобраться на водительское кресло и рвануть в сторону цивилизации.

Фастфуд.

Она съела «Сникерс», оделась и вышла из фургона на площадку автостоянки. Селлюси стоял на берегу, на пляже и разговаривал с Фрэнком Паттоном. Она направилась в их сторону, толпа расступалась, давая ей дорогу, при этом люди, казалось, не осознавали ее присутствия среди них. Когда она приблизилась к собеседникам, оба кивнули ей, а Паттон указал на барбекю:

— Гамбургер?

— Нет, спасибо, я не голодна. — Она огляделась вокруг. — Похоже, никто не привел сюда детей.

— Никто не хочет показывать своих детей Стюарту Гордону.

— Боятся, что они что-нибудь подцепят здесь, — добавил Селлюси.

— Майк тут говорит, что вы решили стоявшую перед вами задачу и сейчас ждете здесь мистера Конгениальность, чтобы он рассчитался с вами.

Вики кивнула, задумавшись над тем, что могло быть на уме у Майка.

— Еще он говорит, что вы не упомянули ни одного имени. Спасибо вам. — Он вздохнул. — На самом деле, мы не думали, что дух озера предпримет что-нибудь, но…

Вики подняла вверх обе руки.

— Послушайте, заранее никогда ничего не известно. Ведь он может начать давить на вас.

— Да, конечно. Правда, единственно, на кого может надавить этот клоун, так это на каждого из своего ближайшего окружения. Прошу прощения, но я лучше пойду спасать Энн, прежде чем она вырвет у него язык и задушит им его.

— Удивительно, что она тоже пришла, — заметила Вики.

— Она думает, то он что-то замышляет, и она хочет знать, что же именно.

— Будто мы все не хотим, — пробормотал Селлюси, когда Фрэнк Паттон зашагал прочь.

От смеси запахов жареного мяса и свежей крови у Вики слегка закружилась голова. Она взяла Майка за руку и повела его в сторону плавучей пристани.

— Я что-нибудь пропустила?

— Нет, я думаю, ты пришла как раз вовремя.

Когда Фрэнк Паттон приблизился, Стюарт прервал разговор, который он вел с Энн Келлоу — или, точнее, как заметила Вики, на Энн Келлоу, — и направился к концу пристани, где было установлено несколько крупных ракет для фейерверка.

— И ведь он добыл разрешение для этого дурацкого шоу, — проворчал Селлюси. — Изворотливый сукин сын знает, как уберечь свою задницу.

— Но не подсознание. — Холодные пальцы Вики крепко обхватили запястье Майка. — Не беспокойся, он свое получит.

Первая ракета взвилась вверх и взорвалась, осветив небо красным светом, который стал постепенно блекнуть на фоне сероватого вечернего неба и водной глади озера. Застройщик повернулся лицом к берегу и поднял руки над головой.

— А теперь, когда мне удалось привлечь ваше внимание, я хотел бы кое-что сообщить всем вам, прежде чем мы продолжим наш праздник. Во-первых, я решил не выдвигать никаких обвинений по поводу повреждения моего автомобиля, хотя я знаю, что…

Пристань вдруг начала колыхаться. Одна из ракет позади него упала в воду.

— Мистер Гордон! — Это был голос Мэри Джозеф. — Уходите на берег, сейчас же.

Указав на нее пальцем, он покачал головой:

— О нет, мадам, я — Стюарт Гордон… — «Сегодня вечером никаких „зовите-меня-Стюарт“», — отметил про себя Селлюси, — …и вы не указывайте, что мне делать, это я…

Замахав руками, словно ветряная мельница крыльями, он шагнул назад, потом еще раз и еще и плюхнулся в воду. С раскинутыми в стороны руками итогами он выглядел так, будто сидел на чем-то, находящемся чуть ниже поверхности воды.

— Этого с меня уже хватит… — начал он и внезапно исчез.

Вики добежала до конца пристани вовремя и успела увидеть бледный овал его лица, исчезающий в темной воде. К ее изумлению, он, похоже, вынул из кармана сотовый телефон, и в ее голове промелькнуло воспоминание об оборванной линии из того старого кино «Кому вы собирались позвонить?».

Секунда, другая. Она думала о его спасении. Кончики пальцев ее опущенной руки были уже мокрыми, когда Селлюси схватил ее за плечо и оттащил назад. Она не сделала бы этого, но ей было приятно, что он решил, что она могла так поступить.

А на берегу две дюжины одинаково широко раскрытых глаз неподвижно уставились на гладкую, темную поверхность озера. И Вики поняла, что они были слишком потрясены тем, что произошло с их общим недругом, и потому не заметили, как стремительно она появилась в конце пристани.

Мэри Джозеф первой нарушила общее молчание.

— Вот так поступает мстительный дух озера Непикеа, — заявила она. А потом, когда люди начали кивать, холодно добавила: — Никто не может сказать, что я его не предупреждала.

Майк пристально посмотрел на Вики, которая лишь пожала плечами.

— Он работает на меня, — сказала она.

НЭНСИ КИЛПАТРИК La Diente[12]

Нэнси Килпатрик, лауреата премии Брема Стокера и победителя конкурса имени Артура Эллиса, называют «канадской королевой живых мертвецов». Она опубликовала более четырнадцати романов и около ста пятидесяти рассказов. Изданы пять собраний сочинений Килпатрик и семь антологий, где она является составителем и редактором. Интересен тот факт, что по меньшей мере половина ее произведений повествует о вампирах. Ее перу принадлежат такие книги, как «Секс и одинокий вампир» («Sex and the Single Vampire»), «Эндорфины» («Endorphins»), «Дракула — вечная история любви» («Dracula — An Eternal Love Story») (no мотивам одноименного мюзикла), «Укусы любви» («Love Bites») и «Истории о вампирах Нэнси Килпатрик» («The Vampire Stories of Nancy Kilpatrick»). Под псевдонимом Амаранта Найт она написала серию эротических романов «Темная страсть Дракулы и Кармиллы» («Dracula and Carmilla in The Darker Passions»), а недавно писательница закончила новый из серии «Власть крови» («Power of the Blood»), которая уже включает в себя такие книги, как «Дети ночи» («Child of the Night»), «Рядом со смертью» («Near Death») и «Перерождение» («Reborn»).

Помимо писательской деятельности, Килпартик преподает творческое письмо в Интернете и ведет частные курсы литературного мастерства, включающие в себя тему «Как написать историю о вампирах».

«Однажды я встретила человека из Эквадора, который показал мне свои четыре молочных зуба, — вспоминает Нэнси Килпатрик, — из которых его мать сделала украшения, следуя обычаям их родины. Вампиры очень популярны в ис паноязычной среде и имеют свое имя — чупакабра. Сочетание этих образов и вдохновило меня на создание „La Diente“».

Внезапно в дверях появился вампир! Высокий, с лицом, покрытым трупной зеленью, и с горящими адским пламенем глазами. Его пальцы вцепились в дверной косяк и походили на паучьи лапы.

Ремедиос задрожала. Ее сердце забилось так сильно, будто было готово разорваться у нее в груди.

Вампир крался бесшумно, словно крыса, продвигаясь вперед сантиметр за сантиметром. Он не сводил взгляда со своей жертвы, со своей вожделенной добычи.

Ремедиос стиснула деревянные ручки кресла и, сжавшись в комок, воскликнула:

— Господи! О Господи! Защити меня, святая Марианита, именем Христа!

Но вампир продолжал приближаться.

— Подчинись мне, — настойчиво повторял он низким, обольстительным голосом. И его невозможно было не слушать. — Я сильнее. Я получу то, что хочу!

— Нет! — Она замотала головой. Ее вспотевшие ладони соскользнули с ручек кресла, за которые она так отчаянно цеплялась.

Лицо вампира было так близко от нее, чертовски близко! Его кроваво-алые губы искривились в зловещей улыбке, обнажившей два длинных острых клыка. На этих клыках блестела слюна. Им нужна была ее шея. Они жаждали ее вен, по которым, пульсируя от ужаса, текла горячая кровь. Эти зубы будут кусать и рвать, они получат то, что им нужно, чтобы выжить.

Резкий громкий звонок заставил Ремедиос вздрогнуть.

Она выпрыгнула из кресла и бросилась на кухню, чтобы выключить таймер в духовке. Девушка быстро открыла дверцу и сняла крышку с глиняного горшка — мясо изумительно пахло и выглядело очень аппетитно, именно так, как Ричвузы и любили, — с кровью. Почти три месяца потребовалось ей, чтобы научиться готовить мясо по тому рецепту, что предпочитали ее хозяева. Она хотела угодить им, но когда резала мясо, то от красного цвета непрожаренной запекшейся крови ее начинало тошнить, поэтому в первые дни она часто пересушивала кушанье. Сама Ремедиос никогда не ела мяса с кровью. У нее на родине, в Эквадоре, все хорошенько прожаривают мясо, чтобы уберечь себя от бед и болезней. Она предпочитала мясо как следует приготовленным, чтобы его вид не напоминал о бедном беспомощном животном, которым оно когда-то было.

Ремедиос ловко переключила кнопку духовки на функцию «греть» и запустила работу медленно раскаляющейся спирали под горшком, чтобы как следует выпарить густую пряную подливку. Салат и десерт она приготовила заранее, стол был накрыт, все выглядело прекрасно. Девушка вернулась в гостиную, чтобы досмотреть фильм до конца, но обнаружила, что по телевизору идет реклама предметов женской гигиены, как это называют в Северной Америке.

Почти все шесть месяцев ее пребывания в Сан-Диего ушли на то, чтобы выучить новый язык, и в конце концов Ремедиос почувствовала, что начала осваивать его азы. Сейчас она могла совершать покупки и ездить в автобусе почти без проблем, и, судя по всему, Ричвузы все с большим удовольствием пользовались ее услугами. По крайней мере настолько, насколько это было возможно.

Как только реклама закончилась и фильм возобновился, Ремедиос услышала, что на аллею, ведущую в дом, въехала машина. Ну вот и они. Она так никогда и не узнает, чем закончился фильм, но, разумеется, вампира остановят. Так всегда бывает, ну или почти всегда. Ремедиос больше нравились фильмы, в которых вампиров в конце концов уничтожали. Если кому-то из этих страшных персонажей удавалось спастись, то потом ее мучили ночные кошмары.

Было что-то необычное в том, с каким интересом Ремедиос всегда смотрела эти фильмы.

Даже там, в Сан-Франциско де Кито, где она родилась, фильмы о вампирах были ее любимым зрелищем, несмотря на то что нагоняли на нее сильный страх.

Она ненавидела этих вампиров, у которых было преимущество перед более слабыми людьми, но тем не менее не могла не смотреть истории про них. Ее мать — да упокоит Господь ее душу — любила «мыльные оперы», которые по эквадорскому телевидению гоняли в огромном количестве.

«Почему тебе хочется смотреть эти ужасные фильмы? Зачем пугать себя? Выключи это! — часто говорила ей мать, когда была жива. — Мои сериалы гораздо лучше, они так похожи на реальную жизнь!»

«Да», — отвечала Ремедиос, а сама думала, что в этих сериалах всегда происходит одно и то же. У такой бедной семьи, как их, всегда есть о чем волноваться — деньги, здоровье, кусок хлеба, крыша над головой, ссоры, крики, слезы… И так каждый день! А все вокруг твердят только одно: «Ты должна смириться, должна принять свой жребий!»

«Все не так уж плохо, — говорила ее мать. — Жизнь полна тревог. По крайней мере, у тебя есть семья и тебе легче, чем тем, у кого ее нет. И когда ты примешь ту жизнь, которую для тебя предназначил Господь, тебе будет хорошо. Ремедиос, ты всегда была не такой, как все. Я поняла это, когда ты родилась, а ты родилась в полночь. Вот поэтому я и назвала тебя Ремедиос, что означает Десница Господня».

Теперь Ремедиос понимала, что ее мать была мудрой женщиной. Жизнь становится намного проще, если человек принимает свой жребий и следует ему. И ее собственная судьба не так уж плоха. Попасть из бедности родного Кито в роскошную Калифорнию, пусть даже для того, чтобы быть домработницей, — не многим это по плечу. Ричвузы были порядочными людьми, они давали ей четыре выходных в месяц, не предъявляли к своей служанке каких-то исключительных требований, не изводили капризами, и, самое главное, она могла свободно посылать домой деньги, чтобы поддержать своих братьев и сестер. Ремедиос знала, что не имеет права жаловаться. Большинство домработниц — девушек из Мексики, которых она встречала в магазинах, — рассказывали про ужасные условия, в которых они оказались. Ее соотечественницы были вынуждены работать целыми днями, а то и сутками, за мизерную плату, а иногда их могли запросто оставить без жалованья. Изменить что-либо в сложившейся ситуации было сложно, так как большинство мексиканок находились в Штатах по рабочей визе, и, если они оставались без работы, их могли депортировать на родину в любой момент.

Ремедиос часто говорила себе, что ей повезло. Условия, в которых она трудилась, были вполне сносными и, уж конечно, гораздо лучше, чем у нее дома. В ее стране все жили в нищете, кроме членов правительства и собственников земли. Вымогательство было в ходу у всякого, начиная от президента и заканчивая полицией. Даже из тех денег, что она посылала домой, половина уходила местным коррумпированным чиновникам, а из оставшейся суммы она отдавала четверть дяде Антонио, сводному брату своей матери, который устроил ее на работу к Ричвузам. Мистер Ричвуз советовал ей открыть счет на свое имя в американском банке и хранить деньги там, вместо того чтобы отсылать их домой. Сумма на счете увеличивалась бы за счет процентов, а не уходила бы на пропитание ее многочисленного безработного семейства, не позволяя расти благосостоянию самой Ремедиос. Она могла бы стать почти миллионершей лет через двадцать. Но Ремедиос не могла не отправлять деньги домой: ее братьям и сестрам нужно было что-то есть, а ведь теперь она, что ни говор и, была главой семьи.

Входная дверь отворилась, и миссис Ричвуз влетела в дом. Ремедиос услышала голоса детей — Джессики и Роберта: миссис Ричвуз отвозила их в школу и забирала по окончании занятий. Джесс вбежала на кухню, у нее были растрепанные золотистые волосы и небесно-голубые глаза. Она тут же обняла Ремедиос:

— Угадай, что у нас сегодня было в школе? Мы делали пахту! Учитель налил молока в маслобойку, и мы все стали крутить эту большую штуковину, и у нас получилась пахта, и мы все ее попробовали!

Ремедиос рассмеялась и привела волосы Джессики в порядок. Она такая рослая и крупная для шестилетней девочки и при этом на год моложе ее младшей сестры Долорес. Долорес не ходила в школу с тех пор, как семье стало не по карману за это платить. Ремедиос не видела Долорес уже полгода и скучала по семейной любимице. Она скучала по всей семье: по Хуану, и по близнецам — Марии и Луису-Хосе, и даже по Эсперансе, хотя и не очень с ней ладила. И конечно же, она скучала по бабушке, которая всегда заботилась обо всех.

— А ну-ка беги быстренько умойся, — сказала миссис Ричвуз Роберту, — и учти: я не намерена повторять это дважды! Твой отец может прийти в любую минуту. Ты же знаешь, по средам он любит сразу садиться за стол, чтобы успеть на собрание домовладельцев.

— Я не голоден, — начал ныть мальчик. Впрочем, он проделывал это каждый вечер.

— Ну что ж, значит, не ешь слишком много. Ты сможешь перекусить позже.

— Но я хочу пойти в видеомагазин, с Брэдом. Мне нужно купить один диск… — продолжал канючить Роберт.

— Вечером после школы? Вряд ли это возможно, — отрезала миссис Ричвуз.

— Но, мама, его брат отвезет нас, и на прошлой неделе ты сказала…

— О, а вот и машина твоего отца! — Миссис Ричвуз выглянула в окно. — Давайте поторопимся к столу!

— Но я хочу пойти вместе с Брэдом, ты сказала… — не сдавался Роберт.

— Боже, Роберт, прекрати напоминать мне о том, что я сказала! Давай съешь что-нибудь, мы проведем еженедельный семейный ужин, а потом ты сможешь идти…

Так всегда бывало у Ричвузов — они всегда были заняты, всегда куда-то спешили, их жизни протекали так быстро, что почти не соприкасались друг с другом. Совсем не так шла жизнь у них в Эквадоре. Большую часть своего времени семья Ремедиос проводила вместе. А после наступления темноты никому и в голову не приходило выйти на улицу, там всегда царила опасность. В новостях говорили, что в Калифорнии ночные прогулки тоже могут плохо закончиться, но Ремедиос не верилось в это. Перед тем как Ричвузы наняли ее, она бывала только в Лос-Анджелосе и ничего не знала о таких местах, как Восточный Эл-Эй[13] или Баррио. Ей до сих пор было трудно представить, что здесь тоже водились бандиты, как и у них, в де Кито, где по темным улицам рыскали шайки молодых парней и подростков с ножами, готовые перерезать глотку каждому, кто попадется, чтобы получить пищу или деньги, чтобы купить ее. Случалось, что некоторым из этих налетчиков едва исполнилось пять лет… Нет, в Калифорнии она не видела ничего подобного!

Ремедиос выкладывала на стол хлеб и масло, когда мистер Ричвуз вошел в дверь. Джесс подбежала к нему, и он подхватил девочку на руки. Ремедиос смотрела на них и пыталась представить, что сейчас чувствует Джесс. Ее отец умер, когда она была маленькой, сразу после рождения Долорес. Возможно, когда-то он тоже брал ее на руки, но она не могла вспомнить те времена, когда он еще был сильным и здоровым. Ее бабушка говорила, что смерть отца стала причиной смерти матери Ремедиос, потому что вскоре после его похорон та сильно заболела. Ремедиос до сих пор помнила, как мать страдала от изнурительных кровотечений и постоянной боли, превращаясь у них на глазах в подобие иссохшей бледной мумии. Но денег на врача у семьи не было, и им оставалось только смотреть, как их мать медленно умирала в течение двух мучительно долгих лет. Она оказалась слабой. «На то была воля Божья», — сказала бабушка.

Офис мистера Ричвуза, который он возглавлял, находился неподалеку от дома, в тени маленького сада, и хозяин еще не успел отключиться от рабочих проблем, придя домой. Ремедиос знала, что выбрала не самое удачное время, но все-таки решила попытать счастья, так как ей редко удавалось застать мистера Ричвуза одного.

Она стояла в дверях и напряженно смотрела, как тот достает бумаги из своего кейса.

— Мистер Ричвуз, можете уделить мне минутку?

Он не поднял головы, и Ремедиос было решила, что произнесла свою просьбу слишком тихо и Ричвуз ее не услышал. Но через несколько мгновений он словно заметил, что Ремедиос стоит тут, и обернулся к ней.

— Да? В чем дело? — Ричвуз говорил с ней своим обычным деловым тоном, таким же, каким по телефону обсуждал новости с фондового рынка-.

— Мистер Ричвуз, я… я бы хотела прибавки к жалованью… — нерешительно начала Ремедиос, — хотя бы десять долларов в месяц.

На мгновение он устремил на нее пустой взгляд, а потом вернулся к своим бумагам. Не отрываясь от них, он проговорил:

— Вы работаете у нас только шесть месяцев. Обсудим вопрос о прибавке через следующие полгода.

Ремедиос ничего не оставалось, как вернуться на кухню и подать блюдо с мясом к столу.

Ричвузы сидели за столом и говорили все одновременно. «Оно превосходно, Реми!» — отозвалась миссис Ричвуз о жарком, и Ремедиос покраснела. Миссис Ричвуз стала называть девушку Реми вслед за детьми, которым было нелегко выговорить испанское имя. А теперь это имя прилепилось к ней, и так ее стал звать всякий, но Ремедиос не возражала. Она была очень благодарна за то, что может работать в такой хорошей семье.

Роберт клевал еду, как птичка. И когда затрезвонил дверной звонок, мистер Ричвуз раздраженно бросил сыну: «Роберт, скажи своему другу, чтобы не звонил так сильно, это может потревожить соседей», а миссис Ричвуз заметила: «С каких это пор люди разучились входить через дверь?» Но Роберт уже вскочил из-за стола, схватил с вешалки в прихожей свою куртку и выскочил прочь.

Следующим уходил мистер Ричвуз. Он быстро закончил трапезу и поднялся наверх, чтобы переодеться для встречи с другими домовладельцами, живущими в этом же районе. Миссис Ричвуз поднялась наверх вместе с Джесс, чтобы помочь ей сделать домашнее задание. «Реми, пожалуйста, если кто-то будет звонить, отвечай, что я сама перезвоню», — сказала она напоследок.

Мистер Ричвуз поспешно вышел из дома, и Ремедиос, закрыв за ним дверь, осталась одна и начала убирать со стола тарелки с недоеденной пищей. Как всегда в таких случаях, она была спокойна, как если бы выбрасывала в мусорный бак ненужный хлам. Но мысль о том, что остатками в этих тарелках ее семья могла насытиться на день вперед, не покидала девушку.

Раньше Ремедиос доедала то, что оставалось после трапезы хозяев, но миссис Ричвуз однажды застала ее за этим занятием и сделала замечание. Она заявила, что это негигиенично, и велела служанке всегда выбрасывать все объедки.

Однако вот и сейчас Ремедиос срезала куски мяса с краев жаркого, стараясь избегать непрожаренных мест, и сервировала себе свой собственный ужин, дополнив его густой подливкой и небольшой мисочкой салата. На протяжении всей ее жизни самая обильная трапеза всегда приходилась на середину дня. Перед сном Ремедиос лишь слегка перекусывала; она не любила много есть на ночь. Прежде чем приступить к ужину, Ремедиос завернула оставшееся мясо в прозрачную пленку, салат и подливку поместила в воздухонепроницаемые контейнеры и убрала все в холодильник, забитый до отказа продуктами.

Дети съели свои десерты, мистер Ричвуз тоже. Только пудинг хозяйки остался нетронутым. Ремедиос положила его себе на тарелку. Теперь она могла приступить к еде.

Она скучала по пище, которую готовили у них дома: рис, красные и черные бобы, обильно сдобренные специями и — иногда — немножко мяса, если семья могла себе это позволить. А лепешки! Ничего похожего здесь не было.

Когда она еще только начинала работать в этом доме, то старалась готовить традиционные эквадорские блюда. Мистер и миссис Ричвуз их, конечно, ели, но дети даже не стали пробовать. Миссис Ричвуз решила, что будет лучше, если она каждую неделю станет сама составлять меню и объяснять Ремедиос, что именно нужно приготовить.

Она только собралась откусить немного мяса, как миссис Ричвуз позвала ее из холла: «Реми!», и девушка тут же вскочила на ноги: «Да, миссис Ричвуз?»

— Я совсем забыла. Эта бандероль пришла вам сегодня почтой.

Ремедиос столкнулась с миссис Ричвуз в дверях и взяла у нее маленький коричневый сверток. Даже не взглянув на адрес отправителя, она уже знала, что бандероль пришла из дома. Темная маслянистая бумага была перевязанная пеньковой бечевкой. Посылка прошла через две таможенные службы, изрядно помявшись и испачкавшись.

— Спасибо, — сказала Ремедиос и, подождав, пока миссис Ричвуз поднимется наверх до половины лестницы, вернулась за кухонный стол.

Она развернула сверток. Первое, что она обнаружила, был кусок газеты «El Comercio», со статьей о чупакабре под броским заголовком. Так вот о чем нынче пишут в Эквадоре! Ремедиос прочла статью о существе, похожем на вампира, которое называли «истребителем овец», несмотря на то что нападает оно не только на овец, но и на лошадей, коров и даже на кошек и собак! Оно кусает их тонкими острыми зубами и выпивает всю кровь. В статье утверждалось, что есть свидетель, описавший чупакабру. Он сообщил, что видел существо четырех или пяти футов в высоту, с телом летучей мыши, с большими крыльями, с чешуей на спине до самой шеи, с кошачьей мордой и зубами как у кота! Ремедиос пробрала дрожь, пока она читала эти строки.

Следующее, что она нашла в посылке, была записка от бабушки. Вернее, от дяди Антонио, единственного в семье, кто мог писать на испанском. Но Ремедиос знала, что бабушка диктовала ему это послание.

«Моя дорогая Ремедиос, да благословит тебя Пресвятая Дева Мария!

Видит Бог, ты родилась сильной, и ты должна помогать своей семье. Только на тебя мы и можем рассчитывать…»

Далее в письме говорилось о том, что происходит с ее семьей и родными. Бабушку мучили и лишали сил боли в ногах и руках, близнецы постоянно болели, не могли избавиться от кашля, вот и теперь они опять были нездоровы. Долорес, которая родилась хромой, стало совсем трудно ходить. Сосед осмотрел ее и сказал, что нога сохнет и гниет; не пришлет ли Ремедиос денег на доктора? А Эсперанса беременна. Это известие не удивило Ремедиос — ее сестра была хорошенькой и любила флиртовать с парнями. Но если она родит, то, значит, в семье появится еще один рот, кормить который придется ей, Ремедиос! Однако самыми плохими были новости о Хуане. Брат начал уходить куда-то по ночам, и бабушка подозревает, что он пристрастился к кокаину и вступил в банду головорезов.

Ремедиос убрала письмо, ее руки тряслись. Слезы брызнули из глаз. Что она могла сделать, находясь здесь, в чужом уютном особняке, за тысячу километров от своего дома? Если она вернется домой, чтобы вразумить Хуана, они останутся без денег. А ведь ему уже тринадцать. Даже когда Ремедиос еще жила дома, а Хуан был младше, она не могла с ним справиться. Эсперанса тоже никогда не слушала свою старшую сестру, и вряд ли что-либо изменится сейчас. И как Ремедиос может найти деньги на доктора для Долорес? Она уже отправила им всю свою выручку, кроме десяти долларов. Их она оставила себе на скромные расходы. Ричвузы обеспечивали Ремедиос едой, одеждой, оплачивали поездки на транспорте — большего ей и не требовалось, но иногда все-таки приходилось покупать для себя какие-то мелочи.

Возможно, ей следует каждый месяц отсылать пять из этих десяти долларов домой, тогда через три или четыре месяца накопится достаточно денег, чтобы заплатить за визит доктора к Долорес. Но Ремедиос хорошо понимала, что половина этой суммы отправится в карман к чиновникам, а половина из того, что останется, осядет в руках дяди Антонио. Если бы она вернулась домой… Ах, если бы она была там, то старенькой бабушке не пришлось бы за всеми присматривать. Но кто тогда будет зарабатывать деньги? В ее родном Кито, как и в других городах Эквадора, не найти работу. Ремедиос казалось, что она очутилась в тупике, из которого нет выхода, и все, что она могла придумать, неосуществимо. Неужели ей не остается ничего другого, кроме как молча плакать, смирившись со своей участью?

Раздавшийся телефонный звонок заставил ее взять себя в руки. Девушка вытерла слезы и записала сообщение для миссис Ричвуз, а затем вернулась на кухню. Ужин на ее тарелке выглядел уже совсем неаппетитно, и она, не прикоснувшись к еде, выбросила ее в мусорное ведро.

Разволновавшись из-за письма, она совсем забыла о посылке. Возможно, следовало открыть ее прежде, чем погрузиться в чтение плохих новостей и убиваться попусту.

Внутри посылки Ремедиос нашла маленькую картонную коробочку, в которой оказался такой же маленький черный кожаный мешочек, очень потрепанный, плотно завязанный кожаным шнурком. Этот мешочек она никогда не видела раньше. Ремедиос, волнуясь, развязала его и нашла внутри четки. Она принялась рассматривать четки, и… боже! О боже! Что это? Четки состояли не из бусин, а из зубов! Крошечных желтовато-белых зубов. Ремедиос поднесла их к свету, чтобы проверить, не показалось ли ей, и в этот момент на глаза ей снова попалось письмо.

Оказывается, в самом низу письма бабушка добавила: «Эти четки принадлежали моей матери. Они сделаны из молочных зубов ее детей, внуков и правнуков, включая и тебя. Я отдала их твоей матери, а она, в свою очередь, хотела, чтобы ты получила их, когда придет время. Ты передашь их своей старшей дочери. Настало время понять, насколько ты особенная, Ремедиос. Твоя семья нуждается в тебе».

Ремидиос поднесла четки к самым глазам. Ведь это все молочные зубы! Это правда, у ее матери были братья и сестры, и у бабушки тоже. Так много зубов, надежно сохраняемых от почернения. Здесь были зубы со всего рта. Некоторые из них принадлежали ее братьям и сестрам, здесь же были зубы ее матери и бабушки, но она не знала, который из них кому принадлежит. Она осматривала знакомые детали четок: бусинки, сгруппированные по несколько штук в ряд, отделенные друг от друга узелками, если считать от распятия до замочка, то: одна, десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят. Всего шестьдесят. И все одинаковые. Один к одному. И тут Ремедиос обнаружила, что один зуб отличается от других. Как же она сразу не заметила?

В четках был один зуб, непохожий на остальные. Он был длиннее других. Тонкий, острый, непохожий на человеческий зуб и больше напоминающий клык животного. Или вампира.

Ремедиос стало трудно дышать, четки выскользнули из ее рук и упали, ударившись об пол.

— Глупая девчонка! — обругала она себя и нагнулась, чтобы немедленно поднять бесценный подарок своей матери.

Хвала всем святым, ни один зуб не сломался.

Она проверила их все, один за другим. Да, ни один не был сломан или поцарапан. Какая удача! И она в ужасе уставилась на длинный клык. Ремедиос осторожно тронула пальцем кончик зуба. Он был острый, как нож!

Подавленная получением письма и загадочного подарка, Ремедиос убрала четки обратно в мешочек. Она быстро загрузила посудомоечную машину, привела в порядок кухню и унесла посылку в свою комнату. Она была так расстроена всем этим, что убрала сверток в нижний ящик шкафа и запрятала его под стопку с футболками. Внезапно она почувствовала ужасную усталость. Сняв туфли, но не раздевшись, девушка опустилась на кровать и закрыла глаза, даже не заметив, что забыла выключить свет.


Ремедиос очнулась от глубокого, тревожного сна, который не могла вспомнить. Ее спальня в доме Ричвузов показалась ей странной и незнакомой, в углу шевелилась тень, казалось, скрывающая… кого? Может быть, чупакабру?

Девушка села и стала напряженно всматриваться в темноту угла, прикидывая, насколько здесь безопасно, и вслушиваясь в тишину. Дом казался странно безмолвным, точно Ремедиос была в нем единственной живой душой. Из приоткрытого окна с улицы не доносилось ни звука, ни даже шороха. Шкаф и то, что было в нем спрятано, притягивал ее взгляд с невиданной силой. Когда Ремедиос поняла причину своего тревожного возбуждения, ей стало нечем дышать, сердце бешено заколотилось, а в груди похолодело.

Она поднялась с кровати и прислушалась: в прихожей царила мертвая тишина. Ремедиос босиком отправилась на кухню — привычное место, где она проводила столько времени. Девушка включила свет, и это простое повседневное действие успокоило ее.

Безотчетный страх, охвативший Ремедиос, понемногу исчезал, и она, услышав урчание в животе, поняла, что очень голодна. Она открыла холодильник, достала блюдо, на котором лежало жаркое, и взяла нож со стола. С трудом осознавая, что она делает, Ремедиос отрезала непрожаренный, сочащийся кровью кусок мяса. Она отрывала самые кровавые куски жаркого и отправляла их в рот руками, слизывая кровь с пальцев.

Ремедиос посмотрела на свои руки, покрытые темно-красными пятнами крови, и внезапно вспомнила вот что: в межсезонье, когда ночи становятся холоднее, когда она была совсем еще маленькой ребенком — вроде бы еще до рождения Эсперансы, — Ремедиос попробовала кровь на вкус!

Ее мать, ее отец, всегда выглядевший таким усталым, ее еще не поседевшая бабушка… Маленькая Ремедиос стояла рядом с ними на деревенской площади, и руки матери лежали на ее плечах. Вся площадь с церковью на одном краю была заполнена их соседями, друзьями и прочими родственниками. «Сегодня праздничный день, — сказала бабушка утром. — Dia de los Muertos — День мертвых и День Всех Святых, день, когда люди молятся всем святым за всех усопших». Как можно молиться всем святым, удивлялась Ремедиос, ведь их так много? Ее бабушка сказала, что день будет наполнен молитвами и месса будет долгой: падре станет перечислять имена всех умерших, для бедняков отслужат общую мессу, а для богатых, которые могут заплатить, проведут отдельные службы.

Из церкви, которую они только что посетили, выходили толпы утомленного народа, они двигались по площади кругами, падре вел за собой молящихся, и казалось, что одни люди напевали какую-то мелодию, а другие эхом повторяли за ними слова их молитв. Острый запах курящегося ладана наполнял воздух, министранты медленно шли за священником и звонили в колокольчики, в то время как другие рассыпали освященные темно-пурпурные лепестки цветов перед процессией.

Ремедиос мусолила во рту кусочек guaguas del pan — маленький хлебец, который бабушка испекла на этой неделе. Он лежал в корзинке специально для Dia de los Muertos. Это были небольшие хлебцы в виде мужских и женских фигурок, которые символизировали усопших. У фигурки, что держала в своей руке Ремедиос, глаза были сделаны из красного сахара, губы и волосы — ярко-зеленые, а одета она была в яркое платье. Бабушка называла ее Эсперанса. Это было имя умершей сестры матери Ремедиос. В ее честь назовут позже одну из ее младших сестер. «Это имя означает „надежда“», — говорила бабушка. Ремедиос спрятала маленькую Эсперансу в карман, чтобы позже положить ее на домашний алтарь. На алтаре стояли большая статуя святой Марианиты де Хесус и очень много свечей. Там же положат цветы, которые прихожане принесут с собой с кладбища.

Ремедиос проголодалась и удивлялась, почему они не могут вернуться домой и как следует поесть густой суп hero и выпить горячую, бордовую, похожую на желе colada moranda, которую ее мать готовила только на День Всех Святых.

Праздничное шествие длилось еще не один час, взад и вперед по площади носили венки цветов, маленькие stampas — фигурки святых, записки с именами умерших, которых нужно было помянуть в молитве. Записки были украшены красными и желтыми цветами. Падре нес большую икону с изображением Девы Марии, два других священника несли другую икону — с ликом святой Марианиты де Хесус, которая пожертвовала своей жизнью, чтобы спасти город от землетрясений. Оба изображения были обильно украшены блестками, морскими ракушками и цветами. Ремедиос захотелось спать, и она опустилась на жесткую землю, прислонившись к ногам своей бабушки.

А потом, когда девочка открыла глаза, было уже темно, ночь опустилась с неба, как большое темное покрывало, и в городе все замерло… Она поняла, что теперь находится на кладбище.

Здесь обитель мертвых. Огромное множество бетонных ящиков, нагроможденных один на другой. Как сказала ее мать, мертвых много, а места мало. Ремедиос продолжала сидеть на земле перед могилами своих предков, в то время как взрослые украшали надгробия красивыми белыми лилиями, клали венки из цветов на мраморные плиты с высеченными на них именами тех, кто был здесь похоронен. Воздух наполнился сладким благоуханием лилий, пришедшие на кладбище начали возносить молитвы. Ремедиос опять задремала.

«Приведите их!» — приказал падре. Внезапно стало совсем темно, только звезды продолжали светить над головами собравшихся людей. Собаки! И их так много! Откуда они здесь взялись? С трудом верилось, что кто-то из их соседей мог позволить себе содержать собаку. Эти дикие животные скитались по улицам и выпрашивали еду у людей. Как же их сюда заманили? Все дело было в объедках. Ремедиос никогда не видела, чтобы в одном месте собиралось сразу так много собак, которым к тому же дали столько еды.

Некоторые время спустя мужчины стали осматривать собак, бурно, но по-дружески обсуждая каждую из них. Которое из этих животных было самое сильное, а которое самое слабое? Кто из двух огромных псов наиболее решительный? А вот этот маленький белый щенок, который бесстрашно набрасывается на других собак и отбирает у них еду, — возможно, когда он вырастет, то превратится в доминантного самца, вожака стаи. В конце концов из всей стаи выбрали одну собаку. Это была коричневая сука средних размеров, гихая и робкая. Самая слабая, как сказала бабушка Ремедиос. «Someter — подчинись!» — сказал собаке дядя Антонио.

Ремедиос замерла, увидев, как дядя Антонио перерезал собаке глотку от уха до уха большим ножом. Животное попятилось, оскалилось и взвыло, как это бывает на охоте. Сначала собака упала на землю на передние лапы, а потом завалилась на бок. Еще до того, как она затихла, женщины бросились к ее телу и стали собирать текущую кровь в чаши. Мать Ремедиос была среди них. Каждая семья собрала столько бесценной жидкости, сколько смогла, стараясь ни капли не пролить на землю. Затем была схвачена другая собака, и ее, рычащую, выволокли вперед. Ремедиос смотрела на происходящее, на ее глаза навернулись слезы. Этот пес был силен, полон жизни. Он был не очень крупным, но его дух был неистов, и все это чувствовали.

«Выживает сильнейший», — сказал дядя Антонио, и Ремедиос пришлось наблюдать за тем, как ее дядя поит свирепого кобеля кровью убитой собаки, которая еще несколько секунд назад была членом той же стаи, что и сам пес. А потом Ремедиос увидела, как Антонио отпил глоток.

«Вот, Ремедиос, выпей это, — велела ей мать. — Оно сделает тебя сильной. Ты самая сильная из нас, ты должна выжить».

Девочка покорно приложила губы к холодной металлической чаше и отпила немного горячей густой жидкости. Так, как будто это была не кровь, а молоко.

«Слабый питает сильного, — сказала ее бабушка перед тем, как тоже выпить. — Иногда сильные избегают стада и становятся дикими, потому что, вкусив однажды крови, они уже не могут без нее. Так всегда было и будет. Сильный должен стремиться выжить, или умрут все».

Ремедиос рассматривала свои окровавленные руки. Любопытно, почему вид крови больше не вызывает у нее прежнего отвращения? Она слизала сладкий сок с пальцев и ощутила, что все ее тело наполняется энергией, как и в тот раз, когда кровь слабой собаки вдохнула силу и жизнь в каждую клеточку ее тела.

Девушка отложила жаркое и вернулась в свою спальню, к шкафу. Она осторожно вынула четки из кожаного мешочка и положила на прикроватный столик, поближе к свету.

Сколько зубов! Некоторые из них выглядели хрупкими и могли рассыпаться в пыль, стоило только грубо коснуться их. Другие были побольше, покрепче, более приспособленные к тому, чтобы захватывать, кусать и пережевывать пищу. И наконец, тот самый зуб, непохожий на остальные. Жестокий зуб, созданный самой природой для выживания. Он мог защищать, оберегать либо уничтожать. Она надела четки на шею и спрятала под футболку, ощутив прохладное прикосновение зубов к своей коже. Кончик самого острого зуба поместился между грудями и слегка царапал кожу.

Ремедиос даже не нужно было задавать себе вопросы, которых она раньше старалась избегать, потому что в душе она уже знала ответ. Зуб вампира принадлежал ей. Зуб, непохожий на другие. Зуб сильнейшего. Того, кто сможет прожить и выжить вдалеке от дома. Того, кто сможет позаботиться о всей семье, сделать так, чтобы родные ни в чем не нуждались. Того, у кого хватит духу охотиться на слабого и кто сможет быть жесток для того, чтобы сохранить жизнь. Так говорила ее бабушка; и поэтому они напоили ее кровью слабой собаки. И именно поэтому мать дала ей имя Десница Господня. Ее мать была мудра: она знала, что Ремедиос была рождена для того, чтобы защитить и прокормить их семью, в этом состояло ее предназначение.

Теперь к Ремедиос вновь пришли видения о вампирах и о чупакабре, но они больше ничем ей не угрожали.

Когда небо чуть посветлело, знание, открывшееся Ремедиос благодаря семейным четкам, не исчезло. Оно становилось все крепче, а все заботы и тревоги понемногу оставляли ее, освобождая место для решительных действий.

Спящий дом до сих пор был окутан мертвой тишиной. Ремедиос, не останавливаясь, прошла мимо комнат, в которых спали Джесс и Роберт, и продолжала идти по коридору второго этажа, глядя, как ее тень скользит по стенам. Наконец она достигла спальни своих хозяев, тихо открыла дверь.

Воздух в комнате был наполнен сладким ароматом духов миссис Ричвуз. На несколько мгновений Ремедиос замерла, чтобы принять решение. От ее спящих хозяев, оказывается, было много шума. Миссис Ричвуз спала с маской на глазах, а в ушах у нее были беруши. Мистер Ричвуз растянулся на боку на краю кровати и громко храпел. Ремедиос подошла к его стороне постели. Она присела рядом с ним на кровать и потянулась, чтобы осторожно дотронуться до синей вены, выпиравшей под кожей у него на шее. На мгновение девушка перестала дышать. Ричвуз открыл глаза и в испуге уставился на нее. Ремедиос поднесла палец к губам и тихо прошептала: «Someter — подчинись!» Веки хозяина сразу опустились, на лицо вернулось сонное выражение. Он повернул голову так, словно предлагал Ремедиос свои вены. Девушка прокусила их быстро, легко, естественно, как и любое животное, которое в какой-то момент своей жизни полюбило вкус крови.


Ремедиос сидела за кухонным столом, чувствуя себя обновленной. Она поставила свою подпись в конце письма к дяде Антонио. Она писала ему о том, что он должен использовать часть тех денег, что получает от семьи в качестве своей доли, для того, чтобы обеспечить медицинскую помощь Долорес, чье имя означает «боль». Она заверила его, что боль Долорес станет и его болью тоже, если он не выполнит просьбу Ремедиос так, как нужно. Она прекратит посылать деньги домой, пока он не сделает то, о чем она его просит. А если он откажется? Да, ее семья будет страдать, и нога Долорес продолжит сохнуть и гнить, но он, Антонио, пострадает больше всех — она лично позаботится об этом.

Ремедиос положила письмо в конверт и запечатала его вместе со своими надеждами.

В это время на кухню вошел мистер Ричвуз.

— Доброе утро, Ремедиос. Как ваши дела? — Он выглядел уставшим и смущенным.

— У меня все хорошо, мистер Ричвуз. Могу я с вами поговорить?

— Да, конечно. О чем же?

— Я прошу вас о трех вещах. Первое, я бы хотела навестить мою семью недели на две. Мне нужен билет на самолет.

Ричвуз потер шею, и его взгляд принял отсутствующее выражение.

— Это можно устроить.

— Далее, я хочу прибавку к жалованью. Я бы хотела, чтобы вы мне платили дополнительно сотню долларов каждый месяц.

В отличие от того, каким раздраженным и нахмуренным он был вчера, сегодня мистер Ричвуз благожелательно кивал с мечтательным выражением лица. Он разговаривал с Ремедиос уважительно, как равный с равной, как с сильным человеком, который знает, чего хочет, и это было справедливо.

— Хорошо. Я думаю, мы можем найти для вас лишнюю сотню долларов в месяц.

— И последнее, — сказала Ремедиос. — Я бы хотела, чтобы вы открыли счет на мое имя и разместили эти деньги в банке, как вы однажды предлагали мне. Это сделает меня миллионершей через двадцать лет.

Ремедиос была несколько удивлена, увидев, что он как будто поклонился ей.

— Ну, я не могу вам обещать, что вы станете миллионершей через двадцать лет, но если вы не будете касаться этих денег, то, я обещаю, со временем вы разбогатеете. Это мудрое решение, Ремедиос. Я сегодня же зайду в банк и возьму все документы, которые нужны, чтобы вам открыли счет; мой бухгалтер поможет в этом, и вы в любое время сможете пополнять свой вклад. А когда придет время, мы инвестируем эти деньги под большие проценты. Вам нужно быть храброй, ведь придется немного рискнуть. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского! Этот мир жесток — или ты, или тебя. Выживает самый сильный.

— И самый умный, — добавила Ремедиос, мягко улыбнувшись.

Она думала о том, насколько же удобнее жить за счет сильного, а не за счет слабого.

ТИНА PAT Мисс Массингберд и вампир

Свой первый рассказ в жанре «темного фэнтези» Тина Рат продала в «Catholic Fireside» в 1974 году. С тех пор ее фантастические рассказы периодически публиковались в «Ghosts & Scholars», «All Hallows», «Bella» и «The Magazine of Fantasy & Science Fiction». Ее произведения вошли в состав нескольких антологий, сборник Карла Эдварда Вагнера «Лучшие ужасы: XV» («The Best Horror Stories: XV»), В сотрудничестве со своим мужем Тони она создала несколько рассказов для «Royal Whudunnits» и «Shakespearean Detectives» Майка Эшли. Также вдвоем супруги руководят обществом чтения и театральных постановок.

«В процессе работы над набросками к „Вампирам в популярной литературе“ („The Vampire in Popular Fiction“), — объясняет доктор Рат, недавно получившая степень в Лондонском университете, — я пришла к заключению, что плащ вампира является невероятно универсальным костюмом: его могут носить и мужчины, и женщины; он способен скрывать и маскировать своего хозяина, но, как это ни парадоксально, он может служить и для демонстрации; под ним может прятаться монах или завсегдатай оперы; его можно свернуть и незаметно пронести в любое место, но тот, кто его надевает, мгновенно преображается.

И сам вампир, независимо от того, мужчина он или женщина, ужасный и очаровательный, владеет похожей способностью к идеальной маскировке, прекрасно одевается, обладает фантазией — то он ничем не приметная личность, то скрывается в тени, то выставляет себя на всеобщее обозрение; его пол порой невозможно определить, а безразмерный плащ подходит любой фигуре. Черный плащ, как лакмусовая бумага, определяет все наши стремления, не только страхи, но и тайные желания — сексуальной силы, свободы от ограничений своего пола, морали и всего материального мира.

И конечно, он не настоящий, так что после утоления всех своих фантазий мы сбрасываем плащ и снова становимся людьми. Нет ничего удивительного в том, что образ вампира до сих пор обладает непреодолимой притягательностью».

О приведенном ниже рассказе «Мисс Массингберд и вампир» Рат говорит следующее: «Я написала этот рассказ только потому, что живу неподалеку от красивого, поросшего ивами церковного кладбища, через которое пролегает живописная тропинка. Это место так и просило о вампире, вот я и решила поселить его там».

Впервые мисс Массингберд услышала о вампире от пятиклассниц. Но это были самые глупые девчонки во всей школе, так что их словам она не придала никакого значения. Конечно, она не могла не прочесть небольшого наставления о том, что из школы надо быстро идти прямо домой и по дороге вести себя так, как подобает леди.

