КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 397600 томов
Объем библиотеки - 518 Гб.
Всего авторов - 168434
Пользователей - 90411
Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Шорт: Попасть и выжить (СИ) (Фэнтези)

понравилось, довольно интересный сюжет. продолжение есть?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Cloverfield про Уильямс: Сборник "Орден Монускрипта". Компиляция. Книги 1-6 (Фэнтези)

Вот всё хорошо, но мОнускрипта, глаз режет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Mef про Коваленко: Росс Крейзи. Падальщик (Космическая фантастика)

70 летний старик, с лексиконом в 1000 слов, а ведь инженер оружейник, думает как прыщавое 12 летнее чмо.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Алексеев: Воскресное утро. Книга вторая (СИ) (Альтернативная история)

как вариант альтернативки - реплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Гарднер: Обман и чудачества под видом науки (История)

Это точно перевод?... И это точно русский?

Не так уже много книг о современной лженауке. Только две попытки полезных обобщений нашёл.

Многое было найдено кривыми путями, выяснением мутноуказанного, интуицией.

Нынче того нет. Арена науки церкви не подчиняется.

Видать, упрямее всего наука себя проявила в опровержении метеоритики.


"Это вот не рыба... не заливная рыба... это стрихнин какой-то!" (с)

Читать такой текст - невозможно.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Ковальчук: Наследие (Боевая фантастика)

довольно интересно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Кононюк: Ольга. Часть 3. (Альтернативная история)

одна из лучших серий. жаль неокончена...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Путь в архипелаге (воспоминание о небывшем) (fb2)

- Путь в архипелаге (воспоминание о небывшем) 4.18 Мб, 1097с. (скачать fb2) - Олег Николаевич Верещагин

Настройки текста:



Верещагин Олег Николаевич Путь в архипелаге (воспоминание о небывшем)

Мы будем помнить

Путь в архипелаге…

В. П. Крапивин

Авторское признание


Эту рукопись читало уже немало людей. Удивительна была их реакция на неё — столь же разнообразная, как и сами читавшие.

«Опять ты расизм пропагандируешь…» — кривились одни.

«Ну ты молодец, это прямо сага!» — трясли мне руку другие.

«Ну и зачем ты это написал?» — удивлялись третьи.

«Что, нравится описывать, как малолетки трахаются?» — подмигивали четвёртые.

«Учебник по фехтованию и выживанию», — пожимали плечами пятые.

«Неплохой сборник бардовской песни», — сухо замечали шестые.

«Спасибо, это о нашем детстве», — довольно сентиментально благодарили седьмые.

«Сплошной плагиат», — даже определили некоторые.

В ответ на все эти реплики я только морщился. Иногда открыто, чаще — «про себя». Не было ничего удивительного в том, что каждый читавший книгу нашёл в ней что-то своё. Просто я — Я, автор — не писал роман ни об одной из этих вещей.

А собственно, о чём я его писал?

Ближе всех к истине были «седьмые». Я просто писал о друзьях своего детства, о наших играх, надеждах, снах, фантазиях, ссорах и мечтах, о нашей дружбе и о том, как больно рвалась она временами…

И всё-таки книга выходила не только об этом.

Это был, конечно, Барри с его «островом Никогда-Никогда» и Потерянными Мальчиками. И, конечно, Толкиен — «отдых в пути миновал, пройден последний привал… путь бесконечен и прост — вдаль, на сияние звёзд!» И несомненно Лукьяненко со всеми Сорока Островами. И разом все авторы «географических романов», которые я так любил в детстве. И Крапивин — тут я ничего и объяснять не стану. И ещё сотни прочитанных мной книг — вплоть до михалковского «Праздника непослушания» — да-да! Так что это наверняка плагиат. Или пастиш.

Или?..

Я не собирался — и не собираюсь — получать за эту рукопись какие-то дивиденды. Её не напечатают по множеству причин. Но я всё-таки прошу прощения у авторов тех многочисленных стихов, которые я навставлял в текст, не указывая, кто их сложил, а то и впрямую приписывая другим людям — реально существующим или выдуманным.

Может быть, кто-то в книге узнает себя. Свои мысли и желания. Свои надежды и свою веру. Я же только могу сказать, что, когда мне плохо или мне хочется отступить перед чем-то — в душу мне каждый раз заглядывают глаза того мальчишки, которым я был. Он выступает из какой-то мглы, похлопывая по штанине длинным прутиком и смотрит, а следом выходят другие. Молча. Они не осуждают меня. Они просто смотрят. И я нахожу в себе силы жить дальше…

…Если вы дочитаете книгу до конца, то поймёте, что я писал её ради последней сцены.

И это правда. Или, по крайней мере, её основная часть.

Счастливого пути. Hoott vejkki. Счастливого пути.


-*-*-*-

Отдых в пути миновал.

Пройден последний привал.

Кончены долгие споры.

Путь бесконечен и прост:

Вдаль — на сияние звёзд!

Вдаль — через реки и горы!


Вы же, кого я любил,

Знайте: я вас не забыл,

Вашими жив именами!

Пусть не оставлю следа —

Истинна наша звезда —

Та, что сияет над нами!

Дж. Р. Р. Толкиен

Только эхо в горах

Как прежде, поёт

Голосами друзей-мальчишек…

Голоса их всё тише…

Время не ждёт.

ЧайФ

Я посвящаю эту книгу моим друзьям —

тем, кто своей жизнью опроверг слова

«Игра важнее тех, кто в неё играет»,

доказав, что все игры на свете делаются

ЛЮДЬМИ


РАССКАЗ 1 Чужая земля

Это было, это было

в той стране,

О которой не загрезишь

и во сне…

Н. Гумилёв

* * *

… - Продавец и спрашивает: «Мужик, а кто там у тебя сидит-то?!» «Не знаю я. Но сыр любит — офигеть!»

Танька рассмеялась, но тут же ойкнула и запрыгала на одной ноге:

— Ой, я, кажется, на что-то наступила…

— Не на бутылку? — забеспокоился я. — Погоди, сейчас… вот сюда давай.

Я подставил ей руку и помог допрыгать до пенька, бросив в траву свои туфли и её кроссовки. Танюшка прыгала и жалобным повизгиваньем обозначала свои невыносимые страдания, но я всерьёз беспокоился — мало ли, что валяется тут в траве? С тех пор, как нашу речку почистили, на её берегу повадились устраивать пикники — в меру своего понимания, то есть: бухали, закусывали и били бутылки о деревья, а иногда — друг другу о головы.

Если Танюшка распорола себе ногу, то в следующий раз колоть головы об их бутылки буду я. Можно и наоборот. Бутылки о головы.

Я усадил её на пенёк и взял в руки левую ступню девчонки — холодную и мокрую от росы. Танюшка сопела мне куда-то в район правого виска, это было щекотно и невероятно здорово. Я задержал ногу девчонки, хотя уже отчётливо видел, что на нежной коже ничего нет — скорее всего, просто наступила на сучок. Сердце у меня постукивало где-то в горле, и я уже почти решился её поцеловать (не ногу, а саму Таньку). А то что же это такое, мы знакомы уже год и ещё…

— А ты, Олег, фетишист, — сообщила Танька мне в ухо. — Ногу-то отпусти, раз там ничего нет.

— Да ну тебя, — сердито отстранился я. — Я думал, ты правда порезалась или ногу проколола.

— Я тоже думала… Кроссовки дай. И носки.

Я нашарил в чёрной траве нашу обувку, передал Таньке кроссовки и присел рядом на пенёк. Но обуваться мы не стали — просто сидели и смотрели на редкие огни за булькающей и шипящей на плотине рекой. На этой плотине хорошо стоять, кидая в белёсую от пены воду камешки. Многим кажется, что вода там пахнет затхлостью, а мне нравится этот запах…

— Сколько времени? — спохватилась Танька. Я посветил зажигалкой на свою «Ракету». — Двенадцатый час?! Ой ёлочки зелёненькие! Я же должна на сахарный к папке ехать. Последний автобус через пятнадцать минут!

Она лихорадочно обувалась. Это был серьёзный облом, у меня, словно молоко, оставленное в тепле, скисло настроение.

— Я с тобой поеду, — вызвался я.

— А обратно пешком? — поинтересовалась она. — Автобус-то последний… Нет уж, ты пойдёшь домой и ляжешь спать — приятных сновидений.

— Ну хоть до ручья провожу, — буркнул я, обуваясь. Танюшка независимо хмыкнула, но возражать не стала. — Завтра увидимся?

— Завтра будет завтра, знаешь такой мультик? — вопросом ответила она. — Ладно, пошли.

По хорошо знакомой тропинке мы углубились в тихую рощу. Справа, за ручьём, Урчали тритоны-«бычки», печально покрикивала какая-то птица. Было абсолютно темно, лишь в проёмах высоких крон временами серебристо подмигивали нам звёзды, да впереди нет-нет проглядывал жёлтый фонарь — как раз над остановкой. Собственно, до неё было не так уж далеко.

Я первым перешёл по брёвнышку через сонно шепчущий в зарослях ручей, подал руку — Танюшка оперлась, легко скакнула.

— Тут я сама, — махнула она рукой по тропинке, ведущей на подъём через кусты.

— Давай я автобуса с тобой подожду, — предложил я. У меня на языке вертелось: «Тебя там что, ждёт кто-то?!» — но я помалкивал. Потому что в ответ вполне можно было получить: «Ждут», — и зрелище молча удаляющейся спины. А так прощаться совсем не хотелось.

— Да нет, не надо, — Танька сделала два шага, потом остановилась. На фоне кустов я её почти не различал — говорил с голосом из темноты, так странно… — Олег, знаешь что… — я вопросительно поднял голову, и она, похоже, угадала это движение, как я безошибочно угадывал, что она сейчас улыбается. — У нас ведь сегодня последний день практики был.

— У нас тоже, — кивнул я и ощутил стремительное удовольствие от того, что теперь я на два месяца с лишним совершенно свободен; от того, сколько всего будет за эти два с лишним месяца…

— Я папку уговорила, — как-то излишне медленно сказала Танька, — и он из нашей школы документы забрал. И отдал в третью. Пока!

Она двинулась к кустам, а я остался стоять, приоткрыв рот. И закрыл его только когда из-за кустов послышался вновь её голос:

— У кинотеатра, в десять!

— Ага, — пробормотал я и. спохватившись, гаркнул: — Приду!!!

В ответ раздался весёлый смех…

…В роще было одно место, где царила полная темнота — кусты и деревья тут не позволяли видеть огни ни с шоссе, где остановка, ни с улицы Пурсовской. Я шагал, не особо торопясь (но всё равно получалось быстро, я по-другому просто не умею ходить) и думал, что завтра всё-таки встану пораньше, чтобы успеть до встречи с Танюшкой заскочить в ДЮСШ и оправдаться за две пропущенные тренировки по фехтованию. А где-нибудь после обеда в штабе наверняка соберутся все наши — должны собраться, первый по-настоящему свободный день лета непременно нужно посвятить Большому Хуралу и обсуждению планов на это самое лето… Но больше всего, конечно, думал я о Танюшке.

Хотя… приходилось думать и о том, что мне сегодня будет. Времени-то уже ого… Я ещё прибавил шагу.

Огни в домах погасли. Вообще, ни огонька. Не обратив на это толком внимания, я проскочил по берегу, рискуя свалиться — и едва не сыграл в воду.

Моста не было.

Это оказалось до такой степени неожиданно, что я обалдело взглянул вниз, надеясь увидеть там рухнувшие бетонные плиты. Но там текла вода. И подальше… да и вообще — Пурсовка вроде бы оказалась в три, а то и в четыре раза шире, чем я привык её видеть.

Чушь какая-то… Я посмотрел влево.

Там тоже не было огней. Ни светящихся в любое время ночи окон почтамта, ни красных огоньков телевышки в небе, ни проносящихся по мосту бегучих лучей фар.

Справа — на улицах Бугра — тоже не было огней. Там был… я потряс головой и втянул воздух сквозь зубы, словно обжёгся.

Там был лес, или я ничего не понимаю. Тёмная хорошо знакомая масса.

Как, кстати, и за рекой. Теперь я чётко различал тёмные силуэты высоких деревьев на фоне более светлого неба. Но больше всего меня ужаснуло не это, а отсутствие звуков.

Вы не замечали, что человека в первую очередь выдают звуки? Машина проехала. Залаяла собака. Хлопнула дверь. Прозвучали обрывки разговора, смех.

Я стоял посреди леса. Это знание пришло вместе с небольшим, но всё же опытом турпоходов, имевшимся у меня. Только в лесу может быть так. На берегу лесной речки, где на многие километры вокруг нет человеческого жилья.

Я почувствовал, что меня охватывает паника, которой почти невозможно не поддаться, паника, рождающаяся из страха перед необъяснимым…

… - Олег! Оле-ег!

Танюшка кричала совсем недалеко, за деревьями, и я опрометью бросился на её голос, даже сам не соображая, куда и зачем бегу. Я бежал не на её голос, а на человеческий голос во внезапно и страшно изменившемся мире.

Мы врезались друг в друга, как два пушечных ядра, вцепились. Поняли, что это по-настоящему — и застыли, немного отойдя от всплеснувшего тяжёлой волной ужаса. Лично я совершенно не думал, что сбылась моя мечта — я обнимаю эту девчонку. Похоже, Танюшка — тоже. Её колотило, хотя за прошедший год я убедился, что она смелая и решительная.

Нет, такой она и осталась. Я понял это быстро. Девять из десяти других девчонок впали бы в неконтролируемую и дикую истерику. Танька, продолжая дрожать, отстранилась и вполне твёрдым голосом изложила:

— Олег, шоссе нет. И остановки, и домов — вообще ничего, только лес. Я туда чуть-чуть прошла, а потом… — она смутилась, но с усилием закончила: — Потом я испугалась и побежала.

— А я испугался так, что и побежать не мог, — признался я. — Стоял и головой крутил.

Она отстранилась и шмыгнула рукой по глазам — я понял: всё-таки плакала. Но голос у Таньки по-прежнему был деловитым и собранным:

— Я так и не поняла, что случилось. А, Олег?

Я немного приободрился. Танька любила Грина, но не особенно жаловала классическую НФ, до которой я был большим охотником — разные там «проколы», «переходы» и «гиперы» зароились у меня в сознании… пока до меня не дошло, что это — по-настоящему… и это случилось с нами.

Тут уже мне захотелось позорно зареветь. Но я собрал в кулак всю волю, которая у меня нашлась, и мужественно сказал:

— По-моему, Тань, мы попали… ну, вроде как в параллельный мир. Смотри — речка, холмы, всё, как у нас, а людей нет…

На меня опять сошёл романтический стих, но Танька вернула меня на землю, тихо сказав:

— А как же… наши? Папка… он же меня ждёт, и твои…

На миг я представил себе, что мама, должно быть, уже ищет меня, и дед с бабулей, наверное, тоже… и снова удержал себя от слёз. Смутно я чувствовал — мне сейчас надо быть сильным, потому что Танька — девчонка. Но она решительно сказала:

— Я не знаю, правильно ты говоришь, или нет, но мы должны попробовать выбраться.

— Согласен, — кивнул я. — Только Тань, надо ждать утра. Тогда мы хоть осмотреться сможем.

Мне повезло с девчонкой. Опять-таки девять из десяти упёрлись бы рогами и начали требовать немедленных поисков выхода. Танюшка кивнула мне в ответ:

— Да, наверное… Олег, — голос её дрогнул, — мы обязательно должны выбраться. Папка не сможет без меня, он… — наверное, она заметила, как у меня дрогнуло лицо, потому что поспешно сказала: — Прости, я больше не буду про это.

— Да ладно, — вздохнул я. — Знаешь, надо, наверное, найти дерево, не ночевать на земле. Если это лес, да ещё рядом с рекой, то на водопой разное может придти.

— Давай искать, — согласилась Танька, — только не расходиться…

…В роще росли тополя и вязы, но там, где в нашем мире начинался подъём на Бугор, плотно стояли дубы — невысокие, с грубо-трещиноватой корой, раскидистые. Одеты мы были подходяще: я — в хороший гэдээровский спортивные костюм, синий с красным и белым, с подсученными рукавами, лёгкие белые туфли с мягкой подошвой и белую спортивную майку. Танюшка — в кроссовки, джинсы и ковбойку. Справа на речке — на том берегу, правда — началось какое-то движение, послышались неясные звуки, и мы не стали медлить с выбором: я подсадил Таньку на нижнюю ветку, потом вскарабкался сам.

Нам повезло — метрах в пяти от земли ветви расходились широким веером, образовывая круглую площадку метров двух в диаметре, усыпанную пружинящим слоем трухи. Мы сели на этот упругий матрас… и Танюшка наконец заплакала. Я привалил её к себе, с трудом удерживая слёзы и с отчаяньем думая, что надолго меня может и не хватить.

Кажется, мы так немало просидели. Ещё несколько часов назад я мечтал об этом… Потом Танюшка, похоже, уснула, и я уложил её — осторожно, прикрыв сверху своей курткой. Стало холодно, но одновременно потянуло в сон, и я прилёг ближе к «стенке», не опасаясь свалиться — сучья были мощные и частые. Сунул руки под мышки и сонно выругал себя, что не догадался наломать каких-нибудь веток или хоть травы нарвать.

Кажется, я отрубился именно на этой мысли. И проснулся в темноте от того, что Танька меня трясла за плечо — сильно, но тихо.

— Тань… ты почему?.. — забормотал я, не сразу проснувшись, но отметив по звёздам, что уже часа два.

— Олег, — голос Таньки оставался спокойным, но это было спокойствие ужаса, — внизу кто-то есть.

Я перевернулся на другой бок и, затаив дыхание, высунулся между двух сучьев.

Бесформенная тёмная масса тихо шевелилась внизу, почти не издавая звуков — лишь временами слышалось лёгкое похрипыванье, словно у этого существа были неполадки с дыханием.

Двигая только правой рукой, я полез в карман и, достав складной нож, открыл лезвие. Машинально, не потому что надеялся на него, как на оружие. Просто слишком страшно было не иметь в руках вообще ничего, когда за спиной — Танюшка.

Существо не уходило. В голове было кипящее крошево из обрывков мыслей. Если полезет — надо бить по лапам или глазам… если у него есть лапы или глаза… если это вообще не что-то из «Хранителей»… вот бы мне мой охотничий нож…

Танюшка молчала, но я не был уверен, что её надолго хватит. И я резко ослабел (так, что зашумело в ушах), весь вспотев, когда эта бесформенная тень плавно скользнула в темноту и бесшумно в ней растворилась.

Руки у меня позорно дрожали, я даже не смог сразу закрыть нож — а потом так и положил рядом раскрытым. Танька снова прижалась ко мне, и на этот раз мы легли уже спина к спине, укрывшись моей курткой. Я лежал с открытыми глазами, ощущая, как бьётся у девчонки сердце и вслушиваясь — страх не отпускал, бродил рядом, карабкался по дереву и усаживался на ветвях, покачивавшихся под его тяжестью.

Так страшно мне не было даже в недавнюю мою одинокую ночёвку в лесу. Может быть, потому что сейчас я боялся не только за себя.

Как часто бывает, когда боишься спать, я не заметил, как уснул, и навалившийся кошмар показался продолжением реальности — мне снилось, что я лежу, как лежал, а через край нашей площадки перебирается какая-то жуть и вот-вот навалится на нас…

Я проснулся, вздрогнув и широко открыв глаза. Было утро, солнце уже поднялось, вовсю гомонили птицы. Танюшка стояла спиной ко мне в развилке веток — в распор руками и ногами. Она куда-то смотрела и была совершенно неподвижна.

Надо сказать, мне очень хотелось: а) в туалет; б) есть. Или наоборот, не знаю. Но я поднялся, отыскал и убрал выпавший из руки нож и подошёл к ней, сказав:

— Доброе утро.

— Смотри, — вместо ответа тихо сказала Танюшка. — Я уже насмотрелась…

Она говорила не только тихо, но и спокойно. Я встал в другую развилку.

Лес был со всех сторон — на склонах холмов, по берегу реки. Только в той стороне, где должна была располагаться почта, открывался более широкий вид. За болотами и цепочкой озёр, над которыми кружили стаи птиц, вновь тянулся лес — без конца и края, укутанный туманом. В него слева острым углом врезался клинышек степи. Над рекой тоже шапкой ворочались туманные остатки.

— Чёрт, — вырвалось у меня.

— Нам некуда идти, да? — Танюшка посмотрела на меня. У неё на лице было полно грязных разводов. — Мы тут одни?

— Не может быть, чтобы тут не было людей, — на этот раз я и вправду был уверен в том, что говорил. — Нам надо искать людей, Тань. Одни мы пропадём. Помнишь ночного гостя?..


* * *

Я справился со своими «делами» раньше, чем Танюшка и успел осмотреть дерево. Ночной гость с лёгкостью тёрся об него на высоте трёх метров — но следы меня успокоили. Обычный медведь, облегчённо подумал я, о чём и сообщил Танюшке — она вернулась повеселевшая, вытирая лицо подолом ковбойки.

— Сходи к реке, умойся! — предложила она.

— Не надо было тебе туда ходить одной, — строго сказал я, стараясь не смотреть на её загорелый плоский живот. Столько раз видел на пляже, а тут что-то застеснялся… — Вообще лучше далеко не отходить друг от друга.

— Между прочим, тут нет лопухов, — задумчиво заметила она, завязывая подол узлом. — Ты не улыбайся, Олег. Если нет лопухов — значит, нет и человека… Куда пойдём-то?

— Сначала — к речке, — решил я.

До речки было метров десять. Да, это была наша Пурсовка — но другой её берег виднелся там, где в нашем мире начиналась уже Пурсовская улица. В невероятно прозрачной воде «ходили» рыбы — много и солидные.

— Игорька бы сюда Мордвинцева, — сказал я. Танька вздохнула:

— Ребята, наверное, уже знают, что мы… — она осеклась. — Давай попробуем их как-нибудь поймать, я есть хочу.

Я умылся и, как мог, прополоскал рот. Странно — я терпеть не мог чистить зубы, а теперь вдруг ощутил в этом настоятельную потребность.

Танюшка стояла на берегу, уперев руки в бока, и осматривалась. А я вдруг испугался — это был испуг быстрый, неожиданный и похожий на удар в солнечное.

Я ведь не смогу её защитить, если что! (То, что я и себя не смогу защитить, меня в этот момент почему-то не беспокоило.) Как — голыми руками?!

А если я не смогу её защитить, то мне и самому лучше не оставаться в живых. Это я подумал как-то легко и без страха. А вслух сказал, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно непринуждённее:

— Тань, ты далеко не уходи… А лучше, — я перебросил ей зажигалку, — разожги костёр. Вон там сушняк… А я попробую что-нибудь поймать.

Это было смело заявление. Я в жизни был на рыбалке один раз — с нулевым, естественно, результатом. Но — тогда речь не шла о подступающем голоде. А сейчас просто хотелось есть — и уже довольно сильно… Но Танька поверила, похоже — отправилась, взяв зажигалку, за хворостом. А я обратился к рыбам:

— Ну что? Будем сотрудничать, или пойдём на конфликт?

Рыбы хладнокровно плавали то в одном, то в другом направлении, никак не реагируя на мои призывы. Я и представления не имел, как взяться за дело. Но и ждать чего-то не имело смысла.

Я разложил нож и отправился за палкой…

…Завтрак получился довольно противный — жареная рыба без соли может показаться вкусной только когда ты действительно проголодался, а из нас, как неожиданно грубо выразилась Танька, ещё не вылетели домашние пирожки. Но зато я был горд собой — четыре крупные рыбы были подбиты самодельным копьём за полчаса. Танюшка сказала, что это крупные окуни.

— Куда мы пойдём, Олег? — спросила она, когда мы, побросав кости в угли, засыпали землёй костёр. — Может, останемся здесь? Вдруг…

Она не договорила, но я понял, что девчонка имела в виду: вдруг мы попадём обратно домой так же, как попали сюда? Мне хотелось на это надеяться, если честно. Но это значило сесть и ждать у моря погоды. Сколько? До зимы?

Я тряхнул головой:

— Тань, надо идти. Ну понимаешь — людей надо искать. Не может быть, чтобы их тут не было! Вдруг они что-то подскажут?

— Я согласна, — вздохнула Таня. — А куда пойдём? Тут кругом лес, только там, — она махнула рукой, — кусочек степи, ты же видел…

— Вот в степь как раз нам не надо, — покачал я головой. — Слишком много открытого места, а кто там живёт — вообще неизвестно. Лучше искать людей в лесу. Историческая традиция говорит, что обитатели леса…

— Оле-ег, — с лёгкой улыбкой протянула Таня, и я, смутившись, умолк, а потом продолжал:

— В общем, надо идти в лес… Знаешь, Тань, — признался я честно, — я могу знать только то, чему меня учили… или что я читал… про ту, нашу Землю. может, тут всё не так. А если предположить, что так, то нам надо идти на запад, — я указал рукой, — в ту сторону, где аэродром… был аэродром. Там поселения были расположены гуще всего. Но это, Тань, если судить по Земле.

— Ну а как иначе-то мы можем судить? — вздохнула она. — Ладно, — в её голосе прозвучала хорошо знакомая решимость, — пойдём, Олег, чего сидеть? Нам ещё через речку перебираться, брод искать…

…Через Пурсовку мы перебрались неожиданно легко — недалеко от дуба, где мы ночевали, нашлось мелкое место, и мы перебрели через реку без проблем. Было около десяти.

— Надо держать точно на запад, — сказал я, когда мы обувались на берегу. — Всё время.

— Пойдём вдоль реки Калаис, — медленно, вспоминая карту (топографическая память у неё была отличная), сказала Танюшка. — Она течёт почти точно на запад… Ну, пошли.

Но мы всё-таки помедлили немного, прежде чем войти в лес. Он стоял стеной — дубы, вязы, тополя теснились один к другому, в подлеске растопыривал до пояса зелёные пальцы мощный папоротник. Но тёмным лес не казался — его пронизывали солнечный свет и пение птиц где-то в вершинах. Чуть-чуть тянуло сыростью.

Потом мы переглянулись и вошли в чащу.


* * *

Такого леса я не видел никогда в жизни. Казалось, он и не знает, что на свете существуют люди, а на нас обращает внимания не больше, чем на любых своих обитателей — которыми лес просто кишел и которые нас тоже совершенно не боялись. За каких-то полчаса ходьбы мы видели таких роскошных оленей, что Танька обмерла от восторга; семейку барсуков, дружно перемещавшуюся по своим делам среди папоротника; здоровенного волка, спокойно наблюдавшего за нами через кусты без какого-либо интереса; кабана, с хрюканьем рывшегося в ложбинке в поисках чего-то съестного… Мелкой живности на деревьях и земле было море. Я мельком подумал, что тут и медведи могут оказаться…

Странным было узнавать местность, очищенную от следов деятельности человека. Рельеф легко читался — мы шли мимо городского сада, только не было ни ограды, ни кладбища, ни водонапорной башни…

— Это же наш мир, — сказала Танька. — Ну честное же слово! Олег!

— Надо было читать фантастику, — ворчливо заметил я, понимая вообще-то её удивление. Я и сам, честно говоря, удивлялся, да ещё как. Неужели этот мир — копия нашего? Волга, Рейн… Карпаты. Вулкан Везувий и острова Шпицберген…

Блин.

— Ага, ты сам удивился! — возликовала Танюшка.

— С чего ты взяла? — спохватился я.

— По лицу видно… Смотри, Олег!

Впереди — спокойно, плавно и бесшумно — пронёс своё короткое угловатое тело на длинных ногах бурый лось. Мы переждали, пока он уйдёт, хотя лось не вызывал страха — только уважение.

— Фу, — перевёл я дух. — Пойдём, Танюшк.

Хорошо, что ходить по лесу было для нас привычным делом. Мы умели это делать и любили это делать.

— А тут кончается город, — сказала девчонка через какое-то время. В самом деле — мы уже с минуту шли вдоль оврага, за которым в нашем мире лежал аэродром. — Может, напрямую переберёмся?

— Там могут быть гадюки, — сказал я, но первым спустился вниз, держась рукой за кусты, а другую подавая Таньке, хотя она и сама неплохо справлялась. Мы вылезли на откос, отряхнулись…

…и выяснилось, что на месте аэродрома — довольно широкая луговина. Из высокой серо-желтой травы с пышными метёлками тут и там поднимались искрящиеся крапинами слюды гранитные останцы. Лес окружал луговину широкой дугой, но до него было километра три, не меньше. Сонно звенел тихий нагретый воздух. И плавали высоко-высоко чёрные кресты птиц.

Мне почему-то было страшно выходить на это открытое место. По-моему, Танюшка испытывала сама то же ощущение. Во всяком случае в её глазах появилась задумчивость, а белые мелкие зубки прикусили уголок губы.

— Боишься? — спросил я.

— Я?! — фыркнула она.

— Ты.

— Ага, сейчас.

— Боишься.

— Испугалась!

— Я — боюсь.

Она посмотрела на меня расширившимися глазами. Очевидно, не ожидала такого признания. Потом вздохнула и передёрнула плечами:

— Пошли…

…Трава доходила до колен. Сразу стало жарко-жарко, я стащил куртку и обвязал её вокруг пояса. Захотелось пить, но мы ещё в походах научились правилу — о воде не говорят просто так. Но думать было можно, и я с неудовольствием решил, что без ёмкостей нам будет плохо — каждый раз искать воду, когда она нужна, дело сложное. Гораздо сложнее, чем многим кажется в наших местах.

Мы добрались до первого из гранитных камней. Он отбрасывал холодную тень, острую и чёткую, почти не колебавшуюся на траве. Я уже прошёл мимо, но Танюшка задержалась.

— Смотри, Олег, — и она указала на плоскую грань камня, чуть скошенную внутрь.

Я подошёл и чуть наклонился. На этой грани, влажной, холодной и скользкой, были глубоко и неровно выбиты белёсые буквы. Их края давно сгладились, словно строчки оплыли от огня, но читались хорошо.

Friends!

We don't know, who are you.

Spring near the last stown.

Go on the west.

40 miles from her.

Good luck!

Я понял только несколько слов: «Друзья… мы… вы… камень… идти на… 40 миль…» Но Танюшка уверенно перевела:

— «Друзья! Мы не знаем, кто вы. Родник около следующего камня. Идите на запад. Сорок миль отсюда. Удачи!» Олег, — она выпрямилась, — тут есть люди.

— Или были, — хмуро заметил я. — Надпись-то старая. И почему английская?

— Не знаю, — вздохнула Танюшка. — Но всё-таки… Сорок миль — это сколько?

— Километров семьдесят, семьдесят пять, — перевёл я. — Два… нет, три дня. Вообще-то нам по дороге, можно идти туда. Пойдём?

Теперь уже Танюшка начала осторожничать.

— А что там, в сорока милях? — подозрительно спросила она. Я просто пожал плечами, немного раздражаясь — было жарко и хотелось пить:

— Не знаю, но мы всё равно идём туда. Или нет?

— Идём, — вроде бы решилась она. И неожиданно предложила: — А может, я покричу? Э-э-э-эй!!! — завопила она, подпрыгнув.

Я фыркнул и засмеялся. Танюшка обиженно свела брови, но потом толкнула меня в плечо и тоже хихикнула:

— Ладно тебе… Пошли попьём.

Куда веселей мы зашагали к «следующему» камню. Танька вообще никогда не была болтливой, но сейчас её понесло, и она бесконечно говорила, выдвигая версии о том, что нас ждёт в указанной точке. Доминировало убеждение, что там — путь домой.

Я, если честно, надеялся на то же. Но предпочитал не говорить об этом вслух.


Десять стрел на десяти ветрах,
Лук, сплетённый из ветвей и трав, —
Он придёт издалека,
Меч дождя в его руках.
Белый волк ведёт его сквозь лес,
Белый гриф следит за ним с небес,
С ним придёт единорог,
Он чудесней всех чудес.
Десять стрел на десяти ветрах,
Лук, сплетённый из ветвей и трав, —
Он придёт издалека,
Он чудесней всех чудес,
Он войдёт на твой порог,
Меч дождя в его руках.
Борис Гребенщиков

* * *

Мы добрались до леса вновь минут через сорок. Воду — а родник выбивался из-под камня упругой струёй в песчаный кратер у основания глыбы — набрать было не во что, а жаль. Она оказалась ледяной и очень вкусной.

Снова захотелось есть, и с каждой минутой голод нарастал.

— Олег, — сказала Танюшка, когда мы уселись передохнуть под деревьями на опушке и разулись, чтобы дать отдохнуть ногам и хоть немного просушить носки, — без еды мы не дойдём.

Сказано это было серьёзно и без малейшей паники. Я ещё раз подумал, что она совершенно необычная девчонка. Но счёл нужным одёрнуть спутницу:

— Дойдём. Туда — дойдём даже без еды, хотя будет трудно. Но лучше, конечно, поискать еду по дороге, какую-никакую.

Мы замолчали, и я понял, что засыпаем. Вроде и прошли не очень много… Наверное, за прошедшее время растренировались.

— Олег, — сонно сказала Таня, — давай поспим немного.

— Давай, — охотно согласился я, сползая в лежачее положение и устраиваясь удобнее. Помедлил и предложил нерешительно: — Тань, если хочешь — можешь… ну, меня использовать вместо подушки.

— Ага, Олег, спасибо, — она перекатилась ближе и как-то очень естественно устроилась на моём плече. Я помедлил и приобнял её рукой, на которую она улеглась.

Приятно было — непередаваемо. Руки Танюшка спрятала под мышки, а носом — наверное, уже сама не понимая, что делает — уткнулась мне в шею. И тепло задышала.

Короче, мне тут же расхотелось спать. Я обмер с открытыми глазами. Нет, ни о чём таком я не думал. Я просто переживал почти физическое счастье.

Ради этого стоило оказаться в лесах другого пространства. Честное слово. Хотя конечно — я понимал, что Танюшка уже спала, когда прислонилась ко мне.

И всё-таки это было счастье…

…Проснулся я от того, что перестал чувствовать руку — она превратилась в резиновый жгут. Танюшка во сне сползла ко мне под бок и лежала на животе, затруднённо дыша — она упёрлась лицом в мою куртку.

Проснулся я и ото сна, если так можно выразиться. Сон был ещё тот — из тех, что не пересказывают. Я бросил быстрый взгляд вниз и подумал — хорошо, что Танюшка спит, потому что даже сквозь плавки и брюки всё было отчётливо видно. В смысле — у меня.

Я переложил онемевшую руку другой и сел. Слегка воровато посмотрел на Таню. Мы проспали больше двух часов. И мне срочно надо было отойти.

Вообще-то я не занимался этим с тех пор, как подружился с Танюшкой. Или убеждал себя, что подружился, а на самом деле это было больше, чем дружба? Сейчас об этом думать не хотелось, а хотелось отойти за кустики.

Я и отошел. Поспешно и тихо, пока сон ещё не выветрился из памяти.

За ближайшими деревьями начался кустарник, окаймлявший поросший камышами берег. Спустив штаны и плавки, я встал на колени почти у самого берега. Вообще-то с тех пор как больше двух лет назад один из старшеклассников показал мне, как заниматься онанизмом, я как правило предпочитал делать это лёжа…

Я пригнул голову к груди и закрыл глаза, пытаясь не упустить фрагменты сна, вспыхивавшие в памяти.

— Та-а-ань… — стоном-вздохом вырвалось у меня в последний момент. Непроизвольно — я не мог остановить этого стона, как не мог остановить происходившего в тот момент.

Как всегда после этого, мне сделалось стыдно. Поднявшись, я сделал несколько шагов к камышам, чтобы уже просто сходить в сортир. Посвистывая, поднял голову к вершинам деревьев; потом, уже натягивая штаны, вновь рассеянно окинул взглядом камыши…

И увидел скелет.

Нельзя сказать, что я испугался или растерялся, хотя в реальной жизни скелетов не видел — даже как пособий на уроках, у нас были схемы. Но и не скажу, что я не ощутил вообще ничего. Странно — словно время вокруг стало тягучим-тягучим, а все предметы наоборот — очень чёткими.

Я сделал несколько шагов, дыша открытым ртом. В горле пересохло.

Скелет не трогали звери — уже не знаю, почему. Но кости не были растащены, и даже сохранилось кое-что из одежды: потрескавшийся, утерявший цвет кожаный то ли жилет, то ли панцирь с порыжевшими от ржавчины металлическими бляхами; сапоги, на которых уцелели подковы — на носке и каблуке — и застёжки ремней поверху голенища; широкий пояс с зелёной от окиси пряжкой, на котором крепились… ножны. Да, ножны! На скелете были ещё какие-то ошмётки то ли ткани, то ли кожи. Но я вглядывался именно в ножны, из которых торчали рукояти — чуть изогнутая большого ножа и обычная крестовина длинного меча. Рукояти даже на глаз «сварились» с ножнами.

Я подошёл к скелету вплотную. И только теперь понял, что меня обманули глаза — до скелета было ближе, чем мне казалось, а сам он оказался меньше!

Скелет принадлежал подростку — девчонке или мальчишке — моих лет. Вернее — по крайней мере — одного со мной роста. Я увидел, что на левом запястье скелета широко висит изъеденный ржавчиной браслет.

А потом я понял, что это часы. Массивные, незнакомые мне часы со странным восьмиугольным корпусом — стекло было чистым, и я видел циферблат с многочисленными дисками и цифрами, на которых навсегда замерли стрелки.

Я наконец заставил себя закрыть рот. Ещё раз посмотрел на оружие, жилет, грубые сапоги.

И на часы. Как во сне, я нагнулся ниже и различил надпись Omegua. А под ней — мельче Switcherland: Это была швейцарская «Омега», я о такой читал в книжках. Дорогие часы…

Я перестал что-либо понимать.

— Олег!!! — завопила Танька за кустами. — Олег, ты где?!

— Ёлки… — вырвалось у меня, и я поспешил наверх, заставляя себя успокоиться хотя бы внешне.

Танюшка вылетела из-за деревьев и треснула меня кулаком в грудь так, что я охнул. А Танька затрясла меня за плечи, как отбойный молоток, шипя:

— Ты где был, кретин?! Я же… я чуть дуба не дала!.. Просыпаюсь… где ты был?!.

— Тань, Тань, ты чего?! — ошалело бормотал я. — Я отошёл… ну, по делам…

— Не смей так больше делать, дурак! — она треснула меня по плечу и отвернулась, закрыв лицо локтем.

— Погоди, Тань… — я топтался рядом, не зная, что делать. До меня дошло, что ей-то на какие-то страшные мгновения показалось, что она осталась в этом непонятном мире — одна. — Ну прости меня, — убито попросил я, не зная, что сказать ещё.

— Больше так не делай никогда, — уже тихо попросила она, всё ещё не поворачиваясь. — Я очень-очень испугалась, Олег… Ну всё, я уже успокоилась, вот, — она повернулась и по-настоящему улыбнулась, но тут же попросила снова: — Только больше не уходи… Поесть ничего не нашёл?

— Можно камышовых корней надрать и испечь, — не нашёл ничего лучшего я. — Там камыш есть, — и тут же обругал себя последними словами.

— Камыш… — вздохнула Танька. — Пошли за камышом, чего же…

— Танька, — бухнул я, — там скелет.


* * *

Если честно, Танька — по крайней мере, на вид — восприняла скелет спокойнее, чем я. Разве что немного расширила глаза, но даже нагнулась к останкам, тоже рассматривая часы.

— Олег, он не умер, — тихо сказала она и выпрямилась. — Его же убили. Смотри.

Мне стало стыдно. Девчонка различила то, чего не увидел я в своём обалдении. Череп слева — над виском — был проломлен, неровно, ромбом. Вернее — ровным ромбом.

— Чего это, Тань? — голос у меня отчётливо сел. Она промолчала. А до меня дошло, что это похоже на след от наконечника стрелы.

Как в кино.

— Пошли отсюда, Олег, — Танюшка зябко повела плечами. — Ну его, этот камыш…

Мне очень хотелось сделать так, как она предлагала. Но я вдруг понял, что хочется есть. И вечером будет хотеться есть ещё больше. И мне. И Танюшке.

А скелет — что он, скелет? Такой же мальчишка — на девчонку не похоже — как и я. Мёртвый. Даже больше, чем мёртвый.

— Тань, ты подожди, а я сам надёргаю, — решительно сказал я. Потому что я был мужчиной, как ни крути.

Она упрямо покрутила головой. И села разуваться — первой лезть в воду…

…Мы набрали камышовых корней в мою спортивную куртку, и я нёс этот мешок. И думал, что вечером попробую поставить петлю на зайца — вдруг попадётся?

К речке Калаис — или как она в этом мире? — мы вышли только к вечеру, и я присвистнул. Спросил Танюшку:

— Узнаёшь?

Она кивнула, озираясь. Всё-таки, лишённые привычных ориентиров, мы забрали в сторону и вышли к реке ближе от города, чем рассчитывали. Но теперь можно было не беспокоиться — километров тридцать, весь завтрашний день, достаточно просто идти против течения. А сейчас мы опять стояли возле небольшой луговины, по которой текла река.

— Кто это, Олег? — испуганно спросила Танька. — Какие огромные!..

Сперва я просто увидел мохнатых быков, которые пили метрах в ста от нас, не больше. А потом у меня восторженный холодок прошёл по спине, и я прошептал:

— Тань, это туры. Стой тихо.

Последний тур на Земле, как мне помнилось, был убит в XVII веке. А тут — мы стояли так близко от этих громадин, что можно было слышать, как хлюпает вода, которую они тянут. Потом светло-шоколадные животные бесшумной цепочкой ушли в лес.

— Туры, — тихо повторил я. — Пошли, Тань, пошли. Они красивые, но от них лучше держаться подальше.


* * *

Костёр мы разожгли на небольшой полянке — и еле дождались, когда появится первая горячая зола, в которой можно будет испечь камыш. А потом так же еле дождались, пока он испечётся. И ели его, обжигаясь, урча и пачкаясь золой — по крайней мере, когда я глянул на Таньку, сидевшую, скрестив ноги, по другую сторону огня, то у неё всё вокруг губ было грязным. Судя по тому, как она засмеялась — у меня тоже. То ли нам с голоду показалось, то ли камыш и правда был вкусным, но мы сожрали весь. Я хотел было засундучить немного, но Танюшка настояла на том, что утром он остынет и будет невкусным. Откуда она это знала — представления не имею, но я легко с ней согласился, и мы доели печёные корешки.

— Ещё два дня — и дойдём, — оптимистично заявила Татьяна. Я кивнул, подумав: куда дойдём, интересно? А вслух попросил:

— Спой, Тань.

Она ни секунды не отнекивалась и не ломалась. Посмотрела на меня через огонь, а потом перевела взгляд на угли.

Я хорошо помню эту ночь, костёр на полянке — и тихий, но мелодичный и ясно слышный голос Танюшки. Я не говорил, что спеть. Но она догадалась сама…


Вечер бродит по лесным дорожкам…
Ты же
Вроде любишь вечера?
Подожди,
постой ещё немножко —
посидим с товарищами у костра.
Вслед за песней позовут ребята в неизвестные ещё края —
и тогда над крыльями заката вспыхнет яркой звёздочкой мечта моя.
Вижу целый мир в глазах тревожных в этот час на берегу крутом…
Не смотри так неосторожно —
Я могу подумать что-нибудь не то…
Ада Якушева

* * *

Меня разбудил дождь. Он полил сверху, легко пробивая крону дерева, на котором мы устроились в широкой развилке — нам опять повезло… если бы не ливень, а это был настоящий ливень. Танюшка проснулась на несколько секунд позже меня и сперва что-то сердито пробормотала, а потом жалобно вздохнула:

— Дождь… Вниз спускаться?

— Нельзя, Тань, — я перебрался осторожно к ней, проклиная свою высотобоязнь — и натянул на неё свою куртку. Не защита, конечно, но Танюшка благодарно прижалась ко мне, и мы приготовились мокнуть до утра. Я всмотрелся в часы и сумел различить, что только половина второго. И я, и Таня были здоровыми, закалёнными ребятами и уж летом-то под дождём простыть не боялись. Но ясно стало, что уснуть не удастся.

— Олег, — тихо сказала Танюшка, — как ты думаешь, дома нас ищут?

— Ищут, конечно… — неохотно ответил я. — И ребята тоже ищут.

— Они и подумать не могут, что с нами… А помнишь, — я вдруг понял, что она улыбается, — как мы домового ловили, который на чердаке громыхал?

— А это оказалась сова, — подхватил я, — конечно, помню! И как Вадим физиономией в свежую шкуру влетел, а мы решили…

— …что домовой ему лицо разодрал! — добавила Танька. — И полезли наверх с ножами, а Санек говорит про шкуру: «Тут у люка кто-то стоит!»

— Еле отговорили его стрелять, — задумчиво заключил я.

Мы ещё немного повспоминали своих друзей. Потом Танюшка вздохнула:

— Я вот думаю про скелет. Странно всё-таки. Средневековый мальчишка — а в часах. И вообще — дичь какая-то. Стрелой его убили… Надо бы нам поосторожнее быть, Олег. И, — неожиданно здраво добавила она, — присмотреться, когда придём на место. Что бы там ни было.

— Логично, — согласился я. — Танюшка, ты попробуй уснуть, а то завтра мы же идти не сможем. Давай поближе, — и я фактически перетащил на неё куртку, оставшись в футболке. В первые несколько секунд дождь показался страшно холодным, но потом я привык, даже перестал дрожать. Танюшка вроде бы согрелась — по крайней мере, совсем затихла. Я думал даже, что она уснула, но девчонка вздохнула и призналась:

— Настроение отвратительное. Не хочется пищать, а всё равно…

— Ну попищи, — согласился я. — Я потерплю.

— Ладно, я не буду, — тут же поправилась она. — А сколько времени?

У неё часов не было. И я ответил спокойно:

— Скоро утро.


* * *

Та ещё была ночка. Утро наступило отнюдь не «скоро» — оно еле-еле приползло, почти неразличимое в тучах, укутавших горизонт и небо над головами. Дождь почти прекратился, но всё равно сеялся почти по-осеннему из облаков, лениво переползавших по небу — там был ветер. Хорошо ещё, не похолодало — скорей даже наоборот, воцарилась влажная духота.

Если ночью вы промокли и не выспались, то утром голод покажется вам втрое сильнее, чем должен быть. Поставленные мной с вечера два силка оказались пусты, но это меня даже не особо расстроило.

Пока лазили по кустам — вымокли ещё больше. У Танюшки круги залегли под глазами, а само выражение глаз было усталым и отстранённым, как у человека, испытывающего боль. Она молча вернула мне куртку, и мы двинулись вдоль реки — через мокрый папоротник, под увесисто соскальзывающими с деревьев струйками.

Я вспомнил, как читал про экспедицию Роберта Скотта. Как они упорно стремились к полюсу, преодолевали трудности, страдали… И как меня поразила мысль, что стремились-то они, в общем-то, к пустому месту. Там, на этом полюсе, были те же снег, холод и ветер. И всё.

А они шли, как будто их ждал там роскошный отель. И сейчас я подумал — а не похожи ли мы на тех англичан? Может быть, и мы идём в никуда? Кто-то невесть когда написал по-английски очень приблизительные координаты… Координаты невесть чего.

Танька пробиралась впереди. (Если кто не знает — и дикие звери, и люди предпочитают нападать с боков или сзади. Так что самое опасное место при переходе — не впереди, как думают многие.) Мы молчали и по временам сдержанно зевали и вздрагивали. Я думал ещё и о том, что на днёвку надо разводить костёр, а как — неизвестно. Мокрые дрова… Хорошо ещё — есть зажигалка. Но и ей мокрое не очень-то разожжёшь без растопки…

— Всё-таки мы не лесовики, — сказала Танюшка, и я понял — она думает о том же.

— Ничего, — обнадёживающе кивнул я, — доберёмся.

Было бы ещё куда… Но этого я не сказал.

Мы ещё почти три часа шагали в полном молчании. Дождь снова пошёл, и какой-то осенний — в смысле, уныло-безнадёжный, хорошо ещё — не холодный. Но сырость нами уже не ощущалась.

— Олег, — вдруг сказала Танюшка, — мы куда-то не туда идём.

Она остановилась, не оглядываясь на меня.

— Да ну, — сердито сказал я, — речка вот она… Пошли, Тань, пошли.

— Да погоди ты… Калаис же не точно на запад течёт, а ещё и на север чуть. А мы идём точно на запад. Ну проверь, проверь!

Я вздохнул и воспользовался надёжным способом — навёл на светлое пятно в тучах (солнце) часовую стрелку «ракеты» и мысленно очертил угол между ней и цифрой «2», а потом разделил этот угол пополам. Двенадцати ещё не было, и юг находился справа — там, куда указывала биссектриса.

Танюшка была права. Мы шли точно на запад.

— Да, это не Калаис… — пробормотал я.

— Это его приток, я забыла, как он называется, — уверенно сообщила Танюшка. — Может, это и к лучшему, но он короче, чем Калаис.

— Ничего страшного, — бодро заметил я. — Уж на запад-то мы курс и без реки сумеем удержать… Пошли, Тань.

— Что ты всё «пошликаешь»?! — внезапно рассердилась она. — Я промокла! Я есть хочу! Я устала, в конце концов!

— Тань, я тоже, — терпеливо сказал я. — Выберемся на открытое место и попробуем разжечь костёр.

— Да, костёр он разжечь решил! Из чего, как?! Мокрое всё! И… — она осеклась и закусила губу. Опустила глаза: — Извини.

— Ничего, — по-прежнему спокойно ответил я. И больше ничего не стал говорить.

Мы опять зашагали вперёд. Я видел перед собой спину Таньки, обтянутую мокрой ковбойкой, потемневшие от воды русые волосы, слипшиеся прядями — по ним за ворот текла вода., и мне стало жалко девчонку — до спазмов в горле.


Я пытался уйти от любви
Я брал острую бритву и правил себя
Я укрылся в подвале я резал
Кожаные ремни стянувшие слабую грудь
Я хочу быть с тобой
я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
И я буду с тобой
Твое имя давно стало другим
Глаза навсегда потеряли свой цвет
Пьяный врач мне сказал тебя больше нет
Пожарный выдал мне справку что дом твой сгорел
Hо я хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
И я буду с тобой
В комнате с белым потолком
С правом на надежду
В комнате с видом на огни
С верою в любовь
Я ломал стекло как шоколад в руке
Я резал эти пальцы за то что они
Hе могут прикоснуться к тебе я смотрел в эти лица
И не мог им простить
Того что у них нет тебя и они могут жить
Hо я хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
и я буду с тобой
В комнате с белым потолком
С правом на надежду
В комнате с видом на огни
С верою в любовь
Илья Кормильцев

* * *

Костёр разжечь и правда не удалось, как я ни старался. Зато на севере небо вдруг просветлело — голубая полоса подрезала тучи и начала стремительно расширяться, надвигаясь на нас. В этом было что-то тревожное, но мы радовались, глядя, как солнечный свет буквально течёт к нам по земле, вспрыгивая на холмы и скатываясь в лощины и овраги.

Мы остановились на речном берегу и с удовольствием следили за этим.

— Всё-таки хорошо, когда лето, — сказала Танюшка, и я подтвердил это энергичными кивками. Через минуту мы уже купались в солнце, хлынувшем с небес. — Давай просушимся хоть…

От мокрой земли в самом деле тут же начал подниматься пар, солнце играло в гирляндах капель, и только на юге быстро сокращался остаток облачного неба, унося дождь ещё куда-то.

— Давай, — согласился я и в замешательстве взялся за язычок замка. Снял куртку, выкрутил её как следует. Мы с Танюшкой, не сговариваясь, отвернулись друг от друга; я поочерёдно выжал брюки, футболку, даже носки и разместил все вещи на ветках, которые предварительно отряхнул от воды. Из туфель подальше вытянул языки и пошире расшнуровал.

Танюшка за моей спиной сопела — жалобно, сердито и упрямо. Не поворачиваясь, я спросил:

— Джинсы не выкручиваются, что ли?

— Угу, — ответила она. — Помоги… Да повернись, что ты…

А я что? Я ничего, как говорил попугай Кеша… Она же оставалась в чёрно-красном купальнике, как я её сто раз видел. В руках девчонка держала джинсы. Она была вообще-то сильной, но выкрутить грубую ткань с лейблом «Leer», пошитую в Ярославле, конечно же, ей было не под силу.

— Не разорви, — предупредила она. Ну, это было зря… Такой пошив рвать надо грузовиком… Танюшка держала, а я крутил изо всех сил. Ей то и дело выворачивало руки, из-за чего девчонка смешно морщилась.

— Ну вот, всё, — я встряхнул джинсы и перекинул ей. — Давай теперь сами погреемся.

— А? — как-то опасливо спросила она. Я молча выбрал камень и присел на него, поставив пятки на край и обняв колени. Через несколько секунд тёплая спина Танюшки привалилась ко мне сзади.

— Мы всё равно отсюда выберемся, — тихо сказал я, чуть откинув голову назад. Становилось жарко, и я подумал, что впереди в любом случае ещё долгое-долгое лето.

— Конечно, выберемся, — согласилась Танюшка. И я, увидев у своей щеки её закинутую через плечи руку, осторожно пожал тонкие пальцы.

— А поесть я что-нибудь добуду, — пообещал я.

— Давай немного поспим, — предложила девчонка, — очень хочется.

— Тань, идти надо… — начал было я, но потом кивнул: — Давай. Только веток натаскаем, а то простынем, — я соскочил с камня и полез за ножом.


* * *

Я думал, что проснусь часа через два — больше даже в тёплый солнечный день без одеяла не проспишь на природе, тело остывает и само будит. Но проснулся я аж во втором часу и обнаружил, что накрыт своими вещами, и Танькиными тоже. Я выкопался из-под них и потянулся с подвывом.

Танька — по-прежнему в купальнике — бродила внизу по отмели и за чем-то часто нагибалась. Я лёг на краю берега на живот — трава высохла — и, опустив подбородок на кулаки, начал следить за ней. Потом негромко свистнул.

Девчонка вскинула голову и, улыбнувшись, помахала какими-то двумя мешочками. Не зашумела — по воде всё слышно отлично. А через секунду уже карабкалась наверх.

— Ракушки, — сообщила она, отдуваясь. — Там их много, на отмели… Перловицы. Не устрицы, конечно…

— Устриц пусть буржуи едят, — весело ответил я. Мне было очень хорошо при мысли, что она меня укрыла. — А это мы вечером рубанём, на привале. Давай, сполосни носки и одеваемся.

Мне сейчас хотелось есть ещё сильнее, чем раньше. Танюшке, конечно, тоже. Но мы бодро засобирались. Высохшая одежда, конечно, залубенела, но это ничего. Только вот Танюшка вдруг ойкнула и с размаху села на то место, откуда встала.

— Голова закружилась, — успокаивающе, но в то же время жалобно объяснила она, когда я подскочил.

— Ничего, посиди ещё немного, — я отошёл перегрузить ракушки в свою куртку, которой вновь предстояло играть роль мешка.

А ведь у меня тоже голова временами кружится… Неужели от голода так быстро начала?!.

Эта мысль пугала…

…Косвенное подтверждение тому, что мы идём правильно, мы получили через какой-то час, когда речка почти сошла на нет, превратившись в ручеёк. Мы шли по самому берегу — галечному и пологому. И Танюшка остановилась, даже подавшись назад. Я тут же — честно слово, рефлекторно! — оказался перед ней, сжимая в кулаке нож.

Но бояться было нечего. Мёртвых вообще не надо бояться.

Слева пологий откос был расчищен от зелени — давно, но надёжно, только трава росла там. И среди этой травы лежали три каменных глыбки. Кто-то принёс их сюда, уложил и выбил на плоских гранитных боках белёсые строчки.

— Могилы, — прошептала Танюшка. — Олег, я боюсь.

Скелета она не испугалась. А могил почему-то — да.

— Подожди, Тань, — я осторожно подошёл ближе, сам испытывая неприятное ощущение. Не страх, но какую-то щемящую опаску.

Henry O'Nail

19.01.70–17.05.85

Save God


Max Odder

07.12.69–17.05.85

Save God


Peter G. Segewick

16.03.70–17.05.85

Save God

— Трое, по 15–16 лет, — через плечо сказал я. — Больше двух лет назад погибли…

— Англичане? — Танюшка всё-таки подошла. Я кивнул:

— Написано по-английски… Генри, Макс и Питер… Наверное, эти ребята были вместе с тем… ну, скелет которого. Только его уже некому было хоронить.

Мы посмотрели по сторонам, прошлись вокруг. Но ничего не нашли. Я, если честно, и не ожидал, а вот Танюшка, похоже, разочаровалась. Уж не знаю, что она собиралась обнаружить.

Я тем временем ещё раз определился с западом и выбрал ориентиры, до каких доставал взгляд. Это занятие меня так увлекло, что я и не заметил подошедшей девчонки. А она обратила моё внимание на то, чего не замечал я.

Густой лес впереди — километров на пятнадцать, почти до горизонта — сменился рощами и лугами. Весёленькая такая местность, да ещё солнечная… Но Таня указала на одну странность.

— Смотри, — она вытянула руку, — это что, дым?

Я только сейчас заметил, о чём она говорит. — В самом деле — в двух или трёх местах на равнине словно бы держались расплывшиеся облака дыма. Серый флёр, задёргивавший траву и деревья, прозрачный, но всё же различимый.

— Не знаю, — я всмотрелся. — Больше на туман похоже, но какой-то странный… Промахнём до темноты эту равнину?

— Ага, — согласилась Танюшка.


* * *

Вблизи этот странный туман выглядел облачками бледно-бледно разведённой чёрной краски, сквозь которую всё видно, а сама она почти незаметна. Первое такое облачко окутывало симпатичную рощицу, и я было сунулся туда, но Танюшка вцепилась в меня:

— Не ходи! Вдруг это какой-то газ!

— Да ну, газ, — для проформы и самоутверждения пробурчал я, но внутрь и правда не пошёл. Серое облачко действительно как-то отталкивало, и мы и от остальных держались подальше.

Мы всё-таки добрались до леса — как раз к тому моменту, когда солнце за него село. Не стемнело, но резко смерклось.

— На опушке заночуем? — спросила Танюшка устало. Я хотел было кивнуть…

И не кивнул.

Я никогда в жизни не ощущал того, что называется «взглядом в спину». Только в книжках читал. Но наверное что-то такое сидит в каждом человеке — от предков, что ли? И просыпается, когда «подопрёт».

Уж куда сильнее, чем подпёрло нас…

Короче — я ощутил этот самый взгляд. Тяжёлый и… не то что угрожающий, нет. Но неприятный, словно меня оценивали.

Я обернулся — спокойно, будто решил просто взглянуть на путь, пройдённый за день. И — вот честное слово! — на какую-то даже не секунду, а на её хвостик — увидел промельк движения. В том самом месте, где мы спустились с откоса.

Пятнадцать километров — это много, на таком расстоянии нельзя увидеть одно живое существо, даже крупное. Тут словно чёрная капля перелилась…

Группа. Стадо, косяк — что угодно. Только как-то странно для животных — словно выглянули — и назад. Животные так себя не ведут.

Именно группа. И если эти — кто бы они ни были — появились именно в этот момент, то они нас, конечно, не видели. А если наблюдали уже давно?..

… - Нет, Тань, — спокойно сказал я, — давай уйдём подальше. В лес.


* * *

Ракушки оказались никакими, хотя мы, морщась, сдабривали их пеплом, чтобы хоть чуть-чуть посолить. Однако, есть хотеться перестало. Я улёгся на траву, закинув руки под голову. Танюшка сидела боком, одной рукой опершись оземь, другой — перебирая пустые раковины, красиво отблёскивавшие перламутром изнутри в свете гаснущего костра.

— В них бывает жемчуг? — спросила она вдруг.

— Нет, кажется, — рассеянно сказал я, — это в речных жемчужницах… Но у нас их давно не осталось.

— Ну здесь-то, может, есть? — предположила Танюшка, и я вздохнул:

— Да я забыл, что мы… Может, и есть.

— Олег, а почему мы ушли с опушки? Кого ты увидел?

— Никого, — равнодушно отозвался я. — Просто не хотел торчать там. На всякий случай. Не сами же по себе те ребята погибли?

— Ну, это давно было… — успокоено протянула Танюшка. — А вот интересно — откуда тут англичане? Или они американцы?

— Или кто угодно, говоривший по-английски, — дополнил я. — Кто их знает, откуда. Мы тут вообще ничего не знаем.

— Завтра дойдём, Олег? — спросила она. Я пожал плечами:

— Ну, сорок миль завтра кончатся точно. А там посмотрим — знать бы ещё, что мы ищем?

— Ход домой, что же ещё? — твёрдо и уверенно удивилась Танька.

Меня просто убила эта её уверенность. Даже ответа не нашлось, да я его и не искал. Разве что мне подумалось, что разочарование Танюшки при такой уверенности будет тяжёлым. Вдруг она его не перенесёт?! Чокнется, или ещё что…

— Тань! — вырвалось у меня.

— Что? — спокойно удивилась она, отряхивая ладонь о джинсину.

— Да ничего, — так же спокойно ответил я. — Просто — Тань-нь-нь… Колокольчик звенит, слышишь?

Она почему-то смутилась — опустила голову, стрельнула зелёными искрами из-под волос. Сказала:

— Хватит тебе. Ты что, в любви признаёшься?

Теперь уже я опустил глаза. И, рассматривая куртку у себя на груди, ответил:

— А если так? То что?

— Да ничего, — Танюшка поворошила угли в костре. — А помнишь, как первого июня мы были в Чутановке, у Вадима на даче?

— Когда вечером разожгли «пионерский» костёр, и я у тебя спрашивал, не больно ли кусаются комары? — усмехнулся я.

— Очень тактично и участливо спрашивал, — уточнила Танюшка. — Видимо, тебе это доставляло удовольствие? — я кивнул и получил в лоб веточкой, а девчонка продолжала: — Но я не про это… И не про костёр… Помнишь, как мы шли со станции? И ты ухитрялся одновременно поддерживать меня под руку, отгонять комаров, тащить на себе свой и мой рюкзаки, опираться на деревянную шпагу и трепаться со мной?

— Помню, — кивнул я, действительно с удовольствием вспоминая эти совсем недавние события. — А ребята вечером напали на нас из-за кустов…

— Придурки, — сердито вставила Танюшка, — я так испугалась… И ты с ними дрался и всех заколол.

— Их и было всего трое, — уточнил я.

— Всё равно… Было так… — она покрутила рукой в воздухе, — по-настоящему…

— Я на будущий год могу выиграть первенство город-район по рапире, — сказал я. — Ты придёшь за меня болеть?

— Конечно приду, — закивала Танюшка. Я приподнялся на локтях:

— Тань, а это правда, что ты говорила про школу? Что ты перешла в нашу школу?

— Правда, конечно, — она смотрела на меня через огонь, и я не мог различить выражения её глаз. Странно. Огонь должен освещать. Но он прячет, делая лица одинаковыми. Около огня невозможно разглядеть, какое у человека выражение глаз, улыбается он, или насмехается… Но сейчас я знал, что Танюшка говорит правду.

— А почему, Тань? — тихо спросил я. И подумал, что мы уже долго знакомы. И много раз уже сидели вот так у самых разных костров. Но такого разговора у нас ещё не было. — Почему ты так решила?

— Потому что… — она замялась и жалобно попросила: — Не надо, Олег, я же всё равно…

Я увидел — даже в свете костра! — как она побагровела. И засмеялся от внезапно заполнившего меня — как ситро заполняет кружку! — пузыристого, шипящего чувства радости. Причём для этой радости у меня не было ни слов — ни даже мыслей.

— Знаешь, я удивился, когда ты согласилась идти к нашим, — вместо продолжения разговора сказал я. — Думал, ты испугаешься.

— Как Ленка Власенкова? — вспомнила Танюшка. — Ленка потом помнишь рассказывала, что сперва как к нам в штаб попала, хотела сразу удрать. Думала — притон какой-то… Нет, я сразу сообразила, что и ребята и девчонки у вас хорошие… А вот я удивилась когда знаешь что? Когда ты к нам домой пришёл. До сих пор не знаю, как ты мой адрес разыскал?

— В клубе собачников, — признался я. — Твоего Черныша там хорошо знают… Туда-то я пришёл, а вот около твоего дома минут сорок ходил. Если бы мне твой отец открыл, я бы, наверное, сбежал.

— А открыла я, — задумчиво сказала Танька. — Знаешь, Черныш, наверное, не ест. Он не любит, когда меня долго нет.

— Кузя тоже, — вспомнил я своего пса. Танюшка засопела. Серьёзно так, с претензией на слёзы, и я поспешил попросить: — Тань, может быть, ты споёшь опять?

— Ты меня отвлечь хочешь, — вздохнула она. Я кивнул:

— Ага. И сам хочу отвлечься, угадала. Спой какую-нибудь нашу.

— Сейчас, — она села прямее и склонила голову набок… Но прежде чем начать петь — сказала вдруг:

— Помнишь, как твой Сергей говорит? «Насильно слушать у костра враньё никого не заставишь — это не у телевизора…» Слушай, Олег.


В школьное окно смотрят облака,
Бесконечным кажется урок,
Слышно, как скрипит
Пёрышко слегка
И ложатся строчки на листок.
Первая любовь, юные года,
В лужах голубых — стекляшки льда…
Не повторяется,
не повторяется,
не повторяется такое никогда…
Песенка дождя катится ручьём,
Шелестят зелёные ветра…
Ревность без причин,
Споры ни о чём —
Это было будто бы вчера.
Мимолётный взгляд удивлённых глаз
И слова — туманные чуть-чуть.
После этих слов
В самый первый раз
Хочется весь мир перевернуть.
Первая любовь, снег на проводах,
В небе — промелькнувшая звезда…
Не повторяется,
не повторяется,
не повторяется такое никогда…
С. Туликов

* * *

Спокойной ночи у нас не получилось. Вернее — не получилось у меня.

Я проснулся от стремительного ощущения падения — и схватился обеими руками за края кровати, а на самом деле — за широкий сук, на котором лежал верхней частью тела. Говорят, что такое снится, когда во сне растёшь, и я, ещё толком не очнувшись, вроде бы даже вспомнил свой сон.

Но тут же забыл его. Какой тут сон, когда наяву творились вещи почуднее!

Сперва мне показалось, что за деревьями мельтешат светлячки — только какие-то разноцветные и излишне активные. Но это потому, что я ещё до конца не проснулся. В следующий миг до меня дошло, что это на самом деле очень далеко — километров за тридцать, не меньше! — и никакие это не светлячки.

Трассирующие пули, как в кино про войну — вот что это такое. Только не так густо, как показывают в фильмах; то тут, то там, реденько.

Честно — я обалдел. Так, сидя и остолбенел, даже рот приоткрыл, наблюдая за бесшумным — расстояние было точно большим — полётом цветных точек. Это могло значить одно — люди тут есть…

…точнее, это ещё значило, что у этих людей имеется оружие посерьёзнее мечей. Неясным оставалось лишь одно: что это за люди. А это-то как раз и было самым важным, если честно.

Стрельба продолжалась совсем недолго. Кроме того, она не могла меня разбудить. Так от чего же я проснулся?

Всё это время я лежал неподвижно, повинуясь какому-то инстинкту, появившемуся внезапно и очень кстати.

Потом внизу — там, где мы жгли костёр — зашуршал пепел. Хрустнули полусгоревшие ветви. И уже беззвучно проплыли куда-то в сторону тени.

Раз. Два. Три… Семь. Восемь… Двенадцать.

Страх отпустил меня не сразу, оставив после себя унизительный холодный пот, спазмы в желудке и кислятину во рту. Я не знаю, кого видел, даже очертаний толком не различил. Знаю, что избежал смертельной опасности. Каким-то чудом…

Мне пришлось пересилить себя, чтобы спуститься с дерева — да и то я выждал чуть ли не полчаса, не опасаясь, что усну. Страх не давал… Подсвечивая зажигалкой, всмотрелся в пепел.

Он был истоптан — в нескольких местах отпечатались следы. Не звериные… но и не очень похожие на людские. Какие-то нечёткие, словно оставлявшие их были обуты в бесформенную обувь.

Мне вновь стало страшно, и я, погасив зажигалку, долго не мог влезть на дерево, холодея каждый раз, когда срывалась нога — мне казалось, что вот-вот кто-то вцепится в плечи и поволочёт в темноту. Мне в сознательном возрасте ни разу не доводилось надуть в штаны, но сейчас я был близок к этому и наверх вскарабкался в полнейшем изнеможении, весь дрожа.

