КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400291 томов
Объем библиотеки - 523 Гб.
Всего авторов - 170232
Пользователей - 90978
Загрузка...

Впечатления

Cloverfield про : ()

17. Король
18. Вождь
19. Капитан
Книги из другого цикла, плюс порядок книг нарушен, в итоге получилась непонятная мешанина.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Головина: Обещанная дочь (Фэнтези)

неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Народное творчество: Казахские легенды (Мифы. Легенды. Эпос)

Уважаемые читатели, если вы знаете казахский язык, пожалуйста, напишите мне в личку. В книгу надо добавить несколько примечаний. Надеюсь, с вашей помощью, это сделать.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун:вероятно для того, чтобы ты своей блевотой подавился.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
PhilippS про Андреев: Главное - воля! (Альтернативная история)

Wikipedia Ctrl+C Ctrl+V (V в большем количестве).
Ипатьевский дом.. Ипатьевский дом... А Ходынку не предотвратила.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Serg55 про Бушков: Чудовища в янтаре-2. Улица моя тесна (Фэнтези)

да, ГГ допрыгался...
разведка подвела, либо предатели-сотрудники. и про пророчество забыл и про оружие

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Рояльненко. Явно не закончено. Бум ждать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Золотой человек (fb2)

- Золотой человек [1965 г. изд., с иллюстрациями] (пер. А. Гершкович, ...) 4.21 Мб, 573с. (скачать fb2) - Мор Йокаи

Настройки текста:





Мор Йокаи Золотой человек

Предисловие

Творческая деятельность Йокаи охватывает свыше шестидесяти лет. За это время им было написано множество романов, повестей и драм, его наследие насчитывает более ста объемистых томов. Первые стихотворения Йокаи появились в печати, когда их автору было всего лишь девять лет, последние романы написаны глубоким стариком, до конца дней не утратившим взволнованного интереса к судьбам людей и событиям истории.

Мор Йокаи родился 18 февраля 1825 года в городе Кечкемете. Его отец — адвокат и опекун сиротского приюта, происходил из знатного, но обедневшего дворянского рода. Человек либеральных взглядов и безукоризненной честности, располагавший довольно скромными средствами и не стремившийся к обогащению, он пользовался всеобщим уважением среди горожан самых различных общественных слоев, называвших его «отцом сирот», защитником слабых и обездоленных. Еще мальчиком Йокаи имел возможность наблюдать не только быт дворянства, но и ремесленников, крупных и мелких торговцев, спекулянтов всех мастей — внезапно разбогатевших или же разорившихся, — волею судьбы ставших клиентами отца. В доме Йокаи любили народные сказки и легенды, от моряков и контрабандистов мальчик слышал самые диковинные истории об их путешествиях в дальние края, аферах и порой мошеннических сделках. Таинственная, непонятная жизнь этих людей будоражила богатую фантазию впечатлительного, нервного, на редкость развитого ребенка. Особенно взволновала Мора загадочная судьба одного из них — чудом разбогатевшего, удачливого и энергичного Домонкоша, внезапная смерть и пышные похороны которого вызвали самые невероятные сплетни и пересуды. Есть предположение, что Домонкош впоследствии послужил прообразом Михая Тимара — главного героя романа «Золотой человек», а его история легла в основу сюжета этой книги.

Очень рано к увлечению Йокаи литературой прибавилась страсть к живописи; уже первые его пейзажи и портреты свидетельствовали о незаурядном даровании. Однако профессией своей Йокаи выбирает не живопись и не литературу, ему кажется, что и то и другое — лишь «благородные страсти», которые сулят, быть может, славу, но отнюдь не надежный кусок хлеба. Гордый и свободолюбивый юноша не хочет слышать ни о каких «покровителях», всесильных меценатах, в зависимость к которым в те годы часто попадали начинающие писатели. Как и большинство юношей его круга, Йокаи изучил право и получил диплом юриста, однако вскоре призвание одержало верх над «здравым смыслом».

Уже в 1842 году рассказы Йокаи были отмечены поощрительной премией, а год спустя его первая драма — историческая трагедия «Еврейский юноша», привлекает внимание крупнейших поэтов того времени — Й. Байзы и М. Верешмарти. Покровительству М. Верешмарти Йокаи во многом обязан той известности, которую уже в восемнадцать лет он завоевывает в литературных салонах Будапешта.

В «Еврейском юноше», так же как в романе «Будни» (1846) и некоторых других произведениях раннего Йокаи, чувствовалось большое влияние В. Гюго, Э. Сю и широко распространенного в начале века «готического» романа ужасов. Его герои — злодеи, демонические красавицы и рыцари без страха и упрека, как, впрочем, и полагалось тогда романтическим персонажам, не знали меры ни в любви, ни в ревности, ни в подлости и коварстве. Они были воплощением абстрактного добра или устрашающего зла.

В 1846 году Йокаи вместе с поэтом-революционером Шандором Петефи основывает журнал «Картины жизни», вокруг которого группируется большинство прогрессивных литераторов того времени. Дружба их, начавшаяся еще в школьные годы, крепнет с каждым днем.

За что ты полюбил меня?
Я столько ненависти видел!
За что тебя я полюбил?
Я столько в жизни ненавидел!
Мой друг, люблю тебя… —

говорил Петефи в стихотворении «Мору Йокаи».[1]

Дружба двух талантов — столь различных и столь близких — сыграла большую роль в судьбе Йокаи. Склонный к внутренним компромиссам, Йокаи особенно нуждался в дружеской поддержке такого последовательного демократа и революционера, как Шандор Петефи.

Еще в ранней юности Петефи и Йокаи мечтали вместе издать сборник стихов (разумеется, с иллюстрациями Йокаи), однако из-за вольнолюбивых стихотворений Петефи цензура запретила издание этой книги.

Во многом под влиянием Петефи, провозгласившего народность своей программой, Йокаи обращается к народной жизни, создает яркие, хотя и романтически приукрашенные фигуры простых людей, стремится писать на их языке.

Наряду с Петефи Йокаи становится впоследствии идейным вождем «Молодой Венгрии», сыгравшей огромную роль в подготовке буржуазно-демократической революции 1848–1849 годов. Йокаи принимает участие в разработке знаменитых «Двенадцати пунктов» («Чего хочет венгерская нация?»), ставших программой борьбы за национальную независимость Венгрии. В этом важнейшем революционном документе было провозглашено уничтожение крепостного права, всеобщее равенство, свобода печати. 15 марта 1848 года, в день начала революции, Йокаи зачитывает «Двенадцать пунктов» перед восставшей толпой.

Смело идущий вслед за Петефи в момент подъема революции, Йокаи в дни ее поражения, однако, не устоял на последовательно революционных позициях. Неблагоприятная международная обстановка, поражение революции во Франции, Австрии и Пруссии, размежевание классовых сил в самой Венгрии — все это сильно повлияло на взгляды Йокаи. Он все больше сближается с консервативной «партией мира» и в статье «К народам Венгрии» выступает сторонником мирного соглашения с Австрией, надеясь путем реформ добиться того, что требовали революционеры.

Революция и дружба с Петефи — это было самое прекрасное в жизни Йокаи. Воспоминания об этих днях помогли писателю сохранить бодрость духа и веру в гуманизм, придали эмоциональную напряженность и героико-романтическую настроенность его лучшим книгам. События революции были положены в основу сюжета ряда произведений Йокаи (сборник новелл «Картины битв», 1855; роман «Сыновья человека с каменным сердцем», 1869), но подчас, покрываясь дымкой легенды, события эти теряли реальные черты и превращались лишь в материал для занимательной интриги («Дважды умереть», 1880; «Дама с голубыми глазами», 1888).

Противоречия в сознании писателя, естественно, отразились и в его творчестве. Даже в романе «Сыновья человека с каменным сердцем», по праву считающемся лучшим произведением о героических событиях 1848–1849 годов, романтика революционной борьбы, романтика высокого долга — человеческого и гражданского — переплетается с иллюзорной идеей «национального единства» и мирных преобразований.

Воскрешая героические страницы борьбы венгерского народа за свою независимость («Турецкое владычество в Венгрии», 1853; «Дёрдь Дожа», 1857), писатель в то же время возлагал все свои надежды на реформы, проводимые сверху («Венгерский набоб», 1853; «Золтан Карпати», 1854).

Ложная политическая тенденция Йокаи особенно заметна в романе «Новый землевладелец» (1862), где изображен «идеальный помещик» — австриец Анкершмидт. Брак его дочери с участником революции Аладаром, по мысли автора, должен символизировать «равноправный союз» Венгрии и Австрии.

Австро-венгерское соглашение 1867 года, предоставившее Венгрии некоторую самостоятельность и относительный простор для капиталистического развития хозяйства, укрепило наивную веру писателя в торжество разума и прогресса. Во что выльется процесс капитализации, Йокаи, разумеется, было неясно, однако он пытался создать утешительные миражи всеобщего равенства, счастья и благополучия.

Но зачастую объективное содержание произведений Йокаи перерастает рамки утопической либеральной программы автора. Герой романа «Черные алмазы» (1870) ученый-демократ Иван Беренд создает на своей шахте трудовую коммуну, подлинными хозяевами которой являются рабочие, которые по-братски делят доходы с владельцем. Решая все проблемы в духе идей утопического социализма и венчая роман счастливым концом, Йокаи, однако, дает правдивую картину жизни буржуазных дельцов, «истинно венгерских» аристократов с изящными манерами и полным отсутствием каких бы то ни было моральных устоев. Их образы несравнимо ярче и правдивее, чем безжизненная фигура Ивана Беренда, распространяющего вокруг себя атмосферу идиллического счастья.

Не ощущая всей пропасти между «высшими» и «низшими» сословиями, Йокаи стремится раскрыть в характере простого венгерца то значительное и своеобразное, что дорого любому культурному и образованному человеку. Герои «Богатых бедняков» (1890) и «Желтой розы» (1893) несравнимо выше эгоистического барства, именно они в изображении Йокаи становятся островком гуманистической веры автора…

* * *

Крупнейший венгерский писатель Кальман Миксат — критик строгий и скупой на похвалы — назвал роман «Золотой человек» (1873) «самым поэтическим» из всех творений Йокаи и «прекрасным, как утренний сон». Этот отзыв не случаен. Успех романа превзошел все, что знал раньше Йокаи. Еще при жизни автора он выдержал огромное число изданий, был переведен на несколько языков, его драматический вариант на протяжении двадцати лет не сходил со сцены театров, а впоследствии был трижды экранизирован. Роман был написан Йокаи меньше чем за два месяца; однако замысел его зародился еще в детстве; писатель давно познакомился, сжился и сроднился со своими героями. «Золотой человек» во многом воспроизводит душевное состояние самого писателя, многие мысли и чувства героев принадлежат ему, их устами он выражает свое святое недовольство окружающим, свою мечту о лучшем жизненном устройстве. Не потому ли именно этой книге суждено было стать любимым произведением автора?

Достигнув апогея славы и, быть может, даже чуточку устав от слишком восторженных почитателей, Йокаи, однако, переживает как личную драму провал своей кандидатуры на выборах в парламент, ловко подстроенный оппозиционной партией. Эта, столь явная, победа лидеров реакции над умеренно либеральной, реформистской платформой Йокаи заставляет его над многим призадуматься. В этот период — пусть кратковременный — громче начинает звучать его обличительный голос.

В романе «Золотой человек» Йокаи с большой художественной силой осуждает буржуазное общество как царство бессердечного чистогана, рисует нравственную ущербность людей, слепо поклоняющихся золотому тельцу.

Правда, и в других романах Йокаи объяснял злодейства своих героев прямым или косвенным, явным или скрытым денежным интересом. Однако то, что раньше выглядело как уродливое извращение демонического сверхчеловека, в этом романе выступает как явление глубоко типическое и вполне закономерное для мира собственников. Через весь роман проходит мотив денег, которые становятся первопричиной всех горестей и несчастий, враждебной человеку силой, коверкающей и ломающей жизнь едва ли не всех героев. «Коль богат — значит, вор», — цинично заявляет прожженный авантюрист Тодор Кристиан, и герой романа не находит слов для возражений. Ведь и его блестящая карьера, по сути дела, начинается с воровства — быть может, не совсем обычного, с позволения сказать, романтически приукрашенного, — но все же воровства. Однако Йокаи верит в доброе начало, заложенное в человеке, верит, что ум, честь и совесть восторжествуют над пороками, привитыми собственническим укладом. Но если некогда эта — в основе своей глубоко гуманистическая — тенденция заставляла его сглаживать противоречия жестокой действительности и создавать безжизненные фигуры «прогрессивных» дворян и капиталистов, то теперь он начинает чувствовать всю эфемерность, нереальность подобных героев в мире порока и зла. Приобретя колоссальное богатство и блестящую известность — все то, о чем только может мечтать самый распримерный капиталист, Михай Тимар, однако, остается Человеком в высоком смысле этого слова и навсегда порывает с подлым и алчным «цивилизованным миром».

Образ Михая Тимара — большая удача писателя. Обычно нравственный облик героев раскрывается у Йокаи в событиях остро драматических, подчас исключительных. При этом фабула отодвигает на задний план внутреннюю жизнь героя, подчиняя ее себе. В романе «Золотой человек» писатель сделал шаг вперед в художественном воплощении душевного мира своего героя, шаг большой и новый не только для самого Йокаи, но и для современной ему венгерской литературы. Проникая в святая святых своего героя, Йокаи превращает читателей в непосредственных соучастников его самых затаенных душевных движений. Характер Михая изображен многогранно: это едва ли не единственный у Йокаи реалистический образ героя, не лишенный, впрочем, и некоторых романтических черт.

В начале романа перед нами простой шкипер — энергичный, ловкий и умелый. Волею случая в его руках оказываются сокровища внезапно скончавшегося казначея Стамбула Али Чорбаджи, который завещал их своей юной дочери — красавице Тимее. Тимар по натуре — человек хороший, порядочный, однако уродливая мораль буржуазного общества оказала и на него свое влияние; «таинственные тени ночи» нашептывают ему, что бедняк всегда жалок и ничтожен, а богач — всеми почитаем.

Тимар избирает, так сказать, путь умеренной подлости: ему удается применить заветы бессердечного чистогана, не свершая убийства, прямого грабежа или слишком явной подлости. Напротив, цепь романтических приключений, придуманных автором, казалось бы, дает Тимару моральное право завладеть сокровищами Али Чорбаджи, и лишь внутренний голос — голос совести — твердит ему, что он — вор. Страшная, призрачная, колдовская ночь, озаренная зловещим светом кровавого полумесяца, — ночь, когда Тимар решает присвоить себе драгоценности, становится тем рубежом, который навсегда отделяет весь его прежний мир — честную и, в общем, счастливую жизнь человека труда — от непривычного для него мира буржуазного стяжательства.

С чувством гордости за простолюдина показывает писатель нравственное превосходство Тимара над «их благородиями» — лакействующими дворянами и хищными буржуа, обжуливающими друг друга в мошеннических сделках. Ум, предприимчивость и широта натуры, резко выделяя героя среди «отцов города», обеспечивают неизменный успех всех его торговых операций. При этом страсть к обогащению отнюдь не является главной движущей силой многочисленных начинаний Тимара, золото не убивает в нем человека: он заботится о горожанах, строит больницы, помогает бедным.

Казалось бы, перед нами «идеальный капиталист», в существование которого верил Йокаи. Но образ Тимара значительно сложнее и богаче. Это не процветающий делец, постепенно утрачивающий душу, а человек большого и чистого сердца, переживающий глубокую духовную драму и горькой ценой расплачивающийся за похищенные сокровища.

Герой убеждается, что за деньги нельзя купить живого человеческого чувства. Жена Тимара — Тимея уважает и боготворит мужа, на всю жизнь благодарна ему, но его любовь — искренняя и преданная — не вызывает в ней взаимности. Так брак с Тимеей, желанной, но недоступной, превращается в источник мучений и стыда. Но и в этой, казалось бы, глубоко личной драме Тимара просвечивает нечто большее: в царстве бессердечного эгоизма, где все человеческие отношения подчинены власти чистогана и даже любовь регламентирована самым явным денежным интересом, редко можно встретить сильное и счастливое чувство; ложь и противоестественность социального устройства не может не наложить своей печати и на частную жизнь людей.

Но Михай не может и не хочет смириться с тем, к чему другие давно притерпелись. Его гнетет чувство вины перед женой, которая страдает, любя другого, сознание того, что богатство его приобретено нечестно. К этому примешивается отвращение к «нормам буржуазной морали», к новоиспеченным друзьям — рыцарям наживы и эгоистического расчета. Потому так невыносимо тяжко, сиротливо и неуютно жить Тимару.

Но, словно пожалев своего несчастного героя, достойного любви и счастья, Йокаи бросает ему луч света, как раз в тот момент, когда он особенно остро ощущает безрадостность и никчемность своего существования: автор отправляет своего героя на маленький, забытый островок, где живут вольные люди — Тереза с дочерью Ноэми, — не знающие, что такое деньги.

Напоминание о красоте и поэтичности честной трудовой жизни на фоне царственно прекрасной природы дает возможность автору вырвать героя из чуждой ему обстановки. Устав от бесконечных афер и махинаций, Михай особенно остро сознает радость свободного, осмысленного труда. Но хотя эта утопическая идиллия к тому же приносит ему и счастье большой взаимной любви юной красавицы Ноэми, герой не в силах порвать с Тимеей и опостылевшим ему буржуазным окружением: его внутренняя связь с этими людьми оказывается гораздо более глубокой, чем он полагал. Так начинается двойственная жизнь Тимара, приносящая ему больше мук, чем радостей. Сложное душевное состояние «золотого человека» полнее всего раскрывается в монологах — раздумьях героя о своем месте в жизни, о трагической раздвоенности собственных чувств и стремлений. Это исполненное глубокого драматизма самораскрытие становится особенно ярким и эмоциональным в описании бреда и галлюцинаций больного Тимара, когда ему мерещатся «адским пламенем горящие сокровища».

Рождение сына, смерть Терезы, тоска Ноэми, с ребенком на руках оставшейся одной на пустынном острове, любовь Тимеи к другу Тимара исподволь подготовляют тот душевный переворот, который должен неминуемо произойти — рано или поздно. И лишь в самый последний момент, не удержавшись на последовательно реалистических позициях, Йокаи прибегает к своему излюбленному приему — счастливой случайности, чтобы заставить героя остаться наконец навсегда на «Ничейном» острове и начать новую жизнь, «прекрасную, как утренний сон».

Романтически идеализированная, идиллическая жизнь на фоне доброй, разумной и справедливой природы могла, разумеется, существовать лишь в поэтических мечтах. Выказывая тем самым удивительную наивность, Йокаи, однако, в этом отношении мало отличался от многих западных писателей, испытавших в той или иной степени влияние идей утопического социализма. Словно в подтверждение знаменитого лозунга Руссо «лучше земледелие, чем философия», он заставляет своих любимых героев превратить пустынный остров в чудесный, плодоносящий сад и создать трудовую коммуну по принципу свободного равенства и братства. Михай становится, если так можно выразиться, венгерским вариантом руссоистского героя, воплощением идеала Йокаи, его мечты о человеке — хозяине и преобразователе мира.

Удалась ли Йокаи попытка реализовать в художественных образах свой утопический идеал? Разумеется, не во всем, и если удалась, то лишь потому, что «прекрасный сон» все время переплетается с реальными фактами венгерской действительности, иллюзорная мечта в чем-то подчиняется художественной правде. Тереза и Ноэми никогда бы не попали на землю обетованную, если бы не иезуитство буржуазного законодательства и жестокость городских воротил, в минуту жизни трудную умывших руки и бросивших несчастную вдову с ребенком на произвол судьбы. Даже на острове они неизбежно соприкасаются с типичными представителями «темного царства» наживы и чистогана. Тихая, радостная жизнь матери и дочери давно была бы исковеркана подлым аферистом, если бы не покровительство «золотого человека», арендовавшего для них этот остров.

Образы Терезы и Ноэми противопоставлены другим героям романа и в то же время органически связаны с ними. Глубокая порядочность, доброта и чистота нравственного чувства роднит Ноэми с Тимеей. Однако за этими, казалось бы, столь похожими красавицами стоят два разных мира: Тимея скована сетью условностей, писаных и неписаных законов, которые она считает себя не вправе преступить, даже когда они противоречат ее истинным стремлениям, порывам души и сердца; Ноэми — экзотический цветок, дитя природы, живое олицетворение естественности и непосредственности. Условности и предрассудки «цивилизованного общества» чужды и непонятны ей, она любит Тимара со всей страстью юности, даже не подозревая, что их союз должен быть кем-то «узаконен».

Фигуры второстепенных персонажей менее правдивы и выразительны, чем характер Михая Тимара. В образах Аталии и Тодора чувствуются не изжитые Йокаи романтические «крайности». Однако подлость и жестокость этих героев психологически мотивированы: писатель говорит о тех жизненных условиях, которые исковеркали их и заставили стать «злодеями». Хотя в образах отрицательных персонажей в основном доминирует одна черта — алчность, однако у каждого персонажа она проявляется по-своему: в «Золотом человеке» нет такого резкого разделения на носителей добра и зла, как в других произведениях Йокаи. Многое пережив, становится более человечной жестокосердая и недалекая г-жа Бразович. Капитан Качука, в день свадьбы бросивший Аталию потому, что она стала бесприданницей, под влиянием любви к Тимее облагораживается, нравственно очищается.

Важное место в художественной ткани романа занимают описания природы. В пейзажах Йокаи чувствуется талант живописца: его палитра отличается многообразием красок, яркостью цветов, резким противопоставлением света и тени. Подчас пейзаж играет роль декоративную, но чаще становится фоном, важной и активной частью повествования. В наиболее драматических местах романа сама природа подготовляет читателя к восприятию серьезных событий в жизни героя, предопределяя их дальнейший ход и последствия.

Неоднократно повторяющаяся картина лунной ночи непосредственно включается в движение мыслей и чувств Тимара. Это пейзаж изменчивый, пронизанный ощущением героя, которому кажется, будто луна говорит с ним на непонятном, загадочном языке: сначала она толкает его на преступление, а в последующих сценах вызывает чувство раскаяния и решимость кончить жизнь самоубийством. Зловещий свет «кровавого полумесяца» становится уже не только фоном, но и символом, предвещающим то таинственное, уму непостижимое, что должно произойти в судьбе Тимара.

И опять-таки природа — на этот раз добрая и милостивая — помогает герою понять не только красоту, но и смысл жизни.

В пейзажах Йокаи, пожалуй, наиболее ярко проявилась свойственная ему музыкальность речи, поэтическая выразительность и колоритность языка.

Язык Йокаи удивительно богат и разнообразен. Он сохраняет гибкость и выразительность речи простонародья, меткость эпитетов и сравнений. Широко используя сокровищницу народной речи, Йокаи вместе с тем значительно обогатил ее. Недаром крупнейший венгерский поэт Янош Арань утверждал, что «Йокаи — первый из прозаиков, у кого можно учиться чудесному родному языку».

Творчество Йокаи знаменует новую ступень в развитии венгерской прозы, «Йокаи — это целый мир, сотканный из миллионов образов и красок, мир счастья — чарующий и наивный», — говорил о нем писатель-демократ Жигмонд Мориц.

Прошло уже столетие с тех пор, как были созданы лучшие произведения Йокаи, и все же они не потускнели и до наших дней. Книги Йокаи переведены на многие языки, они занимают видное место не только в венгерской, но и в мировой литературе.

Е. Умнякова

Часть первая «Святая Борбала»



Железные ворота



Могучая горная цепь, разорванная от вершины до основания ущельем протяженностью в четыре мили; голые, отвесные утесы от шестисот до трех тысяч футов по обоим берегам; здесь течет древний Истрос, река-титан Дунай.

Что это — водная стихия пробила себе путь или вулканические силы, вырвавшись из недр земли, разорвали надвое горную цепь? Нептун содеял это иль Вулкан? А может, оба властелина разом? Как бы там ни было, божественно творенье это! Подобное не в силах сотворить сегодняшние люди — железнорукие творцы вершащей чудеса эпохи!

Следы Нептуна, бога морей, хранят окаменелости на вершинах горы Фрушка и причудливые ракушки в отложениях пещеры Ветеран; о боге огня рассказывают базальтовые склоны Пьетро-Детонате; третий творец, человек с железною рукой, прославляет себя пробитым в скалах трактом под каменистым сводом, устоями огромного моста из каменных глыб, а также барельефом, высеченным на скале в память о пробитом в каменистом русле судоходном канале шириною в сто футов, по которому ныне ходят тяжелые суда.

«Железные ворота», как зовется это ущелье на языках четырех народов, имеют двухтысячелетнюю историю.

Кажется, будто навстречу движется гигантский храм, возведенный великанами, это храм с пилонами-утесами, с колоннадой высотою с церковные башни, с причудливыми фигурами на карнизах, которые рисуются в воображении каменными изваяниями святых. Чертоги этого храма тянутся в глубь ущелья на четыре мили, и за каждым поворотом, за каждой излучиной реки чудятся все новые и новые чертоги, иной архитектуры, с иными диковинными изваяниями. Вот стена — гладкая, словно отшлифованный гранит, с красно-белыми прожилками — таинственными знаками провиденья; вот пурпурно-ржавый цоколь, словно отлитый из одного куска железа с косыми прослойками гранита — свидетельство смелых строительных приемов титанов-зодчих. А за новой излучиной реки уже виден портик готического собора с островерхими башнями, с теснящимися друг к другу базальтовыми колоннами. На закопченной стене то здесь, то там вдруг мелькнет золотисто-желтая полоска, будто золотой обрез киота: это сера — цветок руды. Здешние стены украшает и живая растительность; будто чьи-то заботливые руки развесили по карнизам и расселинам скал огромные зеленые гирлянды, — это кроны лиственных и хвойных гигантов, окаймленные пестрой лентой багряно-желтых кустарников, уже прихваченных осенними заморозками.

В проеме головокружительно высоких стен нет-нет да и откроется вид на долину — райский уголок земли, от него не оторвешь взора. Здесь, в мрачном бескрайнем скалистом ущелье, вечно царит хмурая мгла, а там, в долине, — некий сказочный мир, весь залитый солнцем, сияющий волшебный край, где деревья густо обвиты пестрой виноградной листвой и украшены алыми гроздьями.

В долине не видно людского жилья; узкий ручей, извиваясь, бежит по лужайке, и лани безбоязненно пьют из него. Ручей струится дальше, серебристой нитью спадая с горного склона. Тысячи и тысячи людей проплывают по Дунаю мимо этой сказочной долины, и нет человека, который, глядя на нее, невольно не задался бы вопросом: кто обитает в этом раю?

Но вот и долина остается позади, и снова глазам предстают очертания колоссального храма, открываются картины одна величественнее другой. Две скалы, близко подступив друг к другу, круто вздымаются к небу. Вон та нависшая вершина зовется Могилой апостола Петра, а гигантские каменные уступы по обеим ее сторонам — Собратья святого апостола. Между высоких стен мчит в своем каменном ложе могучий Дунай.

Величественный древний Дунай! По привольному руслу венгерской равнины он привык течь в торжественной тиши, шутливо шептаться с ивняком и ветлами, склонившимися к его водной глади, ласкать цветущие заливные луга в половодье, беседовать со старинными мельницами, тихо плещущими лопастями по воде; здесь же река, стиснутая скалистым ущельем, с яростью рвется вперед. Не узнать теперь Дуная! Старый седой великан вдруг превратился в пылкого юношу, в горячего и дерзкого бойца. Волны, пенясь, вздымаются над скалистым ложем реки. То там, то здесь посреди русла вырастает чудовищный утес, словно жертвенный алтарь. И нипочем разбушевавшемуся Дунаю скалистый гигант Бабагай, с грозным величием бьет он по венценосному утесу Казану, штурмует их, с высочайшим гневом обрушивая на каменные громады лавину вод, и, обойдя утесы, образует бурлящий водоворот на стремнине, чтобы потом опять с ревом броситься вниз по каменистым порогам, протянувшимся от одного берега к другому.

Кое-где река преодолела стоящие на ее пути преграды и, неистово пенясь, несется мимо скалистых глыб; в другом месте водный поток вдруг натыкается на могучий утес и заворачивает в сторону, беспрерывно долбя и подтачивая упрямо нависшие скалы. Обходя некоторые из них, Дунай образовал мели, не обозначенные даже на лоцманских картах. Эти песчаные наносы буйно поросли лесом и диким кустарником, они не принадлежат ни одному государству — ни туркам, ни венграм, ни сербам; это ничья земля, никому не приносит она дани, никого не признает господином над собой, край безымянный, лежащий вне цивилизованного мира.

В иных местах Дунай, наоборот, стер с лица земли полоски суши, похоронив в своей пучине кустарники, леса и хижины.

Скалы и острова разделяют русло реки на множество рукавов, скорость течения в них достигает в районе между Оградиной и Плависовицей десяти миль в час. Лоцман должен хорошо знать эти узкие протоки, ибо человек прорыл здесь единственный канал, по которому могут плыть большие суда; вблизи берега же могут проходить лишь мелкие суденышки.

В узких протоках, вдоль зеленых островков, омываемых дунайскими водами, человеческой рукой возведено своеобразное сооружение, необычное для здешнего ландшафта. Двойной ряд свай из крепких бревен, вбитых в дно реки, образовал клин, обращенный своим острием против течения. Это тони, где ловят белугу. Морские гости заходят в Дунай, устремляются вверх по течению и попадают в расставленную ловушку. Поворачивать назад — не в их обычае; рассекая волну, они стремятся только вперед, а проход все уже, уже, и вот, наконец, они оказываются в западне, откуда для них нет спасения.

Божественной музыкой напоен здешний воздух! Вечный монотонный гул реки порою кажется абсолютной тишиной, порою — божьим гласом, прозрачным и понятным. Слушаешь, как Дунай перекатывает волны через каменистые пороги, как бьет с размаху, словно гигантским хвостом, по откосам отвесных скал, как, захлебываясь, бурлит в водоворотах, как звенит на разные голоса в стремнине, и невольно немеешь, и страшишься услышать собственный голос в этом оркестре стихий, — особенно когда неумолчную игру волн подхватывает эхо, рожденное двумя рядами каменистых скал, и, усиливая во сто крат, поднимает до высот неземной музыки, словно звучат раскаты грома в сочетании с колокольным звоном и церковным органом. Корабельщики переговариваются только знаками, — в этих гибельных местах страшно проронить даже слово, и сознание грозной опасности так велико, что губы беззвучно шепчут молитвы.

Когда плывешь Железными воротами, между высоких мрачных стен, воистину чувствуешь себя заживо погребенным в склепе. А уж если поднимется бора — гроза дунайских речников!.. Бора — это ураганный ветер, и длится он иной раз неделю. Когда дует бора, Дунай в районе Железных ворот становится совершенно непроходимым.

Будь у Дуная лишь один берег скалистый, он мог бы служить защитой от боры. Но беснующийся между двумя скалистыми берегами ураганный ветер капризен, как смерч на улицах большого города: он обрушивается то сзади, то спереди, меняет направление на каждом повороте; кажется, вот уже он совсем утих, но нет, — вырываясь из засады, бора с удесятеренной силой набрасывается на судно, подхватывает его, вырывает кормило из рук рулевого, всем задает работу, в мгновение ока сбрасывает в пучину лошадей, тянущих по берегу судно, затем вновь меняет направление и, словно щепку, мчит потерявшее управление судно. По гребням волн клубятся водяные брызги и стелются, как поземка по степной дороге.

Река гудит колокольным перезвоном, набатом в Судный день — все сильнее, громче, — и даже самый отчаянный вопль утопающего тонет в этом сплошном гуле.


«Святая Борбала» и ее пассажиры



В ту пору, когда происходит действие нашего рассказа, по Дунаю еще не ходили пароходы. От Галаца вверх по течению, до самого канала Майначатарна, девять тысяч лошадей поочередно тянули берегом суда. На нижнем, турецком, Дунае ставили и паруса, на венгерском — обходились без них. Кроме того, множество суденышек контрабандистов, гонимых мускулистыми руками опытных гребцов, бороздили воды реки, разделяющей два государства. Самым ходким контрабандным товаром была соль. Государство сбывало на турецком берегу за полтора форинта то количество соли, которое в Венгрии стоило пять с половиной форинтов. Контрабандисты везли эту соль с турецкого берега обратно и продавали ее здешним жителям по три с половиной форинта. Таким образом, на этом выигрывали все — и государство, и контрабандисты, и перекупщики. Более дружественных отношений нельзя себе и представить. Впрочем, государство не довольствовалось выручкой и в собственных интересах установило вдоль всей пограничной полосы сторожевые посты. Службу на этих постах обязаны были нести вооруженные жители близлежащих деревень. Каждое село поставляло пограничных стражей, и в каждом селе были свои профессиональные контрабандисты. Следовательно, жителям оставалось только следить за тем, чтобы в контрабандный рейс направить стариков той деревни, молодежь которой несла пограничную службу. Это опять-таки было весьма славной местной традицией.

Строго охраняя границу, государство преследовало и иные высокие цели: преградить путь чуме.

Грозный бич — восточная чума!

Мы теперь даже не представляем себе, что это за бедствие. Минуло ровно полтораста лет с той поры, как в нашем отечестве в последний раз разразился чумной мор, из-за некой тщеславной вдовы, которая надела зараженную чумою шаль и по дороге в церковь упала, скончавшись в страшных муках и заразив весь край. Но ведь и в наше время мы ежегодно читаем в газетах, что в Сирии, или в Бруссах, или на окраине Константинополя вспыхнула чумная эпидемия. Значит, чума-то существует! Как тут не испытывать чувства признательности к правительству за то, что оно наглухо запирает все двери и окна перед иноземной заразой.

Так уж у нас повелось, — всякое соприкосновение с иноземцами награждало наш народ какой-либо новой, неизвестной дотоле хворобой. Из Китая к нам занесло скарлатину, от сарацин мы получили оспу, от русских — инфлюэнцу, от южноамериканцев — желтую лихорадку, от индусов — холеру. А от турок нам досталась чума.

Вот почему по всей пограничной полосе люди, жившие vis-á-vis по обоим берегам Дуная, могли общаться друг с другом, лишь соблюдая строгие меры предосторожности, что, впрочем, вносило в их жизнь хоть какое-то разнообразие и развлечение.

Между тем эти предохранительные меры были весьма суровыми. Если в Бруссах вспыхивает чума, немедленно все живое и неживое на турецко-сербском берегу официально объявляется «чумным», и каждый, кто соприкасается с тем берегом, становится «нечистым». Его отправляют в карантинный лагерь на десять, двадцать, а то и на сорок суток. Стоит какому-нибудь судну с левого берега задеть на излучине реки буксирным канатом такой же канат встречного судна, как вся судовая команда попадает под карантин и судно держат на якоре посреди Дуная целых десять суток: ведь чума могла перекинуться с каната на канат и заразить весь экипаж.

Под строжайший надзор попадает буквально все. На каждом судне имеется специальный представитель властей, так называемый «чиновник-смотритель». Это грозная персона. В его обязанность входит надзирать, кто с кем общается, и если пассажир, спускаясь на турецко-сербский берег, задевал краем плаща кого-либо из чужестранцев или просто прикасался к шерсти, к пеньке, к простой ткани (они-то как раз и есть главные рассадники чумы), чиновник-смотритель тут же объявлял его «нечистым» и по прибытии в Оршову безжалостно вырывал из объятий домочадцев и предавал карантину. Вот почему и звали такого чиновника «чистителем».

И горе «чистителю», если скроет он хоть одного «нечистого». За самое малое упущение грозит ему пятнадцать лет заточения в крепости.

Контрабандистов же, видимо, не берет никакая чума, ибо они не возят с собой «чистителя». И как бы ни свирепствовала в Бруссах зараза, они днем и ночью снуют на своих утлых суденышках от берега к берегу. Кстати сказать, покровителем контрабандистов считается святой Прокопий.

Только ураганный бора способен нарушить бесперебойный контрабандный промысел. И когда дует бора, стремительное течение Дуная часто выбрасывает на южный берег у Железных ворот весельные скорлупки с гребцами.

Конечно, контрабандой можно заниматься и на крупных судах, которые тянут по берегу лошади. Но это уже большая коммерция. Чем крупнее дело, тем больше издержки. Здесь уже одним кумовством не обойдешься. Бедному люду такая коммерция не по силам. Для крупной контрабанды уже не соль требуется, а табак и кофе.

Бора сметает с Дуная суденышки, и дня на три, на четыре у Железных ворот воцаряются такие добрые нравы и такое уважение к закону, что в отпущении грехов никто не нуждается. Суда спешат встать в тихую гавань или бросить якорь посреди Дуная — и пограничные стражи могут мирно почивать, пока бора сотрясает камышовую кровлю деревянных домишек. Судоходство на какое-то время замирает.

Но что это?

Сквозь дикое завывание ветра и грохот штормовой волны на расстоянии не менее двух кабельтовых нет-нет да и прорывается протяжный звук судового рожка — «ту-у-ту-у».

Или это только почудилось сегодня утром капралу судового поста в Оградине? Нет, дразнящий, тревожный и печальный звук судового рожка не спутаешь ни с каким другим звуком.

Неужели там плывет судно? Неужели в такую непогоду оно еще способно держать связь с погонщиками лошадей на берегу? А может, несчастное судно наткнулось на скалы и отчаянно взывает о помощи?

Да, это судно, сомнений нет.

Там, в разбушевавшейся стихии, движется барка грузоподъемностью в десять-двенадцать тысяч бушелей пшеницы. Видно, и сейчас трюмы ее набиты до краев — через борта, низко сидящие в воде, перекатываются высокие волны.

Пузатая посудина сплошь черная, только улиткообразный нос обит блестящей жестью серебристого цвета. К палубной надстройке с покатой кровлей ведут узенькие лесенки, а наверху проложен специальный трап — от одного штурвала к другому. Носовая часть надстройки заканчивается сдвоенными каютами, каждая из них состоит из двух маленьких комнатушек с дверьми, расположенными друг против друга. В каюте по два окошка с зелеными жалюзи, через эти окошки видна целомудренная фигура великомученицы святой Борбалы, изображенная на стакселе судна в натуральную величину на золотистом фоне. Святая Борбала облачена в розовый кунтуш и голубой плащ, подбитый золотой парчой, на голове у нее — пурпурная шаль, в руках она держит огненно-красную лилию.

На небольшой площадке, между каютами и кливером, возле которого лежат у борта витки толстых канатов, находится сбитая из досок зеленая цветочница, наполненная землей, — в два фута шириною и в пять футов длиной. Здесь густо цветут прекрасные махровые гвоздики и фиалки. Этот миниатюрный садик огорожен железной решеткой высотою в три фута, сплошь увитой полевыми цветами, а посредине садика — в красной пузатой склянке горит лампада, бросая желтые блики на цветущий куст розмарина и распустившиеся сережки священной ракиты.

На носу барки высится мачта, к которой туго привязаны три толстых морских каната; концы их заброшены на берег, где семьдесят две лошади, запряженные в специальную упряжь, тянут тяжелое судно против течения. В хорошую погоду для буксировки достаточно было бы и вдвое меньше лошадей, а на верхнем Дунае с этой работой вполне справляется дюжина битюгов, но в здешних краях, да к тому же против ветра, даже такой упряжке приходится туго.

Звук судового рожка был обращен к погонщикам.

Человеческий голос здесь бессилен. Если даже и достигнет он берега, то разноголосое эхо исказит его до неузнаваемости.

А звук рожка понятен всем, даже коням: в зависимости от того, протяжный или прерывистый подается сигнал, тревожный или подбадривающий, и люди и кони знают, когда надо двигаться быстрее, а когда замедлить шаг, а то и вовсе остановиться.

Трудно судну, особенно если оно перегружено, в этом скалистом ущелье: приходится преодолевать бортовой ветер, стремительное течение реки, лавировать между скал и водоворотов.

Судьба судна в этот момент находится в руках двух людей. Один из них — рулевой, стоящий у штурвала, другой — шкипер, при помощи рожка подающий команду бурлакам сквозь гул разбушевавшейся стихии. Стоит одному из них хоть немного ошибиться, как судно либо разобьется о прибрежные скалы, либо будет выброшено на берег, либо сядет на мель; а то, чего доброго, течение затянет его в пучину, и тогда — верная гибель…

Судя по лицам этих двух людей, страх им неведом.

Рулевой был крепко сбитый, саженного роста человек. Его сильно обветренные, медного цвета щеки покрывала сеть красноватых прожилок, отчего даже белки глаз казались сетчатыми. Голос у рулевого был хриплый, надтреснутый, — казалось, он не способен издавать никаких других звуков, кроме зычного рыка и сиплого ворчания. Возможно, поэтому рулевой так заботился о своем горле: предусмотрительно заматывал его красным шерстяным шарфом, а затем промачивал водкой из фляги, постоянно обретавшейся в кармане его штормовки.

Шкиперу было лет под тридцать; русый, с задумчивыми голубыми глазами, с гладко выбритым лицом, на котором выделялись длинные усы, он был среднего роста и на первый взгляд казался даже тщедушным; это впечатление усиливалось от его голоса, мягкого и, когда он говорил тихо, почти женского.

Рулевого звали Яношем Фабулой; имя шкипера было Михай Тимар.

Чиновный «чиститель» восседал на приступке штурвала, надвинув брезентовый капюшон на лоб, так что виднелись только его нос и усы — и то и другое красно-бурого оттенка. Имя его не вошло в историю. В настоящий момент он жевал табак.

К судну привязан плот, на нем — шесть матросов; они изо всех сил налегают на огромное весло. Взмах — и все шестеро откидываются назад. Усилия гребцов помогают движению судна вперед, особенно когда оно идет против течения. К плоту привязана небольшая лодка.

В дверях каюты стоял человек лет пятидесяти и курил из длинного чубука турецкий табак. У него были восточные черты лица, и он скорее походил на турка, чем на грека, хотя, если судить по одежде — меховой кафтан и твердая красная скуфья, — человек этот явно выдавал себя за греческого серба. Однако внимательному наблюдателю непременно бросилось бы в глаза, что его бритые щеки были значительно бледнее нижней части лица, — видимо, человек этот лишь недавно расстался с густой бородой.

Вышеописанный пассажир был занесен в судовой журнал под именем Эфтима Трикалиса и являлся владельцем груза на зафрахтованной им барке — собственности купца Атанаса Бразовича из Комарома.

Но вот в одном из окон каюты показалось девичье лицо необычайной красоты, вполне достойное соседства святой Борбалы.

Лицо это отличалось матовой бледностью, вернее, кристально чистой белизной белого мрамора или алебастра. Белый цвет был так же органически присущ этому лицу, как черный — абиссинским женщинам или желтый — малайкам. Ни встречный ветер, ни пристальный взгляд мужчины, казалось, не способны вызвать румянец на бледные щеки девушки.

Это было еще совсем юное создание, не более тринадцати лет, но ее высокий и стройный стан, спокойное лицо с классическими чертами античной богини были столь совершенны, словно мать, нося ее под сердцем, не отрывала взгляда от Венеры Милосской.

Густые черные волосы девушки отливали синевой, как перья черного лебедя. Но глаза ее — о, чудо! — были темно-синими. Две тонко очерченные брови почти сходились на переносице, придавая лицу какое-то колдовское очарование. Дуги бровей словно создавали некий своеобразный нимб. Звали девушку Тимеей.

Таковы были пассажиры «Святой Борбалы».

Когда шкипер откладывал судовой рожок и, измерив оловянным лотом глубину реки, возвращался на свое место, он не упускал случая поговорить с девушкой, лицо которой в иллюминаторе казалось ликом мадонны в киоте.

Тимея понимала только по-новогречески, и шкипер обнаружил способность бегло изъясняться на этом языке.

Вот и сейчас он рассказывал ей о суровых красотах здешнего края, о красотах, наводящих ужас и страх.

Белолицая девушка с темно-синими глазами не отрываясь смотрела на рассказчика и внимала каждому его слову, но шкиперу казалось, что глаза ее устремлены мимо него на распустившиеся фиалки у ног святой Борбалы. Тогда он сорвал один цветок и протянул его девушке: пусть вдохнет она аромат цветка, может быть, он о чем-нибудь ей расскажет?

А рулевой между тем явно неодобрительно наблюдал за этой сценой со своего помоста.

— Вместо того чтобы рвать цветы из-под ног святой и дарить их этой девчонке, — хрипло ворчал он, — лучше бы поставил ракиту перед образом: помощь всевышнего была бы сейчас как раз кстати. Столкнись мы вон с тем каменным идолом, уж никакой Христос не поможет. Господи, спаси нас, грешных!

Эта тирада так бы и осталась безответной, если бы рядом не оказался «чиститель». Услышав слова Фабулы, он не преминул завязать с ним разговор.

— А что вас гонит в такую непогоду через Железные ворота?

— Что? — отозвался Янош, отдавая дань своей доброй привычке: отхлебнуть из плетеной фляжки, а потом уж отвечать. — А то, милостивый государь, что мы спешим. Шутка ли, ведь на судне десять тысяч мер золотой пшеницы. В Банате нынче недород, а в Валахии — богатейший урожай. Вот и везем мы пшеницу до самого что ни есть Комарома. Сегодня день святого Михая; коли не поспешишь — застигнет в пути ноябрь, а там, того и гляди, замерзнет Дунай и, не дай господи, застрянем в дороге.

— Вы что, всерьез полагаете, что Дунай в ноябре может замерзнуть?

— Не полагаю, а точно знаю. Зря, что ли, пишет про то комаромский календарь? Вон зайдите ко мне в каюту, он над моей койкой висит.

Но «чиститель» лишь глубже натянул капюшон и сплюнул в Дунай табачной жвачкой.

— Вот плевать в Дунай нынче не следует. Не любит этого наш кормилец. Что же касается комаромского календаря, то все, что в нем написано, — святая правда. Ровно десять лет тому назад предсказал он, что быть в ноябре морозам. Я тогда спешил домой на этой самой «Святой Борбале». Ну, известное дело, подняли меня на смех. А потом, двадцать третьего ноября, такая стужа началась, что посудины льдом сковало — кого у Апатина, кого под Фёльдваром. Вот тогда и пришла моя очередь посмеяться. Господи, спаси и помилуй! Эй, жми на весла, ребята, э-э-э-эй, взя-я-я-ли-и!

Ураган с новой силой обрушился на барку. Рулевому стоило неимоверных усилий удержать руль в руках. Струйки пота стекали по его лицу. И все-таки он справился. Как тут не наградить себя добрым глотком палинки? Глаза Фабулы еще больше налились кровью.

— Эх, помог бы нам Иисус миновать вон ту скалу! — вздохнул он, вновь напрягая все силы. — Держи весла, ребята! Нам бы только проскочить этот камешек!

— Да ведь их здесь без счета!

— Ну и что же? И другой проскочим, и третий, и тринадцатый, а деньги на помин души все-таки держи наготове, того и гляди, понадобятся.

— Слушай, — заговорил чиновник опять, заложив в рот щепотку табака, — я полагаю, ваше судно везет не один только хлеб?

Янош Фабула лишь покосил глазом на «чистителя» и пожал плечами.

— Мне-то что! Если на «Борбале» есть запретный товар, тем лучше. По крайней мере, не застрянем в карантине, поскорей доберемся до дома.

— Как так?

Рулевой изобразил на пальцах — подмажут, мол, и дело с концом. Чиновник, смекнув, видимо, что означает эта пантомима, рассмеялся.

— Вот чертовщина, — пробурчал Янош, — с тех пор как я был здесь в последний раз, снова переменилось течение. Не разверни я сейчас судно по ветровой волне, нас в два счета затянуло бы в пучину под Скалой Влюбленных. Видите, вон там, справа по борту, за нами плывет проклятущая рыбина. Это старая белуга, килограммов этак на пятьсот весом. Если эта подлая тварь состязается с судном, — жди беды. Господи, пронеси! Хоть бы поближе подошла, чтобы можно было загарпунить ее острогой. Господи Иисусе! А шкипер-то, шкипер все точит лясы с гречанкой, будь она неладна! Дал бы лучше сигнал форейторам. Нет, не к добру эта девка! Как взошла на судно, так сразу норд-вест подул. Разве такая может принести удачу? Бела, как привидение, и брови срослись, будто у ведьмы. Эй, господин Тимар, дай-ка сигнал форейторам, хо-хо-хо-о-о!

Но Тимар и не подумал взяться за рог; он продолжал рассказывать белолицей гречанке легенды о здешних водопадах и скалах.

Начиная от Железных ворот и далеко вверх по течению каждый островок, скала, пещера, утес имели свою историю, свою легенду, свое предание или полный приключений рассказ о похождениях разбойников. Об этом повествовалось в исторических книгах, в надписях, выбитых на прибрежных скалах, или в народных песнях, в изустных рассказах местных корабельщиков и рыбаков. Поистине это была необычная библиотека говорящих камней, на корешках ее книг стояли названия скал, и тот, кто умел листать эти страницы, прочитывал не один увлекательнейший роман.

Михай Тимар свободно листал страницы этих своеобразных фолиантов. Не раз и не два он уже проделывал путь на своем судне через Железные ворота. Каждый утес, каждый остров в здешних краях были для него поистине раскрытой книгой.

Возможно, кроме желания просветить чужеземку, у Михая имелись и другие причины так увлечься старинными легендами. Вполне вероятно, что им руководило благородное стремление пощадить сердце слабого создания и завлечь ее неискушенную фантазию в мир сказок в тот момент, когда судну предстояло выдержать серьезное испытание, от которого способны дрогнуть даже закаленные сердца мужественных, подружившихся со смертельной опасностью мореходов.

Тимея слушала старую легенду о том, как королевич Мирко со своей возлюбленной, красавицей Мелиевой, спасался от верной смерти на вершине Скалы Влюбленных посреди бушующего Дуная, как один защищал он вход в убежище от гнавшихся за ними кровожадных наемников царя Ассана, как долгое время влюбленных кормил черный орел, — он приносил своим орлятам в гнездовье на вершине утеса мясо диких коз, и остатки этого мяса молодые люди делили между собой, — словом, прекрасная гречанка затаив дыхание слушала эти рассказы, и ушей ее не достиг оглушительный рев штормовой волны, которая билась о подножье стремительно надвигающейся скалы. Она даже не замечала белопенного буруна, с головокружительной быстротой вздымающегося над бездонной пучиной, чтобы спустя мгновение обрушиться в нее.

— Глядел бы лучше вперед, — заворчал рулевой на шкипера и крикнул, так напрягая голос, что жилы вздулись у него на шее: — Ха-хооо! Шкипер! Что там движется на нас прямо по носу?

Шкипер оглянулся и только теперь заметил угрожающую им опасность.

Барка находилась в ущелье Тахталия, где Дунай сужается до двухсот саженей и круто устремляется вниз. Река в этом месте напоминает гремящий горный поток, вобравший в себя все воды могучего Дуная. К тому же узкое русло разделено здесь пополам высоким утесом, поросшим мхом и кустарником. Этот утес посреди Дуная разрезает стремнину реки, направляя часть дунайских вод на юг, к обрывистому сербскому берегу, а другую — на север. В каменистом русле северного рукава пробит на пятьдесят саженей глубины фарватер, по которому идут вверх и вниз большие суда. Худо приходится встречным судам в этом узком проходе, здесь ничего не стоит столкнуться и затонуть. К тому же под водной гладью скрывается множество опаснейших рифов. А в южном рукаве Дуная от столкновения двух потоков образуется пучина. Попади туда судно — никакая сила его не спасет.

Рулевой имел все основания бить тревогу. Встречное судно в ущелье Тахталия, да еще в шторм, при ураганном ветре — дело нешуточное.

Михай Тимар взял у Тимеи подзорную трубу, через которую она рассматривала скалистую вершину, где Мирко оборонял от врагов прекрасную Мелиеву.

У западной излучины Дуная посреди реки чернела какая-то громадина.

Не успев поднести к глазам подзорную трубу, Тимар тут же крикнул рулевому:

— Это мельница!

— Все пропало! Покарал нас бог!

Навстречу барке в бешеном потоке реки неслась водяная мельница, где-то сорванная ураганом с цепей. Необычное судно без руля и ветрил, без рулевого и матросов мчалось как шальное, сокрушая все на своем пути, вынуждая сворачивать с курса и садиться на мель встречные тяжелогрузные суда, не успевшие достаточно быстро сманеврировать и уступить дорогу взбесившемуся чудовищу.

«Святой Борбале» сворачивать было некуда. Барка оказалась между Сциллой и Харибдой.

Тимар, не проронив ни слова, отдал Тимее подзорную трубу, да еще показал, как лучше разглядеть гнездовье орла, предки которого кормили влюбленных изгнанников. Затем, решительно сбросив с себя плащ, он прыгнул в шлюпку с пятью гребцами и отдал им приказ захватить с собой малый якорь, тонкий трос и отвязать лодку от плота.

Трикалис и Тимея, разумеется, не могли понять его слов, ведь Тимар отдавал приказания по-венгерски. Не разобрали они и напутствия шкипера рулевому:

— Держать только прямо, не отклоняться от курса!

Но уже спустя несколько минут Трикалис простым глазом разглядел, какая опасность им всем угрожает. Шальная мельница стремительно приближалась, мчась в гремящем потоке, треща и хлопая бешено вращающимися лопастями и загораживая почти весь узкий фарватер. Стоило ей столкнуться с груженым кораблем, как они оба мгновенно очутились бы на дне.

Шлюпка с шестью мужчинами на борту упорно продвигалась вперед против быстрого течения. Четверо гребли, пятый сидел на корме у руля, а шкипер стоял на носу лодки, скрестив руки на груди.

Что они хотят предпринять? Как может утлая скорлупка противостоять громадной мельнице? Что могут сделать шесть пар мужских рук против разбушевавшихся стихий?

Да будь каждый из шестерки самим Самсоном, и тогда их соединенные усилия оказались бы ничтожными в борьбе с силами природы. Попытаться оттолкнуть мельницу к берегу — бессмысленно. Скорее уж мельница столкнет шлюпку в пучину. На буксир мельницу тоже не возьмешь, чего доброго, сам окажешься у нее на буксире. Это все равно как если бы паук захотел поймать огромного жука-рогача.

Но шлюпка с гребцами вовсе не стремилась держаться середины Дуная, она пыталась достичь западного мыса острова Периграда.

В этом месте река накатывала такие высоченные волны, что лодка временами совсем исчезала из поля зрения, будто проваливалась в пучину, чтобы уже в следующее мгновение оказаться на гребне пенящегося вала. Разбушевавшаяся река швыряла лодчонку из стороны в сторону, крутым кипятком кипела вода под днищем.


Белая кошка



А тем временем матросы брошенной на волю волн шлюпки советовались, что им предпринять.

Кто-то предложил пробить в стене мельницы брешь, чтобы она пошла ко дну.

Это бы не помогло. Стремительное течение все равно понесло бы затопленную мельницу на тяжелогрузное судно.

Другой матрос предложил взять мельницу на абордаж и завлечь ее в пучину.

Этот совет тоже не годился — ведь вместе с мельницей водоворот неизбежно затянул бы и шлюпку.

Но вот Тимар отдал приказ рулевому лодки держать курс прямо на скалистый остров Периграда, вершина которого, похожая на царский венец, и называлась Скалой Влюбленных.

Когда шлюпка приблизилась к берегу, Тимар поднял тяжелый якорь и так легко бросил его в воду, что лодка даже не колыхнулась. Вот тогда-то и обнаружилось, что худощавый шкипер обладал недюжинной силой.

Якорь увлек за собой длинный моток троса: глубина даже у берега была весьма значительной.

Затем Тимар приказал рулевому поспешить навстречу мельнице.

Только теперь все поняли его замысел: Тимар хотел посадить мельницу на якорь.

— Никудышная затея! — говорили матросы. — Мельница развернется поперек фарватера и загородит дорогу судну. Да и трос слишком тонкий, не выдержит…

Эфтим Трикалис, разгадав замысел Тимара, отшвырнул свой чубук, бросился по трапу палубной надстройки к рулевому и, громко крича, потребовал немедленно перерубить буксирный канат и предоставить барке плыть назад по течению.

Хотя Фабула не понимал по-гречески, он по жестам догадался, чего от него хотят.

Налегая на руль, он с величайшим хладнокровием пробурчал:

— Спокойно! Тимар знает, что делает.

Тогда Трикалис в отчаянии выхватил из-за пояса кинжал и бросился к тросу, перекинутому с судна на берег. Но Фабула сделал ему знак оглянуться назад, и то, что Эфтим Трикалис увидел за кормой, сразу заставило его изменить свое намерение.

За ними следовало какое-то судно. Привычный глаз мог бы распознать его и на расстоянии мили: высокая парусная мачта со свернутыми на реях снастями, высокая корма и две дюжины весел.

То была турецкая военная галера.

Трикалис немедленно засунул кинжал обратно за пояс. Несколькими минутами раньше, заметив, что барке грозит опасность, он весь побагровел от напряженного ожидания катастрофы, теперь же, при виде галеры за кормой их судна, Трикалис пожелтел, как лимон.

Он поспешил к Тимее. Та все еще разглядывала в подзорную трубу вершину острова Периграда.

— Дай-ка мне трубу! — дрожащим от волнения голосом сказал Эфтим.

— Ах, какая прелесть! — проговорила, обращаясь к отцу, Тимея.

— Что там?

— На той скале живут маленькие козочки, и они резвятся, словно белки.

Эфтим направил подзорную трубу на турецкое судно. Брови его сдвинулись, он побледнел как мертвец.

Тимея взяла трубу из рук отца и снова разыскала играющих на скале коз. Эфтим правой рукой обнял дочь за талию.

— Как они пляшут, как прыгают! Бегают друг за другом. Ах, какая прелесть!

Прекрасная гречанка и не подозревала, что рука, лежавшая на ее стане, уже готова была подхватить красавицу и бросить за борт корабля в пасть взбаламученной водной стихии.

Однако то, что увидел Эфтим в следующую минуту, снова вернуло его к жизни.

Тимар, вплотную подведя шлюпку к мельнице, схватил правой рукой виток троса, на конце которого был закреплен железный крюк. Шальная мельница, словно допотопное чудище, быстро мчалась навстречу. Огромные лопасти бешено вращались в стремительном потоке, и под пустым зерноприемником, треща и содрогаясь, впустую крутились жернова, будто и впрямь перемалывая тяжелые пшеничные зерна.

Ни души не было на обреченной мельнице. Только белая кошка сидела на грибовидном красном навесе, крытом дранкой, и отчаянно мяукала.

Улучив момент, Тимар стремительно взмахнул над головой витком троса с крюком на конце и набросил его на лопасть мельницы.

Как только железный крюк зацепился за одну из лопастей, вращающееся под напором воды колесо стало натягивать якорный трос, и плавучая мельница поплыла в другую сторону, прямо на скалы. Так медленно, но верно катилось к своей гибели чертово колесо.

— Я говорил, Тимар знает, что делает! — прогремел Фабула, а Эфтим, не в силах сдержать радостный крик: «Молодец, сынок!» — так крепко сжал руку Тимее, что та вздрогнула и перестала наблюдать за веселыми козлятами.

— Ты только посмотри!

Тимея перевела взгляд на мельницу. Подзорная труба уже была не нужна — мельница и барка приблизились друг к другу на каких-нибудь десять саженей — как раз достаточно для того, чтобы судно могло беспрепятственно пройти по узкому руслу, не задев адской машины.

Но Тимея не видела ни опасности, грозившей барке, ни того, как была предотвращена смертельная угроза. Широко раскрыв глаза, гречанка уставилась на белую кошку, брошенную на произвол судьбы.

Перепуганная кошка, увидев приближающееся судно и людей на нем, громко мяукая, заметалась по карнизу мельничной крыши, словно собираясь прыгнуть на палубу.

— Ой, бедная кошечка! — причитала Тимея. — Хоть бы мы подошли к ней поближе, чтобы она могла перебраться к нам.

От исполнения этого желания «Святую Борбалу», слава богу, избавил ее ангел-хранитель да железный трос Тимара. Трос этот, закручиваясь на лопастях мельницы, становился все короче и короче, а крылатое сооружение все ближе и ближе подходило к островным скалам, освобождая проход для судна.

— Бедная маленькая кошечка!

— Не беспокойся о ней, Тимея! — успокаивал ее отец. — Как только мельница подойдет к скалам, кошка спрыгнет на берег, а там наверняка найдет себе пищу и заживет по-райски.

Однако белая кошка словно не замечала острова, — она металась по той части карниза, которая была обращена к барке. Когда судно, благополучно миновав неожиданное препятствие, поплыло дальше, девушка стала махать ей платком и что-то кричать, сначала по-гречески, а потом на языке, понятном всем кошкам: «Брысь! Кис, кис, брысь!» — но обезумевшее от страха животное ничего не поняло.

В ту минуту, когда корма судна поравнялась с мельницей, она закружилась в водовороте, лопасти ее начали вращаться в обратную сторону, освобождаясь от толстого троса. Наконец, окончательно высвободившись, мельница содрогнулась под ударами волн и устремилась на прибрежные рифы.

Белая кошка, чихая и фыркая, одним прыжком очутилась на коньке мельничной кровли.

— Ой!

Мельница шла навстречу гибели.

За рифами была пучина, один из тех водоворотов, которые обозначаются на всех речных картах двумя стрелками, остриями направленными друг к другу. Горе судну, попавшему меж наконечниками этих стрел! Течение Дуная несло мельницу прямо на скалы, под которыми в нише, пробитой бурными волнами на глубину ста двадцати футов, таилась ее могила.

По пути, наткнувшись на подводный камень, мельница разворотила себе днище и резко накренилась, подняв крылья к небу. Белая кошка балансировала на верхней лопасти, выгнув спину, пока водоворот окончательно не сокрушил это жалкое деревянное сооружение. Со скрипом, треском и скрежетом мельница завертелась вокруг своей оси, и бездонная пропасть поглотила ее…

Вместе с мельницей скрылась под водой и белая кошка.

Вздрогнув, Тимея закрыла лицо тонкой шалью.

Зато «Святая Борбала» была спасена.

Гребцы вернулись на судно. Эфтим пожал всем руки, а Тимара крепко прижал к сердцу. Тимар ждал, что и Тимея скажет ему несколько слов. Но она лишь спросила его, с ужасом глядя на пучину:

— Что станет с мельницей?

— Разобьется в щепки.

— А как же несчастная кошечка? — На глазах девушки выступили слезы, губы ее дрожали.

— Погибнет.

— Но ведь мельница, наверное, принадлежала какому-нибудь бедняку?

— Да, но мы должны были спасти судно и подумать о собственной жизни. Не погибни мельница, погибли бы мы.

Глазами, полными слез, Тимея молча смотрела на говорившего. Казалось, она пыталась проникнуть своим затуманенным взором в иной, непонятный для нее мир: «Разве имеем мы право топить мельницу бедняка, чтобы спастись самим? И разве можно топить несчастное животное ради своего спасения?»

Постичь этого она никак не могла.

С той минуты девушка стала избегать Тимара и не желала больше слушать его увлекательных рассказов.


Сальто-мортале



Впрочем, и у самого Тимара не было теперь ни настроения, ни времени для таких бесед. Не успел он отдышаться после напряженной схватки со смертью, как Эфтим, передав ему подзорную трубу, указал за корму.

Тимар увидел вдали корабль, преследующий их, и тихо, будто самому себе, сказал:

— Военная галера… Двадцать четыре весла… «Салоники»…

Не отрывая глаз от подзорной трубы, он смотрел на турецкое судно, пока оно не скрылось за островом.

Только тогда он решительно отложил трубу и, приставив к губам корабельный рог, извлек из него сначала три коротких тревожных сигнала, а затем, после небольшой паузы, еще шесть таких же… Погонщики на берегу подстегнули лошадей.

Скалистый остров Периграда делит Дунай на два рукава. Вдоль правого, «сербского», берега идут вверх большие суда. Это более удобная, безопасная и дешевая дорога, ибо здесь требуется в два раза меньше тягла. Вдоль румынского берега в скалистой теснине тоже пробит узкий, но глубокий канал для судов с большой осадкой, однако корабль здесь приходится тянуть по береговой дороге на волах, — их бывает свыше сотни. За Периградой встречается еще одно препятствие: посреди узкого рукава реки расположился другой остров — небольшой, но опасный. И без того быстрое течение Дуная становится в этом месте просто стремительным. Остров этот зовется Рескивал. Сейчас он почти исчез под водой, но в то время, к которому относится наше повествование, он еще был. В теснине, образованной двумя островами, Дунай мчит со скоростью спущенной с тетивы стрелы, а за Рескивалом река разливается широко, словно безбрежное озеро. Только вряд ли назовешь озерной гладью зеркало здешних вод; ни на мгновенье не утихает здесь крупная волна, никакой, даже самый лютый, мороз не сковывает льдом бушующие воды. Дно этого озера утыкано подводными скалами: одни из них совсем скрыты под водой, другие угрожающе выставили на поверхность свои острые, причудливо искривленные зубцы. Эта зловещая картина невольно внушает страх.

Здесь грозно возвышаются друг против друга утесы, где гнездятся витютни, там, чуть поодаль, угрожающе нависает скала Разбойник, рядом с ней выступает из-под воды громадная глыба, через которую перекатываются волны, а еще в стороне протянулась целая гряда рифов, заставляющих повернуть вспять бурные воды. О других подводных рифах можно лишь догадаться по ряби на поверхности воды.

Это, пожалуй, самый опасный для судоходства участок Дуная. Даже старые «морские волки» — англичане и турки, итальянцы и шведы, побывавшие в разных переделках на море, испытывают страх, приближаясь к этим местам.

Тут погибло множество судов. Именно здесь вдребезги разбился корабль «Силистрия» — гордость турецкого военного флота, корабль этот плыл в Белград с особой миссией — направить решение пресловутого «восточного вопроса» по выгодному Оттоманской империи руслу. Но мудрый и миролюбивый политик — скалистый остров Рескивал порешил иначе и продырявил железные бока корабля, пустил его ко дну, положив конец притязаниям турок.

И все-таки через коварное озеро, усеянное подводными рифами, есть путь, известный немногим, а уж пройти этим путем отваживаются и вовсе лишь отчаянные смельчаки.

Для прохода груженых судов от сербского берега к румынскому в русле капризного Дуная пробит узкий канал. Скалистые пороги ровными шпалерами отделяли этот канал на всей его протяженности от большого Дуная. Войдя в канал под Свиницей, судно вновь попадало в Дунай только у Скелы-Гладоки.

Лишь тот, кто хорошо знал места за Пиатрой-Калугерой, где Дунай относительно спокоен, мог, поведя судно наискось, войти в этот канал.

Маневр этот подобен salto-mortale, выполненному на плавучей махине.

Корабельный рог протрубил три раза, затем еще шесть, и погонщики поняли, что это означает. Форейтор на переднем коне-вожаке слез с седла — на то была своя причина, — и сразу же послышалось щелканье кнутов, крики, ругань. Барка заметно ускорила ход против течения.

Рог издал девять коротких сигналов.

Погонщики ударили по лошадям с еще бо́льшим остервенением. Бедные животные, оглушенные криками и ударами, которые посыпались на них со всех сторон, рванулись вперед что есть мочи. Пять минут такого напряжения стоили им больше, чем день тяжелой работы.

Рог протрубил двенадцать раз. Кони и люди напрягли последние силы. Толстый железный трос натянулся, как тетива, а железный брус на носу барки, к которому он был привязан мертвым морским узлом, раскалился от трения. Шкипер стоял на носу, держа острый абордажный топорик наготове.

В момент, когда судно развило наибольшую скорость, он одним резким и сильным ударом обрубил канат на носу барки.