— И тогда никто вас не потревожит. Ни люди, ни вампиры, — сказала она в заключение и собрала все головки чеснока, все кресты, сделанные из сломанных линеек и скотча, каким-то образом появившиеся почти на каждой парте классной комнаты.

Надо сказать, что для самой мисс Массингберд кратчайший путь в школу и обратно проходил через кладбище при церкви святого Альфеджа. По утрам все было в порядке, но вечерами, когда она задерживалась на родительских собраниях, или на заседании школьного комитета, или на репетициях школьной труппы, она порой предпочитала более длинный путь — в обход кладбища. Впрочем, мисс Массингберд была эмансипированной женщиной и презирала суеверные страхи. «Если бы меня было легко запугать, — говорила она себе, — я бы никогда не стала старшим преподавателем английского языка самой большой школы в этом районе Лондона». И в тот ясный осенний вечер, когда ей самой повстречался вампир, она возвращалась именно кратчайшим путем. К тому же она шла не торопясь, а медленно брела, как глупейшая из ее пятиклассниц, вдыхала дымок горящей на невидимом костре листвы и наслаждалась странным чувством тоски по прошлому, которой никогда не испытывала в другое время года. Вот тогда она и увидела среди надгробий фигуру в темном плаще.

В первый момент она приняла его за викария и прошла мимо, вежливо поздоровавшись. Но незнакомец обернулся и посмотрел на нее. Это определенно был вампир — над нижней губой блеснули кончики острых клыков. Кроме того, он был высоким, темноволосым и невероятно красивым. Мисс Массингберд, едва взглянув в его лицо, влюбилась без памяти.

Это чувство настолько поразило ее — она никогда не думала, что такое бывает, — что она остановилась и замерла, глядя в темные и мрачные глаза вампира. А вампир уставился на мисс Массингберд. Трудно сказать, что могло бы произойти, если бы мимо не проехал настоящий викарий на велосипеде. Луч фонаря рубиновым светом блеснул в глазах вампира, а потом он исчез в темноте. Мисс Массингберд вздрогнула и осталась одна, как будто внезапно очнувшись от глубокого сна.

Но она не могла определить, видела ли сон или страшный кошмар.

Викарий, заметив, что она продолжает растерянно стоять в сумраке кладбища, захрустев гравием, развернул велосипед и вернулся, чтобы пригласить мисс Массингберд на чашку чая. Он был недавно назначен в этот приход, к тому же не женат, так что радовался любым гостям, а мисс Массингберд уже хорошо знал, поскольку учительница и викарий часто встречались на заседаниях комитетов. Она была слишком потрясена встречей с вампиром, чтобы отказаться, и пошла вместе с викарием в его ужасный викторианский дом, который, как могло показаться, был построен для многоженца с огромной семьей.

— Я называю его казармой! — жизнерадостно воскликнул викарий, войдя в гулкий холл. Пол был выложен плитками, составлявшими картину принесения в жертву дочери Иеффая; заметив это, мисс Массингберд поспешно отвела взгляд. — Бросайте ваше пальто на вешалку.

Он провел ее в гостиную, настолько большую, что углы потолка терялись в сумраке, который не могла рассеять единственная лампочка в шестьдесят ватт. Викарий зажег газовый камин и предложил мисс Массингберд сесть поближе к огню.

— Здесь всегда прохладно, — сообщил он. — А наверху и того хуже. Если вы не против посидеть несколько минут, я быстренько заварю нам чай.

Мисс Массингберд присела, уставившись в темный угол и удивляясь, как это она решила зайти на чай к викарию, вместо того чтобы поспешить домой и заняться проверкой тетрадей. Конечно же, из-за вампира, но она не могла его винить. Постепенно в ее мыслях возникли разрушенные башни в лунном свете, и глаза с каждой минутой разгорались все ярче, что было совершенно не свойственно школьной учительнице. Вскоре викарий вернулся с подносом и был приятно удивлен, как восхитительно она выглядит при столь скудном освещении.

— К сожалению, у меня только индийский чай, — сказал он, неожиданно пожалев, что не может предложить нечто более экзотическое. — Зато кекс очень хорош.

Мисс Массингберд оторвалась от созерцания темноты и улыбнулась викарию. Она-то полагала, что это открытая дружеская улыбка, предназначенная для заседаний комитетов. Не могла же она знать, что на ее лице вспыхнула восторженная и загадочная улыбка женщины, влюбленной в вампира. Эта улыбка застала викария врасплох. Он никогда не замечал, какого насыщенного голубого цвета ее глаза и как ярко светятся ее волосы. Он тоже улыбнулся и с трудом удержался от нелепого порыва прикоснуться пальцем к мелким завиткам на ее шее, выбившимся из строгого французского пучка на затылке. Вместо этого он постарался переключить внимание на кекс.

Он попытался завести вежливый разговор о работе их комитета и спросил ее мнение о рождественском базаре, но мисс Массингберд с улыбкой Моны Лизы только молча крошила кекс на своей тарелке. Красноречия викария хватило ненадолго, и вскоре его монолог на общепринятые темы начал иссякать. В конце концов он обвиняющим тоном произнес:

— Вы почти не едите кекс.

Мисс Массингберд пробормотала, что не голодна, и викарий, как воспитанный хозяин, поднялся, чтобы убрать ее тарелку. Мисс Массингберд в этот момент вернулась к своей истинной роли в обществе и тоже встала, опять улыбнувшись викарию, а тот, утонув в ее голубых глазах, поцеловал гостью.

И мисс Массингберд, уже войдя во вкус, снова влюбилась.

Они с викарием, безусловно, поженились. Ужасный и пустынный дом викария они превратили в приют для бездомных семей. Заботы о приюте, а также работа с подростками и младшими девочками-скаутами и остальные обязанности в приходе не оставляли им ни одной свободной минутки на праздные размышления.

Только иногда, длинными весенними зелеными сумерками или в блеске огненной осени, мисс Массингберд ненадолго выходила прогуляться по кладбищу. Она возвращалась удивительно посвежевшей, но чуточку бледной и, прежде чем идти в подростковый клуб, или к девочкам-скаутам, или на заседание приходского совета, повязывала на шею шелковый шарф. А ее муж тихонько вздыхал и напоминал ей, чтобы она не забыла выпить укрепляющий раствор железа.

ФРЕДА УОРРИНГТОН Порочные узы

После первого произведения «Дрозд в серебре» («А Blackbird in Silver»), вышедшего в свет в 1986 году, Фреда Уоррингтон создала шестнадцать повестей, имеющих отношение к вампирам и прочим сверхъестественным существам. Ее серия о вампирах «Вкус крови» («А Taste of Blood»), «Танец в кровавом бархате» («А Dance in Blood Velvet») и «Темная кровь маков» («The Dark Blood of Poppies») была опубликована британским издательством «Macmillan» и пользовалась огромным успехом, а в США вышла в свет в издательстве Мейши Мерлина. Роман «Дракула Немертвый» («Dracula the Undead»), написанный в 1997 году, принес автору награду за лучшую готическую повесть для детей, учрежденную Обществом Дракулы.

Не так давно Уоррингтон закончила работу над трилогией «Сокровище» («The Jewelry Trilogy») для издательства Симона и Шустера «Earthlight». В трилогию вошли повесть «Янтарная цитадель» («The Amber Citadel»), номинированная на Британскую премию фэнтези, а также «Сапфировый трон» («The Sapphire Throne») и «Обсидиановая башня» («The Obsidian Tower»).

«Мне нравятся парадоксы прозы о вампирах, — признается Уоррингтон. — В них воплощены наши страхи перед небытием или (о ужас!) встающими из могил мертвецами. И все же нельзя не признаться, что нас привлекают их вечная молодость, власть над окружающими и не скованная комплексами чувственность. Образ вампира сулит безграничные возможности. Долой картонных героев, вперед за картонными чудовищами! Герои „Вкуса крови“ и последующих продолжений — Карл, Карлотта, Виолетта и их друзья — увлекали меня в таинственные темные лабиринты, исследовали темы любви, страданий, ревности, психологии, философии, религии, секса… Я могу продолжать до бесконечности.

„Порочные узы“ появились на свет после того, как французский издатель Леа Силхол попросила меня написать рассказ для ее антологии, De Sang et d'Encre». Она особенно подчеркнула, что предпочитает видеть героями своих любимых персонажей Карла и Карлотту. Идея рассказа отчетливо вырисовывалась в моей голове до тех пор, пока я не прикоснулась пером к бумаге — и вместо отработанного замысла получилось нечто совсем другое! Я не знаю, откуда взялся Антуан, но, полагаю, он бы улыбнулся, прочитав цитату из произведения Сюзанны Эртц, записанную мной в настольном ежедневнике вскоре после того, как я закончила его историю: «Миллионы людей, мечтающих о бессмертии, не знают, чем себя занять в дождливый воскресный день…».

Я иду по узкой тропинке над бездной. Только эта серебристая ниточка удерживает меня от тысячи футов непроницаемой тьмы, но я все равно не испытываю страха. Я, словно кот, ношусь по крышам Лондона, я лежу плашмя на крыше вагона, пока поезд с ревом мчится по темному тоннелю. Я карабкаюсь по металлической решетке Эйфелевой башни и танцую на перилах ее самой высокой точки, играя с силами притяжения. Но все это так скучно.

Скучно, потому что это мне по силам.

В проворстве и равновесии я могу соперничать с птицами. Я никогда не падаю, пока по собственной воле не устремляюсь к земле. Тогда я могу переломать себе все кости, но мои кости быстро срастаются. Это не трудно. Это не убьет меня. Все эти дикие выходки надоели мне, в них нет ничего нового, они не вызывают волнения в моей душе.

Чем же еще заняться вампиру?


Я встретил его в ночном клубе. Он мог бы быть моим близнецом: задумчивый парень с приятным худощавым лицом, с темными волосами, глазами, глядящими сквозь падающую челку, похожими на два печальных темных озера. Каким одиноким он кажется, когда сидит вот так, совершенно равнодушный к окружающей толпе, к сверкающим женщинам, Он сутулится над стаканом виски, время от времени поднимает длинную худую руку ко рту и затягивается сигаретой. Высасывает последнюю порцию ее горячего яда.

— Могу я к тебе присоединиться? — спрашиваю я.

— Если хочешь.

У него скучающий голос и протяжный выговор представителя высших классов. Мне это нравится.

— Здесь нет свободных столиков. — В подтверждение своих слов я обвожу рукой переполненный зал и желтую сцену, затянутую клубами сигаретного дыма. — Меня зовут Антуан Матисс.

— Руперт Виндхем-Хейз. — Он равнодушно пожимает мою руку. Его сигарета догорела, и я предлагаю ему дру-iyio — тонкую французскую сигарету из серебряного портсигара. Он берет. Я подношу ему зажигалку — такой дружеский жест, — и он откидывается на спинку стула, с мрачным наслаждением выпускает струйку дыма. — Как я понимаю, ты прямиком из Парижа? Первый визит?

— Я бывал здесь и прежде, — отвечаю я. — Лондон всегда притягивает меня.

Он едва заметно усмехается:

— А я бы предпочел оказаться в Париже. Забавно, нам всегда хочется того, чего мы не имеем.

— И что же мешает тебе отправиться в Париж, Руперт?

Я смотрю ему в глаза. Кажется, он даже не замечает, что я не курю. Он видит во мне нечто особенное, чувствует родственную душу, человека, который способен его понять.

Он подзывает официанта и заказывает выпивку, хотя я уже вылил ему содержимое своего стакана, пока он не смотрел. Спустя некоторое время его история проясняется. Его семья живет в Лондоне. Отец — гордый, богатый и важный. Мать давно умерла. Руперт — единственный сын, единственный ребенок, несущий на плечах непосильный груз надежд и ожиданий. Но он во всем разочаровывает отца.

— Чего бы он ни хотел, я не мог выполнить. Я должен был стать ученым, офицером, членом кабинета министров. Достойным своего отца. Мог жениться на дочери какого-нибудь графа. Таким он видел мое будущее. Но я подвел его. Я старался, но ничего не вышло; Бог свидетель, я очень старался! В конце концов во мне что-то сломалось, и я отказался плясать под его дудку. Теперь он меня ненавидит. Потому что на самом деле я художник. Это единственное, чем я хочу и могу заниматься, — рисовать!

Он глубоко затягивается сигаретой. Глаза вспыхивают от обиды.

— Разве отец не гордится твоим талантом?

— Гордится? — бросает он. — Он презирает меня за это. Он говорит, что я кончу жизнь в канаве.

— Почему ты не уйдешь от него? — Я говорю тихо и больше обращаю внимание на движения его мягкого горла, чем на слова. — Поселись на Монмартре, стань художником, докажи, что твой старик неправ.

— Не так-то просто. Эта девушка, Мэг…

— Забери ее с собой.

— В том-то и дело. Я не могу. Она дочь садовника, и отец взял ее в горничные. Понимаешь? Мало того что я не оправдал его ожиданий, так еще и влюбился в обычную служанку. И теперь старик заявляет, что, если я с ней не порву, если я не образумлюсь, он лишит меня наследства! И Мэг отказывается меня видеть. Говорит, что боится моего отца. Будь он проклят!

Я не так давно стал вампиром и еще помню, какой непреодолимой кажется подобная дилемма для обычных людей.

— Это ужасно.

— Старый мстительный боров! Я потеряю ее и останусь нищим! Я не могу с этим смириться.

— Что же ты собираешься делать, Руперт?

Он уставился в свой стакан. Как он привлекателен в своем отчаянии.

— Я хочу, чтобы этот ублюдок завтра же умер. Это решило бы все мои проблемы. Мне хочется его убить!

— А ты сможешь?

Он вздыхает:

— Если бы я был смелее. Но нет…

Тогда я улыбаюсь. Я кладу свои пальцы на его руку, но он выпил слишком много виски, чтобы заметить, как холодны их кончики. Я придумал кое-что поинтереснее, чем просто выманить его на улицу и выпить из него кровь.

— Я сделаю это для тебя.

— Что?

Его глаза стали огромными.

Должен сказать, что я беден. Так противно обыскивать карманы жертв, словно обычный воришка. Но иногда я все же это делаю, хотя, как правило, не получаю большого вознаграждения. Было бы непростительно пройти мимо богатства, позволяющего вести достойный вампира образ жизни.

— Пообещай мне часть своего наследства, и я убью его. Никто тебя не заподозрит. Все решат, что смерть наступила от естественных причин.

Он почти перестает дышать. Руки трясутся. Догадывается ли он, кто я такой? И да, и нет. Стоит только заглянуть в наши глаза, как завеса в вашем мозгу рассеивается и вы попадаете в сон, где все возможно.

— Господи, — повторяет он снова и снова. — Господи. — А потом в его глазах вспыхивает неудержимый огонь. — Да. Поторопись, Антуан, пока он не изменил завещание. Сделай это!


Я стою в парке и смотрю на дом.

Здание огромное, но уродливое. Унылый квадратный дом построен из коричневато-серого камня, испещренного шрамами непогоды. Полукруг гравийной дорожки упирается в растрескавшиеся ступени галереи. Никаких клумб, которые могли бы смягчить суровость стен, только чахлые кусты. Дом еще крепкий, но за долгие годы в него не вложили ни любви, ни фантазии, ни денег.

В осенних сумерках я пересекаю лужайку и захожу с обратной стороны. Сад тоже выглядит строго официально, на плоской травянистой лужайке, словно солдаты, стоят подстриженные деревья. Мрачное очарование ландшафту придают ореховые деревья, вязы и бук. Пожелтевшие листья усыпали землю. Садовник собрал их в кучи, и я вдыхаю английский аромат костра и сырой травы.

Где-то за окнами этого дома, как крыса в норе, сидит отец, Даниэль Виндхем-Хейз.

Становится темно. На вершинах деревьев рассаживаются грачи. Я не спешу, наслаждаясь приятным предвкушением, и вот из голубоватой темноты появляется фигура в длинном черном пальто и направляется ко мне.

— Антуан, что ты здесь делаешь?

Это еще один вампир. Карл. Возможно, он вам знаком, но если нет, я расскажу. Карл намного старше меня и уверен, что все на свете знает. Представьте себе лицо ангела, испытывающего блаженство и свою вину в падении, но продолжающего падать, несмотря ни на какие кары. У него янтарные глаза, пожирающие вас. Я всегда восхищался его волосами цвета бургундского вина — в тени они кажутся черными, а на свету приобретают красный оттенок. Таков Карл. Он словно неумолимый призрак, всегда предостерегающий меня от ошибок, которые совершил сам.

— Я размышляю над тем, как этот дом и сад отражают душу своего хозяина, — уклончиво отвечаю я. — Интересно, изменится ли что-либо после его смерти?

— Не старайся, — говорит Карл, покачивая головой. — Если ты начнешь присматриваться к людям и стараться их понять, тебе грозит безумие.

— Разве тебе не безразлично, если я сойду с ума?

Он кладет руку мне на плечо; несмотря на то что меня всегда тянуло к нему, я слишком взвинчен, чтобы откликнуться.

— Ты еще очень молод, а когда поймешь, может стать слишком поздно. Не связывайся с людьми. Держись от них подальше.

— Почему?

— Иначе они разобьют тебе сердце, — отвечает Карл.

Эти старики уверены, что им все известно, но каждый говорит по-своему. Их невозможно слушать. Их нельзя поощрять, иначе нравоучения никогда не закончатся.

Мы стоим, словно пара воронов посреди лужайки. Потом я делаю шаг назад, обхожу вокруг него и, уже направляясь к дому, легко оборачиваюсь.

— Иди к черту, Карл. Я буду делать то, что хочу.


И вот я в доме. По длинным коридорам гуляют сквозняки, стены не мешало бы заново покрасить. Но здесь висят картины старых мастеров, и я с волнением прикасаюсь пальцем к золоченым рамам. Забавно, Даниэль вкладывает деньги в эти мрачные масляные картины из-за их стоимости, но работы своего сына ни во что не ставит.

Следуя инструкциям Руперта, я нахожу белую сплошную дверь спальни и ступаю внутрь.

Отец выглядит совсем не так, как я ожидал.

Я останавливаюсь возле кровати и хорошенько рассматриваю его. Одной рукой отвожу полотнище балдахина. Я неподвижен, как змея перед прыжком. Если Даниэль проснется, он может решить, что кто-то сыграл с ним дурную шутку — поставил возле кровати восковой манекен с горящими лазами, чтобы его испугать. Но он спит, один в этой аскетически пустынной комнате. Рдеющие угли в камине отбрасывают на стены демонические блики. Как и во всем доме, здесь чисто, но все обветшало. Даниэль не транжирит свое богатство. Вероятно, он считает, что, лишив сына наследства, сможет забрать его с собой.

Почему я решил, что он стар? Руперту всего двадцать три, значит, его отцу не больше пятидесяти, а может, и того меньше. А он красив. У него выразительное лицо, как у хорошего актера, густые каштановые с проседью волосы, откинутые с высокого лба назад. На покрывале выделяются мускулистые руки с длинными прямыми пальцами. Даже во сне его лицо выглядит умным и сосредоточенным. Я стою рядом и восхищаюсь его орлиным носом и длинными полукружьями век, вокруг которых наметилась сеточка тонких морщинок.

Его нелегко будет убить. Я-то ожидал увидеть немощного старика в ночном колпаке, а не могучего льва, полного силы и крови.

Я склоняюсь над кроватью. Рот наполняется слюной. Я притрагиваюсь кончиком языка к его шее, ощущаю солоноватый привкус кожи и слабый запах пены для бритья, такой мужественный аромат… Я весь дрожу от нетерпения, крепко прижимаю его к постели обеими руками и прокусываю кожу.

Он просыпается и ревет от боли.

Я пытаюсь заткнуть ему рот своей рукой, и он впивается нее зубами! Его клыки вонзаются в мышечную ткань, но мне все равно, я не чувствую боли, все ощущения сметены экстазом поглощения крови. Так мы лежим в кровати, кусаем друг друга, и его тело извивается подо мной.

Вдруг кто-то тихонько стучит в дверь.

Мы оба замираем, словно любовники, застигнутые в самый кульминационный момент. Я перестаю пить, медленно вытаскиваю клыки из раны. Даниэль только хрипло вздыхает, хотя боль, должно быть, мучительная. Мы едва успеваем посмотреть друг на друга, как дверь открывается и на пороге появляется призрак.

Это женщина. На ней плотная белая ночная рубашка, в руках горящая свеча, и огонек отражается в ее глазах.

— Даниэль? — шепчет она. — Уже полночь…

По ее поведению нельзя сказать, чтобы она пришла на его крик. Я не думаю, чтобы она вообще его слышала. Нет, она пришла тихонько, как вор, и я понимаю, что это свидание. Полог над кроватью почти целиком скрывает меня, и я успеваю ее рассмотреть, пока женщина меня не заметила.

Она хорошенькая. На белой сорочке хорошо видны распущенные темно-каштановые волосы. Какой цвет! Искры бронзы на красноватом фоне. И восхитительное личико. Темные глаза и брови, красный бутончик округленного от удивления рта.

Она направляется к кровати.

— Мэг, не надо! — хрипит Даниэль, и она вдруг видит нас обоих, видит кровь на его шее и моих губах.

Свеча падает на ковер, ее руки взлетают к щекам. Женщина пятится к двери и начинает кричать:

— О нет, господи! Помогите! Убивают!

Придется ее остановить. Я спрыгиваю с кровати и, не дав ей сделать и пары шагов, прижимаю к двери. Я в бешенстве. Я должен ею овладеть, и уже не могу остановиться. Во рту еще остался вкус его крови, но я припадаю к ее шее и чувствую на языке кровь Мэг, насыщенную, алую, солоноватую…

Ее голова запрокидывается, тело безвольно льнет ко мне. Ощущение настолько восхитительное, что я пью медленнее, и вот уже все ее тело прижимается ко мне, я слышу, как стучит ее сердце, чувствую ее дыхание в беспомощных криках.

Почему-то мне не хочется ее убивать. Мои клыки медленно выскальзывают из ранок, но я еще держу ее, ощущаю ее бессильный вздох. У меня нет ни сил, ни желания прикончить ее. Нет, она нравится мне живой. Мне нравится теплая тяжесть ее тела, повисшего на моих руках, нравятся ее волосы, прилипшие к окровавленным губам.

Так мы стоим несколько минут. Потом я чувствую, как Даниэль прикасается к моему плечу. Он все-таки выбрался из кровати.

— Кто ты? — шепчет он.

Его большая рука скользит по моему плечу, спине, пояснице. Потом протискивается между мной и женщиной и останавливается на ребрах, я даже ощущаю ее тепло. Он прислоняется к моей спине. Мы все трое стоим, прижавшись друг к другу.

Что ж, это приятно.


Она нашла меня, когда я снова вышел в сад. Я хожу взад и вперед по траве под холодными окнами дома, а сверху смотрит луна, и вдруг появляется Карлотта. Она выходит из тени живой изгороди и направляется ко мне.

— Нелегко уйти, правда? — говорит она, притрагиваясь к моему запястью своей холодной рукой. — Они что, похожи на твою семью?

— Нет, просто интересно, — говорю я. — Сын, Руперт, влюблен в хорошенькую горничную, Мэг. Как же я могу ему сказать, что Мэг периодически навещает спальню его отца? Ничего удивительного, что Даниэль запретил Руперту и думать о ней.

Карлотта разражается негромким чувственным смехом.

— Ах, Антуан, разве Карл не предупреждал тебя, что нельзя даже спрашивать их имен, нельзя вникать в их жизнь? Ты все знаешь и все же не в силах остановиться. Знаешь, это и мой грех тоже.

Как бы не так, Карлотта. Она любовница Карла и явилась только ради того, чтобы убедиться в тщетности его советов. Не вникать в жизнь людей, так он мне говорил? Лицемер. Он же сам овладел Карлоттой, когда та еще была человеком, он не смог остановиться, а потом не смог оставить ее одну. И кто стал бы его за это винить? В ней есть что-то от Снежной королевы и одновременно от английской розы. Это великолепная кукла из фарфора и золота, с сердцем, полным тьмы. Ее можно сравнить с принцессой, убежавшей вслед за цыганами, разодетой в золотистый шелк и кружева. Но если сравнить, кто из них опаснее, кто в большей степени соответствует облику вампира, это, безусловно, Карлотта.

Это соблазнительница. И смертельно опасна. Жертва никогда не видит Карла; он стремительно нападает и уходит, прежде чем вы успеете понять, что происходит. Никаких обещаний, никаких объяснений. А Карлотта обольщает издали, приносит цветы, убегает и снова возвращается, пока вы не начинаете сходить с ума от любви к ней, пока не забываете обо всем на свете. А потом эта леди-гадюка бросается на вас, убивает и окропляет обескровленное тело своими слезами.

Как вы понимаете, я не стал ее жертвой. Но с искренним восхищением наблюдал за ее действиями.

— Как же это может быть грехом? — немного раздраженно спрашиваю я.

— Люди ведь бывают порой такими очаровательными, не правда ли? Ты не можешь довольствоваться только одним вкусом. Ты не такой, как Карл, — он наносит удар и никогда не оглядывается. Ты похож на меня, Антуан. Тебе нравится играть с ними, узнавать их, любить. Но стоит ли это удовольствие страданий? Я до сих пор не знаю. Приходится проделывать это снова и снова, надеясь, что в следующий раз все будет иначе.

— Для меня это всего лишь игра. Они меня ничуть не интересуют. Я делаю свое дело ради денег.

— Вот как? — восклицает она. — Тогда почему ты до сих пор не убил их? Почему ты все еще здесь?

Карлотта поднимается на цыпочки, прижимается своим розовым ротиком к моим губам и исчезает, оставив после себя мимолетный шорох шелка и аромат сирени.

Позади живой изгороди я обнаруживаю огород, где отец Мэг любовно выращивает овощи к общему столу. А, теперь понятно. Это человек, презирающий цветы и красоту, он предпочитает прозаичные овощи и зелень — совсем как его хозяин. Воздух здесь густо насыщен испарениями гниющих побегов брюссельской капусты, запахом свежевскопанной земли и компоста. Сквозь прорехи в живой изгороди я вижу холодный блеск стеклянной теплицы и между кухней и спальнями слуг — манящий прямоугольник кухонной двери.


Как только Руперт узнает, что я не убил его отца, он взрывается от ярости, словно вулкан.

Мы встречаемся под вязами. Среди голых ветвей над нашими головами кричат и перелетают с места на место грачи.

— Ты лжец! — кричит Руперт. — Ты предатель!

Он налетает на меня и молотит руками по воздуху, как ветряная мельница. Но я легко сдерживаю его натиск. В драке от Руперта никакого толка, как, впрочем, и во всем остальном. Возможно, он ничего не стоит и как художник, ему просто нравится размышлять о своих страданиях и непонимании окружающих.

— Почему ты не прикончил старого дьявола? Ты только ранил его!

— Мне помешали.

— Что это значит — помешали?

И я рассказываю ему. Руперт злится еще больше. Он стремительно расхаживает взад и вперед, пинает деревья и плачет. Наконец он поворачивается ко мне, словно в приступе смертельной болезни. Его лицо становится бледным и хрупким, как кожица гриба.

— Это катастрофа! — восклицает он. — Если Мэг любовница моего отца, мне незачем больше жить. У них родится ребенок, а у меня не будет ни наследства, ни дома, ни жены!

Он бросается ко мне, хватает за лацканы пальто. Я не без удовольствия наблюдаю за ним.

— Убей меня, — молит он, и из его прекрасных затуманенных глаз текут слезы. — Убей меня вместо него.

С радостью.


Только я могу это сделать.

Я прижимаю Руперта к своей груди; мы одного роста с ним, и на мгновение наши взгляды встречаются, а потом я опускаю голову к его горлу. Он напряжен и жаждет забвения. Но происходит неизбежное. Он расслабляется в моих руках, обхватывает голову. Он вздыхает. И забывает, из-за чего так разозлился.

Мы связаны в единое целое, его кровь плавно перетекает мне в рот, его плоть крепко прижата к моему телу. И вот тогда я влюбляюсь в него.

Я уже насытился и перестаю высасывать из него кровь. Я хочу удержать его возле себя. Но я выпил не так много крови, чтобы его убить, и Руперт понимает это.

Ты мерзавец, — произносит он ослабевшим голосом. — Ты опять мне солгал.

Он теряет сознание. Я отпускаю его. Оставляю его лежать на корнях дерева, где он упал, а сам убегаю.

Но я ухожу не далеко. На полпути к выходу стоят старинная беседка, увитая розами, неработающий фонтан и несколько замшелых статуй. Там я в нерешительности останавливаюсь. Моя голова полна мыслей о Руперте, Мэг и Даниэле. Меня тянет к ним. И я испытываю страдания.

Появление Карла пугает меня. Я не смотрю, куда иду, и не замечаю его в тени розовой шпалеры. Я едва не натыкаюсь на него. Он похож на ожившую статую с горящими глазами. Будь я человеком, я, наверное, умер бы от страха. Оказывается, он все еще ходит за мной, следит, предостерегает — могу поклясться, он делает это просто от скуки.

— Ты собираешься оставить его? — Он хватает меня за руки и вынуждает смотреть ему в лицо. — Антуан, у тебя есть выбор. Возвращайся и прикончи их всех или уходи немедленно и никогда не возвращайся. Прими решение, или ты уничтожишь себя!

— Почему ты не оставишь меня в покое! — ворчу я и высвобождаю руки.

— Оставлю, — холодно бросает он. — Но я видел слишком многих, похожих на тебя, кто пренебрегал собственным существованием из-за одержимости смертными. Я даже видел, как они убивали себя.

— Убивали себя?

Эта идея шокирует меня. Немыслимо. Какой смысл добиваться бессмертия, чтобы потом отказаться от него?

— Как только я смогу убедиться, что ты все понимаешь, я оставлю тебя и твои глупости.

Я смеюсь.

— Карл, неужели ты не понимаешь? Ты предлагаешь нам такое скучное существование. Да, я испытал все, чем грешат новоиспеченные вампиры, в надежде, что это утолит их тоску. На какое-то время это действительно помогает. Я взбирался на горные вершины, где из-за холода и недостатка кислорода не выжил бы ни один человек. Я погружался в пучину океана. Я, словно птица, летел вниз с Эйфелевой башни и отделался сломанным запястьем.

— И все это не доставляло тебе удовольствия?

— Дело в том, что все эти трюки удаются нам слишком легко, так что нет смысла их проделывать. Это не испытания. — Мой голос охрип, мне противно, что я так разгорячился и разоткровенничался с Карлом, но так уж вышло. — Нам доступно лишь немногое — единственное испытание — страстью. И этот шанс, — я показываю мимо деревьев на серо-коричневый дом, — остался там.

— Я не согласен, — говорит Карл, но глаза выдают его.

— Друг мой, если ты не согласен, почему так опекаешь меня? Какая может быть в подлунном мире причина кроме той, что ты сам надеешься ощутить некоторое волнение?

Карл не может найти ответа. А я, довольный, что заставил его хоть ненадолго умолкнуть, возвращаюсь назад.


Я опять подхожу к дому. Словно мотылек на огонь. Конечно.

Я стою под окнами гостиной, а они сидят внутри, в свете камина и газовых ламп. Картина в коричневых тонах с небольшими вкраплениями зеленого, красного и золотого цветов. К моему немалому удивлению, Руперт и его отец сидят в креслах по обе стороны от камина. Они не разговаривают, но — господи! — они находятся в одной комнате! Они пьют бренди, и янтарная жидкость сверкает в лучах пламени камина.

Мэг примостилась на диване и что-то шьет. На ней простая юбка и шерстяная кофта, а не форма горничной, как можно было ожидать. Заколотые на затылке волосы живописно растрепаны. Все слушают музыку, звучащую из радиоприемника — такого большого ящика, издающего слабые, металлические и резкие звуки. Но картина далека от обычной домашней сцены.

Все трое ужасно напряжены. Я чувствую это даже через стекло.

Они ждут меня, думают обо мне. Я ощущаю пыл их надежды и нетерпения. Ради меня они готовы забыть свои ссоры, забыть свои взаимоотношения. Все ради того, чтобы ощутить на шее мои губы, мои клыки, погружающие их… в блаженство. И я хочу войти к ним. Хочу ощутить на себе их руки, их тела, прижатые к моему телу, их гениталии, напряженные и раскрывающиеся подобно экзотическим цветам. Хочу ощутить, как их кровь вливается в меня. Да, их кровь…

Женщина уколола иглой палец. Я вижу, как на ее коже набухает бусинка крови. Потом ее губы накрывают алый шарик, и непреодолимое желание уже причиняет мне боль.

Моя рука тянется к окну…

Мэг, не отрывая влажных губ от пальца, поднимает голову и видит меня. Я хватаю перекладину оконной рамы и резким толчком поднимаю вверх. Тепло из комнаты окутывает меня, и слышится ее возглас: «Он здесь!»

Мужчины вскакивают с кресел. Лица освещаются восторгом, глаза горят, рты приоткрыты. Все трое устремляются к окну, а мне не терпится погладить их волосы, почувствовать через одежду тепло их тел, прикоснуться языком к коже. Задумчивый Руперт, мощный Даниэль и чувственная Мэг. Три золотых фигуры в обрамлении пламени.

— Вот и ты, — шепчут они. — Входи, Антуан, иди к нам.

Я протягиваю руку, и они тянутся ко мне, кончики наших пальцев встречаются…

Из-за моей спины кто-то резко опускает раму и хватает меня за руку.

— Они завладеют тобой, — шепчет мне в ухо Карлотта. — Они станут твоими рабами, а ты станешь их рабом.

Да, если бы это Карл захлопнул окно, я пришел бы в ярость. Но я никогда не мог злиться на Карлотту, по крайней мере долго. В одно мгновение ко мне возвращаются невозмутимость и ирония.

— Звучит привлекательно, — говорю я.

Лица, прижатые к холодному стеклу, вглядываются в сумерки. Карлотта тянет меня назад, чтобы нас не было видно. Я покоряюсь, и мы уходим вдоль задней стены дома, а грязь и опавшие листья липнут к обуви. Пахнет кладбищем. Я ищу другой вход в дом. Я чувствую себя призраком, который скребется в окна и поворачивает дверные ручки.

Тропинка снова приводит нас к огороду. В сумерках видно, как грачи бродят по грядкам в поисках деликатесов, оставленных на поверхности земли папашей Мэг после осенней перекопки. Узнает ли он, чем занимается его дочь вместе с Даниэлем и Рупертом? Захочет ли к нам присоединиться? От старика, вероятно, пахнет потом и землей, он вызывает из почвы зеленые ростки жизни… Хотелось бы попробовать, каков он на вкус.

— Если ты войдешь, они тебя уже не выпустят, — говорит Карлотта. — Ты никогда не сможешь уйти.

Я привлекаю ее к себе и целую в шею.

— Мне не захочется уходить. Я люблю их. А тебе самой нравится такая идея.

Она смеется.

— Разве я не нрава, Антуан? Да, это вызывает волнение. Это восхитительно. Хочешь, я скажу, почему Карл так холоден? Не потому, что отличается от нас. Нет, он точно такой же, он не может отказаться от людей. Только ненавидит последствия. А я бросаюсь вперед без оглядки. Не могу удержаться, всегда думаю, что на этот раз все будет по-другому. Но Карл… он реалист.

И Карл тоже здесь. Он появляется словно из воздуха. Он поджидает нас, потом занимает место с другой стороны от меня, нежно касается моей руки. Они ведут меня прочь от дома, по травянистой тропинке к живой изгороди в дальнем конце огорода, потом мимо облетевших деревьев, дальше, к спасению. Каждый шаг причиняет мучительную боль.

— Все дело в цене, которую придется заплатить, — говорит мне Карл. — Ты можешь сказать им «да» и позволить себе пасть; но ты не сможешь удержать и сохранить их. Они умирают, Антуан. Чем сильнее ты их любишь, тем вернее убиваешь.

— И не думай, что их смерть не причинит тебе горя, — продолжает Карлотта. — Не воображай, что сможешь вырвать эту боль из своего сердца.

— Но если я…

Мой голос едва слышен.

Карлотта знает, о чем я подумал.

— Да, ты мог бы превратить их в вампиров, — жестко говорит она. — Если затратить массу сил и энергии, это возможно. Но все изменится. Ты останешься с тремя хладнокровными хищниками, они будут соперничать с тобой, возмущаться, возможно, возненавидят тебя. А от твоих горячих, податливых, полнокровных возлюбленных не останется и следа.

— Поэтому беги, — настаивает Карл. — Беги от них немедленно!

Мы добираемся до прохода в живой изгороди. Я в отчаянии останавливаюсь, горестно поднимаю руки. Полы пальто хлопают на ветру и вспугивают десяток грачей. Но один остается. Он неловко прыгает по ¦ раве, волоча сломанное крыло. Он не в силах покинуть землю.

Я вырываюсь из рук Карла и Карлотты. Бегом возвращаюсь к дому и, тяжело дыша, останавливаюсь снаружи.

Мои возлюбленные все еще там, ждут меня. Я слышу, как их кровь стучит в сердцах, вижу, как они в предвкушении облизывают губы. Стоит мне повернуть назад, и они навсегда останутся в этом состоянии: будут ждать, будут страдать, их страсть превратится в мучительную агонию, но они будут живы.

Что ж, надо попробовать, что такое печаль, решаю я.

Я нажимаю пальцами на холодное стекло кухонной двери и вхожу в дом.

НЭНСИ А. КОЛЛИНЗ Вампир-повелитель для цыпочек-готов (Из дневника Сони Блю)

В настоящее время Нэнси А. Коллинз проживает в городе Атланта, штат Джорджия. Ее перу принадлежат несколько повестей и множество рассказов, кроме того, в течение двух лет она писала сценарии для сериала «Swamp Thing» студии «DC Comic». Ее произведения «Темные очки после наступления темноты» («Sunglasses After Dark»), «Бегущий волк» («Walking Wolf»), «Линч. Готический вестерн» («Lynch: A Gothic Western») и сборник из тринадцати рассказов «Авеню X и другие темные истории» («Avenue X and Other Dark Stories»), составленный самим автором, чтобы продемонстрировать разносторонние литературные таланты, принесли ей награды: премию Брэма Стокера, «Икарус» Британского общества фантастики и другие. К последним ее произведениям относятся «Фаланги и истории» («Knuckles & Tales»), неоготический сборник с иллюстрациями Сгпефена Р. Биссетта и «Мертвые розы для Синей Леди» («Dead Roses for a Blue Lady») — серия фантастических рассказов о Соне Блю. Вампирша Сочл Блю является также героиней пятой, заключительной серии новелл «Самое темное сердце» («Darkest Heart»).

«Рассказ „Вампир-повелитель для цыпочек-готов“ первоначально задумывался как первый комический вариант приключений Сони Блю, — объясняет Коллинз. — Под названием „The Real Thing“ эта рукопись еще в 1995 году была отобрана Джо Лансдейлом для „Weird Business“, увесистого сборника комиксов в твердом переплете издательства Mojo Press, в составлении которого он принимал участие.

Хотя я не проявляю большого интереса к уже опубликованным произведениям, эта вещица мне всегда нравилась, и через пару лет я попыталась переложить ее в прозу — так появился первый рассказ о Соне Блю. Переложение комикса в литературный рассказ не доставило больших трудностей, поскольку первоначальный сюжет был проработан до мельчайших деталей».

«Красный ворон» — настоящая грязная дыра. Единственное, что выдает в нем бар, это реклама бутылки «Олд Кроу» в витринном окне да мигающая неоновая вывеска «Бар-салон». Туалеты здесь постоянно засоряются, и все давно пропахло мочой.

В течение недели это обычная дешевая забегаловка для водителей грузовиков и живущих по соседству любителей выпивки. Искать здесь Чарльза Буковски[14] было бы напрасной тратой времени. Но, поскольку напитки здесь стоят недорого, а бармен никогда не спрашивает удостоверений личности, в пятницу бар преображается, посетители становятся моложе и необычнее, по крайней мере внешне. Обычных завсегдатаев тесных кабинок и любителей табуретов у стойки «Красного ворона» сменяют молодые парни и девчонки в черной коже и с таким количеством пирсинга, что они напоминают ходячие наборы слесарных инструментов. Но Буковски среди них все равно нет.

Этот пятничный вечер ничем не отличается от остальных. К тому времени, когда я приезжаю, на обочине уже толпится кучка подростков-готов — в руках пластиковые одноразовые стаканчики с теплым, как моча, пивом, нескончаемые разговоры. На фоне всех этих дурацких причесок, изобилия черной краски вокруг глаз, мертвенно-бледных от пудры лиц и черной губной помады на меня никто не обращает внимания.

Обычно я не заглядываю в подобные места, но до меня дошли слухи, что в «Красном вороне» собираются последователи кровавого культа, и я решила проверить их лично. В большинстве случаев такие сведения оказываются пустой болтовней, но порой за городскими байками скрывается нечто зловещее.

Внутри «Красного ворона» тоже полно молодежи, и выглядят они гораздо более угрожающе и странно, чем я. В своей мотоциклетной куртке, потрепанных джинсах и такой же поношенной футболке с портретами «Нью-йоркских красавиц» я едва вписывалась в принятый здесь дресс-код.

Я машу рукой бармену, которого, кажется, совсем не удивляют мои солнечные очки в темное время суток, и заказываю пиво. Мне наплевать, что на поданном им стакане отчетливо видны отпечатки чьих-то пальцев, а верхний край пахнет губной помадой. В конце концов, я же не собираюсь из него пить.

Теперь, когда я не выделяюсь в толпе, я усаживаюсь и жду. В таких местах совсем не трудно получить любую информацию. Все, что от меня требуется, — это набраться терпения и держать уши открытыми. За долгие годы я выработала способность прислушиваться сразу к десяткам разговоров и отсеивать бессмысленный треп, не придавая ему значения, до тех пор, пока не отыщется то, что я ищу. Подозреваю, что я немного похожа на акулу, которая улавливает плеск раненой рыбы за несколько миль.

— …я ему сказал, пусть поцелует меня в задницу…

— …нет, мне понравился их последний альбом…

— …шлюха вела себя так, словно я…

— …до следующей получки? Клянусь, ты все получишь сполна…

— …оживший мертвец. Он в самом деле существует…

Ага. Вот оно.

Я поворачиваю голову в направлении заинтересовавшего меня голоса, но стараюсь не смотреть в упор. У барной стойки парень и две девчонки в чем-то убеждают еще одну молодую женщину. Девчонки — архетипичные цыпочки-готы. Им около двадцати, может, чуть меньше, одеты в кожу и нижнее белье, слишком много краски на лицах. Одна высокая и жилистая, и толстый слой пудры не может скрыть угревую сыпь на ее щеках. Судя по корням ее черных, как вакса, волос, она вполне может быть бесцветной блондинкой.

Ее подружка значительно ниже и немного толстовата для атласного черного бюстье, в котором с трудом помещается ее грудь. Лицо белое, как у клоуна, около уголка левого глаза замысловатая татуировка, в которой можно узнать скорее персонаж из популярного комикса, чем одного из египетских богов. На ней узкие мужские брюки для верховой езды, отделанные по всей длине черным кружевом, отчего она выглядит немного выше, чем на самом деле.

Парень, составивший им компанию, высокий и костлявый, на нем черные кожаные брюки, ремень с ужасающего вида серебряной пряжкой и кожаная куртка. Он не носит ни рубашки, ни футболки, так что можно рассмотреть безволосую впалую грудь. Парень примерно того же возраста, что и девчонки, может, чуточку моложе. Он постоянно кивает, что бы ни сказали его спутницы, и нервно отбрасывает назад прядь гладких волос бордового цвета. Мне не требуется много времени, чтобы установить, что высокую девушку зовут Сейбл, низенькую — Танит, а парня Сержем. Девушка, с которой они разговаривают, отличается коротко подстриженными торчащими во все стороны рыжими волосами и кольцом в носу. Это Шавна.

Я по привычке переключаю зрение на спектр Претендентов и сканирую всех четверых на наличие сверхъестественных сил. Все чисто. Странно, но они все же вызывают во мне интерес. Я неторопливо перемещаюсь ближе к группе, чтобы легче было отфильтровать голос Мэрилина Мэн-сона, орущий из ближайшего музыкального автомата.

Шавна качает головой и нервно усмехается; она не уверена, что это не глупый розыгрыш.

— Да ну, настоящий вампир?

— Мы ему рассказали о тебе, скажи. Серж?

Танит бросает взгляд на неуклюжего юнца, сидящего рядом. Серж энергично кивает, отчего бордовая прядь снова падает ему на глаза.

— Его зовут Раймер. Лорд Раймер. Ему триста лет, — едва дыша, добавляет Сейбл. — И он сказал, что хочет с тобой встретиться.

Несмотря на увлечение готикой и весь постмодернистский шик, Шавна выглядит испуганной школьницей.

— Правда?

Мне становится ясно, что она попалась на крючок, как шестифутовая форель, и троице готов не составит труда вытащить рыбку. Все четверо упакованных в кожу мятежников выскакивают из «Красного ворона» настолько быстро, насколько позволяли их «доки Мартенсы».[15] Я выжидаю пару секунд и отправляюсь за ними.

Я вижу их силуэты уже на приличном расстоянии и никак не могу отделаться от ощущения, что здесь что-то нечисто. Правда, я нашла то, что искала, но все как-то неправильно, и, будь я проклята (понимаю, что это излишне), если я могу понять, в чем дело.

Насколько мне известно, вампиры избегают готов, как дневного света. Хоть их юношеское увлечение смертью и декадансом могло поначалу убедить вампиров использовать подростков в качестве слуг, их экстравагантные манеры привлекают чрезмерное внимание окружающих. Вампиры предпочитают более рассудительных и менее заметных служителей. Хотя этот лорд Раймер, кем бы он ни был, мог обладать более современным нравом, чем те, с кем мне приходилось сталкиваться в прошлом.

Не знаю, как понять эту троицу юнцов, которые ведут ему жертву. Судя по их явному энтузиазму, звание неофитов подходит им куда больше, чем просто служителей. У них нет ни хищного блеска в глазах, ни осторожных повадок убийц. На пустынной темной улице, где они все так же беспечно болтают, эти юнцы похожи на стайку ребятишек, задумавших какую-то озорную выходку — испортить лужайку перед домом директора школы или испачкать окна преподавателю физкультуры. Они наверняка не подозревают о посторонней тени, прицепившейся к ним в тот момент, когда за ними и их добычей закрылась дверь «Красного ворона».

После десятиминутной прогулки они достигли своей цели: заброшенной церкви. Ну конечно. Это явно не аббатство Карфакс,[16] но, по-моему, вполне подходит. Деревянная двухэтажная церковь увенчана старомодным шпилем с указующим в небо перстом.