Танюшка спала, и я даже разозлился на неё. Но сопение девчонки действовало успокаивающе; я устроился, скорчившись у неё в ногах, сунул руки под мышки и… сам не заметил, как всё-таки уснул.


* * *

— Смотри, Олег.

В голосе Танюшки было потрясение. Надо сказать, я её понимал.

Мы стояли внизу голого каменного откоса. Не помню, чтобы я видел такой в нашем мире в этих местах, да это и не важно. Откос уходил влево и вправо, словно огромный нож вспорол в этом месте лес на несколько километров, вывернув вал перемешанной с галькой земли. Конечно, это было не так. Но похоже.

Однако, не этот геоморфологический памятник нас удивил — нам хотелось есть, до природных ли тут недоразумений? А вот на этом валу — в сотне метров справа от нас — лежал большой серый валун.

И это был не просто валун.

Когда-то чья-то рука придала валуну очертания лежащего человека. Он опирался щекой на кулак левой руки, а правой — придерживал рукоять меча, вытянутого вдоль ноги. Черты лица были только намечены, но всё же хорошо различалось, что неведомый скульптор изобразил подростка — с правильным лицом, с упавшей на щёку прядью волос.

— Пошли, — я потянул Танька за плечо. — По-моему, мы добрались.

Танюшка стрельнула в меня взглядом — недоверчивым и обрадованным — и я понял, что для неё путь закончился.

А у меня такого чувства не было.

Не было — и всё тут.

Мы подошли к каменной глыбе. Она оказалась в три раза больше человека и, подойдя вплотную, я увидел, что скульптура старая. Старше надписей, которые мы видели тут.

— Ну вот, Тань, — я вытер лоб и незаметно оперся на камень, пережидая короткий приступ головокружения. — Пришли. Что дальше?

Она вновь взглянула на меня:

— Ты не веришь? — тихо спросила она. Я покачал головой. — И с самого начала не верил? — я снова покачал головой. — Но, может, мы просто не сюда попали, может, эта статуя никакого отношения…

— Может быть, — устало прервал её я. — Но я, Тань, не знаю, куда нам ещё идти. Вот мы пришли, сорок миль кончились или вот-вот кончатся. Я не знаю, куда мы должны были придти. И вообще… — я махнул рукой и присел на край камня. Голова не переставала противно кружиться. То ли от голода, то ли давление резко упало — больше года уже не было со мной такой фигни… Наверное, и на лице это как-то отразилось, потому что Танюшка посмотрела на меня с испугом и тронула за плечо:

— Ты чего?

— Ничего, ничего, — поспешил успокоить её я и рывком поднялся. — Понимаешь, Тань, для них — ну, для тех, кто надписи оставлял — этот памятник мог что-то значить. А вообще — нечего киснуть. Это место ничем не хуже любого другого.

— Я домой хочу, — губы у Танюшки вдруг поехали, задрожали. — И есть… — она справилась с собой, но отвернулась и начала водить пальцем по камню.

— Есть мы добудем, — я заставил себя собраться. — Обязательно добудем, что ты… И домой выберемся, погоди только, Тань…

Мне очень-очень хотелось зареветь. Оказывается, и я на что-то надеялся. Вопреки всему надеялся… Но реветь не имело смысла, и я решительно взялся за Танькино плечо под ковбойкой:

— Тань, вставай. Пошли. Нам вообще нельзя на одном месте сидеть.

Она не спросила — почему. Вместо этого с надеждой посмотрела на меня:

— А давай вокруг походим немного, а, Олег? Вдруг что-то найдём, а?

— Давай, — согласился я. Без особой надежды, просто для успокоения — даже не своего, а Танюшки…

…Форт мы нашли через десять минут.


* * *

Кто-то сложил башню-шестигранник из мощных каменных глыб, невесть как и когда сюда попавших. Она была не очень высокой — в три моих роста, не больше — но широкой. По верхнему краю шли узкие бойницы. Когда-то эту башню ромбом окружал деревянный частокол, но большинство здоровенных брёвен перегнили в земле и валялись рядом в беспорядке, остальные накренились, и только одно-два стояли прямо. К башне примыкал приземистый блокгауз. Провалившуюся крышу и накренившиеся внутрь стены покрывал мох. Никаких следов штурма или хотя бы пожара видно не было, зато над входом — плотно сбитой из досок дверью, расположенной на уровне моей головы — был нарисован белой краской идущий лев с поднятой передней лапой, как на гербе. Краска стёрлась и смылась, но в неровности камня въелась, и на расстоянии рисунок оставался отчётливым.

— Это английский гербовый лев, — определил я. — Тань, я тебя подсажу, а ты попробуй открыть дверь.

— Угу, — при виде форта она вновь резко оживилась. — Давай.

Я, сцепив руки в замок, подкинул её к двери, и Танюшка ловко вцепилась в какие-то выбоинки. Нетерпеливо вытянула ко мне руку, я перебросил ей открытый нож. Наверху скрипнуло, хрустнуло, посыпалась сырая деревянная труха, и Танюшка соскочила обратно. Указала вверх подбородком с гордым видом.

Дверь была открыта — отошла на полметра. В щели проглядывал свет.

— Подсади опять, я посмотрю, — я принял от неё нож и покачал головой:

— Лучше я, мало ли что…

— Я же тебя не подниму, — улыбнулась она. — Давай, Олег.

— Эххх… — я неохотно, но сноровисто подсадил её и приготовился ждать. Но буквально через минуту Танюшка с ошарашенным видом свесилась обратно. Она, кажется, лежала на животе и обеими руками отводила волосы от лица. Глаза у неё были ошалелые:

— Олег, тут оружейный склад, — сказала она.

— Дай руку, — выкинул я вверх ладонь.



РАССКАЗ 2 Старые друзья

А наш огонь никогда не гас,

А что невелик — ничего…

Не так уж много на свете нас,

Чтоб нам не хватило его!

А. Макаревич

* * *

Нет, что бы Танюшка ни говорила, но это ничуть не походило на оружейный склад. По крайней мере, как я их себе всегда представлял — строгие ряды стоек с оружием. (В жизни я их — складов — всё равно не видел.) Скорее это напоминало оружейную башню из повести Крапивина «В ночь Большого Прилива», где вооружался главный герой Серёжка — эту книжку я очень любил…

Нет. было ещё одно сходство — пожалуй, более верное, только очень уж неприятное, поэтому я и не подумал о нём сразу. Если я что-то понимаю, то люди свалят оружие так — одной большой, остро-расползающейся кучей — в одном случае.

Если сдаются. Перед моими глазами встала картинка из фильма (или, может быть, я её сам выдумал) — люди проходят между двумя рядами других людей и складывают, почти бросают, оружие в конце этого живого коридора. С лязгом и шорохом выползают из ножен потерявшие хозяев клинки…

Всё, как здесь. А где хозяева? Я даже огляделся с неприятным холодком, почти ожидая увидеть где-нибудь у стены скелеты.

Конечно, там ничего не было.

— Странненько, — сказала вдруг Танюшка, и я вздрогнул. Девчонка задумчиво смотрела на эту кучу. — Их как будто… бросили. Потому что не нужны.

— Это ещё не самое странное, — я почему-то ощутил нервную дрожь. — Странней то, что всё оружие здесь — боевое.

— А? — Танюшка посмотрела на меня, сведя густые брови. — Это как?

— Мы с тобой тут уже долго, но не видели ни одного человека, — задумчиво сказал я. Когда говоришь вслух, мысли легче оформляются в точные образы. И иногда сам удивляешься тому, что говоришь — пока думал, всё выглядело не так… — А тут всё оружие именно… ну, античеловеческое, понимаешь? Никто же не ходит на медведя или волка со шпагой или саблей. Топор там нужен. Рогатина какая-нибудь. А тут нет оружия на зверя. Только на человека.

— Ну… — Танюшка вообще-то не спорщица, но сейчас, наверное, почувствовала, как мне хочется, чтобы меня опровергли. И начала опровергать. — Может, его потому и бросили, что оно тут не нужно. А всякие топоры с собой унесли.

Мне стало смешно. Не очень хорошее это было веселье, истеричненькое. Мне представилось, как некие люди входят сюда, сваливают мушкетёрскую снарягу, затыкают за пояса топоры и уходят. Д'Артаньян, переквалифицировавшийся в кержака-раскольника… Но какой-то резон в Танюшкиных словах всё-таки был. Я подошёл к оружейной куче.

— Не, Таньк, — медленно и уверенно сказал я. — Этими штуками пользовались. И за ними ухаживали, смотри.

Действительно, оружие ничуть не походило на брошенное за ненадобностью. Кромки клинков всё ещё сохраняли голубовато-серебристую заточенность, а остальное полотно наоборот — было серым и выщербленным. Не музейного вида было оружие. Не лакированное, понимаете? Если в книжках пишут правду — с таким хозяин расстаётся только вместе с жизнью.

Я почувствовал, как во мне разрастается любопытство и восхищение этим оружием. Руки буквально зудели, тянулись к клинкам.

— Танюшка, я, наверное, кое-что возьму, — разыгрывая неуверенность, сказал я. Танюшка вздохнула:

— Игрушки нашёл?

— Всё-таки… защита, — я опустился на корточки. — Ого!

— Я тоже покопаюсь, может, найду что поинтереснее. Одеяло, например, — сообщила она, обходя оружейную свалку.

— Не порежься, — машинально сказал я.

Среди клинков преобладали прямые шпаги и их производные. Я считал себя спецом по холодному оружию и всегда испытывал к нему слабость, как к оружию благородному, но сейчас у меня просто разбегались глаза. Я брал новые и новые образцы, выдвигал и рассматривал клинки, касался разнообразных гард и ножен, тянул, пробуя на прочность, потрескавшиеся широкие перевязи… Выбрать было очень трудно как раз из-за невероятного обилия, и скоро я понял, что ничего не выберу — как тот осёл, который сдох с голоду между двумя кучами моркови. Поэтому я просто закрыл глаза, встал, сделал два оборота и на ощупь поднял то, что попалось под руку.

— Выбрал? — насмешливо спросила Танюшка. Она сидела на корточках со своей стороны кучи, держа на коленях какой-то кинжал.

— У-гу… — отозвался я, разглядывая то, что мне досталось.

Мне повезло. Наверное — в награду за решимость. Ножны оружия оказались простые, обтянутые чёрной кожей и стянутые стальными скрепами. Рукоять тоже не восхищала — покрытая шероховатой кожей же (её обвивала прочно впрессованная металлическая нить), с навершием в виде шляпки гвоздя, защищённая ребристой гардой-раковиной и нехитрым плетением толстой проволоки (бронзовая, почему-то подумал я, хотя не знал точно). Лезвие — шириной в три пальца у основания, без выборок, гладкое — имело в длину сантиметров девяносто, не меньше, и к концу сбегало до двух пальцев ширины.

Поднявшись на ноги, я провёл несколько фраз. Танюшка смотрела без насмешки — она видела меня на дорожке и знала, что это серьёзно.

— Возьмёшь эту шпагу? — спросила она.

— Это не шпага, — ответил я, любуясь оружием. — Это палаш. У шпаги обе стороны заточены на всю длину, а лезвие в сечении — ромб или линза. А тут лезвие — клин, и обух заточен только на треть от острия.

— Спасибо за лекцию, — поблагодарила она. — Так ты его берёшь?

— Беру, — кивнул я. — Он, Танька, тяжёлый. Раза в три, если не больше, тяжелее рапиры, а я к ней привык. Смотри, как у меня медленно всё получается… и инерция какая, — я вновь показал несколько фраз.

— По-моему, всё нормально, — критически всматриваясь, сообщила Танюшка.

— Это тебе кажется, — вздохнул я. — У меня вся сила в скорости… А, беру его!

Ножны крепились на широкой перевязи. Причём на лопасти было место для второго клинка, а на груди — ещё один чехол. Я повздыхал и зарылся в кучу под ироничным взглядом Таньки, объяснив:

— Место же есть, а пустое — некрасиво.

Я больше ничего не успел найти — Танька, бесшумно что-то там раскладывавшая, подала голос:

— Ого, смотри!

Она протягивала мне арбалет. Вернее, мне сперва показалось, что арбалет — винтовочная ложа, покрытая поцарапанной лакировкой, короткий лук с толстой тетивой, металлический кованый спуск — красивое и не очень тяжёлое оружие. Я подержал его в руках и поднял глаза на девчонку.

— Может, мне этот арбалет взять? — задумчиво спросила она.

— Это не арбалет, — ответил я. — Это аркебуза.

— Ты меня за неграмотную не считай, — холодно заметила она, опасно сверкнув глазами. — Я даже картинку помню в учебнике. Аркебуза — это ружьё. С фитилём.

— Да нет, Тань, — не стал смеяться я. — То есть, правильно всё, это аркебуза. Но вот такие штуки — самострелы, которые стреляют не стрелами, а пулями — тоже называются аркебузами. Ты посмотри, там стрелы есть?

— Сейчас… вот, — она подняла в руке кожаный мешочек с завязкой, судя по всему — тяжёленький. — Ты прав, как всегда. Стрел нет, а это?.. — она раздёрнула завязку и удивлённо сказала: — Олег, это же подшипники!

Я принял мешочек — да, он весил ого-го. А внутри и правда оказались никелированные подшипники.

Ну что ж. Отличные пули. Но тоже наводит на мысли…

— Бери, — посоветовал я. — Метров на сто он бьёт наверняка, и не хуже пистолета.

— А как им пользоваться?

Вопрос был коварный. Но я не мог ударить в грязь лицом и, высокомерно хмыкнув, заявил:

— Ну, это просто. Смотри…

Это в самом деле оказалось «просто». Аркебуза имела странно современную конструкцию. Почти автоматный затвор отводился назад до упора, в отверстие наверху ложа вкладывалась пуля, затвор отпускали, и он чуть продвигался вперёд, фиксируя её в стволе. После этого аркебузу можно было вертеть, как угодно — пуля не выкатывалась. Правда, и разрядить оружие становилось возможно лишь выстрелом. Танюшка несколько раз вхолостую щёлкнула спуском, кивнула и продолжила поиски — похоже, и она увлеклась. За год нашего знакомства она набралась от меня немало, в том числе — и в плане любви к оружию.

Я смотрел, как она копается — с решительным видом, по временам сдувая с носа прядь русых волос — и, поймав себя на том, что широко улыбаюсь, поспешно вернулся к поискам.

Почти тут же я нашёл ещё один клинок — как подгадал, в пару к палашу. Это был ромбический в сечении кинжал в пол-руки длиной, с широко разведёнными и выгнутыми по сторонам клинка длинными усами гарды. Удобную насечённую рукоять венчал солидный конический набалдашник. Прикинув оружие в руке, я закрепил кинжал во второй петле лопасти — он подошёл идеально. Я даже подумал, что отсюда он и выпал.

Танюшка тоже нашла себе один клинок — широкий, в ладонь, плоский кинжал длиной сантиметров тридцать, с простой, но удобной пожелтевшей костяной рукояткой в мелких выемках. На одной стороне лезвия — в две трети длины где-то — шла пилка, и я уже настроился приколоться, что девчонки даже в оружии видят инструмент… но передумал. Пилка в самом деле могла оказаться полезней моего палаша.

Под руку мне попались три цельнометаллических кованых ножа с широкими концами — метательные, и я задумался. Олег Фирсов и Игорь Басаргин, которые постоянно тренировались метать ножи, учили и меня, но я оказался бездарным учеником… Правда, ножи мне понравились, и я сунул их — влезли хорошо — в чехол на груди, после чего встал, сожалеющим взглядом окинув кучу, которую приходилось оставлять.

Рядом с Танькой кроме арбалета, пуль в мешочке и кинжала, к которому она подобрала ножны, лежала широкая перевязь в мелких клёпках и короткий прямой нож. Сейчас она увлечённо тянула что-то из кучи — какой-то ремень. Я решил заняться поисками шпаги для неё, но меня остановил удивлённый возглас Танюшки:

— Олег, пистолет!

Она держала этот самый ремень в руке — патронташ с большой кобурой. В гнёздах ремня тускло поблёскивали патроны — штук двадцать. Они походили то ли на толстые сигареты, то ли на тонкие тюбики губной помады. Заполнены была половина гнёзд.

— Это револьвер, — я открыл кобуру (заметив, что в гнёздах под крышкой есть ещё семь патронов) и достал оружие. — Наган, семизарядный.

— Ты умеешь с ним обращаться?

— Теоретически, — признался я в ответ на вопрос девчонки.

— Я и теоретически не умею… Забирай и благодари за находку.

— Спасибо! — пылко и искренне ответил я, тут же перепоясываясь и подгоняя ремень по себе. Я прижал им перевязь — чтобы не болталась — и поймал брошенный на меня задумчивый взгляд Танюшки. — Я смешно выгляжу?

— Знаешь — нет, — медленно ответила она. И не договорила: — Вообще — наоборот… — а потом тряхнула головой: — Теперь медведи нам не страшны!

— Да нет, — огорчил я её. — Из нагана медведя не убить. Это опять-таки против человека оружие… Вернее его завалить из твоей аркебузы.

— Ага, значит, на медведей ты предоставляешь охотиться мне?! — возмутилась Танька. — Это по-джентльменски!

— Давай лучше тебе что-нибудь ещё найдём, — я присел было, но уткнулся палашом в пол и под насмешливым взглядом Танюшки вынужден был неловко поправить оружие. Да, кажется — надо привыкать… Пока что с оружием на поясе я ощущал себя скорее странно, чем по-мушкетёрски. Но вот зато клинок Татьяне отыскался сразу.

— А чего он такой длинный? — критически спросила она. Я вытащил из ножен — мягких, красной кожи — действительно почти метровый чуть изогнутый остроконечный клинок, заточенный с одной стороны, с овальной маленькой гардой, защищавшей рукоять под две руки. Клинок был тонкий и гибкий.

— Это корда, кавалерийская сабля, — объяснил я, — самое девчоночье оружие. Им можно рубить и колоть… Давай подгоним по тебе, вставай.

Девчонка послушно поднялась. Перевязь для корды, как я и ожидал, была сделана на спину; я накинул её так, чтобы рукоять поднималась над левым плечом, начал было, пропустив руки под мышки, подгонять ремень на груди у Танюшки, но внезапно страшно смутился — хотя ещё ни к чему не прикоснулся — и отдёрнул руки, надеясь, что не покраснел.

— Давай это… застегни, как удобнее, Тань.

Не поворачиваясь, она склонила голову и завозилась с ремнём — без единого слова. Я стоял сзади и молчал, злясь на себя. глупость какая-то — мы же с ней ещё на Земле в походах спали чуть ли не под одним одеялом, и… а тут словно обожгло.

— Так? — она повернулась ко мне, большим пальцем отбросив со лба волосы. Я кивнул. Потом — спохватился и спросил:

— Нигде не тянет?

— Всё нормально, — заверила она и провела ладонью под перевязью. — Глупо выгляжу?

— Знаешь — нет, — вспомнил я её недавний ответа на подобный вопрос.

— А ар… кебузу где носить?

— Тоже за спиной, — сообщил я. — Давай поищем ещё пули.

Мы немного покопались среди оружия. Я поймал себя на мысли, что мне хочется взять ещё несколько клинков и, чтобы не соблазнять себя, отошёл в сторону и достал револьвер. Откинул шторку барабана — «наган» оказался полностью заряжен, донца патронов медно поблёскивали. Запихивая оружие назад, я подумал, что трудно будет выхватить его быстро. Крышку, что ли, отрезать? Выпадать начнёт…

Навершие палаша снова попалось мне на глаза, и я только теперь заметил, что на этой плоской шляпке гравирован значок. Это была свастика — самая настоящая свастика, только скруглённая какая-то.

На миг во мне шевельнулось отвращение. Глубоко заложенное, генетическое, что ли? Но уже в следующую секунду я почти с испугом понял, как совершенен и уместен этот рисунок. И отвёл глаза, решив, что палаш от него хуже не станет. Правда — мысль всё-таки странная.

Что совершенного в свастике?!

— Смотри, Олег, перчатка! — Танюшка, отчаявшись, похоже, найти пули, подошла ко мне, держа в руке перчатку — левую. Это была крага — высокая и жёсткая, хотя тонкая на вид, жёлто-коричневого цвета и потрескавшаяся. — На, примерь!

Я примерил. И обнаружил две странные вещи. Во-первых, ладонь — от запястья до кончиков пальцев — была подшита тонкой металлической сеткой. Я вспомнил, что читал про такие вещи в «Графине де Монсоро» — кстати, до конца книжку не осилил. А второе…

У меня маленькая рука. Довольно-таки хорошо набитая — и рукоятью рапиры, и гантелями, и черенком лопаты — но маленькая даже для мальчишки.

А перчатка была мне впору. И я почти с испугом подумал, что носил её до меня такой же мальчишка, как я, а потом он…

Меня тряхнуло нервной дрожью — словно заглянул в холодную пропасть, где не различишь, что там — на дне, и только ветер доносит то ли гул ледяного потока, то ли запах гниения…

— Я возьму это, спасибо, Тань, — с этими словами я убрал крагу под перевязь. Она кивнула — рассеянно, даже не посмотрев на меня, потому что водила пальцем по освободившемуся участку пола. Потом — подняла на меня свои серьёзные зелёные глаза:

— Смотри, что тут написано.

С удовольствием придерживая рукоять палаша, я обошёл раскиданную нами кучу оружия и, нагнувшись, в самом деле увидел надпись. Кто-то неизвестно когда выцарапал на каменном полу английское слово или аббревиатуру.

Белые штрихи на сером:

TRAP

По английскому у меня была четвёрка. Может быть, даже не вполне заслуженная, и я мог только смотреть на это слово с умным видом. Танька, не поднимая головы, продолжала водить пальцем по штрихам. Потом сказала:

— Тут написано по-английски — ЛОВУШКА, Олег.

У неё по этому языку было «отлично».


Мы будем жить с тобой в маленькой хижине
На берегу очень быстрой реки.
Никто и никогда, поверь, не будет обиженным
За то, что когда-то покинул пески.
На берегу очень быстрой реки,
На берегу очень тихой реки,
В дебрях густых у священной воды,
В тихих лесах у безымянной реки.
Движенья твои очень скоро станут плавными,
Походка и жесты — осторожны и легки.
Никто и никогда не вспомнит самого главного
У безымянной и быстрой реки.
На берегу очень быстрой реки,
На берегу очень тихой реки,
В дебрях густых у священной воды,
В тихих лесах у безымянной реки.
А если когда-нибудь случится беда —
Найди белый камень там, где скалы у реки.
Прочти, всё, что высекла холодная вода —
Но ты эту тайну навсегда сбереги.
На берегу очень быстрой реки,
На берегу очень быстрой реки…
Владимир Бутусов

* * *

Впервые за несколько дней мы были по-настоящему сыты. Впервые — сидели у огня в помещении. Впервые — на одеялах, которые ещё немного попахивали сыростью.

Прежние хозяева (или захватчики?) этой башни запасли огромную поленницу сухих, звонких берёзовых и ольховых дров на втором этаже, куда уводила винтовая лестница (она же вела и к люку, выходившему, наверное, на крышу, на сторожевую площадку — но мы туда не полезли). На поленнице лежали тонкие, но прочные и лёгкие серые одеяла — Танюшка, осмотрев и подёргав их, сказала, что это настоящая верблюжья шерсть. Одеял было десятка три, все — не новые, но чистые. А за поленницей — в промежутке между ней и стеной — нашлись совершенно неожиданно слегка подмокшие сухари и несколько консервных банок с незнакомыми этикетками на непонятном языке, мне показалось — голландском. Консервы были тронутые ржавчиной, но не вздувшиеся, и Танюшка сварила в найденном тут же котелке овощной суп с мясом, а с сухарями сделали бутерброды. Пока она занималась этим, я перетаскал вниз часть дров и половину одеял, из которых устроил два лежбища. В щель дверного косяка забил пару кинжалов и, удовлетворённо попинав дерево, вернулся к костру как раз в тот момент, когда Танюшка объявила о готовности ужина.

От сытости я прибалдел и откинулся на сложенное валиком одеяло. С оружием чувствовалось совсем иначе, чем без него. Танюшка, сидя напротив, рассматривала мою куртку.

— Продрал, а у меня ниток нет, — вздохнула она, — расползётся…

— Не расползётся, — ответил я, — немецкая, надёжная.

— На завтра консервы и сухари ещё есть, а потом — всё, — подвела она итог и засмеялась: — Вот, а? Три часа назад и об этом не мечтала, а теперь недовольна!.. Котелок и одеяла надо взять, а?

— Возьмём, — кивнул я и встрепенулся: — Э, в смысле?

— Ну, мы же не тут останемся, — пожала плечами Танька. — Надо всё равно искать людей.

— Надо… надо ли? — и я быстро, но обстоятельно рассказал о том, что было ночью. Танюшка сидела, не сводя глаз с меня. Молчала. Потом вдруг сказала:

— Поучи меня фехтовать, Олег.


* * *

Ручей тёк по склону холма за блокгаузом — куда-то вниз, в сырость, где, похоже, была речка — один из притоков Цны. Тут я и нашёл их — хозяев этого места.

Шесть скелетов лежали в русле ручья — один на другом, так, что перепутались кости. Не знаю, принесли их сюда уже мёртвыми или убили прямо тут. Но что они были убиты — сомнений не возникало. Черепа — рассечены, кости — переломаны во многих местах.

Я набрал воды выше по течению и ещё раз всмотрелся.

Да. И эти скелеты принадлежали подросткам…

…На этот раз я заклинил дверь ещё прочнее. Танька сидела, закутавшись в одеяло и внимательно смотрела на меня.

— Ещё убитые? — догадалась она с ходу. Я кивнул, ставя котелок у огня и с размаху садясь на одеяла. Содрал с ног туфли и носки — от них воняло. — Завтра постираю. — тут же сказала девчонка, и получилось как-то совершенно не обидно, естественно. — Много?

— Шесть, — я подёргал себя за волосы и тяжело вздохнул: — Тань, я так понимаю. Минимум десять наших ровесников-англичан погибли тут больше двух лет назад. Но и сейчас тут есть какие-то люди… и ещё кто-то. Тань, — я глянул ей в глаза, — тут опасно. Очень. И я не знаю, сможем ли мы в ближайшее время отсюда выбраться. Вот так.

— Удивил, — задумчиво сказала она. — Я, Олег, давно это поняла, только боялась вслух самой себе признаться… Что будем делать?

— Искать способ возвращения, — я подбросил в огонь поленце. — Но завтра мы уйдём, Тань. Тут, конечно, хорошо. И тепло, и не капает. Но нас тут могут прибить, как тараканов. Особенно если нас и правда… выследили. Хочется надеяться, конечно, что тут есть и положительные герои… А сейчас давай спать, Тань, — и я начал стягивать футболку, предвкушая, как лягу в почти настоящую постель.

Закутавшись в одеяло, я улёгся как можно удобнее — лицом к огню. Танька всё ещё сидела, потом спросила вдруг:

— Олег, ты меня не бросишь?

Я аж снова сел.

— В каком с-с-смысле?!

— В самом прямом, — Танька не спускала с меня взгляда. — Решишь, что медленно иду… или что хлопотно вообще со мной…

— Тань, — нерешительно сказал я, — ты чего несёшь? Ты не заболела? Как это я тебя брошу?

Вместо ответа она тоже начала укладываться. Я ещё какое-то время посидел в одеяле, пытаясь «отойти» от заявления девчонки, потом покачал головой и улёгся, так и не восстановив душевного равновесия.

— Доберёмся до Цны и пойдём берегом на север, — сказал я в потолок.

— Там болота, — из-за огня ответила Таня.

— Может, это и к лучшему, — я подобрал одеяло, подоткнул плотнее. Потом, вздохнув, дотянулся, выпростав руку — и положил рядом револьвер.

На всякий случай.


* * *

За ночь я закопался в одеяла так, что с трудом отрылся обратно. И пригрелся так, что снаружи показалось холодно. Не высвобождая рук, я высунул нос и один глаз наружу…

…Танюшка стояла в проёме открытой двери голышом. Упершись ладонями в притолоку и чуть наклонившись вперёд — так, что лучи восходящего солнца залили золотом её спину и… то, что ниже. А потом она, словно купаясь в солнечном свете, встала боком и прижмурила глаза…

…Нет, в принципе, я, конечно, знал, что, как и где у существ противоположного пола находится. И не только по теории или там фоткам-порно, попадавшим в нашу компанию, но и в живую. Постельного опыта у меня, конечно, не было, но вы мне покажите мальчишку, который дожил до четырнадцати лет и не «щупался» с девчонками под видом какой-нибудь «игры»? Короче, я великолепно представлял себе, где что у «них» находится и как выглядит.

Но…

Я и раньше, бывало, «дорисовывал» себе то, что скрывает Танюшкин купальник — особенно по вечерам, лёжа в постели, на грани бодрствования. Потом приходили те самые — причудливые и головокружительные — сны. Фантазии были сладкими и немного пугающими, потому что следующим шагом были мысли о вполне естественном продолжении, о том, что у нас с Танюшкой и это когда-нибудь будет наяву… а я не знал, что думает об этом она. Только вот ни сны, ни фантазии не шли ни в какое сравнение с этим обычным зрелищем — обнажённая девчонка, купающаяся в утреннем солнце. Мне вдруг представилось, как я откидываю одеяло… встаю… подхожу к ней… обнимаю…

Я зажмурил глаза и завозился, словно просыпаясь. Услышал, как легко и быстро прошуршали мимо девчоночьи шаги.

— Та-ань?.. — сонно позвал я её и сел, расставив ноги и не откидывая одеяло. Зевнул и помотал головой. — Доброе утро.

— Доброе, — она появилась сбоку — уже в купальнике, запрыгивая в джинсы. — Поедим бутербродов, консервы на вечерний привал, — я кивнул, изо всех сил стараясь сделать вид, что ещё не вполне проснулся. — Кстати, — она вроде бы усмехнулась, судя по голосу, — ты в курсе, что кое-кто в Кирсанове называет нас «хорошей парой»?

— А? — я не нашёл ничего лучшего, как оглянуться через плечо в её сторону. — Это кто же нас так называл?

— Ну, это в целом не важно, — она накинула ковбойку и принялась скатывать одеяла — пару, одно в другое. — Кстати, носки я постирала, и они уже высохли. И возьми тоже пару одеял… И ещё раз покажи мне, как влезать во всю эту сбрую.

— Мне и самому надо потренироваться, — признался я, становясь на колени и начиная сворачивать те одеяла, с которыми уже сроднился. — Всё-таки согласна со мной — идём вдоль реки на север? — Танюшка кивнула. — Больше ничего тут искать не будем? — она покачала головой и улыбнулась. Потом уже озабоченно сказала, перестав валять дурака:

— Ты цнинские леса хорошо знаешь?

— Не очень, — признался я, — вернее — не все, но левобережье знаю. Да и ты знаешь.

Она снова кивнула. И задумчиво спросила вдруг, глядя по сторонам:

— «Ловушка»… Всё-таки — кто они были и что имели в виду? И что тут вообще происходит?

— Спросила, — вздохнул я и начал одеваться, но подмигнул и добавил: — Ничего, разберёмся!

…Одевшись и затянув ремни снаряжения, я с удовольствием прошёлся по комнате. Поймал немного ироничный взгляд Танюшки, но не смутился, а наоборот — раскланялся перед ней, как мушкетёр в кино.

— А знаешь, красиво, — немного удивлённо, но искренне призналась она и вздохнула: — Влезу-ка и я в свою снарягу…

Я хмыкнул. Вообще настроение оказалось хорошим — мы ели стоя, то и дело начинали смеяться и вообще откуда-то всплыла уверенность, что всё ещё будет хорошо. Потом мы влезли всё-таки на верхнюю площадку — и картина стала намного яснее. Оттуда открывался неплохой вид.

— О, — я приставил ко лбу ладонь. — Забирать надо на северо-запад, тогда обойдём болота и Ляду — помнишь такую речку?

— Помню, — Танюшка кивнула, нахмурилась и выдала: — И выйдем… м-м… где-то за Тулиновкой. Если мерить нашими мерками. Но вообще там тоже болота вдоль реки.

— Обойдём, — предложил я и, подумав, смущённо извинился: — Ты прости, Тань, но я твои вещи нести не смогу. У меня руки должны быть свободными.

— Ой, глупости какие, — нахмурилась она. — Я и сама отлично могу нести своё.

— Вот и хорошо, — кивнул я и ещё раз огляделся…

…Когда я читал «Хранителей» Толкиена, то всегда внутренне замирал над строчками, где описывались Чёрные Всадники. Их безликость была притягательнее и страшнее, чем самые жуткие описания — пятна тьмы, вокруг которых замирало всё живое. И сейчас, стоя на верхней площадке башни, я испытал то же чувство.

В каком-то километре от башни (не в той стороне, откуда мы пришли, а перпендикулярно нашему движению), где плоский холм поднимался над лесом, на его вершине стояли несколько человеческих фигур, казавшихся чёрными. И каким-то… чутьём я хорошо ощутил: они смотрят сюда.

— Вниз, Тань! — зашипел я, но она уже и сама заметила чёрные фигуры. Мы ссыпались вниз, соскочили в траву из двери и бросились в лес — как два испуганных кролика, если честно. Снаряжение мешало мне бежать, да и сам я держался позади — сжав в руке револьвер и оглядываясь.

Вроде бы нас никто не преследовал, но мы отмахали по лесу бегом километра два — наверное, с излишним шумом. И остановились только в каком-то глухом буреломе, около ручейка, где толклись комары.

Я встал на колени и долго пил с руки, отгоняя другой мошкару. Танюшка озиралась, потом тихо спросила:

— А чего мы так испугались? Может, это наоборот… какие хорошие?

Я медленно поднялся на ноги, вытер мокрой рукой лицо и так же медленно покачал головой. Я не знал, как описать охватившее меня ощущение при виде тех чёрных фигур.

Но одно знал точно. Ничего «хорошего» в них не было.

Я вновь достал из кобуры револьвер — большой, с вытертым местами воронением. И подумал — а смогу ли я выстрелить из него в человека? Я не был уверен, что сумею это сделать, защищая себя.

Но был почти уверен — сумею, если придётся защищать Танюшку.

С ней, пока я жив, не должно случиться ничего плохого.

— Нет, Тань, — покачал я головой. — Едва ли они хорошие.


* * *

Со смеху мы влетели в болотистую низину ручья. Было душно, под ногами хлюпало, одежда прилипла к телу. Комары висели над нами и наслаждались.

— Знаешь что, Тань? — решился наконец сказал я. — Это неприятно, но это реальность. Ландшафт-то тут такой же, как у нас. А вот природа… Мы от самого Кирсанова идём по лесу, а где у нас такое видать? Вот это болото — я его не помню.

— Я тоже, — призналась Танька и, достав нож, начала чистить ногти. Это я замечал за ней и раньше. И было это признаком волнения. Кроме того, это демонстрировало — я успел изучить — то, что Танюшка перекладывает всю ответственность на меня.

Мда. Очень вовремя.

— Ладно, — я махнул рукой в ту сторону, где вроде бы имелось повышение. — Пойдём туда. А там посмотрим.

— Олег, — Танька убрала нож и посмотрела мне прямо в лицо. — А они — ну, эти! Нас не догонят?

— Не знаю, Тань, — честно ответил я. — Сейчас их нет, а потом — нет, не знаю. Пошли…

…Я оказался прав. Мы выбрались из заболоченного бурелома в обычный лес примерно через полчаса, и я удовлетворённо-гордо огляделся — так, что Танюшка фыркнула:

— Орёл, орёл.

— Орёл не орёл, — скромно ответил я, — а между нами и ими сейчас это болото.

— Часть которого — у нас в обуви, — довольно ехидно добавила Танька.

— Вредный ты всё-таки человек, Тань, — задумчиво сообщил я, убирая наган. — Честное слово.

Она гордо задрала свой прямой носик — я ей, кажется, польстил. Что вполне естественно. Я мысленно поставил себе плюсик и предложил:

— Пошли?..

…В сосновом редколесье почва была песчаная. Я таких сосен не видел никогда в жизни — в обхват, не меньше, с медно-красными стройными стволами и раскидистыми кронами где-то высоко в небе. Мне вообще-то сосновые леса не нравятся — в них пусто и гулко, словно деревья рассорились друг с другом. Но в этом лесу всё было особенным, а воздух казался лёгким и пахучим.

Мы разулись и шли, помахивая обувью и носками — сушили их по возможности. Шишки и иголки тут почему-то под ноги почти не попадались — не то, что у нас на Прорве, идти было приятно, и мы просто шагали рядом.

— Такое ощущение, — вдруг сказала Таня, — что близко река… Но до Цны ещё ой сколько… Может, мы выходим к Ляде?

— Не может быть, — уверенно сказал я в ответ. — Мы не могли так ошибиться. Это просто потому что в сосняке всегда так кажется.

— Может быть, — кивнула Танюшка и тяжело вздохнула, но ничего не добавила. А я не стал спрашивать. Ясно было, что ничего оптимистичного в ответ я сейчас не услышу.

А песок был тёплым, сухим и сыпучим. Танюшка обогнала меня и вышагивала впереди — ушагала довольно далеко… и вдруг остановилась и как-то напряглась, а потом я услышал её голос:

— Ну, что я говорила — река…

Но голос у неё был странно неуверенный. И через секунду я понял — почему.


* * *

Сперва мне показалось, что мы стоим на высоком озёрном берегу. Налетавший тёплый ветер ерошил нам волосы, слева и справа метрах в десяти от наших ног лежала водная гладь. Но потом до меня дошло, что это не озеро, а река — непредставимо широкая, чудовищная река, чей противоположный берег терялся у горизонта… и мы стоим в том месте, где она делает петлю. Прямо перед нами — километрах в двух — лежал похожий на запятую лесистый остров, за ним разворачивался широченный, величественный изгиб плёса, красивого, как на фотках. Слева виднелись ещё несколько островков — поменьше.

— Да это же Волга! — ахнула Танюшка и нагнулась вперёд, отставив мягкое место, обтянутое джинсами. Я на это даже не обратил внимания. Во-первых, я с опаской смотрел на этот обрыв, стараясь держаться подальше (не терплю высоту!) — и мне хотелось оттащить Танюшку.

А во-вторых — до меня дошло, что мы видим.

— Тань, — я сглотнул. — Это я знаю, что это. Это Ергень-река.

— Какая Ергень-река? — сбивчиво спросила Танюшка, наконец (уф!) выпрямляясь и делая шаг назад.

— Егрень-река, — повторил я. — Она текла на месте Цны… только была намного шире и полноводнее… В палеолите. Нам же говорили на географии.

— Не помню, — замотала головой Танюшка. — Мы что же, в прошлом?!

— Н-н… нет, не думаю, — решительно ответил я. — Просто в этом мире эта река уцелела… Какая она огромная!

— И красивая, — добавила Танюшка с теми же нотками восхищения, что звучали и в моём голосе. — Пойдём вдоль неё?

— Знаешь, Тань… — я помедлил. — Нам лучше переправиться.

И подумал — чем больше препятствий будет между нами и теми — тем лучше. Полезней для здоровья.

— Переправиться?! — Таня удивлённо оглянулась на меня. — Ты что, заболел?! Тут километра четыре!

— Да побольше, — прикинул я. — Но течение слабенькое. Построим плот…

— Чем? — коротко и язвительно спросила девчонка. Мне осталось только издать неопределённый звук. — А плаваешь ты…

— Как топор я плаваю, — поспешно добавил я, чтобы не давать Танюшке возможность пространно изложить мою характеристику, как пловца. — Знаю. Значит, будем думать.

— Ой, смотри, Олег! — Таня отвлеклась от темы переправы. — Смотри, кто… это же мамонты!!!

Я повернулся в сторону, куда она вытянула руку — и тоже лишился на какое-то время дара речи. Танюшка не ошиблась, хотя это было и невероятно. В каком-то полукилометре от нас — на «нашем» берегу — к воде подходили неспешно шесть огромных рыже-шёрстных животных. Мы видели раскачивающиеся хоботы и загнутые почти в кольцо бивни. Передний мамонт оглушительно затрубил, откинув голову и подняв хобот. Мы с Танюшкой невольно шарахнулись назад, переглянулись и засмеялись.

— Наши слоны — самые лучшие, покупайте русских слонов! — сквозь смех процитировал я фразу из нового мультика «Следствие ведут Колобки», который мы видели недавно.

— А смотри, — полусерьёзно добавила Танюшка, — выходит, и правда, Россия — родина слонов!

Я хотел сказать, что и не сомневался в этом. Но не успел.

Пока я — какую-то секунду — обдумывал, что вижу, Танюшка (ещё раз подтвердив, что реакция у девчонок быстрее, чем у парней) выкинула руку:

— Смотри! Это же… лодки!!!

До меня дошло, что это действительно лодки. Они вышли из-за острова: одна впереди, следом — ещё пять… шесть! Из-за дальности расстояния невозможно было понять, кто в них и сколько там людей. Танюшка схватила меня за плечо, и опять я опоздал понять — те шесть лодок настигли первую, окружили…

День был солнечный. Мы не могли — я уже сказал — увидеть людей, но зато увидели острые вспышки над лодками. Словно разбрызгивала искры электросварка, только беззвучно.

— Олег, это же бой, — выдохнула Танюшка. — Они убивают друг друга!

Я не ответил, только ощутил, как меня натянуло — словно трос натягивают на барабане.

Красив был этот речной плёс, и зелёный, словно с картинки, остров, и мамонты, и жёлтый песок пляжа правее нас, и небо над Ергенью, и лес позади нас.

И посреди этой красоты сверкали над лодками клинки. И, если приглядеться, можно было видеть, как падают в воду тёмные пятнышки…

Мы с Танюшкой окаменели. Я прижал её ладонь у себя на плече своей рукой и даже не думал, могут нас заметить с воды или нет… и что будет, если заметят.

Кажется, это продолжалось не очень долго. На воде осталось четыре лодки — кажется, те, кого преследовали, сумели потопить две вражеские, но и сами пошли на дно. Уцелевшие развернулись и начали уходить обратно за остров.

— Ты всё ещё хочешь переправиться? — хрипловато сказала Танюшка.

— Тань, надо, — ответил я, и Танюшка убрала руку с моего плеча. Вздохнула и неожиданно сказала:

— Надо… Пошли, спустимся на берег и будем искать плавник.


* * *

Если честно, я боялся спускаться на берег. В основном — из-за мамонтов, а ещё — из-за того, что не знал, не засекут ли нас там. Но, пока мы искали спуск, мамонты куда-то ушли, а лодки выскользнули из-за острова и растворились где-то в речной дали.

Тропинка не находилась, и мы, махнув на всё рукой, съехали по песчаному обрыву — там, где он вроде бы не выглядел особо крутым. Съехали удачно, даже оставшись на ногах.

На пляже на нас навалилось чувство незащищённости. Горизонт отодвинулся, река казалась необъятной, а я вдруг с испугом сообразил, что обратно наверх — по крайней мере, здесь — мы вылезти не сможем.

— Вон там плавник, — Танюшка указала на кучу примерно в трёхстах метрах от нас. Там действительно лежала целая полоса обкатанных, выбеленных песком, водой, ветром и солнцем деревяшек — наверное, напротив берега было какое-нибудь течение. Я пошёл первым, размышляя, как и чем скреплять всё это барахло. Ясно же было, что решать эти вопросы мне.

На этот раз я увидел то, что увидел, раньше Тани. И это, пожалуй, было хорошо.

За первым обглоданным белым стволом лежал человек.

Мокрый песок вокруг него почернел от крови…

…Танюшка повела себя спокойно и выдержанно. Она, правда, поднесла к губам ладонь, а глаза расширились. Но вопрос, который она задала, был деловитым и быстрым:

— Он жив?

— Не знаю… — замялся я. — Это парень с одной из тех лодок, наверное…

Мальчишка был чуть постарше меня. Он лежал ничком, неловко вывернув левую руку; правая пряталась под туловищем. Хотя лицо и было повёрнуто в нашу сторону, мы его не видели — светло-русые мокрые волосы, очень длинные, скрывали его полностью. Из одежды на мальчишке были явно самодельные, с грубым швом, кожаные штаны — и то ли напульсники, то ли небольшие брассарды на обеих руках, тоже из толстой кожи, с металлическими заклёпками.

— Он ранен, Олег, — Танюшка чуть присела. — Ему надо помочь!

— Да, конечно, — я решительно шагнул вперёд. У меня был охотничий опыт, а крови я вообще никогда не боялся; в походах нам приходилось иметь дело с травмами и ранами своих же товарищей. Танюшка присела рядом со мной, но по другую сторону тела.

— Он дышит, — сказала она. Побледнела — это я заметил. Кажется, и я — тоже; одно дело — распоротая стеклом пятка или порез ладони, а другое — ранение, от которого кровь пропитала песок. — Олег, как же он доплыл?!

— Помоги перевернуть, — вместо ответа сказал я и подсунул руки под грудь и живот мальчишки. По мне прошла дрожь — правая рука попала в липкое и горячее.

— А-а-а… — однотонно и почти музыкально простонал мальчишка. Сцепив зубы, я подал тяжёлое тело на Танюшку, а она осторожно уложила его спиной на песок. И, охнув, отвернулась. А я не успел, да и нельзя было, коль уж взялись помогать.

Мальчишке распороли живот — рана была широкой и кровоточила из-под ладони, которой он неплотно зажимал живот.

— Вот ведь… — я с усилием проглотил кислый комок. Странно — в свои четырнадцать лет я умел потрошить и свежевать добычу…

Но распоротый пацан — это совсем другое дело.

— Тань… — успел сказать я и, отвернувшись, рухнул на четвереньки, после чего не по-хозяйски распорядился съеденным утром. Потом стоило немалого труда заставить себя повернуться. — Тань, мы ничего не можем сделать. Он, кажется, в печень ранен… — я отплюнулся блевотиной.

— Я вижу, — Танюшка взяла обеими руками свободную ладонь мальчишки, потом убрала с его лица волосы. И я увидел, что его глаза — серые с золотистыми точками — открыты. Зрачки мальчишки были расширены, губы побелели, шевельнулись… зубы ало поблёскивали от крови. — Мальчик, — это прозвучало глупо, — ты живой?

— Он может не понимать русского, — не скажу, что мне было жаль незнакомого парнишку, но что-то такое давило в груди. Неприятное и непонятное.

— Наши… — белые губы зашевелились снова, — русские… рус… ские… — он, словно слепой, пошарил свободной рукой, наткнулся на коленку Тани и сжал её. — Я… ум… мираю…

Он вытянулся на песке. Вздрогнул длинно. Глаза странно остыли, рука упала с Танюшкиной ноги на песок — бесшумно. Вторая рука тоже сползла, открыв рану — но та уже не кровоточила.

Я подумал ещё раз, как он мог плыть с такой дырой.

Танюшка заплакала навзрыд.


Белый снег,
Серый лёд,
На растрескавшийся земле…
Покрывалом лоскутным на ней —
Город в дорожной петле…
А над городом плывут облака,
Закрывая солнечный свет.
А над городом жёлтый дым…
Городу две тысячи лет,
Прожитых под светом Звезды по имени Солнце…
И две тысячи лет —
Война!
Война без особых причин.
Война — дело молодых,
Лекарство против морщин.
Красная-красная кровь
Через час — уже просто земля,
Через два — на ней цветы и трава,
Через три она снова жива
И согрета лучами Звезды по имени Солнце…
И мы знаем,
Что так было всегда,
Что судьбою больше любим,
Кто живёт по законам другим
И кому умирать молодым…
Он не помнит слова «да» и слова «нет»,
Он не помнит ни чинов, ни имён,
Он способен дотянуться до звёзд,
Не считая, что это сон,
И упасть, опалённым Звездой по имени Солнце…
Виктор Цой

* * *

Мы с Танюшкой похоронили неизвестного русского мальчишку тут же, под берегом. Оттащили его туда… Сперва я потащил за ноги, но Танюшка вдруг закричала, продолжая плакать, что я фашист и зверь, что она меня ненавидит и, не переставая всхлипывать, перехватила тело под мышки и помогла дотащить так, чтобы не моталась голова. Я нашёл плоский камень и выцарапал на нём одним из метательных ножей:

Неизвестный мальчик, русский,

примерно 15 лет

Погиб

— Таня, какое сегодня число?! — окликнул я девчонку, что-то искавшую дальше по берегу. Она отмахнулась. Я сосредоточился, припоминая… и вдруг с испугом понял, что не помню этого, сбился!!! Двадцать шестое?! Двадцать седьмое?! Двадцать пятое?!. Кажется, двадцать шестое… Я выцарапал дальше:

26 июня 1988 года

Танюшка принесла охапку какой-то травы. Сказала, глядя в другую сторону — на реку.

— Вот… это чтобы песок не на лицо…

…Я обрушил часть берега и положил сверху камень. Какие-то обрывки мыслей и слов крутились каруселью в мозгу, как осенние листья, вскинутые ветром. Песок был сырой, но сох на глазах, становясь неотличимым от общего фона берега.

Вот и всё.

— Олег, извини, — попросила Танюшка, — я гадости тебе кричала…

— Ничего, — коротко отозвался я.

— Обними меня, пожалуйста, — жалобно сказала она, — мне страшно.

Я положил левую руку ей на плечи. Не обнял, а именно положил, без каких-то мыслей. Да и Танюшка, похоже, ни о чём не думала, кроме того, чтобы найти хоть какую-то защиту от страха.

— Мы умрём здесь, Олег, — её плечи вздрогнули под моей рукой.

— Нет, — со всей возможностью твёрдостью ответил я. — Нет, Тань. Пошли строить плот. Мы умрём, если будем сидеть, сложив руки.

— Да, конечно, — Танюшка встряхнулась — и физически, и морально, — пошли.


* * *

Ни я, ни Танюшка никогда в жизни не строили плотов, хотя в теории знали, как это делается, да ещё и не одним способом. Дело осложнялось тем, что у нас не было инструментов или хотя бы верёвок, и мы вынуждены были поступать, как поступали, наверное, самые-самые первобытные люди — сплетать ветви отдельных стволов и надеяться, что эти крепления не развалятся посреди реки. Меня это особо беспокоило. Я работал и представлял себе, как где-нибудь на полпути к острову всё это сооружение разъезжается — и…

Беспокоило даже не столько то, что я утону, сколько то, что я позорно утону на глазах у Танюшки.

После этого останется только сгореть со стыда. Не вполне, правда, понятно, как это осуществить, если я утону…

Сплетала ветки Танюшка — уже в воде, стоя в ней по колено, — а я таскал подходящие деревяшки и поглядывал по сторонам. Плавник отлично держался на воде и, хотя плотно подогнать его ствол к стволу не удавалось, становилось ясно, что, если не случится ничего особенного, мы, пожалуй, переплывём Ергень. Часа за полтора-два.

Напоследок я нашёл две относительно прямых, но разлапистых на концах ветки — а Танька наскоро переплела эту разлапистость, чтобы обеспечить хотя бы минимальный гребной эффект.

— Можно сесть, спустив ноги в воду, — предложила она, но я помотал головой:

— Нет, эта халабуда и так еле пойдёт, а тут ещё мы тормозить будем.

Опять-таки я не признался, что просто боюсь сидеть, спустив ноги в глубокую воду — в голову сразу начинала лезть всякая чушь про осьминогов и акул… хотя, казалось бы, откуда им тут взяться — в реке?

Мы разделись до пояса снизу, разулись и умостили одежду, одеяла и оружие на поднимающихся повыше ветках. Танюшка уселась на носу; я столкнул плот подальше и, забравшись на него сам, взял второе весло.

Конструкция «ходила» под нами, что и говорить. Но я успокаивал себя тем, что скандинавские драккары тоже не сколачивались, а «сшивались» сосновыми корнями и ещё как «ходили»… а как ходили?! Только драккары не были так неповоротливы на плаву — нас сносило втрое быстрее, чем мы продвигались вперёд, вынося на плёс, за остров. А мне почему-то не хотелось там оказаться.

…Странный — визгливый и ухающий — звук разнёсся над рекой, разбился об остров, вернулся эхом: «Вип-випа-а-а!!!» Мы обернулись (лодка бы точно перекинулась!), и Танюшка сдавленно пискнула, молча выбросив руку в сторону покинутого нами берега.

Там, где мы стояли, когда вышли на берег, чернели несколько плохо различимых, но всё-таки явно человеческих фигур. Одна поднесла к лицу длинную трубу…

«Вип-випа-а-а!!!» — взвизгнуло над рекой.

— Это за нами, — сказал я. Странно, но большого страха я не ощущал, скорее — острое волнение, как во время игр в войну два года назад. — Гребём, Тань.

Грести мы оба умели, но «вёсла» досадно и раздражающе проскакивали в воду, почти не увеличивая скорости плота. Точно — нас выносила на плёс… но и берег становился чуть-чуть, а ближе. Я оглянулся снова. На мысу никого не было, но спокойней мне не стало. Теперь я точно знал: неизвестный враг нас выследил.

Возле острова течение резко — почти пугающе — убыстрилось. Мы бросили грести, глядя на обрывистый берег, из которого торчали древесные корни. Деревья нависали над нашими головами, но что там ещё — на острове — понять было невозможно.

— Башня, Олег! — выкрикнула Таня. На нас упала ледяная тень, я в самом деле увидел над берегом приземистую каменную башню… но уже в следующий миг она потерялась из виду.

На плёс нас вышвырнуло с почти ракетной скоростью. Тут оказалось чудовищно мелко — я загрёб и достал дно! Вода оказалась очень прозрачной, и мы буквально обалдели, увидев, сколько под нами ходит рыбы и каких размеров она достигает! Я плохо разбирался в рыбах, Танюшка — немногим лучше меня, но что до величины — даже если учесть, что под водой всё кажется больше, то всё равно: тут ходили чуть ли не метровые рыбины! Потом они все как-то неспешно разошлись в стороны, и Танька сказала:

— Ого.

В самом деле — «ого». Мимо плота проскользила «будка» с телевизор размером, за которой волоклись два кнута усов. Сом имел в длину метров десять, не меньше! Я окаменел на своём месте, даже не в силах потянуться за наганом, и сидел так, пока вода не потемнела вновь, да Таня не окликнула:

— Чего ты не гребёшь?

Я поспешно заработал веслом.

На берегу, к которому мы всё-таки приближались, из кустов вылезло к воде пить какое-то здоровенное животное. У меня было всегда хорошее зрение, и я мог бы поклясться, что это был шерстистый носорог! А что — если тут есть мамонты…

— Как думаешь — попаду? — нарушила ход моих размышлений Танюшка. Она положила «весло» себе на колени и держала в одной руке аркебузу, а в другой — пулю. Резинка её плавок сползла чуть вниз, и я не без труда сообразил, о чём она говорит. Рядом с плотом — совсем близко — держала курс большая и невозможно надменная щука.

— Целься ниже, — предложил я. Охотиться Танюшка не любила, но рыба — другое дело… а голод — не тётка и не дядька. Она ловко зарядила оружие и прицелилась — как я её учил, когда мы стреляли из моей «мелкашки». Аркебуза упруго и сильно щёлкнула, коротко бухнула — не булькнула даже! — вода и… всплыла щука. Череп у неё был пробит, рыба делала судорожные движения, но, прежде чем она ушла вглубь, Танюшка с торжествующим воплем цепко ухватила добычу за хвост и, беспощадно насадив на один из сучков, повернулась ко мне с видом удачливого сорокопута-жулана:

— Ты видел?! — ликующе спросила она, и я улыбнулся в ответ:

— Видел, видел…

— Так, ты греби, — деловито достала Танюшка свой нож, — а я её сейчас прямо… чтобы сразу, как пристанем, а консервы сэкономим.

— Ладно, ладно, — согласился я. Танюшка, что-то мелодично напевая, занялась рыбой, выкидывая отходы прямо в реку. Судя по всему, она вполне освоилась, а я, если честно, с каждой минутой всё больше мечтал добраться до берега.

— Мы её запечём в глине, — разворачивала грандиозные планы Танюшка. — Жаль, что соли нет, но ничего, воспользуемся золой… и будет вкусно… оп! Нет, всё-таки я очень меткая — с первого выстрела, и наповал, только булькнуло… На животных охотиться противно, что бы ты ни говорил, а тут здорово…

Она ещё что-то говорила. Но я, если честно, отключился. Я напряжённо обдумывал вопрос: почему те люди — на обрыве — трубили? Просто так? Да нет, если я что-то вынес из прочитанных книжек — они подавали сигнал…

Наверное, всё-таки есть в мире какие-то злые силы, внимательно следящие за тем, что мы думаем и чего боимся. Иначе никак нельзя объяснить случившееся дальше.

Меня словно подтолкнули — я обернулся и обмер. За нами шла лодка — наверное, выскочила из-за того же острова и быстро нас нагоняла, между нами было метров двести, не больше! И лодка шла очень быстро — длинная, узкая, с высоким носом, украшенным каким-то развевающимся бунчуком. Вёсла мелькали слева и справа, как лапки у бегущей по воде водомерки.

Там — на лодке — увидели, что я оглянулся, и до нас донёсся визг и вой. Такие, что я взмок от холодного пота — казалось, что в лодке сидят не люди, ничего общего с человеческими криками гнева или ярости эти голоса не имели. Сидящие в лодке махали оружием — снова блестело солнце на клинках.

Я посмотрел на Таню. Щуку она насадила обратно на ветку и была бледна, как снег. Губы у неё шевелились — наверное, она думала, что говорит со мной, но я ничего не слышал.

— Тань, — услышал я свой голос, — наган, быстро.

И, протянув руку, снова повернулся в сторону лодки.

Теперь я видел, что на носу у них — не бунчук.

Это была человеческая голова — высохшая, с развевающимися длинными волосами.

В лодке было не меньше десятка негров. Тощие, полуголые, они казались выходцами со страниц «Копей царя Соломона» — даже сейчас мне в голову пришло именно книжное сравнение. Негры потрясали круглыми щитами, ятаганами и короткими копьями с массивными наконечниками.

«Откуда тут негры? — рассеянно подумал я, беря револьвер — ребристая рукоятка была тёплой и влажной от девчоночьей ладони. — Ой, как они орут, даже противно…»

Страх куда-то ушёл, словно в сторону шагнул и смотрит, дрожа, на то, как я действую.

— Тань, — попросил я, — постарайся, чтобы плот не качало.

— Хорошо, — очень спокойно ответила она. Я с усилием взвёл курок, подумал, что не проверял револьвер, и будет очень интересно, если патроны испортились…

До лодки оставалось метров сто. Я видел, что лица негров закрыты деревянными раскрашенными масками, украшенными перьями.

«Откуда тут негры?» — снова подумал я и крикнул — глупо, наверное, но…

— Поворачивайте! Я буду стрелять!

В ответ понёсся визг и скрежет.

Словно воочию я вновь увидел рану в боку мальчишки. И понял — отчётливо понял! — что нас убьют. Обоих.

Если я не убью их.

Я положил ствол в развилку одной из веток и устроился максимально удобно. Руки у меня дрожали — но они точно так же дрожали у меня и перед стрельбами на соревнованиях.

— Назад! — крикнул я и сам удивился своему голосу — злому и отрывистому. Похожему на короткий лай.

Негр на носу поднялся в рост, прикрываясь щитом и отводя правую руку, в которой блестел длинный нож.

Я задержал дыхание и нажал спуск.

«Трах!» — подпрыгнул револьвер.

Негр вскинулся, взмахнул руками и полетел в воду.

Крики смолкли тут же. Лодка резко развернулась и помчалась обратно — даже не попытавшись подобрать плавающего ничком товарища.

— Убил, — сказала Танюшка. Я дёрнул плечом, открыл шторку барабана и перезарядил камору. Горячая гильза увесисто булькнула в воду.

— Олег, ты его убил.

Руки у меня не дрожали.

Тело убитого колыхалось в волнах.

— Тань, надо грести, — я повернулся, сунул револьвер в кобуру и тщательно её застегнул. У Танюшки зелень выступила даже вокруг рта. — Надо грести, — повторил я.


* * *

Я постарался оттолкнуть плот от берега. Танюшка выплясывала на берегу, поспешно одеваясь и бросая взгляды на реку. А у меня кружилась голова — позорно кружилась, но мне было так плохо, что я не боялся этого. За все свои четырнадцать лет в обморок мне падать ещё не приходилось, а вот поди ж ты… Не помню, как я оделся — перед глазами снова и снова вставал стоп-кадр: падающий в воду негр, которого я убил. Я твердил себе снова и снова, что негры убили бы нас, не выстрели я, но лучше не становилось. «И чего меня так развезло, — вяло думал я, — сперва-то всё хорошо было?..»

— Олег, тебе плохо? — встревожилась Танюшка. Я кивнул — просто уронил голову. — Из-за этого? Олег, они бы нас убили, ты же нас спас!

— Да знаю я всё это, Тань, — я буквально заставлял себя одеваться. — Всё равно плохо… Да ладно, — я приказал себе встряхнуться, — пошли, я разойдусь.

И всё-таки заставил себя бодро зашагать впереди Танюшки вверх по склону — к лесу.


* * *

Этот берег Ергени зарос почти исключительно дубами — невообразимо охватистыми, невысокими, но чудовищно кряжистыми. Только изредка встречались островки высоких стройных ясеней, да на полосах луговин — словно кто-то прочесал лес чудовищными граблями — росли высокая сочная трава и кусты орешника. На одной из опушек Танька нашла невесть каким чудом выросшие в конце июня белые — семь штук, крепких и нечервивых.

Давно уже надо было остановиться, но мы шли и шли, пока солнце не село за деревья окончательно. Тогда мы — не сговариваясь, молча — улеглись под «первый попавшийся» дуб, спина к спине, и как-то сразу уснули, выключились…

…Помню, что мне снилась мама, и я проснулся, захлебнувшись слезами. Лицо у меня было мокрое. Наяву я уже года два не плакал, даже если было больно, обидно, страшно или трудно, да и спал давным-давно спокойно. Но сейчас мне не было стыдно, и я, уже проснувшись, ещё какое-то время тихо всхлипывал, пока сон уплывал всё дальше и дальше.

Солнце почти село, было полутемно. На краю прогалины несколько оленей щипали траву — когда я приподнялся, они разом вздёрнули головы и неспешно удалились в лес.

Танюшка стремительно села, вытаращив глаза. Кажется, она даже хотела закричать — то ли ей тоже что-то приснилось, то ли она меня не сразу узнала. Но потом, поморгав, спросила:

— Ты что, плакал?

— А что, похоже? — я сыграл удивление. — Нет, это со сна глаза красные… Нельзя спать на закате… Тань, ты едой займись, а я пойду дрова поищу.

— Правда, есть хочется, — она потёрла живот. Кажется, поверила… — Ещё знаешь чего хочется? Вымыться… Ладно, я займусь едой…

…Хвороста тут хватало, как в любом неокультуренном лесу. Я приволок здоровенную охапку, а под мышкой — сухое деревце.

Консервы опять удалось сохранить. Больше того — на опушке Танька нарыла соль, там оказался солонец. В котелке она сварила рыбу, грибы пожарила на манер шашлыка, и довольно скоро мы ужинали.

— Я тебе готовлю, ты меня защищаешь, — негромко произнесла Танюшка. Я вскинул на неё удивлённые глаза. Девчонка смотрела в огонь — задумчиво и отстранённо. — Может быть, так всё и должно происходить? — она посмотрела на меня. — Завтра я тебе постираю, только ручей найдём подходящий.

— Постираешь? Мне? — мне сделалось смешно. — Вот спасибо…

— Я серьёзно, Олег, — сказала она. — Я же говорю: сейчас, хоть мы в ужасном положении, но, наверное, всё, как должно быть: я стираю и готовлю, ты охотишься и защищаешь… — она улыбнулась и безо всякого перехода тихонько запела…


А хочешь, я выучусь шить?
А может, и вышивать?
А хочешь, я выучусь жить,
И будем жить-поживать?
Уедем отсюда прочь,
Оставим здесь свою тень.
И ночь у нас будет ночь,
И день у нас будет день.
Ты будешь ходить в лес
С ловушками и ружьём.
О, как же весело здесь,
Как славно мы заживём!
Я скоро выучусь прясть,
Чесать и сматывать шерсть.
А детей у нас будет пять,
А может быть, даже шесть…
И будет трава расти,
А в доме — топиться печь.
И, господи мне прости,
Я, может быть, брошу петь.
И будем как люди жить,
Добра себе наживать.
Ну хочешь, я выучусь шить?
А может, и вышивать…
Вероника Долина

* * *

Сорока надоедливо стрекотала, перелетая с ветки на ветку — она нагло держалась левее нас, на постоянном расстоянии в десять метров. Словно оповещала, негодяйка: люди идут!

Люди и правда шли. Вернее — я, следом — Танюшка. Точнее, мы не шли, а в основном прыгали. С кочки на кочку. С коряги на корягу. Некоторые опоры под ногой тонули… Рекорд поставила Танюшка, провалившись по бёдра.

И откуда только тут взялось это чёртово болото?! Деревья стояли голые, вымороченные, только у некоторых на самых верхушках сохранились зелёные метёлки. Душила влажная жара, но, если нога проваливалась глубже, то её тут же охватывал ледяной холод — казалось, стылые иголки колют сквозь обувь и носок.

— Ну, сволочь… — процедил я сквозь зубы в адрес сороки. Глаза заливал пот, но я увидел, как она насмешливо покачала хвостом и принялась за своё. — Пристрелю гадину… Тань, ты как?

— Нормально, — пропыхтела она. — Шесты надо было срубить.

Я промолчал. Это был мой недосмотр. Опасный, хотя болото вроде бы не было глубоким. Не успел я об этом подумать, как впереди показалась широкая зелёная полянка с цветами.

— Да уже кончается, — уверенно сказал я и, почувствовав, как подо мною начинает тонуть очередная коряга, красиво прыгнул на лужайку.

Я не знал, что такое «бездонное окошко».

Помню, что раньше всего я ощутил холод — и это было ужасно. Словно меня схватил на грудь ледяной огромный кулак — и почти выдавил из меня жизнь. Над поверхностью у меня остались плечи, руки, которые я инстинктивно выбросил в стороны, и голова. Танюшка смотрела на меня удивлённо, настолько быстро всё произошло… но удивление сменилось ужасом. И она бросилась вперёд с криком:

— Оле-ег!!!

— Не… подходи, — вытолкнул я, возя руками с растопыренными пальцами по жиже, а она проваливалась, расползалась, и что-то жуткое, неотвратимое понемногу втягивало меня глубже. Я не испугался, нет — потому что не получалось представить, что я могу умереть. Точнее, ужас был, но этот ужас шёл от моей фантазии, питавшейся прочитанным и увиденным. Я в подробностях представлял себе, как утону… и не верил, что утону именно я.

Это не над моей головой сейчас сомкнутся водоросли.

Это не я ещё сколько-то буду жить, опускаясь в ледяную глубину и глотая густую жижу в попытках дышать.

Это не я!!!

Танюшка бросала мне ремень корды — самое длинное, что у неё было — лёжа на животе и вытянувшись в струнку. Ей не хватало полуметра — я всегда хорошо прыгал…

Жижа коснулась моих губ — я отплюнулся, поводя руками.

— Оле-е-ег!!! — снова закричала Танюшка.

— Ма-ма-а!!! — закричал и я — и захлебнулся. Жижа закрыла глаза, но сквозь неё я ещё видел, видел размытый круг солнечного жара, и мои руки, остававшиеся наверху, ощущали живое тепло…

По пальцам что-то ударило, и я вцепился в это что-то даже не сознательным, а судорожным движением. Схватился другой рукой — а через миг меня с натугой, но сильно выдернуло на поверхность.

Вместе с Танюшкой длинную лесину тянул крепкий белобрысый парнишка — грубая кожаная куртка была распахнута и стянута странно знакомым ремнём, вельветовые серо-зелёные штаны — подвёрнуты до колен, босые ноги — в грязи. На поясе парня висел кинжал-дага, почти как у меня, и даже странно, как я в один миг это всё заметил… А в следующий миг второй рывок выволок меня на сушу, где я и остался лежать на животе, хватая воздух широко открытым ртом, а Танюшка тормошила меня и трясла…

Я рывком перевернулся на бок. Парень, с размаху плюхнувшийся рядом на пятую точку, грязной рукой отбросил со лба замусоленные пряди и улыбнулся.

— Не может быть!.. — прохрипел я.

— Может, — сказал Серёжка Земцов. — Может, Олег… Привет.


