КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно
Всего книг в библиотеке - 358571 томов
Объем библиотеки - 423 гигабайт
Всего представлено авторов - 143838
Пользователей - 80283
Загрузка...

Впечатления

kutuzov_01 про Шаравар: Вперед к звездам (СИ) (Боевая фантастика)

Интересно, раньше автора звали Setroi...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Олександр Шарло про Arbalet: Озборн (СИ) (Альтернативная история)

Весьма недурственное написание фанфика по вселенной Marvel, но концовку нужно доработать - она ужасна:)

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Чукк про Извольский: Эпидемия. All Inclusive. (СИ) (Ужасы)

Неплохой сюжет - эпидемия бешенства по всему миру, русские на курорте в Тунисе пытаются выжить. В книге есть откровенные сцены.Впечатление слегка омрачено видением мира от автора - роисся вперде, мочи чурок (кроме тех кто за нас), и всяких прочих англичан, топчи девок.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Чукк про Лернер: Федералист (Альтернативная история)

Продолжение "Колониста", на этот раз без попаданства. ГГ дорос до магната, политика, генерала в войне за независимость.Тоже очень хорошо, но первую часть читать было интереснее.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Чукк про Лернер: Колонист (Альтернативная история)

- В чем разница между хорошей книгой и не очень хорошей?
- Не очень хорошую книгу можно отложить!


Открыл, и пришлось читать до конца, т.к. не смог остановиться, закончил где-то к 23:00. Чудесно! Попаданство соотечественника в 18й век в колонии Англию (теперь США), но есть нюанс, да-с. Повествование ведется не от попаданца, а от его приятеля, который пропускает прожекторские идеи попаданца через призму тогдашней реальности и растет над собой. С развитием сюжета в первой книге роль попаданства уменьшается, и в начале второй книги, увы, совсем исчезает, пока не дочитал.

Твёрдая 5 за произведение!

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
дохтор хто про Фоллетт: Зима мира (Историческая проза)

Книга, конечно, хороша, но отчего же автор так не любит русских? Чтов первой части, что в этой. И вроде бы в третьей, заключительной, то же самое.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Чукк про Вассин: Волшебный стрелок (СИ) (Боевая фантастика)

Ооторожно - маты, и неумелое давление на жалость в огромных количествах.
Автору ещё работать и работать над своим талантом.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Изгнанник из Спарты (fb2)

- Изгнанник из Спарты 913K, 496с. (скачать fb2) - Фрэнк Йерби

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Йерби Фрэнк Изгнанник из Спарты

Фрэнк Йерби

Изгнанник из Спарты

Глава I

Он бежал очень долго, и его затошнило. Тошнота волнами подкатывалась к

горлу, во рту ощущался какой-то гадкий привкус. Аристон сначала хотел засунуть два пальца в рот, надеясь, что его вывернет наизнанку и станет полегче, но тогда пришлось бы держать украденного козленка только одной рукой... Да и в желудке вообще-то давно было пусто.

У подножия Парнона, куда его сейчас занесло, воздух был легким и бодрящим. Высившиеся позади горы казались абсолютно голыми; это лишало Аристона последней надежды. Слева возвышался другой горный хребет, Тайгет, еще более неприступный и также лишенный растительности. Его вершины, покрытые снегом, ослепительно белели в лучах утреннего солнца, хотя в Лаконику уже много дней назад пришла весна. Аристон видел внизу реку, которую его соотечественники-лакедемоняне звали Эвротом; она серебристо сверкала, напоминая щит воина. Если бы ему удалось добежать до реки и переплыть ее, он мог бы спастись. Однако Аристон трезво оценивал свои шансы. А они были невелики. Или даже равны нулю.

Он обернулся. У него мелькнула мысль: а вдруг жители селения прекратили погоню? Но они по-прежнему неслись за ним - одетые в козлиные шкуры, бородатые, грязные,

похожие на скопище мелких бесов, вырвавшихся из Тартара; такие чудища по приказу владыки Аида терзали в Царстве Мертвых тени злодеев. И внезапно у Аристона прервалось дыхание. И оборвалось сердце. Он осознал, что преследователи не отступят. Ни теперь, ни потом. Никогда.

Для этих бедных людей козленок представлял собой немалую ценность. Но это было не главное. Главное то, что Аристону в поисках пропитания не следовало взбираться так высоко в горы, зря он пошел безоружным, в одиночку. Здесь его могли убить, и никто из гомойои, свободных граждан Спарты, никогда бы не узнал об этом. А негодяи постараются его прикончить! Любой раб или периэк, на которого распространяются безжалостные законы города-государства Спарты, где даже монеты куются не из золота, а из железа, с превеликой радостью вознесет жертвы всем загробным божествам за одну только возможность убить спартанца. Тем более, если это убийство сойдет ему с рук.

Аристон бежал вперед без остановки. Его легкие, стремительные движения были преисполнены изящества. Если бы не козленок, Аристон давно бы оторвался от селян. Сын спартанца, меллиран, он с семи лет привык подвергать свое тело суровым испытаниям. Но теперь Аристон начал задыхаться: ведь он бежал уже целых два часа, да к тому же с упитанным козленком в руках. Он подумал, что, может быть, стоит бросить свою ношу: вдруг селяне успокоятся, когда он вернет им пропажу? Но в глубине души Аристон сознавал, что они не оставят его в покое. На их месте он сделал бы то же самое. Хотя периэки, жившие в тех краях, были рождены свободными, спартанцы, чувствовавшие себя господами, обращались с ними немногим лучше, чем с рабами-илотами. В результате и периэки, и илоты, рискуя умереть под пыткой, почти ежегодно восставали против спартанского ига. Правда, тщетно. И опять-таки Аристон не мог их в этом винить. Он понимал, что поступил бы на их месте точно так же. Рассуждал он так, конечно, неспроста:

здесь - что греха таить! - сказывалось пагубное влияние его дяди Ипполита.

Однако теперь, когда сердце бешено колотилось в груди и вот-вот грозило разорваться, с Аристоном стало твориться что-то странное. Какой-то новый запах начал пробиваться

сквозь привычную вонь прогорклого масла, смешанного с потом, - а именно так обычно "благоухало" его тело. (Как и все спартанцы, Аристон почти никогда не мылся, считая, что это ослабляет организм, а протирался для чистоты растительным маслом, которое потом какой-нибудь его товарищ соскабливал с кожи скребком в виде полумесяца.) Этот новый запах, заглушавший все - и запах его утомленного тела, и вонь, исходившую от козленка, - был вызван страхом.

Ощущение оказалось не из приятных; Аристон сразу как-то обессилел, ноги у него подкосились. Он был юным спартанцем, которому не полагалось знать, что такое страх. Но теперь Аристон перепугался не на шутку. И тут же, едва он понял, что боится, его захлестнул стыд, а это было еще хуже страха. Ведь Аристон принадлежал к роду, чьи воины сражались при Фермопилах, он прекрасно помнил, как мать одного из них сказала, прощаясь с сыном: "Со щитом или на щите". И еще он помнил, как спартанский мальчик, укравший лисенка и спрятавший его под одеждой, умер, ни разу не вскрикнув от боли, когда зверек выгрызал ему живот.

Но Аристону было всего семнадцать, и он не хотел умирать. Во всяком случае, сейчас, не успев снискать славы, которая маячила где-то впереди, в будущем. И уже тем более он не желал погибать такой глупой, позорной смертью - от руки горцев, разъяренных тем, что он стащил их козла! Впрочем, эти наивные софизмы не могли скрыть неприглядную правду: на самом деле Аристон не хотел расставаться с жизнью, потому что боялся смерти. Он не мог примириться с мыслью, что его не будет, что он исчезнет и его гибкое, прекрасное тело станет пищей для червей, а все высокие, светлые помыслы обратятся в ничто.

Тут Аристон наконец положил козленка на землю и припустил еще быстрее. Может, ему повезет и он добежит до какого-нибудь поля на окраине Спарты? В это время года владельцы обычно бывают там - принимают работу. Если так, то он спасен. Периэки не осмелятся убить его в присутствии другого спартанца. Но вдруг хозяина на участке не окажется? Вдруг там будут только илоты? Они же грубее

скотины, за которой им приходится ухаживать, и втайне ненавидят своих господ!

Аристон боялся об этом даже подумать. Он вообще сейчас старался не думать. Все его мысли и ощущения свелись к одному - к ударам загнанного сердца. И тут над головой Аристона просвистел сначала один камень, потом второй... Ему стало дурно, он споткнулся. Периэки вытащили из-за пояса пращи и размахивали ими над головами, посылая вдогонку Аристону целый шквал камней. А надо сказать, периэки мастерски владели пращой, чуть ли не лучше всех на свете, так как спартанцы, наложившие на них разные повинности требовали в том числе, чтобы периэки служили спартанскому полису, и в военное время создавали из них легко вооруженное войско. Не позволяя периэкам носить тяжелое оружие, спартанцы обучили их метать дротики, стрелять из лука и, главное, из пращи.

От страха Аристон почти летел вниз по склону горы. На ногах его словно оказались сандалии Гермеса. Он начисто позабыл про боль, терзавшую грудь, и бежал быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Но все напрасно! Мчавшийся вслед за ним косматый тупица периэк неожиданно остановился, взмахнул над головой кожаной пращой и - раз, два, три! - отпустил одну из двух веревок. Белый камень, вылетевший из пращи, на мгновение перекрыл периэку видимость. Затем траектория его полета неумолимо совпала с движением спартанского юноши. В голове у Аристона полыхнул красный пожар. Бессмертный Зевс принялся метать громы и молнии на далеком Олимпе. А потом у ног Аристона разверзся Тартар. Из его груди вырвалось что-то похожее на вздох, и он провалился глубже в темноту, в пустоту, в кромешную ночь.

Он пришел в себя от толчка. Голова ужасно болела. Впрочем, запястья, колени и лодыжки болели не меньше. Аристон открыл глаза. Лучи полуденного солнца вонзились в них, словно добела раскаленные копья. Он зажмурился, но свет пробивался сквозь веки, глаза жгло, перед ними плясали красные круги. Толчки и тряска продолжались. Казалось, Аристон раскачивался всем телом. Потом тень от скалы упала на его лицо, и повеяло блаженной прохладой.

Аристон опять открыл глаза. И мгновенно понял, почему ему так больно. Периэки привязали его, точно убитого кабана, к жерди, сделанной из ствола молодого деревца. Двое самых рослых мужчин несли жердь на плечах. Они тащили Аристона вверх по козьей тропе. И внезапно юноша почувствовал, что больше не в силах вынести всего этого: зверской боли в голове, мучения, которое причиняли ему кожаные путы, впивавшиеся в тело, толчков и тряски, пустоты в желудке, смертельного спазма измученных легких и, главное, запаха, исходившего от селян. Он повернул голову набок, и его вытошнило прямо на каменистую землю.

- Ха! - хмыкнул один из периэков. - Даже богов рвет желчью! Лучше побереги эту мерзость внутри, спартанец. Она тебе еще пригодится.

Аристон ничего не ответил. Во-первых, он с трудом понимал речь горца, поскольку периэки говорили на ахей-ском диалекте, который был древнее языка Гомера. По сравнению с периэками дорийцы были чужаками, пришлыми, они захватили долины Лаконики; отчасти поэтому покоренные племена так ненавидели все спартанское. А во-вторых, Аристон судорожно соображал, как бы удрать от горцев. Он их по-прежнему боялся, однако страх перестал владеть всем его существом. В этом сказывалось преимущество спартанского воспитания. Оно вообще имело много преимуществ: и в физическом плане, ибо гомойои, или равные, как себя называли граждане Спарты (имея в виду, что они равны между собой, поскольку их превосходство над другими народами - и эллинами, и варварами - считалось само собой разумеющимся), были значительно сильнее любого врага, который мог встретиться на их пути, и в плане духовном, ведь спартанцы всегда оказывались гораздо умнее, хитрее...

- Или безжалостней, ибо вообще-то они глупы, как ослы, и страшно твердолобы, - насмешливый голос дяди Ипполита врезался Аристону в память. Мы прекрасно обучены искусству лицемерия, коварства и предательства. Попомни мои слова, мальчик: я лучше буду рабом в Афинах, чем одним из соправителей Спарты.

Аристон с усилием отогнал это воспоминание. Сейчас не время поддаваться едкой иронии, которой славился толстый, вечно паясничавший дядя Ипполит, которого Аристон тем

не менее любил. Он подозревал, что дядя во многом прав. В частности, в том, что за привилегию быть спартанцем надо платить добровольным отказом от цивилизации. Аристон собственноручно переписал поэмы, которые дядя Ипполит привез из Аттики и Лесбоса, но буагор, старший группы, нашел их - они были спрятаны в немногочисленных пожитках юноши - и донес педоному, наставнику молодых спартанцев. С трудом одолев одно из стихотворений (в чтении спартанцы были не очень-то сильны) и поняв, что перед ним не военные оды, а эротические гимны, любовные песни, педоном велел высечь Аристона и, что самое печальное, сжечь стихи.

Однако сейчас, когда его связали, как борова, и подвесили к палке, словно дикого кабана, от беспредельной утонченности дяди Ипполита не было никакого проку, хотя обычно она находила отклик в душе Аристона. Нет, теперь он должен быть как кремень, не зря же он получил спартанское воспитание - то самое, которое его дядя так презирал (вероятно, потому, что ему оно совершенно не пошло на пользу). Нужно придумать какую-нибудь уловку, хитрый маневр, проявить несравненное спартанское коварство и добиться, чтобы периэки его развязали, освободили и отпустили на берега Эврота, где он и его товарищи для закалки спали голыми и зимой и летом. Вот что теперь ему требовалось позарез! Но в голову не лезло ни одной дельной мысли. Она слишком сильно болела, ведь с размаху брошенный камень пробил череп; кровь, правда, запеклась в светлых, цвета темного золота, волосах Аристона, но мухи назойливо жужжали, роясь возле раны, и это тоже не способствовало размышлениям. Аристон снова закрыл глаза и шепотом помолился Зевсу, Великому Истребителю Мух. Тряска не прекращалась. Аристону было так плохо, что впору умереть.

Он почти три дня ничего не ел. Аристон и не подозревал, насколько диким это показалось бы любому другому эллину, не уроженцу Спарты. Какой полис в Элладе ни возьми:

Афины, Фивы, Коринф или Сиракузы, - его граждане в жизни бы не поверили, что сына богача, мальчика аристократических кровей можно забрать семи лет от роду из отчего дома, заставить ежедневно упражняться в искусстве убивать людей, носить одну и ту же одежду и летом и зимой, спать

голым в камышах на берегу реки в любое, даже самое суровое, время года, драться с приятелями чуть ли не до смерти, доказывая им свою отвагу, подвергать беднягу порке за малейшее нарушение общепринятых правил, а иногда и без оного - и все это лишь для того, чтобы просто научить его сносить боль без единого стона; и самое ужасное - что его можно держать впроголодь, а порой, как сейчас, вообще не кормить, вынуждая красть еду - есть-то хочется!

Однако именно так воспитывался юный спартанец Аристон, отец которого входил в совет старейшин, называвшийся герусией. Точно так же воспитывались и все его товарищи. И теперь Аристону предстояло поплатиться жизнью за то, что в поисках прокорма он покинул родные края. ("Хм!.. Самое обыкновенное воровство!" - фыркнул бы дядя Ипполит.) Однако острый ум подсказывал Аристону, что кража козленка - всего лишь предлог. На самом деле его убьют за то, что он спартанец. Ибо он принадлежит к племени господ, которое, насчитывая от силы тридцать тысяч человек (в том числе женщин и детей), тем не менее правило - и правило безжалостно! - ста тридцатью тысячами пери-эков и угрюмыми, сердито огрызавшимися илотами, которых было вдвое больше периэков.

Ну а если рассуждать конкретнее, то Аристон погибнет из-за своей неудачи, из-за совершенных промахов. Если бы он не побоялся вторично пережить унижение порки, то стащил бы козленка у более культурных равнинных периэков, живших по соседству со спартанским полисом. Они, конечно, тоже погнались бы за ним, но его жизнь не зависела бы от исхода погони. Жители равнины не стали бы убивать его (точнее, никогда бы не осмелились). В худшем случае, не сумей он оторваться от преследователей, они вошли бы в гимнасий (периэки имели на это право, так как считались свободнорожденными) и обвинили бы Аристона в присутствии наставника. В результате педоном вернул бы им козленка, а Аристона стегали бы кнутом до крови. Так полагалось. Если же Аристону удалось бы скрыться от погони в лощине, тот же самый педоном поставил бы Аристона на пьедестал и до небес превозносил бы его отвагу и хитрость. Ибо, как справедливо заметил дядя Ипполит, не пойман - не вор."Дурак! - мысленно ругал себя Аристон. - Набитый дурак! Рисковать собственной шкурой из-за любви к тому, кто тебя презирает?! Лизандр даже не заплачет, узнав, что эти волки разорвали тебя в клочки. И - можешь не сомневаться! - пальцем не пошевелит, чтобы за тебя отомстить!"

Аристону не хотелось теперь думать о Лизандре, потому что и эти воспоминания терзали душу. Однако он ничего не мог с собой поделать. Он был влюблен в Лизандра с двенадцати лет, с тех пор, как подрос и узнал, что такое томление плоти и тоска желания. Причем не один Аристон сох по Лизандру. Тот отличался сказочной красотой, и три четверти мальчиков в гимнасии были в него влюблены. Слава о прекрасном юноше распространилась и за пределами гим-насия: всякий раз, когда Лизандр скинув, по спартанскому обычаю одежду и сверкая своей ослепительной наготой, участвовал в спортивных состязаниях - метал диск или копье, боролся, дрался на кулаках или бегал на длинные дистанции, - толпы взрослых мужчин и даже женщин стекались, чтобы полюбоваться на него. До чего ж омерзительно было слышать, как плешивые, тощие дядьки рассуждают о своей страсти к мальчику и умоляют его подарить им всего одну ночь. Особенно противно потому, что Аристон и сам лелеял подобные мечты.

Он вспомнил, как жаждал смерти, узнав, что Лизандр, в конце концов, взял себе в любовники взрослого мужчину. Но уже на следующий день - юность не в силах отказаться от надежды! - Аристон вновь, словно бесхребетный холуй, словно жалкая собачонка, плелся за прекрасным мальчиком. Из-за этой безмерной, безнадежной любви он, в сущности, и попал в переплет. Принеси он жирного козленка в гимнасии к общей трапезе, друзья сочли бы его героем. Может, и Лизандр соизволил бы тогда взглянуть на него и даже одарил бы улыбкой. А главное, Аристон стремился избежать новой порки в присутствии Лизандра, ибо не мог видеть, как это томное, капризное и прелестное лицо приобретает - что слишком часто случалось в последнее время - равнодушное или даже насмешливое выражение. Именно поэтому Аристон забрел так далеко в поисках добычи: он жаждал снискать благосклонность обожаемого красавца. И теперь из-за своей романтической глупости ока

зался у врат Аида и мог с минуты на минуту превратиться в тень, обреченную вечно стенать в унылом мраке.

Путь вверх по горе Парной, в селение периэков, занял целый день. Расстояние, которое Аристон, несясь сломя голову, пробежал за каких-нибудь два часа, теперь приходилось упорно преодолевать дюйм за дюймом, карабкаясь вверх по уступам. Вдобавок периэки были обременены увесистой ношей. При всей своей стройности Аристон оказался не из легких, ведь мышцы у него были каменные. Так что уже начало смеркаться, когда в воздухе запахло дымом очагов, и Аристон понял, что деревня недалеко. Вскоре он услышал женский гомон. А еще через мгновение женщины окружили Аристона и его преследователей.

Он сделал непроницаемое лицо, стараясь не выказывать страха, а женщины подошли поближе и глядели на него во все глаза. Аристон впервые позавидовал афинянам, ведь, если верить рассказам дяди, они не позволяли своим женщинам таскаться куда им вздумается, а держали их дома, под замком. В отличие от афинянок все лакедемонянки независимо от социального положения были самыми свободными женщинами в мире. Спартанки шокировали своей дерзостью чужеземцев, однако потом жители других городов Эллады понимали, что подобное поведение еще ничего не значит, ибо они имеют дело с самыми целомудренными и верными женами на всем белом свете.

Аристон поглядел на неопрятных периэкских женщин. Вообще-то он испытывал по отношению к женскому полу двойственные чувства. Аристон обожал свою мать Алкмену, но, кроме нее и рабынь, ни с какими женщинами не общался, даже не разговаривал с тех пор, как ему исполнилось семь лет и его забрали из дому, чтобы он там не изнежился. Аристон знал, что мальчики постарше путаются с девчонками, спят с ними и даже похваляются этим, расписывая свои восторги. Но у него не укладывалось в голове, как можно ПОЛЮБИТЬ женщину. Да и юношам, спавшим с ними, мысль о любви казалась примерно такой же непостижимой. Женщина была наседкой, и, когда мужчине исполнялось тридцать лет, герусия обязывала его жениться, поскольку полис нуждался в воинах. Аристон не сомневался, что спать с женщинами приятно; он подозревал, что плот

ская любовь вообще приятное занятие, неважно, с кем или с чем ты совершаешь любовный акт. Но как можно любить безмозглое существо? И потом женщины такие безобразные! Эти узкие плечи, широкие бедра, громадные шары грудей... фу! Он пока ни с кем не спал, но мечтал когда-нибудь разделить восторг любви с Лизандром.

Да, из-за этой великой любви он и сохранил до сих пор целомудрие. Ведь, по правде говоря, Аристон был тоже красив, почти как Лизандр, и на него заглядывались мальчики, мужчины и даже девушки.

Аристон этого не знал, но в его облике было нечто, предопределившее ход дальнейших событий: из всех мальчиков гимнасия только у него и у Лизандра были светлые волосы. Его предки-дорийцы пришли с севера, может быть, даже из краев, где обитали балто-тевтонские племена. Но, прожив несколько веков в Элладе, они растворились среди темноволосых людей, хотя чрезвычайно кичились чистотой своей крови. И действительно, спартанцы смешивались с чужаками гораздо реже, чем остальные народы. Среди спартанских мальчиков нередко попадались голубоглазые и сероглазые с каштановыми волосами, они резко отличались от черноголовых коренных эллинов. А порой из-за причудливого смешения кровей в облике юных дорийцев и до-риек и вовсе проступали черты их северных предков. Лизан-дру и Аристону крупно повезло. Блондинов в Элладе так любили, что продавцы средств, осветляющих волосы, стали в греческих городах-государствах очень богатыми людьми.

У Аристона от женского гомона разболелась голова. Он закрыл глаза и лежал в грязи, куда его, так и не отвязав от жерди, бросили враги. Периэки страшно воняли, и его затошнило еще сильнее, тем более что теперь пахло немытым женским телом. Внезапно Аристон ощутил на своей щеке горячее чесночное дыхание. Он открыл глаза и увидел перед собой девичье лицо.

Она была не чище остальных. И пахла ничуть не лучше, но почему-то ее запах подействовал на Аристона возбуждающе. Рядом с ее всклокоченными волосами воды Стикса показались бы белее снега, а глаза чернели, словно самые глубокие колодцы Тартара. Она облизала губы, и вокруг рта - там, где счистились грязь и сажа, - образовался

беленький ободок. И Аристон увидел, что губы у нее темно-вишневые, пухлые, чувственные. Грязные тряпки не очень-то скрывали очертания ее тела, и Аристону внезапно пришло в голову, что если девушку этак с недельку почистить скребницей, то вполне можно будет проверить, насколько справедливы рассуждения приятелей о женщинах.

Она опустилась возле него на колени и запрокинула маленькую головку. И, хотя на шее у нее виднелись полосы глубоко въевшейся грязи, девушка показалась Аристону верхом изящества. Она двигалась не менее грациозно, чем Лизандр. И даже еще грациозней. Эта мысль удивительно взволновала Аристона.

- Отец, - сказала девушка низким, бархатным голосом. - Кто он? Человек или бог?

Аристон услышал тяжелый раскат басистого смеха. Но женщины не засмеялись в ответ. Они - все без исключения - смотрели на него такими же глазами, как и та девушка. Одна из них особенно привлекла внимание Аристона. Она была слишком высокой для женщины, худой и вообще чем-то отличалась от остальных. В следующий миг Аристон понял, в чем дело (или, по крайней мере. ему показалось, что понял): эта женщина была намного чище остальных. Но затем он заметил еще кое-что, гораздо более существенное, чем ее внешняя привлекательность и даже красота. Главное - в ней было напряжение, она вся была как натянутая струна. Аристон чуть ли не слышал, как трепещут у нее под кожей нервы. Она пристально глядела на него, и он вдруг заметил жилку, пульсировавшую у нее на шее. Аристон попытался отвести взгляд, но не смог так и лежал, впившись глазами в шею женщины, где набухала и билась большая вена. Казалось, еще мгновение - и Аристон услышит стук сердца незнакомки. А ведь то стучалась его судьба.

- Отец, - с благоговейным трепетом прошептала молоденькая девушка, зачем вы связали бога? Чтобы привязать его к себе и заставить выполнять желания, да? У людей ведь не бывает глаз цвета неба и волос, похожих на...

- Да самый он обыкновенный человек, дуреха! - пробурчал косматый старый козел-периэк. - Человек и вор. Так что поднимайся с колен!

- Отец, - еле слышно выдохнула она. - Ты уверен?

- О бессмертные боги! Избавьте меня от женщин! - прорычал старый периэк. - Говорю тебе, Фрина, он человек. Не вынуждай меня раньше времени предъявлять тебе доказательства этого.

- Нет, Деймус, - возразил другой периэк, - он еще не человек, а человечек. Мальчишка. Хорошенький мальчик, из тех, кого наши благородные господа любят использовать вместо женщин. Ха! Пожалуй, именно так стоило бы его прикончить. Будем насиловать паршивца по очереди, пока он не утонет в нашем семени. Прекрасный вид спорта, не правда ли?

- Эй, Эпидавр! - воскликнул дородный мужчина разбойничьего вида. Неужто у тебя столь изысканные вкусы? Эге! А ведь и правда, ты женат на Ликотее целых семь лет и ни разу ее не обрюхатил. Ты совсем не возделываешь свой сад. Ликотея, скажи нам чистосердечно; твой косматый муженек пренебрегает тобой? Готов поставить моего лучшего барана и двух овец против одного вонючего козла, что он проводит время с изящными, женственными мальчиками. Такими, как этот белокурый красавец, что лежит сейчас перед нами. Скажи нам, дорогая, наш Эпидавр страдает теми же пороками, что и господа спартанцы, да?

Высокая стройная женщина передернула плечами, но не проронила ни слова.

"Ликотея, - подумал Аристон, - волчица. Как подходит ей это имя!"

- Иди домой, женщина! - прорычал Эпидавр, и Аристон уловил в его голосе яростную дрожь. - А ты, Панкрат... Не думай, что тебе все позволено, раз твоя мать наставила рога дураку отцу, переспав с быком, медведем или еще с какой-нибудь зверюгой. Несмотря на твои мускулы, найдется управа и на тебя, верзила! Клянусь Зевсом, я...

- Боишься, что Ликотея заговорит, о Косматый? - расхохотался здоровяк. - Ты же выдаешь себя! Давай-давай, Лико, девочка моя, выкладывай всю правду, а я тебя защищу! Мужчина наш Эпидавр или нет?

Ликотея медленно, не спеша перевела взгляд с лица великана Панкрата на физиономию мужа. Она поглядела

на него холодно, задумчиво, и этот миг странным образом растянулся на целую вечность. Аристон увидел, что Косматый - так переводится имя Эпидавр побледнел. Это было заметно, даже несмотря на его бороду и нечесаные волосы, закрывавшие лицо. Когда женщина наконец заговорила, ее голос источал яд.

- Мужчина ли он? - спокойно и рассудительно произнесла она. - Нет. Пожалуй, нет. Во всяком случае, не совсем.

Эпидавр рванулся вперед и повалил жену на землю. Едва он принялся бить ее ногами, площадь огласилась громким мужским гоготом, затем послышался и резкий, пронзительный визг женщин.

"Так, должно быть, смеются Эринии", - подумал Аристон. И тут же замер, чуть дыша, в полном ужасе от своих слов.

"Простите меня, грозные сестры, - взмолился он. - Я хотел сказать Эвмениды".

Но - поздно. Он назвал Эринии их настоящим именем и, следовательно, навлек на себя их страшный гнев. Это знали все эллины. В столь страшную минуту, когда ему нужна поддержка всех богов, всех сверхъестественных существ, он взял и употребил запрещенное слово "Эринии", злые, вместо того чтобы назвать их Эвменидами, то есть благомыслящими, добрыми, и тем самым умилостивить злобных сестер.

"Дурак! - чуть не зарыдал он. - Достукался! Сам себе вырыл могилу".

Но тут опять в памяти всплыл насмешливый голос дяди

Ипполита.

- Сам посуди, племянник: неужели Эринии такие тупые, что не распознают обмана? Ты сколько угодно можешь величать их Эвменидами, но красивое имя не изменит их истинной сущности. В конце концов, они все равно затравят тебя, ибо так они поступают со всеми людьми на земле. На исходе своих дней ничто живое не избегнет встречи с ними, мой мальчик. Так что танцуй под Песнь Козлов, пока можешь, слушай напевы свирели на холмах. Увивай голову виноградными листьями и напивайся до беспамятства, стис

кивай в жарких объятиях прекрасных юношей и девушек! Ибо никто не избегнет Эриний, ни один человек.

Эпидавр все еще бил Ликотею. Аристон слышал, как его нога, обутая в сандалий, с глухим звуком врезалась в прикрытое хитоном женское тело.

"Почему его не остановят? - подумал Аристон. - Неужели им не понятно, что он ее убьет?"

Словно прочитав его мысли, девушка, стоявшая возле него на коленях, прошептала:

- Отец говорит, Лико - чужеземка, из Аттики. Поэтому ее здесь так ненавидят. Я... я пыталась с ней подружиться, но она не захотела. Она... она меня презирает. Сама не знаю почему...

- Потому что ты очень хорошенькая, Меланиппа, - сказал Аристон.

Девушка удивленно округлила глаза.

- Меня зовут по-другому, - возразила она.

- Теперь уже нет, - ответил Аристон. - Я прозвал тебя так. Меланиппа, маленькая черная кобылка, самое очаровательное существо, созданное богами.

"Свинья! - мысленно обругал он сам себя. - Свинья, козел и еще кто-нибудь похуже! Прибегать к таким подлым, низким средствам - и все ради того, чтобы убежать?! Но ведь тут дело такое: либо ее невинность, либо моя жизнь! Что, по-вашему, важнее, о бессмертные боги?"

- Меня зовут Фрина, - чопорно заявила она. - И мне не нравится имя, которое ты мне дал, пленник. На кобылицах ездят мужчины. А я посвящена Артемиде, и ни один мужчина не дерзнет...

Девушка вдруг хлопнула себя по щекам, да так сильно, что это было слышно даже несмотря на звериный рев, которым периэки приветствовали Эпидавра, безжалостно лупцевавшего жену.

- О прости меня, божественный пленник! - прошептала она. - Я не знаю, что на меня нашло. Я никогда прежде не думала о таких пакостах. А теперь...

Аристон улыбнулся фрине. Он сделал это осторожно, не спеша. И улыбался долго-долго, пока не заболели губы. Впервые в жизни он намеренно воспользовался своей кра

сотой. Обычно Аристон о ней совсем не задумывался. Не далее как неделю назад Ипполит сокрушался о своем уродстве - кажется, над ним насмеялся какой-то юноша, вообще-то, и женщины, и мальчики всегда издевались над толстопузым Ипполитом, которому не везло в любви, - и Аристона тогда порядком позабавили дядюшкины завистливые причитания: Ипполит молил богов даровать ему красоту Аристона хотя бы на одну ночь. Но дядя мигом заставил его

умолкнуть.

- Не смейся, щенок, зачатый в лощине! - воскликнул он. - В этом щекотливом виде спорта ты дашь мне сто очков вперед. Красота твоя столь необычайна, что ее можно назвать божественной. И действительно, никто не в состоянии доказать, что божественный Дионис не твой отец. Так ведь утверждает моя сестрица...

Аристон тогда улыбнулся дяде.

- А боги существуют? - спросил он.

- Нет. Но не болтай об этом каждому встречному и поперечному. Боги серьезное подспорье в тонком искусстве морочить голову дуракам!

"Таким, как вот это нежное создание, - подумал Аристон. - Она вроде бы добрая девушка... и милая. Жалко, что приходится..."

Но он все равно продолжал ей улыбаться, продолжал, хотя в душе вдруг устыдился своего обмана.

- Отец не прав, - прошептала она. - Ты все-таки бог. Да, пленник? Ты, должно быть, златокудрый Аполлон, ведь

твои волосы...

Слегка раздосадованный Аристон тряхнул головой. Да она так глупа никакого терпения не хватит!

- Разве боги истекают кровью, - сердито фыркнул он, - или их могут связать веревкой обыкновенные люди? Не мели чепухи, Фрина. Я такой же человек, как и ты. И даже мог бы, наверно, в тебя влюбиться... если б мне удалось разглядеть твое лицо под слоем жуткой грязи.

- О! - воскликнула она. - Я мылась всего две недели

назад и...

- В моем краю женщины моются каждый день, но дело не в этом. Послушай, Фрина, твои друзья не отличаются

благородством. Если люди спокойно глядят, как мужчина избивает женщину до полусмерти, и даже пальцем не пошевелят...

- Он ее уже не бьет, - возразила Фрина. И оказалась права. Эпидавр перестал колотить супругу, а вместо этого наступил ей пяткой на лицо, к превеликому восторгу окружающих женщин. "Вероятно, потому, что она гораздо привлекательней остальных", - подумал Аристон.