Дурные предчувствия снова овладевают мной. Вампиры обычно избегают таких явных убежищ. Дьявол, это же не Средние века. Им больше ни к чему держаться поблизости от развалин монастырей и фамильных склепов — тем более что в Соединенных Штатах таковых никогда и не было. Нет, современные кровопийцы предпочитают скрываться в верхних этажах складских комплексов или на заброшенных фабриках, даже в необитаемых домах. Одного такого типа я выследила в бедной городской больнице, закрытой во время президентства Рейгана и оставленной разрушаться. Кажется, стоит заняться посещением военных баз, которые должны закрыться в ближайшие годы, и проверить, не заражены ли и они всякой нечистью.

Группа подростков тем временем скрывается в церкви, и я понимаю: чтобы разобраться, что происходит, мне тоже необходимо попасть внутрь. Стараясь держаться в тени, я обхожу здание кругом, настороженно прислушиваясь и приглядываясь к любым признакам охраны вокруг логова вампира, будь то огры или ренфилды. Как правило, любой вампир предпочитает иметь охрану. Огры защищают от физического вторжения, а ренфилды — потусторонние медиумы — предохраняют от псионических атак со стороны конкурентов-вампиров.

Я взбираюсь по задней стене церкви, продолжая мысленную разведку: я ищу неразборчивые обрывки дум огров или непроницаемую тьму, которой обычно прикрываются ренфилды, но мой сонар улавливает только взволнованный жар четверки, за которой я следила от «Красного ворона», и чуть более сложный сигнал из самой глубины церкви. Все чудесатее и чудесатее.

На церкви нет колокола, а только оставшаяся со времен корейской войны[17] система оповещения, давно превратившаяся в клубок перепутанных веревок. Здесь так мало места, что негде встать, не то что звонить, хорошо хоть дверь на лесенку не заперта. Она с тихим скрипом поворачивается на проржавевших петлях, однако у подножия ступеней все спокойно. Уже через несколько секунд я оказываюсь в лучшем наблюдательном пункте — на стропилах, поддерживающих неф храма.

Внутри церкви создана соответствующая атмосфера. Оставшиеся скамьи стоят в беспорядке, сборники церковных песнопений сброшены с подставок и рассыпаны по полу. Святые, апостолы и пророки выступают из оконных ниш с поднятыми посохами или согнутыми в благословляющих жестах руками. Мой отраженный взгляд падает на центральное окно, расположенное сверху чуть позади кафедры. Сохранившийся витраж демонстрирует снежно-белого агнца, преклонившего колени на ярко-зеленой траве, в обрамлении безоблачного неба с золотым диском. Чуть ниже, свидетельствуя о надругательстве над церковью, висит перевернутый бронзовый крест.

Свет поступает только от двух церковных канделябров, стоящих по обе стороны от кафедры, на них прилеплено по сотне уже оплывших красных и черных свечек. Готы из «Красного ворона» останавливаются у алтарного ограждения, все смотрят на кафедру, расположенную чуть выше задрапированного черным бархатом алтаря.

— Где же он? — шепчет Шавна, и ее голос в пустой церкви кажется слишком громким.

— Не беспокойся. Он придет, — заверяет Танит.

Словно в подтверждение ее слов, из-за алтаря поднимается запах озона, вздымается столб багряного дыма. Шавна невольно вскрикивает от изумления и делает шаг назад, но обнаруживает, что путь к отступлению отрезан стоящими за спиной спутниками.

Сначала раздается хорошо поставленный мужской голос:

— Доброй ночи, дети мои. Приветствую вас в моем доме, приветствую всех, кто пришел с радостью и по доброй воле.

Затем дым рассеивается, и обнаруживается высокий мужчина в обтягивающих атласных брюках, черной шелковой блузе, какие носят поэты, черных кожаных сапогах для верховой езды и длинной театральной накидке, отороченной красным кантом. Его прямые черные волосы зачесаны назад и небрежно схвачены у шеи алой атласной лентой. У него молочно-белая кожа, в глазах — красные блики горящих свечей. Лорд Раймер наконец-то появился.

Серж робко улыбается своему демоническому повелителю, делает шаг вперед, указывая на Шавну, а Танит и Сейбл выжидающе молчат.

М-мы сделали, как ты приказывал, господин. Мы привели тебе девушку.

— Ax, да-а. Новенькая.

Шавна, приоткрыв рот, смотрит снизу вверх на повелителя вампиров, словно перед ней Джим Моррисон, Роберт Смит и Данциг[18] в одном лице. Раймер обращается непосредственно к ней, и на ее лице вспыхивает скорее удивление, чем страх.

— Тебя ведь зовут Шавна, не так ли?

— Д-да.

Голос ее становится очень тонким, как у маленькой девочки, но похотливые огоньки, пляшущие в ее глазах, совершенно не детские.

Лорд Раймер протягивает дрожащей молодой женщине бледную руку. У него длинные заостренные ногти, покрытые черным лаком. Он безмятежно улыбается, говорит ровным и спокойным голосом, предназначенным для придания уверенности слабым существам.

— Подойди ко мне, Шавна. Подойди, чтобы я мог тебя поцеловать.

Тень сомнения мелькает на лице девушки. Она колеблется, оглядывается на своих спутников, а те только теснее смыкаются за ее спиной.

— Я… я не знаю.

Раймер слегка прищуривается, концентрируя взгляд налитых кровью глаз. Голос становится настойчивее, в нем прорезаются холодные нотки.

— Подойди ко мне, Шавна.

Кажется, напряжение Шавны ослабевает, ее взгляд, если это возможно, утрачивает волю. Она шагает вперед, медленно поднимается по ступеням кафедры. Раймер, приветствуя ее, протягивает руки навстречу.

— Вот так, моя дорогая. Подойди, ведь ты так об этом мечтала…

Раймер тоже делает шаг вперед, накидка между его руками распахивается, словно крылья гигантской летучей мыши. Улыбка его становится шире, рот приоткрывается, обнажая жемчужно-белые клыки, с которых капает слюна, голос слегка хрипит от вожделения.

— Приди ко мне, моя нареченная…

Шавна слегка морщится от боли и наслаждения, когда клыки Раймера впиваются ей в шею. Даже со своего насеста под самым потолком я ощущаю резкий запах крови, чувствую, как у основания шеи нарастает напряжение, но быстро избавляюсь от него. Мне не нужны никакие неприятности — не сейчас. И все же я с трудом отвожу взгляд от развертывающейся внизу сцены. Раймер крепко держит Шавну в своих объятиях. Она постанывает, словно на пике оргазма. Кровь стекает по ее горлу в бледную ложбинку между грудей, капли густые и темные, как черная патока.

Раймер с довольной улыбкой отстраняется от нее и слизывает кровь с подбородка.

— Дело сделано. Теперь ты связана со мной узами крови и моей бессмертной воли.

Веки Шавны трепещут, она как будто не сразу восстанавливает зрение. Ее рука касается ранки на шее, и Шавна долго смотрит на окровавленный палец.

— Классно…

Она делает шаг назад, на лице все то же выражение восторга и изумления. Слегка покачиваясь и прижимая руку к посиневшей и кровоточащей шее, она присоединяется к своим спутникам. Танит и Сейбл с готовностью подхватывают свою новую сестру, и, пока они помогают ей обрести равновесие, их руки быстро исчезают у нее под юбкой.

— Добро пожаловать в семью, Шавна, — шепчет Сейбл, сначала целует ее в щеку, а потом облизывает мочку уха.

— Ты теперь одна из нас, отныне и навеки, — мурлычет Танит, тоже целует, а свободной рукой прикасается к груди, уже освобожденной из-под блузки.

Сейбл прижимается еще теснее и слизывает с ее шеи остатки крови. Серж стоит в стороне, грызет ноготь большого пальца и периодически отбрасывает с лица непослушную прядь. Его глаза ежесекундно перебегают с девчонок на лорда Раймера и обратно. После недолгих вздохов и объятий все три девушки начинают старательно раздевать друг друга, и их стоны перемежаются нервными смешками. Черная кожа и кружева падают на пол, открывая черные сетчатые чулки, пояса с подвязками и трусики с отверстиями на промежности. При виде лобковых волос Шавны — светло-рыжих, в отличие от ее багровой шевелюры, — у Сержа раздуваются ноздри и сверкают глаза. Он снова смотрит на Раймера, а тот кивает и плавным жестом руки со скрюченными пальцами позволяет парню присоединиться к оргии.

Тот нащупывает серебряную пряжку, и вот уже ремень с громким стуком падает на пол. У меня изумленно приподнимается бровь. При всей его граничащей с истощением худобе парень оснащен не хуже племенного жеребца. Сейбл что-то шепчет ему на ухо, и он, рассмеявшись, прижимается губами к ее испачканному кровью рту. Танит, крепко зажмурившись, и с похотливой усмешкой на губах, опускает руку, чтобы довести его до полной эрекции.

Серж быстро освобождается от их объятий, подхватывает Шавну на руки и несет к покрытому черным бархатом алтарю. Обе девушки тут же догоняют его. Начинается возня, сопровождаемая укусами и царапинами, и вскоре все четверо свиваются в клубок обнаженной плоти, и по тихой церкви разносятся стоны, хихиканье, шлепки и восторженные крики. А над ними возвышается лорд Раймер, он наблюдает за возней своих последователей, и в его багровых глазах сверкают огоньки свечей. Надо отдать должное Сержу: он не один час неутомимо трудится, обслуживая всех трех девчонок в разной последовательности, и только тогда кончает.

Наконец мутные от грязи стекла церковных окон начинают светлеть, близится восход, и оргия заканчивается. Едва лорд Раймер замечает, что за окнами светает, улыбка тотчас исчезает с его лица.

— Хватит! — гремит его голос, заставляя юнцов остановиться на полувздохе. — Скоро меня коснется солнце. Вам пора уходить, дети мои!

Готы, без единой жалобы оторвавшись друг от друга, начинают поспешно разыскивать свои вещи. Едва одевшись, они поспешно покидают церковь, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Я с трудом сдерживаю стон облегчения. Казалось, эти почитатели культа крови никогда не уйдут. Я еще раз мысленно проверяю все темные углы внизу. Сейчас самое время нанести визит вежливости их так называемому повелителю. Надеюсь, он не откажется побеседовать, прежде чем отправится спать.

Лорд Раймер зевает и спускается по ступеням в подвал. В этой развевающейся накидке и с канделябром в руке он напоминает мне Дракулу в исполнении Белы Лугоши.[19] Но Лугоши уже давно умер.

Подвал с бетонным полом тянется на всю длину здания. В углах свалены стопки старых сборников церковных гимнов, сломанные стулья и полуистлевшие одеяния хористов. В центре, на деревянных козлах возвышается палисандровый гроб, обитый красным бархатом. Неподалеку стоит старомодный кофр.

Я вижу, как повелитель вампиров, все еще зевая, ставит канделябр на пол, сбрасывает свою накидку и аккуратно складывает ее поверх чемодана. Если он и чувствует мое присутствие, то никак этого не показывает. Презрительно усмехнувшись, я нарочно громко шаркаю каблуком ботинка по полу. Усмешка становится еще шире, когда он оборачивается с выпученными от испуга глазами.

— Кто?.. Кто здесь?

Он изумленно моргает, когда видит, как я балансирую на козлах, рядом с открытым гробом. Едва проникнув в подвал, я уже ощутила запах, и хватило одного взгляда, чтобы подтвердить догадку: гроб засыпан землей. Я подхватываю пригоршню земли и, приоткрыв ладонь, просеиваю ее между пальцев. Потом поднимаю голову и встречаю разъяренный взгляд Раймера.

— Ну, приятель, что ты пытаешься здесь изобразить?

Раймер, расправив плечи, поднимается во весь рост, злобно шипит и протягивает ко мне руки со скрюченными пальцами. Глаза повелителя вампиров сверкают, словно у загнанного в угол зверя.

Его представление не производит на меня ни малейшего впечатления.

— Воображаешь себя Кристофером Ли,[20] козел? Я не какая-нибудь безмозглая цыпочка из готов. Тебе не удастся меня одурачить! — Ударом ноги я выбиваю козлы из-под гроба, земля из перевернутого ящика высыпается на пол. Раймер невольно вскрикивает и лихорадочно переводит взгляд с опрокинутого гроба на меня, потом обратно. — Только люди уверены, что вампиры должны спать на слое земли с их родины!

Раймер пытается исправить ситуацию. Он тянет ко мне костлявый палец и принимает самый угрожающий вид.

— Ты осквернила пристанище Раймера, повелителя мертвецов! За это, женщина, ты поплатишься жизнью!

— Вот как? — фыркаю я. — Поверь, приятель, я встречалась с Дракулой, и ты на него ни чуточки не похож!

Я стремительно кидаюсь к нему. В одно мгновение я на середине подвала, в другое — уже стою рядом с ним, и с костяшек пальцев капает его кровь. Раймер валяется на полу, ошеломленный, хнычущий от боли в разбитых губах и носу. Рядом с ним лежит зубной протез с удлиненными клыками. Я подбрасываю его носком ботинка и с отвращением качаю головой.

— Я так и думала: фальшивые клыки! А в глазах контактные линзы, верно? Могу поспорить, что и ногти у тебя накладные, из театрального реквизита…

Раймер, словно краб, старается отползти от меня, но он слишком медлителен. Одним движением я хватаю его за ворот рубахи и ставлю на ноги, так что он взвизгивает от страха.

— Что за игру ты тут затеял? Собираешься провернуть какую-нибудь аферу с этими недорослями-готами?

Раймер открывает рот, шевелит губами, но не произносит ни звука. Сначала я решаю, что он от страха разучился говорить, потом до меня доходит, что, не будучи вампиром, он превращается в ужасного заику.

— Я н-не в-вымогатель, н-не думай. Я д-делаю эт-то не ради денег!

— Если не из-за денег, то для чего?

Все его мотивы стали мне понятны еще с первого взгляда, но, прежде чем принять решение, я хочу услышать это от него самого.

— Всю с-свою жизнь я был неудачником. Н-никто не об-бращал на м-меня внимания. Д-даже м-мои родители. Н-никто не п-принимал м-меня всерьез. Я б-был всеобщим п-посмешищем. Избавиться от н-насмешек я м-мог только в кино. И я в-всегда в-восхищался вампирами. Я в-видел самых разных вампиров. Н-но н-никто не смел н-над ними смеяться, н-никто не мог их игнорировать. Они были т-та-кими сильными, что все люди их б-боялись. Они м-могли заставить ж-женщин выполнять все их желания.

Когда м-мои родители умерли, они оставили м-мне кучу денег. Я м-мог больше н-никогда не работать. Уже через час после похорон я п-пошел к д-дантисту, заставил его вырвать мне все передние зубы и сделать протез.

Я в-всегда хотел стать вампиром — и п-получил шанс воплотить свою мечту в жизнь. Т-тогда я купил эту старую церковь и стал околачиваться в «Красном в-вороне», подыскивая подходящих девиц.

Первой б-была Т-танит. Потом пришла Сейбл. Остальное было просто. Они так сильно хотели, чтобы я б-был настоящим, что даже не приходилось слишком сильно и-при-творяться. Но потом ситуация стала выходить из-под контроля. Они хотели, чтобы я… овладел ими. Н-но я физически не м-мог этого сделать, д-даже с другими людьми. Я сказал, что это из-за того, что я уже м-мертвец. И они нашли Сержа. А мне нравилось смотреть…

Раймер уставился на меня уже потемневшими глазами. Его страх стал сменяться любопытством.

— Н-но какое т-тебе до этого дело? Ты из их к-компа-нии? Бывшая п-подружка Сержа?

Я не могу удержаться от смеха, но все же занимаю позицию между Раймером и выходом. Он пятится назад, не слишком быстро, скорее неуклюже. И вздрагивает от моего смеха, словно от удара.

— Я поняла, что здесь что-то неладно, когда увидела пряжку на бедрах этого юнца. Ни один уважающий себя вампир в здравом уме не потерпит такого слитка серебра в радиусе полумили от себя. А потом этот фокус с цветным дымом и антуражем ведьминского шабаша! Все эти любительские трюки смахивают на кадры из фильмов студии «Хаммер» и обложек книг Антона Ла Вэй.[21] Ты смешной грязный извращенец, Раймер, или как тебя там зовут. Ты окружаешь себя символами тьмы и играешь с проклятиями, но не различаешь настоящего выходца с того света, даже когда он разбивает тебе нос!

Раймер целую вечность стоит молча, потом его глаза расширяются, и он громко вскрикивает, как человек, внезапно увидевший человека, которого давно считал мертвым. У него дрожат губы, ноги подкашиваются, и он плашмя падает на пол.

— Ты настоящая!

— Поднимайся, — ворчу я, приоткрывая клыки.

Вместо ожидаемого ужаса это вызывает в Раймере колоссальный взрыв воодушевления, и он кричит еще громче, чем прежде. Он ползет по полу и с рыданиями припадает к моим ботинкам.

— Наконец-то! Я знал! Если долго ждать, кто-то из вас непременно явится!

— Я сказала, поднимайся, пакостник!

Я бью его ногой, но это не действует. Раймер проворно, словно ящерица на горячих камнях, подползает ко мне на брюхе. Этого-то я и боялась.

— Я с-сделаю все, что ты пот-требуешь, я все отдам! — Он цепляется за штанины и сильно тянет. — К-кусай м-меня! Пей мою кровь. П-пожалуйста! Сделай меня таким, как ты!

Я смотрю на этого никчемного человека, который настолько разочаровался в своей жизни, что пожелал превратиться в ходячего мертвеца, и в своих воспоминаниях возвращаюсь на много лет назад. Я вспоминаю ту ночь, когда глупая молодая девушка, слишком возбужденная погоней за запретными наслаждениями, пренебрегла осторожностью и настолько увлеклась романтикой опасности, что покинула защиту толпы. Я вспоминаю, как она оказалась наедине с чудовищем, скрывавшимся под маской красивого и красноречивого незнакомца. Я вспоминаю, как ее, нагую и обескровленную, выбросили на ходу из машины и оставили умирать в канаве. Я помню, как долго она умирала. Я помню, потому что это была я.

Меня бьет дрожь, словно в приступе лихорадки. Отвращение перерастает в ярость, а я никогда не умела сдерживать свой гнев. И в душе — в темной ее части — я не слишком-то к этому стремлюсь.

Я пытаюсь держать себя в руках, но это нелегко. Раньше, когда гнев разгорался в моей душе, я старалась лишь увериться, что он направлен на достойного противника. Такого, как настоящий вампир. Такого же, как я. Но иногда… Иногда я срываюсь. Как, например, сейчас.

— Ты хочешь стать таким, как я?

Я с размаху бью его ногой, так, что трещат ребра, а мелкий мерзавец летит по полу и ударяется в стену. Он снова кричит, но вряд ли от боли.

— Ты сумасшедший ублюдок! Даже я сама не хочу быть такой!

Я срываю зеркальные солнцезащитные очки, и при виде моих глаз Раймер немеет от ужаса. Ничего похожего на рубиновые контактные линзы. В моих глазах нет ни радужной оболочки, ни белков — только озера застывшей крови, перечеркнутые вертикальными зрачками, которые то сужаются, то расширяются, как у змеи, в зависимости от освещения. В подвале довольно темно, так что мои зрачки расширены, словно у акулы, поднявшейся из сумрачных глубин за беспечным пловцом.

Я иду вперед, и Раймер дрожащей рукой загораживает лицо. Его восторг сменился настоящим, стопроцентным, лишающим разума ужасом. Он только сейчас понял, что находится в обществе чудовища.

— Пожалуйста, госпожа, не убивайте меня. Простите…

Я не знаю, что еще он хотел сказать, чтобы избежать своей участи, потому что в тот момент его голова оказывается в моих руках.

Несколько мгновений руки Раймера еще трепещут в бессильной попытке вымолить прощение, потом из шеи с шипением толчками поднимается алая струя, поскольку сердце еще бьется и гонит кровь туда, где должен был быть мозг. Я не выпускаю из рук трофей, но отхожу в сторону.

Повернувшись спиной к еще агонизирующему телу, я склоняюсь над обломками старинного гроба и его содержимым. Земля, безусловно, привезена с Балкан — из Молдовы[22] или даже Трансильвании. Я качаю головой. Удивительно, что так много людей все еще верят в эти старые сказки!

Я поднимаюсь по ступеням, держа голову Раймера под мышкой, но наверху оборачиваюсь и бросаю последний взгляд на логово притворщика, вообразившего себя королем вампиров перед цыпочками-готами. Ну и бедлам! Хорошо, что убираться здесь придется не мне.

Это не первый фальшивый вампир на моем пути, но, должна признаться, это лучший из всех жуликов. Девчонки-готы хотели первоклассное чудовище, и он дал им то, к чему они стремились, вплоть до подходящей обстановки в заброшенной церкви, люка в полу и театральных трюков. А они купились на его уловки, поскольку ощущали себя особенными и, что более важно, ощущали себя живыми. Бедные глупышки. Они видят только черную кожу, любовные укусы и безвкусные дешевые побрякушки; они стремятся к вечной молодости и красоте и хотят, чтобы никто не смел их обидеть.

Как бы не так.

А что до Раймера, так он хотел этого не меньше, чем готы. Он всю жизнь восхищался чудовищами; он надеялся, что искреннее подражание проклятым существам или волшебным образом превратит его в их подобие, или его действия со временем привлекут внимание порождений ночи, которым он так искренне поклонялся. Так и произошло. Я, принадлежащая к их роду, явилась к нему во всей красе.

Но вряд ли Раймер все эти годы мечтал о такой кровожадной соблазнительнице. Не мог же он знать, что его трюки привлекут внимание не просто вампира, а убийцы вампиров.

Видите ли, мое нежеланное и уникальное превращение оградило меня от многого: от старения, от любви, от сознания жизни. И в отместку за трансформацию, осуществленную против моей воли, я десятки лет отрицала свою чудовищную сущность; я пыталась — хоть и напрасно — не замечать Другого, завладевшего темной половиной моей души. Тем не менее у меня осталась одна радость, в которой я не в силах себе отказать. Убийство вампиров.

И тех, кто может в них превратиться.

К тому времени, когда я поднимаюсь в церковь, утро уже в самом разгаре. На побеленных стенах расцвели красные, зеленые и голубые пятна от разноцветных стекол. Я отхожу на пару шагов и, размахнувшись, швыряю голову Раймера в витраж с Божьим агнцем.

За широкими двойными дверями церкви птицы на деревьях славят утро своими веселыми песнями. Бродячая собака со свалявшейся шерстью и выступающими ребрами уже вынюхивает в высокой траве упавшую голову Раймера. Она ощетинилась и зарычала, завидев меня, но вскоре прижимает уши и прячет хвост между задними лапами, а потом поспешно ретируется. Собаки умные создания. Они знают, что принадлежит этому миру, а что — нет. А люди этого не понимают.

По моему разумению, эта ночь выдалась неудачной. Если уж я выхожу на охоту, я предпочитаю настоящую добычу, а не фальшивых хищников. Все же хотелось бы понаблюдать за лицами поклонников Раймера, когда они увидят, что случилось с их «повелителем». Это было бы забавно.

Никто не может обвинить меня в отсутствии чувства юмора.

СТОРМ КОНСТАНТАЙН В его вкусе

Сторм Константайн живет в Центральной Англии со своим мужем Джимом и девятью кошками. Она является автором многочисленных рассказов и семнадцати романов, которые сочетают в себе черты жанров научной фантастики, хоррора и фэнтези; она также участвовала в написании популярных книг о египетских богинях-кошках и эзотерической психологии.

Среди ее последних работ — роман «Серебряное сердце» («Silverheart»), написанный совместно с Майклом Муркоком, и трилогия в жанре фэнтези «Хроники Магравандиаса» (Мадгavandias Chronicles), второй том которой. «Корона безмолвия» («The Crown of Silence»), был опубликован в 2000 году.

«Когда я собирала материал для романа „Неуловимая добыча“ („Stalking Tender Prey“), — вспоминает писательница, — сюжет которого основан на легенде о падших ангелах, мне вдруг пришло в голову, что поверья о вампирах могли появиться из того же источника.

Библейское сказание о падших ангелах произошло от более ранних шумерских мифов, которые, в свою очередь, уходят корнями в далекое прошлое. Возникает соблазн предположить, что эти крылатые существа имеют прототип — реально существовавший народ из плоти и крови, шаманов-стервятников. Во время ритуалов они привязывали к спине крылья грифов — отсюда ангельские крылья. Остатки птичьих крыльев были найдены в пещерах на Ближнем Востоке вместе с костями и ритуальными предметами. Падшим ангелам приписывали привычку пить кровь людей и животных, что также могло быть частью шаманского обряда. Этот аспект мифа оказался некстати в „Неуловимой добыче“, и я с радостью воспользовалась возможностью написать на его основе рассказ для этой антологии».

Все произошло потому, что она была как раз в его вкусе. Она сидела в конце душного общего зала в пабе, не отрывая от него взгляда, и приковывала к себе его внимание — без всяких видимых усилий. Очевидно, она была высокого роста — голова ее поднималась над головами соседей. Одета она была в черное; руки сложены на коленях.

Она пришла послушать знаменитого историка и писателя Ноя Джонсона. И он обнаружил, что читает лекцию только для нее. Он знал текст «Вампиров в легендах и истории» наизусть, он рассказывал этот материал бесчисленное множество раз. Ной постоянно совершенствовал содержание, но оно, в сущности, оставалось прежним: цветистым, но не слишком смелым. Он рассказывал посетителям не все. Он знал, как угодить смешанной аудитории.

Регулярные собрания «Загадок истории» проходили успешно. Он устраивал их раз в две недели в верхней комнате местного паба «Утка и ружье», и сейчас их постоянно посещали около пятидесяти человек. Иногда некоторым приходилось отказывать. Несколько лишних людей — и атмосфера в помещении становилась удушающей. Ной затеял эти лекции ради денег в то время, когда доходы оскудевали; непостоянство денежных поступлений — оборотная сторона жизни любого писателя. Но начинание пользовалось таким успехом, что он запланировал еще несколько собраний, на этот раз на свежем воздухе, поскольку близилось лето. Саре это понравилось бы. Но нельзя о ней сейчас думать. Она больше не является частью его жизни.

Друг и помощник Ноя, Гэри, погасил свет, готовясь к презентации. Кое-кто из слушателей обмахивался листами с тезисами, которые Эбби, подружка Гэри, перед началом лекции разложила на стульях. Окна были открыты, но в зале все равно не хватало воздуха.

Одна за другой на экране мелькали иллюстрации: картинки из древних текстов, фотографии, сделанные самим Ноем в отдаленных уголках Восточной Европы. Некоторые из них были включены в его бестселлер «Поиски носферату».[23] Этот предмет больше не интересовал его: он свое дело сделал, с этим было покончено, но публика по-прежнему была жадна до подобных вещей. Ной обратился к новой теме и сейчас проводил исследования для очередной книги о легендарных обитателях далеких островов у берегов Шотландии и их загадочных древних постройках.

Когда снова зажегся свет, взгляд Ноя немедленно обратился к девушке в заднем ряду. Он почти ожидал увидеть, что она ушла. Но нет, судьба не пожелала быть к нему благосклонной — девушка сидела на месте, прямо, безмятежно, глядя на Ноя из-под полуопущенных век; на губах ее играла легкая улыбка.

Он начал отвечать на вопросы, но сегодня ему хотелось побыстрее покончить со всем этим. Если кто-то жаждет поделиться своим мнением — а обычно они делились, особенно старожилы, — можно продолжить внизу, в баре. Он перебил какую-то женщину:

— Послушайте, здесь стало слишком жарко. Перейдем вниз?

Большинство слушателей собирались домой, но те, кто считал себя ядром его группы, обычно оставались в баре до закрытия. Было всего девять вечера.

Люди начали подниматься, явно не меньше оратора желая выбраться из душного помещения. Женщина, которую Ной перебил, выглядела уныло и почему-то смущенно.

Гэри и Эбби начали наводить порядок, собирать упавшие бумажки, упаковывать проектор.

— Хороший сбор сегодня, — заметил Гэри.

— Может быть, снять помещение побольше, — предложила Эбби. — Все равно оно будет полным.

Ной смотрел, как люди постепенно покидают зал. Девушка осталась сидеть. Он улыбнулся ей, и она поднялась с места. Он подошел к ней.

— Простите, мистер Джонсон, я хотела бы обратиться к вам с одним вопросом.

— Пожалуйста, — ответил он. — Идемте в бар. Обычно мы еще пропускаем по несколько стаканчиков.

— Благодарю вас.

Он с собственническим видом взял ее под руку и повел к двери.

— Спасибо, Ной! — крикнула Эбби ему вслед. — Можно, мы тут приберемся?

Он обернулся и усмехнулся в ответ, а она покачала головой в знак шутливого неодобрения. Они знали друг друга, знали, насколько далеко можно зайти.

Внизу слушатели настояли на том, чтобы угостить Ноя, но выпивку для девушки он купил сам.

— Я вас здесь прежде не видел, — заговорил он, облокотившись на стойку бара.

Лицо ее изменилось. Черты его были тонкими, подвижными.

— Я совсем недавно сюда переехала. Так обрадовалась, узнав о существовании группы, особенно о том, что вы — ее руководитель. Я прочла все ваши книги.

Он рассмеялся: «Спасибо». Мысленно он уже представлял себе встревоженное лицо Эбби: «Ной! Это же твоя поклонница, понимаешь? Ради бога, поосторожнее».

Девушка отбросила со лба пряди длинных черных волос. Идеальной формы губы были четко подведены пурпурной помадой. Длинное, до пола, бархатное черное платье украшали кружева. Она оказалась не ниже его ростом.

— Кстати, меня зовут Лара. Лара Хоскинс.

Ной протянул ей водку с тоником. Когда она брала у него бокал, он заметил, что кружевные манжеты почти скрывают пальцы. Ногти были покрыты черным лаком.

— Так о чем вы хотели меня спросить?

Он чувствовал, что взгляды присутствующих прикованы к нему, что они не одобряют этого уединения с новенькой. Обычно в это время Ной занимал аудиторию.

— Должна признаться, что меня очень заинтересовал предмет сегодняшней лекции, — сказала Лара и неловко засмеялась. — Разумеется, я бы пришла послушать вас, если бы вы говорили и о чем-нибудь другом…

— И?..

— А почему вы не рассказали о происхождении мифов о вампирах?

— Рассказал. Вы же сами слышали.

Она помолчала несколько секунд.

— Мне кажется, мы оба знаем, что здесь кроется нечто большее.

— В основном корни его нужно искать в Европе, хотя мараллели существуют и в месопотамской, и в иудейской мифологии.

— Но откуда взялись эти мифы?

— Эта тема присутствует во всех мифологиях. Людям во всем мире присущи одинаковые страхи, одинаковые желания. Нет причин предполагать, что мифы о вампирах имеют единый источник.

— Но в «Носферату» вы писали другое.

— К чему это вы? — с усмешкой спросил Ной. — Только не говорите мне, что вы — вампир, желающий узнать о своем происхождении!

Вампир наверняка не покраснел бы так, как она.

— Я очень заинтересована в этом предмете, для меня это важно, — сказала Лара. — Я надеялась, что вы, в свою очередь, воспримете меня серьезно.

— Послушайте, — возразил Ной, — если хотите знать мое мнение, то я вам скажу, что люди могут подпадать под влияние некоторых легенд, особенно о вампирах. Это опасно.

— Почему? — Она смотрела на него с жадным интересом.

— Любое сильное увлечение опасно. Мне не хотелось бы его поощрять. — Он думал в этот момент о Саре, и перед его глазами стояло ее лицо, выражающее грусть и отчаяние.

— Что случилось? — негромко спросила Лара, и ему показалось, что ей уже все известно.

Он с легкостью рассказал бы ей все. Она может стать его исповедником.

— У меня была одна знакомая женщина… — начал Ной, и в этот момент кто-то хлопнул его по спине.

— Эй! — Это была Эбби. — Только не говори, что ты не припас для нас выпивки! — Она улыбнулась Ларе. — Он с нами обращается, как с лакеями!

— Извините, — улыбнулся Ной и отошел, чтобы позвать бармена.

Весь оставшийся вечер Эбби не отходила от Ноя. И он понимал почему. Эбби слишком хорошо его знала. Она была прекрасной собеседницей и не давала Ларе почувствовать, что подозревает ее, но Ной отлично разбирался в чувствах своей помощницы.

Когда последние коктейли были выпиты и люди начали расходиться, Ной обратился к Ларе:

— У нас в следующее воскресенье очередное собрание. Поедем на экскурсию осматривать местные древности, церкви, источники и тому подобное. Будет много народу. Не хотите присоединиться?

— Ну… — Лара поставила пустой бокал на стойку. — Вряд ли. У меня нет машины.

— Я могу за вами заехать, — предложил Ной.

— Здорово! — Лара открыла сумочку и принялась что-то искать. — Я дам вам свой адрес. Когда?

— Где-то после полудня.

— Это стоит десять фунтов, — сообщила Эбби с некоторой долей угрюмости.

— Прекрасно, — отозвалась Лара, снимая колпачок с ручки.

На улице, на парковке, Эбби набросилась на Ноя.

— Ты что делаешь? — возмущалась она. — Мне казалось, ты решил оставить поклонниц в покое.

— Что ты имеешь в виду? — делано удивился Ной, поигрывая ключами от машины.

— Я имею в виду то, что она тебе понравилась. Это очевидно. Но ты уже проходил это не раз. Ты знаешь, чем это кончается.

— Она просто хочет поехать на экскурсию, — возразил Ной. — Что тут такого? Туда поедет много людей, и они также мои поклонники.

Эбби с воинственным видом скрестила на груди руки.

— Ты меня за дурочку принимаешь?

— Оставь его в покое, а! — рявкнул Гэри.

Но от Эбби не так легко было отделаться.

— Она его поклонница, Гэри, и она положила на него глаз. Но в ней есть что-то странное. Я это чувствую.

— Он взрослый человек, — устало отозвался Гэри. — Ради бога, Эбби, ну послушай себя. Ты, черт подери, говоришь с ним, как мамаша.

— А я и есть ему почти что мамаша, — заявила Эбби, залезая на переднее сиденье рядом с Ноем.


Несколько дней подряд Ной не мог выбросить из головы Лару Хоскинс. Эбби зря его подозревает. Он действительно познакомился с Сарой на лекции, задолго до того, как стал проводить их регулярно, — наверное, именно потому Эбби сейчас так боится за него. С тех пор он встречался со многими девушками, некоторые из них принадлежали к числу посетительниц «Загадок истории», и он первым готов был признать, что ни с одной из них у него ничего хорошего не вышло. Но сейчас он был уверен, что все сложится иначе. Лара — способная ученица, у нее пытливый ум. Пока никаких плохих признаков Ной не замечал. Ни разу за вечер ее рука, державшая бокал, не дрогнула. Она была открыта и общительна.

Когда наступило воскресное утро, он едва сдерживал дрожь волнения и больше времени, чем обычно, уделил своей внешности. Лара была примерно на десять лет его моложе, на вид — лет двадцати пяти, но это не имело значения. Он выглядел молодо для своего возраста. Женщины всегда бегали за ним.

Когда он притормозил около ее дома, она как раз вышла на крыльцо — он даже не успел выключить мотор. Она была в черных джинсах и футболке, вокруг талии повязала черную кофту с капюшоном — наверное, на случай похолодания. Длинные черные волосы, стянутые на затылке в хвост, развевались вокруг ее лица и плеч, когда она бежала к машине по короткой подъездной дорожке. Она была спортивной, гибкой, как юноша. Сердце Ноя сжалось. Она была прекрасна.

— Привет! — запыхавшись, выговорила Лара, запрыгивая в машину.

От нее сильно пахло духами — какой-то пряный аромат, но с цветочными нотами.

— Привет, — улыбнулся Ной. — Мне нравятся женщины, которые не опаздывают.

Лара рассмеялась. Это был веселый, жизнерадостный смех, без всякой искусственности. Разумеется, она была готова уже несколько часов.

Когда они прибыли на место встречи, Ной с удовлетворением увидел, что его ждет неплохой урожай; уже прибыло семь набитых до отказа машин. Эбби обходила присутствующих, собирая деньги и раздавая карты.

У каждой достопримечательности Ной просил всех сесть на землю и медитировать, чтобы увидеть, могут ли они уловить какую-нибудь информацию о прошлом, например, о том, для чего прежде могло использоваться это место. Он никогда не устраивал медитаций в помещении. Сейчас с ним были избранные, для которых он приготовил несколько «зловещих штучек», как их называли некоторые. Во время медитации Лара увидела множество подробных и верных картин.

— Мне кажется, вы медиум, — сказал ей Ной, когда они остались вдвоем.

— О, это мне известно, — ответила она.

— Вы превосходны! — воскликнул Ной.

Лара улыбнулась.

— Когда мы сможем продолжить этот разговор?

— Позднее. Как насчет ужина?

— Звучит великолепно.

Ною пришлось постараться, чтобы отделаться от Эбби и Гэри. Он не хотел, чтобы Эбби знала о походе в ресторан с Ларой, будучи уверенным, что они с Гэри увяжутся туда с ними. К счастью, сегодня его ассистенты приехали на своей машине, и, осмотрев последний памятник, Ной ускользнул вместе с Ларой, буквально ни с кем не попрощавшись. Он знал, что за это придется расплачиваться, и предчувствовал, что дома на автоответчике его будет ждать суровое послание от Эбби. Но сейчас ему было все равно. Они с Ларой хихикали, уносясь прочь в облаке пыли и камешков.

— Откуда у меня это чувство, будто я прогуливаю уроки? — спросила Лара.

— Иногда мне нужно побыть одному, вот и все, — объяснил Ной. — Проблема с этими экскурсиями в том, что люди хотят продолжать их часами. Иногда это неплохо, но сегодня… — Он взглянул на нее, и девушка улыбнулась.

Ной повел ее в тайский ресторан, где сам никогда не бывал, уверенный, что никто из его группы не выследит его там. Еда оказалась так себе, но это не имело значения: Лара сидела напротив него, и ее улыбка, казалось, окутывала его золотистой туманной завесой. Они были возбуждены, как заговорщики. И возбуждение это усиливалось предчувствием дальнейшего.

Лара, судя по всему, внимательно слушала рассказ Ноя о его новой книге и лишь после того, как подали кофе, вернулась к теме, затронутой в прошлый вторник после лекции.

— Почему вы так отрицательно отреагировали на мой вопрос?

— Отрицательно? Не думаю. Просто я не люблю говорить о некоторых вещах.

— А в чем дело, у вас что-нибудь случилось? — Она отпила глоток кофе и обезоруживающе улыбнулась. — Или это тайна?

Ной откинулся на спинку кресла.

— Нет, не тайна. Если вы станете членом моей группы — а я уверен, что станете, — вы все равно обо всем узнаете. В общем, дело вот в чем. Во время работы над «Носферату» я решился на необычный эксперимент. И у меня возникла проблема.

Лара наклонила голову набок:

— Что вы хотите сказать?

— Вы видели, чем мы занимались сегодня. Люди обожают парапсихологию. До определенного момента это вполне невинно, и большинство не заходит в этом увлечении дальше некоей границы. Но в какой-то момент это занятие становится опасным. Сидение на пороге старой церкви и попытка представить себе картины прошлого не могут никому причинить вреда, потому что прошлое давно мертво. Это всего лишь картина, созданная нашим воображением, нечто вроде фотографии. Но есть другие вещи, они до сих пор живы, они, так сказать, среди нас.

Лара засмеялась и прикурила сигарету.

— Вы пытаетесь дать мне понять, что установили мысленный контакт с вампиром?

Ной на мгновение замешкался. Что-то удерживало его от продолжения, но огромные глаза Лары были прикованы к нему, он чувствовал на себе их живой, острый взгляд. Он понял, что ей может рассказать все что угодно.

— Я работал с одной девушкой, ее звали Сара. Люди этого не знают, но много информации, содержащейся в моих книгах, взято из источников, которые я называю духовными, то есть от медиумов. Большая часть этих сведений не может быть использована в серьезной работе, потому что ее нельзя проверить и подтвердить, но она дает мне некое чувство, понимание предмета. Сара была моей помощницей и партнером. Она очень чутко воспринимала подобные вещи.

— Была, — повторила Лара, опершись подбородком о ладони. Ее окружали медленно поднимавшиеся вверх клубы табачного дыма. — Звучит зловеще.

— Я был, скажем так, заинтересован происхождением мифа о вампирах, как и вы. Я изучил все легенды о демонах-кровопийцах, начиная от средневековой Европы, и углубился в древность, во времена шумеров. И где-то по пути я обнаружил, что подтекст мифа изменился. — Ной развел руками. — Это трудно сформулировать, но идея о вампирах как несчастных неумирающих, жертвах обстоятельств, сменилась намеками на то, что первые вампиры были весьма даже живыми существами. Они сами выбрали свой удел, это была неотъемлемая часть их верований.

Лара с энтузиазмом кивнула:

— Я тоже так думаю.

— Все это казалось нам весьма достоверным. Мы называли их людьми-стервятниками, племенем шаманов, которое практиковало употребление в пищу крови и жертвоприношения. Сара обнаружила кое-какие интересные вещи, которые привели нас к древним памятникам Малой Азии. Виденное ею можно было подтвердить фактами. Эти места были реальны, археологи обнаружили свидетельства того, что культура шаманов существовала и что они поклонялись хищным птицам. Эти шаманы верили, что, выпив кропи, приобретают сверхчеловеческие способности. Правда это или нет, но мы решили, что другие племена вполне могли считать их сверхлюдьми, даже демонами, из-за их кровожадных обычаев. Мы обнаружили, что это племя распространилось на большой территории и, возможно, часть его даже переселилась в Европу, положив начало легендам о вампирах.

Каждый вечер я вводил Сару в транс, заставляя ее все дальше углубляться в прошлое в поисках истины. Казалось, мы вот-вот должны были все выяснить, найти все связующие звенья. Люди-стервятники стали для нас реальными: могущественные шаманы, они использовали кровавые ритуалы для того, чтобы изменить свой мир. Со временем Сара стала относиться к нашим занятиям с беспокойством. Она говорила, что чувствует присутствие каких-то темных существ, прячущихся в складках одеяний шаманов, и что они пытались вступить с ней в контакт. Она хотела все прекратить, но я уговорил ее не делать этого. Я подумал, что мы приближаемся к некоему открытию, которое окончательно подтвердит мою теорию. Мы обязаны были продолжать. Но потом, однажды ночью, Сара привела за собой нечто.

Последовала пауза, во время которой Лара, задумавшись, сделала длинную затяжку. Затем она спросила:

— И Сара этого не выдержала?

Ной на мгновение прижал ладонь к глазам. В ушах у него еще звучали ее крики.

— Оно было слишком страшным, слишком чуждым. Мы всегда проводили наши сеансы при свете одной лишь свечи, так что ничего толком не разглядели, но чувство было такое, словно в комнату внезапно хлынула ночь. Нас окружало чье-то присутствие — не зла в прямом смысле этого слова, но некоего существа, находившегося за пределами добра и зла. Оно было аморально, и мы для него были никем. Даже я это почувствовал, а я плохой медиум. В этот миг я понял, что мы играем с чем-то страшным, превосходящим нас, с чем-то неизмеримо могущественным. Мы слишком настойчиво дергали его за подол, и оно нас заметило.

— Что произошло дальше?

— Ну, когда Сара начала кричать, я вскочил и зажег свет. Если там и было что-то на самом деле, оно исчезло. — Ной допил теплое пиво и покачал головой. — Сара корчилась на полу. Я не знал, что делать. Она издавала кошмарные крики. В конце концов я дал ей пощечину. Считается, что это помогает… И она постепенно пришла в себя. Но хотя это существо ушло, оно оставило после себя след.

— Она умерла? — прямо спросила Лара.

Ной уловил в ее тоне легкий оттенок презрения.

— Нет, нет. Сара была опытным медиумом, но то, что она видела и слышала, причинило ей вред. Она изменилась, и я ничего не мог с этим поделать. Ничего. Она впала в паранойю, стала ревнивой, всего боялась. В конце концов мы расстались.

— Это не ваша вина, — сказала Лара, протянула руку и дотронулась до его пальцев.

Ной цинично рассмеялся:

— Все так говорили, но я-то знаю, в чем дело. Я так хотел выяснить правду, что не подумал об опасности. Я толкал Сару вперед и вперед. После того как мы расстались, она потеряла работу. У нее была отличная работа. Последнее, что я о ней слышал, — это что она легла в больницу. Она перестала общаться со всеми прежними друзьями.

— Вы не виноваты, — настаивала Лара. — Она просто оказалась недостаточно сильной.

— Нет, она была сильной, — возразил Ной. — Просто оно оказалось сильнее нас обоих.

— Не верю.

— Вас там не было. Хотя я и писатель, но я не могу найти слов, чтобы описать ужас той ночи, реальность того существа, которое к нам явилось. Это вам не Кристофер Ли в шелковом плаще, Лара. Это не походило на небольшую приятную медитацию, как сегодня. Мы столкнулись с первобытной, неуправляемой энергией; оно могло в два счета нас прихлопнуть! — Ной щелкнул пальцами у нее перед носом, но она даже не пошевельнулась.

— Я хочу попробовать, — заявила Лара.

Он засмеялся, но голос его дрожал.

— Что?

— Это то, что мне нужно. Мне необходимо узнать правду. Я не боюсь.

Ной развел руками и с сожалением покачал головой:

— Нет. Вы не понимаете, о чем говорите. Вампиры, которыми вы очарованы, — это просто дань моде, аксессуар, романтический миф. Вы не захотите узнать правду, поверьте мне.

— Да как вы можете так говорить! — вспылила Лара. — Как будто я сопливая девчонка, пытающаяся изображать зловещую красотку. Очарована! — Она стукнула себя кулаком в грудь. — Я живу с этим всю жизнь, я чувствую, как оно вкрадывается в мои мысли, пытаясь достучаться до меня. Я постоянно чувствую запах падали, исходящий от него. Когда я прочитала «Носферату», я решила, что нашла того, кто поймет меня и не сочтет сумасшедшей. — Подняв руки, она провела ими по голове, распустила хвост, и волны волос упали ей на плечи. — Если вы так настроены против вампиров, то почему же вы включили в свою книгу все эти намеки и ключи?

Ною показалось, что она безумна, с этими прядями волос, обрамлявшими ее лицо, с лихорадочным румянцем, выступившим на щеках, с этими огромными, горящими глазами. Но она была так прекрасна, что у него захватывало дух, и в этот миг он мог поверить, что она так сильна, как говорит.

— Лучше скажите, что вы имели в виду, говоря «я живу с этим», — сказал он.