* * *

Наверное, наступает предел, за которым удивляться просто не получается. Реки, мамонты, негры, башни, скелеты, оружие… Теперь вот ещё — наш (точнее — мой старый, а Танюшкин недавний, но верный) друг, обросший и дико одетый. Ну и что? Он же меня спас…

Но всё-таки, оказывается, можно удивляться и дальше. Сергей — ничего не рассказывая, только таинственно посмеиваясь — провёл нас через болото, потом — мы протиснулись чуть ли не ползком густющим сумрачным ельником… и он завопил весело:

— Ленка! Встречай, я не один!

— Ленка здесь?! — ахнула Танюшка. Но навстречу нам из кустов уже выскочила босая девчонка в спортивных брюках и майке, темноволосая и синеглазая, они с Танькой бросились обниматься.

Я плыл по течению уже абсолютно, думая только о том, как немного сполоснуться от грязи, подсыхающей на мне, а потом прилечь. Мозги ворочались со скрипом. Сергей за плечо протащил меня через кусты — и мы оказались в начале тропинки, спускавшейся к большому навесу-шалашу, возле которого горле костёр. Оттуда бежали ребята и девчонки — галдя, смеясь и размахивая руками. Это были мои друзья — порядком заросшие, обтрепавшиеся, но несомненно они!

— Все здесь? — отстранённо поинтересовался я, с великолепным равнодушием созерцая эпическую картину.

— Вас не хватало, — пожал плечами Сергей. — Мы-то думали, что хоть вам повезло…

— И давно вы здесь? — спросил я. Сергей недоумённо посмотрел мне в лицо:

— Да ты что, Олег? Мы же скоро месяц, как пропали оттуда.



РАССКАЗ 3 Чужая война

И не спрятаться, не скрыться —

Мир прилип к стеклянной грани,

И смеются наши лица

На заплаканном экране…

Группа «Спираль времени»

* * *

Кирсанов — небольшой город. Пропажа даже одного подростка для него — печальная сенсация. Но если одновременно пропадают двадцать пять ребят и девчонок?!.

И даже не это самое интересное. А самое интересное, что мы общались почти ежедневно с «пропавшими». Весь тот месяц, пока они находились, по их собственным уверениям, здесь.

А они оказались здесь в один день и почти в одном месте — только Сашка и Наташка Бубнёнковы проплутали два дня, да Колька Самодуров, которого «прихватило» на охоте — шесть. (Кстати, у него с собой оказалась его чешская «вертикалка» 12-го калибра с солидным запасом патронов) В этом конкретно месте они находились уже три недели; неподалёку отсюда в полуобвалившейся избушке нашли склад отлично смазанного холодного оружия…

…Водопад новостей вывалился на нас вечером, у костра. Я почти с нежностью рассматривал знакомые рожи, испытывая невероятное облегчение — даже прислушиваться начал не сразу, настолько велико было блаженное обалдение; мы всё-таки нашли «своих», да ещё каких!

Правда — помочь с возвращением они нам не могли. У них был ворох гипотез (половина — Санины, чьи ж ещё?), но не имелось ни единой, в достоверности которой был бы уверен хотя бы сам её автор.

Настоящая буря поднялась, когда Танюшка сообщила, что никуда они не пропадали, цветут и пахнут возле родимых семей в славном Кирсанове, и не ищут их ни милиция, ни школа, ни родители, ни КГБ, ни друзья…

А меня как раз тут и ошарашило…

…что и нас НИКТО НЕ ИЩЕТ!!!

Я даже не сразу осознал эту дикую информацию. Но я помнил, например, как тот же Колька вернулся «с браконьерки» и похвастался дюжиной уток. А на следующий день мы виделись в школе!!! Да и остальные…

Но это значит, что мы с Танькой сейчас сидим в «Севере»… или гуляем по Кирсанову… или пьём ситро с бутербродами у меня на веранде…

И остальные, может быть, тоже с нами.

Там.

И здесь.

Я помотал головой, открыл рот и сказал почти отчаянно:

— Послушайте, ребята!..

… - За что ты мне нравишься, Олег, — нарушив долгое молчание, сказал Игорек Северцев, — так это за умение всегда внести нужную ноту в разговор. Как дубиной по затылку.

— Замолкни, Север… — процедил Вадим.

— Да что изменится от того, что я замолкну… — Игорь махнул рукой с серебряной «печаткой» на безымянном пальце. Кстати, его одежда сохранилась едва ли не лучше, чем у всех остальных — Север всегда предпочитал купленную у фарцовщиков хорошую кожу.

Снова посыпались идеи — в основном, заимствованные из научно-популярной фантастики разного уровня. Но сейчас в голосах — вот идиотизм, да?! — отчётливо звучало облегчение. Все беспокоились за родителей, а теперь выходило, что и незачем вроде бы…

Этот галдёж перебил Арнис. Он поднялся и обвёл всех внимательным взглядом, после чего с лёгким акцентом сказал, разделяя слова:

— Да вы что, не понимаете?! Мы ведь теперь не сможем вернуться домой! Даже если будет возможность!

— Почему?! — изумилась Ирка Сухоручкина.

— Да потому, — вмешался Олег Крыгин и, подняв голову, посмотрел вокруг. — Потому что там уже есть мы. Мы. Есть. Друг у друга, у наших родаков и тэ дэ и пр.

Вновь воцарилось молчание. Гробовое. В этом молчании отчётливо переваривалась идея, оформившаяся около костра.

— Я всё равно хочу домой, — вдруг сказала Ленка Черникова. И захлюпала, закрыв лицо руками. У сидевшей рядом Наташки Мигачёвой сделалось хмурое лицо, губы припухли. Я видел, что и Игорёк Свинков — Щусь — заморгал, потом отвернулся. Андрюшка Соколов подался к Наташке, взял её за руку…

— Да ну, ерунда, не может этого быть, — задиристо и почти зло сказал Игорь Мордвинцев. — Чушь, бредятина…

— Чушь, потому что тебе страшно про это думать? — спросил Вадим. Он не поднимал глаз от огня.

— Заткнись!.. — Игорь вскочил, но его рывком усадили на место.

— Ещё и негры какие-то, — уныло подвёл итог Колька Самодуров. — Месяц мы тут сидим, и никаких негров не видели…

— Это ещё ерунда… — подала голос Танюшка, сидевшая рядом со мной. — Вы, ребята, может, на нас сейчас будете… Но знаете — эти негры за нами шли по следам. Мы только за рекой от них оторвались.

— За Ергенью? — спросил Вадим. Я осведомился:

— Догадались, что это Ергень?

— Догадались… Ещё чище… Сань! — Вадим поднял наконец голову. — Похоже, надо менять место.

— Да подождите же! — закричала Ленка Власенкова. — Подождите! Я что-то не поняла — домой как?!

— Никак, — буркнул Арнис, втыкая в землю между ног длинный нож с тёмной деревянной рукоятью.

А Олег Крыгин добавил:

— Да пойми ты, дурочка, — Ленка слушала его, открыв рот, даже не обиделась на «дурочку», — нечего нам там делать. Мы — и есть — там. Уяснила?

— Так что делать-то?! — крикнула Ленка. Он развёл руками.

— Да ошибся Олег, и Танька ошиблась, — снова подал голос Игорь Мордвинцев. Танюшка фыркнула, а я спокойно ответил:

— Не ошибся я, Игорек. Я с тобой за день до того, как мы сюда попали, ходил на тренировку по мелкашке.

— Как я отстрелялся? — глупо спросил Игорь. Я переждал несколько нервный хохот и серьёзно ответил:

— Ничего. Но я лучше.

— Кто бы сомневался, — вздохнул Игорь. Я посмотрел на него и добавил:

— Вот именно — кто бы.

— Давайте подойдём к этому математически, — заявил Саня. — Дано: двадцать семь несовершеннолетних. Не алкашей, не наркоманов, не идиотов — и вообще выше среднего. Задача: остаться в живых. Неужели не решим?!

— Шпаргалок не запасли, — не без яда ответил Олег Фирсов. Он вообще сидел какой-то пришибленно-непохожий на себя.

— Учить надо лучше, — отозвался Санек.

— Кто бы говорил, — не остался в долгу мой тёзка, но не стал углублять и расширять конфликт.

Опять начался общий беспредметный спор, в котором я не участвовал и от которого очень устал. Я поднялся и незаметно отошёл в сторону — метров на пятьдесят, почти к самому ельнику наверху склона. Первое, что я там, впрочем, сделал — очень не эстетично — это помочился на одну из ёлок. Меня почему-то разобрал смех, когда я вспомнил, как эти дни пользовался листьями подорожника вместо туалетной бумаги. Но смеяться как-то расхотелось, когда я подумал, что, наверное, теперь мне до конца жизни придётся ими пользоваться. А зимой? Ёлы-блин-те-палы…

Я загрустил, глядя в звёздное небо. Потом немножко встряхнулся, сообразив, что один плюс в этом есть — ни мама, ни дед с бабулькой не волнуются: не пишут заявлений в милицию, не бегают по улицам…

А что им бегать, если Олег — вот он? Никуда не делся… Меня пробрало холодком, когда я это подумал. Как же такое произошло?! И что мне… нам теперь делать?!

— Олег.

Я обернулся и узнал по фигурам и походке Вадима и Андрюшку Альхимовича. Сзади шёл Сергей. Я не удивился — где-то на подсознательном уровне во мне жила уверенность, что настоящий разговор ещё впереди и разговаривать будем именно мы: Вадим — расчётливо-обстоятельный, чуть себе на уме, чуть ироничный; Андрюшка — решительный, храбрый, лучше других разбирающийся в дикой природе; Сергей — весёлый, быстрый в решениях, задиристый и остро чувствующий…

И я. Как ни крути, если честно — самый эрудированный в компании и больше других увлекающийся историей.

Мы почему-то смутились и обменялись «приветами» — словно встретились после десятка часов «разлуки» возле чьего-нибудь дома. Только они далеко — наши дома…

И всё-таки Саня был в одном прав. Мы «выше среднего». И мы приучили себя принимать решения и выполнять их, ещё когда играли в войну несколько лет назад — в том возрасте, когда большинство ребят просто не понимают слов «решение» и «ответственность».

— Шумят? — кивнул я в сторону костра. Вадим кивнул:

— Шумят, а что ещё… Что дальше делать будем?

Вопрос был задан деловито, а не растерянно. Сергей хмыкнул:

— Да уж не гипотезы строить, как мы сюда попали. И не как вернуться домой.

— Домой вообще-то хочется, — возразил Андрей, сунув руки в карманы «афганки». — Но делать там, похоже, нам нечего. Если только сердечный срыв родителям обеспечивать, но мы и так на этом фронте немало постарались… Извини, Вадим.

— Ничего, — ответил тот. Его родители — отчим и мать — умерли; мать — не так давно. — Ты, Олег, говоришь — негры. Они правда опасные?

— Я убил одного, — ответил я и вздрогнул от воспоминания. — Если ты думаешь, что это я просто так — то ты плохо думаешь… А тех, в лодке, они перебили на наших с Танькой глазах. Да и других ребят тоже, скорее всего, убили они.

— Вот ещё загадка, — заметил Вадим. — Что за ребята? Русские, англичане…

— Погоди, — прервал его я. — Давайте решать проблемы…

— …по мере их поступления, — добавил Сергей. Я кивнул энергично:

— И первым делом я бы отсюда ушёл. Не хочу, чтобы меня ночью зарезали. Но ведь не уговоришь никого… Как вам пришло в голову оружием-то запастись?!

— Просто из интереса, — признался Вадим. (Он вообще не любил холодного оружия, где уж до моего фанатизма).

— Охотитесь с Колькиным ружьём?

— Бережём, — ответил Вадим. — Мы два арбалета нашли и пули… То есть, не арбалеты, а эти… аркебузы.

— Из ружья только дважды стреляли, и оба раза в каких-то ненормальных коней, — добавил Сергей. — Зубы — как у волка, а так — конь конём.

— Зубы волчьи?.. — я нахмурился. — Как это называется…

— Да наш спец по палеонтологии, — без насмешки сказал Андрюшка, имея в виду Олега Фирсова, — уже вспомнил. Шарук.

— Нет, на нас звери не нападали, — заметил я. — Только негры… Хотя, — добавил я, — если честно — я не заметил большой разницы.

— Вообще говоря, у нас же есть опыт автономного существования, — задумчиво сказал Андрюшка. — И разве мы не отряд?

— Отряд, — Сергей кивнул. Кивнули и мы с Вадимом.

Это было правдой. Большинство из нас дружили с детства. Но и появившиеся позднее хорошо вписались в команду. Мы все были друзьями, и этим всё сказано.

И сейчас наша дружба была нам нужна больше, чем когда бы то ни было — вокруг нас лежал опасный и враждебный мир. Похоже, нам предстояла тяжёлая борьба за существование.

И я выразил все эти мысли словами:

— Я очень рад, что нашёл вас, ребята.


Вот это теперь — твой дом!
А люди кругом — это семья твоя!
Нам так повезло найти
Того, с кем вроде бы по пути!
Ты с нами теперь!
Ты — свой!
Отныне ты часть этой обители!
Пусть бед и забот не счесть —
Плевать, мы делимся тем, что есть!
Если пришла беда и еда кончается —
Ныть не следует парням!
Ведь обязательно кто-то повстречается,
Кто доставит нам ням-ням!
Отныне ты нам — как брат!
А кто не за нас — тем в глаз!
Любой из нас тебе всем сердцем будет рад,
Отныне ты свой среди нас!
Вот это теперь — мой дом!
А люди кругом — это семья моя!
Мне так повезло найти
Тех, с кем вроде бы по пути!
Я с ними теперь,
Я — свой!
Отныне я часть этой обители!
Пусть бед и забот не счесть —
Плевать, мы делимся тем, что есть!
Если жара печёт, или жажда мучает,
И запасы все — под нуль —
Не раскисай, дружок, по такому случаю
Раздобудем мы буль-буль!
Если надеешься встретиться с удачею,
То столкнёшься с ней лоб в лоб!
Если доверие к дружбе не утрачено —
Значит, будет всё тип-топ!
Из мюзикла «Оливер Твист»

* * *

— Даже если они и следили за вами — через болото им нахрапом не пройти, — уверенно сказал Андрей. — Мы-то еле-еле тропинку отыскали!

— Ну как вам объяснить, — сердито и беспомощно сказал я, швырнув на угли сухую ветку, — нельзя нам тут оставаться, надо уходить, у-хо-дить!

— Да погоди, никто с тобой и не спорит, — успокаивающе хлопнул меня по колену Вадим. — Просто одну-то ночь это дело терпит. Терпит, а?

— Терпит, — буркнул я, ощущая, что и сам хочу спать. Только теперь, когда мы сидели у гаснущего костра вчетвером, спало чудовищное напряжение, висевшее на мне, как оказалось, почти всю последнюю неделю.

— Вот, — удовлетворённо кивнул Вадим. — А завтра соберёмся и пойдём. Неплохо бы ещё решить — куда.

— Неплохо бы вообще решить, что делать дальше, — заметил Сергей.

— Давайте утром, а? — попросил Вадим. — Ну спать же охота, честное слово!

— Утром так утром, — вздохнул я. — Где тут спать?

— С левого краю, — ответил Андрей. — Так, как ты сидишь — с левого, а то смотри, к девчонкам залезешь. Вадим вон был бы не против…

Вадим просто отмахнулся. Собственно, из своих отношений с Наташкой Крючковой он тайны никогда и не делал, да и зачем?

— А что, — я начал расшнуровывать туфли, всё ещё не поднимаясь — от лени, — дежурных не выставляете?

Они переглянулись и ничего не ответили, только Андрей сделал недовольное лицо. Углубляться в тему я не собирался и, расстелив на туфлях носки, поставил их возле углей, а сам, раскатывая одеяло, отправился под навес. Сергей побрёл за мной. Вадим и Андрей остались сидеть у костра — хотя Вадим больше всех жаловался, что хочет спать.

— Рубашку куда дел? — поинтересовался я.

— А… — он отмахнулся. — Распустил о сучок. Мне эту куртку ленка смастерила, из оленьей шкуры. Хорошая вещь.

— А одеяла у вас с того же склада? — уточнил я. Сергей кивнул, потом обнял меня за плечи и засмеялся:

— Чёрт, как я рад, что ты здесь!

— Есть кому снова сломать нос? — уточнил я.

— Ладно тебе, — не обиделся Сергей. Я вспомнил этими словами нашу первую встречу — почти четыре года назад, когда я в потасовке на берегу реки нахальным пинком сбросил в воду белобрысого мальчишку… а тот вылез и первым же ударом сломал мне нос. Сергей к тому времени уже несколько лет занимался боксом со своим отцом. Друзьями мы стали, когда он пришёл извиняться и выяснилось, что мы оба любим читать и играть в солдатиков, нам нравится журнал «Пионер» и т. д… Я иногда всерьёз задумывался, кто из них мой лучший друг — Вадим, которого я знаю со своих шести лет, или Сергей. И не мог решить.

Под навесом в самом деле имелось свободное место. Я уложил рядом наган и только потом сообразил, что сделал это — но оружие убирать не стал.

Мне в жизни не приходилось мучиться бессонницей — я всегда засыпал, коснувшись виском подушки. Почти так произошло и на этот раз, только я успел увидеть в прорехе крыши почти полную луну — и зачем-то ей подмигнул…


* * *

Утро началось, как начинались все утра в обычном походе. Через тебя обязательно кто-то начинает лазить — «осторожно», конечно! — кто-то гремит чёрте-чем — «как можно тише», естественно! — кто-то о чём-то спорит — «вполголоса», само собой!

Для нормального утреннего сна всё это создаёт совершенно непредставимые условия. Удерживает от ругани только то, что и за собой знаешь те же грешки.

«Просыпаться надо в хорошем настроении,» — говорит моя мама (Моя? Прие-еха-ли…) В принципе я с ней согласен, хотя это не всегда получается. Но надо стараться, а то настроение останется паршивым на весь день. А нам оно надо, как говорит Андрюшка Соколов?

Однако, когда я выбрался со своего спального места, выяснилось, что на этот раз «спор вполголоса» имеет под собой самое серьёзное основание. Спорили Саня с Вадимом. Если учесть, что наша компания начиналась в сущности именно с них, это было странно. Кроме того, спорили они ожесточённо, уже перейдя в стадию «а ты кто такой?!» За Саней возвышался Сморч, на его лице было написано искреннее огорчение. Игорь был, несмотря на большую физическую силу, добродушным и мирным (если не разозлят) человеком. Сашка Свинков, стоявший рядом с Саней, наоборот — походил на маленького и очень злого зверька. За своего кумира Саню он был готов перегрызть горло слону, лишь бы подсадили. Олег Крыгин торчал возле Вадима с непроницаемым лицом истинного арийца из «17-ти мгновений весны» (каковым сходством он открыто гордился). Мне даже показалось, что вся эта компания готова самым натуральным образом взяться за холодное оружие.

— Девчонки, по-моему, они ссорятся, — озабоченно сказала Ленка Власенкова. Она сидела на пеньке и обувалась, да так и застыла с кедом в руках. Проснулись уже практически все, только из-под одного одеяла торчала белобрысая макушка Арниса, да флегматичная Кристинка дрыхла, повернувшись ко всему на свете спиной.

Смысл спора был ясен, как летнее небо. Вадим воплощал в жизнь наш ночной разговор. Саня спилил резьбу на любой уход и настаивал на том, что в эти места никто дороги не найдёт, а значит — нечего и колыхаться, а надо спокойно позавтракать. Вообще говоря, подобные споры возникали у нас не так уж и редко. Обычно я в них не вмешивался… но сейчас мне вспомнились умирающий мальчишка на речном берегу, страшные маски в догоняющей нас лодке, свой ужас, связанный с этим… В результате таких кратких раздумий я вскочил и заорал:

— Да вы что?! Вы думаете, я шучу?! Я же вам ясно говорю, долбецам — они по нашим следам идут! Мы…

— Эй! Э-эй!

Все повернулись на этот вопль. Со стороны ёлок по склону лощины мчался Сергей — я и не заметил, что его нет в лагере. Рядом с ним неслась Ленка Черникова. Следом летел Игорь Северцев. Валька, его сестра, крикнула:

— Игорёк! Чего там?!

— Негры!!! — завопил он, и я увидел, что Север бежит с обнажённой шпагой — длинным кавалерийским клинком. Ленка пулей пролетела под навес и начала в бешеном темпе собирать какие-то вещи. Сергей, схватившись за плечо Вадима, чтобы не проскочить дальше, мучительно мотал головой, пытаясь что-то сказать.

Впрочем — всё уже было сказано…

…Честно — в первые несколько секунд царила даже не паника: хаос. Я героически пытался выхватить наган, но потерял застёжку, а посмотреть на кобуру не мог, потому что не получалось оторвать взгляда от ельника, откуда вот-вот должны были появиться негры. Танюшка сзади трясла меня за плечи и что-то выкрикивала. Пробежал Колька со своей двустволкой, рассыпая патроны. Арнис, сонно моргая, сидел, обхватив руками колени, и пытался понять, что к чему. Игорь Мордвинцев натягивал кроссовки Наташки Мигачёвой и не мог понять, почему не лезут, а Наташка эти самые кроссовки в бешеном темпе искала…

Короче, не знаю. Может быть, мы так бы и пропрыгали до появления негров. Но, когда паника достигла полного «апофигея», в неё решительно вмешался Андрюшка Альхимович.

— Отставить! — заорал он, отшвыривая кого-то к навесу и хватая за шиворот пробегавшего мимо Олега Фирсова. — Девчонки, быстро собирайтесь! Щусь, Басс, Мордва — охраняйте их! Соберётесь — сразу уходите через болото по той тропинке, где сарай! Остальные наверх, на стражу!

Странно, но я как-то сразу успокоился. Застёжка нашлась. Я не глядя оттолкнул Танюшку и, взведя курок нагана, полез вверх, к ёлкам.


* * *

Наверное, негры всё-таки запутались в болоте, потому что мы их не увидели, а лишь услышали голоса — да и то уже когда быстрым шагом, вытянувшись цепочкой, уходили туда, куда перед этим ушли под охраной девчонки. Тропинка за нашими спинами сразу же потерялась, и примерно через час мы выбрались на сухое место — к полуразрушенному, с просевшей крышей, сараю, возле которого сидели на вещах девчонки и ходили, как маятники, наши товарищи. Нас встретили восторженными воплями, но Сергей всех оборвал:

— Тихо! Они всё ещё близко. Уже, наверное, в нашем лагере.

— Ну что, Сашен?! — шёпотом заорал Вадим: — Ещё минут десять — и досиделись бы!

— Хватит! — я подошёл к ним. — Хватит, говорю. Надо уходить. Дальше и быстрее.

— Поедим на ходу, — поддержал Андрей. — Девчонки, еду не забыли? — ответом были разноголосо-отрицательные реплики. — Раздайте… И уходить надо не за Цну, а наоборот — обратно, на восток.

— Н-но… мы оттуда пришли… — заикнулась Ленка Рудь.

— Да какая разница?! — досадливо сказал Колька. — Тут главное — подальше умотать… Кстати, я один патрон посеял.

— Прорастёт, — отмахнулся Вадим. — На востоке — Волга, до неё километров… километров… — он нахмурился, а Танюшка, чистившая от грязи низ своих джинсов, ответила:

— Около четырёхсот километров.

— Почему именно к Волге? — буркнул Саня. Его лицо ещё больше заострилось.

— Да нипочему, — пояснил Сергей. — Просто — в другую сторону от чёрных.

Я находился в лёгком напряжении — мне всё время казалось, что сейчас кто-нибудь скажет: мол, это мы с Танюшкой притащили негров на хвосте. Кажется, Татьяна тоже об этом думала… Но мы слишком плохо думали о своих — ни тогда, ни потом никто даже не упомянул об этом.

— Ладно, — Саня вздохнул. — Пошли, если так. А на ходу пожуём. Хлеб за ночь не появился?


* * *

Идти для нас было делом вполне привычным. А тут ещё и места были в общем-то знакомыми, и у меня снова возникло ощущение, что вот-вот появится самый обычный просёлок, или выйдем мы на деревенскую околицу… Может быть, всё это казалось ещё и потому, что теперь мы шли не вдвоём с Танюшкой, а целой компанией?

На ходу вновь подняли старинную русскую тему: вопрос «что делать?» Нет — ясно, что надо убегать от негров, то да сё… А дальше? По-моему, большинство всё ещё обсасывали мыслишку о возможном возвращении домой.

Не я. Я романтичный человек. И я очень люблю свою маму; наверное, мысль о том, что она осталась без меня, рано или поздно свела бы меня с ума. Но возвращаться-то как раз не имело смысла. Куда? К кому?

Я — рядом со своей мамой. Ну а я — вот он и, похоже, ничего другого мне не дано. Значит, надо как-то жить тут. Понять, что за мир нас окружает — и жить.

Танюшка шагала рядом — несла через плечо скатку из своих одеял и о чём-то сосредоточенно думала. Её корда покачивалась над плечом. О чём она думает? Что не будет больше в жизни мягкой постели, книг, телевизора, варёного сахара, магнитофона?

Мне захотелось обнять её. Просто обнять. Но я не сделал этого: подвыдернул из ножен палаш и бросил его обратно, а потом нагнал Вадима.

— Слушай, — вполголоса сказал я ему, — по-моему, мы делаем глупость.

— То есть — как? — он промокнул рукавом ковбойки пот на лбу. — Ты же сам говорил…

— Да я не об этом, — отмахнулся я. — Вспомни, как мы в войну играли. Там враг был не настоящий, а мы толпой не ходили. А тут… чёрт его знает, что вон за теми деревьями, а у нас нет охранения.

— Да, — Вадим остановился. — Сопляками мы были умнее… Лейтенант Верещагин, — он стал шутливо-серьёзен, — берите передовой дозор.

— Есть, капитан Демидов, — я отсалютовал на нацистский манер, принятый когда-то в нашем отряде, прославившемся в почти настоящих войнах. — Игорек! Басс!

Подбежал Басаргин, и мы вместе ускорили шаг. Оглядываясь через плечо, я увидел, что Вадим остановил всех и распоряжается — девчонок в середину, усиленные группы на фланги и в тыл…

…Мы достали палаши, не сговариваясь — у Игоря тоже был палаш, только с рукоятью другой формы. Я заметил, что Басс копирует мою манеру держать оружие — и озабоченно подумал: а ведь холодным-то оружием во всей компании худо-бедно умею пользоваться лишь я…

— Ты влево, я вправо, — распорядился я и уставился на свою сторону. В голову лезли вроде бы не посторонние, но отвлекающие мысли. Переделать кобуру так, чтобы револьвер можно было выхватывать левой… А если сейчас вон из-за тех кустов — выскочат?.. Глаза устанут — так постоянно смотреть… Стоп, надо именно смотреть, а не о ерунде думать!..

Всё-таки полезная это вещь — серьёзные игры в войну, зря их по телику ругать начали почему-то. Я сумел переключиться и со сноровкой, приобретённой за два лета «войны», мерил взглядом свою сторону. Наверное, мы оба странно выглядели в своём снаряжении — и современной одежде. Сергей подходил к образу больше — в своей самоделковой куртке. Ну ничего, как-то я буду выглядеть к концу лета — если останусь жив, конечно…


* * *

На дневном привале мы смолотили остатки продовольствия — наверное, от нервов. После чего во весь рост встал вопрос продовольствия — тут в магазин не сбегаешь.

— В принципе, — Игорь Северцев аккуратно вытер пальцы о траву, — кочевники жили охотой, постоянно передвигаясь.

— И скотоводством, — добавил я. — Покажи мне своё стадо, и я с тобой соглашусь.

— Мальчишки, — сказала Ленка Власенкова (она всегда отличалась рачительной хозяйственностью и была неофициальным завхозом нашей группы). — Вы как хотите, а ужинать нам будет нечем. Если только олеговыми консервами — по глотку бульона. И по волоконцу мяса. Предлагаю Кольке не шагать тут с нами — никто нас не украдёт. А пойти на охоту — и вечером встретимся.

— А я что, я не против, — покладисто поднялся Самодуров. — Только у меня патронов-то всего полсотни…

— А давай я с тобой пойду, — охотно сказала Валька Северцева, поднимая аркебузу. — Я же хорошо стреляю.

— Э, погодите, — Север проявил некие признаки оживлённости — то ли за сестричку забеспокоился? — А где мы встретимся, если они пойдут на охоту? И вообще — втроём отпускать…

— Я, между прочим, карту хорошо помню, — Колька переломил «зброёвку». — Высота 189 за урочищем Каменевка — ну, где пруд, из него ещё приток Ломовиса течёт — помните? — в ответ закивали. — Вот дотуда дойдёте и ждите, а мы догоним.

— Километров двадцать пять отсюда, — с точностью курвиметра определила Танюшка. Она полулежала на траве, жуя былинку, и мне снова почудилось, что мы просто в походе.

— Ну, договорились? — Самодуров уже нетерпеливо поглядывал по сторонам, устраивая в петле на поясе боевой топор.

— Жрать-то надо, — Андрюшка Альхимович махнул рукой. — Двигайте. Только не потеряйтесь.

Парочка ушла — довольно бесшумно. Я задумчиво сказал, глядя им вслед:

— Может, ещё кому с ними… — но получил точный и очень болезненный удар локтем под рёбра от Танюшки. Смолчал, потому что вспомнил, как ещё на Зем… там Колька и Валюшка держались чаще рядом, чем порознь.

Я задумался над этим вопросом, используя последние минуты отдыха. Вадим, хоть и был старше меня на три года, подружки в нашей компании не имел, если не считать «отношений» с Наташкой Крючковой. Санек — тоже. И Арнис. Игорь Мордвинцев не очень активно ходил с Иркой Сухоручкиной — по-моему, его отпугивало то, что она отличница. Север прочно дружил с Кристиной — но, кажется, скорее на почве некоторого элитаризма, чем ещё по каким-то причинам. Сашка — Щусь — больше пока думал о беготне по улицам, чем о девчонках. Сморч дружил с Наташкой Бубнёнковой — или присматривал за ней для брата, не поймёшь. Андрюшка Альхимович жил себе и жил без девчонки. Олег Фирсов — тоже. Игоря «Баса» интересовали только стихи, походы и мужская дружба. Олег Крыгин, кажется, был слишком стеснительным, с девчонками общался только по необходимости. С Андрюшкой Соколовым дружила Ленка Черникова, с Сергеем — Ленка Чередниченко. У девчонок Ленка Власенкова, Наташка Мигачёва, Ольга Жаворонкова и Ленка Рудь не проявляли к парням никакого интереса, кроме «общедружебного».

Интересно, а как будут развиваться дела дальше? Мне подумалось, что, если мы останемся тут на длительный срок (да навсегда, Олег, навсегда!), то… Дальше мыслей не было — одни образы.

Пожалуй, даже хорошо, что надо было идти дальше.


* * *

Высота 189, урочище и небольшой пруд возле него — в этом мире всё оказалось на месте, и мы добрались туда к восьми вечера. Лес сменялся похожими на зелёные языки луговинами, который мы старались пересекать в максимально быстром темпе.

— Гнездо Соловья-Разбойника, — определил Игорь Басаргин, когда с одной из таких луговин мы увидели высоту, увенчанную тремя дубами. В нашем мире их не было, да и кругом лежали рассечённые лесополосами колхозные поля.

Около подножья холма мы нашли старую могилу. Кто-то выложил прямо на земле каменный крест из четырёх гранитных брусков, на котором вырезал уже неразличимые буквы. На камни вполз сырой мох. Сморч попробовал было расчистить камень финкой, но Наташка тронула его за плечо:

— Не надо, оставь. Не всё ли равно, кто здесь… Могила и есть могила.

Сморч охотно поднялся с колена, убирая финку. Санек, не проявивший к могиле ни малейшего интереса, предложил всем натаскать дровишек, а сам, нахально отказавшись от работы, полез сперва на холм, а потом — на самый высокий из дубов. Кажется — его захватила мысль, поданная Игорем. Кто-то из девчонок ближе к урочищу набрёл на чудовищные россыпи грибов. Кроме того, они притащили кучу свежих молодых листьев заячьей капусты. Во всяком случае, жареные грибы (соль у Танюшки ещё была) с зеленью нам были обеспечены.

Саня, как и следовало ожидать, спустился со своего насеста когда всё уже было готово. Но вёл он себя так, словно занимался единственно важным делом в то время, как все остальные Ваньку валяли.

— В общем — негров ваших нигде не видно, — заявил он, садясь к огню. — Зато Колька с Валюшкой волокутся, чего-то несут. Минут через двадцать будут здесь.

— Слава коммунистической партии, — выдохнул Игорь. Судя по всему, он и правда беспокоился за сестру.

Наши охотники появились раньше, чем через двадцать минут — усталые куда больше нашего, но довольные. Да и как же иначе — Колька тащил на плечах крупненькую косулю, уже выпотрошенную.

— Дичи — ещё больше, чем на прежнем месте, — восторженно докладывал он, усаживаясь возле огня. — Тут для охотников — рай!

Выяснилось, правда, что косулю убил не он, а как раз Ленка — одной пулей из аркебузы. Как она объяснила — убивать косулю ей было очень жалко, но сильно хотелось есть.

Её слова сопровождались сочувственными репликами. Косулю под шумок освежевали, оттяпали копыта и голову, после чего она перестала вызывать сочувствие и на импровизированном вертеле была водружена над огнём. Затем все расположились у костра и довольно примолкли. Косуля шкворчала, капая жиром. Расставленные у огня котелки (они были у всех — оттуда же, откуда и оружие) побулькивали и пахли малиновыми листьями.

— А всё-таки здорово, ребята, что у нас кое-какие навыки есть, — довольно заметила Ирка Сухоручкина. — Иначе сидели бы мы на грибной диете и слушали, как у нас животы поют.

— Давайте и правда споём, — предложил Сергей, — пока косулька жарится. Чтоб заглушить животы.

Вокруг засмеялись. У нас петь любили не меньше и не больше, чем в любой туристской компании (другое дело, что у нас, в отличие от большинства таковых, имелся свой поэт — Игорёк Басаргин). Вообще это здорово — собравшись вечером у огня рядом с друзьями, ощутить себя действительно единой компанией, где один за всех и все за одного. А лучшего средства, чем песня, для этого нет. Не придумали пока…

Солнце садится за лес на востоке. Небо розовое, как неоновая лампочка. Вокруг холма — уже ночь с её странными звуками и осторожной жизнью, не всегда понятной и временами страшноватой. Но огонь горит, топлива запасено на всю ночь и больше, лица друзей вокруг, вкусные запахи расползаются, утверждая, что и здесь человек — хозяин. А ещё — это странное чувство, которое не передашь словами. Нет — не любовь, а… что-то такое ко всем, кто рядом, из-за чего они становятся самыми близкими в мире.

Даже если не вспоминать, что в этом мире у тебя и правда нет никого ближе…

…Интересно, а те, чья могила — там, у подножья, в сгустившейся темноте — у них тоже были такие вечера?..

… - Как отблеск от заката,
Костёр меж сосен пляшет…
Ну? Что грустишь, бродяга?
А ну-ка — улыбнись!
И кто-то очень близкий
Тебе тихонько скажет:
«Как здорово,
что все мы здесь
сегодня собрались!»

Допели… Помолчали… Ленка Черникова со смехом спросила Игоря:

— Басс, ты «Зверя Кикизела» ведь дописал? Окончание прочитай, а?

Все оживились, посыпались просьбы. Игорь не стал ломаться — взмахом руки установил тишину, сделал серьёзное лицо…

… - Сучья жареные трещали
И стонали голодные дети:
«Ах, как хочется есть, Ванюша!»
«Хлеба нет ни куска, Надюша!»
Тут подходит к ним Зверь Кикизел.
Говорит он им: «Здравствуйте, дети!
Что в лесу этом вы потеряли,
Среди нечисти дикой и злобной?»
«Здравствуй-здравствуй, товарищ Мясо!!!» —
Закричали голодные дети —
И набросились, и сожрали,
Только-только чуть-чуть обжарив…
…Вот идут тропинкой волки да лисы.
Несут бабке обгорелые кости.
Вот идут и дорогой рыдают:
«Ой зачем ты гулял по лесу, Кикизел?!
Аль не знал, кого в чаще ты встретишь?!
Пионерия — наша сила!
Пионерия — наша слава!
Пионерия — наши дети!
Наши лучшие дети на свете!»

— Программа «Взгляд», — оценил Вадим, когда все просмеялись, после чего на редкость гнусным голосом проревел первые строчки из наутилусовской «Хлоп хлоп» — раньше, чем Наташка Крючкова заткнула ему рот.

Наташка Мигачёва попросила, тыча в косулю коротким ножом:

— Олег, может, ты чего-нибудь прочитаешь?

Нельзя сказать, чтоб у нас собрались такие уж любители стихов. Но как я читаю, слушать любили — если исключить тот случай, когда я на спор с только-только появившимся у нас Андрюшкой Альхимовичем читал стихи два с половиной часа без перерыва и остановился только после коллективных настойчивых просьб и угроз применить ко мне физическую силу.

На этот раз все одобрительно промолчали. Я поднялся, ощущая некоторое подёргиванье внутри, как всегда, когда мне надо было читать стихи — и, ещё не поднявшись до конца, уже решил, что буду читать «Молитву».


Пока Земля ещё вертится,
Пока ещё ярок свет,
Господи, дай же каждому,
Чего у него нет:
Умному дай голову,
Трусливому дай коня,
Дай счастливому денег…
И не забудь про меня.
Пока Земля ещё вертится —
Господи, твоя власть! —
Дай рвущемуся к власти
Навластвоваться всласть.
Дай передышку щедрому
Хоть до исхода дня…
Каину дай раскаянье…
И не забудь про меня.
Я знаю, ты всё умеешь,
Я верую в мудрость твою,
Как верит солдат убитый,
Что он проживает в раю,
Как верит каждое ухо
Тихим речам твоим,
Как веруем мы сами,
Не ведая, что творим!
Господи, мой боже,
Зеленоглазый мой!
Пока Земля ещё вертится
И это ей странно самой,
Пока ещё ей хватает
Времени и огня,
Дай же ты всем понемногу…
И не забудь про меня!..
Булат Окуджава.

* * *

Странно, но я проснулся минут за пять до того, как мне надо было заступать на дежурство. Но костёр горел еле-еле, возле него базарили, посмеиваясь, Колька и Арнис — Колька читал литовцу разную похабень, которую при девчонках в нашей компании толкать было не принято — до меня донеслось: «У Адама шишка — во, а е…ть-то некого…» Я усмехнулся и удобней устроился под одеялом. Я выспался. Хотелось отлить, но, раз уж сейчас вставать, то полежу. Арнис захихикал, потом спросил: «Сколькоо врэммени?» — и отправился будить нас с Сергеем и Олегом Фирсовым. Я решил не доставлять ему удовольствия отвесить мне пинка по рёбрам и сел за секунду до того, как он занёс ногу.

— Доброе утро, — кивнул я, хотя было два ночи. — Вы ещё посторожите, а я пойду по делам.

Всё по той же укоренившейся уже туристской привычке мы отрыли яму для туалета — за кустами ниже по склону, где можно было чувствовать себя в относительном уединении. Кто-то уже разместил на развилке дуба «указатель» — палку, концы которой с вырезанными буквами указывали на две стороны ровика:

М Ж

Посмеиваясь, я начал делать свои дела — и…

А это что?! Мне в какую-то секунду показалось, что уже рассветает — в принципе, в начале июля это можно различить уже в два ночи. Но во-первых — для рассвета это зарево было слишком уж ярким и локальным.

Во-вторых — как ни крути, а рассветов на юго-востоке не бывает.

Я так обалдел, что продолжал стоять, когда, зевая, подошёл Фирсов и пристроился рядом. Я, если честно, терпеть не могу делать свои дела при ком-то ещё, даже при мальчишках.

— Ты чего, окаменел? — он толкнул меня плечом и снова зевнул.

— Смотри, — я щелкнул резинкой штанов. Олег ещё не вполне проснулся, поэтому тупо уставился мне между ног, и я дал ему подзатыльник: — Да вон туда!

Надо сказать, в проснувшемся виде Фирс кое-какие вещи соображал быстрее моего.

— Пожар, — сообщил он.

— Лес горит? — мы поменялись ролями, теперь я плохо понимал, что к чему.

— Да какой лес… — озабоченно сказал Олег. — Настоящий пожар. Дом горит… или ещё что-то… но построенное что-то…

— Часовые, блин! — рявкнул Колька. — Ну мы же спать хотим!

Мы сменили ребят, так ничего им и не сказав. Больше того, я и Сергею ничего не сказал — уж не знаю, почему. Мы посидели минут пять. Фирс употребил это время на то, чтобы отхватить от остатков косули кусок остывшего мяса. Сергей долго и уныло-сонно о чём-то думал, потом встрепенулся и сообщил:

— Пойду умоюсь.

Он исчез куда-то по направлению к роднику. Через минуту поднялся и я:

— Пройдусь вокруг холма… А ты кончай жрать, завтракать будет нечем.

Естественно, что первым делом я устремился смотреть на зарево. Оно имело место по-прежнему, хотя вроде бы приугасло как-то.

— Между прочим. — Сергей подошёл почти бесшумно, — наш костёр видно издалека.

— Не так далеко, как это, — я вытянул руку. — Видел?

— В кино так горят дома, — тихо сказал Сергей. — Давно?

— Я встал — уже горело. А ребят я не спрашивал.

— Как думаешь, далеко? — быстро спросил Сергей.

— Кто его знает… Ночью огни кажутся ближе… Нет, не знаю, — решительно помотал я головой. — Но завтра мы идём почти туда.

— Ну, завтра и увидим, — хлопнул меня по спине Сергей. — Пошли к костру?

— Я пройдусь вокруг холма, — решил я всё-таки исполнить своё первоначальное намерение.

— Давай…

…От страха перед ночной темнотой леса меня излечила раз и навсегда моя первая и последняя одинокая ночёвка в лесу на берегу Прорвы. Конечно, тут не Прорва, и тут есть не воображаемые страхи — хватает и без негров; вон кто-то утробно взревел где-то за луговиной. Интересно, Фирс знает, кто там ревёт?

Гулко отозвалась земля. Послышалось многоголосое ржание, я ощутил ногами вибрацию, а через минуту различил на луговине текущую реку конского табуна. Это было красиво, мне всегда нравились кони; больше их — только волки и собаки. Я даже мечтал научиться ездить верхом, но у нас в Кирсанове это было просто негде.

Кони резко ушли куда-то влево, в урочище. Я продолжал стоять на месте, всматривался и вслушивался. Нет, ничего. Нигде — ни единого признака человека… кроме пожара. Неужели негры потеряли наш след? Хорошо бы…

Я вздохнул и зашагал вверх — к костру.


* * *

Жарко было с утра, и жара была нехорошая, душная — явно собирался дождь, хотя на небе не возникло ни облачка. Но летние ливни в наших местах (а это, как ни крути, наши места!) налетают молниеносно.

— Вода — проблема, — печально сказал Андрюшка. — В котелках не поносишь, а фляжка только у Кольки есть.

— В принципе, — я затянул ремень, — можно сделать кожаные фляжки, как в Англии.

Уайнскины они называются. Только, — признался я, — я вообще-то не знаю, как их делали.

— Иди ты, — уныло предложил Андрюшка, и я пошёл — снова в головной дозор, только теперь с Серёжкой.

Санек со Сморчом отстали — им приспичило выяснит насчёт негров, и они обещали соблюдать максимальную осторожность, а потом догнать. Дело вообще-то нужное, хотя и опасное — но я про них думать забыл. То ли погода так подействовала, то ли ещё что, но я находился в невероятно напряжённом состоянии. Сергей, похоже — тоже. Я заметил, как он то и дело касается рукояти своего палаша. Смешно это не выглядело — я-то свой и вообще нёс в руке.

Мы шли в полнейшем молчании и наконец устали от этого. Ясно было, что сейчас кто-нибудь не выдержит и заговорит на отвлечённые темы, чтобы развеять напряжение.

Но посторонний разговор так и не успел начаться. Сергей, шедший впереди, вдруг как будто споткнулся, уставился себе под ноги, а потом резким взмахом руки подозвал меня. Я оказался рядом в два прыжка.

Сергей молча указал в папоротник подлеска. Я посмотрел туда — и ощутил стремительный спазм желудка.

Смяв телом — как упал на бегу, с размаху — целую полосу сочных листьев, около наших ног лежал парень постарше нас. Вернее, это я сообразил, когда разглядел его повёрнутое вбок белое лицо. А в тот момент я увидел две вещи: запутавшуюся в светло-русых волосах свежую дубовую веточку и две торчащих в спине рукояти — пустые, из двух параллельных прутьев, завершённых кольцом.

Точно под левой лопаткой. Брошенные с такой силой, что маленькие овальные гарды вдавились в кожаную куртку.

В правой руке у парня был длинный широкий кинжал, запятнанный кровью. А левая — левая сжимала отрубленную человеческую кисть, такую же гипсово-белую, как и лицо убитого…

…Второй труп мы нашли почти тут же — за двумя дубами. Это была девчонка — наших лет. Без руки и голая, только то, что она голая, не вызывало никаких мыслей.

На лице, запрокинутом вверх, искажённом мукой и залитом кровью, выделялись ярко-алые ямы на месте вырванных глаз. Уши девчонки и оттянутые под мышки груди были прибиты к дубу всё теми же длинными метательными ножами. Между широко раскинутых ног торчал вбитый толстый сук — прорвав тело, он вылез бурым от крови концом выше пупка из посиневшего живота.

Опомнился я за кустами, где меня стошнило — в несколько приёмов, пока я не начал давиться жгучей кислятиной лезущей из опустевшего желудка желчи. Судя по звукам, Сергей блевал вместе со мной, только чуть в стороне…

…К этим трупам мы не вернулись, но выиграли немного. Разве что сумели удержать девчонок — и то хорошо. А так — уже через полкилометра (когда стал отчётливым запах дыма, да и очевидно тянуло его с другого берега ручья, к которому мы вышли) прямо в воде мы нашли груду изрубленных тел, у которых даже пол опознать не представлялось возможным — ручей вымывал кровь и тёк дальше розовым… Поодаль на берегу горкой лежали отрубленные головы. Кто-то — до сих пор не знаю, кто — нашёл в себе силы их посчитать и сказал: семь голов, пять мальчишек и две девчонки в возрасте 12–16 лет.

Оба берега ручья были чёрными от крови. Мы буквально насильно заставили девчонок идти стороной, а сами двинулись напрямик. У меня по-прежнему жутко выкручивало желудок и шумело в ушах, то морозило, то швыряло в горячечный жар, а перед глазами со свистом летели — обрывками киноплёнки — кусочки увиденного только что…

…Тут, на высоком берегу ручья, было поселение — пять полуземлянок с крышами из хвороста и дранки, окружённых невысоким частоколом. Всё это было развалено, обгорело или даже ещё чадило. Тут тоже всё напрочь оказалось забрызгано кровью. Странно — меня больше не рвало.

Наверное, просто было нечем…

…Валялась обгоревшая щепа, какие-то перья, изломанное оружие… Девчонка с аркебузой — как у наших — смотрит левым глазом в небо, вся остальная голова снесена чудовищным ударом топора, мозг стынет в пыли подтёками, из ладони выпали две пули… Что-то, похожее на ворох чёрных сучьев (не сучья, но не хочешь думать — что) — у входа в одну из полуземлянок… Мальчишка года на два младше меня, привязанный лицом вниз к грубой крестовине из брёвен — лицо залито пеной, которая засохла серой коркой, дерево у губ изгрызено и окровавлено, кровью залиты ноги, земля между ними, зад, а в спину с равнодушной точностью вбито короткое копьё с широким наконечником — ассегай… (Кажется, я спросил, что с ним и не понял Саниного ответа, что его изнасиловали) Ещё совсем не остывший костёр, разбросанные кости с ошмётками жареного мяса, а над этим — прибитая к покосившемуся бревну частокола голова девушки — опять ножом через обе щеки…

Кто-то из нас, кажется, плакал — я не мог понять — кто. Мне плакать не хотелось. Я ощущал чудовищное изумление увиденным — именно изумление, которое не проходило, пока Вадим не затряс меня за плечо, что-то шепча и тыча рукой в сторону ручья.

Сквозь листву я увидел негров.

Это было вполне закономерно — я даже не удивился. Несправедливо было бы, если бы они ушли отсюда. Это было бы нарушением каких-то законов… ну, высшей справедливости, что ли?

Негров было около десяти, и они появились по ручью — по течению. До сих пор не знаю, были ли это те же, что сожгли селение. Да и не важно это. Они шли — вооружённые, но беспечные — по воде и перекликались скрежетом и скрипом.

«Переговаривались» — не подходило. Переговариваются люди. А тут… вот прошлым летом мы стреляли крыс в развалинах собора недалеко от кинотеатра. Когда они стрекотали, перебегали с места на место и, поблёскивая глазками, смотрели на нас — я и испытывал нечто похожее: отвращение и азарт, смешанные с лёгким опасением — вдруг бросятся?

Нет. Опять немного не так. Если бы те крысы правда начали бросаться на людей — я бы испытал нечто подобное чувству, которое посетило меня, когда я наблюдал за идущей по ручью группкой негров.

Отвращение. Страх.

И — доминирующее — желание уничтожить опасных тварей.

У Сергея слева от меня были белые губы. Вадим — справа — резко покраснел, даже побурел.

— Ребзя, — Олег Крыгин говорил спокойно-спокойно, только почему-то употребил это словечко, которым мы не пользовались уже года два, — знаете, их надо убить.

Помню, что я взвёл курок и выстрелил. Ещё — что рядом ахнула вертикалка Кольки, взвизгнула дробь, и я ещё отметил: чудом не влетел под залп. А дальше я оказался внизу, и передо мной, визжа и поливая берег ручья мочой и кровью, пятился высоченный негр — он бросил оружие и с вибрирующим визгом хватался за мой палаш, до половины вошедший ему в живот.

Что же ты так визжишь, мерзкая ты тварь? Кажется, тебе больно? Похоже, тебе не хочется умирать? Жаль, жа-аль — тем, кого вы убили, тоже не хотелось…

Подыхай, гадина!!!

Никогда в жизни я не ощущал такого всплеска ненависти. Кого мне было ненавидеть, за что? Все мои прежние чувства выглядели бледными тенями в сравнении с этим — я ничего не видел по сторонам, оглох и был бы наверняка убит, так как даже не заметил взлетевшего над моей головой топора. Но Андрюшка Соколов ахнул негра по затылку своим мечом-бастардом, занеся его обеими руками — меч попал плашмя, вот только сила удара размозжила негру череп…

Больше я никого не убил, хотя ещё с минуту искал, отталкивая и не узнавая своих же. Кто-то матерился; кого-то била дрожь так, что он уронил оружие и сам сел там, где стоял; кто-то наоборот — рассматривал свой клинок с интересом и удовольствием; кто-то — так же, как я — искал, кого бы ещё приколоть… Негры лежали в ручье и по берегам, как мешки с красной краской, каждый из которых подтёк сразу в нескольких местах.

А ещё потом мы увидели девчонок. Они стояли на берегу — подальше — и даже отсюда было видно, какой у них в глазах ужас.


* * *

Тяжёлый был вечер. Нет, девчонки нас ни в чём не упрекали. Но само собой получи-лось так, что мы расселись двумя полукружьями по разные стороны костра, и говорить было не о чем. Никто не шути, не пел, вообще все молчали.

Словно между нами выросла стенка из трупов. Аккуратная такая.

Подтекающая кровью.

Молчание становилось невыносимым. В результате я оказался на ногах, что интересно — без единой мысли, вообще не понимая, о чём собираюсь говорить, коли уж встал. А на меня смотрели все. Внимательно и выжидающе.

Грешен — считаю импровизацию вершиной ораторского искусства. Даже в школе я никогда не готовился к выступлениям, считая, что вдохновение важнее гор перелопаченной литературы. Но тут — честное слово! — я не знал, о чём говорить. Знал только, что в нашу команду вогнали мощный клин…

— Девчонки нас боятся, — сказал я. — Наши девчонки… — я нагнулся и обеими руками поднял палаш, на треть выдернув его из ножен. — Вот. Этим клинком я убил одного негра. А до этого ещё одного застрелил… И ещё одного — до этого, когда спасал себя и Танюшку. Я никогда никого не убивал. Только на охоте, вы же все знаете. И ещё — ни на одной охоте я не видел того, что видели мы сегодня. Мне бы очень не хотелось увидеть такое ещё хоть раз. И делать то, что я делал — не хотелось бы тоже. Но, боюсь, мы попали в такой мир, где всё это — часть повседневности. Нам и дальше придётся убивать… и, возможно, умереть той смертью, которую мы видели. Мне не хочется этого говорить, мне даже и думать об этом не хочется. Я, как и вы, о таком только в книжках читал и в кино смотрел. Но я хочу жить. И для этого я буду жить так, как получается здесь. Я не дам за здорово живёшь отрезать себе голову. И сделаю всё, от меня зависящее, чтобы ни единого волоска не упало с голов наших девчонок. Даже если, — я смерил их спокойным долгим взглядом, — даже если они и дальше будут на меня так смотреть, — я аккуратно вдвинул палаш в ножны и, сев, негромко попросил: — Тань, дай соль, пожалуйста. Грибы что-то недосоленые.

Грибы были посолены в меру. Я ел пересоленные и безмятежно улыбался.


* * *

В эту ночь мы четверо — Вадим, Сергей, Андрей Альхимович и я — не спали долго. Сидели у костра, понемногу поддерживали его и разговаривали.

Разговоры были печальными и деловыми. Начались они, естественно, с обычных рефлексий на тему, как всё это было ужасно — в общем, «я его колю — а он мягкий…» Но довольно быстро перешли на вопрос, как нам тут дальше жить. Пятнадцать мальчишек, двенадцать девчонок, постоянная оппозиция в лице Сани. Тяжёлая, если можно так выразиться, внешнеполитическая ситуация. Напряг с едой…

На «напряге с едой» Вадим проурчал нечто пессимистическое животом и слегка разрядил обстановку, если не считать, что в следующие десять минут разговор вертелся вокруг кафе «Север», домашней кухни и прочего. Пришлось приложить усилия, чтобы с этой темы съехать.

— Нам бы ням-ням бы, буль-буль бы нам бы, — задумчиво произнёс я в заключение фразочку из «Музыкальной хроники». А Вадим вдруг негромко, но очень прочувствованно затянул:

— Степь да степь кругом —
Путь далёк лежит…
Там, в степи глухой,
Замерзал ямщик.
И среди пурги
Чуя смертный час,
Он товарищу
Выбил левый глаз…

Его выслушали с интересом. Но потом Андрей попросил:

— Заткнись, а?

— Хорошо, — покладисто согласился Вадим. — Но я одно знаю: мы влезли в чужую войну, ребята. И что делать — так и остаётся вопросом, сколько бы мы не говорили.

— Почему? — возразил Сергей и, поднявшись на ноги, гибко потянулся. — Договорились ведь. Идти к Волге. Идти вперёд. И Олег правильно сказал — воевать так воевать. Ведь ясно же, что другой жизни тут не будет. А чужая война, нет — это, Вадим, разговоры. Как раз те, от которых ничего не изменится.

— Знаешь, — Вадим почесал нос, — я вот сейчас подумал. Сейчас, — с нажимом повторил он, бросил в огонь ещё одну ветку и оглядел нас цепкими серыми глазами. — Мы все друзья. Что нам друг другу-то врать? Мы сможем? Сможем тут жить? Так, чтобы не сойти с ума?

— Люди живут, — заметил Андрей.

— Видели мы, как они живут, — возразил Вадим. — Это всё равно — жить под расстрельным приговором.

— Ну, выбора-то у нас всё равно нет, — сказал я. — Или мы — часть этого мира. Или мы — трупы. Трупы я видел. Стать им меня не тянет.

— Значит — идём к Волге? — Сергей упёр руки в бока. — Держимся вместе, как в обычном походе?

— Как в необычном походе, — ответил Андрей. — Но в целом ты прав.


О чём поёт ночная птица
Одна в осенней тишине?
О том, с чем скоро разлучится
И будет видеть лишь во сне.
О том, что завтра в путь неблизкий,
Расправив крылья, полетит,
О том, что жизнь глупа без риска,
И правда всё же победит.
Ночные песни птицы вещей
Мне стали пищей для души,
Я понял вдруг простую вещь —
Мне будет трудно с ней проститься.
Холодным утром крик последний
Лишь бросит в сторону мою.
Ночной певец, я твой наследник, —
Лети, я песню допою.
Константин Никольский.

РАССКАЗ 4 Наша война

Пожелай мне удачи в бою,

Пожелай мне

Не остаться в этой траве…

Группа «Кино»

* * *

— Двадцать третье июля, — Вадим облизнул потрескавшиеся губы. — По расчётам мы уже должны выйти к Волге.

Я промолчал, придерживая рукой ножны палаша. Последние две недели мы шли непрерывно, по 25–30 километров в день, в основном — бесконечными лесами. Мы отощали, хотя питались не так уж плохо. Кроме того, у многих разваливалась неприспособленная для дальних переходов обувь, а одежда пострадала почти у всех.

За это время мы не видели ни негров, ни белых, ни каких-либо признаков того, что эти места обитаемы. Вообще — если кто не знает — такой поход — довольно утомительное занятие. Подъём в шесть, завтрак, туалет — и в семь выходишь. С полудня до трёх — привал на обед (одно название!) и отдых. В восемь начинаем искать место для ночлега, в девять — уже устраиваем лагерь, всегда однообразный, типовой, ужинаем и в одиннадцать спим. (Ночные дежурства — по трое по три часа) Утром — всё сначала. Особенно тяжело это, когда цель призрачная. Свободное время было заполнено в общем-то ничего не значащими разговорами, и с Танюшкой я разговаривал не больше, чем с остальными…

…Здоровенное ополье походило на кусок степи. Я временами начинал сомневаться, а не забрали ли мы лишнего к югу? Да и Вадим был в целом прав — мы должны были выйти к Волге если не позавчера, то вчера. Вместо этого мы тащились по этому чёртову пространству — иначе и не назовёшь.

Вчера. И позавчера тоже.

Меня это ополье раздражало ещё и потому, что на нём мы были хорошо различимы. Едва ли тут есть воздушные средства наблюдения… и всё-таки мерзкое чувство.

— Мимо Волги пройти невозможно, — заметил я. — Рано или поздно, а мы всё равно к ней выйдем; она же через всю Россию тянется, от Каспия чуть ли не до Полярного Круга.

— Утешил, — проворчал Вадим. — Нам что, до Каспия шагать? — и он ускорил шаги, нагоняя остальных…

…Сколько буду жить — буду помнить этот переход. Хотел бы — не забуду. Возникало ощущение, что у ополья нет конца и края, а солнце уже не просто жарило — давило, как крышка давит карасей на сковородке. Тут и там под ноги попадались тёплые лужи с цвёлой водой, в которой плавали гроздь лягушачьей икры и личинки комаров. Настоящее комарьё висело над нами уже не тучей — сплошной завесой, словно чёрной кисеёй. Я даже сперва не понял, что это и думал — плохо с глазами, когда отошёл в сторонку за кусты. Потом — мысленно ужаснулся, но деваться всё равно было некуда, и оставалось только шагать, радуясь тому, что под ногами не сплошное болото.

Мы шли шестой час, если не считать отдыха после полудня. Даже раздеться было нельзя — комары пришли бы в восторг. Пить уже не просто хотелось — это желание выпало в подсознание и сделалось направляющим и определяющим. Возникало даже ощущение, что впереди — смерть от жажды, хотя это, конечно, было смешно. Не пустыня, в конце-то концов.

Но близко к этому.

— В принципе — конец этому должен быть, — как-то без особого энтузиазма сказал Санёк. — Где-нибудь за следующим бугром…

— Это точно, за следующим бугром конец и будет. Всем, — загробным голосом сказал Вадим, отдуваясь. Его лицо, руки ниже подкатанных рукавов, грудь в широко распахнуто вороте имели цвет поспевающей малины.

— Вес сбрасывай, — безжалостно сказал я и наступил в лужу. У меня затекли плечи — отмахиваться от комаров. Настроение было поганое, но даже ругаться толком сил не оставалось. Танюшка, впрочем, шагала очень хорошо — чуть подавшись вперёд и подсунув большие пальцы под ремни скатки. Но в целом я заметил, что отряд начинает превращаться в «хвост». Угнетали духотища и монотонность пейзажа.

Почти через силу я нагнал Игоря Северцева и пихнул его локтем:

— Север, — шепнул я, — спасай положение…

Он повернулся ко мне. От кожаной куртки пахло чем-то живым и горячим.

— Думаешь, получится? — но ответа ждать не стал — приотстав, подождал Кристину, на ходу о чём-то с ней пошептался. Та кивнула и, подождав Ленку Рудь, замахала Танюшке… Девчонки обнялись, Игорь (откуда взялся задор?!) повернулся к ним лицом, и, шагая спиной вперёд, начал — серебристый мальчишеский голос взвился не хуже, чем у солиста Детского Хора СССР, а через миг слаженно вступили три девчоночьих сопрано, и весь отряд зашевелился, прислушиваясь:

— Пускай нам по немногу лет —
Но кто сказал, что права нет,
Что смысла нет нам с бою брать вершины?!
Кто так сказал — он поспешил,
Он это зря за нас решил,
Он это так решил, а мы не так решили!..

…И пошло! Пели хором, пели всё подряд. Пели — и шагали…

… - Что ж ты стоишь на тропе, что ж ты не хочешь идти?..

… - Вот это — для мужчин — рюкзак и ледоруб…

… - Раскройте рты, сорвите уборы — на папиных «волгах» мальчики-мажоры!..

… - За синим перекрёстком двенадцати морей, за самой ненаглядною зарёю…

… - Перемен требуют наши сердца!..

… - Спокойно, дружище, спокойно — у нас ещё всё впереди…

… - Но если покажется путь невезуч, и что на покой пора…

… - Не обнять российское раздолье…

… - Марш, марш — левой!..

… - Подари мне рассвет у зелёной палатки…

… - Здесь вам не равнина, здесь климат иной…

… - Среди нехоженых путей один путь — мой…

… - Помиритесь, кто ссорился…

… - Мой конь притомился, стоптались мои башмаки…

… - Средь оплывших свечей и вечерних молитв…

… - Ветер ли старое имя развеет…

… - Песен, ещё ненаписанных — сколько? Скажи, кукушка, пропой…

… - Помню, в нашей зелёной роте…

… - Недавно гостил я в чудесной стране…

… - Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены…

… - А я помру на стеньге — за то, что слишком жил…

… - В круге сразу видно, кто друг — кто во мраке, ясно, что враг…

… - Помнишь, как дрались мы с целой улицей?..

… - Ждут — уж это точно! — нашей крови полчища мошки и комарья…

… - Долой, долой туристов…

… - Улыбнитесь, каскадёры…

… - Сползает по крыше старик Козлодоев…

… - Britons — strike home!..

… - Знаешь ли ты, как память в эти часы остра?..

… - Дороги — как боги…

… - Не вдоль по речке, не по лесам…

… - Прощай, позабудь — и не обессудь…

… - На коня — и с ветром в поле!..

… - Хлопнем, тётка, по стакану!..

…А дорога через ополье всё не кончалась, и жара не спадала. Судя по всему, уже и до вечера оставалось недолго, и Север начал иссякать в своём песенном запасе, да и подпевали уже через силу, если честно. И вот настал момент, когда последнюю, наверное, песню Север допевал с несколькими самыми стойкими. Остальные вновь уныло растягивались в «хвост». Я с каким-то болезненным интересом прислушивался к голосам друзей и думал, что если сейчас не случится что-нибудь сверхъестественное и песня кончится, то начнётся моральное разложение, писк, упадничество, и поднять настроение станет почти невозможно.

Вот сейчас допоют. И крантец.

— Родник, ребята!!! — заорал Серёжка. — Родник!..

…Вы можете себе представить вкус родниковой воды в те часы, когда от жары готова расплавиться кожа?

Родник бил из-под корней здоровенной сосны, росшей в начале крутого косогора — тут был небольшой борок, сухой и чистый. К роднику все бросились разом, обалдев от одного вида воды. Было какое-то идиотское, животное состояние. Все забыли друг о друге — вернее, просто не оставалось сил о ком-то помнить. Но продолжалось это состояние всего несколько секунд — девчонок пропустили вперёд, по рукам пошли мгновенно заледеневшие котелки. Мы пили и не могли напиться.

— Лагерь разобьём здесь, — махнул рукой Саня, — лично у меня сил нет дальше идти.

С ним никто не спорил. Все разбрелись за хворостом или обустраивать место, скидывая поклажу и мокрую обувь. Солнце садилось за косогор, по равнине пролегли длинные тени. Вокруг растущей груды хвороста раскатывали сплошным ковром одеяла.

Олег Фирсов, забравшийся дальше всех по косогору, вдруг завопил, чтобы все шли туда, к нему. Похватав оружие, все бросились вверх, спотыкаясь и перекликаясь.

— Волга! Волга! — заорал более членораздельно Фирс. — Эй, тут Волга!

За косогором был обрыв. А под обрывом — влево, вправо и вперёд — отражала заходящее солнце речная гладь.

Мы добрались до Волги. Правда добрались.


* * *

Мокрые ноги совали в огонь. Наконец все улеглись вокруг костра. По рукам пошли холодное мясо, щавель и камышовые корни — печёные, но, естественно, холодные тоже.

— Уф, ну и переход, — выдохнул Вадим. — Думал — всё, помру.

— Уже и песен не осталось, — добавил Игорь Северцев и лениво подбросил в пламя хвороста.

— А ты здорово придумал — петь, — одобрила Наташка Мигачёва. — Вовремя.

— Да это не я придумал, — усмехнулся Север.

Если честно — мне всегда нравилось, когда меня хвалят, хотя я умело это скрывал и слыл «очень скромным мальчиком». Но Север промолчал, и я, слегка разочарованно вздохнув, занялся едой.

— Это же ты придумал, — щекотнул мне ухо Танькин шёпот. Она сидела возле меня и смотрела понимающими глазами. Отсвет костра падал на них как-то так, что глаза лучились изумрудным живым светом, и я задохнулся, но тут же бодро отозвался:

— Да ну, ерунда! — подумал и добавил: — Всё равно спасибо… — я помедлил и решился: — Тань… ты очень устала?

Её глаза заискрились, и она, чуть прикусив уголок губы, посмотрела куда-то в сторону:

— Пошли погуляем. Я правильно поняла?


* * *

— Волга, — Танюшка чуть шлёпнула босой ногой по воде, слегка плескавшейся у песчаного берега. Я стоял чуть позади и сбоку, мучась желанием её обнять. Потом вдруг вспомнилось, как почти месяц назад мы вот так же ходили по берегу другой речушки, и Танюшка думала, что порезала ногу.

— Тут хорошо гулять босиком, — сказал я. — Ни банок, ни бутылок…

— Не то, что на Пурсовке, а? — Танюшка плеснула ногой в мою сторону, но я не принял игры.

— Мы так мало говорили… ну, за эти две недели… — я присел на корточки. Танюшка, подумав, опустилась рядом со мной, подобрала несколько галек в песке. Подумала ещё, кинула одну в воду. Я молча протянул руку, она отсыпала три. Я тоже кинул. Сказал: — Вот и Волга. Если честно, никак не соображу, куда нам дальше…

— А это не всё равно? — Танюшка кинула ещё одну гальку. — Мир большой… Олег, я не хочу сейчас про это.

— Извини, — немного смешался я.

— Ничего… Я искупаюсь, а ты подожди тут, ладно? — она, сев на песок, начала стягивать джинсы. Я отвернулся и посмотрел вновь лишь когда Танюшка уже входила в воду, касаясь её ладонями разведённых в стороны рук. — Тёплая, — сказала она, не поворачиваясь, потом гибко подскочила и нырнула. У меня дух захватило — сам-то я плавать не умел и всегда боялся, когда плавала Танька. Но она уже вынырнула подальше, отфыркиваясь и вертя головой. Слышно было, как она смеётся.

Противоположный берег виднелся чёрной полоской, из-за которой выкатывалась луна. Наверху плясали на древесных стволах отблески костра, слышались голоса, смех — похоже, наши отошли от перехода.

Танюшка выбралась наружу и, прыгая на одной ноге, начала натягивать джинсы прямо на мокрое тело. Я молча протянул ей свою куртку, Танюшка благодарно закивала и принялась вытираться ею. А я смотрел…

… - Почитай мне те стихи, — попросила Танюшка, когда мы отошли по берегу почти на километр. — Те, про Жанну…

Я сразу понял, о чём она говорит. Кивнул, помолчал, собираясь с мыслями и, стараясь подстроиться под шаг, начал читать:

— Барабана тугой удар
Будит утренние туманы —
Это скачет Жанна д'Арк
К осаждённому Орлеану…
Двух бокалов влюблённый звон
Гасит музыка менуэта —
Это празднует Трианон
День Марии-Антуанетты!..