- Как бы там ни было, вряд ли они отнесутся ко мне по-доброму, - сказал он, - когда сия олимпиада завершится и они займутся мной. Раз здесь забивают женщину до смерти за то, что она посмеялась над мужем, то можно себе представить, как обойдутся с вором, укравшим у них козленка.

- Думаю, они тебя убьют, - сказала Фрина. И тут же воскликнула: - О нет! Я им не позволю! Надо их как-то остановить, я...

Теперь Аристон улыбнулся ей довольно искренне. Ему вдруг пришла в голову ужасная, даже чудовищная мысль... Но ведь смерть еще чудовищней!

- Они могут меня убить, - спокойно произнес он, - но им не под силу удержать меня в Аиде. Владыка подземного царства тут же меня выпустит. Видишь ли, моя мать, конечно, смертная женщина, поэтому я истекаю кровью и не могу разорвать путы... Но мой отец - Дионис, и я унаследовал его способность возрождаться из мертвых. Ну а когда я воскресну, то сотру этих свиней с лица земли. Если только...

- Если что, мой господин? - выдохнула она.

- Если ты не спасешь меня, Меланиппа-Фрина, - сказал он. - Пойди принеси нож. Разрежь путы и...

- Но они... они убьют меня! - захныкала она.

- Я тебя защищу. Я... я тебя щедро вознагражу! Поверь, я сделаю тебя счастливейшей из женщин... Она посмотрела ему в глаза:

- Ты меня осчастливишь? Но как?

Он криво усмехнулся, издеваясь сам над собой. Совершенно неожиданно он почувствовал, что больше не может продолжать эту игру. Аристон явственно себе представил,

на что будет похожа его жизнь, когда он никуда не сможет деться от воспоминаний о сегодняшней подлости. Поэтому он по-идиотски безрассудно отверг возможность оскорбить ее невинность (ибо она, разумеется, была девственницей). Однако, когда Аристон вновь заговорил, его голос зазвучал еще вкрадчивей. Он был подобен медленной, торжественной музыке, в которой тем не менее мелькали игривые, нежные

нотки.

- Я подарю тебе дитя, моя любимая черная кобылка Меланиппа, - сказал Аристон. - А он будет бессмертен, он будет богом!

Девушка опять поднесла руки к щекам, словно желая остановить растекавшийся по ним румянец. Но услышать ее ответ и понять, какое впечатление произвел его жестокий замысел, Аристону не удалось, поскольку у Эпидавра внезапно иссяк то ли гнев, то ли силы - а может, и то и другое вместе, - и он оставил попытки забить до смерти свою удивительно выносливую Ликотею. И когда Фрина хлопнула себя по щекам - Аристон понял, что для нее это привычный жест, - хлопок привлек внимание ее отца. Деймус отвлекся от зрелища, которое быстро утрачивало привлекательность, ибо стало ясно, что Косматый не только не убьет жену, но даже не покалечит, и воззрился на дочь. Затем вцепился узловатой рукой в густые черные волосы Фрины и рывком заставил ее подняться с колен. А потом, по-прежнему не выпуская волос негодяйки, ударил ее по лицу.

- Клянусь Кипридой! - прорычал он. - Вы что, бесстыжие твари, совсем взбесились?

И бросил быстрый взгляд на толпу.

Гигант Панкрат выступил вперед и схватил Эпидавра за руки.

- Довольно, Косматый, - добродушно усмехнулся он. - Ты достаточно наказал свою жену. Не такая уж это страшная обида, чтобы забивать ее до смерти. Да и где ты найдешь вторую такую красотку? Отнеси ее домой, но возвращайся побыстрее. Нам еще нужно решить, что делать с этим светловолосым ублюдком.

Деймус в сердцах пихнул Фрину локтем. Он страшно боялся, что соплеменники заметят, как долго и доверительно его дочь беседовала с пленником. "Странно, - подумал

юноша, - даже у таких козлов и обезьян существуют понятия чести и достоинства..."

- Убирайся отсюда, девка! - прошипел старик. - Клянусь самим Зевсом, ты меня позоришь!

Фрина повернулась и пошла прочь, горделиво выпрямив спину. Такой поступью, должно быть, ходили древние царицы Елена и Гекуба и...

На пороге убогой хижины, сложенной из камней и глины, она обернулась и взглянула на юношу. И в ее глазах светилось что-то такое огромное и чистое, что, пока она смотрела на него, он боялся вздохнуть и пошевелиться.

И тогда он наконец понял, понял наверняка: может быть, мужчины его полиса правы, и женщины действительно лишь племенные кобылы, созданные для того, чтобы с ними безрадостно зачинать сыновей... но эта девушка была способна полюбить... если уже не полюбила.

Глава II

Он лежал в пещере очень долго. Пока солнце окончательно не зашло, до него доносились мужские голоса, обсуждавшие его дальнейшую судьбу. Но Аристон не смог понять, на чем они порешили. Теперь настала ночь, уже целый час было совсем темно. От жерди его отцепили, но взамен привязали к стволу дерева, установленному посреди пещеры и обложенному со всех сторон большими валунами. У входа поставили стражу:

Эпидавра и еще одного мужчину, Аргуса. Очевидно, он получил свое прозвание из-за острого зрения. Насколько понял Аристон, у этого племени было принято давать человеку имя, отражающее какие-то его особенности или черты характера.

Мужчины немного поболтали и, очевидно, уснули. Наверно, они изрядно выпили, и их потянуло в сон. Самое удивительное, что вино им принесла Ликотея. "Вероятно, в знак примирения, чтобы умилостивить мужа", - решил Аристон.

Он откинулся назад, прислонился к столбу и закрыл глаза. Голод его больше не мучил. Перед наступлением темноты Эпидавр с Аргусом принесли еду, развязали ему руки и, пока он ел, стояли над ним, вытащив ножи. Пища

оказалась на удивление вкусной: горячая чечевичная похлебка с козлятиной. К Аристону тут же вернулись силы.

- Благодарю вас, о периэки, - вежливо сказал он. Эпидавр ухмыльнулся и проворчал:

- Завтра тебе будет не до благодарности, юный красавчик! Ешь как следует. Голодные умирают слишком быстро.

Но это не отбило у Аристона аппетита. Ведь у сытого человека, считал он, больше сил для побега.

Прислонившись к стволу, он попытался ослабить путы. Если это удастся, то он спокойно переступит через храпящих, пьяных болванов у выхода из пещеры и еще до рассвета окажется в полной безопасности. Аристон дергал за кожаные веревки, но узлы были завязаны мастерски, и у него ничего не получилось. Ему предоставлялась возможность выжить, но из-за нескольких полосок сыромятной кожи он не мог ею воспользоваться! Тут Аристон припомнил, что назвал богинь мести их настоящим именем, и сердце застыло у него в груди. Аристон попытался себя ободрить: в конце концов, Эринии ведь не олимпийские боги, олимпийских богов он не обижал, так что...

Аристон широко открыл голубые глаза. А затем понурил голову и заплакал. Его раздирал стыд, жгучий и страшный. Морочить бедную малышку фрину, пытаясь спасти свою жизнь, было, по представлениям спартанцев, еще допустимо. Но если человек приплетал богов... За такое святотатство божественный Дионис, наверно, отнимет завтра у него жизнь, и она угаснет под зверскими пытками, которые изобретут для него эти волки-периэки.

Если только - тут его светловолосая голова поднялась, а глаза ярко вспыхнули - он действительно совершил святотатство! А вдруг его мать Алкмена говорила правду? Вполне может статься, и нечего слушать всяких циников типа Ипполита. Разве великий Зевс, оборотившись лебедем, не сотворил ребенка прекрасной Леде? А в другой раз отец богов принял облик быка, похитил прелестную Европу и...

- Хо-хо! - услышал Аристон гогот Ипполита. - Значит, быка, племянничек? И не разорвал бедняжку пополам?

Но таких рационалистов, как его дядя, лучше не слушать. Ведь другую версию нельзя даже в мыслях допустить! Аристон когда-то слышал ту, другую историю от болтливой юной рабыни Иодамы, которая дорого заплатила за свой длинный язык. Когда Аристон спросил у благородного Те-ламона, правду ли говорит рабыня, Теламон, воин, государственный муж, член герусии, впал в неистовую ярость и устроил Иодаме такую порку, что на ее спине навечно остались отвратительные шрамы, да и вообще она чуть было не испустила дух.

А через две недели, когда Иодама немного поправилась и ползала по дому, словно покалеченная собака, Теламон позвал работорговцев и продал ее. Теперь она служила в доме некоего Симоея, неотесанного болвана, который учился вместе с Аристоном и постоянно приставал к нему с гнусными предложениями. За это Аристон его ненавидел. Но поскольку оба они состояли в одной буа, или стаде, и более того, в одной и той же иле, то есть загоне, - такова была полувоенная классификация, по которой подразделялись все ученики, - Аристону приходилось отвергать ухаживания Симоея буквально каждый день. То, что подобное внимание со стороны Лизандра привело бы его в восторг, ровным счетом ничего не меняло. Все дело в том, что любая нравственность, как ни странно, основывается на инстинктивном отвращении, поэтому, как правило, целомудрие бывает случайным, просто потому, что человеку не встретился тот, кто сумел бы его покорить своим взглядом или улыбкой.

Аристону пришлось принять ту версию своего рождения, которую предлагала мать. И прежде всего потому, что славившаяся своей набожностью Алкмена сама в нее истово верила. Мать была непорочна! Да-да! В ней не было ничего от порны, флейтистки-алевтриды или гетеры! Она не шлюха, не публичная девка! Алкмена, его прекрасная, обожаемая матушка, это небесное создание, ее целомудрие внушает окружающим благоговейный трепет. И все же...

Все же Аристон родился через две недели после возвращения Теламона, уезжавшего с дипломатической миссией в Эвбею и Мегару; эта миссия отчасти и послужила причиной жестокой распри, возникшей между Спартой и Афинами, когда Аристону исполнилось двенадцать лет. Все старые сплетники в городе с восторгом судачили (пока Теламон не заткнул им рты) о том, что пальцев на их сморщенных руках не хватит, чтобы сосчитать месяцы, которые Аристон находился в материнской утробе. Ибо Теламон целых два года провел вдали от семейного очага, занимаясь важными государственными делами. И даже если бы сплетники пересчитали свои грязные пальцы на ногах, их бы все равно не хватило. Нет, все было ясно как день: воин, государственный муж, член герусии, человек, чьи заслуги чтила вся Спарта, суровый, величественный Теламон получил еще одну награду - ветвистые рога, которые ему наставила любящая жена.

Аристон уже знал печальное продолжение сей истории. Теламон подождал рождения младенца, а потом этот благородный господин, которого Аристон с пеленок уважал и боялся, если не сказать, любил, велел бросить его с вершины Тайгета: так обычно поступали с новорожденными заморышами, уродцами или - по воле отцов - с девочками. Но дядя Ипполит спас Аристона. Не дожидаясь, пока приговор Теламона будет приведен в исполнение, толстый кривляка, раз в жизни посерьезнев, привел с собой членов Евгенического Совета. Увидев чудесного младенца, они защитили его от гнева ревнивца. "Столь прекрасное дитя следует сохранить во имя процветания Спарты", - заявили они. И сурово отчитали Теламона, сославшись на мнение великого Ликурга о том, что человек не должен пытаться единолично владеть предметом своей любви.

"Разве это не абсурд? - писал знаменитый спартанский законодатель. Люди проявляют столь великую заботу о собаках и лошадях, что даже платят деньги за породистых производителей, а своих жен они держат взаперти, дабы те рожали детей лишь от них, хотя они вполне могут быть дураками, увечными или хворыми".

В довершение члены Евгенического Совета указали Те-ламону на его преклонный возраст и напомнили, что он женился на Алкмене, когда ей исполнилось тринадцать лет, но до сих пор - а Алкмене уже стукнуло двадцать три - Теламон не подарил ей ребенка. Так что лучше понурить голову и смиренно принять сей дар; по крайней мере, теперь душа Теламона не будет скитаться без приюта и стенать, вторя ветру: теперь у него есть сын, который похоронит его честь по чести.

И Теламон уступил. Правда, он связал Алкмене руки в запястьях, вздернул бедняжку на дыбу и хлестал, пока весь пол не обагрился ее кровью: он пытался вырвать у жены имя любовника, чтобы убить его. Но даже теряя сознание, а потом приходя в себя и корчась от боли под новыми ударами, Алкмена упорно шептала, всхлипывала, кричала:

- Бог! Это был великий Дионис!

Говорят, Теламон избивал ее целых полгода, но так и не сумел добиться иного ответа. Увидев, что все старания тщетны, он подослал к Алкмене жрицу Артемиды, богини целомудрия: Теламон знал, что ей жена не солжет. И услышал, притаившись за дверью, звенящий от гордости голос Алкмены:

- Клянусь белорукой богиней, которой ты служишь, о священная жрица! Я впала в экстаз и полетела, словно на крыльях, чтобы встретить бога в зеленых таинственных кущах. Я чувствовала в себе божественную мудрость. Играла какая-то необыкновенная музыка: свирели, флейты Пана, лиры и цитры! Меня озарял свет, который был ярче лучей Гелиоса. Свет бога! А потом... потом я ничего не помню. Но, пробудившись, я знала, что бог обладал мной и я умирала от восторга в его могучих объятиях. А посему муж может забить меня до смерти, но я не отступлюсь. Мой сын, любезный Аристон, полубог!

После этого Теламон, скрепя сердце, смирился и терпел Аристона в своем доме, пока мальчику не исполнилось семь лет и его не отправили в гимнасий, где он и обучался, и жил.

"Тебе не придется больше выносить мое общество, благородный Теламон! подумал Аристон. - И хотя ты накажешь моих убийц по всей строгости, как и подобает,

известие о том, что эти горные волки растерзали меня, вызовет в твоей душе только радость".

При мысли об этом ему стало очень горько. Он потратил довольно много времени на своем коротком веку, пытаясь завоевать любовь человека, которого считал своим отцом. И даже когда Иодама объяснила, почему это невозможно, он продолжал упорствовать,

"Но теперь все, хватит! - потребовало его мятежное молодое сердце. Теперь нужно думать о том, как спастись".

Аристон задрал голову и посмотрел на каменный свод пещеры.

- Отец мой Дионис! - взмолился он. - Если ты и вправду мой родитель, спаси меня. Если же нет, все равно прошу тебя, смилостивись, ведь матушка искренне верит, что ты мой отец. Коли ее обманул человек или сатир, наславший на нее помрачение, то ни ее, ни моей вины в том нет. Почему я должен из-за этого умирать? А ежели я по недомыслию обидел Эвменид, будь добр, вступись за меня перед великой Афиной, которая спасла от них моего предка Ореста и тем самым претворила в жизнь новый закон. Я не смею обратиться к ней, ибо мой полис воюет с ее любимым городом. Но я слишком молод, чтобы умирать! Прошу тебя, дивный Дионис, спаси меня, если на то будет твоя воля!

Аристон замолчал и прислушался. Стояла давящая тишина. Где боги? Внемлют ли они молитвам? Или дядя Ипполит прав, считая, что боги - это выдумки трусов, которые боятся смерти?

"Я не должен размышлять о таких ужасных вещах, - подумал Аристон. - Это кощунство и..."

И тут он услышал приглушенный хлюпающий звук. Потом еще один. Под сводами пещеры гулко разнесся стон. Затем послышалось слабое, как бы задушенное бульканье. Судя по всему, кто-то пытался вскрикнуть, но его резко заставили умолкнуть. Затем снова раздалось хлюпанье... еще... еще... десять, двенадцать, двадцать раз... Тишина, которая воцарилась вслед за этим, казалась оглушительней, чем гром великого Зевса.

Аристон увидел дрожащий огонек, который приближал

ся к нему. В глиняном сосуде, наполненном маслом, тлел шнур. Опухшее, побитое лицо женщины выглядело просто ужасно. Ее глаза впились в юношу диким, пронзительным взором.

- Ликотея?! - воскликнул Аристон.

- Да, это я, - усмехнулась Ликотея. - А кого ты ожидал, божественный ублюдок? Фрину? Ха! Эта вечно жрущая молодая кобылка не настоящая женщина, или, если хочешь, не такая сука, как я. Она не способна сделать то, что я сделала ради тебя. Впрочем, и ради себя тоже. Зачем лгать? Кощунствовать так кощунствовать! Да, да, я убила ради тебя, любезный Аристон! Я заколола свинью. Нет, двух свиней! Я принесла двойную жертву на алтарь твоей красоты. Первая - этот волосатый извращенец, которому я была отдана в жены против моей воли... он оставлял мою жаркую, манящую постель и, притаившись за скалами, часами высматривал какого-нибудь беззащитного маленького мальчика: вдруг тому придет в голову отправиться по этой тропинке? А заодно я прикончила и болвана, который похвалялся своим острым зрением. Надеюсь, сейчас он пялится на голые тени в Преисподней. Сперва я их опоила. Подсыпала им в вино маковых зерен. И добавила сок макового цветка, чтобы было наверняка. Поэтому все прошло очень гладко. Почти безболезненно. Правда, я поступила милосердно? И теперь ты меня либо вознаградишь, сын Диониса, либо...

- Сын Диониса? - перебил Аристон. - Тебе что, Фринна...

- Сказала? Нет, о божественный, дивный красавец! Я подслушала ее рассказ. Вернее, ее вопли, ведь она разоралась на своего трусливого отца, узнав, какую участь готовят тебе эти вонючие выродки, родившиеся от козлов. Как будто можно убить вечно воскресающего бога!

"Сумасшедшая, - подумал Аристон. - Лучше ей не перечить".

- И что меня ждет, Ликотея? - спросил он.

- Только трусливые псы-периэки смогли додуматься до такого, презрительно изрекла Ликотея.

Аристон осознал, что она не считает себя одной из них.

"Впрочем, неудивительно, - подумал он. - Фрина же говорила, что Ликотея родом не отсюда. И потом она во многих отношениях превосходит периэков".

- Что же они мне готовят? - еще раз спросил он.

- Тебя побьют камнями. Они ведь не доверяют друг другу, вот и решили предать тебя такой казни. Они прекрасно знают, что иначе какая-нибудь подлая свинья непременно выдаст всех остальных твоим соплеменникам за горсть ржавых железных монет. А так никто не посмеет, потому что твоя кровь будет у всех на руках. Но довольно о глупостях! Ты вознаградишь меня, сын бога?

- Но я не... - начал Аристон.

- Ха! С такой красотой, что свела с ума всех женщин этого селения? Говорю тебе, сын Диониса, каждая из них схлопотала из-за тебя сегодня вечером пару новых синяков на своем немытом теле. Ибо из-за тебя у них так раззуделись чресла, что они все приставали к мужьям, умоляя отпустить тебя, приводя множество доводов... Бедная глупенькая Фрина... Говорят, ее часы сочтены. Старый Деймус так избил ее!

- Нет! - вскричал Аристон. - Замолчи! Бессмертные боги! Я...

- Ты упустишь свое счастье, если заставишь меня ревновать, усмехнулась Ликотея. - Я всегда недолюбливала эту черногривую кобылку. Она слишком похожа на человека. Наверно, мать прижила ее с каким-нибудь спартанцем за спиной у старого труса. Забудь фрину, она не будет твоей. Вспомни лучше, что ты все еще связан, как хряк, и только я могу развязать твои путы. Ну как, обещаешь? Аристон не ответил. Искушение было огромным, но... Она подняла руки и дотронулась до его лица. Он повел носом и, поняв, что руки ее густо измазаны кровью, в ужасе отшатнулся. Среди эллинов неважно, в каком полисе они жили, - убийство считалось не просто преступлением, а настоящим святотатством, ибо оно оскорбляло обоняние богов, которые даруют людям жизнь. Аристон отверг Ликотею не только из-за ее жестокости, но и потому, что был твердо уверен: ее помощь не пойдет впрок, наоборот, она станет для него вечным проклятием.

- Отойди от меня, волчица! - прорычал Аристон. - Не прикасайся ко мне кровавыми руками.

Ликотея уставилась на свои руки, словно видела их впервые. Затем совершенно невозмутимо повернулась и, словно лунатик, вышла из пещеры, переступив через трупы зарезанных мужчин. Когда через пять минут она появилась снова, ее руки были чистыми. Ликотея наклонилась, ища губами губы Аристона. Он вертел головой, пытаясь уклониться, но она зажала его лицо ладонями - ледяными, ведь Ликотея их мыла в горной речке, - и прильнула к его рту. На Аристона пахнуло зловонием. Воняло гнилыми зубами, чесноком, луком и даже кровью. Вместо того чтобы взволновать юношу, поцелуи Ликотеи его чуть не доконали.

Оторвавшись от его губ, Ликотея провела холодными руками по телу Аристона и совершила кощунство, за которое, насколько ему было известно, в старину женщин осуждали на смерть: она погладила священные атрибуты его мужского достоинства, пытаясь возбудить похоть. Но Аристон не мог, не желал отвечать ей. Ликотея отпрянула и посмотрела на него побелевшими от ярости глазами.

- Ну и подыхай, собака, если хочешь! - прошипела она. - Хорошо, что я тебя сразу не развязала. Спасибо Зевсу!

Сказав это, Ликотея вышла из пещеры, осторожно переступив через трупы, и оставила Аристона одного.

А спартанец Аристон - то ли сын бога, то ли нет - понурил голову и горько заплакал.

Он плакал долго, пока совсем не обессилел. Его тело, опутанное веревками, обмякло, и он заснул. Но потом проснулся от странного ощущения свободы. Веревки, больно вгрызавшиеся в его запястья и локти, куда-то подевались. Аристон попробовал поднять руки и убедился, что они не связаны.

- Тихо, мой господин, - прошелестел над ухом ласковый, нежный голос. Ни звука, пока я не развяжу твои ноги, чтобы ты смог убежать.

- Фрина! - воскликнул он. - Но она мне сказала, что ты при смерти!

- тсс, - прошептала Фрина. - Твои сторожа услышат!

- Они уже ничего не слышат, - пробормотал Аристон. - Скажи мне, Меланиппа, правда ли, что твой отец избил тебя, поскольку...

- Это неважно, - откликнулась девушка. - Я нарочно притворилась, что мне дурно. Отец решил, что я не могу пошевелиться из-за побоев, и перестал за мной следить. Он очень старый, в его кулаках совсем не осталось силы. Но твои сторожа...

Изворотливый спартанский ум подсказал Аристону, что надо солгать.

- Они пьянее знатных афинян, - сказал он. - Даже Зевс Громовержец не смог бы их разбудить, они выпили слишком много медовой браги. Пошли, моя смуглая малютка.

Аристон взял Фрину за руку и повел к выходу из пещеры.

- Нет, не туда, - покачала головой девушка.

- А что, есть другой выход?

- Да. Я обнаружила его в прошлом году, когда от стада моего отца отбился козленок. Сперва я решила, что его задрали волки, но потом услышала блеяние. Козленок упал в расщелину. Я полезла за ним и заблудилась. Эта пещера больше, чем можно предположить. Я вышла с другой стороны горы, там, где пролегают страшные дальние тропы. Ты знаешь, мой господин, их посещают...

- Не называй меня господином. Я для тебя Аристон. Так кто же их посещает?

- Демоны! И тени тех, кто погиб, погребенный лавиной. Она смела с лица земли три селения. Теперь никто там не ходит, даже Панкрат, хотя он большой и сильный. Но ты сможешь, ты ведь полубог. Пойдем...

Когда они отошли на приличное расстояние от столба, к которому был привязан Аристон, Фрина вынула из складок одежды маленькую коробочку. В ней хранилось все необходимое для того, чтобы развести огонь: кусок железа, кремень, сухие полуобугленные лоскутки. Фрина деловито стукнула железкой о кремень, высекла искру и раздула пламя. Затем сунула руку в расщелину меж скал и достала

лампу, которую, судя по всему, оставила там перед тем, как освободить Аристона.

Фрина зажгла лампаду, и в ее тусклом, мерцающем свете юноша увидел чудо. Они находились в очаровательном гроте со сталактитами и сталагмитами. Казалось, он намеренно создан для поклонения богам-олимпийцам. Сама Фрина была удивительно чистой, без единого грязного пятнышка. На ней была белая домотканая туника до середины икр, а на плечи накинут такой же белоснежный пеплос.

И ни следа сажи, пепла или пыли!

Аристон уставился на нее, разинув рот. Лицо Фрины показалось ему прелестным. Она была так же красива, как Лизандр, но иной красотой... А потом Фрина как-то удивительно просто протянула ему свои губы. Они целовались долго, страстно. Когда Аристон наконец оторвался от нее, кровь его кипела, а в душе звучал заоблачный, дикий напев флейты Пана, раздавались песни нимф, вакхические гимны.

Но Фрина легонько оттолкнула его.

- Пойдем, господин мой Аристон, - сказала она. - У нас нет времени.

Он шел рядом с ней, пошатываясь, будто пьяный. Право же, ни Лизандр, ни другой какой-нибудь красавец никогда не приводили его в такой восторг. Аристон внезапно понял, почему по постановлению старейшин изнасилование женщины-спартанки каралось смертью. В женщине была какая-то магия, волшебство, от которого кровь закипала в жилах и человек терял голову...

Но выяснилось, что его страдания не кончились. Неожиданно Аристон услышал впереди журчание ручья. Фрина остановилась и поднесла руки к лицу.

- О Аристон! - простонала она.

- Что такое? - чуть дыша, спросил он.

- Река! Река! Я совсем о ней позабыла!

Аристон недоуменно воззрился на девушку. Ипполит говорил, что среди женщин нет ни одной толковой, и Аристон начал понимать, что дядя прав.

- Разве ты не ходила этим путем? - спросил он.

- Нет! Я пролезла в расщелину, в которую когда-то свалился мой козленок. Но мы идти этой дорогой не можем:

она ведет к дальнему концу селения, и нам тогда придется пересекать площадь, чтобы выбраться хоть на какую-то горную тропку. Вот почему я подумала о запретной тропе. Ведь, как я тебе говорила, она переходит в тропу демонов, гдедуши людей, не имеющих родственников, которые могли бы похоронить их по-человечески, стонут и что-то бормочут, обращаясь к тебе из-за каждой скалы. Только...

- Что только, Фрина?

- Я... Я так расстроилась из-за тебя, что даже забыла про реку. Я целый вечер приводила себя в порядок: мне не хотелось, чтобы ты опять назвал меня грязнулей. И все это время я думала о тебе. Какой... какой же ты красивый! Кожа и волосы у тебя золотистые, а глаза как небеса в октябре, перед началом дождей. Конечно, мне было не до реки. О Аристон, до чего же я глупа!

- Я помогу тебе перебраться через реку, - пообещал Аристон. - Нас учат переплывать Эврот в полном боевом снаряжении, Фрина. По сравнению с этим ты ничего не весишь.

- Я умею плавать, - сказала она. - Если бы пришлось, я перевезла бы тебя на другой берег вместе с твоими доспехами. Дело не в этом...

- Я в чем, во имя всех хтонических божеств? - воскликнул Аристон.

- Нам не нужно переплывать через реку, господин мой Аристон. Мы должны плыть вниз по течению, далеко-далеко. Наверно, нам придется проплыть больше гиппекона*.

- Ну и что? - не понял Аристон. Она топнула ногой.

-До чего же вы, мужчины, непонятливы! Разве не ясно, что если я поплыву в этом длиннющем одеянии, то меня утащит на дно и я утону? А без меня тебе никогда отсюда не выбраться. У этой реки великое множество притоков.

- Тогда сними одежду и оставь ее здесь, - вполне разумно предложил Аристон.

Древнегреческая мера длины. (Здесь и далее прим. пер.)

Фрина посмотрела на него, округлив глаза от ужаса.

- О Аристон, я не могу...

- Но почему, во имя Тучегонителя Зевса? - возмутился Аристон.

- Потому что... потому что тогда мне придется раздеться, - пролепетала Фрина.

- Ну и что? - изумился он. Подобная стыдливость была совершенно непонятна спартанцу. - Чего особенного? Я столько раз видел голых девчонок! Во время дионисийских празднеств устраиваются процессии, где танцуют обнаженными все девственницы и юноши. И никто не думает ничего дурного. Ликург, наш законодатель, постановил, что все спартанцы, и мужчины и женщины, должны стремиться иметь красивое тело. Поэтому наши девушки прекраснее всех в Элладе, они часто постятся и каждый день делают упражнения, чтобы не стыдиться своего тела, когда им придется принимать участие в священных обрядах. Ты не уродка и не калека. Может, у тебя на теле шрамы или родимые пятна? Дай взглянуть! Мой дядя знает лекаря, он может вывести любое пятно, и на коже не останется даже следа, так что...

- Аристон! - вскричала она. - Не трогай меня! Не смей!

Он поглядел на нее, и его голубые глаза вдруг потемнели от обиды. Фрина заметила это и тут же приблизилась к нему. Обвив руками его шею, она посмотрела на Аристона, но ее взгляд был омрачен тоской, причины которой юноша не мог понять.

- Я... я люблю тебя, Аристон, - сказала она. - Только... среди людей моего племени нагота считается неприличной. Я... я слышала, что спартанские юноши участвуют в спортивных состязаниях совершенно голыми и что девушки танцуют на праздниках без одежд. Но я этому не верила. Я не понимала и сейчас не понимаю, как девушка может плясать и вертеться перед мужчинами, когда на ней ничего нет. Я... я бы умерла. Скажи... ты меня любишь?

- Всем сердцем! - воскликнул Аристон. И это было почти правдой.

- Ну, хорошо, - вздохнула она. - Ведь я твоя жена...

или стану ей, когда ты придешь за мной снова. Я покажу тебе дорогу. Мы выберемся уже на рассвете, ведь это по другую сторону горы, и солнце к тому времени уже взойдет. Поэтому ты сможешь меня увидеть, не дожидаясь, пока мы принесем брачные обеты и совершим жертвоприношения перед высоким алтарем. Это ужасно? Но ты обещаешь хотя бы не смотреть на меня?

Аристон понял, что ему будет нелегко сдержать обещание. И предложил вполне приемлемую, как ему показалось, альтернативу.

- А ты бы смогла плыть в моем хитоне? - спросил он.

- Ах, ну конечно? Он короткий и легкий. Но как же ты?

- Вот возьми! - сказал он и сбросил с себя одежду. Фрина попятилась и с размаху хлопнула себя по щекам.

- Аристон? - ахнула она и повернулась к нему спиной.

- Бессмертные боги! - возмутился Аристон. - Избавьте меня от женщин! Что я такого сделал? Я потакаю твоей периэкской скромности, а ты...

- Но Аристон... дорогой... мне на тебя тоже нельзя смотреть?

Аристон весело рассмеялся. Потом вытянул руки, положил их Фрине на плечи и повернул лицом к себе.

- Вот ты и посмотрела, - сказал он. - Ну как, я отвратителен? Может, я калека? Весь в родимых пятнах? Урод?

- Нет! - всхлипнула Фрина. - Ты... ты прекрасен.' Я никогда не видела обнаженных мужчин, но, наверно, только у бога бывают такие формы. Однако женщина не может, господин мой Аристон, смотреть на мужчину, если он не муж ей. Это страшный грех. Теперь со мной случится что-то ужасное. Я знаю? Я это чувствую всеми фибрами моей души?

- Чепуха! - передернул плечами Аристон. - Дай мне твой пеплос.

Она отвернулась, сняла с плеч накидку и, не поворачивая головы, протянула ему. Аристон взял пеплос и, наклонившись, поднял с земли шнурок, служивший ему поясом. В мгновение ока он соорудил себе набедренную повязку.

- Теперь лучше?

- Да, - прошептала она. - А сейчас отвернись, пожалуйста... О Аристон!..

В его хитоне она выглядела великолепно. Аккуратно сложив свое длинное одеяние, Фрина спрятала его в расщелине скалы. Затем загасила лампу и сунула ее туда же, куда и одежду.

Аристон увидел на воде тусклое белое пятно и услышал всплеск. Он тут же кинулся вслед за Фриной. Вода была ледяной. Она казалась чернее вод Стикса, чернее Леты. И все же Фрина, похоже, знала, куда плыть. Аристон не хвастался: он плавал отлично, но Фрина легко его обогнала. Они плыли долго, так долго, что он начал ощущать боль в руках. Потом наконец впереди забрезжил свет. Аристон видел белые руки Фрины, с силой рассекавшие воду, смотрел, как она быстро бьет по воде ногами. Они приплыли. Фрина выбралась на берег и подала Аристону руку. Но он застыл в воде, словно парализованный. Дело в том, что промокший хитон обтягивал тело Фрины, словно кожа. А столь прекрасного женского тела Аристону еще не доводилось видеть. Ни на процессиях в честь Диониса, ни на спортивных состязаниях.

- Великая Киприда, помоги мне? - взмолился юноша, выходя на берег. Но огонь желания пылал в нем, и Аристон привлек Фрину к себе. Его пальцы мгновенно нащупали на ее плечах рубцы. Он повернул Фрину спиной и стянул вниз хитон. Посмотрел на ее спину и ужаснулся: она вся была исполосована. Как ни старался, Аристон не смог сдержать слез.

- Из-за меня, - прошептал он, - ты претерпела... это?'

Фрина, не поворачиваясь, натянула хитон на плечи. Затем обняла его и погладила по подбородку, на котором пробивался золотистый пушок первой бороды.

- За тебя, сын Диониса, я готова умереть, - сказала она.

- Фрина? - простонал Аристон.

- Нет, Аристон, - покачала головой девушка. - У нас нет времени. Я не хочу, чтобы, получив мое тело, ты потерял жизнь. Может, ты и способен восставать из мертвых и воз

вращаться из мрачного Тартара, но лучше не рисковать. Я желаю, чтобы ты остался жив и мы жили бы вместе с тобой. И... я, конечно, дочь другого племени и не ровня тебе, но мне хочется быть для тебя больше, чем наложницей. Я хочу, чтобы мы принесли брачные обеты и жертвы. Хочу услышать гимны Гименею и знать, что боги нас одобряют... Фрина вдруг озорно рассмеялась.