Натянутый до предела трос взвился в воздух со свистом лопнувшей гигантской струны. Лошади от толчка припали на передние ноги, а коренной, с размаху ударившись о землю, сломал себе шею — вот почему еще загодя слез с коня форейтор.

Освобожденное от каната судно круто изменило курс и, повернувшись носом на север, пошло по инерции, пересекая реку.

Моряки называют этот смелый маневр «кантованием».

Тяжелое судно идет при «кантовании» без всяких усилий. Его гонит не пар, не ветер в парусах, не весла в руках гребцов и даже не течение, — напротив, оно ведь встречное, — лишь сила инерции заставляет судно идти вперед к противоположному берегу.

Этот сложный маневр, при котором надо было принимать в расчет силу инерции, расстояние до берега и встречное течение, сбавляющее ход судна, сделал бы честь даже самому опытному штурману, прошедшему курс судовождения. Но самоучка рулевой полагался лишь на собственный опыт.

С той минуты, как Тимар обрубил буксирный канат, все живое на судне было отдано в руки одного человека — рулевого. Тогда-то Янош Фабула и показал, на что он способен.

— Помоги нам, боже! — вымолвил он и налег всем туловищем на штурвал. Судно понеслось по заливу, у штурвала теперь должны были встать двое, но и они едва справлялись со встречной волной.

Тимар по-прежнему стоял на носу, измеряя лотом глубину русла. Одной рукой он держал шпагат с оловянным грузилом, другой молча показывал рулевому, сколько футов до дна.

— Помоги нам, боже!

Янош так хорошо знал здешние скалы, что мог на глаз определить поднявшийся уровень воды. Судно находилось в надежных руках. Если бы Фабула допустил хоть малейшую оплошность, если бы барка хотя бы на мгновенье замедлила ход и отклонилась от курса, она бы, подобно злополучной мельнице, оказалась вовлеченной в бездонную периградскую пучину, а прекрасная гречанка разделила бы судьбу белой кошки.

Барка благополучно миновала первые рескивальские пороги. Скверное это место, коварное: бег судна здесь замедляется — сила инерции на исходе, а пролив весь усеян острыми зубьями рифов.

Перегнувшись через борт, Тимея смотрела на прозрачную водную гладь. В набегавшей волне отчетливо виднелись рифы самых различных оттенков: зеленые, желтые, красноватые каменные глыбы как бы составляли огромную мозаику. Между рифами сновали серебристые стайки рыб с розовыми плавниками. Зрелище это восхищало Тимею.

На барке воцарилась глубокая тишина: все, кроме не ведавшей страха белолицей гречанки, понимали, что место, где они плывут, в любую минуту может стать для них кладбищем. Только промысел всевышнего мог спасти их от столкновения с подводной скалой.

Вскоре судно очутилось в заливе, образованном выстроившимися полукругом скалами. Старожилы называли этот залив «Стреляющим», может быть потому, что звуки разбивающихся о здешние скалы волн действительно напоминали непрерывную ружейную пальбу.

Главный рукав Дуная образовал здесь довольно глубокий бассейн, поэтому подводные рифы были не столь уж опасны. Сквозь зеленый полумрак проступали лишь смутные очертания огромных ленивых рыбин, почти недвижимо стоявших в воде. То были морские гости — белуги. Можно было увидеть и речного разбойника — огромную щуку, вспугивавшую своим появлением пестрый табор отдыхающих мелких рыбешек.

Тимея с удовольствием наблюдала за игрой обитателей подводного царства, глядя на них как бы с птичьего полета.

Очнулась она от того, что Тимар вдруг резко схватил ее за плечи, оторвал от борта, почти на руках перенес в каюту и с шумом захлопнул за нею дверь.

— Ох-хо-хо!! Берегись, — закричали в один голос все, кто был на судне.

Не в силах понять, что происходит и почему с ней так грубо обращаются, Тимея прильнула к окну каюты.

Барка, благополучно пройдя скалистым заливом, уже готовилась войти в румынский канал, но тут, у самого входа в него, ураганный ветер поднял высоченную волну. Преодоление этой последней трудности было самым грозным моментом в операции «salto-mortale».

Через оконце каюты Тимея видела Тимара, стоящего на носу судна с огромным багром в руках. Но уже в следующее мгновенье раздался оглушительный рев, и гигантская, словно гора, вся в пене, волна захлестнула барку. Зеленые брызги обдали окно каюты — Тимея закрыла глаза. Спустя минуту, когда она вновь открыла их, шкипера на носу корабля уже не было.

Снаружи донесся громкий крик. Тимея бросилась к выходу и на пороге столкнулась с отцом.

— Мы тонем? — спросила она.

— Нет. Судно спасено, но шкипера смыло волной.

Сообщение это не ошеломило Тимею, и хотя все произошло у нее на глазах, сердце ее даже не дрогнуло. Удивительное дело! При виде гибнущей в волнах белой кошки она пришла в отчаяние и не смогла сдержать слез, а теперь, когда река поглотила шкипера, она не выдавила из себя ни слова сочувствия.

Впрочем, что же тут странного? Ведь кошка так жалобно мяукала, взывая о помощи, а человек молчал, упрямо бросая вызов стихии. К тому же белая кошка — маленькое милое существо, а шкипер — дерзкий грубиян. И, наконец, бедная кошка была беззащитной, а шкипер — сильный и ловкий человек, наверняка сумеет постоять за себя в любой обстановке — на то он и мужчина!

Успешно совершив рискованный маневр, барка спокойно поплыла по каналу. Захватив багры, матросы бросились к шлюпке, чтобы поспешить на поиски Тимара. Эфтим, высоко подняв над головой мешочек со звонкими монетами, потрясал им, обещая большую награду за спасение шкипера. «Сто золотых тому, кто вытащит его живым из реки!» — кричал он.

— Придержите-ка свое золото, сударь! — послышался вдруг мужской голос с другого конца судна. — Я уже здесь.

По якорному канату на корму взбирался Тимар. Вот это человек! Такой нигде не пропадет!

Шкипер как ни в чем не бывало тут же отдал распоряжение трем матросам:

— Спустить шлюпку! Едем на берег!

— Переоденьтесь! — посоветовал ему Эфтим.

— Излишняя роскошь! — отвечал Тимар. — Сегодня придется еще не раз принять ванну. По крайней мере, больше не промокну. Надо спешить.

Последнюю фразу он сказал шепотом. У торговца беспокойно блеснули глаза.

Шкипер спрыгнул в лодку и направил ее к ближайшему причалу, где он надеялся достать тягло. Там он быстро подрядил восемьдесят волов, на барке тем временем приготовили новый буксирный канат, а затем впрягли волов. Не прошло и полутора часов, как «Святая Борбала» уже продолжала свой путь через Железные ворота, идя теперь вдоль левого берега.

Когда Тимар вернулся на судно, одежда на нем уже высохла. Барка, а с нею вместе груз, команда судна, Эфтим и Тимея были, можно сказать, дважды спасены от верной гибели. Своим спасением они были обязаны Тимару.

Собственно говоря, что ему до них? Ради чего он так старается, рискует жизнью? Ведь он всего-навсего рядовой шкипер, получает довольно скудное годовое жалованье; ему, по сути дела, абсолютно безразлично, чем гружен корабль: пшеницей ли, контрабандным ли табаком или настоящим жемчугом, — ведь ему все равно платят одинаково.

Именно так рассуждал про себя «чиститель» — здесь, в спокойных водах румынского канала, он вновь затеял с рулевым разговор, прерванный испытаниями, выпавшими на долю судна.

— Признайтесь, дружище, никогда еще мы не были так близко к преисподней, как нынче?

— Что верно, то верно, — отозвался Фабула.

— Какая же вам нужда испытывать судьбу и рисковать жизнью в день святого Михая?

— Гм… — буркнул Янош Фабула, на миг приложившись к своей фляге. — А какой куш вам положен за день работы?

— Двадцать крейцеров, — ответил чиновник.

— Какой же дьявол заставляет вас рисковать жизнью вместе с нами из-за двадцати несчастных крейцеров? Я вас вроде сюда не звал. А мне на сутки положен целый форинт, не считая харчей. Выходит, мне на сорок крейцеров больше смысла рисковать головой.

Чиновник покачал головой и откинул со лба капюшон, чтобы лучше слышать.

— Сдается мне, — сказал он, — что ваше судно бежит от турецкого корабля, который следует за нами по пятам. За «Святой Борбалой» — погоня.

— Кхы!.. — Рулевой закашлял так усердно, что совсем охрип и не в силах был издать ни звука.

Мое дело — сторона… — пожав плечами, сказал «чиститель», — я австрийский таможенник, и до турок мне нет никакого дела, но что я знаю, то знаю.

— Ну так узнайте же и то, чего не знаете! — пробасил Янош Фабула. — Да, нас преследует турецкая галера, из-за нее мы и следы запутываем, и этот чертов крюк проделываем. Суть в том, что белолицую красотку, которую вы видите там, у каюты, султан хочет забрать к себе в гарем. Но отец предпочел бежать с ней из Турции. Наше дело — помочь им ступить на венгерскую землю, где султан не вправе их преследовать. Теперь вы знаете все и больше ни о чем не спрашивайте. Лучше ступайте-ка к великомученице Борбале да взгляните, не загасило ли волной лампаду. Коль не горит лампада, зажгите ее снова да не забудьте, если вы истинный католик, спалить перед тем три вербных сережки.

«Чиститель» неохотно поднялся и, достав огниво, брюзгливо пробурчал:

— Я-то истинный католик, а вот про вас говорят, что вы католик лишь на корабле, а как ступите на землю, становитесь кальвинистом. На воде-то вы богу молитесь, а на суше только и слышишь от вас сквернословие. И еще говорят, что имя ваше — «Фабула» — по-латыни означает «сказка». Ну что ж, так и быть, на этот раз я поверю сказкам, которые услышал от вас…

— Вот это мудрые слова! А теперь ступай, ступай да не показывайся, пока не позову.

* * *

Двадцати четырем гребцам турецкого судна потребовалось битых три часа, чтобы подняться вверх по Дунаю от того места, где они впервые увидели перед собой «Святую Борбалу», до Периградского острова, разделявшего реку на два рукава. Скалистые вершины острова скрыли от турок весь дунайский бассейн. Преследователи не могли видеть, что происходило за скалами.

На подступах к острову турки увидели плавающие доски и бревна, выброшенные из пучины на поверхность реки. То были останки погибшей мельницы, но со стороны их трудно было отличить от корабельных снастей.

Миновав остров Периграда, турецкая галера вышла в открытые воды. Дунай просматривался теперь на расстоянии полутора миль. Ни единого судна не видно было ни на реке, ни у причалов. Лишь у самого берега полоскались на мелкой речной ряби крошечные рыбачьи лодки и плоскодонные суденышки.

Галера поднялась немного вверх по реке, держась середины, а затем пристала к берегу. Турки спросили у пограничной охраны, не проходило ли тут судно с грузом. Охрана уверяла, что за последнее время ни один корабль до этих мест не доходил.

Проплыв дальше, турки нагнали погонщиков лошадей, буксировавших «Святую Борбалу» до Периграды. Турецкий капитан допросил и их.

Погонщики оказались добрыми сербскими парнями. Уж они-то знали, как сбить турок со следа «Святой Борбалы». «Затянуло ее в периградскую пучину вместе с грузом и людьми, вон даже канат оборвало», — сказали они. Не дослушав сетований погонщиков, — кто, мол, теперь оплатит их труд, — турки отпустили их восвояси. (Впоследствии, под Оршовой, погонщики снова встретили «Святую Борбалу» и тянули ее дальше вверх по течению.) Турецкая галера развернулась и стала спускаться вниз по Дунаю.

Когда турки вновь проходили мимо Периграды, они заметили с борта судна пляшущую на волне доску. Доску эту вытащили на палубу и увидели запутавшийся на ней канат с небольшим железным якорем: доска была от мельничной лопасти.

Канат распутали и высвободили якорь, и тут-то стало видно выбитую на якоре большими буквами надпись: «Святая Борбала».

Теперь у турок не оставалось никаких сомнений относительно судьбы барки. Наверняка на судне оборвался буксирный канат, экипаж выбросил якорь, но тот не выдержал груза, судно занесло в стремнину, и вот останки судна плавают на поверхности, а останки людей покоятся на дне речном в глубокой могиле.

— О великий аллах, не идти же нам за ними следом!


Придирчивый досмотр



Две смертельные опасности «Святая Борбала» оставила позади: коварные скалы заточенного в темницу Дуная и турецкую галеру, преследовавшую беглецов по пятам. Впереди барку ждали два новых суровых испытания: штормовой бора и карантин в оршовском порту.

Отвесные скалы в верхней части Железных ворот образуют узкую, в сто саженей, горловину, в которой бурлит могучая река. Грозный поток воды несется здесь между двух сплошных стен под уклон, падая местами с высоты в тридцать футов. Прибрежные скалы, желтые, багряные, зеленые, громоздятся друг на друга, а на вершинах торчат серо-зеленые вихры смешанного леса.

Над скалой в три тысячи футов на фоне узкой полоски неба такой чистой синевы, будто бездонная вселенная накрыта голубым стеклянным сводом, плавно парят и кружат горные орлы. Впереди, без конца и края, высятся скалистые горы.

Поистине поразительная картина предстает взору: в узком скалистом ущелье, всем чертям назло, упрямо движется навстречу хлещущим через борт волнам утлая скорлупка без мотора, без паруса, без весел. Низко сидящая на воде барка все ползет и ползет вверх по реке, против течения, против ветра, а на ней горстка людей, каждый из которых надеется либо на свой разум, либо на свое богатство, либо на свою силу, либо на свою красоту.

Даже грозный бора не страшен здесь судну. Двойные шпалеры скал перехватывают порывы ураганного ветра. И рулевой на судне, и погонщики волов на берегу могут наконец перевести дух.

Но бора не дремлет.

День клонился к вечеру. Фабула передал руль второму рулевому, а сам, пристроившись у жаровни на корме судна, занялся приготовлением шашлыка «по-разбойничьи». Подбросив поленья в огонь, он нанизал на деревянные шампуры куски говядины вперемежку с салом и свининой, туго-натуго перетянул их бечевой и поворачивал над огнем до тех пор, пока мясо не стало вполне съедобным.

Вдруг клочок чистого неба между двух накренившихся грозных скал потемнел. С борой шутки плохи.

Огромная свинцовая туча в мгновение ока заволокла синий небосвод, и в ущелье воцарилась тьма. Над головой — бегущие тучи, по сторонам — темные скалы. Зеленоглазая молния сверкнула в вышине, и раздался оглушительный гром. Острие молнии вонзилось в Дунай перед самым носом судна, на мгновение озарив адским пламенем крутые берега. От страшного треска, усиленного тысячеустым эхом и водной гладью, как будто разверзлась земля. Хлынул ливень.

Наперекор стихиям, барка продолжала путь, спеша засветло пришвартоваться у Оршовы и не застрять там на ночь.

Вокруг не было видно ни зги. Только при вспышке молнии на миг все озарялось зловещим светом. Подавать здесь сигналы рожком бессмысленно: он слышен лишь на румынском берегу. Но умный, смекалистый человек всегда найдет выход из положения.

Шкипер встал на носу судна, взял в руки кремень и огниво и принялся высекать искру.

Ливню не погасить искры. И через густую сетку дождя погонщики волов увидят эти искры, сосчитают количество ударов и по этим сигналам поймут, что от них требуется. Тем же способом они подадут с берега ответ. Это тайный телеграф контрабандистов и здешних речников. Язык знаков в совершенстве разработан жителями обоих берегов, разделенных государственной границей.

Тимее гроза пришлась по душе.

Накинув бурнус, она глядела в иллюминатор и, улучив момент, окликнула Тимара:

— Мы как в склепе!

— Нет, мы рядом с ним, — отвечал шкипер. — Вон тот высокий утес, который словно зажигается от молнии, зовется Могилой апостола Петра. А два каменных истукана рядом — это две старухи.

— Какие старухи?

— Предание гласит, что две старухи — румынка и венгерка — поспорили между собой, кому принадлежит могила святого Петра: Румынии или Венгрии. Святой апостол никак не мог заснуть от их криков и в гневе своем превратил старух в безмолвные каменные изваяния.

Тимея не поняла шутку, и легенда ей не понравилась.

— А откуда известно, что здесь могила святого? — спросила девушка.

— На той скале растет много целебных трав, излечивающих разные болезни. Эти травы вывозят отсюда за тридевять земель.

— Значит, святые апостолы даже после смерти творят добро, — заключила она.

— Тимея! — послышался из каюты повелительный голос Эфтима.

Девушка отошла от окна и спустила жалюзи. Когда Тимар, стоявший на носу барки, вновь обернулся, Тимеи уже не было видно.

Наперекор грозе барка двигалась вперед.

Наконец она вышла из мрачного склепа.

И как только раздвинулись суровые скалы, тучи над головой тоже исчезли, словно их и не бывало. Своенравный бора унес их прочь так же внезапно, как и нагнал. Перед путниками открылась прекрасная долина Черна. Холмистые склоны по обоим берегам были сплошь покрыты виноградниками и фруктовыми садами; заходящее солнце пригревало белые домики, утопающие в зелени стройные башни с красными черепичными крышами; на небе сквозь кристальную сетку дождя сверкала радуга.

Дунай уже не казался грозным, он степенно катил свои воды широким руслом, и на западе на сапфирно-синей глади показался остров — город и порт Оршова.

Здесь их ждало четвертое, самое опасное испытание… Солнце уже зашло, когда «Святая Борбала» встала на якорь у Оршовы.

— Быть завтра урагану! — пробурчал Фабула, поглядывая на пурпурный закат.

Вечернее небо напоминало разлившуюся вулканическую лаву, оно отсвечивало всеми оттенками багряного заката. Просвет в облаках открывал взору изумрудно-зеленое небо. А на земле горы и долины, леса и деревни были залиты золотисто-алым светом. Казалось, пылающий Дунай протекал между небом и землей, как древний Флегетон. Посреди реки лежал остров с башнями и тесно сгрудившимися домами, которые сверкали в лучах закатного солнца таким ослепительным сиянием, будто оно вырывалось из огромного горна, через который должна пройти, как через чистилище, каждая живая душа, пересекающая границу зараженного чумой Востока, чтобы вступить на чистую землю Запада.

Но, пожалуй, гораздо сильнее алого зарева, предвещавшего завтра ураган, волновал пассажиров и экипаж «Святой Борбалы» маленький желто-черный шлюп, приближавшийся к барке со стороны Скелы.

Что такое Скела? Это высокая стена — решетка, через которую могут переговариваться, торговаться, заключать разные сделки жители двух соседних стран по обоим берегам Дуная.

Бросив якорь невдалеке от острова, «Святая Борбала» ждала полосатую лодку. В ней сидело трое вооруженных людей, у двоих из них были ружья с примкнутыми штыками, у третьего — пистолет. Кроме того, в лодке находились двое гребцов и рулевой.

Эфтим беспокойно ходил по маленькой площадке перед каютой. Тимар подошел к нему и тихо сказал:

— Таможенная охрана.

Купец достал из кожаной сумки шелковый кошель, вынул из него два мешочка и передал их Тимару.

В каждом мешочке было по сто золотых.

Лодка пристала к судну, и из нее на палубу вышли трое вооруженных людей.

Первым шел таможенный чиновник, который должен был осмотреть судно: нет ли на нем контрабандного товара или оружия? Двое других с ружьями за плечами были сборщиками пошлин. Одновременно в их обязанности входило контролировать, правильно ли таможенник ведет досмотр. Находившийся на судне «чиститель» как лицо полуофициальное обязан был наблюдать за действиями сборщиков пошлин и следить за тем, верно ли они контролируют чиновника. В свою очередь, трое таможенников допрашивали «чистителя», не соприкасался ли кто из пассажиров с чумными.

Все продумано как нельзя лучше: один чиновник проверяет другого, и все вместе друг друга.

За подобный официальный досмотр полагается вознаграждение, установленное для таможенника в сто крейцеров, для сборщиков пошлин — по двадцать пять и для «чистителя» — пятьдесят. Тариф довольно скромный!

Когда таможенник поднялся на палубу, «чиститель» был уже тут как тут и шел ему навстречу. Таможенник почесал ухо, «чиститель» потер нос. На этом закончился их разговор.

После этого таможенник обернулся к шкиперу, а два сборщика пошлин взяли винтовки наперевес. Тот, кто допрашивает, должен стоять не ближе, чем в трех шагах от того, кого допрашивают. Как знать, не является ли вновь прибывший переносчиком чумы.

Допрос начался.

— Откуда?

— Из Галаца.

— Владелец судна?

— Атанас Бразович.

— Владелец груза и фрахтователь?

— Эфтим Трикалис.

— Документы?

Процедура предъявления документов сопровождалась величайшими мерами предосторожности.

Раскрошив над жаровней с углем сосновые шишки и полынь, подержали некоторое время над дымом документы, поворачивая их то одной, то другой стороной, и только тогда железными щипцами поднесли не ближе, чем на метр-полтора к глазам таможенника, который, не дотрагиваясь до бумаг, удостоверялся в их подлинности. Затем таким же способом документы возвращались владельцам.

За время всей этой процедуры таможенник не произнес ни слова.

Жаровню унесли, и на ее место поставили кувшин с водой.

Это была большая глиняная посудина с широкой горловиной, в которую свободно мог просунуть кулак всякий, кому это надлежало сделать.

Кувшин с водой являлся важнейшим атрибутом взимания дани с путешественников.

Поскольку восточная чума, как известно, особенно липнет к благородному металлу, капитанам прибывающих с востока судов полагалось причитающуюся пошлину опустить в кувшин, а западный страж таможенных границ, запустив вслед за тем свою руку в тот же очистительный сосуд, выуживал монеты уже совершенно безбоязненно.

Итак, Тимар опустил в кувшин руку с двумя мешочками и тут же вытащил ее обратно, разжав пальцы.

Вслед за ним ту же манипуляцию проделал таможенный чиновник, с той лишь разницей, что, когда он вынул руку из кувшина, она была сжата в кулак. Рука быстро исчезла в широком кармане чиновничьего мундира.

О! Ему незачем было рассматривать на свету пойманный куш. Он чувствовал его на ощупь, по весу: ведь золото чует даже слепой. Ни единый мускул не дрогнул на лице таможенника.

Следующими были сборщики пошлин. С таким же невозмутимо официальным видом они выудили со дна кувшина то, что причиталось им.

Потом к кувшину бесшумно проскользнул «чиститель». Лицо его было строгим и угрожающим. От одного его слова зависело, сколько дней — десять или двадцать — проведет в карантине прибывшее судно вместе со всеми его пассажирами. Но и на его лице не дрогнул ни один мускул во время процедуры с кувшином.

Ну и хладнокровны же эти люди! Выполнение служебного долга для них превыше всего!

Наконец таможенник с напускной строгостью потребовал, чтобы его пропустили в трюм корабля. Это желание было немедленно выполнено. В трюм разрешается входить только таможенникам, без посторонних. И вот, когда эта троица осталась одна, на их лицах впервые промелькнуло подобие самодовольной и хитрой усмешки. «Чиститель» остался на палубе, но и он, скрыв лицо под капюшоном, не мог удержаться от улыбки.

Таможенники развязали наугад один из мешков, и из него посыпалось зерно.

— Пшеничка-то с куколем! — заметил один из них.

Разумеется, в других мешках тоже оказалась пшеница, и такого же качества.

О результатах досмотра тут же, в трюме, составили протокол: один из вооруженных чиновников держал чернильницу и перо, другой — протокольный журнал. Записали все по форме. Кроме того, таможенник черкнул на отдельном листке записку, сложил лист вдвое, скрепил сургучом и официальной печаткой, но имени адресата не написал.

Затем, тщательно обследовав все углы и закоулки судна, где, разумеется, ничего подозрительного не было обнаружено, трое таможенников вновь вышли на свет божий.

Солнце давно закатилось, и сквозь рваные облака светил ущербный месяц. Казалось, он играет с ленивыми облаками, то прячась в них, то снова выглядывая.

Таможенник подозвал к себе шкипера и официальным тоном сообщил, что на вверенном ему судне никаких запретных товаров не обнаружено. Тем же бесстрастным голосом он призвал «чистителя» и велел доложить о санитарном состоянии судна.

«Чиститель», произнеся слова присяги, подтвердил, что судно, равно как и экипаж и пассажиры, «чисто».

После этого было выдано свидетельство, что документы корабля в полном порядке. Тут же была составлена и расписка на законно полученное ими вознаграждение за таможенный досмотр: сто крейцеров — таможеннику, дважды по двадцать пять крейцеров — сборщикам пошлин и пятьдесят крейцеров — «чиновнику-смотрителю». Все учтено до последнего гроша. Расписка сия была отправлена владельцу корабельного груза, который все это время трапезничал в своей каюте. От него потребовали подтверждение об уплате причитающихся сборов.

На основании этих документов судовладелец и другие официальные лица смогут убедиться, что шкипер судна действительно передал таможенной охране столько крейцеров, сколько получил от владельца груза, и что все до последнего гроша учтено.

Гроши-то учтены, а вот золото!..

По правде говоря, в уме Тимара мелькнула мысль — а что, если из пятидесяти золотых, которые должны выловить из кувшина эти трое вооруженных гранычар, десять оставить себе (хватит с них и сорока!) — ведь все равно об этом никто не узнает. С таким же успехом можно было спокойно присвоить себе и половину — кто его проверит? Те, кому предназначались эти золотые, вполне удовольствовались бы и половинным кушем…

Но затем другая мысль вытеснила первую:

«Ты сейчас даешь взятку, правда, не из своего кармана — это деньги Трикалиса. Значит, того требуют его интересы. Ты передашь все деньги и будешь чист, как этот кувшин с прозрачной водой. Почему подкупает таможенников Трикалис — ты не знаешь. Везет ли он контрабандный товар, бунтовщиков, преследуемого авантюриста, который сорит деньгами ради того, чтобы вырваться на свободу, — не твоя забота. Но стоит хоть одной монете пристать к твоим рукам, и ты уже соучастник чужого греха, лежащего на чьей-то совести. Нет, уж лучше подальше от соблазна!»

Таможенник выдал экипажу разрешение продолжать путь, в знак чего на корабельную рею был поднят бело-красный флаг с черным орлом.

Удостоверившись официально, что идущее с востока судно «чисто» и не подлежит карантину, таможенник пренебрег обязательным мытьем рук и, обменявшись крепким рукопожатием с Тимаром, сказал ему:

— Вы едете в Комаром. Там вы встретитесь с интендантом господином Качукой. Передайте ему это письмо. Здесь нет адреса, да это и не требуется. Вы и так запомните его имя: Качука, почти название испанского танца. Как прибудете в Комаром, сразу же и разыщите его. Не пожалеете.

И он милостиво потрепал шкипера по плечу, словно тот был по гроб жизни всем ему обязан. Затем таможенники спустились по трапу с корабля и отчалили на своей полосатой лодке.

Теперь «Святая Борбала» могла беспрепятственно продолжать свой путь, и если бы даже с трюма до палубы она была гружена мешками соли, кофейных зерен, турецкого табака, если бы каждый человек на ее борту был заражен черной чумой или проказой, отныне никто не имел права задерживать ее.

Между тем подлинная тайна судна не имела ничего общего ни с контрабандой, ни с чумным мором…

Пряча в бумажник письмо без адресата, Тимар подумал про себя: «Любопытно, что в нем написано?»

Письмо было лаконичным:

«Свояк! Предлагаю твоему особому вниманию подателя сего письма. Это — золотой человек!»


«Ничейный» остров



Оставшиеся на сербском берегу погонщики лошадей той же ночью паромом переправились на венгерскую территорию. По дороге они распускали слух, что барка вместе с людьми затонула в периградской пучине, и в доказательство показывали оборванный буксирный канат — единственное якобы, что осталось от «Святой Борбалы».

К утру в оршовском порту барки и след простыл. Если бы даже капитану турецкой галеры случайно и пришла в голову мысль дойти на веслах до Оршовы, то и там он бы не нашел того, кого искал. От Оршовы же и до Белграда турки контролировали Дунай лишь с правого берега: от левого берега до фарватера реки власть турок не распространялась. Новооршовская крепость была последней цитаделью Оттоманской империи на Дунае.

В два часа пополуночи «Святая Борбала» отчалила от Оршовы. Ночью ветер в этом районе обычно стихал, и было бы грешно не использовать благоприятную погоду. Матросы получили двойную порцию водки для поднятия духа, и вскоре за Оршовой в предутренней тишине снова раздался меланхоличный звук сигнального рожка.

Барка отчалила в полной тишине: на стенах Новооршовской крепости протяжно перекликались турецкие часовые. Первый сигнал «Святой Борбалы» прозвучал лишь тогда, когда гора Аллион, возвышавшаяся над Оршовой, скрылась из виду за новой грядой.

Услышав рог, Тимея вышла из своей каюты, где, укрывшись белым бурнусом, сладко спала несколько часов кряду. На палубе она надеялась отыскать отца, который бодрствовал всю ночь, ни разу не зашел в каюту и, что самое странное, не выкурил за это время ни одной трубки. Ночью на судне огня не зажигали, чтобы, не дай бог, не привлечь внимания турецких часовых.

Тимея чувствовала, что ей нужно как-то загладить свою вину перед Тимаром, и первая окликнула его, попросив рассказать, чем замечательны места, мимо которых проплывала сейчас барка. Сердце подсказывало ей, что она многим была обязана Тимару.

Синий рассвет застал барку вблизи Оградины. Стоя у борта, Тимар показывал Тимее исторические памятники восемнадцативековой давности, мимо которых они проплывали. На крутой скале была высечена скрижаль, которую поддерживали два крылатых ангела в окружении дельфинов. На ней воздавалась хвала деяниям священного императора Трояна.

Тимар протянул Тимее подзорную трубу, чтобы она смогла прочесть высеченные строки.

— Я не знаю этого языка! — сказала Тимея.

Надпись была сделана по-латыни.

Когда на сербском берегу скрылась из вида гора Штербец, барка вошла в скалистое ущелье, вновь суживающее русло Дуная до пятисот футов: извилистое русло реки, теряющееся в опаловом тумане, было зажато отвесными, высокими скалами. Из расщелины скалы с высоты не менее тысячи футов бил серебряный родник, похожий на тонкий солнечный луч. Рассекая дымку тумана над водой, он прямой струей падал в Дунай. Скалы шли сплошной стеной. Вдруг они раздались, и в этот просвет на минуту открылся вид на совсем иной, цветущий край со стройной белой колокольней вдали. Там, за этой колокольней, была Венгрия.

Тимея не отрывала глаз от чудесного ландшафта, пока скалы снова не сомкнулись, закрыв от взора прекрасный край.

— Мне кажется, — заговорила Тимея, обращаясь к Тимару, — что мы идем по длинному тюремному коридору в страну, из которой нет возврата.

Чем выше поднимались скалы, тем темнее становился Дунай, и, как бы в завершение суровой панорамы, на берегу разверзла огромную пасть глубокая пещера, по обеим сторонам которой протянулись редуты.

— Вот и пещера Ветеран! — сказал шкипер. — Здесь сто сорок лет назад триста человек с пятью пушками сражались сорок дней против целой армии турок.

Тимея только молча покачала головой.

— А сорок лет назад, — продолжал Тимар, — на этом самом месте наши отряды снова сразились с турками. Под здешними скалами армия Осман-паши потеряла более двух тысяч убитыми.

Тимея нахмурила тонкие брови и таким ледяным взглядом смерила шкипера, что у того отпала охота похваляться военными подвигами своих соотечественников. Прикрыв рот шалью, Тимея отвернулась от него и скрылась в каюте. До самого вечера не показывалась она на палубе.

Из окна своей каюты девушка видела, как мимо проплывали руины древних крепостей, одинокие, потемневшие от времени пограничные сторожки, покрытые лесом скалы Клиссуры, как надвигались на судно громадные утесы, разрезавшие воды Дуная, как мелькали изрезанные трещинами склоны Бабагая, прислушивалась к шуму водопада у знаменитого Тресковацкого порога. Тимею не заинтересовала история восьмигранной крепостной башни, обнесенной боевой стеной с тремя бастионами. Это была знаменитая крепость Галамбоц, с которой связано предание о красавице Цицелле Розгони, о гибели Жигмонда — короля венгров — и поражении мадьярского войска. Всего этого Тимея так и не узнала.

Собственно говоря, оба скалистых берега на всем своем протяжении принадлежали истории двух народов, которым нелепая судьба предначертала долгую вражду. И все бои между ними начинались с поединка на этих скалах. Железные ворота — не что иное, как длинная катакомба, хранящая кости тысяч и тысяч воинов.

Тимея не покидала своего убежища ни в этот, ни на следующий день. Склонившись у окна над альбомом, она рисовала пейзажи, сменявшиеся за бортом медленно плывущего судна.

Прошло трое суток, прежде чем барка достигла устья Моравы, впадающей в Дунай.

В дельте Моравы расположился Сендрё. На тридцати шести башнях этого города-крепости в последнее столетие развевались поочередно то флаги с изображением девы Марии, то знамена с турецким полумесяцем. Крепостные стены этого города побурели от пролитой крови сражавшихся здесь армий.

Чуть поодаль виднелись полуразрушенные стены древней крепости Кулич, на вершине горы высились руины замка Рама. Вокруг него — сплошные надгробные памятники.

Но любоваться древностями и вспоминать былую славу народов, некогда населявших эти места, было сейчас недосуг: путешественников ждали новые испытания.

Северный ветер с венгерской равнины достиг ураганной мощи и с такой яростью обрушился на судно, что погонщики лошадей окончательно выбились из сил. Злой норд относил барку к другому берегу.

Двигаться вперед стало невозможно. Пришлось остановиться.

Трикалис о чем-то пошептался с Тимаром, и шкипер направился к рулевому.

Фабула закрепил руль канатом и отошел к борту. Он приказал гребцам поднять весла и передал на берег погонщикам лошадей команду сделать привал. И лошади и гребцы были бессильны против ветра.

Барка находилась перед островом. Вытянутый узкий мыс вонзился в русло Дуная. Северная его сторона была крутой и обрывистой и поросла могучим старым ивняком.

Предстояло поставить барку за мысом с южной его стороны, где «Святая Борбала», защищенная от северного ветра и скрытая от посторонних глаз, могла бы спокойно дождаться затишья. Беда, однако, заключалась в том, что путь к южной оконечности мыса был не судоходен, изобиловал мелями и острыми рифами.

Как же попасть в эту тихую гавань?

Лошади здесь не помогут: на острове не было прибрежной дороги; весла тоже выручить не могли — при сильном встречном ветре против течения не пойдешь. Оставалось последнее средство — «лебедка».

Барка встала на якорь посреди Дуная и выбрала с берега буксирный канат. К нему прикрепили второй якорь и погрузили на шлюпку. Гребцы налегли на весла и направились к мысу с подветренной стороны. Когда канат натянулся, малый якорь выбросили на дно и вернулись на судно.

Теперь подняли первый якорь, закрепили другой конец буксирного каната на деревянной лебедке и вчетвером принялись вертеть ее.

Канат медленно наматывался на лебедку, и судно постепенно подтягивалось к месту, где был выброшен второй якорь.

Это был тяжелый, изнурительный труд.

Когда судно достигло дальнего якоря, матросы снова выбросили первый, еще ближе к южной стороне мыса, и снова заскрипела лебедка. И так до тех пор, пока пядь за пядью барка не преодолела расстояние до мыса наперекор течениям и ветрам. Вот что такое «речная лебедка».

Полдня прошло, прежде чем барка ценою неимоверных человеческих усилий прошла путь от середины Дуная до гавани за мысом. Этот день был тяжелым для тех, кто работал, и скучным для тех, кто праздно стоял у борта. Что и говорить — неутешительное занятие! Куда приятней на судоходном Дунае! Там, по крайней мере, можно было любоваться разрушенными древними замками и крепостями на берегах, навстречу нет-нет да и проплывали суда, шумели, перебирая лопастями, водяные мельницы. Теперь все это осталось позади. Корабль вошел в пустынный залив. Справа тянулся остров, весь в зарослях тополей и ракит, без всяких следов людского жилья. Слева воды Дуная скрывались за густым непроходимым камышом, в котором издали смутно вырисовывалось маленькое пятнышко суши, обозначенное высокими серебрянолистыми тополями.

В нелюдимый край первозданной тишины зашла на отдых «Святая Борбала».

А тут новая беда. Неожиданно выяснилось, что на судне кончилось продовольствие. Отправляясь в долгий путь из Галаца, экипаж рассчитывал сделать, как обычно, остановку в Оршове и запастись там свежей провизией. Но поскольку из Оршовы пришлось уходить в спешке и к тому же ночью, то на корабле не осталось ничего, кроме небольших запасов кофе и сахара да коробки турецкой халвы, которую Тимея ни в коем случае не желала открывать, так как везла ее кому-то в подарок.

Но Тимар не унывал.

— Быть не может, — говорил он, — чтобы поблизости не оказалось жилья. А овец и коз здесь разводят повсюду. За деньги все можно достать.

Вскоре случилась еще одна неприятность. Стоя на якоре, барка испытала такую сильную качку, что Тимея заболела морской болезнью, ей стало плохо.

«Надо найти хоть какое-нибудь прибежище, чтобы Тимея с отцом могли спокойно провести ночь», — думал Тимар.

Благодаря своему острому зрению шкипер заметил струйку дыма, поднимавшегося над тополями в камышах. «Значит, там есть люди, — подумал он, — отправлюсь-ка я взглянуть, кто там обитает».

На корабле была плоскодонная лодка-душегубка, которую матросы обычно использовали для охоты на диких уток в часы вынужденного безделья.

Тимар спустил плоскодонку на воду, захватил с собой ружье, ягдташ и сеть, — кто знает, может, попадется дичь или рыба, — и один, налегке, направил лодку в камыши, одновременно гребя и управляя коротким, широким веслом.

Опытный охотник, Тимар быстро нашел проход в камышовых зарослях. Водоросли служили ему ориентиром. Где на поверхности воды колыхались листья кувшинок с зелено-белыми тюльпановидными цветами, там было глубоко и лодка проходила беспрепятственно. Там же, где по воде расстилался вязкий зеленый ковер, который при малейшем ударе веслом вспыхивал голубым пламенем и брызгал плесенью, — была топь, грозившая страшной гибелью каждому, кто попадал в ее зловонные владения.

Тому, кто не знает тайных знаков болотного мира, ничего не стоит заблудиться и потеряться в камышах.

Пробившись сквозь заросли, Тимар внезапно увидел перед собой маленький кусочек суши. Это был еще совсем молодой наносный остров, не обозначенный даже на самых подробных судоходных картах.

В фарватере правого рукава Дуная громоздились высокие валуны, вокруг которых за многие годы образовались наносные отмели. В одно из половодий под напором реки льдины снесли береговые скалы соседнего острова Острава и увлекли массу земли и камня вместе с вывороченными деревьями на эту отмель за валунами. Так все это там и осталось. Затем, на протяжении полустолетия, каждой весной река все прибавляла земли, ила и камней. На плодородной илистой почве буйно разрастались молодые побеги, давая жизнь новому острову с пышной первобытной растительностью. Остров был ничей: не знал он ни власти помещика, ни королевских, ни божьих законов, не принадлежал ни к одной стране, ни к какому комитату, ни к одному из приходов. Много таких райских уголков рассеяно по турецко-сербской границе, где не пашут, не сеют, не косят, не пасут. Это привольный край диких цветов и непуганой дичи. И — кто знает? — чей это еще край, кто там еще обитает?

Северный берег выдавал происхождение острова: он был загроможден гладкими и пузатыми, как бочки, высокими валунами, достигавшими человеческого роста. Там и сям валялись кучи высохшего тростника и полуистлевшие бревна. Берег был покрыт коричневатой дунайской ракушкой; в тенистых местах виднелись многочисленные круглые норы, в которые при звуке приближавшихся человеческих шагов спешили укрыться сотни речных черепах.

Вдоль береговой полосы росли низкие кустарники с красноватой листвой. В паводок они задерживали лед. Тимар вытащил плоскодонку на берег и привязал ее к стволу ракиты.

Чтобы проникнуть в глубь острова, ему пришлось продираться сквозь чащу ив и тополей. От постоянных ветров они переплелись между собой ветвями и образовали естественный навес над зарослями вьюна, повилики, тутовника, высоких трав валерианы, примешавших свой пряный запах к целительному тополиному аромату.

В глубокой и широкой низине, где не росли ни деревья, ни кустарники, посреди болота, заросшего буйными травами, виднелись пышные шапки земляного ореха и пахнущего корицей растения, которое по-латыни называется «Sison amomum»; дальше, словно элита флоры, горделиво выделялась куртина чернолистого veratrum, цветущего огромными, ярко-алыми цветами; в ковер буйных трав были вкраплены веселые незабудки. В напоенной ароматом трав и цветов низине, жужжа, роились тысячи ос. Среди цветов тут и там виднелись причудливые зеленые, коричневые и бурые шишки малоизвестного растения из семейства луковичных, отцветавшего весной.

За заливным лугом снова начиналось мелколесье, где ивы и тополя росли вперемежку с дикими яблонями и кустами боярышника. Место здесь было более возвышенное.

Тимар остановился, прислушиваясь. Кругом — ни звука.

Судя по всему, дичи на острове не было: весенний паводок ежегодно заливал луга. Зато птахам, насекомым и растениям здесь раздолье. Впрочем, ни жаворонок, ни витютень, вероятно, сюда не залетают — им здесь не прожить, им нужен обжитой край, где есть посевы.

И тем не менее на этом затерянном острове, несомненно, жили люди.

Ульи диких пчел на деревьях и призывный свист иволги в леваде указывали дорогу к фруктовым садам. Тимар двинулся на птичий посвист.

Продравшись через колючие заросли боярышника, который зло впивался иглами в одежду и руки, Тимар вышел на открытую площадку и замер от изумления. Его взору открылись райские кущи.

Перед ним был плодовый сад, аккуратно разбитый на площади в пять-шесть хольдов,[2] с фруктовыми деревьями, посаженными симметричными группами. Ветви деревьев сгибались под тяжестью плодов. Золотистые, алые яблоки, груши, разнообразные сорта слив как бы составляли гигантский натюрморт. В траве валялись паданцы.

Кусты малины, смородины и крыжовника, рассаженные ровными рядами, образовали естественную изгородь, видневшуюся в просветах между деревьями, усеянными райскими яблоками и айвой.

В этом лабиринте фруктовых деревьев не видно было дорожки: сплошной зеленый ковер луговых трав стлался по земле.

За садом были разбиты цветочные клумбы, манившие к себе свежестью и необычностью щедрых красок. Там росли полевые цветы, которых обычно не встретишь в городских палисадниках и на газонах парков: темно-синие колокольчики, крапчатые лилии, похожие по форме на тюрбаны, и другие причудливые цветы, судя по всему, с любовью выращенные заботливыми человеческими руками. Все это свидетельствовало о близости жилья. Выдавал его и дымок, поднимавшийся над деревьями.

Это был своеобразный, скрытый от мира, дикий уголок. Уютный, с двумя окошками, одно повыше другого, глинобитный домик притулился к огромной скале, нависшей над входом в пещеру, где был расположен очаг и, вероятно, кладовая. В скале пробили дымоход. Крыша дома была покрыта камышом. Длинная веранда из разноцветного штакетника как бы образовывала открытую галерею. С южной стороны домик зарос от земли до кровли диким виноградом, красные и фиолетовые гроздья которого лукаво выглядывали из-за узорчатых листьев. С севера же стены дома оплетал вьющийся хмель — с блестящими, спелыми, зелено-золотистыми шишками. Райская обитель утопала в зелени. Даже вершина утеса и камышовая кровля были покрыты какой-то розоватой травой, словно для того посаженной людьми, чтобы домик совсем слился с природой.

Все это, несомненно, было делом женских рук.


Альмира и Нарцисса



Тимар решительно направился к сказочному жилью. В цветнике была проложена стежка, ведущая к дому, но и она так заросла травой, что, ступая по ней, человек не слышал ни малейшего шороха. Тимар бесшумно дошел до веранды.

Вокруг — ни души.

Перед верандой у самого порога растянулся огромный черный пес. Это был чистокровный ньюфаундленд, к которому сразу проникаешься уважением и невольно хочешь обратиться на «вы».

Четырехлапый хозяин представлял собой замечательный экземпляр этой редкой породы. Огромный, мускулистый, пес растянулся между столбами. Черный страж делал вид, что дремлет, и, казалось, не обращал ни малейшего внимания ни на приближающегося к дому чужака, ни на другое существо, которое явно злоупотребляло его терпением. Это была белая кошка, самым бессовестным образом прыгавшая и кувыркавшаяся по широкой спине ньюфаундленда. В конце концов кошка принялась играть передними мохнатыми лапами пса, словно забавной игрушкой. Когда псу становилось уж очень щекотно, он отдергивал одну лапу и подставлял кошке другую.

Тимар подумал о том, как обрадуется кошке Тимея, не сознавая, что ему может не поздоровиться, если пес вцепится в него.

Пес преграждал вход в дом, не двигаясь с места. Тимар тихим покашливанием попытался обратить на себя его внимание. Но черный ньюфаундленд только приподнял голову, посмотрел на пришельца большими и умными, совсем человечьими, карими глазами, которые, казалось, умели и плакать и смеяться, сердиться и быть ласковыми, и снова с безразличным видом уронил свою огромную голову на землю, словно давая понять, что он не намерен вставать из-за какого-то там пришельца.

Тимар решил, что раз из трубы идет дым, значит, возле очага кто-то хлопочет, и громко приветствовал невидимого хозяина на трех языках: на венгерском, сербском и румынском.

В ответ из кухни послышался женский голос, произнесший на чистом венгерском языке:

— День добрый! Входите. Кто там?

— Я бы вошел, да собака у входа.

— А вы переступите через нее.

— Она не тронет?

— Добрых людей она не трогает.

Набравшись храбрости, Тимар перешагнул через лежащего стража, который даже не шевельнулся, только вильнул хвостом, как бы в знак приветствия.

Вступив на веранду, Тимар увидел перед собой две двери, одна была открыта и вела на кухню, выдолбленную в скале. Там стояла женщина с ситом в руках и трясла им над очагом. Не трудно было догадаться, что женщина не ворожит над очагом, а всего-навсего жарит кукурузные зерна. Прервать это занятие даже ради гостя нельзя, — иначе все испортишь!

Жареная кукуруза — излюбленное лакомство на венгерской земле, и вряд ли кому-нибудь нужно объяснять, что это такое. Между прочим, несколько лет назад на Нью-Йоркской промышленной выставке жюри присудило золотую медаль одному янки, который «изобрел» в Америке способ приготовления жареной кукурузы. Известное дело, разве американцы уступят кому-нибудь приоритет?..

Жареная кукуруза — благословенное блюдо. Ешь ее, ешь — и никак не наешься: вроде бы, кажется, сыт уже, ан нет, опять есть хочется…

Женщина, искусно орудовавшая у очага, оказалась высокой, стройной и статной шатенкой, со строгим выражением плотно сжатых губ, но добрым и дружелюбным взглядом. По лицу, обветренному и загорелому, ей можно было дать лет тридцать. Одевалась она не так, как крестьянки здешних селений: на ней не было ничего пестрого, кричащего, и вместе с тем одета она была очень просто.

— Входите же, сударь, входите, присядьте! — приглашала она.

Голос у нее был глубокий, грудной и удивительно спокойный. Ссыпав белые пузыристые зерна поджаренной кукурузы в плетеную корзинку, хозяйка предложила отведать кушанье. Затем, подняв кувшин с пола, подала его гостю со словами:

— Это свежий вишневый сок, отведайте, пожалуйста.

Тимар сел на плетеный стул, который придвинула ему хозяйка; ему никогда не приходилось видеть таких стульев — он был искусно сделан из прутьев. В это время черный пес встал, потянулся и уселся напротив пришельца.

Хозяйка бросила горсть жареных зерен псу, который, не дожидаясь особого приглашения, захрустел ими. Его примеру последовала и кошка, но клейкие зерна пристали к ее острым зубам. Вполне удовольствовавшись первой пробой, она нетерпеливо подняла переднюю лапу, словно хотела взобраться куда-то. Наконец кошка вспрыгнула на печь и с любопытством уставилась оттуда на некрашеный глиняный горшок, стоявший на очаге: в нем кипело, вероятно, более аппетитное для нее кушанье.

— Удивительный пес! — сказал Тимар, указывая на черного ньюфаундленда. — Такой спокойный, даже ни разу не зарычал на меня.

— Добрых людей он не трогает, сударь. И не лает, когда чувствует, что чужой пришел с добрыми намерениями. Но не дай бог явиться вору! Пес учует его с другого конца острова, и тогда уж вору несдобровать! Он очень сильный. В прошлую зиму к нам по льду пришел волк и позарился на наших коз. Минута — и волк был задушен. Вон на полу его шкура. А друг может на псе хоть верхом кататься: тот даже не огрызнется.

Тимару было приятно, что его приняли за друга. Задержись в его кармане несколько золотых монет после сделки в Оршове, он, возможно, не чувствовал бы себя так уверенно в присутствии громадного ньюфаундленда.

— Откуда вы, сударь, и с чем пожаловали?

— Прежде всего прошу прощения, что нагрянул к вам так внезапно. Мое судно отнесло ветром от противоположного берега, и я вынужден был искать защиты у южного мыса.

— Да, ветер сильный, слышно даже отсюда.

И действительно, сквозь густые заросли с Дуная доносилось завывание ветра.

— Нам придется переждать непогоду на якоре в бухте. Но у нас кончилась провизия, и я высадился на берег, чтобы найти жилье и купить за хорошую цену чего-нибудь съестного.

— Я могу дать вам кое-что, сударь. И плату приму, так как живу этим. В доме найдется козье мясо, кукурузная мука, сыр, фрукты. Берите что угодно. У меня часто берут фрукты торговцы из окрестных сел, ведь мы — садоводы.

(Тимар пока не видел здесь других людей, но, судя по тому, что хозяйка говорила «мы», она жила здесь не одна.)

— Благодарю вас, сударыня, это как раз то, что мне нужно, я пришлю сюда рулевого с матросами, и они перенесут провизию на судно. Скажите, сударыня, сколько будет стоить провизия для семи человек на трое суток?

— Не доставайте кошелек, сударь, деньги мне не нужны. Что с ними делать на этом острове? Еще, чего доброго, нагрянут разбойники — и за деньги поплатишься жизнью. А так все вокруг знают, что у нас ни гроша не найдешь, хоть переверни все вверх дном — поэтому мы и спим спокойно. Торговлю мы ведем только на обмен. Я снабжу вас фруктами, воском, медом и целебными травами, а вы дайте мне взамен пшеницы, соли, холста на платье и что-нибудь из посуды или из железных изделий.

— Как в Австралии?

— Совершенно верно.

— Согласен, сударыня. На нашем судне есть и пшеница и соль… Если вы доверяете мне, я подсчитаю, сколько будет стоить то, чем вы нас снабдите, и на такую же стоимость пришлю вам товаров. Я вас не обману.

— Не сомневаюсь, сударь.

— Но у меня есть к вам еще одна просьба. На моем судне едет господин с дочерью — молодой девушкой. Она не привыкла к корабельной качке и заболела. Не предоставите ли вы моим пассажирам приют для ночлега, пока не утихнет буря?

Хозяйка очень спокойно отнеслась к его просьбе.

— Милости прошу, сударь! Вы видите, у нас две комнаты: в одной из них поместимся мы, а другую предоставим тому, кто нуждается в крыше над головой. Особых удобств у нас, правда, нет, но зато спокойно. Если и вы захотите здесь переночевать, могу предложить вам сеновал, — ведь моряки народ не привередливый.

Все время Тимар мучился догадкой, пытаясь понять, куда он попал и кто эта рассудительная женщина. Очаг в скалистой пещере, уединенный, утопающий в зелени дом, неведомый пустынный остров — все было так таинственно и необычно, что Тимар в конце концов отказался от всякой попытки разобраться в этом.

— Спасибо вам, сударыня, на добром слове. Ну, я поспешу на судно и вернусь со своими пассажирами.

— Очень хорошо. Только идите другим путем, не тем, каким шли сюда — а то там топь и колючки, барышне будет трудно пробираться. Тут есть другая тропа — к берегу и вдоль него. Правда, тропка заросла травой — по ней мало ходят, но все-таки она удобней. Сейчас вас проводят к тому месту, где вы оставили свою лодку, а когда вернетесь со своими людьми, то причалите ближе к дому. Альмира!

Тимар оглянулся, чтобы увидеть, откуда, из какого уголка дома или сада выйдет та, которую зовут Альмирой, — его проводница. Но тут черный ньюфаундленд встал и начал с такой силой ударять хвостом в открытую дверь, словно бил в барабан.

— Ну, Альмира, проводи господина к берегу! — сказала ему женщина, а ньюфаундленд что-то проворчал и, схватив зубами край плаща Тимара, потянул гостя за собой.

— Ах, вот она, моя проводница! Я весьма признателен вам, мадемуазель Альмира! — смеясь, проговорил Тимар, беря шапку и ружье. Еще раз горячо поблагодарив хозяйку дома, он вышел вслед за собакой.

Не выпуская из зубов край плаща, Альмира бежала рядом, дружелюбно поглядывая на гостя и указывая ему дорогу между фруктовыми деревьями, где надо было ступать осторожно, чтобы не раздавить опавшие сливы.

Белая кошка тоже не отставала от них; ей, казалось, было любопытно, куда поведет Альмира незнакомца. То забегая вперед, то отставая, кошка то и дело исчезала в пышной, густой траве.

В конце сада откуда-то сверху послышался вдруг звонкий оклик:

— Нарцисса!

Голос был девичий, в нем слышались легкий укор, ревность и больше всего застенчивость.

Тимар огляделся: ему хотелось выяснить, кому принадлежит этот обаятельный голос и к кому он обращен?

Впрочем, о последнем он сразу догадался: белая кошка метнулась в сторону и, подняв хвост трубой, помчалась напрямик к ветвистой груше, за стволом которой мелькнуло белое платье. Но рассмотреть, кто скрывается за деревьями, Тимару не удалось: послышалось грозное ворчание пса, означавшее, по-видимому, на языке четвероногих «нечего подсматривать». Чтобы плащ не остался в зубах ньюфаундленда, он вынужден был следовать дальше за своим поводырем.

Альмира провела его живописной тропой к берегу, где Тимар нашел свою плоскодонку.

В эту минуту из камышей с протяжным посвистом потянули к острову два болотных бекаса.

В уме Тимара промелькнула мысль: какой превосходный ужин сможет он устроить Тимее! Сорвав ружье о плеча, он двумя выстрелами уложил бекасов.

Но в следующую же минуту оказался положенным на обе лопатки.

Услышав выстрелы, Альмира повалила охотника на землю. Тимар попытался встать, но вскоре почувствовал, что имеет дело с сильным противником, который вовсе не намерен шутить. Собака не кусала его, но крепко прижала к земле, наступив обеими лапами на грудь и не позволяя даже пошевелиться.

Тимар урезонивал собаку, называя ее «мадемуазелью», «добрым дружком», объяснял ей, что охота есть охота и где это видано, чтобы собака вместо дичи хватала охотника. Лучше пусть разыщет в кустах бекасов. Но Альмира не поддавалась ни на какие уговоры.

Кончилось это опасное происшествие благополучно: из глубины острова на звук выстрелов прибежала хозяйка и еще издалека окликнула Альмиру. Только тогда пес отпустил свою жертву.

— Простите, сударь! — оправдывалась женщина, прибежавшая к месту происшествия кратчайшим путем — через кусты и канавы. — Я забыла вас предупредить, чтобы вы не стреляли: Альмира не переносит выстрелов. Как я могла об этом забыть!

— Пустяки, сударыня! — смеясь, ответил Тимар. — Из Альмиры вышел бы превосходный егерь. Но, как видите, я все же подстрелил пару бекасов и думаю, они пригодятся на ужин нашим гостям.

— Я сама их найду, а вы ступайте к своей лодке. Только, пожалуйста, оставьте ружье на судне. Если Альмира опять увидит его в ваших руках, то, поверьте мне, вы быстро его лишитесь. Она не любит таких шуток.

— Я уже испытал это на себе. Превосходный пес! И какая силища! Не успел я и глазом моргнуть, как уже был положен на обе лопатки. Хорошо еще, что пес не перегрыз мне горло, как тому волку.

— Нет, Альмира людей не кусает. Если человек сопротивляется, Альмира хватает его за руку и зажимает, как тисками, пока мы не подоспеем. Итак, жду вас, сударь, до свидания!

Не прошло и часа, как корабельная шлюпка с новыми гостями на борту причалила к острову.

По дороге от барки до берега Тимар не умолкая рассказывал Тимее об Альмире и Нарциссе, пытаясь отвлечь девушку от страха перед качкой. Стоило ей ступить на берег, как всем ее страданиям сразу пришел конец.

Тимар шел первым, показывая дорогу. Тимея следовала за ним, опираясь на руку отца. Двое матросов и Фабула замыкали шествие, неся на носилках мешки с товаром для обмена.

Еще издали они услыхали лай Альмиры. Лай был приветственный: так собаки встречают добрых знакомых, дружелюбно помахивая при этом хвостом.

Альмира настигла их на полдороге, обнюхала каждого, сначала Фабулу, потом двух матросов и затем Тимара. Приблизившись к Тимее, пес зарекомендовал себя с лучшей стороны, ласково лизнув ей руку. Но когда дело дошло до Эфтима, собака притихла и долго обнюхивала его. С этой минуты пес не отставал от него ни на шаг, то и дело вытягивал свою длинную морду и недовольно фыркал, тряся головой и хлопая ушами. Альмира явно испытывала неудовольствие от встречи с этим человеком.

Хозяйка домика поджидала их на веранде и, как только процессия показалась в саду, громко позвала:

— Ноэми!

Из глубины сада вышла молодая девушка. Она шла между рядами высокой малины, как по зеленому туннелю. Лицо у нее было почти детское, тонкий девичий стан облегала белая открытая блуза. Подобрав подол цветастой юбки, она несла в нем только что сорванные плоды.

Девушка, появившаяся из зеленой левады, походила на фею из сказки. Когда лицо ее было спокойно, оно уподоблялось белой розе, когда же девушка смущалась, лицо было цвета алой розы. Выпуклый чистый лоб говорил о большой душевной доброте, а густые шелковые брови и выразительные синие глаза в сочетании с маленькими губками воплощали саму скромность. Густые золотистые волосы были уложены вокруг головы и позволяли разглядеть прелестные маленькие уши. Девушка, казалось, олицетворяла собой необыкновенную чистоту и свежесть. Возможно, черты ее лица не могли бы служить моделью для скульптора, — запечатленные в мраморе, они не показались бы даже красивыми. Но в жизни девушка была необыкновенно привлекательна. Чем больше человек вглядывался в нее, тем больше подпадал под ее обаяние.

Блузка ее соскользнула с одного плеча, но, как бы для того, чтобы прикрыть наготу, на ее плечо уселась белая кошка, прижавшись мордочкой к лицу своей хозяйки. Девушка была босая, ее маленькие белые ноги ступали по ковру, по царственному ковру из бархатистых трав. Осенний сад уже был расцвечен голубой вероникой и алыми капельками герани.

Эфтим, Тимея и Тимар остановились на краю малинника, поджидая идущую к ним навстречу молоденькую островитянку.

Девушка приветствовала гостей и пригласила их отведать свежесорванные груши. Это был настоящий «бергамот». Повернувшись к Тимару, она предложила ему выбрать первому.

Шкипер взял самую крупную, желтую грушу и протянул ее Тимее.

В ответ на это обе девушки, не сговариваясь, недовольно дернули плечом. Тимея — из зависти к тому, что белая кошка не покидала своей хозяйки, а Ноэми было немного обидно, что Тимар не принял от нее первого плода.

— Ах ты недогадливая! — укорила ее мать, стоя в дверях кухни. — Не могла положить фрукты в корзинку? Кто же угощает прямо из подола, глупая ты девчонка!

При этих словах девушка вспыхнула как маков цвет и побежала к матери, которая что-то тихо, чтобы другие не слышали, стала ей выговаривать, а потом, поцеловав в лоб, громко сказала:

— Ну ладно, ступай, вели матросам сложить их поклажу в кладовую, а в мешки насыпь кукурузной муки, банки наполни медом, корзины — фруктами да отбери для гостей двух козлят.

— Не хочу я козлят трогать, — прошептала в ответ Ноэми, — пусть сами ловят.

— Глупая! — ласково произнесла мать. — Разводить скотину любит, а вот резать — не заставишь. Хорошо, пусть сами отберут. Никому не будет обидно. Ну, я пошла стряпать.

Ноэми позвала за собой матросов и ввела их в кладовую и погреб, помещавшиеся в скалистом углублении с плотно пригнанной дверью. Скала была самой высокой точкой острова, состояла она из известняка и доломита. В ней было много больших и малых впадин и углублений, которые изобретательно использовались людьми: самая большая пустотелая полость с отверстием над головой предназначалась для кухни и очага, глубокая впадина была превращена в погреб, маленькое углубление на вершине — в голубятню, остальные каменные дупла служили зимними и летними кладовками. Люди обжили посланную богом скалу, как перелетные птицы обживают свои гнезда.

Ноэми умело и справедливо провела с матросами обмен. В знак успешного завершения торговли она налила каждому мужчине по ковшу вишневого сока и на прощанье попросила матросов не забывать их остров и при попутном ветре снова наведаться к ним. Потом Ноэми вернулась на кухню и принялась накрывать стол перед верандой. Покрыла его тонкой соломенной рогожкой, положила к четырем тарелкам ножи, вилки и ложки.

А где же пятый прибор?

Сама Ноэми уселась за так называемый «кошкин стол». Маленькая деревянная скамейка стояла перед ступеньками веранды. Ноэми поставила на нее глиняную миску, положила ложку, вилку и нож, а по бокам расставила деревянные плошки для Альмиры и Нарциссы. Ножей и вилок к плошкам не полагалось. После того как большое блюдо с едой обошло стол с гостями, во главе которого сидела хозяйка дома, оно попало на «кошкин стол». Ноэми справедливо разделила еду между своими друзьями: кусок помягче достался Нарциссе, кость — Альмире, последнюю порцию Ноэми взяла себе. Животные до тех пор не имели права притронуться к еде, пока молодая хозяйка «кошкина стола» как следует не остудит ее. Как ни глотала слюну Альмира и сколько ни ластилась, мурлыча, к девичьему плечу Нарцисса, Ноэми была неумолима.

Хозяйка острова, исходя из доброй, а может (как знать?), из дурной венгерской традиции, изо всех сил старалась отличиться перед гостями. Уж очень ей хотелось доказать Тимару, что ее кухня не зависит от охотничьих трофеев. Бекасов она приготовила в щавелевом соусе, но предупредила Тимара, что это еда для женщин, а для мужчин специально приготовлено рагу из поросятины. Тимар с удовольствием отведал это блюдо. Эфтим же даже не прикоснулся к нему, отговорившись тем, что сыт. Тимея тоже быстро встала из-за стола. Это никому не показалось странным. Во время еды Тимея то и дело оборачивалась назад, с нескрываемым интересом наблюдая за трапезой второй компании. Поэтому, когда девушка, внезапно встав из-за стола, присела на корточках к лестничной ступеньке рядом с Ноэми, никто особенно не удивился. Известное дело, девушки легко находят общий язык.

Правда, Тимея не понимала по-венгерски, а Ноэми, в свою очередь, не знала греческого. Но посредницей между ними оказалась Нарцисса: кошка в равной степени понимала сколько по-венгерски, столько и по-гречески.

Хитрое животное прекрасно чувствовало, что хочет, сказать ей незнакомка, когда, ласково произнося два слова: «horaion gation»,[3] — она нежно гладила спинку Нарциссы. Из рук Ноэми кошка перебралась к Тимее и, вытянув шею, стала тереться белой мордочкой о белоснежную кожу незнакомки. Открыв свой красный ротик с острыми, как иголки, зубками, жмурясь от удовольствия, кошка разглядывала незнакомую девушку своими блестящими, светящимися зрачками. Потом кошка взобралась на плечи Тимеи, осторожно прошлась вокруг ее шеи и опять перескочила к Ноэми, а оттуда снова обратно.

Сначала Ноэми искренне радовалась тому, что чужой барышне так понравилась ее любимица. Но вскоре доброе настроение Ноэми стало заметно портиться, так как она почувствовала, что незнакомка, пожалуй, уж слишком пришлась по душе ее питомице. Тимея совсем завладела кошкой и без конца целовала ее в мордочку. И уж совсем горько стало маленькой островитянке, когда она убедилась, как легко Нарцисса изменила ей, как быстро приняла она чужие ласки, как назойливо ластится к гостье и даже, когда Ноэми зовет ее по имени, не откликается, делая вид, что не слышит. Неужели кошка лучше понимает греческие слова «horaion gation», чем венгерские «szép cica»?[4]

Разозлившись на Нарциссу, Ноэми схватила ее за хвост и потянула к себе. В ответ кошка выпустила когти и поцарапала руку маленькой хозяйке.

На запястье у Тимеи красовался змеевидный золотой браслет, покрытый голубой эмалью. Когда Нарцисса оцарапала Ноэми, Тимея сняла с руки упругий браслет и хотела надеть его на руку Ноэми, чтобы хоть как-то смягчить причиненную девушке боль.

Но Ноэми не поняла ее. Она подумала, что незнакомка предлагает ей браслет в обмен на Нарциссу. Нет, ни за что не продаст она Нарциссу!

— Не нужен мне ваш браслет! И Нарциссу я за него не отдам! Оставьте его себе. Все равно Нарцисса будет моей. Иди сюда, Нарцисса!

И так как кошка не послушалась ее, Ноэми внезапно шлепнула ее по голове, отчего перепуганное животное перескочило через стол и одним прыжком взлетело на ореховое дерево, обиженно урча и фыркая.

Тимея и Ноэми взглянули друг на друга в упор, и каждая увидела в глазах соперницы какое-то странное выражение, нечто похожее на роковое предчувствие. Бывает так: закроет человек глаза — и на мгновение предстанет перед ним вся его будущая жизнь, а потом вновь откроет их — и уж ничего не помнит, разве что сон его был очень долгим.

Так и сейчас во взгляде девушек мелькнуло нечто общее, словно на какое-то мгновение их одновременно озарило предчувствие, что судьбы их скрестятся и что-то общее свяжет их — радость ли, горе ли — еще неизвестно; возможно, они даже не будут знать, что вершат и изменяют судьбы друг друга.

Тимея, взбежав на веранду, протянула свой браслет хозяйке дома. Потом она села возле отца, склонив голову на его плечо.

Тимар объяснил хозяйке, что барышня хочет подарить золотой браслет ее дочери.

Едва он произнес слова «золотой браслет», как хозяйка испуганно разжала пальцы, державшие змеевидное украшение, словно то была живая змея, и в замешательстве взглянула на Ноэми, не в состоянии даже подсказать ей, что надо поблагодарить за подарок.

В этот момент внимание присутствующих привлекла Альмира.

Черный пес внезапно вскочил со своего ложа и, издав протяжный, заунывный вой, начал оглушительно лаять, высоко задрав морду. Было в этом грозном лае нечто от львиного рыка: злобный вызов и готовность к борьбе выражал этот лай. При этом черный ньюфаундленд не бросился вперед, он загородил собой вход в дом, передние лапы его напряглись, задними он отбрасывал придорожный песок.

Хозяйка побледнела. На тропинке между деревьями показалась чья-то фигура.