Лара наклонила голову в знак согласия и позвала официанта, чтобы заказать еще выпивки.

— Нет, — отказался Ной. — Я за рулем. Пусть принесут счет. Мы можем поговорить у меня.


По дороге к дому Ноя никто из них не произнес ни слова. Лара сидела, сложив руки на коленях, глядя в ветровое стекло. Ной сам себе удивлялся. Он представлял, чем все это закончится. Это было неизбежно, как прилив, и он видел, как волна уже показалась на горизонте. Он еще может все остановить, отвезти ее домой.

Они миновали поворот к ее дому. Руки его сжали руль. Через десять минут он уже припарковывал машину у своего особняка.

Лара принялась бродить по гостиной, дотрагиваясь до древних артефактов, которыми были уставлены все свободные поверхности. Большую часть их собрала Сара, но, уходя, она не пожелала взять с собой ни один из них. Она не хотела ничего забирать, не хотела подавать в суд и делить имущество. Она просто хотела уйти, стереть все воспоминания о жизни с Ноем, отчаянно жаждала жить одним днем, в безопасности мирской суеты. Но в этом ей было отказано. Никто не мог безнаказанно проникнуть туда, куда отважилась заглянуть она. Никто.

Ной сварил кофе в огромной пустой кухне, безупречно чистой, полной сверкающих хозяйственных принадлежностей. Это Сара здесь все устроила, сама все оплатила. Посуда, ножи и вилки, оставшиеся от завтрака, все еще лежали в раковине, хотя обычно Ной поддерживал в доме порядок из уважения к своей бывшей возлюбленной, словно ее дух все еще витал здесь и мог не одобрить грязь и беспорядок. По пути в гостиную он прихватил из бара бутылку бренди и два больших пузатых бокала, поставил их на поднос вместе с кофейником и чашками.

Лара свернулась в большом кожаном кресле у камина и зажгла газовую горелку, имитировавшую горящие поленья. Она также ухитрилась отыскать крошечную пепельницу, которую Ной скрепя сердце завел для гостей.

— Повезло тебе, — заметила она, когда Ной вошел в комнату. — Здорово здесь. Куча книг и прочего. Сколько у тебя спален?

— Пять, — сообщил он.

— Да, не ту работу я выбрала! — рассмеялась Лара. Сейчас она казалась обыкновенной девушкой, игривой, настроенной пофлиртовать.

Ной поставил поднос на кофейный столик и стал разливать напитки.

— Мы купили этот дом за бесценок, — почти извиняющимся тоном произнес он. — Это была просто дыра. Сара все привела в порядок. — Он оглядел комнату. — Разумеется, сейчас это кое-чего стоит, но пара плохих лет — и мне придется его продать. Литература — это не золотое дно, как обычно считается.

— Странно слышать это от тебя, — сказала Лара.

— Вы все так говорите. Люди думают, что все писатели живут, как Джеки Коллинз.

— Нет, я не то имела в виду. Я хотела сказать, что ты знаешь, как управлять судьбой, как поворачивать ход событий в свою пользу. Так почему ты не воспользуешься этими знаниями для себя, чтобы «плохие годы» не наступили?

— Ты меня принимаешь за кого-то другого, — усмехнулся Ной, пододвигая к ней бокал бренди и кофе. — Я писатель, исследователь, а не какой-то Санта-Клаус!

Лара улыбнулась, вертя в пальцах прядь волос, упавшую со лба.

Да ладно тебе! А как же «зловещие штучки»?

Если бы я знал, как с помощью медитаций получать деньги, я бы стал богачом. Но я этого не знаю. Я знаю лишь, как с их помощью проникать в прошлое.

Но люди-стервятники могли изменять мир. Ты сам сказал.

— Но, как ни странно, у меня не возникает всепоглощающего желания пить кровь и убивать людей. — Ной получал удовольствие от этого разговора, будучи уверенным, что он имеет сексуальный подтекст.

Лара взяла бокал.

— Ты вступал с ними в контакт, — произнесла она. — Сколько еще людей проделали это? Если бы ты не испугался, как дитя, то мог бы воспользоваться их энергией в своих целях. — Она медленно, с чувством осушила бокал.

Ной уселся на корточки, обхватив руками колени.

— Мне кажется, ты опасная молодая женщина.

— Тебе бы не пришлось никого убивать, — продолжала она, протягивая бокал, чтобы он налил еще бренди. — Я уверена, небольшого количества крови в качестве жертвы было бы достаточно.

Ной щедро налил в ее бокал золотистой жидкости.

— Я не собираюсь туда возвращаться, Лара. Я уже один раз обжегся, глупо будет повторять этот опыт. Ты же не станешь по доброй воле совать руку в огонь.

— Когда человек не боится, он может пройти по раскаленным угольям, — заявила Лара. — Я боюсь сумасшедших с ножами, извращенцев, прячущихся в подворотнях. Я боюсь людей, потому что люди — это дерьмо. Но призраки и видения меня не пугают. У них нет рук из плоти и крови. Они не могут стрелять из ружья. Они могут причинить нам вред только через страх, через наше собственное сознание. Ты должен понимать это.

Ной колебался. Он чувствовал, что она убеждена в своей правоте.

— Ты ведьма, — прошептал он и сделал большой глоток из своего бокала. Бренди обжег горло, и ему стало лучше.

Лара прикрыла глаза.

— Возьми меня туда, Ной. Я не боюсь оставаться одна, я не поставлю тебя в дурацкое положение визгом и нервными припадками. Просто покажи мне путь.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что они хотят от тебя этого, — сказала девушка. — Я с детства слышу в своих снах их шепот. Я каждую ночь вижу за занавесками моей спальни их тени. В темноте я чувствую на своем лице их дыхание, смердящее падалью.

Я одна из них, Ной. Возможно, я была одной из них в прошлой жизни. Я хочу вернуться домой.

В комнате воцарилась полная тишина; тишина не шевелилась и наблюдала за ними, подобно шаманам-стервятникам. Как будто Лара своими страстными словами действительно вызвала к жизни нечто потустороннее. Ной не мог не поверить ей. Она выглядела вполне нормальной, но как будто доведенной до крайности. Он не в силах был произнести ни слова.

— Я не какая-то больная корова, которая хочет попить человеческой крови, — шутливо продолжала Лара. — У меня нет спальни с черным бельем, я не люблю фильмы ужасов. Я не хочу быть вампиром в традиционном смысле слова. Я просто хочу узнать, что или кто пытается вступить со мной в контакт, вот и все. — Она улыбнулась. — Боже, должно быть, это звучит как бред. Что мне еще сказать, чтобы убедить тебя в том, что я не сумасшедшая?

Ной смотрел на нее пристально, борясь с собой, с воспоминаниями о Саре.

— Я чертовски хороший медиум, — лукаво заметила она, наклонив голову. — Тебе это всегда может пригодиться, верно?

— Тогда зачем я тебе нужен? Если ты все умеешь, делай это сама.

— У тебя есть карта, — объяснила Лара. — Ты будешь проводником. Все просто. — Она говорила полушутливо-полусерьезно. — Я присмотрю за тобой, Ной, не бойся. Ты будешь в полной безопасности.

Комната для медитаций располагалась в задней части дома, на третьем этаже, окна ее выходили на поля и небольшую рощицу. Как и во время сеансов с Сарой, Ной не стал задергивать шторы и зажег одну свечу. Сердце его учащенно билось, но не от страха. Он сам не понимал, что чувствует. Когда он готовил ароматические травы, чтобы создать подходящую атмосферу, Лара спросила: У тебя нет булавки?

— Что?

Чтобы проколоть палец. Мы должны накапать в благовония своей крови.

— Лара…

— Ной!.. — Она смеялась над ним.

На поиски булавки ушло несколько минут; за это время Лара выпила еще один бокал бренди. Ной и сам уже чувствовал опьянение. Наверное, алкоголь притупил его разум. Он позволил Ларе уколоть себе палец и выдавить из ранки ярко-алую каплю, которую она стряхнула в курильницу для благовоний. Затем она взяла его палец в рот, облизнула его, пососала.

— Боишься? — спросила она.

— Просто в ужасе.

Лара уколола палец себе, но не предложила ему отведать своей крови. Ной почувствовал легкое разочарование.

Лара легла на ковер перед камином, а Ной сел рядом с ней, скрестив ноги, и осторожно ввел ее в легкий транс. Слова его действовали усыпляюще. У него и самого начали слипаться глаза. Он провел ее в глубь времен, позволяя увидеть картины далекого прошлого, и наконец велел ей представить себя стоящей перед входом в пещеру среди высоких, источенных ветрами скал, похожих на какие-то фигуры. За порогом царила тьма.

— Это пещера Шанидар,[24] — негромко произнес он. — Жилище людей-стервятников. Войди в нее.

Он смолк, прислушиваясь к ее легкому дыханию.

— Скажи мне, что ты видишь, — приказал Ной.

— Темнота, ничего не видно, — ответила Лара. На лбу появилась морщина. — Но я чувствую запах…

«Сейчас она скажет — запах крови», — подумал он.

— Цветов, — едва слышно продолжала девушка. — Везде цветы. Они осыпали цветами кости. Я вижу их. Множество костей. У них крылья…

— Кроме тебя, там кто-нибудь еще есть?

— Да. — Голос ее звучал, как лепет ребенка — тонкий, дрожащий.

— Хочешь уйти? — предложил Ной. — Ты в любую минуту можешь вернуться обратно.

— Нет. Он меня знает. Он хочет дать мне что-то.

— Что?

— Говорящую кость…

— Как она выглядит?

Внезапно Лара резко втянула в себя воздух, широко раскрыла глаза и села, прямая, как стрела. Ной протянул было руку, чтобы поддержать ее.

— Все нормально, — сказал он.

Она медленно повернулась к нему и заговорила глубоким, режущим слух голосом:

— Не удерживай ее на пути ко мне, сын Ламеха. Ее смех наполнил горы, и дикие звери склонились перед ней. Горе тому, кто заберет ее у меня. Горе!

Ной почувствовал запах хищной птицы, смрад ее дыхания.

Внезапно Лара вздохнула и упала обратно на пол.

— Лара, — едва выговорил Ной, наклоняясь над ней. — Лара. С тобой все в порядке?

Она рассмеялась и удобнее устроилась на ковре.

— О да.

Не открывая глаза, она потянулась к нему, увлекла его на пол. Целуя ее, он почувствовал обжигающий вкус бренди.

— Благодарю тебя, — бормотала она между поцелуями. — Благодарю тебя.

Кожа Лары была горячей, она источала аромат почти выветрившихся духов. Они занимались любовью, и Ной сам не знал, полностью ли она вернулась в этот мир или нет. Но это не имело значения. Она была его воплощенной мечтой, женщиной, которая могла войти одна в темную пещеру и вернуться, смеясь и говоря о запахе цветов.

Потом она лежала рядом с ним, обнаженная, и курила сигарету.

— Так какого черта ты тогда испугался? — удивлялась она, — Разве со мной кто-то пришел? Нет. А я этого хотела, поверь мне.

Ной лежал на боку, гладя ее упругий живот.

— Как оно — он выглядел?

Лара поморщилась:

— В общем, так, как ты это себе представляешь. Сначала он сидел на корточках, завернутый в просторный плащ из черных перьев. Плащ как будто был сделан из целых крыльев грифа. Я заметила прищуренные глаза, он пристально наблюдал за мной из-за плаща. Он и сам походил на грифа… на вампира! И хотя он сидел скрючившись, я поняла, что он гигант; он велик, мудр и неистов.

— Яркий изобразительный ряд, — заметил Ной.

— Затем он поднялся и распахнул плащ. Под ним оказались звериные шкуры. Тело было покрыто какой-то краской, но не кровью. Там были рисунки, похожие на примитивную наскальную живопись. В волосах его виднелись кости, на шее висело ожерелье из костей. Думаю, это птичьи кости. Тебе будет приятно услышать, что зубы у него были острые. Все зубы.

— Сточенные?

— Возможно. — Она яростно затянулась сигаретой. — О, я не знаю. Может быть, я увидела лишь то, что хотела увидеть, или на меня оказали влияние твои рассказы.

— А как насчет тех слов, которые он произнес твоими устами?

— Не знаю. Мне показалось, что он явно знает меня. Казалось, и ты ему в каком-то смысле знаком. Ламех в Библии — это отец Ноя, ведь так?

Ной кивнул; ему стало не по себе при мысли, что неизвестное существо знает о его существовании.

— Если все это не плод моего воображения, — продолжала Лара, — то я думаю, что в прежней жизни я жила там. Может быть, мы были возлюбленными. Да, мысль о нем меня определенно возбуждает!

— По твоему описанию выглядит он не очень-то привлекательно!

Лара потушила сигарету; рука ее скользнула вниз живота Ноя.

— Нет, он был привлекателен! Даже прекрасен. У него чудесные глаза пронзительного синего цвета. Боже, я захотела принадлежать ему. Полностью, и душой и телом. Это было словно существо-прародитель. — Она хрипло рассмеялась. — Я была бы рада, если бы он меня укусил.

Ной наклонился и слегка сжал зубами ее горло.

— Ладно, пойдем в постель. Здесь что-то холодно.

Они еще долго занимались любовью. Ной пребывал в состоянии эйфории — он никак не мог поверить, что подобная женщина вошла в его жизнь. Она была полна смеха и тепла, так серьезно относилась к своим способностям и одновременно была такой забавно неуважительной с ним. Она была раскованной, открытой, загадочной и роковой. Волшебница. Жрица.

— Где ты была всю мою жизнь? — спрашивал Ной.

— Бьюсь об заклад, ты такое говорил всем своим девушкам, — отвечала она, и они несколько минут смеялись, как дети, над этими глупыми штампами.

Около четырех утра Лара сказала, что устала, и, отвернувшись, уснула. Ной еще некоторое время разглядывал ее, впитывая каждую деталь ее изящного тела, россыпи черных волос на подушке. Он провел над ней рукой, она пошевелилась и издала довольное мурлыканье, словно почувствовала, как он гладит ее ауру.

— Прекрасная моя, — прошептал он. — Моя любовь.

Он лег, закрыл глаза, и перед его внутренним взором сияли очертания ее белого тела.

В серых предрассветных сумерках Ной неожиданно проснулся.

Он сразу ощутил холод и увидел, что рядом на кровати никого нет. Его пронзила боль потери, затем он заметил на плетеном стуле у окна одежду Лары и решил, что она вышла в ванную или на кухню налить себе выпить.

Ной лег на спину и натянул на себя пуховое одеяло, чтобы согреться. Внезапно из угла комнаты послышалось какое-то шипение. Он вздрогнул.

— Лара?

Он сел. В комнате царила темнота, но ему показалось, что в углу, около шкафа с одеждой, кто-то сидит.

— Лара…

Он хотел было включить лампу у изголовья, но свет не зажигался. Наверное, лампочка перегорела.

И снова раздалось это шипение, низкое, тонкое.

Что-то пошевелилось в тени, двинулось вперед. Сначала Ной увидел глаза: пронзительно-синие глаза. Она была обнажена, тело было покрыто черной краской; наверное, это действительно краска, в гараже у него осталось несколько банок. Волосы торчали в разные стороны, облепленные какой-то вязкой жидкостью. Язык неестественно далеко вывалился изо рта, как у богини смерти Кали. Зубы ей покрасить было нечем. В его доме не было для этого приспособлений. Она снова зашипела и топнула ногой.

— Лара.

Он медленно слез с кровати. Это так отличалось от того раза с Сарой. Лара не кричала, не бредила, не плакала.

Она не сводила с него взгляда, когда он огибал комнату.

Ной вытянул перед собой руки в общепринятом жесте, выражающем мирные намерения.

— Лара, очнись. Ты спишь. Это не реальность. Лара.

Она сделала угрожающее движение, зарычала и затопала ногами. Он отпрыгнул назад. Это невероятно. Он ничего не чувствовал, ошеломленный нереальностью происходящего.

Комнату наполнила ночь. Не просто тьма, но сама ночь, отсутствие света. Стало холодно, как на Земле до первого утра.

— Лара…

И тогда она набросилась на него, с невероятной быстротой преодолев пространство комнаты. Она схватила его за плечи, и он почувствовал, как ногти ее вонзаются в его тело. От нее несло тухлым мясом, вокруг рта засохла какая-то корка. Изо рта у нее шла кровь. Зубы были спилены, от них остались зазубренные обломки.

Как ей, должно быть, больно. Как больно…

Ной начал отбиваться. Это была не Лара. Это была тьма, от которой он так долго прятался. Возможно, она всегда присутствовала в его жизни, шныряла в темных уголках его дома, в его воспоминаниях.

Она была сильна, как тигрица. Швырнула его на кровать и встала над ним, расставив ноги. Груди ее казались больше, чем вчера вечером, они были покрыты царапинами — она сама себя исцарапала. Издав резкий крик, она потянулась к его горлу.

Он должен был испугаться. Эта тварь, это чудовищное исчадие ада, возникшее из первобытного болота, пыталось пожрать его, рвало его плоть, когтило его кожу своими лапами, высасывало из него соки. От него пахло преисподней. Но оно возбуждало его. Он хотел ее, и она позволила ему овладеть собой, и тело ее сотрясли жестокие судороги.

А потом он увидел это — словно перед ним открылся какой-то туннель, ведущий в древность. Реки крови, уносящие прочь все человеческое. Это живет внутри каждого из нас, подумал он. Мы приручили его, нарядили его в шелка. Мы сделали вид, что оно умерло. Мы загнали его в книги, фильмы и чувственные сны. Мы видим его в кошмарах. Но оно с нами постоянно. И оно живо, оно пульсирует, оно горячее и влажное, от него воняет мускусом и гнилым мясом.

Лара оказалась не сильнее Сары. Напротив. Сара отвергла это. Именно это она видела и чувствовала, хотя никогда не говорила об этом. Носферату нужно искать не в могиле, но в мозгах рептилии, среди остатков первобытного зверя, живущего внутри каждого человека. Это было дьявольским. И божественным.


Поздним утром, когда яркий солнечный свет заливал кухню, они держались друг с другом безукоризненно вежливо. Лара сказала, что, споткнувшись в темноте, упала и сломала зуб. Они не говорили о том, как она раскрасила свое тело. Когда Ной спустился, в кухне было прибрано, а девушка только что вышла из ванной, от нее исходил аромат его геля для душа с экстрактом пачули. Осторожно отхлебывая горячий кофе, она шутила, что боится зубных врачей. Он сделал тосты, извинился, что не может предложить ничего помягче: может быть, яйцо всмятку? Она ответила, что не голодна.

Он потер шею.

— Ах да…

Ей нужно было на работу к двум. Она работала неполный день в местном магазине. Возможно, ей удастся до работы попасть к врачу вне очереди.

Ему тоже нужно было заняться делом. Иначе издатели не получат книгу вовремя. Хороший денек сегодня.

Да, отличный.

У дверей Лара слегка клюнула его в шею.

— Мы должны снова встретиться, — сказала она.

— Ты думаешь?

Между ними осталось столько недосказанного.

Она улыбнулась. Она выглядела очень усталой, глаза были обведены багровыми кругами.

Я думаю, что я получила то, что хотела. А ты?

— Лара…

— Можешь мне позвонить. А можешь и не звонить, — сказала она. — Теперь ты мне не нужен, Ной, но ты мне нравишься.

Он смотрел, как она бежит по тропинке к дороге. Он предложил подвезти ее, но она отказалась. Он прижался лбом к дверному косяку. Если ты откроешь глаза, то закрыть снова никогда не сможешь. Сара это знала.

Не следует больше встречаться с Ларой. Нужно забыть о том, что произошло. Они были пьяны. Она сломала зуб, вот и все. Все проще, чем он себе вообразил. И словно затем, чтобы напомнить ему об обратном, шея болезненно заныла. Он чувствовал какую-то пустоту, тошноту, и внезапно ему представилась его будущая жизнь — длинная, медленно, мучительно тянущаяся жизнь, спуск в преисподнюю, о которой он не осмеливался думать.

Не следует больше встречаться с ней. Но она как раз в его вкусе, верно? Как раз в его вкусе.

ЭЛИЗАБЕТ ХЭНД Князь цветов

Элизабет Хэнд живет на побережье штата Мэн. Она автор шести романов, в их числе «Всю зиму напролет» («Winter-long»), «Мерцание» («Glimmering»), «Пробудить Луну» («Waking the Moon») и «Черный свет» («Black Light»), а также сборника рассказов «Последнее лето на Марс-Хилл» («Last Summer at Mars Hill»). Кроме того, она написала новеллизации нескольких фильмов — «12 обезьян», «Секретные материалы. Битва с будущим», «Анна и король» и «История с ожерельем».

В 1990 годы она в соавторстве с Полом Уитковером придумала и написала серию комиксов «Анима» («Anima») для издательства «DC Comics» и регулярно публикует свои рассказы в журналах «Washington Post Book World» и «Village Voice Literary Supplement». Сейчас Элизабет Хэнд завершает работу над романом «Творение мастера» («The Master Stroke»). Ее романы и рассказы удостаивались премий «Небьюла», Всемирной премии фэнтези, премии Джеймса М. Трипти-младшего и премии Мифопоэтического сообщества.

«Это мой первый опубликованный рассказ, — вспоминает писательница. — Таппан Кинг в 1987 году купил его для „The Twilight Zone Magazine“, и он вышел в свет в начале 1988 года. В телефонном разговоре Таппан сказал, что я стану известной писательницей девяностых, поскольку у моих рассказов есть „и сердце, и острые зубки“. В то время я жила в Вашингтоне и работала в Смитсоновском институте. Жутковатую куклу, давшую название рассказу, я купила, зайдя однажды в обеденный перерыв в темную лавчонку под названием „Фабрика артефактов“. Я прямо влюбилась в эту куклу и выложила за нее пятьдесят долларов — изрядную долю моей скудной зарплаты, — а когда принесла ее на работу в Национальный музей воздухоплавания и астронавтики, то объявила, что она принесет мне удачу. Так оно и вышло — вскоре я написала этот рассказ, а затем сумела и напечатать его, хотя на поиски издателя ушло года два».

Первое задание, полученное Хелен, включало в себя инвентаризацию в отделе червей. Две недели она бродила по узким проходам между рядами высоченных застекленных шкафов, открывала бесконечные ящики с законсервированными беспозвоночными и прикрепляла к каждому экспонату ярлычок с инвентарным номером. Иногда она краем глаза замечала и другие фигуры — такие же скучные, как она сама, в казенных рабочих халатах, серые тени, бродящие по сумрачным коридорам. Они приветственно махали ей, но заговаривали редко, разве что спрашивали дорогу — в музее терялись все.

Хелен любила эти часы странствий в лабиринте запасников, исследовательских лабораторий, прохладных подвалов, забитых восковыми фигурами индейцев яномамо и чучелами ягуаров. Вскоре она уже научилась различать отделы по запаху: едкая пыль от перьев в орнитологии, приторный аромат пажитника и сиропа из тараканьих ловушек в отделе млекопитающих, рыбно-формальдегидная вонь в ихтиологии. Больше всего Хелен любила отдел палеонтологии, закоулок, где воздух пах влажной свежестью, как будто под мраморными полами журчала вода, зияли неизведанные пещеры, лежали кости мамонтов — в дополнение к тем, которые хранились в отделе. Когда закончились две недели в отделе червей, Хелен отправили в палеонтологию, и она в восторге рассматривала скелеты, расставленные поверху шкафов, словно забытые игрушки, и голые черепа, глядевшие из-за книжных полок и мусорных корзин. Ей попался забытый всеми fabrosaurus ischium, завернутый в оберточную бумагу и помеченный цветным мелком; рядом стоял большой, грубо сколоченный деревянный ящик с цифрами «1886» и надписью «Вайомингский мегозавр». Ящик никогда не открывали. Иногда по утрам Хелен садилась рядом с горкой окаменелостей, пытаясь соединить обломки под руководством монографии Викторианской эпохи. Проходили часы в полнейшей тишине, миновали недели, за которые она видела всего трех-четырех человек — кураторов, которые бесшумно сновали из кабинета в кабинет. По пятницам, когда она сдавала инвентаризационные описи, кураторы ей улыбались. Иногда даже вспоминали, как ее зовут. Но по большей части ее оставляли в покое — она сортировала картонные коробки с костями и кусками сланца, рассыпала хрупкие скелеты ископаемых рыб, как газетный набор.

Как-то раз, почти не задумываясь, Хелен сунула в карман халата окаменелый отпечаток рыбки. Рыбка была размером с ее ладонь, аккуратненькая, как живой буковый лист. Весь день Хелен нащупывала добычу в кармане, поглаживала пальцами следы костей и чешуек. Потом в туалете она завернула рыбку в бумажные полотенца, спрятала в сумочку и отнесла домой. С тех пор она начала воровать экспонаты.

В магазинчике товаров для творчества в центре города она купила себе небольшие этажерки из оргстекла и латуни, чтобы дома выкладывать на них свою добычу. Больше никто этих экспонатов не видел. Хелен просто любила смотреть на них одна.

Потом ее перевели в отдел минералогии, где она пересчитывала бесформенные метеориты и необработанные самоцветы. Самоцветы наводили на нее скуку, но она все равно взяла кусок окаменелого дерева и горстку неотполированных аметистов и разложила их дома в ванной. Месяц спустя она получила постоянную должность в отделе антропологии.

Отдел антропологии находился в самом далеком уголке музея; он располагался близко к котельной, поэтому там было теплее, чем в крыле естественных наук, воздух наполнял запах сандала и благовонных масел, которыми полировали наконечники стрел и топорища. Потолок уходил так высоко, что шаткие люстры слегка колыхались на сквозняках, Хелен мечтала ощутить их. Из-за этого лампы оставляли на иолу мерцающие волны света. Воздетые руки статуй с острова Бали, казалось, плавно покачивались, а в пустых глазницах разукрашенных перьями масок играли огоньки.

Повсюду высились стеллажи, набитые браслетами и ожерельями — и гладкими, из слоновой кости, и сделанными из ярких бусин. Присев на корточки в углу, Хелен унизывала руки браслетами, пока запястья не начинали ныть от их тяжести. Она выкапывала пыльные жутковатые фигурки храмовых демонов и чистила их, полировала впалые щеки и лазуритовые глаза, прежде чем прикрепить к каждой фигурке ярлык с номером. В углу, загроможденном шестами от индейских жилищ типи, спрятался всеми забытый стол, и Хелен решила присвоить его и украсила фотографией мумии и керамической кофейной кружкой. В верхнем ящике она хранила кассеты, а под сумочкой — несколько обсидиановых наконечников для стрел. Никто не отдавал ей стол в пользование официально, однако ей не понравилось, когда однажды утром она обнаружила, что за ним, откинувшись на спинку стула, сидит неизвестный молодой человек и роется в ее кассетах.

— Привет! — весело воскликнул он. Хелен передернулась и холодно кивнула. — Твои кассеты? Можно, я у тебя возьму вот эту послушать? У меня последнего альбома еще нет. Я Лео Брайант…

— Хелен, — грубовато отозвалась она, — По-моему, за тамтамами был свободный стол.

— Спасибо, я тут первый день. Ты куратор?

— Нет, я провожу инвентаризацию. — Хелен подчеркнуто переставила его рюкзак на пол.

— Я тоже. Может, будем помогать друг другу.

Хелен взглянула в его серьезное лицо и улыбнулась.

— Спасибо, я предпочитаю работать одна.

Молодой человек обиделся, и она добавила:

— Дело не в тебе, просто я так люблю. Конечно, мы будем часто встречаться. Приятно познакомиться, Лео.

Хелен схватила кипу бланков описей и зашагала прочь по коридору.

Как-то утром они вместе зашли в кафе перед работой. Через пару месяцев они встречались уже почти каждое утро, а иногда ходили обедать куда-нибудь на Эспланаду. Днем Лео заглядывал к ней из своего кабинетика в отделе этнологии поделиться последними сплетнями. Иногда после обеда они заходили выпить, но не настолько часто, чтобы самим стать предметом этих сплетен. Хелен все это очень нравилось, кураторы были счастливы обзавестись такой сотрудницей — тихой, лишенной честолюбия, пунктуальной. Никто, кроме Лео, ее не трогал.


Однажды под вечер Хелен свернула не туда и оказалась в тупике между баррикадами ящиков, которые не пропускали ни свет, ни воздух. Хелен зевнула, вдохнув слабый аромат корицы, и стала искать место, куда попала, на мятом инвентаризационном плане. Этого узкого прохода на плане не было, а в соседних коридорах хранились экспонаты из Малайзии, инструменты для росписи по тканям, узкие тиковые ящики с гонгами. На полу громоздились упавшие ящики и грубые картонные коробки, набитые соломой. Хелен протиснулась дальше, неструганые доски цеплялись за рукава. Над коробками висел сладкий запах, томный аромат неведомых цветов.

В конце тупика рухнула целая стопка ящиков, словно бремя десятилетий притянуло ее к земле. Хелен присела и взяла первую попавшуюся коробку, широкую и плоскую, вроде портфеля. Она подняла крышку и увидела стоику кожаных силуэтов, которые покоробились от времени, будто ссохшиеся тряпки. Хелен осторожно вытащила один из них и нахмурилась — края от прикосновения стали крошиться. Это была кукла для театра теней, такая изысканная и резная, что даже непонятно было, мужчина это или женщина, — она и на человека не была похожа. Хелен поводила силуэтом из стороны в сторону, и сквозь тонкое кружево замерцал свет, а на стене затанцевала бледная тень. А потом кукла треснула и рассыпалась на хрупкие завитушки, которые легли на мраморный пол неведомыми иероглифами. Ругнувшись про себя, Хелен закрыла коробку и сунула ее назад в темноту. Пальцы нащупали другой ящик — из гладкого полированного дерева. Он приятной тяжестью лег Хелен на колени. Узкая крышка крепилась по углам четырьмя гвоздями с большими квадратными шляпками. Хелен вытащила гвозди и аккуратно поставила их в ряд остриями вверх.

Стоило ей открыть коробку — и на колени ей хлынул поток сухих цветов, семян и деревянных стружек. Хелен закрыла глаза и глубоко втянула воздух, представив себе синюю воду, и отблески костра, и сладко пахнущие зерна, потрескивающие на угольях. Она чихнула и открыла глаза — над ящиком дымной струйкой вилось облако пыли. Хелен осторожно-осторожно погрузила пальцы в благоухающую стружку, нежно растирая лепестки, пока не наткнулась на что-то твердое и ломкое. Она вытащила свою добычу из груды сухих цветов.

Это была марионетка — не игрушка, а фигурка в роскошном костюме, на тонких руках звенели стеклянные и костяные браслеты, расписные шелковые одежды были тяжелы от вышивки и бисера. Туловище и руки были сделаны из длинных полированных палочек, к ним крепились веревочки, и когда кукла шевелилась, ее одежды трепетали, будто ласточкины крылья. Хелен рассматривала куклу, держа ее на вытянутой руке, и та презрительно глядела на нее сверху вниз, лицо ее поблескивало эмалью и позолотой. Руки на шарнирах были обвиты змеистыми лозами. В богатой ткани одеяния сияли цветы, в складках синего шелка цвели орхидеи.

А самым прелестным было лицо куклы — линия щек и подбородка закруглена так изящно, словно головка отлита из золота, а не вырезана из дерева. Хелен провела по нему пальцем — белая краска засияла так ярко, словно еще не высохла. Хелен дотронулась до темно-розовых выгнутых губ, коснулась черных как смоль ресниц, выгравированных на веках, будто фаланга муравьев. Гладкое дерево теплело под пальцами. Улыбка сфинкса была совершенна — должно быть, моделью мастеру послужила какая-нибудь известная куртизанка; а в груде лепестков Хелен обнаружила листок бумаги, покрытый паучками иероглифов. А под нарочито небрежными каракулями другая рука приписала печатными буквами: «Князь цветов».

Наверное, когда-то его причудливыми позами забавлялась императорская наложница, коротая влажную тишину долгого сезона дождей. До самого вечера Князь цветов служил игрушкой для Хелен. Она заставляла его сгибаться и разгибаться, одежды его порхали в полутемной комнате, хрупкие руки и тонкие запястья крутились в марионеточном вальсе.

Вдруг ее окликнули:

— Хелен!

— Лео… — промурлыкала она. — Смотри, что я нашла…

Лео присел рядом поглядеть на фигурку.

— Красиво. Ты сейчас ими занимаешься? Экспонатами с Бали?

Хелен пожала плечами:

— А он с Бали? Я не знала. — Она посмотрела на темные ряды шкафов и вздохнула. — Наверное, мне не стоило сюда заходить. Просто так жарко… — Она зевнула, потянулась, и Лео взял куклу у нее из рук.

— Можно? — Он повертел куклу, так что голова у нее крутанулась, а деревянные руки затрепетали, как крылья. — Жуть. Вроде танцора из фильма «Король и я».

Он поставил марионетку на пол и поиграл ею, завороженный разлетающимися одеждами. Когда он остановился, кукла резко выпрямилась и уставилась на Хелен пустыми глазами.

— Осторожно! — воскликнула Хелен, теребя халат. — Ей, наверное, лег сто! — Она протянула руки, и Лео с удивленным видом вернул куклу.

— Жуть, одним словом. — Он встал и потянулся. — Минералки хочется. Пошли со мной?

— Лучше я поработаю. На этой неделе надо закончить бирманскую секцию. — Хелен небрежно положила куклу в ящик, отряхнула сухие цветы с коленей и поднялась.

— Ты точно не хочешь минералки или сока? — Лео заискивающе помедлил, дернув пару раз бейджик с фамилией на груди. — Говорила, тебе жарко…

— Нет, спасибо, — бледно улыбнулась Хелен. — Перенесем на другой раз. На завтра.

Лео огорченно что-то пробурчал и ушел. Когда его силуэт исчез вдали, Хелен повернулась и юркнула с коробкой в темный угол. Там она вытряхнула сумку и пристроила куклу на дно, обернув ей голову и руки бумажными носовыми платками. Кошелек, расческа, губная помада — все это она в беспорядке побросала сверху, замаскировав куклу. Она собрала меланхоличную груду сухих цветов и всыпала ее обратно в ящик, а гвозди приколотила туфлей. Потом она на коленях проползла вдоль стен, пока не нашла место между стопками картонных коробок. Пустой ящик гулко ударился о стену, и Хелен с усмешкой задвинула его несколькими коробками. Спустя десятилетия какой-нибудь инвентаризатор найдет пустой ящик и задумается, что же в нем было, как много раз задумывалась она сама.

В конце рабочего дня, когда она ехала в набитом лифте, кожаная ручка сумки впивалась в ладонь мокрым канатом. На каждом этаже в лифт входили люди, и Хелен как ни в чем не бывало отодвигала сумку, чтобы никого не задеть, а в вестибюле попрощалась с кураторшей отдела Индии и Юго-Восточной Азии, но сердце у нее отчаянно колотилось. Воображаемые ворота тюрьмы воздвиглись перед ней — и обрушились, когда она миновала дверь между колоннами и вышла на солнечную улицу.

Всю дорогу домой Хелен победно улыбалась, прижимая сумку к груди. У двери в квартиру она открыла сумку, чтобы достать ключи, и из глубин ее пахнуло ароматом свежей розы. А внутри это слабое благоухание перешиб другой запах — креозота, гнилых фруктов, грязного белья. Квартирка Хелен была темная, душная, пыльная, словно самые запущенные музейные подвалы; два имевшихся окна выходили на улицу. Мимо с ревом неслись машины, за жалюзи вился синеватый выхлоп. Тусклое зеркало отражало шаткие стулья, откидной стол с покосившейся лампой — мебель, списанную из общежитий или купленную у старьевщика на углу. Обшарпанные стены были испещрены останками раздавленных тараканов и мокриц.

Но среди этой разрухи сверкали прекрасные вещи — они сияли на подоконниках и потрескавшихся меламиновых стеллажах: нежный изгиб ископаемого папоротника на обсидиане, блестящем, как мокрая смола, крошечный водоворот наутилуса, выставленный на латунной подставке. На потертом журнальном столике красовался известняковый отпечаток стрекозиного крыла длиной фут, филигранные чешуйки — совсем как разбитый кристалл.

В углах громоздились черепа лемуров и куски окаменелого дерева. Изысканные конические раковины ядовитых моллюсков. Груды зеленовато-золотых радужных жуков, похожих на заморские монеты. На кусках линолеума — акульи зубы и наконечники стрел, пучок изумрудно-зеленых перьев, придавленных крошечным черепом и трепещущих на сквозняке, будто актиния. Хелен критично осмотрела свои богатства, отметив с некоторым удивлением слепяще-розовую жеоду, — она о ней совсем забыла. Потом она принялась за работу.

За несколько минут она опорожнила сумку и закатила жеоду под стул. Хелен развернула куклу на столе — сначала сняла салфетки с хрупких рук, затем очень осторожно размотала длинную полосу бумаги на голове, пока не оказалась по щиколотку в бумажной поземке. Деревянная подпорка куклы замечательно вошла в горлышко пивной бутылки, и Хелен расправила марионетку так, что складки одежд прикрыли стекло, а царственное лицо чуть запрокинулось, глядя в источенный жучком потолок.

Хелен одобрительно прищурилась и расставила вокруг куклы перья, прижав их панцирями скарабеев, — и получилось просто хуже некуда. Рядом с гордой фигуркой ископаемые казались не более чем грязными отбросами, наутилус — прибрежным хламом. Порыв ветра из окна взметнул одежды куклы и стряхнул скарабеев на пол. Хелен, не успев ничего заметить, наступила на них, и крошечные изумрудные панцири рассыпались под ее каблуком в серую пыль. Хелен огорченно охнула: все ее красивости вдруг показались такими жалкими. Она переставила куклу на подоконник, на второй стол, потом к себе в спальню. Но куда бы она ни ставила куклу, все уголки квартиры рядом с ней казались запущеннее прежнего. Хелен смела паутину под притолокой, а затем поставила куклу на тумбочку у кровати и со вздохом рухнула на матрас.

В полумраке спальни, где не было окон, фигурка не казалась уже такой вызывающе роскошной. Хелен огорчилась и снова поправила синие одежды. Из складок ткани ей в ладонь выпали два лепестка фиалки — каждый размером с ее мизинец. Хелен пощупала лепестки — они были на диво свежие и влажные и источали аромат то ли озона, то ли моря. Она задумчиво терла их, пока в руке не остались лишь скрипучие катышки.

Цветы, подумала она и вспомнила, что было написано на той бумажке. Царственная фигурка желает цветов.

Схватив ключи и ржавые ножницы, Хелен метнулась на улицу. Спустя полчаса она вернулась, нагруженная цветами: отломанные ветки индийской сирени с их бело-розовой пеной, свисающие язычки жимолости, привядший белый шиповник, украденный из соседнего садика, цикорий, меркнущий, словно горсть голубых звезд. Хелен свалила цветы в изножье кровати, порылась в кухне и нашла пыльный графин и несколько пустых банок. Сполоснув их и наполнив водой, она сделала неряшливые букеты и окружила ими куклу, так что ее бледная головка торчала из облака белого, лилового, нежно-салатного.

Хелен снова бросилась на кровать, довольно улыбаясь. Панки ловили неверный свет и отбрасывали на стеньг мерцающие блики. От индийской сирени на потолке появилось еле заметное розоватое пятно, размывшее тень от буйных джунглей жимолости.

В голове у Хелен тоже все размылось и поплыло. Она зевнула, одурманенная густым запахом шиповника и приторным ароматом жимолости, томностью летнего дня, клонящегося к закату. Хелен быстро уснула — ее убаюкал ветерок в краденом саду и дремотное жужжание потерявшейся пчелки.

Один раз она просыпалась. По плечу что-то скользнуло — комар? паук? мокрица? — потом легчайший укол, прикосновение невидимых ножек или крылышек, и все кончилось. Хелен скривилась, почесала укушенное место, поднялась и пошла в ванную. В облупившемся зеркале отразился волдырь на плече. Волдырь жгло, а когда Хелен до него дотронулась, показалась капелька крови. Хелен надела ночную рубашку, проверила, нет ли в постели пауков, свернулась калачиком и снова заснула.

Гораздо позднее она проснулась от какого-то звука — раз, другой, будто гулко плеснул камешек, упавший в колодец. Затем медленная меланхолическая нота — другой колодец и камень побольше, ударяющийся о темную поверхность воды. Хелен застонала, перевернулась на бок. За первыми звуками послышались слабые отголоски, протяжные, словно прибой, сладкие, словно дождь на языке. В ушах Хелен звучал их настойчивый ритм, и вдруг она стиснула руки и застыла, сосредоточившись на звуках.

От стен, пола, потолка отражалось монотонное эхо, оно то становилось громче, то стихало, истончалось до шепота. Хелен села, держась за стену, стряхивая с себя последние нити сна. Рука соскользнула, и Хелен очень медленно поднесла ее к лицу. Рука была мокрая. Между пальцами поблескивали водяные перепонки, серебряными побегами вились к запястью и терялись в голубом ущелье локтя. Хелен помотала головой, не веря своим глазам, и поглядела на потолок. От стены до стены, как пробор в волосах, тянулась узкая полоса воды. На глазах у Хелен нить порвалась, и на висок ей упала теплая капля. Хелен ругнулась, отодвинулась на край матраса — и замерла.

Поначалу ей показалось, будто все вазы попадали на пол и цветы рассыпались. Однако банки по-прежнему стояли на тумбочке, и в темноте виднелись рваные силуэты цветов. Но рядом с букетами громоздились груды других цветов — фиалки, черные розы, какой-то вьюн, весь в крошечных граммофончиках. Цветы валялись по всему полу, засыпав складки грязной одежды. Хелен подняла с линолеума орхидею, моргая от изумления. Орхидея сияла неверным розовым огоньком, а пушистые тычинки окрасили кончики пальцев ярко-желтым. Хелен рассеянно вытерла пальцы о бедро, случайно поцарапав кожу ногтем.

Мимолетная боль заставила ее резко пробудиться. Она уронила орхидею. Ей наконец стало ясно, что это не сои. В комнате было жарко и влажно, как будто к лицу прижимали мокрые полотенца. Хелен поглядела на бедро — желтый отпечаток пальца растаял и расплылся от пота. Она спустила ноги на пол — под пяткой перезрелой виноградиной лопнула орхидея. От раздавленного цветка поднялся тошнотворно густой запах. Дышать было трудно, как в сильный дождь, Хелен закашлялась. Ноздри были мокрые. Она чихнула, втянув теплую воду. Вода текла по щекам, и она медленно подняла руку, чтобы вытереть глаза. Рука поднялась только до пояса. Хелен посмотрела вниз, и рот у нее сам собой открылся от изумления.

Ее держали — рукой нежной и тонкой, будто стебель ириса, такой маленькой, что Хелен еле чувствовала ее прикосновение к жилке на запястье. В голове у нее кровь билась в ритме яванского гамелана — гонгов и барабанов, повторяющих биение сердца. Крошечная ручка исчезла. Хелен пошатнулась и упала на кровать, лихорадочно пытаясь нащупать выключатель. В темноте по смятой простыне что-то ползло.

Когда Хелен закричала, рот ей заткнули — розами, орхидеями, углом подушки. Крошечные ручки зажали ей нос — и совали ей в рот цветы, цветы, цветы, пока она не замерла, давясь благоуханными лепестками. Над разоренной постелью возникла ухмыляющаяся тень — размером с ребенка. Тонкие руки были обвиты привядшими желто-зелеными побегами, а когда тень поползла к Хелен, постель зашелестела, словно листва под дождем. Кукла подползала гигантским богомолом, подтягиваясь на длинных руках, грубая ткань одеяния скользила у Хелен между коленей, белые зубы сверкали в темноте. Хелен попыталась схватить существо сквозь простыню и ударить о стену. Но она не могла пошевелиться.

Она хотела закричать, но изо рта посыпались цветы, мягкие пальцы орхидей полезли в горло, пока она боролась с простыней.

А клацанье барабанов не прекращалось, даже когда крошечные руки пробежались по ее груди, когда крошечный рот зашипел ей в ухо. Острые, как иглы, зубы пронзили ей плечо, длинный язык развернулся и все лизал кровь, разбрызгивая ее на цветы, обвитые вокруг шеи. Лишь когда узкая тень отпрянула и начались ужасные, ужасные сны, гамелан наконец умолк.


Было уже полдесятого — обычно Хелен встречалась с Лео в кафе гораздо раньше. Он ждал ее и выпил целый кофейник, но в конце концов двинулся наверх, обиженный, что она так и не появилась.

Лео обнаружил ее в том же самом тупике с малайзийскими экспонатами — она сидела над двумя узкими деревянными шкатулками. Он долго смотрел ей в спину и даже собирался так и уйти, ничего не сказав. Волосы у нее были грязные, небрежно свернутые в растрепанный узел, а плечи устало ссутулились. Но не успел Лео отвернуться, как она посмотрела на него, прижав шкатулки к груди.

— Бурная ночка? — процедил Лео.

Шарф, туго замотанный вокруг шеи Хелен, не мог скрыть синяков. Губы распухли, глаза покраснели и запали, словно после бессонной ночи. Лео понимал — у Хелен наверняка есть знакомые, мужчины, любовники. Но она ни разу ни о ком не упоминала, никогда не рассказывала о поездках на выходные или в отпуск. Лео внезапно почувствовал, что его предали, и резко развернулся.

— Лео… — пробормотала Хелен, рассеянно поглаживая шкатулку. — Я сейчас не могу говорить. Я сильно опоздала. Занята, в общем.

— Догадываюсь.

Лео неловко рассмеялся, но на углу остановился и увидел, как Хелен склонилась над открытой шкатулкой. Лица было не видно, и Лео не мог понять, что она там обнаружила.

Прошла неделя. Лео решил не звонить Хелен. Тщательно рассчитывал визиты в кафе — лишь бы не застать ее.

Уходил с работы попозже — лишь бы не столкнуться с ней в лифте. Каждый день надеялся увидеть ее на месте, хотя бы найти у себя на столе наспех нацарапанную записку. Но Хелен так и не появилась.

Прошла еще неделя. Лео наткнулся у лифта на куратор-шу отдела Индии и Юго-Восточной Азии.

— Вы не видели Хелен на этой неделе? — спросила она, и Лео при упоминании этого имени весь вспыхнул.

— Нет… — выдавил он. — Честно говоря, ни разу не видел.

— Наверное, она заболела.

Куратор пожала плечами и шагнула в лифт. Лео проехал с ней до подвала и битый час бродил по коридорам, время от времени заглядывая в отдел антропологии. Ни следа Хелен, никаких записок от нее на столе.