Танюшка покусывала длинную прядь волос и слушала — задумчиво, как она всегда слушала это стихотворение.

— Наши девушки, ремешком
Подпоясывая шинели,
С песней падали под ножом,
На высоких кострах горели!
Так же колокол звонко бил,
Затихая под барабаны…
В каждом братстве славянских могил
Похоронена
наша
Жанна!

Танюшка всегда хотела быть на неё похожей.


* * *

— Смотри.

Зрение у Игоря Мордвинцева всегда было отличным. И сейчас он заметил суда первым.

Это были именно суда — не лодки, а суда, как в учебниках по истории, где рисуют корабли викингов и славянские ладьи. Два, под красно-золотыми парусами, они держались на стрежне реки. На палубах можно было различить движение, но не больше. Люди не гребли, их нёс лёгкий ветер.

— Ничего себе, — сказал Андрюшка Соколов. — Вот это лучше, чем пёхом.

— Ты грести не пробовал? — заметил Игорь. — Вот и молчи.

Мы стояли на берегу недалеко от места лагеря.

— Может, покричим? — предложил я. Игорь покосился на меня:

— А если причалят? Кто его знает, что за люди.

— Может, и правильно, — подумав, согласился я.

Неясно было, видят нас с кораблей или нет. Во всяком случае, эти путешественники никаких признаков интереса не проявляли. Разглядеть людей на таком расстоянии на фоне береговой зелени с воды вряд ли было возможно. Но у нас как-то поднялось настроение при виде кораблей — ясно, что плывут не негры, и видно, что никого не опасаются…

…На берегу Волги на нас напала не то что апатия — просто лень, как будто это место в самом деле было местом нашего назначения и больше никуда идти не требовалось. Разленились все. Охота в окрестностях была отличной, негров не наблюдалось, хватало грибов и разной съедобной зелени, в которой неплохо умели разбираться мы все, а девчонки — особенно. Сушняка тоже оказалось полным-полно, лагерь уже к концу первых суток обрёл привычно-жилой вид — с навесом, туалетом, аккуратным кострищем… А уж на третьи сутки вообще всем казалось, что мы отсюда никуда и не двинемся…

… - Ладно, — сказал я Игорю и Андрюшке, — давайте, тащите грибы в лагерь, а я пройдусь чуть-чуть.

— Один? — обеспокоился Андрей, берясь за импровизированный мешок из своей куртки. — Не находился, что ли?

— Да я недалеко, просто так, — и я успокаивающе положил руку на кобуру нагана. В таком положении я сам себе нравился — весьма героический вид. Сразу видно, что я — человек очень серьёзный.


* * *

Ходить просто так мне всегда очень нравилось. А тут ещё было много интересного. Не знаю, была ли Волга в этом мире шире, чем в нашем, но что красивее — наверняка. Честное слово. Вчера во время вот такой нашей пешей прогулки — правда, в другую сторону — я обнаружил совершенно неземной красоты, как из фантастической книги, мелкую заводь, где в зеленоватой воде среди бело-розовых цветков кувшинки бродили какие-то большущие существа, похрюкивавшие, точно огромные свиньи. (Кажется, я таких вот видел на картинках в «Палеонтологии», а Олег Фирсов наверняка мог бы назвать их точно) Они выбирали из заводи водоросли и не очень портили общую картину.

Кстати, диких животных я не очень боялся. С чего им на меня нападать? Дубино-головых динозавров тут явно нет, а млекопитающее ещё надо разозлить…

Я отмахал «недалеко» километров десять по ощущению и подумал, что обо мне скоро начнут беспокоиться. Словно бы в подтверждение этого дорогу мне преградила широкая река, впадавшая в Волгу — на противоположном берегу был всё тот же лес. Я какое-то время постоял у воды, пытаясь сообразить, что это может быть. Так и не додумался — повернул, настраиваясь на то, чтобы сегодня вечером поднять разговор о дальнейших действиях.

С этой благой мыслью я успел сделать десяток шагов, не больше…

…Негры шли прямо мне навстречу. Их было около дюжины — стольких я мог насчитать среди деревьев. Они были без масок, щиты — за плечами. Шли, переговариваясь, и их внешний вид, их взвизгивающая, скрежещущая речь — всё это казалось до предела, до последнего неуместным среди русской природы. Как какие-нибудь инопланетяне из «Вокруг Света» или иностранных книжек…

…Нет. На меня вновь накатило ощущение, что я каким-то чудом оказался в «Хранителях». Это было недоброе чудо. Сколько раз я мечтал хоть глазком посмотреть на мир, придуманный английским писателем! И вот — пожалуйста. Только я не Арагорн, не Боромир, не эльфийский воин. Я — четырнадцатилетний пацан с оружием — почти бесполезным, потому что мне очень страшно.

Я присел — быстро, но плавно. Отодрал крышку кобуры, достал наган. Не осмеливаясь его взвести, стиснул в мгновенно вспотевшей руке. Перед глазами неслись обрывки того, что я видел в разорённом поселении. А в голове с бешеной скоростью крутилась мысль, похожая на заевшую дорожку пластинки: «Прогулялся, дурак… прогулялся, дурак…»

Потом её разбавила неоформившаяся, на уровне ощущения, безумная надежда: пройдут мимо, не заметят!!!

Негры не умели ходить по лесу. Хруст и скрежет шагов и голосов окружили меня. Я стиснул зубы, обливаясь потом и сжавшись в заряженный невероятным напряжением комок: ещё шаг, другой — и они начнут удаляться! А я уйду. Обязательно уйду, со мной ничего не может случиться!

Металлический крик удивления над самой моей головой был неожиданным. Но неожиданным оказалось и для самого негра то, что он буквально споткнулся о белого мальчишку, сжавшегося посреди вёха.

Только удивиться он и успел. Скорее со страху и от отчаянья, чем осознанно, я выстрелил ему из нагана прямо между глаз, откатился, уворачиваясь от грузно падающего тела и рванул с низкого старта. Справа оказался ещё один чёрный — он попытался меня схватить, но я даже ускользать не стал, а с расстояния в два шага влепил ему пулю в грудь и перескочил через падающее тело, чудом удержавшись на ногах.

Сзади завыли, заухали; слышно было, как за мной с хрустом ломится погоня. Что-то прогудело над моим плечом, и через секунду, пробегая мимо большого дуба, я увидел дрожащий в его коре метательный нож — хорошо знакомый. Возникший при виде его страх подстегнул меня, как удар кнута.

Я не сразу понял, что шум несётся не только сзади. А когда понял — было, как говорится, фатально поздно. До появившихся впереди негров оставалось метров пять, когда я их заметил…

Я шарахнулся вбок — странно, но мысль-то была вполне трезвой, проскочить между двумя сближающимися линиями облавы. Вернее, она казалась мне трезвой — на самом-то деле это и была настоящая паника. В следующую секунду я понял — не получится, и первый раз в жизни закричал от страха. Негры ответили усиленным хрипом и визгом — до них дошло, что я попался, чуть ли не раньше, чем до меня самого.

Вообще-то я не знаю, почему действовал так, как действовал. Я перебросил револьвер в левую руку, а правой выхватил палаш. Никакой особой смелости во мне не было — просто уж слишком страшно казалось просто так взять и умереть. Ну, как курице под топором, что ли…

С такого расстояния промахнуться я не смог бы даже с левой. Даже с закрытыми глазами.

Помню, что я вертелся и стрелял — казалось, очень долго, хотя ну сколько там времени нужно, чтобы выпустить пять пуль? Потом я ещё дважды нажал на спуск, и боёк щёлкал в уже пустые гильзы, а со всех сторон были чёрные, какие-то нечистые лезвия — топоры, ятаганы, короткие копья… Я взмахнул палашом, пронзительно взвизгнула сталь — снова и снова — а потом что-то очень сильно, но совсем не больно ударило меня в затылок.


* * *

В шалаше отвратительно воняло. Сквозь дырявые крышу и стену вкривь и вкось пробивались толстые и твёрдые лучики света. За такой шалаш следовало оторвать руки — немедленно и под корень.

Только чем отрывать, если ты валяешься в этом шалаше голый, связанный по рукам и ногам, голова болит, а тело буквально зудит от того, как тебя облапали эти вонючие твари?

Первые несколько минут после того, как я пришёл в себя, мне просто не верилось, что всё это произошло со мной. Только после того, как внутрь, откинув вонючую шкуру, заглянул негр и. потыкав меня под рёбра древком копья, что-то со смехом сказал наружу — только тогда я поверил.

Я не разревелся лишь потому, что окаменел и как бы раздвоился — сам про себя смотрел кино, сидя в безопасном кинозале, и кино было даже интересным, потому что ясно же: главного героя в любом случае спасут. Или даже если он погибнет, то под красиво-трагическую музыку, навалив вокруг себя кучи врагов, а за его гибель отомстят…

Только я-то, кажется, сейчас просто навалю кучу. Под себя. От страха.

Я напрягся, пробуя разорвать ремни. Ничего подобного; да и сделал-то я это скорее от отчаянья. Подтянув колени к подбородку, я увидел, что связан именно тонким кожаным ремнём, а не верёвками. Я попытался передвинуть руки вперёд через ступни, но обнаружил, что мне связали не запястья, а выше, середину предплечий. Тем не менее, я ещё какое-то время дёргался и рвался, шипя сквозь зубы — так было не до такой степени страшно, чем если просто лежать неподвижно и ждать.

Когда я вспотел и свёз кожу на руках и щиколотках, мне осталось только успокоиться. Точнее, успокоился я внешне. Внутренне у меня наличествовали все унизительные признаки страха — крутило и сжимало живот, ритмично подкатывало сладковатое желание помочиться, во рту был кислый вкус близкой рвоты, кровь бухала изнутри в виски. Плюсом было то, что прошла головная боль.

Лучше бы убили сразу, подумал я. Представил, как я валяюсь там, в лесу — со страшными ранами, подтёкший кровью, запрокинув оскаленное лицо — и заскулил. Нет, это было ужасно, всё было ужасно, любой выход, кроме одного — немедленно оказаться среди своих…

Я заставил себя оборвать нытьё. И только теперь обнаружил, что в шалаше не один. Вообще-то это было не так уж удивительно — я уже сказал, что внутри царил полумрак, сам шалаш — не маленький, а мне — не до соседа, лежавшего очень тихо. То ли он был без сознания, то ли наблюдал за мной — не поймёшь, но в тот момент, когда я обратил на него внимание, он был вполне в себе и наблюдал за мной левым глазом — внимательным и серым, похожим на прибитый росой пепел, под которым ещё есть огонь: не ройся — обожжёшься!

Мальчишка был моих лет, тёмно-рыжий и длинноволосый, лежал ничком, связанный точно так же, как и я. Щекой он прижимался к мятой траве. Видная мне щека была расцарапана — так, что кожа повисла рваными бурыми лоскутами.

— Ты кто? — выдохнул я, замерев на боку. — Ты наш, русский?

Он повозил щекой по траве и тихо, тоже со вздохом, ответил:

— Нэм руссу… ромэн…

— Румын? — это я понял. — Тебя тоже схватили? Слушай, а если попробовать перегрызть ремни? Ну, хоть на руках?..

Меня понесло. Румын со стоном привстал и тяжело сел, подогнув ноги. Он был весь в синяках, на правом бедре багровела сочащаяся кровью рана, к ней прилип разный мусор. Покрутил головой, и тоже что-то заговорил, дёргая плечом.

Мы друг друга не поняли. Да, собственно, я даже не успел узнать, как мальчишку-румына зовут. Шкура у входа сорвалась, внутрь, сгибаясь, протиснулись несколько негров и со своими обычными звуками потащили нас наружу.

Горел посреди круга из полудюжины шалашей костёр — возле него был вбит в землю столб примерно в два человеческих роста. Я почему-то думал — там будет, как в книжках, круг из вопящих и ритмично лупящих по земле дикарей. Но там было только двое негров — они стояли у костра и рассматривали нас.

Меня шваркнули наземь так, что захватило дух — но перевести его я не успел. Цепкая пятерня схватила меня за волосы, и я заорал от боли — меня волоком тащили дальше под злорадный хохот, потом — снова бросили, и сильный толчок в плечо перевернул меня на спину. Я оказался в перекошенном положении — мешали связанные руки — и смотрел снизу вверх на негров, втягивая воздух сквозь зубы. Румына швырнули рядом со мной. Я видел боковым зрением и его лицо — на нём был не страх, а ненависть.

— Этот новенький, — сказал кто-то, и я даже сперва не понял, кто тут говорит по-русски — посмотрел влево-вправо недоумённо. Лишь потом до меня дошло — говорит один из негров. — Говори, как тебя зовут?

— Олег, — кашлянул я. Сверху опустился ассегай и упёрся мне в живот. Я непроизвольно напрягся, с ужасом ощущая сосредоточенную на кончике острия смертоносную тяжесть.

— Хорошо, — наклонил увенчанную перьями голову негр. — Где твои товарищи?

— Я… — мне пришлось сделать над собой усилие. — Я один.

— Хорошо, — снова кивнул негр. Я поразился: неужели поверил?! Негр что-то скрежетнул тем, которые притащили нас. Меня подняли, развязали руки и, швырнув к столбу, вновь связали — но уже подвесив меня на какой-то крюк в 20–30 сантиметрах от земли за связанные сзади руки. Больно почти не было, но ремень ощутимо врезался в кожу. — Ты сейчас посмотри, — почти дружелюбно сказал негр. — А потом ночку подумаешь. И утром поговорим как следует.

Он взмахнул ассегаем, ещё что-то крикнул. Негры вздёрнули румынского мальчишку, вцепились в него и перегнули буквой Г, с визгливым хохотом вцепившись в вывернутые руки и в волосы. Один сдёрнул с себя набедренную повязку и, правой рукой поглаживая свой стремительно растущий член, с довольной ухмылкой подошёл к обездвиженному парнишке сзади. Левой рукой похлопал его по пояснице, потом — по ягодицам…

Я зажмурился. Так, что перед глазами поплыли стремительные хороводы огней. Но всё тот же негр, подойдя сбоку, сказал: «Смотри!» — и насильно поднял мне веки, безжалостно прижав их пальцами. Я попытался мотать головой, но ещё кто-то, придвинувшись сзади, зажал мою голову ладонями.

Стыдно, наверное, об этом говорить, но я не насилуемого мальчишку жалел, а был в ужасе при мысли, что подобное может произойти со мной. Я не плакал и ничего не говорил, только тянул воздух широко открытым ртом — а его не хватало…

…Когда всё было кончено — я не считал, в какой раз — и румына отпустили, он упал. Один из негров присел над ним, доставая метательный нож. Примерился и начал резать горло.

Я был бы очень рад потерять сознание. Только не получалось. Мальчишка с бульканьем колотил по земле ногами. А негр, отпустив меня, спокойно и доброжелательно сказал:

— Ну, ты подумай. До утра.


* * *

Вывернутые руки уже не болели — они онемели, и временами мне казалось, что я вишу в воздухе как-то сам по себе. Но я мучился даже в те минуты, когда терял сознание (или засыпал?).

Сильнее любой боли меня мучило её ожидание.

Оно было полным и безнадёжным, это ожидание — как чёрный туннель, в конце которого не свет, а пламя… но не идти в него нельзя, это от тебя не зависит. У меня было хорошее воображение — и сейчас, ничем не удерживаемое, но затуманенное мучениями, оно выстраивало — и наяву и во сне — вереницы тех пыток, которые ждут меня с рассветом.

Никто меня не спасёт. Вот это — всё, это конец, наступает моё последнее утро, вместе с которым придёт такая боль, которой я в жизни не знал.

Да и что я вообще знал в жизни?! Сколько её было, той жизни?! Я заревел — тихо, но безнадёжно, весь подёргиваясь, и слёзы вымывали из меня остатки мужества.

Когда они придут утром — я заору, я им всё скажу! Я на колени упаду, я просить, умолять буду, я на любые вопросы отвечу, я… я сам им зад подставлю, только бы не мучили — ведь нельзя же от человека требовать, чтобы он был героем в четырнадцать лет! Я не хочу! Да нет, я просто и не смогу, как эти разные пионеры-герои! Я же всё равно «расколюсь», только перед этим вытерплю много боли — зачем же мучить себя?!

Я вспомнил, как во время игры в войну — не так уж давно, вот ужас-то?! — меня тоже захватили в плен и только собирались сделать «велосипед», а я уже был готов рассказать всё… и только появление Сани с его «зондеркомандой» меня спасло…

Ну боюсь я боли! Боюсь!!! Что теперь?!

Я снова начал плакать. Я не плакал давно и считал себя — вроде бы заслуженно — выдержанным и спокойным парнем. Вот они — мои выдержка и спокойствие, чего они стоят!

Я тихонько завыл от ужаса — даже крох стыда, и тех не осталось. Слышат негры? Да пусть слышат! Мне страшно! Я жить хочу!..

…Когда я в очередной раз пришёл в себя — было утро, и я почувствовал, что дрожу мелкой дрожью. То ли от холода, то ли от страха, а скорее — и от того, и от другого. А ещё — от взглядов двух убранных белыми перьями и султанами негров, стоявших рядом со мной.

На миг я увидел себя их глазами — с опухшей от слёз рожей, со взглядом, в котором остался только ужас, с подтёками на лице, висящего на скрученных руках, как сосиска. Сейчас как раз и было самое время — заорать, что я всё скажу — и начать говорить. Ничего иного они от меня и ожидать не могли — за несколько ночных часов мои собственные мысли скрутили меня, как мокрую тряпку, смяли в бесформенный комок.

И я уже почти услышал свой истеричный, тоже заплаканный, срывающийся голос, выкрикивающий ответы на вопросы, которых мне ещё не задали даже.

— Таким ты мне больше нравишься, — удовлетворённо сказал один из негров, и я узнал того, который допрашивал меня вчера. — Весь в соплях и слезах, и думающий уже только о том, как больно будет и как бы этого избежать. Ведь так, а?

Как чисто он умеет говорить, даже странно, краем сознания мелькнула мысль. Я кивнул — кого тут обманывать?

— Говорить будем? — спросил негр. У него была усмешка — не их оскал, а именно усмешка победителя. Он ещё ничего не спросил, я ещё ничего не сказал — но он уже победил.

Презирая себя, я кивнул.

— Не слышу? — угрожающе спросил он.

— Буду, — буркнул я. Презрение жгло глаза, выжимая из них слёзы, но я знал, что, если отказаться — будет боль, и презрения не останется, останется только страх… — Только не убивайте, — добавил я и заплакал снова, стараясь вытереть слёзы о плечо.

Негры рассмеялись — гортанно и презрительно.

— Скажешь всё — не убьём, — пообещал мой «собеседник». — Побалуемся с тобой, как с девкой — и отпустим.

Я продолжал реветь. Негр брезгливо приказал:

— Хватит. Рассказывай.

— Ч… то? — я подавился коротким словом, как хлебной коркой. А хлеба-то мне больше не есть никогда… и эти смеются мне в лицо…

— Первое — где ваш лагерь и сколько часовых, где они стоят?

Тот же самый вопрос, на который я готов был ответить тогда. И сейчас готов. Я сейчас скажу… и они пойдут в лагерь, убьют…

Убьют моих друзей. С которыми я пел песни у костров, помогал друг другу, смеялся и горевал. И думал, что так будет всегда-всегда, даже здесь. Но сейчас я скажу — и их убьют. Не как в игре, а по-настоящему.

Как могут убить меня, если я вздумаю молчать! Никто же из них, из моих друзей, не знает, что такое огонь, палка в безжалостной руке, раскалённая сталь! А я — я могу со всем этим познакомиться! И я же всё равно заговорю, только это будет противней, дольше и страшнее… я снова представил себе это и открыл рот…

А ещё — они убьют Танюшку. Сперва — сделают с ней это. Потом — убьют. Это я тоже себе представил — нетрудно с хорошим воображением.

И эта картина была ужасней всего, что я представлял раньше о самом себе. Почему-то — непредставимо ужасней, так, что я понял — если она станет реальностью, я не смогу жить.

Не смогу.

Но если я всё равно умру — то по крайней мере не стану трусом и предателем.

Да — будет больно. Наверное — непереносимо. Но… ведь это только так говорится — непереносимо. А на самом деле это можно выдержать.

И, наверное, это будет не так страшно, как видеть Таню… после этого. И знать, что это — уже не твоя фантазия, а реальность, в которой виновен ты.

По крайней мере — я попытаюсь.

Я поднял мокрое лицо. Как трудно говорить, обрекая самого себя на смерть… Слова — словно глотаешь кипяток. Но что же я — совсем не человек? А всё, что я читал, смотрел, о чём говорил? Мусор всё это, и только во мне и есть, что этот жидкий ужас?

Ждёте? Ладно.

— Ничего я не буду говорить.

— Вот даже как? — негр протянул руку и взял меня за лицо. — Даже не «не знаю», а «не буду»?

— Не буду, — повторил я. Почему-то из головы вымело все чувства, даже страх — осталась только звонкая переливчатая пустота.

— И не надо. — покладисто сказал негр. — Говорить ты и правда не будешь, а будешь ты кричать. День, два — где-то так. Сперва кричать, потом горло сорвёшь и станешь сипеть, а когда не можешь кричать — боль ещё сильнее… Видишь? — он отошёл чуть в сторону. — Это — для тебя.

И я увидел кол. Его принесли четверо негров, ещё один нёс деревянную колотушку. Кол был свежий, острый, не очень толстый, но длинный.

Всё. Глаз от него я отвести уже не мог, а язык примёрз к небу. По всему телу, покрывшемуся гусиной кожей, выступил ледяной пот.

— Может, скажешь? — спросил откуда-то негр. — И иди. А то ведь знаешь — это такая боль, что у многих от крика рот рвётся…

— Сволочи, — сказал я. — Зверьё, садисты… Ничего, и до вас доберутся. Жаль, я сам вас мало успел убить… гады…

Я снова заплакал. От острой горечи при мысли, что Танюшка не узнает, что она для меня, и увидит только то, что от меня останется. И тоже будет плакать…

Но — будет жить.

Только надо молчать. И я, готовясь к страшной и долгой боли, зажмурил глаза.

Потом я закричу, конечно. Но это будет просто крик, а не трусливый визг предателя… Может быть, Сусанин тоже кричал, когда его убивали поляки. Вот только обратной дороги он им не показал.

И я не покажу…

…Когда я открыл глаза — оба негра уже падали к моим ногам. В полном обалдении я — уже начисто ничего не понимая! — наблюдал торчащие у них в затылках — у того и другого — рукояти цельнокованых металлических ножей. На мои ноги и землю лилась кровь.

Потом откуда-то слева выплыл Саня — и я услышал, как валлонка в его руке с коротким стуком перерубила верёвку над моими ладонями.

Я рухнул в объятья подскочившего Вадима, не понимая, умер я всё-таки… или каким-то чудом жив?..


На волоске
Судьба твоя,
Враги полны отваги…
Но слава богу —
Есть друзья,
Но слава богу —
Есть друзья!
И, слава богу, у друзей
Есть шпаги!
Когда твой друг в крови —
На войне — как на войне! —
Когда твой друг в крови —
Будь рядом до конца!
Но другом не зови —
На войне — как на войне! —
Но другом не зови
Ни труса, ни лжеца!
И мы горды.
И враг наш горд.
Рука — забудь о лени!
Посмотрим,
Кто у чьих ботфорт,
Посмотрим,
Кто у чьих ботфорт,
В конце концов согнёт
Свои колени!
Противник пал.
Беднягу — жаль…
Но наглецы несносны!
Недолго спрятать
В ножны сталь,
Недолго спрятать
В ножны сталь,
Но гордый нрав — ей-ей! —
Не спрячешь в ножны!
Юрий Ряшенцев

* * *

— Смотри, что у него с руками. Синие…

— Давай я разотру… Эй, девчонок там придержите, тут такое!..

— Ты ему руки сначала опусти. А то смотреть жутко…

А руки-то у меня, оказывается, есть… И болят! Ооой, как болят — вот оно, начали пытать… свои-то, свои за что пытают, я же их не выдал, ничего не сказал! Плечи выкручивала, растягивала, сжимала, жгла и морозила беспощадная боль, и так же начинали под чьими-то пальцами болеть и запястья.

— Б-б-больно-о… — прохрипел я, не открывая глаз, потому что ещё не понял, в сознании я или без. И вообще — живой или нет? да это и не казалось важным — боль нарастала. — Ну за что?! Перестаньте, хватит… больно, не трогайте!..

— Живой, живой! Серега, Серый! Он живой!..

— Три, три, он же без рук останется…

— Дай я сменю…

— Дайте ему попить, у него губы белые…

Вода. Настоящая вода! Тоже пытка — сейчас капнут несколько капель, и… нет, поят, поят!

Я открыл глаза. Улыбающиеся физиономии окружали меня стеной — точнее, куполом, сверкающим зубами и родным. Вадим держал мою голову на коленях и массировал плечи. Арнис растирал запястья.

— Ожил!!! — заорал из-за его плеча Олег Крыгин и замахал рукой: — Живой!!!

— Ты ещё рявкни: «Все сюда!», чтобы девчонки прибежали, — хрипло сказал я и облизнул губы: — Дайте ещё попить, раз уж живой. И оружие с одеждой найдите, если можно.

— Уже нашли, нашли! — заорал Щусь, с широченной улыбкой сваливая возле меня моё барахло.

— А этих Гадесов, — Саня, держа в руке окровавленную валлонку, хлопнул меня другой по плечу, — мы всех прикончили. Они даже из своих халабуд повыскакивать толком не успели.

— Как ты… сказал? — переспросил я. Санек насторожился:

— А чего я сказал? Гадесов.

От уже подзабытого детского словечка повеяло чем-то таким, от чего я широко улыбнулся… а потом облегчённо расплакался навзрыд. Ребята вокруг притихли сочувственно и растерянно, а я всё никак не мог остановиться.

Это был последний раз, когда я плакал — на много лет вперёд.


* * *

Четырнадцать лет хороши среди прочего тем, что все пережитые ужасы перестают казаться ужасными через какие-то сутки после их окончания. Если ты не свернул себе шею — вскоре ты будешь вспоминать это уже как приключение, не больше. Поэтому ночь я спал совершенно спокойно, а под утро проснулся от того, что ощутил — кто-то на меня смотрит.

Смотрела на меня Танюшка. Я вечером с ней толком и не поговорил — она держалась от меня на странном расстоянии. Другие девчонки, сидевшие в лагере, как на раскалённой плите, бросились на меня толпой, а она… словно я был ярким пламенем: хочется подойти вплотную — и боишься обжечься. А я завалился спать раньше всех, едва поел.

И вот Танюшка сидит возле меня, и я неплохо различаю её лицо, потому что уже утро.

— Я тебе зашила куртку, — сказала она, едва увидев открытые глаза и мою невольную улыбку. — Нитки и иголку у Ольки взяла… — она пожала плечами и вздохнула. Потом сказала, глядя мимо меня: — Ты очень храбрый, оказывается, Олег. Я не знаю, кто бы ещё из наших мальчишек так смог.

— Я? Как — так? — искренне удивился я и вздрогнул, ярко вспомнив короткий и страшный плен.

— Мальчишки же не сразу напали на негров, — тихо сказала Танюшка. — Они окружили их лагерь, лежали и видели всё — как тебя спрашивали, а ты отказался отвечать… чтобы нас не выдать, как настоящий герой!

«Это ты дала мне сил промолчать,» — сказал я. Вернее — испугался, что сказал. Но Танюшка глядела на меня по-прежнему, и я облегчённо перевёл дух. Сказать такое было бы… ого-го! А вслух я сказал:

— Да ну, герой… Ты не знаешь, как я перетрусил.

— По-моему, во всех книжках говорится, что герой не тот, кто ничего не боится, а тот, кто свой страх преодолевает, — воинственно сказала Танюшка.

— Если бы ты знала… — вырвалось у меня, но я тут же исправился: — Нет, тебе лучше никогда не знать, Тань, как это — преодолевать свой страх.

Я умолк, а сам подумал про румына. От него ничего не осталось, я даже имени не узнал… Вспомнилось, как его жарили и ели, и комок прыгнул к горлу. Я сел, скрестив ноги. Танюшка тревожно смотрела на меня, но молчала. Наверное, поняла, что я вспомнил произошедшее.

Но я уже думал о другом. Странно — негр, допрашивавший меня, отлично говорил по-русски. И что вообще тут происходит, в конце-то концов?! Сверхжестокая глобальная игра в средневековую войну…

Я дотянулся до револьвера. Кто-то позаботился выбить пустые гильзы и снарядить оружие заново. Теперь у меня осталось двадцать четыре патрона — три полных барабана плюс ещё три патрона. На три попытки самоубийства, неожиданно мрачно подумал я. Но наган-то мне — слов нет! — сослужил хорошую службу… Я поймал себя на том, что уже и не вспоминаю убитых негров — не до них…

Танюшка всё ещё смотрела на меня. Я заметил, что девчонка сильно загорела. Нет, она и до… в Кирсанове загорала, но тут загар был как у людей, постоянно живущих на свежем воздухе. Хотя — где же мы ещё-то живём? На свежем воздухе…

— Чуть больше чем через месяц кончатся каникулы, — вспомнила Танюшка. — Знаешь, это будет первое первое сентября, когда я не пойду в школу.

— Ты пойдёшь в школу, — мягко поправил её я и всё-таки прикоснулся к её голому локтю. Танюшка напряглась на миг, а я ощутил, прежде чем отнять пальцы, прилив чего-то невероятно сладостного, как это бывало всегда, если я прикасался к Танюшке. Но сейчас он был намного сильнее, чем обычно — меня буквально пробило, голова легонько закружилась… Я поспешил снова заговорить, пока это не сделали мои глаза: — В одну со мной… если не соврала всё-таки, — она улыбнулась и щёлкнула меня в нос коротко подстриженным ногтем. Я сморщил нос, прикрыв глаза (радуясь, что есть повод) и продолжал: — Но чем здесь хорошо — так это тем, что мы вообще всё время вместе. Даже спим… недалеко. По крайней мере, не в квартале друг от друга.

Я открыл глаза. Танюшка ждала этого момента, потому что я получил ещё один точный щелчок.

— Ого, — я потёр нос. — Распухает. Подуй, а?

— Я тебе не подую, я тебя вздую, — многообещающе сказала Танюшка, одним движением поднимаясь на ноги. — А сейчас пойду умываться. А ты — как хочешь.

Она побежала к ручью. Я смотрел ей вслед и улыбался.


Да, ты можешь быть скучной,
Можешь быть злой,
Но когда твой номер молчит
Я беседую мысленно только с тобой —
И никто нас не разъединит.
Если я не один — разве это беда?
Если нужно — она подождёт.
Я же слышу, как страшно трещит под тобой
Ненадёжный октябрьский лёд!..
Есть одна любовь — та, что здесь и сейчас,
Есть другая — та, что всегда!
Есть вода, которую пьют, чтобы жить —
Есть живая вода!
Да, он смел, как бог, я бы сам так не смог —
Целый день ходить, как в кино!
Не твоя вина, что ты хочешь вина —
И что он имеет вино…
Но когда твои губы сухи поутру —
Чем ты смоешь с них пепел побед?
И когда все дороги замкнутся в кольцо —
Как ты выйдешь на правильный свет?!
В. Бутусов.

* * *

В этот раз головным дозором шли Саня и Щусь. Они и прибежали к основной группе, причём взволнован был даже Санек.

— Негры?! — подобравшись, выкрикнул я. Саня махнул рукой:

— Нет, белые ребята! Столько же, сколько нас — кажется… Нас заметили.

Мы быстро сбились в плотную кучку, оглядываясь и осматриваясь. Андрей первым махнул рукой:

— Ладно, пошли навстречу! Чего ждать?..

…Ребята остановились метров за пятьдесят от нас. Их было меньше — десятка два, девчонок — почти половина, и парни как бы прикрывали их (а наши стояли вместе с нами, и я подумал с какой-то обидой, что это неправильно), но внешне эта компания выглядела внушительней, чем мы. Более обтёртой этим миром, что ли? На всех на них оставались какие-то элементы «нормальной» одежды, но они причудливо сочетались с самодельными куртками, штанами, сапогами и прочим. Почти у всех на шее висели какие-то медальоны и украшения. Большинство мальчишек и девчонок были светловолосые, и волосы у тех и у других — длинные — сплетались в переброшенные на грудь косы.

Но смешным это не выглядело. У всех в руках было оружие. Три девчонки в заднем ряду держали арбалеты. На флангах первого ряда стояли мальчишки с длинными луками — готовыми к стрельбе.

— Нас больше, — сказал тихо Олег Фирсов.

— Они сильнее, — ответила Ленка Черникова.

— Чего это?! — взъерошился Олег, но Вадим поморщился:

— Не спорь, они правда сильнее. Если будет свалка — мы проиграем.

«Мы будем убиты,» — мысленно поправил я, изучая противника. К этой мысли было нелегко привыкнуть. Точнее — её нелегко было принять, как реальность.

Эти тоже переговаривались — непонятно только, на каком языке. Огнестрельного оружия у них не было, а наше они, конечно, видели. Раньше, чем они до нас доберутся — я и Колька уложим половину.

— Отступать всё-таки как-то фигово, — как раз Колька и заметил. Санёк его поддержал:

— Тогда решат, что нас можно кидать через колено.

— Мальчишки, ну это же люди, — не выдержала Ленка Рудь. — Вот так сошлись — и сразу драться насмерть?!

— Ленк, если ты ещё не поняла — тут это образ жизни, — процедил Санек.

— Но ведь тогда были негры…

— Не будь расисткой, — усмехнулся он. — Что будем делать всё-таки?

Но ситуация разрешилась сама. Из плотного ряда напротив вышел рослый мальчишка — за его спиной прекратились разговоры. Обведя нас быстрым взглядом, он прокричал:

— Вэр'ст зи? Вохин'ст ду?

— Он спрашивает, — быстро и тихо прошептала Ленка Власенкова, — кто мы и откуда… Ребята, они немцы или австрийцы.

— Видим, — сквозь зубы сказал Вадим. — Отвечай, Лен.

Ленка тоже что-то прокричала — с запинкой, но достаточно бодро. Лично я разобрал только «руссише». Немец что-то неразличимо сказал своим, потом снова повысил голос. Ленка перевела:

— Он говорит, что они все немцы из племени баваров…

— Из племени? — недоумённо спросил Колька Самодуров. — Они что, одурели?!

— Или одичали, нам не легче, — заметил Вадим.

— Подождите, он ещё говорит, — вмешалась Ленка.

Я ощутил пожатие пальцев Танюшки — она встала рядом, держа в правой руке аркебузу — и, не поворачиваясь, сказал:

— Если что — держись сзади. Не спорь!

— Его зовут Хунтер… Гюнтер, — продолжала говорить Ленка, — он конунг. Он предлагает не устраивать свалки. Если я правильно понимаю, он хочет… да, он говорит, что готов сразиться с нашим вождём. Кто проиграет — уступит дорогу.

— Дебилизм! — фыркнула Черникова. — Давайте просто развернёмся и уйдём, ребята.

— Не факт, что они нас отпустят, — заметил Санек. — И будет точно свалка.

— Ты пойдёшь драться? — почему-то очень агрессивно спросила Танька. Санек развёл руками:

— Он меня убьёт.

— У него такой вид, что он убьёт любого из нас, — поправил Вадим.

— Мошет бит — яа, — Арнис шагнул вперёд, но я коротко вздохнул и, ловко освободившись от руки Танюшки, шагнул раньше него, бросив:

— Держите Таньку.

Сергей сместился к ней, но лицо Танюшки сделалось злым, и она, прошипев мне: «Урод, дурак!» — пихнула Сергея и ушла назад. Мальчишки переглядывались. Арнис положил мне руку на плечо:

— Тавай яа. Он сдоровий.

Я только улыбнулся в ответ, и литовец отступил, сконфуженно улыбаясь. Танька глядела через плечо Сергея злыми и несчастными глазами. Вадим сказал Ленке:

— Давай скажи, Лен. Олег будет драться. Наш… князь.

Мне стало немного смешно. Но в целом я ощущал себя, как всегда перед поединком — слегка потряхивало и было весело.

Гюнтер сбросил перевязи, стягивавшие белую куртку — мехом наружу, без рукавов. Скинул и её тоже. Невысокая, но стройная девчонка, выбежав из общего ряда, подняла всё брошенное, на миг прижалась щекой к плечу немца и медленно пошла обратно — её обнял кто-то из парней.

У Гюнтера осталась в руке валлонская шпага — шириной и длиной как мой палаш. Немец вытянул оружие ко мне — и я понял: предлагает схватку только на длинных клинках.

Я кивнул и начал расстёгивать ремни. Немец ждал — он был выше меня, хотя и не слишком, зато шире в плечах и мощнее. Грудь слева у плеча перечёркивал заметный даже на расстоянии широкий шрам.

— Давай, — подойдя, Вадим принял у меня снаряжение и куртку. Серые глаза его были внимательны и серьёзны. Подумав, я снял майку — на белом кровь будет очень заметна — и вытянул из ножен палаш. — Держись. Ты сможешь его победить.

Он пожал мне запястье. Я молча ответил тем же — говорить не хотелось — и пошёл навстречу Гюнтеру, забирая чуть вбок.

Мы остановились точно посредине луговины. Глаза немца напомнили мне глаза Вадима — серые, серьёзные и внимательные, без насмешки или злости. Сейчас я мог различить ещё несколько шрамов, и то, что его медальон — это каменный молоточек со знаком-руной, висящий на волосяном шнурке. Мне вдруг захотелось спросить, давно ли он здесь — но Гюнтер не знал русского, да и не для разговора мы сюда пришли.

Мне почему-то подумалось — сейчас он будет поднимать оружие к небу, обращаться к богам, всё такое — но немец отдал мне салют, энергичный и точный, фехтовальный, какому учили и меня. Я ответил тем же — и мы приняли боевую стойку довольно далеко друг от друга. Замерли.

Я держал палаш в своей любимой четвёртой позиции. Немец принял третью — и меня кольнуло недовольное беспокойство.

Терпеть не могу неупотребительных позиций — первой, третьей, пятой… Всегда надо думать, что сделает противник — а в фехтовании думать нельзя, оно слишком молниеносно для мысли. Тело должно отвечать автоматически.

Остриё валлонки смотрело мне в правое колено. Гюнтер приглашал — коли, вот он я.

Я уколю, он возьмёт вторую… а дальше? Не забывай, Олег, у вас оружие, которое рубит лучше, чем колет… Рубанёт по голове слева? Немцы любят рубить в голову… Или в правый бок?.. Прекрати думать, придурок!!!

Раз-раз — сохраняя позицию, Гюнтер стремительно пошёл вперёд. Я отступил ровно на столько же. Раз-раз — в ответ я сместился вправо, тут не дорожка. Гюнтер — раз-раз, вот подлец! — снова пошёл вперёд. Выводит из себя, похоже. Иди ты с этими фокусами… в младшую группу. Я угадал его новый шаг вперёд и, сам рванувшись навстречу, был вознаграждён тем, как немец поспешно отступил…

Да чёрта с два! Упругим толчком он тут же вновь рванулся вперёд, целя мне снизу в живот — поменял позицию так же естественно, как человек моргает.

Я ответил третьей круговой и нанёс рубящий удар в правый бок. Гюнтер взял вторую защиту и рубанул слева по голове. Я закрылся шестой и уколол вниз. Гюнтер опять взял вторую и тоже уколол вниз. Я не принял защиты и вышел из схватки, вернувшись в четвёртую.

— Зер гут, — сказал Гюнтер. Он менял позиции, как течёт вода — 1-2-3-4-5-6-1-2-3… Казалось, это доставляет ему удовольствие. Я никак не мог заставить себя поверить, что этот мальчишка хочет меня убить. И ещё не мог заставить себя попытаться убить его…

Он опустил валлонку к ноге. Я тоже опустил оружие — палаш не полукилограммовая рапира, попробуйте его подержать в стойке долго!

Самый страшный звук боя — это свист, свист вражеского клинка, разрезающего воздух — тонкое, поющее «ззухх», похожее на насмешливое посвистыванье человека. Сначала — свист, потом — тяжёлый удар, одновременно с которым раздаётся уже лязг. Стальные клинки не «звенят» — это вранье, они гулко и жёстко лязгают.

Руки немца были сильнее. И ни о каком фехтовании речь уже не шла — он рубил, наступая, гипнотизируя меня этими тяжёлыми ударами, а потом — свирепо и коротко колол без отскока. И не достал меня сразу только потому, что я не испугался. А не испугался я потому, что не верил, по-прежнему не верил…

Несколько раз я видел, как из-под клинков брызжут бледные искры. Два или три раза его клинок ударялся о мой эфес, а один раз мы столкнулись эфес на эфес лицом к лицу — и я увидел по краям его носа редкую россыпь веснушек. Ноздри раздулись и отвердели, но глаза остались бесстрастными.

Я надеялся, что, по крайней мере, не выгляжу совершенно беспомощно — до меня никак не могло дойти, что я проигрываю жизнь. С обеих сторон орали — и наши, и немцы… Они — что-то очень похожее на «зи'хайль!» Наши — нечто неразличимое, но в целом жизнеутверждающее.

А я… я вдруг понял. Это было как резкая, короткая вспышка молнии среди ясного неба — потрясающе красивая и неожиданная, но в то же время страшная… в общем, от которой дух захватывает.

Этот парень — конунг. Он дерётся за своих. Но и я — князь. Это не слово. Вадим знал, что говорил, а мне показалось, что он посмеялся.

Я — князь. И я дерусь за своих. Это не фехтовальный поединок на дорожке.

Это… это Суд Божий. Так говорили наши предки.

Падая на правое колено, я круговым ударом подсёк Гюнтеру ноги — свирепо, размашисто, сам от себя такого не ожидал. Немец не успел отбить удар — подпрыгнул, а я вернул руку уколом вперёд-вверх.

На груди отскочившего Гюнтера — от рёбер слева до правого соска — вскипела кровью алая полоса.

— У-ухх!!! — ахнули немцы, подаваясь вперёд. Гюнтер что-то коротко рявкнул, мазнул ладонью по ране и показал мне окровавленную руку.

Он улыбнулся. Нехорошо улыбнулся. И пошёл ко мне так, что мне на миг захотелось убежать.

На миг. Потом я понял, что скалюсь ему в ответ.

А ещё потом я ударил навстречу его удару…

…Во время очередного отбива он ранил меня в левое плечо. Я даже не понял, что ранен — что-то хрустнуло, совсем не больно, и я, скосив глаза, увидел кровь — она стекала под мышку и к локтю из линзовидного прокола, похожего на приоткрытый рот.

Потом мне показалось, что в плечо снова воткнули — только раскалённый прут, и течёт из пореза не кровь, а что-то кипящее, обжигающее кожу. Больше всего захотелось закричать и зажать порез ладонью.

Но в правой руке у меня был палаш.

А ещё я услышал, как закричала Танька. Так страшно закричала…

Словно это её ранили…

…Следующим ударом он хотел меня добить. Но я поставил скользящий блок — шпага немца соскользнула, он сам, увлекаемый тяжёлой силой удара, упал на колено. И только сумасшедшая ловкость немца спасла его — он забросил руку с оружием за спину и отбил мой выпад, а потом вскочил, очертив у моего живота сверкающий полукруг. Из раны на груди у него текла кровь, но вяло.

На какой-то миг мы опять перешли в классический фехтовальный поединок, и он чуть не обезоружил меня атакой на оружие, но я, недолго думая, ударил его в скулу кулаком.

— Молодчина! — узнал я голос Серёжки. Гюнтер отшатнулся, но тут же полоснул крест-накрест передо мной… и это была защита. Поспешная и даже испуганная. Сама мысль о том, что он меня испугался, заставила усилить напор. Я забыл о крови, текущей по руке, о боли, которая дёргала плечо при малейшем движении. Наверное, мне в жизни ещё не было так больно.

И в то же время — я не помню за собой такого подъёма. Во мне словно разворачивалась — оборот за оборотом! — пружина, лежавшая до сих пор туго сжатой. И каждый освобождающийся виток этой пружины был — удар.

Гюнтер опомнился и «упёрся» — встал, парируя мои удары встречными. Это было опасно — он оставался более сильным. Но во мне выключилась неуверенность, и сила его ударов больше меня не пугала.

Хрясть!!! Клинки столкнулись над эфесами — и я еле успел отклонить голову. Гюнтер «перехлестнул» оружие через мой палаш и едва не раскроил мне лицо. Но взамен промаха он пнул меня в живот с такой силой, что я отлетел наземь и проехался спиной по траве.

Больно не было. Просто нечем стало дышать, а ноги не действовали. Мелькнула холодная мысль — а ведь тренер говорил, что надо укреплять пресс.

Поздно. Гюнтер шёл ко мне — как-то неспешно шагал, широко ставя ноги и держа шпагу на отлёте. Приколет к земле?

Ноги заработали. Я отбил удар, поднявшись на колено, немец безжалостно сбил меня снова — пинком в грудь, от которого захватило дыхание. Следующим движением Гюнтер прижал моё запястье…

Я ударил его обеими ногами в живот — немец не ожидал этого и полетел кувырком, а я смог вскочить. Но, наверное, всё-таки слишком медленно, потому что Гюнтер оказался на ногах одновременно со мной. Мы ещё несколько раз тяжело, с лязгом, скрестили клинки, стоя друг против друга и только отшатываясь назад при ударах — в сущности, тянули время, чтобы восстановиться. На животе немца краснел сдвоенный отпечаток моих туфель.

Палаш в правой руке немца вдруг загудел звуком большого вентилятора, начиная бешеное вращение — и Гюнтер пошёл на меня, крутя оружие то сбоку от себя, то перед собой, то над головой. Вокруг него возник серебристый тонкий кокон.

Врёшь, устанешь, устанешь… Я несколько раз быстро выбрасывал клинок ему в ноги — серебристый кокон с гулом опускался угрожающе… Верти, верти…

Кокон вдруг выплюнул серебряное жало, похожее на атакующую змею. Гюнтер рассчитывал проколоть меня в солнечное…

В спортивном фехтовании не делают того, что сделал я. Но мы ради шутки отрабатывали это — «как по-правдашнему». И немец, скорее всего, не ожидал этого.

Поворачиваясь спиной к нему на выставленной вперёд левой ноге, я перехватил его запястье левой же рукой и нанёс сверху вниз рубящий — в полную силу! — удар в основание клинка, одновременно ударив головой назад. Валлонка упала мне под ноги, вывернутая из захвата силой удара.

Когда я повернулся — немец пытался подняться с земли. Я упёр конец палаша ему в горло — и под загорелой кожей мальчишки выступили и запульсировали голубоватые артерии. Лицо Гюнтера окаменело, но губы улыбнулись. Резиновой улыбкой.

— Штильгештатн, — с трудом переводя дыхание, выплюнул я всплывшее в памяти слово из какой-то книжки.

— Найн, найн, найн, бите, найн! — закричал высокий девчоночий голос, и возле нас на колени упала, обхватив Гюнтера поперёк груди одной и отталкивая мой палаш — другой рукой та самая девчонка. Я отшатнулся; ещё несколько немцев бежали к нам с оружием, кто-то натягивал лук, сбоку оказался Колька со вскинутым ружьём…

— Фертихь! — крикнул, перекрывая общий шум, Гюнтер.

И засмеялся. Уже по-настоящему.


* * *

Огромный костёр плевался в небо искрами и целыми столбами огня — кто-то водрузил в центр огромный дубовый пень, и тот, с воем всосав в себя половину костра, работал, как печная труба. Вкусно пахло шашлыками, и девчонки, разом перезнакомившиеся, тараторили на мгновенно образовавшейся смеси немецкого, русского и… английского. Мальчишки, как ни странно, хором ревели «Калинку» — знаменитую тем, что в ней нет ни единого непроизносимого для немца русского «р».

Наверное, я тоже немец, кисло подумал я и, удобнее устроив ноги, прислонился спиной к камню. Луна проложила по воде Волги дрожащую «дорожку к счастью», откованную из листового золота.

Плечо коротко и тупо дёргало. Танюшка хорошо наложила повязку… но лучше бы она сама осталась со мной. А она убежала к костру. Правда, звала с собой, и очень настойчиво. Мне не хотелось к людям, я огрызнулся. Она, кажется, обиделась. Может, стоило попросить прощения — она бы тогда наверняка осталась. Но для меня извиниться — всё равно что раскусить лезвие: теоретически возможно, практически — не хочется пробовать.

Светлое от луны небо перечеркнули сразу несколько падающих звёзд — метеоритов. Мне почему-то хотелось сразу плакать и смеяться.

Я чувствовал себя неуютно. Словно я в чужой одежде.

— Почему ты сидишь один, князь?

Я вскинул голову. Лунный свет превратил лицо подошедшего мальчишки в серебряную маску с чёрными пятнами. Он говорил по-русски с сильным акцентом, но правильно.

— Я присяду тут? — мальчишка указал на камень возле меня. Я кивнул, немец сел, и я вспомнил его — когда мы знакомились, он представился то ли Йенс, то ли Лэнс… Но тогда и не намекнул, что говорит по-русски. — Так почему ты один, князь?

— Не называй меня так, — поморщился я. — Не князь я никакой.

— Князь — это слово, — сказал Йенс-Лэнс. — Можно сказать «конунг», «вождь», «князь» — или вообще ничего не говорить. Важно быть. Ты вышел драться, значит — ты князь.

— Да просто я один учился фехтовать, — отмахнулся я и охнул от боли.

— Когда меня ранили первый раз — я визжал, как поросёнок, — он засучил ветхую джинсовую штанину и показал грубый шрам над левым коленом.

— Слушай, — признался я, — я забыл, как тебя зовут…

— Йенс Круммер, — не обиделся он. Устроился поудобнее и поставил подбородок на кулак упёртой в колено руки. Левой Йенс придерживал у паха рукоять недлинного широкого меча с простой крестовиной. — Я у Хунтера кто-то вроде комиссара. Хочешь. — он повернулся ко мне, — я расскажу тебе кое-что интересное об этом месте? — я кивнул. — Начнём вот с чего: вы уже догадались, что мы — это реплики?..

…Больше года назад девятнадцать мальчишек и двенадцать девчонок из баварского города Регенсбург во время похода оказались в окрестностях своего города — но в этом мире. Их, в отличие от нас, забрали всех разом.

Весь этот год они странствовали — от Атлантики до Урала, нигде подолгу не задерживаясь и часто вступая в стычки. В этом мире было много негров, настоящими ордами приходивших с юга. И не так уж мало отрядов, подобных людям Гюнтера — подобранных именно по национальному признаку. Некоторые странствовали. Некоторые оседали на местах, приглянувшихся им. С некоторыми можно было договориться мирно.

Объединяло всех одно — это были дети и подростки. Безумие, но тут не взрослели!!! И никто не мог объяснить, как и почему это происходит — а ведь не все гибли в боях…

Но это была лишь одна из загадок странного и редконаселённого мира. Йенс обладал умом, который называют «аналитическим», однако и он мало что понял, хотя очень старался. И о многом рассказал мне — возле реки, недалеко от праздничного костра, в эту ночь…

… - Это не совсем Земля, — говорил Йенс, откинувшись к камню возле меня. — Тут есть странные места и странные существа. И вообще много странного. Держитесь подальше от Сумеречных Мест — это такие… ну… как будто серый туман, они где угодно могут быть, войдёшь — и не вернёшься.

— Здесь совсем нет поселений? — спросил я. — Я имею в виду — как в книжках, брошенных городов, всё такое?

— Я понял, про что ты… Нет, тут никогда не было своей какой-то цивилизации. Никаких брошенных городов с их тайнами и опасностями… Хотя — подожди… — Йенс задумался и свёл брови; его лицо стало похожим на иллюстрацию к приключенческой исторической книжке. — Семь месяцев назад мы добрались до Евфрата. И нашли в тех местах парнишку-болгарина. Он был при смерти и умер, но перед этим бредил. Я кое-что понял. Он говорил о Городе Света. И плакал, что смог бежать один. Но я так и не понял, о чём он.

Мы помолчали. Йенс обнажил меч до половины и рассматривал его.

— Вот ещё загадка, — сказал он. — Откуда тут оружие? Почему именно такое? Огнестрельное иногда попадает сюда с Земли с хозяевами. А это, холодное?

— Загадки, загадки… — пробормотал я. — Послушай, Йенс. Как ты думаешь — есть ли у всего этого цель? Или это какие-то случайности?

— Не знаю, — признался Йенс. — Один голландец, мой друг, считает, что всё это, — немец повёл рукой, — огромная военная школа. Ребята и девчонки копируются какой-то цивилизацией, их помещают сюда, через какое-то время тех, кто остаётся жив — забирают куда-то на службу.

— Вообще-то похоже… но глупо, — заметил я. — Всё пущено на самотёк — мол, живите, как хотите… Ну ладно, ты не знаешь, но что ты думаешь?

— А ты скажешь мне, что думаешь ты? — я кивнул, Йенс вздохнул: — Хорошо. Я не верю в инопланетян и всё такое прочее. Мне кажется, мы просто попали в какой-то пространственный разлом, канал — называй, как хочешь.

— Знаешь, я думаю так же, — сказал я. — Но это ни фига не объясняет всего остального. Оружия, того, что здесь, ты говоришь, не взрослеют…

— Объяснить можно всё, — возразил Йенс.

— Притянуть за уши можно всё, — ответил возражением я. — Ты не знаешь, давно ли всё это действует?

— Точно не знаю, — покачал головой Йенс. — Но мы находили могилы начала XVIII века.

— А тут что, по одному отряду из каждой страны? — продолжил расспросы я.

— Нет, — ответил немец. — Неразбериха с этим, как и со многим другим. Но не по одному — точно. И не спрашивай о попытках объединения. Слишком много людей, слишком огромны расстояния. Если отряд встречает другой во время схватки с черномазыми — помогает, чтоб по-другому было, я не слышал даже. Но это всё. Ну, есть ещё друзья в разных отрядах, не без этого. Но встречи нечасты, случайны даже. Знаешь, тут многие возвращаются к обычаям дальних предков, — он потянул себя за одну из кос. — А кое-с-кем просто становится опасно иметь дело… В какой-то степени это Нэверленд, страна, где никогда не вырастают. Читал про Питера Пэна?

— Да, — кивнул я. — Скажи, Йенс, а тут… м-м… рождаются дети?

— Ты скучаешь по дому? — вместо ответа спросил он. Я снова кивнул. — А хочешь вернуться?

— Нет, — ответил я. И объяснил: — Мне хочется домой, Йенс. Очень хочется, до… до слёз. Но я понимаю, что теперь я там лишний. Я люблю маму, но она меня не может любить. Я скучаю по ней, но она по мне не может скучать. Для меня она пропала, но я-то для неё не пропадал… Если я вдруг вернусь — что я скажу ей? Она разве что поразится невероятному сходству и скажет: «Мальчик, иди домой. Олег в школе, он скоро придёт…» Мне — всем нам — придётся жить здесь. И я хочу знать — как и для чего.

— Как и для чего… — повторил Йенс. — Как и для чего — это вопрос… Знаешь, по чему я больше всего скучаю? По своему видеомагнитофону. Я всего месяц им попользовался. Знаешь, что такое видео?

— Нет, — я покачал головой. — Эх, ты, мальчик из-за железного занавеса, — необидно усмехнулся он. — Это магнитофон, но воспроизводит не только звук, но и… изображение.

— Ого, — вежливо сказал я. — А откуда ты знаешь русский?

— Я его начал учить в восемьдесят пятом, когда у вас началась перестройка, — объяснил Йенс. — Думал съездить в Россию.

— В каком-то смысле твоя мечта сбылась, — заметил я. Йенс хмыкнул:

— Да уж…

— Слушай, — я сел удобнее, — а сколько вообще тут можно… ну, протянуть?

— Говорят, в среднем — пять лет, — спокойно ответил Йенс. — Я видел одного финна, он попал сюда в начале века…

— В начале века?! — на этот раз я действительно был потрясён.

— Да. Но это не просто исключение. Это потрясающий случай. В среднем — пять лет, — повторил он. — Хочешь ещё один совет? Тренируйтесь. Учитесь стрелять. Учи своих фехтовать. Сам учись боксировать, бороться, и другие пусть учатся. Учитесь метать ножи. Учитесь. Учитесь. Учитесь. Тренируйтесь. И лучше не оставайтесь на одном месте… У тебя есть блокнот или бумага?

— Нет, — покачал я головой.

— Чёрт… — он достал из кармана самодельной куртки потрёпанный толстый блокнот с огрызком карандаша. — Смотри, я начерчу и напишу кое-что…

Луна светила ярко, да ещё и отражалась от воды. Йенс стал быстрыми и точными движениями набрасывать карту — Европа, север Африки, Малая Азия… Местами он ставил крестики и, задумываясь, писал мелким почерком по-русски — объяснял, кого можно встретить в этих местах. Указал он и несколько постоянных поселений.

— Та зеленоглазая с аркебузой, — вдруг спросил Йенс, вырывая двойной лист из блокнота, — которая подбежала к тебе, а потом перевязывала — твоя девчонка?

— Да, — коротко ответил я. (Танюшка-то не слышит)

— Береги её, русский. Ты спросил — могут ли тут рождаться дети? Нет, не могут. Заниматься сексом — да, тут это делают, часто и неплохо, но дети — нет… Ну что ты краснеешь?

— Я? Глупости… Родиться тут, чтобы вырасти с мечом в руках и умереть? Знаешь, Йенс, я никогда не думал о своих детях. Но не уверен, что хочу для них такой жизни. Я хочу разобраться. И сделать так, чтобы… не знаю, как, — я сбился и умолк.

— Я сказал тебе, что не верю в пришельцев и прочую чушь, — Йенс почесал нос. — Я не верю, это так. Но я не верю и в то, что здесь всё происходит само по себе. За этим кто-то стоит. Это видно хотя бы по тому, как действуют негры. И ещё — по тому, как они интенсивно атакуют тех, кто забирается слишком далеко к югу. Мы это на себе испытали.

— Значит — есть что-то на юге? — быстро спросил я.

— Может быть, — согласился Йенс.

— Город Света, про который говорил болгарин?

— Не знаю, — признался немец. — Всё, что угодно. Или всё-таки ничего… Знаешь, в чем беда нашего образования? — вдруг спросил он. — Чем больше ты знаешь, тем труднее тебе принять решение. Туповатым всегда легче с этим… Вот это всё, русский, что я могу рассказать тебе.

Мы снова надолго замолчали. А костёр горел, и смеялись вокруг него ребята и девчонки, и с десяток лужёных мальчишеских глоток грянули:

— Тренируйся, бабка,

Тренируйся, Любка,

Тренируйся, ты моя

Сизая голубка!

— а в ответ Игорек Северцев в ужасе завопил:

— Замолчите, несчастные! Как вы поёте?!

«Пять лет, — подумал я. — В среднем — пять лет.» Мне стало холодно, словно от реки подул ледяной ветер.

— Олег, — я почувствовал, как рука Йенса легла на моё колено. — Я раньше тоже думал об этом. Ты прав, мы живые люди, мы хотим жить — и как-то не утешает та мысль, что дома ещё кто-то остался. В начале, русский — в начале всего этого — я просыпался в поту и плакал: «Меня не будет!» А сейчас этого нет. просто печально — столько хочется увидеть и узнать, а времени может не хватить…

— Я не о себе подумал, — скомкано сказал я. — Знаешь, Йенс — правда не о себе… Понимаешь — эти ребята и девчонки — они не просто мои друзья. Они… как бы сказать? Попробуй понять. У меня много… было много знакомых, мне даже казалось, что они — мои друзья. А потом я понял — им было всё равно, какой я. Они мной вполне довольствовались, не пытались заставить меня быть лучше, чем я есть. А с этими, — я мотнул головой назад, — я ссорился и ссорюсь. Потому что им не всё равно, какой я и что со мною. И мне не всё равно… Не всё равно, что с ними будет…

— Я понял, — тихо ответил Йенс. — Тогда учи их фехтовать.

Начинается
плач гитары.
Разбивается
чаша утра.
Начинается плач гитары.
О, не жди от неё
молчанья,
не проси у неё
молчанья!
Неустанно
гитара плачет,
как вода по каналам — плачет,
как ветра под снегами — плачет, —
не моли её
о молчанье!
— И тополя уходят,

— ответил я, улыбаясь, —

Но след их озёрный светел.
И тополя уходят,
Но нам оставляют ветер.
И ветер утихнет скоро,
Обтянутый чёрным крепом,
Но ветер оставит эхо,
Плывущее вниз по рекам.
А мир светлячков нахлынет —
И прошлое в нём потонет,
И крохотное сердечко
Раскроется на ладони…

— Ты знаешь Гарсиа Лорку?! — обрадовался Йенс.

— Я вообще люблю стихи, — признался я.

Йенс поднялся и гибко потянулся:

— Пойду искупаюсь… Пошли?

— Я не умею плавать, — признался я. Немец наставительно сказал:

— Учись… Эй, а хочешь, сейчас попробуем?!.

Я посмотрел на лежащую поперёк Волги золотую дорожку.

— Пошли.


Что помню, то помню, хотя и не знаю,
В чём суть всего, если только суть
Не связана с необходимостью прошлое
Сделать опять настоящим.
Помню
Желание войти в ночное озеро и выгребать
К дальней луне. Помню белое пламя
У тёмной норы перед тем, как взглянул
В высокое небо, знойно дрожащее в мареве белизны.
И ещё иногда —
на рассвете обычно —
я вспоминаю крики в горах.
Но всё, что могу — это быть очевидцем.
Олег Чухонцев

* * *

Костёр ещё не прогорел — угли давали самый хороший жар, пень не переставал постреливать струйками пламени, похожий на раскоряченного чёрного осьминога. И наши и немцы спали вокруг костра кольцом, ногами к пеплу, закутавшись кто во что и прижавшись друг к другу.

— Часовых не поставили, — сказал я. Йенс не успел ответить — мы увидели Андрюшку Соколова, он сидел у деревьев подальше и коротко махнул рукой. Наверное, и немец-часовой тоже где-то был…

А в следующий миг в предрассветном сумраке, пропитанном плавающим туманом, я различил, что спят не все.

Танюшка сидела у костра, скрестив ноги и спрятав руки под мышками. На плечи у неё была накинута Сережкина куртка, а он сам спал под одной с Вадимом. Когда мы подошли, она только посмотрела из-под спутанных волос — и снова уставилась в угли.

Йенс молча обогнул костёр и улёгся где-то среди своих — я сразу перестал его различать, да и забыл о нём, если честно. От реки тянуло холодком. Я сел рядом с Танюшкой и молча начал разуваться.

— Поешь, — тихо сказала она, протягивая две палочки шашлыка, уже покрытого белёсым жиром, а на них — тонкий ломоть лепёшки. — Это немцы дали, из чего-то-там дикого. Почти как хлеб… Я рецепт постаралась запомнить… Ешь, ешь. Хорошо поговорили?

— Я потом расскажу всем, Тань, — пообещал я и занялся шашлыком.

Не люблю, когда на меня смотрят во время еды. Но Танька смотрела. И мне не было неприятно.

— Я очень за тебя испугалась, — сказала она. — Я так испугалась. Ты даже не представляешь, как я за тебя испугалась.

— Надо привыкать, Тань, — я бросил одну палочку на угли, и жир на ней вспыхнул сине-рыжими язычками. — Тут по-другому не бывает. Я это до конца только вот сейчас понял, когда с Йенсом поговорил.

— Всю ночь протрепались, — укоризненно сказала она. — У тебя же есть часы, видел же, который час! — и вдруг она фыркнула, а потом засмеялась.

Я понял, что она вспомнила нашу первую встречу — в парке, год назад, когда мы с ребятами спросили у незнакомой девчонки, который час, а в ответ из кустов вымахнул здоровенный чёрный дог. И как мы спрашивали, можно ли нам теперь идти дальше…

— Ты сама-то ела? — всё ещё улыбаясь, спросил я. Танюшка закивала:

— Ела, ела… Ты тоже ешь и ложись спать.

— Тань, — я очистил вторую палочку и подобрал с ладони хлебные крошки, — ты меня ждала? — она наклонила голову. — Спасибо, — еле слышно добавил я.

— Вместе укроемся, — проговорила она, снимая куртку. — Вот, серёжка позаботился.

Я не понял, услышала ли она моё «спасибо»…

…Мы улеглись спина к спине и подоткнули куртку с боков, вытянув ноги ближе к неостывшему костру.

— Спи, Танюшк, — неожиданно ласково сказал я, и у меня почему-то защипало в носу. Она повозила плечами и как-то удовлетворённо вздохнула.

А я подумал, что спать не буду — я и не устал вроде, и совсем не хочу.

Только вот думал я всё это уже во сне.


* * *

— Куда пойдёте?

Немцы уже уходили по тропинке — головами всё ещё в тумане, над чем я хотел пошутить, но сообразил, что Йенс не поймёт. Поэтому спросил то, что спросил.

— Пойдём в Сибирь, — сказал Йенс, держа обе ладони на рукояти своего меча. — Зазимуем где-нибудь на Урале, наверное. А вы?

— Пока не решил, — ответил я, пожимая ему руку первым. Он задержал мои пальцы:

— Так пойдёмте с нами?

— Нет, — отказался я с сожалением. — Спасибо, конечно, но… нет.

— Как знаете, — он сильно тряхнул мою руку и широким шагом отправился догонять своих. Потом — остановился, обернулся, крикнул: — Увидимся ещё! Время будет — увидимся!

Я махнул рукой. И, повернувшись к своим, улыбнулся им — стоящим какой-то печальной стеночкой шагах в двадцати.

— Ребята, — сказал я, — надо серьёзно поговорить. Обо всём сразу.

Все закивали, хотя тему я сформулировал крайне расплывчато. Но мы толпой потянулись на место нашей стоянки.

— Душевные люди, — оценил немцев Саня. Остальные молчали. Странно, но почему-то после моих слов на всех накатило серьёзное настроение с размышлениями о своей будущности.

Танюшка держалась рядом со мной. Искоса посматривала — иронично и в то же время задумчиво. Потом сказала:

— Никогда не думала, что мне доведётся зашивать куртку князю… Княже, а что-нибудь ещё зашить не надо? Али постирать?

— А что, откажешься? — спросил я. Танька свела брови, честно обдумывая вопрос. Потом призналась:

— Постираю с удовольствием… А то я, кстати, не стирала! Но сейчас-то — добавочная честь! Не кого-нибудь обстирывать, а князя!

— Из грязи в князи. — буркнул я.

* * *

Когда я закончил говорить — наступила тишина. Её можно было щупать руками, как плотный тёмный занавес. Я видел, как девчонки невольно подались к пацанам, которые сидели ближе — без разбора и рефлекторно. Мальчишки держались за оружие и были хмурыми, точно осеннее небо.

Я ещё раз обвёл их всех взглядом и почему-то испытал облегчение. Может быть, потому что всё это были мои друзья? «Ничего, прорвёмся!» — уже почти спокойно подумал я, не совсем отдавая себе отчёт, о чём думаю.

— Если я князь, — сказал я вслух, — то вы все — вече. Понимаете, ребята? И нечего замирать, как мыши перед ужом. Даром мы, что ли, ходили в походы? Представьте себе, что и это — такой же поход.

— Длиною в жизнь? — усмехнулась Ленка Черникова.

— Хотя бы и так, — ответил я. — Можно и с этой точки зрения смотреть. И вообще — тут у нас выбора нет.

— Этот мир — реальность, данная нам в ощущении, — добавил Вадим. — Те, кто постарше, поймут, что я сказал, а остальным и не надо.

— Олег, — подал голос Андрюшка Альхимович, — а как называлось племя, которое жило на тамбовских землях?

— Мордва, — ответил я. Игорь Мордвинцев потряс рукой.

— Сам ты мордва. Славянское!

— Вятичи, — понял я. Андрей усмехнулся и повёл вокруг рукой:

— Племя вятичей.

— Кочевое племя, — добавил Санёк задумчиво. Его худое, большеглазое лицо заострилось ещё сильнее. — У меня есть предложение. Не знаю, как кто, а я очень хочу разобраться, с какой тут стороны ветер дует.

— Суля по тому, что рассказали немцы — с юга, — заметил я.

— Именно, — кивнул Санек. — Вот туда и надо идти. И искать разгадку.

— В принципе я с тобой согласен, — тут же сказал Вадим. — Но мы мало знаем и не освоились тут. Я предлагаю найти постоянное место, а уж оттуда организовывать экспедиции.