- И потом папаша содрал с меня три шкуры, - добавила она. - Так что я все равно не могу лечь на спину. Поцелуй меня и иди... Я надеюсь...

- На что, моя маленькая Фрина? - спросил Аристон.

- Что ты не забудешь меня. А то я зачахну, как бедняжка Эхо, и от меня ничего не останется, кроме голоса. О сын бога Аристон, неужели ты действительно...

- Вернусь? Нет. Я пошлю отца сватать тебя, как у нас положено. Раз ты бедная, он не будет просить приданого. Ты сама сокровище, моя милая.

Произнеся эти слова, Аристон изумленно осознал, что действительно вправду хочет на ней жениться, хочет всем сердцем!

- О Аристон! - выдохнула она и припала к нему. Их мокрые тела посинели от холода.

- Но как же он придет к нам? - спросила затем Фрина. - Разве его сияние не затмит наши взоры? Разве мы сможем его увидеть? Я слышала, что когда боги являются смертным...

- Я имел в виду своего отчима, геронта, стратега, полководца, - сказал Аристон. - Он ведь смертный. А теперь, малютка Меланиппа...

Фрина топнула ногой:

- Не называй меня так!

- Меланиппа, Аганиппа, Аниппа, Архиппа, Левкиппа, будущая мать всех моих Левсипедов, Левсипоев, Малени-педов и Меланипоев!

Фрина радостно рассмеялась: он не переводя дух назвал ее черной кобылицей, милосердно убивающей кобылицей, царственной кобылицей, лучшей из кобылиц, белой кобылицей и матерью всех его отпрысков, жеребцов и кобылок, черных и белых... Только поразительно богатый и гиб

кий язык, на котором говорил Аристон, был способен на это. А затем юноша наклонился и поцеловал ее долгим поцелуем. Очень долгим. Он целовал ее, пока они оба не согрелись.

Отстранившись, Фрина подбежала к берегу и ловко нырнула в черную ледяную воду. Аристон глядел, как она стрелой несется по течению. В последний миг Фрина высунулась из воды и послала ему воздушный поцелуй. А затем нырнула опять и исчезла. Аристон знал, что она вынырнет за поворотом, но от страха за нее у него прервалось дыхание. Ибо он уже не мог без нее жить. Сама мысль об этом была равносильна смерти. Тяжело вздохнув, Аристон повернулся и вышел из пещеры на свет.

Он спускался с горы примерно полчаса, и вдруг ему пришла в голову одна мысль... Если он вернется в гимнасий с пустыми руками, так ничего и не украв, педоном прикажет его снова высечь. Даже простое напоминание об этом привело Аристона в ярость. Его тело перестало быть лишь орудием убийства, а превратилось в храм, в котором горел священный, яркий и чистый огонь любви. Аристон не желал, чтобы томный, капризный Лизандр глазел, как он будет молча корчиться от боли. И не хотел, чтобы грубый невежда Си-моей, которого Аристон не мог одолеть в единоборстве, гоготал, слушая пение бича. За одну ночь Аристон полностью изменился. Теперь его страшила не сама порка, а невыносимое унижение, которому его подвергнут.

Аристон замер, размышляя. За то, что с ним вытворяли периэки, у них вполне можно еще раз стащить козленка. Преимущество на его стороне, и грех им не воспользоваться. Спускаясь по темной запретной тропе, Аристон подберется к хижинам своих недавних мучителей сзади. Он увидит их задолго до того, как они заметят его. Тем более - при мысли об этом Аристон пришел в неописуемый восторг - что они наверняка сейчас не дома, наверняка они устремились за ним в погоню по другой дороге!

Аристон повернул назад и принялся карабкаться на гору. Заодно он обдумывал, какие доводы нужно будет привести отчиму. Как уговорить этого сурового, вечно запрещающего старика, чтобы он позволил ему жениться на периэкской девушке, которая гораздо ниже его по происхождению? Чем больше размышлял Аристон, тем яснее ему становилось,

насколько это маловероятно. Геронт и полководец Теламон наверняка не позволит, чтобы юноша, которого все, кроме прекрасной Алкмены, ее брата Ипполита и членов Евгенического Совета - разумеется, державших язык за зубами, - считали его родным сыном, так опорочил его дом. Но затем Аристон отогнал мрачные мысли. Какая разница, женится он на Фрине или нет? Главное, чтобы она принадлежала ему! А этому ничто не помешает. Ему нужно только будет вооружиться до зубов, прийти ночью в селение и увести ее силой. В Спарте он присмотрит для нее маленький домик. Теламон, которого возмущало все более терпимое отношение общества к гомосексуальной любви, не только одобрит мужественное поведение сына, но даже причмокнет от удовольствия и выделит средства на содержание Фрины. Естественно, в тридцать лет Аристон будет вынужден жениться на спартанке, но она не сможет заставить его разлюбить Фрину. И вообще, до тридцати еще жить да жить! Когда случится беда, тогда и надо горевать!

Внизу показалось селение, белевшее в лучах солнца. Оно выглядело безлюдным. Никого не было видно. Но самое странное: из-под притолок домов не выбивался дымок. Глава III

Оттуда, где он сидел, почти во главе стола, - он удостоился такой чести в награду за богатую добычу, - Аристон видел лица всех своих товарищей. Юноши покатывались со смеху. Педоном в приливе неожиданной, столь несвойственной ему снисходительности разрешат им устроить пир из награбленных продуктов. Но, как всегда, добавил в бочку меда ложку дегтя:

перед мальчиками расхаживали пьяной походкой, шатались, падали и ползали на животах четыре илота; они валялись на полу, точно свиньи, болтали заплетающимися языками какие-то глупости, пачкали и без того грязные лохмотья мочой и рвотой.

Педоном явно вознамерился преподать подопечным наглядный урок, показать, насколько дуреет человек от пьянства. Спартанец должен всегда иметь ясную голову и незамутненное зрение. Безмозглые пьяницы не выигрывают войны.

Аристон смотрел на отвратительное зрелище, но не мог понять, что гаже: выходки пьяных илотов или поведение человека, который готов смешать людей с грязью, лишь бы доказать свою правоту.

лит,

Ведь даже илоты, - сказал однажды дядя Иппо-- были когда-то людьми. Это потом они из-за нас

оскотинились. Мы превратили их во вьючных животных и заставили носить нелепые атрибуты рабства: накидку из овечьей шкуры и шапку из собачьей. Они и периэки принадлежат к одному племени, просто периэки убежали в горы и таким образом сохранили определенную независимость. Хотя из-за смешанных браков в жилах некоторых периэков течет наша кровь и многие из них хорошие люди, даже вполне цивилизованные.

Хорошие... Цивилизованные... Их женщины оторвали Фрине ноги. А потом бросили ее истерзанное, расчлененное тело, потерявшее человеческий облик и превратившееся в груду мяса и переломанных костей, на землю, на поживу псам. А он, Аристон... Сидит за пиршественным столом и ест. Медленно, борясь с подкатывающей тошнотой. Никто бы не сказал по его бесстрастному лицу, что он вынес себе смертный приговор и намеревался привести его в исполнение, не дожидаясь рассвета.

Ибо он, спартанец, проявил трусость. А в Спарте людей за трусость приговаривали к смерти. Какая разница, что никто не знал о буре, которая бушевала сейчас в его душе, не ведал, что он заходится в молчаливом крике, что кровь его бурлит, а в груди становится то жарко, то холодно?! Аристон, казалось, смотрел на пьяных илотов, но на самом деле слушал, что ему нашептывает на ухо демон-даймони-он, нашептывает тихо, сурово и непреклонно:

- Ты бросил ее. Ты стоял и смотрел на весь этот кошмар. Глядел, как ее выпотрошили и бросили внутренности...

- Я был один! - мысленно возразил он. - И без оружия. Они меня тоже могли убить... как менады, которые убивают любого, кто попытается встать на их пути! Я все равно не мог ее спасти! Они и меня разорвали бы на части!

- Ну и что? - сказал даймонион.

И этим было все сказано. Вот где собака зарыта! В сложившихся обстоятельствах долгом Аристона, его неотъемлемой обязанностью было умереть вместе с фриной. Только сражаясь голыми руками со стаей волчиц, только почувствовав, как на него обрушивается град камней, как серпы и ножи полосуют его обнаженное тело, только встав на защиту той, которая почтила его своей любовью и доверием, он мог

считаться мужчиной, мог сохранить то, без чего мужчина не в состоянии жить дальше, - честь и достоинство.

А что теперь? Аристон глядел на пьяных илотов, совершенно не разделяя игривого настроения сотоварищей. Он даже не заметил, что красавец Лизандр наконец-то разглядывает его с оттенком нежности. Аристону предстояло умереть. Он пойдет в храм Артемиды, богини целомудрия, и упадет на меч пред ее алтарем в наказание за то, что не сумел защитить целомудрие посвященной ей девственницы. Да-да, ведь расправа над Фриной была не только убийством, это было еще и насилие.

Хотя нет!.. Он не может сейчас принести себя в жертву Артемиде. Богиня с презрением отвергнет Аристона, ибо он заставил бедняжку Фрину нарушить клятву, он вполне мог лишить ее девственности, если бы не торопился спасти свою драгоценную шкуру. Лживыми, кощунственными обещаниями он накликал гнев богов на черноволосую голову Фри-ны. Разве не понятно, что Дионис поразил ее за гордыню, за тщеславие, за веру в то, что она способна стать матерью

бога?

Как она в это верила! Но что уж такого тут странного? Любой эллин не задумываясь может назвать множество женщин, которые возлегли с тем или иным сластолюбивым богом и родили потом славных полубогов. Разве многие из этих божественных ублюдков не получили впоследствии дар бессмертия? Больше того, десяткам полубогов было разрешено после окончания их земной жизни восстать из мертвых и вознестись на заоблачный Олимп, то есть превратиться в

богов!

То, что Фрина ему поверила, доказывало лишь ее набожность. В худшем случае она грешила - если это вообще можно считать грехом - излишней доверчивостью, тем, что поверила лживому спартанцу. Юная деревенская простушка. Только и всего! Всего-то!

Голубые глаза Аристона потемнели.

- Великий Дионис, неважно, отец ты мне или нет, - гневно прошептал он, - если ты... если все боги так сурово карают за малейшие прегрешения, то я проклинаю вас. Нашлите на меня Эриний... нет, лучше я назову каждую

своим именем. Кощунствовать так кощунствовать! Натравите на меня Тизифону и Мегеру, в которых нет ни капли доброты. Но я все равно буду вас проклинать. Однако к одному из вас я все же должен до рассвета сохранить почтительность: к тому, кому я отдам свою жизнь. Скажи, отец Дионис, кто это должен быть? Арес, бог войны, презирающий трусов? Гермес, бог лжецов, воров и мошенников? Или мрачный Аид, повелитель Тартара, бог, которого люди лицемерно зовут Плутоном, владыкой мертвых?

- Никто, - спокойно ответил даймонион, личный демон Аристона. - И ты не должен накладывать на себя руки.

- Но тогда, - прошептал Аристон, - как же...

- Ты должен вернуться и воздать Фрине последние почести. Или ты думаешь, Деймус, которого даже зовут Трусливый, отважится собрать разбросанные кости дочери и похоронить их, как положено по обряду? Неужели ты проявишь трусость, достойную лишь жалкой дворняги? Неужели обречешь тень той, которую по праву можно назвать твоей невестой, на вечные скитания и жарким, пыльным летом, и дождливой зимой, ибо нет у нее родственника, возлюбленного или друга, который умилостивил бы мстительных богов соблюдением похоронных обрядов? Неужто ты позволишь лживой Ликотее навеки опорочить память о Фрине? И не отомстишь за нее? Неужто ты не сделаешь этого, Аристон? Нет, ты должен, даже если тебе грозит гибель, ведь такая смерть вернет тебе возможность называться мужчиной и смоет с тебя позор бесчестья. Или ты думаешь добиться этого легкой, мгновенной смертью, трусливо упав на клинок?

Аристон отодвинул сиденье и встал: спартанцы не возлежали за трапезой, словно изнеженные афиняне. И тут его внимание привлек илот, рыжебородый великан... Так, наверное, выглядел Одиссей, подумал Аристон. Илот смотрел на него спокойно, внимательно, в его голубых глазах не было пьяной мути. Аристон замер. У него мелькнули сразу две мысли. Во-первых, этот человек, очевидно, дориец, фракиец или даже македонец, ибо ни один лакедемонянин, если только он не был выходцем из какого-нибудь племени на юге Эллады, не имел таких светлых волос и румяной кожи.

И, во-вторых, илот был абсолютно трезв. Он лишь прикидывался пьяным.

Как мог человек, в лице которого сквозил ум и было даже некоторое благообразие, родиться среди илотов? Наверно, он из периэков, живших в редких городах, которые основали несколько поколений тому назад дорийские поселенцы (они проникли в Пелопоннес и смешались с более смуглыми местными жителями). Такого человека могли обратить в рабство за долги или какое-нибудь не очень тяжкое преступление. Что ж, тогда понятно.

Однако Аристон все равно не понимал, почему илот смотрит на него со смешанным выражением мучительной тоски и явной гордости. Эти неподдельные чувства, возникшие в душе илота при виде мальчика, заставили его позабыть свою роль и обнаружить, что он каким-то чудом умудрился остаться трезвым.

Однако от взоров посторонних не укрылось то, что Аристон внезапно замер и долго, пристально смотрел на илота. Симоей, считавший себя великим музыкантом и певцом, сделал паузу в грубой и непристойной застольной песне собственного сочинения и тоже уставился на илота.

- Этот паршивец не пьян! - завопил Симоей. - Правда, Аристон?

Аристон пожал плечами. Он ни в чем не желал соглашаться с Симоеем.

- Откуда мне знать? - сказал он. - Я же не сижу у него в животе и не могу измерить, сколько там вина!

Симоей осклабился. Ему вдруг представилась прекрасная возможность поиздеваться над Аристоном. И он не преминул ею воспользоваться. Дело в том, что всего неделю назад, возлежа на пышной, приятной на ощупь груди Иода-мы и чувствуя, как ее стройные ноги, сжимавшие его мускулистую задницу, постепенно слабеют, он вырвал у рабыни признание, способное навеки уничтожить Аристона, смешать с грязью этого красивого золотоволосого юнца, который столько лет подряд пренебрегал любовью, горевшей в большом, неуклюжем теле Симоея. И даже не хотел подарить ему мимолетного поцелуя или случайной ласки, которых Симоею удавалось добиться от более красивого, но не столь волнующего Лизандра.

- Да, Аристон, ты прав! - захохотал он. - Ты не сидишь у него в животе. Сейчас не сидишь. Но вполне может статься, ты все же имеешь отношение к этому илоту. Вернее, к семени, что дало тебе жизнь!

Застольная болтовня тут же стихла. Певцы умолкли на полуслове. Даже самые несдержанные подумали, что Симоей зашел слишком далеко. За такое оскорбление Аристон имел полное право его убить. Если сможет. В этом-то вся и загвоздка!

А Симоей не успокаивался. Он громоздил оскорбление на оскорбление, не оставляя никаких недомолвок.

- Эй! Илот! - воскликнул он. - Ты ведь бог Дионис в человеческом обличье, не так ли? Ты явился навестить сына, которого прижил с красивейшей из своих прислужниц? Ибо, друзья и возлюбленные, нам следует благочестиво пасть ниц перед златокудрым Аристоном! Он, скромник, конечно, будет отрицать, но всему миру известно, что он сын бога!

- Симоей! - прошептал Аристон.

- А как еще ты это объяснишь, Аристон? У тебя неземная красота. Разве ты не родился на тридцать седьмой год после битвы при Фермопилах? А где был в тот год великий Теламон, о мои друзья и возлюбленные? А спустя тридцать шесть лет после той же битвы? Вы не помните, откуда он вернулся всего за две недели до того, как прекрасный Аристон появился на свет?

- Симоей, - голоса Аристона было почти не слышно.

- Два года не видел домашнего очага великий Теламон. Неосмотрительно, не правда ли, возлюбленные мои? Или, напротив, очень даже мудро. Как еще мог пожилой, уже тогда пожилой человек, иссиня-черные волосы и борода которого покрылись инеем, стать отцом такого славного, златокудрого красавца? Прелестная Алкмена... Дионис свидетель, она и сейчас привлекательна, и будь я ее сыном, то вполне мог бы впасть в грех Эдипа... прелестная Алкмена вдруг потеряла покой. Да, о сын вечно воскресающего бога? А посему она, твоя прелестная, покинутая мужем мать, устремилась в горы, чтобы присоединиться к менадам, и там...

Аристон рывком сдернул с себя хитон, порвав его на левом плече фибулой, специальной булавкой. Веревочный пояс, которым он обвязывал талию, был затянут слабо и тут же упал к его ногам. Белый хитон соскользнул на пол. Совершенно голый, как полагалось при рукопашном бое, Аристон двинулся на Симоея.

Тот ухмыльнулся и тоже скинул короткую тунику. Задира стал в борцовскую стойку, его могучие руки напоминали теперь медвежьи лапы, они готовы были разорвать, растерзать Аристона.

- Ну, иди сюда, златокудрый красавчик! Иди, мой любимый! - пробасил Симоей. - Я тебя обихожу, как бог, пастух или даже этот вонючий раб обратите внимание, волосы у него рыжие, а глаза голубые! - обиходил твою матушку. Иди, я решу, куда тебе воткнуть мой могучий клинок: в рот или еще куда-нибудь. Позволь доставить тебе удовольствие, златокудрый Аристон, сын бога или бог знает кого!

Гнев Аристона был ужасен, но ужаснее всего оказалось то, что юноша сохранял полнейшее хладнокровие. Он к тому времени пережил столько страшного... сцены, прошедшие перед его глазами, звуки и даже запахи уже утратили свое название, стали неизъяснимыми, и, если бы кто-нибудь попросил его рассказать, что случилось с Фриной, описать, как женщины Парнона лишили ее жизни, у Аристона перехватило бы горло, его дыхание прервалось бы и кровь вперемешку с желчью хлынула бы из желудка, раздираемого тоской и ужасом, подступила бы к горлу и не дала бы юноше произнести ни слова. Оскорбления были ему теперь нипочем. Разум, чувства и душа Аристона то ли онемели, то ли покрылись защитной броней и стали неуязвимыми для отчаяния, ярости или боли.

"Если схлестнуться с этим быком, он меня покалечит, - подумал Аристон. Рассудок его был ясен, как ледяные воды горного ручья. - Однако я гораздо проворней Симоея, и если..."

- Помоги мне, Арес! - взмолился он во всеуслышание. - Тебе, о могучий бог войны, я посвящаю сию кровавую жертву. Мы сражаемся насмерть, Симоей! Ты слышишь меня? Насмерть!

Огромный Симоей слегка побледнел, услышав это. А когда ответил, его низкий голос заметно дрожал:

- Да будет так, божественный или человеческий ублюдок! Бьемся насмерть!

Он ринулся вперед, этакий бычище, груда смуглых потных мышц, несущаяся... в пустоту. Ибо Аристона там уже не было. С какой-то удивительной грацией, словно танцуя, он отпрыгнул в сторону. А когда Симоей пролетел мимо него, Аристон встал на цыпочки, сцепил руки в один кулак и со всей силы обрушил его на бычий загривок противника. Симоей рухнул на стол, превратив его в кучу дров. Лежа на полу, он тупо уставился в одну точку. Когда же встал, его огромный живот был заляпан остатками яств, а изо рта и носа текла кровь.

Мальчики издали оглушительный вопль. Ведь почти все они побывали в лапах Симоея. Они терпели его только потому, что до сих пор никто не мог победить огромного, сильного наглеца. Но, увидев его окровавленным, поверженным, заметив, что колени врага дрожат, они уподобились стае волков, воющих от радости при одной лишь мысли об убийстве.

Аристон улыбнулся, его лицо приняло жестокое выражение. Жестокое, как сама смерть. Он попятился, отскакивая от Симоея. С такой скоростью большинство его товарищей были способны бежать вперед, но не назад. Ударившись, наконец, спиной о стену, Аристон отпрыгнул и полетел вперед, словно камень, выпущенный из пращи. Но даже в полете, когда его золотистое тело мчалось вперед, он видел краем глаза, как умеет опытный боец, который может поплатиться за свою оплошность жизнью, если не будет обозревать все поле боя... так вот, краем глаза Аристон видел, что трое илотов валяются, словно скоты, на полу, а рыжеволосый раб встал в полный рост и с интересом и тревогой следит за развязкой. А потом Аристон вдруг оторвался от пола и взлетел, будто на крыльях. Он летел горизонтально, вперед ногами, и со страшной силой ударил Симоея в лицо жесткими пятками. Послышался неприятный хруст лицевых костей, и богатырское тело Симоея с влажным всхлипом ударилось о дальнюю стену. На мгновение он

застыл, точно пригвожденный к стене, а затем медленно осел, растопырив ноги и осоловело глядя перед собой.

- Клянусь Гераклом! - рассмеялся Лизандр. - Ты неверно назвал его отца, о Симоей! Это явно Титан или даже сам великий Зевс в шкуре льва! Что это ты ослабел, невежа? Поднимайся скорее и - в бой!

Симоей оперся руками о пол и попытался встать. Аристон замер в середине зала и наблюдал за ним. Когда наконец жирный грубиян с огромным трудом поднялся, еле держась на ногах, Аристон снова взмыл в воздух, и его прекрасное юное тело, словно снаряд, помчалось на Симоея. На сей раз вперед головой. Точно разъяренный баран, он боднул Симоея в толстое брюхо. Затем отскочил и увидел, что Симоей согнулся и принес в жертву мрачным хтоническим богам все, что успел съесть и выпить за целый день.

Однако бодался Аристон напрасно. Он позабыл про камень периэков, рассекший ему череп. Рана открылась, и из нее хлынула кровь, которая залила медно-золотистые волосы Аристона и ручьями потекла на пол. Аристон зашатался, в глазах у него потемнело. Но он тряхнул головой, чтобы рассеять мглу, и снова ринулся на обидчика.

Он знал, что должен прикончить Симоея, пока тот не пришел в себя, а он, Аристон, окончательно не обессилел. И юноша молотил врага руками и ногами. Наконец Симоей снова свалился на пол под градом ударов, хлюпающие звуки которых заглушались звериным ревом зрителей.

Аристон высоко подпрыгнул и всем весом обрушился на широкую грудь Симоея. Даже несмотря на оглушительный рев, отчетливо послышался хруст ломающихся могучих ребер. Аристон снова подпрыгнул... Милосердие, жалость, гуманность, даже здравый смысл покинули его в этот момент. Когда снова раздался глухой, как бы деревянный, треск, соученики Аристона умолкли. Он отошел назад, измерил взглядом расстояние и с размаху ударил Симоея ногой в подбородок. Большая голова противника откинулась назад, но не так далеко, как хотелось Аристону. Толстая шея Симоея была еще цела. Аристон снова занес ногу, но чьи-то могучие руки вдруг цепко обхватили его. Он попытался вырваться из богатырских объятий, но не смог. Повернувшись в безмолвной ярости, он увидел рыжебородого илота.

Тот смотрел на него, нахмурив брови. Смотрел сурово. Словно имел над Аристоном какую-то власть.

- Во имя Ареса, довольно! - сказал он, и Аристону почудилось, будто Зевс метнул одну из своих молний. - Настоящий мужчина не опускается до убийства. Это ничем нельзя оправдать, даже оскорблением, нанесенным твоей благородной матери. А коли так, то остановись. Перестань бить копытом, точно дикий осел, и поработай головой. Если, конечно, в ней что-то есть, в чем я вообще-то сомневаюсь. Прекрати! Ты меня слышишь, Аристон? Прекрати!

- Отпусти меня! - прохрипел, задыхаясь от гнева, Аристон. - Убери свои вонючие руки, илот.

- Какие это руки, не тебе судить, меллиран, - мрачно произнес рыжебородый. - Но будь уверен, они не отпустят дикого осла, пока он не пообещает оставить в покое этого великовозрастного болвана. Ну, что скажешь?

Аристон посмотрел илоту в глаза. В нем было что-то необычное. Какая-то... властность. Царственность. Глубоко скрытая, сдерживаемая сила, которая тем не менее была способна потрясти целый город, если бы илот счел нужным раскрепостить ее.

- Ладно, - угрюмо пробурчал юноша. - Я обещаю.

Илот отпустил его и отступил назад.

А потом сказал звучным, по-южному мягким голосом:

- Ступай с миром, сын мой, ибо я боюсь, эта история причинит всем нам еще много хлопот...

И, словно подтверждая его слова, в зал ворвался педо-ном.

- Что здесь происходит? - завопил он. - Бессмертные боги! Кто это сделал? Кто убил...

- Беги, юноша, - сказал рыжебородый илот. Дом Теламона находился в четырех с половиной гиппи-конах от гимнасия, но Аристон знал, что туда сейчас лучше не соваться. Когда он выбежал в палестру, сторонний наблюдатель - окажись он в тот момент неподалеку - даже не заметил бы, что Аристон приостановился: настолько быстро он принял решение. Почти наверняка на него повлиял опыт, приобретенный в пещере, когда Аристон совершал побег из периэкского плена. Он так быстро взвесил в уме

все "за" и "против", что это вполне можно было назвать озарением. Аристон сразу понял, что, как бы стремительно он ни бежал, ему не удастся моментально скрыться из виду, так как земля Лаконики плоская, словно блюдце. И не успеет он добраться до гор, как конная стража догонит его и свалит с ног. Нет, нужно было либо растаять в воздухе, либо провалиться сквозь землю. А поскольку ни то ни другое не представлялось возможным, Аристон выбрал более приемлемый вариант: слегка изменил маршрут и стремглав помчался влево, пока не добежал до берега Эврота, который находился от силы в десяти родах от палестры, и нырнул в тихие воды реки. Вода была по-прежнему ледяная, но это Аристона не тревожило. Главное, что пловец не оставляет следов, запаха на воде тоже не сохраняется, так что даже с собаками его не найти ион действительно может исчезнуть... Разумеется, при соблюдении некоторых условий.

Конечно, Аристон шел на риск, ведьбегун всегда обгонит пловца. Но он справедливо рассчитывал на то, что погоня начнется не сразу. Он надеялся, что сперва педоном учинит мальчикам допрос, а они, не привыкшие свидетельствовать по делу об убийстве, от потрясения онемеют. А самое важное, он знал, что рыжебородый илот, скорее всего, встанет на пути преследователей, загородив им проход. Аристон понятия не имел, откуда взялась эта уверенность, но не сомневался, что так оно и будет. А следовательно, нужно успеть отплыть на почтительное расстояние от школы, пока ребята не выбежали в палестру и не принялись озираться по сторонам, высматривая, куда он побежал.

"В эту сторону, - с мрачной радостью подумал Аристон, - им, правда, не придет в голову взглянуть. Но чтобы действовать наверняка..."

Он набрал в легкие воздуха и нырнул. А когда открыл глаза, то очутился в мрачной глубине вод. Аристон проворно поплыл, оставляя после себя полосу радужных пузырьков. Он плыл под водой, пока не почувствовал, что легкие вот-вот лопнут. Но даже потом терпел еще некоторое время. Вынырнув наконец на поверхность, он очутился возле противоположного берега, и высокие камыши скрыли его голову.

Погони все еще не было. Аристон проплыл под водой примерно четверть гиппикона. Он полежал на спине, пока

его дыхание не восстановилось, а затем снова нырнул, поплыл под водой, вынырнул и повторил это еще и еще раз, пока не добрался до большой излучины и школа не скрылась из виду.

Однако он успел услышать, как мальчики выскочили на палестры, выкрикивая его имя. Но понимая, что они его все равно не увидят, не стал нырять. Вместо этого он решительно поплыл вперед, рассекая воду плавно, с силой и без единого звука, почти без единого всплеска. Аристон быстро перебирал ногами и стремительно удалялся от гимнасия. Юный спартанец был так прекрасно натренирован, что, выбравшись на берег в шести гиппиконах от школы, он даже не запыхался.

Но Аристон знал, что беды его не кончились. Он считал, что убил Симоея, в чем почти не раскаивался... так, чуть-чуть. А коли он убил врага, то его жизнь теперь под угрозой. Отец и братья Симоея обязаны будут во имя чести семьи отомстить за его смерть, хотя вообще-то большинство современных спартанцев уже оставляют подобное на усмотрение властей. А впрочем, все едино! Отчим наверняка должен будет проголосовать за смертный приговор тому, кого окружающие считают его сыном: ведь Теламону нужно продемонстрировать свою беспристрастность и справедливость суда старейшин. Это ясно как божий день.

Аристон улыбнулся своим мыслям.

- Вот она, вторая возможность убить меня. Не так ли, отец? пробормотал он. - И на сей раз дядя Толстопуз тебя не остановит. Какая прекрасная возможность, да? Ты навеки избавишься от ненавистного лица, при виде которого у тебя начинает ныть лоб... Хотя, сколько бы мужчины ни возмущались, такие вещи, по словам дяди Ипполита, всегда бывают неслучайно. Всегда заслуженно. Ладно, чему быть - того не миновать. Я человек конченый. А пока... пока я еще не переплыл Стикс, мне нужно сделать кое-какие дела, геронт Теламон, военачальник Теламон... даже можно сказать, земледелец Теламон, ибо ты растишь урожай, посеянный другим! Так-так... погоди, дай подумать...

Ферма. Там есть амбары и стога сена, где можно спрятаться. Хотя бы до ночи. А затем...

Аристон отошел от берега и храбро устремился вперед.

Через десять минут впереди показались низкие каменные строения фермы.

Когда Аристон покинул свое убежище, было уже темно. Он шел, не боясь встречи с преследователями. За долгие годы юноша здорово поднаторел в искусстве воровства. Сейчас он уже был одет. Его крепкое юное тело было прикрыто шерстяным, великолепно расшитым хитоном, а на плечах красовалась хламида, накидка, в которой ему будет не страшен ночной холод. Свинцовые грузики, пришитые к четырем углам короткой всаднической накидки, дабы ее не сдувало ветром, ласково постукивали Аристона по груди и спине. Но самой главной деталью краденого костюма, благодаря которой соученики Аристона или городская стража прошли бы мимо, даже не взглянув во второй раз на юношу, была шляпа, широкополый петасос, любимый головной убор земледельцев и путешественников. Шляпа служила Аристону прекрасной маскировкой, ибо он всегда ходил с непокрытой головой; даже в младенчестве его волосы цвета меда ничем не прикрывались, несмотря на солнце, ветер или дождь.

Не забыл Аристон и про свой желудок. В мешке, перекинутом через плечо, лежал большой круглый хлеб, увесистая головка сыра и две-три пригоршни маслин. С такими запасами Аристон мог бы отправиться на край света. Но шел он сейчас гораздо ближе: к дому своего ненастоящего отца. Шел, чтобы совершить еще одну кражу (или, если выражаться помягче, позаимствовать без разрешения кое-какие вещи, ведь вообще-то любое оружие или доспехи, которые он выкрадет из арсенала Теламона, когда-нибудь перейдут по наследству к нему).

Предаваясь подобным размышлениям. Аристон подошел к своему бывшему дому. Он знал, что красть надо быстро, поскольку воин и государственный муж Теламон скоро явится домой ночевать. Будучи стратегом, Теламон целыми днями обсуждал с другими полководцами планы ежегодного летнего нападения на земли и селения Аттики. Спартанцы совершали эти походы уже шесть лет и, как казалось Аристону, могли бы с тем же успехом делать это еще сто лет подряд. Кретины! Разве не понятно, что единственный способ победить афинян - это уничтожить их

флот? Пока крепкие стены соединяют Афины с портом Пи-рей, моряки будут прекрасно оборонять город и даже сытно кормить жителей. Что им до сожженных ферм, до срубленных оливковых и фиговых деревьев, до вытоптанного проса, ячменя, пшеницы и кончившихся съестных припасов? Это все детские забавы! Но, как всегда уверял Ипполит, сложнее всего заронить в голову спартанцев новую идею. Даже Геракл проиграл бы сию битву.

Хотя у Аристона не было времени, но он не мог уйти, не взглянув в последний раз на мать. Он считал, что после того как он осуществит задуманное, у него нет ни малейшего шанса остаться в живых. Разумеется, он матушке не покажется, ибо, если она его увидит, ему не уйти. Он прекрасно понимал, каким горем будет для матери его смерть, но не мог ничего поделать. Он был спартанцем и отчетливо осознавал свой долг: похоронить честь по чести останки той, что стала бы, если бы позволили Эринии и рок, его подругой жизни. Он должен сделать это, чтобы тень любимой обрела покой. Тем самым он за нее отомстит. Мать, конечно, будет долго и горько плакать, но таков удел женщин, а удел мужчин - сражаться и умирать. Клото уже спряла тонкую нить его жизни, Лахесис отмерила ее, а ужасная Атропос стояла с ножницами наготове, чтобы в любую минуту перерезать эту нить. Да будет так! Но сперва...

Аристон обогнул дом, который, как и все спартанские дома, был маленьким, простым и довольно грязным, и добрался до окна гинекеи, женской половины. И тут же услышал голос Ипполита. Как брат Алкмены, он имел право приходить к ней в комнату для приема гостей. Если бы то же самое сделал человек, не связанный с ней кровными узами, он бы немедленно расстался с жизнью.

- Так что когда он явится домой, - озабоченно говорил Ипполит, - вели ему прийти с повинной. В худшем случае его ждет порка и несколько месяцев тюрьмы. Этот бык-переросток не умрет, хотя, должен заметить, сестрица, заслуги Аристона тут нет. Зевс свидетель, твой драгоценный сынок изо всех сил старался его убить. Между прочим, он защищал тебя, Алкмена... да простит тебе Афина отсутствие мозгов!

- Меня? - услышал Аристон тихий, ясный голос матери. Как всегда он был удивительно спокойным.