— Альмира так лает только на одного человека! — тревожно, как бы про себя сказала хозяйка. — Это он. Да-да, это он.


Ночные голоса



Человек, приближавшийся к дому со стороны берега, был молод, одет в широкую куртку и узкие, облегающие ноги панталоны, с красным платком на шее и в малиновой турецкой феске на голове.

Человек этот был красив. Если бы он позировал художнику, то невольно бы подумалось: вылитый герой. Но в жизни он производил впечатление доносчика, шпиона по призванию. Правильные черты лица, большие черные глаза, густые, вьющиеся волосы, красивый рот… И в то же время — морщины вокруг глаз, опущенные углы губ, капельки пота на лбу и беспокойно бегающий взгляд выдавали в нем раба собственных страстей, завзятого корыстолюбца.

Альмира яростно лаяла на приближающегося к дому человека. Он шел развязной походкой, с подчеркнутой молодцеватостью выбрасывая вперед правую ногу и размахивая руками, без сомнения уверенный в том, что хозяева сдержат собаку. Ноэми пыталась утихомирить пса, но тот не желал ее слушаться. Тогда она схватила ньюфаундленда за уши и оттянула назад; пес заскулил, жалуясь на незаслуженно причиненную боль, но продолжал лаять. В конце концов Ноэми пришлось поставить ногу на голову пса и прижать ее к земле. Альмира сдалась, ворча, легла на землю и позволила Ноэми спокойно держать ногу на своей большой черной голове, будто девичья ножка была таким тяжеленным грузом, что она, Альмира, не в силах была ее сбросить.

Пришелец, насвистывая, шел к дому.

— Эта проклятая псина жива? — еще издали спросил он. — До сих пор ее не прикончили? Я вижу, мне самому придется это сделать. Глупый волкодав!

Подойдя к Ноэми, молодой человек фамильярно улыбнулся и протянул руку к ее лицу, видимо, намереваясь ущипнуть девушку за подбородок. Ноэми быстро отвернулась.

— Ну, как дела, моя маленькая невесточка? По-прежнему такая же дикарка? Здорово же ты подросла с тех пор, как мы не виделись!

Ноэми смотрела на него, откинув голову и состроив преуродливую рожицу. Потом, сдвинув брови, сморщив лоб и отвратительно искривив губы, она холодно взглянула поверх его головы, и даже цвет ее лица изменился до неузнаваемости. Мягкий румянец на ее щеках пропал, лицо стало какого-то землисто-сероватого оттенка. Ноэми обладала способностью, если это было нужно, делаться на редкость некрасивой.

— Как ты похорошела за это время! — как ни в чем не бывало продолжал пришелец.

Вместо ответа девушка приказала собаке:

— Лежи, Альмира!

Пришелец уверенно, как у себя в доме, шагнул к террасе, поцеловал сначала руку хозяйке, дружески поприветствовал Тимара и галантно поклонился Эфтиму и Тимее, ни на минуту не умолкая при этом.

— Добрый вечер, милая хозяюшка! Ваш покорный слуга, господин шкипер! Приветствую вас, дамы и господа! Я — Тодор Кристиан, рыцарь и капитан, будущий зять этой почтенной госпожи. Наши отцы были неразлучными друзьями и еще при своей земной жизни благословили нас, то бишь Ноэми и меня. Я имею обыкновение ежегодно посещать свою милую избранницу в ее чудесной летней резиденции, дабы убедиться самолично в том, как выросла моя суженая. Весьма и весьма рад вас видеть здесь. С вами, господин Тимар, — так, кажется, вас величают? — я уже имел честь однажды встретиться. Чудится мне, что и другого господина…

— Он понимает только по-гречески! — перебил его Тимар и решительно засунул руки в карманы брюк, чтобы отбить у пришельца охоту обменяться с ним рукопожатием в знак радостной встречи. То, что незнакомец знал его, не удивило Тимара: со шкипером торгового судна не так уж трудно встретиться на Дунае.

Но Тодор Кристиан сделал вид, что не заметил жеста Тимара, и быстро перешел к практической стороне дела:

— О! Меня здесь как будто ждали! Превосходный ужин и четвертый прибор пуст. Поросячье жаркое! Каюсь, это моя слабость. Благодарю, благодарю, моя милая мамочка, достопочтенные дамы и господа. Я счастлив разделить с вами ужин! Весьма тронут, спасибо, спасибо!

И хотя никто из сотрапезников и не думал приглашать нового гостя к столу, он еще раз поблагодарил всех вместе и каждого в отдельности и спокойно приступил к жареному поросенку. Эфтиму он настойчиво предложил последовать его примеру и, узнав, что на земле есть христианин, который не любит свинину, несказанно удивился.

Тут Тимар поднялся из-за стола.

— Мои пассажиры очень устали с дороги, — сказал он хозяйке дома. — Они нуждаются скорее в отдыхе, чем в еде. Не будете ли вы любезны поскорей приготовить для них постель?

— Сию же минуту! — ответила хозяйка. — Ноэми, помоги барышне раздеться.

Ноэми встала и последовала за матерью и двумя гостями в заднюю маленькую комнату. Тимар тоже отошел от стола. Теперь новый гость с волчьей жадностью поедал в одиночестве все, что было на столе. Быстро двигая челюстями, он продолжал разговаривать с Тимаром, не заботясь о том, слушает ли тот его или нет. Изредка гость бросал через плечо обсосанные кости Альмире.

— Да, тяжелый, дьявольски тяжелый путь пришлось вам проделать, сударь. Погодка — не дай бог! И как только вам удалось пробиться через Демирские ворота? А Тахталинский перевал? Лови, Альмира, и заткни свою глотку! Вы помните, сударь, как мы с вами однажды познакомились в Галаце? На, это тоже тебе, черная зверюга!

Тут он обернулся и только теперь заметил, что ни Тимара, ни Альмиры поблизости нет. Все бежали от него! Тимар залез на чердак и устраивал себе царское ложе из свежепахнущего сена, Альмира спряталась в расщелину между валунами.

Незваному гостю ничего не оставалось делать, как снова приняться за трапезу. Он выпил все, что было в, кувшине, затем слил до последней капли остатки вина из стаканов и, оторвав тонкую полоску от плетеного стула, на котором сидел, принялся ковырять в зубах с таким видом, будто он один в полной мере заслужил сегодняшний ужин.

На остров уже спустился вечер. Утомленных всем пережитым путешественников быстро сморил сон.

Тимар тоже блаженно растянулся на своем ароматном ложе и с удовольствием подумал о том, что вот наконец и он сможет как следует выспаться.

Но не тут-то было! Тяжелый, полный напряжения день давал о себе знать. В утомленном мозгу, как причудливые видения, сменялись картины пережитого: фигуры преследователей, грозные скалы, водопады и пороги, разрушенные крепости, незнакомые женщины, черные псы, белые кошки — все переплелось и смешалось в одну кучу. В его ушах все еще свистел ветер, протяжно сигналил корабельный рог, щелкали кнуты погонщиков, раздавался собачий лай, звенели золотые монеты, кто-то хохотал, шептался, кричал…

Тимар тщетно смежал веки. Чем больше он силился уснуть, тем больше преследовали его видения и звуки.

Вдруг он явственно различил голоса в комнате под чердаком.

Он узнал их. Разговаривали хозяйка дома и нежданный пришелец.

Чердачное перекрытие было тонким, и каждое слово снизу доносилось до слуха Тимара так отчетливо, будто ему шептали на ухо. Разговаривали в комнате тихими, сдавленными голосами. Гость, правда, иногда переходил на высокие ноты.

— Ну-ка говори, матушка Тереза, начистоту — есть в доме деньги? — спрашивал он.

— Ты же знаешь, что нет. Тебе прекрасно известно, что я торгую только в обмен и денег не беру.

— Ну и глупо делаешь. Меня это не устраивает. Впрочем, я просто не верю.

— Чистую правду тебе говорю! Я вымениваю то, что мне нужно по хозяйству. А деньги, зачем они?

— Мне бы их отдавала. Уж я-то нашел бы им применение. Так нет же, обо мне ты не думаешь. Может быть, ты намерена дать за Ноэми приданое из сушеных слив? Плохая ты мать. Не заботишься о счастье дочери. И мне не желаешь помочь сделать карьеру, хотя, между прочим, от моей карьеры зависит и твое будущее. Вот сейчас, к примеру — я получил назначение на службу в посольство, а добраться до места не могу — нет денег на путевые расходы. Меня, видишь ли, обчистили, кошелек украли. И вот из-за такого пустяка я рискую потерять хорошую службу.

— Я не верю, чтобы тебе предложили службу, которую можно потерять, — спокойно ответила женщина. — А вот то, что ты находишься на службе, которую нельзя потерять, — в этом я уверена. Что у тебя нет денег — верю, но что у тебя их кто-то украл — не верю.

— Ну и черт с тобой, не верь! Я тоже не больно-то верю, что у тебя нет денег. Контрабандисты здесь бывают часто, платят, они щедро, так что у тебя наверняка водятся деньжата.

— Перестань кричать! Контрабандисты на остров и вправду наведываются, да только они боятся близко подойти к жилью. А уж если когда и заглянут, так чтобы соль на фрукты выменять. Может, тебе соль нужна?

— Брось издеваться! Ну, а эти богачи, которые сегодня здесь ночуют?

— Я у них денег в кармане не считала.

— А ты попроси у них денег. Потребуй! Полно святой притворяться! Одним словом, достань мне деньги хоть из-под земли. Пора кончать этот глупейший товарообмен, здесь тебе не австралийские берега. Хочешь, чтобы я от тебя отстал, добудь мне золота. А то ведь мне стоит пикнуть там, где надо, и тебе каюк…

— Тише ты, несчастный!

— Ну, вот наконец ты заговорила: «Тише, тише!» Я могу и совсем замолчать. Будь человеком, Тереза: дай деньжат.

— Ну что пристал? Говорят тебе, нет у меня ни гроша. И не нужны они мне. Будь проклято все, что с ними связано. Можешь перерыть все в этом доме, если что найдешь — твое.

Мужчина, как видно, не преминул воспользоваться этим приглашением, ибо вскоре послышался его возглас:

— Ага! А это что? Золотой браслет!

— Да. Ноэми получила его сегодня в подарок от этой барышни, что у нас в гостях. Бери, коли хочешь.

— И возьму, с худой овцы хоть шерсти клок, авось дадут за него десять золотых. Не горюй, Ноэми, когда ты станешь моей женой, я подарю тебе целых два браслета по тридцать золотых каждый. С сапфиром. Нет, с изумрудом. Что тебе больше нравится: сапфир или изумруд?

И он засмеялся собственной остроте при полном молчании женщин.

— Ну а теперь, драгоценная матушка Тереза, постели-ка постель своему будущему любимому зятюшке, своему дорогому миленькому Тодору, да пожелай, чтобы он увидел во сне свою возлюбленную Ноэми.

— Здесь мне тебя негде сегодня положить. Во второй комнате и на чердаке спят гости. А с нами в одной спальне нельзя. Ноэми уже не ребенок. Ступай на веранду, там стоит топчан, на нем и ляжешь.

— Ах, боже мой, жестокая, черствая Тереза! Как? Своего единственного, дорогого зятюшку ты гонишь спать на жестком топчане? Ай-яй-яй!

— Ноэми, отдай ему подушку. Вот, возьми и мое одеяло. Спокойной ночи.

— Но ведь там эта проклятая собака, этот чертов волкодав!..

— Не бойся, я посажу его на цепь. Бедное животное! Его привязывают только тогда, когда ты сюда являешься.

Тереза с большим трудом выманила Альмиру из ее убежища. Пес заранее знал, что его ожидает, и отчаянно сопротивлялся тяжелой цепи. Но привычка к повиновению взяла верх, и он в конце концов дал себя привязать, однако с этой минуты еще больше возненавидел виновника своей неволи.

Когда Тереза ушла в комнату и Тодор остался на веранде один на один с черным ньюфаундлендом, тот принялся яростно лаять и рваться на цепи. Пес метался по маленькой площадке в какой-то бешеной пляске, напрягая все силы, чтобы разорвать тугой ошейник или тяжелую цепь, а когда это ему не удалось, он принялся расшатывать старую бузину, к стволу которой был привязан.

Тодор дразнил его и, казалось, получал истинное удовольствие, издеваясь над грозным псом, который теперь не мог до него дотянуться и дать волю своему гневу.

Подойдя к собаке совсем близко, но так, что цепь не позволяла ей дотянуться до него, Тодор встал на четвереньки и принялся строить Альмире гримасы: показывал ей нос, высовывал язык, плевался и передразнивал ее.

— Гав-гав! Вау-у… Ты, конечно, хотел бы укусить меня, не так ли? Гав, гав!.. Вот мой нос, ну-ка — откуси! Что? Не можешь? Ах ты отвратительная дохлятина! Гав, гав… Ну, оборви цепь, оборви! Иди сюда, померяемся силами. Хватай меня за палец, на, вот он, перед твоим носом, на, возьми!

В приступе безудержной ярости Альмира вдруг оцепенела. Она перестала лаять и, казалось, образумилась. Задрав голову, она уставилась на стоявшего перед ней на четвереньках диковинного зверя, как бы с целью разглядеть его и обнюхать, а затем повернулась к нему задом и, следуя исконной собачьей привычке, с такой силой стала отбрасывать задними лапами песок, что залепила глаза, рот и уши этому животному в человечьем облике. Тодор с руганью отпрянул от собаки, проклиная ее за этот «достойный человека маневр». А пес спокойно направился в свою конуру и больше не выходил оттуда и не лаял, лишь тихонько скулил и лязгал зубами.

Тимар все слышал. Сон не шел к нему. Дверцу чердака он оставил открытой, чтобы в нее проникал свет. Стояла лунная ночь, и когда собака утихомирилась, кругом воцарилась мертвая тишина. Это была удивительная, необыкновенная, меланхолично-мечтательная тишина, только одинокие ночные голоса нет-нет да нарушали ее.

Сюда не доносился ни скрип арбы, ни шум мельничных крыльев. Это была тишина болот, островов и мелей. Лишь изредка к небу несся протяжный крик выпи — обитателя болот. Замирающим аккордом звучал в воздухе шум крыльев летучих мышей. И утихающий ветер играл на арфе, пробегая по ветвям и стволам тополей. Бекас вскрикивал в камышах, подражая плачу ребенка, жук-рогач с жужжанием шлепался о белую стену дома. Деревья тонули во мраке; в лесной чаще словно кружились в танце с факелами волшебные феи — то светлячки блуждали по гнилым пням. А сад был залит до краев серебряным лунным светом, и вокруг пышных бутонов розоватой мальвы роились серебристокрылые ночные бабочки.

Дивный уголок! Человек, проведший здесь хотя бы одну бессонную ночь, способен навсегда полюбить его и оставить здесь свою душу. Божественное уединение! Только бы не нарушил звук человеческой речи этой гармонии ночных голосов.

Увы, так оно и случилось…

Там, внизу, в двух маленьких комнатушках, люди тоже не спят, словно какой-то злой дух гонит от всех сон и покой. То и дело слышатся в ночной тиши тяжелые вздохи…

«Ах, боже мой, боже!» — вздыхает кто-то в одной комнате. «О аллах», — вторят ему из другой.

Нет, решительно нельзя заснуть!

В чем же дело? Почему людям не спится?

Размышляя об этом, Тимар вдруг поймал себя на мысли, которая заставила его вскочить с мягкого ложа. Схватив разостланный на сене плащ, он накинул его на плечи и спустился по приставленной к чердаку лестнице на землю.

Вероятно, не одному ему пришла в голову ужасная догадка.

Когда Тимар, стоя на углу дома, шепотом позвал: «Альмира!» — из дверей комнаты словно эхо отозвался другой голос, тоже окликнувший собаку.

То была Тереза.

— Что, не спится вам? — спросила она.

— А вы зачем зовете Альмиру? — вопросом на вопрос ответил Тимар.

— Не могу заснуть.

— Признаюсь, я вдруг подумал, не отравил ли пса этот… этот человек… Как-то уж слишком неожиданно собака замолчала.

— Я тоже об этом подумала. Альмира!

Пес вышел из убежища, помахивая хвостом.

— Слава богу — все в порядке, — проговорила Тереза. — Этот человек уже ушел: вон, топчан даже не разобран. Иди, Альмира, я отвяжу тебя.

Ньюфаундленд лег в ногах хозяйки и спокойно позволил снять с себя кожаный ошейник. Потом он мягко положил передние лапы на плечи хозяйки и благодарно лизнул ее в лицо. Повернувшись к Тимару, он поднял свою мохнатую лапу и с достоинством протянул ее шкиперу, понимая, что тот ему друг. Затем пес встряхнул головой, лег на спину, дважды перекувырнулся и спокойно разлегся на мягком песке.

То, что пес больше не лаял, было верным признаком того, что ненавистного ему человека уже нет на острове.

Тереза подошла к Тимару.

— Вы знаете Тодора?

— Да, я однажды встретился с ним в Галаце. Он явился на мое судно и вел себя так, что я никак не мог понять, кто передо мной: контрабандист или наемный шпион? В конце концов я прогнал его с судна. Вот и все наше знакомство.

— Почему же вам пришло в голову, что этот человек может отравить Альмиру?

— Скажу вам откровенно. Я невольно был свидетелем вашего с ним разговора там, внизу, — на чердаке слышно каждое слово, произнесенное в доме.

— Значит, вы слышали и его угрозу? Если, мол, я не дам ему денег, он донесет на нас, и тогда мы пропали.

— Да, слышал.

— Боже мой, что вы теперь о нас подумаете? В ваших глазах мы, наверное, преступники, бежавшие от страшной кары на этот пустынный остров? Или темные люди, занятые каким-нибудь тайным промыслом? А может, вы полагаете, что мы — семья разбойников, скрывающаяся от преследований грозных властей? Скажите честно, что вы думаете о нас?

— Ни о чем таком я не думаю, сударыня! Просто не хочу ломать над этим голову. Вы гостеприимно предоставили мне ночлег, и я за это очень вам благодарен. Ветер утих, завтра я отправлюсь дальше и навсегда позабуду то, что видел и слышал на этом острове.

— Нет, я не хочу, чтобы вы уезжали отсюда с таким чувством. Вы должны узнать всю правду. Не знаю почему, но я с первого взгляда почувствовала к вам доверие. Меня мучило бы сознание того, что вы уехали, подозревая нас в чем-то или даже презирая. Вот почему мне не спалось, да и вам тоже. Ночь такая тихая… я не могу удержаться, чтобы не поведать вам тайны моей горестной жизни. А вы уж рассудите сами. Я расскажу вам всю правду, только правду. И когда вы узнаете историю этого острова и нашей хижины, тогда вы не скажете то, что сейчас сказали: «Завтра я уеду и навсегда позабуду эту ночь», Нет, вы будете наведываться сюда из года в год, каждый раз, когда долг службы приведет вас в наши края. Вы не сможете проплыть мимо острова, не захотев отдохнуть с дороги под нашей тихой кровлей. Присядем же, и выслушайте историю этой хижины.


История жителей острова



Двенадцать лет тому назад мы жили в Панчове, где мой муж служил чиновником в городской управе. Его звали Белловари, Он был молод, красив, умен, добр, и мы очень любили друг друга. Мне было двадцать два, ему тридцать. У нас родилась дочь, которую окрестили Ноэми. Мы жили не богато, но зажиточно. Муж имел спокойную службу, хороший дом, чудесный фруктовый сад, землю. Я была уже без родителей, когда он взял меня в жены, и принесла в его дом все свое состояние. Жили мы тихо, в достатке.

Был у мужа закадычный друг — Максим Кристиан, отец того самого человека, который только что был здесь. Тодору тогда исполнилось тринадцать лет; это был подвижный, веселый, красивый мальчик, с острым, живым умом, Когда Ноэми еще носили на руках, мой муж и Кристиан дали друг другу слово поженить детей. И я так радовалась, когда мальчик брал руку моей малютки и спрашивал ее: «Ты пойдешь за меня замуж?» — а девочка весело смеялась.

Кристиан был купцом. Но не настоящим коммерсантом, знающим все тонкости своей профессии, а так, мелким маклером, который ведет дело вслепую: повезет — хорошо, не повезет — вылетит в трубу.

Ему всегда везло, и он полагал, что нет легче и проще ремесла, чем торговать. Весной он ездил по деревням смотреть, как поднимаются посевы, и в зависимости от этого заключал сделки с оптовыми торговцами на будущий урожай пшеницы.

Был у него постоянный заказчик, богатый купец Атанас Бразович из Комарома. Обычно весной Бразович давал в кредит большую сумму денег под поставляемое осенью зерно, и Кристиан был обязан по условленной цене загрузить пшеницей его судно. Этот промысел приносил Кристиану немалый доход. Но я уже тогда часто думала, что это не честная торговля, а сплошной риск. Как можно заранее брать деньги за то, чего вообще еще нет в природе? Бразович ссужал Кристиана большими суммами, и так как у того не было никакой недвижимости, кроме своего дома, то кредитор требовал поручительства. Мой муж с готовностью шел на это: он был состоятельным человеком да к тому же закадычным другом Кристиана. Легко жилось этому Кристиану! В то время как мой муж, бедняга, целыми днями корпел над письменным столом, тот посиживал себе в кофейне с трубкой во рту и точил лясы с такими, как он, дельцами. Но вот наступил страшный тысяча восемьсот шестнадцатый год, гнев божий обрушился на нашу землю. Весной по всей стране прекрасно поднялись посевы. Урожай обещал быть отличным, цены на пшеницу — низкими. В Банате купец считал себя счастливым, если ему удавалось заключить контракт на поставку пшеницы по четыре форинта за меру. Потом пришло дождливое лето, лило ливнем шестнадцать недель кряду, изо дня в день. Вся пшеница погнила на корню. В крае, который считался новым Ханааном, наступил голод. Осенью мера пшеницы стоила двадцать форинтов, да и за эту цену ее было не достать: земледельцы все начисто скупали на семенное зерно.

— Я помню тот год, — вставил Тимар. — Я тогда только начинал плавать по Дунаю.

— В том году и случилось, что Максим Кристиан не сумел выполнить контракта с Бразовичем. Он был обязан вернуть кредитору баснословную сумму. И вот, взяв сколько мог взаймы у своих доверчивых друзей, Кристиан, никому ни слова не сказавши, ночью убежал из Панчовы, бросив единственного сына на произвол судьбы.

Ему это ничем не грозило — ведь все его имущество было обращено в деньги.

Ну скажите, зачем существуют на свете деньги, если их обращают во зло? Зачем давать деньги человеку, который ничем не дорожит на свете, кроме них?

Все долги и обязательства Кристиана свалились на плечи его друзей и поручителей. Среди них оказался и мой муж.

И тогда в дело вступил Атанас Бразович. Он потребовал от поручителей Кристиана выполнения договора. А как же иначе? Они ведь за него в ответе: он ссужал Кристиана деньгами, а мы за него поручились.

Мы могли бы погасить задолженность, продав половину имущества. Но Бразович был беспощаден. Он потребовал выполнения всех договорных обязательств. А в договоре не было сказано, сколько денег ссудил он Кристиану, в нем говорилось лишь о той сумме, которую Бразович должен был с него получить в переводе на зерно. Ростовщик предъявил иск в пятикратном размере. И закон оказался на его стороне. Мы просили, мы молили его удовольствоваться меньшей прибылью, — ведь речь шла только об этом, о меньшем барыше. Но он был непреклонен. Бразович жаждал выжать все соки из попавших в ловушку легковерных поручителей.

Что стоит, в таком случае, религия, вера, кому нужны заповеди христиан и иудеев, если они не удерживают людей от злых поступков?!

Дело дошло до суда. Нашу землю, наш дом и все, что в нем было, опечатали, забрали, пустили с молотка.

Что это за законы, что это за общество, если оно допускает, чтобы людей пустили по миру за долги, которых они никогда не делали?

Как можно разорять человека за грехи мошенников, которые вовремя улизнули, посмеиваясь в душе?

Мы сделали все, чтобы спастись от окончательного разорения. Муж ездил в Буду и в Вену добиваться аудиенции. Коварный обманщик, бежавший с деньгами, укрылся, как мы узнали, совсем рядом, через границу, на турецкой земле. Мы просили задержать его и доставить в суд: пусть он сам расплачивается с тем, кто предъявил ему иск. И везде нам отвечали, что это, мол, не в нашей власти.

Так что же это за власть, кому нужны императоры, министры, великие мира сего, если они не способны защитить от несправедливостей своих обездоленных подданных?

Не выдержав страшного удара судьбы, в один миг сделавшего нас нищими, мой муж однажды ночью застрелился.

Он не захотел быть свидетелем нищеты семьи, не захотел видеть слезы жены, слушать голодный плач ребенка, он предпочел смерть такой жизни.

И он скрылся от нас. Скрылся от нас… в могилу!..

Что это за мужчина, который в трудную годину, в беде, не нашел ничего лучшего, как бросить жену и ребенка на произвол судьбы и пустить себе пулю в лоб!

Но на этом наши бедствия еще не кончились. Я была нищей, бездомной, а меня хотели сделать еще и безбожницей. Тщетно умоляла священника я, вдова самоубийцы, чтобы мне разрешили похоронить несчастного супруга по всем обрядам. Священник был строг, он свято соблюдал предписания церкви и потому не разрешил предать прах мужа земле по христианскому обычаю. Мне суждено было увидеть собственными глазами, как городские живодеры бросили на телегу тело человека, на которого я молилась, отвезли его за кладбище и закопали там в яме, не оставив сверху ни холмика.

Зачем нужны служители церкви, если они допускают такое кощунство вместо утешения?

Кому нужен этот мир?

Ничего другого мне не оставалось, как покончить разом с собой и с ребенком. Привязала я младенца платком к груди и вышла на берег Дуная.

Одна я была, совсем одна на белом свете.

Иду вдоль берега, высматриваю, где поглубже.

И вдруг кто-то потянул меня сзади за платье и дернул, раз, другой.

Оглянулась я: кто это? И вижу — собака, Вот эта самая собака.

Последний мой друг на земле, единственное живое существо, оставшееся мне верным.

Случилось это неподалеку от нашего летнего домика с садом. Дом этот тоже был запечатан, и мне разрешалось пользоваться лишь садовой кухней.

Села я тогда на дунайском берегу и задумалась. Кто я? Если я человек, женщина, мать, так неужели же я хуже зверя? Да разве кто-нибудь видел, чтобы собака топила своих щенят, а сама бросалась следом за ними в омут? Нет, не убью я себя, не умерщвлю своего ребенка, а останусь жить и во что бы то ни стало воспитаю свою девочку! Как жить буду? Как волки и кочующие цыгане, у которых нет ни кола ни двора. Буду просить милостыню у матери-земли, у холодного родника, у леса… Но у людей — ни за что на свете!

Мой бедный муж в свое время часто рассказывал мне о маленьком островке, который полвека назад создал Дунай в прибрежных камышах, невдалеке от нашего обжитого острова. Осенью он отправлялся туда охотиться и много раз упоминал о скалистой пещере, где он прятался от ненастья. Он говорил, что этот остров ничей, что Дунай создал его для себя, что ни одна власть, ни одно правительство не знает о нем и ни одно государство пока что не имеет на него права. Никто не пашет, никто не сеет на той земле. Поля, деревья, луга — все ничье.

«А если ничье, почему бы мне не поселиться там? — подумала я. — Выпрошу у бога право там жить. Выпрошу у Дуная. Разве они откажут мне в этом? Посею там хлеб. Где взять семян? Там видно будет. Чем обработать землю? Ничего, нужда научит».

У меня оставалась лодка. Судебные власти не нашли ее, иначе бы забрали. Уселись мы в лодку втроем: я, Ноэми и Альмира. Опустила я весла на воду и стала грести к острову. Раньше никогда не гребла, но чему не научит нужда?

Как вступила я на эту землю, необыкновенное чувство охватило меня. Словно с плеч моих свалилось все пережитое в том, покинутом мире. Какая-то особая, умиротворяющая тишина встретила меня здесь. Обойдя рощу, леваду, луг, я уже знала, что буду здесь делать. В роще жужжали пчелы, в перелеске цвели земляные орехи, на водной глади раскинулся водяной каштан, на берегу грелись под солнцем черепахи, стволы деревьев облепили улитки, в кустах на болоте зрела ягода. Господи, вот твой щедро накрытый стол! Деревья были осыпаны дикими плодами. Это иволги занесли сюда семена из культурных садов, и из них выросли дички, родившие жесткие и кислые яблоки. В зарослях малины дозревали алые поздние ягоды. Да, теперь я уже знала, что буду делать на этом острове! Я превращу его в райский уголок. Да, да, сама. Я докажу, на что способны женские руки. И буду жить здесь, как в раю.

Разыскала я и скалу, в которой самой природой были сотворены гроты, пригодные для жилья. В самом большом из них лежала примятая охапка сена. Когда-то еено служило ложем для моего покойного супруга. Оно перешло ко мне по праву, по вдовьему праву. Устроившись на нем, я накормила дочку грудью; она заснула. Тогда я уложила ее на сене и, прикрыв шалью, сказала Альмире: «Останься здесь и сторожи Ноэми, пока я вернусь». И снова переправилась на лодке на большой остров, чтобы заглянуть в свой старый сад. Веранда нашего летнего домика была покрыта большим холщовым навесом. Я сняла навес — он будет служить нам крышей, а зимой, быть может, пойдет на одежду — и увязала в него то, что оказалось под рукой — посуду, кухонную утварь, садовый инвентарь. Узел получился такой большой, что я с трудом взвалила его себе на спину. Когда-то я подъезжала к дому мужа в коляске на четверке лошадей, теперь же покидала его с тюком на плечах. А ведь расточительной я никогда не была и хозяйство вела очень экономно. Хотя все в узле принадлежало мне, я чувствовала себя почти воровкой. В самом деле, что стоит людям и это расценить как воровство? Все смешалось тогда в моей голове — правда и ложь, понятия о том, что можно и чего нельзя. Я бежала из собственного дома без оглядки. Пробираясь через сад, я срезала с каждого фруктового дерева по ветке, и с фигового дерева, и с ягодников тоже, собрала все ветки в платок и поцеловала на прощание развесистую плакучую иву, под которой столько раз мне снились счастливые сны. Все кончено. Никогда больше я не вернусь сюда.

Больше всего в тот момент беспокоило меня, что на острове в расщелинах водились ядовитые змеи. Я испытывала перед ними безотчетный страх и очень боялась за Ноэми. Кроме того, я понятия не имела, чем буду кормить Альмиру. Сама-то я как-нибудь пропитаюсь — зиму диким медом, каштанами, черепашьими яйцами и ягодами, а Ноэми смогу прокормить грудью, но как быть с Альмирой? Ведь верный пес просто подохнет с голоду. А без собаки мне не прожить. Я просто умру от страха.

Добралась я с узлом до своего нового жилища и первое, что увидела перед входом, — судорожно извивающийся змеиный хвост и чуть поодаль — откушенную голову. Змеиное туловище съела Альмира. Умный пес лежал в ногах у спящего ребенка, махал хвостом и облизывался, словно говоря: «А я уже пообедал». С тех пор Альмира постоянно охотилась на змей. Они стали ее повседневной пищей. Зимой она раскапывала их норы. Мой друг — так звала я собаку — сам нашел для себя пищу на этом заброшенном острове и освободил меня от постоянного страха перед змеями.

О сударь, трудно передать чувство, которое я испытала в первую ночь на этом острове. У меня не было ничего и никого на свете, кроме бога, ребенка и пса. Я не смею назвать это чувство болью, скорее оно было похоже на блаженство. Мы все трое забрались под тяжелую холстину и проснулись с первым щебетанием птиц.

А потом начался труд. Труд первобытных людей. Да, нужда научила меня всему.

Перед рассветом я шла собирать луговую манну, ее колосками я питалась. Жены бедняков хорошо знают растущие на болотах метелки манника, которые они собирают в подол. Ах, эта манна! Поистине манна небесная, божий дар беднякам!

Сударь, два года питалась я этой пищей и каждый день, преклонив колена, благодарила всевышнего, позаботившегося о пропитании своих пичуг.

Плоды диких яблонь и груш, мед лесных пчел, земляные орехи, яйца черепах и диких уток, улитки, сушенные на зиму грибы — вот что было нашей обычной пищей. Слава тебе, господи, за щедрость, с какой накрываешь ты свой стол беднякам!

Жизнь давалась мне не просто. Дни и ночи не покладала я рук. К дикой яблоневой поросли привила ветки, срезанные в нашем прекрасном саду, на перекопанной целине посадила ягодники, виноград, сделала ульи и собрала в них пчелиные семьи. На южном, скалистом, склоне я развела хлопок и сама сучила из него нить, чтобы сшить хотя бы грубую одежду. Уже на следующий год был у нас свой мед и воск, который я тут же пустила в обмен. На остров стали наезжать мельники из окрестных сел, контрабандисты, промышлявшие на Дунае. Они помогали в трудных работах и никогда не обижали нас. Все знали, что у меня нет денег, и платили за провиант трудом, инструментом, — знали, что денег я не беру. И вот когда мой сад заплодоносил, — о! — тогда я действительно стала счастливой. На благодатной девственной земле деревья росли вдвое быстрее. У меня есть грушевые сорта, которые дают два урожая в год. Молодые деревца гонят новые ветки вплоть до Иванова дня. Деревья на острове плодоносят ежегодно и очень щедро. Я изучила тайны природы и убедилась, что от уменья садовода во многом зависит, какой будет урожай.

Животные понимают язык людей, если с ними обращаться, как со своими друзьями. И мне думается, что у деревьев тоже есть глаза и уши для тех, кто за ними любовно ухаживает, кто понимает их тайные помыслы. Деревья горды, если они доставляют радость и счастье людям, разумеется тем, которые лелеют их. О, деревья — умные существа! В них тоже живет душа. Тот, кто рубит плодоносящее дерево, — настоящий убийца. Деревья — мои друзья! Я люблю их. Я живу ими и благодаря им. Все, что они приносят мне из года в год, я отдаю жителям соседних сел, которые в обмен снабжают меня всем необходимым. Я не признаю денег, они противны мне! Деньги изгнали меня из общества людей, они свели в могилу моего мужа. Мне ненавистен один их вид, я не желаю их больше видеть!

У меня хватило сообразительности сделать запасы на черный день. Ведь заморозки, град или засуха могут свести на нет все усилия и весь труд человека. В пещере под скалой и в расщелинах у меня хранится вино, мед, шерсть и многое другое, что не портится. В случае неурожая запасов этих мне хватит года на два. Видите, хоть и нет у меня денег, я могу смело сказать, что богата. Богатства мои припасены на черный день. А ведь ни единый грош не проходил через мои руки за эти двенадцать лет.

Да, вот уже целых двенадцать лет живу я на этом острове. Мы живем здесь втроем: Альмира — полноправный член нашей семьи. Ноэми иногда уверяет, будто нас четверо — она и Нарциссу причисляет к нашему семейству. Глупый ребенок!

Многие, очень многие знают о нашем существовании, но в этом крае не водится предателей. Никто не вмешивается здесь в дела ближнего, здешние люди крепко хранят доверенную им тайну. А границы тут наглухо закрыты, так что никакой секрет не дойдет ни до Вены, ни до Буды, ни до Стамбула.

Да и к чему людям доносить на меня? Я никому не причиняю зла, никому не становлюсь поперек дороги! Я собираю плоды на этом забытом клочке земли. Ведь она — ничья. Бог и Дунай предоставили мне этот остров, и я каждый день не устаю благодарить их за это. Слава тебе, боже! Слава и тебе, властитель мой — Дунай!

Я и сама не знаю, верю я в бога или нет. Вот уже двенадцать лет, как я не видела ни попа, ни церкви. А Ноэми не имеет обо всем этом ни малейшего понятия. Я сама научила ее читать и писать; я рассказала ей о боге, об Иисусе, о Моисее так, как сама представляю их: бог — добрый, справедливый, всепрощающий, всемогущий, вездесущий; Иисус — великий в своих страданиях, божественный в своей человечности; Моисей — глашатай братской любви и благородства, спаситель народа своего, который предпочел бродить в пустыне, страдать от голода и жажды, чем быть рабом. Но моя дочь ничего не знает о кровожадном, злобном, мстительном боге, боге избранных, требующем жертвоприношений и «выкупа за душу свою господу», пребывающем в роскошных храмах; не знает она и об Иисусе, который преследует своих братьев и требует слепой веры в него одного, не знает о Моисее — корыстолюбце и человеконенавистнике, о себялюбце, как о нем пишут в книгах, вещают в проповедях и поют в псалмах.

Вот вы и узнали, кто мы такие и что здесь делаем. А теперь послушайте, чем угрожает нам этот человек.

Я уже говорила, что он — сын того негодяя, из-за которого погиб мой муж, а мы покинули людей и живем отшельниками.

Мальчику было всего тринадцать лет, когда мы разорились. Судьба тоже наказала его, оставив без отца. Не удивительно, что из мальчика вырос негодяй.

Одинокий, заброшенный, покинутый всеми, он был вынужден пробавляться милостью чужих людей. Обманутый с малолетства, обкраденный тем, кого по сыновьему долгу он, казалось, должен был бы боготворить, мальчик с раннего детства был заклеймен каиновой печатью. Разве удивительно, что он стал тем, кем он стал?

Собственно говоря, я точно даже не знаю, кто он, что он делает, чем живет. А между тем ведь я знаю его с детства. Люди, которые наведываются к нам на остров, разное рассказывают о его мошенничествах.

Вскоре после побега отца мальчик отправился в Турцию. Он сказал, что идет разыскивать родителя. Одни говорили, что он его нашел, другие — что так и не напал на отцовский след. Третьи утверждали, что он обокрал отца, сбежав с его деньгами, и промотал все до последнего гроша. Кто знает? От него самого правды не добьешься. Где он был, что делал — можно лишь смутно догадываться. О себе он рассказывает всевозможные небылицы, да так ловко, что невольно веришь, хотя и знаешь, что это заведомая ложь. Сегодня он здесь, завтра — там. Его видели в Турции, встречали в Италии, ловили в Польше, в Венгрии, он везде чувствует себя как дома, и нет такого человека в нашей стране, которого он знал бы и не провел бы за нос. А уж если ему с кем-нибудь удалось проделать злую шутку, то можно быть уверенным, что через какое-то время он снова ее повторит. Он бегло изъясняется на десяти языках, за кого он себя выдает, за того его и принимают. То он коммивояжер, то солдат, то моряк, сегодня он — турок, завтра — грек. Одно время он выдавал себя за польского графа, потом за жениха русской княжны, за немецкого чудо-доктора, якобы владеющего искусством излечивать все болезни, при этом он продавал целительные снадобья. А кто он на самом деле — узнать невозможно. Одно несомненно: он — платный шпион. Чей? Турецкого султана или австрийского императора? А может, русского царя или всех троих, вместе взятых, да в придачу и еще кое-кого? Он служит всем и продает всех оптом и в розницу. Сюда он наведывается по нескольку раз в год. Приплывает с турецкого берега на утлой лодчонке и, переночевав у нас, на той же лодке переправляется на венгерскую сторону. Какие у него дела там и здесь — одному богу известно. Но то, что каждый его визит — страдание для меня, это так. Ненавидит его и Ноэми, даже не подозревая при этом, как достоин он ненависти. Зачем он навещает нас? Ну, во-первых, он сластолюбец и любит вкусно поесть. А в моем доме к его услугам лакомые блюда и есть молодая девушка, которую он дразнит, называя своей невестой. Впрочем, это, вероятно, не единственная причина визитов Тодора. Остров, возможно, скрывает какие-то неведомые мне тайны. И я уверена: Тодор негодяй из негодяев, платный доносчик, человек, развращенный до мозга костей. От него можно ждать любой подлости. Он знает, что мы с дочерью поселились на острове незаконно: формально у нас нет на него никаких прав. Владея этой тайной, он мучает и шантажирует нас, занимается открытым вымогательством. Он угрожает, если мы перестанем исполнять все его прихоти, выдать тайну острова австрийцам или туркам. Узнав, что на Дунае есть новая, не учтенная никаким мирным договором часть суши, обе стороны начнут дипломатический конфликт и прежде всего неминуемо решат выселить с острова всех жителей, как уже однажды было с территорией, лежащей меж горой Альбион и рекой Черна, которая была объявлена «ничьей Землей». Подумать только, одно слово этого человека может погубить все, что было создано моими руками на этом пустынном острове за двенадцать лет тяжелого труда! Этот рай, в котором мы так счастливы, снова превратится в пустошь, а нам придется скитаться по белу свету. Но и это еще не все. Мы должны трепетать не только от страха перед императорскими чиновниками, но и перед церковью. Как только все эти архиепископы, патриархи, архимандриты и благочинные проведают о том, что на острове живет существо, которое с момента крещения ни разу не посещало божьего храма, они тотчас же отнимут у меня мою девочку и насильно заточат ее в монастырь. Теперь вам понятно, сударь, почему я так горько вздыхала?

Тимар глядел на диск луны, медленно спускавшийся по кроне тополей.

«Если бы я был всесилен!» — думал он про себя.

— Этот человек в любую минуту может сделать нас несчастными, — продолжала Тереза. — Для этого ему стоит лишь обмолвиться в Стамбуле или в Вене о нашем острове. Лишь он один способен выдать нас. Но я ко всему готова. Остров обязан своим существованием вон той скале. Она-то и разбивает Дунай на два рукава. Однажды, когда турки сражались с армией серба Милоша, сербские контрабандисты завезли на остров и спрятали в зарослях три ящика пороха. Так и остался здесь этот порох. Кто знает, может, тех контрабандистов поймали, а может, даже убили их? Мне удалось разыскать ящики с порохом. Я спрятала их в самую глубокую расщелину под скалой. Сударь! Даю вам слово: если меня заставят силой покинуть этот остров, я подожгу фитиль под пороховым складом, и скала взлетит на воздух вместе с нами. И на следующий год, в паводок, от этого куска суши не останется и следа. Теперь вы понимаете, почему я вздыхала, мешая вам спать?

Тимар продолжал безмолвно сидеть, подперев голову и уставившись в одну точку.

— И еще я вам скажу, — проговорила Тереза, наклонившись к Тимару и понизив голос до шепота. — Мне кажется, у этого человека были и другие причины внезапно нагрянуть на наш остров именно сегодня, а затем так же неожиданно исчезнуть. Его привел сюда не только карточный проигрыш в захудалой корчме и желание выудить у меня деньги. Он явился сегодня из-за вас, — вернее, из-за ваших пассажиров. Тот, кто владеет тайной, должен быть теперь начеку!

Луна скрылась за тополями, на востоке заалела заря. В роще раздался свист иволги. Рассветало.

Со стороны большого острова донесся протяжный гудок рожка, эхом прокатившийся по реке. Это был сигнал подъема.

Послышались шаги. С берега пришел матрос и доложил, что ветер стих и барка готова к отплытию.

Из домика вышли Эфтим Трикалис с дочерью.

Ноэми тоже встала и готовила на кухне завтрак, состоявший из козьего молока, ячменного кофе и медовых лепешек вместо сахара. Тимея не стала пить кофе и отдала свою порцию Нарциссе, которая без раздумья приняла угощенье чужестранки, Ноэми заметно огорчилась.

— А куда исчез господин, ужинавший вместе с нами? — спросил Тимара Эфтим Трикалис.

— Покинул остров еще ночью, — ответил Тимар.

Эфтим угрюмо опустил голову.

Стали прощаться с хозяйкой. Тимея несколько бестактно пожаловалась на дурное самочувствие. Тимар уходил последним, он оставил на память хозяйке дома пеструю турецкую шаль для Ноэми. Тереза поблагодарила, пообещав, что Ноэми непременно будет ее носить.

— Я еще вернусь сюда! — сказал Тимар, пожимая руку Терезе.

По дерном обложенной тропе они спустились к берегу. Тереза и Альмира провожали гостей до самой лодки.

Ноэми, взобравшись на вершину скалы, уселась на мягком ковре из мха и лишайника и мечтательным взором своих голубовато-синих глаз провожала удаляющуюся по Дунаю лодку.

Нарцисса взобралась на колени к девушке и стала ластиться к ней, как бы прося взять на руки.

— Уйди, неверная! Так-то ты любишь меня? Зачем бегала к чужой? Только потому, что она красавица, а я нет? А теперь, когда та ушла, ты снова ко мне? Теперь и я хороша для тебя? Уходи! Я больше тебя не люблю!

Она взяла мурлыкающую кошку на руки, прижала к груди и, уткнув подбородок в ее пушистую шею, долго смотрела вслед уходящей шлюпке. В глазах девушки блестели слезы.


Али Чорбаджи



Весь день «Святая Борбала» при попутном ветре быстро двигалась вверх по венгерскому Дунаю. До самого вечера на судне все было спокойно.

Спать отправились рано. Выяснилось, что прошлой ночью никто как следует не выспался.

Однако Тимару и в эту ночь не суждено было отдохнуть. На барке царила мертвая тишина. Казалось, она стоит на якоре, и только волна, плещущая о борт, нарушала молчание ночи. Сквозь эту тишину Тимар вдруг услышал какую-то возню за стеной. Через тонкую перегородку до него донеслись странные звуки. Сперва они напоминали звон монет, потом — хлопанье вытаскиваемой пробки, всплеск ладоней, постукивание ложки о стакан и, наконец, бульканье воды в тазу. В довершение всего послышался глубокий вздох и восточное восклицание: «О аллах!»

В перегородку тихо постучали.

— Зайдите, пожалуйста, ко мне, сударь, — послышался голос Эфтима.

Быстро одевшись, Тимар поспешил на зов.

В соседней каюте стояли две койки, разделенные столиком. Одна была отгорожена занавесом, на другой лежал Эфтим. На столике стояла какая-то шкатулка и два флакона.

— Что прикажете, сударь? — спросил Тимар.

— Я не приказываю, я прошу.

— Какая-нибудь беда?

— Сейчас все кончится. Я умираю, друг мой. Я сам это сделал. Принял яд. Не вздумай поднять шум. Садись рядом и выслушай меня до конца. Тимея проснется не скоро: я напоил ее маковым отваром, чтобы она крепче спала. Ей сейчас ни к чему бодрствовать. Не перебивай меня. Мне уже не помогут твои уговоры. Пойми, я должен сказать тебе очень многое. У меня мало времени — яд очень сильный. Нет, нет, не пытайся помочь мне. Видишь, в моей руке противоядие. Стоит мне захотеть, и я снова буду жить. Но я не хочу и думаю, что прав. Садись и слушай внимательно.

Меня зовут не Эфтим Трикалис, я — Али Чорбаджи, бывший правитель Кандии, а в последнее время — казначей Стамбула. Ты знаешь, что сейчас происходит в Турции? Султан вводит новшества, и против него восстают мусульманские священники, местные шейхи и предводители племен. В такое смутное время жизнь человеческая ценится дешево. Султан со своими приверженцами убивает тех, кто не согласен с ним, шейхи поджигают дома сторонников султанской власти, и нет в стране покоя. Стамбульский наместник приказал удавить более шестисот знатных людей в столице, а потом его собственный раб совершил на него покушение в мечети. Дервиш Шейх напал на самого султана и грозил его убить. За каждое новшество султана люди платят кровью. Появление в Босфоре первого английского парохода обошлось турецким рыбакам в двести отрубленных голов. Когда султан посетил Адрианополь, двадцать шесть знатнейших мужей города были арестованы, из них двадцать казнены, а шестеро подверглись пыткам, дав ужасные показания на своих единоверцев. Убили доносчиков и стали преследовать тех, на кого они донесли. Министры, паши, высшие офицеры, священники — все подверглись страшной каре. Взятые под подозрение люди исчезали без вести. Личного секретаря султана эфенди Вадифата направили в Сирию, но по дороге его нагнали и растерзали убийцы. Адрианопольский правитель Эмин-паша пригласил к себе на обед Петрев-пашу и, когда на десерт подали черный кофе, объявил ему, что по приказанию султана тот должен принять яд. Петрев-паша попросил лишь об одном одолжении: размешать в кофе яд, который он принес с собой, — он действует мгновенно. Воздав хвалу султану, совершив омовение, он умер, вознеся молитву аллаху. С тех пор все знатные турки носят с собой в перстне яд, готовые в любую минуту прибегнуть к нему.

Я вовремя узнал, что черед скоро дойдет до меня.

Я не участвовал в заговоре, но у меня были две причины опасаться наихудшего: мое богатство и моя дочь. Деньги нужны были султанской казне, а моя дочь — султанскому сералю.

Умереть — дело нехитрое, я был готов принять смерть, но я не мог допустить, чтобы дочь моя была заточена в сераль или сделалась нищей.

И тогда я решил обмануть своих врагов и бежать из страны со своей дочерью и своим богатством.

Морем бежать было опасно, меня бы в момент догнали на быстроходном корабле. Тогда я раздобыл себе венгерский паспорт на имя греческого купца, сбрил бороду и, запутав следы, добрался до Галаца. Оттуда путь по суше был закрыт. Я зафрахтовал это судно и, закупив пшеницу, увез с собою то, что смог. Когда я узнал имя владельца барки, то очень обрадовался. Атанас Бразович — мой дальний родственник. Мать Тимеи была гречанка из семьи Бразовичей. Атанас многим обязан мне, и теперь я попрошу его отплатить добром за добро. Аллах велик и всемогущ! Никому не избежать своей судьбы. От твоих глаз, видимо, не укрылось, что я беглец, но ты не мог догадаться, злодей я или политический преступник. Честно выполняя свой долг, ты невольно помог моему бегству. Чудом проскочили мы через Железные ворота, спаслись от турецкой галеры, ловко миновали оршовский карантин, и когда, казалось бы, все главные опасности остались позади, я споткнулся на маленьком бугорке.

Человек, выследивший вчера нас на острове, — турецкий шпион. Мы узнали друг друга. Никто, кроме него, не мог бы напасть на мой след. Он ускользнул от меня, и в Панчове теперь мне наверняка уже готовят встречу. Не перебивай, я знаю, что ты хочешь возразить, — мы, мол, на венгерской земле, а здешнее правительство не выдает политических беженцев. Да, это так. Но дело в том, что меня потребуют выдать просто как вора. Это, конечно, ложь. Я везу с собой лишь то, что принадлежало мне. Если султан захотел бы взыскать с меня контрибуцию — пусть бы взял мои двадцать семь домов в Галате! Но им этого мало. Они заявят, будто я похитил все сокровища казны, что я вор. Австрия обычно выдает таких беглых преступников Турции, особенно если на их след наткнется турецкий лазутчик. Этот человек узнал меня — и моя судьба предрешена.

Пожелтевший лоб Али покрылся крупными бисеринками холодного пота. Лицо его становилось восковым.

— Мне еще многое надо сказать тебе, а говорить уже трудно. Дай мне глоток воды!

Так вот, мне уже не спастись, но, умерев, я хочу спасти дочь и ее достояние. Так повелел мне аллах, да никто не избежит воли его!

Поклянись же верой своей исполнить все, что я тебе завещаю.

Во-первых, ты похоронишь меня не на берегу, — мусульманину не подобает быть захороненным по христианскому обряду. Ты зашьешь меня в брезент, по морскому обычаю, привяжешь камни к ногам и голове и спустишь на дно, где Дунай поглубже. Заклинаю тебя, сын мой, сделай так.

Судно ты поведешь в Комаром. И позаботишься о Тимее.

В этой шкатулке — все мои наличные деньги — тысяча золотых. Остальное мое богатство — в мешках с пшеницей. Я оставил письмо-завещание, на, возьми его, спрячь. В нем я подтверждаю, что, во-первых, умер естественной смертью от дизентерии. Во-вторых, что все мое состояние выражается в одной тысяче золотых. Это, чтобы тебя никто не мог обвинить в преднамеренном убийстве с целью грабежа.

Тебе я ничего не обещаю, никакой награды. Ты поступаешь по велению своего сердца, а за это награждает всемогущий. Лучшего должника на земле ты не сыщешь. Ты доставишь Тимею к Атанасу Бразовичу и попросишь от моего имени, чтобы он приютил ее как приемную дочь. У него тоже есть дочка, пусть Тимея станет ей сестрою. Передай ему деньги, пусть положит их на имя моей дочери. Ему же передай и весь груз на корабле и скажи, чтобы он обязательно лично наблюдал за разгрузкой: я везу чистую пшеницу и не хочу, чтобы мешки подменили, — понимаешь? — чтобы не подменили мешки…

Умирающий взглянул на Тимара горящими глазами: видно было, что он, превозмогая агонию, хочет что-то досказать.

— Потому что…

Он снова замолчал.

— Я что-то сказал? Я что-то хотел сказать, но разум помутился. Почему ночь такая багровая?.. Красный полумесяц на небе… Да-да… Запомни… Красный полумесяц…

Протяжный стон раздался за занавесью, где спала Тимея, и этот стон заставил Эфтима снова собраться с мыслями. Он тревожно приподнялся с койки, трясущимися руками стал что-то искать под подушкой, глаза его вылезли из орбит и остекленели.

— Ах, чуть не забыл! Тимея! Ведь я дал ей сильное снотворное: если не разбудить ее вовремя, она может заснуть навеки. В этом флаконе — противоядие. Когда я умру, возьми его и сильно натри им лоб Тимее, виски и под сердцем, — пока она не проснется. О аллах! Я чуть не взял с собой дочь! Нет, я не хочу этого. Она должна жить. Дай слово и поклянись, что ты вернешь Тимею к жизни, не допустишь, чтобы она заснула навеки.

Умирающий судорожно прижал руку Тимара к своей груди. Он боролся со смертью, которая уже исказила черты его лица.

— О чем я говорил?.. Что еще должен сказать? Ах да… Красный полумесяц!..

В открытое окно был виден ущербный серп луны. Она медленно, в багровом отблеске выплывала из-за облаков.

Не к этому ли серпу взывал умирающий в горячечном бреду?

А может быть, тот лунный серп напомнил турку о чем-то другом?

— Красный полумесяц… — прошептал он в последний раз, притянув к себе Тимара.

Михай увидел, как смертельная гримаса исказила его лицо и наложила печать на уста. Умирающий вздрогнул в последний раз и испустил дух.


Ожившая статуя



Тимар остался один на один с поведанной ему тайной, с покойником и его дочерью, спавшей беспробудным сном.

Тихая беззвездная ночь окутала каюту.

Тени этой ночи как бы нашептывали Тимару: «Послушай! А что, если ты не исполнишь завещанного, если не сбросишь турка в Дунай, не разбудишь спящую и дашь ей тихо отойти в мир иной? Правда, в Панчове уже наверняка известно из уст шпиона о скрывающемся на судне Чорбаджи. Но ведь ты можешь обмануть засаду и, вместо того чтобы идти на Панчову, пристать к Белграду и там выдать властям доверенную тебе тайну. По закону тебе отойдет треть имущества беглеца. Оно и так уже ничье, хозяин всего этого богатства умер, дочь его, если ее не разбудить, заснет навеки. Ты сразу сможешь сказочно разбогатеть! А богатый всегда прав, только бедняк всегда виновен».

«Нет, уж пусть я останусь бедняком!» — ответствовал Тимар ночным теням.

Чтобы избавиться от видений, он даже закрыл иллюминатор. Безотчетный страх охватил его, когда он увидел в оконном проеме багряный полумесяц. Ему показалось, что это серп луны нашептывает ему дурные мысли, словно намекая на последние, тревожные слова умершего.

Тимар решительно раздвинул занавес над ложем Тимеи.

Девушка лежала перед ним как живая мраморная статуя. Грудь ее тихо вздымалась, губы были полуоткрыты, веки сомкнуты, на лице застыло выражение отрешенности.

Пышные ее волосы разметались по подушке, одна рука была закинута назад, другой она сжимала ночную сорочку на груди.

Весь дрожа, Тимар дотронулся до нее, словно она была завороженной феей, от одного прикосновения к которой обыкновенный смертный начинает испытывать сердечные муки. Потом он принялся растирать ей виски эликсиром из флакона, не отрывая при этом взгляда от ее лица и думая про себя: «Разве я могу дать тебе умереть, о прекрасная из прекрасных? Да если бы весь корабль был гружен одним жемчугом, который мог бы стать моим в случае твоей смерти, я бы все равно не согласился, чтобы ты заснула навеки. Нет на свете таких алмазов, видеть которые было бы большей радостью и большим счастьем, чем твои глаза, когда они взирают на белый свет».

Тимар растер спящей виски и лоб, но лицо Тимеи даже не дрогнуло, ее сросшиеся на переносице тонкие брови даже не шевельнулись, хотя их касался чужой мужчина.

Теперь оставалось растереть эликсиром грудь красавицы.

Тимар вынужден был отнять руку девушки от груди. Рука казалась оцепенелой и безжизненно холодной.

Таким же холодным было тело, холодным и прекрасным, как мрамор.

А ночные тени продолжали нашептывать: «Смотри, как восхитительна эта девушка! Нет тела более прекрасного, чем это! Кто узнает, если ты сейчас поцелуешь ее?»

Но Тимар в душе ответил ночным духам: «Нет, никогда в жизни я не крал. А такой поцелуй все равно что воровство!» Он поднял сброшенное Тимеей персидское покрывало и, укрыв им красавицу до плеч, стал растирать грудь девушки, не сводя — дабы избежать искушения — глаз с ее лица. Казалось, он смотрел на икону, излучавшую холодный свет.

И вот вздрогнули черные ресницы, открылись подернутые мутной пеленой глаза, Тимея перестала тяжело вздыхать во сне, и Тимар почувствовал, как под его пальцами забилось ее сердце.

Тогда он убрал свою руку из-под покрывала.

Поднеся открытый флакон с резким запахом к ноздрям девушки, он добился того, что она глубоко втянула в себя воздух.

Тимея очнулась. Отвернувшись от флакона, она слегка сдвинула брови.

Тимар тихо позвал ее.

Услышав свое имя, Тимея стремительно приподнялась на ложе, воскликнула: «Отец!» — и в изумлении застыла, уставившись прямо перед собой.

Покрывало соскользнуло ей на колени, ночная рубашка сползла с плеч. В это мгновенье она походила на скульптуру античной богини.

— Тимея! — уже громче окликнул Тимар, поправляя сорочку на ее плечах. Девушка, казалось, ничего не чувствовала.

— Тимея, ваш отец умер! — сказал он ей, но и при этих словах не дрогнуло ее лицо. Она даже не замечала, что грудь ее обнажена. На девушку нашло полное оцепенение.

Тимар рванулся в дверь и через минуту снова вернулся, неся в руках кофейник. Он лихорадочно разжег огонь и, обжигая пальцы, налил в чашку кипящий черный кофе. Подойдя к Тимее, он прижал к себе ее голову, насильно открыл рот и заставил выпить бодрящего напитка.

Все это время Тимар пытался вывести Тимею из бесчувственного состояния. Но как только девушка отведала горького кофе, она с такой силой оттолкнула от себя Тимара, что чашка выпала из его рук, разбившись на мелкие осколки. Тимея откинулась на подушки и, натянув до подбородка покрывало, впала в такой озноб, что было слышно, как стучат ее зубы.

— Слава богу, — вздохнул Тимар, — ее трясет лихорадка, значит, она будет жить! Теперь займемся погребением Эфтима.


По морскому обычаю



В открытом море это происходит просто. Мертвеца зашивают в холщовый или парусиновый мешок, привешивают к его ногам груз и выбрасывают за борт. На дне морском могила зарастает кораллами и водорослями.

Однако выбросить за борт мертвеца на Дунае — дело отнюдь не простое. Ведь до берега здесь близко, а на берегу — села, города, где есть и церковь с колокольным звоном, и священник, который для того, собственно говоря, и существует, чтобы проводить христианина в последний путь. Оттого-то и возбраняется так просто, по собственному капризу хоронить крещеного человека без причащения.

И все-таки Тимар решил во что бы то ни стало выполнить последнюю волю Эфтима.

Шкипер и здесь не потерял самообладания.

Еще до того, как барка выбрала якорь, Тимар сообщил рулевому, что у них на борту покойник: умер Трикалис.

— Так я и знал, что не миновать беды, — перекрестясь, проговорил Янош Фабула. — Когда белуга плывет с судном наперегонки: жди смерти.

— Надо сойти на берег и попросить священника похоронить усопшего по всем правилам. Не держать же нам покойника на судне, и так мы под подозрением у чумной инспекции.

Фабула откашлялся и сказал, что попробовать можно.

Ближайшее селение на берегу называлось Плесковац. Это было богатое село с православной церковью под двумя куполами и со своим приходом. Здешний благочинный был представительный, рослый мужчина с пышной, окладистой черной бородой, густыми бровями и с сильным, звучным голосом.

Он хорошо знал Тимара, тот нередко наезжал к нему, чтобы закупить пшеницу, обильно родившуюся на церковных землях.

— В неподходящее время прибыл ты, сын мой! — встретил его священник во дворе усадьбы. — Неурожай нынче, да и то, что было, давно уже продано, — сказал он, не смущаясь тем, что из-за амбара явственно доносился шум молотилки.

— На этот раз урожай привез я! — отвечал шкипер. — На нашем судне скончался человек. Будьте милостивы, ваше преподобие, похороните его как положено.

— Э-э, сын мой, это не так-то просто! — возразил поп. — Исповедался ли перед смертью покойный? Принял ли соборование? Есть ли доказательства, что он не принадлежал к униатам?[5] Ведь в противном случае я божьей милостью не имею права хоронить.

— На все ваши вопросы, отец мой, я могу ответить лишь отрицательно. Священника на нашем судне нет, и потому бедняга скончался без причастия. Но если вы, отец мой, отказываетесь справить панихиду по усопшему, то, по крайней мере, соблаговолите подтвердить это письменно. Чтобы родственники его знали, почему я не смог похоронить его по-христиански. А мы уж где-нибудь сами на здешнем берегу его захороним.

Поп выдал Тимару свидетельство о том, что шкиперу было отказано в погребении покойного по религиозному обряду. Но тут Тимара окружили крестьяне, до того занятые на молотьбе.

Как так? Хоронить неотпетого покойника в их округе? Да ведь это навлечет на весь край гнев божий, град и ливень побьет все посевы! Пусть шкипер лучше убирается подобру-поздорову, никто не позволит ему тут безобразничать. Ведь такой покойник на будущий год непременно упырем обернется, и не видать тогда здешней земле ни дождя, ни росы. И крестьяне стали угрожать Тимару побоями, если он доставит мертвеца на берег. А для того, чтобы Тимар тайком все-таки не захоронил покойника где-нибудь вблизи от селения, они отрядили на судно четырех крепких парней, наказав им сопровождать Тимара в течение суток, пока судно не покинет их округи. А там, мол, пусть делают с покойником что хотят.

Тимар прикинулся возмущенным, но все же пустил крестьян на палубу.

Прибыв на судно, он первым делом распорядился сколотить дощатый гроб и уложить в него мертвеца. Крышку пока что забивать не стали.

Затем Тимар отправился навестить Тимею. Она лежала в жару: лоб ее пылал, но лицо, как обычно, было белым. Она не приходила в сознание, так что наверняка ничего не знала о готовящемся погребении.

«Так оно, пожалуй, и лучше!» — сказал про себя Тимар. Взяв ведро с краской, он вышел на палубу и стал на крышке гроба выводить кистью имя Эфтима Трикалиса и дату его смерти. Писал он кириллицей. Четверо парней-сербов стояли за его спиной и по слогам вслух читали то, что он пишет.

— Ну-ка, попробуй-ка ты, пока я отлучусь по делу! — обратился Тимар к одному из любопытствующих.

Тот обрадовался случаю показать свою грамотность и, схватив кисть, вывел вместо «с» огромную букву «х».

— Здорово у тебя получается, — подбодрил его Тимар и обратился к другому парню: — Ты тоже, видать, грамотей. Как звать-то?

— Иозо Беркич.

— А тебя как зовут?

— Мирко Якшич.

— Ваше здоровье, ребята. Выпьем-ка сливовицы.

За этим дело не стало.

— А мое имя Михай, фамилия — Тимар. Имя отличное: могу быть и венгром и турком, а захочу — так и греком. Зовите меня просто Михаем.

— С богом, Михай!

То и дело Тимар забегал проведать Тимею. Девушка все еще не приходила в себя и бредила. Но Тимар не испытывал особой тревоги: он знал прекрасное целебное средство — студеную воду Дуная, излечивающую от всех недугов. Метод лечения очень прост: смоченный в холодной воде платок прикладывается ко лбу и к коленям. Когда платок становится теплым, его сменяют. Метод этот издавна известен всем местным речникам.

«Святая Борбала» тихо и медленно поднималась вверх по Дунаю. Шли весь день. Сербы очень скоро подружились с судовой командой, помогали им на веслах, а матросы, в свою очередь, жарили на вертеле шашлык по-разбойничьи и угощали сербов.

Покойник лежал на палубе под чистой простыней, заменявшей саван.

К вечеру Михай, сославшись на усталость из-за двух бессонных ночей, отправился отдохнуть, приказав рулевому двигаться вперед и выбросить якорь лишь с наступлением полной темноты.

На самом же деле Михай не спал и в эту ночь. Вместо того чтобы пойти к себе, он пробрался в каюту к Тимее и, поставив ночник в пустой ящик, чтобы свет не бил в глаза больной, провел всю ночь у ее изголовья. Он беспрестанно менял холодные примочки на ее пылающем лбу, не сомкнув глаз ни на минуту.

Примерно в полночь Тимар услышал какой-то глухой стук, словно где-то заколачивали гвозди.

Потом он услышал, как бросили якорь. Судно встало. Волны плескались о борт, на палубе еще долго стучали башмаки матросов, потом все стихло. И вот тогда-то раздался громкий всплеск за бортом — в воду явно кинули что-то тяжелое.

И снова воцарилась тишина.

Бодрствуя, Михай дождался рассвета. Только спустя час после того, как барка снова тронулась в путь, он покинул каюту. Тимея спокойно спала, жар у нее прекратился.

— Где гроб с покойником? — сразу же спросил Михай, выйдя на палубу.

Сербские парни решительно выступили вперед.

— Мы сбросили его в воду. Загрузили гроб камнями и сбросили. Чтобы не повадно было хоронить его где-нибудь на берегу. А теперь покойник лежит себе на дунайском дне и ни на кого не навлечет беды.

— Что вы натворили, разбойники? Ведь местные власти мне голову снимут! Они же потребуют отчета об исчезнувшем пассажире и еще, чего доброго, обвинят меня в ограблении. Дайте хоть расписку в том, что это вы сбросили труп за борт. Кто из вас грамотный?

Разумеется, никто не отозвался.

— Ведь ты, Беркич, и ты, Якшич, помогали мне вчера писать буквы на крышке гроба?

Но парни заявили, что знают лишь по одной букве алфавита, да и то с грехом пополам.

— Ну, что же, видно, придется везти вас с собой до Панчовы, а там дадите устные показания коменданту: уж он-то научит вас грамоте, будьте уверены.

Угроза подействовала, и оба парня согласились дать расписку. Остальные двое тоже присоединились к ним. Уж лучше отделаться бумажкой, чем следовать до Панчовы.

Михай принес чернила, перо, бумагу, и один из грамотеев, расположившись на палубе, принялся писать расписку, из которой следовало, что ночью, когда экипаж судна спал, ими был сброшен в Дунай гроб с трупом Эфтима Трикалиса, дабы избежать кары божьей и ледяного града.

— Теперь подпишитесь и оставьте свои адреса, чтобы знать, где вас найти, если дело дойдет до следствия.

Один из свидетелей приписал в конце, что зовут его «Красалович Икса, проживающий в Гунероваце», другой прикинулся «Стириопицей Него, жителем Медвелинце».