— Какие ещё у кого предложения? — я опустил руку на эфес и понял, что это движение сделалось уже автоматическим.

— Искать союзников, — коротко сказал серёжка. — Своих, русских. Да и вообще всех, кто захочет… Если впереди — вечность, то можно действовать неспешно.

— Создавать государство? — посмотрел на него Вадим. Сергей кивнул.

— Олег, а что ты думаешь? — спросила Оля Жаворонкова.

— Перемещаться с места на место и собирать сведения, — медленно начал я. — Прости, Сергей, но ни в коем случае пока не обрастать союзниками. Если Йенс был прав, то этим мы привлечём внимание — и гибель. А на очередную группу кочевников никто не обратит внимания.

— Четыре предложения, — задумчиво сказала Кристина. — Голосуем?

— Девчонкам слова не давать, — объявил Олег Фирсов. Ленка Власенкова съездила ему по затылку.

— Ставлю на голосование предложение сани, — прервал я начавшуюся дискуссию. — Идти на юг сразу, разбираться с проблемой.

— Суть которой мы ни фига не понимаем, — вздохнул Колька.

— Без комментариев, — попросил я. Колька поднял руки.

За Саню проголосовали Сморч и Щусь — да и то подозреваю, что из личной солидарности. Даже Наташка развела руками:

— Извини, Саш.

— Предложение Вадима, — продолжил я. — Создать базу, обжиться.

Руки подняли Арнис, Игорь Мордвинцев, Андрей Альхимович, Андрей Соколов, Лена Черникова и Лена Рудь.

— Предложение Сергея, о создании государства, — снова подал голос я.

Колька, Ирина, Кристина и Лена Чередниченко проголосовали за Сергея. Я довольно посмотрел в землю, потом ещё раз обвёл всех взглядом:

— Моё предложение прошло, кажется. Значит — отправляемся в путь… Но я хочу сразу кое-что прояснить. Если кто-то не хочет идти… — но общий шумок прервал мои излияния в самом начале. — Тогда вот что. Вы меня выбрали князем. Вы — вече. Решать всё будем вместе. Но в экстремальной ситуации я буду приказывать. И повседневные вопросы стану решать сам. Опять-таки — кто против?

Снова одобрительно зашумели. А я вдруг с испугом подумал, что взваливаю на себя тяжёлую ношу. Не слишком ли тяжёлую?! И почему? Потому что умею фехтовать? Не самый сильный, не самый старший, не самый храбрый… Или прав был тот, кто сказал:

«Власть не берут — её подбирают!»?

Но мне не нужна власть над моими друзьями! Я стиснул зубы и снова заговорил, с трудом заставляя себя успокоиться:

— Значит, дальше. С завтрашнего дня у нас вводятся обязательные тренировки — по стрельбе, метанию ножей, фехтованию, боксу, самбо… Вообще — кто что умеет, тому и будет учить остальных. Это — обязательно.

— Это всё хорошо, — сказал Сергей. — Но куда мы отсюда пойдём дальше?

— А вот это давайте решим вместе, — я (с облегчением, если честно) сел, и Танюшка потихоньку пожала мне запястье.

Предложения посыпались градом — я даже слегка обалдел. Не знаю, чего тут было больше — обычной придури, ребяческой увлечённости или искреннего желания посмотреть новые земли. Санек, например, предложил отправиться в кругосветку — через Сибирь на Аляску…

— На берегу Атлантики построим корабль и вернёмся в Европу с запада, — совершенно спокойно уверял он, — если с зимовками — года через четыре вернёмся…

Санек в нашей компании был известен, как прожектёр чудовищных масштабов. Но на этот раз все моментально притихли и уставились на него. Саня заморгал:

— Да вы чего, я пошутил!!!

— А по-моему — хорошая идея, — сказал Андрюшка Альхимович. — Чего у нас тут навалом — так это времени.

— Не так много, как хочется думать, — неожиданно резко сказал Вадим и, вогнав в пенёк финку, обвёл всех взглядом. — Мы, по-моему, подзабыли, что тут идёт война. И дадут ли нам шастать туда-сюда — это вопрос. Мне кажется, излишнее любопытство тут наказуемо.

— Нас ещё надо наказать, — ответил Сморч. Вадим покосился на него:

— Думаешь, это будет так трудно?

— Это не тот вопрос, — вмешался я. — Ну куда вы опять съехали?! Мы решаем, куда идти. А не с кем воевать.

— Это, кстати, само собой решится, — поддержал меня Сергей. — Но мне идея с кругосветкой по душе, — он улыбнулся. — Всегда мечтал, если честно.

— Балдёж, — выразилась Ленка Рудь. Я видел, что глаза у всех отчётливо загорелись. Да и самого меня начало знакомо подёргивать изнутри — как бывало всегда, если впереди поход и решение на маршрут принято.

В конце концов — разве этого мало?

— Так, так, так! — сумел я снова прорезаться и овладеть общим вниманием. — Погодите орать, постойте! Лен, — окликнул я Власенкову, — вот что. Бери на себя хозяйство в нашем племени. Одежда там, продукты и прочее. Ну, ты же этим занималась всегда, вот и…

— «Всегда» под боком были какие-никакие магазины, — заметила Ленка. — Ладно, что тут говорить, дело-то общее…

— Оль… — повернулся я к Жаворонковой. Она вздохнула и махнула рукой:

— Ясно… Медицина на мне? Чувствую — ждут меня весёлые времена.

— Мы все не соскучимся, — обнадёжил я её. — Дальше. Я предлагаю двигаться на запад. Где-нибудь к середине сентября доберёмся до Карпат, оккупируем пещеру, запасёмся продуктами и зазимуем. А весной разберёмся, что делать дальше.

Кое-кто начал выступать за Сибирь снова, но Вадим подал голос:

— Тогда и надо было с фрицами идти. А раз не пошли — так «последуем, дружина, за князем».

— Личная просьба, — вздохнул я. — Я очень прошу до минимума свести моё титулование. Если кто забыл — меня зовут Олег. В крайнем случае — Леший.


Мохнатый шмель — на душистый хмель,
Мотылек — на вьюнок луговой,
А цыган идет, куда воля ведет,
Куда очи его глядят,
А цыган идет, куда воля ведет,
За своей цыганской звездой!
За звездой вослед он пройдет весь свет —
И к подруге придет назад.
От палаток таборных позади
К неизвестности впереди
(Восход нас ждет на краю пути) —
Уходи, цыган, уходи!
Полосатый змей — в расщелине скал,
Жеребец — на простор степей.
А цыганская дочь — за любимым в ночь,
По закону крови своей.
Дикий вепрь — в глушь торфяных болот,
Цапля серая — в камыши.
А цыганская дочь — за любимым в ночь,
По родству бродяжьей души.
И вдвоем по тропе, навстречу судьбе.
Не гадая в ад или в рай.
Так и надо идти, не страшась пути,
Хоть на край земли, хоть за край!
Так вперед! — за цыганской звездой кочевой —
К синим айсбергам стылых морей,
Где искрятся суда от намерзшего льда
Под сияньем полярных огней.
Так вперед — за цыганской звездой кочевой
До ревущих и южных широт,
Где свирепая буря, как божья метла,
Океанскую пыль метет.
Так вперед — за цыганской звездой кочевой —
На закат, где дрожат паруса,
И глаза глядят с бесприютной тоской,
В багровеющие небеса.
Так вперед! — за цыганской звездой кочевой —
На свиданье с зарей, на восток,
Где, тиха и нежна, розовеет волна,
На рассветный вползая песок.
Дикий сокол взмывает за облака,
В дебри леса уходит лось.
А мужчина должен подругу искать —
Исстари так повелось.
Мужчина должен подругу найти —
Летите, стрелы дорог!
Восход нас ждет на краю земли,
И земля — вся у наших ног.
Дж. Р. Киплинг

РАССКАЗ 5 Дорога

У похода есть начало —

А конца походу нет.

Мы прошли дорог немало,

Но огромен белый свет…

Туристская песня

* * *

Я читал рассказы Паустовского про Мещёру и мне она нравилась заочно. Я даже подумывал подбить ребят на поход в те места.

Теперь и подбивать не пришлось. Мы трети сутки шли по этой красоте. Пейзажи отличались только степенью заболоченности — от «по щиколотку» до «по грудь». Были, впрочем, ещё места, где через таинственные, полные тёмной торфяной и очень тёплой водой протоки приходилось переправляться вплавь. Для меня это было мучительно — хотя плавать и оказалось несложно, но я это так и не полюбил.

Со вчерашнего вечера шёл дождь. Ночь мы кантовались на каком-то относительно сухом пятачке — в смысле, в болото ложиться не пришлось. Во сне все пригрелись друг о друга под наваленными одеялами, но стоило пошевелиться — вновь наваливался сырой холод, от которого сперва просыпались, а потом, замучившись, перестали, но и во сне понимали: плохо, холодно, неудобно! Досаждали комары — это когда уже проснулись. Костёр развести оказалось невозможно, вяленое мясо подёрнулось плесенью. Его жевали, меланхолично отплёвываясь. Обувь, одежда — всё было сырое, я с трудом заставил не то что всех — себя самого вычистить оружие. Сталь ржавеет без ухода…

Потом — опять волочёмся по заболоченным километрам, которых тут на всех хватит. И то ополье у Волги, которое казалось концом света, сейчас вспоминалось, как лёгкий отдых.

Вообще — это чудовищно. Ноги давно одеревенели, ступни совершенно ничего не чувствовали. Болели бёдра и плечи — от постоянного напряжённого движения. От нас то и дело шарахались по воде ужи — серыми зигзагами, они плыли необычайно быстро, разбивая воду на широкие брызги. Сверху лило — комары, и те разбежались по кустам. Плавали над водой клочья тумана, и мы дважды с опаской огибали «нехорошие места».

Вот уж кого тут не могло быть — так это негров. Но ещё денёк вот так — и взмолишься, чтобы они появились…

Реальная опасность зазимовать в этих болотах выводила из себя. Кроме того, я опасливо подумывал (не афишируя свои мысли) — а что если в этом мире мещёрские болота тянутся, тянутся — и плавно смыкаются с белорусскими и карельскими? Хорошо ещё — не заболел никто; Олька усиленно пичкала всех отвратно-горькой ивовой корой, высушенной и перетёртой в порошок. Не знаю, это ли помогало, или что, но малярия (а в этих местах она была!) нас пока обходила стороной. Я молился всем, кому возможно, чтобы и дальше никто не приболел — в этом случае наше медленное передвижение грозило превратиться в переползание.

Меня нагнал Санёк. Толкнул локтем и негромко сказал:

— У Щуся зуб болит. По-моему, застудил ночью.

Я невольно потянул воздух и подумал о двух своих пломбах. Потом повёл глазами, нашёл Щуся. Тот тащился с кислой физиономией и то и дело прислонял левую щёку к плечу.

— Коренной? — хмуро поинтересовался я. Саня кивнул. — Ну а я что могу? Анальгина у меня нет. Вообще ничего нет. Пусть терпит, может, сам пройдёт.

— Угу, или заражение какое схватит, — многообещающе-зловеще предположил Саня.

— Выбей ему зуб кистенём, — предложил я. Санёк начинал меня злить. Кажется, он это понял и отстал в прямом и переносном смыслах. Я ускорил шаг и догнал идущую впереди Ольгу, по пути сказав Олегу Крыгину, который вздумал тащить скатку Ленки Власенковой: «Верни, каждый несёт своё."Подумал: этот мой тёзка старше меня почти на три года — мог ли я недавно предположить даже, что я вот так буду ему приказывать?

— Оль, — окликнул я её. Ольга повернула большеглазое, ещё сильнее похудевшее лицо, тряхнула «хвостами» на висках. — У Щуся зуб разболелся, ничего нет?

— Ничего, — огорчённо и озабоченно развела она руками. — И сейчас взять негде — тут ни фиалки, ни чеснока, ни хрена…

— …ни хрена, — задумчиво переставил я ударение. — Плохо, товарищ санинструктор. А если боец окочурится?

— Ну, я что-нибудь попробую, — без особой надежды пообещала Ольга. Я кивнул и побрёл вперёд, в голову колонны, смотреть, как там остальные.

Если честно — никак. Это слово лучше всего определяло состояние нашей компании, как, например, отлично подходил нынешнему дождю высказанный Саней в его адрес эпитет «мокрый». Вы не замечали, что бывает просто дождь, а бывает дождь мокрый? Это если цель пути очень далеко, негде высушиться и не светит приличный ночлег…

Не дай бог, кто-нибудь всё-таки заболеет.


* * *

Мы шли до самой темноты, надеясь набрести хоть на пятачок относительно сухого места. Ничего подобного, шиш-два-оп. Стемнело окончательно, передвижение стало вообще невозможным, и мы остановились.

По колено в воде. Под дождём.

— Что ж, — вздохнул я в темноту. — Надо располагаться на ночлег.

Ответом было вдумчивое сопение и неясные реплики. Потом Валька Северцева спросила:

— А как?.. Коль, возьми куртку, тебе же холодно…

— Ничего, — ответил Самодуров, — всё в норме…

— Разбираем остатки мяса, — скомандовал я. — Никто не потерялся?

— Больно, блин, — отозвался Щусь хнычущим голосом. — Очень. Я рот-то еле открываю, а тут есть надо…

— Не ешь, — бесчувственно заметил Олег Фирсов.

Мясо я различал плохо, и слава богу — на ощупь оно осталось склизким даже когда я промыл его в воде. Танюшка с плюханьем подошла ко мне, жуя на ходу. Я протянул ей половину куска, которую не успел сжевать:

— Хочешь?

— Нет, ешь, — она помотала головой. — Ну что, нам, кажется, правда тут спать?

Я запихнул остаток мяса в рот и, наклонившись, сполоснул пальцы. Передёрнул невольно плечами:

— Не «кажется», Тань, а «точно»…

…Такой жуткой ночёвки у меня до сих пор не было. Мы не спали и не бодрствовали. К счастью, вокруг росло множество кустов — плотных, как матрас — и мы просто ложились на них, раскинув руки крестом. Сверху лило и капало. Кусты постепенно разъезжались под тяжестью тел — минут через десять просыпаешься от тошнотного чувства падения и меняешь место. Прошлая ночь казалась теперь верхом удобства. Окружающее превратилось в тягостный дурной сон. Помню, что Щусь начал подвывать часа в два. Он бродил вокруг по воде и издавал звуки, при которых у меня возникали стойкие ассоциации с призраком. Его вяло ругали и одновременно жалели. Я слышал сквозь дрёму, как Щусь плаксиво заорал: «Да сделайте что-нибу-у-у-удь!!!» Открыл глаза и обнаружил, что постепенно и неохотно начинает рассветать. Дождь прекратился, но небо по-прежнему скрывали тучи. Хотелось есть.

Щусю разнесло щёку. Судя по всему, он уже успел пореветь как следует. Олька исследовала его открытый рот. Рядом с заинтересованным видом стоял Саня.

Я потащился чистить зубы, попутно сломав веточку и разлохматив её кончик…

… - Надо драть, — сказал Саня, снова и снова промывая и вытирая свой складник. Щусь, пританцовывавший на месте, неистово закивал. Он, судя по всему, был согласен с чем угодно, лишь бы прекратилась боль.

— Чем? — спросила Ольга.

— Подрежу десну, — невозмутимо сказал Саня. — Ник, — окликнул он Кольку, — дай свой нож.

Колька подошёл, доставая из ножен охотничий нож. Санёк жестом фокусника открыл на ножнах клещи для гильз.

— Господи, — Ольга поморщилась.

— Да я сам всё сделаю, — Саня пощёлкал клещами, повернувшись к Щусю: — Ну как, рвём?

— Щусь снова закивал — со скоростью дятла. — Подержите его.

Я, если честно, отвернулся. Щусь замычал. Санёк что-то буркнул, потом послышался отчётливый хруст. Мычание перешло в вопль, тут же оборвавшийся. По звукам ощущение было такое, словно Щуся прирезали.

Я повернулся. Щусь отплёвывался струйками крови, но лицо у него было счастливое!

— Пеестаэт боэть, — радостно объявил он и вновь сплюнул в воду. К быстро расходящемуся кровавому пятну плыла пиявка. Саня с интересом рассматривал, держа в отставленной руке, щипцы с зубом. Можно было различить, что зуб с солидным «дуплом».

— Регулярно посещайте стоматолога, — сообщил Саня и подал зуб Щусю: — На. Проденешь нитку и будешь носить на шее.

Щусь шарахнулся от зуба, как от змеи. Продолжая сплёвывать, наклонился к воде — прополоскать рот, но Олька не поленилась отвесить ему пинка:

— Инфекцию занесёшь, дебил! Подожди до стоянки, кипячёной прополощешь…

— Жрать нечего вообще, — доложила Ленка Власенкова, мало обращавшая внимания на страдания Щуся и операции Сани.

— Придётся харчить дары природы, — сказал Андрюшка Альхимович. — Вон рогоза сколько кругом…

…Ближе к вечеру местность пошла на подъём, стала посуше, появились сосёнки, а потом нашим глазам открылась озёрная гладь. Узкое лесное озеро в рамке лесов лежало перед нами, как брошенный в зелёный бархат клинок. Вдали было видно, что это озеро узкой протокой переходит в ещё одно.

— Не помню такого, — сказал Андрей. Он стоял рядом со мной, и его лицо отражало настоящее смятение. — Не помню, чтобы в Мещёре были такие озёра…

— Отдохнём здесь, — со вздохом сказал я, тяжело сбрасывая на траву скатку и ремни. Как по заказу — в центре неба, прямо над головами, в зените, возникло круглое, пронзительно-голубое пятно, похожее на глаз — и пошло расширяться во все стороны, странно и красиво. Плеснуло солнцем — и вот уже небо над нами полностью чистое, насколько видит глаз. В лесу обрадованно заорали птицы, и я так же обрадовано крикнул:

— Собираем дрова!..

…Собрали не только дрова — отыскались грибы и щавель, а Игорёк Мордвинцев, появившийся последним, приволок здоровенного линя, встреченного восторженными воплями. Сырые дрова не желали гореть, но после упорных долгих усилий занялись целых два костра — один для нас и готовки, второй — для сушки вымокшего, в первую очередь — одеял. Как обычно бывает с сырыми дровами, костёр давал много жара. По краю забулькали котелки с супом, и Ленка Власенкова уже досадовала, что нет большого котла. Линя обмазывали глиной…

— Соль кончилась…

— Кинь мне нож, я свой на ремне забыл…

— А что, тут неплохо вообще-то…

— Слушайте анекдот…

— Ещё бы постираться…

— У меня носки поехали…

— Вот интересно, когда кончатся эти болота?..

— А как мы на ту сторону попадём?..

— Я вот думаю — лучше тут не задерживаться…

Солнце садилось в воду. От него легла по воде алая дорожка — местами играла рыба. На противоположном берегу озера появилось небольшое стадо оленей — они спустились на водопой.

— Сколько же тут всё-таки живности, — немного удивлённо даже произнесла Кристина — она сидела, привалившись спиной и затылком к спине и затылку Севера. — И ради бога, мальчишки, ни слова об охоте!

Колька Самодуров, уже открывший рот, захлопнул его с отчётливым стуком. Все засмеялись.

— Значит, — философски решил Андрюшка Соколов, — мы не такие уж и голодные… Щусина, прекрати плеваться.

— Ему нужно, — вступилась Олька, пододвигая ближе к огню ноги и шевеля пальцами. Наша медсестра уже успела подсунуть что-то для полоскания, чем Щусь и плевался.

Разговора в целом не получилось. Прошлые две ночи навалились на нас, как только мы поели. Едва перетаскивая самих себя, мы начали устраиваться на ночлег у костров, заворачиваясь в высохшие, жёсткие, горячие одеяла. У меня вяло шевельнулась мысль, что надо бы расставить часовых, но внезапно не стало сил даже ворочать языком. Хотелось надеяться, что болота кончились, но слабо верилось в это. Впрочем, это и не беспокоило почти совсем — я так намотался, что уснул, даже не устроившись толком.


* * *

— Проснись, Олег, проснись.

Шёпот ввинчивался в уши надоедливо и упрямо. Я хотел было отмахнуться, но сообразил, что это шёпот Вадима, повернулся на спину и, открыв глаза, отпихнул одеяло с лица.

Вокруг был туман — я лежал в этом тумане и не мог различить, где шевелятся его пласты, а где — лицо Вадима. Солнце, судя по всему, ещё не вставало.

— Что случилось? — я поднялся на локте, а левой рукой нашарил наган.

— Негры, — выдохнул Вадим. — За двести метров отсюда, на берегу. Я поссать отошёл, а они как раз причаливают.

Я уже сидел.

— Сколько?

— Три лодки, штук восемнадцать. А костёр-то у нас ещё дымит. В тумане воняет же!

— Поднимай всех, скорее, — я вскочил, хватая от костра штаны. — И тихо! — добавил я через плечо.

Сейчас я услышал негров. И они, судя по всему, нас не видели, не слышали и не чуяли — по крайней мере, разговаривали они громко и назойливо, чем-то хрустели, булькали и стучали. За двести метров было слышно, значит — точно не знают о нас… Вокруг уже возилась вся наша компания, слышались перешёптывание и стальной шорох.

— Девчонки, оставайтесь здесь, — я не стал надевать куртку, взвёл курок нагана об эфес палаша.

— Может, не надо нападать? — быстро спросила Валька.

— Они всё равно начнут шарить кругом и нас найдут, — отрезал Саня, примеряя на руке дагу. — Олег, ты бы нас поучил двумя руками фехтовать.

— Потом, — отрезал я, разминая ногу с носка на пятку. — Пошли. Держитесь плотнее.

И я первым пошёл через туман…

…Вообще-то мы успели убедиться, что негры — довольно фиговые бойцы. Они громко вопят, скалят зубы и активно размахивают железками, но легко побиваются даже с минимальным опытом дворового «фехтования», если к нему приплюсовать решимость и безоглядный напор. Главное — не дать себе испугаться. А тут и вообще делать нечего, нас — пятнадцать, их восемнадцать…

…Нет, негры точно были полными лохами в лесных делах. Уж не знаю, как они в тумане за двести метров могли не учуять ещё дымивший костёр — но это факт. Они выволокли на берег три украшенных сухими головами лодки и сами начали разжигать костёр, перекликаясь и скрежещущее хохоча. Я, кстати, подумал обеспокоено, что негры-то, как ни крути, обнаглели по какой-то причине до предела, раз забираются в такие места, как мещёрские болота.

Первый негр попался нам навстречу — с охапкой хвороста из-за которой ничего не видел. Я заколол его одним ударом, отметив равнодушно, что уже совсем ничего не испытываю от убийства — кроме удовлетворения от точного выпада.

Наверное, это страшно. Но, может быть, так и лучше…

Я показал руками в стороны, чтобы разошлись в цепь. Слышно было, как мальчишки с лёгким шорохом разбегались в стороны. Я даже заметил, какое недовольное лицо у Андрюшки Альхимовича — на его взгляд наши слишком шумели.

Негры нас не слышали. Кто-то у разгорающегося костра начал диким голосом орать — до меня не сразу дошло, что это просто зовут пропавшего.

— Всё, — пробормотал я, перекладывая наган в правую руку и вонзая палаш в землю у ног. Поднял оружие обеими руками. Колька, возникший рядом, держал наготове свою вертикалку. — Два выстрела, и хватит. — прошептал я ему. До негров оставалось шагов полсотни, и у меня было сильнейшее желание опустошить по ним барабан… Странное чувство — думать о патронах. Зимой я купил ведро насыпкой с верхом у сторожа института ГА за бутылку водки 0,75. Ведро патронов к своей «тозушке». Сейчас бы её сюда…

«Два выстрела, — решил я, целясь в вылезающего из лодки высоченного негра с куском мяса — по-моему, оленьей ляжкой. — Вот первый…»

…Выстрелов «нагана» я не слышал — их глушил грохот Колькиной «зброёвки», выбрасывавшей в утренний туман целые снопы пламени. Но я видел, как негр с ляжкой, словно поскользнувшись, упал в воду, и второй, в которого я целился, схватился за плечо и закрутился волчком. А дальше я бежал, ухитрившись запихнуть наган в кобуру и выхватить дагу. Саня просил научить драться обеими руками, а я и сам умею это только по книжкам…

Кто-то попал — специально, случайно, не поймёшь — в костёр, разлетелись взрывающиеся искрами головёшки. Длинное тело негра перелетело через лежащий на прибрежной траве хворост, сверху прыгнул кто-то из наших… Лязгнула в первый раз сталь. О мой палаш ударился ятаган негра с вытаращенными, какими-то белёсыми, как у варёной рыбы, глазами. Удар был сильный, я его едва удержал и тут же перерезал негру локоть ударом даги — ага, а я и не думал, что она достаточно тяжёлая, чтобы рубить… Негр согнулся, и я, не глядя, махнул его палашом по шее. Ко мне мчался ещё один, но вдруг в середине лба у него открылось круглое отверстие, из которого толчком прыгнула струйка крови, и негр завалился ничком. Выстрела я не слышал, но, оглянувшись, увидел на линии кустов фигуры девчонок — кто-то из них разрядил аркебузу…

— Вот так всегда! — я сердито махнул палашом, крутнувшись на месте. — Так всегда — разойдёшься, а драться, блин, уже не с кем!

Живых негров вокруг в самом деле не осталось. Или они притворялись, или и правда все были убиты. Я вместо того, чтобы проверить это, заорал на Танюшку:

— Ты чего сюда припёрлась?! — потом переключился: — Вы все вообще чего сюда, девчонки, ну?!.

— Я его застрелила, — вместо ответа обморочным голосом сказала Ленка Рудь и, уронив аркебузу, села на траву. Я растерянно заткнулся; девчонки окружили её жалеющим кольцом.

— Меня зацепили, — кривясь, сказал Олег Крыгин. Совсем рассвело, и я увидел, обернувшись, что он очень бледный. Длинная шпага лежала у его ног, обутых в кроссовки, а правой рукой с широко расставленными пальцами Олег зажимал левое плечо. На одежде расплывалось тёмное, длинное, масляно блестевшее пятно.

— Олька! — закричал Вадим, поддерживая моего тёзку, хотя он вроде бы не очень-то в этом и нуждался. — Да Олька же!

— Меня тоже задели, — спокойным голосом сказал Санёк. Около него топтался Сморч, неуклюже пытавшийся помочь. Саня был ранен в грудь, но выглядел совершенно обыкновенно.

Первой из девчонок к Олегу успела Ленка Власенкова. Я на это обратил внимание, но тут же переключился на Кольку Самодурова. Он стоял, упершись руками в колени и сплёвывал в траву, снова и снова мотая головой.

— Ты чего? — подошёл я. Колька ещё раз сплюнул и с усилием качнул головой в сторону лежащего в траве трупа. Я взглянул и мне всё сразу стало ясно — ударом своего «бородатого» топора Колька размозжил негру голову. Зрелище было ещё то даже для привычного охотника, каким он был. К нам уже спешила Валюшка, лицо у неё выглядело встревоженным, и я подтолкнул Кольку к ней: — Иди, иди, топор потом заберёшь… Давай, Коль, приходи в себя… Оль, что там?!

— Не мешай, — отозвалась Олька. Она что-то делала с плечом сидящего на носу лодки Олега Крыгина. Стоявшая рядом Ленка спросила жалобно:

— Больно?

— Жжёт и дёргает, — информировал Власенкову Олег.

— Тебя не задели? — услышал я и, обернувшись, увидел Танюшку. Она держала на плече разряженную аркебузу.

— Нет, — сердито ответил я. — Ты зачем прибежала сюда?

— Так, — она пожала плечами.

— Я думал, это ты выстрелила. — признался я. Танюшка помотала головой:

— Я не успела.

— Ну и хорошо, — буркнул я, отворачиваясь. Я хотел ещё добавить, что девчонки не должны убивать, но постеснялся — мне показалось, что это прозвучало бы патетически.

— Ну, вот и решился вопрос с переправой, — вполне бодро сказал Андрей Альхимович, подходя ко мне. — В два рейса на лодках — и всё.


Мы в такие шагали дали,
Что не очень-то и дойдёшь.
Мы в засаде годами ждали,
Невзирая на снег и дождь.
Мы в воде ледяной не плачем
И в огне почти не горим:
Мы — охотники за удачей,
Птицей цвета ультрамарин!
Говорят, что за эти годы
Синей птицы пропал и след,
Что в анналах родной природы
Этой твари в помине нет,
Говорят, что в дальние страны
Подалась она навсегда!
Только мы заявляем прямо —
Это полная ерунда!
Стала пуганой птица-удача
И не верит чужим рукам…
Да и как же ей быть иначе?
Браконьеры и тут и там!
Отвернёшься — она обманет,
И вот уже навсегда ушла…
И только небо тебя поманит
Синим взмахом её крыла!
Андрей Макаревич

* * *

Андрей Альхимович не ошибался, когда говорил, что не помнит в Мещёре таких озёр. Мы, переправившись на другой берег, бросили лодки и настроились было снова на болота, но вместо этого местность резко пошла на подъём, болотная растительность сменилась плотными кряжистыми дубами, стройными ясенями, можжевельником, и Наташка Мигачёва вдруг удивлённо сказала:

— Эй, это же Воробьёвы Горы!

Мы все остановились и заоглядывались. Больше половины из нас бывали в Москве, а кто не бывал — видел, конечно, фотографии и кино.

— Так мы что, в Москве? — удивлённо спросил кто-то.

— Это точно Воробьёвы Горы, — уверенно сказала Наташка. — Вон там, — она вытянула смуглую руку, — университет стоит. Только тех озёр, — она ткнула за спину, — в наших местах нет.

Мы притихли, снова и снова оглядываясь и привыкая к мысли, что в самом деле находимся там, где должна располагаться Москва. Если честно, сделать это оказалось не-легко.

— Ребята, — задумчиво подал голос Андрюшка Соколов, — а может, тут зазимуем? Я помню, где-то читал, тут есть пещеры…

— Есть, — подтвердил Вадим. — Карстовые, но в них не зазимуешь. Это просто дырки в земле… По-моему, отсюда надо держать южнее, тогда мы выйдем к Карпатам через Белоруссию.

— Придётся переправляться через Десну, Днепр и Припять, — вспомнила Танюшка, наш образцовый географ, — а потом идти полесскими болотами.

— Ну, через реки всё равно переправляться, — возразил Вадим. — А если брать в обход болот, то мы до ноября будем идти.

Мы разговаривали уже продолжая движение. Я, кстати, мысленно корил себя, что не приказал восстановить нормальный порядок движения, едва мы вышли из болот — так и шли толпой… Ладно, потом.

Я сам в Москве не был и не ожидал, что Воробьёвы Горы такие высокие — правда горы. Или, может, так мне показалось после болот, кто его знает. Но, во всяком случае, видно было во все стороны великолепно. На юго-западе равнинный лес плавно поднимался на холмы Среднерусской возвышенности и таял в голубой дымке августовского полдня.

— Дым, — Игорь Басаргин выкинул руку. — Смотрите — там… и там.

Мы вгляделись. Игорь был прав. В десятке километров на запад и примерно в два раза больше — на юго-запад тянулись вверх дымки. А ещё через несколько секунд я увидел километрах в трёх, на лесной проплешине, приземистую каменную башню.

После долгих недель почти полного безлюдья местность перед нами казалась мегаполисом.

— Негритянские стоянки? — спросил Сергей.

— Вряд ли, — Игорь Мордвинцев смотрел, приставив ладони к бровям «домиком». — Знаете, вот тут… которая ближе… я, по-моему, вижу частокол.

— Пойдём сначала к башне, — предложил Олег Фирсов.

— Тань, — я подошёл к ней, — по-моему, эта башня похожа на ту. Ну, где мы оружие нашли.

— Похожа, — согласилась она. — Каменная… вот интересно, как же они тут из камня строят?


* * *

Башня в самом деле была похожа. Только она оказалась полуразрушена — на две трети обвалилась та сторона, которую мы не видели с Воробьёвых. Неизвестно, кто приложил к этому руку, но подальше мы нашли семь могил, над которыми возвышались полусъеденные ржавчиной крестовины вонзённых мечей. Только по ним мы и опознали могилы — время давно превратило их в сглаженные зелёные бугорки.

Но над входом в башню я снова обнаружил английского леопарда. Мне вспомнились слова Йенса — о том, что тут не может существовать государственных образований. Но вот пожалуйста — на территории России, разделённые сотнями километров, стоят две каменные башни с одним и тем же геральдическим знаком…

…Никто из нас не испугался могил, да и глупо это было бы. Просто немного грустно стало смотреть на эти холмики, и все как-то сразу заторопились уходить дальше. Игорь Басаргин задержался, склонив голову и пощёлкивая ногтем — неровно обрезанным — по рукояти одного из метательных ножей на груди. Я подошёл к нему и хлопнул по плечу:

— Ты чего? Ба-асс…

— А? — Игорь вздрогнул и посмотрел на меня рассеянным взглядом. Потом снова уставился на могилы и прочёл:

— На могилах стихают столетий шаги…
Здесь давно примирились былые враги.
Их минует горячечных дней череда.
За порогом земным остаётся вражда.
И ничтожная ревность о том, кто сильней,
Растворилась в дыму погребальных огней…
Об утраченных царствах никто не скорбит.
Там, где вечность — не место для мелких обид…
…А наследников мчит по земле суета!
И клянутся, болезные, с пеной у рта —
На могилах клянутся в кровавом чаду
До последнего срока продолжить вражду!
Неприятелей давних мечу и огню
Беспощадно, жестоко предать на корню,
И в сраженьях вернуть золотые венцы!..
…Ибо так сыновьям завещали отцы.

* * *

Балок — приземистое, но широкое строение, окна которого были закрыты ставнями, крытое серым осиновым гонтом — отыскался в полукилометре от башни. К низкому крыльцу вела полузаросшая тропинка, выходившая из кустов малинника.

Внутри оказалось сухо, полутемно и пусто. Центр единственной комнаты занимал большой стол, окантованный скамейками, угол — очаг, не печка, сложенный из почерневших камней. Под закопчённым потолком шли антресоли — вернее, это как-то по-другому называется, но мне вспомнились именно «антресоли».

— Ни фига себе, — присвистнул Санёк, внимательно оглядываясь. — Приют странников…

Около очага оказались сложены дрова, а выше обнаружилось волоковое оконце. Пока некоторые распахивали ставни на ремённых петлях, девчонки начали копаться на этих самых антресолях, перемазались сажей, но — к общему удивлению — обнаружили две пустые консервные банки, грубый берестяной туесок с солью, пачку свечей-самолепок (слегка подслипшихся, но вполне пригодных), ржавые ножницы, несколько мотков крепких ниток (ни единой иголки!) и целую россыпь каких-то твёрдо постукивающих чёрных пластинок размером в пол-руки. Эти пластинки мы опознали, как закопчённые до невозможности куски рыбы неизвестной национальной принадлежности (забегая вперёд, скажу, что рыба так и не раскрыла тайны своего происхождения, но оказалась очень твёрдой и очень вкусной) С улицы всунулся Серёжка и радостно оповестил:

— Э! Народ! А тут сзади баня прилеплена — настоящая, честное слово!

Ленка Власенкова оживилась и испарилась с половиной девчонок.

— Сейчас заставят таскать воду, — проницательно заметил Сморч, — и дрова колоть до опупения.

Его сетований никто не поддержал. Если честно, мы, как и большинство мальчишек, не отличались особой чистоплотностью, но полтора месяца мыться только в речках, холодной водой, от случая к случаю — это слишком.

Щусь тем временем извлёк из одной банки (где искал тушёнку, надо думать) листок бумаги и озадаченно на него уставился.

— Дай сюда, пень! — перегнувшись через стол, я выхватил у него листок и быстро подошёл к окну. В меня засопели сразу со всех сторон. — Свет не закрывайте!

Пожелтевший листок из блокнота был украшен в левом верхнем углу блёклым рисунком — плотина Днепрогэса. Я такие блокноты знаю — на каждом листке изображено какое-нибудь здание, музей, памятник и прочее. Что-то, очень похожее на ностальгию, охватило меня при виде побледневших строчек, написанных самой обычной пастой… Я перевёл дыхание и начал читать вслух:

— 23 июня 1985 года. Оставаться здесь больше не можем. Уходим на ю.-з. — юго-запад, наверное… Если кто найдёт то, что мы оставили — пользуйтесь и удачи вам, кто бы вы ни были. Не теряйте надежды и держитесь вместе. Может быть, когда-нибудь вернёмся. Игорь Дашкевич, 15 лет. Всего нас пятеро, из парней остался я один.

Я сложил бумагу и убрал её в банку. Вадим, ни слова не говоря, достал складник и, открыв его, отошёл к стене, где начал вырезать почти сакраментальное «здесь были…», приобрётшее тут совсем иной смысл. Настроение как-то подскисло. Санёк (он, по-моему, просто не хотел признавать, что его мучает рана) завалился в углу на одеяла. Олег Крыгин присел и начал осторожно высвобождать раненое плечо. Игорь Северцев с Кристиной, взяв аркебузы Танюшки и Вальки, объявили, что идут на охоту, с ними заторопился Андрюшка Альхимович, сказав, что попробует насторожить ловушки. Я крикнул им, чтобы далеко не уходили, но проследить не получилось — появился Игорь Мордвинцев и знаками вызвал меня наружу.

— Пошли посмотришь, — таинственно сообщил он. — Тут с полкилометра по ручью.

Я удивился, но попёрся следом. Ручей тёк недалеко, за теми кустами малины, из-за которых мы вышли, но в стороне. Вдоль берега была песчаная отмель, мы по ней и пошли, держа оружие наготове — это, кажется, стало уже привычкой. Игорь молчал, но явно волновался, и я заволновался тоже — что он хочет мне показать-то?! Редкостно огромную рыбу?

— Мордва, — не выдержал я, — мы куда прёмся?

— А вот, пришли, — тихо сказал он, отодвигая ветви ивы. — Смотри и удивляйся.

Нет, я не очень удивился. Просто на небольшой весёленькой полянке, где часто летали довольные жизнью пчёлы, стояли в траве на пеньках шесть серовато-жёлтых ульев. Настоящих.

— Ульи, — пожал я плечами. — Так мы же знали, что тут есть люди.

— Да я не про это, — он отмахнулся. — Ну, ты же знаешь, у моего деда… — он сбился, перевёл дыхание и твёрдо продолжил: — У него в Дербене пасека.

— Ну, знаю, — я вспомнил очень вкусный мёд, который часто притаскивал Игорь, и тут же стал посматривать на ульи с эгоистичным интересом. — И что?

— А то, что он про это дело — ну, про пчеловодство — целую библиотеку собрал. Ну и я читал, конечно… Ну, это. В наших местах все — и мордва, и русские — ульи делали из обрубков колод. А тут смотри?

Я пригляделся и понял, что ульи сплетены из соломенных жгутов — а я сразу и не сообразил.

— Понял теперь? — двинул бровями Игорь.

— По-онял… — протянул я. — Ульи плели скандинавы, германцы… прибалты, кажется…

— Да не кажется, а точно, — кивнул Мордвинцев. — Тут где-то родня Арниса.

— Ну, не факт, может, и немцы, — возразил я. — А если прибалты — так это ещё и лучше, они тоже из Союза.

— Может, и так, — кивнул Игорь. — Ладно, я просто тебе хотел это показать…

…Баня в самом деле работала, и Сморч оказался пророком. Правда, дров оказалось немало запасено в предбаннике, но воду пришлось таскать котелками (!!!) и двумя рассохшимися бадейками, найденными там же. Меня это дело миновало, раненых — тоже (Олег Крыгин порывался помочь, а Саня наоборот — сделал вид, что уснул, измученный страшными болями), поэтому я, помотавшись без дела, сел затачивать все подряд клинки осколком найденного ещё у Волги песчаника.

Вжикая камнем по кромкам и стараясь уберечь пальцы, я думал о всяком-разном — благо, работа не мешала. Мысли отнюдь не все были радостные — всплыл образ могилы. Нет, всё-таки страшно, если честно, думать, что рано или поздно, но неизбежно твоя жизнь закончится гибелью. Не просто смертью, а именно гибелью — и неизбежно.

Мерзкая мысль, можете мне поверить. Но я отпихнулся от неё и всерьёз задумался, что зимовать можно и здесь, а не волочься на Карпаты, тем более, что я про них просто так сказал.

Подошла Танюшка — в ковбойке с подвёрнутыми рукавами, подкатанных джинсах и босиком. Встала рядом, прислонившись плечом к дверному косяку — молча, но это было уютное молчание, тёплое, как наступавший летний вечер. Арнис, разведя неподалёку небольшой костерок, «отпускал» иголку, собираясь её превратить в хирургическую по заказу Ольги. За домом булькали водой, смеялись и неразборчиво переговаривались. Андрюшка Соколов с Ленкой Черниковой по-хозяйски возились с ремнями на ставнях.

— А вообще-то здорово, что мы все вместе, — тихо сказал я.

— Здорово, — согласилась Танюшка. Я посмотрел на неё снизу вверх — волосы упали мне на глаза. — А как ты оброс — я у тебя таких ещё и не видала!

Это было правдой. У меня уже к началу каникул оказались длинные волосы, а прошло-то два половиной месяца — они отросли до кончика носа и до плеч. Ухаживать за волосами я не умел, да и проблематично тут это было. Поэтому я просто пожал плечами.

— А давай я тебе их подкорочу, — предложила Танюшка и чиркнула сзади по шее, — вот до сих пор. Я постараюсь поровнее.

От этого мимолётного прикосновения у меня захватило дух. Я смог только молча кивнуть. Татьяна сбегала в дом и, притащив ножницы, спихнула меня на нижнюю ступеньку, а сама устроилась выше и перехватила пальцами мои волосы сзади.

Я закрыл глаза и поплыл, мечтая только об одном — чтобы никто не полез с какими-нибудь неотложными проблемами или просьбой показать, как фехтовать. Только не сейчас… Пусть она там как хочет меня кромсает, только бы подольше вот так перебирала пряди волос, мимолётно касаясь шеи, висков, щёк, лба и сосредоточенно сопя. Я даже не замечал, что ножницы тупые и дёргают.

— Вот так лучше, — сказала наконец Танюшка.

— Чего?.. — сонно спросил я и, помедлив, откинул голову ей на колени. На миг почувствовал, как напряглись ноги девчонки… но тут же расслабились, и я, запрокинув лицо, увидел, что и она привалилась спиной к косяку, задумчиво глядя в лес своими зелёными глазами. А руку… руку, помедлив, положила мне на плечо.

«Только бы никого не принесло!!!» — взмолился я.

Принесло, конечно же — вернулся Андрей Альхимович, и я оттолкнулся затылком от танюшкиных колен. Посмотрел на неё — ощущение было такое, что… ничего и не было. Взгляд Татьяны стал деловитым, она перешагнула через меня и отправилась куда-то, по пути громко вопрошая, нашли или нет орляк. Я подумал, что это и в самом деле вопрос — мыла-то у нас не было, а без мыла, как говорил один знакомый нам дед, «не мытьё, а одно паскудство». Только, если честно, мне сейчас было плевать на всё. А тут вдобавок мне попался на глаза Серёжка — он скромненько целовался у малинника с Ленкой, пользуясь тем, что большинство людей у бани. Причём целовались они самым настоящим образом «взасос». Я мысленно взвыл, запустил очередным клинком — как раз сергеевой дагой — в стену и убежал в дом, едва не сбив с ног Щуся, который нагло завопил вслед: «Ну ты чё — дурак?!» — и не получил по шее.


* * *

Девчонки оккупировали баню первыми, демонстративно заложив дверь поленом изнутри, после чего из окна интенсивно повалили пар и дым, словно там раскочегаривали котёл паровоза. Мы, поглядывая на приземистое помещение и похмыкивая, занялись делами по хозяйству, тем более что как раз тут Север с Кристиной притащили оленя и трёх глухарей, весом почти равных оленю.

— Слушай, — обратился ко мне Вадим, — а что если на зимовку определиться тут? Мне кажется, место неплохое…

— Знаешь, я уже об этом думал, — признался я. — Завтра попробуем определиться с соседями, а там посмотрим.

Вадим кивнул. Мы разожгли костёр снаружи, а то спать будет невозможно — и занялись приготовлением оленины и птичек. Это мы умели не хуже девчонок, тем более, что Кристина принесла и можжевеловых ягод, с которыми мясо приобретает совершенно изысканный вкус.

В медленно тающем вечернем свете наш лагерь приобрёл вид разбойничьей стоянки из какого-нибудь фильма о временах Ивана Грозного или Алексея Тишайшего. Сходство усугублялось тем, что многие бездумно затачивали клинки. Кое-кто лежал, живописно раскинувшись или подперев рукой голову, у огня. Очевидно, сходство заметил не только я, потому что Игорь Северцев вдруг полушутливо завёл монотонным голосом, потряхивая головой:

— Ой — ты взойди-взойди, солнце красное!
Обогрей ты нас, людей бедных,
Людей бедных — людей беглых…
Ой, да мы не воры, да и не разбойнички… —

Север на секунду запнулся и допел: —

…Да батьки Лешего да мы работнички…

Я кинул в него веткой, но не нарушил общего настроения — посыпались славянофильские реплики:

— Эх, да жись наша поломатая…

— По лесам да буеракам, ровно волки, рыщем…

— Нет у нас, сирых, хучь норы какой…

— Ой, Русь-матушка, что ж ты к нам да так неласкова…

— Счас бы кофе с булочкой, да на печку с дурочкой, — не в тему ляпнул Сморч и, когда все отсмеялись, Север опять затянул знаменитую:

— Пусть нету ни кола и ни двора —
Зато не платят никому налоги
Работники ножа и топора,
Романтики большой дороги!

— а все грянули припев разухабистыми голосами:

— Не же-ла-ем
жить
по-другому!
Не желаем жить — по другому
Ходим мы,
По краю ходим мы, по краю —
Род-но-му-у!!!

— Север! — Вадим под общий смех осторожно рванул на груди ковбойку, уткнулся лицом в плечо улыбающегося Игоря и замотал головой: — Пой, Север! Песен хочу!!! Потешь душу мою больную!!!

— Нам лижут пятки языки костра —
За что же так не любят недотроги
Работников ножа и топора,
Романтиков большой дороги?!

— и под общий припев Саня начал жонглировать взятой у Сморча финкой.

Допели песню. Потом Игорь Северцев помахал рукой, сел удобнее, опершись на притащенный сухой пень за спиной и задумался. Это означило, что сейчас он будет петь серьёзное; примолк даже неугомонный Щусь. Потом Север поднял голову, обвёл нас блеснувшими глазами…


Нам уготовано, мальчик мой,
Лёгкое это бремя —
Двигаться вверх по одной прямой,
Имя которой — Время.
Памяти с ней не совладать.
Значит — нам повезло…
Время учит нас забывать
Всё — и добро, и зло…
Встречи, прощанья — какое там!
Даже не вспомнить лица…
И только вещи, верные нам,
Помнят всё до конца.
Помнят всё до конца…
Помнит лодка причал, а весло
Помнит воду реки…
Помнит бумага перо, а перо
Помнит тепло руки…
Стены и крыша помнят людей,
Каждого — в свой срок…
Помнит Дорога ушедших по ней,
Помнит выстрел курок…
Только проносится день за днём,
Значит — не пробил час…
Вещи тогда молчат о своём
И не тревожат нас…
Могут проснуться они летним днём
Или среди зимы,
Чтобы напомнить нам обо всём,
Что забыли мы…
Андрей Макаревич

* * *

Девчонки оставили после себя в бане чистоту и порядок с остатками пара, который некоторые любители начали тут же нагнетать вновь и преуспели в этом (дверь мы поленом закладывать не стали, хотя в предбаннике девчонки стирали наши и свои вещи).

Я сам парилку всегда терпеть не мог. В ней у меня возникало ощущение, что уши плавно сворачиваются в трубочки, из которых со свистом начинает выходит пар. Я забился в уголок и занялся тем, для чего всегда использовал баню — мытьём, хотя чан с горячей водой приходилось искать на ощупь. Похоже так же, что кто-то озаботился надрать берёзовых веников, а когда такая штука оказывается в руках у некоторых товарищей — в них пробуждаются садистские наклонности. Я уже имел возможность в этом убедиться.

К счастью, пятнадцати парням в банной пристройке было тесновато, не развернёшься, что и ограничивало творческую свободу. Поэтому всё шло спокойно. Даже вениками пользовались лениво-индивидуально, по временам передавая их из рук в руки, как фляжку со спиртом где-нибудь в окопах. Кто-то высунулся в предбанник и доложил, что девчонки ушли — несколько человек тут же выбрались наружу, но большинство остались сидеть, отдуваясь и вяло болтая. Я, почувствовав, что жара отхлынула, перебрался на одну из лавок и постарался окончательно расслабиться. Нет, а ведь и правда — почему бы не зазимовать тут? Назовём нашу стоянку Москвой, будем дружить домами с этими соседями, сколько их тут?..

— Вадим! — с усилием выбрался я из дремоты. Он обнаружился рядом со мной. — Слушай, — сказал я, подталкивая ногой облезший веник, — завтра возьми человек пять и сходи туда… ну, к тем, которые подальше, на юго-запад.

— А ты, соответственно, пойдёшь к тем, кто поближе, — проницательно заметил Вадим.

— А то как же, — я зевнул и как следует потянулся. — Должны же у меня быть привилегии… Спецпаёк там, путёвка на курорты… Желтые штаны. Всё такое.

— Орден Сутулого с закруткой на спине, — добавил Вадим. — Ладно. Схожу, только высплюсь.

— Это хорошее намерение, — я начал отжимать волосы. — Полотенчико не помешало бы… Ладно, как ты говоришь. Пойду я. Старость — не радость. Ещё и петух не кукарекал, а уже в постельку охота…

Я прошлёпал по полу к выходу, осторожно высунул нос. Точно, в предбаннике никого не было, как, впрочем, не было и нашей одежды. Зато лежала стопка одеял. Замотавшись в одно, я вышел наружу.

Выстиранные вещи были развешаны на краю крыши. Я хмыкнул и направился к балку, в окнах которого уже не было света.


* * *

Тоненько дребезжало в оконной раме стекло. Ну и ветер дует, сонно подумал я. Ну и ветер свищет, ну и пурга… Вот странно — неужели замазка так поотваливалась? Я повозился и открыл глаза.

Ну конечно. Низкий серый потолок балка нависал надо мною. А дребезжала щепа в двери — открытая дверь медленно ходила туда-сюда, цепляя трухлявый полог.

Кругом паркетом спали наши. Слышно было, как кто-то тяжело дышит, кто-то бормочет и ворочается во сне… Так, а?.. Точно — Танюшки не было.

Я сел и, зевнув, отпихнул одеяла. Было прохладно. Переступая через спящих и пытаясь дремать на ходу, я потащился к двери. Просто так — ясно было, что Танюшка отошла в кустики. Ну а я постою на крыльце. Потом, может, тоже туда схожу. И можно будет поспать ещё часа два.

Крыльцо — покосившееся и широкое — было влажным и холодным от росы. Меня немного зазнобило, но я спустился на нижнюю ступеньку. В молочно-белую от росы траву наступать не хотелось, она была ледяной даже на вид.

— Пст-пст-пст! — услышал я шипение откуда-то сбоку, повернул голову и увидел Танюшку. Она стояла шагах в двадцати от меня, чуть сбоку, около кустов и, не глядя на меня, ожесточённо махала рукой, вглядываясь куда-то в зелень.

— Ну что там? — проворчал я, но негромко. И забеспокоился — мало ли что она там увидела?! Я наступил в траву и, передёрнувшись, зашагал к Танюшке.

— Тебя не дозовёшься, — недовольно шепнула она, когда я оказался рядом. — Не стучи зубами, спугнёшь.

— Кого?! — ошалел я. Танюшка вытянула руку:

— Смотри, собака.

Я посмотрел и удивился, как сразу не заметил собаку. Она и правда была — я видел мощный куцехвостый зад, мохнатые ляжки… Здоровенная псина чего-то возилась в кустах, урчала, потрескивала ветками… Люди близко! Та-ак, это хорошо или плохо?.. Может, эти пчеловоды в гости явились?

Но я не успел додумать эту мысль. Мне внезапно стало жарко — так, словно я шагнул в парилку, которую не мог терпеть. Огромная собака… не просто огромная — непредставимо огромная, со странным окрасом…

В горле у меня засел плотный комок. В трёх шагах от нас возился среди дикой малины здоровенный бурый медведь. Довольный жизнью и счастливый.

Толкнуть Танюшку к балку. Там ребята, там ружьё… Главное, чтобы она не заупрямилась, бежала изо всех сил. Я тоже побегу, но не сразу. Может быть, успею добежать, а если нет… он отвлечётся нам меня, и у девчонки будет время убежать. Вот что главное. А там, может, ещё и мне повезёт.

— Тань, — я положил ладонь ей на плечо и приблизил свои губы к её уху, — это не собака. Это медведь.

Сказать «беги» я уже не успел. Медведь начал поворачиваться…

…Я никогда не слышал, чтобы Танька визжала. Ни-ког-да. Ни на Земле, ни здесь. Если становилось очень страшно, она закусывала губу, сужала глаза — и всё.

Она и сейчас не завизжала. Звук, который она издала, рождался где-то в ультра-звуковом регистре и уходил в инфразвуковой. Но на этом отрезке от звука затряслись ставни балка, а я присел, не понимая, что происходит и на том я свете — или ещё на этом?

Медведь тоже реагировал странно. Подскочив на всех четырёх лапах, он громко и испуганно рявкнул, собрался в комок и, словно брошенный с горы валун, с треском, хрустом и грохотом покатился через кусты, не разбирая дороги и легко переламывая деревца толщиной в две руки.

Танюшка заткнулась. Я ошалело моргал, и в голове почему-то была одна-единственная мысль: никто из наших наружу не выйдет. Нужна нечеловеческая смелость, чтобы рискнуть выйти, услышав снаружи такое. Всё ещё пытаясь восстановить мыслительный процесс, я шагнул в проложенный медведем туннель и скривился — там непередаваемо воняло, примятую траву уливал жидкий понос.

— Не ходи-и!!! — завопила Танюшка, вцепляясь мне в плечи.

— Да он уже к Балтике подбегает, — с трудом выговорил я и, оглянувшись, увидел, как по крыльцу ссыпаются все наши. Санек орал:

— Что случилось?!

— Ничего, — я вдруг ощутил какое-то подёргиванье внутри. — Тут был медведь, но Танюшка его убила, я думаю.

После этого я плюхнулся в мокрую траву и совершенно искренне заржал.


* * *

Танюшка буквально навязалась со мной — я, собственно, и не возражал, почему бы и не прогуляться по московским окрестностям? Арниса и Кольку Самодурова я тоже взял с собой.

Вадим со своими ушёл на час раньше. Выступили и мы — вдоль ручья, взяв направление на всё тот же поднимавшийся дымок с верхушки одного из деревьев. Колька с ружьём шагал по одному берегу, мы втроём — по другому.

Как-то неожиданно мы вышли в обжитые места. Ручей вдруг свалился небольшим красивым водопадиком на дно широкого оврага, заросшего ивняком — там текла речушка, уютно журчавшая на перекатах. Чуть в стороне через овраг был перекинут мостик, а за ним начиналась утоптанная тропинка. У самого её начала на разлапистом дубе были вырезаны две сплётшиеся спиралью змеи, повернувшие друг к другу головки.

Священные ужи — версия Игоря Мордвинцева насчёт прибалтов подтверждалась. Я мысленно перевёл дух — на карте Йенса не были обозначены здешние стоянки, мне вовсе не улыбалось встретиться с какими-нибудь ненормальными. А прибалты — это свои, из Союза. Хорошо бы ещё и вторая компания оказалась неплохой. Тогда точно можно тут поселиться, дружить домами… и как знать — может, Йенс-то и оказался бы неправ, а вот идея Сергея о создании государства обрела бы смысл.

Меня так подбодрила эта мысль, что я махнул рукой и весело, громко сказал:

— Пошли быстрей!


* * *

Вадим взял с собой двух Игорей — Северцева и Сморча, наотрез отказав всем девчонкам. Он собирался идти быстро — два десятка километров по лесу — это на пять-семь часов, зависимо от местности. Да на месте, да обратно… «Хотя, — с чёрным юмором подумал Вадим, — обратная дорога может и не состояться.»

Восход солнца застал их в пути, когда они шли просторной дубравой — красивый восход, словно солнце проникало в десятки резных витражей, дробя свой свет на колючие чёрно-золотые колеблющиеся отражения. Идти было не так уж трудно — легче, чем Вадим думал и рассчитывал — а солнечный восход резко повысил настроение.

Поэтому Вадим не сразу разобрался в ситуации, когда вылетевшая откуда-то спереди стрела вонзилась в землю у его ног — и закачалась солнечно-жёлтым, как небесный блик, оперением. Он две или три секунды просто смотрел на это оперение, осмысливая, что это не был промах — невидимый стрелок мог бы всадить стрелу ему в грудь, — а именно предупреждение. Оба Игоря, со свистом обнажив оружие, встали боками к Вадиму и друг другу, в плотный треугольник. Ощутив их плечи, Вадим обратился к лесу перед собой (чувствуя себя очень глупо):

— Кто там стреляет?

Ответ был ещё более странным. Из-за дубов впереди мягко и бесшумно выступил человек, одетый в грязновато-зелёную кожу — куртка, шнурованная на груди, узкие штаны, сапоги с отворотами, маска с отверстиями для глаз. На поясе висели длинный кривой нож и длинная шпага. Над плечом поднимались оперения стрел, в руках незнакомец держал средней длины полунатянутый лук со стрелой, смотревшей в землю — впрочем, в том положении, из которого оружие можно легко вскинуть и тем же движением выпустить стрелу.

— Дальше ни шагу, — грубоватым мальчишеским баском сказал зелёный незнакомец. — По крайней мере — пока не выясним, как и что.

— Эй, ты русский?! — обрадовался Вадим. Он ощутил боком, что Север плавно спустил в ладонь метательный нож. Если что — не факт, удастся ли лучнику выстрелить: эта мысль тоже успокаивала. Но Вадиму не хотелось бы, чтоб до этого дошло — тем более, что парень тоже мог быть не один.

— Русский, русский, — кивнула маска. — А вы, я вижу, тут недавно? Это ваш дым был около заброшенной башни?..


* * *

Тропка оказалась довольно хорошо утоптана и вообще производила впечатление часто используемой, не звериной, а вполне человеческой. Мы двигались по ней, если честно, совершенно дебильно — мы с Танюшкой с левого края, Колька — посредине и чуть впереди, Арнис — сзади; каждый сам по себе, в сущности, уже приучив себя к мысли, что нас ждёт приятная встреча с соотечественниками. Даже Арнис оживился — для него впереди находились соотечественники вдвойне…

…До сих пор не знаю, что же спасло Кольку. По всем параметрам засады он должен был получит аркебузную пулю в голову, в висок — но вместо этого камешек ударил его в правое плечо, и мы услышали его крик одновременно со щелчком спущенной тетивы.

И, как обычно бывает в таких ситуациях — я мгновенно увидел то, чего раньше в упор не замечал: фигуру мальчишки в кустах. Лицо не различалось в тени, но я видел, как он, одной рукой взводя аркебузу, другой подносит пулю к зарядному отверстию…

— Танюшка, назад! — яростно крикнул я, бросаясь вперёд и выхватывая палаш — между нами было метра три всего и, начни я расстёгивать кобуру нагана, он бы пристрелил меня в упор. — Арнис, прикрой её!

Мыслей сразу стало как-то много, но они не мешали друг другу. И что я так и не переделал кобуру удобнее; и что Танюшку я зря взял с собой; и что Колька не сможет стрелять из ружья с пробитым плечом; и что напавших на нас тут может быть много, — а главное, было недоумение: почему они на нас напали, не за негров же приняли?!

Мальчишка не успел зарядить оружие. Он поднял лицо — загорелое, но со светлыми глазами — и, что-то беззвучно крича, бросил аркебузу в меня. Я уклонился, а когда выпрямился — он уже выскочил из кустов, держа в левой руке большой, чуть изогнутый «по-ятаганному» нож, а в правой — короткий широкий меч. Распахнутая настежь джинсовая куртка мальчишки была надета на голое тело.

Первый рубящий удар едва не вышиб у меня из руки палаш; одновременно нападающий попытался достать меня ножом. Я отскочил, левой выхватывая дагу. За моей спиной кричали и лязгала сталь — да, этот парень не один, но мне некогда было даже оглянуться. Однако, какое-то внезапно вспыхнувшее чувство заставило меня нырнуть чуть в сторону — и короткий широкий нож, свистнув у моего уха, ушёл в кусты, срезая ветки. Но я и тут не смог оглянуться — оскалив зубы, мальчишка рубил крест-накрест, держа нож в опущенной левой руке — чуть наотлёте и остриём вверх. В глазах у него была такая ненависть, что я даже не возмутился, а удивился — за что?! Но мне уже не казалось, что это дуэль, как с немецким конунгом. Это была настоящая схватка, как с неграми — только опасней в сто раз…

Он в самом деле ударил ножом — я поймал выпад дагой и попытался вывернуть вражеское оружие, но не получилось — мальчишка отскочил.

И всё-таки отскочил он не как фехтовальщик — несобранно. А я атаковал сразу, без отскока, классической «стрелой» — с той быстротой и точностью, которые уже не раз приносили мне победы на спортивных соревнованиях.

Палаш вошёл мальчишке в грудь — точно посередине, над кулаком с зажатым мечом. Конечно, он умер сразу же, стоя — но мне показалось, что он успел вглядеться мне в лицо глазами, в которых ярость сменилась удивлением и тоской. Потом лицо мальчишки исказилось, на приоткрывшихся губах лопнул кровавый пузырь, и палаш вывернулся из моей руки под неживой тяжестью.

Я окаменел. Рот высох, как высыхает вода на раскалённом летним днём железе. Тело мальчишки не упало — завалилось в кусты, удержавшие его на весу, и теперь кусты раскачивались… а мне казалось — убитый пытается встать, подобрать выпавший из руки меч… Палаш торчал у него из груди — кажется, прошёл насквозь, и я почувствовал, как противно дрожат руки при одной мысли, что придётся дёргать оружие обратно.

Я отвернулся — слава богу, что отвернулся! Колька ландскеттой в левой руке бешено отмахивался от противника. Ну а Арнис… чёрт, он лежал ничком на тропинке! А Танюшка — её не было вообще!!!

Держа дагу уже в правой руке, я бросился на помощь Кольке. У его противника был хаудеген — односторонняя шпага с косо срезанным остриём, удивительно, как Колька — с одной рукой и своей короткой ландскеттой — вообще сколько-то против него продержался. Но, увидев меня с дагой, мальчишка прыгнул в сторону, в кусты. Колька тут же сел — по плечу у него, пропитывая одежду, текла кровь.

Я рванулся следом за убегающим, но оглянулся и скрипнул зубами. Арнис начал слабо возиться. Я в голос выругался и бросился к нему:

— Сейчас, сейчас помогу!..

У Арниса оказалась разбита голова — Колька, скрипя зубами, подал голос:

— Его… кистенём… Я перевяжусь, ты не беспокойся…

— Леший… — Арнис открыл глаза. — Прости… я ничего не сделал… её… утащили…

Я снова выругался, опустил его голову и рванулся к убитому мной. Выдернул у него из груди палаш (тело подпрыгнуло), вытер о куртку лезвие. Потом сдёрнул её — без малейшей брезгливости — и, на бегу скатывая её в валик, бросился к Арнису.

Тот приподнялся на локте и уже подтянул к себе валлонку. Он глядел на меня потемневшими глазами. Потом облизнул губы и сказал:

— Олег, не ходи один, — у него исчез акцент.

— А? — я подсунул ему под голову валик и придавил, нажав на грудь. — Полежи, полежи… Коль, ты как?

— Нормально, только пуля внутри, — Колька уже успел затянуть на плече обрывок своей рубашки. — Арнис прав, не ходи.

Они поняли всё раньше меня. До меня-то только сейчас дошло то, что я сам собираюсь сделать.

— Не ходи один, — повторил Колька, подбирая ружьё. — Я сейчас, погоди…

— Я тоже, — завозился Арнис.

— Идите обратно, — бросил я, отступая к кустам. Подобрал и засунул за пояс попавшийся под ногу нож убитого. — Идите обратно, за нашими. Идите!

Я повернулся и побежал.


* * *

Без маски «Лёшка Званцев из Мурманска» — так он отрекомендовался — оказался синеглазым широкоскулым мальчишкой лет пятнадцати. Он и его друзья попали сюда больше трёх лет назад — ну, основное ядро, от которого сейчас осталось не так уж много. Большинство из одиннадцати парней и восьмерых девчонок их команды прибилось к ней уже тут, далеко не все они были русскими. Кроме того, выяснилось, что и у них тут временная стоянка — они пришли с юга три дня назад и даже толком не исследовали местность, хотя побывали у башни и заметили ещё два дыма (один из них, как понял Вадим, был наш). Выяснилось, что Лешка хорошо знает Йенса, его конунга и всю их немецкую компанию — зимой немцы выручили их где-то в Крыму из заварухи с неграми, они месяц провели вместе в аджимушкайских пещерах. Сейчас Лешка направлялся на Северный Кавказ — зимовать, но, подумав, сказал, что в принципе можно зазимовать и тут, если ребята окажутся не против.

Помор Лёшка Званцев


— Но вообще им не с чего против быть, — добавил он, шагая рядом с новыми знакомыми. Лук, сделанный из берёзы, сухожилий, можжевельника и стальных пластин, он нёс в руке, и стрела была готова, лежала на дуге. Рядом с ним Вадим чувствовал себя немного играющим в средневекового воина. Вот Лешка — настоящий. Наверное, впрочем, так казалось из-за одежды, и Вадим подумал ещё, что скоро (если останется жив) и сам будет выглядеть так же.

Они всей весёлой компанией, вчетвером, двигались в лагерь новых знакомцев.


* * *

Я никого не догнал — остановился примерно через два километра, задыхаясь от злости и обливаясь потом. Огляделся, рубанул можжевеловый куст — тот косо завалился в папоротник. Бешенство не оставляло меня. Я вслушивался, но в ушах клокотала кровь, и мне пришлось брести обратно к тропинке.

Мне не хотелось думать, что могло случиться с Танюшкой. Я заставил себя решить, что её утащили в лагерь. Но кто напал на нас?! Тут мне даже ничего не приходило в голову…

…Дорога была пуста, только труп всё ещё лежал в кустах. Я отметил, что на нём ещё вполне крепкие тяжёлые ботинки, туристские. Мои туфли сдаваться не собирались, но многим ребятам и девчонкам уже требовалась смена обуви. В том числе — и Таньке.

Я вздохнул. Сжал зубы, взглянул с прищуром в ту сторону, куда мы шли. И, расстегнув кобуру нагана, зашагал туда…

…Я прошёл около двух километров и увидел всех троих издалека — сперва они сидели на обочине, потом поднялись и встали поперёк тропинки. Оружие у них в руках было видно тоже издалека.

Я не остановился. Левой рукой достал револьвер, но курка взводить не стал. Рыжий мальчишка — младше меня, — стоявший с краю, держал в поднятых руках арбалет, заряженный ширококонечной стрелой. Двое других — светловолосые, мои ровесники или чуть постарше — приготовили клинки, такие же хаудегены, как тот, который я уже видел. Лица у всех троих были напряжённые и жёсткие, как выбитые на жести-бронзовке медальоны.

Я остановился в десятке шагов от них. Арбалет смотрел мне в грудь, и я отстранённо представил себе, как широкий крестовидный наконечник болта с заточенными гранями перьев пробивает мне грудную клетку и высовывает окровавленное жало из спины…

…Но я успею выстрелить три раза. Наверное, мальчишки прочитали это по моему лицу.

— Меня зовут Олег, — сказал я, и голос у меня сорвался, но никто из них даже не улыбнулся — над человеком с револьвером смеяться не хочется. — Если вы меня понимаете… если ваши друзья напали на нас на этой тропе, ранили двух наших и украли мою девчонку — я хочу знать, что вам нужно. Если не ваши — я прошу у вас помощи.

Стоявший в центре заговорил — и заговорил по-русски, с хорошо мне знакомым, хотя и не таким заметным, как у Арниса, акцентом:

— Мы вас сюда не звали, русские. Вы нам здесь не нужны.

— Да вы что, ребята?! — возмутился я. — С ума спрыгнули?! Мы же тоже из Союза, мы же из одной страны с вами! Вы, наверное, ошиблись…

— Вы решили нас и здесь достать? — процедил тот же мальчишка. Двое других молчали, мерили меня ненавидящими взглядами. — Русские свиньи!