- Да! - отрезал Ипполит. - Похоже, юный балбес решил преподать всей школе урок элементарной арифметики: сложения и вычитания, доказывая, что два года - это двадцать четыре месяца, а с момента зачатия младенца до его рождения проходит всего девять и что если мужчина, даже великий стратег, отлученный в связи с важными государственными делами от ложа жены на два долгих года, возвращается и видит жену на сносях, готовую разродиться младенцем мужского пола, это означает одно: ему, так сказать, помогли в исполнении супружеских обязанностей, а по-простому, украсили его многодумный лоб парой рогов.

- Ох! - грустно вздохнула Алкмена. - Но почему Аристон не объяснил им, кто его отец? Ведь моя честь осталась незапятнанной.

- Козлы и сатиры! - рявкнул Ипполит. - Послушай, о самая тупая из ослиц! Ты отправилась в горы, хотя в любом полисе Эллады оргиастические ритуалы давно запрещены и на всей нашей земле не найдется города-государства, где уже сто лет или больше не чествовали бы Диониса, устраивая торжественные процессии, во время которых танцуют, поют, показывают представления - короче, ведут себя разумно и культурно. А ты, моя непорочная, прекрасная сестрица, отданная в жены зануде, который, однако же, вполне достойный человек, ты, повторяю, удрала из дома, потащилась в горы, связалась с менадами, участвовала в пьяных вакхических оргиях, которые способны вогнать в краску самую распоследнюю шлюху из порта Пирей, любую из тех бедных оборванных потаскух, чьи ласки можно купить на всю ночь за один-единственный обол... И, весело проведя время, ты вернулась с улыбкой святоши на глупом лице, твердо вознамерившись сообщить несчастному Тела-мону, что рога, увенчивающие его лоб, появились стараниями и милостью бога! Что ублюдок, которого ты носишь в животе...

- Ипполит! - воскликнула Алкмена.

- Я думаю, это отпрыск какого-нибудь пастуха с фаллосом побольше, чем у самого Приапа. Когда он увидел, что ты, мертвецки пьяная, лежишь на спине, он не преминул задрать твой хитон до пупка, раздвинуть тебе ноги и приняться за дело. Не корю его. Кто бы на его месте поступил

иначе? Пойми, глупышка Алкмена, никто еще не представил доказательств существования богов! Во всяком случае, доказательств, которые могли бы убедить людей с мозгами, способных, отправляя свои естественные нужды, не упасть в выгребную яму. Я уж не говорю, что у богов, похоже, нет иных занятий, кроме как ежесекундно брюхатить всяких дурочек! Так что, может, хватит издеваться над моим разумом, сестра? Нам надо поговорить о гораздо более важных вещах. Аристон в беде! В страшной беде. Этот жирный бездельник мог помереть, и тогда...

- Он не умрет, - спокойно возразила Алкмена, - потому что никакое зло не может коснуться моего золотого мальчика. Его жизнь всегда в безопасности. Мне это обещал его отец, божественный Дионис...

- Эрос и Афродита! - Ипполит задрал вверх свое круглое, точно полная луна, лицо, поросшее редкой бороден-кой. - Теперь она заявит, что ВИДЕЛА бога! В том, что ты его чувствовала, я не сомневаюсь, он сладострастно на тебя накинулся, но видеть?! Ну, говори!

- Я его видела, но смутно, - прошептала Алкмена. - Я, как ты верно сказал, брат, была не в себе из-за выпитого вина. Но я помню, что он был могучим, с головой, точно лес, горящий в засуху, и с глазами, подобными летнему небу. Он был очень ласков со мной, хотя я мало что помню.

- Ему повезло, и он ушел домой целым и невредимым. Я бы никогда не потащился в горы! Я этого не могу понять, хоть убей! Клянусь Плутоном-Аидом, владыкой Тартара, и трехглавым Цербером, воющим перед входом! Почему тебе взбрело в голову так нализаться и скакать по горам с дикими бабами, которые ходят в чем мать родила? И еще вопить и танцевать, увив волосы виноградными лозами? Если бы какой-нибудь бедолага попался на пути этой безумной стаи гарпий, они разорвали бы его в клочки и ты бы наверняка к ним присоединилась. А потом - о какой милый, очаровательный обычай! - вы бы вкусили его плоть и выпили бы кровь! Бр-р... Я не люблю каннибализма, сестрица, даже если он принимает форму самого что ни на есть священного ритуала. А ты... Постой-ка, я понял! Вот как все было. Ты выпила больше остальных и решила спасти горемыку от

своих диких сестриц... А потом нашла, что парень хорош собой. Да, Алкмена? И...

- У тебя, Ипполит, - резко оборвала его мать Аристона, - на уме всегда только дурное. Ты что, никогда не видел моего сыночка?

- О да, и Аполлон - свидетель, он прекрасен. Временами я должен напоминать себе, что он мой племянник.

- Любитель мальчиков! - презрительно фыркнула Алкмена.

- А что плохого в мальчиках? - довольно разумно возразил Ипполит. - Они никогда не явятся домой с огромным пузом, словно они проглотили подросшего поросенка, и не "осчастливят" человека, вынудив его растить плод чужих наслаждений. Но хватит об ерунде! Если у тебя недостает ума, чтобы побеспокоиться об Аристоне, я...

- Бедный Ипполит! - ласково сказала Алкмена. - Ты не понимаешь. Мой ум не мал, просто вера моя велика. Не спорь, поверь мне на слово! Никакое горе не коснется Аристона. Его отец, бог...

Аристон отпрянул от окна.

Никакое горе не коснется меня, матушка? Душа его возрыдала. Всего дважды взойдет солнце, и мы увидим, что станется с твоей безумной верой. Где был мой отец-бог, когда Ликотея, словно волчица, грызла горло Фрины? Где он был, когда они полосовали ножами эту нежную плоть, разрезали ее на куски?.. О мама, мама, ты ребенок! А я смотрел, как мою собственную плоть - ибо Фрина была со мной единым целым - разрезали, словно тушу козла, и бросили псам... А сейчас...

Он повернулся и пошел туда, где хранилось военное снаряжение его ненастоящего отца.

Глава IV

Аристон глядел на оружие стратега. И не мог решить, что лучше взять: обычное, обильно смазанное оружие, которое Теламон брал, отправляясь на войну с афинянами, или праздничные доспехи, те, что он приберегал для военных парадов и прочих церемоний. Доспехи манили его больше, потому что были покрыты искусными узорами. Шлем, щит и панцирь были с двух сторон богато инкрустированы золотом. На орнаменте изображались сцены сражений и портреты богов. На поле брани стратег никогда не надевал эти доспехи. Мало того, что они привлекали внимание всех вражеских лучников и пращников, они имели еще один ужасный недостаток: по обычной, гладкой поверхности простого щита копья и стрелы скользили, не причиняя воину никакого вреда, а в такой узорчатый щит непременно вонзались.

Но Аристон все же подумал, что в тех необычайных обстоятельствах, в которых он оказался, роскошное снаряжение может очень даже пригодиться. Юноша представил себе, как он будет выглядеть в ослепительно сверкающем золоте и полированном серебре, с гребнем из крашеного конского волоса, покачивающимся на шлеме, со щитом на плече и копьем в руке, с коротким обоюдоострым клинком, какие спартанцы носили на правом боку, и с небольшим

кинжалом на левом. Он появится, как один из героев, воспетых слепым поэтом в его великих творениях. Да нет, какой герой?! В доспехах Теламона он вполне может показаться доверчивым селянам величественным юным богом. Да-да, это как раз то, что ему нужно: он должен выполнить свою миссию один, но все равно имеет смысл заручиться хоть какой-нибудь поддержкой, и в данном случае его невидимыми союзниками окажутся суеверия и страхи периэ

ков.

Размышляя таким образом, Аристон нагнулся, чтобы

поднять доспехи... и замер потрясенный. Они были чудовищно тяжелы. Он оценил их вес по меньшей мере в два таланта. Можно представить, в каком состоянии он прибудет в селение Парной, если ему придется тащить на себе в горы такую груду ненужного, разукрашенного железа...

Значит, взять обычное оружие? Но это сразу вернуло Аристона с небес на землю. Его богатый опыт обращения с боевым оружием тут же напомнил ему, как ныли его ноги после суточного марш-броска... И мало-помалу время начало милосердно затягивать патиной невыразимо жуткие подробности смерти Фрины рассудок всегда так старается защититься, - ив душе Аристона исподволь, тихо и упрямо зарождалась надежда. Он хотел похоронить кости Фрины, как положено, хотел отомстить за нее, но при этом остаться в живых. Под железной броней он будет неповоротлив, словно черепаха в своем панцире. Периэки окружат его и

забьют камнями.

Поэтому Аристон отказался от божественного обличья и приготовился сражаться и бежать, как простой смертный. Он взял меч, кинжал, связку дротиков, длинный плащ и ничего больше. И в таком вооружении отправился сражаться с полчищами врагов, надеясь, во-первых, перехитрить их, во-вторых, обогнать и, уж в самом крайнем случае, умереть. Ибо Фрина пробудила в его душе бурю неистовых любовных чувств. Вернее, они уже к тому времени пробудились, но благодаря ей направились в естественное русло. Аристон понял, что хотя мужчины без конца злословят о женщинах, те могут быть обворожительными. Разумеется, конченого человека, уже распростившегося с жизнью, не тянет к девушкам. А Аристон уже подумывал о том, что он, конечно,

воздаст Фрине последние почести и будет всегда скорбеть о ней, храня память о бедняжке в самом сокровенном уголке своего сердца, но, похоже, он недолго останется ей верен. Он молод и жив, хотя и очень горюет. И имеет право на радость... когда-нибудь потом, в будущем.

Обуреваемый смутными, противоречивыми юношескими мечтаниями. Аристон замешкался. Покидая дом, он поспешил юркнуть в проулок, чтобы не столкнуться со взрослыми мужчинами, стратегами и простыми гоплитами, которые освещали Теламону путь домой. Аристон вжался в стену и стоял, трепеща, пока они не прошли мимо. Затем он кинулся бежать, и расстояние между ним и целью стремительно сокращалось.

Аристон пересек в темноте долину Лаконики, добрался до подножия Парнона и начал карабкаться вверх. Однако драка, плавание и бег порядком утомили его. Аристон понимал, что глупо являться в селение совершенно обессиленным. Ему не пришло в голову, что еще глупее явиться туда средь бела дня - а именно так должно было случиться, заночуй он на полпути. Он остановился, хорошенько закутался в украденный длиннополый плащ, чтобы укрыться от холодного горного ветра, и улегся в маленькой расщелине. Лежа там, Аристон окропил землю вином, воздав жертву богам, съел маленький кусочек козьего сыра и хлеба, закусил парой маслин и, закрыв глаза, попытался заснуть.

Но сон не шел. Мысли и воспоминания терзали Аристона , он мучился бессонницей. Задремал он почти перед самым появлением розовоперстой Эос, богини зари, когда колесница Фаэтона уже была готова появиться на восточном небосклоне, пролагая путь Гелиосу, их славному брату-солнцу. Но через час юноша проснулся: пробуждающееся солнце било ему прямо в глаза. Он решил, что это доброе предзнаменование: неизлечимая страсть Эос к юношам была общеизвестна. Может, она будет благосклонна к нему?

Через несколько часов, стоя на высокой горной тропе - тропе теней и демонов, по которой за последние двадцать с лишним лет прошел только он один, - Аристон снова глядел

на лежавшее внизу селение. Из-под притолок всех домишек курился дымок, но никого не было видно, кроме мальчика, который пас нескольких коз на краю лужайки, поросшей травой.

Аристон заметил белые кости Фрины, наполовину скрытые травой. Но ее черепа не обнаружил. Ни следа хрупкого маленького шарика, в котором при жизни таились мечты, надежды и нежные мысли. Только длинные берцовые кости, переломанные ребра, полукружья тазовых костей, под защитой которых, если бы деревенские гарпии не убили Фри-ну, могла бы начаться жизнь нерожденного бога. Да-да, божественная жизнь зародилась бы в этом нежном лоне. И мечтать, думать об этом вовсе не было кощунством, ибо какое другое существо могло родиться от столь великой любви, которую питала к нему Фрина?

Прежде чем повернуть назад. Аристон хорошенько запомнил, где лежит каждая кость. Наконец-то он осознал, что попытаться осуществить задуманное днем равносильно самоубийству, и намеревался собрать кости Фрины после наступления темноты. Однако отсутствие черепа его тревожило. Плоть человека в любом случае превращается в ничто, но какой прок от обряда, совершаемого над костями, ежели не хватает такой жизненно важной детали?

И еще. За свое преступление Ликотея должна умереть. Аристон очень сожалел, что остальные злобные гарпии избегнут наказания, но понимал, что ничего поделать нельзя. Да и потом, если рассуждать хладнокровно, они были лишь орудиями в руках преступницы, она же их ввела в заблуждение, обманула. А по обычаям периэков двойное убийство каралось именно такой смертью, если не хуже. А вот волчица прекрасно сознавала, что делает. И для этого не существовало никаких объяснений или оправданий. Бессмертные боги, как же она хорошо все продумала! Она явно кралась за ними по извилистому подземному лабиринту, шла по их следу, словно настоящая волчица. Только река остановила ее, без сомнения, она боялась воды, поскольку не умела плавать. А на берегу...

Она нашла одежду Фрины. Взяла ее и вернулась обратно, ко входу в пещеру. Там она нагнулась и обмакнула белую, тонкую ткань, прикрывавшую невинную, целомуд

ренную, нежную Фрину, в загустевавшую, кошмарную лу жу мужниной и Аргусовой крови. А затем использовала это как доказательство, чтобы убедить приемных дочерей Эри-ний, женщин Парнона, что Фрина...

- Готовь свою лодку, Харон! - тихо дал зарок Аристон. - Клянусь твоим повелителем, мрачным Аидом, тебе будет кого переправить сегодня через Стикс!

Но, сидя у костра возле дальнего входа в пещеру, Аристон осознал, что выполнить обещание нелегко. Он ведь понятия не имел, где, в какой хижине жил Эпидавр. Мало того, что нужно отыскать череп бедняжки Фрины, так еще придется красться от окошка к окошку, высматривая среди спящих Ликотею... Это было маловероятно. А попросту говоря, невозможно.

Погруженный в тягостные раздумья Аристон сидел у костра. Ему не без оснований казалось, что боги задали ему столько работы, сколько не задавали даже великому Гераклу. Если бы только найти способ... способ...

Внезапно он вскочил на ноги: его осенило! Он понял, что нужный способ не только существует, но и что он относительно прост. Сейчас примерно полдень. Мужчины придут пообедать со своих каменистых полей и пастбищ, где они пасут коз. Насколько было известно Аристону, все мужчины в селении были женаты. Значит, одна из хижин, в которую - поскольку Аргус мертв - не войдет мужчина, будет хижиной Востроглазого, а другая - никем не оплаканного Эпидавра. Его дом тоже еще явно пустует, ибо, во-первых, в селении больше нет мужчин брачного возраста, а, во-вторых, Ликотея еще не кончила носить траур.

Аристон вышел из пещеры и снова поднялся по тропинке. Оттуда, с высоты, он взглянул на селение. Эос, Артемида и Афина благоволили к нему: Аристон увидел саму Ликотею, которая величественно шла через площадь. Покраснев от стыда, Аристон неожиданно осознал, что волчица демонически притягательна. Разглядев при дневном свете ее лицо, уже не опухшее и без синяков, Аристон подумал, что, наверно, возлечь с ней - огромное блаженство, тем более что она, как всегда, была чистой.

И тут же стыд, подобно когтистому грифу, начал разди

рать Аристона. Думать такое о женщине, растерзавшей Фрину! О той, что вонзила свои зубы в...

Однако кое-кто тоже разделял его восторги. Ибо когда Ликотея проходила по улице, великан Панкрат поспешно выскочил из своего дома и подбежал к ней. Конечно, с такой высоты Аристон не мог слышать, о чем они говорили, но по выражению лица и жестам Ликотеи было понятно, что она ругает Панкрата за дерзость. Панкрат только рассмеялся в ответ на ее слова, привлек ее к себе и шлепнул по заду. Сверкнуло лезвие ножа. Великан отшатнулся и поднес руку к лицу. Потом отдернул - рука оказалась вся в крови. Ликотея располосовала ему лицо от уха до подбородка. Длинная косматая борода Панкрата тут же стала красной.

Аристон увидел, как Ликотея улыбнулась и ее сладострастные губы произнесли какие-то слова. Аристон догадался, что она сказала:

- В следующий раз это будет твоя мерзкая глотка, похотливый козел!

Ликотея отвернулась от богатыря, еле стоявшего на ногах, и пошла через площадь к дому. Аристон хорошенько заприметил ее хижину.

День тянулся целую вечность. А первые несколько часов после наступления темноты - и того дольше. Но юноша запасся терпением. Он был уверен, что периэки, как все деревенские жители, ложатся спать рано, но ждал, пока они заснут покрепче и можно будет спокойно выйти на площадь, чтобы собрать кости бедняжки Фрины.

Наконец юноша понял, что пора. Он не знал, благодарить ли ему богов за то, что на небе серебрилась полная луна- Конечно, это существенно облегчит поиски. Но, с другой стороны, он окажется в более уязвимом положении, если ему придется сражаться с врагами.

"Но поделать все равно ничего нельзя, - подумал Аристон. - Великая Афина, я молю тебя о помощи, ибо Фрина целомудренна и прекрасна. И тебя, о божественная Афро-дита, тоже умоляю, ведь клянусь душой, я любил Фрину. Тебя же, мой отец Дионис, вечно воскресающий бог, я прошу, чтобы ты разрешил мне с честью окончить мой жизненный путь. А тебя, бессмертный Арес, молю о храб

рости, дабы я мог отважно биться и, если будет нужно, пасть смертью храбрых".

Молясь, Аристон принес в жертву богам оставшееся вино. А затем взял оружие и двинулся в путь.

Началось все удачно. Даже слишком, и это могло бы послужить Аристону предупреждением. Все так прекрасно складывалось, что странным образом напоминало трюк, широко использовавшийся в плохих пьесах, которые горе-драматурги выставляли на суд зрителей во время дионисийских празднеств. Чтобы помочь актерам-гиппокритам - и, к слову сказать, самим себе выпутаться из закрученной драматической интриги, они ставили за сценой скрипучую машину, она изображала то храм, то дворец, то хижину пастуха. Иногда машину водружали и на более видном месте, за орхестой, на площадке, где танцевал хор, и оттуда на вполне зримых веревках появлялся бог, дабы сотворить чудо и устранить все неприятности.

Луна высвечивала кости Фрины, они мягко поблескивали, словно жемчуг. Аристон собрал их, борясь с тошнотой, ибо ни голодным, вечно недоедавшим псам, ни воронам, ни целому рою насекомых не удалось очистить кости полностью. Там и тут Аристону попадались на глаза затвердевшие куски красно-черного мяса. Плоть от плоти его - ив таком виде! Вдобавок от костей исходил слабый запах гниения, сладковатый и тошнотворный; ни один человек не в силах его вынести. Но Аристон упорно терпел мучительную пытку. Он нежно обернул кости возлюбленной своим плащом, собрав все или почти все.

Кроме черепа. Аристон отошел в сторону и поискал там. Ни следа, ни малейшего следа! А ведь череп должен был бы первым броситься ему в глаза! Однако...

И тут Аристону неожиданно показалось, будто актер, играющий бога в какой-нибудь драме, съехал к нему вниз на веревках. Ибо, оглянувшись, он увидел свет, струившийся из окна какого-то дома. У Аристона перехватило дыхание. Но он очень хорошо запомнил местоположение этой хижины и не мог ошибиться. Свет горел в доме Ликотеи!

Аристон осторожно подкрался к двери. Положил у порога свою жуткую ношу. Выбрал один из дротиков, а остальные

67

положил рядом с костями Фрины. Затем Аристон слегка вытянул из ножен меч и, приготовившись к нападению, начал подкрадываться к окну. Но не успел добраться до него, как услышал голос Ликотеи.

- Значит, ты так решил мне отомстить, Панкрат? - спрашивала Ликотея легким, игривым, насмешливым тоном. - Ты считаешь, что за эту царапину я должна тебе отдаться? А что говорит по этому поводу твоя драгоценная Стеропа?

Затем до Аристона донесся бас Панкрата, похожий на рев быка. Он сказал нечто такое, что невозможно привести дословно, но смысл его высказывания сводился к тому, что с его женой Стеропой следовало бы проделать нечто не очень приличное или, в крайнем случае, она может сделать это сама.

Ликотея звонко, весело рассмеялась.

- Но, дорогой Панкрат, - промурлыкала она, - именно это ты и обещал проделывать с ней каждую ночь, когда приносил брачные жертвы богам. А коли так, то иди к ней! И не говори, что вспахивать и боронить поле упрямой Сте-ропы - скучное занятие! Зевс свидетель, у тебя полно детей! Зачем тебе я?

- Зачем? - прогрохотал в ответ Панкрат. - Я же говорил тебе, что весь горю! И не потому, что ты слегка поцарапала мне щеку, а потому, что ты самый лакомый кусочек, который только может перепасть мужчине. Так что будь умницей, Лико. Кто об этом узнает? Я не хочу быть с тобой грубым, но...

- А если ты надуешь мне брюхо своим приапическим инструментом? сказала Ликотея.

- Да ладно тебе, Лико, ты семь лет была замужем за Косматым и...

- Но ты ведь не Эпидавр, могучий Панкрат. Он был тайным любителем мальчиков. И почти не прикасался ко мне, а ты...

Теперь Аристон видел их обоих. Ликотея стояла спиной к окну. Она была совершенно голой - вероятно, она всегда спала без одежды. Пряча от Панкрата обнаженное тело, Ликотея прижимала к груди длинное одеяло. Но Аристон

отлично видел ее со спины. И нашел, что у нее великолепная фигура.

Внезапно Ликотея расхохоталась. Хрипло и визгливо.

- Ладно, - сказала она. - Не стоит из-за этого драться, да? И вообще, что мне защищать? Память о том, что я потеряла в двенадцать лет с рабом в лавке моего отца? Мне это запомнилось только потому, что болван разодрал мне внутри все и у меня потом кровь шла целый месяц. Но у тебя, безобразное чудовище, пожалуй, хватит здоровья, чтобы... чтобы удовлетворить мой аппетит. Хотя я в этом сомневаюсь. Такое никому не под силу. Тут нужно целое войско. Хочешь сперва выпить вина? Я сама его приготовила. Вакх свидетель, оно очень крепкое и придаст крепость твоему клинку. Не улыбайся! Ты скоро поймешь, сколько сил нужно, чтобы оседлать и объездить волчицу Ликотею!

- Возвращайся побыстрее, девочка, - счастливо пробасил Панкрат и сел у порога. Ликотея ловко завернулась в одеяло и подошла к шкафу.

Аристон услышал тихое бульканье вина, но, что она делает, не видел. Когда Ликотея повернулась, одеяло соскользнуло на пол и она предстала во всей своей наготе. Ужасная стигийская нимфа с чашей в руках...

- Пей, Панкрат, - прошептала она, и ее голос за-змеился, словно гадюка. - Пей, о могучий и похотливый великан! Пей до дна... если посмеешь!

Аристон услышал, как Панкрат тяжело, прерывисто задышал. А потом издал долгий, душераздирающий вопль, будто человек, за которым гонятся тени умерших и демоны. Он вскочил и кинулся бежать, земля тряслась под его ногами. А вдогонку несся визгливый, хриплый смех Ликотеи. Казалось, кто-то с силой царапает щит мечом.

Аристон замер, глядя на Ликотею. Юноша сказал Фрине правду: он не раз видел обнаженных девушек. Живя в Спарте, нельзя было этого избежать. Во время религиозных празднеств девушки танцевали обнаженными, распевая девичьи песни, а затем выходили танцевать юноши, тоже без одежды. Они кружились под звуки флейт и лир. Но, глядя на Ликотею, Аристон осознал, что он никогда еще не видел такого... такого непристойного женского тела. Прежде чем

появиться обнаженными на людях, спартанские девушки тщательно сбривали все волосы на теле или выводили их смесью мышьяка и извести. И белые фигуры, двигающиеся, танцующие и раскачивающиеся из стороны в сторону под торжественную музыку, удивительно напоминали статуи и не возбуждали желания.

Но Ликотея - о Афродита и Эрос! - Ликотея была иной. Хотя на самом деле разница была крохотной: всего три курчавых иссиня-черных пятна волос, резко оттенявших белизну ее тела и превращавших его из нагого в голое. Козлоногий бог нарочно сохранил это, чтобы напомнить Аристону: женщина то же животное! Ее кровь тоже распаляется от желания. Она не ожившая статуя, покрытая перламутровой пылью. У статуи нет этих двух совершенно одинаковых темных кустиков, открывшихся взору Аристона, когда Ликотея подняла руки и начала пить из чаши...

Что? Вино, нектар или... кровь? Что могла она пить из этой чаши? Из ЭТОЙ чаши?

Аристону показалось, что внутри него кто-то вскрикнул. Пронзительно и визгливо, как менады, обезумевшие от напитка богов. Похоть разрывала его внутренности, сердце, не давала вздохнуть. Глаза застилала пелена.

Но затем взор Аристона прояснился. Он взмахнул дротиком и со всей силы метнул его. Но то ли Ликотея пошевелилась, то ли он поторопился, то ли какой-то насмешливый, ехидный бог отвел его руку. Вместо того чтобы пронзить Ликотее глотку, дротик проткнул ее плечо и пригвоздил к стене.

Она не вскрикнула и даже не застонала. Она просто стояла и смотрела, как он входит в дом, вытащив из ножен короткий спартанский меч.

Он приставил ей лезвие к горлу. Но вдруг почувствовал, что не может. Руки его ослабели. Аристон никогда еще никого не убивал. А уж о том, чтобы убить женщину, и помыслить не мог. И вот теперь...

Запах, исходивший от Ликотеи, защекотал его ноздри. Все внутри мучительно содрогнулось, в душе завязалась беспощадная борьба между стыдом и желанием. Ликотея не проронила ни слова, даже пальцем не пошевелила, чтобы вымолить жизнь. Наоборот, она плюнула на его дротик и в

70

упор поглядела на Аристона, поглядела насмешливо, презрительно... Она знала, что он пощадит ее, понимала, какой ценой будет куплена эта пощада, и презирала Аристона. Ее глаза, чернее, чем смертный грех, смотрели хладнокровно и уверенно, в них сквозило усталое знание человеческой слабости, и мужской и женской. Ликотея умело нащупывала слабое место каждого и относилась с ледяным, безграничным презрением к людям, проявлявшим хоть какую-то слабость. А следовательно, вообще ко всему человечеству. Затем она медленно растянула губы в улыбке.

И это оказалось каплей, переполнившей чашу... именно это устало-циничное выражение... Ослепленный внезапной яростью Аристон вонзил в Ликотею свой меч. И тут же его вытащил. Из раны хлынула темно-красная кровь, которая моментально залила грудь волчицы. Она впилась взглядом в лицо Аристона, и он понял, что будет помнить ее глаза до гробовой доски. Сам не зная почему, Аристон вынул из ее плеча дротик, и женщина упала. Она корчилась, дрыгала ногами, конвульсивно дергалась, словно курица, которой перерезали горло. Наконец Ликотея затихла. Она повернула к нему лицо, и ее губы зашевелились. Однако изо рта не вылетело ни звука. Воздух выходил из раны и не долетал до рта, так что слов не было слышно. Но Аристон прочел то, что она хотела сказать, по губам, кривившимся от боли и ненависти.

- Я проклинаю тебя! Отныне ты никогда... И тут Ликотея умерла.

Аристон стоял над ней, мысленно заканчивая недоговоренное проклятие.

- Ты никогда отныне не будешь знать покоя. Ты, зарезавший беззащитную женщину. Да, она была виновна, но ты мог бы проявить милосердие. Мог бы возвыситься над варварскими обычаями Лаконики, над дикими спартанскими нравами. Воззвать к единому истинному богу, которого заслонили многочисленные лицедействующие божества...

Но теперь все это было впустую. Аристон медленно нагнулся и подобрал с полу череп бедной фрины. Он стоял, держа его в руках, и отчетливо, убийственно-отчетливо видел, как тщательно Ликотея его выскребла, вычистила и отполировала -до блеска, так что получился чудовищный

сосуд для питья. Аристон вышел со своей находкой на улицу, в кромешную тьму, ибо даже луна скрылась и вокруг не видно было ни зги.

Аристон похоронил останки Фрины на запретной тропе. Чтобы защитить ик от волков, он навалил сверху груду камней. У него не было вина, чтобы принести жертву богам, поэтому он разрезал себе запястье и окропил могилу своей кровью. Затем преклонил колена и помолился всем олимпийцам, чтобы они приютили и благословили тень нежной девушки.

Поднявшись на ноги. Аристон долго стоял над могилой, его голубые глаза были полны слез. Потом Аристон слегка шевельнулся... совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы уцелеть.

Все мысли мигом вылетели у него из головы. Дыхание прервалось. От страшного удара Панкрата Аристон закачался, клинок разъяренного великана вошел в его тело. Благодаря тому что Аристон неожиданно повернулся, нож не задел жизненно важных органов и лезвие вонзилось не полностью. Однако рана оказалась достаточно глубокой, и если бы Панкрат вытащил из нее клинок, вместе с лезвием из тела Аристона ушла бы и жизнь. Но Аристон повернулся, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. От этого неожиданного движения плохо закаленный, ломкий кинжал хрустнул у рукоятки, и лезвие осталось в спине Аристона. Юноша обнажил меч. Панкрат взревел, как бык, когда оружие пронзило его толстый живот и вышло наружу возле позвоночника. Аристон потянул на себя рукоятку, и вслед за бурлящим потоком алой крови душа Панкрата покинула тело.

Аристон стоял над трупом великана и глядел вниз. Панкрата он, правда, не видел. Было слишком темно, да и перед глазами Аристона висел красный туман. Зрение никак не фокусировалось. Аристон повернулся и пошел прочь, медленно, шаг за шагом продвигаясь вперед. Он шел очень прямо, горделиво, высоко подняв голову, и был удивительно похож на бога.

Дойдя до поворота, он успел сделать несколько шагов и упал. Но все же благодаря неимоверному усилию воли под

нялся и двинулся дальше. Через пару ярдов упал опять. И опять поднялся. Один, два, три, дюжину раз. Когда оказался не в силах встать - пополз. Он полз вперед сквозь красный туман, сквозь кромешную тьму, а в его спине полыхало ослепительное пламя, готовое поглотить его душу, дыхание, жизнь. Он все еще полз, когда его подхватили могучие руки. К тому времени Эос уже летела по небу и ее конь прогонял ночь белыми, широкими крылами.

Аристон вглядывался сквозь утреннюю дымку в исказившееся от горя, отечески заботливое лицо, обрамленное густой огненно-рыжей бородой и волосами, в ярко-голубые глаза, которые сейчас влажно блестели и моргали.

- Не плачь, великий Дионис, - невнятно пробормотал Аристон, и из его рта хлынула кровь. - Не плачь обо мне, отец. Боги не плачут, и я...

Солнце внезапно померкло. Стало очень темно, и Аристон начал коченеть от холода.

- Держись, сынок! Стисни покрепче зубы, иначе твоя душа вылетит изо рта, словно пташка. Вот так! Вот так! Сейчас я отнесу тебя домой, - сказал рыжеволосый илот.

Глава V

Илот Тал давно знал - ему ведь исполнилось уже сорок семь лет, - что самое тяжкое жизненное бремя - это необходимость принимать решения. И, поскольку его собственная жизнь была тяжела, он крепко усвоил, что человеку приходится выбирать не между плохим и хорошим, а, как правило, меж двух зол. Иными словами, боги никак не влияют на его выбор, а сидят на своих бессмертных задах на вершине Олимпа и даже намекнуть не желают, какое из двух зол наименьшее. Если, конечно, не получается так, что куда ни кинь везде клин.

Именно так получалось и теперь. Может, Талу следовало опрометью бежать по скользкой, извилистой тропинке, словно святотатцу, за которым гонятся Эринии? На этот вопрос существовало по меньшей мере три ответа. И все отрицательные. Во-первых, нет, потому что от тряски лезвие могло еще глубже вонзиться в спину юноши и он испустил бы дух. Во-вторых, нет, потому что при беге значительно возрастала возможность поскользнуться и упасть. Даже если бы Талу повезло и он не свалился бы с горной кручи прямо в Тартар (даже не переправившись через Стикс), все равно для мальчика падение грозило немедленной смертью. Ну и, в третьих, бежать было нельзя, потому

что, таща на руках Аристона, Тал умер бы от усталости, не достигнув города.

Количество "нет" впечатляло. А что можно было предложить взамен? Может, нужно идти медленно и осторожно? Нет, потому что, промешкай Тал хоть немного - и славный златокудрый юноша умрет. А что, если попытаться вытащить из его спины клинок? Нет, потому что Тал не способен остановить кровотечение, которое неизбежно начнется после этого. А если оставить мальчика здесь, устроить его поудобнее и побежать за лекарем и носильщиками? Опять-таки нет! Когда Тал наконец убедит городскую стражу, что говорит правду - если это вообще удастся, - и вернется к Аристону, юноша будет уже мертв.

Тал откинул назад огненно-рыжую голову и громко расхохотался. Гулкие раскаты дикого, горького смеха были подобны грому Зевса. От шума сверху, со скал, посыпалась груда камней. Тал закрыл рот. Он вырос в горах и прекрасно знал, что от крика может моментально начаться горный обвал.