После этой процедуры обе стороны расстались, явно довольные друг другом. И Михай, и четверо парней едва сдерживались, чтобы не прыснуть со смеха.

Михай высадил крестьян на берег.

…Что касается Али Чорбаджи, то он, как сам того пожелал, покоился на дне Дуная.


Ловкая проделка



Утром Тимея проснулась совершенно здоровая. Болезни как не бывало. Молодость взяла свое.

Она оделась и вышла из каюты. Найдя Тимара на носу судна, девушка спросила его:

— Где мой отец?

— Он скончался прошлой ночью.

Тимея, ничего не понимая, уставилась на шкипера своими большими, изумленными глазами. Лицо ее побледнело еще больше.

— И где вы его похоронили?

— На дне Дуная.

Тимея облокотилась о поручни палубы и молча устремила взор на реку. Она не проронила ни слова, из глаз ее не выкатилось ни единой слезы. Неподвижно смотрела она прямо перед собой.

— Когда вы лежали без сознания, вашего отца неожиданно призвал к себе господь. В предсмертный час отец ваш позвал меня. Он говорил о вас и велел передать вам свое отцовское благословение. Выполняя его волю, я отвезу вас к его старому другу, который, кстати, приходится родственником вашей матушке. Он примет вас как родную дочь и заменит вам родителя. У него тоже есть дочь-красавица, чуть постарше вас. Она станет вашей сестрой. Там вас приютят. Все, что есть на этом корабле, принадлежит вам. Вы богаты. Отец проявил о Вас великую заботу, вспоминайте же о нем всегда с благодарностью.

Горький ком встал в горле Тимара, когда он произносил эти слова. «Твой отец принял смерть, чтобы сделать тебя свободной, — подумал он. — Он умер, чтобы ты осталась в живых».

Он с удивлением взглянул на девушку. Лицо ее, казалось, окаменело. «Может быть, она стесняется в присутствии чужого дать волю своим чувствам?» — подумал Михай и отошел в сторону. Но, и оставшись одна, красавица ничем не выдала своих чувств.

Странное создание! При виде тонущей кошки она заливалась слезами, а известие о смерти отца, останки которого ныне покоятся на дне Дуная, не вызвало ни единой слезинки из ее глаз!

А может быть, так уж устроена эта девушка? Когда случается маленькое горе, ей ничего не стоит разрыдаться, а когда приходит настоящая большая беда, она от непомерной боли теряет способность плакать и только все молчит и смотрит, смотрит в одну точку…

Что ж, всякое бывает. Но тут размышления Тимара прервали другие, более земные дела. На северо-западе показались башни Панчовы, и в тот же момент шкипер увидел, что по реке навстречу судну несется шлюпка под королевско-императорским флагом. В шлюпке той было восемь вооруженных солдат с капитаном.

Подойдя к барке, солдаты, не дожидаясь команды, приставили к борту лестницу и взобрались на палубу.

Капитан поспешно направился к Тимару, стоявшему в дверях своей каюты.

— Вы — шкипер?

— К вашим услугам, сударь.

— На вашем судне находится скрывающийся под именем Эфтима Трикалиса турецкий подданный, беглый казначей из Стамбула. Он бежал с награбленными ценностями.

— На моем судне действительно находился греческий купец по имени Эфтим Трикалис, провозивший, кстати, не награбленное имущество, а мешки с пшеницей, о чем у меня имеется документ, составленный по всей форме таможенным досмотром в Оршове. Вот он, извольте прочесть. А о турецком беглеце я ничего не знаю.

— Где этот человек?

— Если он был греком, то сейчас он у Авраама, если турок — то у Мохамеда.

— Не хотите ли вы этим сказать, что он умер?

— Именно это я и хочу сказать. Прошу вас познакомиться со вторым документом — завещанием покойного, в котором он сам подтверждает, что умер естественной смертью от болезни.

Капитан углубился в чтение бумаги, изредка бросая косой взгляд на Тимею, которая продолжала сидеть на том же месте, где впервые услышала весть о смерти отца. Она явно не понимала, о чем говорят эти люди.

— Матросы и рулевой могут дать свидетельские показания о смерти Эфтима Трикалиса.

— Что ж, умер так умер — пусть ему будет хуже. Ему, а не нам. Но в таком случае вы должны были где-то похоронить его. Где же? Мы раскопаем могилу и сами установим факт смерти. Здесь есть человек, который знал его лично и сможет доказать, что Трикалис и Али Чорбаджи — одно и то же лицо. В этом случае мы, по крайней мере, конфискуем награбленное добро. Так где же вы его захоронили?

— На дне Дуная.

— Нечего сказать — подходящее место! А почему именно там, черт побери?

— Спокойно, капитан! Вот третий документ, написанный священником Плесковацкого прихода, вблизи которого Трикалис отдал богу душу. Сим документом подтверждается, что поп отказал в соборовании и из-за протеста крестьян даже запретил выносить труп на берег.

Капитан с яростью схватился за рукоять сабли.

— Тысяча чертей! Проклятые попы! Вечно с ними одни неприятности. Но вы-то, по крайней мере, знаете, где было сброшено тело?

— Давайте по порядку, господин капитан. Не будем торопиться. В Плесковацах местные жители решили снарядить на мое судно четырех сопровождающих, чтобы те не допустили похорон в их округе. Ночью, когда все спали, они, никому ничего не сказав, сбросили гроб с телом покойника в реку. На то имеется их письменное свидетельство. Вот оно, прошу вас. Если разыщете злоумышленников, накажите их по всей строгости закона.

Пробежав глазами четвертый документ, капитан разразился демоническим хохотом. Затем, внезапно прервав смех, он с гневом отшвырнул записку.

— Хороша история — нечего сказать! Сбежавший преступник отдал концы, с него взятки гладки. Поп не разрешил погребение на суше, крестьяне сбросили труп в воду и в доказательство выдали документ, подписанный вымышленными именами. Да и сел, где они якобы проживают, тоже не существует в природе! Вообще этот проклятый турецкий паша спит себе сейчас преспокойно где-нибудь на дне речном, а мне предстоит либо чистить кошкой весь Дунай от Панчовы до Сендрё, либо искать двух мошенников, один из которых, чтобы поиздеваться надо мной, назвался каким-то там Красаловичем, а второй — Стириопицей. А в результате, не установив того факта, что беглец и покойник одно лицо, я не имею права опечатать судовой груз. Нечего сказать, ловко сработано! Славную штуку вы выкинули, господин шкипер! И главное — все подтверждается документально. Один, второй, третий — четыре документа! Небось потребуй я сейчас свидетельство о крещении этой барышни, вы и его мне тут же представите!

— Если вы прикажете, сударь.

Именно этой бумаги Тимар никак не смог бы представить, но лицо его в этот момент выражало такую идиотски-наивную готовность услужить капитану, что тот только покачал головой, снова расхохотался и похлопал Тимара по плечу.

— Золотой вы человек, господин шкипер! Вы спасли все имущество этой барышни. Без ее отца я не имею права взять под арест ни ее самое, ни ее имущество. Можете следовать своим курсом. Да, вы поистине золотой человек!

С этими словами капитан резко повернулся и направился к трапу, мимоходом закатив здоровенную оплеуху замешкавшемуся солдату, который от этого удара чуть не свалился за борт. Был отдан приказ всем оставить судно.

Сев в шлюпку, капитан еще раз пристально посмотрел на Тимара. Тот по-прежнему стоял на палубе и с тупым выражением на лице глядел вслед уплывающей шлюпке.

«Святая Борбала» с ее грузом были спасены.


Конец «Святой Борбалы»



Барка беспрепятственно плыла вверх по течению. Тимару оставалось лишь наблюдать за погонщиками лошадей на берегу.

Плавание по Дунаю через венгерскую равнину быстро наскучивает. Ни скал, ни бурных водопадов, ни развалин древних крепостей на берегах. Куда ни кинешь взор — ничего, кроме ив и тополей по обеим сторонам.

Что можно рассказать об этих берегах Тимее?

Девушка иногда целыми днями не выходила из своей каюты и не произносила ни слова. Она сидела в одиночестве и частенько даже еду уносили от нее нетронутой.

Вечера стали длиннее. Подошел конец октября, и ясные погожие дни сменились дождями. Тимея все сидела взаперти в своей каюте, и оттуда не доносилось никаких звуков, кроме тяжелых вздохов. Вздохов, но не плача.

Смерть отца, вероятно, совсем заморозила ее сердце.

Сколько же тепла нужно, чтобы растопить это сердце, заставить его оттаять?!

Впрочем, к чему эти думы?

Зачем он, Тимар, во сне и наяву мечтает о бледнолицей красавице? Да не будь даже она так красива, все равно она богата, а ты как есть бедняк, так и будешь им вечно. Кому ты нужен, голодранец? Зачем забиваешь себе голову несбыточными мечтами о богатой красавице?

Вот если бы все было наоборот, если бы ты был богат, а она бедна — тогда еще другое дело…

«А так ли уж богата Тимея?» — задумался вдруг шкипер, словно желая окончательно убедиться в беспочвенности своих мечтаний.

Отец оставил ей тысячу золотых наличными и груз зерна, которое по нынешним ценам потянет еще тысяч на десять золотом. Возможно, у нее есть еще и драгоценности, — словом, она имеет чистым золотом тысяч одиннадцать. Да, такие богатые невесты, как Тимея, не так уж часто встречаются в небольших венгерских городишках.

Но тут перед Тимаром вдруг возникла загадка, которую он никак не мог разрешить.

Если Али Чорбаджи нужно было спасти и вывезти от турок одиннадцать тысяч золотых, десять из которых он вложил в пшеницу, то общий вес этих золотых монет не должен был бы превышать шестидесяти шести фунтов: шестьдесят шесть фунтов можно легко вынести даже на плечах в дорожной котомке. Для чего же в таком случае Али Чорбаджи надо было обращать это золото в сотни мешков пшеницы, для которых пришлось фрахтовать целое судно и полтора месяца пробиваться на нем по Дунаю, вступая в единоборство с бурями, скалами, рискуя сесть на мель, разбиться о пороги, подвергать себя опасности, мытариться в карантине? Ведь с тем же самым золотом, уложенным в заплечный мешок, можно было преспокойно перебраться на лодке через Дунай и через две недели быть уже в другом конце Венгрии?

Ответа на этот вопрос Тимар никак не мог найти.

С этим была связана и другая загадка.

Если все состояние Али Чорбаджи, увезенное им (независимо от того, честным ли путем оно приобретено), исчислялось всего-навсего в одиннадцать-двенадцать тысяч золотых, какой резон турецкому правительству устраивать за ним бешеную погоню? Что за смысл отправлять для его поимки двадцатичетырехвесельную военную галеру, расставлять лазутчиков и гонцов? Ведь то, что для скромного шкипера составляет огромные деньги, для турецкого султана — жалкие гроши. Допустим, туркам удалось бы конфисковать пшеницу Чорбаджи стоимостью в десять тысяч золотых. Но после оплаты расходов на погоню, на чиновников и других официальных казнокрадов из всей этой суммы султану едва досталось бы на понюшку табака.

Разве не ясно, что игра не стоит свеч?

А если главной целью погони была Тимея? Душа у Тимара была достаточно романтична, чтобы допустить это, хотя его трезвый разум подсказывал ему нечто иное.

К вечеру ветер разогнал облака, и Тимар, выглянув в окно каюты, увидел на западе молодой месяц.

«Красный полумесяц»…

Раскаленный лунный серп почти касался водной глади Дуная.

Тимару почудилось, будто у луны действительно человеческий лик, — такой ее обычно рисуют в календарях. Искривленный рот, казалось, что-то ему нашептывал. Но Тимар не понимал этой чужой, недоступной человеческому слуху лунной речи. Только лунатикам понятен этот язык, когда, блуждая по крыше, они идут на лунный зов. Впрочем, и они, пробуждаясь, не помнят, о чем беседовали с луной…

В уме Тимара вдруг блеснул ответ и на тот романтический вопрос, от которого сильнее колотилось сердце, и на тот, который подсказан был ему разумом.

Однако ответ этот пока что был неясен.

Багряный месяц медленно погружался в Дунай, и лунная дорожка на поверхности реки протянулась к самому носу барки, словно маня судно плыть по ней вдогонку за исчезающим лунным серпом.

И, уже скрываясь в реке, месяц в последний раз как бы подмигнул Тимару: «Жди меня завтра, и я открою тебе свою тайну!»

Рулевой решил использовать обычное на закате затишье и плыть дальше до наступления темноты. Ведь Комаром был уже недалеко. Они проплывали мимо Алмаша. Дунай в этом месте так хорошо был знаком Фабуле, что он мог бы с закрытыми глазами управлять судном. До самого Дьера, где река снова разветвлялась на рукава, путь казался свободным от неожиданностей.

Ан нет!

Неожиданно судно килем наткнулось под водой на какую-то преграду, издало глухой треск, и тотчас рулевой страшным голосом закричал погонщикам лошадей на берегу: «Сто-о-ой!»

Тимар, побледнев, застыл на месте. Впервые за все время пути на лице его отразился ужас.

— Конец! Пробоина! — закричал он рулевому.

Рулевой, большой и сильный человек, бросил руль и, как-то по-мальчишески обхватив голову руками, ринулся к каюте шкипера.

— Пробоина!

Да, случилось непредвиденное. Дунай, разливаясь в паводок, валит с корнем вековые деревья и уносит их вместе с огромными комьями земли вниз по течению. Зацепившись за дно, эти деревья застревают в самом фарватере реки, и их могучие вывороченные и вздыбленные под водой корни дырявят и коверкают днища мирно плывущих барж и судов.

Рулевой может провести свое судно между скал, отмелей и рифов, но если ему суждено столкнуться с корневищем столетнего дуба, который стережет свою жертву под водой, то тут уж не поможет ни лоция, ни опыт, ни ловкость, ни мужество. Большинство кораблекрушений на Дунае происходит именно по этой причине.

— Тонем! Тонем! — кричали рулевой и матросы. Бросив свои места на палубе, они ринулись в трюм спасать свои пожитки, выбежали оттуда с узлами и рундуками и поспешно покидали их в аварийную шлюпку.

Барка повернулась поперек течения и начала быстро погружаться носом в воду.

О спасении судна не могло быть и речи. Пока перенесешь мешки с пшеницей из трюма и доберешься до пробоины, чтобы ее заделать, судно уже очутится на дне.

Тимар рванулся к дверям каюты Тимеи.

— Быстро одевайтесь, берите шкатулку и бегите к шлюпке! Судно тонет!

Не дожидаясь, пока обомлевшая девушка придет в себя, Тимар накинул на нее теплый бурнус, отвел ее к шлюпке, вверил ее заботам рулевого, а сам побежал обратно в свою каюту спасать ящик с судовой кассой и документами.

Однако Янош Фабула вовсе не жаждал опекать Тимею. Скорее наоборот, увидев красавицу, он разозлился.

— Говорил я, что эта бледнолицая ведьма со сросшимися бровями навлечет на нас беду. Лучше бросили бы ее в воду!

Тимея не поняла слов рулевого, но его налитые кровью глаза испугали ее, и она предпочла тихо вернуться в свою каюту, где, притулившись в углу, смотрела, как вода постепенно затопляет помещение, поднимаясь все выше и выше к койке. Она вдруг подумала, что, если остаться здесь, течение отнесет ее по Дунаю вниз, к тому месту, где на речном дне покоится ее отец, и тогда они снова окажутся вместе и уже никогда больше не разлучатся.

Тимар, стоя по колено в воде в своей каюте, сложил все необходимое в походный ящик, потом вскинул его на плечо и побежал к шлюпке.

— А где Тимея? — закричал он, заметив, что девушки нет.

— Черт ее знает! — пробурчал рулевой. — Глаза бы не глядели на эту ведьму!

Тимар снова бросился к каюте, двигаясь по пояс в воде; подхватив девушку на руки, он спросил ее:

— Шкатулка с вами?

— Да, — пролепетала она.

Он успокоился, молча пробрался по палубе до спущенной на воду шлюпки, опустил свою ношу на среднюю скамью и только тогда оглянулся.

«Святая Борбала» погружалась с ужасающей быстротой.

Нос барки уже совсем скрылся под водой, а через несколько минут на поверхности реки виднелась лишь голая палуба да мачта, на которой болтался обрубленный буксирный канат.

— Поплыли! — приказал Тимар гребцам, и лодка направилась к берегу.

— Где ваша шкатулка? — спросил он через некоторое время у Тимеи.

— Здесь, — сказала она, показывая шкиперу коробку с турецкой халвой.

— Несчастная! Это же не то!

Действительно, озабоченная прежде всего тем, чтобы спасти подарок для своей новой сестры, Тимея оставила в затопленной каюте шкатулку, в которой заключалось все ее теперешнее состояние.

— Поворачивай назад! — крикнул Тимар рулевому.

— Найдешь дурака лезть сейчас в воду! — пробурчал Фабула.

— Поворачивай, тебе говорят! Живо! Здесь командую я!

Шлюпка вернулась к погрузившемуся в реку судну.

Ни слова не говоря, Тимар спрыгнул на корму и пошел по ней к затопленной надстройке.

Тимея неотрывно следила за тем, как Михай скрылся под водой, и ее большие темные глаза как бы говорили: «Теперь и ты покинешь меня?»

Тимар нащупал бортовые поручни, но судно накренилось, и пришлось карабкаться по доскам, чтобы не соскользнуть вниз.

Он нашел дверь каюты Тимеи. К счастью, она была распахнута, иначе пришлось бы повозиться, чтобы ее открыть.

Внутри было темно. Вода доходила до потолка. Вытянув руки вперед, он пошел к столу. Шкатулки на нем не оказалось. Может быть, она на койке? Койку подняло водой к потолку, и Тимару пришлось притянуть ее к себе. Но шкатулки и там не было. Она могла упасть на пол, когда судно дало крен. Тимар стал шарить руками по полу — безуспешно. Наконец он наступил на шкатулку ногой: она действительно упала на пол. Тимар схватил ее под мышку и устремился к противоположному борту судна, чтобы не карабкаться больше по обшивке корабля.

Мгновенья, которые Тимар провел под водой, показались Тимее вечностью. Все это время девушка невольно сдерживала дыхание, словно проверяя на себе, сколько может выдержать человек, не дыша.

Только увидев голову Тимара над водой, она перевела дух. А когда Тимар протянул ей спасенные сокровища, турчанка даже просветлела лицом и впервые за все это время улыбнулась. Спасенная шкатулка была тут ни при чем…

— Ну, господин шкипер, — воскликнул Фабула, когда Тимар влез в лодку, — вам уже трижды пришлось искупаться ради этих ведьминых бровей. Трижды!

— Что значит «трижды»? — тихо спросила Тимея, Михай перевел ей.

И тогда, не сводя с него глаз, Тимея шепотом повторила:

— Трижды…

Шлюпка шла к берегу, держа курс на Алмаш. На серовато-синем фоне вечерней реки вырисовывался черный силуэт мачты «Святой Борбалы». Силуэт этот казался то взывающим о помощи восклицательным знаком, то таинственным знаком вопроса.


Часть вторая Тимея



Отец-опекун



Потерпевшие кораблекрушение покинули борт затонувшей «Святой Борбалы» в шесть часов вечера, а полтора часа спустя Тимар вместе с Тимеей был уже в Комароме. Возница хорошо знал дом купца Бразовича и, немилосердно щелкая кнутом, гнал четверку прытких алмашских коней по улице Рац до самого рынка, стараясь честно заслужить обещанные ему чаевые.

— Вот и приехали, — сказал Михай Тимее и снял ее с крестьянского возка. Затем, накрыв шкатулку с деньгами плащом, он повел девушку по лестнице.

Атанас Бразович жил в двухэтажном особняке, что по тем временам было большой редкостью в Комароме, где после сильного землетрясения в прошлом веке население предпочитало строить одноэтажные жилища.

В первом этаже дома помещалась большая кофейня, которая всегда была переполнена местными купцами, второй этаж целиком занимала семья Бразовича. В дом вели две парадные двери и черный ход через кухню.

Тимар знал, что в этот час хозяина обычно не бывает. Он смело вошел с Тимеей через парадный подъезд, который вел прямо на женскую половину.

В комнатах царила роскошь. В прихожей сидел мальчик-слуга. Тимар попросил его вызвать из кофейни барина. В те времена богатых купцов и других знатных, но нетитулованных лиц в Комароме чаще всего называли именно так.

Тем временем он повел Тимею к дамам.

Надо сказать, что костюм Тимара оставлял желать много лучшего — через какие только испытания не прошел он за последние дни! Но Михай шел сюда по службе, а не на бал, и хозяева дома принимали его в любое время и в любом виде. Его считали здесь своим слугой, ему платили жалованье, и поэтому на него не распространялись правила этикета.

У хозяйки дома была добрая привычка при каждом скрипе парадной двери выглядывать из спальни в гостиную, чтобы узнать, кто пришел, не дожидаясь доклада слуги.

Госпожа Зофия приобрела эту привычку, еще служа в горничных. Да простит меня читатель за болтливость, но г-н Атанас, конечно же, приблизил ее к себе из низов: это был брак по увлечению, так что порицать его не следует. Мы оговорили это не из желания посплетничать, а лишь затем, чтобы подчеркнуть, что г-жа Зофия, став великосветской дамой, тем не менее не отвыкла от своих прежних манер, приобретенных в пору девичества. Платье на ней всегда сидело так, будто было с чужого плеча; растрепанные пряди волос свисали на лоб и затылок, и, даже облачаясь в вечерний наряд, она обязательно оставляла на себе какой-нибудь старый, не подходящий для данного случая предмет туалета. Ей, например, ничего не стоило выйти к гостям в домашних шлепанцах.

Снедаемая чисто женским любопытством, она питала страсть к сплетням, а во время светской беседы имела обыкновение пересыпать свою речь иностранными словечками, так что, когда в обществе она пускала в оборот весь свой лексикон, гости едва удерживались, чтобы, позабыв о приличиях, не упасть со стульев в приступе безудержного хохота. Ко всему прочему у г-жи Зофии была еще одна милая привычка — она просто не умела спокойно и тихо говорить, а сразу же переходила на крик, вернее, на визг, словно ее резали.

— Ах, боже мой, это вы, Михай? — взвизгнула г-жа Зофия, высунув голову в дверную щель. — А что это за красавица с вами? Откуда у вас эта шкатулка? Заходите, да заходите же сюда. Аталия, смотри, Аталия, Тимар приехал! И не один!

Михай, пропустив Тимею вперед, вошел следом за ней в комнату, учтиво и сдержанно пожелав всем доброго вечера.

Тимея, явно волнуясь, смущенно оглядывалась в новой для нее обстановке.

Кроме хозяйки дома, в будуаре находились еще молодая девушка и офицер.

Девушка была стройна и красива, у нее был высокий бюст, подчеркнутый тугим корсажем. Пышная прическа и туфли на высоких каблуках делали ее очень рослой. На ней были длинные, по локоть, митенки, из-под которых выглядывали холеные пальцы с длинными и острыми ногтями. Очарование ее лица составляли алые, чуть приподнятые влажные губы, розовые щеки, два ряда ослепительно белых зубов, соблазнительная ямочка на подбородке, тонкий нос с горбинкой, черные брови и сверкающий каким-то вызовом взгляд. Красавица держала голову гордо, чуть запрокинув ее назад, отчего ее высокая дерзкая грудь еще больше выделялась.

Такова была Аталия.

Офицеру можно было дать лет тридцать с небольшим. У него было веселое, открытое лицо и черные, с огоньком глаза. По тогдашнему уставу он был гладко выбрит, длинные бачки в форме полумесяца украшали его щеки. На нем был лиловый мундир с розовым бархатным воротником и такими же отворотами: униформа офицера инженерных войск.

Тимар был знаком с г-ном Качукой, старшим лейтенантом фортификационной и одновременно интендантской службы. Довольно необычное сочетание, но что поделаешь, в тогдашней армии так оно и было.

Офицер проводил время за приятным занятием — рисовал пастелью сидевшую перед ним гордую красавицу. Один портрет при дневном свете был уже готов, теперь же г-н Качука пытался запечатлеть молодую хозяйку дома при вечернем освещении.

Приход Тимеи явно нарушил сеанс.

Девушка с алебастрово-бледным лицом произвела глубокое впечатление на присутствующих. Казалось, само воплощение чистоты и добра вошло вместе с ней в эту залу.

Взглянув из-за плеча на Тимею, молодой офицер от изумления положил густой темно-алый штрих на портрет (потом ему пришлось долго мучиться, дабы удалить пятно с холста хлебным мякишем) и машинально поднялся со своего места.

Все, кто находился в комнате, включая и Аталию, так же машинально поднялись при появлении незнакомки.

Кто она, эта белолицая девушка?

Тимар что-то шепнул Тимее по-гречески, она подошла к хозяйке дома и поцеловала ей руку. В ответ на это г-жа Зофия облобызала незнакомку в обе щеки.

Потом Тимар сказал ей что-то еще, и Тимея, беспрекословно повинуясь, приблизилась к Аталии и внимательно взглянула на нее, не зная, на что решиться: поцеловать свою новую сестру, броситься ей на шею или воздержаться? Аталия еще выше вскинула голову. Тимея наклонилась к ее руке и прикоснулась к ней губами, ощутив неприятный привкус замшевых полуперчаток. Аталия, надменно выпятив губу, не отнимала руку, и ее лихорадочно блестевший взгляд то и дело перебегал с Тимеи на офицера. Качука явно любовался Тимеей, позабыв обо всем на свете.

Но Тимея спокойно выдержала эти перекрестные взгляды, лицо ее осталось таким же невозмутимым и бледным.

Тимар оказался в затруднении, он не знал, как представить Тимею и что сказать о ее судьбе в присутствии чужого человека.

Выручил его сам г-н Бразович, который вдруг с шумом ворвался в залу.

Минуту назад, сидя в кофейне, он громовым голосом читал изумленным завсегдатаям своего заведения свежий номер «Allgemeine Zeitung», где сообщалось о том, что бежавший из Турции паша и казначей Али Чорбаджи вместе со своей дочерью сел на барку «Святая Борбала» с грузом пшеницы и, обманув турецких преследователей, скрылся в Венгрии.

«Святая Борбала» — это его судно! Али Чорбаджи — его старый друг, более того, даже дальний родственник, со стороны покойной жены Чорбаджи! Ну и дела!

Можно себе представить, с какой силой г-н Атанас отшвырнул стул, когда слуга пришел к нему доложить, что прибыл г-н Тимар с какой-то красивой незнакомой барышней и с большою шкатулкою.

— Ага, значит, это правда! — закричал г-н Атанас и помчался в дом, сбив по дороге двух зазевавшихся картежников.

Господин Бразович был очень тучен, и живот его обычно несколько опережал своего обладателя. В нормальном состоянии лицо Бразовича отливало медью, в гневе оно синело. Бритый подбородок его к вечеру зарастал жесткой щетиной, растрепанные усы пропитались курительным и нюхательным табаком, к аромату которого примешивалось спиртное амбре. Брови г-на Атанаса образовывали мохнатую заросль над всегда красными, навыкате глазами. (Страшно было даже подумать, что у прекрасной Аталии к старости тоже будут такие глаза.)

Манера г-на Бразовича говорить во многом объясняла, почему у г-жи Зофии такой визгливый голос! Собственно, Бразович не говорил, а ревел, как бегемот, низким, густым басом. Естественно, что г-жа Зофия была вынуждена переходить на более высокие ноты, чтобы благоверный услышал ее. Эти два человека относились друг к другу так, словно заключили пари, кто первый доведет другого до горловой чахотки или апоплексического удара. Исход этой борьбы был пока что неясен, но следует заметить, что г-н Бразович постоянно затыкал себе уши ватой, а мадам Зофия завязывала горло платком.

Запыхавшись от бега, г-н Бразович ворвался в комнату, еще издали сотрясая стены своим громовым басом:

— Где Михай с барышней? Где барышня? Где Михай?

Михай поспешил ему навстречу, чтобы задержать хозяина в дверях. Самого г-на Бразовича он бы еще мог остановить, но преградить путь его животу, который шествовал на полшага впереди своего обладателя, было совершенно немыслимо.

Тимар взглядом дал понять хозяину, что они не одни — в доме есть посторонние.

— А-а, пустяки! — прогремел г-н Бразович. — При нем можешь говорить. Это свой человек. Господин офицер, можно сказать, почти член нашей семьи. Ха-ха-ха! Ну, не сердись, Аталия, не сердись! Ведь об этом все уже знают. Можешь говорить, Михай! В газете уже пропечатано об этом.

— О чем? — испуганно вскрикнула Аталия.

— Не о тебе, дурочка, а о том, что мой друг, паша Али Чорбаджи, казначей Стамбула и мой дорогой родственник, бежал на моем судне, на «Святой Борбале», в Венгрию вместе с дочерью и всеми своими сокровищами! Ведь это его дочь. Не правда ли? Прелестная девушка!

И с этими словами г-н Бразович в порыве чувств внезапно обхватил Тимею своими ручищами, запечатлев на ее белых щеках два смачных поцелуя, два громких, жирных, пахнущих табаком и вином поцелуя, которые повергли Тимею в полное недоумение.

— Ты славный парень, Михай, ты — молодец, что сумел в целости и сохранности доставить их сюда! Дайте же ему стакан вина! Зофи, беги за стаканом вина!

Госпожа Зофия сделала вид, что не расслышала этого наказа, а г-н Бразович, откинувшись в кресле и широко расставив ноги, усадил на одно колено Тимею и принялся ласково гладить ее по волосам лоснящимися от жира ладонями.

— Так где же мой дорогой друг, где славный паша? — спросил он.

— Он скончался в дороге, — тихо ответил Тимар.

— Что? Это плохо! — произнес г-н Бразович и попытался придать своему шарообразному лицу вытянутую форму.

Потом он неожиданно отнял руки от головы Тимеи.

— Уж не случилось ли часом еще какой беды?

Тимар сразу понял этот странный вопрос.

— Деньги, а также дочь свою он поручил мне доставить вашей милости, дабы вы заменили ей родного отца и стали попечителем всего ее достояния.

Тут г-н Бразович вновь расчувствовался, обхватил обеими руками голову Тимеи и прижал ее к своей груди.

— Она будет мне как родная дочь! А за наследством милой моей девочки я послежу, уж будьте покойны.

И снова — чмок, чмок! — принялся целовать растерявшуюся Тимею.

— А что в той шкатулке?

— Деньги Али Чорбаджи, которые я должен вам передать.

— Ага! Хорошо, Михай, молодец! Сколько там?

— Тысяча золотых!

— Что-о? — воскликнул господин Бразович, резко оттолкнув Тимею. — Всего одна тысяча? Ты присвоил остальные, негодяй!

По лицу Тимара пробежала едва заметная тень.

— Вот завещание, написанное рукою покойного. Он сам пишет, что оставляет наличными тысячу золотых, а остальное состояние везет на судне в виде десяти тысяч мер чистой пшеницы.

— А-а! Это другое дело! Десять тысяч мер по двенадцати форинтов тридцать крейцеров за меру, итого сто двадцать пять тысяч форинтов. Иди сюда, моя девочка, садись на колени, ты устала, наверное? Какой еще наказ передал мне мой старый незабвенный друг?

— Еще он просил передать вам, чтобы на разгрузке пшеницы вы присутствовали лично, дабы не заменили случаем мешки…

— Ага, буду там, самолично! Как же иначе! Ну, а где сейчас барка с грузом?

— Под Алмашем на дне Дуная.

Что?! Что ты мелешь, Михай?

— Барка напоролась на корень и затонула.

Снова бесцеремонно оттолкнув Тимею, Бразович в ярости вскочил с кресла.

— Это мое-то прекрасное судно затонуло вместе с десятью тысячами мер первосортной пшеницы? О, висельник! Негодяй! Каналья! Напились, черти! Пьяные скоты! Всех в тюрьме сгною! Рулевого — в кандалы, на каторгу! Ни гроша не выдам из жалованья, никому! А с тебя, разбойник, сдеру десять тысяч залоговых, И никакой суд тебе не поможет!

— Ваше судно оценено всего в шесть тысяч форинтов и застраховано на эту сумму в страховом обществе Триеста, — по-прежнему спокойно ответил Тимар. — Свои деньги вы получите сполна.

— Не твое это собачье дело! Все равно потребую с тебя компенсацию за lucrum cessans.[6] Знаешь, что такое lucrum cessans? Не знаешь? Так учти, что твои десять тысяч залоговых все до последнего гроша уйдут на покрытие этой суммы.

— Ну, это мы еще посмотрим! — совершенно спокойно отвечал Тимар. — Об этом разговор впереди. А сейчас надо срочно решить, как быть с затонувшим грузом. Чем дольше остается он под водой, тем больше теряет ценности.

— И черт с ним, не нужен мне такой груз!

— Значит, вы отказываетесь от него? Не хотите лично присутствовать при ссыпке зерна?

— А, чтоб тебе пусто было! Какая мне польза от прелого зерна? Может, скажешь, чтобы я еще крахмал из него делал или удобрения? Да пошла она к черту, эта пшеница!

— Черту она тоже не нужна. Но можно попытаться продать ее с торгов за любую цену окрестным мельникам, закупщикам да крестьянам на откорм скота и на семенное зерно. Все равно барку надо разгружать. По крайней мере, можно вернуть хоть часть денег.

— Денег? — Это слово все же проникло сквозь заложенные ватой уши купца. — Ладно, завтра утром дам тебе доверенность на распродажу зерна с торгов.

— Это надо делать немедля. Завтра зерно совсем размокнет.

— Немедля? Да знаешь ли ты, что я даже самому богу не стану вечером писать писем.

— У меня все заготовлено: я подумал об этом заранее. Нужна только ваша подпись. Чернильница и перо при мне.

Здесь в разговор вмешалась г-жа Зофия:

— Не вздумайте писать чернилами в моей комнате! Здесь ковер на полу, и я не дам его пачкать! Хочешь марать, ступай в свой кабинет. И нечего здесь ругаться с прислугой. Я не терплю, когда ругаются с прислугой! Это моя комната!

— Но дом-то ведь мой! — взревел Бразович.

— А комната моя!

— Я здесь хозяин!

— А я здесь хозяйка!

Ссора хозяев оказалась Тимару на руку. Г-н Бразович, пришедший в неописуемую ярость, решил доказать, что не кто иной, как он — главный хозяин в доме, и, схватив приготовленное Михаем гусиное перо, назло своей дражайшей половине лихо подмахнул подпись под доверенностью на распродажу.

Но когда Тимар взял эту бумагу, на него обрушились уже с двух сторон и хозяин и хозяйка. Они принялись поливать его такой грязью, что хоть иди и снова окунайся в Дунай.

Правда, г-жа Зофия ругала Тимара как бы косвенно, выливая поток брани на голову своего супруга: как можно давать доверенность этому грязному оборванцу, визжала она. Ведь он пьяница, кутила, развратник, нищий бродяга! Почему не послать любого другого шкипера? Ведь этот шалопай, того и гляди, сбежит с деньгами, пропьет их, продует в карты! Только круглый идиот вроде Бразовича может довериться такому аферисту!

Тимар стоял посреди этой бури с тем же спокойным, словно окаменевшим выражением лица, какое было у него, когда он боролся со свистящим ураганом и бушующими волнами у Железных ворот.

Наконец и он вставил слово:

— Желаете ли вы в качестве опекуна принять по завещанию Али Чорбаджи наличные деньги этой сироты на ее воспитание или мне передать их в городской опекунский совет?

Такой поворот дела испугал г-на Бразовича.

— Если вы принимаете деньги, — продолжал Тимар, — тогда пройдем в ваш рабочий кабинет и покончим с этим. Я тоже не больно люблю выслушивать ругань хозяев, — с абсолютным спокойствием добавил он.

Проглотив пилюлю, чета Бразовичей сразу онемела. На крикливых людей всегда действует безотказно, как холодный душ, спокойный и трезвый тон собеседника. В комнате воцарилась тишина. Отдышавшись, Бразович взял канделябр и сказал Тимару:

— Ладно, бери эти деньги да пошли ко мне.

Что касается хозяйки дома, то она прикинулась, будто находится в чудесном расположении духа, и даже предложила Тимару стаканчик вина.

Тимея, не понимая языка, ошеломленно наблюдала за разыгравшейся перед ее глазами сценой. Жесты, мимика и поступки хозяев дома казались ей странными и непонятными. Ведь отец-опекун в первую минуту их встречи обнимал, целовал ее. Почему же в следующее мгновенье он оттолкнул ее? И зачем потом снова посадил на колени, а через минуту опять оттолкнул? Почему и хозяин и хозяйка так кричат на того, кого она видела невозмутимым в бурю и шторм, кто и здесь держится абсолютно спокойно? Лишь в конце спора тихо произнес он несколько слов, от которых все сразу замолкли и наконец утихомирились. Бранчливые крики не испугали его, как не испугали его ни скалы, ни штормовые волны, ни вооруженные солдаты…

Ни слова не поняла Тимея из того, что здесь говорили. Но одно ей стало ясно: Тимар — ее верный покровитель, не оставлявший ее в беде за все время их долгого путешествия, «трижды» рисковавший ради нее жизнью, единственный человек в этом мире, с которым можно было объясниться на знакомом ей языке, теперь окончательно покидает ее и она, наверное, уже никогда больше не услышит его голоса.

Но нет, в последний раз он обратился к ней перед уходом.

— Вот ваша коробка, Тимея, — сказал он по-гречески. И достал из-под плаща жестянку с восточными сладостями.

Тимея подбежала к нему и взяла коробку. Затем она поспешила к Аталии и, мило улыбаясь, протянула ей подарок, с великим трудом доставленный из далеких краев.

Аталия открыла крышку.

— Фи! — презрительно произнесла она. — Запах розовой воды! Так воняет прислуга, когда по воскресеньям, надушившись, идет в церковь.

Слов этих Тимея не поняла. Но по брезгливой мине, состроенной Аталией, она догадалась, что восточные сладости пришлись ей не по вкусу, и опечалилась. Потом девушка попробовала угостить турецкой халвой г-жу Зофию. Но и та отказалась, сославшись на свои плохие зубы, которые не переносят сладкого. Совсем загрустив, Тимея растерянно подала коробку молодому офицеру. Тот нашел угощенье чудесным и с явным удовольствием положил в рот три кусочка халвы, за что в награду получил благодарную улыбку Тимеи.

Тимар стоял в дверях и все видел.

Но когда Тимея вспомнила о нем и обернулась к дверям, чтобы и его угостить восточными сладостями, Тимара уже и след простыл.

Вскоре откланялся и офицер.

Будучи настоящим кавалером, он, прощаясь с Тимеей, галантно склонил голову, и это очень тронуло девушку.

Вскоре вернулся г-н Бразович, и они с г-жой Зофией заговорили на каком-то смешанном языке. Некоторые слова казались Тимее понятными, но это еще больше запутывало девушку.

Между тем хозяева дома советовались, что им делать с неожиданной нахлебницей. Все ее состояние составит в лучшем случае двенадцать тысяч золотых, включая сюда и стоимость затонувшей пшеницы, если за нее хоть что-нибудь удастся выручить. Сумма явно недостаточная, чтобы обращаться с Тимеей как с барышней, наравне с Аталией. Добрая г-жа Зофия высказала мнение, что нежданную гостью следует сразу же определить в прислуги: пусть приучится к кухне, к уборке, к стирке белья, к глажению, это пойдет ей только на пользу. Ведь с таким приданым, как у нее, нельзя рассчитывать на богатого жениха. Заурядный шкипер — вот ее пара. А такому мужу нужно, чтобы жена его была прислугой, а не барыней. Однако г-н Бразович не разделял точку зрения своей супруги. В самом деле, что скажут люди? В конце концов они пришли к половинчатому решению: Тимея будет считаться приемной дочерью, воспитанницей, то есть займет несколько более высокое положение, чем обычная прислуга. Обедать она будет вместе с хозяевами, а работать — наравне с прислугой. Заниматься большой стиркой ей, пожалуй, ни к чему, а вот стирать тонкое белье и кружева Аталии ей не помешает. Шить тоже надо ее обучить, пусть обшивает домашних, находясь при этом не на половине прислуги, а в господских покоях. В обязанность Тимее следует вменить также и присмотр за туалетом Аталии: ведь их дочери так или иначе нужна личная горничная, а сироте это, несомненно, доставит удовольствие. К тому же Тимея будет получать в награду старые, вышедшие из моды платья, которые надоели Аталии.

Тимея с ее приданым в двенадцать тысяч форинтов должна еще благодарить судьбу за то, что Бразовичи облагодетельствовали ее.

И Тимея действительно была благодарна судьбе.

Без отца, без матери, одинокая, покинутая всеми, заброшенная волею судьбы на чужбину, она удивительно быстро привязалась к новому дому. Всем здесь она готова была услужить — искренне и бескорыстно. Тимея разделила судьбу многих турчанок.

Девушка довольствовалась тем, что за ужином сидела рядом с Аталией. Не дожидаясь, пока ей скажут, она первая вставала из-за стола, чтобы подать тарелки, сменить ножи и вилки, причем делала это весело, непринужденно, с трогательной старательностью. Она боялась хоть чем-нибудь раздосадовать семью своего опекуна и потому старалась не выглядеть грустной или обиженной, хотя причин для этого было предостаточно. Особенно стремилась она завоевать расположение Аталии. С немым восхищением смотрела Тимея — совсем еще девочка — на Аталию, очарованная красотой и прелестью расцветающей женщины. Она не могла оторвать свой восторженный взгляд от румяных щек и сверкающих глаз Аталии.

Как и многие девочки-подростки, Тимея полагала, что тот, кто очень красив, должен быть и очень добр.

Хотя Тимея не понимала Аталию, ни слова не знавшую по-гречески, она стремилась по жестам, мимике, по выражению глаз своего кумира предвосхитить каждое ее желание.

Как-то после ужина, во время которого Тимея не дотронулась до непривычной жирной пищи, ограничившись ломтиком хлеба и фруктами, семья Бразовичей перешла в соседнюю гостиную и Аталия села за рояль. Тимея пристроилась у нее в ногах на мягком пуфе, не сводя восхищенных глаз с ее стремительно бегающих по клавишам холеных тонких пальцев.

Затем Аталия показала ей свой портрет, нарисованный Качукой. Тимея, всплеснув руками, уставилась на него.

— Ты еще никогда не видела портретов? — удивилась Аталия.

Господин Бразович ответил за Тимею.

— Где ей было видеть? Турецкая вера запрещает рисовать лица. Поэтому у них сейчас и происходят смуты: султан сделал свой портрет и повесил в зале заседания дивана. Бедный Али Чорбаджи каким-то боком был замешан в этом мятеже. Потому и пришлось ему бежать. Эх, ну и дурень же был покойный Чорбаджи!

Услышав имя отца, Тимея подошла к г-ну Бразовичу и в знак благодарности и признания поцеловала ему руку. Она думала, что отец-опекун добрым словом помянул усопшего.

Вскоре Аталия отправилась спать, и Тимея пошла со свечой проводить ее.

Сев за низенький туалетный столик в своей спальне, Аталия взглянула на себя в зеркало, широко зевнула, и лицо ее сразу помрачнело. Она устало вытянулась в кресле. «Отчего это красивое лицо вдруг так опечалилось?» — подумала Тимея. Она вынула гребень из волос Аталии, ловко разобрала пальцами локоны и связала густые каштановые волосы барышни в узел. Потом вынула из ее ушей серьги, причем так близко нагнулась к лицу Аталии, что та невольно увидела в зеркале два столь непохожих друг на друга отражения. Одно лицо с румянцем на щеках показалось ей обворожительным, другое было бледным и грустным. И тем не менее Аталия, раздосадованная, вскочила со стула и оттолкнула от себя зеркало.

— Пойдем спать!

Ей показалось, что белое лицо Тимеи бросило тень на ее изображение в зеркале. Тимея собрала и аккуратно сложила раскиданную одежду Аталии. Затем она встала на колени и стянула с барышни чулки.

Аталия приняла это как должное.

Тимея вывернула наизнанку тонкие шелковые чулки Аталии, обняла белоснежные, словно скульптурное изваяние, ноги барышни и, прижавшись к ним лицом, поцеловала их.

…Аталия и это приняла как должное.


Добрый совет



Старший лейтенант Качука, направляясь домой, прошел через кофейню и увидел там Тимара, сидящего за чашкой черного кофе.

— Ну и промок же я и продрог до костей, а у меня сегодня впереди еще куча дел! — сказал Тимар, пожимая руку офицеру, который подошел к его столу.

— Зашел бы ко мне на стакан пунша.

— Благодарю, недосуг. Надо бежать в страховое общество, чтобы помогли поскорее выгрузить судно. Они сами понимают, что чем дольше судно пробудет под водой, тем больший убыток они понесут. Оттуда бегу к главному судье, чтобы завтра спозаранку послал в Алмаш судебного исполнителя для проведения торгов. Потом хочу зайти к свиноторговцам и владельцам извозного промысла сообщить им о завтрашних торгах — пусть приедут! И ночью же отправлюсь на перекладных в Тату, к хозяину крахмальной фабрики — он, пожалуй, лучше всех сможет использовать размокшую пшеницу. Дай бог выручить для этой сироты хотя бы часть ее наследства. Да, между прочим, я должен отдать тебе письмо, которое мне вручили в Оршове.

Господин Качука пробежал глазами записку.

— Ну что ж, хорошо! Сделаешь свои дела в городе, обязательно зайди ко мне хоть на полчаса. Я живу рядом с английским парком, там увидишь — на моих воротах изображен большой двуглавый орел. Пока тебе запрягут бричку, мы успеем выпить по стакану пунша и поговорить об умных вещах. Обязательно зайди!

Тимар пообещал забежать и поспешил по своим делам.

Было уже около одиннадцати вечера, когда Михай, пройдя мимо городского парка, который все в Комароме называли просто «Англией», открыл дверь с двуглавым орлом на табличке.

Качука уже ждал его, и денщик провел гостя прямо в кабинет хозяина.

— А я-то уж полагал, что, пока я странствовал, ты давно женился на Аталии! — начал разговор Тимар.

— Понимаешь, друг, что-то не вытанцовывается дело. То одно мешает, то другое. Мне уж кажется, что кто-то из нас двоих — не то я, не то Аталия — не очень-то желает этого брака.

— О, она-то хочет, в этом можешь быть уверен!

— Ни в чем нельзя быть уверенным на этом свете, особенно в постоянстве женского сердца. Мое мнение такое: чем дольше ходишь в женихах, тем больше отдаляешься от невесты. Волей-неволей узнаешь какие-то мелкие недостатки друг друга… Когда что-то открывается после свадьбы, — тут дело другое, можно и примириться, все равно поздно! А так… Советую тебе от души: ежели влюбишься да захочешь жениться, не тяни кота за хвост, а то как начнешь прикидывать да высчитывать — наверняка в дураках останешься.

— Ну, положим, когда речь идет о богатой невесте, то и высчитать не грех.

— Богатство, друг мой, понятие относительное. Поверь, любая жена способна с лихвой истратить то приданое, которое она приносит в дом к мужу. К тому же богатство Бразовичей не столь уж гарантированное. Старик все время идет на такие коммерческие сделки, в которых сам не больно-то разбирается. Где уж тут ему контролировать их! Через его руки проходят баснословные деньги, но вот подвести в конце года обычный торговый баланс: выиграл он или проиграл на своих комбинациях — на это он не способен.

— А мне кажется, что дела у него идут превосходно. Да и вообще Аталия — красавица, к тому же очень образованная девушка.

— Ну ладно, ладно, что это ты взялся так расхваливать Аталию? Словно лошадь продаешь. Лучше поговорим о твоих делах.

Сумей г-н Качука заглянуть в сердце Тимара, он понял бы, что разговор об Аталии — это тоже его, Тимара, дело. И заговорил он о ней потому, что позавидовал молодому офицеру, когда Тимея одарила его улыбкой. «Не хочу, чтобы Тимея тебе улыбалась! Бери Аталию и успокойся!»

— Так вот, теперь поговорим о вещах более важных, — сказал Качука, — мой коллега из Оршовы рекомендует мне взять тебя под свое покровительство. Что ж, попробуем. Итак, ты сейчас в затруднительном положении. Судно, которое тебе было доверено, затонуло. Разумеется, это не твоя вина, но твоя беда, — ведь купцы теперь побоятся доверить тебе новое судно. Твой патрон взыщет с тебя залоговые, и, кто знает, сумеешь ли ты отсудить их обратно… К тому же ты бы хотел помочь этой сироте. Вижу по твоим глазам, что судьба бедной девушки беспокоит тебя сейчас больше всего. Как же можно помочь всем твоим бедам сразу?

— Этого я и сам не знаю.

— Зато я знаю. Вот слушай. На будущей неделе начинаются ежегодные армейские учения под Комаромом. Сюда соберут на три недели двадцать тысяч человек. Объявлено, что заготовка хлеба для армии будет отдана на откуп, и умные люди смогут нагреть на этом руки. Все письменные предложения проходят через меня, и я заранее могу сказать, кому будет отдано предпочтение, ибо зависит сие не от того, что написано, а от того, что нигде не записано. До сих пор предпочтение отдавалось Бразовичу. Он берется выполнить поставки за сто сорок тысяч форинтов, обещая при этом кому следует двадцать тысяч форинтов.

— Черт возьми! Кому следует, говоришь?

— Но ведь это естественно! Получил выгодный подряд, — обязан дать куш тому, кто помог получить его. Так было испокон веков, с тех пор как стоит мир. А иначе с чего нам жить? Ты сам отлично знаешь это.

— Знаю. Но никогда этим не пользовался.

— Вот и глупо. Ты пачкаешь себе руки ради блага других, а мог бы и для самого себя таскать каштаны из огня. Тем более что уже знаешь, как это делается. Берись поставить хлеб за сто тридцать тысяч форинтов и «кому следует» пообещай тридцать тысяч.

— Я не могу это сделать по разным причинам. У меня нет ни отступных, чтобы приложить их к заявке, ни оборотного капитала, чтобы закупить столько зерна и превратить его в муку. Взятки давать я тоже не умею, да и не хочу. К тому же я не такой уж простофиля, чтобы поверить, будто из ста тридцати тысяч форинтов можно и хлеб поставить, и тридцатитысячный магарыч наскрести.

Качука рассмеялся.

— Ох, Михай, плохой из тебя купец! Так у нас дело не пойдет. Это же убожество торговать ради грошовой прибыли! Так торгуют только захудалые лавочники. В большом деле главное иметь протекцию, а она у тебя будет. Это моя забота. Мы были добрыми друзьями еще со школьной скамьи. Доверься мне. И как это у тебя нет отступных? Приложишь расписку Бразовича на те десять тысяч, что отдал ему под залог. Этого будет достаточно. А потом — сказать тебе, что нужно делать потом? Скачи обратно в Алмаш и сам купи с торгов пшеницу со «Святой Борбалы». Она обойдется тебе в десять тысяч форинтов, хотя стоит все сто. Итак, у тебя будет десять тысяч мер пшеницы. С Бразовичем рассчитаешься теми десятью тысячами, что у него в залоге, и вы будете квиты без тяжбы. Посулишь двойную плату мельникам Алмаша, Несмейя, Фюзите, Ижа за срочный помол пшеницы, соорудишь печи — и, пожалуйста, вот он, солдатский хлеб! Через три недели пшеницы твоей как не бывало. А если в одной-двух партиях обнаружат брачок, твои друзья позаботятся замять это дело. И через три недели ты получишь чистой прибыли семьдесят тысяч форинтов, не меньше. Поверь, если бы я предложил эту сделку твоему хозяину, он ухватился бы за нее руками и ногами. Удивляюсь, как это он сам не догадался.

Тимар призадумался.

Предложение действительно было заманчивым.

За три недели без особого труда и риска заработать шестьдесят — семьдесят тысяч форинтов — дело нешуточное. В первую неделю солдатский хлеб покажется как-то необычно сладковатым, потом немного горьким, а под конец сборов — чуть-чуть затхлым. Но кому какое дело, что ест солдат, да и самому солдату не все ли равно, что есть? На то он и солдат, чтобы ко всему привыкнуть и все снести.

И тем не менее Тимар содрогнулся, представив себе эту махинацию.

— Ох, Имре, Имре… Ты-то где научился этой науке? — воскликнул Михай, положив руку на плечо своего школьного товарища.

— Гм… — промычал тот, сразу став серьезным. — Там, где этому учат. Ты удивляешься? А я уже все считаю естественным. Когда я выбрал себе военную карьеру, то был полон самых радужных иллюзий. От них не осталось теперь и следа. Я думал, что армия — это поприще славы, героизма и рыцарства. Но вскоре убедился, что наш мир держится на одной спекуляции и государственные дела решаются в корыстных интересах власть предержащих. Я закончил инженерный корпус с отличными успехами. Когда меня перевели в Комаром, грудь мою распирало от восторга и гордости, что передо мною открывается широкое поле деятельности, где я смогу применить свои знания по фортификации. Да не тут-то было: поле для спекуляций — это да! Первый проект по совершенствованию фортификаций города, который я представил экспертам, нашли превосходным. Но его не приняли. Мне поручили составить проект сноса ряда домов в городе якобы с целью благоустройства. Это влекло за собой покупку старых домов у их владельцев. Я выполнил заказ. Ты знаешь ту часть города, которая сейчас превращена в пустырь? Так вот, пустырь этот обошелся в полмиллиона. Кстати, у твоего хозяина там тоже были старые, полуразрушенные дома, которые он продал муниципалитету за бешеные деньги, словно то были не жалкие хибары, а роскошные дворцы. И это называлось фортификацией! Для этого я занимался военно-инженерной наукой? Человеку свойственно избавляться от иллюзий и примиряться с действительностью. Ты слышал распространенный в нашем городе анекдот? Когда в прошлом году в Комаром прибыл наследник его императорского величества принц Фердинанд, он сказал коменданту крепости: «А я полагал, что эта крепость черная». — «Почему, ваше высочество?» — «Потому, что в ежегодной смете по фортификации предусмотрено десять тысяч форинтов на одни лишь чернила. Я думал, что вы красите чернилами крепостные стены». Все, конечно, рассмеялись. Но на этом и кончилось. Если махинации проходят гладко — все молчат, если они вскрываются — все смеются. Почему же тогда и мне не посмеяться? И ты смейся! Или тебя больше устраивает сидеть в жалкой лавчонке, проклиная этот мир, и продавать трут с барышом в два крейцера в день? Я рассчитался со своими мечтами. Хватит жить в мире иллюзий! Спеши, друг, в Алмаш и займись своей затопленной пшеницей! Заявление на поставку солдатского хлеба можешь сдать завтра до десяти вечера. Ну, вот и твой возница подкатил. Смотри не медли! Завтра я тебя жду.

— Я подумаю, — нерешительно ответил Тимар.

— Ну что ж, подумай. Но учти, что так ты сможешь сделать добро и для бедной сироты. Как-никак она получит десять тысяч форинтов за спасенное добро. В противном же случае ей вряд ли достанется и сто форинтов, если учесть, что надо будет заплатить за выгрузку пшеницы с затонувшего корабля.

Последний довод глубоко запал Тимару в душу.

Словно чья-то невидимая рука заставила его поспешить к выходу. Fata nolentem trahunt.[7]

И вот Тимар снова сидит, укутавшись в плащ, в крестьянском возке, который мчит, звонко цокая подковами по каменистой дороге, четверка славных коней из Нергешуйфалу. Город погружен в сон. Только слышится крик ночного сторожа у ратуши: «Не написано на лбу, чему быть поутру!» А на городских башнях перекликаются часовые, мокнущие под осенним дождем: «Кто там?» — «Патруль!» — «Проходи!»

Интересно, какой хлеб выдал им сегодня каптенармус?


Красный полумесяц



На другой день Тимар действительно участвовал в торгах наряду с окрестными купцами и мельниками.

Те предлагали бросовую цену: по нескольку грошей за меру. Тимару надоело торговаться по грошам, и при очередном стуке молотка аукциониста он крикнул, что дает десять тысяч форинтов за весь груз затонувшего судна. Услышав эту цену, конкуренты его схватились за шапки, и через минуту их и след простыл. Аукционист стукнул три раза молотком и объявил, что весь груз корабля переходит в полную собственность г-на Михая Тимара.

Все сочли Тимара чудаком: что он станет делать с такой уймой сырого зерна?!

Тем временем он связал друг с другом два баркаса и, пришвартовав их к накренившемуся борту затопленного судна, приступил к разгрузке.

Со вчерашнего дня положение судна изменилось: корма барки опустилась еще ниже, а нос поднялся выше — таким образом, одна из кают оказалась над водой.

Тимар со всеми своими пожитками переселился в нее и стал командовать работами.

Палубу судна разобрали и с помощью лебедки поднимали из трюма по одному тяжелые мешки. Сначала мешки эти складывали на носу у каюты, чтобы с них стекла вода, а затем перетаскивали на третий баркас, который отвозил их на берег. Там на земле были расстелены рогожи, на которые и ссыпали из мешков зерно, разравнивая его граблями. Тимар тем временем вел переговоры с владельцами мельниц насчет скорейшего помола.

Погода благоприятствовала работе: дул свежий ветерок, и зерно быстро сушилось. Только бы поскорее разгрузиться!

Тимар занялся подсчетами. Наличными деньгами он решил расплатиться с грузчиками. В случае если бы задуманное предприятие прогорело, Михай действительно рисковал стать нищим.

Янош Фабула пророчествовал, что в результате всей этой глупой затеи Тимару не останется ничего иного, как натянуть последний пустой мешок на голову и утопиться.

Тревожные мысли проносились и путались в мозгу Тимара, и мыслям этим не было ни конца, ни края.

Весь день до заката простоял он на палубе, следя за тем, как из трюма поднимают один мешок за другим и укладывают их рядком к стене каюты. На всех мешках стояло одинаковое клеймо: колесо с пятью спицами черной краской по трафарету.

Насколько разумнее поступили бы беглецы, запрятав свое золото в дорожный мешок! Неужели за ними устроили погоню ради этих мешков с зерном? Стоило из-за этого бежать на чужбину и принимать смертельную отраву?

Работа продолжалась полным ходом до сумерек, но вытащить удалось не более трех тысяч мешков.

Тимар пообещал грузчикам двойную плату, если они продлят свой рабочий день и поднимут из трюма весь груз. Оставлять зерно в воде еще на одну ночь было попросту опасно — из такого зерна никакого хлеба, пожалуй, не выпечешь. Парни принялись за разгрузку с еще бо́льшим рвением.

Ветер разогнал облака, и серп луны снова показался на закатном небе. И серп и небо были багряными.

«Что ты преследуешь меня?» — подумал Тимар и повернулся так, чтобы не видеть луну.

И в тот момент, когда он показал луне спину и принялся пересчитывать мешки, вытащенные из трюма, глазам его снова предстал красный серп.

На этот раз кривой полумесяц был нарисован на одном из кулей.

Там, где на других мешках красовалось торговое клеймо — черное колесо с пятью спицами, на этом киноварью был выведен полумесяц.

Мурашки пробежали по спине Михая. Душа, сердце — все в нем замерло.

Оно!

Так вот что означали последние слова умирающего, У Эфтима просто не хватило времени, а может быть, и доверия к Тимару, чтобы сказать ему все до конца.

Что же скрывается под этим багряным серпом?

Когда поблизости никого не было, Тимар подхватил мешок и внес его в свою каюту.

Никто этого не заметил.

Он плотно прикрыл за собой дверь.

Грузчики поработали еще два часа: промокшие до нитки и продрогшие на ветру, они окончательно выбились из сил и решили отложить разгрузку до завтра.

Вконец измотанные парни сошли на берег и поспешили в ближайшую корчму, где для них готовилась горячая еда и питье, Тимар остался на барке один. Он сказал, что ему нужно пересчитать вытащенные мешки и что он сам доберется до берега на лодке.

Серп лунного полумесяца задел острием речную гладь и засветил в окно.

Руки Тимара дрожали от волнения.

Когда он открывал лезвие ножа, то ненароком глубоко порезал себе руку: кровь брызнула на мешок, и вокруг рисованного багряного полумесяца появились алые звездочки.

Он разрезал веревку, освободив горловину мешка, просунул руки внутрь и вытащил горсть чистой золотистой пшеницы.

Тимар полоснул ножом по мешковине с другого конца. Струя зерна вылилась на пол. Тогда он разрезал куль от вершины до основания, и вместе с пшеницей к его ногам упал продолговатый кожаный мешок.

Мешок был с запором. Тимар сломал его.

Потом он высыпал содержимое на кровать. На ту самую кровать, на которой несколько дней тому назад возлежала живая беломраморная статуя.

И при свете луны взору Тимара предстало дивное зрелище.

Связки колец и перстней, сверкающих крупными бриллиантами, сапфирами и изумрудами, множество отделанных опалами и бирюзою браслетов, нитки жемчуга, каждый из которых был величиною с орех, ожерелье из крупных солитеров, затем агатовая шкатулка, которая, когда он ее открыл, оказалась доверху набитой алмазами и рубинами. На дне мешка находилось множество аграфов и поясов, украшенных редкостными камнями всех оттенков — от опаловых топазов до темно-синих аквамаринов и ярко-желтого янтаря. То были поистине сказочные сокровища! В хрустальной шкатулке хранились старинные платиновые талеры, посланные русским царем в Стамбул после заключения мирного договора, Наконец, из мешка выпали четыре свертка. Тимар открыл лишь один: в нем лежало пятьсот золотых луидоров.

Это был настоящий клад, миллионное состояние!

Да, ради этого сокровища стоило турецкому султану посылать в погоню галеру, выставлять лазутчиков, выслеживать беглецов! Ради этого стоило принять смерть и найти пристанище на дне Дуная, чтобы сокровища не попали в руки преследователей!

Ради этого стоило, рискуя жизнью, пробиваться через Железные ворота!

Целый миллион везла на своем борту «Святая Борбала»!

И это не галлюцинация, не сон, не мечты — это явь! Сокровища Али Чорбаджи лежали на ковре, который служил в свое время ложем для Тимеи. Кто знает толк в драгоценных камнях и в жемчуге, тот поймет, что не понапрасну занимал Али Чорбаджи пост правителя Кандии и визиря-казначея!

Как зачарованный сидел Тимар на краю постели, держа в трепещущих руках агатовый ларец, доверху набитый алмазами, которые сверкали и переливались при лунном свете.

Не отрываясь смотрел Михай на глядевший в окно полумесяц — усмехающийся лик кривого старца, каким его обычно изображают в календарях. Казалось, полумесяц ведет диалог с ним, смертным.

Кому принадлежат сейчас эти несметные сокровища? — как бы вопрошал Тимар.

Кому же еще, как не тебе? — отвечал кривой лик. — Ты купил на свои деньги весь груз затонувшего судна с мешками вместе. Ты рисковал потерять все и получить лишь кучу гнили. А обрел ты золото и драгоценные каменья.

То, что ты купил, — твое. Ты честно купил это с торгов. Ты не мог знать, что скрыто в трюме корабля.

Правда, умирающий говорил тебе что-то о багряном полумесяце, и ты в конце концов немного догадывался… Ведь ты же недоумевал, зачем турки устроили погоню, если все богатство Али Чорбаджи того не стоит? Теперь-то ты понимаешь, откуда взялись твои сомнения и раздумья? Но ты не знал всего этого, идя на торг. Ты купил эту гиблую пшеницу совсем для другой цели. Ты хотел выгодно сбыть ее бедным солдатам, накормив их прелым и горьким хлебом. Но судьба решила иначе. Теперь видишь, что это знак судьбы? Она не пожелала, чтобы ты поживился за счет двадцати тысяч солдатских желудков. Вместо этого судьба преподнесла тебе другое. Воспрепятствовав дурному, она, несомненно, сделала для тебя добро. Кому же еще могут принадлежать эти сокровища, как не тебе?

Султан награбил их во время своих разбойничьих походов.

Визирь-казначей обворовал султана.

Дунай отнял их у обоих.

Теперь они ничьи.

Они — твои.

Ты имеешь на них такое же право, как султан, как визирь, как Дунай.

И как Тимея? — молча спросил Тимар.

В этот момент темное приплюснутое облачко пробежало по лунному лику, как бы разделив его на две половинки.

Тимар глубоко задумался.

Полумесяц снова вынырнул из-за облака.

Брось, не думай, эти сокровища — твои.

Выходит, бедняк всегда виноват? Так, что ли? Его всячески поносят, когда он выполняет свой долг, называют негодяем, когда он попадает в беду, предоставляют ему право лезть в петлю, если ему не на что существовать, если у бедняка ноет сердце, его не утешают девы. Бедняк всегда виноват!

Зато богатому везде почет и слава. Его расхваливают на все лады! Его дружбы ищут! Его совета добиваются, в его разум верят! А как обожают его женщины! Как легко вверяют ему судьбы страны!

Ведь с уст Тимеи ни разу не сорвалось для тебя даже простое «спасибо»…

Представь себе, что ты сложил бы сейчас все это несметное богатство к ее стопам и сказал бы: «Это все твое, я достал для тебя сокровища с дунайского дна!»

Ну и что было бы?

Во-первых, она не сумела бы даже оценить такие сокровища. Она и понятия не имеет, что дороже: ларец с алмазами или коробка с халвой? Ведь она же сущий ребенок.

Во-вторых, драгоценности даже не попали бы к ней, их тут же прибрал бы к своим рукам ее опекун и растранжирил бы их, присвоив девять десятых этого клада. Кто его проверит? Ведь эти драгоценности можно оценить и сбыть лишь тайно.

Но даже если предположить, что Тимея получила бы все свое наследство, что дальше? Она стала бы богата и с высокого пьедестала своего богатства не захотела бы даже взглянуть на тебя. А ты остался бы таким же бедняком, как есть, захудалым шкипером, для которого даже мечтать о ней безумие!

Теперь же все складывается наоборот. Ты будешь богатым, а бедной — она.

Разве не об этом ты просил свою звезду?

Так оно и получилось.

Разве ты умышленно потопил корабль?

Нет.

Разве ты хочешь плохого Тимее?

Нет.

Ведь ты же вовсе не думаешь единолично пользоваться найденным кладом! Ведь ты хочешь пустить в оборот все эти драгоценности, приумножить богатство, и когда с его помощью ты приобретешь второй миллион и третий, вот тогда ты придешь к сироте и скажешь: «Пусть все это будет твое — и меня возьми в придачу!»

Разве это значит поступить с ней дурно?

Ты хочешь стать богатым лишь для того, чтобы осчастливить ее.

Твоя совесть может быть совершенно спокойна, — у тебя же самые благие намерения!

Серп луны наполовину нырнул в Дунай, только верхнее острие торчало из реки, словно вышка маяка. Маяк этот отбрасывал луч белого света, который, отражаясь от водной глади, тянулся к самому кливеру барки, как бы нашептывая Тимару: «Удача в твоих руках, хватай ее! Никто ничего никогда не узнает. Единственный человек, владеющий этой тайной, покоится на дне Дуная!»

Тимар внимал лунному свету, и шепоту волн, и внутреннему голосу, отзывавшемуся в его сердце, — и по лбу его текли струйки холодного пота.

Луна спрятала в реку сверкающее острие серпа и на прощанье еще раз шепнула Тимару:

«Отныне ты богат! Отныне ты сам себе хозяин!»

Но когда стало совсем темно, какой-то голос посреди ночного мрака, голос, идущий откуда-то изнутри, зловеще прошипел ему прямо в ухо:

«Ты — вор!»


Спустя час он снова мчался на четверке взмыленных лошадей по сёньскому большаку, и когда куранты на башне святого Андраша пробили одиннадцать, возок остановился у «Англии», напротив ворот с двуглавым орлом. Стремительно соскочив на землю, Тимар взбежал на крыльцо.