Лео пошел обратно, остановившись у того закоулка, где видел Хелен в последний раз. Целый ряд ящиков обрушился, и Лео, распинав коробки, опустился на колени и вяло принялся читать надписи на них, словно выискивал в них шифрованное послание от Хелен. Надписи были на санскрите, по-вьетнамски, по-китайски, по-английски, а рядом — полустершиеся багажные бирки, экзотические марки и небрежные описания содержимого. «Ва-Янь Го-Ли» — прочитал Лео. Ниже было нацарапано: «Куклы». Лео присел на пол, глядя на баррикады ящиков, а потом принялся равнодушно читать все надписи подряд. Может быть, она его здесь найдет. Наверное, она болела и пошла к врачу. Или просто опять опаздывает.

Он сдвинул узкий деревянный ящик, и тот загремел. «Крис», — прочитал Лео на этикетке, открыл ящик и увидел внутри богато украшенный меч. На ящике потяжелее значилось «Сань-Хьянь. Живая кукла». На третьем, пустом, было размашисто написано «Секар Мас» с коряво нацарапанным переводом: «Князь цветов».

Лео швырнул последним ящиком в стену и услышал глухой треск дерева. Хелен сегодня не придет. Ее не было две недели.

Вечером он ей позвонил.

— Алло!

Голос Хелен; по крайней мере, трубку взял не мужчина.

— Хелен! Как дела? Это Лео.

— Лео… — Она кашлянула, и он услышал еще чей-то неразборчивый голос. — Это ты.

— Я, — сухо отозвался он, ожидая, что она извинится, неловко засмеется, снова кашлянет и разразится перечнем вымышленных недугов — сенная лихорадка, простуда, грипп. Но она ничего не сказала. Лео прислушался и понял, что на заднем плане был не голос, а скорее какой-то монотонный шум вроде вентилятора или воды из крана. — Хелен! У тебя все нормально?

Долгая пауза.

— Конечно. Конечно, у меня все хорошо. — Голос ее умолк, и Лео услышал высокий писк.

— Хелен, ты там птицу завела?

— А?

Лео переложил трубку к другому уху, прижав ее сильнее, чтобы лучше слышать.

— Птица. У тебя там какие-то странные звуки, будто птица щебечет.

— Нет, — медленно проговорила Хелен. — У меня нет птицы. И телефон не сломан. — Лео слышал, как она ходит по квартире, и шум то становился громче, то стихал, но не смолкал. — Лео, я сейчас не могу говорить. Завтра увидимся, хорошо?

— Завтра?! — взорвался он. — Я тебя две недели не видел!

Она кашлянула и ответила:

— Извини. Была занята. Завтра увидимся. Пока.

Он хотел было возразить, но она уже повесила трубку.

Назавтра она не пришла. В три Лео пошел в отдел антропологии и спросил секретаршу, появлялась ли сегодня Хелен.

— Нет, — покачала головой она. — В отделе кадров уже отметили, что она прогуливает. Ее всю неделю не было. — Она нерешительно помолчала и зашептала: — Лео, в последнее время она плохо выглядела. Как вы думаете, может быть… — Умолкнув, она пожала плечами. — Всякое может быть. — Тут у нее зазвонил телефон.

Лео ушел с работы пораньше, вывел велосипед со стоянки и покатил направо, в сторону дома Хелен. Он кипел от ярости, но сквозь злобу пробивалась серебряная игла страха. Он едва не решился сначала зайти к ее непосредственному начальнику, едва не решился предупредить ее звонком. Но он не стал этого делать и теперь катил по Пенсильвания-авеню, объезжая первые пробки. В нескольких кварталах впереди виднелся Юнион-стейшн. Лео вспомнил статью во вчерашнем выпуске «Пост»: какие-то вандалы оборвали все розы в сквере перед вокзалом. Он пересек автобусную полосу вокруг вокзала и объехал разоренный сквер, качая головой и огорченно озираясь. Ни одной розы не осталось. Кто-то оборвал со стеблей все цветы до единого. Местами на брусчатке лежали груды роз, уже начавшие буреть от гнили. Кое-где мертвые цветы еще болтались на надломанных стеблях. Выругавшись от возмущения, Лео еще раз объехал сквер и едва не врезался в автобус — он все время оглядывался на погибшие цветы. После этого он свернул к дому Хелен — многоэтажке в нескольких кварталах к северу.

Свет в окнах Хелен не горел. Даже с улицы было видно, какие засаленные у нее занавески, они словно прилипли к стеклу от грязи и усталости. Лео стоял на поребрике и тупо разглядывал окна, зияющие в голом бетонном фасаде.

«Кому же захочется тут жить?» — невольно подумал он, и ему стало стыдно. Надо было приехать сюда уже давно. Стыд застыл и сгустился в мрачные предчувствия в тончайших ледяных ножнах страха. Лео поспешно пристегнул велосипед к парковочному счетчику, подошел к окну Хелен и, встав на цыпочки, заглянул в квартиру. Ничего не видно. Выцветшие занавески скрывали от него комнату, будто облака молочно-белого дыма. Он тактично постучал в окно, а затем, расхрабрившись от тишины, несколько минут настойчиво барабанил, прищурясь, чтобы не пропустить никаких движений внутри.

По-прежнему ничего. Лео вслух выругался и сунул руки в карманы, пытаясь сообразить, как теперь быть. Вызвать полицию? Найти родственников? При этой мысли его передернуло: она давно сделала бы это сама, если бы хотела. Хелен четко и ясно говорила: она любит быть одна. Но битое стекло под подошвами кроссовок, мятые газеты, которые ветром прибило под крыльцо, вся неприкаянность этого квартала говорили об обратном. «Почему она живет здесь?» — подумал Лео со злостью и помчался по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и расшвыривая с дороги бутылки и обертки от гамбургеров.

Он ждал у двери пять минут, пока из дома вышел какой-то паренек. Лео едва успел поймать дверь, пока она не захлопнулась. В подъезде с потолка криво свисала, жужжа, как пчела, лампа дневного света. Квартира Хелен была первая направо. На полу валялись рекламки окрестных магазинов, а на дальней стене виднелись почтовые ящики. Один был открыт и весь набит квитанциями и бесплатными журналами. На ступеньках под ним валялись конверты. Все были адресованы Хелен.

На стук никто не ответил, но Лео почудились внутри чьи-то шаги.

— Хелен, — негромко окликнул он, — Хелен, это Лео. Ты там как?

Он постучал погромче, еще раз позвал ее, потом принялся колотить в дверь обоими кулаками. По-прежнему ничего. Надо идти; надо вызвать полицию. А лучше вообще забыть, что он сюда ходил. Но он же здесь, и полицейские все равно будут его допрашивать, и кураторша отдела Индии и Юго-Восточной Азии будет смотреть на него косо. Лео прикусил губу и взялся за дверную ручку. Заперто; но когда он прислонился к двери, дерево подалось. Он покрутил ручку и уже собрался выломать дверь.

Однако это не понадобилось. Ручка крутанулась, и дверь распахнулась — так неожиданно, что Лео мешком рухнул внутрь. За спиной щелкнул замок. Лео оглядел комнату, высматривая Хелен, но видел он лишь серый сумрак, вуали теней, которые отбрасывали заскорузлые занавески. Тут Лео вдохнул, закашлялся и зажал рот рукавом, чтобы дышать сквозь ткань. Он попятился к двери, поскользнулся на чем-то влажном, вроде груды мокрого белья. Взглянул под ноги и крякнул от отвращения.

Розы. Они были повсюду: груды гнилых цветов, сломанные ветки, ободранные листья, даже целый небольшой кустик шиповника в углу. Лео забыл о Хелен, обернулся нашарить дверную ручку и споткнулся о выдернутую с корнями азалию. Он упал, цепляясь за стену. Руки скользнули по штукатурке, словно она была мокрая. Подняв взгляд, Лео обнаружил, что она и была мокрая. С потолка по стенам ручьем лилась вода, манжеты рубашки сразу намокли. Лео охнул. Колени подломились, и он, взмахнув руками, рухнул в груду гниющих цветов. Вонь душила его, глаза слезились, он подавил рвоту и попытался снова встать.

Тут он что-то услышал — то ли звонок в дверь, то ли телефон; и тихий шорох — будто под потолком скреблось какое-то животное. Лео осторожно повернулся и поглядел вверх, стараясь не выдать себя резким движением. По потолку кто-то пробежал, и Лео стало нехорошо. Что там такое? За первой тварью юркнула вторая, на него уставились немигающие золотые глаза.

«Гекконы, — в ужасе подумал Лео. — Она держала гекконов. Нет, она держит гекконов! Боже мой!»

Нет, ее здесь нет! Тут так жарко, так невыносимо воняет тухлой водой, гнилыми цветами, везде мокро. Брюки Лео намокли — он упал прямо в лужу гнили, колени саднило. Линолеум покоробился, из трещин тоже торчали цветы — побуревшие ирисы, осклизлая жимолость. Из соседней комнаты доносилась неумолчная капель, словно забыли закрыть кран.

Надо выбираться отсюда. Оставить дверь открытой — пусть увидит домовладелец или полиция. Кто-нибудь позовет на помощь. Но Лео не мог добраться до двери. Не мог встать. Ноги скользили по заплесневелому линолеуму, руки тщетно хватались за бурые лепестки. Темнело. Свет сочился сквозь серые занавески, оставляя на полу золотые полосы. Лео пополз по гнилым листьям, хлюпая мокрой одеждой и отшвыривая в стороны лепешки зелени и изломанных ветвей. Падая, он подвернул ногу, и она болела, руки жгло от невидимых колючек.

Что-то скользнуло по пальцам, и он заставил себя посмотреть вниз, содрогаясь от отвращения. Раздавленный наутилус оставил на руке длинную красную царапину, острые осколки золотило заходящее солнце. Оглядевшись, Лео заметил и другие предметы, множество мелочей, видневшихся в трясине гнилых цветов, как будто тухлая зелень накрыла линолеум приливной волной. Агаты, яркие маски, перья райских птиц, покрытые коркой грязи, расколотые черепа и кости, золотая парча. Он узнал резную куклу, с которой играла Хелен тогда в индонезийском коридоре, — ее головной убор поблескивал в сумраке. Вокруг кукольной шеи была обмотана гирлянда свежих цветов, и янтарные и лазурные цветы так и светились среди руин.

Раздался гулкий стук. Лео с облегчением поднялся на колени. Кто-то постучал в дверь! Но стук раздался откуда-то сзади, затем повторился — грубее, резче. Когда он стих, Лео услышал топоток гекконов по потолку. Зазвенела высокая нота, оконные рамы задрожали, словно под напором ветра. Листья куста в углу развернулись, будто перед дождем, розы зашевелились.

Тогда Лео услышал другой звук — тихий шорох: так почесывается проснувшаяся кошка. Теперь у него болели обе ноги, и ему приходилось подтягиваться на локтях, но он по-прежнему стремился к двери. Стук стал громче, звонче. Ему аккомпанировало глуховатое эхо — как шум дождя. Лео оглянулся через плечо на темный провал двери в спальню. Там что-то пошевелилось.

У его локтя тоже что-то пошевелилось — и он слабо стукнул куклу, отбросив ее в сторону. Он рассеянно поглядел ей вслед и съежился, посмотрев на потолок, — вдруг к нему крадется геккон?

Но никакого геккона не было. Когда Лео снова поглядел на куклу, она ползла по полу к нему, помогая себе длинными хрупкими руками.

Гонги грохотали. По комнате ползла и другая фигура — большая, заслонившая дверной проем. Лео успел увидеть, прежде чем его ослепили лепестки, что это исхудалый человек, женщина, которая цеплялась иссохшими тонкими пальцами за обломанные ветви и беспомощно возила ногами по скользким листьям. Над ней вился рой ярких куколок. Они обвивали ей руки и шею цветочными стеблями, рассыпали на пол цветы. Стаей стрекочущих бабочек они ринулись на Лео, раскинув крошечные ручки, высунув багровые пестики длинных язычков, и гонги зазвенели золотыми колокольцами, когда они набросились на него — и сожрали.

ЛУИЗА КУПЕР Ярость

Луиза Купер пишет книги буквально с того дня, как научилась писать. Свой первый роман, «Книга парадоксов» («The Book of Paradox»), она опубликовала в двадцать один год, и с тех пор в свет вышло более пятидесяти ее книг. Среди них — трилогия «Повелитель времени» («The Time Master Trilogy») и две трилогии, сюжет которых перекликается с сюжетом первой, — «Врата хаоса» («Chaos Gate») и «Тень звезды» («Star Shadow»). Недавно опубликована серия романов для подростков, действие которых происходит в том же мире, — «Дочь бурь» («Daughter of Storms»), «Темный гость» («The Dark Caller») и «Хранители света» («Keepers of Light»).

Купер — автор множества книг в жанре фэнтези для взрослых, например, восьмитомной серии «Индиго» («Indigo»), а также романов с самостоятельным сюжетом — «Мираж» («Mirage»), «Королевский демон» («The King's Demon»), «Таинство ночи» («Sacrament of Night»), «Снежная мадонна» («Our Lady of the Snow») и «Летняя ведьма» («The Summer Witch»). Дня детей Купер написала серию из девяти романов (среди них — специальная книга с рождественским сюжетом) под названием «Существа» («Creatures»), это «ужастики» о животных. В настоящее время писательница работает над более «традиционным» романом для взрослой аудитории (в котором, однако, присутствует и сверхъестественное) и собирается написать книгу в жанре альтернативной истории.

«Не имею ни малейшего представления, как у меня возникла идея этого рассказа, — признается автор. — Она просто пришла, и все. Только что я ломала голову над сюжетом, который отличался бы от традиционных произведений о вампирах, а в следующее мгновение идея уже сформировалась у меня в мозгу. Такое со мной редко бывает. В „Ярости“ затрагивается тема, которую я считаю исключительно увлекательной: как обычное, прозаическое человеческое существо реагирует на встречу с невероятным, особенно когда „невероятное“ сочетает в себе нечто ужасное, потенциальную опасность и соблазн „исполнения желаний“.

Что касается вампиров… В жизни я еще не встречала ни одного и искренне надеюсь, что не встречу. Но существуют люди, которые оказывают на окружающих такое отрицательное влияние, что их можно сравнить с вампирами из легенд: они словно присасываются к другим и питаются их энергией. Кармин, помимо того, что она „традиционная“ вампирша, представляется мне таким „энергетическим“ кровососом. Ведь, если вампиры существуют, у них наверняка должны быть и надежды, и страхи, и мечты, как у всех людей.

Как бы вы их ни называли…»

Вежливый женский голос на другом конце провода произнес:

— Я прочитала ваше объявление в «Альтернативе». Возможно, я смогу вам помочь.

Учащенное, болезненное биение сердца, вызванное внезапно вспыхнувшей надеждой, стало для Пенни слишком хорошо знакомым за последние несколько месяцев, но она попыталась подавить возбуждение и говорить ровным голосом:

— Понимаю… Что… э-э… конкретно вы хотите мне предложить?

Последовала небольшая пауза.

— По вашему тону я могу предположить, что вам уже звонили по этому вопросу, но ничего не вышло, не так ли?

— Да, это так.

Пенни вспомнила эти звонки, и надежда сменилась горечью: два травника, лечивших нетрадиционными методами, целитель с каким-то кристаллом, женщина, пытавшаяся всучить ей «магический талисман удачи» и в придачу набор «ваших персональных любовных ритмов». О, и еще этот идиот, который бубнил об Иисусе и расплате за грехи, пока она не обругала его и не швырнула трубку на рычаг. В журнале, где Пенни поместила свое объявление, ей не советовали давать домашний номер. Однако отчаянное положение заставляет идти на отчаянные меры.

— Послушайте, — начала Пенни, — если вы продаете какое-то новое волшебное снадобье, то…

— О нет. Ничего подобного, я вас уверяю; то, что я предлагаю, — абсолютно практическая мера и абсолютно действенная. Единственное, о чем я должна предупредить пациента, — это некоторые побочные эффекты.

Надежда снова зашевелилась где-то глубоко внутри. Слова «пациент» и «побочные эффекты» звучали успокаивающе: в них было нечто от классической медицины.

— Могу я задать вам вопрос? — продолжала женщина.

Пенни усилием воли оторвалась от того оборота, который приняли ее мысли.

— Да; разумеется, пожалуйста.

— В своем объявлении вы по понятным причинам не стали вдаваться в детали. Болен ваш муж?

— Да.

— И врачи говорят, что… словом, что они не могут больше ничего сделать?

— Да. — Терапевт, анализы, специалист, снова анализы, проклятая больница… Пенни сделала глубокий вдох и изо всех сил постаралась, чтобы голос не дрожал. — Болезнь неизлечима, и она прогрессирует. За последние два года мы перепробовали все, но ничто не помогло… А теперь… теперь у него осталась пара месяцев, и врачи говорят… — У нее перехватило дыхание, она прикрыла ладонью трубку и попыталась откашляться.

— Говорят, что надежды нет, — негромко закончила предложение женщина. — Я понимаю. Очень сочувствую вам.

— Спасибо, — напряженным голосом ответила Пенни.

— Итак, думаю, я смогу помочь вам, если вы согласитесь принять мою помощь. Но сначала я хотела бы обсудить все лично.

У Пенни наступила реакция на минутное напряжение, и к ней вернулось недоверие.

— Зачем? — воскликнула она. — Все вы, проповедники, так делаете: сначала выклянчиваете приглашение, затем начинаете воздействовать на людей. Только на прошлой неделе я открыла дверь, а там оказался какой-то проклятый…

— Прошу вас, успокойтесь. Я вам обещаю, что я не проповедник, не принадлежу ни к какой религии или секте. Совсем напротив. Но то, что мне… необходимо объяснить, я могу сообщить только при личной встрече.

Пенни подняла взгляд и оглядела коридор. Бледное февральское солнце придавало обстановке унылый вид; ступени лестницы находились в глубокой тени. Дэвид лежал там, наверху, в их спальне, напичканный обезболивающими, он едва узнавал жену, едва понимал, где находится.

— Хороню. Когда и где? — выпалила она на одном дыхании.

— Я думаю, лучше будет, если я приду к вам домой. Сегодня вечером вам удобно?

— Да.

Лучше покончить с этим сразу. Если это очередное разочарование, пусть оно наступит как можно быстрее. С чувством нереальности происходящего Пенни дала свой адрес и договорилась о встрече в семь вечера.

— Я не знаю вашего имени, — добавила она.

— О, разумеется. Смит. Кармин Смит.

Пенни ей не поверила, она вообще не верила, что женщина сможет ей помочь. Но разве это имело значение? Терять было нечего.


Кармин Смит было, наверное, немного за сорок, на ней были надеты элегантный темный костюм и дорогой плащ из черного шелка. Волосы у нее тоже были темные, подстриженные коротко, по-мальчишески, что очень ей шло. Глаза были слегка подкрашены, но помадой женщина, видимо, не пользовалась.

— Благодарю, — сказала гостья, взяв протянутую Пенни чашку кофе (черного, без сахара). Она оглядела комнату, оценила стоимость обстановки, но лицо ее оставалось непроницаемым. Затем она спросила: — Ваш муж дома?

Пенни кивнула:

— Мне сказали, что держать его в больнице нет смысла. Им нужны койки, а врачи ничего…

— Конечно. Могу я его увидеть?

Пенни ощетинилась:

— Он, скорее всего, спит. Он много спит, а когда бодрствует, сознание его затуманено. Он вам не сможет ничего сказать.

— И все же позвольте, я просто взгляну? — Кармин пристально смотрела на хозяйку.

Пенни, поколебавшись мгновение, пожала плечами.

Они поднялись на второй этаж. Кармин шла бесшумно, отчего Пенни овладело какое-то смутное беспокойство. Она представила себе, что, обернувшись, не увидит за спиной никого и что вся эта встреча — сон, галлюцинация.

Дэвид, как она и сказала, спал. Кармин подошла к постели и некоторое время пристально разглядывала больного в свете прикроватной лампы; Пенни, которой в последнее время не очень-то хотелось смотреть на мужа, переминалась с ноги на ногу у окна.

Наконец Кармин едва слышно произнесла:

— Он очень красив.

— Да.

«Точнее, был красив до того, как его организм перестал принимать пищу и началось истощение».

— Сколько ему лет?

— Сорок шесть. — Пенни беспокойно пошевелилась. — Послушайте, мне не хотелось бы его разбудить. Вы его увидели; если нам нужно поговорить, лучше спустимся вниз.

— Разумеется. — Кармин вышла первой, она держалась с уверенностью, которой не было заметно прежде, словно за несколько секунд она осмотрелась, взвесила все и пришла к некоему решению. В гостиной она села в любимое кресло Дэвида, сделала глоток кофе, затем поставила чашку и взглянула Пенни в лицо. — Я могу вернуть его вам, — заявила она.

Все тело Пенни задрожало, словно по нему пробежал электрический ток, и она, не веря своим ушам, уставилась на гостью.

— Как?

Кармин опустила взгляд и принялась рассматривать свои руки, лежавшие на коленях.

— Это самая трудная часть, миссис Блайт. Вам будет нелегко принять то, что я сейчас скажу.

— Вы упоминали о побочных эффектах…

— Да-да; но пока я говорю не об этом. — Кармин сделала глубокий вдох. — Наверное, лучше будет, если я скажу все прямо и не стану ходить вокруг да около. Я могу вернуть нам мужа, здорового, целого и невредимого, он будет еще здоровее, чем прежде. Потому что я могу сделать его бессмертным.

Наступила короткая, мучительная пауза. Пенни поднялась.

— Убирайтесь из моего дома, — приказала она. — Немедленно.

— Миссис Блайт…

— Немедленно! — в ярости воскликнула Пенни. — Люди, подобные вам, больны. Думаю, вы находите это все забавным, так ведь. Забавно разыгрывать людей, смеяться над чужим горем? Нечто вроде наркотика, да? — Она быстрыми шагами подошла к двери и рывком распахнула ее. — Убирайтесь вон!

Кармин тоже встала, но уходить не собиралась.

— Миссис Блайт, я говорю серьезно!

Это было сказано почти сердито, и Пенни, отвернувшись, стукнула стиснутым кулаком по дверному косяку.

— Ах, она серьезно! Значит, это не идиотская шутка; она и впрямь в это верит! Боже, дай мне терпения! — Пенни снова повернулась к Кармин. — Да вы что, принимаете меня за слабоумную? А может, вы и сами слабоумная? Бессмертие, значит! Вы ведь из какой-то секты, так? Ну так вот, я вам скажу, мисс Смит, или как вас там на самом деле зовут, вам промыли мозги, но я больше ни минуты не собираюсь выслушивать это дерьмо!

— Миссис Блайт, — повторила Кармин, и что-то в ее голосе заставило Пенни замолчать. — Миссис Блайт, я не принадлежу ни к какой секте, ни к какой организации. Но я действительно бессмертна, и я предлагаю вашему мужу шанс стать таким же, потому что для него это единственная альтернатива смерти. Дело в том, что я вампир.

Пенни прижалась лбом к косяку и начала смеяться. Смех перешел в истерический хохот, затем сменился захлебывающимися рыданиями, перемежающимися икотой. Пенни принялась швырять в Кармин все, что попадалось ей под руку, выкрикивая бранные слова. Кармин уклонялась от летящих в нее предметов и спокойно ждала, пока прекратится истерика.

Устав, Пенни опустилась на корточки, прислонившись спиной к стене, и закрыла лицо руками.

— У вас есть зеркало? — спросила Кармин.

Пенни подняла голову, тупо посмотрела на странную женщину и ничего не сказала. Взглянув мимо нее в открытую дверь, Кармин заметила на стене в холле овальное зеркало. Она принесла его и присела рядом с Пенни.

— Посмотрите, — велела она.

Слишком обессиленная, чтобы возражать, Пенни повиновалась. Она увидела свое собственное лицо, покрасневшие глаза, спутанные волосы и решила, что похожа на больную свинью; даже в этой невероятной ситуации ей стало стыдно. Затем в мозгу у нее что-то щелкнуло, и она перевела взгляд на отражение Кармин. У женщины в зеркале не было лица. Пенни увидела лишь смутное серое пятно, словно у плеча ее опустилось облако тумана. В тумане можно было с трудом различить лицо человека, за серой завесой угадывались какие-то черты, но и только.

— Суеверие, гласящее, что мы не отражаемся в зеркалах, не совсем точно, — мягко объяснила Кармин, — но суть оно передает. — Она встала, подхватила зеркало, едва не выскользнувшее из онемевших пальцев Пенни, и отступила на пару шагов, показывая, что не имеет враждебных намерений. — Что еще мне сделать, чтобы убедить вас?

Пенни очень медленно подняла голову. Она выглядела потрясенной, на губах застыла бессмысленная улыбка, похожая на оскал мертвеца.

— Чеснок, — выговорила она. — Вампиры не переносят чеснок. И они обращаются в прах под лучами солнца.

Она бросила быстрый взгляд в сторону окна, но шторы были задернуты. На улице уже стемнело — она совсем забыла об этом.

— Вы не совсем правы, — возразила Кармин. — Лично я обожаю чеснок. А что касается солнца… ну, на солнце у нас кружится голова и кожа сгорает быстрее, чем у обычных людей, но особого вреда оно не приносит.

Пенни не сдавалась:

— Тогда гробы. Вампиры спят в гробах.

— И снова вы ошибаетесь. Правда, я попробовала однажды, когда была еще ребенком, но одной ночи оказалось достаточно. В кровати намного удобнее. — Кармин криво усмехнулась. — Напоминает игру в испорченный телефон, верно? Переходя от одного к другому, истории обрастают преувеличениями и искажаются, и получается смесь правды и вымысла. Именно так за долгие века и появился фольклор о нас.

— Века… — тупо повторила Пенни, затем издала странный лающий смешок. — Сколько вам лет?

— Намного больше, чем хотелось бы признать. В моем случае это наследственное. Кстати, еще один миф гласит, что вампирами можно только сделаться, но не родиться. Это неправда, возможны оба варианта. И это возвращает нас к Дэвиду…

— Нет, — сказала Пенни.

— Миссис Блайт…

— Нет. В любом случае я не верю ни единому вашему слову.

— Точнее, не желаете верить. Посмотрите на меня. Прошу вас. Я просто хочу вам кое-что показать.

Зубы, разумеется. Клыки были необыкновенно длинными; не такими, конечно, как у Дракулы, но определенно длиннее, чем у большинства людей. И острыми на вид.

Пенни глупо хихикнула, и Кармин сказала:

— Если вы все еще не верите, то мне остается лишь один способ доказать свои добрые намерения.

Пенни прекратила хихикать и подозрительно уставилась на гостью.

— Какой способ?

— Начать лечение. — Кармин многозначительно подняла взгляд к потолку — над ними находилась спальня. — И прежде чем снова начать кричать на меня, вспомните: я ничем не могу ему навредить, потому что он уже приговорен. Что вы теряете?

Разум — вернее, то, что от него осталось, — твердил Пенни: «Это полное безумие. Я говорю с женщиной, которая называет себя вампиром и утверждает, что может вернуть Дэвида к жизни, также сделав его вампиром. И какая-то часть меня жаждет, чтобы эти смехотворные бредни оказались правдой, потому что я отдам что угодно, чтобы вернуть его. И вот я уже готова сказать: да, в таком случае идите к нему, посмотрим, что вы можете сделать!»

Она услышала свой собственный голос:

— В таком случае идите к нему, посмотрим, что вы можете сделать! — Пенни отвернулась от Кармин и уставилась на стену. — Вы сами сказали, что мне нечего терять! Скорее всего, вы спятили, будете прыгать вокруг него и танцевать танцы мумбо-юмбо, и ничего не произойдет. Но я согласна. Почему нет? Я бы не стала помещать это объявление, умоляя помочь мне, если бы не решила испробовать буквально все средства. — Она смолкла и нахмурилась. — Что конкретно вы собираетесь сделать?

— Укусить его, — спокойно ответила Кармин. — Эта часть легенды отвечает истине. После первого сеанса изменится немногое — их потребуется несколько, — но это, так сказать, запустит процесс. Вы, возможно, заметите, что состояние больного начнет улучшаться уже сегодня.

— Конечно. — Пенни махнула рукой. «Невероятно. Я, наверное, сошла с ума, этого не может быть на самом деле. Какого черта?» — Тогда идите. Да. Идите.

Кармин не позволила Пенни сопровождать ее наверх. Они поспорили насчет этого, но в конце концов Пенни сдалась. Она принялась мерить шагами холл, но так ничего и не услышала. Наконец наверху послышались шаги — кто-то направлялся в ванную. Раздался плеск воды, затем по лестнице спустилась Кармин.

— И все? — спросила Пенни.

Она ожидала увидеть в женщине какую-то перемену. Но ничего особенного не заметила — лишь ее бледные щеки чуть порозовели.

— На сегодня все, — объяснила Кармин. — А сейчас мне нужно идти. Наблюдайте за его состоянием в течение сорока восьми часов.

Она сняла с крючка плащ и собралась надеть.

— Постойте! — воскликнула Пенни.

— Да?

— Зачем вы это делаете? Я хочу сказать… если вы говорите правду и вы действительно… — Она не смогла заставить себя произнести это слово. — Вам что-то от меня нужно?

— Разумеется, — сказала Кармин. — Деньги.

Пенни меньше всего ожидала подобного ответа; ошарашенная, она заморгала.

— Что?

Кармин пожала плечами:

— Всем нужно как-то зарабатывать на жизнь. Если вашему мужу станет лучше и вы решите продолжить лечение, тогда вам придется заплатить мне гонорар.

— Какой гонорар?

— Обычно я прошу десять тысяч — если лечение доведено до конца. В случае, если вы захотите остановиться — на любой стадии, — мы договоримся о процентах.

— Десять… тысяч?

— Мне не хотелось бы показаться невежливой, — произнесла Кармин, — но разве жизнь вашего мужа не стоит этой суммы?

Разумеется, если подумать, она права, это совершенно разумная сделка. Новая машина стоит в два раза дороже, дом — вообще на несколько порядков больше. Как сказала Кармин, сколько стоит жизнь Дэвида? И все же по своей наивности Пенни решила, что женщиной руководит какой-то альтруизм, и открытие, что вампирша не менее реалистична, чем продавец или агент по недвижимости, стало для нее потрясением.

— Это… — Она засмеялась, поперхнулась, затем взяла себя в руки. — Это ведь не министерство здравоохранения назначает такие цены, а?

— Нет, — сказана Кармин. — Должна вас предупредить, что это строго между нами.

С машиной можно и расстаться. За нее дадут по меньшей мере восемь тысяч. Недостающие две будет нетрудно раздобыть.

— Отлично, — решила Пенни. — Если это подействует. — Она прижала руку ко лбу. — Не верю, что я это делаю.

Кармин достала визитку с серебряным обрезом.

— Здесь мой рабочий телефон, — сообщила она. — Позвоните мне послезавтра, и мы посмотрим, что делать дальше.

Пенни взглянула на карточку.

— Кармин Смит, консультант… Это вы так себя называете?

— Полезное слово. Прикрывает множество грешков. — На губах женщины промелькнула улыбка, показавшаяся Пенни зловещей. — До свидания, Пенни. Можно мне называть вас по имени? Мы скоро увидимся.

И она ушла.


В тот вечер Дэвид Блайт не проснулся, он спал всю ночь мирно, как младенец, без помощи снотворных. Вспомнив фильмы, Пенни осмотрела его шею в поисках отметин от зубов. Но ничего не нашла и отправилась спать в соседнюю комнату; ее долго мучила бессонница, периоды бодрствования перемежались кошмарами.

Дэвид проснулся вскоре после семи и сообщил жене, что почти не чувствует боли. Его посеревшие во время болезни шеки тронул едва заметный румянец. Затем он снова уснул. За ланчем он съел полчашки бульона, и его не вырвало. Потом больной опять вздремнул, поел еще и провел спокойную ночь.

На следующее утро Пенни, забыв о соглашении насчет сорока восьми часов, уже в десять набирала номер, указанный на визитке Кармин Смит.

— Ему лучше, — сказала она тонким, напряженным голосом. — Я ничего не понимаю, я не могу поверить, но ему намного лучше!

— Хорошо, — произнесла Кармин с ноткой удовлетворения в голосе. — Десять тысяч, вы не забыли?

— Десять тысяч, — повторила Пенни. — О боже, да.

Кармин приходила в дом еще четыре раза. Каждый раз повторялось то же самое: кофе, затем уединение наверху, во время которого Пенни нервно расхаживала по комнате, затем ванная, прощание. Один раз после визита в спальню Кармин выпила бокал бургундского, и это все. И пока она не спрашивала об оплате, а когда Пенни робко затронула эту тему, лишь покачала головой и сказала, что предпочитает брать деньги после завершения работы. Пенни решила: либо вампирша доверяет ей, либо ее клиенты слишком напуганы, чтобы идти на попятный.

По настоянию Кармин Дэвид ничего не знал о происходящем. Хотя здоровье его быстро улучшалось, он по-прежнему много спал, и визиты вампирши происходили именно в это время. Пенни пыталась облегчить свою совесть, повторяя себе, что, имей ее муж право голоса, он с радостью согласился бы на что угодно, лишь бы не умирать.

Однажды вечером, когда они потягивали ритуальный кофе, Кармин объявила, что сегодняшний визит — последний. Рука Пенни застыла, не донеся чашку до рта.

— Почему? Что случилось?

— Все в порядке. — Кармин поставила кофе на стол. — Просто начальная стадия лечения закончена. Настало время для второй, завершающей стадии.

Она смотрела на Пенни, не отводя взгляда, и та поняла, что не готова к окончательному решению. Кармин объяснила ей — или пыталась объяснить — суть и последствия того, что в конце концов произойдет с Дэвидом. Как он будет жить. Чем он будет питаться. То, что он будет обладать бьющей через край энергией; то, что он не будет стареть и останется таким же, как сейчас… ну, теоретически навсегда. Пенни делала вид, что слушает, но в действительности слова Кармин скользили мимо, не задерживаясь в ее сознании. Она не желала знать подробности; для нее имело значение лишь то, что Дэвид медленно, но верно возвращался к жизни.

Но теперь реальность нанесла Пенни жестокий удар, и ей сделалось нехорошо. Сегодня, если Кармин дойдет до конца, Дэвид станет таким же, как она. Станет вампиром. Теперь Пенни верила в вампиров. Кармин утверждала, что принадлежит к их породе, и, видя чудеса, которые она творила, можно ли было сомневаться в ее словах?

Вампир.

— Я… — начала Пенни, затем до нее дошло, что она сама не знает, что хотела сказать, и она смолкла. Кармин отставила свой кофе; она просто ждала, и наконец Пенни выдавила из себя вопрос: — Что… вы сделаете?

— То же, что и прежде. — Голос Кармин звучал мягко, успокаивающе, он внушал доверие. — Но в большей степени. Я бы не хотела вдаваться в подробности; они могут вас расстроить. Существуют вещи, которые мы… не любим открывать тем, кто не принадлежит к нашему роду.

«Дэвид. Вампир».

— Вы причините ему боль?

— Вовсе нет. Я это гарантирую.

«Мой муж». Затем Пенни заставила себя спросить о том, о чем хотела, о том единственном, что имело значение.

— Он… умрет?

Она думала, что Кармин уклонится от ответа, из деликатности, доброты или по каким-то своим причинам. Но она не сделала этого. Она сказала будничным тоном, словно обсуждала работу автомобильного мотора:

— Технически — да. Он отключится, то есть не будет дышать примерно двенадцать часов; затем проснется и… — Она развела руками. — И все.

«И все. Мой муж станет бессмертным. Вампиром…»

— О, я должна вас предупредить, — добавила Кармин. — Двенадцать часов ожидания — это довольно долго; возможно, они покажутся вам дольше двенадцати дней. Вы можете легко впасть в панику и подумать, что что-то идет не так, но вы не должны действовать под влиянием этого страха. Если вы позвоните врачу, в неотложную помощь или еще куда-нибудь, последствия будут катастрофическими — я не преувеличиваю. — Рука женщины, лежавшая на подлокотнике кресла, сжалась, словно она вспомнила нечто неприятное. — Представьте себе, что будет, Пенни. Мертвец, внезапно необъяснимым образом возвращающийся к жизни. Поверьте мне, вы пожалеете о своей неосторожности, когда вам и Дэвиду придется столкнуться с ее последствиями.

Пенни кивнула. Она с каждой минутой чувствовала себя все хуже, внезапно ей захотелось все отменить и указать Кармин на дверь, как она сделала в их первую встречу.

— Боюсь, — негромко заметила женщина, — что для этого немного поздно.

Пенни в ужасе уставилась на нее.

— Откуда вы…

— Узнала ваши мысли? Не волнуйтесь, я не телепат. Просто все написано на вашем лице. Страх, сомнения в последнюю минуту — это происходит со всеми. Но вы не можете меня выгнать. Мы зашли слишком далеко, и если я сейчас остановлюсь, он умрет быстрее и гораздо более мучительно, чем умер бы, если бы мы с вами не встретились. — Она поднялась. — С вашего разрешения…

Лицо Пенни застыло, она походила на статую. Она едва заметно кивнула, и Кармин бесшумно вышла из комнаты.

Она отсутствовала дольше обычного; когда она вернулась, Пенни не расхаживала по комнате, а неподвижно сидела в кресле.

— Двенадцать часов, — напомнила Кармин. Щеки ее горели, глаза блестели возбужденно, даже лихорадочно. — Прошу вас, ради него и ради себя самой не забывайте о моем предупреждении и не впадайте в панику.

Пенни, не глядя на нее, неловко нащупала свою сумочку, лежавшую на полу рядом с креслом.

— Я хотела бы… — Она проглотила ком в горле. Машина была продана, деньги помещены в банк. Она жаждала поскорее избавиться от них. — Вы возьмете чек?

— Конечно. — Пока Пенни дрожащей рукой выписывала чек, Кармин надела пальто. — Благодарю вас, — сказала она, и чек исчез в небольшом бумажнике из черной кожи. — О, и еще: если я вам снова понадоблюсь, просто позвоните. Это включено в счет; вам не нужно будет платить.

— Понадобитесь? — резко переспросила Пенни. — Зачем?

— Ну, возможно, вы уже подготовились к тому, что вас ждет, и в таком случае проблем не возникнет, — сказала Кармин. — Но если нет… — Она пожала плечами, красноречиво, но в то же время словно устраняясь. — Возможно, вам понадобится помощь, когда вы соберетесь рассказать Дэвиду о том, что мы с ним сделали.

Пенни сидела у постели мужа, остекленевшим взглядом уставясь ему в лицо; тело и разум ее словно впали в оцепенение. Дэвид не дышал, а она выпила почти полбутылки водки, и, если Кармин сказала правду, ей предстояло вытерпеть еще более девяти часов, прежде чем его грудь пошевелится, глаза откроются и он взглянет на нее, и ей придется сообщить ему правду. Она не знала, как скажет ему эту правду, и хотела бы иметь наглость, чтобы молить Бога о помощи. Но такой наглости у нее не было, и многочасовое ожидание в компании с бутылкой водки казалось единственной альтернативой.

К полуночи Пенни уснула, повалившись на кровать лицом вниз. После сна в таком положении наутро ей предстояло испытать адскую головную боль. В 7.45 ее разбудил какой-то звук и движение на кровати, и через пару секунд перед ней возникло лицо Дэвида.

Он проснулся. Он сидел. И он был голоден.


— Шампанское. — Кармин достала коробку со скромным, но изящным логотипом и протянула ее Пенни. — Чтобы отметить нашу встречу и благополучное окончание лечения.

Шампанское было дорогое, уже охлажденное до нужной температуры, и от этого Пенни почему-то стало неловко. Она принялась излишне горячо благодарить, но, прежде чем она успела достать бутылку, Дэвид перехватил ее.

— Позволь мне, дорогая. Ты же знаешь, как это у тебя бывает: будешь бороться с ней, а потом пробка с грохотом вылетит, и половина вина выльется на пол, прежде чем мы сможем отведать его.

Это замечание задело Пенни, но она постаралась не показывать своих чувств. Она холодно улыбнулась, принесла бокалы и смотрела, как Дэвид извлекает пробку и разливает пенящееся шампанское. Кармин получила первый бокал — вполне естественно, она же гостья, Пенни второй.

— Ну что ж… — Дэвид поднял третий бокал. — За нас троих. — Но при этом он смотрел на Кармин.

Та тепло улыбнулась. Они выпили, и последовала неловкая пауза.

Пенни произнесла:

— Пойду взгляну, как там ужин…

«Все нормально, — сказала она себе, оказавшись в кухне. — Все это так ново для него, а она была весьма полезна; вообще-то, я не представляю, как бы мы без нее справились. Хватит дуться на нее, хватит этой паранойи». Вот так. Если она будет достаточно часто повторять себе эти слова, они сами впечатаются в ее подсознание, Нет никаких причин подозревать его.

Пенни начала возиться с едой, пытаясь сосредоточиться на филе камбалы, приготовленной ею для себя, и не слишком задумываться о том, что будут есть Кармин и Дэвид. Лишь нежелание посеять отчуждение между собой и Дэвидом помешало ей принимать пищу отдельно от него. Откровенно говоря, Пенни едва могла смотреть на мужа во время обеда; ее всегда тошнило от вида сырого мяса, и раньше они питались в основном рыбой, курятиной или овощными блюдами. Теперь все изменилось, и если рацион Дэвида был не таким кошмарным, как в легендах, все же он оставался довольно неаппетитным. И его манеры за столом… Он поглощал пищу жадно, со смаком… В основном он ел мясо, предпочитая говядину или телятину, либо совершенно сырое, либо едва прожаренное, так что кровь текла с куска и свертывалась на тарелке, а рыбу только в виде суши. Он обожал тушеного зайца, если мясник доставлял его с кровью. Когда мясо было принесено, Пенни уперлась и заявила Дэвиду, что он будет готовить его сам. Никаких овощей, никаких фруктов, хлопьев или круп. О, и еще, конечно, ежедневный завтрак из сырых яиц и кровяной колбасы. С алкоголем проблем не было — только теперь Дэвид предпочитал более крепкие красные вина и не пьянел, независимо от количества выпитого.

Сегодня Пенни пришлось угождать двоим вампирам, и она заставила себя приготовить бифштекс (сырой) с большим количеством густого пряного соуса, чтобы заглушить запах сырого мяса и замаскировать его вид. Она собиралась подать также овощи, но лишь для себя; ей одной предстояло есть и десерт — тирамису.

Пенни не ждала от этого вечера ничего хорошего. В первое, тяжелое время (она безрадостно улыбнулась, вспомнив, что считала его тяжелым) Кармин служила для нее опорой, посредницей в болезненном процессе преодоления Дэвидом первого потрясения и привыкания к своему новому состоянию. Однако теперь этот кошмар закончился, и мысль о том, что Кармин придет к ним в дом не для работы, словно превратив таким образом их отношения из профессиональных в личные, раздражала Пенни. Она не желала общаться с Кармин. Эта женщина нервировала ее (что было понятно), и теперь, когда нужда в ее услугах отпала, Пенни с радостью рассталась бы с ней навсегда.

Но Дэвид возразил, что они обязаны пригласить Кармин хотя бы раз. Простое прощание будет грубостью, настаивал он, и, если учесть, что без вмешательства вампирши Пенни была бы сейчас вдовой, он не понимал жену и был даже разочарован. Чувствуя себя мнительной школьницей, Пенни покраснела и капитулировала; остаток дня ее раздирали чувства вины и стыда, и она горячо надеялась, что Кармин не примет приглашения. Но Кармин пришла, так что этот день необходимо было пережить. Дэвид будет доволен, а когда все закончится, она, к счастью, навсегда распрощается с Кармин.

Обед протекал в церемонной, несколько скованной атмосфере, и Пенни, кроме сырого мяса, смущало количество выпитого Дэвидом и Кармин вина. Нет, на самом деле она ничего не имеет против, убеждала себя Пенни. Они не пьянели, не становились несносными. Но Кармин принесла всего одну бутылку шампанского, а если вспомнить, что их деньги, десять тысяч, преспокойно лежат сейчас на ее счете…

Она отбросила эту мысль. Мысли о деньгах беспокоили ее слишком часто, и она напомнила себе слова Кармин: сколько стоит жизнь Дэвида? Дэвид уже четыре месяца был ва… был тем, кем он стал, и даже в самые неприятные минуты Пенни признавала, что в его новом положении были свои плюсы. Взять, например, секс. За время их супружеской жизни муж редко проявлял сильное влечение; иногда постель становилась камнем преткновения, а когда он заболел, вопрос о супружеских обязанностях отпал сам собой. Пенни, естественно, никогда не жаловалась, но такое положение дел ее весьма раздражало. Теперь все изменилось. Дэвид стал неутомим. И изобретателен, и так любвеобилен, что его непомерные требования начинали утомлять ее и даже немного надоели. Мороженое — это вкусно, но если есть его каждый день, то в конце концов тебя затошнит…

Пенни постаралась отогнать от себя и эту мысль, постаралась преодолеть приступ жалости к себе. Какое значение имеют деньги или эти бытовые мелочи? Дэвид жив («ну… нет, нельзя углубляться в это»), здоров и гарантированно должен был оставаться таким… Внезапно это слово потрясло ее до глубины души. Навсегда. Дэвид не будет стареть. Пройдут годы, а он останется таким же, как сегодня, а она…

— Пенни? — Голос Кармин оторвал ее от кошмарных картин, встававших перед ее внутренним взором. — Все в порядке?

«О да, разумеется, все в порядке. Только я — кретинка, потому что лишь сейчас до меня дошел смысл происшедшего!»

Да, — проговорила она странным, хриплым голосом, который опроверг ее слова. — То есть нет, я… у меня, по-моему, что-то застряло в горле.

Может быть, это была лишь игра воображения, но Пенни показалось, что Кармин и Дэвид обменялись взглядами, не предназначенными для посторонних глаз.

Надеюсь, не рыбья кость? — сочувственно спросила Кармин. — Это может быть опасно. Позвольте мне…

— Нет! — Пенни сглотнула. — Благодарю. Все в порядке. — Она сделала неприлично большой глоток из своего бокала и на этот раз определенно заметила, как Дэвид поднял бровь.

— Еще налить, дорогая?

В его голосе не было ни тени неодобрения; но он хорошо умел скрывать свои мысли. «Всегда умел», — подумала Пенни.

— Да. Спасибо. — Она с вызывающим видом одним махом осушила бокал, словно желая, чтобы муж сделал замечание. Но он молчал.

— Все было замечательно, Пенни, — сказала Кармин, вероятно, чтобы разрядить внезапно накалившуюся атмосферу.