- Словно у меня мало неприятностей, не хватало только погибнуть под лавиной, вызванной моим идиотским смехом, - пробормотал он и двинулся вниз. И почти тут же перешел на ритмичный бег трусцой, не очень медленный и не очень быстрый. Чтобы уменьшить толчки, илот при каждом шаге слегка приподнимал тело мальчика. Так продолжалось несколько часов. Когда в легких Тала больше не осталось воздуха, а руки совсем устали и заболели так, что он не мог идти дальше, илот устроил привал. Но очень короткий, чтобы только слегка восстановить силы.

К счастью для Тала, путь все время лежал под гору. Но все равно лишь такой волевой человек, как он, смог добраться до города и вдобавок сохранить еще немного сил - ровно столько, чтобы хватило для завершения его добровольной миссии. Теперь, когда Спарта отчетливо вырисовывалась на горизонте, Талу предстояло принять последнее решение:

либо обогнуть полгорода и войти известным ему потайным ходом, уменьшив шансы показать мальчика врачу, либо идти прямо, полностью полагаясь на волю стражи, которая могла выслушать его объяснения, пытаясь понять, почему он, собака-илот, несет раненого спартанского юношу, а мог

ла и прикончить его на месте и только потом разбираться что к чему.

Но тут Аристон застонал, и выбор был сделан. Тал ускорил шаг, направляясь прямо к городу без крепостных стен.

Через двадцать минут он уже входил в Спарту. Потерявший сознание Аристон лежал у него на руках, оба были в пыли. К Талу моментально подступили с обнаженными мечами стражники, расставленные с равными промежутками вокруг полиса - на случай внезапного нападения афинян (в это, правда, никто не верил, поскольку в долгой, изматывающей войне афиняне царили на море, а спартанцы побеждали на суше, и даже на шестом году летних боевых действий прямой и решительный удар по-прежнему оставался неосуществимой мечтой для стратегов обеих враждующих сторон).

- Собака! - прорычал начальник стражи. - Грязный илот! Ты осмеливаешься входить в город с...

Тут он осекся, потому что даже такому тугодуму, как этот илиарх (а спартанцы вообще не отличались гибким умом), стало ясно, что он знает ответ на свой вопрос. Ни один илот, даже сумасшедший, не осмелился бы на такое. Любой, самый тупой раб, ранив или убив меллирана, со всех ногм-чался бы сейчас в горы. Илиарху пришло в голову, что, наверно, рыжебородое животное хочет получить награду или даже - тут глаза начальника стражи сузились, ведь подозрительность была у спартанцев в крови, - пытается ублажить родственников раненого, тоже надеясь на вознаграждение. Это означало, что илот храбрее и умнее, чем ему положено. Илиарх хорошо запомнил его лицо и подумал, что надо натравить на эту косматую собаку криптею, тайную полицию. Пусть следует за ним по пятам!

- Уберите мечи! - скомандовал он. - А ты, илот, говори.

-~- Я прошу прощения, илиарх, - сказал Тал. - Я, конечно, все расскажу, но сперва надо отнести юного господина к ближайшему лекарю. Сейчас я не могу даже вздохнуть. А если не отнести его поскорее к врачу, то вообще лишусь языка. Как и ты, добрый илиарх, - еще раз покор-нейще прошу у тебя прощения. Тебе тоже отрежут язык,

если сын благородного Теламона умрет из-за твоей медлительности. Великий стратег позаботится об этом.

Илиарх занес было волосатую руку, намереваясь выбить из илота дерзость вместе с зубами, но рука зависла в воздухе. Илиарх быстро придвинулся поближе и вгляделся в неподвижное лицо юноши.

- Клянусь Аполлоном! - прошептал он. - Собака не лжет. Это действительно прекрасный Аристон! Эй, Имфикл! Иксион! Фебал! Фегей! Готовьте копья и щит!

Приказание было исполнено молниеносно: спартанцев специально учили сооружать такие носилки. Щит прикреплялся к двум копьям. Начальник стражи постелил на него свой кроваво-красный гиматий: спартанцы часто носили красные плащи, чтобы враги не видели их ран и не приободрялись. А затем стражники бережно положили Аристона на носилки лицом вниз.

- Старайтесь не слишком его трясти, о мои господа, - попросил илот, - а то клинок вонзится глубже и отнимет у него жизнь.

Что-то в голосе Тала заставило илиарха вглядеться в его лицо попристальней. Но тут Аристон открыл рот, и его вырвало сгустками крови.

- Дионис, отец мой! - простонал юноша. - Мне больно! Больно! Я страдаю!..

Тал поспешно нагнулся к раненому.

- Держись, сынок, - прошептал он. - Скоро тебе окажут помощь, скоро...

И снова илиарх посмотрел на рыжебородого Тала, но теперь он переводил взгляд с его лица на лицо мальчика и обратно. Медленно, медленно...

- Клянусь Менелаем, отцом всех рогоносцев, - буркнул он. - Я готов поклясться... но нет... об этом жутко даже подумать...

Он возвысил голос и крикнул:

- Марш вперед, живо!

Но гоплит, державший носилки спереди, вопросительно уставился на него. В Спарте было много лечебниц. А он был простым солдатом и не умел читать мысли начальства.

- Куда идти, господин? - спросил гоплит.

- Осел! - рявкнул илиарх. - Мул, сын мула! Конечно же, к велшсому Полору! Или ты думаешь, я понесу сына нашего полководца к какому-нибудь занюханному лека-ришке? Давай-давай, поднимай копыта, пошевеливайся!

Стражники понесли мальчика по извилистым, узким улочкам Спарты, вымощенным булыжником, и наконец добрались до района Фенодамас, что в переводе означает "сдерживание смерти". Именно там обитал лекарь Полор. В центре площади Тал увидел храм Асклепия, бога медицины. Здесь все свидетельствовало о том, что квартал посвящен искусству врачевания. Повсюду стояли статуи: Аполлона Алексикакоса - Аполлона, прогоняющего хвори, Пеона, врачевателя богов, Гигеи, богини здоровья. Панацеи, избавляющей от всех болезней, и даже богини мудрости Афины Паллады, хотя спартанцы теперь редко возносили ей молитвы, ведь считалось, что она покровительствует афинянам. Перед самым входом красовалась массивная статуя кентавра Хирона, который, как гласит легенда, обучил Асклепия секретам медицины. Мускулистое человеческое тело почти незаметно переходило в туловище могучего жеребца.

- Все лекари вылезли из задницы этого старого коня, - хмыкнул один из гоплитов. - Сколько людей они угробили!

- Заткнись, дурак! - рявкнул илиарх, но сказал он это довольно беззлобно. Он был погружен в наблюдение за Талом и успевал еще разглядывать вывески над дверями, сообщавшие о том, какой лекарь, целитель, приходящий на дом, или травник тут обитает. Были в этом квартале и лавки, где изготовлялись стелы, таблички, в которых богов молили об исцелении, и анатемы - их приносили в жертву богам после выздоровления. На нескольких табличках стояли названия лечебниц самых знаменитых врачей, и илиарху показалось, что Тал смотрел на них особенно внимательно.

"Нет! - подумал илиарх. - Не может быть! Илот, умеющий читать? Это противоестественно. И все же..."

Но тут они подошли к дому Полора, и Тал остановился, не дожидаясь, пока кто-нибудь проронит хоть слово. Начальник стражи горестно покачал головой в шлеме. Сильный, приятного вида илот начинал ему нравиться. Было ясно, что в юности Тал тоже отличался красотой... наверное он был красив не меньше, чем юноша, неподвижно ле

жащий на щите. Жалко... Ведь илот - человек конченый. Он, Орхомен, илиарх десятой илы городских стражников, обязан выдать его криптее. Появись у илотов такой вождь - они добьются очень многого! Даже факт спасения сына великого Теламона говорил о железной выдержке и хитрости илота...

Орхомен подался вперед и еще раз вгляделся в лицо Тала. Может, рыжебородый скот сам заколол мальчика, чтобы попытаться инсценировать его спасение, выторговать себе свободу? Или...

Но тут илиарх увидел глаза Тала, увидел, с какой отеческой, тоскливой нежностью глядит илот на раненого юношу. Нет! Орхомен вновь в смятении выпрямился. Его зрение, инстинкт, ум подсказывали ему то, что он не в силах был принять. Это слишком ужасно! Илот - и дочь одного из знатнейших спартанских семейств? Илот - и жена спартанского полководца? Нет! Во имя всех мрачных, жутких хтонических божеств, этого просто не может быть!

Они внесли Аристона в помещение лечебницы и положили на пол. Девушка-рабыня медленно, неохотно - пока ее не кольнули в задницу копьем и у нее не пробудилось уважение к военным людям - пошла будить спящего господина.

Лекарь явился, дрожа от ярости. При виде его сердце Тала ушло в пятки. Ибо лекарь был очень, очень стар. Руки его дрожали, а голос срывался на фальцет.

- Как вы смеете! - пропищал он. - Будить меня из-за того, что одного из ваших вооруженных болванов ранили в пьяной драке?! Наверняка из-за какой-нибудь шлюхи! Убирайтесь отсюда все! Там, дальше по нашей улице живет лекарь, который вполне справится с этой задачей! Я не принимаю...

- Тихо, лекаришка! - рявкнул Орхомен. - Придержи свой заплетающийся от старости язык, если хочешь сохранить его. Юноша очень знатен, хотя это сейчас неважно. Важно то, что врачей, нарушающих обет, данный Аскле-пию, или клятву Гиппократа, ждет суровое наказание! Юноша уже у берегов Стикса. Твой долг - спасти его. Вот и приступай! Иначе...

Старик остановился.

- Ладно, - сказал он. - Но мои услуги дорого стоят, илиарх. Я вынужден тебя об этом предупредить. Кто возьмет на себя бремя расходов на жертвоприношения? А я считаю их необходимыми. Разве может лекарь кого-нибудь вылечить без благословения богов? Придется принести огромное количество жертв Аполлону Алексикакосу и Пеону, Гигее и Панацее, кентавру Хирону и Афине Палладе. И самому Асклепию! Вполне может статься, что еще кого-нибудь я упустил. О боги! Я ведь действительно кого-то забыл. Так у нас ничего не выйдет. Боги страшно гневаются, если о них забывают. Дайте подумать... дайте подумать... кто же...

- Телесфор, - подсказал илот Тал.

И опять Орхомен удивленно воззрился на рыжебородого раба. Телесфор, прекраснейший юноша, помогавший Асклепию врачевать, был одной из самых загадочных фигур среди богов-целителей. Если он вообще мог считаться богом, многие с этим не соглашались. О Телесфоре знали только весьма образованные люди. Все, все с этим илотом было не так! Его голос, произношение, его...

- Да-да, Телесфор! - пискнул доктор. - Я знал, что забыл кого-то! Скажи, илиарх, кто заплатит за это?

- Не ломай свою слабую голову, старик, - сказал Орхомен. -Лучше подумай, кто оплатит твои похороны и жертвоприношения, если мальчик умрет, пока ты со мной споришь. Ибо отец его Теламон, глава совета старейшин, главный полководец и командующий флотом, позаботится о том, чтобы ты умер медленной и очень страшной смертью. Ты меня слышишь? За работу, лекаришка!

Лицо Полора побелело как полотно. Руки еще сильнее задрожали. Тал бросил на Орхомена умоляющий взгляд.

- Да, ты прав, илот, - пробормотал илиарх. - Боюсь, я перегнул палку и напугал старого шарлатана так, что он стал вообще ни на что не годен.

Орхомен повернулся к дряхлому лекарю и сказал гораздо ласковей:

- Однако я уверен, что если ты спасешь юношу, то можешь получить столько золота, сколько весишь сам или весит он, смотря кто тяжелее. А это по меньшей мере два таланта, Полор! Что ты об этом думаешь?

Слова илиарха подействовали на врача чудесным образом. На пятьдесят четвертый год после битвы при Фермопилах (спартанцы, как и прочие эллины, вели отсчет времени по каким-нибудь знаменательным датам) официальными деньгами полиса по-прежнему считались большие, похожие на колеса телеги, железные монеты, хитроумно придуманные Ликургом в целях борьбы с алчностью: ведь монеты были слишком тяжелы и огромны, чтобы унести их далеко, и не имели особой ценности, так что их незачем было копить. Однако любовь к роскоши, постепенно прокрадывающаяся в души людей и в конце концов погубившая всю Элладу, сыны которой оказались не в силах совладать с варварскими племенами, начала покорять и суровую Спарту. Наперекор законам Ликурга все жители умудрились раздобыть хотя бы пару унций запрещенного серебра или золота. А в таланте содержалась почти тысяча унций (если быть совсем точным - девятьсот двенадцать). Получив два таланта, лекарь стал бы богат, как Крез... По крайней мере, ему так казалось.

Дрожь в руках Полора мгновенно унялась. На сморщенном лице вновь заиграл румянец. Темные глазки засверкали.

- Сюда! - сказал Полор. - Кладите юношу сюда. Я сейчас его осмотрю. Так-так... Гм...

- А жертвоприношения? - спросил Тал.

- Не докучай мне этими суевериями, илот! Разве ты не понимаешь, что у нас нет времени? - сказал великий Полор.

Несмотря на свой преклонный возраст, врач, как выяснилось, не утратил мастерства. Прежде всего он влил в горло Аристона настойку мандрагоры. Но когда спустя полчаса дотронулся до раны, юноша громко застонал. Поэтому лекарь добавил в питье вытяжку белладонны. Однако пациент по-прежнему чувствовал боль, это было очевидно. Тогда Полор прибегнул к драконовским мерам: дал Аристону четверть драхмы опиума. Это возымело действие. Даже когда врач ухватил щипцами сломанное лезвие, юноша не шевельнулся. Но едва Полор вытянул клинок из раны, началось такое кровотечение, что страшно было смотреть. Ничто

не могло остановить кровь, никакие средства, которые применяли врачи Эллады в эпоху первого расцвета медицины, когда дух бессмертного Гиппократа все еще присутствовал среди людей, вдохновляя и направляя их. Не подействовала ни дубовая кора, ни кровь дракона, ни сок граната. Наконец, старый Полор поступил правильно: приложил к ране докрасна раскаленное железо. Несмотря на обезболивание, Аристон издал душераздирающий вопль.

Тал упал на колени подле кровати. Илиарх увидел у него на глазах слезы.

"Бедняга! - подумал Орхомен. - Он слишком мягкосердечен, чтобы быть опасным. Я не буду подвергать его пыткам. Все, что мне нужно узнать, можно выудить хитростью".

Тем временем лекарь промыл рану прокипяченным вином, проткнул ее концы чистыми щипцами, чтобы рана не раскрывалась, и наложил повязку.

- Он... будет жить? - прошептал Тал.

- Понятия не имею! - отрезал Полор. - Может, мне зарезать курицу и погадать на ее внутренностях?

Теперь юноша лежал спокойно. Илиарх послал одного раба к Алкмене, а другого - в Герусию, чтобы известить обоих родителей. Наконец-то у него появилась свободная минутка, и он вывел илиота Тала на улицу, чтобы допросить.

- Ты знаешь, кто его ранил? - начал допрос Орхомен. - Если, конечно, ты не сделал этого сам, надеясь получить награду за то, что спас жизнь чуть не убитому тобой человеку.

Тал слабо улыбнулся.

- Я не думаю, что ты так плохо разбираешься в людях, илиарх, - сказал он. - Ты же знаешь, что я его и пальцем не тронул.

- Да, я это знаю, илот, - кивнул Орхомен. - Твоя тайна сокрыта глубже. Может, ты его любовник?

- Такой грязный пес, как я? - усмехнулся Тал.

- Бывают вещи и подиковинней. Ты вполне хорош собой, рыжебородый, хотя и носишь собачью шапку. А о

вкусах не спорят... Иначе на свете не было бы мутонов, не правда ли?

Тал закусил губу. Оскорбление было нанесено намеренно и рассчитано точно. Мутонами звали детей, которых спартанцы приживали с беззащитными женщинами-илот-ками, не смевшими отказать господам.

- Да, - бесстрастно ответил Тал. - Думаю, не было бы.

- Так все же, - продолжал Орхомен, - ты его любовник?

- Нет, - сказал Тал.

- И между вами нет никакой связи?

- Никакой.

- Ты просто наткнулся на раненого юношу?

- Нет. Я нарочно следовал за ним. Я был в гимнасии, когда он...

- Ты был в гимнасии?! - взревел Орхомен. - Что ты там делал, во имя...

- Это был ежегодный урок, посвященный вреду пьянства, добрый илиарх. Но они сделали плохой выбор. У меня очень крепкая голова и желудок. Я имею в виду выпивку.

- Хорошо. Значит, ты был в гимнасии и валялся на полу, как боров, нализавшись, подобно афинянину, или притворяясь пьяным, и...

- Он подрался с юношей, оскорбившим его мать. И хотя чуть не убил негодяя - который вполне этого заслуживал, добрый илиарх! - был так расстроен, что в любой момент мог сделать что-нибудь безрассудное. Поэтому я пошел за ним. Я хотел предотвратить беду.

- Почему? - спросил начальник стражи.

- Потому что я питаю уважение и восхищаюсь его матерью, знатной госпожой. Она была ко мне однажды очень добра. Очень.

Рука илиарха метнулась к рукоятке кинжала. На лбу выступили поблескивавшие капли пота. На виске набухла и билась толстая жила.

- Если бы я думал... - прохрипел он. Тал посмотрел ему прямо в глаза.

- Но ты же этого не думаешь, мой господин? - сказал

он. - Подобные мысли оскорбляют божественную Артемиду, равно как и госпожу Алкмену. Так что не надо им предаваться, хорошо? Я надеюсь, у тебя есть ко мне более мудрые и благородные вопросы.

- О да, - пробормотал Орхомен. - Например, КТО его ранил?

- Не знаю. Я не мог найти след мальчика всю ночь. Видишь ли, на скалистых кручах Парнона не остается следов... А когда я его обнаружил, было поздно. Он полз по тропинке, и в спине у него торчал нож...

Илиарх еще раз взглянул на Тала.

- Да, ты у нас великий помощник! - усмехнулся он. - Однако я, пожалуй, запишу твои слова. Эфоры наверняка захотят с ними ознакомиться. Надеюсь, тебя не нужно предупреждать о том, чтобы ты не лгал? Ты достаточно умен и не захочешь подвергнуться пыткам...

- Ты прав, мой господин, - согласился Тал. Орхомен вынул из-за пояса деревянную табличку, намазанную воском, и стило. С большим трудом, высунув язык, он принялся писать. Нацарапал число, указал место, где он повстречал илота, несшего на руках Аристона, записал еще некоторые подробности. Тал еле сдерживал улыбку. Он сидел за спиной илиарха и видел, что накарябано на табличке. С орфографией и грамматикой у Орхомена было из рук вон плохо. Этим грешили все спартанцы, даже мнившие себя очень образованными.

- Твое имя, илот! - потребовал илиарх.

- Меня зовут Тал, - сказал илот. Орхомен оторвался от таблички.

- Сомневаюсь, - сухо произнес он. - Ты ведь изменил свое настоящее имя, да?

Тал поглядел на булыжники мостовой. Потом поднял глаза.

- Да, - просто ответил он.

- Раньше тебя звали Флегий, не так ли? Из-за волос...

- Флогий, мой господин, это почти одно и то же. А затем я переименовал себя в Тала. Это больше подходит к моему положению. Ты со мной согласен, добрый илиарх?

- Соглашаться с илотом для солдата равносильно измене, - возразил Орхомен. - Ты же знаешь закон, собака!

- Да, - кивнул Тал. - Но еще я знаю людей.

- То есть? - не понял Орхомен.

- Ты добрый илиарх, не такой... твердокаменный, каким хочешь казаться. Этот закон... Что он на самом деле означает? Мы рабы и не в силах что-то переменить. Однако каждый год эфоры официально объявляют нам войну, словно мы вражеский полис...

- Вы относитесь к нам крайне враждебно, - сказал Орхомен.

- Но довели-то нас до этого вы! - спокойно возразил Тал. - Ибо не хотите понять, что человека нельзя держать в повиновении при помощи кнута.

- А как можно? - спросил Орхомен.

- Я думаю, любовью, - сказал Тал. - Но точно не знаю. Пока что ни в одном полисе люди не поумнели настолько, чтобы попробовать.

- Тал-философ! - насмешливо фыркнул Орхомен. Но издевка была притворной. Тал видел, что, невзирая на свой тон, илиарх заинтригован.

- В каком-то смысле - да, - сказал Тал. - Возьми хотя бы этот закон, илиарх. Разве он не служит невольным подтверждением вашей неправоты?

- Собака! - взревел Орхомен. - Да я тебя... Но голубые глаза Тала требовательно впились в лицо илиарха.

- Почему ты не хочешь выслушать, господин? - сказал он. - Ты же знаешь, что тебе представилась бесценная возможность. Поговорить свободно, начистоту всегда очень важно. Это больно, потому что, когда человека заставляют думать, ему больнее всего. Но я научился сносить сию боль. И теперь, даже в моем грязном рубище и в собачьей шапке, я остаюсь человеком.

- А я, значит, осел в доспехах? - спросил Орхомен. Слишком быстро родилась у него эта мысль. Тал понял, что он не раз думал о таких вещах, сидя в одиночестве.

- Если бы мне так казалось, - мягко ответил он, - то я не тратил бы на тебя слова, илиарх. Я вижу в твоем лице

ум, а в глазах - гуманность. Вот почему - прости за откровенность - мне тебя жалко, мой господин.

- Тебе меня жалко? - только и смог прошептать Орхо-мен. - Тебе, илот, жалко МЕНЯ?

- Да, - кивнул Тал, - ведь, обладая двумя этими качествами, умом и гуманностью, ты вынужден оставаться спартанцем.

Орхомен выронил табличку и выхватил из ножен кинжал, который сверкнул на солнце. Тал не пошевелился. Он спокойно сидел и улыбался спартанцу. И даже не взглянул на высоко занесенное блестящее лезвие. Похоже, он знал, что кинжал так и застынет в воздухе. Илиарх посмотрел на него в упор, но Тал не опустил взора. Наоборот, это Орхомен не выдержал, и его суровые глаза забегали по сторонам, столкнувшись с непробиваемым спокойствием илота.

- Ты знаешь, что я могу тебя убить, собака? - чуть ли не восхищенно воскликнул Орхомен.

- Я знаю, что тебе это дозволено, - ответил Тал.

- Что ты имеешь в виду?

- Ваш пресловутый закон. Эфоры ежегодно объявляют нам войну, и молодые парни из криптеи могут безнаказанно убивать илотов. Это, как я уже говорил, само по себе является признанием вашей вины. Ибо если бы вы считали себя правыми, то убивали бы нас, не заручившись заранее формальными оправданиями. Но есть огромная разница между "можно" и "могу", мой молодой господин. Тебе можно убить меня кинжалом, который ты держишь в руке. Только ты не сможешь.

- Почему не смогу? - огрызнулся Орхомен. Тал опять улыбнулся:

- Потому что ты - это ты. Так что засунь в ножны свою глупую, жестокую игрушку, сын мой, и сядь. Перестань изображать из себя кого-то другого... осла в доспехах - благодарю тебя за это выражение! - и становись таким, какой ты есть на самом деле, каким ты должен стать:

гуманным и добрым.

Орхомен потрясенно глядел на Тала. В его мозгу, душе, сердце шла жесточайшая борьба. Он такого еще ни разу в жизни не испытывал. Орхомена так и подмывало убить этого

86

странного, властного бородача и освободиться от противоречивых чувств, захлестнувших его. Он подозревал, что, если этого не сделать, вся его жизнь пойдет вкривь и вкось. Единственной загвоздкой в выполнении этого элементарно простого решения было то, что Тал оказался прав. Орхомен не мог его убить.

Орхомен медленно засунул кинжал в ножны.

- Вы нас боитесь, - сурово произнес Тал. - И причина страха в том, что вы сознаете, насколько несправедливо взвалили на нас бремя рабства. Вот почему я изменил свое имя. Мне хочется жить, и я решил, что мудрее будет назваться Страдальцем, а не Пламенным, Флогием.

- Но в душе ты все равно остался Флогием, - сказал Орхомен. - И это имя намекает не только на цвет твоих волос. Тал означает "тот, кто страдает". Ха! Нет, ты других заставляешь страдать. Рыжебородый! И сдается мне, илоты обрели в твоем лице вожака, хотя для этого им нужно как-то возвыситься над собой. Ведь твои речи не имеют ничего общего с их животным мычанием, ты совсем не похож на илота. У тебя слишком белая кожа, а волосы и глаза как у северных варваров. Да и держишься ты...

Тал пожал плечами.

- Судьба переменчива, мой молодой господин, - сказал он. - Моя судьба менялась несколько раз. Некогда я был "ослом в доспехах" и охранял царя Македонии. Это, как и здесь, означает, что я высокого происхождения. Но я был Флогием, Пламенным. И убил приятеля в бессмысленной пьяной драке из-за какой-то шлюхи из притона. Мне пришлось убежать во Фракию. Но фракийцы не любят македонян, и они продали меня в рабство к афинянам, да благословят их боги!

Глаза Орхомена сурово заплясали.

- Ты предпочитаешь нас афинянам? - воскликнул он.

- Да, сын мой, - чистосердечно ответил Тал. - О, я знаю, что они изнежены, безнадежно продажны, ленивы и болтливы, но...

- Но что? - поджал губы Орхомен.

- Они свободные люди. Самые свободные, какие только жили на земле.

87

- А мы? - прошептал Орхомен.

- Вы рабы. Рабы даже по сравнению с нами, которых вы поработили. Вы рабы ежечасной необходимости держать нас в повиновении, необходимости подавлять периэков. Рабы вашего сурового воспитания, в результате которого вы все равно не становитесь хорошими воинами. Вы становитесь только храбрыми. Но трусы афиняне бьют вас снова и снова, потому что они свободны и у них гибкий ум. Они способны принимать неожиданные решения. Они свободны до такой степени, что могут бросить щиты и кинуться наутек, как простые смертные, которым страшно. И оставить за собой возможность вернуться и в один прекрасный день победить вас. Но вы, рабы своей железной дисциплины, обязаны стоять не дрогнув, словно железные ослы, и умирать...

- Продолжай, - сказал Орхомен.

- У вас нет крепостных стен, ибо вы считаете, что достаточно заслонить город телами ваших сыновей. А афиняне, укрывшись за высокими стенами, которые вы их заставили возвести, потрясают весь мир бессмертной силой идей. Где ваши Софоклы, Еврипиды, Эсхилы?

- Поэты? Ха-ха-ха! - развеселился Орхомен.

- Да, поэты. Они заставляют душу воспарить. Это благородней, чем протыкать человеку мечом кишки, сын мой. И когда вы разрушите Афины - а когда-нибудь вы это сделаете, потому что вы упрямей, сильней и непреклонней, а главное, что хуже всего, ужасно тупы, - то потомки будут помнить только этот ваш "подвиг". И проклянут вас как разрушителей того, что вы не в состоянии построить: цивилизации. Прости меня, но Тал-Страдалец кое-чему научился на своем веку. В том числе видеть и говорить правду. В то время как горячий, упрямый рыжий козел Флогий умел только убивать людей. Это недостойное занятие для мужчины, мой сын илиарх. Ведь убитых нельзя даже съесть.

- Коли ты так любишь афинян, то почему не остался жить у них? - спросил Орхомен. И в его голосе невольно зазвучала обида.

- Я хотел, - вздохнул Тал. - Но мой хозяин был купцом, хотя в душе поэтом и философом. Он научил меня всему, что я теперь знаю о жизни, об искусстве, нау

88

ках, людях. Однажды мы поздно ночью пересекали Го Пон-гтос, направляясь в Сиракузы, что на острове Сицилия, возле мыса большого полуострова, похожего на сапог... там живут италийцы. Начался шторм. Корабль наш был невелик. Мы плыли на пентаконте, ибо хозяин, более склонный к философии, чем к торговле, никак не мог наскрести денег, чтобы купить бирему. При первой же волне судно перевернулось. Я поплыл на берег, таща хозяина, который цеплялся за мою бороду. Но, когда мы достигли берега, его тень уже сошла в Аид. А берег оказался пелопоннесским, и...

- Ты стал не афинским, а спартанским рабом, - сказал илиарх.

- Я стал рабом подающего надежды молодого буагора, который вскоре сделался стратегом. Его имя Теламон, - с улыбкой произнес Тал. - Он заставил меня пасти коз на холмах, в своем дальнем поместье. Но затем, примерно семнадцать лет назад, ему вдруг, без всякой на то причины, не понравился цвет моих волос и бороды. Поэтому он продал меня другому спартанцу. С тех пор меня не раз покупали и продавали. Нынешняя моя хозяйка - вдова, она во всем полагается на меня, бедняжка. Хозяйка разрешает мне пользоваться некоторой свободой... Но я тебе уже наскучил своей печальной историей, молодой господин. Не могли бы мы вернуться в дом? Я хочу посмотреть на мальчика.

- Он будет спать много часов подряд, Тал, - сказал Орхомен. - Однако мне нужно выяснить еще кое-что. Какое отношение ты имеешь к сыну военачальника? Ты был его педагогом?

Тал поднялся со стула и бросил быстрый взгляд на улицу. К удивлению Орхомена, голос илота заметно дрожал, когда он отвечал на последний вопрос.

- Я не имею никакого отношения к прекрасному Аристону, - ответил Тал. Кроме разве что уважения и благодарности, которые я испытываю к его матери. Пожалуйста, добрый илиарх, можно я войду в дом?

Но илиарх, который был далеко не глуп, уже проследил за взглядом илота. И тоже встал. К ним приближалась величественная, высокая и стройная женщина, лицо ее было скрыто покрывалом, рука, как и полагалось, покоилась на

плече маленькой рабыни. Но шла женщина гораздо поспешней, нежели допускалось правилами приличия или же соответствовало представлениям о женском достоинстве.

- Это ведь ее имя весь день было готово сорваться с твоего лживого языка? Да, Тал? - прищурился Орхомен. - Мать Аристона, жена великого Теламона. Я никогда ее прежде не видел. А ты, похоже, не желаешь видеть. Почему?

- Ты не угадал, илиарх. Я не хочу, чтобы она видела меня.

- Но почему?

- Потому что я не люблю... не люблю того, что убивает... даже мечты. Она лелеяла одну светлую мечту целых восемнадцать лет. Позволь мне проявить благородство, которое когда-то соответствовало моему происхождению. Не поступай с ней жестоко, она этого не заслуживает. Прошу тебя, молодой господин!

- Ты говоришь загадками, - вздохнул Орхомен. - Ну да ладно! Иди в дом. А я встречу благородную супругу стратега.

Тал вошел в дом лекаря, направляясь в комнату, где лежал Аристон. Там он торопливо опустился на колени. Аристон что-то пробормотал. Потом открыл глаза. И с огромной, переливающейся через край нежностью посмотрел в лицо Талу.

- Дионис, отец мой, - пробормотал он. Затем вновь закрыл глаза и заснул.

- Дозволь мне подождать в помещении для рабов, о великий потомок бога-врачевателя, - торопливо прошептал илот. - Я страшно устал и...

- Умираешь от голода и жажды, - добродушно подхватил Полор. - Конечно! Ты заслужил награду за спасение мальчика. Иди в зал. Скажи Арисбе, чтобы она дала тебе поесть и выпить, но ничего больше. Этой потаскушке трудно удержаться, чтобы не задрать хитон, а ты очень хорош собой. Но учти, тебя высекут, если ты ею попользуешься, рыжебородый. Предупреждаю!

- Не бойся, великий лекарь! - сказал илот и вышел. Едва он покинул комнату, как туда зашла Алкмена, которую поддерживал под локоть илиарх.

- Возрадуйтесь, калокагаты! - спокойно сказала она. Орхомен смотрел на нее во все глаза. Он в жизни не видел более прекрасной женщины. Ей было, по его подсчетам, лет сорок, но лишь серебро, мелькавшее кое-где в ее черных волосах, выдавало возраст Алкмены. На вид ей можно было дать лет двадцать пять. Нет, даже меньше.

Но больше всего начальника стражи поразила не ее красота. Он встречал прелестных женщин, а с одной-двумя даже переспал. Тем паче что, как и большинство молодых мужчин в те времена, он испытывал влечение к обоим полам. Мужественная красота Тала тоже его взволновала. Нет, больше всего Орхомена поразило и ужаснуло спокойствие Алкмены. Приветствие, с которым она обратилась к присутствующим, было, конечно, традиционным, носовершенно не соответствовало обстоятельствам.

"Возрадуйтесь", когда ее сын лежит на смертном одре!.. Хуже выражения не придумаешь. А слово "калокагаты", высокородные, тоже не подходило к компании, где были и простые солдаты, и лекарь, который все-таки был лишь искусным ремесленником, приносившим пользу людям, и даже рабы со слугами!

Орхомен, разумеется, знал, что благородных спартанских девушек воспитывали почти так же сурово, как и юношей, и они умели владеть собой гораздо лучше других женщин Эллады. Но это было не самообладание. Алкмена не испытывала ни малейшего беспокойства за судьбу своего сына.

Она лишь на миг склонилась над постелью Аристона, поцеловала его в ледяную щеку и снова выпрямилась.

- Твои труды будут вознаграждены, добрый илиарх, - сказала она своим удивительно безмятежным голосом. - Мы с моим супругом проявим щедрость по отношению к тому, кто так благородно помог нашему сыну. Скажи, лекарь, сколько времени займет исцеление?

- Исцеление? - разинул рот Полор. Затем выпрямил согбенную спину. Несмотря ни на что, он был Асклепиадом, то есть принадлежал к благородному клану, который якобы вел свое начало от самого бога Асклепия; старшие сыновья этого клана всегда посвящали себя медицине. И кроме того, Полор был спартанцем. Он понял, что вопросы професси

ональной этики нужно пустить побоку и лучше сказать правду. Введенные врачами в заблуждение благородные господа могли натворить множество бед в приливе разочарования и гнева.

- Госпожа, - промямлил Полор, - мы будем говорить об исцелении, когда он отсюда выйдет... если выйдет. Я по опыту знаю, что от подобных ран люди почти всегда умирают.