Его ждали.


Золотые россыпи



Однажды мне довелось побывать в Четате-Маре.

Сердце сжимается от одного сознания, что мне предстоит описать все виденное там. Любые, самые фантастические слова бессильны воспроизвести сущую правду, неприкрашенную действительность, открывающуюся там человеческому взору.

Лишь одно-единственное сравнение приходит мне на ум.

Представьте себе огромный кратер вулканического происхождения, из тех, что можно увидеть, глядя в сильный телескоп на луну. Голые горы, напоминающие необитаемые развалины древних замков. Представьте себе, что вы — на дне лунного кратера давно потухшего вулкана.

Четате-Маре — это огромный пустующий кратер. Колоссальных размеров холм со срезанным куполом-вершиной, а вокруг — широким амфитеатром — скалы-атласы. И ни единого кустика, ни единой травинки вокруг. Камень. Глыбы, груды, плиты, кучи камня! То там, то сям угрожающе нависает осколок скалы. В другом месте скалу прорезает зияющая трещина, уходящая на дно кратера в бесконечность. А посреди этого грозного нагромождения скал и утесов можно увидеть нечто подобное воротам: величественный вход в парадный зал титанов. Заглянув в эти ворота, увидишь другую остроконечную гору, возвышающуюся над широкой долиной. Эта гора тоже голая, ни травинки не увидишь там — камни и камни. Только камень здесь особый — мелкий; самое крупное зернышко — не больше сверкающего аметиста.

Это — Четате-Маре.

Нет, не природа создала здесь потухший вулкан, стены, похожие на кратер лунных гор. Все это — дело рук человеческих. Творение римлян. Когда-то здешняя горная местность славилась золотыми приисками. Римские завоеватели пригоняли сюда рабов из Дакии, они-то и вырыли здесь эти кратеры в поисках золотоносных жил. И сейчас еще кое-где на стенах можно увидеть следы огня. В те времена пороха еще не знали, и для того чтобы раздробить скалу, ее сначала раскаляли кострами, потом обливали специальным уксусным раствором, и скала трескалась, дробясь на части.

Конусообразный террикон в долине возник после отвала отработанной породы; это горы просеянного каменного песка, из которого извлечены золотые крупицы.

Однажды вершина Четате-Маре обрушилась и похоронила под своими обломками копи. Говорят, что кратер до обвала был раза в два глубже, чем сейчас.

В завалах и сегодня еще находят памятники римской культуры: так, например, нашли керамическую дощечку с надписью о предоставлении свободы рабу-золотоискателю (между двумя пластинками этого древнего медальона была заложена прядь волос возлюбленной раба).

Живущий в окрестностях Четате-Маре бедный люд и теперь еще пытается добыть золото из камня.

Адский труд!

Золото — царственный металл, превращающий людей в своих рабов. Сама по себе скала — «мертвый камень», и только где-то в глубине пролегает слой, называемый «жилой». Золото вкраплено в нее бисеринками. Чтобы заставить блеснуть желтоватую жилу, порой нужно целые годы долбить, растирать и промывать камень. А бывают случаи, что, раз блеснув желтизной, жила снова исчезает, и тогда всю работу приходится начинать заново. Золото будто играет в прятки: золотоискатель должен прорваться к нему сквозь скалу.

Найденную золотоносную жилу бережно разделывают, сортируют: более богатую ее часть помещают в сухую камнедробилку, бедную — во влажную. Затем породу превращают в муку, пропускают через сито: по всей длине маленькой речки Верешпатак гудят и вздрагивают специальные установки, приводимые в движение течением, с помощью которых золото отделяют от камня. На днище длинных корыт остаются крупинки драгоценной руды, а камень, измельченный в песок, ссыпают в специальные мешки. Ему предстоит еще пройти через ряд ловушек и западней, прежде чем ему поверят, что в нем не содержится ни капли золотого порошка. Только тогда этим песком туго-натуго набивают большие мешки из лосевой кожи и кладут их под пресс Песок проходит через поры кожаного мешка, а на самом его дне остается золотистая пыль. Ее аккуратно соскабливают и везут в субботу в Дьюлафехервар, где обменивают на деньги. Так поступают труженики золотых копей.

Вот что называется золотыми россыпями.

Но не верьте этим громким словам! Никакая это не золотая россыпь, — здесь царство нужды, нищеты. Те, кто дробит здесь камень в поисках золота, ходят в лохмотьях, едят мамалыгу, живут в лачугах, умирают рано — это беднейшие люди на земле.

Настоящие золотые россыпи надо искать совсем в другом месте!


После операции с поставкой хлеба армии Тимар сразу же стал состоятельным человеком: купил дом на улице Рац, в самом центре города, — на «сити» комаромских купцов, где жила самая знать.

Это никого не удивило.

Золотые слова почившего в бозе его императорского величества Франца I, сказанные им в ответ на прошение одного интенданта о вспомоществовании! «Вол был привязан к полным яслям, почему же он не насытился?» — достойны, как мне кажется, того, чтобы стать карманной заповедью каждого интенданта.

Сколько заработал Тимар на военных поставках — никто толком не знал, но то, что он вдруг стал богатым коммерсантом, бросилось в глаза каждому. Он развил бурную деятельность, и денег у него на все хватало с лихвой.

В коммерции так бывает часто. Здесь самое трудное — заложить первый камень. Первые сто тысяч форинтов добыть действительно трудно, но если они уже в кармане, остальное приходит само собой. Удачливому открывается свободный кредит.

Лишь одного г-н Бразович никак не мог понять.

Он догадывался, что Тимар отвалил более щедрый процент с барыша «заинтересованному лицу», чем тот, который обычно давал он сам: потому, собственно, Тимар и получил привилегию на военные поставки, предоставлявшуюся прежде всегда ему, Бразовичу. Но как Тимар сумел отхватить такой большой куш, он понять не мог.

С того момента, как Тимар пошел в гору и открыл свое дело, г-н Бразович начал усиленно искать дружбы со своим бывшим шкипером. Он приглашал его к себе на приемы, и Тимар охотно являлся на званые вечера в дом Бразовичей. Ведь там он мог видеть Тимею, которая к тому времени уже научилась вести светскую беседу по-венгерски.

Госпожа Зофия теперь тоже благоволила к Тимару и даже однажды сказала Аталии, переходя с визга на шипение, что не мешает, мол, уделить больше внимания Тимару и улыбаться ему поприветливей, — ведь он теперь богат и считается завидной партией. И уж, во всяком случае, сто́ит больше трех офицеров, у которых нет за душой ничего, кроме франтоватых мундиров и уймы долгов. На что мадемуазель Аталия не преминула ответить: «…вовсе не следует, что я должна выходить замуж за слугу своего отца». Г-жа Зофия без труда догадалась, что началом фразы должно было быть: «Из того, что мой отец женился на своей служанке…» Это прозвучало заслуженным укором для г-жи Зофии: как она посмела оказаться мамашей такой благородной барышни?

В конце вечера г-н Бразович, оставшись за столом наедине с Тимаром, начал усиленно чокаться с ним. Считалось, что Бразович умеет пить, не хмелея. Конечно же, Тимар не выдерживал никакого сравнения с ним, да и где было ему познать эту науку?

Когда оба они уже сильно подвыпили, Бразович, как бы шутя, спросил Тимара:

— Скажи, Михай, только положа руку на сердце, как ты сумел так здорово разжиться на солдатском хлебе? Ведь я сам этим промышлял и знаю, какой здесь можно сорвать куш. И я примешивал в муку отруби и мельничную пыль и знаю, как эта штука делается, когда вместо чистого зерна молотят разное охвостье. Известна мне и разница между ржаной мукой и пшеничной. Но так много, как ты, я никогда не зарабатывал. Что за дьявол тебе помогал? Признайся! Ведь дело-то прошлое.

Тимар, с трудом поднимая отяжелевшие веки и едва ворочая заплетающимся языком, отвечал в шутливой форме:

— Да будет вам известно…

— Обращайся ко мне на «ты», запросто… Зови меня просто по имени…

— Да будет тебе известно, Атанас, что никакого колдовства здесь не было. Помнишь, как я скупил затопленную пшеницу со «Святой Борбалы» по бросовой цене: один форинт за меру? Так вот: я не стал ее распродавать по дешевке мельникам да крестьянам для откорма свиней, как все думали, а сделал иначе: быстро перемолол все зерно, испек хлеб и оптом сплавил военному ведомству по сходной цене.

— Ай да молодец! Вот у кого надо учиться на старости лет! Ай да Михай! Ну, а что, хлеб этот не застревал у солдат в горле?

Михай прыснул со смеха, чуть не захлебнувшись добрым глотком вина.

— Факт, застревал. Что было, то было.

— И никто не пожаловался в интендантство?

— А хотя бы и пожаловались — что толку? Все интендантство вот где у меня было — в кармане!

— А комендант крепости?

— Тоже, — воскликнул Михай, хвастливо ударяя себя по карману, в котором, по его словам, вмещалось столько важных чинов.

Глаза г-на Бразовича заблестели каким-то странным блеском. И, казалось, еще больше налились кровью.

— Выходит, ты скормил солдатам прелое зерно?

— Еще как! Ничего, у солдат желудки луженые. Ха-ха!

— Молодец, Михай, молодец. Только советую тебе держать язык за зубами. Мне ты мог спокойно рассказывать про это дельце, — ведь я твой доброжелатель, но если кто-нибудь из твоих недругов об этом узнает — не миновать тебе беды. Погоришь ты на этом деле в два счета вместе со своим домом на улице Рац. Так что знай себе помалкивай, — ясно?

Тимар изобразил на своем лице испуг и, будто бы сразу протрезвев, стал целовать Бразовичу руку, умоляя его не выдавать его тайны, не губить его. Бразович успокоил Тимара: нет, он никому ничего не скажет, на него спокойно можно положиться, только вот другим — ни слова.

Потом Бразович вызвал слугу, велел ему проводить г-на Тимара с фонарем до самого дома и наказал слуге взять г-на Тимара под руку, если ему станет плохо.

Вернувшись через некоторое время, слуга сообщил, что г-н Тимар едва доплелся до своего дома, по дороге пытался стучать в каждую дверь, а свою собственную так и не узнал, что по улице он еще как-то шел, а когда его насильно уложили в постель, то тут же заснул, как сурок.

Между тем Тимар совсем не был пьян. Дождавшись, когда уйдет слуга Бразовича, он поднялся с постели и до самого утра писал письма. Как в том, что завтра взойдет солнце, Тимар был уверен, что на следующий же день Бразович расскажет кому следует всю историю со злополучной пшеницей. И Тимар отлично знал, кому именно он это расскажет.

Не знаю, как теперь, а в те времена главным принципом государственной администрации был девиз:

«Stehlen und stehlen lassen» — «Воруй сам и давай воровать другим».

Не правда ли, удобный и вполне миролюбивый принцип?!

Но и у этой доброй системы был свой антагонист, а именно — другой жизненный принцип, родившийся во Франции. Не зря говорят, что француз во всем противник немцу. Звучал этот второй принцип так: «Ôte toi, que je m'y mette». В вольном переводе это означает: «Сам поживился, дай и мне!»

Отдельные правительственные чиновники состязались друг с другом в том, чтобы поудобнее пристроиться к дойной корове, и пока одни сидели у вымени, другие, схватив корову за рога, пытались повернуть ее задом таким образом, чтобы «bona vacca»[8] давала молоко только им.

Кроме трех имперских канцелярий, были тогда еще государственная палата финансов и коммерции, высший совет юстиции, придворный военный совет, имперское цензурное и жандармское управление, тайная государственная и придворная канцелярия и, наконец, статистический директориум.

Вся мудрость заключалась, таким образом, лишь в том, чтобы узнать, какое колесико этой сложной конструкции следует привести в движение для того, чтобы ларчик открылся и в него можно было бы запустить пятерню честному верноподданному. Что можно урвать для себя? И где? И у кого? С чьей помощью и под каким предлогом? Каким способом и когда? Кто твой друг и кто недоброжелатель твоего друга? У кого какие слабости и от кого в конечном счете зависит успешный исход задуманной махинации?

Такова наука всех наук.

Вот почему Тимар нисколько не удивился, когда несколько дней спустя после памятного вечера, проведенного у Бразовича, его вызвали в крепость, и там некий господин, отрекомендовавшийся главным советником по делам финансов и коммерции, сухим официальным тоном объявил ему, что он останется здесь под строгим надзором до конца следствия, и приказал передать ему ключи от дома и конторы, так как на его деловые бумаги и книги наложен арест.

Завязывалось серьезное дело.

Тайна Тимара стала известна государственной палате финансов и коммерции, которая находилась в постоянной вражде с военным министерством. Палате представился замечательный случай разоблачить скрытые злоупотребления в интендантском корпусе своего противника и прибрать к рукам все военные поставки. Эту атаку поддерживали все три имперские канцелярии, в то время как военное министерство могло рассчитывать лишь на поддержку жандармского управления. Дело дошло до государственного канцлера, который немедленно снарядил специальную комиссию, получившую строжайшее указание никого не щадить и чрезвычайные полномочия, в случае надобности, распустить весь интендантский корпус военного совета, доставить в столицу коменданта и командующего военной округой, арестовать главного интенданта, инкриминировать ему уголовное дело, — одним словом, все довести до конца. Ведь в полученном анонимном доносе были исчерпывающе изложены все факты злоупотребления. Стоило найти подтверждение — хотя бы одну буханку прелого хлеба, выданную в паек солдатам, как Тимар мог считать свою песенку спетой.

Но улик не нашли.

Восемь суток, днем и ночью, работала в поте лица следственная комиссия. Выслушивали свидетелей, приводили к присяге очевидцев, с пристрастием допрашивали причастных к этому делу лиц, призвали на помощь даже местные комитатские власти — против Тимара не показал никто.

В ходе следствия выяснилось, что весь груз затонувшего корабля Тимар роздал окрестным мельникам, землеробам и мясоторговцам, ни одной горсти муки из прелой пшеницы не было подмешано в солдатский хлеб. Вызвали на допрос и солдат, которые в один голос показали, что никогда еще не получали такого отменного пайка, как в те две недели, когда его поставлял г-н Тимар. Словом, не нашлось ни одного человека, который поднял бы голос против Тимара. Тем самым отпадало и подозрение военных властей в злоупотреблениях. Ведь они поручили поставки довольствия человеку, который по наиболее дешевой цене дал провиант наивысшего качества. Дальше — больше. Военное ведомство дало понять, что оскорблено необоснованной ревизией, офицеры в благородном гневе гремели палашами, — и, наконец, следственная комиссия в испуге и замешательстве поспешила капитулировать, заявив о полной реабилитации обвиняемых, и поспешно удрала из Комарома. Тимару принесли тысячу извинений, и комиссия освободила его, во всеуслышание восхищаясь «золотым человеком».

Первым, кого он встретил, выйдя из-под ареста, оказался г-н Качука. Тот поспешил поздравить Тимара с успешным исходом дела и крепко пожал ему руку.

— Друг мой! Это дело так оставить нельзя! — говорил Качука. — Теперь слово за тобой. Ты должен добиться полной сатисфакции. Представь, они посмели подозревать даже меня в том, что я был тобой якобы подкуплен! Немедленно отправляйся в Вену и требуй удовлетворения. Доносчика и клеветника должны примерно наказать, — сказал он громко, а потом шепотом добавил: — Теперь ты можешь быть вполне уверен, что тебя никому не выбить из седла, понимаешь? Куй железо, пока горячо!

Тимар заверил его, что так и поступит.

Встретившись с Бразовичем, Тимар и ему поверил свои планы.

Господин Бразович тяжело вздыхал, сочувствовал Тимару, выражая возмущение той несправедливостью, которая была допущена по отношению к его молодому другу. Кто он, этот злодей, так бессовестно оклеветавший Тимара?

— Кто бы он ни был, — с угрозой в голосе ответил Тимар, — но, клянусь, он свое получит! Даю слово, если этот подлец живет в Комароме и имеет свой дом, то он поплатится всем своим достоянием за сыгранную со мной шутку. Послезавтра я самолично еду в Вену и потребую удовлетворения от имперской канцелярии.

— Поезжай, конечно, поезжай! — живо откликнулся Бразович, а про себя подумал: «Я тоже там буду».

И отправился в Вену на день раньше Тимара.

В Вене, используя свои старые связи, Бразович заранее подготовил Тимару такую встречу (правда, это обошлось ему в копеечку, но что поделаешь?!), что стоило тому только вступить в бюрократический лабиринт, как он никогда бы оттуда не выбрался. Имперская канцелярия отошлет его в государственную палату финансов и коммерции, оттуда его дело перешлют в высший совет юстиции, который завяжет нескончаемую переписку с имперским цензурным и жандармским управлением, последнее, в свою очередь, направит Тимара в тайную канцелярию… Неосторожный и наивный истец постепенно придет в такую ярость, что необдуманно даст волю своему возмущению, а этого чиновникам и бюрократам только и надо — на него заведут новое дело в тайной канцелярии, и тогда пиши пропало. В конце концов искатель истины взвоет и будет умолять отпустить его восвояси, да еще даст себе зарок никогда в жизни не пытаться найти ключ к заветной правде. Пусть дурак ее ищет, эту правду!

Но Тимар уже вышел из этого возраста наивных правдолюбцев. Он давно уже понял задние мысли обоих своих «доброжелателей». Первый же шаг, который он сделал по приезде в Вену, избавил его от расставленных на его пути ловушек.

С тех пор как Тимар заставил себя совершить первый в своей жизни подлог и обман, он стал хитрым и прежде всего крепко усвоил одну истину: никогда не открывай свои карты врагу, никогда не говори врагу правды.

Это как девичий стыд. До первого падения девушка чиста и наивна, но стоит ей переступить порог невинности, как в ней просыпается опытная женщина, и она уже без всякого учителя знает, как должна поступать, — более того, она способна даже придумать нечто новое в этой области.

Талант авантюриста проявился у Тимара еще тогда, когда он мастерски обвел вокруг пальца следственные власти в Панчове. Но тогда он действовал в чужих интересах и не получал никакой личной выгоды: он лишь выполнил свой долг перед теми, за кого был в ответе.

Теперь же он боролся за себя, он действовал во имя собственного блага.

Скрывать свое богатство Тимару не хотелось, значит, он должен был найти какое-то официальное оправдание присвоенным им несметным богатствам, должен был как-то объяснить людям, почему он так быстро разбогател. Надо было создать впечатление, что он просто на редкость удачливый предприниматель: при первой же сделке ему посчастливилось заработать баснословный барыш.

Если будут думать, что он нажился, занимаясь контрабандой, — не беда. Доказать это все равно нельзя. От военных поставок продовольствия он не получил ни гроша прибыли — с трудом вернул вложенную сумму. Но так как после этой сделки он купил дома, баржи, причем за все платил золотом, все, естественно, полагали, что он разбогател на военных поставках.

Ему требовался лишь предлог, нужно было прослыть удачливым коммерсантом для того, чтобы пустить в оборот сокровища Али Чорбаджи.

С чего же он начал, прибыв в Вену?

Тимару предстояло потребовать удовлетворения от государственной палаты торговли и коммерции. И тут он имел полное основание рассчитывать на поддержку военного ведомства. Его комаромские покровители снабдили Тимара рекомендательными письмами к самым влиятельным лицам в австрийской столице.

Но, приехав в Вену, Тимар оставил эти письма на дне своего саквояжа и с пустыми руками прямым путем направился прямо в канцелярию государственной палаты, добиваясь аудиенции у министра.

Министру импонировало, что этот человек даже не попытался влезть через окно, а сразу постучался в дверь. Он дал Тимару аудиенцию.

Министр был высоким мужчиной с гладко выбритым лицом, с внушающим уважение двойным подбородком, строгим взглядом проницательных глаз и пробивающейся лысиной на макушке. На груди у него сверкали многочисленные регалии. Взглянув на вошедшего посетителя — обычного смертного, к тому же с усами, — министр заложил руки под полы своего длинного фрака. Тимар был одет в простую черную венгерку.

Первым вопросом его высокопревосходительства было:

— Почему, сударь, являясь на аудиенцию, вы не надели сабли?

— Я не дворянин, ваша экселенция.

— Гм… Как я догадываюсь, вы явились просить удовлетворения за то, что вас несправедливо обвинили и держали под следствием?

— Я далек от этой мысли, ваша экселенция, — ответствовал Тимар. — Правительство лишь выполняло свой долг, подвергнув строгой проверке обоснованное подозрение, которое компрометировало не только меня, но и более высокопоставленных лиц. Поскольку я не дворянин, у меня нет оснований даже для того, чтобы обращаться с жалобой на нарушение прав «primae nonus»,[9] Более того, я, напротив, чувствую себя глубоко благодарным как заявителю, так и следственной комиссии за то, что в результате строгой проверки выяснилась моя абсолютная честность при выполнении порученного мне государственного заказа.

— О! Значит, вы не собираетесь возбуждать дело против подателя обвинительного рапорта?

— Нет, я считаю это неразумным и даже вредным, ибо в противном случае я мог бы отбить желание у честных людей сигнализировать вам о действительных злоупотреблениях. Моя честь полностью восстановлена. Что касается возмездия, то это не в моей натуре. Кроме того, у меня нет на это ни времени, ни настроения. Что прошло, то былью поросло.

При этих словах его высокопревосходительство вынул одну руку из-под крыльев фрака и дружелюбно потрепал Тимара по плечу.

— Ну что ж, это очень разумно с вашей стороны. Вы совершенно правы — вся эта процессуальная волокита не стоит потерянного на нее времени. Весьма, весьма разумно и… похвально. Что ж, в таком случае, привело вас ко мне?

— Одно деловое предложение.

— Предложение?

— Для которого мне крайне необходимо ваше покровительство, господин министр.

Его высокопревосходительство снова запрятал руки под фрак.

— Австрийской короне принадлежат земли на илирийской границе, в Леветинце.

— Гм!.. — промычал министр и нахмурил лоб. — Что же вы желаете?

— Мне часто приходилось ездить в те края в качестве закупщика пшеницы, и я прекрасно знаю тамошние условия. Эти имперские земли насчитывают тридцать тысяч хольдов, которые арендует у королевского правительства венский банкир Зильберманн по сорок крейцеров за хольд. Заключение договора на аренду находится в компетенции государственной палаты, в то время как арендная плата за землю поступает в распоряжение военного ведомства. Общая сумма составляет двадцать тысяч форинтов в год. Зильберманн разделил арендованную землю на три части и, в свою очередь, сдал эти участки в аренду трем предпринимателям, которые платят ему по одному форинту за хольд.

— Ну и что из этого? Ведь он тоже должен получать какую-то выгоду!

— Совершенно справедливо. Подарендаторы разделили свои участки среди местных жителей на еще более мелкие парцеллы и, разумеется, взимают с них высокую плату натурой. Сейчас, однако, после двух неурожайных лет и особенно из-за нынешней засухи с банатских земель не собрали даже того, что посеяли. Земледельцы не смогли уплатить подарендаторам, и тогда главный арендатор объявил себя банкротом, задолжав казне прошлогоднюю арендную плату.

Руки его высокопревосходительства выскочили из-под крыльев фрака. Он возбужденно заговорил:

— Еще бы, не нужно было людям пыль в глаза пускать. Ведь живет, бездельник, как князь! Помилуйте, да он восьмитысячных лошадей держит, на других и не ездит. Сейчас их с торгов продают. Я — министр, милостивый государь, но я и то не могу позволить себе держать такой выезд!

Тимар сделал вид, что не обратил внимания на эту тираду.

— Государственная палата, — продолжал он спокойно, — арендной платы сейчас не получит: все имущество главного арендатора и подарендаторов записано на их жен, как приданое, между тем в кассе военного ведомства недостает двадцати тысяч форинтов. И военное ведомство, я слышал, намеревается взыскать эту сумму из бюджета государственной палаты.

Его высокопревосходительство открыл табакерку и, захватив кончиками пальцев щепотку табака, покосился на говорящего, как бы желая просверлить его взглядом.

— Моя покорнейшая просьба состоит в следующем, — сказал Тимар, вынимая из кармана аккуратно сложенный лист бумаги. — Я хотел бы взять леветинцское имение в аренду у государства сроком на десять лет за ту цену, которую подарендаторы платили главному арендатору, то есть по одному форинту за каждый хольд.

— Гм! Недурно.

— Поскольку сейчас на дворе уже конец ноября, один год, можно сказать, уже потерян: земли остались под парами. Однако я изъявляю готовность взять земли в аренду немедленно, не считаясь с пропащим для озимого сева сезоном. Более того, я беру на себя обязательство возместить казне арендную плату за прошедший год.

Его высокопревосходительство дважды стукнул пальцами по крышке золотой табакерки и плотно сжал губы.

«Гм! — размышлял он про себя. — Да это действительно золотой человек! Он знает куда больше, чем выражает его простецкая физиономия. Этот простак прекрасно понимает, что государственная палата мечтает отобрать у военного ведомства поставки провианта для армии и что комаромское следствие было затеяно именно ради этого. Следствие с треском провалилось, и военное ведомство вкупе с высокопоставленными покровителями оказалось на коне. Теперь они нацелились вырвать у государственной палаты право распоряжаться землями приграничных районов. Тоже „bona vacca“! А тут как раз удобный предлог — ущерб, причиненный казне банкротством леветинцского арендатора. И вот этот человек, потерпевший незаслуженное оскорбление со стороны палаты, не ищет союзника среди ее врагов, а, напротив, ей же и предлагает помощь, чтобы палата могла выйти из затруднительного положения и укрепить свои позиции. Золотой человек! Такого надо ценить!»

— Прекрасно! — наконец громко произнес его сиятельство. — Я вижу, вы достойный человек; потерпев несправедливость, вы не затаили на нас обиду. Что ж, теперь вы убедитесь, что избрали верный путь, по которому должен идти каждый разумный гражданин нашего отечества. Только ради того, чтобы наглядно показать вам, как высоко ценит государство таких здравомыслящих подданных и как щедро награждает, я заверяю, что ваше предложение будет принято. Можете еще сегодня вечером прийти в мою канцелярию. И не сомневайтесь в успехе…

Тимар передал министру заготовленное в письменном виде предложение и, низко поклонившись, удалился из зала.

Его сиятельству этот человек явно пришелся по душе.

Во-первых, ему понравилось его благородство. Ведь он отказался от жалоб, которые могли бы доставить неприятности палате. Во-вторых, этот человек предложил государству выгодный контракт, приносящий казне в два раза больший доход, чем прежде. Наконец, в-третьих, благодаря его поступку государственная палата с честью выйдет из поединка с военным ведомством. Нет, поистине это трижды золотой человек!

Не трижды, а четырежды! Последнего обстоятельства господин министр еще не мог знать после окончания аудиенции. Оно открылось ему лишь тогда, когда, приехав на обед домой, он узнал от конюшенного, что приходил какой-то венгр, которому, по его словам, господин министр поручил купить с аукциона восьмитысячный выезд банкира Зильберманна, и привел лошадей. О цене он якобы лично сообщит его высокопревосходительству. Поистине четырежды золотой человек!

Когда к вечеру Тимар явился в канцелярию министра, на лицах всех встретившихся на его пути чиновников он увидел заискивающую, подобострастную улыбку. Это был отблеск золота.

Его высокопревосходительство встретил посетителя в дверях и любезно провел к письменному столу. Там уже лежал подготовленный контракт, скрепленный подписями и снабженный всеми печатями и гербовыми марками.

— Прочтите, пожалуйста, устраивает ли вас это соглашение?

Первое, чему удивился Тимар, читая договор, был срок аренды, определенный не на десять, как он просил, а на двадцать лет.

— Вам подходит такой срок?

Еще бы!

Второе, что поразило Тимара в этом документе, было его собственное имя, которое теперь звучало так: «Дворянин Михай Тимар-Леветинци».

— Вас устраивает этот титул?

«Дворянин Михай Тимар-Леветинци — что ж, вполне благозвучно», — подумал Тимар.

— Грамоту о возведении вас в дворянское звание мы вышлем следом за вами! — улыбаясь, проговорил его высокопревосходительство.

Тимар поставил под контрактом свою подпись с указанием своего нового титула.

— Не спешите, — задержал Тимара министр, когда тот собрался было откланяться. — Я хотел еще кое о чем с вами побеседовать. Святым долгом правительства является достойно отмечать заслуги своих верноподданных, честно выполняющих свой патриотический долг. Мы воздаем должное в первую очередь тем, кто снискал уважение на почве развития национального хозяйства и торговли. Не могли бы вы подсказать мне имя человека, который в наибольшей мере достоин награждения орденом Короны?

Его высокопревосходительство, разумеется, ожидал лишь единственный ответ на свой вопрос: «Вот моя петлица, ваше сиятельство, вам не найти лучшего места для этого ордена! Вы ищете человека, достойного награды? Вот он, перед вами!»

Ничего удивительного в этом бы не было. Ведь сама постановка вопроса предполагала подобный ответ.

Тем большее изумление испытал министр, когда Михай Тимар-Леветинци после короткого раздумья сказал:

— Да, ваше высокопревосходительство, я осмеливаюсь назвать вам имя такого человека. Он давно окружен всеобщим уважением и является настоящим благодетелем для людей, среди которых живет. Это православный священник — благочинный Плесковацкого прихода Кирилл Шандорович, достойнейший претендент на высочайшую награду.

Министр опешил. В жизни ему еще не встречался человек, который на вопрос: «Кому пожаловать этот орден?» — не ответил бы, повернувшись лицом к зеркалу и показывая на самого себя: «Вот этому достойному кандидату!» Вместо того чтобы поступить таким естественным образом, Тимар зачем-то вспомнил какого-то никому не известного попа, даже не католика, живущего где-то у черта на рогах, в захудалой деревушке, причем поп этот не кум ему, не сват, вспомнил, чтобы сказать про него: «Вот этого человека я считаю более достойным высокой награды, чем самого себя!»

Да, это золото, пожалуй, уж слишком высокой пробы! Чтобы обработать его, ювелирных дел мастеру потребуется, верно, примешать к нему три карата серебра.

Хочешь не хочешь, а предложение было сделано, и его следовало принимать всерьез.

— Ну что ж, так тому и быть, — согласился его высокопревосходительство. — Однако вручение самой награды сопряжено с известными процедурными формальностями. Орден Короны предусматривает своим статутом предварительное письменное заявление соискателя с его подписью — доказательство того, что орден не будет отвергнут.

— Отец благочинный чрезвычайно скромный человек, ваше высокопревосходительство, и он только тогда возьмет на себя смелость написать нужное прошение, если получит на то указание вашей милости.

— Ах так? Понимаю, понимаю. Ну что ж, я могу собственноручно написать ему несколько строк. Вашей рекомендации для меня вполне достаточно. Государство должно поощрять скрытые добродетели и заслуги.

И его высокопревосходительство собственноручно написал несколько вдохновляющих слов господину приходскому священнику Кириллу Шандоровичу, заверив его в том, что все прежние выдающиеся заслуги означенного Шандоровича не укрылись от внимательного ока государства и, если не встретится с его стороны возражений, они будут достойно отмечены и вознаграждены орденом Короны.

Тимар сердечно поблагодарил господина министра за оказанную милость, а тот, в свою очередь, заверил Тимара в своем желании оказывать ему и в дальнейшем высокое покровительство.

Пройдя через анфиладу залов и служебных комнат министерства, в которых смиренно сидели, ожидая решения своих дел, десятки посетителей из разряда простых смертных, Тимар убедился, что все чиновники, через руки которых должны были пройти его документы, выказывали ему полную готовность услужить. Вместо долгих недель хождения по бюрократическим лабиринтам он смог проскочить все круги этого ада ровным счетом за один час.

Дух «очищающего кувшина» из Оршовы невидимо витал над ним и действовал безотказно.

Наступил вечер, когда Тимар запаковал все свои оформленные и скрепленные печатью контракты в кожаный портфель.

Только теперь он начал по-настоящему торопиться.

И спешил он не на ужин и не в постель, нет, у него имелись более веские причины спешить. Тимар немедленно отправился на постоялый двор «Золотой барашек», где обычно останавливались возницы из Ньергешуйфалу. В корчме он купил булок, вареной колбасы и рассовал все это по карманам своей бекеши, чтобы перекусить в дороге.

Наняв подводу, он сказал вознице:

— Запрягай немедленно. Не жалей ни кнута, ни лошадей. За каждую милю — форинт на водку. За скорость плачу вдвойне.

Других объяснений хозяину подводы не понадобилось.

Спустя две минуты возок с грохотом понесся по мостовым Вены. И напрасно полицейский кричал вслед, что в городе не разрешается щелкать кнутом, возница не обращал на него никакого внимания — пусть его орет, венский фараон!

В те времена почтовое сообщение поддерживалось системой перекладных, которая связывала Вену с Зимонью. На почтовых станциях днем и ночью дежурили извозчики. Едва заслышав грохот приближающегося к деревне возка, хозяин очередной упряжки уже выводил коней из конюшни, где они набирались сил, и стоило путешественнику подъехать на перекладных к станции, как его уже ждали свежие кони, которые подхватывали возок и мчали его дальше, не считаясь ни с дождем, ни с грязью, ни с крутым спуском, ни с подъемом, ни на минуту не замедляя свой бег. Если две упряжки встречались на середине пути между станциями, то возчики меняли лошадей и, таким образом, каждый из них проделывал лишь половину дороги. Однако в конечном счете быстрота передвижения зависела от размеров вознаграждения.

Два дня и две ночи трясся Тимар по дорогам, ни разу не выходя из возка на станцию — поесть или поспать: привыкший к непритязательной жизни, он спокойно дремал, прислонившись головой к высоким бортам подводы или к ее спинке.

Вечером следующего дня Тимар прибыл в Зимонь. В ту же ночь он выехал в ближайшую деревню Леветинцского имения.

Стояла чудесная мягкая погода. Был первый день декабря.

В деревне Тимар подкатил к дому старосты и вызвал хозяина. Он представился ему как новый арендатор здешних земель и тут же поручил объявить всем крестьянам, что они получают на половинных началах долю в урожае будущего года. Два года на этих землях ничего не уродилось, земля славно отдохнула под паром, значит, в будущем году можно ожидать щедрого урожая. Погода благоприятствует, осень затянулась, еще можно вспахать поле и успеть посеять озимые, если, конечно, проявить расторопность.

— Все это, конечно, хорошо, барин, — ответил ему староста. — Положим, с пахотой мы управимся, а откуда взять семена? Их и за большие деньги теперь не сыщешь. Кто побогаче, тот втихомолку посеял озимые. А простой народ на кукурузе пробавляется.

— Семена будут, — заверил Тимар землеробов, — я сам позабочусь об этом.

Так из села в село, из деревни в деревню переезжал Тимар, всюду подбадривая своих будущих издольщиков, которые, поверив ему, тут же запрягали тягло в плуги и, выехав на поля, приступали к осенней вспашке под озимые на огромной территории, еще вчера обреченной на запустение и на репейное раздолье.

Но где же достать посевной материал? Гнать корабли из Валахии уже поздно, а поблизости в округе семян не раздобудешь.

Но Тимар знал, где и как можно закупить драгоценные зерна.

Вечером второго декабря он прибыл в Плесковац, где несколько месяцев тому назад ранней осенью его чуть не побили батогами. Там он разыскал его преподобие господина Кирилла Шандоровича, который когда-то, в тот самый памятный день, выставил его из своего дома.

— Что, сын мой, ты опять сюда пожаловал? — встретил его старый священник, этот уважаемый в приходе человек, сделавший для окрестных крестьян так много добра, что, если бы не его прирожденная скромность, он давно заслужил бы почести и награды от государства. — Что тебе опять надобно? Хочешь купить пшеницу? Я же тебе говорил еще два месяца назад, что нет у меня ничего… Не дам… Ну что еще придумал? Не трудись врать, все равно ни одному твоему слову не поверю. Имя у тебя греческое, усы длиннющие — нет у меня к тебе доверия.

Тимар улыбнулся.

— А я приехал к вам на этот раз с чистым сердцем.

— Не может того быть! Вы, купцы, только и знаете обманывать честной народ. Распустите слух, что урожай повсюду высок, и сбиваете цену на пшеницу. А чтоб заполучить овес, выдумываете, будто казна лошадей распродает. Не верю я вам, городским, душа у вас лживая.

— А я, ваше преподобие, чистую правду вам сказать хочу. Я приехал сюда по поручению правительства и от его имени призываю ваше преподобие открыть свои закрома. Узнав, что у здешнего крестьянства нет семян для посева, правительство хочет снабдить его семенами в кредит. Это святая цель, и нельзя совершить сегодня для народа большего благодеяния, а для правительства сослужить большей службы, как сделать это доброе дело — прийти на помощь крестьянам. Пшеницу из амбаров буду брать не я, а сами крестьяне, которые получат ее для посевов.

— Эх, сын мой, все это правда, я и сам жалею бедных мужиков, а только нет у меня ничего, понимаешь? Откуда я возьму, коли нет? У меня тоже земля не родила. Правда, амбар у меня большой, словно трехэтажный магазин в Вене, а толку чуть — все этажи пусты, хоть шаром покати.

— Не пусты, ваше преподобие, знаю я, что не пусты. Там у вас лежит зерно еще с позапрошлогоднего урожая. Держу пари, что найду там, по крайней мере, десять тысяч мер пшеницы!

— Черта лысого ты там найдешь! Кто тебя туда пустит? Я даже по пять форинтов за меру не отдам. К весне цены подскочат, дадут по семь форинтов за меру, вот тогда, пожалуй, и отдам. И вообще, лжешь ты все от начала до конца — никакое там правительство ничего тебе не поручало. Просто хочешь меня надуть. Не выйдет, ни единого зернышка не получишь. Да разве правительство знает, что ты есть на свете или, к примеру, вот я. Кто мы для него: и ты и я? Так, черви земные.

Да, старая крепость не поддавалась. Тимар полез в карман и достал послание министра: в ход была пущена тяжелая артиллерия.

Прочтя письмо, его преподобие в первую минуту не поверил своим глазам.

Однако внушительная печать с двуглавым орлом и министерский бланк государственной палаты торговли и коммерции все же убедили его в том, что это не подлог, а сущая правда.

Почтенный священник увидел воочию осуществление своей самой заветной мечты: неужели ему доведется когда-нибудь носить на груди сверкающий крест в виде ордена Короны? Тимар отлично знал эту его слабость: много раз слышал он от священника, когда после очередной сделки пили они вдвоем магарыч, горькие жалобы на несправедливость властей, осыпающих наградами сербского патриарха в Карлоце и не желающих замечать никого другого.

Почему это одному — все, а другим — ничего?

Да, это было сокровенным желанием его преподобия: приколоть орден к груди — пусть видит каждый прихожанин, каждый землероб, пусть позавидует ему сам исправник, у которого нет такой регалии, пусть и сам патриарх проникнется к нему большей благосклонностью.

Его отношение к Тимару переменилось мгновенно!

— Садись-ка, сын мой! — До этого старый священник даже не предложил Тимару стула. — Скажи, дорогой, как сумел ты познакомиться с самим его высокопревосходительством господином министром? Как доверили тебе эту грамоту?

Тимар складно, словно по-писаному, поведал священнику всю историю последних двух месяцев: и то, как он бросил службу у Бразовича, и как заполучил подряд от правительства на военные поставки провианта, и как попал на прием к господину министру, особым расположением которого он теперь пользуется. Рассказал он и о том, как и по чьему совету был представлен к высокой награде его давнишний и добрый знакомый, его преподобие отец Кирилл.

— Я всегда знал, что ты не такой простофиля, как кажешься с первого взгляда! — засмеялся Шандорович. — Поэтому и благоволил к тебе всегда. Словом, сын мой, поскольку ты носишь имя, похожее на греческое, и физиономия твоя мне тоже симпатична, и поскольку, видать, ты честный малый, — так и быть, продам я тебе пшеничку, продам. Сколько тебе надо-то? Десять, двенадцать тысяч мер? Все, что есть, отдам. Не ради министерского письма, а ради твоей благообразной рожи. И, конечно, ради того, чтобы сделать добро бедному люду. Какую цену я назвал? Пять форинтов? Эх, была не была, отдам тебе по четыре форинта девятнадцать грошей за меру. Сейчас будешь платить? Или придется съездить в Вену? Как хочешь — могу сам к тебе приехать. Все равно мне надо в Вену наведаться, хочу лично поблагодарить за милость его высокопревосходительство. А ты ведь тоже со мной поедешь, не так ли? Ты сам должен меня отвезти. Побудешь там, пока я управлюсь. Скажи, какой из себя министр? Высокий? Низенький? Любезный? Сердитый? И что, он так сразу и вручит мне крест? А как ты думаешь, доброе карлоцкое вино он любит? Подожди, я и тебе дам его сейчас отведать.

Напрасно отбивался Тимар от угощения, ссылаясь на то, что еще этой ночью хотел отбыть обратно в Леветинце, чтобы немедленно распорядиться направить подводы за семенами, гостеприимный хозяин не отпускал его и предпочел послать своих гонцов с приказом Тимара по деревням, лишь бы его друг Михай заночевал в его доме.

В хозяйстве у его преподобия имелись особые пузатые стаканы. Такой стакан можно было поставить на стол, лишь выпив до последней капли его содержимое, — иначе он опрокидывался. Сунув в руки Тимара один стакан, радушный хозяин другой схватил сам, и остаток ночи они провели в задушевной беседе. Утром по Тимару не было даже заметно, что он бражничал: толк он в этом знал, не в первый раз путешествовал по гостеприимному краю Бауки.

На другой день к дому священника стали подъезжать телеги окрестных крестьян.

Когда землеробы увидели, что двери поповского амбара действительно распахнуты настежь, они полушутя объявили Тимару, что с этого дня его имя следует занести в святцы: родился, мол, новый чудотворец. Весь амбар доверху был засыпан пшеницей урожая третьего года, и ее с избытком должно было хватить для озимых посевов.

Тимар до тех пор не покидал арендованных им земель, пока не нагрянули первые заморозки, которые положили конец осенне-полевым работам. Сделано было немало. Оставшаяся незасеянной земля весной будет использована под яровую пшеницу или под покосы. Из тридцати тысяч хольдов земли немногим более ста хольдов оставалось под пастбища, а вся остальная площадь была как бы самой природой предназначена для обильного урожая пшеницы. Если к тому же выдастся хороший год, то урожай обещал быть щедрым. Да и посев был произведен в самое удачное время. Нынешняя осень, вплоть до конца октября, была сухой и ветреной. Те, кто сеял озимые в октябре, явно просчитались, ибо несметные полчища грызунов истребили не успевшие прорасти зерна. Те же, кто сеял в ноябрьскую грязь, потерпели урон от рано выпавшего снега, потому что неокрепшие всходы сопрели. За первыми снегопадами наступила оттепель, продержавшаяся почти до самого рождества. Те, кто сеял озимые в эту пору, явно выгадали: грызуны исчезли, легкие заморозки скрепили мягкую землю еще до снега, а когда выпал снег, то он надежно прикрыл ровным белым покровом зароненные в землю богатства, защитив их до весны от многочисленных врагов земледельца.

Земледелие — все равно что азартная игра в кости. Шестерка либо пустышка, пан или пропал.

Тимар сыграл шестерку.

Год выдался благословенным: тот, кто успел счастливо посеять, пожал славные плоды — банатская земля воздала сторицей.

Леветинцские землеробы боготворили своего нового арендатора, с чьей помощью удалось засеять в тот год землю. Жалкие приусадебные клочки крестьянской земли дали в то лето плохой урожай, зато на издольных землях, которые крестьяне обрабатывали на половинных началах, обильно родилась чистая пшеница.

Тридцать судов, тяжело груженных новым урожаем, вывез Тимар со своих земель в Комаром, Дьер и другие города на верхнем Дунае. Но за эти тридцать судов чистого, отборного полновесного зерна он получил не больше прибыли, чем другие купцы за три.

От него самого зависело, заработать ли ему полмиллиона на этой пшенице, выгадать сверх того еще сто тысяч, или, наоборот, удовольствоваться самым минимальным барышом, чтобы дать беднякам более дешевый хлеб и вместе с тем наступить на горло своим неудачливым конкурентам. Ведь он теперь имел возможность играть с ними, как кошка с пойманной мышью. Он один мог сбить цену на хлеб, и никто больше.

В кофейне Бразовича каждый вечер разгорались бурные страсти вокруг цен на пшеницу. Тимар, оперившийся за один лишь год, обставил всех старых хлеботорговцев. Тягаться с ним на рынке было бессмысленно. Денег у него, казалось, куры не клюют, а цены он назначал такие низкие, будто деньги у него были ворованные. Ох, попадись он только им в руки, они перегрызли бы ему горло!

Но Тимар не показывался среди купцов.

Никто не видел, чтобы он заводил с кем-либо знакомство или просто вступил бы с кем-нибудь в разговор. Никому не поверял он своих планов. Но за что бы он ни взялся, золото, казалось, само текло к нему. Он пускался во все новые и новые рискованные предприятия, которые вроде бы доступны были каждому — только руку протянуть. Но, как ни странно, другие лишь тогда замечали выгодные возможности, когда Тимар уже завладевал инициативой. Он не успокаивался ни на минуту: его никогда нельзя было застать на месте, всю жизнь свою проводил он в разъездах, то его видели — здесь, то — там. Удивление вызывало лишь то, что основным его местожительством по-прежнему оставался старый Комаром. В самом деле, почему бы ему не переселиться в Вену? Для чего такому богатому человеку держать главную контору в несоответствующем его размаху торговом городе? (Хотя в ту пору Комаром был уже важным центром.)

Но сам-то Тимар прекрасно знал, что его удерживает здесь. Он знал, почему живет в городе, где каждый купец — его смертельный враг, где, проезжая мимо раскрытых дверей кофейни Бразовича, он то и дело слышит вдогонку: «Чтоб тебе шею свернуть!» Он поклялся, что этот ненавистный ему дом рано или поздно станет его собственностью и попадет к нему в руки вместе со всеми его обитателями. Вот что удерживало Тимара в Комароме даже тогда, когда он стал ворочать миллионами, А в городе этом его звали не иначе как просто «Тимар», с трудом привыкая к новому дворянскому титулу «Леветинци».

И тем не менее Тимар сумел прибавить к своему благородному титулу еще и благородные дела. Он основал больницу для бедных, учредил стипендии в протестантском училище, подарил церкви вместо серебряной чаши золотую, двери своего дома всегда держал открытыми для бедняков — по пятницам у его дома выстраивалась длинная очередь нищих, пришедших получить свой медный талер — самую большую по размеру монету на свете. В довершение всего Тимар прославился тем, что назначил ежегодную пенсию всем вдовам погибших на Дунае речников и взял на себя опеку над сиротами. Истинно золотой человек!

И лишь один голос неустанно твердил ему: «Все это обман, все это нечестно!» То был голос его совести.


Милая шутка



После обеда г-н Бразович, как обычно немилосердно дымя чубуком, отправился пить кофе в будуар своей супруги.

Качука, сидя за столиком, мило беседовал с Аталией, а г-жа Зофия пристроилась сбоку, делая вид, что занята шитьем. (Уже целый год здесь стояли пяльцы и были разложены вышивки, дабы все гости видели, что в доме готовят приданое.)

Офицер инженерной службы, казалось, совсем перебрался в этот дом: он являлся сюда еще до полудня, оставался обедать и лишь поздно вечером уходил к себе ночевать.

По-видимому, фортификационные сооружения в Комароме находились в таком образцовом состоянии, что господин военный инженер мог дни напролет проводить со своей невестой.

Но зато собственные свои позиции г-н Качука явно сдавал одну за другой. Уже недалек был тот день, когда он должен был капитулировать перед натиском противника и жениться. Защищался он храбро, подобно Зрини. Выбитый из редутов, он укрылся за крепостными стенами и там продолжал оборону. То и дело он находил все новый и новый предлог, чтобы еще немного отложить день свадьбы. Но вот отгремела и последняя канонада — снаряды осаждающих были израсходованы: уже отдан под брачный залог дом Бразовичей, найдена и квартира для молодой четы, молодой офицер произведен в капитаны — последнее условие, последний патрон осажденного, — теперь ему не оставалось ничего другого, как сдаться на милость победителей и встать под венец с красивой и богатой невестой.

Но с каждым днем сам хозяин дома г-н Бразович становился все более раздражительным, особенно в те минуты, когда, сидя в обществе дам за послеобеденным кофе, он жадно сосал свой чубук. Казалось, вместе с клубами дыма он вдыхал в себя яд, отравлявший его существование. Этим ядом был Тимар.

Вот кто был Карфагеном для Бразовича!

— Подумать только, что за дьявольскую штуку снова выкинул этот человек! Каждый честный хлеботорговец заслужил себе отдых зимой и радуется этому. А что делает он? Затевает новое дело, о котором раньше в наших краях и не ведали. Арендовал на зиму Балатон и ведет там подледный лов! Еще недавно его люди за один заход у мыса Кенеше вытащили триста центнеров рыбы. Ведь это же настоящий разбой! К весне они так очистят Балатон, что там не выловишь ни одного пескаря, не то что судака. И все отправляет в Вену. Для того ли родится рыба в Балатоне, чтобы ее немцы жрали? Проклятье! Нет, его надо схватить всем миром и прикончить! Ей-богу, рано или поздно я задушу этого человека собственными руками! Вот подкараулят его на мосту два матроса и столкнут в Дунай. Дам сто форинтов стражнику, чтобы тот ночью, будто ненароком, пристрелил его. Или вот что: заброшу-ка я к нему в сад бешеного пса, утром он выйдет во двор — тут ему и капут. На виселицу подлеца! Он заслужил ее больше, чем Банди Андьял или Марци Зёльд.[10] Марци забирает только то, что при мне, — мой кошелек с деньгами, а этот вор так и норовит оставить меня без крыши над головой. Вот увидите, велю поджечь его дом, пусть сгорит дотла! И таких людей еще в дворянство возводят! Назначают асессором на дворянских выборах! И этого новоявленного нувориша я должен еще терпеть. Подумать только — сидеть в одном ряду с таким подлецом! И кому? Мне, у которого еще дед был столбовым венгерским дворянином. Да попробуй он хоть раз сунуться ко мне в ресторацию, попробуй он показать там свое рыло, я подговорю своих людей и в два счета выброшу его со всеми потрохами на улицу, да не через дверь, а в окно, в окно его, в окно! Чтобы шею себе своротил! Окажись только он рядом со мной на каком-нибудь званом обеде, уж я ему поперчу суп отравой, так что он у меня зараз окочурится. А еще слухи ходят, будто он имеет наглость наведываться к благородным барышням, этот выскочка, прощелыга! Ишь каков! Шкипер с разбитого корабля! Ему только в болоте лягушек ловить! Эх, дал бы бог, чтобы он столкнулся в каком-нибудь благородном доме с этаким бравым офицером и тот вызвал бы его на дуэль, да и проткнул бы шпагой насквозь, как жабу! Вот так!

Говоря это, г-н Бразович довольно прозрачно намекал на г-на Качуку, но тот делал вид, будто не слышит своего будущего тестя.

А между тем он не только прекрасно все слышал, но и сделал вполне определенный вывод из страстного монолога хозяина дома: новоиспеченный миллионер, видимо, нанес немалый ущерб состоянию Бразовича, если тот в ярости сотрясает своды двухэтажного дома. Нужно сказать, что эта мысль не доставила большой радости жениху накануне свадьбы.

— А впрочем, зачем мне ждать, пока кто-то другой разделается с этим негодяем! — произнес после многозначительной паузы Бразович, поднимаясь из-за кофейного стола. Поставив чубук, он взял в углу тяжелую бамбуковую трость. — Ведь у меня тоже есть оружие — стилет. Я купил его в то самое время, когда в моем доме появился этот человек. Специально из-за него приобрел. — И чтобы не быть голословным, господин Бразович вытянул из трости острый кинжал. — Вот, смотрите! Стоит мне встретиться с ним наедине, я пришпилю его к стене, словно летучую мышь! Клянусь!

И как бы в подкрепление своей клятвы, г-н Бразович стал вращать налитыми кровью глазами.

Затем он хлебнул последний глоток кофе из чашки, набросил на себя шубу и вышел, объявив, что идет по делам, что означало — в игорный дом, и вернется домой рано, что означало — к утру.

Никто его не удерживал.

И вот, осторожно спускаясь по узкой винтовой лестнице, вовсе не предназначенной для такого грузного человека, как он, г-н Бразович вдруг увидел, что кто-то поднимается ему навстречу. То был Тимар…

Наконец-то враг в его руках! Вот он, совсем рядом! Два человека встретились на узкой дорожке, в темноте, где их никто не видит. Так совершается большинство убийств. К тому же у Тимара нет никакого оружия, даже палки, а у Бразовича в руках стилет, спрятанный в длинной трости.

Но что это? Увидев Тимара, г-н Атанас мгновенно сует трость под мышку и, сняв шляпу, громко приветствует гостя:

— Честь имею, господин Леветинци, ваш покорный слуга!

— Здравствуй, Атанас! — отвечает Тимар. — Ты что, за гешефтом идешь?

— Хе-хе! — заискивающе смеется г-н Бразович, словно напроказивший школьник. — А ты, Михай, не желаешь хоть разочек посидеть с нами?

— Нет. Если хотите выиграть у меня сотню-другую форинтов, так я могу их вам просто подарить. Но коптеть всю ночь за игральным столом, полагаясь на милость дьявола, — это забава не по мне.

— Хе-хе! Ну тогда ступай к дамам, они у себя наверху. Желаю хорошо поразвлечься. Сегодня я тебя уже не застану.

И они обменялись «сердечным» рукопожатием.

Угрозы г-на Бразовича никто всерьез не принимал. Грозными у него были лишь голос да внешность. Никто его не боялся, даже собственная супруга, Уж она-то и подавно!

Бразович превосходно знал, что Тимар часто бывает в его доме, и устраивался так, чтобы не встречать там своего гостя. Зофия как-то поделилась с мужем догадкой, что, по-видимому, Тимара прельщают в их доме прекрасные глаза Аталии. Но это уже касается г-на Качуки. Если он не проткнет шпагой Тимара, словно лягушку, пусть пеняет на себя. Намек был ему сделан, но, как видно, Качука не внял доброму совету. Тимар довольно часто встречается с Аталией, и тем не менее капитан не вызвал его на дуэль. Какое там! Они по-прежнему закадычные друзья!

Свет не видел более мирной и дружелюбной компании, чем обитатели и завсегдатаи этого дома!

Господин Бразович не только догадывался с самого начала, но благодаря своим связям с абсолютной точностью разнюхал, что самую первую дверь к нынешнему колоссальному состоянию Тимара ему открыл не кто иной, как капитан Качука. Более того, он даже смекнул, почему тот сделал это. Офицер собирался порвать с Аталией, поэтому он, видимо, только и мечтал, чтобы г-н Бразович поссорился с ним и выгнал его из своего дома. Да не тут-то было. Будущий тесть решил любить капитана наперекор всему и прижать его к своей груди, как родного сына, хотя бы ради того, чтобы проучить мерзавца: ведь податься Качуке все равно некуда, хочешь не хочешь — женись.

Во время своего затянувшегося жениховства Качука, конечно, не мог не заметить, что за Аталией ухаживает опасный соперник. Соперник этот богат, к тому же Качука обязан возненавидеть его хотя бы за то, что во время конфликта между военным ведомством и государственной палатой он принял сторону последней и, выходит, показал спину своим прежним покровителям. И тем не менее капитан так горячо любит своего старого друга, что готов простить ему все прегрешения, даже если бы он отбил у него, Качуки, невесту.

Аталия презирала Тимара, считала его и теперь слугой своего отца, но внешне обходилась с ним ласково. И хотя она была страстно влюблена в капитана, в присутствии Тимара вела себя так, чтобы во что бы то ни стало вызвать ревность в своем женихе.

Госпожа Зофия ненавидела Тимара и, видимо, поэтому всегда встречала его елейной улыбкой, словно желая когда-нибудь увидеть в нем своего любезного зятя, живущего под одной кровлей с родителями жены.

А сам Тимар дал себе слово погубить их всех: и хозяина дома, и хозяйку, и их красавицу дочку, и жениха, — всех до единого поклялся он выкурить из этого дома! И тем не менее он часто наведывался сюда, целовал руки дамам, обменивался рукопожатиями с мужчинами, старался быть учтивым.

И все здесь, в свою очередь, принимали его весьма приветливо: Аталия ради него садилась к фортепьяно, г-жа Зофия хлопотала у стола, угощала гостя кофе и вареньем. И Тимар с милой улыбкой пил кофе, подозревая, что в него, быть может, подсыпана крысиная отрава.

Когда накрывали на стол, в гостиной обычно появлялась Тимея, помогавшая хозяйке. И тогда Тимар уже не слышал ни того, о чем рассказывала Аталия, ни звуков фортепьяно. Тогда Тимар видел в этом доме лишь одно существо — Тимею.

Да, от Тимеи невозможно было отвести глаз!

Ей было уже пятнадцать лет, и она казалась настоящей девушкой. Только взгляд ее выдавал наивность и неопытность ребенка.

Тимея научилась говорить по-венгерски, хотя, разумеется, с иностранным акцентом, иногда коверкая слова и употребляя их не к месту, над чем у нас имеют обыкновение подсмеиваться (это случается даже в сейме, во время самых серьезных дебатов).

Аталии повезло с Тимеей. Она служила для нее забавой. Бедная девушка была предметом насмешек. Аталия отдавала ей свои старые, поношенные платья, давно вышедшие из моды. Ведь моды у нас, как известно, меняются с головокружительной быстротой: представляете, какой хохот поднялся бы сегодня на улице, если бы кто-нибудь появился среди бела дня в пышном кринолине, а между тем ведь совсем недавно кринолин был в моде.

Одно время, помнится, кринолин подвязывали не к талии, а к плечам, рукава носили широкие, со складками, длина же платьев доходила до щиколоток, и по низу шли оборки. В дополнение к этой моде носили особую прическу: волосы взбивали и зачесывали очень высоко, скрепляя на макушке гребнем, а затем повязывали широкой лентой, свисавшей по спине почти до пят. Такая одежда была очень красива в разгар модного сезона, но четыре года спустя, когда уже никто эти наряды не носил, появиться в них можно было разве что на маскараде. Но Аталии нравилось играть в этот маскарад с безответной Тимеей.

А бедная девушка, никогда не видевшая европейского платья, носилась с дареными тряпками, как дикарка, и чем пестрее они были, тем больше нравились ей. Как радовалось это дитя, когда Аталия наряжала ее в свои яркие, вышедшие из моды шелковые платья, когда она высоко закалывала ей волосы гребенкой и повязывала пучок безвкусным пестрым бантом. Ей казалось, что в таком уборе она выглядит очень красивой. И когда люди при виде ее улыбались, она принимала их улыбки за чистую монету, как знак восхищения ею. Она стремглав проносилась по улицам, стесняясь этих взглядов и улыбок. Ей вслед пожимали плечами, видимо, думая при этом: «Ну и странное же существо!»

Смеяться над ней можно было сколько угодно — она не сердилась на это. Она была еще слишком неискушенной, чтобы понять, за что следует сердиться, а за что нет. Даже самую откровенную насмешку она не принимала на свой счет.

Очень нравилось Аталии ставить Тимею в смешное положение, особенно перед мужчинами. Когда в гости приходили молодые люди, она просила их для виду поухаживать за Тимеей и потешалась над тем, как серьезно та принимала эти ухаживания. Тимея была в восторге, что с нею обращаются как с настоящей барышней, что ее приглашают танцевать, извлекая из дальнего угла, где она обычно стояла, что веселые кавалеры преподносят ей огромные букеты, которые не полагалось дарить барышням. Если же ее удавалось вызвать на разговор, то все общество хохотало над тем, что говорил ей, дурачась, очередной кавалер. О, она прекрасно различала в общем смехе звонкий, захлебывающийся от радости голос Аталии.

Госпожа Зофия вела себя с Тимеей иначе. Она постоянно поносила ее. Что бы ни делала девушка, на ее голову беспрерывно сыпалась брань. Вполне понятно, что чем больше Тимею ругали, тем больше ошибок она делала: когда на нее начинали кричать, все валилось у нее из рук.

— Разве так учила я тебя подавать чашки? Ты, разиня, до сих пор не можешь запомнить ложки Аталии! Кто брал печенье из этого блюда? Не ты ли? Только попробуй мне дотронуться! А чем ты опять испачкала свое платье? Думаешь, тебе каждый день будут новое преподносить? Это так-то вытирают ножи, а? Кто разбил чашку? Что? Опять ты все берешь на себя, чтобы я не удержала жалованье у прислуги? Ну конечно, что с тебя возьмешь, ведь у тебя нет ни шиша!

Аталия и та изредка вступалась за Тимею.

— Помилуй, мама, да перестань ты вечно ее бранить! Ты обращаешься с ней, как с прислугой, хотя прекрасно знаешь, что Тимея — не прислуга и я не люблю, когда на нее кричат.

Тимея в таких случаях целовала руку г-же Зофии, чтобы та не сердилась на нее, потом в благодарность за защиту она целовала руку Аталии, а затем снова целовала руки им обеим, чтобы помирить мать с дочерью.

Это было воплощение кротости и благодарности.

Но г-жа Зофия только и ждала, чтобы Тимея вышла из комнаты, и не успевала за девушкой закрыться дверь, как она тут же давала волю своему языку и высказывала дочери все, что она думает о Тимее, да так, чтобы ее услышали гости — капитан Качука и Тимар:

— Ей-богу, правильней было бы сделать ее простой служанкой. Ты ведь знаешь, какое несчастье ее постигло. Те деньги, которые Тимар… то бишь господин Леветинци, спас для нее, мы отдали в рост под проценты одному помещику, а тот возьми и разорись, объявил себя банкротом, вот денежки-то и уплыли… Теперь Тимея ничегошеньки не имеет за душой, разве то платье, что на ней…

«Ах вот как! Значит, они вконец обобрали бедняжку!» — подумал про себя Тимар и почувствовал большое облегчение, словно студент, сдавший экстерном экзамены сразу за два курса.

— Меня бесит в ней то, что она абсолютно ни к чему не чувствительна, — сказала Аталия. — Ругают ли ее, высмеивают ли — она даже не покраснеет.

— Это присуще грекам! — заметил Тимар.

— О нет! — презрительно скривила губы Аталия. — В этом есть что-то ненормальное. А что касается белизны ее щек, то белизна эта искусственная. Любая воспитанница нашего пансиона при желании могла бы иметь такой цвет кожи, стоит только поесть немного мелу и сырых кофейных зерен.

Аталия отвечала Тимару, но взгляд ее был устремлен на Качуку.

Капитан же, словно забыв обо всем на свете, уставился в настенное зеркало, пытаясь не пропустить в нем отражение Тимеи, когда она снова войдет в зал. Аталия заметила это.

Не укрылся этот взгляд и от Тимара.

Тимея вошла, неся на подносе кофейные чашечки, все ее внимание было направлено на то, чтобы не уронить их. Но когда г-жа Зофия неожиданно резко крикнула ей: «Смотри не урони!» — поднос дрогнул в ее руках и посуда посыпалась на пол. К счастью, чашки упали на мягкий ковер и ни одна из них не разбилась, хотя они и разлетелись в разные стороны.

Госпожа Зофия готова была зашипеть, как злобный дракон, но Аталия приложила палец к губам: «Сейчас ты, мама, сама во всем виновата! Зачем тебе нужно было кричать на нее? Тимея останется здесь, а ужин пусть принесет прислуга!»

Разобидевшись, хозяйка дома демонстративно поднялась, вышла на кухню и вскоре сама принесла ужин.

В ту минуту, когда Тимея уронила поднос, господин капитан с ловкостью офицера подбежал к ней и, быстро собрав всю посуду, снова поставил ее на поднос, который растерявшаяся девушка продолжала держать дрожащими руками.

Тимея бросила на него благодарный взгляд из-под черных бровей, и этот взгляд тоже не ускользнул от внимания Аталии и Тимара.

— А почему бы вам, господин капитан, в самом деле не сыграть невинную шутку? — шепнула Аталия на ухо своему суженому. — Вскружите голову этому ребенку. Поухаживайте за ней. Это немножко развеселит нас. Тимея, ты сегодня останешься ужинать с нами. Садись сюда, рядом с господином капитаном.

Что это было: злая шутка, ехидство, ревность или коварство? Скоро мы это узнаем.

С робостью и плохо скрываемой радостью села Тимея за стол, напротив неотразимо прекрасной Аталии, которая, подговорив своего жениха поухаживать за Тимеей, приняла позу принцессы, подающей милостыню сироте. Пусть сирота хоть один день порадуется, принцессе от этого не убудет.

Капитан предложил Тимее сахарницу. Но серебряные щипцы не слушались ее рук.

— Да не стесняйтесь вы, возьмите сахар своими прелестными пальчиками, — подбодрил ее офицер.

Тимея еще больше смутилась и по ошибке бросила сахар вместо чашки с кофе в стоящий рядом стакан с водою.

Ведь никто в жизни ей еще не говорил, что у нее прелестные руки! Между тем вполне возможно, что капитан сказал это не просто из чистой галантности, а ради искреннего желания помочь ей выйти из щекотливого положения, — ведь нет ничего предосудительного в том, чтобы к сахару прикоснулись такие пальчики.

Но слова эти глубоко запечатлелись в сердце девушки, и она нет-нет да и поглядывала теперь украдкой на свои белоснежные руки: действительно ли они так белы, в самом ли деле они так прелестны?

Аталия едва сдерживала смех. Она получала огромное удовольствие, подтрунивая над этим ребенком.

— Тимея, угости господина капитана печеньем!

Девушка подняла хрустальную сухарницу и протянула ее Качуке.

— Ну, ну, выбери что-нибудь сама для него.

По случайному совпадению Тимея выбрала для капитана печенье в форме сердца; она, без сомнения, даже не знала, что эта штука называется сердцем, и тем более не имела представления о смысле, который обычно вкладывается в это понятие.

— О, это для меня, пожалуй, многовато! — пошутил капитан. — Я могу взять это только при условии, что поделюсь с вами.

С этими словами он разломил печенье на две половинки и передал Тимее половину «сердца».

Девушка положила печенье на свою тарелку, но есть его не стала. Нет, нет, она не съест его ни за что на свете! Уголком глаза Тимея то и дело поглядывала на этот кусочек и, не ожидая, пока г-жа Зофия или кто-либо из служанок сменит тарелки, сама принялась убирать со стола и вышла из комнаты, унося посуду. Половинку песочного сердца она наверняка возьмет с собой! Вот будет весело, если она положит его к себе под подушку!

Нет в мире ничего проще, как вскружить голову пятнадцатилетней девушке. Она верит всем и всему и больше всего верит первому галантному кавалеру, который уверяет, что у нее прелестные белые руки!

Господин Качука принадлежал к числу тех мужчин, которые не позволяют себе роскошь пройти мимо хорошенькой девушки, не сказав ей комплимента. В то же время он не прочь был поволочиться и за дамами. Да что там «дамы»? Он не пропустит и горничную, которая провожает его со свечой по лестнице. Честолюбие его требовало, чтобы каждое девичье сердце билось сильнее при виде его синего мундира. И тем не менее Аталия могла быть уверена, что она для капитана сияет ярче других звезд, что она — избранница его сердца. Это, однако, вовсе не мешало ему позабавиться с Тимеей. Правда, она пока еще слишком наивна, совсем дитя, но по всему видно, что вскоре станет настоящей красавицей. К тому же Тимея — сирота, турчанка, да еще и некрещеная, — одним словом, дикарка, так что ей ничего не стоит без зазрения совести наговорить каких угодно сладких комплиментов.