— Абсолютно согласен с вами, — подхватил Дэвид, прежде чем Пенни смогла вставить слово. — Мы должны как-нибудь снова встретиться, не правда ли?

Пенни открыла было рот, чтобы спросить: «Неужели?», но у нее хватило ума прикусить язык. Дэвид предложил Кармин кофе и, поскольку Пенни не проявила никакого желания готовить его, ушел на кухню сам. Пенни смотрела, как он уходит (высокий, стройный; прежняя склонность к полноте исчезла, и теперь он выглядел необыкновенно хорошо), а когда он скрылся, в мозгу у нее возник вопрос. Он вытекал из факта бессмертия Дэвида (она уже успокоилась насчет этого, хотя, без сомнения, мысли о его вечной жизни должны были вернуться и терзать ее снова), и внезапно ей отчаянно захотелось услышать ответ.

Пенни повернулась к Кармин.

— Могу я у вас кое-что спросить?

— Разумеется. — Кармин наклонила голову с царственным видом, отчего Пенни показалось, что ее принимают за дурочку. Еще одна мысль, которую нужно отогнать подальше.

— Это насчет детей.

— Ах, — на лице женщины появилось настороженное выражение, — я все думала, спросите вы об этом или нет.

Пенни внутренне встала на дыбы.

— Мне кажется, это вполне естественный вопрос. Что бы Дэвид ни говорил…

— У вас нет детей. Это было ваше желание или…

— Конечно наше желание. — Она разозлилась и пожалела, что завела этот разговор. Однако останавливаться было поздно, и усилием воли Пенни взяла себя в руки. — Вопрос предельно прост. Можем ли мы иметь детей?

— Нет, — ответила Кармин.

Бравада и агрессия куда-то испарились.

— Почему?

Во взгляде Кармин мелькнуло сочувствие; но Пенни не желала замечать его.

— Это печальное следствие его… нашей природы, — объяснила она. — Вампиры могут размножаться — вполне понятно, иначе мы вымерли бы уже давным-давно; если подумать логически, мы бы никогда и не появились. Вы знаете, вопрос о курице и яйце… — Кармин увидела, как напряглось лицо Пенни, и не закончила фразу. — Я была рождена вампиром, и у меня могут быть дети от любого мужчины, вампира или нет. Но Дэвид не родился им, а когда вампиром становится обычный человек, его способности несколько отличаются от наших. У него могут быть дети только от женщины, родившейся вампиршей. Но от вас — нет, это невозможно.

Пенни словно провалилась куда-то, и ее легкие, казалось, наполнило что-то плотное, злое и горькое.

— Значит, — пробормотала она, — вы можете родить ребенка от моего мужа, а я — нет.

Что означала эта пауза? Ничего? Все?

— Да. Теоретически, — в конце концов ответила Кармин.

Теоретически.

— А у вас есть дети? — спросила Пенни.

Кармин посмотрела в сторону — в первый раз за все время их знакомства она отвела взгляд.

— Да.

Пенни переполняла горечь, а с ней — дикое желание ранить, причинить боль, потому что ей самой было больно, и ей хотелось, чтобы Кармин тоже страдала.

— И где они сейчас? — спросила она.

Вторая пауза тянулась дольше первой. Затем последовал ответ:

— Один, — произнесла Кармин бесстрастно, — в Нью-Йорке. Или был там, когда я в последний раз о нем слышала. Он наркоман, сидит на героине, хочет умереть от этого, но не умрет, потому что… потому что он тот, кто он есть.

Вторая… — она на мгновение запнулась, — умерла, хотя она, напротив, жаждала жизни. Какая ирония, верно? Но это было очень давно, в Восточной Европе. Тогда люди в нас верили, и когда она допустила серьезную тактическую ошибку, они… — Она закашлялась. — В общем, вы знаете, что говорится в легендах. Способ убийства вампиров передан верно.

Пенни уставилась на нее, и, несмотря на обуревавшие ее чувства, ее одолело любопытство.

— Кол в сердце? — едва слышно прошептала она.

Кармин кивнула. Лицо ее напряглось, превратившись в неподвижную глиняную маску.

— Это не… это не обязательно должен быть кол, — проговорила она. — Любой предмет сойдет, если он… достаточно длинный. В ее случае…

— Вашей дочери?

Кармин сглотнула.

— Моей дочери, да. В ее случае это был… был кухонный нож. Просто кухонный нож.

В этот момент вернулся Дэвид.

— Кофе заваривается, — весело сообщил он, затем заметил напряженное лицо Кармин, взгляд Пении. — В чем дело? — Голос его зазвучал резко. — Что произошло?

Пенни одними губами произнесла: «Потом расскажу», но он не заметил этого — его взгляд был прикован к Кармин. Та расправила плечи и улыбнулась ему.

— Ничего интересного для вас, — небрежно произнесла она. — Женские разговоры, только и всего. Дэвид, после кофе я должна идти. Вечер был замечательный, но завтра мне нужно рано вставать — у меня важная встреча.

Пенни хотела было ехидно вставить: «Еще десять кусков?», но удержалась. Сейчас было не время набирать очки — через несколько минут Кармин навсегда исчезнет из ее жизни. Она заставила себя быть вежливой и поддерживать ничего не значащий разговор во время кофе и коньяка, затем Дэвид принес плащ Кармин и отправился проводить ее до машины. Пенни наблюдала за ними из-за занавески, но на улице совсем стемнело, и она не смогла разглядеть, какая у Кармин машина. Несомненно, дорогая. Она ведь может себе это позволить, правда? Но почему они так долго прощаются? Что они там делают?

Когда Дэвид вернулся (он отсутствовал шесть минут — Пенни засекла время), она мыла посуду, намеренно создавая побольше шума и расплескивая по сторонам воду. Когда-то, еще до болезни, он обещал ей купить посудомоечную машину. Теперь, конечно, никакой посудомойки не будет. Они не могут себе этого позволить. Она швырнула в мойку очередную тарелку, и в этот момент муж подошел к ней сзади и обхватил за талию.

— Оставь это. Я помою утром. — Он прикоснулся губами к ее затылку. — Пойдем в постель.

«О боже, опять».

— Я устала, — ответила жена. — Давай сегодня дадим себе передышку, ладно?

Дэвид рассмеялся:

— Ни за что. Я хочу тебя. Пойдем, дорогая; отказа я не принимаю.

«И никогда не принимал». Пенни незаметно для него скорчила гримасу и вздохнула. Спорить не было смысла; она только потратит силы и время; лучше дать ему то, чего он хочет, — снова. Она сняла хозяйственные перчатки, швырнула их на сушилку для посуды и пошла за мужем наверх.


Дэвид всегда крепко засыпал после секса, и, убедившись, что он ничего не слышит, Пенни поднялась и направилась в ванную. Включив небольшую лампочку у зеркала, она принялась пристально разглядывать свое отражение. На первый взгляд, она выглядела неплохо для сорока трех лет, но сейчас у нее было далеко не оптимистическое настроение, и она изучала свое лицо подробно и придирчиво. Зачатки «гусиных лапок» в уголках глаз. У рта уже залегли складки. Подбородок начинает отвисать; едва заметно, но она это знает. Она не была натуральной блондинкой, поэтому не могла сказать, есть ли в волосах седина. Седина украшает мужчину, но старит женщину.

«У Кармин нет седых волос, помнишь? Кармин может зачать от него ребенка. А я — нет».

Не то чтобы она так уж хотела детей. На самом деле никогда и не хотела; она не была создана для материнства. Но сейчас дело было в принципе, и мысль о том, что Кармин и Дэвид могут сделать то, чего не может она с Дэвидом, бесила ее до невозможности. Из этой мысли, вполне естественно, вытекала следующая: если они могут, им ничего не стоит это сделать. Может быть, сегодня она наблюдала начало любовной интрижки. А если это было и не начало, то такая возможность всегда остается.

Возможность — или неизбежность? Пенни нагнулась вплотную к зеркалу, и отражение исчезло. Хотя сейчас морщинки и седые волосы были едва заметны, скоро все изменится. «Подумай о том, что будет через три года; через пять, через десять». Через десять лет ей исполнится пятьдесят три. На горизонте замаячит шестидесятилетие, но Дэвид останется таким же, как сегодня, — молодым, красивым, полным энергии. Зачем ему шестидесятилетняя жена? Она превратится в отработанный материал, в помеху, и тогда все, конец браку, до свидания.

Дэвид не дурак; он наверняка размышляет об отдаленном будущем. Может быть, он даже обсуждал его с Кармин как-нибудь, когда Пенни не было рядом? У нее словно что-то внутри перевернулось при мысли о том, что он разговаривал с Кармин, возможно, даже встречался с ней, когда жены не было рядом, чтобы изображать дуэнью. «Или сводницу. Помнишь, как он сегодня на нее смотрел? А может быть, у них уже роман? А вдруг?»

Внезапно она почувствовала себя грязной, и ее захлестнуло непреодолимое желание вернуться в спальню, встряхнуть Дэвида как следует, разбудить его и швырнуть в лицо свои подозрения. Или пойти к телефону, набрать номер Кармин и потребовать у нее сказать правду. Да, так будет лучше. Если у них интрижка, Дэвид солжет, а она всегда поддается его обаянию и верит. Если солжет Кармин, Пенни это не обманет. Да. Так лучше. Утром, когда Дэвид уйдет на работу, она так и сделает.


Пенни не стала звонить, как собиралась. К утру в голове у нее зародилась новая мысль, такая революционная, что поначалу Пенни была потрясена и отбросила ее прочь, найдя сотню причин, по которой идея была совершенно неосуществимой. Но к вечеру, однако, эти причины уже перестали казаться ей такими важными, а потом она и совсем забыла о них, и осталось лишь головокружительное, болезненное возбуждение, подобное тому, что испытывают маленькие дети в ночь перед Рождеством, когда не могут уснуть.

За час до прихода Дэвида она призвала на помощь всю свою храбрость и позвонила Кармин.


Кармин сказала:

— Нет. Мне жаль, Пенни, но я не могу этого сделать.

Мир вокруг начал рушиться, и Пенни завизжала в трубку:

— А почему нет, черт подери? Вы с готовностью сделали это для Дэвида, так какого черта вдруг такая разница, а? — Она с силой втянула в себя воздух. — Я понимаю, что для вас это бизнес, но я найду деньги, я…

— Пенни, послушайте меня! Вы уже говорили об этом с Дэвидом?

— Нет, не говорила!

— Тогда, я думаю, стоит поговорить. И мне кажется, я знаю, что он вам ответит.

Глаза Пенни словно застлала красная пелена.

— Проклятие, Дэвид мне не хозяин, я сама решаю за себя! И откуда, дьявол вас возьми, вы знаете, что он скажет? Вы что, телепатка? Или вы за это время так сроднились с моим мужем, что знаете его лучше меня?

— Я этого не говорила. Я просто сказала…

— Что вы такого сказали? Скажите мне хоть раз правду!

— Я пытаюсь. В вашем случае дело обстоит иначе, Пенни. Дэвид был смертельно болен, и то, что я сделала, было для него единственной возможностью избежать смерти. Но у вас не так. Вы здоровы, у вас впереди долгая, нормальная жизнь. Это не… будет неправильно превращать вас…

— Но я хочу этого! — Затем огромным усилием воли Пенни взяла себя в руки. «Не теряй голову. Убеди ее». — Послушайте. Я все обдумала, у меня нет сомнений, и я могу заплатить вам. Вам что, не нужно еще десять тысяч?

Кармин издала странный короткий смешок.

— Дело не в деньгах. Можете предложить мне хоть полмиллиона — я все равно не соглашусь. Просто все дело в том, что я не стану превращать живого человека в вампира, если на это нет очень, очень серьезной причины.

— А моя причина недостаточно серьезна?

— Нет. Откровенно говоря, я считаю, что нет.

— Понятно. Значит, вы с радостью сделали Дэвиду этот подарок, а мне — не желаете.

— Все не так, Пенни.

— Да-да, я уверена, что не так. — Затем в мозгу у нее забрезжил свет, и Пенни удивилась — какого дьявола она не подумала об этом раньше. — Ну что ж, я больше не стану вас беспокоить. Я попрошу своего мужа. В конце концов, это мой муж. Хотя, мне кажется, вы с легкостью можете забыть об этом, когда вам удобно.

Последовала напряженная пауза.

— Что это значит?

— Подумайте сами, Кармин. Вы достаточно умны, догадаетесь. — Пенни была абсолютно спокойна. «Да, Дэвид сможет это сделать. Какая же я дура: не надо было вообще ей звонить». — Не буду отнимать у вас время, — добавила она холодно. — О, и еще одно. Я не желаю больше видеть вас в своем доме.

Она не стала вешать трубку — ей хотелось услышать ответ Кармин и насладиться ее реакцией. Последовала короткая пауза, затем женщина на другом конце провода произнесла:

— Я вас поняла. Но прежде чем мы распрощаемся, думаю, справедливо будет предупредить вас о том, что Дэвид вам не поможет. Даже если он захочет это сделать — в чем я, честно говоря, сомневаюсь, — он не обладает такими возможностями. Только те, кто рожден членом, как бы вы сказали, секты, могут привлекать новых членов. До свидания, Пенни. Мне жаль вас.

Кармин первой повесила трубку.


Пенни не стала рассказывать мужу о телефонном разговоре, не стала просить его сделать то, что ей было нужно. Вместо этого она, как следует запомнив слова Кармин, принялась бесконечно повторять их про себя, пока царапина не превратилась в незаживающую язву. «Дэвид не может». Правда ли это, или Кармин зачем-то солгала ей? «Сомневаюсь, что он захочет». Откуда она знает, чего он захочет, а чего — нет? Они что, это обсуждали? И как часто? Насколько интимно? «Ваша причина недостаточно серьезна». Кармин Смит, так же известная, как Господь Бог. Ну что ж, ее мотивы очевидны, верно? Жена мешает любовникам, и последнее, чего хотят Кармин и Дэ-бид, — это вступления Пенни в секту, как выразилась Кармин. Пенни — досадная помеха. Значит, нужно избавиться от нее. Если она останется простой смертной, им нужно будет только подождать несколько лет — для вампиров это пустяки, — пока Пенни не состарится, не лишится здоровья и сил и не исчезнет со сцены окончательно. Проблема будет решена. А до тех пор им просто нужно продолжать связь у нее за спиной.

Весь вечер Пенни была погружена в мрачные мысли, черной пеленой застилавшие ее сознание. Дэвид, должно быть, заметил, что что-то не так, но ничего не сказал, и она увидела в этом подтверждение его вины. Вечером она отказалась заниматься любовью (и он, что было необычно, не настаивал слишком сильно), спала плохо и, когда настало время вставать, продолжала лежать молча, неподвижно, делая вид, что не слышала будильника. Она обманула Дэвида; он молча оделся и спустился вниз, чтобы приготовить себе завтрак, — в последнее время она отказывалась делать это.

Вдруг раздался телефонный звонок. Им никогда не звонили так рано, и Пенни подняла голову от подушки. Дэвид взял трубку на кухне, которая находилась прямо под спальней, и поэтому жена хорошо слышала его слова.

— Дэвид Блайт… О, привет. Не ожидал вас услышать… Нет-нет, ничего… Что? Когда?.. Ну, я не… Ах. Ну ладно, может быть, стоит… Хорошо; в двенадцать сорок пять вас устроит?.. Отлично. Встречу вас там. — Щелчок. Конец разговора.

Когда он позавтракал и вернулся в спальню, Пенни зевнула, потянулась и сонным голосом спросила:

— Кто это звонил?

Дэвид, стоя к ней спиной, завязывал галстук. В зеркало он не смотрел — в этом не было смысла.

— Я не рассказывал тебе про нового клиента?

— Нет.

— О. Ну, в общем, это был его секретарь, хотел перенести встречу. Чтоб он пропал — у меня сегодня как раз куча дел. — Обернувшись, он бросил на жену быстрый взгляд. — С тобой все в порядке?

— Конечно.

«Иди, уходи. Мне нужно кое-что выяснить, и я не хочу, чтобы ты в это время болтался рядом».

Через несколько минут он ушел. Пенни прислушалась к реву старой машины, никак не желавшей заводиться (чертов драндулет — мы ведь знаем, куда делась новая, правда?), и, когда Дэвид уехал, подбежала к телефону и нажала кнопку определителя, чтобы узнать, кто звонил на самом деле.

Номер был местный, но незнакомый. Может быть, это и правда секретарь какого-то клиента. Тем не менее… Пенни набрала код, препятствовавший определению ее номера, затем принялась нажимать на кнопки. Послышались длинные гудки.

Щелчок.

— Кармин Смит.

Пенни повесила трубку. Кармин. Это не рабочий телефон — очевидно, домашний. Ну что ж, теперь все ясно. Новый клиент. Как же, как же.

— Ублюдок! Двуличный, лживый, неверный, хладнокровный ублюдок!

Именно в этот миг, хотя сама она осознала это несколько позднее, все и началось.


Она наблюдала. О, она наблюдала, и подслушивала, и при любой возможности обыскивала одежду Дэвида, его бумажник, все, что он неосторожно оставлял в пределах ее досягаемости. Шесть дней ее старания оставались безрезультатными. Затем, вечером седьмого дня, пока муж принимал душ, последнее доказательство его вины было найдено.

Пенни не знала, радоваться ей или рыдать, когда она прочла несколько слов, нацарапанных на последней странице его ежедневника: «Кармин, „Крик“, пятница, 12.30». Это была не прошлая пятница — с тех пор она уже заглядывала в записную книжку. Сегодня четверг. Значит, завтра. «Крик» был новым минималистским кафе; Пенни предлагала Дэвиду пойти туда, но он презрительно отверг эту идею, сказав, что это безумно дорогая забегаловка для жертв моды. Теперь она понимала истинную причину его отказа. Не очень разумно приводить жену туда, где встречаешься с любовницей…

Она услышала из ванной звуки, говорящие о том, что Дэвид собирается выходить, и торопливо спрятала книжку во внутренний карман его пиджака. Завтра, в двенадцать тридцать. Отлично. Это будет последним доказательством.

Дождь дал ей возможность остаться неузнанной. Она ждала рядом с кафе, спрятав лицо под большим черным зонтом и делая вид, что разглядывает витрину. Ей повезло; все шло как по сценарию. Дэвид пришел пешком; когда он толкнул дверную ручку, подъехало такси, и появилась Кармин. С гулко бьющимся сердцем Пенни искоса наблюдала, как они приближаются друг к другу, и увидела, что Кармин потянулась к ее мужу, чтобы поцеловать его. Это был не дружеский поцелуй, и Пенни не стала больше ждать — она развернулась, тихо и незаметно, и пошла прочь.

Поэтому она не видела, как отреагировал на поцелуй Дэвид; не видела, как он положил руки на локти женщины и мягко отстранил ее. Кармин застыла на месте, пристально глядя ему в лицо, и то, что она увидела, заставило ее изменить поведение. Она слегка улыбнулась и с сожалением, почти извиняясь, пожала плечами. Затем они вместе вошли в кафе.


— Прости. — Кармин помешивала ложечкой в чашке с кофе, но не проявляла ни малейшего желания его пить. — Да, признаюсь, я надеялась, что у нас с тобой может… что-нибудь быть. Не буду лгать — ты показался мне очень привлекательным, и поскольку мы оба… В общем, это выглядело некоторым образом логично.

Дэвид подумал, что это не слишком высокоморально, но ничего не сказал.

— Извинения принимаются, — произнес он. — Но, может быть, при других обстоятельствах…

— Благодарю, что ты тактично отнесся к этому… Но я переступила черту. Я просто не поняла, как сильно ты привязан к Пенни.

— Я люблю ее, — сказал Дэвид, — И не хочу ее потерять. Когда ты позвонила в первый раз и рассказала мне о ее просьбе, я был потрясен. Я раньше не думал об этом; не задумывался о последствиях своего превращения, о том, что с нами будет в дальнейшем. Но сейчас…

— Ты хочешь, чтобы я это сделала. — Кармин опустила взгляд на скатерть.

— Да. Тогда мы с Пенни никогда не расстанемся. — Дэвид не переставая постукивал пальцами по столу. — Я понимаю, что прошу слишком многого, Кармин; особенно, если учесть, что ты… ну, что я тебя разочаровал. — Он быстро мотнул головой. — Боже, как это глупо звучит; я не хотел…

— Забудь. Я бы не прожила такую долгую жизнь, если бы не обзавелась довольно толстой кожей. Да, ты просишь многого. Но ты просишь ради любви, и совесть не позволяет мне воспользоваться любовью в качестве причины для отказа.

Дэвид словно ожил.

— Значит…

— Я сделаю это. Не за деньги; на этот раз я не приму платы. — Она подняла голову, с видимым усилием заставляя себя встретиться с ним взглядом, и улыбнулась. — Можешь считать, что я делаю это в знак любви к тебе.

Последовала короткая пауза, затем Дэвид глубоко вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Спасибо. Я даже не могу передать, как это для меня важно.

— Тогда и не пытайся. — Рука женщины, находившаяся под столом, сжалась в кулак, и ногти больно вонзились в ладони. — Я могу начать сегодня же вечером, — добавила она через несколько секунд. — Чем быстрее, тем лучше, верно? А потом я навсегда уйду из вашей жизни.

— Я не знаю, что тебе сказать, Кармин.

— У тебя уже вошло в привычку повторять «не знаю». — Она выдавила смешок, чтобы показать, что это была шутка. — Тогда я приду к вам в восемь, ладно?

— В восемь. Да. Спасибо тебе.

Кармин поднялась и собралась уходить, оставив свой кофе нетронутым.

— Лучше не говори Пенни заранее о моем приходе. Она… она сейчас не очень-то расположена меня видеть.

— Это скоро изменится.

— Ах. Ну, это утешит меня и послужит вознаграждением за оказанную услугу. — Уголок ее рта изогнулся в шутовской усмешке. — Увидимся сегодня вечером. О, и еще: после процедуры я не прочь выпить бокал-другой хорошего бордоского или бургундского. До вечера, Дэвид.

Дэвид не собирался ничего говорить Пенни, но когда, войдя в дом, он увидел ее враждебное лицо и напряженную походку, ему захотелось утешить ее, улучшить ей настроение. Он поцеловал жену (она ответила холодно) и сказал:

— А у меня есть для тебя сюрприз.

— Да? — Пенни неуверенно взглянула на мужа, желая возненавидеть его за ту боль, что он причинил ей.

— М-м… В восемь ты все узнаешь. Когда приедет Кармин.

— Кармин? — Она, не веря, уставилась на него горящими гневом глазами, но Дэвид уже поднимался по лестнице и ничего не заметил.

— Именно. Не беспокойся насчет еды — обедать с нами она не будет. Но я купил вино; можешь его сейчас открыть, пусть постоит час-два. Я пойду быстро приму душ и переоденусь.

Голос его затих наверху, а Пенни продолжала неподвижно стоять в дверях гостиной. Она не понимала, что он говорит; она не слышала его слов. Она услышала лишь одно слово — одно имя. Весь день она готовилась к решающему разговору, готовилась швырнуть мужу правду в лицо и увидеть, осмелится ли он отрицать ее. Теперь все ее планы смешались; он предупредил ее, перехватил инициативу. Кармин придет сюда. Он пригласил ее, словно между ними ничего нет, ничего не происходит, словно им нечего скрывать. Что за «сюрприз» они там придумали, чтобы усыпить ее бдительность, сбить ее со следа? Должно быть, они считают ее полной дурой, слабоумной, если надеются, что она поддастся на эти уловки!

Наверху, в спальне, Дэвид, раздеваясь, напевал что-то. У него был неплохой баритон, но сейчас этот ненавистный голос резал Пенни ухо, словно скрежет металла. Дура. Идиотка. На нее не обращают внимания, используют, смеются над ней… Внутри ее разгоралась неконтролируемая ярость, она захлестывала ее, словно приливная волна, и хотя какая-то часть сознания Пенни говорила ей, что это безумие, другая часть поддавалась ярости, приветствовала ее. Ярость была лучше, намного лучше боли от предательства и бессилия противостоять ему.

Противостоять ему. Наконец Пенни сдвинулась с места. Пошла по коридору, вошла в кухню. Наверху послышались шаги; Дэвид был в ванной. Слабый шум душа. «Он перестал петь. Я больше не хочу слышать его пение, никогда».

Она наугад открыла один из ящиков стола, заглянула внутрь, закрыла. Она не соображала, что делает; ею руководила ярость, она отключила разум, мозг, изгнала оттуда все мысли, оставила лишь полубессознательные рефлексы, и Пенни превратилась в робота. Нет, не здесь. В третьем.

Ага…

«Это не обязательно должен быть кол. Любой предмет сойдет, если он достаточно длинный», — слова самой Кармин. Ее дочь так и умерла, попавшись на — как это Кармин сказала? — «серьезной тактической ошибке», вот как. Ее раскрыли, обнаружили, кто она такая, и казнили без суда, присяжных и адвоката. Должно быть, это произошло давно. Сто, двести лет назад; Кармин не распространялась насчет своего возраста, так что не ясно было, когда именно. Тогда все было по-другому. А сейчас они живут в современном мире, в век разума. Сейчас люди таких вещей не делают. Разве?

«Если он достаточно длинный».

Пенни вытащила из пластикового гнезда кухонный нож с восьмидюймовым лезвием и взвесила его на ладони.

Кармин опоздала на пятнадцать минут, но это не имело значения. Пенни услышала шорох шин подъезжающего автомобиля и устроилась поудобнее — она сидела на полу в холле, скрестив ноги. Минуту-другую Кармин будет припарковывать машину; по вечерам места было совсем мало — люди приезжали домой, и у тротуара оставались лишь узкие щели. «Да, это она. Двигатель взвизгивает. Она плохо чувствует габариты. Не думаю, что стоит выходить и помогать ей. Нет, эта идея не из лучших».

По ковру расползалось пятно. С рук и локтей ее все еще капало — это потому, что она била его кулаками в грудь, чтобы убедиться наверняка. Забавно: ее всегда так мутило от вида сырого мяса, а сегодня ей было все равно. И сейчас ее не тошнило, несмотря на то что все получилось гораздо более зрелищно, чем она ожидала. Пенни хихикнула. Киношники понятия не имеют, как снимать фильмы. Со ступеней и ковра в холле пятна, может, и удастся удалить, но там, наверху, следы останутся навсегда. Ванная, спальня — в первый раз она ударила не совсем чисто (Ха! Это шутка!). Дэвиду удалось выбраться из ванной, но от шока и боли он упал, и она смогла все закончить. «Сердце — действительно мощный мотор. Я и не знала, что его так трудно остановить».

Рев двигателя снаружи наконец стих. Раздались шаги — стук элегантных каблуков, приближавшийся к воротам. Пенни снова хихикнула, но на этот раз беспокойство заставило ее замолчать. «Глупая женщина. Возьми себя в руки. Это не смешно».

При этой мысли она прикрыла рот окровавленной рукой и издала какое-то лошадиное ржание. Успокоившись, она отняла ладонь от лица — на нем остались алые пятна, но она не заметила этого, да и в любом случае это не имело значения. «Давай, подходи. Я слышу тебя. К двери. Привет, Кармин. Входите. Я ждала вас; я готова».

За матовым стеклом входной двери возникла смутная тень; негромко прозвенел звонок, один раз.

«Сука. Блудливая баба, мошенница. Предательница. Сделала моего мужа бессмертным, да неужели? Ну что ж, больше он не бессмертный. Может быть, я разрешу тебе на него посмотреть. Но думаю, лучше не надо. Так будет безопаснее. В конце концов, не хочется терять элемент внезапности».

Пенни поднялась и изобразила на лице улыбку. В зеркале, мимо которого она прошла, промелькнула дьявольская гримаса — смертельно бледное лицо, запятнанное кровью, с горящими, смеющимися глазами. Ей казалось, что ладони тоже горят, но это не имело значения, как и опоздание Кармин. Улыбка на ее лице застыла, и ничто больше не могло ее стереть. Пальцы правой руки за спиной крепче сомкнулись на рукояти алого от крови ножа, а левой рукой она начала открывать дверь.

ДЖАНЕТ БЕРЛИНЕР То, что после

Джанет Берлинер является обладательницей премии Брэма Стокера за повесть «Дети тьмы» («Children of the Dark»), вошедшую в третий том серии «Манифест Мадагаскара» («The Madagascar Manifesto»), созданной в соавторстве с Джорджем Гатриджем. В качестве редактора она работала над следующими проектами: «Резюме: хроника женской прозы двадцатого века» («Snapshots: 20th-Century Mother-Daughter Fiction») (в соавторстве с Джойс Кэрол Оутс); дилогия Питера Бигла «Бессмертный единорог» («Immortal Unicorn»), «Истории Дэвида Копперфилда о невозможном» («David Copperfield's Tales of the Impossible»), «Дэвид Копперфилд: за гранью воображения» («David Copperfield's Beyond Imagination»), «Пламя желания: Женские истории о темной стороне страсти» («Desire Burn: Women's Stories from the Dark Side of Passion»). Кроме того, она выпустила «Сонату единорога» («The Unicorn Sonata»), иллюстрированную повесть Питера Бигла, по которой снимается фильм. Сейчас Джанет работает с Кевином Андерсеном, Мэттью Костелло и Полом Уилсоном над приключенческим романом «Флиртуя со смертью» («Flirting with Death»).

«Рискуя прослыть предательницей, я признаю тот факт, что, не считая этой истории, я никогда особенно не интересовалась вампирами, всеми этими традиционными байками про кровососов, — откровенничает Джанет. — По крайней мере до знаменательной встречи на вечеринке в Лас-Вегасе. На таких мероприятиях то и дело натыкаешься на Элвисов или Мэрилин Монро, не считая грязных столов, поэтому я не слишком удивилась, когда пересеклась с высоким, симпатичным мужчиной, который назвался Владом и говорил с сильным балканским акцентом. Кстати, он утверждал, что родом из Трансильвании. Как-то очень быстро он догадался, что я писатель, и спросил, не писала ли я когда-нибудь историй о вампирах. Конечно не писала. Позже, как часто это бывает, прямо на следующий день меня попросили написать вампирский рассказ, действия которого разворачивались бы в Иерусалиме 1197 года.

Вот так все и было. Своеобразный вызов для меня. Я могу продолжать писать о людях, но, встреть я Влада вновь, я бы со всей честностью отчиталась, что в моем послужном списке числится и история о вампире».

В земле Ханаан, иначе зовущейся Эрец-Исраэль, весной года 1197 по календарю христиан, мусульмане молились беспрепятственно и открыто, но с некоторой тревогой. Евреи, для которых весной наступала пора празднования Песаха, исчисляли этот год как 4957. Они молились тайно, но с не меньшей тревогой. Оба народа пережили бесчинства и жестокости трех Крестовых походов. Каждый мужчина понимал, понимала каждая женщина — затишье не продлится долго, и Четвертый крестовый поход последует за третьим так же точно, как верблюды пересекают пустыню с собственным запасом воды в горбах.

Первые три кампании христиан обернулись полным опустошением. Огромное число мусульманских семей было вырезано; евреи, ложно обвиненные в кровавых ритуалах, слишком ужасных, чтобы быть правдой, отказались принять христианство, отречься от Ав ха-рахамим, Отца Милосердного, и сложили головы, прославляя имя Его.

Крестоносцы лишили отцов счастья увидеть, как возмужают их сыновья; отняли у невест женихов, и теперь обеим общинам было очень трудно следовать наказу святых отцов или Аллаха плодиться и размножаться.

Поэтому Мейер бен Иосиф и Хамид аль Фазир, главы среди своих, осознающие, что перед лицом грядущего зла им всем понадобится защита, поддерживали друг друга.

— Если мы будем повержены, горстка выживших перестанет чтить наших богов, — говорил Мейер.

И Хамид соглашался.

В первый вечер Песаха, все из той же религиозной солидарности, мусульманин принял приглашение посетить праздничный ужин, который новоиспеченный его друг называл седером.

— Так я получу возможность, — объяснял он своим людям, — стать свидетелем их обрядов. Если они не пьют кровь христианских детей, как рассказывалось, то мы сомкнем наши ряды, чтобы защитить город от захватчиков, когда те придут.

И вот настал час, когда Хамид вместе с семьей пришел в дом Мейера, где его встретили сам хозяин с женой Розой и их единственный выживший ребенок — дочь Девора. Склонив в почтении головы, они слушали, пока глава семейства рассказывал историю своего народа, пересекшего пустыню в поисках Земли обетованной. Звучали красивые песни, и евреи кивали в такт молитвам.

— Разлей остаток вина, Мейер, — сказала Роза наконец. — Я вижу, наши гости проголодались.

Мейер поделил лишь небольшое количество молитвенного напитка между мусульманами, ибо знал, что вино претит им из религиозных соображений. Остаток он вылил в глубокий кубок, стоявший в другой части стола, — для пророка Илии. И тут в дверь постучали. Рука Мейера дрогнула от неожиданности, и несколько капель священного вина попало на скатерть, сотканную Розой. Еврей поморщился; вина и без того очень мало. Еще один кубок на столе, свободное место для особого гостя — такова была традиция, и Мейер ни за что не пренебрег бы ею, но незнакомцу понадобилось явиться именно в этот момент седера. Какое-то чудесное совпадение.

— Здесь главное — точность, — сказал Мейер, думая про себя, что у пророка хороший нюх, и велел своей шестнадцатилетней дочери: — Ступай, Девора, открой дверь нашему гостю.

Девушка не удивилась, ибо каждый год на Песах отец не самым незаметным образом постукивал по крышке стола и просил ее младшего брата пойти к двери и впустить пророка Илию. Разумеется, на пороге никогда никого не было, но отец утверждал, что дух Илии вошел в их жилище.

На этот раз случилось иначе.

Снаружи, во мраке сумерек ждал высокий человек в длиннополых одеждах, чье прекрасное лицо выражало невыносимую усталость. Немного позади стоял другой гость; его наружность и манеры выдавали в нем слугу.

— Добро пожаловать в наш дом, — приветствовал их Мейер, провожая к столу и думая, что Розе придется накрыть хотя бы на еще одного человека. — Может быть, не хоромы, но один из лучших в Меа Шеарим.

Жестом гость приказал слуге оставаться на месте и последовал за Мейером. Мантии он не снимал и в глаза хозяину не смотрел.

— Помолишься с нами над вином? — предложил еврей, наказывая себе не забыть передать с Деворой ужин слуге, оставшемуся на улице.

Гость сел за стол, но говорить не спешил; не пригубил вина, не отведал пищи, даже когда с молитвами было покончено. Он был смуглым, но явно не из здешних мест.

— Какой дорогой ты прибыл, странник? — спросил Мейер, гадая, прислали ли этого человека, чтобы понаблюдать за кровавыми ритуалами, приписываемыми евреям. Если так, он покинет сей дом разочарованным.

— Я следую дорогой Человечества, — таков был ответ.

И более гость не вымолвил ни слова.

Ужин был окончен, и оставалась еще одна традиция перед завершающим вечерю гимном. Девору — прежде старшее, теперь единственное дитя — послали за спрятанным ею по обычаю куском мацы, именуемым афикоменом.[25]

— Пусть дочь наша отнесет еды и вина человеку, что ждет снаружи в лучах лунного света, — сказал Мейер Розе. — Я награжу Девору за возвращение на стол афикомена, — объяснил он гостям, — ибо без этого куска хлеба седер не может считаться завершенным. Это не займет у нее много времени. Мы с Розой видели, как дочь прятала его в саду.

Но время шло, Девора не возвращалась, и незнакомец поднялся, чтобы уйти. Мейер пожелал ему Божьей помощи в пути и взглянул на мусульман, надеясь, что и они соберутся восвояси. Хозяин дома приложил уйму усилий, чтобы ужин удался, но слишком велико было напряжение. Он хотел только одного: чтобы все поскорее закончилось.

Когда прошли всякие сроки для Деворы вернуться с хлебом, название которого переводилось как «то, что придет после», Роза сказала:

— Я волнуюсь за нашу дочь. Это ее время месяца, нехорошо ей быть на улице в столь поздний час совсем одной.

Мейер извинился перед гостями и вышел на поиски.

Он нашел девушку в маленькой беседке посреди сада, которую каждую осень украшали, прославляя щедрость Бо-жию. В руке Девора держала афикомен. Молча она протянула хлеб отцу.

Молча он взял его.

— Мы ждали тебя. Все, кроме незнакомца. Он вернулся во мрак, из которого пришел.

— Я была с ним, — отозвалась Девора. — И должна была накормить его слугу.


С тех пор дочь Розы и Мейера бен Иосифа ни разу не заговаривала ни о двух мужчинах, ни о ребенке слуги, зачатом в Песах, в ее период месяца, который теперь рос в ее чреве. Время шло, Девора все больше замыкалась в себе, становилась молчаливой и угрюмой. Всякий раз, проходя мимо зеркала, она замечала капли крови на его поверхности, и стыд перед отцом охватывал ее, стыд перед единственным выжившим мужчиной в семье. Вскоре она перестала слушаться его или любого другого мужчину. Ей хотелось умереть при родах, и поэтому, выпекая халу, она нарочно не отделяла часть от теста, которую положено было отдавать священнику в качестве десятины.

Мейеру поведение дочери не нравилось, но он принимал это за влияние беременности, таинства которой он и не пытался постичь. Роза волновалась сильнее, чем сердилась. Пусть то было наставление Господа и Аллаха — плодиться и размножаться, но Господь также велел не зачинать дитя в дни нидды,[26] и по весомым причинам.

Она боялась за жизнь дочери и за жизнь ее ребенка, ибо зачатое в крови дитя могла забрать Лилит, повелительница демонов.


Девочка в утробе росла сильной и здоровой. Как всякий эмбрион, посвящаемый в наследие рода человеческого, она созерцала историю детей Божиих в белом сиянии света, словно при свече, горящей в сумраке сферы. Наблюдала начало и конец Вселенной.

Там, в утробе, ангел берег младенца, обучал законам Торы; снаружи Лилит, чье горе бесплодия и неудавшегося брака лишь увеличивало ее силы во сто крат, следила за ангелом и сгорала от зависти к будущей матери. Свирепая демоница выжидала, ухмыляясь, пока Роза мастерила амулет с изображением ангела Разиэля, который защитил бы мать и дитя после родов, и развешивала многочисленные обереги по стенам и над детской кроваткой, чтобы отпугнуть Лилит.

Перед самыми родами, когда — согласно Писанию — ангел вот-вот коснется нижней губы ребенка, чтобы на верхней образовалась складка, и дитя позабыло все, что узнало, вмешалась Лилит. Погасив сияние в утробе, она толкнула плод в родовой канал.

В тот же момент душа Деворы покинула тело. И родилась Мариса. Она вышла из материнского чрева, сохранив в себе коллективное сознание; и ее высокомерие наряду с пороком в строении лица, безусловно, выделяли девочку среди остальных детей Меа Шеарим.


Из всех шестисот тринадцати заповедей Торы рехилут — первый, хотя наименее строгий запрет на сплетни и злословие — в квартале Марисы нарушали чаще остальных. Пересуды о малышке порождал скорее страх, чем желание как-либо навредить ей. Не было тайной, что ее зачали во время нидды, как не было тайной отсутствие складки на верхней губе. Раз мать умерла при родах, это давало разумное основание полагать, что на ребенка предъявила требования Лилит. Но от чего бежал мороз по коже — о том лишь перешептывались: учитывая обстоятельства зачатия и рождения Марисы, она должна нести в себе семя страшнейшего из всех недугов — проказы.

Мейер и Роза окружили внучку щедрой любовью, они звали ее Мариса Девора, и она была последней из их рода. К несчастью, доброжелательность этого семейства не могла свести на нет страх соседей, столько переживших за предыдущие годы гонений, что они паниковали по любому поводу, который мог бы принести беду в их общину.

И вновь Хамид аль Фазир, весьма милостиво отзывавшийся о доме бен Иосифа, пришел на помощь другу. Они объединили усилия в попытке защитить Марису от любого, кто, будучи ведомым беспричинной боязнью, намеревался обидеть сироту.

Но тщетно. Однажды вечером, почти на закате, Марису выкрали и увезли в пустыню. Там над ямой, где прежде брали воду, теперь наполненной кровью нескольких забитых ягнят, был сооружен жалкий навес, чтобы защитить ребенка от последних жестоких лучей пустынного солнца.

Девочку ожидал обряд крещения кровью. Ее опустили в кровавый водоем и держали там до наступления темноты. Малышке едва исполнилось шесть лет, и она, разумеется, не смогла бы вырваться из сильных рук взрослых. Мариса даже не кричала, не звала на помощь, вместо этого молча подчинившись воле жителей Иерусалима.

В квартале Меа Шеарим, в доме друга, Хамид, с мукой в голосе, вымолвил:

— Без сомнений, они вытрут ее и вернут домой в целости на восходе луны.

— Да, конечно, — согласился Мейер со слезами на глазах. — Что скажешь, Роза?

Роза молчала. Она покинула дом и отправилась в пустыню. Даже если и было что сказать этой женщине, ярость и дурные предчувствия сковывали ее язык. В момент, когда над горизонтом взошла луна, Роза подошла к яме.

Она держалась поодаль, не в силах отвести взгляд от Марисы. Та, пожалуй, никогда прежде не выглядела настолько довольной. Она светилась счастьем, барахтаясь в кровавом пруду и зачерпывая ладошкой кровь, которую пила с такой жадностью, какой ни разу не проявляла при виде бабушкиного куриного супа.

Подняв взор, Роза увидела того самого незнакомца, высокого, в длинных одеждах, верхом на верблюде, которого вел в поводу верный слуга.

— Нет! — вскричала несчастная, а горожане расступились, и странник провозгласил свое право на Марису Девору.

Девочка протянула руки, и слуга передал ее хозяину. Незнакомец посадил ребенка в седло перед собой, и они тронулись прочь.

Роза рыдала, но не сделала ничего, чтобы помешать.

На рассвете жители Иерусалима вернулись к своим делам и повседневным сплетням. Только тогда Роза нашла в себе силы перестать плакать и поведала о случившемся Мейеру бен Иосифу и Хамиду аль Фазиру. Правда, она утаила от них, что слышала женский голос, призывавший странника и девочку. Промолчала о том, что Лилит забрала мужчину и ребенка в свое царство.

Мейер и Хамид, не помня себя от горя, залились слезами, обняв друг друга. Позже они утерли слезы и принялись терпеливо ждать, когда послание о Марисе Деворе и незнакомце достигнет Кипрского королевства и ушей его правителя.

— Берегись, — передал слово в слово посланец, — в земле Ханаан живет дочь Лилит, любимая человеком, Богом и Аллахом и помеченная дьяволом. Не гневи ее, ибо гнев сей уничтожит тебя.

ИВОНН НАВАРРО Одна на миллион

Ивонн Наварро живет в Чикаго, является автором двенадцати опубликованных романов и шестидесяти рассказов. Ее последнее произведение — триллер «Это не мое имя» («That's Not My Name»); также она написала несколько книг по мотивам телесериалов (например, «Баффи — истребительница вампиров»), В немногие часы, свободные от работы и изучения боевых искусств, она мечтает о переезде на теплый и солнечный американский юго-запад.

«Рассказ „Одна на миллион“ возник как ответ на довольно заурядный вопрос, — объясняет автор, — а именно: что делать, если вас преследуют? Далее выясняется, что преследователь — вампир, но зачем вампиру обыкновенная женщина? Нет, эта женщина не должна быть обыкновенной.

Многие люди считают, что истории о вампирах устарели, вышли из моды и тому подобное; думаю, что они сильно ошибаются и все обстоит наоборот. Да, вампиризм напоминает кражу, но это не только кража крови. Это может быть похищение или потеря — жизни, самого себя, всего того, кем и чем ты являешься или мог бы стать; превращение личности в новое существо, которое ты можешь или не можешь контролировать. Эта тема обладает огромным потенциалом и никогда не исчерпает себя. Людям, которые задирают нос и заявляют, что вампиры — это вчерашний день, следует вспомнить о том, что они смертны. Каждый день рождается новое поколение читателей, и они всегда голодны.

Как вампиры».

Сондра точно знала, когда именно вампир начал преследовать ее и детей.

Она вызвала полицию. Полицейские пришли к ней домой — два исполнительных копа из маленького городка, с крошечными мозгами и пивными животами. От них исходил застарелый запах жира и табачного дыма. Близнецы, с прелестными ангельскими личиками, голубыми глазенками и тонкими светлыми волосиками, при виде которых у нее сжималось сердце от любви, ворковали и смеялись в манеже, в детской, не замечая выражения ужаса на лице матери и не слыша напряженного разговора в соседней комнате.

— Послушайте, — говорила Сондра, — я видела, как оно следовало за нами…

— Оно?

На груди старшего блестела табличка с именем, гласившая: «Макшоу». Он многозначительно посмотрел на своего напарника. Тот что-то быстро набросал на планшете.

— То есть он. — Лицо ее осталось спокойным, но внутренне она дала себе пощечину за оговорку. Страх стал ее постоянным отвратительным спутником; он мог заставить ее наделать множество ошибок, даже рассказать правду — а этого она хотела меньше всего. Сейчас Сондра не могла позволить себе рассказать правду — сейчас, когда речь шла о безопасности Мэллори и Мелины. — Я видела его.

— Хорошо.

Второй полисмен был моложе, но у него явно были все шансы вскоре догнать своего толстопузого напарника. Слишком много пончиков, сидения на заднице в патрульной машине, раскатывающей по городу, размышлений о том, как он круто выглядит в синей форме и блестящих ботинках, с тщательно смазанным револьвером тридцать восьмого калибра в кожаной кобуре. Галена находилась достаточно далеко от Чикаго, убийства и насилия здесь практически не случались, и полицейские целыми днями страдали от безделья — разве что ловили мелких воришек, тинейджеров, превышающих скорость, да немногочисленных пьяных и наркоманов. Наверное, ему никогда не приходилось стрелять из револьвера во что-нибудь, кроме бумажной мишени. Что этот человек знает о крови и ужасах?

— Значит, вы видели, как кто-то следовал за вами по торговому центру Фокс Вэлли, — повторил второй полисмен. — И вы говорите, что он шел за вами и вашими детьми почти всю дорогу до машины.

— Да.

— А когда вы обернулись, чтобы прогнать его, в присутствии некоей супружеской пары, он исчез.

Сондра наконец разглядела табличку на кармане его рубашки, пришитую немного криво.

— Именно так, офицер Уолтере. — Она откинулась на спинку стула.

Макшоу скривился:

— Фокс Вэлли — место просторное, мисс Андервуд. — Он взглянул на нее поверх очков, в карих глазах мелькнуло скептическое выражение. — Разве не мог этот человек просто припарковать машину рядом с вашей? Тогда это всего лишь совпадение.