Алкмена попятилась. На какой-то краткий, едва уловимый миг ее лицо побледнело. Но затем она опять высоко подняла голову, и на ее щеки вернулся румянец.

- Нет, добрый лекарь, - сказала она, - Аристон не умрет. Я знаю, что этого не случится, хотя и не могу тебе сказать почему. Во всяком случае, я уже дала полталанта серебряных дел мастеру, дабы он изготовил стелу, которую мы поставим в храме Асклепия в благодарность за исцеление моего сына. И я велю тебе нарисовать, а еще лучше, вылепить из глины рану Аристона, чтобы мне могли изготовить ее золотую копию на анатеме из литого золота. Мы ее бросим в фонтан к ногам бога, воздавая ему за то, что он сохранил Аристону жизнь. Хотя, по правде говоря, у него нет выбора, ведь судьбой моего сына распоряжается более могучий бог.

"Бедняжка, она сумасшедшая, - подумал Орхомен. - Совершенно сумасшедшая!"

- Ну а теперь, с твоего разрешения, добрый лекарь, - Илиарх сразу понял, что эти слова всего лишь дань вежливости и безумная Алкмена намерена исполнить задуманное независимо ни от чьего дозволения, - я прикажу рабам забрать его из твоей лечебницы и отнести в храм, чтобы он провел ночь у ног бога...

- Нет! - взвизгнул Полор. - Ты не сделаешь такой глупости, женщина! Любое перемещение его непременно убьет, а от холода, царящего в каменном склепе, у больного начнется кровотечение, и...

Алкмена подняла глаза на врача.

- У тебя что, нет веры, добрый лекарь? - прошептала она. - Неужели ты не веришь в богов?

Лекарь Полор хотел смолчать, но ему вдруг стало тошно

терпеть людскую глупость, и отвращение взяло верх над благоразумием и здравым смыслом.

- Нет, моя госпожа, - сказал он. - На оба твоих вопроса я отвечаю: "Нет!"

Черные глаза Алкмены расширились.

- Как... как ужасно! - выдохнула она.

- Менее ужасно, чем убить его из-за предрассудков, а ведь именно это ты намереваешься сделать, моя госпожа! - вскричал Полор. - Ну, хорошо. Допустим, боги существуют. Но где доказательства, что их хоть каплю волнует, что происходит с людьми? Ты что, живешь в другом мире? Ты хоть раз видела, чтобы добродетель вознаграждалась - по-настоящему! - а зло было наказано? Жизнь, о дражайшая супруга великого государственного мужа и полководца, наказывает людей за глупость и слабость. А на мораль этим гипотетическим богам наплевать! Поэтому я запрещаю тебе трогать мальчика, твои глупости его доконают! Какая, скажи на милость, связь между железными, серебряными или даже золотыми табличками с красивыми надписями и исцелением этой смертельной раны? Я говорю вообще о всех ваших стелах! Зачем лепить из глины безобразную колотую рану? Зачем тратить целый талант или даже больше, тратить золото, которого хватило бы, чтобы год с лишним кор мить два селения голодающих периэков, на такую же бесполезную анатему? Ты бросишь ее в фонтан Асклепия, на поживу толстобрюхим жрецам, которые потратят золото на вино и на шлюх! Говорю тебе...

Его гневную речь прервал крик Аристона.

- Отец! Дионис, отец мой! Не покидай меня! Я умираю! Умираю! Приди ко мне! Вернись!

Алкмена резко отворотилась, ее лицо снова побледнело, черные брови взлетели вверх.

- Он имеет в виду илота, который его спас, - пояснил начальник стражи Орхомен. - Почему-то он спутал этого рыжебородого скота с божеством.

- Отец! - опять закричал Аристон. - Во имя любви, которую я к тебе питаю! Пожалуйста!

Полор обратился к одному из своих рабов:

- Приведи илота. В таких случаях лучше потакать

93

прихотям больных. Конечно, это горячка, но присутствие илота поможет ему.

Раб вышел, но вернулся один.

- Он говорит, что боится... Орхомен кивнул двум воинам:

- Приведите его! Если надо, силой!

Воины вернулись, грубо толкая перед собой Тала. Увидев Алкмену, он попытался отвернуться. Но напрасно! Мойры уже соединили концы запутанной нити...

Алкмена уставилась на илота. Краска сходила с ее лица так медленно, что Орхомен мог это видеть. Теперь даже губы женщины были белее снега на вершине Тайгета.

- Ты?! - пролепетала она.

Тал снял собачью шапку. Поклонился ей.

- Да, моя госпожа, - сказал он. - Я... когда-то я был пастухом у твоего благородного супруга и пас стада высоко в горах, в одном из его дальних имений. И однажды... всего на час... мне пригрезилось, что я бог. Но грезы рассеялись. И опять навалился тяжкий труд, боли и горести. Так что теперь...

Но Алкмена уже отвела большие темные глаза от его лица. Шатаясь, она сделала один шаг к постели Аристона, потом другой... Встав у изголовья, она долго вглядывалась в потное, перекошенное от боли лицо сына, находившегося в каком-то полубреду.

- Я убила тебя, да, сынок? - прошептала Алкмена. - Ты ведь страдаешь за мой грех, правда? За то, что у тебя мать - шлюха. Такое низкое, невыразимо порочное существо, что...

- Моя госпожа! - простонал Тал и протянул к ней руку. Сильная, мускулистая, она заметно дрожала.

Алкмена дернулась в сторону. А затем поглядела ему в глаза с такой жуткой ненавистью, что ее лицо тут же сделалось безобразным.

- Свинья! - прошипела она. - Грязный илот!

- Пожалуйста, госпожа... - чуть не зарыдал он. Алкмена покачнулась. Ноги ее медленно, очень медленно подкосились. Казалось, кости постепенно расплавляются. Она надолго склонилась над раненым сыном, а затем, вся дрожа, накренилась еще ниже. Пока не коснулась лбом пола. А тогда громко, жутко закричала.

Глава VI

Аристон замерзал. Никогда в жизни ему не было так холодно. Зуб на зуб не попадал. Он попытался перестать стучать зубами, но не мог. Не было сил.

Он поднял глаза и увидел стоящего рядом Аида, владыку Подземного царства. Аид был одет во все темное. Одежда его промокла. С нее капала черная вода. Почему-то темно-серые, по-ночному мрачные одежды бога были очень простыми, из грубой ткани.

- Отчего же люди зовут тебе Плутоном, господин мой? - спросил Аристон. - Ты не похож на богача. Аид улыбнулся.

- Мое богатство - это тени умерших. Если считать по количеству теней, то я очень богат, - сказал он. - А сейчас я пришел добавить твою тень к моим сокровищам, сын Диониса.

Аристон поразмыслил над его словами. Ему было холодно, но уже не страшно. Просто холодно. Очень.

- Хорошо, - сказал он богу смерти, - раз ничего нельзя поделать, то я согласен.

- Ты, похоже, грустишь, сын Диониса, - сказал Плутон-Аид. - Бьюсь об заклад, тебе порассказали небылиц о моих хоромах. Да и потом ты не такой уж страшный греш

ник, так что отправишься на Асфодельские поля, а не в Тартар. А на Асфодельских полях не так уж и плохо. Может, немного мрачно, но большинству теней там нравится. А одна - так просто обрадуется. И перестанет рыдать, когда я приведу тебя к ней. Именно поэтому я и пришел за тобой. Я хочу, чтобы она была счастлива. Она заслуживает лучшей участи.

- Кто? - спросил Аристон.

- Фрина, конечно. Ты разве не знаешь?

- О! - воскликнул Аристон.

- Неужели ты не хочешь к ней? - спросил Аид. Аристон подумал.

- Хочу.

Аид улыбнулся.

- Правильный ответ. Ты хороший мальчик.

Аид встал на колени возле Аристона. Вытянул длинный палец и потрогал его спину. Палец пронзил тело юноши и вгрызался все глубже, глубже, пока боль не стала совсем невыносимой. Тогда Аристон открыл рот и закричал. И тут же наступила темнота. На него обрушилась ночь.

После этого он уже ни в чем не был уверен. Тьма царила кромешная, и Аристон жутко замерз. Он лежал в лодке, и его вез по черной реке очень старый, безобразный паромщик. На дальнем берегу завывала собака. Аристон никогда не слышал более кошмарных звуков. Казалось, собака воет громче, чем стая волков. Вскоре юноша понял почему. У собаки было три головы.

А затем Аристон, совершенно не удивившись и приняв это как должное, заметил, что собаки на берегу нет и паромщик тоже исчез. Аристон остался один и теперь спускался по извилистой, каменистой тропинке. Она пролегала в пещере. Там было очень темно, и Аристон дрожал от холода.

Потом Аристон увидел Фрину. Она была целой и невредимой. Все части тела на месте. Фрина бежала к нему, протягивая руки. Ее длинные черные волосы плыли за ней, словно туча. Она смеялась и плакала одновременно. И звала его по имени.

Он не слышал ее голоса, но знал, что она говорит. Аристон читал по губам фрины.

96

Внезапно между ними вырос бог Дионис. Он был очень высоким, сильным и прекрасным. У него были рыжие волосы и борода. Бог улыбнулся ему и вытянул руку.

- Я родился от великого Зевса, - сказал он. - А посему мне не страшна смерть. И тебе тоже, сын мой. Поэтому ты должен вернуться к жизни. Я приказываю тебе!

Тут Аристон увидел, что на боге грязная накидка из овечьей шкуры и смешная собачья шапка. Он не понимал, почему богу вздумалось одеться как илоту, но все равно взял его за руку. И они пошли вдвоем вверх по извилистой каменистой тропинке.

- Не гляди назад, сын мой, - сказал бог. Но Аристон оглянулся. И увидел Фрину, которая стояла на коленях у скалистой кручи. Она рыдала, молила и выкрикивала его имя.

- Ей придется подождать, только и всего, - сказал бог. - Пойдем.

Было очень темно, и Аристон коченел от холода.

Но теперь к этому примешивалась еще и боль. Страшная. Она гнездилась в середине спины между лопатками. Однако она была немного другой. Аристон долго пытался сообразить, что же изменилось. Потом понял. Боль не изменилась. Она была такой же сильной или даже еще сильнее. Изменилось ощущение боли. Теперь он ее ощущал как живой человек. Всеми органами чувств. Он был жив и постепенно начинал припоминать, воссоздавать в памяти всю безумную цепь причинно-следственных связей, которую люди величают роком. Он был жив, не желая этого. Но тем не менее он жил. Ему даже казалось, что он пришел в сознание. А этого ему тоже не хотелось. Ибо, придя в себя, он должен был вспомнить еще больше, вспомнить такие ужасы, которые до сих пор вытеснялись из его памяти.

Аристон открыл глаза и увидел перед собой лицо бога.

- Дионис, отец мой! - отчетливо произнес он.

- Видишь? - сказал илот Тал. - Мы пришли вовремя. Прикажи рабам положить его на носилки, господин мой Ипполит.

Дядя Толстопуз обратился к врачу Полору

- Его не опасно переносить, добрый лекарь? - спросил он.

- Опасно, - ответил врач. - Но это все равно лучше, чем оставить его умирать здесь от холода. Я говорил твоей сестре, что неблагоразумно оставлять тяжело раненного мальчика в храме. Но она не послушалась. То она утверждала, что он будет жить, а теперь столь же упорно твердит, что он умрет. Твоя сестра... м-м... странная женщина, господин мой Ипполит.

- Алкмена глупа, - сердито хмыкнул Ипполит. - Но надеюсь, у нее достанет ума, чтобы ходить за больным. Полор поглядел на маленького толстячка.

- Я на твоем месте не стал бы относить его к Алкмене, мой господин.

- Почему? - изумился Ипполит.

- Потому что твоя сестра не просто глупа. Она... безумна, - сказал лекарь.

- Но я не женат, - возразил Ипполит. - В доме нет женщины, чтобы...

- Я пришлю мою рабыню Арисбу, чтобы она за ним ходила. Арисба прекрасная сиделка. Конечно, когда он немного поправится - если это вообще случится, - ты вернешь ее обратно. Мальчик слишком хорош собой, а Арисба похотливая коза. Ладно, пусть рабы положат его на носилки.

Аристон почувствовал прикосновения их рук. Его подняли и принялись разрывать пополам. Язык пламени лизнул спину Аристона и проник в самое сердце. Аристон открыл рот, собираясь закричать, и увидел лицо бога.

Не Диониса, а другого. Судя по всему, Асклепия. Но затем он понял, что это всего лишь статуя бога. Огромная статуя из золота и железа. Аристон устало подумал: неужели боги еще больше? А может, это только человеческий страх и гигантомания, ожившие под руками скульптора?

Затем рабы двинулись вперед и вынесли его из холодного, темного храма на ночной воздух, нежно пахнувший весной, под небо, усеянное звездами.

- Дядя, - спросил Аристон. - Что такое жизнь?

Ипполит поглядел на племянника. Аристон, очень бледный и худой, полулежал, опираясь на подушки.

- Это тайна, племянник, - ответил толстый коротышка-сибарит. - Тайна, которую не имеет смысла пытаться раскрыть. Или, что еще хуже, ящик Пандоры, из которого вылезло все мировое зло. А почему ты спрашиваешь?

Аристон не ответил. Вместо ответа он поглядел в окно. Стоял ослепительно солнечный, знойный августовский день. Дом Ипполита, который находился в одном из селений, - Спарта не была городом в буквальном смысле слова, как, скажем, Афины, а представляла собой несколько селений, которые, разрастаясь, сливались, и границы между ними размывались - был бедным, безо всяких претензий. Вполне естественно, что такой человек, как Ипполит, не мог себе позволить ничего более роскошного.

- Дядя. - Голос у Аристона стал совсем тоненьким. - А почему вообще существует зло? Я хочу сказать: почему боги это допускают?

- Во имя Афины Паллады, вышедшей в полном боевом снаряжении из головы Зевса! - воскликнул Ипполит. - Кем ты меня считаешь, мальчик? Философом?

Аристон улыбнулся. Но на эту улыбку было больно смотреть. Она напоминала гримасу, которая возникает на лице у истязаемого человека, когда он хочет сдержать крик.

- Я думаю, ты очень мудр, дядя Толстопуз, - прошептал он. - Мудрее всех, кого я знаю... кроме моего отца.

- Гм, - хмыкнул Ипполит. - По-моему, это не очень лестно, мой мальчик. На свете есть, конечно, и большие тугодумы, чем великий Теламон, но...

- Я говорил не о нем, - спокойно возразил Аристон. - Я об илоте.

Ипполит уставился на племянника. Словоохотливый коротышка впервые не нашелся что ответить.

- Он не осмеливается прийти навестить меня, - продолжал Аристон, - а то бы я спросил у него. Но раз его нет, то приходится спрашивать у тебя. Что такое жизнь, дядя? Почему в мире есть зло? Почему существую я, ведь я воплощенное зло?

- Аристон! - воскликнул Ипполит.

- Я любил девушку. Ее разорвала на клочки стая вол

чиц. Ты когда-нибудь видел подобное? Очень интересное зрелище. Они раздвинули ей ноги. Так широко, как только смогли. Словно... словно собирались заняться любовью. А потом старая, седая женщина резанула ее посередине толстым ножом, какие бывают у мясников. Звук был такой, словно дерево рубили в щепки. Мокрое дерево. А она была еще жива, дядя. Но не вскрикнула. Не издала ни стона. Она просто лежала и глядела на меня одним глазом - другой ей выбили камнями, - пока они совсем не отрезали ей ноги. Я думаю, после этого она умерла очень быстро. А они потом швырнули ее ноги собакам.

- Племянник! - простонал Ипполит.

- Но даже тогда они от нее не отстали. Они отрезали ей голову. Разрубили тело на куски. Знаешь, на что это похоже, дядя? На козлиное мясо. Ты бы никогда не подумал, что то была девушка. Очень хорошенькая девушка. В жизни не встречал таких милых девушек. Я любил ее.

- Послушай, мой мальчик, - сказал Ипполит, - я...

- Ну а я в ответ убил их предводительницу. Перерезал ей глотку. Ты когда-нибудь видел, как умирает женщина с перерезанной глоткой? Из раны со свистом вырывается воздух. И ты это слышишь. Маленькие кровавые пузырьки. Кровь капает, словно...

- Прекрати! - зажмурился Ипполит,

- А человека, которому проткнули живот мечом, ты видел? Он танцует, дядя. Зажимает пузо двумя руками, чтобы не выпали кишки. Но кровь все равно сочится у него между пальцами. Поэтому он скачет и рычит... рычит, пока не умрет. Комичное зрелище, дядя. Очень смешно.

- Аристон... - прошептал Ипполит.

- Как они убили жителей Парнона, дядя? Каким образом отчим устроил резню в отместку за ублюдка, которого он ненавидит? О, я знаю: таков закон. Они подняли руку на спартанца. Поэтому женщин и детей продали в рабство, а мужчин... забили, как скот. И все потому...

- Кто тебе рассказал? - перебил Ипполит.

- Симоей. Он пришел попросить прощения за то, что оскорбил мою мать. И сам простил меня за то, что я его чуть не убил. Так что теперь мы друзья. Я разрешил ему себя поцеловать. Он не знал, что целует мутона.

- Аристон, во имя Зевса!

- А кто же я? Или ты знаешь другое название, дядюшка? Если мутон - это ублюдок, рожденный илотской женщиной от спартанца, то как назвать внебрачного ребенка, рожденного от илота спар...

- Аристон, я запрещаю тебе!

- Да, - вздохнул Аристон. - Ты мне запрещаешь. А вот моей целомудренной, милой матушке никто не запретил, не так ли? Не запретил лечь на землю, словно жена пастуха, раздвинуть ноги и подарить всю себя...

Ипполит одним прыжком пересек комнату. Его толстая маленькая ладошка звонко, хотя и с явной неохотой, хлопнула племянника по губам.

Аристон не шелохнулся. Из его глаз выкатились слезы и, немного подрожав на ресницах, упали вниз.

- Благодарю тебя, дядя, - прошептал Аристон. - Я это заслужил.

- Племянник, племянник! - простонал Ипполит. - Я...

- Забудь. Почему сегодня ко мне никто не пришел? Ни Лизандр, ни Орхомен, ни матушка. Орхомен мне теперь нравится больше Лизандра. Конечно, я не люблю его, потому что он безобразен. Но... странно...

- Что странно, племянник? - с некоторым облегчением спросил Ипполит. Такой поворот мыслей Аристона показался ему менее опасным.

- Я и Лизандра больше не люблю. Он... он прекрасен, но клянусь Афиной, ужасно глуп! А Орхомен... обнаруживает рудименты и даже зачатки разума. Он бы сам никогда до этого не дошел, если б не...

Ипполит замер, на его круглом лице с жидкой бороден-кой отразилось смущение.

- Если б не Тал, мой отец, который научил его думать, - спокойно продолжил Аристон. - Как ты научил думать меня, дядя Толстопуз. Я видел влюбленных, но никогда не видел, чтобы кто-нибудь любил кого-нибудь, как Орхомен моего отца. И все же... он клянется, что между ними нет... ну, физической любви. Похоже, мой отец считает плотскую любовь между мужчинами отвратительной. Странно, не правда ли, дядя?

- Очень, - сказал Ипполит. -Я, например, предпочитаю мальчиков, хотя должен признать, что с женщинами в кровати бывает очень приятно.

- Наверно, - безразлично откликнулся Аристон. - Орхомен говорит, что мой отец - самый мудрый человек на свете. Настоящий философ. Он дважды в неделю посещает отца на его маленькой ферме. Отчим поступил великодушно, не правда ли? Ну, когда купил Талу свободу, сделал его вольноотпущенником и дал крохотный участок земли.

- Нет, - покачал головой Ипполит. - В этом не было великодушия.

Аристон внимательно поглядел на дядю.

- Ты прав. Не было. Ведь, не сделай он этого, его сочли бы жадным, да? И кто-нибудь очень скоро заметил бы, как я похож на Тала. Орхомен уже заметил. А так отчим дал бы понять всему полису, что подозревает или знает...

Ипполит покачал головой.

- Нет, - сухо проронил он, - Теламон дал бы понять это себе.

- О! - прошептал Аристон.

- Не думай больше об этом, мой мальчик. Пожалуй, на сегодня достаточно неприятных бесед, особенно если учесть твое состояние. И потом, мне нужно идти...

- Куда? - спросил Аристон.

- К Сарпедону, отцу Ламии. Ты же знаешь, несколько месяцев назад мне исполнилось тридцать лет. Теперь по закону я не могу участвовать в процессиях. Совершеннолетний мужчина, который отказывается выполнить свой священный долг перед полисом, то есть еженощно резвиться в кровати с какой-нибудь неаппетитной телкой, чтобы произвести на свет будущих воинов, дабы они защищали и прославляли Спарту, лишается всех своих привилегий. Так что я больше не могу пожирать глазами прелестные формы нагого Иксиона или твоего Лизандра, танцующих священные танцы! Или же любоваться Феопой, Фебой или Фило-мелой... ты ведь знаешь, я человек без предрассудков в том, что касается любви. Однако через неделю праздник Артемиды Орфийской и...

- Чтобы не пропустить его, ты женишься на девушке, которую почти не знаешь. О любви я и не говорю...

- Хуже нет, когда человек женится по любви, мой мальчик. А Ламию я знаю. Вполне. Уточнять насколько - не пристало такому благородному человеку, как я. И она мне, в общем-то, подходит. Она кругленькая, розовощекая, пухленькая и жадная... до всего. К сожалению, Сарпедон - противный старикашка. Он целых два месяца торговался со мной из-за приданого. Но я его все равно надул, не волнуйся. Короче, когда придет твоя матушка, будь с ней подобрее, хорошо? Она красива, но ведь это твоя мать! Так что постарайся сдержать глупую ревность, племянничек. В конце концов, чего добился Эдип, убив Лая? А он убил его, не догадываясь, кто это. В общем, прости Талу то, что он когда-то порезвился на скалистых горках. Будь хозяином жизни. Святотатцем, грешником и насмешником, как я... Иными словами, цивилизованным человеком. И тебе больше не захочется убивать людей. Возрадуйся, племянничек, я ухожу!

Через пару минут после ухода Ипполита в комнату вошла Арисба, рабыня врача Полора, которую тот одолжил Ипполиту, чтобы она выхаживала его племянника. Арисба явно еле дождалась, пока Ипполит уйдет. Она наклонилась и поцеловала Аристона долгим поцелуем, щекоча его языком. Он не сопротивлялся. Ему нравилось, как Арисба целуется. Она была очень опытной. Затем она совершила грубое святотатство - пощупала, каков результат ее поцелуев. И кощунственно улыбнулась.

- Еще пару недель - и мы попробуем, - сказала Арисба.

Когда пара недель, о которых говорила Арисба, прошла, Аристон гулял по саду с илиархом Орхоменом и думать забыл про рабыню. Орхомен рассказывал ужасно смешную историю о том, как он накануне еле вызволил дядю Аристона из лап спартанских женщин, которые собрались его побить, а может, хотели сотворить с ним и что-нибудь похуже.

- Они валяли его в грязи, - говорил илиарх, - и весело колошматили. Какая-то степенная толстуха села ему на голову. Ты спросишь, что сделал в ответ старый Толстопуз? Взял и впился зубами мегере в задницу! От ее вопля даже одиннадцатая и тринадцатая илы обратились бы в бегство!

Они бы решили, что афиняне наконец отважились на них напасть. И поверь. Аристон, нам в тот момент действительно требовалась помощь воинов! Даже Благомыслящие - и те добрее чинных спартанских женщин!

Аристон рассмеялся. Самым странным в этой истории было то, что Орхомен говорил правду. Женщины высшей касты считали, что закоренелый холостяк оскорбляет их женское достоинство... может быть, подумал Аристон, потому что у их дочерей на выданье был такой небольшой выбор подходящих женихов. И по старинному обычаю им разрешалось откровенно портить жизнь человеку, достигшему тридцатилетия и не женившемуся. Поэтому в Спарте не было ни одного холостяка, которому бы исполнился тридцать один год, не говоря уж о мужчинах постарше. Даже вдовцам не позволялось долго горевать. Это правило не знало исключений, так что деваться было некуда. Допустим, если бы Ипполит не согласился до следующих Дионисий-ских торжеств на то нищенское приданое, которое вредный Сарпедон давал за пухленькой и похотливой Ламией, благородные спартанские дамы втолкнули бы его в темную комнату, где бы беднягу ждали все косоглазые, прыщавые, плоскогрудые девицы, которым уже стукнуло двадцать, а никто к ним не посватался. И в конце концов, из комнаты выплыла бы какая-нибудь голая, окровавленная, ликующая амазонка, таща за бороду или волосы полумертвого Толстопуза. Он был бы ей пожизненной наградой за победу в борьбе без правил, в которой в ход шли зубы, ногти, локти, колени, ноги и кулаки. Причем девушки сражались так яростно, что в итоге три четверти претенденток оказывались наутро у городских лекарей, а пару раз девицы послабее даже погибали.

- Теперь Ипполит клянется, - прищелкнул языком Орхомен, - что возьмет за себя Ламию вообще без приданого. На нее хотя бы приятно взглянуть, и с ней, наверно, будет весело в постели... Правда, по-моему, твоему дяде Толстопузу это уже известно наверняка.

- Не сомневаюсь, - откликнулся Аристон. - Но скажи, друг Орхомен, зачем ты пришел на самом деле? Я ведь недаром сын илота. Я так же легко, как и он, распознаю притворство.

- Притворство? - переспросил илиарх. - Ну, что ты, Аристон, я никогда...

- Чепуха! Это именно притворство. Ты по натуре человек серьезный, друг мой. А тут целый день как-то чересчур веселишься. Да и веселишься-то вынужденно. Тебе кажется, что моя жизнь в опасности? Ты думаешь, периэки отомстят человеку, из-за которого тридцать их соотечественников убили, а почти вдвое больше обратили в рабство? Не вини их. Я... я благословляю периэкские кинжалы.

Орхомен отвел взгляд. Потом опять посмотрел на Аристона.

- Нет, дело не в этом, - сказал он. - Пока, хвала Зевсу, периэки ведут себя смирно.

- Но тогда в чем же дело? - спросил Аристон. Темные глаза Орхомена впились в его лицо.

- Понимаешь... - начал он. И осекся.

- Ну, давай! Говори! - сказал Аристон.

- Дело... дело в твоей матушке. Она очень переживает из-за того, что ты так к ней относишься. Или переживала. Сейчас ее, наверно, ничто не волнует.

Аристон поднял на него глаза:

- Продолжай, друг мой.

- Благородный Теламон сейчас в Аттике, выступил в ежегодный поход против афинян. Ей не к кому было обратиться... Ты ведь это понимаешь, правда? Разумеется, от такого насмешника, как твой дядя Ипполит, толку никакого...

- Продолжай, - повторил Аристон.

- Поэтому она попросила меня передать Талу, чтобы он навестил ее. А я о Афина, богиня мудрости, прости мне мою глупость! - возразил, что для Тала входить в дом стратега, когда Теламона нет, равносильно самоубийству. Причем в этом случае его ожидает очень мучительная смерть. Тогда она велела узнать: может, он примет ее у себя?

- Продолжай. - Аристона почти не было слышно.

- Во имя Аида, Аристон, пойми же! Они не старые, дряхлые развалины, а люди в расцвете лет! Она пошла к

нему, чтобы попросить его увидеться с тобой, поговорить... Чтобы ты перестал ее обвинять...

- Шлюха! - сказал Аристон.

- Это кощунство, ты сам знаешь! Она все равно твоя мать. Таких прекрасных, наивных женщин еще надо поискать! Не будь она до такой степени наивной, она бы поняла тогда, что должно произойти. Аристон, Аристон... они хранили мечту друг о друге восемнадцать лет! А Тал... ты бы видел его сейчас... Он ходит в чистой одежде из тонкого полотна, постриг и завил свою рыжую бороду, вымыл волосы, причесался, надушился... локоны полыхают на плечах ярким пламенем...

- Ты его любишь, - сказал Аристон.

- Да. И не стыжусь этого. Но я соглашаюсь с его доводами, когда он говорит, что мужчины не должны ложиться с мужчинами, что боги создали мужское тело и женское, дабы они дополняли друг друга. Мы меч, а они ножны, мы...

-" Перестань. Значит, теперь они... снова любовники, да?

- Да, - прошептал Орхомен.

- Я убью его, - спокойно сказал Аристон. - Клянусь Гестией и Артемидой!

Орхомен в ужасе поглядел на него.

- Жаль, что я тебе рассказал. Я... я думал, ты им поможешь... раздобудешь денег, чтобы они могли бежать из Лаконики, поехать в ...

- Помочь шлюхе и ее любовнику? - рассвирепел Аристон. - Помочь похотливой козе и сатиру еще раз обесчестить мой дом? Бессмертные боги! Я...

Он осекся, заметив Лизандра, вошедшего в сад. На красивом юном лице друга застыло изумление, он переводил взгляд с Аристона на Орхомена.

- Возрадуйся, илиарх, - прошептал он. - Возрадуйся, Аристон. Я... я вам не помешал? Я сейчас уйду. Я...

- Нет-нет, останься, - беспечно отозвался Аристон. - Я просто говорил Орхомену, что мне нужно перерезать пару глоток. Что означают два убийства для человека, чьи руки уже по локоть в крови? Проходи, проходи. Не стой с таким

дурацким мрачным видом. Давай я тебя поцелую. Ну вот... Так лучше?

- Гораздо, - горестно усмехнулся Лизандр. - Но боюсь, я не смогу пробыть тут долго. Я только пришел тебе сказать...

- Что? - насторожился Аристон.

- Я... вытащил черную фасолину, когда кидали жребий. Так что завтра мне и Симоею - ему тоже не повезло - выпадает великая честь. Нас будут сечь перед лицом Статной Артемиды, пока мы не окропим все камни у ее ног своей кровью. Поэтому поцелуй меня еще раз. Аристон. Во имя самого Эроса, я люблю тебя! И у меня предчувствие...

- Какое, прекрасный Лизандр? - спросил Орхомен.

- Что это будет мой последний поцелуй, - ответил Лизандр.

- Ерунда! - улыбнулся Аристон и поцеловал юношу. - Ты вынослив, как лошадь, Лизандр. Слушай! Знаешь что? Я дам тебе записку к моему лекарю Полору. Он тебе приготовит обезболивающее средство...

Лизандр покачал светловолосой головой:

- Нет. Это нечестно, Аристон. Ладно, мне еще нужно сходить в храм Геракла: помолиться, чтобы он дал мне силы выдержать испытание. Возрадуйтесь, друзья!

Лизандр вдруг робко поцеловал их... совсем как девушка... впрочем, он и был девушкой в глубине души. И не разбирая дороги он помчался к калитке.

- Бедняга! - вздохнул Орхомен.

- Да, - прошептал Аристон. - Бедный, бедный Лизандр! А кто не бедный, Орхомен? Кто счастлив в этом мире? Скажи!

- Во всяком случае, не я, - сказал молодой илиарх. - Аристон! Прояви здравомыслие! Ее отдали замуж в тринадцать лет за человека, который годился ей в дедушки! Ты родился от чистой, священной любви. Все остальное чудовищно! Говорю тебе...

- Орхомен, - сказал Аристон.

- Да, Аристон?

- Ты ценишь мою дружбу?

- Да. Ну, конечно! А что?

- Тогда уходи, пока ты ее не потерял, - сказал спартанец Аристон.

Глава VII

Та ночь была безлунной. Это было странно. Обычно в начале празднеств в честь Артемиды Орфийской, которые проходили во вторую неделю гекатомбиана, второго летнего месяца, с которого у спартанцев начинался год, на небе сияла полная луна. Звезд тоже не было. Ночь выдалась облачной, жаркой, душной, совершенно безветренной. В комнате, где лежал Аристон, царила тьма.

- Как в людских сердцах, - пробормотал он. - Она черна, как твои грехи, матушка.

Он положил голову на подушку и заплакал.

Аристон плакал долго, но очень тихо. Дяди, как всегда, дома не было, а Арисба не могла услышать его из будущей гинекеи, женской половины дома, куда Ипполиту предстояло привести свою Ламию. Однако внезапно Аристон почувствовал рядом чье-то чужое дыхание: шумное, прерывистое и хриплое, даже с присвистом... какие-то сдавленные всхлипы. Подняв глаза, он чисто инстинктивно - поскольку увидеть что-либо в комнате не представлялось возможным - понял, что рабыня склонилась над ним в темноте.

Аристон лежал, глядя прямо на источник противных звуков: отрывистого, неблагозвучного, глупого и умоляющего блеяния... И чувствовал ее запах горьковатый, неприятно щекочущий ноздри... смесь пота, который высту

пает на коже от страха, и резких дядюшкиных духов (Арисба украла их и смешала все без разбору). Вдобавок Аристон уловил жаркий, душный запах самки, сгорающей от вожделения, и у него захватило дух. Отвращение боролось в его сердце со сладострастием.

- О господин мой Аристон! - всхлипнула Арисба. - Я...

Аристон по-прежнему неподвижно лежал, вперив взор в какое-то пятно, маячившее в темноте, в этот дрожащий - с чего он взял? как узнал? - источник звуков и запахов, от которых у него сводило низ живота.

А затем сказал:

- Почему бы и нет? Разве мало в моей жизни свинства? И притянул ее к себе.

Далеко за полночь они услышали, как кто-то входит через садовую калитку.

- Это твой дядя, - хихикнула Арисба. - Как всегда, пьянее афинской совы. Отпусти меня, милый. Мне лучше одеться и встретить его. О, я вернусь! Обещаю! Как только он ляжет в постель и захрапит... Я, как ты понимаешь, намерена взять от этой ночи все, что только можно... После стольких недель ожидания!