Итак, г-н Качука не упускал случая, чтобы вскружить голову Тимее, доставляя тем самым явное удовольствие своей невесте.

Однажды, перед тем как лечь спать, Аталия сказала Тимее:

— Знаешь, Тимея, господин капитан просил твоей руки. Ты пошла бы за него замуж?

Девушка испуганно взглянула на Аталию, бросилась в постель и с головой закрылась одеялом, чтобы никто не мог увидеть ее лица.

Аталии было приятно, что слова ее произвели на Тимею такое сильное впечатление. Тимея не могла сомкнуть глаз и долго еще беспокойно ворочалась в постели; Аталия слышала ее тяжелые вздохи.

Шутка как будто бы удалась.

На следующее утро Тимея была необычно задумчива, серьезна и молчалива, она словно забыла о своих девических проказах, меланхолическое настроение овладело ею.

Ворожба, как видно, начала оказывать свое действие.

Аталия посвятила всех домочадцев в свою затею: пусть все отныне обращаются с Тимеей как с невестой, которой предстоит вскоре обручиться с г-ном Качукой. Не только хозяйка дома, но и прислуга приняли участие в этой игре.

Казалось бы, что в том дурного? Вполне благопристойная шутка, и продиктована она благими, истинно христианскими намерениями.

Как бы мимоходом Аталия однажды сказала Тимее!

— Вот видишь, капитан прислал тебе обручальное кольцо. Ах, как жаль, что ты не можешь надеть его на свой палец — ведь для этого нужно быть христианкой, а ты иноверка. Тебе придется сначала переменить веру. Ты согласна креститься?

Тимея приложила руки к груди и опустила голову.

— Значит, сперва меня должны окрестить?

— Да, но все это не так просто. Сначала тебе надо выучить Библию, катехизис, вызубрить псалмы и молитвы. Ты должна будешь ходить к нашему священнику, который тебя посвятит во все таинства. Согласна?

Тимея снова кивнула.

С тех пор она ежедневно стала ходить в церковь с молитвенником и псалтырем в руках, словно школьница. А поздно вечером, когда весь дом уже спал, она уходила в пустую прихожую и там полночи напролет учила вслух историю о десяти египетских казнях, назидательные легенды о Самсоне и Давиде, об Иосифе и жене Пентефрия. Учение давалось ей с трудом, ведь она впервые бралась за книгу. Самое сложное было запомнить непонятные, схоластические рассуждения катехизиса. Но она готова была на все ради возможности стать крещеной.

— Смотрите, — частенько говаривала Аталия Тимару, — если бы не я, Тимея ни за что бы не обратилась в нашу веру и не сумела бы подготовиться к крещению. А теперь смотрите, как она старается выучить все необходимое.

Итак, девушке вскружили голову, ее обманули, убедив, что она якобы уже невеста, да еще и сочли этот поступок весьма благородным и достойным всяческих похвал. Тимар видел, как играли бедной девушкой, но принужден был молчать. Что мог он сказать ей? Разве она поняла бы его?

Дело усугублялось еще и тем обстоятельством, что Тимар часто бывал в этом доме и, сам того не желая, как бы содействовал этой игре. Ведь Тимея слышала от всех вокруг, в том числе и от самого г-на Атанаса, что богач Леветинци посещает дом Бразовичей ради Аталии, и находила это вполне естественным: богатый барин всегда женится на богачке. К тому же они отлично подходили друг другу. А в таком случае почему бы бедному венгерскому офицеру не жениться на бедной дочери беглеца из Турции? Это тоже казалось ей вполне естественным.

Одним словом, Тимея занималась днем и ночью. Она уже прошла катехизис, кончала читать Библию, и тогда для нее была придумана новая шутка. Ей объявили, что день свадьбы уже назначен и к этому дню должно быть приготовлено множество свадебных нарядов. А так как пошивка белья, кружев и всяких украшений дело хлопотное, то и свадьба откладывается до той поры, когда все будет готово. Кроме того, невеста должна собственноручно вышить подвенечное платье, а это дело нешуточное. У турков тоже существует такой обычай, и он не показался Тимее странным. Она прекрасно умела вышивать шелком, золотом и серебром — девочек-турчанок усердно учат этому искусству.

Итак, ей дали подвенечное платье Аталии, с тем чтобы она украсила его великолепным шитьем, которому обучалась на родине. Само собой разумеется, Тимее сказали, что платье будет принадлежать ей.

Тимея разрисовала шлейф и подол платья прелестным арабским узором и усердно взялась за вышивание. Под ее маленькими пальцами возникала чудесная вышивка. Она вставала спозаранку и трудилась до позднего вечера. Тимея продолжала сидеть над узором и когда появлялись гости; даже беседуя, не отрывала она глаз от шитья; во всем мире ее теперь интересовал лишь один-единственный человек. Бедняжка, в этом было ее счастье, ибо она не замечала, как смеются над нею за ее спиной. Бессердечные люди кивали на нее и переглядывались, давясь от смеха, шепотом и жестами объясняя не посвященным в эту игру гостям, что турчанка усердно трудится, мечтая о собственной свадьбе. Ну и несмышленыш, совсем дурочка!

Тимар невольно был свидетелем всего этого.

О, сколько раз покидал он дом Бразовичей с таким тяжелым, переполненным горечью сердцем, что, сойдя с лестницы, готов был броситься с кулаками на эти мраморные колонны и, подобно Самсону, сокрушившему филистимлян, разметать это осиное гнездо.

Когда, когда уже он сможет отомстить им!

День, которого Тимея ждала с таким трепетным нетерпением, действительно был днем помолвки господина Качуки, только не с ней, а с Аталией.

Однако день этот все оттягивался из-за каких-то странных обстоятельств. Обстоятельства эти зависели не от небесного знамения и не от самих влюбленных (обе стороны любили друг друга ровно столько, сколько необходимо для свадьбы), нет, помолвке мешало состояние денежных дел г-на Бразовича.

Когда Качука просил у Бразовича руки его дочери, он чистосердечно объяснил ему свое положение. Он, мол, бедный офицер с жалованьем, которого едва хватает на него самого, чтобы вести образ жизни, достойный его чина и звания. Содержать на эти деньги жену, да к тому же привыкшую к комфорту и роскоши, он просто не в состоянии. А потому офицер без обиняков заявил будущему тестю, что он может жениться лишь в том случае, если г-н Бразович даст такое приданое, которое вполне покроет расходы на содержание дома. Никаких возражений против этого у купца, разумеется, не было, да и не могло быть. Он обещал жениху выдать в день свадьбы сто тысяч форинтов наличными в качестве приданого, которыми новобрачные могут распоряжаться по собственному усмотрению.

Давая это обещание, г-н Бразович имел полную возможность выполнить его. Но с тех пор утекло много воды, поперек дороги Бразовича встал Тимар. Неисповедимыми путями и средствами он так расшатал дело Бразовича, посеял такую смуту во всех спекулятивных махинациях, в которых тот был замешан, так перепутал все его карты, сбил рыночную цену на зерно, обскакал своего конкурента, захлопнув перед самым носом купца двери влиятельных домов, прежде оказывавших ему протекцию, что г-н Бразович ныне никак не мог сдержать перед женихом своего слова.

Прав был Качука, сказавши как-то Тимару, что, судя по всему, Бразович сам не знает теперь, на каком свете он живет, велико ли его состояние или нет, разорено ли его предприятие и идет ко дну или еще держится на поверхности. Так все смешалось в делах купца Бразовича, старые спекуляции с новыми, выгодные с убыточными, ожидаемые барыши с непогашенными долгами, сомнительные тяжбы с кабальными договорами, что никто, и меньше всего он сам, не знал теперь, кто он сейчас: Крез или Ирос?

Во всяком случае, тот, кто имел право взыскать с него сто тысяч форинтов, поступил бы предусмотрительно, предъявив свою претензию сегодня и не откладывая этого на завтра.

Господин Качука принадлежал к разряду подобных благоразумных людей.

Господин Бразович, в свою очередь, попытался было предпринять ряд атак на офицера, выдвинув якобы заманчивое предложение: зачем, собственно, иметь сто тысяч форинтов на руках, жена, мол, их все равно растранжирит. Кроме того, проценты со ста тысяч составят в год лишь шесть тысяч, а если весь капитал останется в руках тестя, то ежегодно он будет выплачивать своему зятю восемь тысяч прожиточных. Не лучше ли, если капитал останется у Атанаса Бразовича? Или, может быть, вместо денег дать молодой чете одно из своих имений, которое ежегодно приносит семь тысяч форинтов дохода? Но военный инженер не сдавался. Он сразу изготовился к бою и пригрозил, что расстроит все дело, если не получит перед свадьбой обещанного приданого в сто тысяч форинтов чистоганом.

Вот почему Бразович все это время находился в большом затруднении, и если кто-то еще, помимо Тимара, грустно взирал на подвенечное платье, которое Тимея расшивала арабским узором, так это наверняка был сам Бразович.

Вот тут-то он снова вспомнил Тимара! Спасительная идея родилась в уме Бразовича. Конечно, он ненавидел Тимара и готов был утопить его в ложке воды. Но все-таки — что, если попытаться выдать дочь за него? Не привязана же она, в конце концов, к этому Качуке? Раз капитан не хочет жениться, пусть отправляется рыть окопы. Главное, чтобы Аталия вышла замуж, а за кого — не суть важно.

К тому же переменить сейчас жениха очень выгодно. Хотя Тимар и негодяй, заслуживающий всяческого презрения, разбойник, достойный виселицы, все выглядело бы иначе, согласись он только жениться на Аталии, Он сразу стал бы благороднейшим человеком. Прекратились бы враждебные происки, соперничество, он стал бы неплохим компаньоном в его, Бразовича, деле, Вот было бы здорово!

А что в этом невероятного? Тимар зачастил в его дом, и эти посещения вряд ли объясняются его симпатией к прислуге. Вот только слишком уж он стыдлив и застенчив. Не смеет признаться, что по уши влюблен в дочь своего бывшего хозяина. Кроме того, он побаивается, наверное, офицера, который, того и гляди, изрубит его на куски. Надо как-то помочь этому робкому человеку.

Однажды вечером г-н Атанас влил в свой черный кофе двойную порцию анисового ликера для придания себе храбрости, приказал отнести свою чашку в кабинет и отправился туда сам, наказав дамам немедленно прислать к нему Тимара, как только тот явится.

Уединившись в своем кабинете, он закурил турецкий чубук, яростно пуская вокруг себя клубы дыма, которые вскоре окутали всю комнату и грузную фигуру самого хозяина, возбужденно шагавшего из угла в угол. Его налитые кровью глаза выпучились, как у каракатицы, поджидающей на морском дне свою очередную добычу, чтобы выпить из нее кровь.

Добыча не замедлила явиться.

Узнав от г-жи Зофии, что г-н Атанас желает с ним говорить, Тимар направился к нему в кабинет.

Каракатица выплыла к нему навстречу из облаков табачного дыма и, уставившись на вошедшего выпученными глазами, с остервенением набросилась на свою жертву, не дав ей опомниться и оглушив ее такими словами:

— Послушайте, сударь, что значат ваши частые посещения моего дома? Какие виды вы имеете на мою дочь?

Да, это был наилучший способ вынудить к признанию и объяснению робкого и трусливого человека. От прямого вопроса трус всегда приходит в замешательство: вот тут-то его и надо ловить. Не успеет он очухаться, как на нем уже узы, да еще какие — святые узы жениховства!

Вот и попробуй ответить на этот вопрос.

Как только г-н Бразович открыл свою глотку, Тимар понял, что тот хватил лишку и поэтому так осмелел.

— Милостивый государь, — спокойно ответил он, — смею вас заверить, что у меня нет никаких видов на вашу дочь. Хотя бы потому, что дочь ваша уже невеста и жених ее приходится мне большим другом. Вы хотите знать, зачем я бываю в вашем доме? Извольте, сейчас объясню. Не спроси вы меня об этом, я бы промолчал, но поскольку вас это заинтересовало, я отвечу. Я прихожу к вам лишь потому, что обещал вашему покойному другу и родственнику на его смертном одре заботиться о его несчастной дочери, оставшейся круглой сиротой. И я наблюдаю, как обращаются в вашем доме с сиротою. Обращаются с ней постыдно, господин Бразович, подло и гнусно! Это я заявляю вам в глаза в вашем же доме! Вы присвоили и пустили на ветер все состояние сироты! Да, да, именно присвоили! Иначе это назвать нельзя. Все ваше семейство неслыханнейшим образом издевается над бедным и наивным ребенком, пытаясь отравить ей душу на всю жизнь. Да покарает вас бог за все это зло! Сегодня мы видимся в этом доме в последний раз. Но не дай вам бог, милостивый государь, дожить до того часа, когда я снова сюда вернусь!

Тимар круто повернулся на каблуках и вышел, сильно хлопнув дверью. А хищный спрут снова погрузился в сизую табачную волну и, опрокинув в свое ненасытное чрево третий стакан анисовой, подумал, что ему, собственно говоря, следовало бы что-то ответить. Но что?

Между тем Тимар вернулся в гостиную.

В гостиной, кроме Тимеи, никого не было. Аталия с женихом находились в это время в смежной комнате.

Взглянув на возбужденного Тимара, Тимея заметила в нем большую перемену. Обычно спокойное и кроткое лицо его дышало гордостью и вдохновением и казалось очень красивым. Ведь известно, что благородные чувства облагораживают черты.

Тимар решительно подошел к Тимее, которая, склонясь над подвенечным платьем, продолжала вышивать на нем узоры золотых роз с серебряными лепестками.

— Тимея, — взволнованно сказал он, — я прощаюсь с вами. Будьте счастливы, как можно дольше оставайтесь ребенком. Но если однажды настанет час, когда вы почувствуете себя несчастной, то вспомните о том, что на свете есть человек, который ради вас…

Он не в силах был продолжать. Голос его осекся, сердце подкатило к горлу.

Тимея докончила прерванную им фразу:

— …трижды…

Тимар сжал руку Тимеи и дрожащим голосом прошептал:

— Готов на все… всегда!

Он поклонился и выбежал из зала, даже не простившись с сидевшими в смежной комнате. Да и как он мог сказать им: «Оставайтесь с богом», — когда в эту минуту желал только одного, чтобы дом этот был проклят всевышним.

Тимея выронила шитье из рук и, устремив глаза в одну точку, со вздохом прошептала:

— Трижды…

Золотая нить выскользнула из иглы.

Тимар стремительно спустился по лестнице и, проходя мимо мраморных колонн, поддерживавших своды вестибюля, с яростью ударил по одной из них кулаком.

Почувствовали ли здешние обитатели там, наверху, этот яростный удар? Дошло ли до них, что кровля дома вот-вот обрушится на их головы и что пора подумать о молитве? Вряд ли! Хозяева дома продолжали подтрунивать над наивной девушкой-сиротой, которая печально склонилась над подвенечным платьем.


…И еще одна шутка



Громкая слава новоиспеченного дворянина Тимара Леветинци разнеслась не только по всей Венгрии, молва о нем дошла и до Вены.

Его называли не иначе как «золотым человеком»: к чему бы он ни прикоснулся, все превращалось в золото. За что бы он ни брался, все оказывалось золотым дном. Вот они, настоящие золотые прииски, не то что в Четате-Маре, под Шелмецом или в Верешпатаке.

«Золотоискатель» обладал редким даром, — он умел разузнать раньше своих конкурентов, что намерено предпринять в ближайшее время правительство, разнюхать, какое солидное дело оно имеет в виду. Этим искусством Тимар владел в совершенстве.

Стоило Тимару взяться за какое-нибудь новое предприятие, как за ним устремлялось целое полчище дельцов и скупщиков; они-то уж знали, что тут можно погреть руки.

Но Тимара прозвали «золотым человеком» не только за смекалку и необыкновенную удачливость, а прежде всего за то, что он никогда никого не обманывал, никогда не занимался контрабандой.

В крупных коммерческих делах так называемая законная прибыль и так достаточно велика. Тот же, кто пытается, обманывая и обкрадывая других, увеличить свой барыш, поступает неразумно, ибо тем самым он истощает золотую жилу и в конечном итоге теряет источники дохода. Но тот, кто довольствуется узаконенной прибылью в один грош на форинт, — несомненно, дельный, порядочный человек, ведь на каждый затраченный миллион приходится пятьдесят тысяч форинтов чистой прибыли, а там, глядишь, в скором времени нарастет и второй миллион. Хищность наказуема. Фортуна и так приходит к нам в легком одеянии, и не дай бог стащить с нее последнюю коротенькую тунику, она разобидится — и тогда не видать тебе удачи как своих ушей.

Тимар обладал тонким чутьем и тактом в подобных делах. Он загребал большие деньги, потому что брался за большие дела. Он никогда не жульничал, не пускался на обманы, не шел он и на риск и действовал только наверняка. Из своих баснословных доходов Тимар щедро оделял тех, от кого зависело передать ему предприятие на самых выгодных условиях, поэтому предприимчивый делец всегда имел доступ к золотым россыпям.

Более того, Тимар подчас приносил государству немалую пользу: он разоблачал нечестных конкурентов, вступивших в тайный сговор в ущерб интересам казны, и, перехитрив их, срывал все их происки. Крах, разорение соперников были тоже своего рода выигрышем для Тимара. Разумеется, конкуренты не склонны были называть Тимара «золотым человеком»: им он слыл в правительственных кругах, да и среди бедняков.

Однажды Тимар начал скупать виноградники на Моношторе.

Моноштор — это высокий холм, возвышавшийся над Уй-Сень, пришлые немецкие рыбаки называли его «Sandhügel» (Песчаная гора). Само название говорило, что хороший виноград там родиться не мог, Из низкосортного винограда и вино изготовлялось заурядное, от него знатоки отворачивались; вдобавок расходы по обработке земли не окупались доходом со скудного урожая. И все же Тимар скупил здесь около десяти хольдов виноградников.

Это вызвало смятение в кругах комаромских негоциантов. Что сие значит? Что затевает там Тимар? Не иначе как опять набрел на золотоносную жилу!

Когда г-ну Бразовичу показалось, что он напал на верный след, он стремглав помчался к г-ну Качуке и забросал его вопросами:

— Ну-ка, сын мой, докажите мне свою преданность, ведь вы уверяли, что почитаете меня как отца родного. Правда ли, что правительство решило начать фортификационные работы на Моношторе и построить там крепость? Будет вам отпираться! Я знаю, вы рискуете потерять место, разглашая служебные тайны. Знаю, знаю, что это дело чести. Но клянусь всеми святыми, что никому не выдам эту тайну. Только мне одному скажите, и баста! И пусть меня пытают раскаленным железом — ни единого слова не вырвут! Посудите сами, этот проныра Тимар уже скупает на Моношторе участки земли, стало быть, кто-то уже выдал ему тайну. Неужто же нам так и сидеть сложа руки и уступить ему этот лакомый кусок? Ну так как, это правда, что на Моношторе хотят воздвигнуть крепость?

Качука не выдержал столь бурного натиска и кое-что открыл ему: в самом деле, придворный военный совет решил расширить фортификационные сооружения Комарома, теперь они будут доходить до Моноштора.

Такие авантюры г-ну Атанасу были страсть как по душе, он из опыта знал, что за барыши сулит подобное предприятие. В свое время он заграбастал не одну сотню тысяч форинтов, скупая за бесценок жалкие лачуги, подлежавшие сносу, и затем перепродавая их казне по баснословной цене, словно роскошные дворцы.

Теперь ему хотелось хоть одним глазком взглянуть на план фортификационных сооружений. Он долго клянчил, увещевая будущего зятя, наконец тот сдался, махнул рукой и показал ему план фортификаций.

Господин Атанас разузнал все досконально: и какова общая площадь отчуждаемого государством угодья, и какие участки земли окажутся в зоне фортификационных работ. Подумать только, этот плут Тимар уже прихватил участок, где намечается возвести цитадель.

«Из какого же расчета будут платить за отчуждаемую землю?» — вот что особенно волновало Бразовича.

И хотя за разглашение этого секрета Качука подлежал суду, он все же поведал будущему тестю и эту государственную тайну. Правительство будет приобретать отчуждаемые участки по цене, вдвое превышающей последнюю покупную цену.

— С меня вполне довольно! — воскликнул г-н Атанас, облобызав будущего зятя. — Все остальное уже мое дело! В день свадьбы я выложу тебе на стол сто тысяч форинтов! Чистоганом! И баста!

И, не теряя ни минуты, Бразович устремился восвояси, чтобы взяться за дело.

А между тем у военного инженера Качуки он узнал далеко не «все». Разгласив столько важных секретов, тот наверняка сообщил бы ему еще кое-какие сведения, но поскольку незадачливый Бразович больше ни о чем не расспрашивал, то многое так и осталось ему неизвестным, и он уподобился мухе, которая, стремясь вылететь наружу, отчаянно бьется о стекло. Что до Качуки, то его уже не соблазняли сто тысяч форинтов, не слишком мечтал он и о той, которую должен был получить в придачу. «Будь что будет, — решил он, — выгорит свадьба — ладно, не выгорит — тоже невелика беда!»

А Бразович в тот же день во весь опор помчался на лошадях в Уй-Сень и побывал у всех владельцев тамошних виноградников, У одних он сразу же, не торгуясь, скупал земли по сходной цене, а тем, кто отказывался продать, давал тройную цену: чем дороже, тем выгоднее, думал Бразович, затраты окупятся с лихвой, и барыш ему обеспечен.

Однако кипучая деятельность Бразовича привлекла внимание других комаромских дельцов. К моношторским виноградарям нагрянула целая армия спекулянтов, желавших участвовать в торгах: убогая моношторская «белая шасла» и «овечий хвост» могли гордиться, похоже было на то, что их скупали на корню задолго до сбора урожая. Ажиотаж продолжался, цены на виноградники все вздувались, и дело кончилось тем, что участки, за которые правительство до разглашения тайны заплатило бы всем владельцам не больше ста тысяч форинтов, теперь оценивались перекупщиками в добрых пятьсот тысяч. Сам Бразович закупил виноградников на сто тысяч форинтов, причем такую сумму ему удалось сколотить с немалым трудом: он продал за бесценок весь запас зерна, сбыл с рук свои корабли, взял ссуду у ростовщиков под крупные проценты, наконец, прикарманил вверенные ему чужие деньги. Зато он был твердо уверен, что на этот раз играет наверняка: в деле участвует Тимар, значит, успех гарантирован. Правда, Тимар прогадал, он куда меньше наживется, ведь он купил участок по дешевке, но все-таки одно то, что он участвует в этой афере позволяет верить, что предприимчивые дельцы получат баснословные барыши еще до конца года. Ведь расплачиваться придется государству, а деньги дают казне опять-таки они, купцы; стало быть, здесь нет никакого мошенничества, попросту они вернут свои капиталы.

А между тем Тимар и на этот раз прибег к хитрой уловке. Затея с покупкой виноградников была задумана им как западня для Атанаса Бразовича, которому он хотел нанести сокрушительный удар.

Тимару было хорошо известно то, о чем незадачливый Атанас не догадался спросить у будущего зятя.

Капитан Качука сказал сущую правду, правительство действительно собиралось уже в этом году в широком масштабе развернуть фортификационные работы, чтобы укрепить комаромскую крепость; но вот с какого участка они должны были начаться, Бразович не узнал, а это имело огромное значение, так как фортификационные работы были рассчитаны на целых тридцать лет.

Что и говорить, злую шутку сыграл Тимар со своими конкурентами, и можно было ожидать, что они предадут его анафеме.

Но, навлекая на себя проклятия одних людей, ловкий коммерсант старался в то же время добрыми делами снискать благодарность и благословение других людей, которых было большинство. Так что при подведении баланса проклятий и благословений получалось небольшое сальдо под рубрикой «благословение». Тимар умел так сбалансировать «добро» и «зло», что чаша добродетели всегда перетягивала.

Первым делом Тимар вызвал к себе Яноша Фабулу.

— Янош, — обратился он к нему, — вы, дорогой мой, уже в годах, немало и славно потрудились вы на своем веку, но силы у вас уже не те! Не пора ли подумать о заслуженном отдыхе?

У Фабулы был хриплый, надтреснутый голос, как у старого суфлера, подсказывающего актерам из будки под сценой слова роли.

— Что верно, то верно, барин. Я и сам подумываю, не пора ли мне бросить скитанья по зыбким волнам, пришвартоваться к берегу навсегда и заняться каким-нибудь делом на твердой земле. Вот и глаза ослабли, зоркость уж не та. Самое лучшее, если бы вы, барин, пристроили меня к себе в имение. Управляющим, ключником либо еще кем-нибудь.

— У меня, Янош, есть для вас дело поинтереснее. Какой вам интерес жить в глуши, на чужбине? К тому же вы привыкли к белым комаромским булкам. Куда лучше стать самостоятельным хозяином. А для начала займитесь-ка, к примеру, извозом.

— Я бы не прочь, да только где возьмешь возы? Ни лошадей у меня, ни хозяйства…

— Это дело наживное, авось и то и другое будет. Послушайте, вот что мне на ум пришло: городские власти продают с торгов старые пастбища между Дунаем и Вагом. Ступайте-ка на аукцион и скупите все угодья.

— Ого, барин! — сипло расхохотался Янош Фабула. — Ежели я куплю эти угодья, то буду сущим ослом, не умнее двурогой скотины, какая издавна паслась на этих выгонах. Да там же не луга, а пустыри, и ничегошеньки там не растет, разве что полынь, чертополох да разные целебные травы. Что я, в аптеке ими торговать буду, что ли? К тому же участок громадный, он же много тысяч форинтов стоит.

— Нечего мудрствовать, Янош, делайте то, что вам говорят. Немедленно же отправляйтесь на торги. Вот вам для начала две тысячи форинтов. А потом набавляйте до тех пор, пока участок не останется за вами. Но смотрите, никому его не уступайте, хотя бы вам предлагали крупную сумму. И в компаньоны никого не берите, кто бы ни навязывался. Наверное, придется кое-что дополнить, я одолжу вам сколько нужно, а долг вы вернете, когда будет чем расплатиться. Никаких процентов с ссуды, никакой расписки я с вас не беру. Даю на веру. Ну, по рукам?

Янош Фабула недоуменно покачал головой:

— Как же так? Никаких процентов, никакой расписки! Уйму денег ухлопать за никудышные земли! Нет, так дело не пойдет. Еще, чего доброго, засадят за решетку и последних сапог лишишься.

— Да вы не робейте, Янош! Какой-нибудь годик вы будете владельцем этой земли, а весь доход наверняка достанется вам.

— Но чем же мне вспахать ее и засеять?

— Ни того, ни другого делать не придется. И все-таки вы получите богатый урожай. Только — молчок, никому ни слова! А сейчас идите и делайте что я вам сказал.

Затея Тимара показалась Яношу величайшим сумасбродством. Но он привык беспрекословно выполнять все приказания Тимара и, к великому своему изумлению, убеждался, что результаты со временем получаются замечательные. «Не иначе как Тимар чародей, — думал Янош. — Колдовство, да и только!»

И на этот раз он поступил по указанию Тимара, хотя считал, что глупость есть глупость, даже если ее совершает человек, обладающий даром прозрения.

Теперь пора приподнять завесу и рассказать, чем были вызваны столь необычные действия Тимара.

Военный совет при императорском дворе действительно принял решение окружить Комаромскую крепость кольцом укреплений, сделав ее стратегической базой. Был детально разработан план сооружения цитадели на моношторской возвышенности, а также линии укреплений, соединяющих приток Дуная — Ваг с дьерским рукавом Дуная (ныне называемой «линией Надора»). Линия укреплений и батареи Моношторской ротонды должны были образовать замкнутое кольцо, охватывающее все крепостные сооружения и город Комаром.

Работы эти были рассчитаны на тридцать-сорок лет, и на них предполагалось затратить десятки миллионов форинтов.

Этот грандиозный план должны были утвердить в целом ряде высоких инстанций. И утвердили, но… с небольшой, хотя и весьма существенной оговоркой. Некий коварный субъект подсказал высокому двору веские соображения: поскольку укрепления не станут строить сразу по всему фронту, то незачем с самого начала приобретать все участки земли, намеченные в генеральном плане. На первых порах можно ограничиться отчуждением участков, расположенных между двумя рукавами Дуная, с которых начнется сооружение укрепленной линии Надора, отложив лет на двадцать приобретение моношторских земель.

Комаромские спекулянты, разнюхавшие о секретном плане фортификационных работ, с алчностью набросились на угодья моношторского песчаного холма, лихорадочно закупая участки за баснословные суммы, а о пустошках в пойме между рукавами Дуная никто и не подумал. В результате Янош Фабула без особого труда приобрел на городских торгах обширнейшие угодья за каких-нибудь двадцать тысяч форинтов.

Между тем отчуждение моношторских земель откладывалось на добрых двадцать лет; все это время суммы, вложенные спекулянтами в виноградники, не могли приносить никакого дохода. Более того, им предстояло уплачивать проценты со взятой ими ссуды, то есть потерпеть колоссальные убытки. Вот какую коварную шутку сыграл Тимар со своими конкурентами, в особенности со своим злейшим врагом Атанасом Бразовичем. Как только тот скупил моношторские участки, Тимар употребил все свое влияние, чтобы правительство в Вене не одобрило намерение придворного военного совета развернуть фортификационные работы сразу по всему фронту.

Так обстояло дело за три дня до уже объявленной свадьбы Аталии.

* * *

За два дня до свадьбы Янош Фабула влетел на веранду дома г-на Тимара так стремительно, словно его занесло туда ураганом.

Плащ развевался за его плечами, как распластанные крылья, из уст его сыпались обрывки фраз:

— Десять!.. Двадцать!.. Сорок тысяч!.. Высокая комиссия!.. Сразу вся выкупная сумма!.. Сам император!.. Богатый урожай!..

Наконец Тимар понял, в чем дело.

— Я знаю, Янош, что вы хотите сказать. Сегодня приезжала правительственная комиссия для определения стоимости участков, отведенных под строительство новой укрепленной линии. Владение, купленное вами за двадцать тысяч форинтов, комиссия решила выкупить за сорок тысяч. Вы получите двадцать тысяч прибыли. Не так ли? Это и есть ваш богатый урожай. Ну что, разве я неверно вам предсказывал?

— Истинно так и говорили, барин. Вы ни дать ни взять Иоанн Златоуст! Теперь-то я вижу, что вы сказали сущую правду. Шуточное ли дело, мне ни за что ни про что отвалят двадцать тысяч форинтов! Да я вот этими натруженными руками за всю свою жизнь не заработал такую уйму денег! Двадцать тысяч форинтов! Подумать только. Аж голова кругом идет. Позвольте, барин, разок кувырнуться на радостях.

Тимар разрешил.

Фабула прошелся на руках по галерее, да не один, а три раза и встал на ноги перед Тимаром, Его так и распирало от счастья.

— Вот оно как! Теперь-то уж до меня дошло, смекнул я, в чем дело. Стало быть, у меня такая уйма денег, что я, пожалуй, и синагогу откупить смогу! (Не подумайте, что Янош Фабула плоско острил. В ту пору жители Комарома, исповедовавшие иудейскую веру, вынуждены были построить новую молельню на земле графа Зичи, поскольку старая синагога предназначалась к продаже на торгах; она почему-то и приглянулась Яношу Фабуле.)

Но прежде чем осуществлять свое намерение, он в тот день еще шесть раз наведался к г-ну Тимару. В первый раз привел к нему жену, во второй — дочку на выданье, в третий заявился со старшей дочкой, молодухой, в четвертый привел старшего сына, только что окончившего учение, а в пятый явился с младшим сынком-школяром. Жена Яноша преподнесла Тимару в знак благодарности пышную поджаристую буханку пшеничного комаромского хлеба, специально выпеченную в его честь. Замужняя дочка принесла блюдо сладкой мамалыги из молочной кукурузы, поджаренной на меду, а дочка на выданье — искусно украшенную разноцветными бумажками миску с медовыми пряниками, красными яичками, позолоченными грецкими орехами. Старший парень, завзятый птицелов, принес в дар Тимару клетку с щеглами и красноперками, а школяр сочинил в честь г-на Михая Тимара мадригал. Весь день семья Фабулы рассыпалась в благодарностях, наконец поздно вечером все шестеро спели под его окном серенаду: «О, будь счастлив весь век, золотой человек».

Интересно, что преподнесут Тимару в подарок и какую серенаду споют ему комаромские купцы-конкуренты, прежде всего г-н Бразович, когда узнают, в какую скверную историю они влипли с покупкой моношторских земель!


Подвенечное платье



Итак, до свадьбы оставалось еще три дня.

В воскресенье после обеда Аталия отправилась в город, чтобы по очереди навестить всех своих подруг. Перед выходом замуж барышни в ту пору пользовались особой привилегией — им позволялось ходить с визитом одним, без матери. Ведь девушкам так хочется напоследок перед свадьбой поделиться друг с другом своими тайнами, поведать затаенные мечты и желания.

Итак, г-жа Зофия осталась в доме одна. Она радовалась, что наконец-то выдался денек, когда не надо было ходить с визитами, принимать гостей, сторожить девушку на выданье, слушать светскую болтовню на немецком языке, которого она не понимала. Наконец-то г-жа Зофия была совсем одна и могла наслаждаться покоем и предаваться воспоминаниям о счастливой поре юности, когда, будучи горничной в этом доме, она сидела по воскресным дням в послеобеденные свободные часы на скамейке в палисаднике с полным фартуком вареных початков и до вечера неторопливо лущила и смаковала молочную кукурузу, весело судача и сплетничая с товарками-служанками.

Вот и сегодня выпал свободный денек, да и вареная кукуруза нашлась бы в доме, недоставало только, подружки, чтобы беззаботно поболтать, сидя на скамейке в кухне. Г-жа Зофия отпустила всю челядь, даже горничную и кухарку, желая насладиться полным одиночеством и всласть поесть кукурузы на кухне, бросая обглоданные початки тут же на пол, чего нельзя было делать ни в гостиной, ни в спальне.

Вскоре нашлась и подходящая собеседница. В кухню тихо, почти беззвучно вошла Тимея и подсела на край скамьи. В послеобеденное время ей тоже нечего было делать: подвенечное платье она уже вышила, и его отнесли к портнихе для окончательной отделки. Свадебный наряд должен был быть готов перед самой свадьбой.

У Тимеи было много общего с г-жой Зофией. Ее тоже терпели в доме лишь из милости. Разница заключалась лишь в том, что Тимея считала себя благородной барышней, хотя, по существу, была всего лишь служанкой, а почтенная Зофия в душе всегда считала себя обыкновенной прислугой, хотя кругом все принимали ее за барыню.

И вот Тимея притулилась на скамье рядом с г-жой Зофией; они напоминали няньку и кухарку, которые всю неделю только и делают, что бранятся, придираются друг к другу, а в воскресенье как ни в чем не бывало дружно усаживаются рядом посудачить.

Итак, всего три дня оставалось до свадьбы.

Опасливо озираясь, как бы желая удостовериться, что их никто не подслушивает, Тимея спросила шепотком:

— Матушка Зофия, объясните мне, пожалуйста, что такое свадьба?

Госпожа Зофия втянула голову в плечи и так и затряслась от беззвучного смеха, покосившись на юную девушку своими хитрыми глазками. Она смотрела на нее с таким плутоватым выражением, какое бывает у многоопытной горничной, когда та собирается просветить молоденькую, наивную служанку.

— Ах, Тимея, ты и представить себе не можешь, что это за чудесное, изумительнейшее зрелище — свадьба, — произнесла она напыщенным тоном. — Вот скоро сама убедишься.

— Однажды я хотела хоть одним глазком посмотреть на свадьбу, — искренне призналась девушка. — Я тихонько подкралась к церкви, когда там шло венчание, но увидела только, как жених с невестой подошли к красивому позолоченному комоду.

— Это называется алтарем!

— Тут какой-то злой мальчишка заметил меня да как крикнет: «Пошла вон, басурманка!» — я и убежала.

— Так вот слушай, — затараторила г-жа Зофия, шелуша кукурузу и по зернышку отправляя ее в рот. — Венчание совершается так: из ризницы выходит священник, на голове у него позолоченная скуфья, на плечах — расшитая риза из золотой парчи с пряжкой, в руках — большущая книга с золотыми застежками. Из этой книги он читает красивым голосом нараспев молитвы; жених и невеста опускаются у алтаря на колени, а затем священник спрашивает у них по очереди, любят ли они друг друга.

— И что же они должны отвечать?

— Ну и дурочка! Надо сказать вслух: люблю, дескать, а потом жених, а за ним невеста повторяют вслед за священником клятву, что они до гробовой доски будут любить, никогда не покинут друг друга и разлучить их сможет только смерть. Они клянутся в супружеской верности перед богом отцом, сыном и святым духом, божьей матерью и всеми святыми и кончают словами: «Во веки веков, аминь». И весь хор с клироса повторяет: «Аминь».

Тимея зябко поежилась, мурашки пробежали у нее по спине.

— Затем священник берет с серебряного блюда обручальные кольца и надевает одно на палец жениха, другое — на палец невесты, соединяет их руки и свивает золотой епитрахилью. А в это время хор с клироса поет под звуки органа: «Господи по-ми-и-луй, го-о-с-поди по-ми-и-луй!»

Ах, как чарующе звучали для Тимеи и как глубоко запали ей в душу волшебные мелодичные звуки: «Го-ос-по-ди по-ми-луй!» «Должно быть, эти магические слова благословенья приносят благодать и счастье новобрачным», — думала она.

— После этого жениха и невесту покрывают с головы до пят тяжелым шелковым цветистым покрывалом, — продолжала г-жа Зофия, — два шафера сзади держат над их головами серебряные венцы, а священник благословляет новобрачных.

— Ах!

Госпожа Зофия, видя, как жадно внимает ей Тимея, всячески старалась разжечь воображение девушки рассказом о пышном свадебном обряде, она сообщила все подробности, вплоть до количества свечей, зажигающихся в церкви во время венчанья.

— А тем временем хор продолжает петь «Господи помилуй!». Тут священник берет один из серебряных венцов, протягивает его жениху, чтобы тот поцеловал, и потом только надевает венец ему на голову со словами: «Венчается раб божий такой-то с рабой божьей такой-то…» Затем берет второй серебряный венец и дает поцеловать невесте.

— Ей он тоже надевает венец на голову?

— А как же!

— А ей что он говорит?

— А ей священник говорит нараспев: «Венчается раба божья такая-то с рабом божьим таким-то!..»

— Ох, как красиво! До чего прекрасно!

— Потом дьякон читает молитву за новобрачных, а тем временем священник берет их за руки и три раза обводит вокруг алтаря. Когда с этим обрядом покончено, шаферы снимают с жениха и невесты шелковое покрывало. В церкви во время венчания полным-полно народа. Все любуются молодой четой и перешептываются: «Ах, до чего прелестна невеста! Ну и славная парочка!»

Вся во власти девичьих грез, Тимея, как зачарованная, согласно кивала головой.

А г-жа Зофия, переведя дух, продолжала:

— Затем священник берет золотую чашу с вином и дает выпить жениху и невесте.

— А в чаше настоящее вино? — испуганно спросила Тимея, невольно вспомнив, что Кораном запрещается употреблять вино правоверным мусульманам.

— Конечно, настоящее, а какое же еще? Они должны непременно выпить до дна. А в это время шафера и подруги невесты осыпают молодых пшеничными зернами, сваренными в меду, в знак благословения, чтобы жизнь их была благодатной и счастливой. Ах, венчанье — это чудеснейший обряд и такое красивое зрелище!

Глаза Тимеи сияли, горели каким-то восторженным огнем. Словно обладая даром провидения, она сама пережила этот полный таинственного очарования обряд, в котором есть что-то от религиозной мистерии, — и невольно ощутила трепет.

А г-жа Зофия, кидая себе в рот кукурузные зерна, ехидно посмеивалась в душе над наивной девушкой, и это доставляло ей истинное удовольствие.

Но тут, увы, развлечение было внезапно прервано. В коридоре послышались твердые, чеканные мужские шаги, дверь распахнулась, и вошел г-н Качука.

Ну и переполох вызвало его появление на кухне! Г-жа Зофия не знала, куда деться от стыда. Ведь она была в домашних туфлях, подол у нее был полон початков кукурузы. Какой пассаж! Что скорей прикрыть? Ноги в шлепанцах или кукурузу в подоле? Но еще пуще хозяйки смутилась Тимея, хотя ей нечего было прикрывать.

— Виноват, — непринужденно, словно он был свой человек в доме, сказал г-н Качука. — Парадные двери были заперты, вот и пришлось пройти через кухню.

— Ах, какая незадача! — визгливым голосом ответила хозяйка. — Дочь моя отправилась с визитами к подружкам, прислугу я отпустила в церковь, а дома остались только я да Тимея. Вот мы и решили посидеть на кухне, пока вернутся служанки. Простите, пожалуйста, господин капитан, что вы застали нас в этаком неглиже.

— Ничего, не стесняйтесь, матушка Зофия, — галантно ответил капитан. — Позвольте и мне посидеть с вами на кухне.

— Ох, помилуйте! Этого я не могу допустить! Чтобы вы — на кухне? Да здесь вас даже не на что посадить, господин капитан…

Госпожа Зофия испытывала полное замешательство: вести капитана в гостиную ей не хотелось, так как она была не одета, а отправить с гостем Тимею, чтобы самой переодеться, попросту не решалась, — это казалось ей неприличным. Выход из положения нашел капитан; человек ловкий, находчивый, как все военные, он умел быстро ориентироваться в любой обстановке.

— Прошу вас, матушка Зофия, не церемоньтесь со мной. Я сяду вон на тот жбан. Тут отлично можно усесться.

С этими словами он примостился на жбане против Тимеи.

Оставалось еще затруднение с кукурузой. Но и тут хозяйку также выручил капитан.

— Я вижу, матушка Зофия, вы лакомитесь кукурузой. Да не стесняйтесь, пожалуйста! Это же очень приятно — кукуруза после обеда в воскресный день. Прошу вас, угостите и меня, бросьте вот сюда, в фуражку, несколько початков. Я с удовольствием погрызу ее.

Госпожа Зофия пришла в восторг, увидя, что бравый капитан не брезгует простонародным лакомством и, положив початки прямо в фуражку, с наслаждением грызет их. Этим г-н Качука снискал ее особое расположение.

— Я как раз рассказывала Тимее, — непринужденно заговорила г-жа Зофия, — как совершается в нашей церкви обряд крещения. Уж больно ее заинтересовало это.

При первых же ее словах Тимея чуть было не убежала, испугавшись, что та расскажет всю правду. Но г-жа Зофия недаром была мамашей девушки на выданье. Догадавшись, в каком смятении пребывает Тимея, она сразу же переменила тему разговора.

— Я объясняла ей, что такое крещение и как оно происходит. Вот она и всполошилась. Глядите, дрожит вся! Я сказала, что ее запеленают перед крещением, как грудного младенца, и что ей тоже придется громко плакать. Ну, полно, не бойся, дурочка, все будет совсем не так, я просто пошутила. И вы знаете, пуще всего она испугалась, что ее окунут в купель — прическу, дескать, испортят!

Но тут необходимо сказать несколько слов о прическе Тимеи.

У нее были чудесные волосы, длинные и густые. Аталия ради забавы заставляла свою парикмахершу делать Тимее самые причудливые прически. То она приказывала взбить ей волосы в виде высокой несуразной башни, гладко прилизав их на висках, то соорудить нечто вроде крыльев летучей мыши, то скрутить из кос какое-то подобие бараньих рогов, оставив затылок взлохмаченным. Аталия принуждала бедную девушку носить такие диковинные прически, каких до нее не носил никто на свете. При сооружении их не жалели ни шпилек, ни сеток, ни щипцов для завивки, ни папильоток, ни щеток, ни помады. Все это она проделывала якобы из родственных чувств, заботясь о ее красоте, и бедная девушка даже не подозревала, что замысловатые прически ей очень не идут.

Господин Качука решил открыть ей глаза.

— Да что вы, мадемуазель Тимея, — воскликнул он, — вам нечего беспокоиться за эту прическу! Вам больше всего пошла бы скромная, гладкая прическа. У вас такие дивные косы, что просто грешно жечь их щипцами и мазать помадой. Прошу вас, не позволяйте больше делать этого. Ведь жалко каждый загубленный волосок! От такого варварского обращения волосы только портятся. Они теряют естественный блеск, расщепляются, становятся ломкими и выпадают раньше времени. Вам нет никакой надобности в этих искусственных локонах и завитушках. Ведь у вас такие чудесные густые волосы, что, если вы заплетете их в одну тугую косу и обернете ее вокруг головы, получится прекрасная прическа. Лучшего вам и желать нечего.

Возможно, г-н Качука сказал это только из человеколюбивых побуждений, просто пожалев роскошные волосы, с которыми так варварски обращались, сооружая вычурные прически. Но его слова произвели на девушку куда более глубокое впечатление, чем он предполагал.

С этой минуты Тимее стало казаться, что зубцы гребенки глубоко вонзились ей в голову и причиняют нестерпимую боль; она не могла дождаться, когда уйдет г-н Качука.

Впрочем, капитан не стал засиживаться на кухне, сжалившись над хозяйкой, которая была явно не в своей тарелке и то и дело поджимала ноги, обутые в рваные шлепанцы, — пыталась скрыть их от гостя, Пообещав зайти еще раз вечером, Качука приложился к руке хозяйки, отвесил низкий поклон Тимее и удалился.

Едва капитан переступил порог кухни, как Тимея вытащила высокую гребенку из волос, мгновенно распустила громоздившиеся на макушке косы и, подбежав к кадке с теплой водой, принялась ожесточенно мыть голову.

— Что ты делаешь, дуреха? — взвизгнула г-жа Зофия. — Перестань сейчас же! Что ты натворила с прической? Вот погоди, вернется Аталия, уж она тебе покажет!

— Ну и пусть! — огрызнулась девушка, выжимая волосы. Затем, усевшись позади хозяйки, она принялась заплетать волосы в косу.

Внезапно в Тимее проснулось упрямство. Слова капитана приободрили ее, пробудили в душе какие-то дремлющие силы. Она перестала бояться хозяев и впредь решила считаться только с его вкусом и во всем ему угождать. Закрутив косу, она закрепила ее на затылке так, как подсказал ей капитан.

Госпожа Зофия в душе смеялась: «Ну и заморочили же голову наивной девчонке». Пока Тимея заплетала волосы, она придвинулась к ней вплотную и, чтобы расположить ее к себе, снова стала рассказывать:

— Хочешь, я доскажу тебе про обряд венчания? На чем же прервал нас этот шутник? Если бы он знал, о чем мы с тобой беседовали! Да, помнится, я остановилась на том месте, когда жених и невеста пьют из одной чаши. В это время хор поет «Гос-по-ди по-ми-луй!». Священник читает Евангелие, а шафера тем временем держат венцы над головами новобрачных. Потом священник снова берет в руки венцы, кладет их на серебряный поднос и торжественно говорит, обращаясь к жениху: «Будь прославлен, как Авраам, благословен, как Исаак, и приумножься, как Иаков». Затем, обращаясь к невесте, произносит: «Будь прославлена, как Сарра, возвеселись, как Ревекка, и приумножься, как Рахиль!» После этого благословения жених и невеста целуются три раза перед алтарем, на глазах у всех свадебных гостей.

Тимея опустила глаза, чтобы не видеть этой сцены.

* * *

Вернувшись с визитов, Аталия с изумлением увидела, что волосы Тимеи заплетены в косу.

— Кто тебе позволил испортить прическу? Где же твой высокий гребень? Где бант? А ну-ка сделай все, как было! Сейчас же, слышишь!

Но Тимея лишь сжала губы и упрямо тряхнула головой.

— Ты сделаешь, как я сказала, или нет?

— Нет!

Аталию поразило столь необычное упрямство девушки. Слыханное ли дело, чтобы кто-нибудь ей перечил? А тем более эта живущая в их доме из милости приживалка. Что с ней случилось? Всегда такая покорная и смиренная. Даже ноги ей, Аталии, целовала…

— Нет? — спросила она, подойдя вплотную к Тимее и приблизив свое пылавшее гневом лицо к бледному, как всегда, лицу девушки; казалось, она хочет испепелить ее взглядом.

Госпожа Зофия не без злорадства наблюдала за этой сценой:

— Говорила я тебе, что Аталия задаст тебе трепку?

Но Тимея, не отводя взгляда от сверкающих яростью глаз Аталии, решительно повторила:

— Нет!

— А это почему же? — взвизгнула Аталия, точь-в-точь как мать, и в ярости выпучила глаза, как это делал ее отец.

— Потому что я так красивее! — смело ответила Тимея.

— Кто это тебе сказал?

— Он…

Пальцы Аталии сжались, словно когти орла, готового броситься на свою жертву. Стиснутые зубы блеснули меж злобно искривившихся губ. Казалось, вот-вот она вцепится в девушку и растерзает ее.

Но тут неожиданно Аталия разразилась саркастическим хохотом и, резко повернувшись спиной к Тимее, удалилась в свой будуар.

В тот же день вечером г-н Качука пришел к своей невесте. Его пригласили на ужин. За столом Аталия необычайно ласково обращалась с Тимеей, выказывая ей самое нежное внимание.

— Не находите ли вы, капитан, что гладкая прическа очень к лицу Тимее, что она делает ее гораздо интересней?

— Несомненно, — подтвердил гость.

Аталия ехидно улыбнулась. Теперь она твердо решила не в шутку, а всерьез отомстить дерзкой девчонке.

До свадьбы оставалось всего два дня.

Все это время Аталия относилась к Тимее с подчеркнутой нежностью. Она не отпускала ее от себя, а прислуге приказала обращаться с Тимеей как с барышней и целовать ей руку.

Госпожа Зофия даже называла ее маленькой невестой.

Вскоре портниха принесла подвенечный наряд.

Как восхищалась Тимея роскошным платьем! Она хлопала в ладоши и, как ребенок, приплясывала вокруг него.

— А ну-ка, примерь свое подвенечное платье, — с коварной улыбкой предложила ей Аталия.

Девушка позволила надеть на себя подвенечное платье, узоры на котором она вышила своими руками. Тимее не нужны были ни корсет, ни корсаж, платье чудесно сидело на ее стройной фигурке. С каким целомудренным самодовольством вертелась она перед огромным трюмо, разглядывая себя в зеркале. Ах, как она будет прекрасна в этом подвенечном наряде! Кто знает, может быть, в эту минуту в девушке впервые вспыхнуло пламя страсти, с ее блаженством и муками? О, такого, конечно же, не могла предвидеть особа, решившая сыграть с Тимеей злую шутку!

Горничная, одевавшая ее, кусала губы, чтобы не прыснуть со смеху. А жестокая Аталия со злорадством наблюдала за ничего не подозревавшей девушкой, охваченной не изведанными ранее чувствами, которые читались на ее беломраморном лице.

Затем Аталия велела принести фату с флердоранжем, примерила ее сама и водрузила на голову Тимеи. Мирты и белые жасмины красиво обрамляли головку девушки и удивительно шли к ее тонкому лицу.

— Какой прелестной невестой будешь ты послезавтра!.. А теперь я сама его примерю! — воскликнула Аталия, заставив Тимею снять подвенечное платье. — Уж очень хочется мне посмотреть, как я в нем выгляжу!

Прежде чем надеть платье, Аталия затянулась в корсет, который подчеркивал ее красивую фигуру. На голову ей надели фату с флердоранжем, и Аталия тоже стала вертеться перед зеркалом, любуясь собой.

Тимея смотрела на нее с искренним восхищением.

— Ах, какая ты красавица! В этом наряде ты прямо восхитительна! — прошептала она.

«Пожалуй, хватит валять дурака», — подумала Аталия. Впрочем, нет. За свою дерзость и глупость девчонка должна испить чашу мести до дна.

Все, кому не лень было, весь день глумились над несчастной Тимеей, с беспримерным коварством разыгрывая ее. Бедняжка потеряла голову от бесконечных намеков. Притаившись возле парадной двери, она поджидала г-на Качуку и, когда он появлялся, стремглав убегала прочь. Она вздрагивала при звуках его имени и отвечала невпопад, когда ее о чем-нибудь спрашивали.

Догадывался ли Качука об этой недостойной комедии?

Возможно.

Вызывало ли это его негодование? Вполне вероятно, что в душе он не имел ничего против этой затеи.

А возможно, капитан предвидел развязку, о которой не подозревали насмешники, глумившиеся над Тимеей, и потому с редким хладнокровием ждал рокового дня.

Накануне венчания Аталия сказала Тимее:

— Нынче ты весь день должна поститься. Ведь завтра великое торжество. Тебя поведут к алтарю — сперва окрестят, затем обвенчают, и чтобы предстать перед алтарем кристально чистой, ты должна соблюдать строгий пост.

Тимея послушалась и весь день не брала в рот ни крошки.

А между тем молодые девушки в пору созревания обладают отменным аппетитом: растущий организм требует своего. До сих пор голод был единственным чувством, которое Тимея могла удовлетворять. Теперь же она поборола его. Она молча смотрела в тарелку, сидела за обедом и ужином, ни к чему не прикасаясь, хотя, как нарочно, подавались самые любимые ее кушанья. В прихожей служанки и кухарка подговаривали ее тайком отведать вкусных яств, специально для нее припасенных: дескать, пост все нарушают и никто ничего не узнает. Но Тимея выдержала искушение и, глотая слюнки, стойко терпела голод. На кухне ей пришлось участвовать в приготовлениях к свадебному пиршеству — печь всевозможные торты, пироги, делать желе из фруктовых соков. Груды соблазнительных лакомств; множество деликатесов, сладостей и пикантных кушаний громоздились перед ней на кухонном столе. Но Тимея не смотрела на них. А между тем на ее глазах Аталия, тоже помогавшая на кухне, лакомилась вовсю. Но Тимея решила честно и стойко соблюдать пост! Вечером она рано улеглась спать, сославшись на озноб. Это была правда: девушка дрожала, как в лихорадке, даже под теплым одеялом и долго не могла сомкнуть глаз. Аталия, ложась в постель, слышала, как Тимея стучит зубами, но у нее хватило жестокости шепнуть девушке: «Погоди, завтра ночью тебя еще не так в дрожь бросит!»

Бедная девочка! Разве могла она заснуть, когда все ее чувства, до тех пор мирно дремавшие в юном сердце, были преждевременно и столь коварно пробуждены?

Она испытывала страх, трепетную радость, жгучие, еще не изведанные чувства. Затаенные желания всю ночь искушали ее. Радужные грезы, призрачные видения проносились перед ее сомкнутыми глазами. Она попыталась молиться, но в душевном смятении никак не смогла припомнить подобающую случаю молитву. Она заучила немало молитв, но никто не научил ее пользоваться молитвенником и по-настоящему молиться. Ведь все это делалось шутки ради. Наконец она стала вслух повторять всплывший в памяти отрывок библейского повествования о казнях египетских, который начинался словами: «И вся вода в реке превратилась в кровь», а кончался строкой: «И не могли пить из реки».

Бессердечная Аталия злорадствовала и в душе смеялась над смятением девушки. Она даже не подумала поправить Тимею: «Помилуй, это же отрывок из Библии, а в этом случае нужно читать молитву, ту, что начинается словами: „Отче наш“. Давай помолимся вместе». Да, в канун свадьбы, даже такой красивой и богатой невесте, как Аталия, не мешало бы прочитать молитву вместе с Тимеей, от начала до конца, заключив ее словами: «Но избави нас от лукавого!»

До рассвета Тимею лихорадило, нервы ее были предельно напряжены. Ей не спалось. Вконец истомившись, она под утро, словно в бездну, погрузилась наконец в глубокий сон. Не проснулась она даже от шума и невообразимой суматохи, поднявшейся с самого раннего утра.

А ведь наступил день свадьбы!

Аталия велела прислуге опустить шторы на окнах спальни, чтобы там царил полумрак, и ни в коем случае не будить Тимею, пока она, Аталия, не облачится в подвенечный наряд.

Наряжать невесту — дело хлопотливое, оно требует немало времени. Тщеславная Аталия решила предстать перед женихом и гостями во всем блеске своей неотразимой красоты. Из самых отдаленных уголков страны уже съехалось немало родни, друзей, представителей делового мира. Свадьбу единственной дочери богатого купца Бразовича готовились отпраздновать торжественно. Пленительней и краше ее трудно было отыскать во всем мире!

Мать невесты, г-жа Зофия, тоже была одета с иголочки; с превеликим трудом натянула она на себя нарядное платье и новые, на беду, очень тесные ей туфли, «Скорей бы прошел этот проклятый день!» — уныло думала она.

Вот уже и жених пожаловал, как всегда учтивый, с маской любезности на лице.

Капитан привез для невесты традиционный букет. В те времена камелия еще не вошла в моду, и букет был составлен из разноцветных роз. Преподнося его невесте, г-н Качука галантно заявил, что он счастлив вручить эти нежные розы прекраснейшей из роз, за что был вознагражден гордой улыбкой, озарившей лицо Аталии.

Собрались все, не было лишь Тимеи и хозяина дома. О Тимее все словно позабыли, но появления г-на Бразовича ждали со все возрастающим нетерпением.

Рано утром он укатил в экипаже в крепость на прием к самому коменданту и с минуты на минуту должен был вернуться. Домашние и гости никак не могли дождаться его возвращения. Встревоженная невеста несколько раз подбегала к окну, взглянуть, не подъехал ли экипаж отца.

Лишь один жених не обнаруживал ни малейшего беспокойства.

Но куда же все-таки запропастился г-н Бразович?

Накануне вечером он находился в отличном расположении духа. Кутил с друзьями и всех встречавшихся ему знакомых приглашал на свадебный пир. Поздно ночью, проходя мимо дома, где жил Качука, он постучал к нему в окно и пьяным голосом крикнул с улицы: «Завтра выложу тебе сто тысяч форинтов чистоганом!»

Да, настроение у него было превосходное.

Комендант крепости сообщил Бразовичу, что план фортификационных работ в целом одобрен советом министров и уже отдано распоряжение о закупке земель, подлежащих отчуждению. Более того, выплачены суммы за участки на острове Чаллокёз, выписаны другие ассигнования: бумаги за подписью министра ожидаются нынче ночью. Так что можно считать, что деньги уже в кармане!

Рано утром, едва дождавшись часа приема посетителей, г-н Бразович первым явился в приемную.

Комендант не заставил себя долго ждать и встретил Атанаса словами:

— Тут, видите ли, возникла маленькая загвоздка.

— Ежели маленькая, то не беда.

— Слышали вы когда-нибудь о государственном совете?

— Ни разу в жизни.

— Да я сам уже добрых пятнадцать лет о нем не слыхал. Однако он существует и сейчас дал о себе знать. Как я уже вам говорил, совет министров утвердил проект фортификационных сооружений, а также план приобретения участков, подлежащих отчуждению. Но внезапно поступило заявление от неизвестного лица, убедительно доказывающего, что намеченный план выкупа земель принесет убыток государству. Разумеется, нельзя было компрометировать совет министров. Поэтому решили созвать экстренное заседание государственного совета, о котором целых пятнадцать лет не было ни слуху ни духу. Деятельность этого высокого учреждения выражалась лишь в том, что его члены исправно получали из года в год солидный оклад и немалую сумму на канцелярские и прочие расходы. Итак, спорный вопрос был поставлен на рассмотрение государственного совета. После всестороннего обсуждения было принято весьма мудрое решение: постановление правительства в принципе одобрить, но осуществить его в два этапа. Земельные участки, намеченные под строительство укреплений на острове Чаллокёз, подлежат выкупу немедленно. Что же касается моношторских земель, то они будут скуплены правительством только после завершения фортификационных работ первой очереди, а эти работы затянутся лет этак на восемнадцать-двадцать. Стало быть, выходит, что владельцам моношторских угодий придется обождать с получением выкупных сумм. Вот и все. Всего вам доброго, господин Бразович.

Ошеломленный Бразович не в состоянии был произнести ни звука. В самом деле, никто из спекулянтов не вспомнил о существовании государственного совета. Они заручились поддержкой всех министров и мечтали поскорее сорвать солидный куш, уверенные в том, что не найдется ни одного сумасброда, который бы стал действовать в ущерб своим интересам.

А теперь — пожалуйста!

Решения государственного совета окончательны и их не оспоришь!

Сто тысяч форинтов внезапно ускользнули из рук Бразовича! Пропали и те сто тысяч, которые пошли на покупку заброшенных виноградников, теперь не стоивших и ломаного гроша. Рушились и другие радужные мечты Бразовича: постройка роскошного барского особняка, новые груженные товарами галеры, плывущие по Дунаю, ярко освещенная церковь, переполненная блестящей толпой гостей… Все это лишь мираж, который вместе с туманными очертаниями моношторской крепости развеется при первом же порыве ветерка, как меркнет свет, когда набежит туча и закроет солнце.

Бразович вышел из кабинета коменданта, и ему почудилось, будто у часовых, стоявших на посту, по два кивера на голове, по два ружья на плече. Окна здания комендатуры как-то странно заплясали, река словно катила волны вверх по пологому склону горы, а крепостные стены грозили обрушиться на него…

* * *

Но вот наконец и Тимея!

Она с трудом пробудилась в полумраке спальни и долго не могла очнуться. Спросонья, кое-как одевшись и никого не найдя в смежных комнатах, она неуверенной походкой, пошатываясь, добрела до зала, где наряжали Аталию.

Войдя в залитый ярким солнечным светом зал, где было множество корзин с цветами и свадебных подарков, она сразу же пришла в себя: ведь сегодня день ее свадьбы! Тут она заметила г-на Качуку с букетом роз в руках, и сердце ее дрогнуло: да ведь это жених! Потом она взглянула на Аталию и подумала: «А вот мое подвенечное платье!»

Стоя с широко раскрытыми глазами и с разинутым от изумления ртом, девушка вызывала и смех и жалость.

Прислуга, гости, хозяйка дома г-жа Зофия едва удерживались, чтобы не расхохотаться. Аталия подошла к девушке с горделивым видом, словно сказочная королева, и, взяв ее рукой, затянутой в белую лайковую перчатку, за тонко очерченный подбородок, процедила со снисходительной улыбкой:

— Нынче, милая деточка, под венец пойду я! А тебе еще придется походить в школу и подождать годков пять, тогда уж и выскакивай замуж, если, конечно, найдется охотник жениться на тебе.

При этих словах Аталии женщины так и покатились со смеху. Все потешались над одураченной наивной девушкой.

Потрясенная Тимея стояла в оцепенении, опустив голову и беспомощно уронив руки. Ее лицо оставалось мраморно-бледным, оно даже не покрылось румянцем. Никакими словами не выразишь то, что испытывала девушка в эту минуту.

Видимо, Аталия почувствовала, что переборщила и что пора прекратить издеваться над Тимеей, иначе это произведет неблагоприятное впечатление на гостей, восхищавшихся ее, Аталии, блистательной красотой. И она тут же попыталась загладить злую шутку.

— Иди сюда, Тимея! — наигранно ласковым тоном обратилась она к девушке. — Я тебя дожидалась. Прикрепи мне фату к прическе.

Подвенечная фата!

Онемевшими, непослушными пальцами Тимея взяла фату и словно во сне подошла к Аталии. Надо было приколоть фату булавкой в виде стрелы к пучку на затылке Аталии. Руки Тимеи дрожали, золотая заколка не слушалась ее и никак не входила в крепко затянутый узел волос невесты. Тут Аталия сделала нетерпеливое движение, и Тимея слегка уколола ее булавкой.

— Ах, какая ты неловкая! — раздраженно вскрикнула Аталия и ударила Тимею по руке.

Брови Тимеи дрогнули и насупились: бранить и бить ее в столь торжественный день, да еще перед женихом! Две тяжелые слезы навернулись ей на глаза и покатились по бледным щекам. И, должно быть, именно эти слезинки явились той каплей, которая переполнила чашу весов в деснице богини справедливости.

Свою горячность Аталия попыталась оправдать нервным состоянием. Как же тут не нервничать! Все уже в сборе — и шафера и подруги, — а отец невесты запаздывает.

Ее беспокойство невольно передалось всем присутствующим, за исключением жениха, как всегда, невозмутимого.

Уже прибегали из церкви сообщить, что священник в полном облачении ждет жениха и невесту, что уже и колокола отзвонили в честь новобрачных. Аталия тяжело дышала от ярости, негодуя, что отца все нет и нет. Одного гонца за другим посылали в крепость за г-ном Бразовичем.

И вот наконец все увидели в окно подъезжавший к дому застекленный экипаж Бразовича. «Ну вот, наконец-то прикатил!» Невеста еще раз взглянула в зеркало на себя, погладила рукой жемчужное ожерелье, обвивавшее ее прекрасную, как у Юноны, шею. Тем временем с парадной лестницы донесся странный шум, как будто множество людей, тяжело ступая, поднималось вверх. За дверью зала раздались испуганные голоса, сдавленные крики ужаса, и всполошившиеся гости бросились к выходу.

Подруги невесты тоже выбежали посмотреть, что случилось. И странное дело, ни одна из них не вернулась назад, чтобы сообщить невесте о происшедшем!

Вдруг Аталия услышала за стеной пронзительные крики г-жи Зофии. Впрочем, зная крикливость матери, она не слишком встревожилась.

— Посмотрите-ка, что там стряслось? — обратилась она к жениху.

Капитан вышел из комнаты, и Аталия осталась наедине с Тимеей.

Глухой испуганный шепот за дверью становился все громче, и теперь уже Аталия встревожилась не на шутку.

Но вот в комнату вернулся жених. Остановившись на пороге, он сухо бросил невесте:

— Господин Бразович скончался!..

Аталия в ужасе всплеснула руками, словно хватаясь за воздух, и упала без чувств. Не подхвати ее Тимея за талию, она разбила бы себе голову о мраморный, выложенный мозаикой столик.

Гордое лицо красавицы невесты стало теперь бледнее белого мраморного лица Тимеи.

А Тимея, держа голову Аталии на коленях, подумала: «Мое подвенечное платье валяется в пыли».

Жених все еще стоял в дверях, пристально всматриваясь в черты Тимеи. Потом он круто повернулся и, никем не замеченный в поднявшемся переполохе, покинул дом. Даже не помог поднять невесту!


Тимея



«Мое подвенечное платье валяется в пыли…»

Вместо свадебного пиршества в доме Бразовичей пришлось справлять поминки.

Вместо роскошного, расшитого шелками подвенечного платья Аталии пришлось облачиться в скромную траурную одежду.

Траур сглаживает различие между бедными и богатыми. Аталия и Тимея, обе в черном, казались теперь равными.

Если бы горе выражалось только в траурной одежде!

Вслед за скоропостижной смертью Атанаса Бразовича на его семью, словно по воле рока, одна за другой нагрянули страшные беды. Так, предвещая зимние бури, на крышу дома слетается воронье.

Вот закаркал первый ворон: жених неожиданно возвратил Аталии обручальное кольцо; он даже не нашел нужным присутствовать на похоронах и в скорбный час не протянул руку помощи убитой горем невесте, когда та провожала гроб на кладбище; а ведь по обычаю, установившемуся в этом провинциальном городе, все близкие, друзья и знакомые усопшего, богатые или бедные, должны были смиренно, с непокрытой головой идти пешком за гробом до самого кладбища.

Многие сурово осуждали г-на Качуку за его якобы непростительный поступок, упуская при этом из виду веские соображения житейского характера: поскольку г-н Бразович нарушил слово и не вручил ему, жениху, в качестве приданого обещанных ста тысяч форинтов, то и он, жених, вправе был считать себя свободным от всяких обязательств…

А воронье все слеталось на кровлю Бразовичей. Кредиторы настойчиво требовали немедленного возврата ссуд с процентами.