Я стиснул зубы. Переждал и произнёс:

— Мне нужна моя девушка. Верните её.

Они переглянулись — точнее, переглянулись двое, рыжий продолжал держать меня на прицеле. На слух это был не литовский, я нахватался кое-каких слов у Арниса. Да я и не прислушивался — мной вновь овладело злое недоумение. Немцы из ФРГ с нами обошлись не то что мирно — по-дружески. А свои — блин, свои!!! — оказались такими сволочами! Я даже как-то не обратил внимания на то, кем они меня там обложили — и прервал их совещание:

— Моя девушка у вас, козлы?!

На меня вновь уставились все трое. Тот же, кто говорил со мной раньше, кивнул:

— У нас. Марюс велел тебе передать, русский, чтобы ты оставил на этой дороге всё своё оружие и шёл по ней. Через километр будет наше поселение. Там и поговорим.

Приступ злого страха за Танюшку бросил меня вперёд. Я скользнул под не успевший выстрелить арбалет, сбил рыжего плечом и, взяв на мушку отскочивших к обочине старших, процедил:

— Вы что решили, что я буду в мушкетёров с вами играть?! Дюма обчитались?! Я сейчас вас тут прибью всех троих, как мух, а потом…

— Если мы не вернёмся раньше тебя, — усмехнулся всё тот же мальчишка, — твоей девчонке оторвут голову.

Я прицелился ему в лоб:

— А если не вернёшься только ты? — спросил я. — Ты мне активно не нравишься, сволочь. Очень активно.

— Мы должны вернуться втроём, — вполне хладнокровно сказал он, хотя отчётливо побледнел. — Марюс хочет поговорить с тобой. Думай, русский.

Они повернулись и пошли. Рыжий на ходу разряжал арбалет. Я прицелился вслед из нагана — они это, кажется, почувствовали, но никто не оглянулся, и я убрал наган. Стоял и смотрел, чувствуя, что меня трясёт. Именно меня, не руки; я бы не промахнулся. А руки я положил на поясной ремень.

Надо было ждать наших. Но Танюшка была там, впереди, совсем близко. Она надеется, она же ждёт меня!

Я был на сто процентов уверен — ждёт.

Я заметил, что рефлекторно сжимаю и разжимаю кулаки. Если я приду — не факт, что её отпустят. Совсем не факт, даже… даже что она всё ещё жива… (Я ужаснулся этой мысли) Но если я не приду к ней — к ещё живой! — чтоб хотя бы встать рядом с ней, чтоб ей было не так страшно — как мне тогда вообще жить?

Как мне жить — без неё?!

Я начал сбрасывать снаряжение. Аккуратно сложил его — посреди тропинки. Переехать тут никто не переедет, украсть не украдут — а наши найдут и поймут…

Трофейный нож я сунул за опустевший ремень. И, подумав, надел перчатку — повинуясь невнятному наитию, боевому инстинкту — называйте это, как хотите.

Я сделал несколько шагов и на каждом шагу оглядывался. Я до такой степени, оказывается, сросся с этими клинками и стволом. Без них я чувствовал себя голым.

Нет, не оглядываться. Иначе я начну бояться. Может быть, так сильно, что уже не смогу пойти туда…

…Через десять минут, после двух поворотов тропки, я вышел на росчисть. Она кольцом окружала высившийся на холме частокол — плотный, с воротами, которые были заперты и в которые тропка упиралась. Из-за частокола поднимались два дымка, но ни за ним, ни вокруг никого не было видно. И звуков никаких не раздавалось тоже.

Страх, появившийся было, когда я делал первые шаги от оружия, сейчас пропал, стёрся. Абсолютное, холодное спокойствие снизошло на меня.

Я сделал по тропинке три или четыре шага и, остановившись, пошире расставил ноги, меряя взглядом частокол. И на нём, и вокруг него было пустынно. Меня не могли не видеть, несмотря на это — не может быть, чтобы «замок» не охранялся. А раз видят и не спешат открывать…

Я улыбнулся. Я заставил себя улыбнуться. Я постарался, чтобы моя улыбка выглядела максимально спокойной, наглой и вызывающей. Чтобы её увидели все, кто там есть и кто решил подержать меня у частокола, желая унизить и заставить поволноваться. Чтобы улыбка поджарила их, сволочей.

Потом я сел на пенёк и начал насвистывать сквозь зубы.

Наверное, они этого не ожидали. Через какую-то минуту глухо застучало — ага, это засовы снимают… Потом ворота с деревянным скрежетом распахнулись. Я не смотрел туда, но боковым зрением увидел, что выходят человек восемь, все — с оружием. Кажется, их задело, что я не обращаю на них внимания.

Если бы они знали, чего мне это стоило! Нет, у меня не было страха — ни капельки, ни крошки, нисколько. Но была злость — настолько сильная, что тряслись руки, а во рту и горле пересохло.

Если бы речь шла обо мне, я бы боялся. Конечно, боялся бы. Но речь шла не обо мне.

Я не встал, когда прибалты подошли вплотную и окружили меня кольцом. До кончиков их мечей было можно достать вытянутой рукой — и я вдруг подумал, что я дурак, что они сейчас просто проткнут меня… и всё.

Но вместо этого меня подняли — двое, за локти, сильно схватившись. Третий начал обшаривать меня, и я невольно скривился:

— У меня ничего нет. Я всё оставил.

— А это? — рыжеволосый мальчишка — тот самый — сдёрнул у меня с пояса большой нож. Он говорил сейчас с сильным акцентом.

— А это не моё. Вашего человека.

Рыжий передал нож другому парню. Тот осмотрел ножны, подвыдернул и с лязгом вогнал назад лезвие. Сказал своему соседу:

— Нож Яниса.

— Что ж по-русски? — спросил я, одёргивая одежду. — Позабыли свой язык?

Они рассмеялись. Тот, который рассматривал нож, холодно посмотрел на меня:

— Я литовец, а Велло — эстонец.

— Значит, без русского — никуда, — понимающе сказал я.

Похоже, они разозлились. Да не похоже, а так явственно, что я ещё раз решил — убьют. Но вместо этого меня просто толкнули в спину — и расступились.

Оказывается, пока мы беседовали о лингвистике, из ворот вышел ещё один персонаж. И теперь стоял вне круга, разглядывая меня.

Это был мальчишка постарше меня — и повыше, с длинными светлыми волосами, перехваченными кожаной лентой. Одна прядь словно бы специально падала на правую сторону лица до самого подбородка. Из «земной» одежды на нём оставались только шнурованные сапоги. А меч он держал на локте — длинный и узкий клинок без ножен венчала рогатая рукоять.

Видимый синий глаз мальчишки изучал меня пристально и невозмутимо.

— Марюс Гедрайтис, — сказал он. — Я вождь этих людей. Это я хотел, чтобы ты пришёл.

— Я пришёл, — ответил я, — и без оружия. Отпусти девчонку.

— Ты русский? — вместо ответа спросил он.

— Да.

— Откуда?

— Ты не знаешь, это маленький город… Отпусти девчонку.

— Я не люблю русских, — он словно не слышал меня. — Они из моих мест живыми не уходят.

— Послушай, — я внезапно ощутил сильную усталость и захотел спать, — я бы мог придти сюда не один. Я мог бы сжечь вашу хибару. И устроить бойню. Но мы не хотим драться с вами или задерживаться на ваших, — я выделил это слово, — землях. Янис — тот парень, которого я убил — напал на нас первым. Мы вам ничего не делали. Отдай девчонку, и мы уйдём.

За моей спиной засмеялись. Синий глаз обратился туда — смех отрезало, как ножом. Мальчишка вновь неспешно перевёл взгляд на меня.

Неприятный взгляд. Взгляд…

Да, понял я. Он ненормальный. Из тех шизиков, которые способны подчинять себе волю других людей и лепить из неё, что им угодно.

— Ты хочешь меня убить? — прямо спросил я. — Тогда ты получишь войну. Уверен, что сможешь её выиграть? Лучше отпусти девчонку, и мы уйдём.

Марюс улыбнулся. Хорошо так, по-доброму.

Страшно.

— Её отпущу. Как обещал. Но тебя убью.

Краем глаза я увидел, что в воротах стоят несколько девчонок — тоже с оружием. Безоружной среди них была одна Танька — светловолосая девчонка, такая же рослая, как и моя подружка, держала у её бока широкий нож.

Татьяна глядела на меня остановившимися от ужаса глазами. Я ободряюще кивнул ей и вновь повернулся к Марюсу:

— Убить? Мою жизнь в обмен на её? — Марюс кивнул. Я пожал плечами: — Хорошо. Я согласен.

— Олег! — закричала Танюшка. — Не смей! Не смей, слышишь?! — блондинка дёрнула её обратно и быстрым движением приставила нож к горлу. Танюшка закрыла глаза и оскалила зубы в гримасе отчаянья.

У меня перехватило дыхание, и Марюс поймал мой взгляд это было плохо — его глаз коротко сверкнул, и он, не поворачиваясь, скомандовал:

— Райна, убей её. И его — убейте.

Он понял, что меня нельзя оставлять в живых — и Танюшку нельзя отпускать тоже. Прочёл по глазам.

А я подумал, что, даже если меня сейчас ударят в спину несколько клинков, если Марюс выставит навстречу свой (а он успеет!) — я всё равно успею добраться до него. И напружинился, чтобы сделать это — последнее в моей жизни дело…


Будем друг друга любить —
Завтра нас расстреляют.
Не пытайся понять — зачем,
Не пытайся понять — за что.
Поскользнёмся на влаге ночной
И на скользких тенях, что мелькают,
Бросая тревожный свет
На золотое пятно.
Встань, встань в проёме двери —
Как медное изваянье,
Как бронзовое распятье —
Встань, встань в проёме двери…
Когда-то я был королём,
А ты была королевой,
Но тень легла на струну —
И оборвалась струна.
И от святой стороны
Нам ничего не осталось —
Кроме последней любви
И золотого пятна…
Владимир Бутусов

* * *

Сергей даже не пытался никого оставить в лагере — ни раненых Саню и Олега Крыгина, ни девчонок. Только морщился, когда Андрей Альхимович орал на Арниса и Кольку, что они дебилы и что должны оставаться, а до этого не должны были бросать Олега. Логики в этом не было никакой. Поэтому Сергей подошёл и дёрнул Андрея за плечо:

— Хорэ тебе. Спешить надо, а мы тут отношения выясняем.

Андрей опомнился. Никто толком не знал, что за противник им встретился, даже не знали, где располагается вражеский лагерь.

Знали одно — друзей надо выручать, чего бы это не стоило.

— Хоть бы знать, с кем дело имеем, — Санёк проверил двустволку, которую отдал ему Колька. — Патроны давай, сыпь в карман…

— Ты особо не трать, — Колька — с плечом, перевязанным уже по-настоящему, озабоченно следил за его действиями.

— Не бэ. Ни одна картечина даром не пропадёт по махновским гадам…

— Давайте скорее! — бушевал Сморч. — Ну чего ждём, бежать надо, их там, может, уже это…

Девчонки дружно попёрли на Сморча, угрожая физической расправой, снова поднялся гвалт, и Сергей заорал, срывая голос, команду на выступление.

— Вадим-то где у нас? — уже на ходу спросил Игорь Басаргин. — А если тоже в ловушку попал?

— Не ной, Басс, — хмуро сказал Сергей.

И мрачно лязгнул палашом в ножнах.


* * *

Рукой в перчатке я перехватил лезвие нацеленного мне в грудь меча. Глаза хозяина клинка округлились, он дёрнул оружие на себя, но вяло, а остальные вообще не прореагировали — не ожидали! Я швырнул прибалта через себя, пригнувшись и одновременно вырвав у него меч, который полетел в светловолосую Райну, размахнувшуюся для удара в бок Танюшке!

Я не мог убить девчонку. Ну никак не мог! Но меч ударил Райну рукоятью в лоб, и она рухнула наземь, разбросав руки и выронив нож. Танюшка оттолкнула — ногой — ещё одну, подхватила из её ножен длинный нож. Я уже бежал к ней, на ходу уклонившись от брошенного топора. Поднял меч и, ощутив спиной резко ходящие лопатки Танюшки, испытал невероятное облегчение — словно всё уже кончилось.

— Ты цела? — спросил я через плечо.

— Да, — выдохнула Танюшка. — Я знала, что ты придёшь.

— Не бойся, всё будет хорошо.

— Я знаю.

К нам подходили со всех сторон — мальчишки-прибалты, держа в руках оружие. Лица у них были… ну, что там объяснять.

— Дурная шутка у тебя вышла, Марюс, — стараясь говорить ровным голосом, обратился я к их вождю. — Ну что? Приказывай расстрелять нас из арбалетов.

Марюс поднимал на ноги мотающую головой Райну. Особого раскаянья я не ощущал, но был рад, что не убил её.

А ещё — приходило удивление, что у меня всё получилось. И непонимание — ёлки-палки, а как у меня это получилось?! Как в кино.

Только вот счастливого конца, похоже, всё-таки не будет. Если не считать… да, если не считать, что я — с Танюшкой.

Меч был легче моего палаша, короче и шире, а рукоятка — какая-то неудобная. А, неважно… Я ощущал почти нетерпение — скорей бы нападали, что ли…

Они медлили. Скорей всего, мои решительные действия произвели на них впечатление, никто не хотел попасть под меч первым.

И Марюс одним точным движением перекинул свой меч в руку. Раскрутил его. Сделал короткий жест левой рукой. А потом широкими шагами пошёл ко мне сквозь раздавшееся кольцо своих людей.


Верный друг — вот седло!
В путь — так вместе!
Верный друг — вот весло!
В путь — так в путь!
Пуля спела — что ей за дело,
Какой у песенки конец?!
Похоже, друг попал
На тот весёлый бал,
Где пляшет сталь, поёт свинец!
Наши души морям и суше
Возражают в часы разлуки —
Эта детскость — конечно, дерзость,
Но не чаем души друг в друге,
А стало быть,
а стало быть,
а стало быть — вперёд!
Добрый гений от приключений
Когда же молодость сберёг?!
В любые времена
Дуэль всегда одна:
Иль благородство — иль порок!
Мал наш опыт — но конский топот
Отличаем от честной скачки!
Взором свежим — авось отрежем
Грязь от правды, а ложь от сказки,
А стало быть,
а стало быть,
а стало быть —
вперёд!
Верный друг — вот седло!
В путь — так вместе!
Верный друг — вот весло!
В путь — так в путь!
Юрий Ряшенцев

* * *

Из одиннадцати парней и восьми девчонок восемь и шесть соответственно были русскими. Ещё один парень и одна девчонка были сербы, двое других парней — австриец и чех, ещё одна девчонка — датчанка.

Их команды, группы, отряды, племена, компании погибли в схватках с неграми в разное время и в разных местах (австриец кочевал по белу свету одиннадцатый год!), а они сами прибились к Лешке Званцеву. Вадим ещё в пути начал догадываться, что поморский мальчишка тут главный.

Лагерь был разбит на холме — умело, со знанием дела и — как заметил Вадим — с расчётом на оборону. Постовых не наблюдалось, но, попав внутрь, гости поняли, что подходы к холму видны отовсюду.

Собрались все. «Местные» девчонки с интересом посматривали на парней, особенно на невозмутимого Северцева. Мальчишки оценивающе сравнивали оружие. Вадим, кстати, заметил, что на распорках у костровой ямы висят… доспехи. Явно самоделковые, но внушительные — кожаные куртки из сшитых или склёпанных слой на слой толстых полос, деревянные или костяные наручья, шлемы из жёстко выдубленной кожи…

— Помогают? — спросил Сморч у такого же рослого и крепкого, как он сам, парнишки. Тот пожал плечами:

— Да в общем да…

Они тут же отошли в сторону, ведя оживлённый разговор об оружии и доспехах.

Меню оказалось не хуже и не лучше, чем то, к которому успел привыкнуть Вадим. Точно так же пожаловались на отсутствие хлеба, но одна из девчонок добавила, что на Кубани есть поля с дикой пшеницей и рожью. Кто-то добавил, что есть они и в других местах. А кто-то настаивал даже, что есть группы, которые имеют настоящие поля, «культурные».

— Это на одном месте жить надо, — усмехнулся Лешка. — Мы такого не любим, да и мало кто любит.

Потом она рассказал вопреки своим же словам, как два года назад они были в Голландии, где на островах посреди болот живут около сотни человек. В основном — голландцы, но есть и другие; им тоже предлагали остаться. Парнишка-чех — лет тринадцати, очень курносый и черноволосый, но с ярко-синими глазами — рассказал, что он со своими друзьями (они были уроженцами Ческе-Будейовице и попали сюда во время турпохода по Шумаве) тоже пытался устроиться на постоянное место жительства в родных местах, но зимой на них напали негры.

— Они и зимой воюют?! — неприятно поразился Вадим. Чех кивнул:

— Да, и они неплохо одеты…

Потом он добавил, что в то утро все его друзья погибли, а он сам был ранен. Негры сочли его мёртвым, спокойно пояснил чех, нагнул голову и показал чудовищный шрам слева на шее. А потом его — уже обмороженного и почти умершего от потери крови — нашли Йово и Званка, сербские ребята, пробиравшиеся с юга. Они его выходили, а весной присоединились к русским уже втроём.

— Ну что, сегодня заночуете у нас, — предложил Лешка, — а завтра отправимся делегацией к вам.

— От нашего стола — вашему столу, — со смехом добавил кто-то.

Вадим хотел уже было согласиться, но с вершины одного из дубов вдруг раздался режущий разбойничий свист. Все повскидывали головы — гости только теперь заметили, что там среди веток надёжно устроился почти невидимый снизу часовой. Он махал рукой куда-то на север.

— Горит! — крикнул он, свешиваясь вниз и не опуская руки. — Горит!


* * *

— Ты ловкий, — Марюс остановился в трёх шагах от меня. — Но это тебя не спасёт. И девчонку твою не спасёт. Но её мы теперь убьём не сразу. Да и тебя тоже, чтобы ты послушал, как она будет орать.

— А вот за эти слова, — я почувствовал, что улыбаюсь, — я тебя убью, Марюс. Я сказал.

Очевидно, он мне поверил. Да я и сам себе поверил — уж больно увесисто у меня это получилось, на Земле, где я бросался такими обещаниями в шутку, ни за что так не вышло бы.

— Мёртвые не убивают, — сказал Марюс.

Короткий вскрик заставил всех обернуться. Рыжий арбалетчик падал — ничком, из затылка у него струйкой била кровь. Прибалты непонимающе озирались… а из-за кустов у поворота дороги со страшным рыкающим криком «Р-рось!!!» высыпали какие-то вооружённые люди.

Даже я их сперва не узнал, а ещё мне показалось, что их страшно много. Интересно, что я понял, кто это, услышав знакомый мне грохот Колькиной «зброёвки».

Марюс что-то прокричал, и прибалты бросились к воротам. Двое кого-то тащили… На нас с Танькой внимания не обращали даже свои; пробежавший мимо Игорь Мордвинцев метнул топор в чью-то спину… Но к воротам не успели — они уже закрывались, с частокола свистнули несколько стрел, кто-то из наших закричал, и я пришёл в себя уже за кустами. Сергей, тряся меня за локти, орал:

— Живой?! Живой?!

— Где Танюшка?! — я оттолкнул его. Татьяна подошла неуверенно, даже чуть покачиваясь, и я…

И я её обнял. А она вцепилась в меня.

Вокруг запалено дышали наши ребята, но мне казалось, что мы одни на целом свете. Потом где-то рядом кашлянул Санёк и сказал:

— Вот твоё оружие…

…Застреленный Ленкой Рудь из арбалета рыжий и ещё один, которого зацепил картечью Саня, лежали неподвижно. Тот, в которого попал топором Игорь, тоненько плакал и пытался ползти к воротам, но у него не действовали ноги и руки. Зрелище было ужасным. Наши девчонки смотрели на Игоря волчицами, он сам кусал губы и, кажется, еле сдерживал слёзы. Одиноко звучал голос Арниса — держась за перевязанную голову, он пытался «наладить контакт» с соотечественниками.

Стрела угодила в Кольку — сегодня ему не везло. Попала в правое бедро, он, скрывая испуг и боль, старался равнодушно следить за тем, как Олька, сидя на корточках, готовится его оперировать.

— Я с плеча начну, — ласково сказала она, — пулю-то надо вытащить… Ты не бойся, я быстро всё сделаю…

Валька Северцева — с аркебузой на коленях — уже открыто сидела возле Кольки, следя за ним жалобными глазами.

— Упёрлись, — Арнис подошёл ко мне. Глаза он прятал — наверное, всё ещё чувствовал себя виноватым. — Только ругаются.

— Они что, вообще с ума спятили?! — у меня прорвалась наконец злость. — Напали, чуть не убили… Что им нужно?! Мы же из одной страны, чёрт бы…

— Понимаешь, Олег… — он наконец глянул мне в глаза — печальным взглядом. — Ну если честно — у нас не любят русских. Очень многие не любят. В Прибалтике. Я просто не рассказывал.

— Да за что?! — завопил я. Арнис отвернулся. Я махнул рукой. Потом дёрнул его за плечо: — Скажи им, в конце концов, чтобы забрали своего, ну невозможно же слушать!!!

Арнис закричал — сорвано и зло, непохоже на себя взмахивая рукой. Потом быстро присел — в дерево у его щеки вонзился (и даже не задрожал, так глубоко вошёл!) арбалетный болт. Хлопнула аркебуза Танюшки — моя подружка выстрелила в ответ тут же.

— Надо поджечь частокол, — сказал, подходя, Олег Фирсов. — Подпалить на… — он покосился на Танюшку и энергично закончил: — И дело с концом!

— Дуб, — ответил Сергей. Он подошёл неслышно и встал рядом. Фирс немедленно оскорбился:

— Чего?!

— Дуб, — терпеливо повторил Сергей. — Частокол сделан из дуба, чтобы его поджечь, нужно под стеной разводить настоящий костёр. Мне вообще кажется, что нам надо просто уходить.

— Нет, — отрезал я. Сергей удивлённо посмотрел на меня, его глаза потемнели.

— Что так? — медленно спросил он.

— Я кое-что кое-кому обещал, — пояснил я. — Но я никого не тащу с собой.

Сергей промолчал, отошёл, держа руку на оружии. Я вернулся к Арнису.

— Иди отдохни, — сказал я ему. Литовец молча набычился и остался на месте. К нам подбежал Щусь — взволнованный, но докладывавший весьма чётко:

— Это, сюда через лес, Санёк сказал, идут люди. Не негры, много, и наши с ними, Санек сказал, что Сморч — точно.

— Они что, взяли наших в плен? — насторожился я, уже не ожидая от жизни ничего хорошего. Щусь растерянно задумался, потом решительно замотал головой:

— Нет, они просто вместе идут.

— Чёрт… — почти простонал я. — Сергей! Посмотри тут! Щусь, пошли глянем.

Он зарысил впереди меня.

Санек стоял, героически скрестив руки на груди, около опушки. Отсюда отлично было видно, как через пустошь метрах в ста от нас идут люди — много, десятка полтора, все с оружием, Щусь рассказал точно. Я узнал и Вадима, и Сморча, и Севера — и тоже точно, они шагали вместе со всеми, держа оружие наготове, и Вадим нам активно замахал.

— Так, — вбил я гвоздь, ощущая резкую радость. — Кажется, к нам идут союзники.


* * *

Вообще говоря, я — мы — не вправе были ожидать от пришельцев какой-либо помощи — с какой стати им было влезать в совершенно постороннюю распрю? Что с того, что они русские — после конфликта с прибалтами моя вера в соотечественников сильно пошатнулась… Но совершенно неожиданно выяснилось — стоило мне назвать имя Марюса! — что его хорошо знают и новоприбывшие. Более того — у ребят Лёшки Званцева оказались какие-то счёты с прибалтами, историю которых они отказались освещать подробно. Но счёты были, судя по всему, глубокие и серьёзные. Кто-то даже радостно пробормотал: «Вот они где обосновались…» А скуластый Лёшка объяснил мне:

— Эти прибалты — сволочи.

Арнис, кажется, не услышал. Но я спокойно предупредил, глядя прямо в глаза помора:

— Вон тот мой парень — литовец.

— Я сказал — эти прибалты, — тоже не отвёл взгляда Лешка.

Раненый топором мальчишка снова закричал — жалобно, сорвано, уже совсем не по-человечески. Лешка подошёл к кустам, примерился взглядом и вдруг выпустил стрелу — по дуге вверх.

Я видел, как она, набрав скорость в падении, вошла точно между лопаток раненого. Почти до оперения. Руки и ноги мальчишки дёрнулись, и крик оборвался. Лешка хладнокровно достал ещё одну стрелу и выпустил её в частокол — она свистнула между заточенных верхушек двух брёвен. В ответ выстрелили из арбалета. Лешка засмеялся:

— Ну, они наши, — сказал он мне. — Ты давай со своими оставайся тут, а мы пойдём на другую сторону, зажмём кольцо и… — он сделал жест, словно отрывал кому-то голову.

Меня даже немного покоробил этот жест и беспечный тон. Я уже попривык к мысли об убийстве негров, я охотно прикончил бы этого ненормального Марюса… но там же были ещё мальчишки и девчонки, совершенно обычные, живые…

Этот Лешка смотрел понимающе. И я, разозлившись сам на себя, деловито спросил:

— Мы что, их будем измором брать? У них, наверное, запасы…

— Не измором, — возразил Лешка. — Стемнеет — подожжём частокол.

— Ха, — вырвалось у меня. — Спичками? У меня ещё зажигалка есть…

— Работает? — слегка завистливо поинтересовался Лешка. — Нет. У нас есть смола в глиняных горшочках. Как гранаты зажигательные…

…До темноты мы шлялись под стенами. Никто не стрелял, хотя временами за частоколом виднелось движение. Я согнал всех наших раненых — Кольку, Арниса, даже Саню с Олегом Крыгиным — подальше и отдал под свирепый контроль девчонок, которые, дай им волю, и абсолютно здоровых уложили бы на долгий отдых. Кое-кто отправился на охоту, и ещё до темноты горел костёр, а на нём (точнее — под ним, в земляной печке) пеклось мясо. Наши успокоились, стянулись к огню. А я продолжал стоять за кустами, рассматривая частокол.

Меня так увлекло это занятие, что я не заметил, как подошла Танюшка. Обратил внимание только когда оказалось, что она стоит рядом.

— Я не спросил, — вырвалось у меня. Танюшка кивнула. — Тебя не тронули?

— Я даже не успела толком испугаться, — призналась она. Потом добавила: — Я испугалась, когда увидела, что ты пришёл. Один, без оружия…

— Они так сказали, — пояснил я. — Я даже не думал, что буду делать. Просто пришёл, а потом всё само получилось.

— А если бы наши не успели? — Танюшка вздохнула, поправляя перевязь корды за плечами.

— Но ведь успели же…

— Но если бы? — настаивала Танюшка.

— Я бы погиб раньше, чем убили тебя, — я сказал это и, смутившись, уставился на носки своих туфель. Попросил жалобно: — Тань, хватит, ну чего ты какую-то ерунду спрашиваешь…

— Не ерунда это, Олег, — слегка поучительно заметила Танюшка. И замолчала, рассматривая верхушки деревьев.

У меня не нашлось, что сказать. А Танюшка присела на полуповаленный ствол и похлопала возле себя. Я сел тоже, вытянув ноги и положив палаш поперёк колен. Так мы и сидели, молчали и любовались тем, как солнце садится за прибалтийский форт. Дымок в вечернем свете стал лиловато-розовым, очень отчётливо разносились звуки.

— Дождь будет, — сказал подошедший Вадим. Он держал меч на предплечье, без ножен.

— Ты тоже против? — поднял я голову. — В смысле — против штурма?

— Ничего я не против, — флегматично ответил он. — Можем и возьмём.

— Раньше за тобой такой агрессивности не наблюдалось, — заметила Танюшка.

— Ладно, стоп, — попросил я и, встав, оперся ладонью о дерево, возле которого стоял Вадим. Понизил голос: — Раз уж ты с этим Лешкой первым повстречался, то постарайся ещё одну вещь сделать, — Вадим изобразил полное внимание. — Постарайся узнать, что у него и его ребят такого против Марюса.

— Узнать? — уточнил Вадим. Хмыкнул и кивнул: — Ладно, попробую и доложу. Сейчас и начну.

Он ушёл, а мы вновь остались одни. Я больше не садился. Танюшка, глядя в сторону частокола, вздохнула:

— А мы сильно изменились. Сильно-сильно… даже страшно немного.

— Не немного, а очень, — вырвалось у меня, и я на секунду почти решил, что уведу ребят из-под этих стен.

Но только на секунду. Потому что тут было нельзя прощать нанесённых обид. Никому и никогда — а они обидели Танюшку. Даже не меня…

…Вадим с Лешкой подошли через двадцать минут. Вадим остановился подальше, делая вид, что он тут посторонний. А наш неожиданный союзник подошёл вплотную.

— У нас всё готово, — сказал он. И вдруг добавил: — Было время — и не очень давно — когда мы с этим Марюсом пересеклись на берегах Балтики. Прибалты напали на наших девчонок в лесу. Одну убил. А другую сперва изнасиловали. Убили потом. И не сразу… Потом я потерял двух ребят, когда пытался отомстить. Но этот Марюс всё равно вывернулся… Я и не знал, — лицо Лешки ожесточилось, — что мы стоим лагерем буквально рядом с ним!

— Слушай, Леш, — осторожно начал я, — а тебе не кажется… ну, диким, что ли, всё это? Мы воюем с неграми и тут же — сами с собой.

— Я этого не начинал, — отрезал Лешка. — Ну что, вашим раздавать смолу?


* * *

Это было даже красиво — летящие в вечернем небе кометы, рассеивающие свистящие огненные капли. Потом эти кометы падали — некоторые за частоколом, некоторые разбивались о него, и по кольям текло янтарное пламя. Мы услышали крики. Очевидно, внутри если что и загорелось, то это быстро потушили. А вот с кольями они ничего сделать не могли. Кто-то высунулся было над остриём, но в него точно вонзилась стрела, и тело повисло между зубцами. Я видел, как оперенье стрелы вспыхнуло.

— Сейчас займётся, — сказал Лешка. — Дуб не дуб, а всё равно займётся.

В частокол — на этот раз именно в частокол — точно ударилась вторая — последняя — порция горшков, и ещё в полудюжине мест начал расползаться тягучий медленный огонь. Изнутри принялись стрелять из арбалетов вслепую, но неудачно — попробуйте делать это, если находитесь фактически внутри разгорающегося огненного кольца!

— У них там девчонки, — сказал Сергей, стоявший рядом со мной с обнажённым палашом. — У них там девчонки…

— У меня тоже есть девчонка, — сказал я, не думая, услышит Танюшка, или нет.

Частокол занимался. Где-то в стороне ударила Колькина двустволка, кто-то закричал.

— Опять тушить попытались, — заметил Андрюша Соколов.

— Скорее просто бежать, — ответил Лешка. — Ладно, сейчас разгорится — и начнём. Потихонечку… А девчонки, Сергей — ты ведь Сергей? — они тоже будут сражаться. Ведь ваши стали бы? И наши бы стали, и все тут сражаются… Ага, это вот уже дерево горит, — удовлетворённо добавил он. — Мы вот таким манером… не помню уже, когда — у негров на Украине лагерь сожгли. Ох, повеселились тогда…

— Да почти в самом начале, года три назад, — вставил новый знакомец Сморча, крепыш, которого звали Ромкой. Подбежал австриец Клаус и сообщил, что с другой стороны частокола уже полыхает вовсю.

И вот тут меня что-то толкнуло.

— Я пойду туда, — сообщил я и двинулся за кустами, слыша, как Лешка сзади напевает:

— И когда оборвутся все нити,
И я лягу на мраморный стол,
Я прошу вас,
Не уроните — бум! —
Моё сердце на каменный пол…

Песня была знакомая. Тщетно стараясь вспомнить, откуда же я её знаю, я не заметил, что следом увязалась Танюшка…

…Чёртов инстинкт меня не подвёл. То ли там частокол оказался послабее, то ли прибалты его обрушили сами. На горящих обломках и возле них сражались несколько пар и групп, сложно было даже понять, кто где. Возле пламени темнота казалась ещё гуще, но я увидел возле самого пролома Марюса. Сжимая в одной руке меч, он другой тащил Райну.

— Стой! — крикнул я. Марюс повернулся. И увидел меня. Даже в неверном свете огня, даже на расстоянии я увидел в глазах прибалта злое отчаянье. — Стой, Марюс! — я перескочил через горящее бревно. — Мы ещё не договорили.

Марюс оттолкнул Райну. Та остановилась около горящего пролома. Я шагал к нему, доставая дагу.

— Не трогай её, — попросил Марюс, кивнув в сторону Райны, следившей за мной стеклянными глазами. — Тебе я нужен.

— Где-то я это уже слышал, — заметил я в ответ. — Но ты не бойся. Мне она и правда не нужна. Можешь считать, что я играю в рыцарей, но ты прав — мне нужен ты.

— Я вот он, — Марюс достал длинный нож.

— Ты сам виноват в том, что происходит, — сказал я. — Можно было кончить дело миром, если бы не ваша ненависть.

— Да, я ненавижу вас, русских, — Марюс улыбнулся. — Вот за это им ненавижу — за то, что вы даже не понимаете, почему вас ненавидят.

— Понимаю, — жёстко ответил я. — За то, что я не проткнул твою девчонку. Ещё там, около ворот. За это действительно стоит ненавидеть. Особенно если сам поступаешь по-другому… Но я тебе сейчас ещё добавлю причин для ненависти. Если победишь — можешь убираться. С ней.

— Райна, — сказал Марюс, — подожди. Сейчас мы уйдём.


* * *

Прижав тыльную сторону ладони к губам, Танюшка молча смотрела, как под наклонившимся полыхающим частоколом в багряных и чёрных тенях быстро и страшно перемещаются две лязгающих сталью фигуры. В левой руке Марюса — опущенной по телу — алым сверкал длинный и широкий, чуть изогнутый нож. Марюс не бил им, но этот нож был страшным — отблески пламени косо ложились на его перекошенное лицо, на искривлённый рот, выплёвывавший при каждом ударе: «Ыарх!.. Ыарх!.. Ыарх!..»

«Звиаг!.. Звиаг!.. Звиаг!..» — отзывалась, брызжа искрами, сталь. Левую руку Олег держал за спиной. Удары и отбивы были молниеносны. Нет, совсем не так дрался Олег на дорожке — как раньше это видела она. Общим осталась лишь быстрота.

Олег стремился убить. Даже с немцем он дрался не так на том поединке. «А ведь это… из-за меня! — поняла Танюшка и, ощутив странную гордость, выругала себя: — Дура, эгоистка чёртова! Он же жизнью рискует! По-настоящему!»

Отскочили. Марюс вдруг превратился в чёрно-алый волчок, страшно вскрикнула сталь. Танюшка закусила губу — широкий нож мелькнул у живота Олега, но из-за его спины выметнулся кулак в перчатке с зажатым шведским хватом дагой — выбитый нож полетел по воздуху и со стуком вонзился в горящие брёвна. Дага перевернулась по-испански — и пропахала кровавую черту по правому боку литовца, снизу вверх. Марюс отскочил, сгибаясь, прижимая к располосованному боку локоть, меч его опустился.

Олег нанёс страшный удар — отвесный, сверху вниз. Марюс вскрикнул — меч вылетел из его руки, выбитый попаданием выше эфеса. Палаш Олега упёрся в горло Марюса — под челюсть — и поднял литовца на ноги. Несколько шагов назад — Олег напирал, заставляя Марюса пятиться.

— Дай мне поднять меч, — услышала девчонка голос литовца.

— Не нужен он тебе, — Олег довёл Марюса до частокола — брёвна пошатнулись, посыпалась горящая щепа; Олег на миг отстранился, и Марюс, пригнувшись, молнией бросился на него, ударил плечом в живот, свалил. Они вместе покатились по склону. Частокол, с натужным скрежетом выдрав из земли основание, рухнул в облаке легких искр, метнувшихся в небо. Если бы не Марюс — так подумать! — пылающая масса прихлопнула бы обоих, как мух…

Марюс был сильнее, но быстро слабел от раны. Дагу Олег потерял, однако в какой-то момент, действуя ногами, как кот в драке лапами, отшвырнул пытавшегося задавить его весом Марюса, прыгнул сверху — плашмя, как на мягкий матрас, — а в правой руке мелькнул быстро выхваченный метательный нож. И исчез — Танюшка не сразу поняла: Олег ударил ножом с такой быстротой и силой, что рука стала невидимой. Ноги Марюса дёрнулись. Олег оттолкнулся рукой от земли и, тяжело встав, начал замедленными движениями растирать лицо обеими ладонями.

Он не видел того, что видела Танюшка. Как Райна, вырвав из упавшего бревна нож Марюса, вонзила его себе в грудь обеими руками. Постояла и рухнула навзничь.

Олег не обернулся.


Раскинув стынущие руки,
Не видя неба в серой мгле,
Уже на том краю разлуки
Убитый мальчик на земле.
Он, может, сам во всём виновен
И получил, что заслужил —
Но ток живой, горячей крови
Не дрогнет больше в руслах жил.
Пусть оправдают. Пусть осудят.
Ему едино. Он ушёл.
Теперь отгадывайте, люди,
Кому с ним было хорошо…
А он не может оглянуться
Из-за последнего угла
И обмереть, и ужаснуться
Своим чудовищным делам.
Нам словно мало тех напастей,
Что посылают небеса —
С какой неодолимой страстью
Себя двуногий губит сам!
Пока ты жив — ещё не поздно
Начать с начала бренный путь.
Там, наверху, сияют звёзды.
Там, дальше — есть ли что-нибудь?
Дано ли будет нам обратно
Сойти во славе бренных тел,
И смыть всю грязь, и выжечь пятна,
Что в этой жизни не успел?
Иль, может, вправду наше семя
Бессмертным спит в кругу планет
И ждёт, когда наступит время,
И прорастёт… А если — нет?!
А вдруг в последний раз, не в первый
Вершится жизни кутерьма —
И впереди лишь тьма и черви,
А рай и ад — игра ума?!
А вдруг не будет ни возврата,
Ни похвалы, ни укоризн, —
Куда, зачем, на что потратил
Одну-единственную жизнь?!
Игорь Басаргин

* * *

У Лешки погиб один человек. У нас убитых не было, даже серьёзно поцарапан никто не оказался. И в плен никто не попал — из прибалтов. Зря беспокоился о девчонках Сергей. Они не вышли из горящего форта.

Вот и решение проблемы, думал я, сидя на бревне, дымившемся с одного конца. Я устал так, что даже язык не ворочался. Начинало рассветать, а мне больше всего хотелось спать, спать и спать. Я смотрел, как ребята Лешки хоронят своего убитого у тех самых кустов, где мы с Танюшкой стояли перед штурмом. Трупы прибалтов бросали туда, где всё ещё горел хороший огонь, и я подумал, что впервые чувствую, как пахнет горящий человек. Сколько раз читал в книжках… Вот он, этот запах, сопровождающий нередко описания приключений, про которые так интересно было читать… Противный? Да нет, сладковато-удушливый, вот и всё — а горло сжимает, только когда задумаешься, что это горит.

Ни в одной книжке не написано, какое безразличие и какая усталость наваливаются на того, кто остался жив после очередного приключения.


У подошедшей Танюшки в руке был мокрый платок. Я сперва не понял, что она хочет делать, а она, присев рядом, начала стирать с моего лица копоть. Очень аккуратно и… нежно. Да, нежно. Я немного расслабился и почти замурлыкал. Мне очень хотелось сказать Танюшке что-нибудь приятное и значительное — но, встретившись взглядом с глазами Танюшки, я промолчал. Зачем говорить, когда и так всё ясно?

Подошёл Лешка. Я с неудовольствием покосился на него, потому что Танюшка встала. И встал сам.

— Ты его убил, — почти обвиняющим тоном сказал Лешка. — Ты убил Марюса.

— Та девчонка, которую изнасиловали и убили, — я оперся ладонью о дерево, — она была твоя девчонка?

Лешка вскинул голову, и я поразился (и испугался!) тому, как сверкнули его глаза.

Раньше я и про такое читал только в книжках.

— Ты догадливый, — нейтрально сказал он.

— Тогда ты поймёшь, — не обратил я внимания на его реплику, — почему я его убил… Скажи, — продолжал я, — тебе встречались негры, которые говорят по-русски?

Лешка удивился — открыто и несдержанно. Свёл брови, пожал плечами:

— Нет… Они, по-моему, вообще никаких языков не знают. А что?

— Ничего, — задумчиво покачал я головой. — Ну что, Леш, будем обустраиваться на зиму?


РАССКАЗ 6 Калёная соль

А женщина кричала: «Этот путь

На треть завален мёртвыми костями!»

Он отвечал: «Я знаю. Ну и пусть.

Я не хожу окольными путями.»

И.Басаргин

* * *

Холод, забравшийся под одеяло, разбудил меня неласковой рукой. Сентябрьское утро — это не шуточки, не разоспишься, даже если очень устал.

Я сел, всё ещё кутаясь в одеяло. Первое, что мне попалось на глаза, были пологие угловатые вершины, небрежно закинутые зелёным в алых и жёлтых узорах покрывалом леса.

Карпаты. Всю последнюю неделю они росли на горизонте над морем леса — к горам вообще очень трудно идти, они почти не меняются и не поймёшь, когда дойдёшь. Но вот вчера мы всё-таки дошли. Подъём начинался буквально за местом, где мы разбили лагерь.

Дошли до нашей странной, эфемерной цели…

…Мы шли весь последний месяц. Самой тяжёлой была неделя пути по болотам Полесья. И за весь этот месяц мы не встретили ни людей, ни негров — ни-ко-го. А ещё — фигово питались, охота почему-то была редкостно плохая.

«В Москве» мы обосноваться не смогли. Всё случилось в тот же день, когда мы сожгли форт прибалтов. Негры появились так неожиданно, что мы просто рванули в разные стороны — я со своими в одну, Лёшка со своими в другую, и больше мы не виделись. Ни о какой зимовке там и речи быть не могло, мы едва сумели оторваться.

Жаль. Отличное было место. Но, как пошутил Саня, иногородним в Москве закрепиться трудно было во все времена…

…Неподалёку с плоского камня рассеянной завесой падал в овальную выбоину водопад. Я увидел, что кое-кто поднялся раньше меня — кто-то сидел над водопадом, обхватив коленки руками и поставив на них подбородок. Я не сразу узнал Щуся, но мне сразу не понравилась его поза.

Я начал обуваться. Носки от бесконечных вынужденных стирок начали разваливаться, туфли (слава ГДР!) держались непоколебимо; хорошо ещё, мы тут не растём (между прочим, щетина у Вадима и Олега Крыгина, которые уже начали там бриться, расти перестала. Ногти тоже ни у кого не росли, а вот волосы на голове — почему-то да…)

Я сообразил, что нацепил на себя всё снаряжение, только когда уже сделал это. На верх водопада вела какая-то козлиная тропка, начинавшаяся сразу за выбоиной. Чертыхаясь про себя и желая Щусю всего самого нехорошего, я полез вверх — сработал «командирский инстинкт». Вообще-то я хотел разнести Щуся «за упадничество и отделение от коллектива». Но, поднявшись наверх, я обнаружил, что наш младший… плачет. И не скрывает это.

Я так обалдел, что остался довольно надолго стоять с краю обрыва и только через минуту сообразил подойти. И тихо спросил, даже не назвав его «Щусём»:

— Сань, ты чё, а?

Он сердито посмотрел на меня — сердито и беспомощно, потому что я видел, как он плачет, и сделать с этим уже ничего было нельзя. На пушистых ресницах висели слёзы, лицо пересекали мокрые дорожки. И с той отчаянной прямотой, которая появляется у мальчишек (по себе знаю), когда уже дальше некуда, ответил:

— Реву, а чего?

— Да ничего, а чего ревёшь-то? — уточнил я, присев рядом на корточки.

— Я… — он помедлил и закончил решительно: — Я домой хочу.

Я вздохнул. Вздохнул снова. И сказал:

— Не, Сань, домой не получится.

— Да знаю я, что не получится! — сердито отрезал он. — Я просто хочу, и всё.

Мне сегодня ночью дом снился… вот.

— Сань, — попросил я его, — ну ты держись, что ж теперь. Нам ещё тут жить.

Долго, наверное.

— Я ещё тут посижу, ладно? — тихо сказал он.

— Конечно, — кивнул я, поднимаясь, — посиди…

…Дежуривший Игорь Северцев бесшумно встал мне навстречу из-за мшистых камней. Если он и дрых (да нет, не в его характере это было), то внешне это никак на нём не отразилось. И вообще — Север изменился меньше всех нас. По крайней мере — опять-таки внешне.

— Доброе утро, — он махнул мне рукой. Я подумал, что уже давно не пожимал никому руку — какой смысл, если живёшь рядом с людьми и видишь их постоянно?

— Доброе утро, — кивнул я и оперся о камень. — Ну, как дежурство?

— Перед самым рассветом, как заступил, вон там, — он указал подбородком в скалы, — кто-то ревел. Довольно страшно, если честно… Может, пещерный лев, как у Жоржа Рони-старшего?.. Что со Щусём?

— Нервы, — коротко ответил я. — Ладно, сейчас будем подниматься. И сегодня начнём искать хорошую пещеру.

— Продукты надо спешно запасать, — высказался Игорь. — Зелень обязательно, а то…

— Знаем, читали про цингу, — ответил я. — Запасём, осень-то ещё только начинается… И зимняя одежда нужна, шкуры… — я вздохнул. — И до фига всего.

— Тут дальше много этих туманных пятен, — задумчиво вспомнил Игорь. — Интересно было бы узнать, что там, в них…

— Да не валяй дурака, — помотал головой я. Игорь улыбнулся:

— Ты раньше был любопытней.

— Я стал осторожней, — пояснил я, — потому что отвечаю теперь не только за себя.


* * *

Завтрак получился скудным, как и всё последнее время. Соль кончилась ещё в Полесье, приходилось пользоваться пеплом. Дожёвывая свою порцию, я пробурчал:

— Сейчас разойдёмся искать жилище. Давайте, ребята, не балдеть, искать сразу то, что нужно. Пещеру, просторную, с водой, если не внутри, то рядом. Нам там жить. Зимовать.

Я, если честно, сам почти не верил в то, что говорю. В смысле, что придётся тут зимовать. Нет, честное слово, мне до сих пор казалось, что вот-вот всё кончится…

…Мы шли вчетвером — я, Сергей, Танюшка и Ленка Чередниченко. За прошедший месяц Сергей и Ленка начисто перестали скрывать свои отношения, временами приводя меня в тихое бешенство. Да и вообще — межполовые связи стали вырисовываться всё чётче. Вадим, например, с взаимностью окончательно увлёкся Наташкой Крючковой, замкнутый Олег Крыгин — ко всеобщему удивлению, — сошёлся с Ленкой Власенковой, нашим «завхозом»… «Парочка кулаков», — подкалывал Саня, который оставался стоек и «не покобелим», по собственному выражению.

А я… Про себя я называл Танюшку «моя». И никто, собственно, в этом и не сомневался, и она вела себя так, словно это реальность… временами. А временами я и сам не мог понять, что ей нужно от меня и от жизни, и это наводило на печальные размышления. «На Земле» отношения были проще.

Может быть, это потому, что там мы не жили бок о бок, не надо было прятать некоторые черты своего характера? Можно было всегда оставаться хорошими друг для друга… А тут — тут надо было сделать ещё какой-то один последний шаг, чтобы стать совсем родными.

Я — не знал, как этот шаг сделать…

…Ходить по горам — дело нудное и очень тяжёлое, а сентябрьские дни стояли тёплые, и скоро мы все четверо взмокли. Девчонки завязали узлами на животах подолы ковбоек, расстегнули вороты и закатали рукава. Сергей снял свою куртку. Именно он первым добрался до перевала между двух отрогов, где расступались сосны, и мы услышали его голос:

— Ёлки, море!

Сперва мне тоже показалось, что это море — противоположного берега водной глади, раскинувшейся перед нами в конце длинного спуска, видно не было. Но потом я различил берега слева и справа и возразил:

— Озеро.

— Нет тут ни моря, ни озера, — сердито сказала Танюшка. Её, по-моему, нервировало и задевало, что этот мир не полностью совпадал с её познаниями в географии. — Ближайшее озеро — Балатон в Венгрии.

— Ну а тут — вот оно, — кивнула Ленка, поправляя перевязь с ландскеттой. — Озеро или морской залив. Красиво, а? дымка такая розовая…

— Красиво, — согласилась Танюшка и положила голову мне на плечо. Я окаменел и перестал контролировать ситуацию начисто.

— А вон, смотрите, — Сергей вытянул руку немного в сторону. Там небольшой распадок открывал вид в зелёную долину. По ней брело большущее стадо огромных туров. Животные обходили солидное тёмное пятно у ручья, текущего, наверное, в залив. — Тань, дай аркебузу? Завалю одного…

— Пошли вместе, — поспешно предложил я. — Там есть где спуститься?..

… - Сколько всё-таки мы потеряли… — заворожено шептала Танюшка. — Смотри, Олег, смотри! — она засмеялась, наблюдая за телятами. — Понимаешь, тут же всё прямо кишит жизнью…

Я мог бы возразить, что тут людям нет жизни. Но возражать не хотелось, и я только кивал. Тем более, что этот мир и правда поражал обилием живых существ.

— Вот и хорошо, — Сергей под шумок забрал у неё и зарядил аркебузу. Мы держались возле больших камней, а стадо передвигалось наискось по отношению к нам, шло к невидимому выходу из долины. — Олег, держи, ты лучше меня стреляешь.

Я оценил расстояние до буро-коричневых могучих животных. Непредставимо огромный вожак — кажется, я мог улечься у него на лбу и едва достал бы раскинутыми руками до кончиков рогов — весивший на глаз не менее тонны, косился в нашу сторону, но не проявлял агрессии.

Я повёл стволом, прицеливаясь и исключая самок с телятами (ни один охотник в них не станет стрелять, если только не умирает с голоду). Тут под лопатку не ударишь — пуля завязнет в мышцах. Надо бить в ухо, в мозг… Черепа у них, наверное, прочные, как камень…

Туго щёлкнула тетива. Молодой самец удивлённо мыкнул и неожиданно легко завалился набок, между шарахнувшихся от него соседей.

— Пулю, быстро, — сказал я, наблюдая, как одна из самок наклонилась к туше, обнюхивая её. Остальные остановились, и громадный вожак посмотрел в нашу сторону. Танюшкины пальцы вложили мне в ладонь подшипник. Я зарядил его и вскинул аркебузу.

Вожак глухо и протяжно замычал — и двинулся в нашу сторону. Шагом пока.

— На камни, — процедил я. И выстрелил — снова точно, рухнул ещё один самец. Я бросил вверх аркебузу и, протянув руку, оттолкнулся обеими ногами. Сергей и девчонки вдёрнули меня наверх.

Бык остановился, меряя взглядом откос. Глаза у него были умные, надо сказать, и он, постояв, повернул обратно, взрёвывая, словно подавая сигнал отхода. И действительно — стадо пошло за ним, не оглядываясь.

— Готово, — удовлетворённо отметил Сергей. Я кивнул и предложил:

— Сходи с Ленкой в лагерь. Если там кто есть — валите сюда всей компанией, будем мясо таскать. А я пока начну свежевать с одного бока и разделывать.

— Ладно, — кивнул он. — Мы недолго, пошли, Ленок.

Мы с Танюшкой проводили их взглядами. Я зарядил аркебузу, спрыгнул вниз и протянул руки, но Танюшка исполнила отличный соскок и первой пошла к темнеющим в траве тушам.

— Тань, — попросил я, помахав рукой на секунду остановившимся на перевале Сергею и Ленке, — ты мне дай свои кинжал и нож, ими разделывать удобнее.

— А я чем буду? — удивилась она.

— Не надо, я сам, — покачал я головой, — а ты просто по сторонам посматривай. Вон, с аркебузой. А то гляди, — я кивнул на стаю диких собак, появившихся на опушке леса. Они были мельче волков, но, в отличие от них, держались стаями даже летом.

— Ладно, — легко согласилась Танюшка. Мне и самому не очень-то хотелось возиться с разделкой, я её понимал.

С видом часового она присела неподалёку на выступавший из травы камень, положив аркебузу на колени. Предупредила собак:

— Животные, я собак люблю, но, если полезете, буду стрелять. Ждите, вам и так всего много останется.

Они, наверное, поверили и сели на хвосты, следя за нами умными голодными глазами.

Я разделся до пояса и, сложив одежду, пристроил сверху вынутый из кобуры наган. Танюшкин кинжал идеально подходил, чтобы рубить кости, а короткий нож — свежевать и резать. Работа по разделке (тем более — таких туш, какие мне ни разу не приходилось и видеть-то!) была очень тяжёлой, грязной и дурно пахнущей, я полностью в неё погрузился, сдувая с лица волосы и каких-то мошек, налетавших непонятно откуда.

Когда я поднял голову — Танюшки на камне не было. А ещё через миг я увидел её — на берегу ручья.

За серой пеленой страшного тумана.


* * *

Я хорошо видел Танюшку. Серая пелена не мешала смотреть, она только немного размывала очертания предметов. Так близко к этим местам я ещё ни разу не подходил — и сейчас понял, что эти места совсем не для человека. Казалось, что я стою… Нет, никаких сравнений и ассоциаций не возникало в мозгу. Мне было просто страшно. И всё тут.

До Танюшки было шагов десять. Она сидела у самого края, уронив голову на грудь так, что я не видел лица. Зато хорошо различал, что она ровно и спокойно дышит. Видел, как вода обтекает пальцы свесившейся в ручей узкой руки.

Да чёрт побери, разозлился я, что за страх?! Я бы рискнул жизнью даже ради незнакомого белого, попади он в беду, а тут моя девчонка, и нужно всего-то сделать два десятка шагов…

Я вытянул руки перед собой. Они не тряслись, нет — казалось, пальцы сами собой играют на пианино.

— Тань, я иду, — громко сказал я. И страх отпустил. Он не ушёл, но превратился в обычный красный сигнал, предупреждающий об опасности, но не гипнотизирующий ею.

Я обнажил оружие и пересёк черту — одним шагом…

…Странно. Туман внутри не был туманом — вполне прозрачный, словно его и нет вовсе. А вот то, что осталось снаружи…

Я ничего не видел. Вокруг очерченного туманом пространства была чернота. Какая-то смоляная, как гудрон. И ещё. Всё вокруг меня — кроме Танюшки — сделалось плоским, как декорации, вырезанные из фотообоев.

Вроде бы ничего страшного в этом и не было. Но у меня на затылке ощутимо встали дыбом волосы, а кожу покрыл липкий пот.

Я вцепился в плечо Танюшки, как вцепляется утопающий в брошенную ему верёвку. Плечо было мягким и тёплым, но безвольным.

— Тань, Тань, Танюшк! — я откинул с её лица волосы, приподнял голову за подбородок и окаменел. Улыбаясь слабой, но счастливой улыбкой, Танюшка смотрела куда-то сквозь меня стеклянными глазами чучела из краеведческого музея. — Таня… — упавшим голосом сказал я.

— Здесь так хорошо и спокойно, — тихим и расслабленным голосом сказала девчонка, глаза которой оставались по-прежнему стеклянными. — Хорошо, что ты пришёл. Тут не бывает ни боли, ни голода, холода, крови. Тихо… спокойно… тепло… Тихо… спокойно… тепло…

— Танюшка, очнись! — взмолился я. Присел на корточки, взял её за руку, лежавшую на колене — тяжёлую, безвольную — и поднёс к губам. Не поцеловал, хотя была такая мысль. — Сейчас, Тань. Я тебя унесу.

— Не унесёшь.

Это был человеческий голос. Но так мог бы говорить человек с искалеченными губами… или очень замёрзший. Я обернулся…

…Мне редко снились кошмары. И точно знаю, что ни в одном из них я не видел эту тварь. Потому что если бы увидел — не проснулся бы точно. Не знаю, был ли свой облик у этого существа. Я даже не знаю, как оно выглядело. Вернее — знаю, что оно имело сотню обликов, и эти облики воплощали всё самое страшное, что я видел, думал или читал в жизни. Наверное, всё это было взято из моей же головы и не являлось реальностью. По крайней мере, мне так хочется думать.

Реальной была огромная пасть, общая для всех воплощений, отчего они не становились приятней — широкая, с двумя рядами длинных, тонких и очень острых зубов.

Одних клыков, кажется.

Не знаю, что это было. Знаю только — теперь знаю! — что обитает за тонкой плёнкой тумана.

Существо обрело устоявшуюся форму.

И это была форма огромного паука.

Я ощутил тошноту. Да нет, не тошноту — непередаваемые ужас, отвращение сбили меня с ног и, попятившись, я упал возле неподвижной Танюшки на пятую точку.

Ничего на свете я не боялся так, как пауков. Это был даже не страх, а физическое отвращение. Даже читая книги, я старался не смотреть на страницы, где они были изображены, а если пауков показывали по телевизору, я просто отворачивался.

Здесь у меня начисто отсутствовали такие соблазнительные возможности. Впрочем… оставалась ещё одна возможность — сбежать. Один рывок — и… Я почему-то был уверен, что тварь не станет за мной гнаться вне пределов этого плоского мирка.

Но Танюшку мне не утащить. Не успею.

Зато, может быть, успею подрубить этой гадине ноги.

Я вскочил, выхватывая палаш, и паук, заперебиравший было в нашу сторону шустрыми ногами, вдруг шарахнулся прочь длинным прыжком. Опасливо обогнул ручей. Я тоже обошёл Танюшку и снова встал на его пути, почти теряя сознание от омерзения — паук вновь отскочил. Да он же боится, вдруг дошло до меня. Неужели моего палаша?! Я дёрнул в сторону вновь заторопившегося в сторону паука клинком — нет, клинка он не боится… но вроде бы боится моей руки! Да ну — чушь, что мне с ним — кулаком сражаться?!

— Уходи, оставь её, — человеческий голос был невероятно мерзким «в устах», если так можно сказать, этой твари, — это моя добыча, она пришла ко мне…

— А уйдёт со мной, — я продолжал держаться между пауком и спокойно сидящей Танюшкой, прикидывая, смогу ли быстро вскинуть её на плечо и утащить.

Паук присел на задние ноги, и я, инстинктивно пригнувшись тоже, избежал двойного плевка паутины. После этого своего промаха паук замер на одном месте, чуть раскачиваясь и сверля меня взглядом одной пары человеческих глаз.

— Отдай её, — сказал паук.

— Что, не можешь подойти? — я перевёл дух.

— Не могу. Но и ты не сможешь уйти, а пить и есть тебе тут нечего. Отдай и уходи.

Да, он боялся моего правого кулака. Странно… В нём — эфес палаша… В рукояти мечей вкладывали мощи святых, так, может… Нет, ерунда. У меня не полая рукоять. Но ведь боится! Серебра, что ли? Но и серебра там нет — железо, бронза, кожа, дерево…

— Кем ты был? — вдруг спросил я. Паук изучал меня внимательными глазами. — Ведь ты был человеком?

— Был, — подтвердил паук. — Давным-давно. Я не помню, сколько прошло времени. Да это и не важно. Отдай её мне.

Вместо ответа я показал ему кулак с палашом. Паук присел — брюхом к земле.

А я увидел гравировку на навершии моего оружия. Ту самую свастику.

— Боишься свастики?! — я сам себе не поверил. Для меня свастика, что бы там ни было, оставалась символом войны и зла, которое принесли фашисты. — Ты боишься свастики?!

Паук издал странный звук — словно бы хихикнул. Потом сказал:

— Ты русский, это видно даже без разговора… Для тебя существует только ваша собственная история… Да, я боюсь свастики, как боится её любое зло, если она в чистых руках… Но я предлагаю тебе обмен.

— Обмен? — я был не настолько поражён, чтобы опустить оружие, но удивился сильно. — Что у тебя есть и что есть у меня, что менять-то?

— Смотри, — сказал паук и человеческим жестом провёл по воздуху, словно по стеклу, одной из лап.

Вы видели, как стекают по окну капли дождя? А теперь представьте, что вот так же стекает целый ручей — и стекло следом за ним мгновенно высыхает, а изображение там, за стеклом — уже совсем другое… да и стекла-то — нет.

Передо мной был прямоугольник — метр на два, похожий на обычный дверной проём, в котором сняли с петель дверь. А за этим проёмом…

— Это обман, — сказал я, созерцая спокойную воду Пурсовки почти у моих ног, слушая шум машин на мосту над головой. Окурки на грязноватом песчаном берегу…

Проём выводил под мост недалеко от почты. Частое место наших игр. До меня донеслись голоса людей и смех.

— Нет, — голос паука был странно грустным, — это правда.

Преодолев себя, я шагнул от проёма обратно к Танюшке и покачал головой:

— Там — уже не мой мир.

— Подумай, — заметил паук, — он достаточно велик, чтобы вместить двух Олегов.

— А в этом не останется ни одного? — я овладел собой и усмехнулся. — Нет уж. У меня тут дела и друзья.

— Сейчас, — вдруг зло — с человеческой злостью! — сказал паук. — Но не будет ни дел, ни друзей, если ты не отдашь девчонку, дурак!

— Чтобы ты её сожрал? — я показал элементарную фигу.

— Я не собираюсь есть её… — казалось, эта мысль его насмешила и одновременно заставила задуматься. А я против воли — просто из любопытства! — спросил:

— А такие… двери, они есть только тут?

— Они прячутся во всех туманах, — ответил паук. — И в них довольно легко войти. Надо только привести в туман и отдать Охраннику своего лучшего друга.

— Так вот как ты тут оказался! — осенило меня. Паук дёрнулся, словно я ударил его; потом прошипел — уже без человеческих интонаций:

— Да-а-а…

Воздух в «двери» дёрнулся, и я увидел… нет, уже не берег реки, знакомый мне с детства. Это самое место, где я стоял — берег ручья. Только, похоже, была зима. Возле ледяной кромки лежал ничком светловолосый мальчишка в раскинутом полушубке — я видел рукоять какого-то оружия, родинку на виске и угол приоткрытого рта. К нему, проваливаясь в снег по колено, бежал мальчишка помладше меня, тоже светловолосый, на бегу придерживавший на бедре меч.

— Федька! Федька! — он ухнул в снег по бёдра, рывком добрался до лежащего товарища, нагнулся над ним. — Федь, кто тебя?!

— Во-ды-ы… — простонал лежащий. — Пи-ить…

— Сейчас, сейчас! — мальчишка дёрнулся к ручью, ладонью сломал ледяную кромку… и упал бы в воду, не подхвати его мгновенно вскочивший Федька.

— Прости, — тихо сказал он, и меня поразило его лицо — смесь радости и жуткой, виноватой тоски…

… - Это был ты? — спросил я. Паук ответил сразу же:

— Я. И мой друг Федька. Мы были тут вместе три года и несколько раз спасали друг друга. Я бы отдал за него жизнь. И отдал… от меня немного осталось.

— Он оставил тебя Охраннику? — догадался я. — И вернулся… домой? Давно это было?

— Всё так. А давно ли — я не знаю.

— Значит… — я огляделся, — ты тут не один? Где другой Охранник?

— Я тут один, — возразил паук. — В том-то и дело, что Охранник, нашедший себе замену, умирает.

— Умирает? — переспросил я. — И ты…

— И я, — подтвердил паук. — Я только об этом и мечтаю. Уже давно.

Я молчал. Что тут было сказать или спросить? Молчал и паук, которого когда-то звали Федькой.

— Мне тебя жалко, — вырвалось у меня. — Правда жалко. Но Танюшку ты не получишь, — я наклонился и вынул руку Танюшки из ручья. По её телу словно бы проскочила электрическая искра, и я увидел, что она просто спит.

— Догадался, — сказал паук. — Но смотри. Ты, наверное, думаешь, что хорошо знаешь своих друзей. Я тоже так думал — а теперь я здесь. Тебя может ждать та же судьба.

— Мои друзья меня не предадут, — твёрдо сказал я. — Как я не предам их. Тебе просто не повезло.

— Время идёт, — загадочно заметил паук. — Идёт, приносит и уносит. И не всё плохо, что оно уносит. А принесённое — не всегда хорошо.

— Тебе просто не повезло, — повторил я и коснулся плеча девчонки: — Тань, просыпайся. Я пришёл за тобой.


Были тайны тогда неоткрытыми,
Мир земной был широк, неисхожен.
Мастерили фрегат из корыта мы
С парусами из ветхой рогожи.
Мы строгали из дерева кортики,
Гнули луки тугие из веток,
Капитаны в ковбойках и шортиках,
Открыватели белого света.
Белый свет был суров и опасен.
Он грозил нам различными бедами.
Караулил нас двоечник Вася
И лупил — а за что, мы не ведали.
Мир являл свой неласковый норов
И едва выходили за двери мы —
Жгла крапива у старых заборов,
Жгли предательством те, кому верили…
Мы, бывало, сдавались и плакали.
Иногда спотыкались и падали.
Но потом, сплюнув кровь, поднимались мы,
Ощетинясь сосновыми шпагами.
Жизнь была нам порою как мачеха
И немало нам крови испортила.
И тогда вспоминал я, как мальчиком
Помнил честь деревянного кортика.
А когда было вовсе несладко
И казалось, что выхода нет,
Будто в детстве, спасал меня Славка
Десяти с половиною лет.
…Вот он мчится, как рыцарь из сказки,
В тополиной июньской пурге.
И как рыцарский орден Подвязки —
Пыльный бинт на побитой ноге.
Владислав Крапивин

* * *

— Что там тебе понадобилось, ненормальная?!?!?!

— Не смей меня трясти!!!

Я опустил руки, тяжело дыша. Танюшка прожигала меня взглядом, похожим на двойной залп лазерных пушек из фантастической книжки. Глаза у неё сделались густо-зелёными и свирепыми. В таком состоянии она однажды отметелила Сморча, вздумавшего над ней подшучивать и переборщившего ненароком. Я перевёл дух и сказал:

— Тань, я за тебя очень испугался.

— Ну… — она смутилась. — Ничего не случилось. Да там не особо и страшно. Уснула я некстати почему-то…

— Тань, — я посмотрел ей в глаза, где остывала злость, — я тебе сейчас всё расскажу, а ты думай — вру я тебе, или как…

…Дослушивала меня девчонка, прикрыв рот ладонью и не мигая. Потом она оглянулась на туманное пятно и, передёрнув плечами, выдохнула:

— Ой…

Она поверила. Да и то — я же ей никогда не врал. А я — я продолжал, только теперь уже глядя в сторону, и частичкой себя ужасаясь тому, как легко соскальзывают с моих губ слова приговора:

— Тань, если… ты очень хочешь домой?.. То…

— Не смей, — пропадающим голосом шепнула она. — Ты что, Олег, ты не смей!.. Я не хочу… без… — она укусила губу и толкнула меня в грудь: — Не смей, слышишь?!

— Да я же всё равно ничего не могу без твоего согласия! — от облегчения у меня загудело в ушах. Но в то же время с осознавал, что, согласись она, я сам пошёл бы туда с ней. Сам опустил бы руку в воду… И осознавать эту готовность было жутко и… приятно.

— Давай никому не говорить, — предложила Танюшка, и я, оглянувшись, увидел, как через перевал спускаются полдюжины наших. Сергей шагал впереди, махая нам рукой; потом, обернувшись, что-то сказал остальным, они ускорили шаг.

— Давай, — я взглянул на Танюшку. — Ты думаешь?..

— Ничего я не думаю, — отрезала она.

— Сегодня мы понимаем друг друга с полуслова, — заметил я. И выпалил: — Тань, а можно я тебя поцелую?

На секунду её лицо застыло. Потом она улыбнулась и, внезапно щёлкнув меня в нос, объявила:

— Нет, — и добавила непонятно: — Думай, Олег, прежде чем спрашивать.