Аристон посмотрел на Арисбу. Он ее не видел, было слишком темно, но он все равно посмотрел туда, где находилось ее лицо.

- Ну как, ты довольна? - спросил он.

- Довольная ли я? - рассмеялась Арисба. - И ты еще спрашиваешь? Держу пари, в последний раз меня слышали в Македонии! Клянусь козлоногим Паном и всеми его сатирами, никто бы не поверил, что всего пять недель назад тебе чуть не положили под язык обол, чтобы ты заплатил старому Харону за переправу через Стикс! Неутомимый - вот ты кто, мой господин! Неистощимый. Ну а сейчас полежи тут, как послушный сыночек Приапа, и подожди меня. Помолись Афродите. И Эросу. Попроси их привязать Эос к постели, чтобы она не могла разбудить брата-солнце. Я хочу, чтобы эта ночь длилась тысячу лет, ведь ты...

- О, перестань болтать, потаскушка, и впусти моего дядю в дом, - сказал Аристон.

Стало еще темнее. Стояла давящая жара. Звуки пробивались сквозь нее еле-еле, с трудом. Арисба торопливо спрыгнула с кровати и побежала, ее босые ноги зашлепали по плитам пола. Она направилась к двери, звякнул засов.

Затем Аристону показалось, что он заснул. И увидел сон. Он знал, что это сон, потому что теперь рядом с ним, обливаясь потом, лежала нагишом мать.

- Аристон, золотой мой мальчик, - тихо промурлыкала она. - Мой любимый, неистощимый...

Это было таким чудовищным святотатством, что он разорвал путы сна и, открыв глаза, увидел силуэт Арисбы, тень, шевелившуюся на темном фоне. Арисба стояла возле постели.

- Аристон! - позвала она. Ее голос звучал странно. Он не был похож на голос Арисбы. Он был низким и каким-то влажным... словно она плакала.

Но Аристон одурел ото сна и был очень раздражен, что ему привиделся такой кошмар. Он был разозлен и напуган.

- Иди сюда, шлюха! - сказал он. - Не трать зря времени!

Он грубо схватил ее за руку и рванул на себя. Она была в одежде. Причем даже в пеплосе и гиматии.

- Что происходит, во имя черного Аида? - воскликнул он. - Куда ты собралась? Клянусь Персефоной, я мигом сорву с тебя эти тряпки!

Сказав это, Аристон протянул руку и принялся раздирать на ней одежды.

- Аристон! - ахнула она. - Ты с ума сошел?

- О да! - усмехнулся он. - Сошел. Но разве в свинском мире быть свиньей - это сумасшествие? Когда все вокруг похотливые козлы, почему бы и мне...

Тут он осекся, и у него перехватило дыхание, ибо ее крики наконец достигли его сознания, и в мозг проникли такие знакомые, любимые интонации, врезавшиеся в память еще до его рождения, вошедшие в кровь через пуповину еще до того, как жестокая судьба вырвала Аристона из утробы матери, заставила, вопреки его страстному жела

нию, отделиться от нее и уже независимо ни от кого жить, дышать, чувствовать боль...

- Мама! - простонал он. - Я...

И тут, конечно же, как и положено по закону, установленному властвующей даже над богами Ананке, Великой Необходимости, которой вынужден кланяться сам великий Зевс, - а закон тот гласит, что совпадения случаются всегда в неподходящий момент, - в комнату вошла с зажженной масляной лампой в руках рабыня Арисба.

Вошла и уставилась на них с таким потрясенным видом, что ее круглая маленькая мордашка приняла еще более глупое выражение, а это было ох как нелегко.

- М-мать с с-сыном?! - пролепетала она. - Бессмертные боги, спасите меня! Спаси меня, божественная Артемида! Спаси меня, Гестия! И великая Гера! Я не виновата! Я не хотела видеть это святотатство!

Алкмена подняла руки, прижимая разорванный пеплос к груди, которая даже в ее сорок была прекрасна.

- Послушай, Арисба, - сказала она прерывающимся грудным голосом. - Это была ошибка... ужасное недоразумение. В комнате было темно, и мой сын, он... Ты не должна думать...

Но Арисба была из беотийских крестьян, а больших болванов на всем свете не сыскать.

- Думать?! - взвизгнула она. - О чем тут думать, похотливая коза? У меня есть зрение! Совокупляться со своим собственным сыном! Я сейчас же ухожу из этого дома!.. Дома, ха-ха! Из этого грязного притона... Сейчас же, немедленно! Ведь Эвмениды непременно уничтожат его и всех, кто тут живет! А ты, мой юный развратник! Тебе что, мало было меня? Только не говори, что тебе больше по нраву эта старая свинья, которую ты тискал за сиськи, чем я, юная и нежная! Почему...

Тут она умолкла, потому что Аристон выскочил из кровати и кинулся на нее. Только на миг он задержался у стены, чтобы выхватить из ножен старинный бронзовый минойский кинжал своего дяди. Он приставил его Арисбе к горлу. Она не вскрикнула. Не посмела. Но у нее подкосились ноги, и рабыня, стоя в дверях, начала потихоньку сползать вниз в

густой, давящей, гробовой тишине. Аристон прижимал лезвие кинжала к ее горлу и тоже постепенно опускал руку.

Однако горло он ей не перерезал. Не смог. Слишком жив еще был в нем тот ужас. И все же он прекрасно понимал, что должен убить Арисбу, ибо только смерть заставит ее прикусить болтливый язык. Ему нужно было перешагнуть через самого себя, через то единственное препятствие, которое удерживало сейчас его руку. Вообще-то бояться ему было нечего: будучи спартанцем, он имел полное право распоряжаться жизнью и смертью любого раба.

Арисба увидела, что голубые глаза Аристона потемнели. Она все еще держала в руках масляную лампу. Осторожно поставив светильник на пол, рабыня простерла к юноше руки, моля о пощаде. Но поняла, что даже это не возымело действия. Тогда она воскликнула, внезапно обретя голос:

- Не надо! Не надо, мой любезный господин! Я... Алкмена подбежала к сыну. Еще чуть-чуть - и было бы поздно. Схватившись за меч, она отвела его в сторону, и богато орнаментированный древний клинок, выкованный из бронзы еще в критскую эпоху, а значит, имеющий не такое острое лезвие, какое бывает у стальных клинков, скользнул вниз по горлу Арисбы и рассек ей грудь почти до соска, оставив большой, но неглубокий порез, который был на самом деле не опасен, но выглядел очень страшно и сильно кровоточил.

- Я умираю! - взвизгнула Арисба. - Ты... ты убил меня!

- Еще нет, - мрачно возразил Аристон. - Но собираюсь.

- Беги, Арисба! - крикнула Алкмена. - Бессмертные боги! Ты что, не видишь? Он сошел с ума!

Рабыня сорвалась с места, словно олениха, за которой гонится стая волков. Одним прыжком, который снискал бы ей славу на Олимпийских или Истмийских играх, она выскочила за дверь и умчалась, не дожидаясь, пока Аристон вырвется из рук матери.

- О Аристон! Аристон! - простонала Алкмена. - Что нашло на тебя, сынок?

Аристон посмотрел на мать,

- Да так, моча в глупую илотскую голову ударила, - небрежно, с милой улыбкой заявил он. - А может, я обезумел от запаха шлюхи. Прости меня, матушка, хорошо? Я же не знал, что это ты. Да и потом в темноте трудно отличить одну продажную девку от другой. Может, тебе стоит нацепить на шею какой-нибудь знак? Ну, чтобы сразу было понятно, что это ты. Правда, это будет еще неприличней, словно клеймо или позорная отметина. Да и как можно читать без света?

Аристон наклонился, поднял с пола лампу, брошенную Арисбой, и поставил ее на стол.

- Аристон! Аристон! - всхлипнула мать. - Сын мой! Сынок!

- Да, матушка. Твой сын... в жилах которого течет твоя кровь. Прямо перед твоим приходом я это доказал. Я имею в виду, что мы с этой немытой беотийской коровой стали вдруг одним животным, только с двумя спинами. О Зевс, как она воняла! Это меня совершенно выбило из колеи. А ты, матушка, откуда явилась в столь подходящий час?

- Аристон, я... - пролепетала Алкмена.

- Не трудись отвечать. Ты явилась из собачьей конуры. Из соломенной илотской хижины. Однако все равно ты наслаждалась, да, матушка? Похоть - она везде похоть, где бы ей ни предаваться: на кровати, на полу или в высоких рощах, куда забредают рыжебородые боги в собачьих шапках. Ты мне подаришь братика? Спасибо, но, знаешь, как-то немного поздновато. Я уже привык быть один, ты не находишь? Почему ты на меня так смотришь? Ты что, не видела раньше мутона? Ну, может, конечно, и не мутона... Любопытная языковая загадка, да? Если бы ты была моим отцом, а он матерью, я бы звался мутоном. Но поскольку все наоборот, то я просто ублюдок. Это универсально, правда, матушка? Внебрачный ребенок - всегда внебрачный ребенок, неважно, что он был зачат в священном трепете.

- Аристон! - прорыдала мать.

- Доброй ночи, матушка! Возвращайся к своему илот-скому жеребцу, который еще вполне в состоянии тебя покрыть... Ах, прошу прощения! Отправляйся к богу Дионису, моему папочке, и передай, что я стал поклонником своего сводного брата Приапа. А мой братец жаждет жертвы и

хочет, чтобы жертвенным животным стал наш папаша. Братцу хочется крови и немножечко мяса. Он просит ту часть, которая, так сказать, меня породила. Чего же ты ждешь? Не заставляй меня разыгрывать драму про Ореста и Клитемнестру. Хотя нет... Я ведь почти Эдип. Правда же? Сегодня ночью я чуть было не доказал это. Ступай, моя дорогая Иокаста! Скажи своему рыжеволосому, прекрасному Лаю, что его сын точит кинжал, дабы совершить отцеубийство. Позволь мне воплотить в жизнь все древние легенды, сыграть роли всех святотатцев, кровосмесителей, безумцев и убийц!

- Аристон, ты не понимаешь! Ты не имеешь права обвинять меня... Ты никогда не любил!

- Я... никогда... не любил. Ты несправедлива ко мне, матушка. Я любил... Это был настоящий пир любви. Да, я мог бы попировать, если бы стремглав спустился вниз и сразился бы с псами за кишки моей возлюбленной. У нее были такие миленькие, такие хорошенькие кишочки, матушка. Такие длинненькие, розовые, перемазанные кровью. Я думал, псы будут вечно вытягивать их... какие они были скользкие, блестящие!.. Прямо царский пир! Для собачьих царей. А ее ноги... Их, конечно, поджарили с луком и бобами. Но даже сырыми они были...

- Аристон!

- ...Очень даже аппетитны. Все окровавленные... мясо клочьями... сквозь него белеют косточки... Ай, мама, мама! У тебя что, нет ни капли жалости ко мне? Почему ты не хочешь сыграть Медею, не хочешь зарезать меня, как она зарезала своих детей? Клянусь всеми богами, я буду только рад! Вот! Возьми этот клинок. Клянусь перед лицом великого Зевса, я больше не желаю жить!

Он встал на колени и протянул ей меч, а она, тоже упав на колени, прижала его к своей обнаженной груди, и они заплакали, но не так, как плачут люди, а как рыдают боги, с такой неукротимой тоской, печалью и болью, что у Ипполита, вернувшегося после приятно проведенного вечера, на который он не имел права до того, как будут принесены брачные обеты и жертвы (они, кстати сказать, были намечены через шесть дней, когда кончатся великие Элевсийские мистерии), так вот, у полусонного от вина и приятной ус

талости Ипполита, размышлявшего о том, что мальчики это, конечно, хорошо, но крутобедрая Ламия, хвала Пану, богу наслаждений, все-таки лучше, тут же вылетели из головы все подобные мысли.

Он застыл в дверях, ошалело глядя на сестру и племянника. К горлу подступила тошнота. Увы, бедный Ипполит стал жертвой своей богатой эрудиции. Он знал предание о детях Эола, знал наизусть все древние легенды. Ему было совершенно ясно, что содеяли Эдип и Иокаста, Орест и Клитемнестра, что таилось за страданиями Электры, узнавшей о смерти Агамемнона, за стенаниями Антигоны по поводу убийства Полиника. Ипполит прекрасно знал, почему Федра возвела напраслину на его легендарного тезку.

Поэтому он пришел к тому же заключению, что и Ари-сба. Ипполит решил, что его ближайшие родственники нарушили самое суровое, самое древнее табу. Иначе с чего бы они так горько, безутешно рыдали? Явно от раскаяния! А меч, положенный между ними, что это, как не орудие самоубийства, которое они вознамерились совершить?

Единственное, что пришло в тот момент Ипполиту в голову - от страха весь его скептицизм, почерпнутый у агностиков, куда-то улетучился, - была мысль об Эриниях, которые теперь хлопают крыльями возле его дома. С дрожащих, помертвевших губ толстяка сорвались слова:

- Не здесь! Во имя Зевса, только не здесь! Алкмена взглянула на брата. А потом ясным голосом,

который чудом сохранил спокойствие в этом море слез,

сказала с какой-то странной гордостью:

- Не волнуйся, брат. Да хранят боги твой дом ради тебя и твоей невесты. И да простят они мне и сыну наш раздельный грех. Возрадуйся, брат! Возрадуйся, сын мой! Я ухожу.

Лицо Аристона было похоже на маску трагедии, "Песни Козлов", как называли ее в древней Элладе. Горе и боль чудовищно искажали прекрасные черты.

- Ступай! - простонал он. - Ступай к Аиду, матушка! Иди!

На закате следующего дня Аристон вышел из дома. Поборов отвращение, которое спартанцы испытывали к мытью, он все же вымылся и надушился главным образом,

для того, чтобы смыть запах похоти, оставшийся на теле после ночи, проведенной с Арисбой. Этот запах расслаблял и будоражил Аристона. Поверх хитона он надел военный плащ - не потому, что плащ был нужен, жара под утро лишь слегка спала. Нет, просто он спрятал под плащом два кинжала.

Аристон шел очень спокойно, его лицо больше не искажалось страданием и не напоминало маску трагедии. Сейчас оно, скорее, было похоже на маску, которую актеры надевали, собираясь играть богов. Неподвижное, бесстрастное... его с равным успехом можно было назвать и прекрасным, и ужасным.

Чтобы добраться до маленькой фермы, которую Талу подарил Теламон жизнь сыграла с ним безумную шутку, заставив отблагодарить любовника жены за то, что Тал спас жизнь своему внебрачному сыну, в результате чего рога, украшавшие лоб геронта, приобрели дополнительный блеск и сияние, - Аристону нужно было пересечь всю Спарту, ибо дом Ипполита находился на самом юге полиса. Но не успел он пройти и половины пути, как услышал приближающийся бой барабанов. Аристон замер, не в силах пошевелиться или вздохнуть, он сразу узнал звуки похоронной музыки, и к горлу снова подкатился горький ком. Который из двух? Лизандр или Симоей? - мелькнула смятенная мысль. Однако Аристон знал, что смерть любого для него невыносима: Лизандра потому, что в памяти Аристона была жива любовь, которую он питал к нему столько лет, а Си-моея, поскольку именно из-за того, что Аристон так жестоко избил его, юный великан ослабел и теперь обыкновенная порка его доконала.

Аристон стоял как вкопанный, из головы не шел образ уродливого идола, статуи Артемиды, украденной из храма в Тавриде его предком Орестом, которому помогла сестра Ифигения и Пилад, ставший впоследствии мужем другой сестры Ореста, Электры. Идол был из дерева и весь черный оттого, что тавры несколько столетий подряд приносили ему человеческие жертвы. Но даже потом, когда Астрабакос и Алопекос, царевичи Спарты, нашли идола в зарослях, где его спрятал Орест (поддерживаемая ветками ивы статуя стояла прямо, откуда и пошли ее названия "Орфия"

статная, и "Лигодезма" - из ивовых деревьев), спартанцы продолжали ублажать его человеческими жертвами: сперва из-за жуткого безобразия статуи, которое свело с ума обоих царевичей, а потом из-за жестокой распри, начавшейся между поклонниками Артемиды, они оспаривали право хранить идола у себя. Распря прекратилась вовсе не потому, что противники усеяли трупами площадку перед храмом, а потому, что разразилась чума, которая грозила уничтожить Спарту как полис. Получив таким образом тройное доказательство страшной силы Статной Артемиды - безумие царевичей, сумасшествие простых спартанцев, которых вдруг обуяла необъяснимая жажда крови, ну и, конечно, чуму, - жители Спарты продолжали каждый год, в день, когда была найдена статуя, приносить ей в жертву по юноше. Лишь великий Ликург прекратил это. Законодатель постановил, что кровь, которую требовал жестокий идол, должна отныне течь из спин спартанских юношей, которых будут стегать кнутом. И с тех пор меллираны Спарты ежегодно оспаривали великую честь доказать свою мужественность. Они боролись за право снести без единого крика немыслимое число ударов.

Если бы Аристон был сейчас в состоянии думать, он бы задался вопросом: почему столь непристойная жестокость приписывалась именно Артемиде? Да, конечно, она была богиней охоты, но в то же время олицетворяла девственность и проявляла суровость, только защищая свою чистоту, и была неумолимой лишь по отношению к тем, кто посягал на ее честь. Но он уже ничего не соображал, а мог лишь стоять и молча смотреть на десятую городскую илу во главе с его новым другом, илиархом Орхоменом. Нацелив острие копий на восток, воины медленно, зловеще шли вперед, неся на щитах двух юношей, которые лежали спокойно, слишком спокойно.

Глаза, которыми Аристон поглядел на Орхомена, были похожи на голубые раны - такие остаются в теле мертвеца после того, как кровь застынет в его жилах. Орхомен вполголоса приказал воинам остановиться и, в свою очередь, заглянул в глаза Аристону, который смотрел на покрытые плащами тела. Глаза юноши, казалось, кричали.

Орхомен почти слышал, как они кричат. Он вдруг почув

ствовал, что не вынесет, если этот крик зазвучит внутри него, всплывет из темной глубины сознания. И, открыв рот, хрипло задышал, задыхаясь от ужаса. Этот ужас был бы ему совершенно неведом всего месяц назад, пока Тал не вошел в его жизнь. Орхомену это и в голову бы не пришло.

"А все потому, что я перестал быть ослом в доспехах и превратился в человека, - подумал он. - В том смысле, который вкладывает в это слово Тал, а не спартанцы. Но до чего ж больно, бессмертные боги!"

- Да, - тихо прошептал он. - Оба погибли. Хотя... Лизандр - я еще понимаю... Он был силен, но в его груди билось сердце женщины. А вот Симоей?! Клянусь Аидом и Персефоной, это выше моего разумения! Почему...

- Я убил его, - бесстрастным, монотонным голосом произнес Аристон.

И внезапно Орхомен, которого Тал укорял за излишнюю чувствительность, ощутил, как лапы Эриний вцепляются в него и начинают разрывать изнутри. Благодаря воображению, умению сострадать ближнему и даже гуманности, которые пробудил в нем илот, он вдруг ощутил, как подступают к горлу желчь и кровь, бурлившие в теле Аристона, задыхавшегося от ужаса и тоски.

- Нет. - хрипло возразил Орхомен. - Ты тут ни при чем, Аристон. В этом году богиня проявила какую-то необычайную жадность. Она кричала и кричала устами жрицы, державшей ее: "Еще! Сильней! Или не видите вы, что тянете меня к земле?"

- Я убил их, - повторил Аристон ровным, безжизненным, спокойным голосом. - Обоих. Лизандра потому, что разлюбил его, и он наверняка это почувствовал. А Симоея потому, что надорвал его здоровье, ослабил его тело. И все из-за какого-то пустяка, из-за того, что он правильно назвал мою мать шлюхой. Так что теперь...

- Аристон, во имя Зевса, ты не можешь! Ты не имеешь права делать из себя козла отпущения и расплачиваться за грехи всего мира! Скажи лучше: Спарта убила их своим отказом от цивилизации, своей приверженностью к древним диким и кровавым обрядам!

Аристон слабо улыбнулся.

- Ты цитируешь Тала. А может, моего дядю Ипполита, - сказал он. - А ведь такие слова - измена полису.

- К Аиду полис! Государство, которое забивает юношей до смерти в угоду грязным, безумным...

- Перестань, Орхомен! Можно мне на них взглянуть? - спросил Аристон.

Орхомен пристально посмотрел на него.

- Ты действительно этого хочешь? Они сейчас далеко не красавцы.

- Хочу, - кивнул Аристон.

Орхомен еще раз устремил на него задумчивый взгляд.

- Я бы на твоем месте не стал, - сказал он.

- Ты что, запрещаешь мне, илиарх? - резко спросил Аристон. - Конечно, ты имеешь право... Орхомен вздохнул.

- Нет, как илиарх городской стражи, я не запрещаю тебе поглядеть на них. Аристон, - сказал он. - Хотя, как ты правильно заметил, это мое право. Но, как твой друг, я не советую тебе. Ты был тяжело ранен, болел, и это...

- Помрачит мой рассудок? А ты думаешь, я в здравом уме? - усмехнулся Аристон и открыл тела товарищей.

Орхомен оказался прав. Они выглядели непривлекательно. Мертвецы лежали на щитах лицом вниз. Их спины были так исполосованы, что кое-где сквозь клочья мяса проглядывали ребра. Головы им повернули набок, лица юношей посинели. Глаза и рты были широко раскрыты. Оба беззвучно кричали, даже после смерти, и этот жуткий безмолвный крик был гораздо громче настоящего.

Аристон встал на колени между двумя щитами. Наклонившись, он поцеловал Лизандра в губы. Изо рта покойника так пахло кровью, что Аристона затошнило. В следующее мгновение он понял, в чем дело: у мертвого юноши не было языка. Лизандр откусил его, чтобы не кричать от страшной, непереносимой боли.

Но Аристон все равно поцеловал его. Он поцеловал обоих, и Лизандра и Симоея, долгим поцелуем, как целуют любовников. Раздался гром. Цербер взвыл что было мочи, пронзительно и безумно, словно менада, роженица или Эри-нии, завывающие за спиной отцеубийцы. Аристон открыл

119

уме?

рот, и оттуда хлынула желтая желчь, а за ней - горячая, соленая кровь. Стоя на коленях, он ткнулся лбом в землю и застыл, дрожа, пачкая все вокруг кровавой рвотой и орошая слезами.

- Аристон! - прошептал Орхомен. - Аристон, друг мой, любимый...

Но Аристон затряс головой, вскочил и кинулся прочь, шатаясь из стороны в сторону. Пьяный от горя, не видя ничего из-за слез, застилавших ему глаза, обезумевший...

"Я пойду за ним, - подумал Орхомен. - Вот только отнесу бедных искалеченных мертвецов их родителям. Однако надо торопиться. Он в таком состоянии..."

Орхомен повернулся к гоплитам.

- Поднять носилки! Вперед! - хрипло скомандовал он. И опять послышалась глухая, печальная барабанная дробь. Затем надвигающуюся ночь прорезал пронзительный звук рога. Колонна двинулась дальше, неся Лизандра и Симоея их матерям, которые ждали сыновей, не проронив ни слезинки. Спартанские женщины считали, что плакать ниже их достоинства.

Надо упомянуть еще об одном обстоятельстве. Несясь по городу в плаще, перепачканном рвотой и кровью. Аристон привлекал внимание многих граждан, которые хорошо его знали. Но, приблизившись к нему с вопросами, они замирали, ибо в его глазах сверкало пламя и люди чувствовали, что пытаться проникнуть в сию великую, страшную тайну по меньшей мере кощунственно. Однако некий человек, проницательный, умный и мудрый (или наоборот, хотя это могут сказать лишь вечно молчащие боги), решил донести о происходящем в криптею.

Тогда буагор - это было звание выше капитанского, что-то вроде полковника, - служивший в тайной спартанской полиции, решил на свой страх и риск понаблюдать за сыном благородного Теламона. Поскольку подозрительность была в натуре всех спартанцев, даже самых обыкновенных, то нетрудно себе представить, насколько грешил этим глава такой организации, как тайная полиция. Вдобавок у Перимеда, буагора криптеи, не шло из головы то, что

он обнаружил, расследуя историю покушения на этого златокудрого знатного меллирана. На тропинке позади деревни - пойти по ней солдат криптеи заставило донесение Орхомена - лежал труп человека какого-то сказочного, исполинского роста. Трудно было определить, что вызвало Смерть богатыря: волки, вороны и грифы слишком долго резвились над его трупом, но рядом с покойником валялся меч, и на черном лезвии запеклась кровь. На рукоятке меча был выгравирован девиз стратега Теламона. Кроме того, в селении была хижина, которую все периэки обходили стороной. Внутри стоял страшный смрад - быка свалить можно. Обнаженной женщины, валявшейся на полу, конечно, не коснулись птичьи клювы и звериные клыки, но ее всю раздуло от гнилостных газов, распиравших тело, а изо рта, носа, глаз, ушей и прочих отверстий вылезали жирные личинки. В ранах на плече и горле копошилась целая армия червей.

Перимед еще тогда подумал, что неплохо бы приглядеть за красивым убийцей. Конечно, убийство периэков не считалось серьезным преступлением, из-за которого стоило тратить время на размышления. Но буагора - а он знал толк в своем ремесле - заинтриговало явное отсутствие мотивов. Может, юноша не в себе? Что, если от убийства периэкских свиней и илотских собак он перейдет к покушениям на жизнь гомойои, спартанцев, людей?

Поэтому, когда Аристон заглянул в освещенные окна дома Тала, под тихий шепот надвигавшейся ночи, он был не один. Хотя и не подозревал об этом. Вокруг дома, в траве, колосьях, за масличными деревьями, лежали на животах молчаливые, словно призраки, солдаты криптеи.

А значит, сама смерть ждала, притаившись в темноте.

Аристон видел в окно отца и мать. Тал обнимал Алкмену. Она, припав к нему, орошала его хитон слезами.

И вдруг Аристон понял, что не убьет их. Они были Такими прекрасными! Оба! Он с нежностью оглядел новое платье Тала, его изменившееся лицо. Какой благородный вид у отца! А мать, плачущая горше Ниобы, просто царица!

Однако кто-то все равно должен умереть. Нарушен самый священный из всех обетов. Нужно умилостивить Геру,

Гестию, Артемиду и Гименея. Если уступить требованиям бесстыжих олимпийских распутников, зовущихся богами:

Афродиты, похотливой девки, постоянно изменявшей мужу, ее сыну Эросу, возможно, рожденному от кровосмесительной связи с Зевсом и отличающемуся необузданной дикостью нрава, козлоногому Пану, королю прелюбодеев, отвратительному Приапу, рожденному от Диониса, При-апу, который, невзирая на красоту обоих родителей, был страшно безобразен, но очень гордился своими гениталиями, такими огромными, что ему приходилось возить их на тележке, иначе они волочились по земле и начинали болеть, - если поставить этих развратников впереди четырех целомудренных защитников семейного очага, чести семьи и супружеского ложа, то все человеческое общество затрещит по швам и горячая козлиная похоть превратит мужчин и женщин в скотов.

Грех был ужасен. Причем повторен дважды. Но он, плод греха, не Немезида, призванная отомстить. Ревность к отцу вдруг куда-то изчезла, а вместо нее пришла любовь. Страстные, жгучие, почти противоестественные чувства, которые он питал к матери, смягчились и изменились, преисполнились благородства, когда он увидел очевидное, понял одну простую истину: эти два прекрасных человека были созданы друг для друга, а говоря о невольном оскорблении, которое они нанесли сердитым богам, не нужно забывать и о том, сколь незаслуженно жестоко поступили с ними боги еще до того, как они встретились и уж тем более согрешили! Красивый, благородный юноша, низведенный до положения илота, и прелестная, нежная девушка из знатной семьи, отданная замуж за нелюбимого старого козла, военачальника, который годился ей в отцы!..

И все же Аристон прекрасно знал, что боги рассуждают иначе, чем люди. Они жаждут крови, требуют жертв...

Жертв!.. Что может быть лучше первого плода этой кощунственной, хотя и столь понятной, любви? Что ему сказал Орхомен? Что он не может взять на себя прегрешения истинных грешников, не может взять на себя грехи всего мира. Да, но этот-то грех он взять может! За этот прекрасный грех, давший ему жизнь, его нынешний облик, красоту,

он, в душе которого скопилось столько усталости, ужаса и боли, вполне может умереть.

Размышляя об этом, Аристон вынул из-за пояса один из двух кинжалов и приставил его к горлу. Но остановился. Сознание его совсем помутилось. Он умрет - и они будут рыдать над ним... Но, во имя Зевса, ему хочется видеть их слезы! Он хочет полюбоваться страданиями, которые им причинит его падение в Тартар, хочет услышать стоны отца, причитания матери...

Поэтому лучше не сейчас. Лучше сделать это у них на глазах, сперва помучив их горькими словами, и лишь потом полоснуть себя лезвием... Хотя нет... Риск слишком велик. Тал проворен и силен, он наверняка удержит руку сына, и Аристон будет только ранен, а он и так натерпелся боли за последние шесть недель.

- Следовательно, - хитро нашептывало ему безумие, - нужно войти в дом уже смертельно раненным, но так, чтобы смерть подбиралась к тебе потихоньку, незаметно.

Аристон не колеблясь, без малейших угрызений совести, вытащил клинок и почти до кости рассек себе оба запястья. Затем достал из-за пояса второй клинок, бросил его на землю рядом с первым, сунул кровоточащие руки под мышки и постучал локтями в дверь.

Тал открыл и увидел его. Улыбнувшись, илот сказал:

- Входи, сынок. Я рад, что ты пришел. Алкмена попятилась, ее лицо побелело.

- Возрадуйся, отец, - прошептал Аристон. - Возрадуйся, мой отец! Почему ты так на меня смотришь? Разве ты не хочешь меня поцеловать?

- Тал, - сказала Алкмена. - Погляди на него. Я тебе говорила, он обезумел! Он рассуждал об Оресте, Эдипе... Я... я боюсь... он может...

Аристон проворно обмотал кровоточащие запястья концами кроваво-красного плаща и распахнул его.

- Вот, полюбуйся, дорогая матушка, - с любезной улыбкой промолвил он. У меня нет оружия. Я пришел к вам с любовью... попросить твоего благословения, как преданный сын. И твоего, отец. Ты же не виноват, что я не знал

твоей любви и наставлений... Да и матушка моя не виновата, ее ведь взяли силой, когда она была пьяна, во сне... Алкмена вскочила на ноги.

- Ничего подобного! - страстно воскликнула она. - Слушай меня, Аристон! Я проснулась и увидела, как он стоит передо мной, прекрасный, как бог, вылитый бог Дионис, подумала я... Поэтому я протянула к нему руки и заключила его в объятия. Вот, сын, как это было! Можешь меня презирать, но я не стыжусь! Впервые в жизни, через десять лет после того, как этот дряхлый козел стал моим мужем, я узнала, что такое любовь. А когда мой Тал ушел, у меня остался только ты, сынок... я любила в тебе его образ, его отражение, его красоту. Если это грех, то я готова умереть за него, но не от твоей руки, юный святотатец! Ибо...

- Ибо что, матушка? - спросил Аристон. Он чувствовал, как его покидает жизнь и по телу тихо ползет смертный

холод.

- Ибо я хочу, чтобы ты жил. Жил и был счастлив. Я хочу, чтобы ты покинул Спарту, уехал в прекрасные, не такие жестокие края: Лесбос, Фивы или Беотию... Или даже в Афины. Ты женишься, у тебя будут свои дети, и ты забудешь...

Аристон ее уже почти не слышал. Перед глазами стояла

пелена.

- Можно мне присесть? - спросил он. - Я очень устал.

- Конечно! - Тал протянул ему стул. - Хочешь вина,

сынок?

- Нет, отец, - сказал Аристон. - Папа... Ты не поцелуешь меня? Ты же никогда не целовал своего сына. Это будет твоим благословением. Странно... Я не это хотел сказать. Но в душе я чувствую именно это. Я люблю тебя. И тебя тоже, матушка. Не важно, что ты сделала. Ты поступила правильно и хорошо. Благодарю тебя. Благодарю вас обоих за то, что вы зачали меня в обоюдной радости под голубыми небесами. А теперь поцелуйте меня. Слышите?

Поцелуйте! Ибо я...

- Аристон! - вскричал Тал. - Во имя Зевса, что с

тобой, мальчик?

Аристон улыбнулся:

- Ничего отец. Просто... просто я умираю. За твой грех. И за грех моей матушки. Я ваш фармакос - жертвенный козел. А это, наверно, трагедия... "Песнь козлов". Не так ли, отец? Только я умираю тихо, не блея. Как умерла моя Фрина. И Лизандр. И Симоей. В мире столько смертей ... да, отец? Такая вонища! У меня в носу стоит отвратительный запах смерти. Тебе это знакомо, отец? У Лизандра во рту было полно крови. Но я все равно поцеловал его. А теперь...

- Он обезумел! - прошептала Алкмена. - Я тебе говорила, Тал. Он... обезумел...

- Обезумел, матушка? - Аристон выпростал запястья из намокших складок плаща и протянул родителям руки.

- Аристон! - пронзительно вскрикнула Алкмена. - О Тал, взгляни!

- Сынок, - сказал илот. - Это глупо. Давай я перевяжу твои раны. Тебе не нужно...

Но Аристон встал, повернулся, как пьяный, отшвырнул сиденье, шагнул к двери и вышел в ночь.

Тал с львиным рыком кинулся за ним, но растянулся на полу, поскольку Аристон, прекрасно понимая, что в таком состоянии ему не убежать от отца, предусмотрительно поставил ему подножку.

Когда Тал чуть отдышался после падения, мальчик был уже белой точкой, исчезавшей за масличными деревьями. Тал поднялся на ноги и на секунду замер. Алкмена выскочила из дома и схватила его за руку.