И вот благосостоянию Бразовичей пришел конец, оно рассыпалось, как карточный домик.

Первый же кредитор, подавший в суд иск на Бразовичей, лишил их домашнего очага. А потом на Бразовичей посыпались иск за иском, и дело кончилось катастрофой: так ледяная глыба, сорвавшись с горной кручи, стремительно катится вниз, по пути обрастая снегом, и грозной лавиной низвергается в долину. Скоро выяснилось, что жених поступил благоразумно, убежав от надвигающейся беды. Торговое предприятие Бразовича, казалось бы, такое солидное и процветающее, на деле оказалось в крайне запущенном состоянии; велось оно неряшливо и неумело. Бразович занимался закулисными сделками, приносившими одни убытки. В результате наросли огромные долги, на покрытие которых не хватило целого состояния умершего. Вдобавок оказалось, что этот с виду благочестивый и респектабельный купец бесчестно распорядился крупными суммами, которые доверили ему сограждане. Он растратил достояние сирот, пожертвования на благотворительные цели и на богоугодные заведения, деньги, принадлежавшие больницам и полученные им в залог от своих агентов, а также коммунальные фонды, ассигнованные на общественные нужды. Бесчисленные притязания, обрушившиеся на дом Бразовичей, словно мутный поток, захлестнули его по самую крышу, забрызгав грязью хозяев.

Тимея тоже потеряла состояние, доставшееся ей от отца, так как Бразович не потрудился вложить его в недвижимость.

Вслед за кредиторами в доме Бразовичей стали появляться стряпчие, гласные муниципального совета и судебные исполнители. Немедленно были опечатаны шкафы, комоды и вся мебель. Бездушные чиновники то и дело без предупреждения нагло врывались в дом, шныряли по всем закоулкам, громко переговаривались, понося и проклиная покойника в присутствии убитых горем жены и дочери. Они тщательно описывали все имущество, оценивая на глаз ту или иную вещь, картины в рамах или без рам и даже подвенечный наряд.

Затем они назначили срок и вывесили на парадной двери дома объявление о предстоящих торгах, на которых распродавалось все имущество, начиная с чудесного подвенечного платья и кончая домом.

Итак, дом пойдет с молотка, его обитатели будут выброшены на улицу, и красавице Аталии негде будет приклонить голову.

Что оставалось делать осиротевшей дочери банкрота, у которой отнято все, даже доброе имя, от которой отступились друзья и знакомые?

Из всех драгоценностей ей удалось припрятать лишь две ценные вещицы: халцедоновую шкатулку и возвращенное женихом обручальное кольцо.

Шкатулку Аталия спрятала в карман костюма. Ночью, оставшись одна, она достала ее и принялась разглядывать хранившиеся там сокровища.

Сокровища эти были не что иное, как самые разнообразные яды. Взбалмошная Аталия собрала эту зловещую коллекцию во время путешествия по Италии. Обладая набором ядов, она давала волю своему строптивому нраву. Убедив себя и всех в том, что ей даже от малейшего огорчения ничего не стоит покончить с собой, она всячески терроризировала родителей и жениха. Если ее прихоть не исполнялась, она грозилась, что достанет заветную шкатулку, примет быстродействующий яд, и в комнате найдут лишь ее хладный труп.

И вот настал момент великого искушения! Перед ее мысленным взором предстала картина ожидающей ее в будущем безотрадной жизни. Отец обрек свою дочь на нищету, а жених бросил свою невесту в самый день свадьбы. Все погибло.

Встав с постели, Аталия открыла шкатулку и стала перебирать пузырьки, выбирая для себя самый сильный яд.

И тут только ей стало ясно, как безумно боится она смерти! Нет, она оказалась неспособной оборвать свою жизнь.

Аталия задумчиво разглядывала себя в зеркало. Да разве хватит духа уничтожить такую красоту!

Захлопнув шкатулку, она снова спрятала ее и достала вторую свою драгоценность — обручальное кольцо. Оно тоже таило яд. Еще более страшный, смертельный, убивающий душу. И она упивалась этим ядом, испила горькую чашу до дна. Она любила человека, вернувшего ей кольцо. Не только питала к нему чувство нежной привязанности, но была страстно в него влюблена.

Шкатулка с ядами давала ей дурные советы, а кольцо — еще более страшные.

Аталия стала машинально одеваться. Теперь уже некому помочь ей одеться, вся прислуга покинула дом. Зофия и Тимея спят в людской. Двери барских покоев опечатаны судебными исполнителями.

Сколько сейчас времени — она понятия не имела. Великолепные часы уже несколько дней никто не заводил, с тех пор как стало известно, что их тоже продадут с торгов. Одни часы показывали раннее утро, другие — послеполуденный час. А в сущности, не все ли равно, который теперь час? Отыскав ключ от парадного, Аталия крадучись выбралась из дому, оставив все двери открытыми. Что могут здесь украсть?

Выскользнув из дома, она пошла по темным безлюдным улицам. В те времена улицы по ночам были погружены в кромешную тьму. Во всем городе было лишь три подслеповатых, тусклых фонаря: один перед «святой троицей», второй у подъезда ратуши и третий у караульного помещения.

Аталия направилась к гостиному двору «Англия». Это место пользовалось дурной славой. Там находился городской сад, отделявший жилые кварталы от крепости. По его темным аллеям обычно бродили по ночам падшие, бездомные женщины, когда их выгоняли из притонов, находившихся близ рынка. Аталии на пути к гостиному двору предстояло встретиться с этими намалеванными, встрепанными распутницами. Но на этот раз она не испытывала ни отвращения, ни боязни. Яд, излучаемый обручальным кольцом, пропитал все ее существо и сделал ее неустрашимой. Человек боится грязи лишь до тех пор, пока сам не ступит в нее.

На углу стоял стражник. Аталия старалась идти бесшумно, чтобы ее не остановил грозный окрик: «Стой, кто идет?»

Здание гостиного двора, выходившее фасадом на рыночную площадь, было обнесено галереей, где днем торговали свежеиспеченным хлебом. Под сенью этой галереи и пробиралась Аталия. В спешке она обо что-то споткнулась. Это какая-то напившаяся до потери сознания оборванка растянулась поперек галереи. Потревоженная женщина разразилась потоком непристойной брани, но Аталия, переступив через нее и не обращая внимания на ругань, продолжала свой путь. Она почувствовала облегчение, лишь завернув за угол гостиного двора, когда от ее взора скрылся фонарь над будкой стражника. Наконец Аталия вошла в парк и очутилась в густой тени деревьев и кустарников. Ей посчастливилось — вскоре она увидела сквозь заросли сирени свет в окнах одного из домов. В этом доме жил ее жених.

Подойдя к входной двери, на которой красовалось изображение двуглавого орла, она схватила колотушку в виде львиной головы и тихонько постучала. Рука ее дрожала от волнения.

На стук вышел денщик.

— Дома капитан? — спросила Аталия.

Бравый малый, плутовато ухмыльнувшись, кивнул головой: дескать, хозяин у себя. Ему не раз случалось видеть Аталию. Немало звонких монет получал он из ее холеных ручек, когда по поручению капитана приносил барышне-красавице букеты цветов или ранние фрукты.

Капитан еще бодрствовал и сейчас работал в своем кабинете. Кабинет был обставлен весьма скромно. По стенам были развешаны карты, на столах грудами лежали книги, инженерные инструменты. Входившего сюда поражала суровая солдатская простота в обстановке комнаты. Казалось, вся мебель, фолианты справочников и даже пол пропитаны дымом и горьковатым запахом табака.

Сюда, в квартиру капитана, Аталия до сих пор лишь изредка украдкой заглядывала, когда в воскресные дни после обеда они с матерью ходили послушать военный оркестр на плацу. Что и говорить, апартаменты, в которые они собирались перебраться сразу же после свадьбы, выглядели куда роскошней. Но в тот злополучный день они были опечатаны по требованию кредиторов.

Господин Качука крайне поразился. Визит дамы в столь поздний час? Его лиловый мундир, в нарушение воинского устава, был расстегнут на три верхние пуговицы, более того, он даже снял галстук, сплетенный из конских волос. Аталия понуро застыла на пороге с опущенными руками.

Капитан бросился к ней навстречу.

— Ради бога! Что с вами? Как вы очутились здесь?

Аталия не в силах была вымолвить ни слова. Припав к его груди, она горько зарыдала.

Но капитан даже не обнял ее.

— Прошу вас, садитесь, — предложил он Аталии и, взяв ее за локоть, подвел к простому кожаному дивану. Затем он спешно привел себя в порядок, надел галстук, застегнул до ворота мундир и, придвинув к дивану стул, уселся против Аталии.

— Так что же все-таки с вами?

Аталия вытерла слезы и долго, красноречиво смотрела в глаза капитану, словно пытаясь обворожить его взглядом, без слов объяснить цель своего прихода. Неужели он так и не поймет ее?

Но нет, ее многозначительный взгляд явно не произвел на него никакого впечатления.

И когда ей пришлось все-таки заговорить, голос ее дрожал, она будто исторгала из себя стоны.

— Сударь, пока я жила в полном благополучии, вы были весьма добры ко мне. Сохранилась ли сейчас в вашем сердце хоть капля доброты?

— Да, безусловно, — ответил Качука с холодной вежливостью, — я остаюсь вашим почитателем и другом. Несчастье, постигшее вас, затронуло и меня — мы оба лишились всего. Я тоже в отчаянии, все мои надежды рухнули, и я не вижу никакого выхода. Я мечтал о карьере, но мечты мои пошли прахом. Ведь у нас бедный офицер не имеет права жениться.

— Я это знаю, — заметила Аталия, — и пришла сюда не для того, чтобы напомнить вам об этом. Да, теперь мы очень бедны, но наша судьба еще может измениться к лучшему. У отца есть богатый дядя. Мы его прямые наследники, не сегодня-завтра он умрет, и мы снова разбогатеем. До этого времени я буду ждать вас, ждите же и вы меня. Я возвращаю вам обручальное кольцо, вот оно. Отвезите меня к своей матушке, и, видит бог, я буду ей послушной дочерью.

Господин Качука так глубоко вздохнул, что чуть было не погасил свечу на столе, и в смущенье взял в руки циркуль.

— Увы, это невозможно. Вы не знаете моей матери. Это тщеславная и весьма неуживчивая особа, у нее на редкость тяжелый характер и холодное сердце. Живет она на скромную пенсию. Вы и представить себе не можете, какие неприятности я имел от нее из-за своих сердечных дел. Родом она баронесса и поэтому решительно восстала против нашего с вами брака. Даже отказалась приехать на нашу свадьбу. Как же я могу отвезти вас к ней? Из-за вас я пошел против матери, можно сказать бросил ей вызов.

Аталия тяжело дышала, грудь ее волновалась, щеки пылали. Схватив обеими руками левую руку своего вероломного жениха, на которой уже не было обручального кольца, она еле слышно прошептала:

— Если вы из-за меня бросили вызов матери, то я брошу вызов всему миру!

Качука даже не заглянул в устремленные на него сверкающие глаза красавицы. Отведя взгляд, он стал чертить циркулем на столе какие-то геометрические фигуры, словно в сочетаниях синусов и косинусов пытался постигнуть разницу между безумием и любовью. Тем временем девушка продолжала горячим шепотом:

— Я уже испытала такое унижение, что никакой позор больше не страшен. Мне нечего терять. Кроме вас, у меня никого и ничего не осталось на свете. Если бы не вы, я покончила бы с собой. Я больше не принадлежу себе, я ваша. Располагайте мною. Делайте со мной что хотите, я подчиняюсь вашей воле. Я совсем потеряла рассудок, и мне все равно. Хотите, убейте меня, я и смерть приму безропотно.

Слушая Аталию, г-н Качука рассеянно чертил на бумаге циркулем и продумывал ответ на столь страстное признание.

— Аталия, я хочу быть с вами совершенно откровенным. Вы знаете, я честный человек.

Об этом Аталия его не спрашивала.

— Порядочный человек, который дорожит своей честью, никогда не воспользуется душевным смятением молодой дамы для удовлетворения своих низменных страстей. Как верный друг, глубоко уважающий вас, я хочу дать вам добрый совет. Вы изволили сказать, что в Белграде живет ваш престарелый дядюшка. Послушайте меня, поезжайте к нему. Он ваш близкий родственник и наверняка охотно вас примет. Клянусь своей рыцарской честью, ни на ком другом я не женюсь. И если мне снова суждено будет встретиться с вами, уверяю вас, я буду питать к вам прежние чувства.

Господин Качука давал такой обет от чистого сердца, но по выражению его лица Аталия поняла, что он никогда по-настоящему не любил ее; ясно ей стало и то, что он любит другую, но так как эта другая, по-видимому, тоже бедна, то ему ничего не стоило дать обет не жениться.

Вот что прочитала Аталия в холодном взгляде своего бывшего суженого.

Тут у нее мелькнула новая мысль, глаза ее вспыхнули.

— А вы придете завтра, чтобы проводить меня к дяде до Белграда? — спросила она.

— Приду, — торопливо ответил Качука. — Но сейчас я прошу вас вернуться домой. Вас кто-нибудь провожал сюда?

— Нет, я пришла одна.

— Ну и смелы же вы, однако! Кто же вас домой проводит?

— Вам это, пожалуй, неудобно! — с горечью заметила Аталия. — Еще не дай бог кто-нибудь увидит нас вместе в такой поздний час. Это навлечет на вас позор. Ну, а я уже ничего не боюсь. Я и так опозорена.

— Вас проводит мой денщик.

— Не нужно. Чего доброго, беднягу задержит патруль. Ведь после отбоя рядовые солдаты не смеют появляться на улице. Уж я как-нибудь сама доберусь до дому. Итак, до завтра!

— Завтра в восемь утра я буду у вас.

Закутавшись в черный плащ, Аталия поспешно вышла, хозяин дома даже не успел распахнуть перед ней дверь.

Ей показалось, что, как только она вышла за дверь, капитан бросился надевать саблю. Неужели он все-таки отважится проводить ее, хотя бы держась на почтительном расстоянии?

На углу гостиного двора она остановилась и осмотрелась. Нет, никто не следовал за ней.

В глубокой темноте поспешила Аталия домой. Торопливо шагая по безлюдной дороге, она замышляла недоброе. Ее осенила коварная мысль. Только бы капитан сел с ней в карету, только бы решился сопровождать ее до Белграда! А уж тогда он убедится, что ему никакими силами не вырваться из ее цепких рук!

Пробегая по длинной галерее гостиного двора, она снова споткнулась о лежащую на каменном полу пьяную женщину. На этот раз несчастная даже не очнулась, она спала мертвым сном.

Когда Аталия подошла к дверям своего дома, в ее душу внезапно закралось сомнение. А что, если капитан обещал проводить ее до Белграда только для того, чтобы отделаться от нее и поскорей выпроводить из своего дома? Что, если он не придет к ней завтра?

Эти тревожные мысли кружились, как летучие мыши, преследовали ее, когда она, спотыкаясь, поднималась по темной лестнице, а потом пробиралась по окутанной мраком веранде: «Что, если он завтра не придет?»

Аталией овладела мучительная тревога.

Войдя в прихожую, она принялась ощупью искать оставленную на столе свечу. Вместо этого ей под руку попался нож.

То был острый кухонный нож с костяной ручкой.

Ну что ж, и лезвие ножа может служить светочем в кромешной тьме.

Судорожно сжав в руке нож, стиснув зубы, Аталия побрела по темному коридору.

В голове мелькнула мысль: взять бы сейчас, да и вонзить острый нож в сердце ненавистной белолицей девушки, что спит рядом с ней… Тогда они обе обретут наконец покой. Ее, Аталию, предадут казни, и она уйдет из этого постылого мира.

Но, уже войдя в спальню и подкравшись к постели Тимеи, Аталия вдруг вспомнила, что та спит теперь в людской вместе с ее матерью.

Нож выпал из ее руки. Аталию охватила дрожь.

Только теперь она в полной мере ощутила свое одиночество. В душе ее царил такой же непроглядный мрак, как и вокруг.

Не раздеваясь, Аталия бросилась на постель; ей захотелось помолиться.

Но вместо молитвы ей вдруг вспомнился библейский отрывок о египетских казнях, который со страху читала Тимея ночью накануне свадьбы — как она смеялась тогда над девушкой! Эти строки теперь звенели в ушах Аталии, вызывая жуткие видения; кровавые болота, омерзительные холодные жабы, тучи саранчи, страшный град, мор и ужасающие язвы…

Стоило ей сомкнуть веки, как перед глазами вставали все те же страшные картины. Кошмары преследовали Аталию и когда ее одолевал сон: снова кровавые болота, холодные жабы, тучи саранчи, град, мор, язвы, вязкий, тяжелый, как свинец, мрак, убиение всех перворожденных!..

Утром Аталию разбудил барабанный бой.

Ей снилось, будто какую-то молодую особу, убившую свою соперницу, вели на казнь. Она уже взошла на помост, опустилась на колени, положила голову на плаху, над ней занесен сверкающий топор, судья читает последние строки приговора.

Гремит барабанная дробь…

В этот миг она проснулась.

Барабанный бой возвещал о торгах.

Началась публичная распродажа имущества Бразовичей.

Увы, этот барабан был еще более зловещим, чем тот, что подавал сигнал палачу отсечь голову осужденной.

Невыносимо было слышать, как выкрикивают одно за другим названия знакомых, привычных с детства, любимых вещей, которые еще вчера ты считала своими: «Раз!.. два!.. Кто больше?» И наконец: «Три!» Бьет барабан, и молоток аукциониста, словно топор, занесенный над жертвой, ударяет по столу.

И снова — громкий выкрик: «Раз!.. два!.. Кто больше?»

Надев траурное платье, единственное, оставленное ей судебными исполнителями, Аталия отправилась разыскивать мать и Тимею.

Они уже давно встали и были одеты.

Госпожа Зофия, казалось, непомерно растолстела за ночь. При описывании имущества обычно не отбирают то, что надето на человеке, поэтому г-жа Зофия нацепила на себя целую дюжину платьев, набила карманы салфетками и серебряными ложками и теперь лишь с трудом могла двигаться. Тимея же была в своем обычном платье, простом и скромном. Она кипятила молоко и готовила кофе.

При виде Аталии г-жа Зофия бросилась к ней на шею и начал громко причитать.

— Ах, доченька родимая, красавица ты моя! Горе нам! Пропали мы с тобой, что же теперь с нами будет? Уж лучше бы нам не дожить до этого злополучного дня! Тебя, бедняжку, небось разбудил этот проклятый барабанный бой?

— Восьми еще нет? — спросила Аталия.

На кухне часы еще ходили.

— Как же нет! Ведь торги начинаются в девять. Разве ты не слышишь?

— Нас никто не спрашивал?

— Где там! Кто же станет интересоваться нами, горемычными, да еще в такую рань?

Убедившись, что г-н Качука не приходил, Аталия опустилась на ту самую кухонную скамью, восседая на которой г-жа Зофия еще недавно, захлебываясь, рассказывала Тимее о таинстве венчания.

Тимея приготовила завтрак, подрумянила на жаровне ломтики белого хлеба и накрыла для барынь кухонный стол. У Аталии не было ни малейшего аппетита, хотя г-жа Зофия всячески потчевала ее.

— Пей же, доченька, красавица моя! Как знать, подаст ли нам завтра кто-нибудь кофе! Все стали нам врагами! Знакомые поносят, проклинают нас. Господи, что будет с нами, куда нам, горемычным, деваться?

Несмотря на сетования, г-жа Зофия не без удовольствия выпила чашку ароматного кофе. В то время как Аталия обдумывала предстоящую поездку в Белград и с нетерпением ждала своего спутника, г-жа Зофия мечтала о том, как бы поскорей уйти из жизни.

«Хоть бы на дне чашки оказалась булавка! Она непременно застряла бы у меня в горле, и я бы тут же задохнулась!» — размышляла она.

Потом у нее появилось желание, чтобы с полки упал утюг и пробил ей голову. А еще было бы очень кстати, если бы вдруг произошло землетрясение и их дом рухнул, похоронив под развалинами всех домочадцев.

Но желанная гибель все не приходила, Аталия, упорно отмалчиваясь, ни за что не хотела есть, и г-жа Зофия выместила накипевшую в сердце злобу на Тимее.

— Ей-то что, живет себе на чужих хлебах! Вот неблагодарная тварь, даже слезу не уронит! Ей и горя мало. Наймется куда-нибудь в прислуги и как-нибудь проживет! А то, может, и в модистки пойдет. И еще будет рада, что вырвалась отсюда, заживет себе припеваючи! Ну погоди! Ты еще вспомнишь нас! Ты еще о нас пожалеешь!

И хотя Тимея не совершила ничего предосудительного, г-жа Зофия искренне сокрушалась, уверенная, что их беды — пагубные последствия прегрешений неблагодарной девушки. На время это отвлекало ее от печальных мыслей о судьбе дочери. Но потом она с новой силой начинала причитать:

— И что будет с тобой, бедная моя доченька, красавица ты моя? Кто заступится за тебя? Во что превратятся твои холеные белые рученьки?

— Да оставь ты меня в покое! — огрызнулась Аталия. — Погляди-ка лучше в окно, не пришел ли кто-нибудь к нам.

— Кто к нам придет? Кому мы нужны?!

А время шло, и барабанная дробь то и дело сменялась выкриками аукциониста. Бой кухонных часов каждый раз заставлял Аталию вздрагивать, но тут же она снова опускала голову и, подпершись рукой, тупо смотрела в пространство. Лицо ее стало каким-то серым, а губы приобрели лиловатый оттенок. Красота ее словно померкла, глаза были обведены темными кругами, губы слегка припухли, брови изогнулись, как змеи, на бледном лбу залегли глубокие складки, лицо выражало какую-то отталкивающую озлобленность. Она сидела на скамье, похожая на падшего ангела, изгнанного из рая.

Время уже близилось к полудню, а тот, кого она ждала, все не приходил.

Между тем наводящие тоску выкрики становились все громче, шум нарастал. Распродажа была в полном разгаре; покупатели начали с парадных комнат, выходивших на улицу, а затем, переходя из комнаты в комнату, проникли во внутренние покои, которые замыкала кухня.

Несмотря на все свое отчаяние, г-жа Зофия заметила, что торги идут необычно быстро. Не успеют объявить к продаже какую-нибудь вещь, как раздается стук молотка: «Кто больше?.. Вещь продана!» Собравшиеся на торги люди, сбившись в кучки, громко возмущались: «Разве это торги? Здесь же ничего не купишь! Сумасброд какой-то!»

О ком они говорили? Кто был этот сумасброд?

На кухню никто даже не заглянул. Когда осталось пустить с молотка только кухонную мебель и утварь, в прихожей загрохотал барабан. «Кто больше?.. Никто… Продано!» Предметы кухонного обихода кто-то приобрел оптом, даже не глядя, — верно, какой-нибудь сумасшедший.

Госпоже Зофии бросилось в глаза и то, что проданные вещи не торопятся выносить из комнат. Бывало, купит кто-нибудь с молотка кровать, и тут же ее разбирают и поспешно увозят. А тут все оставалось на своих местах.

Но вот наступил самый ответственный момент. Все участники торгов спустились во двор. Продавали дом. Желающие приобрести дом Бразовичей столпились вокруг стола аукциониста. Объявляется первая оценочная сумма. В ответ кто-то негромко предлагает свою цену. И тотчас же толпа начинает шуметь: слышатся негодующие возгласы, хохот, брань, — словом, настоящее столпотворение. Покупатели, отпрянув от стола и громко возмущаясь, разбегаются, снова слышны выкрики: «Не иначе, он спятил с ума!» — «Раз!.. Два!.. Кто больше… Никто?.. Три! Продано!» В последний раз грянул барабан — дом Бразовичей тоже нашел своего покупателя.

— Ну, доченька, красавица ты моя, вот и пришло нам время отправляться куда глаза глядят. Взглянем-ка в последний разок из нашего окошка — ведь нам уж больше никогда не придется любоваться отсюда видом. О, господи! Хоть бы обрушилась сейчас колокольня церкви святого Яноша да придавила бы всех нас, пока мы еще здесь!

Аталия по-прежнему неподвижно сидела на скамье, то и дело поглядывая на стенные часы. Стрелки уже показывали двенадцать.

Слабый луч надежды еще брезжил ей. Возможно, капитану не хотелось проталкиваться сквозь толпу, собравшуюся на аукцион, и он решил дождаться конца печальной церемонии погребения благополучия Бразовичей. Должно быть, он придет, как только опустеет двор.

— Слышишь, шаги? Кажется, кто-то идет!

— Ничего я не слышу, доченька, ничегошеньки.

— Да, это шаги, там, в коридоре. Кто-то ступает тихо, на цыпочках, я слышу.

И в самом деле, приближались чьи-то тихие шаги. Кто-то негромко постучал в дверь кухни, — деликатно, как обычно стучатся гости, ожидая любезного приглашения войти. Но вот дверь распахнулась, и вошел мужчина. То был Михай Тимар Леветинци.

Михай Тимар почтительно поклонился дамам и остановился на пороге.

Аталия вскочила и воззрилась на него, в ее взгляде отражались разочарование и ненависть. Г-жа Зофия, в отчаянии ломая руки, уставилась на вошедшего со страхом и робкой надеждой. И только Тимея посмотрела ему в глаза кротким, спокойным взглядом.

— Я, — начал Тимар, торжественно произнося это «я», словно папа римский в своей булле, — я купил на нынешних публичных торгах этот дом со всем его имуществом. Купил я его не для себя, а чтобы передать вот этой девушке — чистому и неподкупному существу. Девушка эта для меня величайшее сокровище на свете. Уважаемая барышня, — обратился он к Тимее, — отныне вы являетесь полновластной хозяйкой этого дома. Все находящееся здесь имущество принадлежит вам: вся одежда, драгоценности в шкафах, лошади в конюшне, ценные бумаги в несгораемом шкафу, — все, что было описано судебными исполнителями в момент наложения ареста на имущество покойного Бразовича. Все это имущество записано на ваше имя, а кредиторы Бразовича все до одного полностью удовлетворены. Итак, с нынешнего дня вы собственница этого дома. Примите все это в дар от меня. И если найдется в этом доме укромный уголок, где мог бы найти пристанище такой тихий человек, как я, который преклоняется перед вами и благоговейно вас чтит, если вы соблаговолите предоставить мне этот уголок и если в вашем сердце найдется для меня приют и вы не отвергнете моей руки, то я буду безмерно счастлив, всю жизнь готов служить вам и надеюсь сделать вас счастливой.

Лицо Тимеи просияло, от всего ее существа веяло какой-то целомудренной чистотой. Ее лучистые глаза светились радостью; вместе с тем была в них и тайная печаль, и искренняя признательность, и глубокая преданность.

— Трижды… трижды… — срывающимся голосом, еле слышно промолвила она, и смысл ее слов был понятен только Тимару.

Этот человек столько раз спасал ее от верной гибели. Всегда был так добр к ней. Никогда не поднимал ее на смех. И никогда не заискивал перед ней. И теперь она даст ему все, о чем он просит.

«Все? О нет! Все, за исключением самого заветного — сердца. Ведь оно принадлежит другому».

— Не торопитесь с ответом, высокочтимая Тимея! — продолжал Тимар. — Я готов ждать. Я приду за ответом завтра или, если угодно, через неделю. Я не связываю вас никакими условиями. Вы — свободны, вы больше ни от кого не зависите. Если вы не пожелаете видеть меня в этом доме, вам лишь стоит сказать слово… Обдумайте мое предложение, взвесьте все, подумайте неделю, месяц, если угодно хоть целый год, прежде чем дать мне ответ.

Тимея с решительным видом вышла из уголка у очага, куда ее оттеснили Зофия и Аталия, и почти вплотную подошла к Михаю. Во взгляде ее сквозила зрелая мысль. Лицо дышало достоинством и благородством. После рокового свадебного дня она стала серьезной, молчаливой и сразу как-то повзрослела. Спокойно посмотрев в глаза Михаю, она сказала:

— Я уже все обдумала.

Госпожа Зофия с нескрываемой враждебностью и завистью ловила каждое слово Тимеи. Ах, если бы она ответила Тимару: «Ты мне не нужен, уходи прочь!» Ведь от такой дурехи всего можно ожидать, недаром же ей забивали голову россказнями о красавце мужчине! И что, если бы Тимар сказал ей в сердцах: «Так оставайся же ни с чем, не будет тебе ни дома, ни моей руки, и то и другое я отдаю Аталии!» И взял бы в жены Аталию. Ведь сколько раз случалось, что надменная барышня отказывала достойному жениху, и тот в отместку тут же просил руки у ее гувернантки или у горничной.

Однако надежда г-жи Зофии не сбылась.

Тимея протянула Михаю руку и проговорила тихим, но твердым голосом:

— Я согласна выйти за вас замуж.

Михай взял протянутую ему руку не с пылом влюбленного, а с благоговейным почтением и пытливо заглянул в прекрасные глаза Тимеи. Девушка спокойно выдержала его проникновенный взгляд. Потом она повторила:

— Я согласна выйти за вас замуж. И я буду вам верной, послушной женой. Но только прошу вас, не откажите мне в одной-единственной просьбе.

Михай был на вершине счастья и в этот момент позабыл, что купец никогда не должен подписывать незаполненный вексель.

— Говорите! Можете считать, что ваше желание уже исполнено.

— Я прошу вас, — продолжала Тимея, — если вы возьмете меня в жены и этот дом будет ваш, а я буду в нем хозяйкой, — позвольте остаться здесь с нами моей приемной матери, которая выходила меня, сироту, и моей названой сестре, которая росла вместе со мной. Прошу вас считать ее моей матерью, а Аталию моей сестрой и обходиться с ними ласково и приветливо…

У Тимара слезы выступили на глазах.

Тимея заметила эту предательскую слезу и, схватив руку Тимара, стала молить его:

— Не правда ли, ведь вы исполните мою просьбу? И вернете Аталии все, что принадлежало ей, ее нарядные платья и драгоценности? И она будет жить вместе с нами, и вы будете к ней добры, как к моей родной сестре, и госпожу Зофию вы будете, как и я, называть матушкой?

Госпожа Зофия громко всхлипнула при этих словах и, бросившись на колени перед Тимеей, стала целовать ее платье и ноги; с губ ее срывались какие-то невнятные слова.

Смахнув слезу, Тимар вновь обрел трезвость ума. Взор его снова стал проницательным. Это его свойство всегда выручало его, когда дела принимали критический оборот, и давало ему перевес над конкурентами. Находчивость, изворотливость неизменно приходили ему на помощь.

Он схватил руки Тимеи:

— У вас благородное сердце, Тимея! Позвольте отныне называть вас просто по имени? И я не хочу быть недостойным вас. Встаньте, матушка Зофия, не плачьте. Скажите Аталии, чтобы она подошла ко мне поближе. Я намерен сделать для вас больше того, о чем просила Тимея. Я хочу предоставить Аталии не просто приют, а счастливый домашний очаг. Я внесу за жениха брачный залог и дам за ней приданое, обещанное ему покойным отцом Аталии, И да будут они счастливы!

Тимар заглядывал далеко вперед и был готов на любую жертву лишь бы избавить свой дом и Тимею от этих мегер, выдав красавицу Аталию за бравого капитана.

Тут г-жа Зофия бросилась к Тимару и в порыве благодарности стала осыпать его поцелуями:

— О милейший господин Леветинци! О мой дорогой, мой великодушный покровитель! Разрешите припасть к вашим рукам, ногам, поцеловать вашу мудрую голову! — И она покрывала поцелуями даже плечи, шею и спину Тимара. Потом, подведя Тимею к Михаю, она обняла их и горячо благословила: — Будьте счастливы!

Ее ликование невольно вызывало улыбку. Но Аталия и на этот раз постаралась всем испортить настроение.

Горделиво, словно падший ангел, вынуждаемый к покаянию и готовый скорее обречь себя на вечные муки, чем сломить свою гордыню, она отвернулась от Тимара и сдавленным голосом, надменно изрекла:

— Благодарю вас, сударь. Но господин Качука мне больше не нужен ни на этом, ни на том свете. Я не пойду за него замуж, а останусь здесь, в прислугах у Тимеи!


Часть третья «Ничейный» остров



Свадьба мраморной статуи



Тимар, помолвленный с Тимеей, был безмерно счастлив.

Сказочная красота девушки пленила его с первой же встречи. Он любовался ею и восхищался ее кротким нравом, которому впоследствии сам стал невольно подражать. Недостойная игра, которую затеяли в доме Бразовичей, издевательства над девушкой глубоко возмущали его и заставляли страдать. А легкомысленное ухаживание красавца капитана за Тимеей подогревало ревность Тимара, и любовь его крепла.

И вот наконец заветное желание Тимара осуществилось. Чудесная девушка принадлежит ему. Она станет его женой.

К тому же с души Тимара спало тягостное бремя, — совесть его успокоилась. Ибо с того памятного дня, когда он обнаружил на затонувшем судне сокровища Али Чорбаджи, отца Тимеи, он не ведал покоя. Успех неизменно сопутствовал всем его предприятиям и коммерческим сделкам, но всякий раз он слышал голос совести: «Все это не твое! Ты присвоил достояние осиротевшей девушки! Ты считаешь себя удачливым дельцом? Но ведь это же не так. Ты мнишь себя благодетелем бедных? Напрасно! Тебя называют „золотым человеком“, а ты попросту вор!»

Отныне с угрызениями совести покончено. Голос совести, как справедливый судья, вынес оправдательный приговор. Обокраденной сироте с избытком возвращается ее достояние. Оно даже приумножено, ведь все, что принадлежит супругу, тоже станет ее собственностью. Она никогда не узнает, что источником его несметного богатства были сокровища, некогда принадлежавшие ей. Она знает лишь одно: все эти богатства отныне ее достояние. Искупив тяжкий проступок, совершенный по воле рока, Тимар примирится со своей совестью.

Но так ли это? Действительно ли он полностью искупил свою вину и совесть его может быть спокойна?

Нет, Тимар обманывал себя, прибегая к софизмам: на самом же деле, возвращая Тимее сокровища, он взамен просил ее девичье сердце, навязывал ей себя. Значит, сам того не сознавая, он, по существу, совершал обман, даже своего рода насилие.

Но над этими сложностями Тимар пока что не задумывался и торопился заключить брак. Чтобы ускорить свадьбу, он закупил все необходимое в Вене, а подвенечный наряд Тимее шила одна из самых искусных мастериц парижского ателье. На этот раз невесте не пришлось шесть недель трудиться, вышивая подвенечное платье. Злополучное подвенечное платье Аталии было запрятано на дно старого сундука, который никогда не открывали. Там ему суждено было истлеть.

Но, увы, на пути к свадьбе возникли помехи.

Тимея все еще была некрещеная.

Раз уж ей суждено было принять христианскую веру, то Тимар, будучи протестантом, пожелал обратить ее в протестантство, чтобы ходить с ней в одну кирку.

Но пастор потребовал, чтобы при переходе в протестантство Тимея ознакомилась с его догматами и обрядами. Эта религия всецело основана на разуме, и девице, говорил пастор, необходимо усвоить ее учение, чтобы лично убедиться, насколько протестантские догматы глубже и рациональнее тех, коим она доселе слепо следовала в своем заблуждении.

И вот это как раз оказалось очень сложным делом. Магометанская религия не установила никаких догм для магометанок. Мусульманки существа бесправные. Они не могут присутствовать на богослужении наравне с мужчинами. Им закрыт путь в Мекку, им не предписаны ритуальные омовения «Абдестан», «Гюзюль» и «Тюарет», они не соблюдают великого поста рамазана, не отмечают великого праздника байрама. Они не совершают паломничества в Мекку, в мечеть Кааба, не прикладываются к священному камню, замаливая грехи, не пьют из колодца Зенземет, их не наставляет мулла, они не исполняют никаких обрядов, им даже не дано каяться в грехах, ибо аллах не наделил женщин душой, для них не существует загробного мира, за ними не явится в смертный час архангел Азраил, отделяющий душу от тела, их не допрашивает после смерти ни Монкар, ни Накир о том, сколько добра и зла они творили при жизни, их не купают в источнике Измаила, не толкают в яму Морхута, их не воскрешает из мертвых призывный звук трубы ангела Израфила в Судный день. На лбу у них не написано слово «мумен» (верующий), они не перебегают через Алширатский мост и не падают с него в адскую бездну, объемлющую семь кругов, из которых самый сносный «Геенне», где еще терпимая температура, а в следующих за ним: «Ладхане», «Хотаме», «Сайре», «Сакаре», «Яхиме» и «Аль-Хавияте» — невыносимый жар. Мусульманкам всего этого нечего опасаться, зато они не попадут в рай, им не суждено блаженствовать под сенью великого древа Туба, где мужчины в них вовсе не нуждаются, ибо там мужчин встречают семьдесят семь вечно юных гурий. Магометанка — это ничто, всего лишь цветок, — увядая, он теряет лепестки и превращается в прах, а душа ее — аромат цветка: повеяло ветром — и нет его.

Вот почему пастору выпала весьма сложная задача — наставить Тимею на путь истины, внушить ей разумную веру. Он не раз обращал в свою веру иудеев, папистов-католиков, но турчанку, правоверную мусульманку, ему еще не доводилось крестить.

В первый же день, когда пастор, живописуя прелести загробной жизни, поведал Тимее, что люди, принадлежавшие друг другу на этом свете и любившие друг друга, когда-нибудь снова встретятся на небесах и снова будут вместе, девушка вдруг поинтересовалась:

— А скажите, пожалуйста, на том свете каждый встретится с любимым человеком или же с тем, с кем обручил его священник?

Вопрос был весьма каверзный, но пастор, встав на пуританскую позицию, с честью вышел из затруднительного положения.

— Любить можно лишь того, с кем вас обвенчают в церкви. И никого другого, — объяснил он Тимее. Итак, учение святой церкви вполне соответствовало истине…

Впрочем, до сведения Тимара этот щекотливый разговор его преподобие предпочел не доводить.

На следующий день во время очередного наставления Тимея спросила пастора, попадет ли ее отец, Али Чорбаджи, туда же, где суждено пребывать ее душе. Разумеется, на столь деликатный вопрос пастор не смог ответить утвердительно.

— Значит, я снова стану там супругой господина Леветинци? — с жадным любопытством допытывалась Тимея.

На этот раз почтенный священник с нескрываемой радостью ответил, что да, так оно и будет.

— Если мы окажемся в раю, — продолжала она, — я попрошу господина Леветинци предоставить хоть маленький уголок для моего бедного отца, чтобы нам быть всем вместе на том свете. Он не откажет мне в этом, не правда ли?

Его преподобие в замешательстве почесал затылок и пробурчал, что столь сложный вопрос подлежит рассмотрению собора епископов.

На третий день пастор обратился к Тимару: пора, мол, окрестить барышню и совершить венчание, а в остальные догматы пусть посвятит ее супруг.

В ближайшее воскресенье состоялся обряд крещения, и Тимея впервые очутилась в протестантском храме.

Кирка — скромное здание, с чисто выбеленными стенами, с простой деревянной кафедрой, без всякой позолоты — произвела на Тимею совсем иное впечатление, чем храм, откуда ее с улюлюканьем прогнали уличные мальчишки, когда она однажды заглянула туда. Там блистал золотом алтарь, горели большущие свечи в серебряных подсвечниках, все стены были расписаны и увешаны образами, в воздухе был разлит аромат ладана, откуда-то сверху доносились таинственные звуки хорала, молящиеся по звону колокольчика падали на колени — все это распаляло воображение. А здесь все смиренно сидят на скамьях, женщины отдельно от мужчин, каждый держит перед собой псалтырь, и когда певчие запевают, все прихожане подхватывают и хором поют псалом.

Как только смолкнет пение псалма, пастор поднимается на высокий помост и начинает проповедь. Он не совершает никаких священнодействий. Не поет, не пьет из золотой чаши, ничего не выносит из алтаря верующим, только говорит и говорит. Тимея не понимала его слов. Одно ее удивляло: в кирке множество женщин, а между тем за два часа они не раскрыли рта и не проронили ни словечка. Какой ужасный обряд! Разве это не пытка? Заставить всех этих женщин столько времени молчать! Хоть бы им позволили сказать «аминь» в конце проповеди.

Тимея сидела в первом ряду у самой кафедры, рядом с женой главного попечителя прихода, которая должна была стать ее восприемницей; это она подведет новообращенную к купели, где совершится обряд крещения. В роли крестного отца выступал главный попечитель.

И снова ничуть не волнующий воображение ритуал: пастор торжественно читает молитвы, стоя перед купелью. Потом Тимея склоняет голову над купелью, и пастор крестит ее во имя святой троицы, нарекая Сузанной, — такое имя выбрали ей крестные. Затем он дает наставления крестным, подробно перечисляя их обязанности, после чего восприемница отводит новообращенную девицу на ее место, а все присутствующие на обряде встают и молятся. Один пастор произносит молитву вслух, все остальные молятся про себя. А Тимея между тем недоумевает: почему ее нарекли Сузанной, когда она была вполне довольна прежним своим именем?

После молитвы все снова усаживаются и запевают псалом, начинающийся словами: «О боже Израиля!» — и у Тимеи вдруг возникает подозрение: уж не в иудейскую ли веру ее обратили?

Но ее опасения быстро рассеиваются. Другой пастор, помоложе, поднимается на кафедру, произносит искусно составленную проповедь, а в заключение достает из молитвенника листок и зачитывает следующий текст: «Его высокородие Михай Тимар Леветинци, христианин кальвинистского вероисповедания, помолвлен и берет себе в супруги девицу, дочь его высокородия покойного господина Али Чорбаджи Сузанну, христианку кальвинистского вероисповедания».

Собравшиеся в храме женщины и эту весть встречают гробовым молчанием.

Тимея покорно принимала все происходившее.

От помолвки до дня свадьбы должно было пройти не менее двух недель. Все это время Михай ежедневно навещал Тимею. Девушка принимала его очень приветливо, и Михай предвкушал грядущее блаженство.

Всякий раз он заставал ее в обществе Аталии. Но та под каким-нибудь предлогом быстро удалялась. Зато появлялась ее мамаша. Тетушка Зофия занимала Михая своей болтовней, пела ему дифирамбы, превозносила добродетели его невесты; уж такая она славная девушка, и Михаем своим не нахвалится, — он так оберегал ее, когда они плыли на «Святой Борбале»! Ведь Михай вынес ее из каюты тонущего судна и спас ей жизнь, благодаря ему она не попала в лапы туркам; он отважно нырял на дно, достал забытые в трюме сокровища; он развлекал ее волшебными сказками и легендами, когда судно проходило мимо опасных рифов, а потом нашел для нее приют на пустынном острове. Говорила она и о том, как Михай на судне выхаживал больную Тимею. Без его заботливого ухода она наверняка бы померла…

Оказывается, тетушка Зофия знала такие подробности, о которых никому, кроме Тимеи, не было известно, и Михая трогало, что Тимея так хорошо помнит их злоключения. Он тешил себя надеждой, что, если девушка хранит в памяти все пережитое вместе с ним, значит, она все-таки его любит.

— Ах, если бы вы знали, милейший Леветинци, как привязана к вам эта девушка! — изливалась тетушка Зофия.

Тимею не смущала ее болтовня. Ей было чуждо жеманство, и она не напускала на себя застенчивость. Она держалась с Михаем скромно, была серьезной и послушной. Позволяла брать себя за руку и подолгу глядеть ей в глаза, встречаясь или прощаясь с ним, дружелюбно пожимала ему руку и приветливо улыбалась.

Тетушка Зофия каждый раз припоминала еще что-нибудь из рассказов Тимеи и, захлебываясь, передавала Михаю.

Тимар же окончательно уверовал, что эта чудесная девушка полюбила его всем сердцем.

И вот наступил долгожданный день свадьбы.

Со всей округи, из самых отдаленных уголков страны съехались званые гости, длинная вереница карет выстроилась вдоль улицы, совсем как в злополучный день свадьбы Аталии, однако на сей раз никаких бедствий не произошло.

Жених явился за невестой в бывший дом Бразовичей, принадлежавший теперь Тимее, и повез ее в кирку. Роскошный свадебный пир был устроен в доме жениха. Тетушка Зофия взяла на себя все хлопоты по его устройству. Аталия же осталась дома в полном одиночестве, стоя у того же окна, где в тот роковой день поджидала своего жениха; притаившись за гардиной, она с жадностью наблюдала за свадебной процессией. Вот одна за другой тронулись кареты с посажеными отцом и матерью, с шаферами, с дружками, с невестой, с женихом и зваными гостями, потом кареты снова промчались мимо бывшего дома Бразовичей, возвращаясь из кирки в дом жениха. Новобрачные сидели уже в одном экипаже, и Аталия долго смотрела им вслед. И если весь приход молился в это время за благополучие и счастье новобрачных, то она, несомненно, тоже молилась, но только на свой лад.

Обряд венчания показался Тимее далеко не таким великолепным, каким изображала его в свое время тетушка Зофия. На пасторе не было ни золотой ризы, ни золотой митры; и он не поднес новобрачным серебряные венцы, дабы увенчать их и назвать мужем и женой; никто в кирке не пел в честь новобрачных. Жених был в дворянском бархатном костюме с аграфами и с отделкой из лебяжьего пуха и выглядел статным молодцем. Но почему-то он все время стоял с поникшей головой, и не было у него горделивой осанки, подобающей дворянину.

Не был совершен и полный очарования обряд, когда жениха и невесту накрывают шелковым покрывалом, впервые оставляя их наедине под этой священной сенью, и священник, взяв их за руки, трижды обводит вокруг аналоя. Не было вкушения вина из одной чаши и первого заветного поцелуя перед алтарем, да и самого алтаря не было. Только пастор в черном одеянии изрекал мудрые слова. У протестантов даже не принято жениху и невесте опускаться рядом на колени в момент принесения клятвы в супружеской верности. В общем, лишенный всякой пышности протестантский обряд венчания ничуть не взволновал Тимею, не воспламенил ее восточное воображение. Ведь она едва ли что поняла в этом обряде.

Кто знает, может, со временем она поймет все это.

Блестящий свадебный пир закончился, гости разъехались по домам, и новобрачная осталась в доме мужа.

Когда Михай очутился наконец наедине с Тимеей, он подсел к ней, ласково взял ее руку. Сердце его учащенно билось, и весь он трепетал. Бесценное сокровище, которым он так страстно мечтал обладать, наконец принадлежало ему. Но почему-то он не смел прижать любимую к груди. Он был словно заворожен.

А она, его супруга, словно не замечала его близости. Она не испытывала трепетного ожидания и оставалась холодной, безучастной.

Если б она встрепенулась и смущенно потупила взор, когда он нежно коснулся ее плеча, если б зарделись ее беломраморные щеки, то Михай, испытывавший к ней неодолимое влечение, сразу бы осмелел. Но лицо Тимеи выражало полное равнодушие.

Это было то самое существо, которое он вернул к жизни в ту роковую ночь на «Святой Борбале». Тогда перед ним на койке лежало живое изваяние, от которого веяло холодом. Она не покраснела, когда с ее плеча соскользнула ночная сорочка, не изменилась в лице, услыхав, что скоропостижно скончался ее отец.

И в эту минуту, когда охваченный страстью Михай шепнул ей «любимая моя», лицо Тимеи не дрогнуло — черты его оставались неподвижными и бесстрастными.

Она была подобна мраморной статуе. Готовая во всем покориться ему, она оставалась совершенно безучастной. Глядя мужу в глаза, она не манила его взором, но и не сопротивлялась. Делай с ней что хочешь, она все стерпит. Он может распустить ее роскошные, отливающие блеском волосы и рассыпать их по плечам; он может приблизить губы к ее белому лицу и обдать ее своим жарким дыханием, — она не загорится.

Может быть, если прижать к груди это холодное изваяние, оно согреется, оживет в его объятиях? Но при этой мысли Тимара охватывает дрожь и он замирает на месте. Ему кажется, что такой поступок равносилен преступлению, и вся его натура восстает против этого.

— Тимея! — ласково прошептал он. — Понимаешь ли ты, что теперь ты моя жена!

Взглянув ему в глаза, Тимея спокойно ответила:

— Да, понимаю.

— Любишь ли ты меня?

Она изумленно уставилась на Михая огромными, широко раскрытыми темно-синими глазами. И этот взор был загадочен, как бездонное звездное небо. Затем она закрыла глаза, и длинные пушистые ресницы бросили тень на ее щеки.

— Разве ты не чувствуешь любви ко мне? — с мольбой в голосе спросил Михай.

И опять тот же холодный недоуменный взгляд.

— А что это такое?

«Что это такое?» — «Что значит любовь?» Все мудрецы мира не в силах объяснить это тому, кто не испытал такого чувства.

— Какой ты еще ребенок! — горестно вздохнул Тимар. Поднявшись, он отошел от Тимеи.

Тимея тоже встала.

— Нет, мой супруг, я уже не ребенок. Я знаю, что я — ваша жена. Я дала вам обет верности и поклялась в этом перед богом. Я буду вам верной, покорной женой. Такова моя судьба. Вы сделали для меня столько добра, что я до гробовой доски буду благодарна вам. Вы — мой господин. И я сделаю все, что вы прикажете.

Михай отвернулся и закрыл лицо руками.

Ее взгляд, в котором таилась глубокая душевная боль, тоска по счастью, расхолаживал охваченного желанием Тимара. Кто отважится обнять мученицу? Кто способен прижать к груди изваяние святой в терновом венце, с пальмовой ветвью в руках?

«Я сделаю все, что вы прикажете!»

И только теперь Михаю стало ясно, какую сомнительную победу он одержал.

Его жена — прекрасная мраморная статуя.


Дьявол-хранитель



Бывает, мужу не удается покорить сердце жены, завладеть ее чувствами, и она не отвечает ему взаимностью.

Иные мужья полагаются в таких случаях на лучшего целителя подобных недугов — на время. Как избавиться от зимы? Ожидать прихода весны.

Девушке в мусульманской семье с юных лет внушают, что до самого дня свадьбы она не должна видеть того, кто возьмет ее в жены, — своего будущего повелителя. Ее даже не спрашивают, любит она его или нет. Таким пустяком не интересуются ни родители, ни мулла, ни муж. Ее долг покорно и беспрекословно повиноваться мужу, который оценит ее женские прелести и прочие добродетели, а если уличит в измене, то вправе будет убить тут же, на месте. У девушки должно быть красивое лицо, живые глаза, тугие косы, а до сердца ее никому нет дела.

В доме приемного отца Тимею воспитывали иначе. Ей внушалось, что христианке позволительно мечтать лишь в меру, если же она слишком уж замечтается и увлечется, то ее сочтут преступницей и строго накажут. Вот Тимее и пришлось жестоко поплатиться за непростительную склонность к мечтательности.

Выходя замуж за Тимара, Тимея старалась подавить в себе всякие чувства и желания, чтобы быть готовой исполнять свои супружеские обязанности. Если бы она позволила себе предаваться мечтам, то путь ее, видимо, лежал бы туда же, куда темной ночью шла Аталия, дважды споткнувшись о тело распутной женщины, спящей на мостовой… Но Тимея не способна была на такой поступок. И она заморозила, заживо похоронила свое чувство и вышла замуж из благодарности за человека, которого глубоко уважала и которому многим была обязана.

Такого рода случаи нередки. И тот, кто вышел замуж без любви, тоже утешает себя мыслью, что вот придет весна и согреет сердце…

На другой же день после женитьбы Михай отправился с молодой супругой в свадебное путешествие. Они объездили всю Швейцарию, побывали в Италии. Но домой они вернулись такими же, какими уехали, — в их отношениях ничего не изменилось. Ни чарующие долины Швейцарии, ни благоуханные рощи солнечной Италии не принесли Тимее исцеления.

Михай осыпал молодую жену ценными подарками, покупал ей роскошные платья и драгоценности. Он знакомил ее с достопримечательностями и развлечениями больших городов. Но ничто не могло пробудить в ней чувства. Лунные лучи, даже собранные в пучок зажигательным стеклом, не способны дать тепла.

Жена Михая была кроткой, чуткой, благодарной, покорной, и только сердцем ее муж не мог овладеть. Ни дома, ни в путешествии она не дарила ему душевного тепла. Сердце ее оставалось холодным.

Вернувшись из-за границы, Тимар окончательно понял, что женился на женщине, которая не любит и никогда не полюбит его.

Одно время он даже подумывал о том, не покинуть ли ему Комаром и не переселиться ли в Вену. Быть может, там удастся начать новую жизнь…

Но потом он все-таки решил остаться в Комароме и обосноваться в бывшем доме Бразовичей. Он обставит его по-новому и поселится там с Тимеей. А свой собственный дом оборудует под контору; тогда в дом, где он живет с женой, к нему не будут приходить по торговым делам, и, таким образом, никто не заметит их взаимной отчужденности.

В светском обществе на званых вечерах и балах Тимея всегда появлялась в сопровождении мужа. В определенное время она всякий раз напоминала Тимару, что уже поздно, пора ехать домой, и, взяв его под руку, чинно удалялась. Все восхищались этой супружеской четой, завидовали Тимару, считая его счастливейшим из мужей. Какая, мол, красавица его жена и как она ему преданна!

О, если бы она не была столь верной и добродетельной! Тогда Михай мог бы, по крайней мере, возненавидеть ее.

Но безупречную репутацию Тимеи не могли запятнать никакие наветы недоброжелателей.

С приходом весны ее холодное сердце ничуть не оттаяло. Напротив, ледяной панцирь стал еще толще и непроницаемей.

Михай проклинал свою участь.

Все его несметные сокровища не помогли ему завоевать сердце супруги. Ему казалось, что роскошь, в которой они жили, только усиливала их взаимную отчужденность. В тесном жилище муж и жена скорее сближаются. Батрак, поденщик или матрос, у которого ничего нет, кроме его каморки, койки да стола, куда счастливее его, богача Тимара. Дровосек, который трудится в лесу вместе с женой, тоже счастливый человек. Закончив тяжкий труд, они усаживаются на траве, хлебают фасолевый суп из одного горшка и после этой неприхотливой трапезы горячо целуются.

Да, лучше быть бедняком.

Тимар возненавидел свое богатство и решил избавиться от него. Если он потерпит неудачу и разорится, думал он, ему будет легче сблизиться с женой.

Но обеднеть Тимару так и не удалось. Удача всегда сопутствует тому, кто за ней не гонится. За какое бы рискованное дело он ни брался, оно всякий раз увенчивалось блистательным успехом. Когда он бросал кости, ему неизменно выпадала шестерка, а если в азартной игре он шел на крупный риск, желая проиграться, то непременно срывал весь банк. Казалось, деньги сами текли к нему, и когда он бежал от них, прятался от золотого дождя, они все равно находили его и наполняли его карманы.

А он с величайшей радостью отдал бы Все сокровища за один сладкий поцелуй жены.

Казалось бы, деньги всевластны! Чего только не купишь на золото! Лживую любовь, притворные улыбки, наигранные чувства, ласки порочных женщин. Но нет, не купить Тимару любовь той единственной женщины, которая ему дороже всего в мире, которую он беззаветно любит! Временами ему хотелось теперь возненавидеть жену. Он пытался внушить себе, что она любит другого, что она изменяет ему.

Но, увы, Тимея не подавала ему ни малейшего повода к ненависти. Она никуда не ходила без мужа и всегда прогуливалась с ним под руку. В обществе же держалась с таким достоинством и с таким безупречным тактом, что никто даже не осмеливался сказать ей комплимент. На балах она не танцевала, уверяя, что в юные годы ее не учили танцевать, а теперь ей, замужней женщине, «на старости лет» поздно учиться. Она общалась только с почтенными пожилыми женщинами. И если муж по делам на неделю отлучался из города, она безвыходно сидела дома.

Когда женщина бывает в обществе, люди все подмечают, а за глухими стенами ничего не увидишь.

Михай терзался сомнениями, упорно доискиваясь правды.

В одном доме с Тимеей жила Аталия.

Аталия отнюдь не была ангелом-хранителем, оберегавшим честь Михая, напротив, она с дьявольской злобой, как цербер, стерегла его жену. Она неусыпно следила за каждым шагом Тимеи, за каждым ее движением, ловила каждое ее слово, угадывала ее затаенные мысли, прислушивалась к невольному вздоху; от ее пристального взгляда не ускользала ни одна слезинка. Казалось, она разгадывала даже сновидения Тимеи. Аталия люто ненавидела супружескую пару и выжидала случая погубить Тимею в глазах Тимара. Как жаждала она подметить хоть малейший признак ее неверности!

Повинуясь велению сердца, Тимея попросила Михая оставить Аталию и ее мать Зофию у них в доме; но если б она руководствовалась рассудком, она не могла бы придумать себе более надежного стража, чем эта особа, бывшая невеста человека, встречаться с которым ей теперь было невозможно.

Горящий ненавистью взгляд Аталии неотступно преследовал Тимею.

Покамест дьявол, стоящий на страже, молчал, Тимею не мог бы осудить даже сам господь бог. А дьявол молчал.

Аталия и в самом деле была домашним цербером.

Ни одна мелочь в доме не ускользала от ее бдительного ока. Она жила с одним-единственным желанием — подстроить Тимее какую-нибудь каверзу.

Аталия разгадала тщеславное желание Тимеи: той хотелось блеснуть великодушием, и она обходилась с бывшей хозяйкой дома как с родной сестрой. Тогда Аталия назло Тимее стала везде и всюду подчеркивать, что она всего лишь прислуга.

Чуть ли не каждый день девушка являлась убирать комнату, но Тимея неизменно вырывала у нее щетку из рук; стоило Тимее на минутку отвернуться, как Аталия принималась чистить платье «своей госпожи». Когда к обеду приходили гости, Аталию приходилось буквально силой вытаскивать из кухни и усаживать за стол.

Тимея вернула Аталии все ее туалеты, дорогие наряды и украшения. Шкафы были битком набиты платьями из тюля, тонкой шерстяной ткани, парчи и шелка, но она намеренно выряжалась в какой-нибудь затасканный халат и расхаживала в нем. И при этом испытывала особенную радость, когда, стоя у плиты, прожигала в халате дыру или, заправляя лампы, сажала на нем пятно. Она знала, как досадовала на это Тимея. Аталии вернули и все ее драгоценности, но она не надевала их, а купила за десять крейцеров стеклянную брошь и нацепила ее на себя.

Однажды Тимея отняла у нее брошь, и ювелир по ее просьбе заменил стекляшку благородным опалом; грязную, затасканную одежду Аталии она собрала и бросила в огонь, а потом заказала для названой сестры такое же платье, в каком ходила сама.

Тимею можно было огорчить, но не рассердить. Аталия раболепствовала перед ней. Если та просила ее о чем-нибудь, она со всех ног, точно рабыня-негритянка, подгоняемая плеткой, бросалась выполнять просьбу. Аталия говорила с «госпожой» каким-то неестественно тонким голосом, даже слегка шепелявя при этом: «Шердечко мое, Тимея!», «Шинеглазая моя крашавица!», «Шештричка моя ненаглядная!». От ее приторного и униженного тона Тимее становилось не по себе.

И уж совершенно невозможно было ее уговорить обращаться к Тимее на «ты».

Желая досадить Тимее и Тимару, вызвать их раздражение, она на все лады расхваливала их друг перед другом.

Оставаясь наедине с Тимеей, Аталия то и дело вздыхала: «Ах, какая вы счастливая, Тимея! Какой у вас замечательный муж! Он так вас обожает!» Когда же возвращался домой Тимар, она, прикидываясь наивной, попрекала его: «Разве можно так задерживаться! Тимея прямо извелась, она в полном отчаянии. Ждет не дождется вас! Войдите к ней незаметно да закройте ей потихоньку глаза, пусть догадывается, кто это. Вот будет сюрприз!»

Супруги волей-неволей терпели Аталию. Но ее ехидные выходки задевали их до глубины души. Ведь они не были счастливы. И Аталия знала это лучше всех на свете.

По странной иронии судьбы они лишились покоя в собственном доме. Аталия назойливо заискивала перед ними, раздражая их своей рабской угодливостью.

Когда же Аталия оставалась одна, она сбрасывала мучительную для себя и для других маску и давала выход долго сдерживаемой ярости.

С остервенением швыряла она на пол щетку, которую только что отобрала у нее Тимея, и принималась бить палкой по креслам и кушеткам, делая вид, что выколачивает из них пыль, а на самом деле вымещая на них свою злобу. Входя в комнату, она норовила прищемить подол платья, разорвать рукав или, на худой конец, сломать ручку двери; все это доставляло ей явное удовольствие. Груды битой посуды, сломанные стулья, искалеченная мебель свидетельствовали о припадках ее бешеной ярости.

Но всю накипевшую за день злобу Аталия обычно обрушивала на свою немую жертву. Это существо не было лишено дара речи, но молчало оттого, что боялось раскрыть рот. То была ее мать. Злополучная Зофия пряталась от дочери и до смерти боялась остаться с ней наедине. Во всем доме только она слышала подлинный голос Аталии, только перед ней Аталия ежедневно, не таясь, изливала свою злобу и ненависть. Она страшилась ночевать в одной спальне с дочерью и не раз в минуты откровенности показывала преданной старой кухарке синяки и ссадины на руках и на теле — следы ногтей красавицы Аталии. Заходя вечером к матери, Аталия больно щипала ее и шипела на ухо:

— Зачем ты родила меня на свет?!

Эта садистка испытывала истинное наслаждение, если ей удавалось дать пинок любимой собачонке Тимеи.

А с каким злорадным удовольствием наговаривала она хозяйке на прислугу: мол, и такие они, и сякие, и один убыток от них, — только и делают, что целыми днями судачат про хозяев на кухне. Это нашептывалось Тимее изо дня в день.

Поздно вечером Аталия с заискивающим видом и затаенной злобой в сердце прощалась с Тимеей и уходила наконец спать. Она не позволяла помочь себе раздеться и нетерпеливо сбрасывала одежду, отрывая пуговицы и петли, ожесточенно рвала гребнем волосы, словно паклю. Затем, отшвырнув платье в угол, задувала свечу, оставляя фитиль тлеть: пусть-де наполнит спальню чадом, и бросалась на постель. Впившись зубами в подушку, она рвала наволочку и измышляла людям адские муки. Сон приходил к ней только тогда, когда в ночной тишине она улавливала стук захлопывающейся двери. То хозяин дома, муж ненавистной Тимеи, уходил в свою одинокую комнату. С чувством злобной радости она засыпала.

Аталия отлично знала, что молодожены не были счастливы.

С затаенным злорадством ожидала она развязки.

Но ни один из супругов не выдавал своих переживаний. Между ними ни разу не возникало споров, размолвок и шумных ссор. Они не обронили ни одного неосторожного вздоха.

Тимея оставалась прежней. Но Михай день ото дня мрачнел все больше. Правда, и теперь он часами просиживал рядом с женой, иногда брал ее руку, но в глаза уже не заглядывал; вставал и уходил, не проронив ни слова. Мужчины не умеют владеть собой так, как женщины, и не в силах скрывать свои душевные тайны.

С некоторых пор Тимар все чаще стал отлучаться из дома и, говоря, что приедет в такой-то день, всякий раз под благовидным предлогом неожиданно возвращался раньше намеченного срока. Он скрывал подлинную причину своих внезапных приездов. А между тем его терзали подозрения, он явно ревновал жену.

Однажды Михай сказал домашним, что ему надо съездить в Леветинце по делам и что он вернется оттуда не раньше, чем через месяц. В путь он собирался так тщательно, будто и в самом деле надолго уезжал.

На прощание супруги обменялись холодным поцелуем. Аталия видела это. На лице ее мелькнула усмешка.

Другой бы и не заметил этой кривой усмешки, не уловил бы таившегося в ней ехидства, но Михаю она бросилась в глаза.

Казалось, Аталия издевается над одураченным мужем, ее улыбочка словно говорила: «Поскорей бы ты выкатился!»

И Михай уехал, унося в душе яд этой усмешки.

Под гнетом этих сомнений он ехал по направлению к Леветинце до полудня, а затем, круто повернув лошадей, помчался обратно и поздно вечером прибыл в Комаром.

В доме имелся отдельный вход в его комнату, ключ от которой он всегда носил в кармане. Михай решил тихонько пробраться в свою спальню, а оттуда через прихожую незаметно пройти в спальню Тимеи.

Двери в комнату жены никогда не запирались. Обычно Тимея до поздней ночи читала, лежа в постели, когда же она засыпала, горничной приходилось гасить свечу.

Рядом со спальней Тимеи находилась комната Аталии и тетушки Зофии.

Михай бесшумно подошел к двери спальни Тимеи и осторожно приоткрыл ее.

В доме все спали. Царила тишина.

Под молочно-белым абажуром мерцал ночник, тускло освещая комнату.

Михай раздвинул полог, и взору его предстала спящая красавица с беломраморным лицом, выражавшим святую невинность, та самая красавица, которую он однажды с тревожно бьющимся сердцем возвращал к жизни в каюте «Святой Борбалы». Казалось, она и теперь спала таким же глубоким сном. Веки ее не дрогнули, когда Тимар встал рядом, ведь говорят, только любящая женщина даже во сне чувствует присутствие любимого человека…

Склонившись к жене, Михай прислушивался к биению ее сердца. Сердце Тимеи билось спокойно и размеренно.

Ни малейшего намека на измену. Никакой пищи голодному, жаждущему крови чудовищу.

Михай долго стоял у кровати, пристально глядя на спящую.

Но вдруг он вздрогнул и, обернувшись, увидел перед собой Аталию. Она была одета и держала в руке витую восковую свечу.

На лице ее застыла язвительная усмешка.

— Вы что-нибудь забыли дома? — шепотом спросила она.

Михай почувствовал себя вором, пойманным на месте преступления.

— Тсс! — Он показал рукой на спящую Тимею и поспешно отошел от ее кровати. — Я забыл дома свои бумаги.

— А не разбудить ли Тимею, чтобы она их достала?

Деловые бумаги Тимара хранились в его рабочем кабинете. И то, что его впервые в жизни уличили во лжи, было очень неприятно.

— Не надо ее будить, бумаги у меня. Я искал здесь ключи.

— Ну и как, нашли? — ехидно спросила Аталия, зажигая свечу.

Она услужливо проводила Тимара до кабинета, поставила подсвечник на письменный стол, но уходить, видимо, не собиралась.

Михай с растерянным видом стал рыться в бумагах, никак не находя нужного документа. И не удивительно — ведь он и сам толком не знал, чего ищет. Наконец он запер письменный стол, так ничего и не вынув оттуда.

И снова увидел насмешливую улыбку Аталии.

— Вам что-нибудь угодно? — вкрадчиво спросила Аталия, перехватив устремленный на нее вопросительный взгляд Михая.

Михай промолчал.

— Может быть, вы хотите, чтобы я вам кое-что рассказала?

От этих слов все поплыло у Михая перед глазами. Он не в силах был проронить ни слова.

— Хотите, чтобы я рассказала вам о Тимее? — глухо проговорила Аталия, подойдя к нему вплотную и, как жалом, пронзая его злобным взглядом, словно пытаясь заворожить.

— А что вы знаете о ней? — запальчиво бросил Михай.

— Все. Хотите, все расскажу?

Михай колебался.

— Предупреждаю заранее; вы будете очень несчастным, когда узнаете все, что знаю я.

— Говорите.

— Ладно! Так слушайте же. Мне прекрасно известно, так же, впрочем, как и вам, что Тимея вас вовсе не любит. И вы знаете не хуже меня, кого она любит. Одного лишь вы не знаете — что Тимея верна вам и чиста, как младенец.

Тимар вздрогнул.