— Я же говорю вам, что он нас преследовал, — излишне громко повторила Сондра.

Близнецы в соседней комнате зашумели, и она, озабоченно бросив взгляд в сторону двери, понизила голос:

— Он…

Затем смолкла и рассеянно потерла подбородок. Эти копы — они такие спокойные… Как она может объяснить им, какая паника охватила ее, когда человек со знакомыми острыми зубами впился взглядом ей в лицо у дверей детского магазина? Конечно, она просто гуляла с малышами, рассматривала витрины — денег у нее хватало только на самое необходимое. Увидев его, Сондра тут же забыла о смешной заводной собачке, радостно разинувшей пасть за стеклом витрины. Широкие, ярко освещенные коридоры, ослепительные огни торгового центра завертелись вокруг нее и исчезли, и во всем мире остались только она и он… и, разумеется, ее дети. Они замахали ручками и заплакали, загипнотизированные, как и она, его темной фигурой, возникшей среди суеты и огней.

— Он — что? — поинтересовался Макшоу.

Ручка застыла над бумагой — ему осталось заполнить три дюжины клеток, затем можно было ехать на следующий вызов — в кафе.

Сондра сглотнула ком в горле. «Теперь будь осторожна, — напомнила она себе. — Очень, очень осторожна».

— Я… я уже видела его.

Молодой полицейский встрепенулся:

— Сколько раз?

— Дважды, — ответила она. — Один раз, когда отвозила детей в поликлинику, и второй раз — на прогулке.

— Значит, ему известно, где вы живете?

Голос Уолтерса зазвучал резко, но вместо торжества Сондра ощутила желание ударить полицейского. Почему она должна лгать, чтобы заставить их защитить ее? Потому что увидеть преследователя раз или два было в порядке вещей, но три — число магическое.

— Я уже боюсь выходить из дому.

— Расскажите мне об этих двух встречах, — попросил Макшоу.

Сондра внезапно поднялась.

— Вы не… не хотите кофе? — дрожащим голосом предложила она. — Я собираюсь налить себе чашечку.

— Если можно. — Старший полисмен взглянул на нее с любопытством.

— Конечно. — Она подошла к двери детской и, прежде чем закрыть ее, проверила, все ли в порядке. Мэллори и Мелина за сеткой манежа устраивались спать, их нежные, пухлые тельца лежали обнявшись, они походили на сытых котят. Плотно затворив дверь, она обернулась к мужчинам, сидевшим на диване. — Сахар? Сливки?

— Черный будет в самый раз, — ответил Уолтерс. — Два.

Сондра кивнула и поспешила на кухню. По дороге она трясущимися пальцами захватила из буфета две разнокалиберные кружки и проверила, нет ли там отвратительных тараканьих яичек. В этой квартире она ужасно страдала от насекомых и не хотела попасть в глупое положение; но чего еще можно ожидать от укрытия, от жилища изгнанницы? Кофе был слишком крепким — он стоял на плите с утра, и Сондра совсем не хотела пить, но ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями и еще раз повторить про себя заготовленный рассказ. Заявление о встрече у поликлиники было ложью, и Сондра решила сгладить ее, сказав, что видела незнакомца лишь мельком; полицейские могли записать эти слова, могли и не записывать. Но он действительно знал ее адрес и следовал за нею всякий раз, как она переступала порог дома, — видение воплощенного голода, о котором невозможно было забыть.

Внезапно у нее подкосились ноги, и она, чтобы не упасть, прислонилась к кухонному столу. Будет ли толк от этой затеи? Скорее всего, ей снова придется бежать, спасаться, продолжать бесконечную, изматывающую гонку в попытке дать своим детям нормальную жизнь. Господь милосердный, неужели он никогда не оставит их в покое?

Без предупреждения у нее в ушах снова раздался его насмешливый, жестокий хохот, и от воспоминания о его ледяных руках, скользящих по ее телу, ее бросило в жар.


— Раздвинь ноги.

— Нет!

Глаза у него были черными, но в них блестели какие-то странные желтые искры, словно отражение ночного неба, усыпанного звездами. Его пальцы с острыми ногтями, способными пронзить ее кожу, шарили по внутренней стороне ее бедер. При этом прикосновении вся кровь ее закипела от желания.

— Ты станешь матерью моих детей.

— Отпусти меня! — закричала она.

Она прокляла его, прокляла свое собственное тело, когда ее худые колени начали раздвигаться. Она лежала на черной простыне, и ее руки и ноги походили на лепестки раскрывающейся бледной лилии, плывущей по агатовому океану.

— Я наполню тебя кровью и огнем, — прошептал он ей в ухо, придавив ее своим телом.

Ее словно пронзило ледяное копье. Тело задрожало, непроизвольно отвечая на его ласки, и он, мерно двигаясь, застонал — в ее ушах прозвучало это удовлетворенное волчье рычание, а острые края его зубов скользнули по коже ее горла, почти желая похитить то, что он еще оставил ей. Все остальное он уже отнял: гордость, уважение к себе, ее девственность. Она стала его шлюхой, его рабыней, и вскоре ей предстоит увидеть последнее доказательство своей принадлежности ему. Разумеется, он оставит ей хрупкий остаток человеческого естества — ее кровь, пульсирующую в артериях. Разумеется…


Сахарница в ее руках опасно накренилась, и женщина с грохотом поставила ее на стол, решив, что лучше обойтись без сахара, чем рассыпать его. Это он наслал на нее тараканов, чтобы мучить ее, чтобы заставить ее уехать отсюда, и она скорее сдохнет, чем станет кормить их. Обернувшись к раковине, Сондра смочила руки и лицо холодной водой, промокнула кожу бумажным полотенцем. Тише едешь — дальше будешь, сказала она себе. Еще через десять секунд она более или менее успокоилась, смогла выудить из ящика около плиты помятую форму для запекания и поставить на этот импровизированный поднос чашки с кофе. Она чуть не уронила все это, когда развернулась и увидела прямо перед собой младшего полисмена. Взгляды их встретились, и на миг Сондра почувствовала себя в ловушке, ее охватило опасное желание рассказать ему все, всю эту отвратительную историю, которая уже жгла ей губы. Кружки звякнули на поцарапанном алюминиевом блюде.

— Я отнесу, — предложил Уолтере.

Он протянул руку, и его пальцы, холодные, как и у нее, скользнули по локтю женщины. Выражение лица его было непроницаемым, но от его прикосновения она ощутила странную слабость и растерялась. Стоя напротив него в тесной кухне, Сондра поняла, что ошибалась насчет его телосложения; он вовсе не был полным. Напротив, его тело как будто удлинилось и стало гибким — так лежащая на полу собака кажется безобидной, теплой и пушистой, пока не встанет и не потянется. От страха у Сондры перехватило дыхание, но полицейский лишь подхватил ее под локоть свободной рукой и повел в гостиную, к ожидавшему их напарнику, и рука его жгла ее кожу, словно сухой лед.

Макшоу, заполнявший свои формуляры, поднял голову, бросил ручку на журнальный столик и жадно потянулся к чашке. Сондра рухнула в широкое потертое кресло, испытывая облегчение; но это облегчение улетучилось, когда Уолтере устроился рядом с ней, вместо того чтобы вернуться на свое прежнее место в кресле-качалке. В квартире все было маленькое: комнаты, окна, солнечные лучи, с трудом проникавшие внутрь, мебель; нога полицейского, мускулы которой выступали под тканью брюк, прижалась к Сондре, словно кусок льда, но отодвинуться было некуда. Она задыхалась; что-то, пульсирующее у нее в горле, мешало воздуху проникнуть в легкие.

— Итак, — через минуту произнес Макшоу. Он не прикоснулся к планшету, оставленному на столе рядом с ручкой. — Расскажите нам об этих двух встречах.

— Мне показалось, что я видела его в прошлый вторник, когда возила детей к педиатру в бесплатную поликлинику, — хрипло проговорила Сондра. Она гордилась своим самообладанием — голос совсем не дрожал, не выдавал этого небольшого обмана. — Он снова следовал за нами. Но там было много народу, а когда мы вышли, уже наступил час пик. Он исчез.

— Вам показалось?

Сондра кивнула, но не очень уверенно. Пусть не обращают на этот рассказ внимания, если не хотят; в любом случае это ложь, попытка подсластить пилюлю.

— А в третий раз?

— Это было вчера… вечером. Я с детьми пошла в парк, на осенний праздник. Он б-был там, и он шел за мной до самого дома.

Макшоу наклонился вперед.

— Мисс Андервуд, если он преследовал вас до дома вчера вечером, почему вы позвонили нам только сегодня утром?

Сондра опустила взгляд и посмотрела на свои руки, ярко-красные от постоянной возни в воде — она изо всех сил пыталась отчистить грязь в квартире. Ногти были окружены белым ободком — под них забилась детская присыпка.

— Я… я не знаю, — прошептала она. — Думаю, я надеялась, что он просто уйдет, но сегодня утром, когда я встала и обдумала все это, то решила, что сам он не оставит меня никогда.

— Он пытался вступить с вами в контакт? Угрожал вам?

Голос Уолтерса был мягким и каким-то… нежным, он напоминал дорогие охлажденные напитки, которые подают в первоклассных ресторанах. Ей послышалось множество намеков в этом голосе, таких же разнообразных, как те жидкости, что смешивают в вычурных бокалах, украшенных ломтиками фруктов и пластиковыми соломинками.

Сондра невольно встретилась с ним взглядом и на какой-то миг поддалась панике, растерялась, но вовремя взяла себя в руки и ответила, прежде чем Макшоу успел заметить паузу:

— Нет.

В отчаянии она сообразила, как глупо и жалко звучит ее история, и ей пришлось сделать над собой громадное усилие, чтобы пошевелить онемевшими губами. Она слишком быстро позвонила, полиция ей никогда не поверит. Поддержки ждать не от кого, а ей необходимо защитить Мэллори и Мелину, как она защищала их с самого момента рождения.


— Похоже, нам необходимо позвать врача, — мрачно сказала акушерка. Подняв голову, Сондра увидела широкое черное лицо женщины, смотревшее на нее через перевернутый треугольник ее расставленных ног, поверх раздутого, мучительно пульсирующего живота. От дурного предчувствия южный акцент негритянки усилился, и слова сливались в кашу. — У вас сильное кровотечение, а роды и так уже тянутся слишком долго.

— Никакого врача! — прошипела Сондра.

Последнее слово потонуло в крике: живот ее терзала кошмарная боль — это ребенок рвался наружу, из своей тюрьмы, наполненной кровью матери. Слышал ли он слова акушерки, понимал ли опасность, которая грозит ему, если роды затянутся?

— Он идет! — завопила она и поднатужилась изо всех сил, как никогда прежде не делала, стараясь вытолкнуть из своего тела нечто, пытавшееся убить ее.

— Я вижу головку — тужьтесь еще! — Руки акушерки были горячими и влажными от крови Сондры; на мгновение они погрузились в ее истерзанную плоть, затем сомкнулись на чем-то огромном, причинив ей новую боль. — Я держу ее. Давайте же, Сондра, если вы перестанете тужиться, вы убьете его и себя!

Сондра снова вскрикнула и впилась ногтями в матрац, и ветхая ткань порвалась в тот самый миг, когда ребенок вылез из ее тела, причинив ей такую боль, что она едва не потеряла сознание. Боже милостивый, пронеслось у нее в голове, когда она пыталась перевести дыхание, почему живот не стал меньше? Что это, послед? Неужели плод ее совокупления оставил внутри столько отвратительных остатков?

Она все еще тяжело дышала после рождения Мэллори, когда схватки начались снова, заставив ее корчиться на мокрых простынях и раскрыть рот в неслышном крике. Акушерка немедленно подбежала к ней, и ее большие лоснящиеся руки принялись колдовать над животом Сондры, поглаживая и надавливая.

— Двойня! — объявила она. — Держись, девочка, — сейчас появится второй!

Сондра взвыла в голос, когда второй ребенок высвободился из ее чрева. Что-то внутри отпустило ее, и она снова смогла дышать, не обращая внимания на слабые схватки, которые сотрясли ее тело, когда акушерка извлекала послед.

— Что? — выдавила наконец Сондра, втягивая ртом воздух и пытаясь сесть. — Кто там?

— Девочки, — сказала акушерка, поворачиваясь к пеленальному столу. — И вполне здоровенькие. Каждая чуть больше шести с половиной фунтов — крупные для двойни.

Несмотря на заверения в том, что с детьми все в порядке, голос негритянки звучал напряженно, словно она была чем-то озадачена. Утомленная до предела Сондра слушала плеск воды в ванночке — это акушерка ловко обмывала детей; затем она завернула их в пеленки.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста. По одной в каждую руку.

С двух сторон к ней положили какие-то теплые комочки, и Сондра, прижав подбородок к груди, взглянула на своих детей. Придя в этот мир без малейшего писка, они уже спали; крошечные пальчики были сжаты в кулачки, нежные губки были еще синеватыми, но розовели с каждой минутой. На макушках росли густые черные волосы, брови были красиво очерчены, маленькие носики были слегка курносыми. И пока она смотрела на них, младшая — Мелина — раскрыла свой ротик, похожий на сердечко, и зевнула.

Сондра вздрогнула, и новорожденные, раскрыв глазки, печально уставились на нее.

— Что это было? — дрожащим голосом произнесла она.

Мгновение акушерка молчала, затем сложила руки перед собой, словно в безмолвной молитве.

— То, чего не бывает у новорожденных, — наконец выговорила она. — Зубы.


А теперь Сондра столкнулась с новой опасностью: с Уолтерсом. В нем было что-то такое, что напоминало ей отца ее детей, какой-то неуловимый сексуальный призыв к запретному, который, как она прежде думала, исходит только от одного мужчины, от одного существа.

«Раздвинь ноги».

«Нет!»

«Ты станешь матерью моих детей».

Кто-то прикоснулся к ее руке, и у нее перехватило дыхание, затем до нее дошло, что это Макшоу.

— С вами все в порядке, мисс Андервуд? Вы неважно выглядите.

— Все в п-порядке, — запинаясь, пробормотала Сондра. — Просто устала, вот и все. Нелегко выспаться с двумя орущими младенцами.

Она плотно сжала губы, внезапно испугавшись, что это воспримут как жалобу. В любом случае это была очередная ложь: близнецы никогда не плакали. Ей не давал спать едва слышный скрип ступеней на лестнице, тысячи воображаемых призраков в углах темных комнат, приглушенный скрежет стальных ногтей по хлипкой входной двери.

Уолтере сочувственно кивнул, и у нее промелькнула абсурдная мысль, будто он видит ее насквозь.

— Разумеется, — сказал он. — Мы все понимаем.

Сондра проглотила язвительное замечание, и полицейские поднялись, словно какой-то невидимый кукловод одновременно потянул их за ниточки. Она обнаружила, что смотрит, как двигаются мускулы под плотно сидящей формой Уолтерса, затем покраснела, встретившись с ним взглядом, — оказалось, он это видел. В первый раз она заметила, что у него странного цвета глаза — желтоватые. Она никогда такого не видела — этот человек был похож на льва, наблюдающего за своей добычей.

— Если увидите его снова, звоните «девять-один-один», — посоветовал Макшоу. — А мы каждую смену будем лишний раз проезжать мимо вашего дома, чтобы он заметил нашу машину. Пока вы не сообщите нам что-нибудь более конкретное, мы больше ничего не можем сделать. Мне жаль. — Толстый коп взглянул на свой планшет и нахмурился. — Похоже, он ни разу не приближался к вам настолько, чтобы вы смогли дать сколько-нибудь подробное описание.

Сондра открыла было рот, затем сжала губы — Уолтерс взглянул на нее своими кошачьими глазами. Она уже собиралась сказать: «Он похож на него» — и указать на офицера Уолтерса, но в ужасе прижала ко рту трясущуюся руку и взмолилась, чтобы Макшоу не заметил ее состояния. Было ли там хоть какое-нибудь сходство? Нет, конечно же нет.

Конечно же нет.

«Раздвинь ноги».

Уолтерс вышел последним. Сондра сама не понимала, зачем сказала это, но, когда он оглянулся, она с трудом, напряженно выговорила:

— Ему нужны дети.

Он кивнул.

— Я знаю. — Прежде чем она успела закрыть дверь, он протянул руку в дверной проем и легко прикоснулся к ее запястью — может быть, он искал ее пульс? — затем искоса взглянул на спину удалявшегося напарника, словно Сондра была его соучастницей в каком-то великом и тайном заговоре. — Я буду поблизости, — прошептал он.

«Я наполню тебя кровью и огнем».

Сондра с силой захлопнула входную дверь и несколько минут стояла так, дрожа от ужаса и дурного предчувствия.


Она искупала детей, накормила их и уложила спать. Они, тесно прижавшись друг к другу, лежали в манеже — у нее не было денег на кровать, — тихие, спокойные, словно две части единого целого. Сондра знала, что они еще много часов не сомкнут глаз. Некоторое время она наблюдала за дочерьми, размышляя, какими они станут, когда вырастут. Сейчас они были слишком маленькими для своего возраста, вырастут ли они потом? Может быть, скоро произойдет один из тех удивительных скачков развития, которыми постоянно хвастаются родители и которые с тошнотворной регулярностью обещают педиатры? Она пожалела, что ее дети не могут навсегда остаться маленькими, навсегда остаться с ней и ничего не знать об этом прекрасном, но опасном мире.

Потом она пошла в ванную и уставилась на свое отражение в зеркале. У нее был изможденный вид, она была бледной, худой, с выдающимися скулами и невыразительным носом, под карими глазами залегли темные круги от бессонных ночей. От недоедания и постоянной тревоги она стала тощей и угловатой, рот превратился в несуразно большую красную щель, пересекавшую нижнюю часть ее лица. Даже темные волосы ее были самыми обыкновенными — лежали плохо, концы торчали в разные стороны. Что их так привлекает в ней? Почему она?

«Потому что ты одна на миллион, Сондра».

Она развернулась — медленно, словно это происходило под водой.

— Вы!

Офицер Уолтерс одарил ее приятной улыбкой.

— Я же сказал вам, что буду поблизости.

Сондра отступила назад, и в спину ей вонзился острый край дешевого шкафчика. На какое-то мгновение она подумала, что это чьи-то зубы, и у нее подкосились ноги; сделав над собой усилие, она протянула руку и пощупала за спиной — старая, погнутая медная ручка, вот и все.

— Как… как вы вошли?

— Дверь была незаперта.

— Не может быть! — воскликнула она. — Я не могла…

Прежде чем она успела произнести еще хоть слово, он уже стоял перед ней, в мгновение ока преодолев разделявшее их пространство. Слова, которые она собиралась сказать, замерли у нее на губах, когда он протянул руку — холодную, белую и сильную — и взял ее за подбородок. Большим пальцем слегка провел но нижней челюсти, затем поднял его, обвел губы.

— Мне кажется, вы оставили ее открытой для меня…

— Нет!

— Разве?

Уолтерс склонился над ней — до его лица оставался всего какой-нибудь дюйм. Дыхание его было тяжелым, от него чем-го пахло, но довольно приятно — холодный, словно неживой ветерок овевал ее щеки. Сейчас он выглядел иначе, чем днем, словно жирный, напичканный пончиками коп был лишь маскарадным костюмом, который он надевал на работу, чтобы соответствовать своему шарообразному напарнику. Черты лица были те же, но сейчас он выглядел как хищник, длинный, гибкий и темный, будто пантера, скользящая сквозь ночь, выслеживая жертву.

— Пожалуйста, — услышала она свой собственный голос. Она хотела заплакать, но глаза ее были сухи, в горле тоже пересохло, — Не трогайте меня.

— Ты же хочешь этого, — прошептал Уолтерс, скользя губами по ее шее; схватив ее за плечи, он повлек ее из ванной в тесную кухню.

Сондра хотела отвернуться, но тут совершила фатальную ошибку — встретилась с ним взглядом. В тот же миг она почувствовала, что словно куда-то падает, это был восхитительный полет со стоэтажного небоскреба, и она не думала о том, что сейчас неизбежно врежется в землю; она отклонилась бы в сторону, но он крепко прижал ее к себе, и тепло его тела просачивалось к ней сквозь одежду.

«Открой мне свое тело, Сондра».

Голос его стал более глубоким, изменился и напомнил ей голос того, другого, — она застонала от ужаса. Она сильно дрожала; ей казалось, что она лежит лицом вниз на кожаном одеяле; она всем телом ощущала тепло, исходящее от мускулистой груди мужчины, от его твердого живота, от плотно прижатых к ней бедер. Его сердце колотилось о ее грудь еще до того, как его пальцы схватили ее за воротник блузки и разорвали ее.

«Ты можешь сделать это для меня, можешь совершить чудо. Дай мне войти в тебя…»

— Дьявол тебя возьми, я вам что, инкубатор? — всхлипнула Сондра. — Оставьте меня в покое!

Она попыталась оттолкнуть его, но спина ее упиралась в стену или в холодильник, словом, во что-то, мешающее ей спастись. Когда руки его скользнули по ее грудям и сжали их, затем начали ласково поглаживать, чтобы отогнать холод прикосновения, ей хотелось закричать — против своей воли она прижалась к нему бедрами и запустила пальцы в его густые волосы, чтобы притянуть его ближе.

«Я могу согреть тебя, дорогая моя. Я могу наполнить тебя. Кровью…»

Его зубы, острые, влажные, скользнули по коже ее шеи, и что-то у нее в животе сжалось от наслаждения.

«…и огнем».

Отвечая на его прикосновения, но не прекращая проклинать себя за это, она начала рвать на нем одежду, отчаянно желая почувствовать на своей горячей коже зимний холод его тела, дрожа от желания погасить огонь, который он зажег в ней. Сондра закричала, когда он овладел ею, прижав ее к кухонному шкафу, вскрикнула снова, испытав оргазм, и лишь затем вспомнила, что даже не знает имени этого человека.


— Николас придет за тобой, — одеревеневшим голосом произнесла Сондра.

Она произнесла имя того, другого, в первый раз после той ночи, шестнадцать месяцев назад, когда он впервые овладел ее Душой и телом в спальне, в цокольном этаже, в пятистах милях отсюда. Наверное, она все это заслужила: позволила так легко вскружить себе голову, позволила подцепить себя в баре, покорно последовала за ним в его просторную квартиру с огромными окнами и непомерных размеров кроватью с черными простынями. Но как жестоко она поплатилась за свою слабость! Тогда ей следовало быть сильнее; следовало быть сильнее и сегодня. Для Николаса она была никем, как и для Уолтерса, — использованное, изорванное перышко, подхваченное жестоким ураганом их желаний.

— Может быть, даже убьет тебя.

Губы ее онемели от холода, и она нечетко произносила слова; по ногам текла жидкость. Она лежала на темных плитках кухонного пола, и холод просачивался в ее обнаженное тело; холод, наступивший не по сезону рано, пробирался сквозь бетонный фундамент, полз по ее рукам, ногам, спине. Она хотела пошевелиться, встать, скорчиться где-нибудь в тепле, пока не почувствует снова, как горячая кровь бежит но ее жилам, но Уолтерс обхватил ее сзади руками и ногами, словно гигантский паук, высасывающий соки из сладкой добычи. Даже тараканы разбежались, испугавшись могучего охотника.

— Николас просто хочет посмотреть на детей, — сказал Уолтере, и она почувствовала его дыхание на своих волосах. Он хватал пряди губами и, высунув язык, пробовал их на вкус. — Если ты позволишь ему приходить время от времени, всем будет лучше. Он такой… незрелый, непостоянный. У него нет жизненного опыта, а дети — это может произнести на него огромное впечатление, я даже сомневаюсь, что он придет к ним во второй раз. А вместо этого ты носишься с места на место, как перепуганная насмерть крольчиха со своим потомством, заставляя его гоняться за собой и вызывая полицию всякий раз, когда он подойдет поближе. Но я не такой безответственный дурак, как мой брат Николас, дорогая.

— Что ты сказал? Что значит — брат? О Чем ты?

Сондра до смерти перепугалась, поняв, что Уолтерс знает, что ее преследователь — отец близнецов, она попыталась вырваться из его объятий и взглянуть ему в лицо, но рука его стиснула ей грудную клетку, словно стальная полоса. Она в раздражении начала пинать его ногами, и он просунул свободную руку между ее ног и принялся гладить; спиной она почувствовала, что плоть его снова поднимается, и он, прижавшись бедрами к ее бедрам, начал двигаться. Задыхаясь от наслаждения и стыда, она схватилась за его колени, раздвинула ноги и приподнялась, позволяя ему ласкать себя. Она забыла о ледяном холоде, исчезнувших тараканах и обо всем остальном, когда Уолтерс начал ласкать ее и наконец, легко подняв, посадил себе на колени. Сквозь горячую волну, заливавшую все тело, Сондре все же удалось задыхающимся голосом спросить:

— Что ты имел в виду?

— Мне показалось, что это очевидно, — ответил Уолтере.

Голос его превратился в знакомое рычание охваченного желанием зверя. Он, не отрываясь от нее, приподнялся и подвинулся вперед, и Сондра оказалась стоящей на коленях под ним. Одна из его огромных рук скользнула под ее левый локоть и обхватила ее за горло; он не сжал ладонь — нет, он просто крепко прижал женщину к себе, чтобы почувствовать горячую кровь, бегущую по ее артерии так близко от его смертоносных пальцев. Это чувство возбудило его, и он вошел в нее еще глубже, заставив ее вскрикнуть от новой волны экстаза. Другая его рука скользнула по бедрам Сондры, и он приподнял ее так, что колени ее оторвались от пола, и она касалась плиток лишь сжатыми кулаками, защищая лицо, чтобы не пораниться. Болтаясь в воздухе, пока он трахал ее, словно какую-то надувную куклу, Сондра готова была лопнуть от злости, но вскоре поддалась нежности в его низком голосе и забыла обо всем, дрожа от наступившего оргазма. Слова, похожие на подернутый изморозью бархат, звучали в ее ушах, когда зубы его скользнули с ее шеи на плечо, оставив едва заметную кровоточившую царапину, которую он начал сосать, словно младенец.

«Помнишь, что я сказал, Сондра? Ты одна на миллион, только ты способна произвести на свет сокровище. И я сделаю это. Я возвышу тебя и поставлю над всеми, дорогая моя».

Сондра не знала, что именно — его следующие слова, его ласкающая рука, устремившаяся с ее шеи вниз, к животу, сладострастные содрогания или наступающее безумие — заставило ее пронзительно закричать, когда он наконец наполнил ее обжигающей, кровавой ледяной жидкостью и страстью.

«Я не похож на своего брата Николаса, я буду с тобой каждую минуту, когда ты будешь носить моих драгоценных сыновей и произведешь их на свет».

МЭРИ Э. УИЛКИНС ФРИМЕН Луэлла Миллер

Мэри Элинор Уилкинс (1852–1930) родилась в Рандольфе, штат Массачусетс. Ее муж, доктор Чарльз Фримен, страдал алкоголизмом и в 1920 году был помещен в психиатрическую лечебницу, где умер три года спустя.

Мэри Уилкинс дебютировала в литературе в 1881 году балладой для детей, позже были опубликованы ее многочисленные стихи и прозаические произведения. Уилкинс участвовала в региональном движении в американской литературе, была сторонницей «местного колорита». Она написала двенадцать романов, среди них «Джейн Филд» («Jane Field», 1893), «Плечи Атласа» («The Shoulders of Adas», 1908) и «Дом бабочек» («The Butterfly House», 1912). Некоторые из более двухсот ее рассказов выпущены в сборниках «Скромный романс и другие рассказы» («А Humble Romance and Other Stories», 1887), «Монахиня из Новой Англии и другие рассказы» («А New England Nun and Other Stories», 1891) и «Лучшие рассказы Мэри Э. Уилкинс» («The Best Stories of Mary E. Wilkins», 1927). В 1926 году писательница получила от Американской академии литературы и искусства золотую медаль имени Уильяма Дина Хоуэллса.

При жизни Уилкинс были опубликованы лишь шесть ее рассказов о сверхъестественном — в сборнике «Ветер в кустах роз и другие истории о сверхъестественном» («The Wind in the Rose-Bush and Other Stories of the Supernatural», 1903). Еще пять рассказов вышло в сборнике издательства «Arkham House» «Рассказы о привидениях» («Collected Ghost Stories») в 1974 году.

В 1970 году по мотивам одного из ее наиболее известных рассказов был снят эпизод для телесериала «Ночная галерея Рода Серлинга» («Rod Serling's Night Gallery») под названием «Тени на стене» («Certain Shadows on the Wall»). Жаль, что никто не попробовал снять фильм по классической истории о вампирах — «Луэлла Миллер»…

Почти у самой дороги стоял одноэтажный домик — там когда-то жила Луэлла Миллер, о которой в деревне шла дурная слава. Она умерла много лет назад, но некоторые местные жители еще наполовину верили в историю, слышанную в детстве, несмотря на то что прошедшее время придавало ей несколько иную окраску. Где-то в глубине души каждого из них, хотя сами люди вряд ли в этом признались бы, еще жили остатки дикого, первобытного страха их предков, современников Луэллы Миллер. Даже молодые люди, проходя мимо, с содроганием смотрели на старый дом, дети никогда не играли около него, как играют обычно в заброшенных жилищах. Все стекла в окнах старого дома Миллеров были целы; в них отражался свет утреннего солнца, отбрасывая изумрудные и голубые блики; покосившуюся входную дверь ни разу не открывали, хотя ни замков, ни засовов на пей не было. С тех пор как Луэллу Миллер вынесли отсюда, в доме никто не жил, кроме одной несчастной старухи, у которой никого на всем свете не осталось и которой некуда было идти, разве что ночевать под открытым небом. Эта старуха, пережившая всех своих родных и друзей, провела в доме всего неделю, а затем, однажды утром, соседи не увидели дыма из ее трубы и, собравшись группой в дюжину человек, пошли внутрь и обнаружили ее мертвой на кровати. Насчет причин ее смерти ходили некие темные слухи: говорили, что на мертвом лице застыло выражение такого ужаса, что было ясно, в каком состоянии душа ее покидала бренное тело. Старуха была еще крепкой и здоровой, когда вошла в этот дом, и все же через семь дней она умерла; казалось, что она пала жертвой какой-то зловещей силы. Священник в своей проповеди сурово обрушился на грех суеверия, но слухи остались. Деревенские жители скорее согласились бы оказаться в приюте, чем жить в проклятом доме. Бродяги, услышав рассказы о нем, не осмеливались искать здесь прибежища — настолько силен был суеверный страх, висевший над домом почти полвека.

В деревне остался лишь один человек, своими глазами видевший Луэллу Миллер. Этой женщине давно перевалило за семьдесят, но она была на удивление бодра и хорошо сохранилась. Она шагала по улицам, прямая, как стрела, только что выпущенная из лука жизни, и всегда посещала церковь — и в дождливую, и в ясную погоду. Она никогда не была замужем и много лет прожила в доме через дорогу от хибары Луэллы Миллер.

Женщина не страдала старческой болтливостью, но если уж она решала заговорить, ничто не могло ее остановить, и, решив говорить правду, она шла до конца. Именно она могла описать жизнь и злодеяния Луэллы Миллер — хотя, возможно, последнее она намеренно преувеличивала — и ее внешность. Когда старуха начинала свою историю — а она обладала даром рассказчика, хотя облекала свои мысли в грубый диалект родной деревни, — слушатели словно видели перед собой Луэллу Миллер. Если верить женщине, Лидии Андерсон, Луэлла была красавицей довольно редкого в Новой Англии типа. Она была стройной, гибкой, словно сгибалась, но не ломалась под натиском судьбы. У нее были прямые блестящие светлые волосы, уложенные косами вокруг приятного удлиненного лица. В ее голубых глазах словно застыла некая мольба, руки были маленькие, беспокойные, и все ее движения отличались удивительной грациозностью.

— Луэлла Миллер сидела так, как никто, кроме нее, не мог сидеть, даже если бы учился этому семь недель, — говорила Лидия Андерсон, — и смотреть, как она идет, было одно удовольствие. Если бы одна из тех ив, что стоят на берегу ручья, могла вытащить корни из земли и тронуться с места, она шла бы точь-в-точь так, как Луэлла Миллер. Она обычно носила зеленое платье из переливчатого шелка и шляпу с кружевной вуалью и длинными зелеными лентами, которые развевались на ветру, а на талии — зеленый кушак, концы которого разлетались в стороны. Вот в таком наряде она отправилась в церковь, венчаться с Эрастусом Миллером. До замужества ее фамилия была Хилл. В ее имени всегда было много «л», и в девичестве, и после свадьбы. Эрастус Миллер тоже был красавцем, даже красивее Луэллы. Иногда она, помню, казалась мне совсем непривлекательной. Но Эрастус просто боготворил ее. Я его хорошо знача. Он жил в соседнем доме, и мы вместе ходили в школу. Говорили, что он за мной ухаживает, но это было не так, ничего подобного. Я так никогда не думала — ну, только пару раз он мне говорил такие вещи, которые другие девушки сочли бы намеками на ухаживание. Это было до того, как Луэлла приехала сюда и стала учительницей в местной школе. Удивляюсь, как она смогла получить эту работу, — люди говорили, что она совсем необразованная и что одна из старших девочек, Лотти Хен-дерсон, делает за нее все, а она только сидит и бездельничает или вышивает батистовые платочки. Лотти Хендерсон была очень умной девушкой, она училась лучше всех, но она чуть ли не молилась на Луэллу — да и все остальные девочки гаже. Лотти стала бы действительно необыкновенной женщиной, но она умерла, когда Луэлла прожила здесь около года, — просто увяла и умерла; никто не знал отчего. Но она таскалась в эту школу и помогала Луэлле чуть ли не до своего последнего часа. Все в школьном комитете знали, что та ничего сама не умеет, но смотрели на это сквозь пальцы. Прошло немного времени после смерти Лотти, и Эрастус женился на Луэлле. Я всегда считала, что он так поторопился потому, что Луэлла не могла работать. После смерти Лотти ей помогал один из старших мальчиков, но он был не очень способным, и дела в школе шли все хуже и хуже, и Луэлле вскоре все равно пришлось бы уйти, потому что в комитете уже не могли закрывать на все это глаза. Юноша, помогавший ей, был честным, благонравным парнем и учился неплохо. Люди говорили, что он слишком много занимался и поэтому через год после свадьбы Луэллы сошел с ума — может, все так и было, не знаю. И не знаю, отчего это Эрастус Миллер примерно тогда же заболел чахоткой — в его роду чахоточных не было. Он становился все слабее и слабее, сгибался чуть ли не вдвое, когда пытался прислуживать Луэлле, и говорил дрожащим голосом, будто старик. Он трудился изо всех сил до последнего, пытаясь накопить хоть немного денег, чтобы оставить их жене. В дождь и грозу я видела, как он отправляется в лес — Эрастус был дровосеком. Он сидел, скрючившись, на своей телеге и был похож скорее на мертвеца, чем на живого человека. Однажды у меня кончилось терпение: я подошла и помогла ему сложить в повозку дрова — у меня всегда были сильные руки. Он просил меня оставить это, но я его не слушала, и, думаю, он обрадовался моей помощи. Это случилось всего за неделю до его смерти. Он упал на пол в кухне, когда готовил жене завтрак. Он всегда готовил завтрак, пока Луэлла валялась в постели. Он убирался в доме, мыл посуду, стирал, гладил и почти все готовил. Он не мог позволить своей женушке хотя бы пальцем пошевелить, и она разрешала ему выполнять женскую работу. Она жила как королева и ровным счетом ничего не делала. Даже не шила. Говорила, что от шитья у нее плечо болит, и бедной Лили, сестре Эрастуса, приходилось ее обшивать. Лили не могла похвалиться крепким здоровьем, у нее была слабая спина, но шила она прекрасно. Да и как иначе, ведь Луэлле было трудно угодить. Никогда я не видела ничего лучше вышивок, которые Лили Миллер делала для Луэллы. Она сама сшила ей подвенечное платье, фату и зеленое шелковое платье, которое скроила Мария Бэббит. Мария скроила его совершенно бесплатно, и она еще много работы выполняла для Луэллы даром. После смерти Эрастуса Лили Миллер переехала жить к невестке — бросила свой дом, хотя очень его любила и ничуть не боялась жить одна. Она стала сдавать его внаем и сразу после похорон поселилась с Луэллой.

Затем старуха, Лидия Андерсон, которая помнила Луэллу Миллер, принималась рассказывать историю Лили. По-видимому, после переезда Лили в дом ее умершего брата, где жила его вдова, по деревне впервые пошли разговоры. Эта Лили Миллер была совсем молодой девушкой, крепкой, цветущей, с розовыми щеками, густыми кудрявыми темными волосами, круглым белым лицом и блестящими черными глазами. Не прошло и полугода после того, как она поселилась у своей невестки, как краска сошла с ее лица, оно исхудало и вытянулось, глаза ввалились. В черных кудрях появились седые пряди, глаза потухли, черты заострились, у рта возникли жалобные складки, но на лице по-прежнему сияло милое, приветливое и даже счастливое выражение. Лили посвятила невестке всю жизнь; несомненно, она любила ее всем сердцем и была довольна своей участью. Она боялась лишь умереть и оставить Луэллу одну.

— Слушая, как Лили Миллер говорит о Луэлле, я не знала, плакать или сердиться, — продолжала Лидия Андерсон. — Я бывала у них в доме несколько раз незадолго до смерти несчастной, когда она настолько ослабела, что уже не могла готовить, и приносила ей немного бланманже или сладкого крема, или еще чего-нибудь вкусного, и она благодарила меня, а когда я спрашивала ее о здоровье, отвечала, что чувствует себя прекрасно. Спрашивала меня, выглядит ли она лучше, чем вчера, — слушать ее было ужасно грустно. Она говорила, что бедная Луэлла совсем сбилась с ног, ухаживая за ней и выполняя ее работу, ведь она такая слабая, а на самом-то деле Луэлла и пальцем не пошевелила, и о Лили заботились лишь соседи, и всю принесенную ими пищу съедала ее невестка. Я в этом совершенно уверена. Луэлла все это время просто сидела сложа руки да плакала. Она изображала любовь к Лили — и действительно, сильно увяла и совсем исхудала. Некоторые думали, что она тоже скоро отправится на тот свет. Но после смерти Лили к ней приехала ее тетка, Эбби Микстер, и тогда Луэлла выздоровела и снова стала такой же румяной и цветущей, как прежде. Но бедная тетя Эбби начала увядать — точь-в-точь как прежде Лили. Думаю, кто-то написал ее замужней дочери, миссис Сэм Эббот, которая жила в Барре; та, в свою очередь, написала матери, попросила ее немедленно приехать, навестить ее, но тетя Эбби отказалась покидать Луэллу. Как сейчас вижу ее перед собой. Она очень хорошо выглядела, была высокой и крепкой, с широким лицом, высоким лбом, и глаза у нее были добрые и ласковые. Она просто прислуживала Луэлле, как малому ребенку, а когда родная дочь попросила ее приехать, и с места не сдвинулась. Она всегда очень любила свою дочь, но говорила, что Луэлла в ней нуждается, а та — нет. Дочь все писала ей и писала, но это не помогло. Наконец она приехала сама, увидела, как изменилась ее мать, пришла в ужас, разрыдалась и чуть ли не на коленях умоляла ее уехать. Она и Луэлле все прямо высказала. Сказала ей, что она погубила своего мужа и всех, кто к ней приближался, и велела оставить в покое ее мать. С Луэллой случилась истерика, и тетя Эбби так перепугалась, что после ухода дочери позвала меня. Миссис Сэм Эббот уехала в своей коляске вся в слезах, плакала так, что слышали все соседи, и было отчего; больше она свою мать в живых не видела. В тот вечер я пошла к ним домой, тетя Эбби позвала меня — она стояла в дверях, закутавшись в зеленую клетчатую шаль. Как сейчас ее вижу. «Идите сюда, мисс Андерсон!» — крикнула она, задыхаясь. Я не медлила ни минуты. Оделась как могла быстрее, побежала к ней. Луэлла то смеялась, то плакала, а тетя Эбби пыталась ее успокоить, хотя сама была белой как простыня и дрожала так, что едва могла стоять.

— Ради всего святого, миссис Микстер, — сказала я. — Вы выглядите хуже нее. Вам нужно пойти лечь.

— О, со мной все в порядке, — ответила старуха. И продолжила говорить с Луэллой: — Ну-ну, перестань, бедный мой ягненочек, — бормотала она. — Тетушка Эбби с тобой. Она никуда не уедет, не бросит тебя. Не плачь, деточка моя.

— Оставьте ее со мной, прошу вас, миссис Микстер, и возвращайтесь в постель, — сказала я — в последнее время тетя Эбби большую часть дня лежала, хотя и ухитрялась как-то делать работу по дому.

— Я хорошо себя чувствую, — возразила старуха. — Как вы думаете, может, лучше позвать к ней доктора?

— Доктора? — сказала я. — Я думаю, лучше к вам позвать доктора. По-моему, вы нуждаетесь в помощи больше некоторых людей, которых я называть не буду. — И я посмотрела на Луэллу Миллер; та хохотала, рыдала и вообще вела себя, словно она пуп земли. Она ловко притворялась — делала вид, что ей так плохо, что она ничего вокруг не замечает, но в то же время исподтишка внимательно наблюдала за нами.

Луэлле Миллер меня было не обмануть. Я ее насквозь видела. Наконец я вышла из себя, побежала домой, достала бутылочку валериановых капель, взяла пучок мяты, залила ее кипятком, смешала отвар с почти полстаканом валерьянки и вернулась к Луэлле. Подошла прямо к ней и протянула чашку, еще горячую.

— А теперь, — велела я, — Луэлла Миллер, глотай это немедленно!

— Что это — о, что это такое? — взвизгнула она и снова захохотала, так что я чуть не пристукнула ее.

— Бедный ягненочек, бедный маленький ягненочек, — пробормотала тетя Эбби. Она стояла рядом, еле держась на ногах, и пыталась приложить к ее лбу примочку из камфоры.

— Глотай это немедленно! — повторила я и больше не стала тратить время на церемонии.

Я просто взяла Луэллу Миллер за подбородок, запрокинула ей голову назад, дождалась, пока она раскроет рот, приложила ей чашку к губам и заорала: «Глотай, глотай, глотай!» И она проглотила все содержимое. Деваться ей было некуда, и, мне кажется, снадобье ей помогло. Во всяком случае, она перестала хныкать, позволила мне отвести себя в кровать и через полчаса уснула, как младенец. Но бедной тете Эбби пришлось худо. Она не спала всю ночь, и я осталась с ней, хотя она и пыталась отправить меня домой: сказала, что она не настолько больна, чтобы нуждаться в сиделках. Но я не ушла, сварила немного жидкой каши и всю ночь время от времени кормила старуху по ложечке. Мне показалось, что она умирает от истощения. Наутро, как только рассвело, я сбегала к Бисби и послала Джонни Бисби за доктором. Велела ему передать доктору, чтобы он поторопился, и тот пришел довольно скоро. Когда он вошел, бедная тетя Эбби, по-моему, уже ничего не понимала. Непонятно было далее, дышит ли она — настолько она была измождена. Когда доктор вошел, в комнату заглянула Луэлла в ночной сорочке с оборками — будто ребенок. Сейчас я словно вижу ее, как живую. Глаза у нее были голубые, лицо бело-розовое, цветущее, и она с каким-то невинным удивлением взглянула на тетю Эбби, лежавшую в кровати.

— А что, — спросила она, — тетушка Эбби еще не встала?

— Нет, не встала, — ответила я, и весьма резко.

— А мне показалось, будто пахнет кофе, — сказала Луэлла.

— Кофе, — повторила я. — Думаю, если сегодня утром тебе хочется кофе, то придется варить его самой.

— Я никогда в жизни не варила кофе, — возразила она, ужасно изумленная. — Пока Эрастус был жив, он готовил мне кофе, потом — Лили, а затем тетя Эбби. Не думаю, что я смогу сварить себе кофе, мисс Андерсон.

— Можешь варить, а можешь и обойтись без него — делай как хочешь, — ответила я.

— И тетя Эбби сегодня не встанет? — удивилась она.

— Не думаю, — сказала я. — Она очень больна.

Я злилась все больше и больше. Что-то было такое в этой тщедушной девице с бело-розовым личиком, стоявшей передо мной и рассуждавшей о кофе, девице, уморившей до смерти несколько человек лучше ее и только что убившей еще одного… Я пожелала, чтобы кто-нибудь прикончил ее саму, прежде чем она снова начнет причинять людям вред.

— Значит, тетя Эбби больна? — протянула Луэлла, как будто она была расстроена и обижена.

— Да, — ответила я, — она больна и скоро умрет, и тогда ты останешься одна, и тебе придется самой зарабатывать себе на жизнь и самой себя обслуживать или обходиться без денег и еды.

Не знаю, наверное, я говорила жестко, но это была правда, и едва ли я была с ней строже, чем она того заслуживала. Во всяком случае, я о своих словах не пожалела. Ну а потом Луэлла расстроилась и снова впала в истерику, и я предоставила ей рыдать и обливаться слезами. Я просто оттащила ее в комнату в другой стороне дома, откуда тетя Эбби не могла бы услышать ее, если она вообще что-нибудь слышала — я в этом не была уверена, силой усадила ее в кресло и приказала сидеть здесь, и она меня послушалась. Луэлла рыдала там, пока не устала. Поняв, что никто не собирается бежать и нянчиться с ней, она замолчала. По крайней мере, надеюсь, что она поняла. Я в это время изо всех сил старалась не дать бедной тете Эбби испустить дух. Доктор сказал мне, что она в очень плохом состоянии, и дал мне сильнодействующее лекарство, и мне приходилось часто давать его по нескольку капель, а еще велел кормить ее как можно больше. Ну и я все делала, как он велел, до тех пор, пока она уже не могла больше глотать. Тогда я послала за ее дочерью. Я начала понимать, что долго старуха не протянет. Раньше я в это не верила, несмотря на то что сама говорила Луэлле. Доктор снова пришел, и с ним миссис Сэм Эббот, но было уже поздно: мать ее умерла. Дочь тети Эбби бросила лишь один взгляд на тело матери, затем у нее сделалось суровое лицо, и она обернулась ко мне.

— Где она? — спросила миссис Эббот, и я поняла, что она имеет в виду Луэллу.

— Она там, на кухне, — ответила я. — Она слишком нервная, не может смотреть, как люди умирают. Боится упасть в обморок.

Тогда заговорил доктор, еще молодой человек. Старый доктор Парк умер за год до этого, а сейчас у нас работал совсем молодой парень, только что из колледжа.