Ты говоришь, что небо — это стена,
Я говорю, что небо — это окно.
Ты говоришь, что небо — это вода,
Ты говоришь, что ныряла и видела дно.
Но — может быть, это и так,
Может быть, ты права,
Но я видел своими глазами,
Как тянется к небу трава!
Ты говоришь, что нет любви —
Есть только пряник и плеть.
Я говорю, что цветы цветут,
Потому что не верят в смерть.
Ты говоришь, что не хочешь быть
Никому никогда рабой, —
Я говорю, что будет рабом
Тот, кто будет с тобой!
Стоит ли спорить с тобой всю ночь
И не спать до утра?
Может быть, я не прав,
Может быть, ты права…
К чему эти споры — наступит день,
И ты разберёшься сама,
Есть ли у неба дно и зачем
Тянется к небу трава…
В. Бутусов

* * *

«Пещеру с ручьём» отыскал Вадим, а осматривать её мы отправились втроём — Сергей, Вадим и я…

… - Да, хорошая пещера, — Вадим зачем-то нагнулся, вглядываясь в провал. — По-моему, большая. Я внутрь-то не заходил.

— Не воняет. — Сергей потянул воздух раздувшимися ноздрями. — Никого нет. Зверя, я имею в виду… Вон и ручеёк, и тропинка узкая…

— Поглядим внутри? — предложил Вадим, отламывая ветку сухого кустарника, нависшего над тропкой. — Во-от… чёрт, а это что?

— Что? — почему-то насторожился я. Вадим комкал в пальцах что-то, похожее на кусок валенка. Сломанную палку он выпустил, она упала на землю, а Вадим поднял резко покрасневшее лицо.

— Это шерсть, — он протягивал комок мне и Сергею.

Это в самом деле были спутанные чёрные волосы — очень длинные и толстые, похожие на шпагат.

— Пещерный медведь, — сказал Сергей раньше, чем я вспомнил название зверя. Вадим отбросил комок, словно обжёгся.

— Вот тебе и необитаемая пещера, — выдохнул он. — Наверное, эта тварь недавно тут живёт, вот и не провоняло…

— Уходим, быстро, — скомандовал я, кладя руку на эфес палаша. Мне вспомнились описания этого зверя в книжках, и по спине побежали колючие мурашки. Но Сергей, первым двинувшийся к тропинке, уже пятился нам навстречу.

— Поздно, — выдохнул он, вытягивая свой палаш из ножен.

Огромная чёрная туша появилась у начала подъёма. Зверь был гигантом. Он не бежал, а шёл, чуть косолапя, шкура со сбившимся внизу в сосульки волосом гладко ходила на мощных мускулах. Голова медведя по отношению к туловищу была меньше, чем у бурого сородича, но всё равно — разинув пасть, он легко мог раздавить череп любому из нас, как щипцами давят грецкий орех.

Скорее всего, медведь ещё нас не видел — у этих зверей вообще не очень хорошее зрение. Но чуял он нас точно — лобастая башка была опущена к тропинке, и я с леденящим ужасом услышал ровный, мощный звук дыхания, смешанный с хрипловатым пофыркиваньем.

— Вверх, — сипло сказал Вадим. Я оглянулся на отвесный откос:

— Не влезем, он нас снимет, как яблоки с ветки… Лучше внутрь, в пещеру…

— Спятил, — Сергей встал рядом с нами. — В темноте он нас подавит, как мышей, — он повернул бледное лицо со ставшими огромными серыми решительными глазами: — Надо драться.

Медведь поднял голову. Глаз почти не было видно за прядями шерсти, но я ощутил, как хищный, странно-холодный взгляд упёрся в меня, будто тупой нож.

Зверь задрал голову выше и, обнажив длинные жёлтые клыки, хрипло заревел. Мне показалось, что нас толкнуло звуковой волной.

Вадим, не отрывая взгляда от медведя, доставал из ножен бастард. Во мне что-то оборвалось — и я вытащил палаш.

Медведь неспешно встал в рост — на задние лапы, покачиваясь и растопырив передние. «Ух… хух… ух… хух… ух… хух…» — слышалось мощно-размеренное пыхтение. Со всё ещё оскаленных клыков прозрачными струйками цедилась слюна. Короче, следовало бежать — куда угодно, лишь бы подальше…

— Стреляй, — сказал мне Сергей.

— Дурак, — ответил я чужим голосом, — наган ему и шкуру-то…

Медведь стремительно бросился вперёд — выставив лапы и как бы падая, чтобы подмять нас. Его хватило бы на всех троих… Сергей отскочил назад, мы с Вадимом — вправо-влево. Я увидел чёрный бок и, прижатый к откосу, размахнулся и рубанул. Где-то вроде бы очень далеко снова заревел медведь, палаш вырвало из моей руки, подвихивая кисть. Я перекатился по широченной спине и упал наземь — удачно, на левую руку, правой выхватывая дагу. Справа от меня был открытый проход на тропинку, но я отметил это как-то мельком, потому что коротко вскрикнул Вадим, и я увидел возле головы медведя молниеносный высверк стали. Заорав что-то неясное самому, я обеими руками занёс над головой дагу и вогнал лезвие в толстый бок до упора. Меня мотнуло, как бумажную фитюльку, но я не выпустил дагу и, перелетев через медведя, грохнулся у входа в пещеру — уже не так удачно, дух захватило, и я беспомощно смотрел на оскаленную пасть, нависшую надо мной. Но рядом оказался Вадим — он был в крови и, рыча не хуже медведя, начал рубить морду зверя тесаком. Медведь махнул лапой — Вадим отлетел, как пушинка, лапа снова взметнулась, и я вогнал под неё, в складку кожи, дагу, заорав:

— Стой, ссссука! — а Сергей, появившийся где-то сзади, как из-под земли, замолотил палашом — он по-прежнему держал его в руках — по крестцу зверя.

Я распорол медведю лапу — и оказался у откоса. Голова гудела, куртка и майка у меня на груди были располосованы, рваньё быстро заливала яркая кровь.

Я видел, как Вадим выкатился из-под самой пасти медведя и, схватив его за ухо, полоснул тесаком по шее сбоку — брызнула кровь. Медведь взревел — грозно и удивлённо, отбросил Вадима куда-то в темноту пещеры, развернулся к Сергею, который, выставив перед собой палаш, вжался в откос.

— Сссстой! — прохрипел я и, прыгнув на медведя сверху, несколько раз успел ударить его в район позвоночника — лезвие соскальзывало. Медведь завалился на бок — я еле успел откатиться. Сергей, метнувшийся в сторону, вонзил свой палаш в брюхо зверя и молча рухнул — удар лапы пришёлся ему в бедро. Медведь вскочил и заревел — жалобно, он сам вогнал торчащий палаш ещё глубже. Я, поднявшись на колено, раскроил медведю нос сбоку, и он не успел повернуться ко мне — вновь возникший «на сцене» Вадим, подобравший свой меч, всадил его в бок зверя, навалившись на рукоять всей тяжестью тела. Через секунду после этого я загнал свою дагу точно под левую лопатку. Вырвать не успел — зверюга метнула меня головой прямо на пытавшегося подняться Сергея. Тот заорал, мы перепутались всем, чем только можно, но медведь не спешил атаковать. Он повернулся в нашу сторону, оскалился — но его качало, а по языку бежала тёмная кровь. Горло медведя задрожало, но его рык был больше похож на хрип, в котором пробивалось бульканье. Я нашарил наконец свой собственный палаш и поднялся на колено. Медведь, всё ещё рыча, двинулся к нам — я ударил палашом, как копьём, в оскаленную открытую пасть — лезвие скрежетнуло по гортани, медведь, сев на задние лапы, жалобно замычал, передними хватая эфес оружия. Кровь несколькими струйками брызгала в стороны.

Сергей — с дагой в руке — оказался с другой стороны зверя. Я увидел, как мотнулся его белобрысый чуб, услышал короткое «хыах!» Медведь заурчал устало и тяжело завалился на бок…

…Мы смотрели друг на друга через мохнатую тушу. Не знаю, как у меня, а у Сергея и Вадима глаза были бешеные, нездешние. У Вадима вся правая сторона лица была в крови, волосы свисали лохмотьями, в них что-то чернело, и стоял он боком, перекосившись. По левой ноге у Сергея текла кровь, он локтем прижимал правый бок.

— Девчонки нас убьют, — сказал он и засмеялся.

Мы подошли к голове медведя и обнялись — тесным кружком. Левая рука у меня болела, но почти неощутимо на фоне горящей огнём груди — там боль казалась почти нестерпимой, но, тем не менее, странное ликование пересиливало и её. Я почувствовал, как улыбаюсь — и это была не вымученная улыбка.

Сергей, сняв руку с моих плеч, коснулся ладонью своего бедра, а потом положил окровавленные пальцы мне на грудь. Я вздрогнул, но, не спуская с него глаз, мазнул себя по груди и положил руку на глубокую рану в левом плече Сергея; рука Вадима коснулась моей груди и бедра Сергея, а мы поочерёдно дотронулись до его лица…

— Мы теперь братья, — серьёзно сказал Сергей.

— Смотрите, как бы сожителями не назвали, — заметил Вадим. — Помогите сесть, братцы, а то что-то голове неудобно… на плечах.

Я подумал, что сесть — и правда неплохая идея.


* * *

— Ну шей, что ли, — сказал я и, повернув голову, уставился в пламя костра.

У Вадима была рассечена голова — в трёх местах справа под волосами — сломаны два ребра и сильно ушиблены спина и — пардон — копчик, из-за чего он не мог лежать на спине. У Сергея медведь разорвал в двух местах левое бедро, рванул левое плечо; кроме того, у него тоже оказалось сломано ребро справа и треснула левая ключица. У меня через всю грудь тянулись две параллельные — до рёбер! — раны, было вывихнуто левое запястье и сломана ниже локтя лучевая кость.

Медведя как раз сейчас свежевали, с трудом переворачивая, и Ленка Власенкова сказала, что шкуры вполне хватит на три зимних куртки с капюшонами. Пещера оказалась вместительной, хотя и не очень высокий — чуть выше высокого взрослого мужчины — а в её глубине находились ещё два коридора, уводившие куда-то дальше. Их ещё никто толком не исследовал, только глянули, нет ли там зверья.

Но костёр на полу уже горел. Левую руку мне успели заключить в глиняный лубок, и теперь Олька раскладывала на остатках моей футболки аккуратно согнутую иглу, прокипячённую вместе с нитками. Смотреть на это не хотелось. У меня звенело в ушах.

— Олежка, — ласково сказала Ольга, — будет больно. Я это не очень хорошо умею… Может быть, пусть мальчики тебя подержат?

— Не надо, — поморщился я. — Шей давай.

— Я подержу за руку, — вызвалась Танюшка. — Просто подержу, — и опустилась рядом на папоротник. — Хочешь?

Это был нечестный вопрос. Я промолчал, и её тонкие, сильные пальцы охватили мою ладонь. Тогда я поднял глаза и поймал её взгляд…

…Было, наверное, очень больно. Но, когда я невольно вздрогнул и стиснул зубы, в Танюшкиных глазах тоже появилась боль, и я заставил себя улыбнуться, сказав ровным голосом:

— Да всё нормально.

Боль и правда — после нескольких обжигающих вспышек, почти непереносимых — сделалась не то что слабее, но какой-то отстранённой. Мне стало смешно — вот средневековье! Меня шили швейными нитками, промыв раны вересковым настоем — обхохотаться… Потом я, кажется, отключился и выплыл из обморока от того, что Танюшка капала мне на щёку слезами. По рёбрам в обе стороны текла кровь, кто-то убирал её чем-то мягким и влажным.

— Ещё два стежка, — сказала Ольга. — Сергей, ты готов?

— Готов, готов, — отозвался мой друг и… брат. — Слушай, трусы тоже снимать, что ли? Ленка меня убьёт.

— Ленка! Чередниченко, Ленка! — обрадовано заорал кто-то (я не понял — кто). — Олька с твоего Сергея трусы снимает!

— Дураки, — улыбаясь дрожащими губами сказала Танюшка. — Правда, Олег?

— Правда, — кивнул я. — Не плачь, Тань, мне не больно.

— Я не плачу, это дым в глаза лезет, — сердито сказала Танюшка.

— Всё, — объявила Олька. — Сейчас ещё ивовым порошком присыплю.

— Знахарка, — сказал я и не выдержал — застонал. Боль перестала быть огненной, превратилась в дёргающуюся, словно раны жили собственной жизнью.

— Попей настоя на листьях, литр, не меньше, — серьёзно сказала Олька, вытирая иглу и бросая её в кипящий котелок. — И ложись спать. Спи и спи…

Кажется, Олька варварски нашарашила в «настой на листьях» макового отвара. А может быть, я просто так замучился, что уснул раньше, чем Танюшка укрыла меня одеялами. Последнее, что я услышал — слова Ольги:

— Ты не бойся, Тань, у него быстро срастётся. Тут вообще всё быстро заживает…

И ещё я успел подумать две вещи:

а.) тут и правда всё заживает в разы быстрей, чем на Земле;

б.) у меня сегодня день рожденья, но мне по-прежнему четырнадцать.


И глянет мгла — из всех болот, из всех теснин,
И засвистит весёлый кнут над пегой парою…
Ты запоёшь свою тоску, летя во тьму один,
А я одна
заплачу песню старую…
Разлука — вот извечный враг российских грёз,
Разлука — вот полночный тать счастливой полночи…
И лишь земля из-под колёс — и не услышать из-за гроз
Ни ваших шпаг,
ни наших слёз, ни слов о помощи…
Какой судьбе из века в век обречены?
Какой беде мы платим дань, прощаясь с милыми?
И отчего нам эта явь такие дарит сны —
Что дивный свет над песнями унылыми?..
Быть может, нам не размыкать счастливых рук?
Быть может, нам распрячь коней на веки вечные?
Но стонет север, плачет юг,
И вот — колёс прощальный стук,
И вновь судьба разбита вдруг о вёрсты встречные…
Юрий Ряшенцев

* * *

Леса на склонах Карпат оделись в чеканные медь и золото, и только кое-где ещё лежали изумрудные россыпи самой стойкой листвы. Утренники были холодными, но заморозки не наступали, в воздухе серебристо тянулась паутинка, и дни стояли тёплые, как дружеское рукопожатие. Вода в ручье по утрам отливала холодной синевой и лучше любых примет возвещала, что осень пришла на самом деле, надолго, а следом за осенью придёт зима. Но у нас не было свободного времени, чтобы задумываться над этим…

…Группа инструкторов выделилась как-то сама собой, безо всяких голосований и обсуждений. Андрюшка Альхимович продолжил, естественно, нас тренировать в том, что на нашей Земле называлось «туризм», а тут превратилось в вопрос выживания. Сергей, Вадим и Арнис занялись с остальными боксом. Игорёк Басаргин и Олег Фирсов учили метать ножи и топоры. Колька в меру своих знаний тренировал остальных по самбо. Ну и мне досталось, конечно, фехтование…

… - Любимые удары у них — рубящие, — я ходил перед сидящими на траве друзьями, держа в опущенной руке палаш, — это мы все уже заметили; рубящие — в голову и в шею… Север, иди сюда, вспомним пятую защиту с ответной атакой. Смотрите все!..

…Парные поединки требовали моего контроля, и я расхаживал между фехтующими, стараясь поправлять ошибки и показывать, «как надо». В классическом фехтовании на рапирах нет рубящих ударов — мне и самому приходилось многому учиться «по ходу». И странно было ощущать, что я сейчас несу ответственность за то, как будут тренироваться мои друзья, а значит… значит — останутся ли они живы.

Действительно — странное ощущение. Остренько-волнующее.

— Щусь, дубина — локоть не отставляй! — крикнул я, становясь с ним в пару — Олег Фирсов, ухмыляясь, сделал шаг в сторону. — Смотрит — раз, два — оп! И ты без руки. Понял? — Щусь кивнул, и я указал Олегу на его место: — Давай, Фирс…

— Олег! — окликнула меня от пещеры Ленка Власенкова — сегодня она выхлопотала для всех девчонок «выходной», но вместо отдыха они суетились в нашем жилище и вокруг него. — Иди сюда!

— Ма-атриарха-ат, — дурашливо пропел Саня, отбивая своей валлонкой удары сморчёвой ландскетты, — давно пора вернуть назад!

Я показал ему «рога дьявола» и, убрав палаш в ножны, махнул Ленке: иду, мол. Она решительно уцепила меня за рукав и втащила в пещеру. Половина девчонок в бешеном темпе полосовала тут шкуры и кожу — казалось, я попал в закроечный цех нашей кирсановской фабрики «Победа». Танюшка была среди них — она ловко действовала своим коротким ножом и, улыбнувшись, показала мне нечто, отдалённо напоминающее меховые обмотки. Я так понял, что в будущем это превратится в зимние сапоги. Прежде чем Ленка уволокла меня в проход, Танюшка успела показать пальцем: «Это — тебе!»

Ленка как-то подцепила по дороге факел и сейчас уверенно всадила его в расщелину, которой я и не заметил. Потом широким жестом обвела окружающее.

— Ну? — нетерпеливо спросил я. Изо рта у меня вылетел ещё клуб пара.

— Мало соли, — сообщила Ленка. — Копчёного мяса у нас уже достаточно, и рыбы, но соль почти всю потратили, а мы хотели сделать солонину… Ещё: вот тут топлёный жир. Пусть мальчишки принесут ещё лозы на корзины, а то мы его уже на камень просто кладём… Дальше: у нас мало растительной пищи. Сыграем на цингу.

— Лен, — я вздохнул, — ну тут-то я что могу сделать? Начнётся осень по-настоящему, пойдут грибы там… ягоды, всё прочее. Только опять сморчками нас не отравите.

— К прошлому возврата нет, — улыбнулась Ленка. — Да, ещё нужно больше шкур. Мы же экспериментируем, много в отходы идёт. И иголки из кости нужны; лучше всего получаются из оленьих лопаток…

— Напиши реестр на глиняной табличке, — почти серьёзно предложил я, — и дадим заказ… Соль, иголки, шкуры, лоза — что там ещё нужно?

— Да всё, — вздохнула Ленка. — Лишним ничего не будет… Дров нужно ещё пять раз по столько. Я, — призналась мне мой «завхоз», — если честно, не знаю, как мы зимовать будем. Боюсь я чего-то, — она подняла руку и коснулась густо висящих под сводом пещеры пучков сушёных вереска, бадана и каких-то лекарственных трав.

— Странно было бы по-другому, — тихо ответил я. — Перезимуем, ничего. Запасёмся и пересидим… Ты посмотри там, что ещё нужно, и сразу скажи.

— Мы ещё хотели попробовать ягодный леваш сделать, — оживилась Ленка. — Валюшка рецепт от бабки знает. Только ягоды много нужно. Хорошо, что тут полно всего — прямо удивительно, всё живое так и кишит! Даже не верится…

…Снаружи уже занялись боксом. Арнис спарринговался с Вадимом, показывая бой в клинче. Я пошёл ко всем, снимая снаряжение и раздеваясь до пояса — мне приходилось превратиться в ученика.

— Хватит, — Арнис оборвал спарринг и скомандовал: — Становись!

Мы послушно выстроились в линию и приняли боксёрскую стойку для «боя с тенью». Но, как и всё последнее время, Арнис для меня закончил тренировку раньше остальных, заметив, что мне надо беречь руку. Я лично считал, что перелом у меня давно зажил полностью, но не спорил, как не спорил со мной Арнис, когда я поправлял его на фехтовании.

Последние две недели мы суетились по хозяйству с бешенством и энергией спятивших землероек. До меня дошло, что мы опоздали с началом заготовок на полтора месяца (шагали!), а значит, всё нужно было навёрстывать. Больше всего меня беспокоила мысль, что могут появиться негры — если придётся уходить, то это смерть, не иначе…

То, что мы имеем, сковывает нас, как кандалы. И это касается даже приятных вещей. Чем она — вещь — дороже тебе, тем тяжелее её груз, тем больше страх её потерять…

Майка моя погибла от лап медведя, и я уже довольно долго носил сделанную Танюшкой рубашку-куртку из оленей кожи, с капюшоном и костяными пуговицами (спортивную куртку я отложил на будущее). Кожаными были и новые носки — точнее, скорей чулки с завязками. Девчонки замачивали шкуры в настое дуба, и получалось неплохо, хотя первое время одежда казалась странной, а вид товарищей вызывал смех. Кстати, оказалось, что у нас — в сумме — довольно много теоретических и практических знаний для вот такой жизни — а если чего не знали и не умели, то добирались путём проб и ошибок. Главное — не опускать рук… Хотя временами (хоть и мысленно) — опускались, честно признаю. И руки, и ноги от хождений по лесу и горам, от охоты, рыбалки, чёртова собирательства — наломаешься, а Ленка Власенкова преспокойно объявляет: «Мало.» Олег Фирсов как-то на полном серьёзе заявил, что она не умеет распорядиться тем, что мы приносим. Ленка заплакала. Олег Крыгин набил моему второму тёзке физиономию раньше, чем их растащили. Но в целом мы жили без особых скандалов — я про себя временами удивлялся, в наших «земных» походах мы ссорились больше, а тут вели себя даже с некоторой церемонной предусмотрительностью. Может быть, потому что все ясно понимали — мы зависим друг от друга. Без шуток.

Я вернулся в пещеру с деловитым видом — «зашёл на минутку, сейчас ухожу». В главном помещении — в центре — сложили из камней очаг. Слева и справа у стен шли деревянные настилы «для девочек» и «для мальчиков», на которых постепенно росли груды шкур; в головах оставлено место для одежды и оружия. Над очагом растопырилась самодельная четырёхногая конструкция «полевой кухни» — с крючьями, вертелами, каменными сковородками и прочим. Один проход уводил всё в тот же ледник с продуктами. Другой — в сортир, где обнаружена была очень удобная трещина. Там, конечно, было холодно, но всё лучше, чем бегать по сугробам, отгоняя волков. Вход в сортир плотно закрывала обтянутая шкурой плетёнка. Такую же собирались сделать для главного входа, но пока обходились всё теми же шкурами.

Тренировка, судя по всему, закончилась. Во всяком случае, я оказался тут не первым парнем. Игорь Басаргин, задавшийся целью сделать себе то, что обтекаемо называл «музыкальный инструмент», возился с деревянной заготовкой корпуса. Сморч сшивал толстые полосы дублёной кожи — он мастерил себе этакий жилет, вроде ламеллярного доспеха, какие видел у ребят Лёшки. Игорёк Мордвинцев вырезал из кости крючки — лицо у нашего рыбака было мечтательным.

«Племя, — печально и весело в одно и то же время подумал я. — Честное слово — племя!» И представил себя со стороны — четырнадцатилетний мальчишка с коричневым от загара лицом, длиннющие волосы надо лбом перехвачены полоской кожи, грубо сшитую куртку перечёркивают ремни стального оружия, синие спортивные брюки, очень потрёпанные — и серые от въевшихся пыли и грязи белые туфли.

Сзади неслышно подошёл Вадим, положил мне руку на плечо. Предложил серьёзно:

— Давай я возьму пару человек и сходим за солью? Мы же почти в Чехословакии, а тут есть где-то соляные месторождения… Без соли мы мясом не запасёмся.

— Сам пойду, — ответил я. — С этой рукой вообще тут засиделся.

— Я лично до сих пор на животе сплю, — поделился проблемой Вадим. Шрамы справа на голове у него прикрывались волосами, но часть их всё равно была видна. — Идею у меня отбираешь, да?

— Да ладно тебе, — подмигнул я ему. — Князь я, или не князь?

— Князь, князь, — согласился он. — Князь, и должен быть впереди. На лихом коне. Только верхом ты ездить не умеешь… Слушай, давай я схожу. Очень хочется. Сашку возьму, Олега Крыгина, Соколова Андрюшку. Мордву ещё. И хватит. Через недельку вернёмся. Честное слово, очень хочется. Устал на месте…

— Погоди, — у меня забрезжила смутная мысль, — постой, Вадим… Вечером поговорим. Вечером.


* * *

Вообще-то можно было жечь костёр и снаружи — на площадке перед входом, ограждённой скалами — заметно не было. Но мы, наверное, успели здорово соскучиться по дому, по месте, где можно просто отдохнуть под крышей, отгородившись от ночи дверью — поэтому мы жгли костёр и собирались только внутри.

Кстати — тропинку Андрюшка Альхимович перекрыл ловушкой, которую настораживал только на ночь. На задевшего верёвку (а не задеть её было просто невозможно) неотвратимо, страшно и точно падал заточенный кол. Шуму при этом было полно.

Смешно, но всё происходящее сильно напоминало… разные там пионерско-комсомольские собрания. Честное слово — сильно. «Пункт первый — заслушали отчёт завхоза Е. Власенковой… Пункт второй — заслушали отчёт санинструктора О. Жаворонковой…» И далее — по пунктам. Описаться можно. Наконец — слово взял я.

— Тут Вадим предложил экспедицию за солью, — я позволил себе почесать грудь, икнул и сделал вид, что вытер ладонь (я только что доел кусок жареной рыбы) о штаны. Кто-то зафыркал. Ещё кто-то несколько раз жизнеутверждающе ухнул и побарабанил ладонями по камню. — Ладно, ладно, мы цивилизованные славяне, а не питекантропы… Так вот, думаю — пусть идёт. Но заодно мне хотелось бы предложить вот что, — я расстелил на колене карту Йенса. — Тут обозначена одна крупная стоянка, живут чехи. Есть ли тут в округе ещё кто — мы не знаем, а желательно знать. Так вот.

— Я! — Андрюшка Альхимович вскинул обе руки. — Я пойду!

— Здесь читают мои мысли, — вздохнул я. — Я именно это и хотел предложить.

— Возьму пару человек и пойду, — воодушевлённо объявил он. — Это ты хорошо придумал, Олег. Хорошо-то хорошо, а лагерь останется почти без защиты, — возразил Колька Самодуров.

— Это, конечно, проблема, — согласился я. — Но соль нам нужна. И нужно знать, какие тут соседи, сколько их и чем они заняты. Поэтому я своей княжеской волей назначаю выход отрядов на завтра. Вадим, возьмёшь с собой?..

— Как говорил, — он лениво поигрывал складным ножом. — Санёк, Олег Крыгин, Андрюшка Соколов, Мордвинцев Игорёк. Если они согласны… Ещё девчонок попрошу в качестве рабсилы, надо же кому-то соль нести.

Возмущённый вой «слабого пола», к счастью, не вызвал обвала. Тем более, что Вадим пошутил. Санёк с серьёзным лицом развил его мысль:

— А что, у многих народов женщины играют роль носильщиков…

— А парни — козлов, — высказалась его собственная сестра. — И не роль играют, а правда козлы.

Разговор грозил соскользнул в сторону трёпа. Кто-то уже начал выдвигать свою кандидатуру в помощь Вадиму, но я пресёк шум резким хлопком в ладоши и в установившейся тишине обратился к Андрею Альхимовичу:

— А ты кого возьмёшь?

— Арниса, — он кивнул литовцу. — Пойдёшь? — тот наклонил голову, а потом ободряюще посмотрел на Ленку Рудь. — И Кольку.

— Пусть ружьё оставит, — заметила Ленка Власенкова, — нам охотиться надо. И одеял пусть побольше возьмут. Мы бы спальники дали, но на всех пока не готовы.

— Сроку даю неделю, — возобновил я раздачу ценных указаний. — То есть, дальше трёх дней пешего хода не забирайтесь. И очень постарайтесь, чтобы никто вас не видел. Очень постарайтесь.


* * *

Я провожал группу Вадима дольше девчонок, пройдя километра три, не меньше. С собой у меня, кроме своего оружия, была аркебуза Танюшки — я собирался сразу отправиться на охоту.

Мы шли молча, только время от времени ни зачем пинали осенние листья. Остальные ребята шли сзади, переговаривались. Все несли кожаные мешки для соли (притащить должны были килограмм двадцать пять) и с припасами, скатки из одеял и оружие.

— Ладно, — сказал я, когда мы спустились к берегу озера, — я пойду. Счастливого пути! — я переждал разноголосые отклики, улыбаясь. А потом добавил — для Вадима, задержавшегося возле меня: — И всё-таки тут всё не просто так, Вадим. Будь поосторожнее.

— Пройдём, как тени, — улыбнулся он в ответ, пожимая мне руку. — Через неделю — жди!

И побежал, догоняя своих, идущих по галечному берегу.

Я не стал задерживаться. И оглядываться тоже не стал…

…Около полудня — после трёхчасовой засидки — мне удалось подстрелить самца косули. Было это километрах в пятнадцати от «дома», и я уже мрачно предвкушал удовольствие тащить тушу — даже обезглавленная, без копыт и выпотрошенная, она весила килограммов тридцать. Три месяца назад я бы не поднял такое на плечи, а если бы кто-то взвалил — переломился бы. Сейчас вполне мог унести, но мысль о пятнадцатикилометровом походе таким грузом не воодушевляла. Тем более, что тушка продолжала вяло кровоточить, и дело не в том, что я боялся испачкаться. Тут не лесопарк, и на кровавую тропинку может встать любая зараза. В окрестностях имелся по крайней мере один пещерный лев — мы его слышали, и этого было достаточно, ещё и видеть его никому не хотелось.

Во мне — странная штука жизнь! — наверное, сохранились отголоски жизней предков. Кто-то из них стопроцентно был охотником. А может — и не один. Я замечал за собой, что даже с грузом хожу быстро и бесшумно — не как Андрюшка Альхимович, конечно, но всё равно. Правда, вспотел я сразу, и кровь подтекала на левое плечо, да ещё липла разная мошкара.

Я возвращался коротким путём, ориентируясь при подъёмах на похожую на трезубец седловину перевала — там, левее левого зубца, располагалась наша пещера. Но подъёмы я старался проскакивать быстро, рысью — просто на всякий случай.

И всё-таки именно на одном из подъёмов — отмахав уже полпути — я остановился. Мне послышались справа внизу, из леса, звуки — стук и шум, отдалённые и плохо различимые.

Я присел, сбрасывая косулю. Положил на неё один из метательных ножей. И двинулся на спуск. Мной двигало осторожное любопытство. Шум в лесу производят только люди — и аллес. Наши шумят? А с чего бы?

Такое ощущение — по слуху, конечно, — что там рубят дерево. Дровами мы уже начали запасаться, но рубить старались сухостой и при этом так не орали…

А ещё через минуту я понял, что орут негры. Так вопить, лаять, скрежетать могли только они.

Я остановился, расстегнув кобуру, отступая за дерево. Прислушался снова и всмотрелся. Сталь не лязгает. Но они явно развлекаются рубкой деревьев — ещё раз, с чего бы это? И кто им дал такое право — рубить деревья в черте моего княжества?

Я заскользил от дерева к дереву, осторожно раздвигая ладонью папоротник, порыжевший к осени. И, сделав десяток шагов, обнаружил четверых человекообразных.

Они и правда были заняты порубкой. Двое работали своими топорами, срубая молодой дуб — твердая древесина упруго звенела под чёрными лезвиями. Ещё двое отдыхали на траве, задрав головы, и каркали, что-то обсуждая.

Я проследил за их взглядами и мысленно сочно сплюнул. В развилке двух толстых ветвей — метрах в шести над землёй — виднелся человек. Всё, что я мог понять — вроде бы в джинсах, ни возраст, ни пол понять было невозможно. Ещё я видел торчащие в ветвях три толлы — метательных ножа. Кидали снизу вверх, попасть не могли.

Один из негров продолжал рубить. Второй несколько раз пнул дерево босой лапой и зашёлся мерзким смехом. Наверху послышался истошный вскрик, листья затряслись, мелькнула рука, вцепившаяся в ветку… Кажется, прячущийся там человек окончательно обалдел от страха и думал только об одном — не сорваться. Но было предельно ясно, что ещё через полчаса дуб завалят, и неграм этого древолаза даже не придётся убивать — расшибётся о землю сам.

— Да что ж вам всем дома-то не сидится? — вздохнул я, взводя наган. — Что ж вы жить-то мешаете?

Я ощущал что-то вроде тяжёлой, надоедливой усталости при виде этих негров — так, словно это были тараканы или клопы: жить мешают, надоели, под сковородками путаются, дело делать не дают… Наверное, подобное ощущение вызывали у моих предков какие-нибудь печенеги или монголы. Даже не ненависть, а именно вот так…

…Не люблю топоров. Именно поэтому я влепил тем, что рубили дерево, по пуле в голову. Вообще-то, если по уму, надо было (и можно было) застрелить всех четверых. Но патронов у меня совсем почти не оставалось, поэтому я вымахнул вперёд. Успевший повернуться чернокожий товарищ что-то жизнеутверждающе хрюкнул, когда я раскроил ему голову, а потом завалился вбок, смешно дёргая ногами.

Только вот палаш у меня завяз подлейшим образом, а последний негр отскочил на корточках, словно большая жаба, распрямился и…

И бросился бежать.

Ещё недавно я не умел метать ножи. Да и сейчас мне было ещё весьма далеко до Басса или Фирса. Вот только негру это не помогло — нож воткнулся ему в основание черепа.

Я неспешно подошёл к трупу, высвободил нож, вытер его и убрал. Потом перезарядил опустевшие гнёзда револьвера. Почистил палаш. И, подойдя к дубу, предложил, не поднимая головы:

— Спускайся, поговорим.


* * *

Мальчишку звали Богуш Скалон. Насколько я сумел понять из сбивчивой всхлипывающей речи, ему было тринадцать лет, и до недавнего времени (до вчера) он жил в южно-польском городке Паронин. Если мы считали, что не повезло нам, то, слушая постоянно вытирающего нос рукавом ветровки поляка, я начал менять мнение. Богуш и ещё двое мальчишек — его друзей — вчера вечером пошли погулять на окраину. Понимать его речь мне было довольно легко, хотя приходилось вслушиваться в быстрые, пришепётывающие и цокающие звуки. В отличие от, например, нас с Танюшкой, польские мальчишки оказались лишены внешних ориентиров и забеспокоились только когда стали возвращаться — а вернуться всё никак не получалось. Сперва они решили, что попросту заблудились. А больше ничего решить не успели, потому что ввалились в лапы неграм.

Богуш не сошёл с ума только из-за пластичности психики у нашего брата-подростка. Его друзей изнасиловали, убили и съели (я стиснул зубы, вспомнив румынского мальчишку, с которым был в своём коротком, но страшном плену) Сам Богуш каким-то чудом сумел освободиться и всю ночь бродил по окрестностям, окончательно заклинив от страха и непонимания. Утром он заснул, проснулся уже после полудня — и, не успев сделать и десятка шагов, буквально воткнулся в негров, от которых спасся на дереве. Лазить по ним негры не умели и после недолгого совещания начали рубить дуб. Тут и появился я, в корне изменив ситуацию.

Впрочем — меня Богуш, кажется, боялся тоже. Не сбежал, судя по всему, только потому, что лес и негры казались всё-таки страшнее. Он послушно шагал рядом со мной, лишь иногда дико озирался и начинал что-то бормотать — наверное, узнавал места. Я ему ничего не объяснял — пусть Кристина старается, она у нас полька, сама говорила.

Тащить косулю было тяжело. Очевидно, Богуш это заметил и что-то спросил — я различил слово «важко», «тяжело». Потом знаками показал: давай понесу.

— Ты не унесёшь, — покачал я головой. — Давай лучше по сторонам смотри и слушай, как следует. И гляди веселей — тебе и правда повезло, только ещё не понимаешь — как.


* * *

Выяснилось, что Кристина знает польский немногим лучше меня, изучавшего его по воспоминаниям деда и многосерийному фильму «Четыре танкиста и собака». Но Богуш успокоился, увидев лагерь и девчонок в нём, а пока ел, то и дело повторял «бардзо дзенкуе». Потом как-то сразу осоловел и свалился спать там, где ему указали место. С вопросами девчонки, конечно, навалились на меня и достали так, что я сбежал на верх пещеры. Туда ко мне влезла Танюшка с целым свёртком одежды. Не обращая внимания на мой сердитый взгляд, она хладнокровно расположилась рядом и предложила:

— Померяй сапоги и прочее. Если всё впору — то считай, что я тебя обшила на весь год. Даже куртку из медвежьего меха сделала, с капюшоном.

Я разулся и примерил новую обувь — с костяными пряжками и ремнями на щиколотке и по верхнему краю, ниже колена. Ощущение было странное — несмотря на прочную подошву, казалось, что стоишь босиком. Нога чувствовала почву и в то же время была надёжно защищена от камней, сучьев и прочего.

Опыт удался. Я невольно улыбнулся:

— Хорошая вещь, — вырвалось у меня. Танюшка вздохнула:

— Ещё штаны заменить — и полностью первобытный человек… Ладно, меряй зимнее. Во мне пропал подпольный мастер-швейник, тебе не кажется? И отвернись, я тоже куртку примерю.

Танюшка расстаралась изо всех сил. Я, конечно, не ценитель, но мне одёжка понравилась — у неё подворачивались и подстёгивались к поясу длинные полы, и настоящая медвежья шуба превращалась в удобную куртку. Капюшон на затяжке оторачивал волчий мех. Я вообще-то не барахольщик, но одеждой залюбовался, а когда повернулся к Танюшке, то залюбовался вдвойне.

Эта нахалка здраво рассудила, что парням лишние украшательства ни к чему, поэтому всю силу творческой фантазии, отпущенную ей природой, бросила в прорыв на свой зимний гардероб, выглядевший в сравнении с моим, как парадная форма английского гвардейца рядом с застиранной гимнастёркой нашего солдата. Но тем не менее Танюшка смотрела на меня с не меньшим восхищением, чем я на неё.

— Какой ты ста-а-ал… — протянула она.

— Какой? — не понял я.

— Ну… такой, — она показала что-то в воздухе. — Настоящий мужчина.

— Солидный? — невольно усмехнулся я.

— Нет, — Танюшка склонила голову вбок. — Солидный это вот… — она обрисовала обеими руками живот, — спецраспределитель, пайки и «волга». А ты не солидный стал, а… — и она нашла слово: — Надёжный. Я, когда гляжу на тебя, не верю, что может быть плохой конец… — она вздохнула и добавила: — Но ведь всё наоборот — не может не быть плохого конца… Да, Олег?

У неё горестно блеснули глаза.

Я в два шага преодолел разделявшее нас расстояние и, взяв Танюшку за неожиданно холодные запястья — тонкие и сильные — опустился на камень, увлекая её за собой. Танюшка послушно села.

Я дунул ей в нос. И заговорил:

— Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь во влаге широких озер.
Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.
Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про статную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.
И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

У Танюшки на глазах были слёзы. Но она улыбалась.


* * *

— Слушай, — Олег Крыгин, стоя на коленях, резал изогнутой на конце финкой копчёную утку, — а с чего ты вообще решил, что тут есть соль?

— Потому что есть Карловы Вары, географию надо было учить, — категорично ответил Вадим, тесаком умело подрубая ветки для заслона.

— Я как раз учил, — Олег вытер финку и убрал оружие. — Карловы Вары — там лечебную соль добывают. Слабительную. Для поноса.

— Найдём и обычную, — отрезал Вадим. — И потом, я же не собираюсь вас в Карловы Вары вести. По берегу идём и будем идти. Тут и соль найдём.

— Силь е? — спросил Санек. На него обернулись сразу все, причём сам Саня по-прежнему спокойно вытряхивал из своих китайских кед набившийся мусор.

— Чего? — не понял Олег Крыгин.

— Силь е? — повторил Саня.

— Чего ты говоришь-то?! — уже рассердился Олег, и Игорь Мордвинцев, очевидно знавший этот анекдот, вмешался:

— Сол, сол, чорт нэрусскый!

— Это анекдот такой, — объяснил Саня. — Неужели не знал?

— Иди ты… — безнадёжно ответил Олег, протягивая Сане утятину. — На. Не подавись… Ты вообще можешь быть серьёзным?

— А зачем? — изумился и почти ужаснулся Санек. — У нас и так серьёзных перебор. Один князь чего стоит.

— Уймись, — буркнул Вадим, жуя.

Саня действительно умолк и принялся добросовестно лопать.

С гор дул ветер — сильный и холодный, но костёр за надёжно сплетённой стенкой из веток горел вполне спокойно. В небе, видневшемся между ветвей, остро мерцали звёзды — к холоду. Неподалёку воды залива мерно шуршали о галечный пляж берега.

— А вон та не мерцает, — вдруг сказал Игорек Мордвинцев, глядя в небо. — Большая, красная… Во-он та.

Он указал рукой, и все головы повернулись в ту сторону. Красный цвет указанной звезды разглядеть мог один Игорь, но звёзда в самом деле не мерцала.

— Всё, что мерцает — звёзды. А не мерцают — планеты, — Саня потянулся. — Это, наверное, Марс… Кстати, если кто заметил, тут небо точно такое же, как и в нашем варианте Земли.

Снова наступило молчание — тему никто не стал развивать. Где-то в темноте густо, басом, начал реветь-завывать лось, уже начавший сходить с ума по осени. Подальше — уже совсем в горах — мягко и страшно простонал «бауумм, бауумм» кто-то из кошачьих. Может быть, даже пещерный лев.

— Тут всё-таки до фига разной жизни, — заметил до сих пор молчавший Андрюшка Соколов. В его серых больших глазах покачивалось пламя костра.

— Да, в таких местах не человек звучит гордо, а зверь, — подтвердил Саня.

— Надеюсь, эти гордо звучащие не решат на нас напасть… Шаруки в этих местах, кажется, не водятся, — Вадим вспомнил зубастых «лошадей», допекавших отряд на равнинах России. — Тут вообще-то странная какая-то смесь животных — и наши современные и ископаемые…

— Так даже интереснее, — хмыкнул Олег Крыгин.

— Да дело не в том, что так интереснее, — негромко, но значительно оспорил Вадим, — а в том, откуда это взялось… точнее — почему сохранилось. Сколько мы видели разных вымерших у нас существ? То-то…

…Олег Крыгин отошёл от костра подальше. Сделал свои дела, постоял, прислонившись плечом к дереву и прислушиваясь. Неподалёку сквозь кусты с лёгким шорохом проскользнули несколько теней каких-то довольно крупных животных. Олег притих, но, когда ночные путешественники проскочили дальше, он прошёл ещё метров пятьдесят, держа ладонь на обухе метательного топора.

Отсюда хорошо видно было море.

И был виден — дальше по берегу — дрожащий, неяркий огонь костра.


* * *

Ветер скатывался по горным тропкам, как десятки упругих, толкающих в грудь потоков. Андрею вспомнилось старое кино про чешских пограничников — «Король Шумавы». Как раз почти про эти места.

Андрей, Арнис и Колька засели в небольшом гроте в глубине горной рощицы, почти угрожающе гудевшей под ветром. Судя по то и дело возникавшему шуму, в горах срывались обвалы, вне круга света, отбрасываемого костром, было неуютно, да и просто — холодно! Все трое мальчишек никогда не отличались особой разговорчивостью, Арнис и Колька не обладали развитой фантазией (вполне практичный ум их не подводил, и ничего другого они не хотели), так что вечерней беседы не началось. Полулёжа, они жевали ужин, наслаждаясь теплом, отражённым на них наспех сооружённым, но надёжным экраном.

— У тебя с Ленкой, похоже, серьёзно? — Колька толкнул Арниса. Тот неспешно обдумал ответ и тоже поинтересовался:

— А у тебя с Валентиной?

— Я не знаю, — признался Колька. Вздохнул, пожал плечами и продолжал: — Ну, ты же знаешь, она отличница и всё такое… Я понимаю, что это тут вроде как значения не имеет. Она мне нравится, правда, очень. Я ей вроде тоже. Вон, видел, она тогда меня одного на охоту отпускать не захотела! — Арнис кивнул. — А всё-таки у меня какое-то… опасение, что ли.

— Это по какому же поводу? — с лёгким скабрёзным намёком спросил литовец.

— Не надо, — спокойно ответил Колька. — Не надо, Арнис, я ведь серьёзно… Тут видишь как: если вместе — то навсегда, до смерти. Она так сможет. А я? Не знаю…

— А ты вообще думал, как это — умереть? — с прорезавшимся акцентом спросил Арнис.

На этот раз задумался Колька. Прочно и надолго. Андрюшка, которого такие проблемы, очевидно, вообще не волновали, успел уснуть — или, во всяком случае, не подавал признаков жизни.

— Раньше — не думал, — сказал Колька наконец. — А сейчас… иногда думаю, но всё равно не верю, что могу умереть. Умом понимаю, что не просто могу, а обязательно умру, причём — как это? — насильственной смертью. А всё равно не верю… Помнишь, когда мы сражались с при… ну, под Москвой — меня ранили в плечо и в бедро? Я так испугался тогда…

— А я вот не верю, что после смерти ничего нет, — Арнис закинул руки под голову. — Я и там… дома не очень верил, что там — ничего. А тут — в бога хочется поверить.

— В какого бога? — удивился Колька.

— Не в Христа. Хотя я ведь крещёный. И мать у меня верующая — не знал?.. Не в Христа, а в кого-то, кто больше… соответствует. Может быть, ещё и поверю, если тут подольше проживу…

— А из Олега получился хороший командир, — сменил тему Колька. — Я даже не ожидал…

— А я ожидал, — Арнис улёгся поудобнее и, закутываясь в одеяла, повернулся к Кольке. — Понимаешь, Коль, я вот думаю… Что бы с нами не произошло… Но понимаешь, тут есть кое-что хорошее.

— Хорошее? — удивился Колька.

— Хорошее, — убеждённо кивнул Арнис. — Понимаешь, тут страшно бывает, а в то же время — тут все словно бы показывают то, на что способны. Нас цивилизация вообще-то сильно давит. Человек так всю жизнь и проживает, не зная, что может. А тут… — Арнис замялся, не находя слов, но потом продолжал уверенно: — Тут можно показать то, что в нас глубоко спрятано. Ну — от предков досталось, что ли?

— Что, у Олега в предках были князья? — не понял Колька. Арнис вздохнул:

— Да при чём тут это…

…Ветер вновь сорвал где-то в горах камнепад. А в небольшом гроте на склоне горы посреди рощи спали за угасающим огнём трое завернувшихся в одеяла мальчишек.


К стенам, где кладку серых камней
Плавит тепло лучей,
Мы направляем своих коней
И острия мечей.
Шёлк моего плаща — белый саван
Проклятой Богом орде…
Ave Mater Dei!
Есть два пути — либо славить свет,
Либо сражаться с тьмой.
Смертью венчается мой обет,
Как и противник мой.
Крест на груди моей ярко-ал,
Как кровь на червлёном щите…
Ave Mater Dei!
Лица — в темницах стальных забрал,
Сердце — в тисках молитв.
Время любви — это лишь вассал
Времени смертных битв.
Взгляд Девы Пречистой вижу я
В наступающем дне…
Ave Mater Dei!
Если я буду копьём пронзён
И упаду с коня,
Ветром мой прах будет занесён
С павшими до меня.
Нет, это не смерть, а только
Ангельских крыльев сень…
Ave Mater Dei!
Время смешает наш общий тлен,
Пылью забьёт уста.
Буду лежать я в Святой Земле
Так же, как гроб Христа.
И время обмануто —
Hajls Вифлеемской звезде!
Ave Mater Dei!
Ave Mater Dei!
Бертран де Борн

* * *

Было ещё совсем темно, когда я поднялся. Мне казалось, что первым. Но я сильно ошибся — во-первых, этот наш новенький — поляк Богуш, завернувшись в одеяло, сидел на своём месте, о чём-то явно размышляя. Около костра на корточках разместился Игорь Басаргин. А в районе склада слышался сдержанный шум — там явно хозяйничал кто-то из девчонок.

Зевая и потирая лицо, я выбрался из-под одеял и, ёжась спросонья, подсел к огню. Мы с Игорем обменялись кивками.

— Ну что, пойдём? — после довольно долгого молчания спросил он. Я взглянул на часы. Они шли исправно, но я не был уверен в точности того, что они показывают — мы перемещались, и я подводил их на глазок, по солнцу. Было пять.

— Пойдём, буди ребят и кого-нибудь из девчонок, — кивнул я, — пусть приготовят поесть.

— Никого будить не надо, — Ленка Власенкова вышла из складского помещения, — я всё приготовлю… Мальчишек вот поднимайте.

— Доброе утро, Лен, — поздоровался я…

…Поднимались мальчишки как обычно неохотно, переругиваясь (впрочем, тоже очень вяло), натыкаясь друг на друга и спотыкаясь. Что интересно — в такие моменты меня охватывало острое и очень приятное чувство какой-то особенной близости со всеми этими «паразитами». Подобное я переживал и там, на той Земле, в походах — но тут это сделалось абсолютным. Не знаю, испытывали ли это остальные. По-моему — да.

Девчонки непобедимо спали. Принимая из рук Ленки довольно-таки скудный завтрак, я дружелюбно ей сказал:

— Нас проводишь и ложись спать. Сколько можно глаза таращить?

— Лягу, — согласилась она. — Олег, вы бы ещё дров принесли. Скажешь, а?

— Скажу, — пообещал я.

— Угу, спасибо, — кивнула она, направляясь к лежаку.

— Значит так, — перешёл я прямиком к делу. — Ты, Сморч, Андрюшка и ты, Басс — оставайтесь на охране. Север, Щусь, Фирс — пойдёте за дровами и таскайте, пока не опухнете. Или пока Ленка не скажет: «Хватит.»

Фирс присвистнул:

— Да уж. Мы как раз скорей опухнем…

— Лучше опухнуть, чем замёрзнуть, — вскользь заметил я. — А мы с Сергеем пойдём охотиться… Богуш, — окликнул я поляка, — пойдёшь с нами. Сергей, подбери ему оружие… И вообще — кончаем жевать и переодеваемся в парадную форму.

Снаружи вошла Наташка Крючкова, развязывая ремень с оружием.

— Там холодно, — сообщила она, — и туч нет… Мальчишки, вы уже встали?

— Уже встали, уже уходим, — конспективно ответил я, затягиваясь в куртку. Мы поразительно быстро привыкали к новой одежде и, хотя у всех сохранились какие-то детали (а то и полные комплекты!) «старого туалета», их уже почти никто не носил.

— Не задерживайтесь, — предупредил я и обратился к Сморчу: — Если кто будет тут крутиться — гони на работы. Пинками.

— Будь спок, — Сморч похлопал по рукояти топора. — Первым, кстати, выгоню тебя.

— Я и сам уйду, — пообещал я, поднимая Танюшкину аркебузу и мешочек с пулями.

Танюшка спала. Мне почему-то очень-очень захотелось, чтобы она проснулась и что-нибудь сказала мне напоследок… и, может быть, поцеловала… Я даже задержался над Танькой — но она продолжала спать, как сурок (или сурчиха), даже дыхание не изменилось, и я, удержав печальный вздох, пошёл к ребятам.

Мне почему-то было очень обидно…

… — Ты зачем его взял? — напрямую, хотя и тихо, поинтересовался Сергей, останавливаясь, чтобы поправить ремни. — Он же никогда не охотился, сразу видно.

— Вот и пусть учится, — так же тихо ответил я. — В конце концов — ему теперь с нами жить.

Поляк подошёл, нагнав нас. он вооружился палашом, метательным топором, охотничьим ножом и кистенём. Мне, если честно, хотелось бы знать, умеет ли он хоть чем-то из этого арсенала пользоваться. А вот Сергей напрямую поинтересовался:

— Слушай, без обид, Богуш — ты хоть чем-нибудь из своего арсенала умеешь пользоваться?

Ему пришлось повторить это несколько раз и медленно, помогая себе такими бурными жестами, что я не выдержал — засмеялся. Сергей обиделся:

— Между прочим — твою работу делаю, ты князь и о своих людях всё должен знать…

Так или иначе, но польский мальчишка его понял и почти так же пояснил, жестикулируя, что (он покраснел так, что даже в неверном полусвете это было видно) танцевал в ансамбле народных танцев карпатских горцев с почти таким же топором-чупагой. И умеет обращаться с пастушьим кнутом — дед научил, — поэтому и взял кистень.

— И то хлеб, — посмотрел я на Сергея. — Ладно, пошли…

…Совсем рассвело, когда мы добрались до говорливой горной речушки, весело прыгавшей с камня на камень куда-то в долину. Впрочем, сейчас, в утренние глухие часы, её беззаботный плеск звучал одиноко и как-то настораживающе. У подножья Карпат эта речушка уходила в болото, на котором гнездилось чудовищное количество уток и диких гусей — девчонки ловили их петлями и без конца коптили, причём половину копчёного мы вместе сжирали, «не отходя от кассы», и лишь вторую половину Ленка с трудом отвоёвывала на хранение. Копчёная дичь в Союзе считалась страшным дефицитом, но мы все ели её в походах и любили.

Правда сейчас нас сюда привели не утки и гуси, а мысли о более солидной добыче. Я уселся в густой, хотя уже сплошь жёлтой листве дуба над речкой. Сергей с Богушем залегли среди камней ниже по течению. Напротив нас — примерно на равном от них и от меня расстоянии — был небольшой песчаный пляж, тут и там расчёрканный самыми разными следами.

Зарядив аркебузу (не подшипником — их мы берегли — а подходящей галькой), я улёгся-уселся в очень удобном сплетении ветвей, положив оружие перед собой. Ажурная золотая занавеска листвы скрывала меня полностью; сверху я видел ребят за камнями, но с земли их едва ли мог бы заметить даже самый острый глаз.

Теперь надо было ждать.

По характеру я очень нетерпелив. Но, как и многие целеустремлённые люди (а даже недоброжелатели признавали, что я именно такой человек), я сумел приучить себя ждать, если нужно, подолгу и спокойно. Особенно это касается ожидания в дикой природе, которой плевать на проблемы человека и его устремления. Не обладая технической мощью, под природу можно только подстраиваться, подлаживаться, чтобы в конечном счёте взять своё.

Обязательно.

Первым на водопой, мягко ставя лапы, прошествовал наш заочный знакомый — гордый тигролев. Он наклонился над водой совсем рядом со мной — я видел загривок с мощным валиком мышц, слышал звук лакающего языка. Самка, но здоровее, чем амурский тигр, самое крупное кошачье на той Земле. Когда самка ушла, фыркнув напоследок, я обнаружил, что до белизны сжал пальцы на ложе аркебузы.

Выше по течению — и на другом берегу — неподвижно висело над камнями знакомое облачко серого тумана — отсюда абсолютно безобидное, но я передёрнул плечами, вспомнив, что в нём скрывается. На миг подумал: неужели и из нас кто-то может оказаться на это способным?! А ещё потом пришло воспоминание: что же всё-таки такого в фашистском значке на рукояти моего палаша?! Какая такая светлая сила в нём может быть заключена?!.

…Кабанье стадо явилось на водопой примерно через сорок минут. Вместе со здоровенным секачом шли три матки и целая толпа подросших поросят. Вся эта кодла, повизгивая и похрюкивая, воткнулась в воду — только секач остался на берегу и, поворачиваясь всем телом, шнырял по сторонам маленькими глазками. Вообще говоря, кабанье мясо (особенно с диким чесноком) было очень вкусным. Но пуля из аркебузы могла не сразу свалить даже подсвинка, а иметь дело с осатаневшим выводком мне, например, не хотелось, даже сидя на дереве. Я увидел, как Сергей. Лежавший за камнями помотал головой отрицательно, глядя в мою сторону — и сам кивнул, хотя и не знал, видит он меня, или нет.

Кабаны форсировали речушку над перекатом и растаяли где-то в лесу. Я уже забеспокоился, что днём никто не придёт — вполне возможно такое, — когда между деревьев появились несколько оленей.

Это были не уже привычные нам животные, а мегацеросы, которых мы раньше видели лишь несколько раз, да и то издалека. Здоровенные красно-бурые животные с длинными метёлками шерсти под брюхом и чудовищным размахом почти лосиных по структуре рогов вышли к речушке всей семьёй, или чем там — восемь штук.

Я прицелился сзади в основание шеи самого крупного самца.


* * *

Люди, сидевшие у костра, повернулись в сторону подходящих Вадима и Олега, но с места не двинулись. Их было четверо — крепкие, рослые мальчишки лет по 13–16, одетые в кожу, они сидели на меховых плащах, чем-то неуловимо похожие, и длинные каштановые волосы рассыпались по плечам. Они спокойно наблюдали за тем, как подходят Вадим и Олег, но под правой рукой у каждого лежало оружие, а неподалёку, прислоненные к каким-то мешкам, стояли луки. Правда, в чехлах — длинные, рядом с колчанами, над которыми щетинились перья.

— Привет, — Вадим, ощущая себя немного смешным, показал руки. То же сделал и Крыгин. Все четверо кивнули, один повторил то же, но по-английски.

— Я умею говорить на вашем языке, — предупредил Вадим.

— Мы тоже знаем русский, — сообщил тот, который здоровался. На плохом, но всё же понятном русском сообщил. — Но мы не знали, что тут есть русские. Мы думали — только Борислав.

— Мы не знаем Борислава, — Вадим кивком поблагодарил давших ему место мальчишек, сел, но Крыгин остался стоять, — мы тут недавно.

— Борислав Шверда… словак… — мальчишка скупым жестом показал в горы. — Он живёт там…

— Это те, к кому пошёл Андрей, — вполголоса сказал Олег. Вадим кивнул и, полуобернувшись к нему, предложил:

— Зови наших, чего они там сидят.

Олег свистнул, и незнакомцы вновь напряжённо зашевелились при виде появившихся со скал трёх человек. Санек широко улыбался, словно увидел своих лучших друзей. Андрей и Игорь выглядели настороженными, держали руки на оружии.

— Здрассссь… — Саня поклонился, и Вадим про себя обматерил его за шутовство. Санек уселся без приглашения и признался: — Замёрз в скалах валяться. Ну что, драться не будем?.. Вы откуда, ребята?

— Мы со Скалы, — ответил всё тот же парень.

— Из Гибралтара?! — ахнул Игорь Мордвинцев.

— Со Скалы, — кивнул англичанин.

— Пешком, что ли? — хмыкнул Олег.

— На корабле, — покачал головой англичанин. — Он недалеко, все наши там. А мы собирали соль.

— Соль? — Вадим посмотрел на мешки. — Мы тоже пришли за солью. Может, покажете нам, где она тут?

Он не заметил — точнее, сделал вид, что не заметил — как англичанин вскользь намекнул: наши недалеко. И тем самым Вадим тоже показал: нам это не интересно, не бойтесь и нас не пугайте, всё о'кэй.


* * *

— Негры прошли тут ночью, — Андрей просеевал меж пальцев холодную пыль и озирался, стоя на колене. — Много. Сотня… больше, не знаю, в пределах от ста до полутораста.

— Многовато для нас троих, — заметил Арнис, положив ладонь на рукоять топора.

Тропинка вилась между скал прихотливым серпантином и была хоженой. Не неграми, а вообще — хоженой, поднимавшейся всё выше и выше в скалы.

— Похоже, что они идут в гости к этим чехам, — вслух подумал Колька. — Жаль, я двустволку оставил.

— Поднимемся чуть вверх, — решил Андрей, — и пойдём вдоль тропинки по камням. Труднее, зато и безопаснее.

Мальчишки без слов вскарабкались на карниз, удачно проходивший над тропой и, стараясь держаться поближе к скале, зашагали дальше. Точнее уже — поползли.

Потеплело — очень потеплело, даже жарко стало. Лес оживился, поддавшись на приманку вернувшегося лета. Впрочем, мальчишка было не до красот — идти оказалось тяжело.

А потом их глазам открылась узкая долина. Тропа спускалась в неё, терялась среди медно-золотых лесных волн — и вновь выныривала километрах в шести, идя прямо по отвесному с обеих сторон гребню и круто поднимаясь к щели между двух отвесных скал.

— Негры, — Арнис, обладавший неплохим зрением, вскинул руку. Приглядевшись, и остальные увидели толкотню фигурок у начала крутого подъёма — большего на таком расстоянии было просто не разглядеть. Мальчишки напряжённо всматривались — и вновь Арнис первым понял, что там происходит: — Слушайте, а ведь они кого-то осаждают…

Два чёрных облака вспухли в самом низу спуска, а через миг до разведчиков донесло сдвоенное «бум!» взрыва. Все трое обалдело переглянулись.

— Рискнём подойти поближе, — решил Андрей…

…Это и в самом деле был риск, и немаленький — в лесу и опомниться не успеешь, как выскочат на тебя враги. Андрей шёл первым. Колька и Арнис держались позади и чуть по сторонам. Все трое старались контролировать происходящее вокруг.

Сначала — и довольно быстро — попались пять трупов негров. Они были свалены в кучу у корней раскидистого мрачного граба. Чуть дальше лежал обнажённый труп белого мальчишки. Отрубленные — судя по всему, уже у мёртвого — руки, ноги и голова лежали рядом. Палые листья пятнала кровь, её длинные полосы сохли тут и там.

Метрах в полуста от этого места, пробив кусты своими телами, лежали ещё четыре чернокожих трупа. В одном торчало копьё с массивным наконечником, прошедшее почти насквозь.

— Тут живой! — забыв об осторожности, крикнул Колька, дальше других сунувшийся в кусты. Арнис и Андрей метнулись к нему.

Мальчишка лет четырнадцати лежал ничком, весь прикрытый разметавшимся в стороны серым шерстяным плащом, на котором умело был нарисован белый стоящий лев, как на форме у чехословацких хоккеистов. Длинные тёмные волосы перехватывала широкая повязка. Мальчишка царапал пальцами выкинутой над головой левой руки листву.

Арнис осторожно перевернул его, Колька придержал голову. Мальчишка был одет в жёсткую кирасу — вроде бы из просоленной ткани, — пробитую справа на груди страшным ударом топора. В жуткой ране виднелись раскромсанные рёбра и пузырящееся кровью скомканное лёгкое. Тут же, под плащом, обнаружился окровавленный палаш.

Найденный умер буквально в тот момент, когда Арнис его приподнял. А через миг до разведчиков докатился ещё один сдвоенный взрыв.


* * *

Корабль показался Вадиму похожим на драккары викингов с картинок из любимых им книг. Но, может быть, именно поэтому-то он так и напрягся, когда этот корабль выскользнул из-за мыса — и заскользил, ритмично взмахивая длинными вёслами, к берегу. С высокого носа скалился резной дракон.

Вадим поймал взгляд Сани. Завороженный и завистливый. Саня смотрел на корабль. Без опаски или страха, хотя с корабля поспрыгивали в воду человек двадцать, не меньше, и все при оружии. Они ловко помогли кораблю причалить и, обмениваясь приветственными жестами с ребятами у костра, подошли ближе.

Англичанами командовал не англичанин, а плечистый блондин с увязанными в «хвост» волосами, по английски говоривший с акцентом. Он назвался Свеном Раудссоном и оказался норвежцем, что и стало ясно окончательно из завязавшегося разговора.

Шесть лет назад группа мальчишек из английского исторического клуба гостила у своих собратьев в Норвегии. Оттуда они и попали сюда. В обеих группах подобрались непоседы. Под руководством Свена мальчишки смастерили драккар и отправились в путешествие. А в Гибралтаре обосновались почти три года назад, успев побывать в Америке и на африканском побережье. Правда, не стал скрывать Свен, в Гибралтаре до них жили испанцы, но с ними не вышло мирно… Девчонки побеждённых — кто не захотел умереть от своей руки — достались победителям. С тех пор колония окрепла, там жило почти сто человек, имелся второй драккар, и «люди Скалы» часто ходили походами, в основном тревожа негров в их собственных землях. Но заплывали они и в Чёрное море, где в прошлом году у них случилась крепкая заваруха с казачатами на «чайках» — еле отбились и ушли…

…Свен вполне дружелюбно предложил доставить новых знакомых вместе с солью, которую они наберут, до места на побережье напротив перевала, откуда можно добраться до пещеры. Вадим подумал.

И согласился.


* * *

Глину нашли Ленка Рудь и Наташка Бубнёнкова — настоящий пласт в полукилометре от пещеры. Под лозунгом: «Даёшь народную посуду!» — нам, мальчишкам, пришлось таскать глину и песок (последний — аж с берега моря и тщательно просеянный!!!) в природную яму за пещерой, а потом ещё заливать всё это водой и месить. И, если вы думаете, что княжеский титул вас спасает от унылого топтанья в ледяной воде — то вы ошибаетесь. А месить глину никогда не относилось к числу моих любимых занятий. Правильней сказать — я этим вообще никогда не занимался.

Ну да мало чего я не делал…

Олька Жаворонкова, сидя на краю ямы, на редкость гнусным голосом зачитывала по памяти список запасов лекарственных трав, докладывая о нехватке того или другого. Месиво под ногами было холодным, и у меня в душе гнездилось нехорошее предчувствие, что топчущийся напротив Фирс филонит. Хорошо ещё — солнце неплохо грело плечи и спину.

— Оле-ег! — заорал Сморч где-то за пределами моего зрения. — Олег!!!

— Я тут, — буркнул я, — заживо похоронен…

— Он здесь! — махнула рукой Олька, и через минуту возбуждённое лицо Игоря появилось над краем ямы:

— Хватит в г… лине возиться! — он ткнул пальцем за спину. — Там Вадим со своими шпарит, мешки несут!

— Рановато они, — заметил я и, бросив саркастически-извиняющийся взгляд на Олега Фирсова, выбрался из глиняной трясины. А вот ноги помыть я уже не успел — Сморч предупредил меня в последний момент. Ко мне уже приближался Вадим — без указанного мешка, но с каким-то белобрысым здоровяком при оружии и в тёплом плаще.

— Знакомься, Олег, — вместо приветствия сделал он широкий жест, — это Свен Раудссон, ярл Скалы.


* * *

Если я что-то понимал, то драккар был построен очень хорошо. Другое дело, что я ничего не понимал в кораблестроении и кораблях вообще, хотя и увлекался Крапивиным.

Но англо-норвежский коллектив своим кораблём явно гордился. Пока перетаскивали соль, Свен и его «стурман» Лаури Филлинг таскали меня и Сергея от носа до кормы, сыпали какими-то звучными и непонятными терминами… Нет, корабль действительно был красивым, как красива всякая вещь, которую делают с любовью.

— Послушай, князь, — это слово в моём отношении звучало всё чаще и уже почти всегда без иронии, и Свен его произнёс именно так, — мы были бы не против поменять у вас мясо, если есть лишнее. Можем дать солёную морскую рыбу.

— Ничего не выйдет, — покачал я головой. — Мы тут недавно, нам самим не хватает припасов.

— Жа-аль… Мы хотели поменяться со Швердой, но вот не знаю, если потратим на это хотя бы пару дней, то попадём в осенние ветры, выгребать будет трудно…

— А что за человек этот Шверда? — я облокотился на борт. Свен двинул плечом:

— Он князь там, в горах. У него есть свои люди, и он за них стоит. Честный и смелый.

И никогда никому не отказывал в помощи от негров.

Мы помолчали, глядя, как Лаури показывает Сергею кормовое правило. Свен поинтересовался:

— Ты собираешься обосноваться тут надолго?

— Нет, весной мы пойдём на юг, — ответил я. Свен внимательно посмотрел на меня:

— На юг? А нет ли у тебя карты? — я молча вынул листок. — Знакомая рука, — заметил Свен. — Это не Йенс ли Круммер рисовал?

— Йенс, — кивнул я.

— А Гунар конунг жив? — Свен произнёс имя «Гюнтер» на скандинавский лад.

— Жив, — сообщил я и добавил: — У нас с ним был поединок. Я победил тогда…

— Победил? — Свеня взял у меня листок. — Вот, посмотри… Это острова Северные Спорады. Йенс не знает, но вот тут, — он отчеркнул один из островов ногтем, — обосновался итальянец Нори Пирелли со своей шайкой. Это настоящий сброд, а самого Нори зовут «Мясник» и за дело. Эти выродки держат рабов и нападают на всех, кого могут одолеть легко, а чуть что — прячутся на своём острове, а его берега неприступны… Четыре года назад, когда мы ещё не жили на Скале, я и ещё трое морских вождей пробовали выкурить этого ублюдка оттуда, но только зря месили воду вёслами — он посмеялся над нами со своих утёсов…

— Мало негров, — пробормотал я, — ещё и свои какие-то дегенераты…

— Не говори… — вздохнул Свен. — Ты будь осторожней, у него много людей.

— Спасибо, — кивнул я. И поинтересовался: — А скажи, многие плавают — вот как вы?

— Многие, — он кивнул. — В основном — наши, северяне. Не меньше двух десятков… Но есть и ваши, русские — тоже с севера, а в Чёрном и, говорят, Каспийском морях — казачата. И по Средиземному тоже кое-кто из местных плавает… — Свен вдруг предложил: — Послушай, князь, если ты одолел Гунара конунга, то ты, должно быть, хороший боец. Так, может, ты не откажешься поразвлечься со мной на берегу с клинками в руках?..

…У Свена оказался длинный тяжёлый палаш с массивной гардой. А в левой он держал шпринг-клинге — дагу, от основания которой со щелчком отделились два «пера». Сам по себе норвежец был здоровей меня. На левом плече бугрился шрам. Но он, в свою очередь, с интересом рассматривал меня и, кивнув на мою грудь, спросил:

— Кто тебя так?