— Вы ждали от меня совсем другого, не правда ли? Вам хотелось бы, чтобы я опорочила вашу супругу, тогда вы могли бы возненавидеть ее, оттолкнуть от себя! Нет, сударь, вы выбрали себе в жены мраморную статую, которая не любит вас, но никогда вам не изменит. Я одна знаю это, твердо в этом уверена. О, ваша супружеская честь ревностно оберегается. Приставь вы к Тимее многоглазого Аргуса, он не был бы более надежным стражем, чем я. Все, что делает, говорит и думает эта женщина, сразу же становится мне известно, я отгадываю любое ее желание. Вы дорожите своей честью и мудро поступили, приняв меня в свой дом. И вы не прогоните меня отсюда, хотя и ненавидите, потому что хорошо знаете: пока я здесь, человек, которого вы больше всего опасаетесь, не приблизится к вашему очагу. Я самый надежный замок на дверях вашего дома. Так знайте же: когда вы уезжаете из города, ваш дом превращается в монастырь. В этой обители не принимают ни мужчин, ни женщин. Письма, приходящие на имя вашей жены, вы найдете нераспечатанными на своем письменном столе. Вы можете прочесть их или бросить в огонь, как вам угодно. Ваша супруга во время вашего отсутствия не показывается на улице одна, только со мной и не иначе, как в карете. Излюбленное место ее прогулок — остров, и там я неотступно при ней. Я вижу, как она страдает, но не слышала от нее ни единой жалобы. Да и разве станет она жаловаться мне? Мне, испытавшей подобные же муки! К тому же страдала-то я из-за нее. Ведь раньше я была счастлива, я была любима. А с тех пор как она появилась в этом доме, я стала несчастной. Не беспокойтесь, не заплачу. Все переболело, я разлюбила, и теперь уж ничего, кроме ненависти, не осталось в моей душе. Так вот, вы можете смело доверить мне свой дом. Можете спокойно разъезжать по белу свету, — я верный ваш страж. Если, возвратившись из странствий, вы найдете свою супругу живой, то будьте уверены, — она верна вам. Клянусь вам, сударь: стоит ей обменяться приветливой улыбкой с тем человеком или прочесть его письмо, как я удушу ее вот этими руками, не дожидаясь вас, и вы приедете уже на похороны. Теперь вам понятно, что вы оставляете дома вместо себя? Отточенный кинжал, острие которого направлено в сердце вашей супруги! Где бы вы ни находились, вы не будете знать покоя, — вам всюду будет мерещиться этот кинжал! И хотя вы испытываете отвращение ко мне, презираете меня, вы вынуждены прибегать к моим услугам.

Тимар молча, в каком-то страшном оцепенении, внимал этому зловещему признанию.

— Я рассказала вам все, что знаю о Тимее, о вас, и все, что чувствую сама. Еще раз повторяю, вы женились на девушке, которая любит другого, а тот, другой, принадлежал прежде мне. Вы отняли у меня родной дом, все мое состояние. Но этого было вам мало, вы сделали хозяйкой Тимею. Ну и что же, видите — судьба мстит вам. Ваша супруга — настоящая мученица. Сами вы жестоко страдаете, так как для вас невыносима мысль, что вы сделали несчастной женщину, которой так добивались. Ведь Тимея не увидит счастья, пока вы живы. Теперь вы все знаете, милостивый государь, и можете с отравленной душой покинуть свой дом. Вы обречены страдать всю жизнь, вам нигде не найти утешения, и я от всей души радуюсь этому!

С пылающим лицом, сверкающими глазами, скрежеща зубами, склонилась фурия над Михаем, бессильно опустившимся в кресло; рука ее была сжата в кулак, и казалось, она вонзила в его сердце невидимый кинжал.

— А теперь… прогоните меня из вашего дома, если у вас хватит духа.

На красивом лице ее не было сейчас ничего от женского обаяния. Она сбросила с себя маску покорности, неуемная злоба и ненависть перекосили ее черты.

— Прогоните меня отсюда, если можете!

И Аталия гордо, словно торжествующий демон, удалилась из комнаты Михая, унеся с собой горящую свечу. Потрясенный Михай остался в темноте. Сказала же ему Аталия, что она вовсе не его покорная слуга, а неусыпный страж этого злополучного дома.

Когда Аталия со свечой в руке направлялась к спальне Тимеи, какой-то тайный голос советовал ему догнать ее и бросить ей в лицо: «Ну, так оставайтесь одна в этом проклятом доме!» А потом ринуться в спальню Тимеи, схватить ее на руки, как в тот роковой вечер, когда «Святая Борбала» потерпела крушение, и с криком: «Тонем! Спасайся кто может!» — убежать из этого дома и унести ее туда, где никто не осмелился бы ее стеречь.

Мысль эта сверлила мозг. Видимо, так и следовало бы поступить.

Дверь спальни приоткрылась, стоя на пороге, Аталия еще раз обернулась и вызывающе взглянула на Тимара. Потом она исчезла в спальне, плотно притворив за собой дверь. Дважды повернулся ключ в замке. Тимар остался в непроглядной темноте.

Итак, судьба его решена. Михай поднялся с кресла. В полной темноте, — чтобы никто не узнал, что он ночью нагрянул домой, — Тимар уложил вещи в саквояж. Потом тихонько вышел из комнаты, осторожно запер дверь и крадучись, как вор, покинул дом. Сатана в образе спесивой красавицы изгнал Тимара из его дома.

Была холодная апрельская ночь. Ветер завывал, мокрый снег бил в глаза. Что и говорить, подходящая погода для того, кто хочет поскорей скрыться с глаз!

Невзирая на метель, Тимар двинулся в путь в открытой пролетке. А ведь в такую ненастную погоду добрый хозяин и собаку не выгонит из дому!


Весеннее цветение



Ненастье, какое обычно бывает в конце зимы, сопровождало Михая до самого города Байи. Кое-где поля были покрыты свежевыпавшим снегом, кругом чернел голый лес.

Мрачные думы, одолевавшие Тимара, вполне гармонировали с ненастьем.

Безжалостная Аталия была права.

Несчастен не только муж, но и жена.

Но муж несчастен вдвойне, ибо это он обрек на страдания и жену и себя.

Ему приходится расплачиваться за ложный шаг.

Обнаружив сокровища Тимеи, Тимар присвоил их, надеясь с их помощью когда-нибудь покорить сердце Тимеи, добиться ее руки.

Теперь он достиг цели, но ему приходится жестоко расплачиваться. Даже самый обездоленный бедняк может быть счастливым. А вот он, преуспевающий богач, не знает, что такое настоящее счастье.

Неужели ему суждено вечно быть несчастным?

Разве он недостоин любви, разве лишен благородных черт, благодаря которым мужчина может снискать любовь женщины? У него правильные черты лица, выразительные глаза, крепкая, статная фигура, отменное здоровье, горячее сердце! Разве его не может всем сердцем полюбить женщина, полюбить таким, каков он есть, даже если он обеднеет?

И тем не менее он не любим.

Эта мысль неотвязно преследовала Тимара.

Тяжелее всего для мужчины сознавать, что он не может внушить женщине любовь к себе.

Для чего же жить в таком случае? Какой смысл в безотрадном существовании? Зачем заниматься земледелием, торговать, загребать кучу денег, подсчитывать барыши?

Может быть, посвятить себя служению людям?

Да, пожалуй, это будет для него последней отрадой.

Кого не любят в семье, тот ищет радостей вне дома.

Лишенный семейного счастья человек принимается сажать деревья и разводить цветы. Это первое его увлеченье. Потом он начинает увлекаться разведением породистых кур и другой домашней птицы. И, наконец, ударяется в филантропию. Но какой от этого толк? Разве люди стоят того, чтобы им делать добро?

До самой Байи эти горестные мысли преследовали Тимара.

В Байе он остановился. Здесь у него была своя контора и торговая база. Сюда ему направляли корреспонденцию во время его разъездов по делам. И на этот раз там накопилась целая кипа писем. Тимар равнодушно распечатывал их и бегло просматривал. Сейчас ему было безразлично, вымерзла или нет сурепка, повысилась ли пошлина на вывозимые в Англию товары и поднялись ли цены на благородные металлы.

И все же два письма очень обрадовали Тимара. Они были от его маклеров, одно из Вены, другое из Стамбула. Прочитав письма и положив их в карман, он почувствовал, что безразличие сменилось приливом бодрости. И снова с присущей ему энергией Михай стал отдавать распоряжения агентам и приказчикам и внимательно выслушивать доклады управляющих. Покончив с делами, он отправился дальше.

Теперь его поездка приобрела какой-то смысл.

Цель у Тимара была весьма скромная — доставить радость бедным людям, которые так в ней нуждались. Зато, когда это ему удавалось, он испытывал глубокое удовлетворение.

Ненастье внезапно сменилось ясной погодой. Засияло яркое, горячее солнце, и, как нередко бывает в Венгрии, зима быстро уступила место лету. К югу от Байи ландшафт заметно изменился.

Михай быстро продвигался на перекладных к югу. Природа пробуждалась не по дням, а по часам. Уже под Мохачем лес опушился нежной зеленью. Вокруг Сомбора поля были покрыты бархатным, темно-зеленым ковром. Луга возле Нови-Сада пестрели весенними цветами. А в окрестностях Панчовы взор радовали ровные всходы золотистой сурепки, густо цвели абрикосы и миндаль, и холмы, казалось, были покрыты нежно-розовой снежной пеленой. Два дня Михай ехал словно в сказочном царстве. Еще третьего дня в Комароме белели снежные поля, а сегодня на нижнем Дунае уже зеленеют леса и цветут луга.

Переночевав в своей леветинцской усадьбе, Тимар дал управляющему нужные распоряжения и на другой день, чуть свет, сел в бричку и отправился в дунайский порт — проведать свои суда, стоявшие у причала. В порту он нашел дела в полном порядке. Да иначе и быть не могло — ведь за разгрузкой кораблей наблюдал опытный и ревностный Янош Фабула.

— Вы можете быть спокойны, сударь, поезжайте себе стрелять диких уток!

И г-н Тимар Леветинци отправился на охоту, благо была пора весенней тяги. Михай велел пригнать небольшую лодку, погрузить в нее недельный запас провизии, взял с собой двустволку и вдоволь патронов. Никто не удивится, если он недельку пробудет в камышах, думал Михай, ведь в весеннюю пору они так и кишат дичью. Стаями плавают здесь кряквы, то и дело взлетают бекасы, кулики, вальдшнепы, бродят цапли, на которых охотятся из-за их красивых перьев; попадается в зарослях и пеликан, даже египетский ибис нет-нет да подвернется на мушку, а кому повезет, тот подстрелит и фламинго. Раз уж страстный охотник забрался в это царство болот, его, пожалуй, не скоро дождутся! Михай Тимар был страстный охотник. Но на этот раз, отправляясь на охоту, он даже не зарядил ружья.

Он тихонько направил лодку по течению и незаметно доплыл до Остравы. Там он налег на весла и пересек Дунай. Обогнув мыс, он осмотрелся кругом и быстро сориентировался.

Над зарослями камыша, простиравшимися к югу от острова, отчетливо виднелись вдали верхушки знакомых тополей. Туда-то и поплыл Тимар.

Нелегко пробиться на лодке сквозь густые заросли. Приходится плыть зигзагами. Но для бывалого человека это не препятствие. Михай же, побывав хоть раз в каком-нибудь месте, мог уже найти туда дорогу даже в темноте.

…А что поделывают сейчас Альмира и Нарцисса?

Чем же им еще заниматься в такое чудесное весеннее утро, как не охотой…

Но у охоты есть свои законы. Нарцисса лучше всего охотится на мышей ночью, Альмире же ночной охотой заниматься нельзя. Охотиться же на птиц Нарциссе строго-настрого возбраняется. Альмире запрещено ловить сурков — в позапрошлом году они появились здесь, перебравшись по льду Дуная, да и прижились на острове.

Значит, Альмире и Нарциссе остается охотиться на обитателей прибрежных вод. И это самая увлекательная охота!

Вот Альмира входит в прозрачную воду, пробирается среди камней, мягко ступая по гальке, и осторожно запускает лапу в ямку, где что-то темнеет. Но тут же мгновенно она отдергивает лапу и, ковыляя на трех лапах, скуля и повизгивая, выскакивает из воды; за лапу уцепился клешнями большой черный рак. Альмира отчаянно визжит, пока ей не удается наконец стряхнуть чудовище. Затем они с Нарциссой с двух сторон наступают на рака. Эх, не дурно бы полакомиться, не затрачивая при этом слишком больших усилий. Но несговорчивое чудовище, разумеется, не разделяет их намерений и, пятясь, отступает к реке. Охотники то спереди, то сзади подбрасывают его лапами, пока рак не переворачивается на спину. Тут все трое замирают в нерешительности, не зная, как быть дальше.

Но вдруг Альмира вся превратилась в слух, внимание ее привлек какой-то шум в камышах. Кто-то подплывал к острову. Почуяв знакомого, собака не залаяла, а приглушенно заворчала, — она явно радовалась пришельцу.

Михай спрыгнул с лодки на берег и привязал ее к стволу ивы. Погладив подбежавшую к нему Альмиру, он спросил:

— Ну, как вы тут поживаете? Все ли благополучно на острове?

Собака, ласково ворча, что-то ответила ему, разумеется, на своем ньюфаундлендском языке. Судя по ее интонации, она сообщала добрые вести.

Вдруг ужасный визг нарушил эту идиллическую сцену. Случилась беда, которую, впрочем, не трудно было предвидеть. Нарцисса так близко подошла к лежавшему на спине и судорожно извивавшемуся чудовищу, что оно вцепилось клешней ей в ухо, а лапками в морду.

Тимар тут же подскочил и так ловко ухватил злодея за бока, что тот не смог пустить в ход свои грозные клешни. Крепко сжав раку шею, Михай заставил его выпустить жертву, а затем с такой силой швырнул его на прибрежные камни, что тот разбился в лепешку, отдав свою черную душу дьяволу. Тут Нарцисса в порыве благодарности вскочила на плечо своему спасителю и оттуда, с высоты своего положения, злобно, но с опаской зашипела на поверженного противника.

Совершив геройский поступок из тех, что описываются в романах, Тимар стал выгружать привезенные в лодке вещи.

Уложив их в большую котомку, он легко вскинул ее на плечи. Но как быть с двустволкой? Альмира злобно рычала при виде человека с ружьем. Оставлять же ружье на берегу было опасно: ведь кто-нибудь мог высадиться на острове и похитить его.

И Тимар нашел выход. Он позволил Альмире ухватить ружье зубами, и могучий пес легко понес двустволку, словно пудель тросточку хозяина.

Нарцисса осталась на плече Михая и мурлыкала ему на ухо.

Михай пошел вслед за Альмирой.

Вступив на тропку, проложенную в траве, Михай почувствовал себя совсем другим человеком. На благодатном острове царил безмятежный покой, было дремотно и тихо. Блаженная тишина навевала мечтательное настроение.

Сейчас, весной, здесь был настоящий земной рай!

Пышно цвели плодовые деревья, похожие на белые и розовые шатры. Ветви цветущего шиповника гнулись до самой земли и, сплетаясь, образовывали причудливые цветочные гроты. Ковер ярко-зеленой травы был заткан голубым узором фиалок и усыпан червонным золотом; озаренные солнцем цветы пробуждались к любви и источали сладчайшее благоухание. Воздух был напоен пряным ароматом весны. Вдыхая его, человек как бы упивался любовным напитком. Над лужайками не смолкало жужжание, и в этом таинственном жужжании чудился отзвук божественного гласа, а в чащах цветов — всевидящее око.

Прекрасен и величав был храм природы…

Но в каждом храме должны быть певчие, и вот, откуда-то сверху, донеслось щебетанье птиц. Соловьиные трели звучали как священная Песня песней, а пение жаворонка — как славословие, и эти песни были куда прекрасней и торжественней, чем песнопения пророка Давида.

Наконец густые кусты сирени, усыпанные пышными гроздьями цветов, расступились, Михай увидел хижину обитателей острова и замер на месте, словно зачарованный.

Маленький домик, казалось, был охвачен пламенем. Но там полыхали не языки огня, а яркие алые розы; вьющиеся розы оплели стены домика до самой крыши, а вокруг росло множество розовых кустов — целый розарий. Развесистые деревья, пирамидальные тополя, живая изгородь, беседка — все было увито розами. То была сказочная тенистая роща, райский сад, где купы разноцветных роз источали живительный аромат.

Едва Михай ступил на дорожку, вьющуюся среди розария, как услыхал громкое радостное восклицание:

— Ах, это вы, господин Тимар!

Навстречу ему бежала девушка. Тимар по голосу сразу узнал Ноэми. Да, то была маленькая Ноэми, которую он не видел целых два с половиной года.

Как она выросла с тех пор! Стала женственной, расцвела, похорошела. На щеках ее цвел здоровый румянец, глубокие глаза горели каким-то чистым огнем. В одежде ее уже не замечалось небрежности подростка. На ней было простое, но опрятное, изящное платье. В пышных золотистых волосах алела распускающаяся роза.

— Ах, господин Тимар! — воскликнула девушка и, радушно приветствуя гостя, протянула ему руку.

Михай ответил на нежное девичье рукопожатие, и его взгляд на минуту задержался на лице Ноэми.

Девушка смотрела на него, и лицо ее так и сияло от радости.

— Как давно мы не видели вас! — проговорила Ноэми.

— А как вы похорошели с тех пор! — ответил Тимар, и в его словах звучала неподдельная нежность.

Странные вещи творит природа. У иной прехорошенькой девчушки черты лица с возрастом грубеют, тяжелеют, а иная, напротив, расцветает, лицо ее становится утонченным, неотразимо прелестным. Вероятно, все это вполне объяснимо. Ведь на девичий облик накладывают отпечаток и зарождающиеся чувства, и благородные порывы, и дурные страсти. Горе, радость, треволнения влияют на душевный мир девушки и преображают черты ее лица.

Глаза Ноэми светились радостью…

— Значит, вы еще помните меня? — спросил Тимар, удерживая ее маленькую ручку в своей руке.

— Мы очень часто вас вспоминали.

— Как здоровье матушки Терезы?

— А вот она сама идет к нам.

Когда Альмира подбежала к своей хозяйке с ружьем в зубах, Тереза догадалась, что на остров прибыл какой-то добрый гость, и вышла ему навстречу.

В человеке, который уверенно шагал к их дому в своей неизменной серой куртке, с котомкой за плечами, она сразу же узнала шкипера и поспешила к нему навстречу.

— Добро пожаловать! А мы уж давно вас ждем! Как хорошо, что вы все-таки вспомнили о нас! — воскликнула Тереза, сердечно обняла Михая и тут же заметила, что сумка у него довольно увесистая.

— Альмира! — бросила она собаке, которая не отступала от нее ни на шаг. — А ну-ка возьми сумку и неси ее домой.

— Там разная еда, жареное мясо, — заметил Михай.

— Вот как! Тогда гляди в оба, Альмира, чтобы Нарцисса не напроказила.

— Вот еще! Уж не такая невежа наша Нарцисса! — воскликнула Ноэми, надув губки.

Тереза ласково обняла и поцеловала дочку. Ноэми улыбнулась.

— Ну, а теперь идемте в дом! — сказала Тереза и дружески взяла Тимара под руку. — И ты с нами, Ноэми.

— Сейчас, только вот корзину отнесу, а то она уже полная.

На дорожке стояла огромная белая корзина, накрытая простыней. Ноэми, ухватившись за ручки, хотела было поднять ее, но Михай быстро подскочил к ней.

— Я помогу вам, а то ведь одной тяжело.

Ноэми расхохоталась. Она смеялась, как ребенок, — звонко, переливчато. Потом весело сдернула простыню, — корзина была доверху полна лепестками роз.

Все же Михай взялся за ручку корзины, и они понесли ее вдвоем по дорожке, обсаженной душистой лавандой.

— Вы варите розовую воду? — полюбопытствовал Михай.

Тереза переглянулась с Ноэми.

— Ишь, сразу смекнул, в чем дело!

— У нас в Комароме многие варят розовую воду. Этим промыслом занимаются обычно бедные женщины.

— Правда? Ну вот видите, роза — это просто дар природы! Глядите, какие красавицы — взора не оторвешь, к тому же они могут обеспечить человеку хлеб насущный. Прошлый год, знаете, был неурожайный — поздние заморозки погубили плоды, виноград и все посевы. Да и лето выдалось холодное, дождливое, и пчелы пропали, а тут еще домашняя птица и скот начали падать. Не будь у нас роз, худо бы нам пришлось. Остались бы мы без всяких запасов на зиму. К счастью, розы цветут каждый год, так что всегда могут выручить. А уж в прошлом году розарий просто прокормил нас, — мы сварили сто пятьдесят кварт розовой воды. Все это от нас забрали в Сербию, а мы в обмен получили пшеницу. Благословенье божье, а не цветы! Кормилицы наши!

Маленькая усадьба заметно расширилась с тех пор, как Тимар был здесь. К домику пристроили сушильню и небольшую летнюю кухню для варки розовой воды. Посредине находился очаг с медным котлом, из его крана медленно капала розовая вода. В большом чане возле очага отстаивались выжимки розовых лепестков, а на широкой лавке лежали груды свежесорванных лепестков, они должны были завянуть перед варкой.

Михай помог Ноэми высыпать лепестки из корзины. Каким упоительным ароматом наполнилась кухня!

Ноэми положила голову на груду розовых лепестков и шутливо воскликнула:

— Как чудесно было бы поспать на розовой подушке!

— Глупышка ты, разве это можно! — наставительно заметила Тереза. — Ты бы больше не проснулась. Запах роз усыпил бы тебя навсегда.

— Ну и что ж? Зато какая прекрасная смерть!

— Ах ты скверная девчонка! — с укором сказала мать. — Значит, ты хотела бы умереть и оставить меня здесь одну?

Ноэми бросилась обнимать мать и, осыпая ее поцелуями, просила прощения.

— Что ты, моя любимая, единственная, дорогая мамочка! Нет, я никогда не оставлю тебя одну!

— Зачем же ты так шутишь? Вот и господин Тимар скажет, подобает ли дочери, да еще такому ребенку, как ты, — давно ли в куклы играла… — шутить над родной матерью и так огорчать ее?

Михай согласился с Терезой.

— Ну, а теперь, — распорядилась Тереза, — ты, Ноэми, оставайся здесь и присматривай хорошенько, чтобы не пригорело, а я пойду на кухню, приготовлю нашему гостю угощенье. Ведь вы погостите у нас денек? Не так ли?

— Я пробуду у вас и сегодня и завтра, если для меня найдется какая-нибудь работа, чтобы я смог помочь вам.

— О, за этим дело не станет! — воскликнула Ноэми. — Я найду вам такую работу, что и на неделю хватит!..

— Ишь ты какая! Что же это за работа? Экая выдумщица! — с улыбкой сказала Тереза.

— Да хотя бы растирать розовые лепестки.

— Он поди и не знает, как это делается.

— Как так не знаю? — возразил Тимар. — Дома у матери мне частенько приходилось этим заниматься.

— Верно, ваша матушка была хорошей хозяйкой?

— Превосходной…

— Должно быть, вы крепко ее любили?

— Еще бы!

— Она еще жива?

— Нет, давно умерла.

— Значит, у вас сейчас никого нет?

Тимар в раздумье опустил голову:

— Нет у меня никого…

Он сказал сущую правду.

Ноэми сочувственно заглянула в глаза Тимару…

А тот, заметив, что Тереза в нерешительности остановилась на пороге, вдруг хлопнул себя по лбу.

— Знаете что, тетушка Тереза? Бросьте, не ходите из-за меня на кухню готовить ужин. Я привез в котомке столько всякой снеди, что на всех хватит. Вот только на стол накроем…

— Кто же это так позаботился о вас? — спросила Ноэми. — Кто собирал вас в дорогу?

— Да наш добряк Янош Фабула, кому же еще.

— А, тот славный рулевой? Он с вами приехал?

— Нет, он грузит баржи на том берегу.

Тетушка Тереза прочла затаенные мысли Тимара и поступила так, как подсказывало ей сердце. Ей хотелось показать, что она вполне доверяет ему и ничуть не боится за Ноэми.

— Сделаем по-другому, — сказала она, — я присмотрю и за кухней и за котлом, а ты, Ноэми, пройдись с гостем по острову, пусть посмотрит, как много здесь изменилось, пока его не было у нас.

Ноэми привыкла беспрекословно исполнять приказания матери. Она быстро повязала голову пестрым турецким платком из чистого шелка, который был на диво к лицу ей. Тимар узнал свой подарок.

— До скорого свидания! — сказали друг другу мать и дочь с нежным поцелуем. Видимо, расставаясь даже на самый короткий срок, они прощались так, словно уезжали в дальние края, а встречались с объятьями и поцелуями, как после долгой разлуки… Это и понятно, ведь у бедняжек на всем свете больше никого не было…

Ноэми вопросительно взглянула на мать, а та в ответ кивнула ей головой.

И Ноэми с Тимаром отправились побродить по острову.

Тропинка была так узка, что им приходилось идти совсем рядышком. Альмира не отставала от них, то и дело просовывала свою огромную голову между ними, как бы разделяя их.

За три года островок заметно преобразился. Деревья и кусты буйно разрослись. Всюду виднелись следы заботливых рук. Тропа шла теперь через весь остров. Густой кустарник в роще был выкорчеван. Особенно разрослись тополя, — их стволы стали чуть ли не в два обхвата. Диким саженцам были привиты благородные сорта, а сохранившиеся низкорослые дички искусная рука превратила в живую изгородь. За плодовым садом, обнесенным живой изгородью, начинался луг, где мирно паслись козы и овцы. Маленький белый ягненок с красной лентой на шее наверняка был любимцем Ноэми.

Когда козы и овцы заметили девушку, они со всех ног бросились ей навстречу, радостно блея при этом (Ноэми, видимо, отлично понимала животных), и сопровождали их с Тимаром, пока они не пересекли пастбище и не дошли до живой изгороди на другом конце луга.

За лугом раскинулась чудесная роща; толстые стволы развесистых ореховых деревьев были гладкие, как шелк.

— Эти ореховые деревья — величайшая гордость мамы, — сказала Ноэми. — Им всего пятнадцать лет. Они только на годик моложе меня.

С какой милой непосредственностью было сказано это!

Справа от ореховой рощи простиралась топь. Тимар хорошо помнил эти места. Когда он впервые приехал на остров, ему пришлось пробираться через болото. Теперь низина заросла желтыми лилиями и какими-то огромными белыми цветами, по форме напоминавшими ландыши, а посреди болота неподвижно, как изваяния, стояли два аиста, — казалось, они безмолвно созерцали красоты природы.

Тимар открыл калитку в изгороди, и они очутились в лесной чаще. Ему нравился этот глухой, нетронутый лес. Но он заметил, что его спутница как будто испытывает смутный страх в этом заброшенном уголке.

— Вы по-прежнему одни на этом острове? — спросил Михай.

— Одни, совсем одни, — ответила Ноэми. — Время от времени в дни ярмарок к нам наведываются люди с того берега для закупок и обмена, а зимой сюда приезжают лесорубы, — они помогают нам рубить деревья и выкорчевывают кустарник. Плату за труд они берут деревьями. Ну, а с остальной работой мы управляемся сами.

— Но ведь выращивать плоды не так-то просто, это очень хлопотливое дело, с одними гусеницами пока управишься…

— О, с ними у нас не так уж много хлопот. Вон видите, сколько в кустах птичьих гнезд? Там живут наши «поденщики» — пернатые друзья наши. Здесь их никто не трогает, и они отплачивают нам за это сторицей — помогают уничтожать вредных насекомых. Слышите, как весело они щебечут?

Роща вся звенела птичьими голосами. Близился вечер, и пернатые спешили к своим гнездам, щебеча каждый на свой лад. Кукушки мерно отсчитывали время, а певчий дрозд насвистывал свой мотив, словно декламируя греческие стихи.

Вдруг Ноэми громко вскрикнула, побледнела, в испуге схватилась за грудь и резко отшатнулась. Тимару пришлось поддержать ее, чтобы она не упала.

— Что с вами?

Ноэми закрыла лицо руками и, как ребенок, не то плача, не то смеясь, жалобно промолвила:

— Взгляните, вон там…

— Что, где?

— Да вон там!

По траве медленно и неуклюже передвигалась огромная бородавчатая жаба. Она опасливо поглядывала выпученными глазами на людей, готовая в любой миг прыгнуть в ближайшую яму.

Ноэми от страха застыла на месте.

— Вы так боитесь лягушек? — спросил Тимар.

— Ужасно. Я умру со страха, если она бросится на меня.

— Вот-вот, все девушки так. Кошечек они любят, потому что те мурлычут и ластятся к ним, а лягушек боятся, потому что они, видите ли, безобразны. А вы знаете, что лягушки полезны людям не меньше, чем птицы? Это отвратительное на вид существо — незаменимый помощник садовода. Есть такие жуки, гусеницы и бабочки, которые вредят только ночью, когда певчие птицы спят и никто не оберегает сады. Вот тут-то и вылезает откуда-нибудь из щели омерзительная жаба и в темноте начинает охоту на вредителей. Если б вы видели, как усердно она расправляется с гусеницами, ночными бабочками, мотыльками, дождевыми червями, куколками майского жука, различными личинками, слизняками и улитками, которые уничтожают нежные побеги и завязи плодовых деревьев. Стойте спокойно и наблюдайте. Не бойтесь, эта уродливая жаба совершенно безобидна, она вовсе не хочет ни пугать вас, ни вредить вам. Ведь вы же ей не враг. Смотрите, как она уставилась вон на того синего жука с трепещущими крылышками, — это самый опасный вредитель плодовых деревьев и лесных насаждений. Одна его личинка способна погубить молодое дерево. Вот наш бородавчатый друг и наметил себе жертву. Не станем мешать жабе. Смотрите, смотрите, подобралась… так… готовится… Раз! Прыжок! Видели, какой у нее длинный язык? Был древоед, миг — и нет его, проглочен. Вон, изо рта у жабы торчат его крылышки. Ну как, убедились, что не такое уж противное существо этот наш друг?

Ноэми в восторге всплеснула руками и теперь уже смотрела на жабу без всякого ужаса. Она позволила Михаю взять ее за руку и подвести к самому краю болота; а он продолжал рассказ о жабах и лягушках, об их веселом нраве и необычайных повадках.

— Вы никогда не слышали о голубой лягушке? Была такая, — ее однажды купил прусский король за четыре тысячи пятьсот талеров. А о лягушке, которая ночью светится фосфорическим светом? Эта лягушка норовит забраться в дом и, спрятавшись между балками, отчаянно квакает по ночам. В Бразилии нередко случается, что светящиеся лягушки заглушают своим гвалтом певцов в оперном театре и даже целый оркестр.

Теперь Ноэми от души смеялась, слушая рассказ о лягушках, наводивших на нее раньше такой ужас. А ведь когда люди смеются, это значит, что между ними зарождается симпатия…

— Все-таки признайтесь, что квакают они отвратительно!

— Как сказать… Видите ли, кваканье лягушек не что иное, как ласковые слова, с которыми кавалер обращается к своей даме. Квакают лишь самцы, самки же безмолвствуют, они просто немы. Лягушка-самец всю ночь напролет напевает своей возлюбленной: «О, как ты прекрасна, как очаровательна!» Трудно себе представить более нежных и любезных поклонников, чем лягушки.

Слова его даже растрогали Ноэми.

— Кроме того, лягушки — ученые существа. Правда, правда, древесная лягушка-квакша предсказывает погоду. Квакши предчувствуют ненастье. Перед дождем они вылезают из воды и громко подают голос. А когда чуют засуху, погружаются в воду.

— Вон оно что! — Рассказ Михая явно возбудил любопытство Ноэми.

— Стойте, я сейчас поймаю вам квакшу! — сказал Тимар. — Вон она квакает, слышите? Там, в орешнике.

Вскоре Тимар вернулся, держа в руке свою добычу.

Ноэми невольно вздрогнула, лицо ее то заливалось румянцем, то бледнело.

— Взгляните-ка! — обратился к ней Тимар, осторожно раздвигая ладони. — Ну что за милое существо! Смотрите, она ярко-зеленая, словно свежая травка, а лапки ее похожи на миниатюрные человеческие руки. А как трепещет ее сердечко! Как смотрит она на нас своими умными, черными глазенками в золотистой оправе! Да она вовсе не боится нас!

Сгорая от любопытства, Ноэми опасливо протянула руку к лягушке, но тут же отдернула ее.

— Ну, не бойтесь же, возьмите ее или хоть дотроньтесь до нее рукой. Это самое безобидное существо на свете! Протяните-ка ладошку!

Ноэми рассмеялась и не без страха протянула руку, неотрывно глядя не на лягушку, а в глаза Михаю: ощутив на ладони что-то холодное и скользкое, она вздрогнула, но тут же весело рассмеялась, точь-в-точь как ребенок, который долго не решался войти в реку и был очень обрадован, очутившись наконец в воде.

— Вот видите, лягушка даже не шелохнется, ей, видимо, уютно в вашей ладони. Давайте-ка отнесем ее домой. Банка из-под варенья найдется? Нальем туда воды, смастерим лесенку и опустим лягушонка в банку. А потом будем наблюдать: если он взберется по лесенке и высунется из воды — значит, к дождю. Дайте я его сам понесу.

— Нет, нет! — живо возразила Ноэми. — Пусть лягушонок остается у меня, я сама отнесу его домой.

— Тогда покрепче сожмите ладонь, чтобы он не выскочил. Но только осторожно, нежно держите его. Пожалуй, нам пора домой, вон роса уже на траве.

Ноэми побежала вперед и еще издали крикнула Терезе:

— Мама, мама! Смотри, что мы поймали! Чудесную пташку!

Тереза неодобрительно покачала головой:

— Ты же знаешь, что птичек нельзя ловить!

— Но это такая прелестная птичка, ее поймал господин Тимар и отдал мне. Посмотри-ка!

Тереза даже руками всплеснула, увидав в руке Ноэми зеленую древесную лягушку.

— Видишь, как она моргает глазками, — в восторге воскликнула Ноэми. — Мы посадим ее в банку, будем ловить ей мух, а она станет нам предсказывать погоду. Миленький ты мой лягушонок!

— Да вы настоящий чародей, сударь! Еще вчера эта стрекоза так боялась лягушек и жаб, что готова была бежать от них на край света…

Пока Ноэми накрывала на веранде стол к ужину, она прочла матери целую лекцию по батрахологии,[11] пересказав ей все услышанное от Тимара. Она рассказала о том, как полезны, разумны и забавны лягушки.

— Знаешь, мама, оказывается, напрасно говорят, будто они выпускают яд, залезают в рот к спящим людям, высасывают у коров молоко, а если их подразнить — подержать над ними паука, они якобы лопаются от злости. Все это досужие выдумки невежественных людей; Лягушки — наши верные друзья, они бодрствуют ночью, оберегая наш покой. Ты видела крохотные следы на чисто подметенных дорожках вокруг дома? Это следы лягушек, они ночью стерегут наши сады — чего же их бояться?

Тем временем Тимар смастерил из ивовых прутьев лесенку для зеленого метеоролога и опустил его в банку с широким горлышком, до половины наполненную водой; сверху он обвязал банку бумагой, в которой сделал небольшое отверстие, чтобы в эту отдушину бросать мух пленному предсказателю. Квакша, разумеется, сразу же опустилась на дно банки, примирившись со своей участью. Видимо, ей было не до мух и не до кваканья. Ноэми обрадовалась, узнав, что в ближайшие дни будет хорошая, теплая погода.

— Ну, сударь, — заметила Тереза, подавая на стол ужин, — вы не только сотворили с Ноэми чудо, но и сделали доброе дело. У нас на острове был бы настоящий рай, если бы Ноэми не боялась лягушек. Раньше, стоило ей увидеть даже махонького лягушонка, она бледнела и ее бросало в дрожь. Калачом, бывало, не заманишь выйти за изгородь, где в болоте квакает несметное множество лягушек. А теперь ее не узнать… Вы приобщили Ноэми к природе, так сказать, вернули в родную стихию.

— Да, она очень любит природу, — заметил Тимар.

Тереза глубоко вздохнула.

— Почему ты так тяжело вздыхаешь, мама? — спросила Ноэми.

— Ты же знаешь…

Тимар догадывался, чем вызван этот вздох.

Ноэми решила переменить тему.

— Рассказать вам, когда я стала бояться лягушек? Как-то давно на моих глазах один злой мальчишка избивал огромную жабу, темно-коричневую, как хлебная корка. Он называл ее воловьей лягушкой и уверял, что если хлестать ее крапивой, то она от ожога взревет, как вол. Потом он в самом деле отхлестал ее крапивой, и она принялась так жалобно реветь, что мне этого вовек не забыть. Казалось, бедняжка ревом призывала к мести весь свой род. Все ее тело покрылось белой пеной. С тех пор мне все время чудилось, что лягушачье племя подкарауливает меня и хочет обрызгать ядом. А злой мальчишка хохотал во все горло, когда несчастная жаба ревела.

— Кто же был этот изверг? — спросил Тимар.

Ноэми молча презрительно махнула рукой. Тимар догадался, о ком идет речь. Он взглянул на Терезу, и та утвердительно кивнула. Они уже научились без слов понимать друг друга.

— С тех пор он не был здесь? — поинтересовался Михай.

— Увы, он является сюда каждый год и все тянет, тянет мою душу. Решил, видно, по миру нас пустить. Приплывет на шаланде и, если я не могу дать ему денег, забирает все наши припасы — мед, воск, шерсть, — а потом продает. Я отдаю ему все, что есть, лишь бы хоть на время отделаться от него.

— В этом году он еще не приезжал, — заметила Ноэми.

— О, этот малый никуда не денется! Того и гляди, нагрянет.

— Уж лучше бы он сейчас приехал, — выпалила Ноэми.

— Зачем? Глупышка ты моя!

Ноэми вспыхнула.

— Так мне хочется…

«Одно-единственное мое слово может осчастливить этих женщин», — подумал Тимар, осознав, что он принимает близко к сердцу все горести и радости обитательниц уединенного острова. Но он все-таки придержал это слово, совсем как ребенок, который дорвался до любимого лакомства и сперва подбирает со стола крошки, оставляя самое вкусное напоследок.

Ужин кончился, солнце закатилось, спустился тихий и теплый весенний вечер. Небосвод казался огромным прозрачным золотым куполом. Деревья стояли недвижно, не шелохнувшись.

Мать и дочь поднялись со своим гостем по деревянной лестнице на высокую скалу, с вершины которой открывался чудесный вид на окрестные просторы, а сквозь кроны деревьев за зарослями камыша поблескивал Дунай.

Остров раскинулся под скалой, словно сказочное море, где каждая волна играла различным цветом: нежно розовели яблони, алели абрикосы, верхушки тополей были окрашены в золотисто-желтые тона, груши усеяны белыми цветами, сливы — бледно-зелеными. Среди всего этого моря цветов поднималась отвесная скала, увитая огненно-красными розами и похожая на огнедышащий вулкан, вершину ее покрывали многолетние заросли лаванды.

— Какая красота! — воскликнул Тимар.

Кругом было дремотно и тихо.

— О, если б вы видели здешние места летом! — с жаром заговорила Ноэми. — Скала от самого основания и до вершины одевается желтыми цветами дельфиниума, а лаванда покрывает ее макушку голубым венцом.

— Я непременно приеду полюбоваться этим зрелищем! — обещал ей Тимар.

— Правда? — Ноэми радостно и порывисто протянула Михаю руку, и он впервые в жизни почувствовал горячее прикосновение женской руки.

Потом в избытке чувств она прижалась к плечу матери и обняла ее за шею.

Глубокая тишина и покой царили на острове. Вся природа, казалось, замерла. Только монотонное кваканье лягушек нарушало вечернее безмолвие. На востоке забрезжило бледное сияние. Одна половина неба была темно-синяя, а другая — опаловая.

— Слышишь, как квакают лягушки? — шепнула матери Ноэми. — Знаешь, что они напевают в этот вечерний час: «О моя милая! О моя хорошая! О моя чудесная!» Так говорят они своим любимым всю ночь напролет.

И девушка три раза поцеловала мать.

Михай позабыл обо всем на свете, он стоял на вершине скалы, скрестив руки на груди. Молодой месяц выглядывал из-за трепещущих вершин тополей. Он сиял чистым серебристым светом.

Странное, еще не изведанное чувство овладело Михаем. Что это было — любовная тоска или опасение? Тревожное воспоминание или манящая надежда? Нарождающаяся радость или утихающая печаль? Возвышенное чувство или животный инстинкт?.. Смутное ощущение или предчувствие? Дремотное состояние или весеннее пробуждение жизни? Некогда он так же вот глядел на заходящий месяц, который бросал на воду за кормой затонувшего судна последние серебряные блики. Мысли его уносились в небесные дали, залитые лунным сиянием, и он словно ожидал от молодого месяца ответа на свои мучительные вопросы. «Все-таки ты меня не понимаешь, — думал он. — Вот скоро я вернусь сюда, и тогда ты все поймешь!»


Паук среди роз



Люди, которые живут своим трудом, не могут позволить себе долго стоять на вершине скалы, любуясь луной и живописным пейзажем, — у них по горло дел; тетушке Терезе надо было спешить к козам и овцам, которые с нетерпением ждали, чтобы их подоили, а Ноэми — заготавливать траву для коз.

Тимар стоял, прислонившись к косяку двери, попыхивал трубкой и мирно беседовал с хозяйками; он чувствовал себя молодцеватым крестьянским парнем, который ухаживает за приглянувшейся ему девушкой.

Котел, в котором уже выкипела розовая вода, хозяйки долили на ночь водой, и все наконец отправились спать.

Тимар попросил устроить ему постель на пасеке. Тереза приготовила ему мягкое ложе из свежего душистого сена, а Ноэми ловко взбила подушку. Не успел он лечь, как его одолел сон. Всю ночь ему снилось, будто он нанялся садовником в какой-то чудесный сад и в огромных чанах в неимоверном количестве варил розовую воду — целое море.

Когда он проснулся, солнце стояло уже довольно высоко. Он выспался, хорошо отдохнул. Пчелы неумолчно жужжали над его головой, неутомимо собирая нектар. Тимар догадался, что кто-то уже подходил к нему, когда он спал, — возле него стоял бритвенный прибор, который он привез с собой в дорожной сумке. Мужчина, привыкший ежедневно брить подбородок, чувствует себя не в своей тарелке, если не может побриться. И как радуется человек, остановившийся в чужом доме, как благодарен он хозяевам, если утром, проснувшись, он находит возле себя мыло, теплую воду и зеркальце, откуда смотрит на него его заросшая за ночь, унылая физиономия, — проклятая щетина так портила ему настроение. А после сложной процедуры бритья какое блаженство испытывает он, поглаживая рукой гладко выбритый подбородок!

Тимар быстро закончил свой утренний туалет; гостеприимные хозяйки уже ждали его с завтраком, — было подано парное молоко и свежее масло, а затем начался трудовой день, сбор розовых лепестков.

Михай вызвался растирать розовые лепестки, Ноэми обрывала лепестки со срезанных роз, а Тереза хлопотала возле перегонного куба.

Тимар рассказывал Ноэми о розах. Он и не думал говорить ей о том, что ее румяные щечки подобны распустившимся розовым бутонам, — Ноэми наверняка подняла бы его на смех. Нет, он с увлечением рассказывал ей о розах, которые ему приходилось во множестве видеть во время долгих странствий по разным странам. Ноэми с огромным интересом слушала Тимара, он вырос еще больше в ее глазах. На молоденьких, неискушенных девушек производят сильное впечатление умные, знающие и бывалые люди.

— В Турции, — говорил Тимар, — розовую воду примешивают к еде и к напиткам. Розы там выращивают повсюду, их видимо-невидимо. Даже четки делают там из розовых лепестков: перемолотые лепестки прессуют в особых формах, и получаются шарики. Вот почему четки называют «гирляндой из роз». Есть на востоке роза редкой красоты с изумительным запахом, из нее добывают розовое масло. Это бальзамическая роза. Дерево ее достигает двухсаженной высоты, и его ветви гнутся к земле под тяжестью гроздьев белых роз. Их тончайший аромат ни с чем не сравним. Когда лепестки этой розы бросают в воду и выставляют ее на солнце, то вода вскоре делается радужной от масла, выделяемого лепестками. Такими же чудесными свойствами обладает и роза, которая даже зимой не роняет листьев. Лепестками цейлонской розы и «розы дель Рио» окрашивают в светло-рыжий цвет волосы и бороду, причем краска эта чрезвычайно прочная, она держится целые годы, не выгорает и не линяет. Вот почему торговля вялеными лепестками розы весьма процветает на востоке. Запах моггорийской розы опьяняет, надышавшись ее ароматом, человек может захмелеть, словно от крепкого вина. А на вильморенской розе водится насекомое. Стоит ему проколоть стебель розы своим хоботком, как там появляются мохнатые наросты величиной с кулак. Говорят, если такой мохнатый шарик положить под голову плачущего ребенка, то он быстро успокоится и сладко заснет.

— А вы бывали в местах, где растут такие удивительные розы? — спросила Ноэми.

— О да! Мне довелось объехать немало стран. Бывал я и в Вене, и в Париже, и в Константинополе.

— А далеко отсюда эти города?

— Если отправиться пешком, то дней, пожалуй, за тридцать можно дойти до Вены, а за сорок — и до Константинополя.

— Но ведь вы ездили туда на судне.

— А это еще дольше — ведь по пути, пока грузят судно, приходится простаивать в портах.

— А груз-то кому принадлежит?

— Судовладельцу, моему хозяину.

— А Бразович и теперь ваш хозяин?

— Кто вам это сказал?

— Да ваш рулевой, когда вы приезжали в тот раз.

— Нет, Бразович уже умер.

— Умер! Вот оно что! — воскликнула Тереза. — А как его жена? Как дочь?

— После его смерти они лишились всего имущества.

— Боже праведный! Свершилась твоя воля! Ты покарал их за нас!

— Мама! Мама! Не надо! Ты же добрая, хорошая… — с мольбой в голосе успокаивала ее Ноэми.

— Сударь, — продолжала Тереза, — я уже рассказывала вам, что произошло с нами, но теперь я хочу кое-что добавить. Когда над нами нависла угроза полного разорения, я долго молила Бразовича не пускать мою семью по миру, но все было напрасно. Тогда я подумала, что у него, наверное, есть жена и дети. Дай, мол, обращусь к ним, упаду на колени перед его супругой, она-де поймет и пожалеет меня. Взяла я дочурку на руки и в палящий зной отправилась в Комаром. Разыскала я их роскошный дом, несколько часов прождала на крыльце, но меня в тот дом так и не пустили. Наконец ко мне вышла хозяйка с пятилетней дочкой. Я бросилась ей в ноги и стала слезно ее умолять: сжальтесь, мол, ради бога, заступитесь за меня перед вашим мужем! Но в ответ на мою мольбу эта женщина столкнула меня с лестницы. Я только успела обхватить обеими руками голову дочурки, чтобы она не разбилась при падении. А сама ударилась головой о крыльцо и сильно ушиблась, — вон до сих пор у меня на лбу шрам. А пятилетняя девочка, дочь той недоброй женщины, залилась веселым смехом, когда увидела с крыльца, как я поплелась, прихрамывая, прочь с плачущим ребенком на руках. Вот почему я говорю теперь: слава тебе, господи, и да будет благословенна десница, столкнувшая этих извергов с той самой лестницы, с которой они сбросили меня!

— Мамочка, не говори так!

— Выходит, они тоже разорились? Сами стали нищими? Спесивые выскочки! Небось в отрепьях ходят? И просят милостыню у своих старых знакомых, а те отворачиваются от них… правда ведь?

— Нет, сударыня, — ответил Михай, — нашелся человек, который позаботился о них и взял их к себе.

— Безумец! — с негодованием воскликнула Тереза. — Зачем он пошел наперекор судьбе? Как посмел он принять в свой дом это проклятое семейство? Они же и его загубят!

Ноэми подбежала к Терезе и обеими руками прикрыла ей рот. Затем, припав к материнской груди, она поцелуями заставила мать замолчать.

— Нет, нет, милая мамочка! Не говори так! Не проклинай! Я не могу слышать твоих проклятий. Возьми свои слова назад! Дай я сотру поцелуем эти скверные слова с твоих губ!

Тереза опомнилась.

— Не бойся, не бойся, глупышка ты моя! — говорила она, ласково гладя дочку по голове. — Все это пустые слова. Старая дурная привычка суеверных старух. У господа хватает и других забот, ему не до того. Не бойся, проклятия мои никогда не свершатся.

А Тимар подумал про себя: «Проклятие твое пало на мою голову, ведь я и есть тот безумец, который пустил извергов к себе в дом!»

Ноэми вновь попыталась переменить тему.

— А вы не знаете, где бы можно было достать моггорийскую розу, у которой такой опьяняющий аромат?

— Если захотите, я вам ее достану.

— А где она растет?

— В Бразилии.

— А это далеко отсюда?

— На другой стороне земного шара.

— А туда можно добраться морем?

— Да, надо плыть целых шесть месяцев.

— Зачем же вам ехать туда?

— По делам, а потом я хочу привезти вам моггорийскую розу.

— Нет, уж лучше мне ее не надо.

Ноэми вышла из кухни, и Михай заметил, что на глазах у девушки выступили слезы.

Теперь Ноэми приходила в кухню, только когда корзина ее доверху наполнялась лепестками. Каждый раз она торопливо высыпала их на рогожу, где была уже целая груда, и вновь исчезала.

К полудню розовые лепестки, заложенные накануне в чан, сварились, и после обеда Тереза объявила гостю, что они с делами управились и теперь можно пройтись по острову.

— Вы везде побывали, многое видели, — сказала она ему, — и наверняка сможете дать нам полезные советы, подсказать, какие еще растения стоит разводить в нашем маленьком раю…

Альмире Тереза приказала стеречь усадьбу и ни на шаг не отходить от дома.

Понятливая собака послушно улеглась у ступенек веранды.

Все трое отправились в лес.

Едва они скрылись из вида, как Альмира стала проявлять признаки беспокойства. Навострив уши, она глухо урчала, нервничала, сердито трясла головой, то и дело вскакивала и снова ложилась на место. Собака явно почуяла что-то недоброе.

И тут издали, со стороны реки, донесся мужской голос, громко напевавший немецкую песенку с рефреном: «Она гуляет в черной кофте».

Должно быть, пришелец хотел таким образом дать о себе знать хозяйкам. Он явно боялся собаки.

Но Альмира даже не залаяла.

Наконец незнакомец показался из-за розовых кустов, образовавших тенистый навес над дорожкой.

Да, то был Тодор Кристиан.

На этот раз одет он был щегольски, на нем был синий фрак с желтыми пуговицами, пальто он перекинул через руку.

Альмира, не шелохнувшись, подпустила его к дому, философски размышляя при этом: «Всякий раз, когда я нападаю на этого чужака, дело кончается тем, что на цепь сажают меня, а не его. Лучше, пожалуй, не выражать своих чувств и, сохраняя видимость нейтралитета, наблюдать за действиями этого нахала».

Тодор с наигранной развязностью, насвистывая, подошел к огромному черному псу, настроенному явно враждебно.

— Сервус! Альмира, дружок мой милый! Иди ко мне, моя собачка! А где твои хозяйки? Ну, сделай одолжение, тявкни хоть разок! Так куда же девалась мамаша Тереза?

Не поддаваясь на уговоры, Альмира упорно молчала.

— Альмира, красавица ты моя, погляди-ка, что я тебе принес. Добрый кусок жареного мяса! На, бери! Что, не хочешь? Боишься, что отравленное? Эх ты глупая! Бери же, кушай на здоровье.

Альмира даже не понюхала жареного мяса, брошенного к ее ногам, зато к нему стала подбираться Нарцисса. Известно, что кошки не обладают таким стойким характером. Тут Альмира рассердилась, вырыла когтями ямку в земле и закопала туда приманку, засыпав ее сверху песком, как это обычно делают запасливые псы.

— Вот подозрительная тварь! — пробурчал Тодор. — Пустишь ты меня в дом или нет?

Все пути в дом были ему явно заказаны.

Альмира молча, но недвусмысленно дала ему это понять, слегка оскалив пасть и показав ряд острых белых клыков.

— Дуреха! Посмей только укусить! Но где же хозяйки? Должно быть, на кухне хлопочут?

Тодор подошел к деревянной пристройке, заглянул в дверь, но никого там не увидел. Тогда он сполоснул руки и лицо в дымящейся розовой воде, злорадствуя, что ему удалось загрязнить ароматное варево, с таким трудом приготовленное хозяйками.

Но когда Тодор захотел выйти из пристройки, он увидел, что путь ему прегражден. Альмира лежала у порога кухни, скаля зубы на незваного гостя.

— Ах, вот как, теперь ты меня не выпускаешь? Вот грубиянка. Ну, так и быть, подожду здесь, пока придут хозяйки. И отдохнуть не грех.

И он разлегся на куче собранных Ноэми свежих розовых лепестков.

— Славная постелька у меня нынче! Ни дать ни взять, лукуллово ложе! Ха-ха-ха!

Через некоторое время хозяйки и Михай вернулись с прогулки.

Тереза с изумлением увидела, что Альмира отошла от веранды и что-то сторожит у порога кухни.

— Что там такое, Альмира?

Услыхав голос Терезы, Тодор вздумал подшутить над хозяйками. Он живо спрятался в кучу розовых лепестков, зарывшись в них с головой. И когда Ноэми заглянула в дверь, вдруг высунул оттуда голову:

— Здесь я, красотка моя, твой возлюбленный, твой ненаглядный женишок, — ухмыляясь, сказал он.

Вскрикнув от неожиданности, Ноэми в испуге отшатнулась.

— Что там еще? — с тревогой в голосе спросила, подбегая, мать.

— Там… среди роз… — запинаясь, пролепетала девушка.

— Ну, что… паук?

— Да… огромный такой паук…

Тодор, радуясь своей шутке, с громким хохотом выскочил из кучи лепестков и кинулся на шею Терезе. Не смущаясь ее сердитым взглядом, он принялся целовать ее.

— Ха-ха-ха! Здорово я вас напугал! Милая, славная мамаша Тереза, к тебе пожаловал твой зятюшка. Выплыл из розового моря, словно русалка. Ха-ха-ха!

Затем он повернулся к Ноэми, но та ловко выскользнула из его объятий, и только тогда Тодор Кристиан заметил наконец безмолвно стоявшего рядом Михая Тимара.

Встреча со шкипером несколько охладила его пыл, напускное веселье как рукой сняло. С Тимаром у него были связаны неприятные воспоминания.

— А, мое почтение, господин шкипер! — приветствовал он Тимара. — Какими судьбами? Неужто вы опять везете на своем судне турецкого пашу?

Тимар только пожал плечами.

Тогда Тодор обернулся к Ноэми и бесцеремонно обнял ее за талию. Девушка с отвращением оттолкнула его.

— Оставь Ноэми в покое! — одернула его Тереза. — Зачем ты опять к нам пожаловал?

— Помилуй! Не успел я появиться, как ты меня выпроваживаешь. Будто уж мне нельзя обнять Ноэми, мою нареченную невесту? Разве это запрещается? Или она переломится, как тростинка, если я погляжу на нее? Что это вы так боитесь меня?

— Значит, есть причины, — буркнула Тереза.

— Ну, не сердись, матушка Тереза! На сей раз я ничего не буду у тебя выпрашивать. Напротив, я привез вам уйму денег. Ого! Целую кучу! Ты сможешь выкупить свой старый уютный дом в Острове, усадьбу, сад, живность, — одним словом, все добро, которого ты некогда лишилась. Ведь ты знаешь, я считаю своим долгом загладить папочкину вину.

Тодор так расчувствовался, что даже слезу пустил, но это ничуть не тронуло присутствующих — никто не верил ни его наигранному смеху, ни притворным слезам.

— Ну, идем же в горницу! — настаивал Тодор. — Мне надо сообщить вам нечто важное, не могу же я трубить об этом при всем честном народе.

— Где же тут народ, на этом пустынном острове? Дурачина ты, — сокрушенно покачала головой Тереза. — Господин Тимар наш старый знакомый, при нем ты можешь говорить без всякого стеснения. Ну, что ж, пойдем в дом. Небось покормить тебя надо? Ты, должно быть, здорово проголодался?

— Ха-ха-ха! Ты у меня умница, мамочка! Знаешь слабость твоего Тодора. Что греха таить, аппетит у меня отменный. А твои пышные слоеные пироги с начинкой — пальчики оближешь! Глядя на них, я начинаю сожалеть, что не рожден акулой. Ну разве сыщешь хозяйку, равную тебе? Мне довелось как-то обедать у турецкого султана, так даже у него нет такой искусной стряпухи, как ты.

У Терезы была одна слабость — она не могла устоять перед льстецами, превозносившими ее гостеприимство. Она щедро угощала каждого пришельца и никогда не отпустила бы голодным даже злейшего врага.

На голове Тодора Кристиана красовалась надетая набекрень модная шляпа «фигаро». Переступив порог хижины, он ловко, «с шиком» сдернул ее, намеренно задев ею за притолоку, и по этому поводу тут же высказался:

— Черт побери, проклятая модная шляпа! Я, видите ли, привык теперь к высоким дверям. В моей новой квартире высоченные двухстворчатые двери, а с балкона открывается чудесный вид на море!

— Неужели у тебя и в самом деле есть наконец свое жилье? — спросила Тереза, накрывая стол в маленькой горнице.

— Да еще какое! Ей-богу! Я живу в Триесте, в роскошном дворце. Честь имею представиться, доверенный первого кораблестроителя города Триеста.

— В Триесте? — переспросил его Тимар. — А как зовут вашего патрона?

— Он строит только морские корабли, — с презрительной ухмылкой процедил Тодор, — а не какие-то жалкие там речные баржи и плоскодонные суденышки… И зовут его синьор Скарамелли.

Тимар промолчал. Он не нашел нужным сообщить, что именно у синьора Скарамелли по его заказу строится большое морское судно.

— Денег у меня куры не клюют! — бахвалился Тодор. — Через мои руки проходят миллионы. Не будь я честнейшим малым, я мог бы нахапать за мое почтение. А моей миленькой Ноэми я кое-что привез. Помнишь, я тебе обещал обручальное колечко? Ну, с каким камнем хотела бы ты иметь колечко? С рубином, с изумрудом? Нет, не угадаешь, оно с бриллиантом в три с половиной карата! Не веришь, гляди!

Тодор полез в карман брюк и долго рылся в нем. Внезапно лицо его выразило испуг. Широко раскрыв глаза, он прохрипел с наигранным ужасом: «Потерял!» Затем вывернул карман и показал предательскую дырку.

Ноэми разразилась звонким смехом. Это случалось с ней довольно редко.

— Дудки, колечко вовсе не пропало! — воскликнул Тодор. — Напрасно изволите смеяться, красавица моя! — Он стянул с ноги сапог, встряхнул его, и оттуда на стол выпало кольцо. — Вот оно! Разве мог я потерять обручальное колечко моей Ноэми! Взгляни-ка, матушка Тереза, какую прелесть достал твой будущий зять для своей невесты. Что ты на это скажешь? А вы, господин шкипер, если, конечно, знаете толк в драгоценных камнях, скажите, сколько, по-вашему, стоит этот бриллиант?

Внимательно разглядев «драгоценность», Тимар заметил:

— Эта подделка стоит от силы пять грошей.

— Придержите язык! Что вы, шкипер, можете смыслить в этом деле? Вам бы, дай бог, в кукурузе разобраться да в овсе! Вы небось и в глаза не видели настоящего алмаза!

Убедившись, что Ноэми ни за что не хочет надеть кольцо, Тодор напялил его на свой мизинец. Во время трапезы он то и дело высоко поднимал оттопыренный палец, чтобы все любовались «драгоценностью».

Аппетит у юнца был действительно отменный.

Во время еды он разглагольствовал о трудностях кораблестроительного дела. Говорил, что на верфи ежегодно расходуются миллионы кубометров леса. Сетовал на то, что в окрестностях Триеста уже почти истреблены сосновые леса, что только в Славонии еще можно достать корабельную сосну и что лес вскоре придется ввозить из Америки. Насытившись, Тодор заговорил наконец о главном.

— Ну, а теперь, милая матушка Тереза, я расскажу, зачем, собственно, я сюда явился.

Тереза опасливо покосилась на Тодора.

— Видишь ли, я решил одним махом осчастливить и тебя и Ноэми, а заодно и самого себя. Ведь я выслужился у синьора Скарамелли. Так слушайте! На этих днях синьор Скарамелли сказал мне: «Знаете что, друг мой Кристиан! Придется вам отправиться в Бразилию».

— Хоть бы ты и впрямь туда поехал! — вздохнула тетушка Тереза.

Тодор понимающе ухмыльнулся.

— Дело в том, что из Бразилии привозят необходимый для судостроения лес; макайа и мурумуру идут на отделку днища судов, парипоу, патавоуа используются для обшивки бортов, магрофе, ройок и гратгалф не гниют на воде. Есть дерево, запах которого не выносят крысы. Из «железного дерева» делают штурвал, из других пород — фернамбука, маншинеля, «крови дракона», кашуара, «чертова кофе», тэака — изготовляют весла; из сандалового и красного дерева делают шикарную мебель для морских кораблей; есть сорта — каскарилла, такамахака, воладор, которым не страшны древоед и короед, а дереву маоу не способен повредить жук-точильщик…

— Брось ты эту чушь! — перебила его матушка Тереза. — Ты думаешь задурить мне голову, перечисляя эти диковинные названия? Авось я за деревьями не увижу леса? Лучше скажи мне, почему ты забрел сюда, а не отправился в Бразилию, коли там растут такие чудесные деревья!

— Вот тут-то и зарыта собака! Мне пришла в голову блестящая мысль! «Помилуйте, — говорю я синьору Скарамелли, — зачем ехать в далекую Бразилию, ежели можно поблизости найти корабельный лес, да еще куда более ценный. Я знаю один остров на Дунае, поросший дремучим лесом. Это отличный корабельный лес. Его древесина вполне может конкурировать с лучшими южноамериканскими породами».

— Так я и думала, — проговорила Тереза.

— Тополь вполне заменит патавоуа, а ореховое дерево не уступит красному дереву. На нашем острове тысячи таких деревьев.

— Это мои-то ореховые деревья!

— А яблони куда лучше бразильской каскариллы.

— Значит, ты и о яблонях вспомнил?

— Да. А сливы ничем не хуже дерева тэак.

— И ты задумал вырубить все эти деревья для господина Скарамелли? — невозмутимо спросила Тереза.

— Мы же получим за них кучу денег! Не меньше десяти форинтов за дерево. Синьор Скарамелли уполномочил меня заключить с тобой договор, вот он у меня в кармане, тебе остается только подписать его, и мы сразу разбогатеем. А когда все эти бесполезные деревья будут срублены и вывезены отсюда, то не оставаться же нам здесь. Мы тоже уедем, переселимся в Триест. А на острове разведем плантацию турецкой вишни, из которой делают знаменитые турецкие чубуки, которые чудесно пахнут. За этими вишнями не нужно никакого ухода. Придется только держать здесь приказчика, который ежегодно будет продавать купцам из Варны вишневые стволы для изготовления чубуков. Каждый хольд питомника принесет нам пятьсот золотых.

Тимар не удержался от улыбки: ему еще не приходилось слышать о столь дерзкой авантюре.

— Что это вы ухмыляетесь, сударь? — набросился на него Тодор. — Я знаю, что делаю.

— Я тоже знаю, — ответила Тереза. — Всякий раз, как судьба забрасывает тебя к нам, ты, словно зловещий сыч, приносишь нам несчастье. От тебя можно ждать только пакостей. Тебе известно, что у меня нет и не будет денег. Из года в год ты приезжал к нам на своей шаланде и забирал все наши годовые запасы, а потом все это продавал. До сих пор я молчала, отдавала тебе все беспрекословно, — господь тебе судья! Но теперь тебе уже мало плодов, ты хочешь отнять у меня последнее, ты безжалостней турецкого сатрапа, завзятого грабителя! Ты задумал продать на корню все мои деревья. Милых моему сердцу друзей, кормильцев моих, посаженных вот этими руками; я выходила их и отдыхаю под их сенью. Стыдись, Тодор! Будет тебе морочить мне голову всякими небылицами! Так я и поверю, что тебе уже заплатили баснословную сумму за деревья, а вырубленный лес пойдет на постройку морских судов! Ты хочешь их вырубить и сбыть за бесценок первому попавшемуся угольщику! Я вижу тебя насквозь! Так нет же, меня не одурачишь. Проваливай отсюда со своими злыми шутками, пока я не проучила тебя, и как следует, сломав на твоей спине прутья турецкой вишни.

— Полно, мамочка Тереза, я вовсе не шучу. Неужели я приехал бы сюда без дела? Вспомни, какой нынче торжественный день! Ведь сегодня мои именины. И в этот же день родилась моя ненаглядная Ноэми! Ты ведь знаешь, наши покойные отцы еще младенцами обручили нас и завещали, чтобы мы поженились, когда Ноэми исполнится шестнадцать лет. В такой знаменательный день я постарался бы пожаловать к вам даже из другого полушария. И вот я прилетел на крыльях любви! Но любовь любовью, а человеку требуется кое-что и посущественнее. Я, правда, получаю у синьора Скарамелли хорошее жалованье, но малость поистратился — приобрел роскошную обстановку. Ты тоже должна раскошелиться и дать что-нибудь в приданое Ноэми. В нашем кругу девушки не выходят замуж без приличного приданого. Ноэми вправе потребовать его у тебя! Как-никак она твоя единственная дочь!

Ноэми с мрачным видом сидела в уголке, спиной ко всем, прижавшись головой к стене.

— Да, да! Ты обязана что-то дать за Ноэми. Нечего жадничать. Ну, так и быть, отдай мне только половину деревьев! А уж я знаю, кому их продать. Ну, что тебе стоит? Отдай в приданое за Ноэми ореховую рощу. Смею тебя уверить, у меня уже есть надежный покупатель.

Тереза потеряла терпение.

— Послушай, Тодор, — воскликнула она, — я не знаю, действительно ли нынче твои именины. Но мне точно известно, что Ноэми родилась не в этот проклятый день. К тому же я твердо уверена, что, будь ты единственным мужчиной на свете, Ноэми и тогда не пошла бы за тебя.

— Ха-ха-ха! Уж об этом, матушка, предоставь судить мне!

— Ладно. Вот что я тебе скажу. Не видать тебе моих чудесных ореховых деревьев, как своих ушей, даже если бы ты решил построить из них Ноев ковчег. Единственно, что я могу тебе предложить, — это сук на ореховом дереве, — можешь им воспользоваться, ведь рано или поздно ты все равно угодишь на виселицу! А нынче день твоих именин — самый подходящий для этой цели.

При этих словах Тодор Кристиан вскочил со стула. Но вовсе не для того, чтобы уйти. Повернув стул, он уселся на нем верхом, облокотился о спинку и нагло уставился в глаза Терезе.

— Ты весьма любезна, матушка Тереза. Но знаешь ли ты, что достаточно мне сказать одно слово…

— Что ж, говори! Можешь не стесняться при этом господине, — ему и без того уже все известно.

— …что этот остров вовсе не твой!

— Что правда, то правда.

— Стоит мне только донести на тебя в Вену или в Стамбул…

— И ты сделаешь нас нищими, пустишь по миру.

— Вот именно, и это в моей власти! — воскликнул Тодор Кристиан, окончательно сбросив наконец с себя маску.

Не сводя с Терезы алчного, горящего взгляда, он вынул из кармана бумагу с текстом купчей крепости и показал на обратной стороне дату.

— Если ты