— Миссис Миллер обладает слабым здоровьем, — сказал он, строго так, — и она правильно поступает, не желая огорчать себя.

«Ты следующий, юноша; она уже наложила на тебя свои хорошенькие лапки», — подумала я, но ничего ему не сказала.

Я просто ответила миссис Сэм Эббот, что Луэлла на кухне, и миссис Сэм Эббот вышла, и я за ней, и я никогда не слышала таких слов, которые она говорила Луэлле Миллер. Я и сама была немало сердита на Луэллу, но так бранить ее я бы никогда не осмелилась. Луэлла слишком перепугалась, чтобы устраивать истерику. Она просто шлепнулась в кресло. Казалось, она превратилась в какой-то маленький комок, а миссис Сэм Эббот стояла над ней и все говорила, и говорила правду. Думаю, правда оказалась слишком невыносимой для девчонки, и верно — когда она в конце концов упала в обморок, то это был самый настоящий обморок, в отличие от поддельной истерики. Она лежала, будто мертвая, и нам пришлось оставить ее на полу, и тут прибежал доктор, и начат что-то говорить про слабое сердце, и накинулся яростно на миссис Сэм Эббот, но та нисколечко не испугалась. Она смотрела на него, такая же белая, как Луэлла, лежавшая на полу, словно мертвая, в то время как доктор щупал ей пульс.

— Слабое сердце! — повторила она. — Какой вздор! Эта женщина отнюдь не слаба. У нее достаточно сил, чтобы вцепляться в других людей и высасывать у них кровь, пока они не умрут. Слабая? Это моя мать была слабой; эта женщина убила ее. Это так же верно, как если бы она вонзила нож ей в сердце.

Но доктор, он не слишком-то обратил внимание на эти слова. Он склонился над Луэллой Миллер, а та лежала на иолу, желтые волосы ее разметались, миленькое розовое личико побледнело, голубые глаза, похожие на звезды, погасли, и он держал ее за руку, и гладил по лбу, и приказал мне принести бренди из комнаты тети Эбби. Тут я совершенно уверилась, что Луэлле была нужна новая жертва теперь, когда тетя умерла. Я подумала о несчастном Эрастусе Миллере и даже пожалела бедного молодого доктора, который увлекся хорошеньким личиком, и решила не спускать с них глаз.

Я ждала месяц после того, как тетю Эбби похоронили; доктор стал часто навещать Луэллу, и среди соседей пошли слухи. Затем, однажды вечером, когда доктора вызвали за город и его не было поблизости, я отправилась к Луэлле домой. Я нашла ее разряженной в голубое муслиновое платье и белый горошек, тщательно причесанной — в нашей деревне ни одна девушка не могла с ней сравниться. Было что-то в Луэлле Миллер такое, что покоряло все сердца, но мое сердце она покорить не смогла. Она сидела в гостиной, у окна, раскачиваясь в кресле-качалке, а Мария Браун ушла домой. Мария Браун ей помогала, или, скорее, делала за нее всю работу, потому что тому, кто сидит сложа руки, помогать не в чем. Мария Браун была женщиной очень работящей, семьи у нее не было, и она жила одна; поэтому она и предложила свою помощь. Я не могла понять, почему бы Луэлле самой не взяться за работу; она была не слабее Марии. Но Мария, видимо, считала, что Луэлла ничего не может, да и сама девчонка так же думала, так что Мария приходила и все за нее делала — стирала, и гладила, и готовила, пока Луэлла сидела и раскачивалась в кресле. После этого Мария прожила недолго. Она начала увядать точно так же, как и другие до нее. Ну она была предупреждена, но когда люди начинали убеждать ее, она прямо с ума сходила: говорила, что Луэлла — несчастная, всеми обиженная женщина, слишком нежная, чтобы жить самостоятельно, и стыдно плохо говорить о ней. Если ей, Марии, суждено умереть, помогая тем, кто не может помочь сам себе, то она так и сделает. И она умерла.

— Я так понимаю, что Мария ушла, — сказала я Луэлле, входя и садясь напротив нее.

— Да, ушла полчаса назад, после того как приготовила ужин и вымыла посуду, — ответила Луэлла своим милым голоском.

— Мне кажется, что у Марии полно работы дома, — проговорила я едко, но Луэлле это было что с гуся вода. Она считала, что люди, которые ничем не хуже ее, обязаны ей прислуживать, и у нее просто не укладывалось в голове, что кто-то может считать это неправильным.

— Да, — ответила Луэлла, сама доброта и мягкость, — да, она говорила, что у нее сегодня стирка. Она сказала, что должна была постирать уже две недели назад.

— Почему бы ей тогда не остаться дома и не заняться своей стиркой, вместо того чтобы приходить сюда и делать твою работу? — Ты точно так же можешь работать, даже еще и быстрее, чем она, — сказала я.

Луэлла посмотрела на меня, как ребенок на погремушку, и рассмеялась, невинно так.

— О, я не могу работать, мисс Андерсон, — возразила она. — Я никогда не работала. Мария обязана это делать.

Тогда я закричала.

— Обязана?! — крикнула я. — Обязана! Нисколько она тебе не обязана. У Марии есть собственный дом и есть на что жить. Совсем она не обязана приходить сюда и надрываться, как рабыня, и убивать себя.

Луэлла просто сидела и смотрела на меня — ну точь-в-точь как кукла, которую так обидели, что она даже ожила.

— Да, — повторила я, — она себя убивает. И умрет, так же как Эрастус, и Лили, и тетя Эбби. Ты убиваешь ее точно так же, как их. Не знаю, кто ты такая, но мне кажется, что на тебе лежит проклятие, — сказала я. — Ты погубишь любого человека, оказавшегося достаточно глупым, чтобы иметь с тобой дело.

Она уставилась на меня и сильно побледнела.

— И Мария — не единственная, кого ты собираешься убить, — продолжала я. — Ты собираешься покончить и с доктором Малкомом.

Тогда Луэлла вся покраснела.

— Я не хочу убивать его! — сказала она и начала плакать.

— Нет, хочешь! — возразила я.

А затем я говорила с ней так, как никогда прежде. Понимаете ли, я все вспоминала Эрастуса. Я сказала, что нечего ей думать о мужчинах после того, как она загубила жизнь своего мужа; говорила, что она ужасная женщина, и это как раз было верно; но вот недавно я подумала — а понимала ли это она сама? А может быть, она была как ребенок с ножницами, который режет всех вокруг, сам не понимая, что творит?

Луэлла становилась все бледнее и бледнее и не отрывала взгляд от моего лица. В том, как она на меня смотрела, не говоря ни слова, было нечто ужасное. Я замолчала и ушла домой. Я не стала в тот вечер ложиться спать, но огонь у нее погас, когда еще не было девяти, и когда доктор Малком, проезжая мимо, приостановился, то увидел, что в окнах темно, и поехал дальше. В следующее воскресенье мне показалось, что Луэлла его избегает, так что он не пошел к ней домой, и я начала думать, что, может быть, в конце концов, у нее осталась совесть. Прошла всего неделя после смерти бедной Марии Браун — она наступила неожиданно, хотя все понимали, что бедняжке недолго оставалось жить. Ну так вот, все очень расстроились, поползли темные слухи. Говорили, что Луэлла — колдунья, и избегали ее. Она держалась с доктором холодно, и он не ходил к ней, так что некому стало ей помогать. Не знаю, как она жила это время. Я не пошла предлагать ей помощь — не потому, что боялась умереть, как остальные, но потому, что считала ее способной выполнять всю работу не хуже меня. Я подумала, что пора ей делать все самой и перестать губить других. Но прошло немного времени, и люди стали говорить, будто Луэлла больна и скоро умрет, так же, как ее муж, и Лили, и тетя Эбби, и прочие. Я сама заметила, что выглядит она очень плохо. Я часто видела, как она возвращается из лавки со свертком, и мне казалось, что она едва тащится. Но я вспоминала, как Эрастус прислуживал жене и ухаживал за ней, когда еле мог переставлять ноги, и не выходила, чтобы помочь ей.

Но наконец, однажды утром, я увидела, как к ее дому, словно обезумевший, подкатил доктор со своим саквояжем, а после ужина ко мне пришла миссис Бэббит и сказала, что Луэлла совсем плоха.

— Я бы пошла к ней, — вздохнула она, — но у меня дети. Может, люди и врут, но все равно странно: все люди, которые ей помогали, умерли.

Я на это ничего не ответила, но вспомнила, что Луэлла была женой Эрастуса, что он с нее глаз не сводил, и решила пойти к ней завтра утром, если ей не станет лучше, и посмотреть, не нужно ли ей чего. Но наутро, выглянув в окно, я увидела, как девчонка выходит на крыльцо, здоровая, как прежде. Вскоре пришла миссис Бэббит и сказала мне, что доктор нанял Луэлле служанку по имени Сара Джонс и что он наверняка собирается жениться на бывшей больной.

Я и сама в тот вечер увидела, как они целуются на крыльце, и поняла, что это правда. Девушка-служанка пришла на следующий день и начала носиться по дому. Не думаю, что Луэлла подметала хоть раз с того дня, как умерла Мария. Сара мыла полы, вытирала пыль, стирала и гладила; весь день во дворе сушились одежда, белье и ковры; и когда Луэлла выходила на улицу, служанка поддерживала ее и помогала ей спускаться и подниматься, как будто та не умела ходить.

Ну, все поняли, что Луэлла и доктор собираются пожениться, но скоро заговорили, что он плохо выглядит, так же, как прежде о других; и Сара Джонс, видимо, тоже заболела.

Доктор и правда умер. Он хотел перед смертью жениться, чтобы оставить свое скромное имущество Луэлле, но испустил дух, прежде чем пришел священник, а через неделю умерла и Сара Джонс.

Для Луэллы Миллер это был конец. Никто во всей деревне не захотел и пальцем пошевелить ради нее. Даже паника началась. Тогда она действительно стала вянуть. Ей пришлось ходить в лавку самой, потому что миссис Бэббит не разрешала Томми помочь ей, и я видела, как она проходит мимо, через каждые два-три шага останавливаясь передохнуть. Ну, я терпела это сколько могла, но однажды, когда Луэлла шла нагруженная и, остановившись, прислонилась к забору Бэббитов, я выбежала, взяла у нее узлы и отнесла их в дом. Потом я ушла к себе и не ответила ей ни единого слова, хотя она звала меня душераздирающим, жалобным голосом. В тот вечер я заболела, простудилась, и болела целых две недели. Миссис Бэббит видела, как я выбежала помочь Луэлле, и пришла сказать мне, что я теперь от этого умру. Я сама не знала, правда это или нет, но не могла иначе поступить со вдовой Эрастуса.

Думаю, в последние две недели Луэлле пришлось худо. Она действительно заболела, но никто из соседей не осмеливался подойти к ее дому. Не знаю, много ли ей было нужно на самом деле — в доме у нее было полно еды, а погода стояла теплая, и она каждый день ухитрялась готовить себе немного овсянки, но все же думаю, что ей приходилось нелегко — ей, которую всю жизнь обожали и обихаживали.

Однажды утром, когда я настолько поправилась, что смогла выходить из дому, я решила зайти к Луэлле. Только что меня навестила миссис Бэббит и сказала, что из трубы у нее не идет дым, и она понимает, что кто-то обязан войти и посмотреть, но она не может — у нее дети. Тогда я встала, хотя уже две недели не выходила из дому, и пошла туда. Луэлла лежала на кровати — она умирала.

Она продержалась весь этот день и еще полночи. Я осталась с ней после того, как ушел новый доктор. Больше никто не осмеливался прийти к Луэлле. Около полуночи я на минуту оставила ее и сбегала домой за своим лекарством — мне стало совсем плохо.

В ту ночь светила полная луна, и я, выйдя из своего дома, чтобы вернуться к Луэлле, замерла на месте — я кое-что увидела.

В этот момент Лидия Андерсон всегда с некоторым вызовом говорила, что она не ждет, чтобы ей поверили, а затем приглушенным голосом продолжала:

— Я видела то, что видела, и я знаю, что это правда, и на своем смертном ложе могу поклясться, что не лгу. Я увидела Луэллу Миллер и Эрастуса Миллера, и Лили, и тетю Эбби, и Марию, и доктора, и Сару — все они выходили из ее дверей, и все, кроме Луэллы, светились белым в лунном свете, и все они помогали ей идти, пока она не поплыла над землей, как они. Тогда все исчезло. Минуту я стояла — сердце мое колотилось, затем перебежала через дорогу. Подумала было позвать миссис Бэббит, но решила, что та испугается. И я пошла одна, хотя уже поняла, что случилось. Луэлла мирно покоилась на кровати — мертвая.

Такую историю рассказывала старуха, Лидия Андерсон, но продолжение ее было рассказано другими людьми, и потом история эта превратилась в местную легенду.

Лидия Андерсон умерла в восемьдесят семь лет. Она до самого конца была на удивление бодрой и здоровой, но примерно за две недели до смерти захворала.

Однажды вечером, когда светила полная луна, она сидела у окна у себя в гостиной, как вдруг вскрикнула, выбежала из дома и перебежала улицу — соседка, ухаживавшая за ней, не успела ее остановить. Она поспешила следом и нашла Лидию Андерсон распростертой на земле у дверей заброшенного дома Луэллы Миллер. Старуха была мертва.

На следующую ночь — на небе тоже сияла луна — соседей разбудил алый свет; старый дом Луэллы Миллер сгорел дотла. Теперь от него ничего не осталось — лишь несколько камней фундамента и куст сирени, а летом сорные травы обвивают беспомощные плети вьюнка — словно эмблема самой Луэллы.

ЛИЗА ТАТТЛ Sangre[27]

Лиза Таттл родилась в Техасе, но с 1980 года живет в Великобритании. Сейчас они с мужем и дочерью осели в Шотландии. Среди ее романов — «Гавань Ветров» («Windhaven», 1981, в соавторстве с Джорджем Р. Б. Мартином), удостоенный премии Джона У. Кемпбелла, «Родная душа» («Familiar Spirit»), «Габриэль. Роман о реинкарнации» («Gabriel: A Novel of Reincarnation»), «Пропащие» («Lost Futures»), «Задушевный друг» («The Pillow Friend») и «Подменыш» («The Changeling»), а также несколько книг для подростков и юношества. У Лизы Таттл вышло несколько сборников рассказов — «Каменный звездолет и другие рассказы» («А Spa-seship Built of Stone and Other Stories»), «Гнездо кошмаров» («А Nest of Nightmares»), «Воспоминания тела. Истории о страсти и преображении» («Memories of the Body: Tales of Desire and Transformation») и «Моя патология» («My Pathology»), кроме того, она была редактором антологий «Шкура души» («Skin of the Soul») и «За пределы. Двусмысленные эротические истории» («Crossing the Borders: Tales of Erotic Ambiguity»). В издательстве «A&C Black's» в серии «Учебники для писателей» вышла ее книга о секретах мастерства «Как писать фэнтези и научную фантастику» («Writing Fantasy and Science Fiction»).

«Хотя я часто обращаюсь к теме вампиров в переносном смысле, — говорит автор, — рассказ „Sangre“, по-моему, единственный, где я описала традиционного вампира-кровопийцу…»

Гленда вышла из душа и остановилась у зеркала. Сейчас, когда ее волосы были подобраны и спрятаны под шапочку, шея казалась особенно длинной, а глаза — темнее и больше.

— Совсем испанка, — улыбнулся Стив.

Она не обернулась и по-прежнему глядела на свое красивое бесстрастное лицо в зеркале.

Стив положил руки ей на мокрые плечи, наклонился и поцеловал ее в шею.

— Вытри меня, — сказала она.

Он взял полотенце и нежными, благоговейными прикосновениями обсушил ее. Она подняла руки, стянула шапочку, и лавина медово-каштановых волос хлынула до самой талии. У Стива перехватило дыхание.

— Когда мы должны освободить номер? — спросила она.

— В полдень.

Гленда обернулась и посмотрела Стиву в глаза.

— И что потом? Через час мы отсюда уйдем — и что тогда?

— Все, что пожелаешь. Я поведу тебя обедать в любой ресторан, куда захочешь, а потом еще останется время походить по магазинам до самолета. Все, что пожелаешь. — Он глядел на нее умоляюще.

— Все, что пожелаешь, — ядовито передразнила она. Лицо исказила злоба, и Гленда выдернула у Стива из рук полотенце и завернулась в него. — Как у тебя только язык поворачивается?!

— Гленда!..

— Я не про сегодня! Я про то, что будет дальше! Когда я вернусь, мы что, сделаем вид, будто ничего не было? Постараемся обо всем забыть? Значит, тебе это проще простого — привести меня сюда, затащить в постель и потом побежать домой, к моей мамочке? И зачем ты устроил эту поездку в Испанию? Что, трудно стало отвираться? Мамочка что-то заподозрила?

— Что ты, милая, не надо… Я вовсе не хочу от тебя избавиться. Я же люблю тебя. И твою маму я тоже люблю. Честное слово, мне трудно…

— Ну еще бы! Только объясни мне, почему это именно я должна жертвовать собой? Что будет со мной, когда вы с мамой поженитесь?

— Радость моя, попробуй понять…

— Ну конечно, как понимать — так это я, а как оставаться в блаженном неведении — так это мама! Как ты думаешь, это будет надолго?

— Co временем, — сказал Стив, пытаясь держать себя в руках, стараясь говорить разумно, — со временем, надеюсь, мы… втроем… сумеем во всем разобраться. Но это очень трудно. Ты — ты совсем молода, а люди вроде нас с твоей матерью скованы узами традиционной морали; ты способна принять… пу, так сказать, более свободные отношения… и со временем, возможно, когда мы с твоей мамой поженимся, мы все сможем…

Он запнулся и умолк. Гленда скривилась, передразнивая его.

— Я тебе никогда не лгал! — воскликнул Стив, внезапно переходя в наступление от злости, что выставил себя дураком. — Ты прекрасно знала, во что ввязываешься, ты знала, кто я такой, когда стала моей любовницей…

— Любовницей! — с отвращением повторила Гленда, и он уловил в ее глазах стальной отблеск ненависти.

Стив хотел достойно ответить, но не успел он ничего сказать, как Гленда нетерпеливо тряхнула головой, и полотенце соскользнуло на пол.

— Что ж, — произнесла она. — У нас еще остался целый час.


Когда самолет взлетел, Дебби открыла рот, натужно зевая. Когда давление стабилизировалось, она повернулась к Гленде и одобрительно заметила:

— А твой отчим очень даже ничего.

— Стив мне не отчим.

— Да ладно тебе. Они же скоро поженятся, да?

— В июле. Как только я вернусь из Испании. — Гленда прислонилась щекой к иллюминатору и закрыла глаза.

Так молодо выглядит, просто отпад.

Гленда передернула плечами.

Он на пару лет моложе мамы.

Дебби склонила темно-русую голову над «Фиестой», так как стало ясно, что Гленда не расположена болтать. Девушки дружили с детства, а когда вместе поступили в колледж, го продолжили приятельствовать — но теперь уже нетребовательно, можно сказать, поверхностно.

Гленда прикусила губу.

— Смотри, что он мне подарил, — вдруг сказала она и показала Дебби руку, — Ну, Стив.

Это было серебряное колечко, простенькое, с припаянной к нему буквой «С». Его сделали в мастерской при темной тесной сувенирной лавочке, пока Гленда разглядывала безделушки, стиснув руку Стива с чувством, которое совсем не отражалось на ее бесстрастном лице.

Дебби кивнула:

— Симпатичное. Он ведь тебе и поездку оплатил, да?

— Да, он так решил. Да и мама… Он так вскружил маме голову, что она во всем с ним соглашается.

— По-моему, это здорово, — заметила Дебби. — Твоя мама снова выходит замуж. Да и тебе он вроде нравится.

— Что ты, мы с ним не разлей вода.


В гостиничном номере в Севилье было две кровати, рыжий плиточный пол и балкон, откуда открывался вид на колокольню Ла-Хиральда, бывший минарет мавританской мечети. Вечером, когда дневная жара уже развеялась, Гленда вышла на балкон и глядела, как вокруг колокольни, окруженной розовым ореолом заката, парят и ныряют ласточки.

Гленда не понимала, в чем дело, но после шума и машин серого Мадрида в Севилье она чувствовала себя как дома. Она провела Дебби — толстушку Дебби, немного запыхавшуюся под тяжестью рюкзака, — по лабиринту улочек, словно что-то подсказывало ей дорогу, нашла маленькую гостиницу и без всякого удивления убедилась в том, что лучше места и не придумаешь. Но при этом у нее кружилась голова и от волнения подводило живот — как всегда в тех редких случаях, когда ей предстояло оказаться наедине со Стивом. К вечеру предчувствие стало еще сильнее, и Гленда чувствовала, что реальность ускользает от нее, словно во сне.

Гленда потрогала щеку и обнаружила, что вся горит. Она повернулась и увидела, что Дебби застегивает юбку.

— Уже почти восемь, — заметила Дебби. — По-моему, мы уже имеем полное право пойти поужинать.

За столом Гленда то и дело замирала, задумавшись неведомо о чем, но, когда Дебби попеняла ей за невнимательность, обвинила во всем вино. Все кругом ускользало от нее, казалось неестественно ярким, словно на экране в темном зале с обитыми войлоком стенами.

Вернувшись в номер, Гленда сразу же легла в постель, а Дебби села писать письмо родителям.

— Тебе ведь свет не мешает?

— Конечно нет.

Слова пришлось выговаривать с трудом. Комната закружилась, раздвинулась, словно телескоп, в который видно иной мир, и Гленда уснула.

Она проснулась от жажды. Дебби темным холмиком свернулась на соседней кровати. Ставни были открыты, в комнату полосками просачивался лунный свет. Гленде стало невыносимо жарко. Краем сознания она отметила этот факт и заключила, что, должно быть, заболела и у нее температура. Собственное тело казалось ей таким же далеким, как и все кругом.

На балконе кто-то был. Вот он заслонил свет, вот он шевельнулся — и свет его залил. Горло у Гленды перехватило от ужаса, однако разум фиксировал ее наблюдения, бесстрастно щелкая, словно пишущая машинка.

На незнакомце был плащ и что-то вроде мягкой широкополой шляпы. В лунном свете блестели лаковые сапоги — и не шпага ли у него на боку? Дон-Жуан? — предположил холодный удивленный голос в голове Гленды. Явился соблазнить андалузскую красотку?!

Вряд ли.

Незнакомец не сделал ни шага в сторону номера, и Гленде это придало чуточку храбрости — по крайней мере она сумела приподняться на локтях и поглядеть ему в лицо. Даже если он и заметил ее движение, то виду не понял. Тогда Гленда села и свесила ноги с кровати. Стены номера то приближались, то отодвигались, от этого накатывала дурнота, но в конце концов комната остановилась, — она была по-прежнему далекой, однако по крайней мере не качалась.

Незнакомец ждал ее на балконе. Гленда открыла рот, хотела заговорить, положить конец этому розыгрышу, дать попять, что она не спит и что, скорее всего, он ошибся окном. Но заговорить казалось кощунством — и к тому же масштабным предприятием, на которое она сейчас не была способна. Он раскрыл ей объятия — незнакомец в плаще, с лицом, скрытым за маской тьмы, — и ждал, когда она в них шагнет. Гленда увидела себя словно издалека — сомнамбулическая фигура в длинной белой рубашке, с длинными развевающимися волосами, с бледным, невинным сонным лицом, — и увидела, как эта фигура двинулась в распростертые объятия.

Она подняла глаза, он повернул голову, и лицо его залил лунный свет. Тогда Гленда поняла, что это был никакой не Дон Жуан, а совсем иной персонаж: нездорово-бледное лицо, причудливо изломанные брови, приоткрытые алые губы, сверкающие острые клыки… Голова ее запрокинулась ему на плечо, глаза закрылись, жертвенно блеснула белоснежная шея.

— Гленда!

Ее накрыла волна тошноты, она открыла глаза, пошатнулась и ухватилась за перила.

— Глен, ты чего?

Гленда повернула голову и увидела Дебби — и больше никого, только Дебби, такая земная и утешительная, вся в розовых кружавчиках.

— Стало душно, — сказала Гленда, и ей пришлось откашляться и повторить эти слова. Ей было жарко и очень хотелось пить. — У нас есть вода?

— Только полбутылки кока-колы, которую мы купили в поезде. Тебе что, плохо?

— Нет, нет… просто в горле пересохло. — Гленда отчаянно отхлебнула колы, но сладкая газировка только обожгла ей горло. Она поперхнулась, ее замутило. — Спокойной ночи. — Она забралась в постель и больше ничего не отвечала на расспросы Дебби, так что в конце концов та вздохнула и тоже отправилась досыпать.


— Так не хочется тебя оставлять. — Дебби несмело остановилась на пороге. — Как ты себя чувствуешь?

Гленда лежала в постели.

— Честное слово, ничего страшного. Просто нет сил никуда сегодня идти. Но мне не настолько плохо, чтобы не спуститься к управляющему или к его жене, если мне что-то понадобится. Иди погуляй с тем славным канадцем, а за меня не волнуйся. А я посплю. Лучшее лекарство.

— Точно? Может, лучше переедем в отель побольше? Чтобы была собственная ванная?

— Нет, конечно! Мне здесь нравится.

— Ну ладно… Что тебе принести?

— Что-нибудь выпить. Бутылку вина. Все время пить хочется.

— Не стоит тебе вина… Ладно, я тебе что-нибудь куплю.

Наконец Дебби ушла. Гленда ослабила хватку на горле реальности, которая с каждой уходящей секундой становилась все страннее и неуловимее. И провалилась в пропасть.


Она была на улице под названием улица Смерти — на одной из узких, мощенных булыжником улиц, с обеих сторон стиснутых слепяще-выбеленными домами. Название улицы — Muerte — было написано синими буквами на табличке на стене дома.

Девочка долго плакала. Она была грязная, и лицо стало липким от грязи и слез. Была сиеста, и девочка стояла на длинной улице одна, но знала, что надолго одна не останется. И нельзя, чтобы ее нашли. Она знала, что должна спасаться, бежать из города, но мысль о том, что придется одной бродить по полям и лесам, пугала не меньше, чем мысль остаться, — поэтому она и оказалась в тупике, поэтому и не могла ни на что решиться.

Если ее найдут, то жестоко отомстят, — хотя она ведь ничего не делала, она была невинной свидетельницей. Она вспомнила о событиях последнего месяца, о заразе, охватившей город, о мертвецах — о трупах на улицах, белых мертвецах, с метками на шеях, в происхождении которых невозможно было усомниться, — и о страхе, о растущем ужасе.

По ночам мать всегда куда-то уходила, возвращалась на рассвете, бледная и измотанная, и забывалась тяжелым сном. По во сне она улыбалась, и пока девочка стояла у изголовья и разглаживала спутанные волосы матери, на ум ей сами собой приходили слова соседей. Неужели мама и правда спуталась с дьяволом? Неужели они с любовником по ночам действительно превращались в нетопырей, летали по улицам, высматривали беспечных прохожих, ловили их и пили кровь? Девочка начала бояться матери, хотя по-прежнему любила ее и каждый вечер украдкой следила из-под век, как та крадется за дверь. И вот однажды ночь кончилась, а мать домой не вернулась, и с тех пор девочка была одна.

Она побрела по улицам, сама не зная куда, она хотела есть и пить, но ей было страшно постучать в дверь и попросить попить или переночевать. Вечерело, и с наступлением темноты двери стали запирать, и на улицу по двое, по трое выходили озабоченные люди. И тут улица наполнилась факелами, словно летний луг светлячками, но теперь по городу бродило чудовище.

Взошла луна, стало светлее, и наконец девочка вышла на небольшую площадь с фонтаном посредине. Но фонтан не действовал и пересох, и она прислонилась к нему и плакала от досады, пока у нее не кончились силы плакать.

Что-то заставило ее поднять глаза — ощущение какой-то опасности. Луна стояла высоко. В просвете одной из четырех улочек, выходивших на площадь, стоял человек — человек, закутанный в плащ, скрывавший его с ног до головы. Сверкали носки его сапог, сверкали его глаза — две точки света под широкополой шляпой.

Девочка не двигалась, надеясь, что в темноте он ее не заметит.

— Доченька, — позвал он, и голос его прошелестел, словно сухие листья на ветру.

Девочка невольно вздрогнула.

— Дорогая моя доченька. — Человек шагнул вперед.

Девочка бежала не оглядываясь, тихонько всхлипывая, по одной улице, потом по другой, в ужасе при мысли о том, что, возможно, бежит по кругу и вот-вот снова выскочит на площадь, и он будет там… Она бежала. Потом попала на улицу, на которую попадать не стоило, — в тупик. Она обернулась — и увидела, что тот человек стоит у нее на пути.

Девочка замерла. Словно сухие листья шелестели у него в горле, когда он подошел к ней. Он поднял руки вместе с полами плаща, словно они были соединены, словно он завернулся в просторные крылья — и теперь накрыл этими крыльями их обоих. Губы его раздвинулись, девочка слышала, как он дышит, видела, как блестят его зубы. Она провалилась в пропасть.


Гленда проснулась, ее бил жестокий озноб.

— Я тебя разбудила? Солнышко, ты тут как? Ты белая, как привидение! Мы идем обедать, может, ты…

Гленда мотнула головой:

— Нет. Что-то мне нехорошо. — Слова раздирали горло. Язык пересох. — Ты мне принесла попить?

— Ой, прости! Забыла. Чего бы тебе хотелось? Сейчас сбегаю и куплю. Может, поешь чего-нибудь?

Гленда еще раз мотнула головой:

— Нет, только пить.

Было трудно сосредоточиться, а удержать внимание еще труднее.

Дебби подошла к кровати, протянула руку, и Гленда яростно отпрянула.

— Глен, я просто хотела проверить, нет ли у тебя температуры! Гм… ты такая горячая. Боже мой, что это у тебя на шее?!

Гленда погладила пальцами две крошечные ранки и пожала плечами.

— По-моему, тебя надо отвезти в больницу!

— Нет. Я скоро… Я приму аспирин… Я полежу… Все пройдет…

Лицо Дебби пошло рябью и расплылось, словно Гленда смотрела на него из-под воды. Она провалилась в пропасть.


Луна уже ушла с неба и начало светлеть, когда она открыла глаза. Она лежала на булыжной мостовой в коротком узком переулке и с трудом поднялась на ноги. Пить хотелось ужасно. Рот был весь отекший, язык разбух. Девочка обеими руками откинула волосы с лица и почувствовала что-то липкое. Она снова подняла руку — медленно и неохотно, ощупала себя и вспомнила, какие метки оставались на шеях у некоторых горожан, и вспомнила, что потом они умирали.

Она прошла по извилистым улочках и наконец увидела колокольню Ла-Хиральда. Восходящее солнце осветило башню, и девочка разглядела под кровлей летучую мышь, которая висела, словно свернутый лист.

Граждане Севильи в лице двоих пьянчужек в свое время попытались поймать дьявола (который, как полагали в народе, поселился в мавританской башне в обличье летучей мыши) в его обиталище и заколотили дверь, чтобы не дать ему бродить по улицам города. Однако им открыли глаза на то, что, даже если предположить, будто деревянные доски способны остановить дьявола, летучим мышам вовсе не нужно непременно вылетать в двери, когда в башне столько окон, — и пьяницы оставили свою затею.

Девочка полезла через недостроенную преграду и поцарапала ногу. Она поглядела на крошечные бусины крови вдоль кривой царапины и отвела глаза. А теперь куда — вверх? Туда, где висят колокола, которые никогда не звонили? И тут она заметила сбоку дверь — деревянную дверь, не затянутую паутиной. Девочка подошла к ней, толкнула и увидела ступеньки, которые вели вниз, во тьму. Закрывать дверь она не стала, чтобы падал свет, и начала спускаться. Ступеньки были пологие, но их было очень много. От бесконечного спуска ноги девочки заныли.

Внизу оказался просторный подвал — девочке даже не было видно, где он кончается, — скудно освещенный факелами, которые дымили в стенных нишах. Девочка сразу увидела гроб и подошла к нему. Гроб был открыт, и внутри, без шляпы, но в плаще и в сапогах, лежал человек, от которого она убегала ночью, человек, которого любила — или которому служила — ее мать.

На нее бесшумно и смертоносно спикировала летучая мышь. Девочка пригнулась, чтобы спрятать глаза, но тварь только задела ее щеку краем кожистого крыла. Девочка повернулась и побежала к лестнице, и летучая мышь не стала за ней гнаться. Наверху, при солнечном свете, девочка перевела дух и обдумала то, что увидела. Она подумала о его жестоком лице, о кроваво-красных губах. Медленно облизнула сухие губы — и рука невольно дернулась к шее. Кто же он — дьявол или кто-то еще? Дьявола убить невозможно, а кого-то другого…

Когда она сделала, что хотела, руки у нее были все в занозах и царапинах, зато теперь она обзавелась оружием — большой заостренной палкой. Снаружи лежала груда камней, и девочка нашла себе кирпич. Старуха в черном, ранняя пташка, подозрительно глянула на нее, но ничего не сказала.

Когда девочка вернулась в подвал, летучая мышь снова налетела на нее и принялась кружить над головой. Девочка прикрыла лицо, но с пути не свернула. Она положила кирпич на пол, схватила деревянный кол обеими грязными, окровавленными руками — и ткнула его человеку в грудь. Глаза ей застилали волосы, а потом и кровь, ведь летучая мышь рвала и терзала ей голову, но наконец кол вонзился, и усилия девочки были вознаграждены — жертва глухо застонала. Летучая мышь вскрикнула — испустила горький вопль поражения — и умчалась прочь, хлопая крыльями. Тогда девочка взяла кирпич и со всей силы ударила по колу.

Раздался крик — словно закричали сами стены, — и ей в грудь, на руки, в лицо ударил фонтан крови. А девочка все била и била, она то ли не могла, то ли не хотела остановиться, пока кол не пронзил лежащего насквозь, и только тогда триумфально отшвырнула кирпич и выпрямилась, задыхаясь и глядя на бурлящую кровь. Было очень тихо. И тут девочку, сметая даже боль, даже триумф, захлестнула жажда. Девочка рухнула на колени, припала лицом к груди жертвы и пила, и пила, и пила, пока не насытилась.


Гленда открыла глаза. В комнате было пусто, солнце нагрело красные плитки пола и белые стены. Все снова стало четким и осязаемым — должно быть, температура упала. Предметы с тали твердые, как алмазы, обрели плотность и фактуру, которых Гленда раньше не замечала.

С балкона вбежала Дебби и, увидев, что Гленда сидит, испуганно остановилась.

— Ого! Как ты себя чувствуешь? Ну и потрепала ты нам нервы!

— «Нам»?!

— И мне, и Роджеру, тому канадцу из номера в конце коридора. Он побежал вызвать врача.

— Не надо мне врача! Я же сказала!

Ну да, сказала — и тут же хлопнулась в обморок. Лежи уж! Не прыгай! Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. Превосходно. Лучше некуда.

— Все равно не вставай. Хочешь, принесу попить?

— Нет, спасибо. — Гленда откинулась на подушку.


Врач не нашел у Гленды никаких симптомов, кроме загадочных отметин на шее. Когда его расспросы начали Гленде докучать, она притворилась, будто не понимает его английский — на самом деле очень правильный, — и с головой накрылась одеялом, жалуясь, что свет режет глаза и она ужасно устала.

Гленда вела себя очень решительно, настойчиво и целеустремленно и в конце концов раздобыла билет на «Боинг-747», летевший в Нью-Йорк. Дебби — бедная, растерянная Дебби — осталась в Испании, в компании своего канадца и его приятелей.

— Хоть бы телеграмму маме послала, — сердилась она, но Гленда только с улыбкой покачала головой.

— Хочу устроить ей сюрприз, прикачу на такси.

Она знала, что Стив будет с матерью. Она приедет ранним утром, они еще не встанут, будут сладко спать. И сейчас лежат себе в обнимку и не ждут ее.

Гленда улыбнулась черноте за окном и потрогала свое серебряное колечко. Она стянула его и нежно провела пальцем вдоль изгиба буквы «С». «С» — это Стив, подумала она, «С» — это Севилья. И вдруг она сжала кольцо в пальцах, с силой повернула букву «С» — получилась пара крутых рогов. Тогда она схватила кольцо и стиснула его в кулаке, пока не выступила кровь.

ЧЕЛСИ КУИНН ЯРБРО Проблема покровительства (История о Сен-Жермене)

Писатель и профессиональный толкователь карт Таро, Челси Куинн Ярбро родилась в Беркли, штат Калифорния. Ее первый рассказ был опубликован в 1969 году в журнале «If». С тех пор она полностью посвятила себя литературе и выпустила в свет более шестидесяти романов и еще большее количество рассказов. Ее перу принадлежит изрядное количество произведений об оборотнях, новеллизации по фильмам, трилогия о восставших из мертвых женах Дракулы «Сестры Ночи» («Sisters of the Night»). Однако наибольшую известность автору принесли ее произведения, посвященные романтическому образу вампира — Сен-Жермена, личность которого ошибочно связывают с реальным французским графом, носившим то же самое имя. Первая книга этого цикла «Отель „Трансильвания“. Роман о запретной любви» («Hotel Transylvania: A Novel of Forbidden Love») появилась в 1978 году. К настоящему времени увидели свет ее тринадцать романов цикла. Сопутствующий цикл книг о возлюбленной Сен-Жермена по имени Атта Оливия Клеменс включает в себя три романа: «Пламя Византии» («А Flame in Byzantium»), «Факел крестоносца» («Crusader's Torch») и «Свеча для д'Артаньяна» («А Candle for D'Artagnan»), а фантастические рассказы автора были объединены в антологиях «Хроники Сен-Жермена» («The Saint-Germain Chronicles») и «Вампирские истории Челси Куинн Ярбро» («The Vampir Stories of Chelsea Quinn Jarbro»).

«Когда ко мне обратился Роберт Ейтин-Бизанг из „Transylvania Press“ по поводу выпуска сборника моих рассказов о вампирах ограниченным тиражом в пятьсот экземпляров, он попросил написать для этого особенного издания еще один рассказ, — вспоминает Ярбро. — Он сказал, что хотел бы получить историю о Сен-Жермене и, если возможно, с упоминанием о Дракуле. В тот момент я согласилась на Сен-Жермена, но выразила сомнения по поводу Дракулы, поскольку два этих образа слишком сильно отличаются друг от друга и не имеют ничего общего, кроме Трансильвании.

В процессе размышлений я остановилась на Генри Ирвинге, боссе Брэма Стокера. Я прочитала о нем несколько статей, надеясь отыскать в его жизни подходящий период, куда можно было бы вставить Сен-Жермена. Начало его карьеры показалось мне более подходящим, чем период расцвета его славы, тем более что можно было указать косвенную связь со Стокером, который мог слышать о Сен-Жермене, но сам с ним никогда не встречался.

И в результате появился этот рассказ».

Снаружи было сыро и пасмурно, внутри — душно и слишком жарко. День быстро превращался в длинный ноябрьский вечер, и клерки в офисе торгово-складской компании не могли удержаться от зевоты.

— Не пора ли запереть дверь, Джон Генри, — воспользовавшись своей привилегией, сказал старший клерк самому младшему из всех служащих. — В такой час вряд ли кто-нибудь придет.

Джон Генри Бродрибб поднялся со своего стула и отвесил старшему клерку преувеличенно подобострастный поклон, одновременно забавлявший и раздражавший остальных. Все давно заметили, что Джон Генри обладает несколько театральными манерами. Он даже изменил свой голос.

— Как пожелаете, мистер Таббс, почту за честь услужить вам.

Его выговор представлял забавную смесь речи выпускника лондонской средней школы с протяжным акцентом уроженца Девона или Корнуолла. Долговязый, с вытянутой головой, парень еще не утратил последних признаков юности. От восемнадцатого дня рождения его отделяло три месяца.

Он не успел дойти до двери, как створки неожиданно распахнулись, и в контору вошел мужчина в длинном плаще с капюшоном — словно выходец из другого столетия, возможно, монах из Средних веков или призрак Плантагенета, испытавшего неприязнь своих кузенов.

— Добрый день. Могу я видеть мистера Ламбкина? — спросил он приятным голосом с иностранным акцентом, заставив Джона Генри остановиться на полпути.

В тени под капюшоном сверкнули темные глаза незнакомца.

— Он назначил вам встречу? — быстро оправился от удивления Джон Генри, изо всех сил стараясь копировать манеры посетителя.

— Да, но время не было определено, — сказал незнакомец. — Видите ли, я только что приехал в Лондон.

Он сбросил капюшон, открыв приятное подвижное лицо с высоким лбом, хотя и чисто выбритое, что противоречило моде; однако густые темные волнистые волосы с лихвой восполняли отсутствие усов и бакенбард. Несмотря на средний рост, незнакомец явно обладал властным характером, который выдавал пронизывающий взгляд его черных глаз.

— Мистера Ламбкина сегодня не будет, — сообщил Джон Генри, поглядывая на дверь кабинета, где обычно работал человек, отвечавший за все заморские операции. — Он вернется не раньше будущего четверга. Он уехал в Саутгемптон, чтобы встретить груз муслина.

— Из Египта или Америки? — с неожиданной заинтересованностью спросил незнакомец.

— Из Амер… — начал Джон Генри, но его прервали.

В этот момент вмешался мистер Таббс, старший клерк конторы. Он поднялся со своего стула и поспешил навстречу посетителю, намереваясь взять на себя заботу о неизвестном джентльмене.

— Добрый день. Я Парвис Таббс, старший клерк. Могу я чем-нибудь вам помочь, мистер?..

— Рагоци, — ответил незнакомец. — Граф Ференц Рагоци из Сен-…

Джон Генри нетерпеливо прервал его.

— Рагоци! Вы могли приехать откуда угодно! — Его глаза засверкали энтузиазмом. — Я переписываю вашу учетную книгу, сэр, и могу сказать, что вы самый заядлый путешественник из всех клиентов нашей конторы. У вас имеются владения в Баварии, в Санкт-Петербурге, в Христиании, Голландии, Италии, в Праге…

Мистер Таббс положил конец этому перечислению:

— Джон Генри, мне кажется, мистер Рагоци не хотел бы распространяться обо всех своих вложениях.

Младший клерк виновато опустил взгляд.

— Да, мистер Таббс, — произнес он.

Рагоци стало его жаль.

— Приятно узнать, что хотя бы один из ваших клерков осведомлен о моих интересах. — Рагоци повернулся; его мимолетная улыбка, предназначенная Джону Генри, ободрила юношу. — А вы можете сказать, где у меня еще имеется собственность?

Брошенный исподтишка взгляд мистера Таббса огорчил Джона Генри, и он продолжил уже не так уверенно:

— В… Венгрии. — Он постарался успокоиться. — В Венгрии есть два адреса, как я помню; один в Буде, а второй — в каком-то отдаленном районе, на востоке. В Карпатах. Ведь это место находится в Венгрии, не так ли?

— Технически — да, пока это так. — Он посмотрел на часы, пробившие половину часа. — Хотя оно ближе к Бухаресту, чем к Будапешту. Сен-Жермен расположен на нынешней границе между Венгрией и Румынией, но так было не всегда. Это очень древний замок.

Рагоци замолчал.

После недолгой паузы заговорил мистер Таббс:

— Это все, что ты можешь сказать, Джон Генри? Ведь тебе поручено сделать копию счетной книги мистера Рагоци. Покажи, что ты не лентяй.

Выговор подстегнул Джона Генри, и он, расправив угловатые плечи, продолжил перечень:

— У вас, граф, есть владения в Москве, Египте, на Крите, в Персии, в Марокко, в Испании, Польше, Армении, в Канаде и Южной Америке. В Перу, насколько я помню. Да, и еще в Мексике.

Граф одобрительно кивнул.

— А еще, согласно нашим записям, вы в течение последних тридцати лет отправляете грузы в Китай и Индию. Более ранних записей я не видел, поскольку книга начата тридцать один год назад.

Последний факт служил Джону Генри главным козырем, подтверждающим его внимательное отношение к порученному делу.

— У вас весьма точные сведения, — заметил Рагоци.

— Точность абсолютно необходима коммерсантам, иначе они не долго продержатся в торговле, — высокопарно заявил мистер Таббс.

Их разговор уже привлек внимание и остальных четверых клерков, так что Джон Генри постарался воспользоваться шансом.

— Граф, если вы хотите проверить ваши счета, я почту за честь показать вам записи.

Мистер Таббс неодобрительно поморщился.

— Джон Генри! — одернул он младшего клерка. — Это дело мистера Ламбкина.

— Да, но ведь он отсутствует, не так ли? — с показным подобострастием напомнил юноша, — А записи лежат на моем столе. Я делаю с них копию по заданию мистера Ламбкина. Раз уж граф Рагоци здесь, было бы целесообразно показать их сейчас, вместо того чтобы просить прийти в другой раз, когда вернется мистер Ламбкин.

— Сейчас уже поздно. В любом случае мистеру Рагоци придется вернуться утром или в другое удобное для него время. — Мистер Таббс осадил младшего клерка, потом с раболепной почтительностью повернулся к посетителю. — Мне очень жаль, что вы пришли так поздно. Не сочтите за дерзость, но наша контора скоро закрывается.

Джон Генри радостно просиял.

— Я не против задержаться, чтобы услужить вам, граф. — Он намеренно подчеркнул титул, как для собственного удовольствия, так и в пику мистеру Таббсу. — Вас это устроит?

— Это весьма великодушное предложение, Джон Генри, — произнес мистер Таббс, но его скулы слегка порозовели, а голос стал еще более строгим. — Но такой человек, как мистер Рагоци, наверняка имеет другие планы на вечер. Он сам назначит нам время, когда соизволит просмотреть свои записи.

Рагоци наградил обоих клерков приветливой улыбкой.

— У меня нет никаких планов до самого позднего вечера. Я привык… ужинать в десять часов.

— Тогда решено! — воскликнул Джон Генри, опередив мистера Таббса. Он показал на свой стол. — Ваша книга здесь самая старая. — В его взгляде появился оттенок любопытства. — Вероятно, в вашем семействе очень прочны традиции предпринимательства.

— Гм, — только и ответил Рагоци, но в его бездонных глазах сверкнули веселые искорки.

Мистер Таббс не мог стерпеть, что его переспорил самый младший из клерков, и пришел в крайнее замешательство.

— Это немыслимо, Джон Генри. Ты прослужил здесь не так долго, чтобы я мог доверить тебе запереть дверь. — Он непроизвольно съежился, переведя взгляд на лицо Рагоци. — Боюсь, нам придется назначить другое время, мистер Рагоци.

Не успел Джон Генри п