— Пещерный медведь, — объяснил я, — недавно. У меня и рука была сломана, ну да ничего… Начали, ярл?

Он отдал мне салют, и я, ответив ему тем же, принял стойку. Было тепло, но с залива тянул прохладный ветер, и я подумал вдруг, что в тех местах, из которых мы пришли, чего доброго, уже настоящие заморозки…

…Первые мгновения схватки оказались чисто фехтовальными. Мы оба стояли в четвёртой позиции — кисть правой руки ладонью вправо, большой палец сверху на рукояти. Палаш Свена был подлиннее, чем мой, он и начал: нанёс укол с переводом мне в грудь. Я взял четвёртую защиту, отшвыривая палаш Свена влево и с выпадом атаковал уколом вниз — в живот. Свен первой защитой отбил мой палаш влево и красиво уколол с кругом в грудь. Я молниеносно ответил третьей круговой, и мы отскочили друг от друга.

— Красивая фраза, — оценил Свен, покачивая палашом. — Сколько занимался?

— Меньше полугода, — признался я.

— Вот как… — двинул бровью Свен. И его палаш сверкнул молнией, обрушиваясь на меня сверху чуть наискось. «Плащ Одина» — таким ударом не просто убивают, таким ударом рассаживают противника от плеча до бедра, «делают из одного двух», как шутили предки Свена. Конечно, меня сейчас он бы не стал рубить, но грохни вот так плашмя — и дух вон на полминуты, не меньше…

Но я ждал чего-то подобного! И увернулся, выскочил. Из-под удара, завертевшись волчком, кругом рубанул Свена по ногам — он подскочил, едва не поймав мой палаш дагой, а через мгновение от столкновения длинных клинков белёсым веером брызнули искры. Ещё раз! Ещё! Удары отдавались даже в локоть. Я обалдел — спасаясь от моего выпада в бедро, Свен сделал фляк — кувырок с места назад, а в следующую секунду на мой палаш сверху обрушился такой удар, что оружие вышибло у меня из руки!

Не знаю, почему я не растерялся. Может быть — из-за долгих недель тренировок. А может быть — ещё и потому, что на берегу собралась чуть ли не половина моего «племени».

Я «заклинил» палаш своей дагой. Выбить его у Свена у меня просто не хватило бы сил, но, крутнувшись, я отбросил — отвёл — его руку в сторону, помешав действовать «шпрингом» и одновременно оказавшись спиной к норвежцу. Сгибом правой руки я захватил оказавшуюся над моим плечом сильную шею Свена — и, швырнув его вперёд через бедро, подхватил свой палаш. Как раз вовремя, чтобы успеть отбить его удар — он приземлился на ноги! Раздались аплодисменты — хлопали все и, кажется, нам обоим.

Свен улыбался.

— Вар со гуд, — одобрил он.

— Так со мюкет, — кивнул я. Свен весело расширил глаза:

— Ты знаешь норвежский?!

— Нет, — огорчил его я, — просто читал одну книжку и нахватался.

— Про викингов, конечно, книжку? — уточнил Свен.

— Ты знаешь — не про викингов, — вполне дружелюбно ответил я. — Про Вторую мировую. Ну что, ярл — мяса на обмен у нас нет, но обедом мы накормим всех, — краем глаза я поймал выражение лица Ленки Власенковой и не смог не усмехнуться.


* * *

— Зеленоглазая — твоя девчонка? — спросил Свен, когда мы после обеда сидели возле ручья. Я довольно долго молчал, потом вздохнул:

— Вообще-то… ну вообще-то, мне кажется — да. А как ты догадался?

— Это видно, — уверенно сказал Свен. — Ты не видел, как она смотрит тебе в спину. Ей нужен только ты. Она тебе об этом ещё не говорила?

— Нет, — слегка ошарашено ответил я.

— Скажет, — уверенно заявил Свен. — Это вопрос времени.

— Хорошо бы… — еле слышно прошептал я в сторону, а Свен спросил: — А у тебя есть девчонка?

— Есть, — кивнул Свен, — но мой опыт тебе не пригодится. Она испанка, и я убил её парня, а её саму изнасиловал возле его трупа, — он говорил об этом очень просто, а меня покоробило. — Тогда убили моего друга, и я очень мало думал о джентельменстве… Но получилось так, что она привыкла ко мне. И даже ждёт, когда я должен вернуться… Им ведь чаще всего всё равно, с кем жить, лишь бы чувствовать себя защищёнными.

— Танюшка не такая, — возразил я. — Она сама кого хочешь защитит.

— Да, по ней это видно… У вас вообще хорошие девчонки, но твоя зеленоглазая похожа на валькирию. Ты знаешь, кто такие валькирии?

— Я читал ваши легенды…

На скале над пещерой появился Саня. Он огляделся с гордостью взобравшегося на конёк крыши первого петуха микрорайона и, словно муэдзин, заунывно и громко заорал:

— Девушки-и!.. Девушки-и!.. Девушки-и!.. Девушки-и!.. Девушки-и!..

На восьмой или девятый вопль из пещеры высунулась его собственная сестра и воинственно спросила:

— Ты чего воешь, дундук?!

— Я так и знал, что откликнешься только ты, — печально сказал Саня. — Спасибо Сморчу… Эй, Олег! Или я ослеп — или сюда идут Андрей со своими… и ещё с кем-то!


* * *

Саня не упомянул одного — Андрей, Колька и Арнис очень спешили. А «ещё кто-то» оказался знаком норвежцу — Свен, медленно поднявшись, вгляделся в приближающихся от леса мальчишек и сказал:

— Это Ян…

— Какой Ян? — я взмахом ответил на взмах руки Андрея, который начал сигнализировать от самой опушки.

— Ян Гловач, помощник князя Борислава. Очень умный парень, он. Между прочим, делает порох…

Вопрос с порохом я прояснить не успел — все четверо добрались до нас. пожимая руки своим ребятам, я внимательно рассмотрел Яна — вполне обычного русоволосого мальчишку со светло-карими, почти жёлтыми глазами, одетого в жёсткую кирасу поверх кожаной куртки, с двумя длинными мечами, рукояти которых резко торчали вперёд перед бёдрами.

— Хорошо, что ты тоже здесь, Свен ярл, — сказал он по-английски, а потом повернулся ко мне и отвесил церемонный поклон. — Твои люди рассказали мне о тебе, князь Олег. Я прошу разрешения поговорить с тобой, со Свеном ярлом и с вашими людьми. Мой князь Борислав просит о помощи. Я и не ждал такой удачи!


* * *

Мы сидели на тренировочной площадке широким полукругом — вперемешку «мои люди» и три десятка людей Свена Раудссона. Все внимательно слушали Яна, устроившегося на камне — лицом сразу ко всем.

Чешскую крепость негры осаждали несколько раз, всегда — безуспешно. Но в этот раз им удалось каким-то образом перекрыть реку, которая, протекая через пещеры, снабжала водой не только обитателей-людей, но и одомашненный скот, который был у чехов. Осада продолжалась уже шесть дней, запасов воды оставалось максимум на три дня. Князь Борислав посылал гонцов в нескольких направлениях, хотя ближайшие соседи — австрийцы — жили аж в четырёх днях пути в одной конец.

Месяц назад Ян — он в чешском племени был кем-то вроде начальника штаба — во время охотничьей экспедиции издалека видел нашу пещеру и людей возле неё. Тогда он очень спешил. Но теперь вспомнил об этих людях и предложил Бориславу позвать их на помощь, вызвавшись пробраться к ним сам.

Недалеко от своих мест он столкнулся с Андреем.

— Много ли негров? — спросил Свен, когда Ян заканчивал рассказ.

— Не меньше четырёхсот, — ответил чех.

— Ну что ж, — буркнул Свен, поднимаясь. — Мы пойдём на драккар. Вдоль берега, а потом — напрямую, полсуток сэкономим и завтра к вечеру доберёмся.

Прикусив губу, я посмотрел на своих — обвёл их взглядом поочерёдно. Они выглядели растерянными. Им предлагали открытым текстом идти драться с четырьмя сотнями чёрных за совершенно незнакомых парней и девчонок — вот так сюрприз! Я их понимал. Но…

Но Лёшка Званцев пришёл к нам на помощь, не раздумывая. Да, у него были к Марюсу личные счёты.

Но разве у нас к неграм — нет?

В общем — надо было вставать. И решать.

И я встал.

— Я никому не приказываю, — сказал я. — Я просто хочу спросить Свена — есть ли у него на драккаре место для меня? Остальные — пусть решают сами. Каждый — за себя.


Помиритесь, кто ссорился,
Позабудьте про мелочи,
Рюкзаки бросьте в сторону —
Нам они не нужны.
Доскажите про главное,
Кто сказать не успел ещё.
Нам дорогой оставлено
Полчаса тишины.
От грозы тёмно-синие,
Злыми ливнями полные,
Над утихшими травами
Поднялись облака.
Кровеносными жилами
Набухают в них молнии.
Но гроза не придвинулась
К нам вплотную пока…
Дали дымом завешены —
Их багровый пожар настиг,
Но раскаты и выстрелы
Здесь ещё не слышны.
До грозы, до нашествия,
До атаки, до ярости
Нам дорогой оставлено
Пять минут тишины.
До атаки, до ярости,
До пронзительной ясности,
И, быть может, до выстрела,
До удара в висок —
Пять минут на прощание,
Пять минут на отчаянье,
Пять минут на решение,
Пять секунд — на бросок.
Раскатилось и грохнуло
Над лесами горящими,
Только это, товарищи,
Не стрельба и не гром —
Над высокими травами
Встали в рост барабанщики.
Это значит — не всё ещё.
Это значит — пройдём.
Владислав Крапивин

* * *

Со стороны девчонок ответом на моё решение оставить их в лагере был водопад грубой, неконструктивной критики, направленной на мои личные физические и моральные недостатки, потрясание оружием и воинственный писк. Мне почему-то всё это было страшно… смешно, и вспоминался мышонок из мультфильма «Бибигон» — как он, собираясь идти воевать со злым индюком, крикнул: «Долой Бриндюляка!» — и от собственной храбрости упал. Так или иначе, но я не поддался на их прессинг, и они как-то сразу притихли — помогали нам собираться и испуганно-жалобно на нас посматривали. А мальчишки… что ж, мальчишки восприняли моё решение как нечто само собой разумеющееся.

— Продуктов много не берите, — сказал Свен, — накормим из своих. И назад доставим.

— А как же осенние ветры? — поинтересовался Саня, проверявший своё оружие. Свен усмехнулся одной стороной лица:

— Догребём…

И больше ничего не объяснял.

…Я заткнул за пояс свою перчатку, рывком затянул завязку горловины новенького «сидора» и, забросив его за плечо, повернулся к выходу.

Передо мной стояла Танюшка. Скрестив на груди руки.

— Тань, не возьму, — отрезал я. У неё на щеках появился тёмный румянец. Девчонка потянулась ко мне движением атакующей гадюки и прошипела прямо в лицо:

— Ненавижу тебя!!!

И, крутнувшись так, что волосы взлетели вихрем, Танюшка пулей вылетела из пещеры.

— Поговорили, — вздохнул я. И со злым лязгом вогнал в ножны палаш.


* * *

Драккар шёл вдоль берегов в вечерней осенней полутьме. Было промозгло, холодно и сыро, но хоть ветер пока что дул в парус. Факела на носу и корме освещали палубу, на которой — на широких лавках и между ними — спали мальчишки. Около кормового правила Лаури о чём-то беседовал с саней, возле их ног сидел неугомонный Щусь.

Свен, Ян и я сидели на носу вокруг расстеленной между нами вычерченной на тонкой коже карты, кутаясь в плащи.

— У нас сорок пять человек, — Свен посматривал на нас. я вслушивался, не без удивления отмечая, что понимаю английский всё лучше. — Сколько человек в горной крепости, Ян?

— Пятьдесят два с девчонками, — ответил тот, — но драться будут все.

— Значит, всего девяносто семь человек, — заключил Свен. — Примерно по пять негров на каждого из наших. Не так уж страшно — бывало и хуже.

— Даже поменьше, чем по пять, — подтвердил Ян. — Они немало потеряли в стычках. Думаю, если ударить решительно — то можно прорваться к нашим.

— Не имеет смысла, — возразил я. — Если только мы не хотим просто увеличить число голодных ртов в вашей крепости.

— Да, — согласился Свен, — мы должны думать о том, чтобы уничтожить или, по крайней мере, отбросить врага… — он рассматривал карту. — А что — та река, которая давала вам воду — её русло высохло?

— Да, — кивнул Ян. — Мы вынуждены были обрушить свод взрывом. Чтобы не прошли негры.

— Жаль… Они перекрыли дорогу? — Ян снова кивнул. — А как ты выбрался?

— Я был один и мне повезло. Очень.

— А если отвлечь их? — предложил я. — Мои ребята сказали, что можно скрытно подойти почти к самому их лагерю… Предположим, группа из пяти-шести человек появится в их виду… неужели они не бросятся в погоню?

— Бросятся, — согласился Свен. — Полсотни. Не больше.

— А если появится отряд сразу из двух десятков? — я ещё сам не очень понимал, что же имею в виду, но мысль какая-то брезжила. Свен пожал плечами:

— Сорвётся сотни полторы… Подожди! — он наклонился к карте. — Если я правильно помню, то вот здесь, — он указал на ней точку, — есть ущелье с резким спуском, а потом — такой же резкий подъём. Если удастся заманить погоню сюда и напасть на них с двух сторон…

— Мы их раздавим, — заключил Ян. — Рискованно, но может сработать.

— Сделаем так, — Свен поддёрнул плащ. — Олег, возьмёшь на себя роль приманки?

— Да, — твёрдо сказал я.

— А сможешь выйти вот на это ущелье? До него километров пять от крепости.

Несколько секунд я разглядывал карту, потом кивнул:

— Да, тут хорошие приметы…

— Я со своими засяду у входа в ущелье… Ян, как только Олег уведёт часть негров — ты должен пробраться к своим. Любой ценой. Предупреди Борислава — как только он увидит три дыма в лесу — пусть атакует врага всеми силами. Мы ударим с тыла, — кулаки Свена столкнулись над картой, — и раздавим и вторую половину негров… — он встал и потянулся. — Давайте спать теперь. Завтра нам ещё весь день плыть, и кто знает — не придётся ли грести… Лаури! — окликнул он своего стурмана. — Буди смену и ложись, руки сотрёшь!

Я расстелил плащ прямо тут же, на носу и, улёгшись на одну его половину, укрылся другой, подсунув под голову вещмешок. Звёздное небо медленно двигалось надо мной.

И я думал, что усну нескоро. А уснул сразу.


Отчего не ходить в походы,
И на подвиги не пускаться,
И не странствовать год за годом,
Если есть, куда возвращаться?
Отчего не поставить парус,
Отправляясь в путь к дальним странам,
Если есть великая малость —
Берег Родины за туманом?
Отчего не звенеть оружьем,
Выясняя вопросы чести,
Если знаешь: кому-то ты нужен,
Кто-то ждёт о тебе известий?
А когда заросла тропинка,
И не будет конца разлуке —
Вдруг потянет холодом в спину:
«ДЛЯ ЧЕГО?!.»
И опустишь руки.
Игорь Басаргин

* * *

Опасения Свена, к счастью, оказались беспочвенными — ветер дул и на следующий день, и ветер попутный. Но было невероятно скучно. Берег — однообразный пляж, за которым поднимались поросшие лесом скалы — тянулся без конца.

Драккар качало. Меня качка на воде никогда не волновала, но многие из ребят определённо «заскучали». Вадима вообще развезло — он стоял у борта и явно боролся с тошнотой.

— Около полудня причалим, — перешагивая через скамьи, ко мне подошёл Свен. — А там часов восемь через лес — и мы на месте.

— Никогда не думал, что плавать так скучно, — признался я. Свен отмахнулся:

— Скучно было, когда мы ходили в Америку. Почти два месяца на драккаре!

— Как там, в Америке? — поинтересовался я. Свен неопределённо повёл рукой:

— Да то же, что и здесь…

Тем временем Север, которому, очевидно, в корень надоело скучать, вдруг затянул нарочито грубым голосом протяжную песню:

— Эй, варяги,
Эгей, бродяги!
Где вы только были,
Хорошо ль гуляли?!

Несколько мальчишек откликнулись — те, кто знал эту песню:

— Мы гуляли за три моря,
Рыбку там ловили!

— Эй, варяги,

— снова начал Игорь: —

Эгей, бродяги!
А что скажет Харальд,
Наш король могучий?!.

— Пару-ус! — заорал с носа один из англичан…

…Корабль вынырнул из-за мыса километрах в полутора от нас — мы только что прошли мимо. Широкий серый парус держал ветер, а сам корабль очень походил на драккар Свена. Все, повскакав с мест, разглядывали неожиданного попутчика, когда Лаури крикнул с кормы со смехом:

— Эй, Свен! Это, клянусь честью, Тиль ван дер Бок из Терсхеллинга!

— Каким ветром его сюда надуло?! — рявкнул Свен, но не особо сердито.

— Знакомый? — спросил Сергей. Свен покривился:

— Сложный вопрос… В смысле — знакомый, но в позапрошлом году мы схватились с ним на Канарах из-за стоянки с пресной водой. Он не прочь пограбить своих же белых. Но драккар у него хороший.

— А он не пойдёт с нами? — спросил Ян, подошедший к нам. Свен покусал губу:

— Посмотрим, — наконец сказал он решительно. — Эй, рифы на парус! Пусть они нас догонят! И вооружитесь на всякий случай, — уже тише добавил он.

Драккар ван дер Бока и в самом деле начал быстро нас нагонять. Его нос украшала улыбающаяся морда акулы, вдоль ближнего к нам борта цепочкой стояли с десяток лучников. У носа — ногами наружу — сидел, не держась ни за борт, ни за нос, затянутый в чёрную кожу и казавшийся из-за этого очень высоким и худощавым мальчишка лет шестнадцати, державший на колене обнажённую длинную шпагу. Он улыбался во весь рот.

— А, да это старый негодяй ван дер Бок! — рявкнул Свен. — Всё за чужим добром гоняешься?!

Акулоголовый драккар шёл теперь борт в борт с нами. Тиль — а это, очевидно, и был он — спросил в ответ:

— А ты что, подрядился возить пассажиров, Свен ярл? Кто эти сухопутные крысята?

— Мои русские друзья, — отозвался Свен. «Крысят» поняли все наши и завозились враждебно.

— Русски?! — удивился Тиль и перешёл на ломаный, но в целом неплохой русский: — Это здорово! Я восемь месяцев ходил с вашими по Сибири — ещё до того, как обосновался на Терсхеллинге! Вы не знаете Йенса Круммера?

— А ты не из тех голландцев, которые живут в большом посёлке на островах? — я вспомнил рассказ немца.

— Я не голландец, а фризон! — поправил Тиль. — Нет, я не из них, но тот посёлок я знаю — он на побережье прямо напротив моего острова! Так куда вы плывёте с этим белобрысым тугодумом?!.

… — Что ж, бить негров — это всегда хорошо, — убеждённо заключил Тиль, выслушав наш рассказ. — У меня двадцать пять человек, и я пойду с вами.

Лёгким движением, небрежным и красивым, он перемахнул обратно на свой корабль. Повернувшись на пятках, вскинул руку:

— Я иду за вами!


* * *

Со Свеном и Тилем мы разошлись почти сразу, а Ян повёл нас к крепости тропинками через горные леса. Сам он шёл с передовым дозором, и царило у нас полное молчание. Не потому, что идти по горным стёжкам-дорожкам было тяжело, а просто на всех внезапно снизошло очень серьёзное настроение.

Не знаю, как остальные, а я вновь и вновь обдумывал свой поступок. В смысле — то, что я сам пошёл на помощь незнакомым людям и веду в сражение своих друзей. И не есть ли это признак сумасшествия?

Если честно, я так ни до чего определённого и не додумался. Может, и успел бы, но шагать в самом деле было трудно, и я скоро отключился от отвлечённых мыслей, сосредоточившись на дороге. Как это часто бывает, в мозгах засела одна строчка: «На палубу вышел, а палубы нет — её кочегары пропили!» Она и крутилась там, как магнитофонная лента, склеенная в кольцо.

Начало резко смеркаться — как раз когда мы выбрались на какой-то перевал. И в сумерках увидели впереди цепочку огней — частую и широкую, дугой охватывающую подножье скал.

— Мы здесь были, — тихо сказал Альхимович, догоняя меня, — только выходили с другой стороны.

А через секунду и Ян сказал:

— Это наша крепость.

Определить расстояние до ночных огней было трудно. Они казались близкими, но что уж я знал точно — так это насколько обманчивы ночные расстояния на свет. Однако Ян расстояние знал:

— Тут восемь километров, — пояснил он, сбрасывая наземь плащ. — Сейчас, наверное, надо отдохнуть, князь. А действовать перед рассветом. Тут негры не появятся, они не знают тропы на перевал.

— Хорошо, — кивнул я, снимая вещмешок. — Огня не разводим.

— Замёрзнем, — подал голос Олег Фирсов.

— Ничего с нами не сделается, — возразил Саня, — сплошная романтика… Ужинать будем?

— Непременно, — отозвался я, — и как можно плотнее. А в следующий раз поедим у чехов… Ян, ваши нас накормят?

— Конечно, — серьёзно сказал чех. — Вы же идёте сражаться вместе с нами…

…Мы пожевали запасы, взятые с собой, буквально запихивая в себя еду — есть никому не хотелось — и начали укладываться. Часовых я решил не выставлять — зачем? Лучше пусть отдохнут до утра. Завтра будет интересный день.

Я поймал себя на этой ироничной, нехарактерной для меня мысли, уже когда завернулся в одеяла и улегся рядом с остальными. Возились недолго — за последние шесть часов все очень устали, да и настроение не было говорить, тем более — шутить.

Я думал, что не усну. Или, во всяком случае, засыпать буду долго… но самом деле я просто выключился, едва натянул верхний край второе одеяла на лицо на манер капюшона.

Мне снилось, что я стою на кирсановской автобусной станции, одетый совершенно так же, как сейчас, с оружием… Вокруг — пусто, и улица пустынна, только ветер кружит на подъездной дороге клочки бумаги и тёплую пыль. Вроде бы лето. А потом подходит пустой автобус без водителя, двери открываются бесшумно, и машина замирает этим проёмом прямо передо мной.

Внутри по-прежнему пусто. Солнечно.

И — страшно.


Заплутал — не знаю где,
Чудо чудное глядел…
По холодной по воде,
В жалком рубище,
Через реку — через миг —
Брёл, как посуху, старик —
То ли в прошлом его лик,
То ли в будущем.
А старик всё шёл — Как сон.
По пороше босиком,
То ли вдаль за горизонт,
А то ли вглубь земли…
И чернела высота,
И снежинки, петь устав,
На его ложились стан,
Да не таяли.
Полем, полем, полем,
Белым-белым полем дым…
Волос был чернее смоли —
Стал седым…
Вдруг — в звенящей тишине —
Повернулся он ко мне,
И мурашки по спине —
Ледяной волной!
На меня глядел — и спал!
«Старче, кто ты?!» — закричал,
А старик захохотал,
Сгинув с глаз долой…
Не поверил бы глазам.
Отписал бы всё слезам.
Может, всё, что было там —
Померещилось…
…Но вот в зеркале, друзья,
Вдруг его увидел я.
Видно, песня та моя —
Всё же вещая…
Александр Розенбаум

* * *

Я проснулся от холода, беспощадно забиравшегося под одеяло. Было ещё совсем темно, только светили звёзды. Многие уже поднялись и жевали завтрак.

— Проснулся? Доброе утро, — Сергей протянул мне длинную полоску копчёного мяса. Меня трясло от пронизывающей свежести, но, когда я сбросил одеяла, дрожь постепенно стала проходить.

— Может, мы что-то не то делаем, а? — тихо спросил я Сергея, принимая мясо.

— Ты думаешь о том, что мы можем погибнуть? — проницательно поинтересовался он, жуя свою порцию.

— Я думаю о том, что мы можем погибнуть, — согласился я и передёрнулся.

— Здесь или где-то ещё, сейчас или потом… — Сергей пожал плечами и вытер руку о шуршащую палую листву. — Что же теперь — спрятаться в какие-нибудь болота и сидеть там?

— Ты уверен, что это не лучший выход? — напрямик спросил я.

Сергей ответил не сразу. Он потянул из ножен свой палаш и положил его на ладонь, любуясь сумрачным блеском лезвия.

— Никто не скажет, что я струсил, — тихо проговорил он наконец. — Я не знаю, сколько мне придётся тут прожить, но я хочу жить, а не прозябать. Если бы ты позавчера решил не идти, я бы ушёл сам.

— Скажи, — спросил я, — Ленка хотела пойти с тобой?

— Конечно, — он удивлённо взглянул на меня…

…Уходя, мы бросили одеяла и вещмешки в одну кучу у корней дерева. Я оглянулся через плечо.

И подумал, что, может быть, эти вещи так и останутся лежать тут, пока не засыплет их снег уже близкой зимы.


* * *

— Ну ты-то всегда хорошо бегал, — Вадим подтянул на груди перевязь меча. — А я терпеть не могу.

— Я тоже ещё не бегал на пять километров, — заметил я. — Тем более — за такие призы.

Подошёл Ян, пожал мне руку:

— Удачи вам.

— Тебе — тоже. Доберись, — я помедлил и хлопнул его по плечу: — Доберись, слышишь?

Он кивнул и бесшумно канул в подлесок.

Я медлил, словно время, оттягиваемое мной, могло что-то изменить — и боя не будет. Потом оглянулся на своих.

Они все были уже на ногах — переминались, переглядывались, но молчали, и оружие у всех было взять удобней под руки. И во взглядах, брошенных на меня, было понимание.

— Ну что, — я улыбнулся, — это уже не турпоход, кажется, а?

— Мало похоже, — согласился Олег Крыгин. А Вадим, всё это время глядевший в сторону, тихо, но внятно сказал:

— И можно жизнь свою прожить иначе,
Можно ниточку оборвать…
Только вырастет новый мальчик —
За меня, гада, воевать…

— Пошли, что ли? Чего тянуть?..

…Не знаю, какие там мыслишки копошились в негритосских черепушках, но купились они так же легко, как ребёнок — на конфетку. Полтора десятка явно случайно вышедших к осадному лагерю и открыто растерявшихся белых мальчишек — желанная добыча, развлечение и добавка к меню, поэтому в погоню дёрнула чуть ли не половина осаждающих. При виде такой толпы даже не пришлось особо изображать страх…

Мне в какой-то момент показалось, что я не рассчитал наших сил. Да и то сказать — полгода назад я (а я всегда был очень неплохим бегуном!) не смог бы пробежать пять километров без перерыва даже по ровненькому стадиону, не то что по горному лесу. К счастью, за эти полгода многое изменилось, и нам удавалось удерживать негров метрах в двухстах за нашими спинами.

Ещё я боялся заблудиться и не выйти к ущелью. Но приметы на местности совпадали даже с первого взгляда.

На бегу я сдувал с носа солёные капли. Длинные волосы мотались над плечами и липли ко лбу — очень противно и надоедливо. Шпагу приходилось нести подхватом в левой руке, она здорово мешала. Негры позади орали на разные голоса, они бы давно попытались рассыпаться и охватить нас кольцом, но узости, через которые мы то и дело шли, мешали.

Я держался в хвосте — вперёд мы пустили тех, кто помладше или похуже бегает. И я с тревогой замечал, что «голова» начинает сбиваться в «хвост».

Рядом со мной бежал Север — он был великолепным бегуном, много раз выигрывал соревнования города и сейчас лихо держал темп.

— Можем не добежать, — не сбивая дыхания, заметил он. — Смотри, как медленно впереди бегут… И негры ближе стали…

Я оглянулся и резко ослабел — лучше бы этого не делал! Негры и в самом деле съели не меньше трети расстояния, а мы пробежали-то всего полдороги!

Я догнал Кольку Самодурова и бросил ему коротко, чтобы не задохнуться:

— Стой.

Он глянул недоумённо, но остановился — даже с удовольствием, пропуская мимо себя колону. Я достал и взвёл наган. Увидев это, Колька, ни слова не говоря, сдёрнул со спины свою вертикалку.

— Картечь? — спросил я. Он кивнул. — По команде. Шесть выстрелов, не больше.

— Мало не покажется, — заметил Колька, — у меня тут волчья, по девять в патроне…

Негры тут же сбавили темп, и голосить стали поменьше. Всё-таки они были очень трусливы, и меня неприятно поразила эта мысль: что нам приходится погибать в схватках с таким шакальём. Всё равно что волку воевать с крысами…

Они перешли на шаг, но всё равно приближались. У меня мерзко и неожиданно скрутило живот. Полсотни метров.

— Чё-то страшно, — со смешком сказал Колька.

— Страшно, — меня дёрнуло нервным спазмом.

Сорок метров. Они шли, переглядываясь и каркая, скрипя, щёлкая опасливыми и злыми голосами.

Тридцать метров.


Зёрна упали в землю, зёрна просят дождя —
Им нужен дождь.
Взрежь мою грудь, посмотри мне внутрь,
Ты увидишь: там всё
горит огнём!
Через день будет поздно,
Через час будет поздно,
Через миг будет
уже не встать!
Если к дверям не подходят ключи —
Вышиби двери плечом!
Мама, мы все тяжело больны,
Мама, я знаю — мы все сошли с ума,
Мама, мы все сошли с ума!
Сталь между пальцев.
Сжатый кулак.
Удар выше кисти, терзающий плоть —
Но вместо крови в жилах застыл яд —
медленный яд.
И вот кто-то плачет, а кто-то молчит,
А кто-то так рад,
кто-то так рад…
Ты должен быть сильным,
Ты должен уметь сказать: «Руки прочь,
Прочь от меня!»
Ты должен быть сильным —
Иначе зачем тебе быть?!
Что будут стоить тысячи слов,
Когда важна будет крепость руки?
И вот ты стоишь на берегу
И думаешь: плыть — или не плыть?..
Мама, мы все тяжело больны!
Мама, я знаю —
мы все сошли с ума!!!
Виктор Цой

…Дымящиеся гильзы вылетели мне под ноги. Я вскинул руку с револьвером, стреляя в упор — раз, два, три!.. Ещё дважды огненной метлой ахнула картечь… Я вновь стрелял — уже в спины — раз, два! — и схватил Кольку за руку:

— Хватит, не стреляй!.. Беги!

— А ты? — он медлил. Я, выбивая шомполом гильзы, загонял в барабан новые патроны, натыкаясь в поясе на пустые гнёзда:

— Беги, говорю!

Колька побежал, не оглядываясь, но ружьё неся в руке. Я начал пятиться спиной, угрожая револьвером; негры стояли на месте, и я побежал тоже, сразу взяв разбег. Через несколько секунд позади вновь завыла погоня…

…Наверное, наша с Колькой стрельба всё-таки помогла, потому что мы с ним нагнали наших лишь у входа в ущелье. Я бросил взгляд вправо-влево — никого видно не было, и на миг меня посетила абсурдная, но страшная мысль: а что если никого тут нет?! Что тогда?! Но через секунду я заметил Свена — он из-за камней коротко взмахнул рукой и опять исчез, как в воду канул.

Ущелье ахнуло эхом. Мы пробежали низину, и я заорал, с трудом тормозя:

— Сто-о-ой!!!

Остановились все с видимым удовольствием, с железным присвистом обнажая оружие. Негры вваливались в ущелье радостной толпой, но вой и визг резко стихли — очевидно, наша решимость поколебала то, что у них по недоразумению именовалось «боевым духом». Тем более, что сейчас они находились ниже нас метра на четыре и явно не желали одолевать подъём навстречу клинкам.

А эта заминка решила всё. Слева и справа на скалах выросли лучники Свена и Тиля, а остальные их мальчишки законопатили вход в ущелье.

Наступила тишина. Лишь эхо дыхания пульсировало в ущелье. Потом раздался голос Свена — он сказал по-английски:

— Вот и всё! Лучники!..

…Негры, разделившись надвое, отчаянно бросились на прорыв, расстреливаемые из луков (я пожалел, что мы оставили девчонкам аркебузы). Стрелы с хрустом вонзались в спины, пробивали черепа, рассекали грязную кожаную одежду, пронзали щиты, доставая тех, кто пытался скрыться за ними…

Но и добравшихся-таки до нас оказалось предостаточно.

Кончик палаша в моей руке разрубил череп между глаз здоровенного «лба» под пернатым головным убором, достав мозг. Другого я пометил в горло над щитом. Слева мне в пояс ткнулся ассегай, но нанести удар у негра не получилось — Сморч, хэкнув, молодецким ударом своего топора практически располовинил негра и, захохотав, рявкнул:

— Чего стоим?! Вперёд надо идти!

И мы — пошли…

…Подобной мясорубки я себе и представить не мог. Приторный, удушливый запах крови повис в ущелье плотным густым пологом, мешая дышать. Мы не потеряли ни одного человека — негры были растеряны и не сражались даже, а так — наугад отмахивались клинками, десятками погибая в давке от наших ударов.

Переступая через трупы (и не ощущая вообще ничего, кроме лёгкой усталости), я подошёл к Свену и Тилю, пожал им руки. Фризон был ранен — брошенная тола рассекла ему левый висок, и он, весело скалясь, вытирал всё ещё текущую кровь ладонью, размазывая её по щеке небрежным движением. Я так и пожал окровавленную сильную ладонь…

— Полдела сделано, — подытожил Свен. — Теперь надо завершать, а это может оказаться посложнее…

Я отошёл к своим. У нас тоже кое-кто получил царапины, на каковые постепенно переставали обращать внимание, и среди мальчишек царило веселье. Похоже, даже излишнее, отдающее головотяпством.

— Быстро мы их! — размахивал руками Щусь. — Раз, два, три — и капец, а?!

— Хватит болтать, — оборвал я хвастливый трёп. — Собираемся, и идём обратно.

— Главное, чтобы не пришлось бежать, — отметил Вадим. — Это будет уже лишнее.

Нам пришлось всё равно задержаться ещё на какое-то время — лучники методично собирали стрелы, стараясь не пропустить ни одной. Я первый раз видел так близко здоровенные английские луки, о которых столько читал — они были одинаковые у англичан, норвежцев и фризонов.


* * *

Каждый из отрядов сложил по костру. Мы сделали это на трёх соседних полянах и навалили верхним слоем зелёные ветки. У меня ещё работала зажигалка, но последнее, на что её хватило — как раз подпалить растопку.

Странно, но почему-то это меня огорчило. И очень. Словно бы лопнула ещё одна ниточка, связывавшая меня… с чем?

Я подкинул зажигалку на ладони. И бросил её в разгоравшееся пламя…

…Плотный белёсый дым клубами повалил в небо. Частично он растекался и по поляне, оттесняя нас к её краям. Из этой пелены вынырнул Тиль.

— Пора! — крикнул он, извлекая из ножен шпагу и салютуя ею. — Дым в крепости наверняка виден! Если Ян дошёл — сейчас будет вылазка!

— Ну что ж, — я натянул перчатку и, обнажив оба клинка, махнул палашом своим: — Пошли, ребята! Закончим начатое!..

…Мы вышли на опушку метрах в трёхстах от лагеря негров как раз когда впереди прокричал рог, и на узкую тропку-перемычку начали высыпать из крепости вооружённые люди. Рог вновь подал сигнал; над людьми возникло знамя — цвета запёкшейся крови, с белым львом.

— Вперёд! — вновь прокричал я. И откуда-то всплыло ещё одно слово, которое я выплюнул с прилязгом — боевой клич: — Р-рось! — и не удивился этому крику, подхваченному за моей спиной:

— Ро-о-ось!!!


Не всему ещё жизнь научила,
Больно стукая носом об дверь:
Если что-то тебе посулили —
Ты посулам не очень-то верь.
Пусть ты сам никогда не забудешь,
Если слово кому-то даёшь,
Но тебя — вот уж истинно — люди
Подведут просто так, ни за грош.
Это очень жестокая мудрость,
Но у жизни таких — хоть коси:
Никого, как бы ни было худо,
Никогда ни о чём не проси.
Те же люди, кого не однажды
Из дерьма доводилось тянуть,
Или прямо и просто откажут,
Или всяко потом попрекнут.
Что бы ни было завтра с тобою,
Ты завета держись одного:
Никогда не сдавайся без боя
И не бойся — нигде, никого.
Передряги бывают — не сахар,
Станет видно, насколько ты крут:
Никому не показывай страха,
А не то — налетят и сожрут.
Жизнь — не очень красивая штука…
Все мы чаем тепла и любви,
А она нам — за кукишем кукиш…
Так восславь её, брат. И — живи…
Игорь Басаргин

…Негров было всё ещё примерно вдвое больше, чем всех нас вместе взятых. И они просто не могли поверить, что окружены.

А я почему-то думал о сгоревшей зажигалке. Только о ней.

Дагой — вверх ассегай, пригнуться, по ногам круговым — ххахх!

Ногой в щит, ногой по руке с ятаганом, палашом — остриём — сверху вниз — ххахх!

Палашом по древку ассегая, поворот, сбоку по шее дагой — ххахх!

Поворот, ятаган палашом вниз, поворот, дагой между глаз — ххахх!

Пригнуться, ятаган дагой вверх, палашом удар в бок — ххахх!

— Ро-ось!

Негры — те, кто, ещё оставался в живых — бросая оружие и беспорядочно отбиваясь, разбегались вдоль опушки, сшибали и топтали друг друга, пытаясь вырваться из засады. Их догоняли и беспощадно, наотмашь, рубили. Я толком пришёл в себя, стоя по колено в ручье. Возле моих ног лежал разрубленный от плеча до пояса негр, а Тиль, хлопая меня по спине, говорил:

— А ты бешеный, русский! Хороший удар, отличный удар, князь!

Я слегка обалдело огляделся и чихнул. Два раза подряд, как у меня обычно бывает.

Негров доканчивали. Многие из них уже стояли на коленях, скрестив на голове руки, побросав оружие и согнувшись. Я видел не всех своих, но почему-то не мог беспокоиться.

Переступая через трупы, ко мне шёл темноволосый парень — рослый, плечистый, в кожаной кирасе с металлическими накладками и кожаном шлеме с красивой серебряной полумаской. Сапоги и лосины мальчишки были забрызганы кровью, над плечом качалась широкая крестовина меча-бастарда. Не доходя до нас нескольких шагов, темноволосый снял шлем и, надев его на рукоять, наклонил голову; глаза на суровом, красивом лице были широко посаженные, серые, на лбу — шрам.

— Борислав Шверда, — протянул он мне руку, с которой ловким движением сдёрнул высокую крагу с зубчатым раструбом. — Я рад помощи, — он говорил по-русски без акцента, но откусывая фразы. — Я рад тебе, князь Олег. И тебе, вождь Тиль. Хотя вижу вас обоих впервые. Но где Свен ярл, мой друг?

— А правда, где Свен? — Тиль обернулся, словно ожидал его увидеть за своей спиной…

…Свен ярл умирал. Лаури подложил ему под голову негритянский щит, чтобы тот лежал повыше, но кровь всё равно шла из горла норвежца. Две толлы торчали в его груди выше сердца, брошенные буквально в упор. Они пробили кожный панцирь.

Постепенно к Свену собирались всё новые и новые люди. Оставались стоять — молча и опустив головы, потому что ничем помочь тут уже было нельзя. Люди Шверды, Тиля, самого Свена, мои друзья… Многие были ранены, но никто даже не пытался заняться собой.

— Лаури, — глаза Свена стали осмысленными. Его стурман нагнулся к нему, и Свен точным движением вложил ему в ладонь рукоять палаша. — Твоё… — с трудом, но ясно сказал он. — А моя удача… кончилась сегодня… — он заговорил по-норвежски; двое ребят-норвежцев тоже опустились на колени, да и англичане, похоже, понимали. Но вдруг Свен снова перешёл на английский: — Где русский князь?

И я понял, что он уже не видит.

— Я здесь, — я встал на колено. Чужой мальчишка умирал передо мною. Шесть лет проживший на этой земле… — Я слушаю тебя, ярл.

— Это… ловушка, Хельги, — сказал он, назвав меня их, северным именем. И глаза его застыли, как схваченная морозом вода в родниках.

А я вспомнил надпись, которую Танюшка прочла на полу башни, где мы нашли оружие. TRAP. ЛОВУШКА.

— Свен, Свен… — Лаури тронул его за плечи. — Свен ярл, мой побратим… Как две руки были мы с тобой, как два зорких глаза… Как жить мне теперь, когда половина моя осталась в этих скалах мёртвой? Как сражаться, если отрублена моя правая рука? О Свен, что я скажу Изабель?!

Он закрыл глаза мёртвому. Меня передёрнуло. Не от страха, не от отвращения. От тошнотного осознания ужасного факта: Свен — умер. Его больше нет.

— Приведите сюда тех негров, что взяли, — сказал Лаури, поднимаясь и доставая широкий нож. — Я порадую тебя, брат, — тихо произнёс он, обращаясь к мертвецу. — Порадую…

К нему подтащили негра, бросили на колени. Лаури схватил его за волосы, уперся коленом в спину…

Я отвернулся.


Отслужи по мне, отслужи…
Я не тот, что умер вчера.
Тот, конечно, здорово жил
Под палящим солнцем двора!
Тот, конечно, жил не тужил,
Не жалел того, что имел…
Отслужи по мне, отслужи —
Я им быть вчера
расхотел!
С места он коня пускал вскачь,
Не щадил своих кулаков…
Пусть теперь столетний твой плач
Смоет тяжесть ваших грехов…
Пусть теперь твой герб родовой
На знамёнах траурных шьют!..
…А он бы был сейчас, конечно, живой,
Если б верил в честность
твою!
Но его свалили с коня,
Разорвав подпругу седла…
Тетива вскричала, звеня —
И стрела под сердце легла…
Тронный зал убрать прикажи!
Вспомни, что сирень он любил…
Отслужи по мне, отслужи —
Я его вчера
позабыл!
Я вчера погиб не за грош —
За большие тыщи погиб!
А он наружу лез из всех своих кож —
А я теперь не двину ноги…
В его ложе спать не ложись —
Холод там теперь ледяной…
Отслужи по мне. Отслужи.
Умер он. Я нынче —
другой…
Александр Розенбаум

* * *

На равнине между скалами и лесом полыхал громадный костёр. Сжигали Свена ярла, а с ним — двух его павших людей и одного человека Тиля, возле огненной могилы которых Лаури лично зарезал девятнадцать схваченных негров. Трёх своих погибших людей Борислав похоронил на кладбище в одной из горных долин.

У меня потерь не было, хотя Сергею сильно разрубили ятаганом спину, сломав ребро, а Игорька Мордвинцева ранили толлой в правое плечо, повредив сухожилия. Мы отдыхали в горных пещерах Борислава…

Чехи жили очень хорошо. У них был скот, они сеяли зерно и разводили огороды в нескольких удобных долинах. Пещеры отапливал пар (впрочем, из-за этого тут было сыровато). Они ткали льняные и шерстяные полотна и даже работали с серебром, месторождения которого имелись в горах. Действовали несколько водных двигателей.

А ещё они отбивали нападения — снова и снова.

Борислав сам показывал мне своё владение. Явно по-мальчишески гордясь им. И я его понимал.

— А это — наш тронный зал, — сказал он без усмешки, пропуская меня вперёд в сводчатый проём.

Внутри, в овальном зале, горели факелы. Навстречу мне с двойного… ну, трона, что ли… покрытого шкурами, над которым висело знамя со львом, поднялась задрапированная в плащ девушка. Борислав обошёл меня и, встав возле неё, весело представил:

— А это княгиня Юлия…

Борислав и Юлия


«Ута», — подумал я удивлённо. Это мне вспомнился рисунок из учебника истории за 7-й класс, статуи на каком-то соборе: герцог Эккерхед и его жена Ута. Тонкое, красивое лицо, немного печальные глаза, щека естественным жестом прижата к высоко поднятому вороту плаща… Мальчишески стройный Борислав ничуть не напоминал широколицего, кряжистого, вовсе не дворянски-утончённого Эккерхеда… да и Юлия с крепкой спортивной фигуркой не была похожа сложением на хрупкую Уту… но вот лицо, его выражение, этот жест… Странно — я был просто очарован. Ничем другим и объяснить было нельзя то, что я встал на колено перед троном и, взяв руку Юли, наклонился к ней губами. А потом, распрямившись, тихо сказал:

— Я рад встрече, княгиня Юлия. Здравствуй.


* * *

— Пусть ваши раненые лежат у нас, — Борислав бросил мне на руку тёплый плащ на меху. — Выправятся — мы проводим их к вам… И вот ещё что, — чех посмотрел мне в глаза. — Может быть, вы переберётесь сюда совсем? Нам нужны люди.

Я посмотрел вниз, в долину, где ещё дымил костёр, а над горами, над лесом, вставало бледное солнце.

— Нет, Борислав, — покачал я головой, — мы уже договорились: не сидеть на месте.

— Как знаешь, — он не стал больше уговаривать, словно знал, что это бесполезно. — А раненых всё-таки оставь.

— Оставлю, — согласился я. — Но сами не задержимся, уж прости — нас ждут наши девчонки.

— Я понимаю, — кивнул он.


* * *

Я проснулся от того, что в мой спальник тянуло холодом. Не открывая глаз, я забурчал что-то, самому себе не совсем понятное, вытащил левую руку и закрылся откинувшимся клапаном. Дуть перестало, я снова пригрелся, но — вот скотство! — уснуть не мог. В голову дружным строем полезли разные мысли и заботы, еле слышно шуршал костёр…

А снаружи стояла странная тишина. Какая-то даже тревожная, я различал плеск ручья на склоне, и этот плеск звучал странно одиноко и громко.

«Что-то случилось,» — тревожно подумал я и сел в мешке, высвободив руки.

Мы заспались. В угол откинутой занавеси — как раз туда дуло — лился дневной — точнее, утренний — полусвет, чёткой полоской лежавший на полу. В пещере было холодно, костёр почти догорел.

Спросонья мечтая о тапочках, я нехотя вылез наружу. На меня немедленно напал колотун, и я, поправив плавки, рванулся подбросить дровишек на угли — и стоял, сунув руки под мышки и потирая одну ступню о другую, пока костёр не разгорелся вновь. По пещере поплыли волны тепла, и я, удовлетворённо вздохнув, направился по шкурам к выходу. Приподняв край занавеси повыше, шагнул наружу — и окаменел.

Меня резануло холодом, но это дошло до моего сознания только через миг. А первое, что я увидел — побелевший мир.

Нет, это был не снег. Просто ночью ахнул мороз, и всё вокруг — чёрные ветви деревьев, жухлую траву, камни, землю — покрыл иней. Ровным густым слоем. Дыхание взрывалось в воздухе белыми тугими облачками и растекалось струйками в стороны. Мир, казалось, онемел, и только ручей звенел одиноко — вот почему мне показался таким странным его голос.

«Так наступила зима. — подумал я, озираясь. — Наша первая зима пришла. Вот она, я её вижу, и она холодная, как дома. И небо прозрачное-прозрачное… а солнце сейчас встанет…»

— Неплохо, а? — с камня возле входа соскочил Колька. Он был одет уже по-зимнему. — Это недавно так легло, я уже стоял… Ты давай отсюда, оденься, простынешь ведь.

— Доброе утро, — сказал я, улыбнулся и не без удовольствия нырнул обратно.

— Доброе утро! — крикнул мне вслед Колька и зашуршал по инею куда-то в сторону…

…Постепенно просыпавшиеся ребята и девчонки в обязательном порядке выбирались наружу, чтобы посмотреть вокруг. Даже Сергей вышел, хотя вообще-то старался поменьше вставать — неожиданно плохо заживала рана от ятагана. Выходила и Танюшка.

Ко мне — не подошла…

…Иней скоро стаял, выглянуло и даже пригрело солнце, но с северо-запада медленно, почти незаметно, подбиралась серо-сизая снеговая туча во весь горизонт. Я объявил день свободным от тренировок — ни почему, просто так; а что, нельзя, в конце-то концов?! — и мы, раскочегарив на тренировочной площадке костёр побольше, уселись возле него кружком и просто жарили свежее мясо, посматривая на тучу, заливающую небо расплавленным гудроном.

Игорь Басаргин взял свой «инструмент» (его, кстати, на общем совещании решили называть «гуслями» — и амбец, мы так хотим!). Тронул струны…

— Когда-нибудь, страшно подумать — когда,
Сбудется день иной,
Тогда мы, дружище, вернёмся туда,
Откуда ушли давно…

Север подумал и присоединился — два грубоватых, но красивых мальчишеских голоса пели вместе:

— …Тогда мы пробьёмся сквозь полчища туч
И через все ветра,
И вот старый дом открывает наш ключ,
Бывавший в других мирах…

Я и не заметил, как голоса Танюшки и Ленки Рудь тоже вплелись в песню:

— …Обнимем мы наших любимых подруг,
Снимем рюкзак с плеча.
В забытую жизнь, в замечательный круг
Бросимся сгоряча.
Там август, как вилы, вонзает лучи
Тёплым стогам в бока,
Там тянут речные буксиры в ночи
На длинных тросах закат…

Танюшка сидела по другую сторону огня от меня. И от этого был в песне горький привкус, похожий на запах полыни…

— …Другие ребята за нами пойдут
Дальше, чем мы с тобой,
А нам оставаться по-прежнему тут,
Что ж, отгремел наш бой.
Но если покажется путь невезуч
И что на покой пора,
Не даст нам покоя ни память, ни ключ,
Бывавший в иных мирах…

Я видел, что многие девчонки прилегли на плечи своих парней. И мне очень-очень захотелось, чтобы и Танька… ведь было же такое! Что я сделал не так, почему она в последнее время словно стенкой от меня отгородилась?!.

— …Костёр у подножья зелёной горы,
Тропа наугад и на ощупь.
Кому эта радость — ночные костры,
И разве остаться не проще?
И ради чего ты оставил свой дом —
Отчаянья, ссадин и пота?
Что могут увидеть глаза за горбом
Последнего дальнего взлёта?
Пусть новые годы взойдут за хребтом —
Движенье дороже итога,
И дело не в том, что отыщешь потом,
А в том, что подарит дорога…

Я подтолкнул в огонь несколько полешек, выпрямился, удобней привалился к камню.

— …Огонь костерка и вода родника,
Скупое нещадное время
И то, что не названо словом пока,
Но властно над каждым и всеми…
Костёр у подножья зелёной горы,
Тропа наугад и на ощупь.
Кому эта радость — ночные костры,
И разве остаться не проще?..

… - Ребята, — вдруг сказала Кристина, — я вот что подумала… — стало тихо, хотя и без этого разговоров почти не было. — Вот мы сидим тут вместе все. По-моему, нам хорошо… — это звучало немного смешно, но никто не засмеялся. — Я вот что хочу сказать… — обычно Кристина за словами в карман не лезла, так что её неожиданное косноязычие само по себе удивляло. — Я хочу сказать, что я, Кристина Ралеска, клянусь, — она протянула руку над огнём, — я всегда останусь со своими друзьями — плечом к плечу в радости и горе, до самой смерти, какой бы она ни была.

Вновь повисло молчание. Кристина села.

А я — встал. И, протягивая руку над огнём, обвёл всех взглядом…

Сколько б ни стёрлось лет
С тех незабытых пор —
Молча мне смотрит вслед
Школьный пустынный двор.
Ждёт он шагов твоих,
Чтоб их легко узнать.
Разве он может их
Взять и под дождь прогнать?
Нам не дано пустить
Жизнь-киноплёнку вспять —
Вовремя что-то простить,
Вовремя что-то понять,
Не упустить тот миг,
Что нам дарила жизнь…
Что ты раскис, старик?!
Мы ведь с тобой — держись!
Будет снова листва кружить,
Будет слово стихи рождать —
Обязательно будем жить,
Обязательно будем ждать!
Обязательно будем жить,
Обязательно будем ждать!
Игорь Шевчук

РАССКАЗ 7 Люди крови

Ты должен быть сильным.

Ты должен уметь сказать: «Руки прочь,

Прочь от меня!»

Ты должен быть сильным —

Иначе зачем тебе быть?!

Группа «Кино»

Минотавр топчет звёзды…
Геи молоко разлито.
Ночь темна. Наверно, поздно
Ощущать себя разбитым,
Если и хрусталь небесный
Уступает грубой силе.
Мне сегодня стало тесно
В этом доме. Или — или?
Или мы совсем не звёзды
И умрём не так красиво…
Может, тихо. Может, грозно,
Может, даже агрессивно.
Или — звёзды?! Это значит,
С неба падая упрямо,
Мы летим туда, где плачут
Дети, брошенные мамой.
Загадайте пожеланье —
Мы замедлим ритм паденья,
До последнего свиданья
Будет целое мгновенье.
Всё исполнится, поверьте…
…Только нам, судьбой забытым, —
Тихий хруст зеркальной смерти
Под раздвоенным копытом.
Игорь Басаргин

* * *

Я проснулся около семи — по ощущению, потому что не особо смотрел на часы, а свернулся удобнее в спальнике и остался лежать, с наслаждением переживая минутки приятного безделья. Судя по всему, никто не вставал ещё, кроме дежурных.

Наверное, я бы опять уснул, но послышались шаги, голос Андрюшки Соколова что-то спросил, и я понял, что ошибся — не семь, а восемь, смена часового. Начал подниматься кто-то — я вспомнил, что сейчас идёт Мордва и, со вздохом откинув клапан спальника, сел, кивнув всем, кто не спал.

Андрей, стоя у огня, стягивал куртку. Игорь, сидя на лежаке, шнуровал сапоги. По другую сторону костра сидела Ленка Власенкова с блокнотом на колене, а Наташка Бубнёнкова, пристроившись рядом с ней на корточках, мешала в побулькивающем котелке. В нашем жилище было достаточно тепло, хотя по полу, как всегда, поддувало. Я влез в штаны и отправился в угол умываться.

— Всё тихо? — плескаясь водой из котелка, я искоса посмотрел на Андрея. Тот помотал растрепавшимися волосами, потом зевнул:

— Холодно… А так всё тихо. Волки опять подходили к низу тропинки, дальше не пошли.

— Поел?

— Поел час назад… Я ложусь.

— Я пошёл, — сказал Игорь, затягивая капюшон. — Когда чай скипятят — вынесите мне.

— Вынесут, иди, — я проводил его до выхода, постоял, ёжась, пока Игорь не занял место и вернулся к огню. — Правда холодно… Чем кормите?

— Гуляш, — Наташка куском кожи прихватила ручку котелка, переставила на камень. — Немного… Ещё вон там чай брусничный заваривается… Олег, я тоже пойду спать, ладно? Всем ведь уже вставать пора.

— Иди, конечно, — я окликнул Андрея, который ещё не лёг: — Кинь сапоги… Оп. Спасибо.

Лен, — обратился я к Власенковой, — ложилась бы ты спасть тоже. Что я тебя, как маленькую, загоняю? Ведь каждый вечер почти!

— Да, Олег, — вместо нормального ответа спохватилась она, — там часа в три от Шверды двое прибежали.

— Ночью? Что случилось?! — встревожился я. Ленка успокаивающе махнула рукой:

— Нет, ничего… Они нас всех зовут Новый Год встречать. Прислали муки. Килограмм пятнадцать. Я как встала, их с твоей Танюшкой накормили, так и не ложилась.

— Они что, ушли?

— Нет, вон там спят… Я, Олег, думаю — надо отказаться, — она помахала блокнотом. — Это морально важно. Наш первый Новый Год тут, мы все живы, вот и надо встречать самим… Я тут посмотрела, — она вновь раскрыла книжку, — что мы можем соорудить на праздник… Вот, смотри.

Вместо того, чтобы смотреть, я с улыбкой тронул её висок:

— Что бы мы без тебя делали?

— Питались бы одним мясом, — уверенно ответила она. — Ладно, хватит меня в нос тыкать. Смотри, говорю! — она толкнула меня локтем в бок. — Если теперь есть мука — можно соорудить тортик, печенье… Кстати, остальное я предполагаю замутить на сухари. А то сожрут за полмесяца в виде свежего хлеба — и всё, а весной фигу.

— Откуда у них зерно? — немного не в тему спросил я.

— Пшеница дикая в нескольких ущельях растёт, я узнавала, — пояснила Ленка. — Они вообще неплохо живут.

— Неплохо, — кивнул я, — только вон едва отбились… Ладно, что там у тебя ещё?

— Кисель, — она подчеркнула в блокноте ногтем строчку какой-то кабалистики. — И компот. Из сухофруктов. Леваш ягодный. Свежего мяса на леднике горы — сделаем шашлык с луком, жаль, помидорков и перчика нет…

— Помидоров, — педантично поправил я. — До Америки доберёмся — будут и помидоры, и перец, и картошка. И кукуруза.

— Кукурузу я не люблю, — категорично отрезала Ленка и карандашом почесала нос.

— Не ешь, — согласился я. — Что там у тебя ещё?.. Э, погоди, а уксус для шашлыка?

— Сделали мы уксус, — буркнула Ленка. — Думала, ты не спросишь… Яблочный, правда…

— Спросил, и что тако… — я внимательно посмотрел на неё. — И бухло забодяжили?

— Какие слова… — вздохнула она. — Тоже надеялась — не сообразишь… Яблочную наливку поставили. Не очень много, так, по глотку… Ну Олег, Новый Год же!

— Ладно, ладно, — отмахнулся я. — Что там ещё у тебя?

— Копчения — рыбка-птичка… Мёд — в чистом виде подадим, и в пряники… Ты не знаешь, как там, в древние времена, напиток тот, мёд, делали?

— Не знаю, — признался я. — Читал много, а как делали — не в курсе.

— Ладно… Тесто сделаем на закваске, уже поставили… Салатик — рыбка солёная, капуста квашеная, свёкла, солёные огурцы. И всё, наверное?.. А, нет, грибов ещё нажарим! Вот теперь всё.

— Ну что, получится вполне приличный праздничный вечер, — одобрил я. Помолчал. Ленка тоже молчала, закрыв блокнот. Я спросил: — Лен, а как ты Новый Год встречала?

— Дома, — тихо ответила она и, резко встав, сказала: — Я правда, наверное, пойду спать. Скажи Олегу… нет, я потом сама.

Она как-то очень быстро легла, а я взялся за гуляш — если честно, не ощущая его вкуса, хотя он был с жареным луком и каким-то очень вкусным соусом. Потом лениво потянулся к котелку с чаем — тот настоялся и был в меру горячим, но мне и пить-то как-то расхотелось, я заставил себя сделать несколько глотков и, поднявшись, накинул на плечи один из меховых плащей. Потом взял котелок и вышел наружу.

Ещё не рассвело толком. Голубой свет лежал на сугробах, призрачно синели снежные шапки, устроившиеся на ветках. Особая зимняя тишина замерла над замороженным миром. Через проход в скалах я видел волка — он сидел в снегу на хвосте, подняв лобастую морду и хмуро рассматривал меня янтарно-жёлтыми глазами. К волку подошёл, низко опустив голову, второй — зевнул, нервно дёрнув головой и, быстро повернув голову в мою сторону, замер.

Игорь подошёл сбоку, похрустывая снегом. Я подал ему котелок.

— Мне ночью сон снился, — Игорь отпил брусничного настоя, помолчал и продолжал: — Тараканы взобрались на кухонную подставку и хором поют. Да ведь на три голоса! — он дёрнул плечами и добавил: — Приснится же такое…

— Что пели? — спросил я. Игорь удивлённо поднял подбородок: — Что пели? — повторил я.

— А чёрт его знает, — пожал плечами Игорь, снова отпив чаю. — Помню, что — пели, и всё… Ты, как Иришка встанет, скажи, чтоб пришла, скучно же стоять.

— Скажу, — пообещал я, направляясь обратно к пещере и плотнее запахивая плащ. Но навстречу мне вышли двое парней — позёвывая и потягиваясь. Одного я узнал с ходу — это был Ян. Второй — смуглый синеглазый парнишка с золотистыми кудрями — нагнулся, зачерпнул пригоршню снега и начал вытирать лицо, пофыркивая и сплёвывая.

— Доброе утро, — Ян пожал мне руку. — С наступающим — так у вас говорят?

— Рождество-то отметили? — осведомился я.

— А то… Ну, пойдёте к нам на Новый Год?

— Вы что, сейчас обратно? — уточнил я. — Подождите, пока солнце взойдёт… Князю и Юлии передай привет и наилучшие пожелания с благодарностью, но мы в своём кругу как-нибудь… И вообще, — я понизил голос и, опершись ладонью о камень, слегка прижал чеха корпусом, — не надо меня убеждать, что вы отмахали сорок километров, чтобы довезти нам милое приглашение и муку.

— Ладно, — охотно пожал плечами Ян. — Но сорок километров — это плевок… Люди и больше проходят… Георгий, иди сюда.

Золотоволосый подошёл. Пожал мне руку и на очень плохом английском — как раз достаточно плохом, чтобы я понял — заговорил:

— Мы живём на Скадаре, это озеро. Десять дней назад я был там.

Начало мне показалось очень интересным. Если я правильно помнил — до Скадарского озера на албанско-югославской границе было около восьмисот километров.

— Мы живём там третий год — двадцать пять человек, в основном — греки. Две недели назад с юга к нам прибыли ребята, тоже греки — они живут на островах. Они предупредили нас, что идут негры — много, около полутысячи. Одеты по-зимнему, идут медленно, специально ни на кого не нападают. Когда негры пришли на наши земли, мы отступили, но взяли двух пленных. Одного — не из простых… из этих, странных, которые знают языки… — я кивнул, вспомнив свой плен и допрос с невольной дрожью. — Он рассказал перед смертью, что его отряд идёт специально на князя Шверду. Один из наших раньше жил на севере, он венгр — он знал, где живёт Шверда. Мы пошли на север, чтобы предупредить. На берегу залива, километрах в ста отсюда, на нас напал отряд негров — другой отряд. Ференци убили толлой. Я был ранен, но легко, сумел оторваться и найти их… — он кивнул на чеха.

— Через неделю после Нового Года они будут здесь, — Ян вздохнул. — Поможете? Австрийцы с запада ещё обещали подойти…

— Мы с тыла резанём, — добавил Георгий.

— Конечно, — кивнул я. — Через денёк после праздника я подскочу к вам, всё как следует обговорим.

— Тогда мы пойдём, — Ян оглянулся. — Борислав нас ещё ночью ждал, но ваши девчонки тебя разбудить не дали.

— Вы собирайтесь, а я кое-что сделаю, — с этими словами я вошёл внутрь.


* * *

— Вообще-то я очень люблю Новый Год, но ради общего дела готов рискнуть, — Саня потянулся и зевнул.

Мальчишек я поднял и выгнал по насущным делам — большинство на тренировку, но Андрей Альхимович с Колькой и Валькой ушли на охоту, пообещав вернуться засветло. Большинство девчонок спали, только Ирка ушла к Игорю, да Ленка Рудь и Наташка Крючкова поднялись и занимались делами по хозяйству.

— Ничем не надо рисковать, — отмахнулся я. — Отпразднуем. Бери Сморча. Бери Щуся. Бери Севера. Пойдёшь искать негров, про которых грек рассказывал. Не воевать с ними, а искать и контролировать передвижения. Помнишь, как тогда с бугровскими пацанами? — Саня кивнул, его лицо, обычно насмешливое и живое, построжало, глаза были внимательны. — Когда войдут в предгорья — пошлёшь кого-нибудь ко мне.

— Похоже, ты всерьёз собираешься воевать со Злом, — заметил Саня.

— Тебя это не устраивает? — осведомился я. Саня пожал плечами:

— Ты — князь…

… - Иди, разомнёмся! — окликнул меня Сергей. Голый по пояс, он пританцовывал на снегу. Я махнул ему и, скидывая куртку, в которой вышел из пещеры, направился к поджидающему в боевой стойке другу. Через несколько минут от нас повалил пар, и Сергей теснил меня ко входу. В какой-то момент я подался в сторону, захватил его запястье и швырнул Земцова через себя, но он не упал, а встал на ноги и, засмеявшись, обнял меня за плечи мокрой от пота рукой:

— Отлично!

— Неплохо, — я нагнулся за курткой. — Слушай… Когда разберёмся с неграми, пойдёшь на юг?

— Пойду, — пожал он плечами. — Зачем?

Я засмеялся — ответ был вполне в его духе.

— Понимаешь, я весной хочу идти в Грецию. Надо бы заранее разузнать, что там к чему. Возьми Баса, Олега Крыгина — и посмотри. Йенс на карте ничего не показал, они там не были.

— Сделаю, — кивнул Сергей. — Давай-ка ещё!

— Позже, — я поймал брошенные Щусём клинки. — Ну, есть желающие?..

…Санёк, как и все остальные, многому научился. Пожалуй, он даже ловчей меня владел двумя руками. Я замахнулся для рубящего удара сверху в голову палашом — Саня мгновенно вскинул дагу, но я не ударил, в самый последний миг дёрнув палаш назад и вниз — так, что он образовал с моей же дагой букву Х. В её развилку попала выброшенная мне в грудь валлонка сани, и я, сделав дагой такое движение, словно что-то соскребал со своего палаша, отбросил её в сторону. Одновременно моя рука с палашом дёрнулась назад, вперёд — и кончик клинка замер в сантиметре от груди сани, который даже не успел опустить вскинутую над головой дагу.

— Если сделать это быстро, — я отвёл клинки в стороны, — то такой удар неотразим… Коль, займись со всеми самбо, — я вонзил клинки в снег и, достав из перевязи два метательных ножа, отошёл к мишени. Тут же через куртку пробрался холод.

Последнее время я усиленно тренировался в метании и делал успехи. С кистенём — что-то не получалось, а вот ножи слушались меня всё лучше и лучше. Но сейчас, бросив все три (и попав в цель!), я оставил тренировку и, подобрав оружие, пошёл в пещеру, успокоительно махнув рукой в ответ на полетевшие в спину вопросы.

Девчонки поднялись, но вели себя достаточно вяло, как-то неактивно готовили завтрак и вообще больше делали вид, что занимаются делами по хозяйству. Лично Танюшка вообще ничего не делала — если не считать того, что с вдумчивым видом играла с Ленкой Чередниченко в самодельные шахматы, недавно сделанные Колькой.

— Кто выигрывает? — спросил я, подходя и присаживаясь рядом.

— Первую играем, — ответила Ленка. Танюшка мельком посмотрела на меня и, зевнув, уставилась в доску, расчерченную на плоском камне.

— Тань, я вот думаю, — вновь попытался я затеять разговор, — у нас где-нибудь толстая кожа есть?

— Есть, — отрезала он, — у тебя. Своя собственная.

Я убито вздохнул. Последнюю неделю Танюшка была какая-то взвинченная и всем недовольная. Когда я попросил её постирать плавки — она их тщательно намочила в холодной воде и этот тяжёлый, мокрый, ледяной комок бухнула мне на живот. На голый, между прочим. Не знаю, что на этот счёт подумали другие, а я почему-то даже обидеться не смог.

— Олег, — уже в спину окликнула меня Танюшка. Я обернулся. — Нет, ничего, иди.

Я ушёл не сразу. Какое-то время глядел на неё — и она отвела глаза.


Королева моя… Напротив
Не дышу, как перед святыней.
Вы владычица душ и плоти
Всех, кто в дом ваш заходит ныне.
Вам ни в чём не найдётся равных:
Ни в уме, ни в любви, ни в танце.
Что же я на доспехах рваных
Не навёл, так как должно, глянца?!
Вы, картинно вздымая руку,
Поднимаете кубок алый…
Мои песни наводят скуку,
Что кривит ваших губ кораллы.
Но о том, кто меня достойней,
Упоённо щебечут гости.
На земле прекратились войны,
Залегли по могилам кости.
Я смешон в старомодной драме,
И мой меч не достоин чести —
Рисоваться в старинной раме
Со своим господином вместе.
Но, всегда оставаясь другом,
Вы велите: «Идите, рыцарь,
К моим верным и честным слугам.
Вам туда подадут умыться.»
Я пройду сквозь любые двери,
Я уеду навек отсюда,
Отрекаясь от суеверий,
Как надежд на слепое чудо.
Вы коснётесь оконной рамы
И вздохнёте притворно-тяжко:
«Он всегда был немного странный,
Но он любит меня, бедняжка…»
Игорь Басаргин

* * *

Вадим догнал меня метрах в двухстах от нашего лагеря. Это было не особо трудно — я и на настоящих-то лыжах ходил так себе, а уж на самоделках… А вот он лыжником всегда был неплохим, что и доказал сейчас, легко меня настигнув и двинувшись рядом. Просто — молча, ровным спортивным нака