- Ты иди туда, - велел Тал, прежде чем она успела раскрыть рот, - а я пойду туда. Может, мы нагоним его, пока он не...

Тал не закончил свою мысль. Это было не нужно. В следующее мгновение они опрометью мчались вперед при свете луны. Спустя десять минут Алкмена, которая, несмотря на свой возраст, бежала, как сама Артемида, заметила Аристона. Шатаясь и спотыкаясь, он ковылял между масличными деревьями, словно слепец. Алкмена подняла голову и закричала:

- Тал! Тал! Я нашла его! Он здесь! И тут же со стороны поля показался Тал. Он кинулся к качавшемуся, почти потерявшему сознание мальчику. Но,

почти добежав до Алкмены, Тал вдруг замер. Алкмена повернула голову и увидела, что солдаты криптеи нацелили на него копья. Она не колебалась ни секунды, а сделала то, что должна была сделать. Наверно, она инстинктивно сознавала, что умереть за любовь легче, чем жить с ней, и что летящий дротик причинит меньше боли ее бедному, израненному, нежному сердцу, нежели медленно угасающие радость и надежда - ас годами они неизменно должны были угаснуть. Алкмена метнулась вперед, чтобы принести в жертву любви все, что у нее было: жизнь. Стремительно летящий дротик сверкнул в лунном свете. Изо рта Алкмены вырвался не крик, а долгий, экстатический вздох. Она отдалась смерти, как любовнику. Тал подхватил ее на руки и опустился на колени. Он попытался вытащить дротик, но не смог: силы его оставили. Он наклонился и поцеловал Алкме-ну в губы, орошая слезами ее неподвижное лицо. Когда солдаты криптеи окружили его с оружием наготове, он по-прежнему стоял на коленях, прижимая к себе Алкмену, из спины которой торчал дротик. Увидев их, Тал положил тело Алкмены на землю и стал, переводя взгляд с одного железного, безжалостного солдата на другого, в лицах которых то ли от рождения, то ли из-за воспитания не было ничего

человеческого.

Буагор Перимед вышел из-за деревьев и с легкой иронической усмешкой посмотрел на рыжебородого.

- Я свободный человек, буагор! - сказал бывший илот. - И македонец. Ты, правда, не знаешь, что это такое, но когда-нибудь узнаешь. Я прошу тебя о том, что мне полагается по праву как свободному человеку: одолжи мне твой кинжал. Раз твои безмозглые собаки-убийцы лишили меня моей... жизни, я хочу сам нанести себе последний удар. Прошу тебя как калокагата, как спартанца!

Буагор все еще улыбался. В предложении рыжебородого была своя прелесть. Компактность. Экономия. Рука Пери-меда потянулась к поясу и схватила кинжал. Он вытащил его

из ножен и подал Талу.

- Да примут тебя великие боги, неодамод! Таких, как

ты, я еще не встречал, - промолвил он.

Орхомен, прибежавший слишком поздно и не успевший предотвратить несчастье, которое он увидел во взгляде Ари

стона, нашел осиротевшего, потерявшего сознание юношу в примятой траве. Тот лежал ничком. В ярости и горе, ибо Орхомен безмерно любил Тала, он выхватил кинжал и занес его над головой. Но остановился.

- Нет, - пробормотал илиарх. - Как говорил Тал, "не смерть наказание, но жизнь". А коли так, то живи, отцеубийца! Я приговариваю тебя к жизни... и к мести Эриний. Когда-нибудь ты на коленях будешь молить меня нанести тебе удар, который я не нанес сейчас. Эриний позаботятся об этом. А если нет, то я сам постараюсь. Так что живи...

Илиарх сунул кинжал в ножны, поднял Аристона и медленно понес его к другим спартанцам, искавшим юношу в нежной, звездной ночи.

Глава VIII

Перимед, начальник тайной полиции, сидел в своей служебной комнате у окна. Однако его взор привлекал не радостный летний пейзаж. Нет, Перимед леденел от ужаса, неотступно думая о смерти, которая неотвратимо приближалась к нему под стук копыт лошади вестового, который наверняка уже подъезжал к лагерю Теламона.

Перимед сидел не шевелясь. Мысли путались и разбегались, не в силах объять всего, что стряслось за один-единственный час. У Перимеда в голове не укладывалось, что его солдат случайно убил благородную Алкмену, жену великого стратега, а он, Перимед, буагор криптеи, славившийся в полисе изощренностью ума, лисьей хитростью и железным сердцем, впервые в жизни поддался порыву чувств и был настолько тронут благородным, достойным поведением неодамода, то есть бывшего илота, что позволил этому красивому, огненнобородому животному самому лишить себя жизни, а не подверг его пыткам, дабы вырвать у

него...

Что? Какого признания, во имя Зевса, могли они добиваться от Тала, ведь они и так уже все знали, это было очевидно?! Что он любовник Алкмены? Отец прекрасного златокудрого Аристона? Через освещенное окно хижины

было видно, как жена стратега обвивала руками бывшего илота, словно плющ обвивает могучий дуб. А сходство между погибшим вольноотпущенником и полумертвым юношей, которых они положили рядом на щиты, чтобы перенести в Спарту, оказалось настолько разительным, что смрад греха, достигнув высокого Олимпа, защекотал ноздри богини Геры, хранительницы семейного очага.

Однако это знание ничего не проясняло. Да, конечно, измена жены каралась смертью, но когда речь шла о гражданке, ее обычно наказывал сам оскорбленный муж. Если же, в редких случаях, он ни карал, ни миловал ее, она могла быть приговорена к казни, которую после суда эфоров совершал палач. Разумеется, простые копьеносцы криптеи не имели права убивать Алкмену, словно периэкскую сучку или илотскую хрюшку. Неважно, что она натворила.

Рассказывать правду все равно бесполезно. Кто поверит, что тупица Ксанф случайно убил ее, пытаясь вызволить из беды юношу, которого, как ему, дураку набитому, показалось, преследовал похотливый педераст? Никто не поверит. После пятиминутного допроса эфоры установят очевидный факт: Тал несомненно хотел спасти мальчика, который явно сам перерезал себе запястья, не в силах вынести вопиющего позора матери, ведь она так кощунственно попрала брачные обеты и... по вполне понятным причинам отдалась этому потрясающему самцу, которого он, Перимед, сам с удовольствием затащил бы к себе в постель.

Но оттого, что он все понимал, было только еще хуже. Теперь буагору предстояло решить, как выгородить себя или же, если не получится, быстро и безболезненно умереть. Ибо безмерная любовь Теламона к жене была общеизвестна, его никогда не уличали в связях с другими женщинами или мальчиками. Вне всякого сомнения, он потребует предать смерти и Ксанфа, и Перимеда.

Перимед вынул из ножен кинжал и уставился на безжалостный клинок, который лишь несколько часов назад вонзился в роскошную плоть Тала и бесшумно лишил его жизни. И вот теперь...

Но Перимед не мог! Не мог! Он слишком любил себя! Сильней, чем Нарцисс! Он никогда не любил никого другого, даже тех красивеньких мальчиков и женщин, которых он в

приливе сладострастия завлекал к себе в постель. И чтобы теперь его жизнь оборвалась из-за того, что какая-то великолепно сложенная рыжебородая скотина-неодамод вдруг почему-то его растрогала?! Нет, это слишком! Надо немножко повременить, подумать, пустить в ход свою хитрость... Наверняка найдется какая-нибудь лазейка. Наверняка!

И, поскольку боги любят зло, лазейка действительно нашлась.

В комнату вошел илиарх той илы, которая отправилась вместе с Перимедом на ферму Тала. Он быстро салютовал Перимеду своим мечом.

- Говори, Пелей, - сказал Перимед.

- Мой командир, - произнес Пелей; от волнения он потерял самообладание, и голос его дрожал и звенел, - дело серьезней, чем мы предполагали! Гораздо серьезней! Сдается мне, что ...

- К Аиду то, что тебе сдается, тупица! Говори по существу! А я уж сам решу, как поступить, - оборвал его буагор.

- Слушаюсь, буагор! Как ты и приказывал, мы отнесли юношу к лекарю Полору. Он сказал, что случай не из лег' ких, однако сын стратега вряд ли умрет. Полор принялся перевязывать его раны и позвал рабыню, чтобы она ему помогла. Но едва девушка увидела, кто перед ней, она ухнула, словно афинская сова, и кинулась из комнаты, как будто у нее над ухом задышали Эвмениды...

- А ты, мой дорогой илиарх, разумеется, побежал за ней и привел обратно?

- Так точно, мой командир. Но, когда мои гоплиты приволокли ее, она истекала кровью, точно зарезанная свинья. Я строго отчитал их за применение силы, ведь умри она от потери крови - мы бы не узнали ничего интересного...

- Истинно говоришь. А что ответили твои горячие головы, эти юные идиоты?

- Они клялись и божились, что не вытаскивали оружие из ножен. И тут за них неожиданно вступился лекарь. Он сказал, что девушка уже была ранена, причем довольно таинственным образом. Ночью, накануне последней...

- Ах, вот как? - оживился буагор. - Твой рассказ начинает меня интриговать, Пелей! И что было дальше?

- Я велел костоправу остановить ей кровотечение, что он немедленно и исполнил. Тогда я спросил ее напрямик:

"Выкладывай, шлюха, кто порезал твою аппетитную сиську".

- Весьма деликатная манера выражаться, - сухо проронил Перимед. - Ну а дальше?

- Она не колебалась ни секунды, мой командир. Указала на юношу и завопила мерзким голосом: "Это он, извращенец, свинья!"

- Ха! Это означает лишь то, что он ее отверг, Пелей. Шлюха, если ей не удается завлечь парня - обычно они это делают, чтобы приписать ему ребенка, которым ее наградил кто-то другой, - всегда кричит, что бедняга извращенец.

- Но не на сей раз, командир. Златокудрый Аристон хоть и выглядит очаровательным паинькой, но вполне ублажил похотливую дрянь. Она призналась в этом даже с оттенком некоторой гордости. Ее возмутило другое: то, что ее место заняла соперница. Причем гораздо старше ее. Если верить горестному рассказу сладострастницы, она вошла в комнату юноши без стука и застала его в постели с...

Илиарх Пелей быстро наклонился и прошептал что-то буагору на ухо. Глаза Перимеда вспыхнули. Он запрокинул голову и расхохотался.

Пелей тоже посмеялся - из уважения к начальству, хотя, по правде сказать, не понимал, что смешного нашел буагор в таком ужасном грехе.

- Ты привел девчонку сюда? - спросил Перимед, утирая глаза тыльной стороной руки.

- Конечно, мой командир! Я же знаю свои обязанности! Подвергнуть ее пыткам?

- Нет! Нив коем случае, дурень; Обращайся с ней очень ласково. Пусть лекарь исцелит ее раны. Корми девчонку как следует... И главное, смотри, чтобы твои олухи над ней не надругались... хотя к ней вряд ли применимо это выражение.

Пелей недоуменно воззрился на буагора.

- Может, мой вопрос покажется тебе нескромным, буагор, но... почему?

- Вопрос действительно нескромный, но я отвечу. Я хочу, чтобы она хорошо себя чувствовала, когда прибудет

благородный Теламон, и мы покажем ему одно очень интересное зрелище, промолвил буагор криптеи.

- Послушай, зять, - сказал Ипполит. - При все моем почтении к твоим сединам и положению, я бы прекратил это дело. Замял бы его.

Стратег посмотрел на брата своей покойной жены.

"Уже одно то, что у нее такой родственничек, должно было меня насторожить!" - подумал он.

Но железное самообладание ни на миг не покинуло Те-ламона.

- Почему? - спросил он.

- И вопросов таких я бы тоже не задавал, - сказал Ипполит.

Теламон поглядел в упор на толстого коротышку-шурина.

- А если я все равно буду допытываться, ты ответишь мне, Ипполит?

- Нет, - покачал головой Ипполит.

Теламон встал. Для эллина он был слишком высок. И, когда стоял, имел довольно грозный вид. Теламон с удовлетворением отметил, что в глазах Ипполита вспыхнули искорки страха.

- Не волнуйся, шурин, - спокойно произнес он. - Твой отказ - вполне достаточный ответ для меня.

Круглый, детский рот Ипполита задрожал. Его душа разрывалась от отчаяния.

"Кретин! - подумал он- - Ты же все испортишь! Да, да! Тебе опять наставили рога! Да, она опять разрешила другому заткнуть свою вечно кровоточащую рану, которую, как и у прочих баб, можно заткнуть только мужской плотью, грубой мужской плотью! Ты сам мог бы до этого додуматься! Рогоносцы всегда знают или подозревают, что их наградили по заслугам. А ты, видите ли, не знал, не подозревал, что..."

- Слушай, стратег, - сказал Ипполит, - если бы я попробовал тебя убедить, что ты ошибаешься, ты бы мне поверил?

- Нет, шурин, - покачал головой Теламон.

- Ну и прекрасно. Тогда я не буду тебя разуверять. Ты

прав. Ты был прав все эти годы. Ты был не прав только, когда не убил его.

Теламон устремил на Ипполита долгий взгляд.

- Выходит, ты... знал? - спросил он.

- Тогда - нет. Иначе я убил бы его! - страстно воскликнул Ипполит. - Я понял что к чему лишь тогда, когда увидел его с Аристоном в храме. Сходство... поразило меня. Но убивать уже было поздно. Я старался сохранить жизнь, а не отобрать ее. Да и моя сестра тогда еще не решила на склоне лет повторить свою давнишнюю глупость. Когда же я узнал ПРО ЭТО, они оба с Талом были мертвы.

- Тебе ее жаль, да? - спросил Теламон.

- Мне жаль все человечество, - пожал плечами Ипполит. - Мы все рождаемся для похоти, глупостей, безумств, тоски и боли. Правда, Алкмена оказалась созданной для этого в меньшей степени. У нее хотя бы достало мужества и разума, чтобы жить по-настоящему. А теперь все ее беды позади. Мне жаль тех, кого она оставила: моего племянника, красивого сына раба, твоего пастуха, себя, толстого борова, бывшего педераста, который скоро станет любящим мужем. Но больше всего я думаю о тебе, мой благородный геронт и стратег, великий Теламон, мой уважаемый зять. Мне жаль тебя.

Теламон удивленно поднял брови.

- Тебе жаль меня? - переспросил он.

- Да. Ибо что у тебя есть, кроме репутации? Ты же человек чести! Ты никогда себя ничем не запятнал! Ты настоящий спартанец! Ты не жил, Теламон. Не знал сладость греха. Не чувствовал, как у тебя все тает внутри от малейшего прикосновения любимых рук. От его... или ее взгляда, улыбки, любой гримаски. Если моя невеста наставит мне рога - а она наверняка это сделает при первой же возможности, - она изменит изменщику. Ведь я, хвала Эросу, украсил рогами столько благородных спартанских лбов! И в то же время, спасибо Афродите, я мог проплакать всю ночь напролет из-за несчастной, неразделенной любви. Я был похотливой свиньей, предавался мерзким порокам, но был и возлюбленным. То есть я обыкновенный человек, а ты...

- А я, - произнес Теламон, - всю жизнь был, как ты правильно выразился, спартанцем.

- Да. Надеюсь, Зевс над тобой сжалится. Послушай, зять, брось ты эту затею! Алкмена тебе изменила. Оставь ее смерть неотмщенной. Пусть смерть будет наказанием за ее измену. Считай, что вы квиты, мой благородный зять! Прояви милосердие, в котором мы все нуждаемся, ибо боги - если они существуют - никогда не бывают милосердны. Я молю не о сострадании к себе или к мальчику. Нет, пожалей себя, Теламон! Ты никогда не жил, а значит, нуждаешься в сострадании. Взять хотя бы такую мелочь: скажи, как ты будешь поддерживать дисциплину в войсках, если воины начнут шептаться за твоей спиной и исподтишка показывать тебе рожки? Скажи, как?

Теламон слабо улыбнулся.

- Я попросил об отставке, Ипполит, - спокойно сказал он. - Как раз сейчас раб несет мое письмо в герусию, в коем я извещаю благородных членов этого благородного собрания, что не могу долее пребывать в их числе. В каком-то смысле я рад, что мне представился удобный случай, шурин. Мне шестьдесят семь лет. Я устал от государственных дел и от войн. Да, наверно, и от жизни тоже устал. То, что мне довелось видеть, не приносило веселья. Я хочу уехать отсюда. Я долго размышлял об этом. И купил ферму в Беотии, огромные пастбища с большим числом коров. Как только Перимед и его палачи предстанут перед судом... кто-то же должен обуздать все возрастающую власть криптеи...

- Согласен, - прервал его Ипполит. - Но кто-то другой. Не ты.

- Почему? Они дали мне прекрасную возможность.

- Они ничего тебе не дали, стратег! Это повлечет за собой только смерть Аристона, которой ты, полагаю, уже не жаждешь... если и жаждал когда-то...

- Нет. Пусть мальчик живет. Он милый юноша и, конечно же, не виноват в своем рождении и в грехах матери. Может, в один прекрасный день он даже достигнет каких-нибудь высот, в чем я, правда, сомневаюсь... Что ты мне говорил?

- Что криптея не дала тебе никакой возможности, кро

ме одной-единственной: невольно убить мальчика, а самому - если в тебе есть хоть капля человечности - сойти с ума и, вполне вероятно, последовать примеру Тала. Послушайся меня, Теламон! Ты не должен! Не можешь!

Теламон смерил своего толстого низенького шурина долгим, спокойным взглядом.

- Значит, это не простое прелюбодеяние?

- Не простое прелюбодеяние? О да, зять! Видишь этот кинжал? Я трус. В будущем месяце у меня свадьба. Я люблю жизнь и ужасно боюсь крови, боли, смерти. И все-таки прежде чем сказать тебе или кому-нибудь еще, что таится за этой историей, я воткну кинжал по самую рукоятку в свой живот, который я холил и лелеял всю жизнь. И выпущу себе кишки у тебя на глазах. Ясно?

- Вполне, - кивнул Теламон.

- Тогда, может, ты согласишься замять это дело?

- Нет, - сказал бывший геронт, бывший стратег, но вечный спартанец.

Так что никакой надежды не осталось. Аристон лежал в доме отчима, солдаты десятой илы городской стражи караулили его день и ночь, чтобы он не попытался снова наложить на себя руки. Сперва его приходилось кормить насильно, но через некоторое время он начал молча съедать в день пару ломтиков хлеба и выпивать глоток воды. Естественно, выглядел он плачевно: скелет, глядевший на мир голубыми глазами, в которых полыхало пламя, подобное священному Дельфийскому огню.

А вот разговорить его никак не удавалось. Он не отвечал ни на приветствия, ни на вопросы, не вступал в беседы. Когда илиарх Орхомен попробовал расспросить Аристона о смерти его родителей, юноша молча отвернулся к стене.

Его пришлось принести в суд на носилках. Никто не понимал, какой прок от его молчаливого присутствия. Аристона нельзя было заставить говорить против его воли, он все еще считался меллираном, сыном - по крайней мере, официально - гомойои, спартанца. Для того, чтобы подвергнуть Аристона пыткам, его следовало сперва обратить в рабство. А это, в свою очередь, могло произойти только

после того, как эфоры публично объявят Алкмену виновной и во всеуслышание признают перед лицом всего мира немыслимое: что знатные спартанки, жены, матери - такие же женщины, как и все прочие.

Это уничтожило бы самый дух Спарты.

Вот почему Аристон, лежавший на носилках в герусии, был в такой же безопасности, как и великий Зевс. Во-первых, - и с этим никто не спорил его даже не судили. Перед судом предстал Ксанф, легко вооруженный солдат тайной полиции. Во-вторых, никто не сомневался в исходе суда: Теламон будет с достоинством носить рога и доказывать, что сын его законнорожденный, хотя сам прекрасно знает - козлоногий Пан и сатиры тому свидетели! - что мальчик не его сын; Перимед как-нибудь выкрутится, а бедный Ксанф умрет, быстро, тихо и бескровно. Все это знали. Но все ошибались. Страшно, кошмарно ошибались.

Ибо Перимед встал и, сохраняя полное спокойствие, обратился к суду.

- Благородные судьи! - начал он. - Калокагаты! Стратеги! Равные! Поскольку в интересах нашего полиса поскорее прекратить это дело, пока безобразные слухи, ползущие по улицам, не уничтожили все правильные, прекрасные, истинно спартанские принципы нашей жизни, не ослабили наш дух и не обезоружили нас морально перед врагами, позвольте мне заявить, что сфарей Ксанф, юноша знатного происхождения, как и подобает, - я считаю нужным напомнить об этом суду - всем членам криптеи, действительно убил женщину по имени Алкмена...

- Женщину?! - воскликнул Теламон.

- Да, мой дорогой стратег! Женщину. Или ты хочешь, чтобы я называл ее благородной спартанкой, супругой? Что ж, воля твоя, великий Теламон! Я могу назвать ее так из уважения к твоим сединам, заслугам, славе. Ибо она была твоей супругой, правда же? То, что она виновна в прелюбодеянии и хуже того...

Главный эфор поднял жезл.

- калокагаты! - громко произнес он. - Я прошу вас уважать достоинство суда и соблюдать приличия, как и подобает мужчинам, равным спартанцам!

- Перимед поклонился.

- Примите мои извинения, великие эфоры и благородный стратег, - кротко сказал он. - Я поддался чувству негодования. Так же, как и Ксанф, когда он уяснил истинную причину того, почему Тал намеревался убить своего собственного сына...

- Калокагаты! - воскликнул Теламон.

- Я беру свои слова назад, - тут же заявил Перимед, - ибо хотя я и все присутствующие в суде ЗНАЮТ правду, ее невозможно доказать. Прошу писца изменить запись. Пусть будет "почему Тал намеревался убить сына женщины... благородной спартанки! Жены! Алкмены!" Это я доказать сумею. Прошу принять во внимание смягчающие обстоятельства: Ксанф пришел в ужас и ярость при виде столь чудовищного поведения этой... благородной спартанки, жены... а сие вполне объяснимо, если вспомнить о его спартанском воспитании. Кроме того, она погибла случайно: Ксанф пытался вырвать мальчика из рук Тала...

Один из эфоров поднял жезл.

- Ты говоришь, что неодамод Тал намеревался убить меллирана Аристона, сказал он. - И в то же время утверждаешь, что Аристон - внебрачный сын Тала. Как бывший член Евгенического Совета, я кое-что об этом знаю, но из уважения к великому Теламону, чьи заслуги перед полисом следует помнить, предлагаю не обсуждать вопрос об отцовстве, как не имеющий отношения к данному делу. Вы согласны, калокагаты?

Все эфоры торжественно подняли жезлы.

- Согласны! - молвили они хором. Однако заявление Перимеда уже было сделано.

- В связи со сказанным, - продолжал эфор, - у меня возник вопрос: зачем Талу было убивать мальчика? Или ты считаешь, благородный буагор криптеи, что неодамод не разделял твоих соображений по поводу того, кто был истинным отцом меллирана? Погоди, дорогой стратег! Я обсуждаю здесь не вопрос об отцовстве, а то, верил Тал в это или не верил. А сие совершенно другой вопрос, и он имеет отношение к делу.

- Хорошо, благородный эфор, - кивнул Теламон.

- Он верил, - сказал Перимед, явно подавляя смешок. - У него были... как бы поточнее выразиться?.. веские основания считать мальчика своим сыном.

- И все же ты говоришь, что он пытался убить мальчика, которого считал своим ребенком. Странно. Очень странно. Позволь суду осведомиться: почему?

- Из ревности, благородные господа, - заявил Пери-мед.

- Из ревности? - ахнули эфоры.

- Да. Из обыкновенной презренной ревности, которую отвергнутый мужчина питает к своему более удачливому сопернику. В данном случае ревность усиливалась еще и тем, что всех троих связывали особые узы. Это привело Тала в ярость, калокагаты. В такую же ярость, которая ослепила моего бедного Ксанфа, и он метнул копье, не подумав о...

Эфоры, все до единого, вскочили на ноги.

- Буагор! - громовым голосом воскликнул главный судья. - Ты понимаешь, что говоришь?

- Да, благородные спартанцы, - сказал Перимед. - Я говорю, что повторилась история Эдипа, Лая и Иокасты. С вариациями, разумеется. Эдип не убил своего... своего отца. Во всяком случае, непосредственно. А благородная Иокаста не сплела себе петлю из шелковых шнурков; за нее это сделал Ксанф... хотя у меня нет доказательств, что она чувствовала раскаяние. А Эдип не ослеп... если только мы не сочтем его перерезанные запястья заменой выколотых глаз. Как вы полагаете, калокагаты? В конце концов, у нашей Иокасты не было пряжек, остриями которых Эдип мог бы выколоть себе глаза.

Теламон перемахнул зал с такой резвостью, которую трудно было ожидать от человека его возраста. Рука стратега потянулась к поясу, но - увы! В суд эфоров не разрешалось приность оружие, только стражники, стоявшие за дверью, были вооружены, да палачи, когда приходилось вырывать признание у какого-нибудь упрямого раба, прибегали к помощи оружия. Впрочем, это и оружием-то назвать было нельзя, скорее, то были особые орудия.

- Стратег! - закричал главный эфор.

Теламон замер. Многолетняя привычка соблюдать дис

циплину взяла верх даже над гневом. Но никто на него в тот момент уже не смотрел. Все глядели на Аристона. Юноша повернулся на бок и начал блевать кровью.

Это только затруднило положение Теламона.

- Калокагаты, равные! - сказал полководец. - Я прошу привести лекаря, чтобы он занялся этим ма... моим сыном. И прошу убрать его из зала суда. Если он наслушается тут всяких мерзостей, то, боюсь, он может умереть. Аристон слишком слаб.

Эфоры шепотом посовещались. Потом главный судья обратился к Перимеду.

- Благородный буагор криптеи, - сказал он, - означает ли это, что ты во всеуслышание обвиняешь милларана Аристона, считающегося сыном стратега Теламона, в святотатственном преступлении - инцесте? Подумай хорошенько, прежде чем отвечать. Это серьезное дело, самое серьезное из всех, с какими мне пришлось столкнуться за многие годы, проведенные в этом суде. На карту поставлена не только жизнь юноши. Если слухи о происшедшем достигнут чужих пределов - а сие непременно случится, несмотря на все наши старания! - наш любимый полис потерпит поражение, сравнимое с поражением в очень крупной битве. Все люди - и эллины, и варвары - боятся Спарты. Но других племен тоже боялись! К примеру, Персию перед битвой при Фермопилах. Разница, буагор, состоит в том, что нас при этом уважают, нами восхищаются. Наша честность, неподкупность, достоинство, целомудрие наших женщин никогда не ставились под сомнение. А теперь будут поставлены! Ввиду всего этого, неужели ты, благородный буагор, выдвигаешь свое обвинение?

Перимед не колебался ни мгновения.

- Да, - ответил он. Теламон вскочил с места.

- Если суд не возражает, я хочу спросить у буагора, известно ли ему, какая кара предусмотрена за ложное обвинение? И за то, когда человек порочит... мертвого?

- Известно, - ответил Перимед.

- И ты... упорствуешь? - прошептал Теламон.

- Упорствую, - кивнул буагор.

Воцарилось жуткое молчание. Оно было таким осязаемым, что, казалось, его можно потрогать. Оно давило на присутствующих, словно темнота.

- В таком случае, - вздохнул главный эфор, - юношу нельзя вынести из зала суда.

- Но... но... - Голос Теламона едва слышался. - Хотя

бы врача...

- Это можно. Приведите лекаря Полора, - велел главный эфор.

Теперь Теламон наконец понял, какую он совершил ошибку. Она была огромной. Ибо когда эфоры спросили, желает ли он подвергнуть пытке рабыню Арисбу, он, разъяренный наглостью и дерзостью, с которой она упорно повторяла свои чудовищные обвинения, позабыл про здравый смысл. Гораздо лучше было бы, как он теперь понимал, потребовать перекрестного допроса, подловить ее на противоречиях, уличить во лжи. Он же прекрасно знал, что упрямей беотийских крестьян на всем свете не сыскать! То, как Арисба выносила пытки, вызывало восхищение. Нет, она, конечно, кричала. Удержаться было невозможно. Палачи уже потрудились над ней так, что от ее вида вытошнило бы даже козла. Но всякий раз, когда Теламон знаком приказывал им отойти и спрашивал: "Так ты все равно утверждаешь, что мой сын...", она неизменно шипела:

- Да! Утверждаю! Я видела!..

...Теламон снова кивнул уродливым, потным зверюгам. Крики Арисбы разорвали ночь пополам, заглушая все прочие звуки. Теламон поглядел на Аристона. Сердце его замерло, дыхание прервалось. То, что он увидел в глазах мальчика, способно было остановить даже время.

Аристон оттолкнулся руками о носилки. Встал. Когда его принесли в суд, он был совсем без сил и не смог бы поднять даже листок папируса, такой крошечный, что на нем с трудом уместилось бы его имя. Но теперь он встал и, шатаясь, сделал первый шаг по направлению к палачам. Потом другой, третий... Крики Арисбы терзали его слух... Он сделал еще один шаг и закачался, точно подрубленный дуб. А потом рухнул и растянулся на полу.

Лекарь Полор подбежал и опустился подле него на колени. Но едва он потянулся к юноше, как тот вперил в него голубые глаза, в которых плясало холодное пламя, и рука лекаря застыла в воздухе.

- Не трогай меня, - сказал Аристон.

Он оперся о пол. Опять оттолкнулся. По его лбу тек пот. Из носа струилась кровь, тоненькие алые линии прочертили подбородок вниз от уголков губ. Но юноша все же встал, встал на ноги посреди гробового молчания. Это было непостижимо, ибо человеческий дух, возвысившийся над измученной, истерзанной плотью, превозмогший боль, страх, тоску, преодолевший даже смерть, - это, по меньшей мере, чудо.

Аристон, шатаясь, сделал несколько шагов и налетел на потного палача. Рука юноши метнулась к рукоятке кинжала, сверкнуло лезвие. Зажав кинжал в руке, Аристон подошел к обугленному, окровавленному, сплошь переломанному живому существу, которое когда-то было человеком, женщиной.

-.Арисба! - прошептал он. - Они не будут... не будут больше терзать тебя. Я... не позволю. Ну, скажи им правду. Ты же знаешь... я не спал со своей матерью. Я порвал на ней одежду. Вот и все. Все! Я думал... это ты... Было темно. Очень темно. Ну, скажи им...

Лицо Арисбы исказилось. В глазах отразилась бездонная ненависть.

- Нет, спал! - взвизгнула она. - Я тебя видела. Ты был голый. А она лежала сверху с задранной юбкой. А ты...

И тут Аристон яростно, вслепую взмахнул кинжалом. Но мгновенный, неестественный прилив сил, вызванный ужасом, отчаянным сознанием того, что нужно напрячься, вдруг кончился. Лезвие кинжала вонзилось в покрытую волдырями, почерневшую, исполосованную, искромсанную плоть меньше чем на полдюйма. Аристон вытащил кинжал из раны и тупо уставился на его кончик, с которого капала кровь. Потом попытался воткнуть его себе в грудь, но тоже безуспешно. У него не осталось сил.

Здоровенный палач навалился на него и вырвал кинжал.

Затем оба палача поглядели на Теламона и кивнули бритыми головами на умирающую девушку.

Стратег медленно склонил свою голову. Дело было проиграно, безнадежно проиграно. Каждый жест Аристона убеждал судей в его виновности, в том, что он совершил невероятное святотатство. Спорить было не о чем. Лучше облегчить рабыне ее страдания.

Один из палачей убил Арисбу мастерским ударом кинжала. Она умерла так скоропостижно, что из ее груди не успел даже вырваться последний крик, а раздалось только бульканье, и тут же все смолкло. Эфоры и свидетели потупились. Теламон имел право осудить ее на смерть. Она была рабыней, он спартанцем.

Сохраняя полное спокойствие, Теламон поднялся на

ноги.

- Благородные эфоры! - почти ласково произнес он. - Мой дорогой буагор криптеи, калокагаты! У меня есть предложение. Вы не будете спорить, что я сослужил кое-какую службу нашему полису. Я прошу вас позволить мне в последний раз доказать мою преданность великой Спарте и не дать попрать ее честь. Мой сын осужден, хотя никто не может сказать, виновен он или нет. Разве гомойои, стратег или даже эфор способны распознать, что было на уме у этой бедной, сумасшедшей развратницы? Я думаю, она лгала. Если б вы знали... благородную Алкмену, как знал ее я, вы бы поняли, что столь чудовищное святотатство было противно ее натуре. Но пусть все останется как есть! Да будет

так...

- Дорогой буагор, - продолжал Теламон, - я хочу заключить с тобой сделку. Я откажусь от всех обвинений, выдвинутых против тебя и твоего человека, и дам в награду два таланта серебра, дабы возместить нанесенную вам обиду. А вы, с разрешения благородных эфоров, не будете возражать против передачи сына в мои руки. Я сам назначу ему наказание. Вы знаете меня, знаете, как мне дорога честь. Я не подведу вас!

Перимед улыбнулся. Он выиграл. Причем победа была полной. Он не только спас жизнь себе и Ксанфу, но и разбогател!

- Я согласен, великий стратег. ТВОЯ честь никогда не

подвергалась сомнению. У меня нет возражений, - сказал он.

- Калокагаты, благородные эфоры, вы даруете мне это право? - спросил Теламон. Главный судья нахмурился.

- Мой дорогой стратег, - осторожно начал он, - а ты знаешь, каково наказание за это... за это тяжкое преступление?

- Да. Такое преступление карается смертью, - ответил Теламон. - Но если я знаю закон - а я думаю, что знаю, - то там не говорится, как именно следует казнить человека в подобном случае. Я прав?

Главный эфор еще больше нахмурился. Взгляд его потускнел и обратился вовнутрь, словно высматривая что-то в себе.

- Да, -наконец произнес он, - там не определено, как именно следует привести в исполнение смертный приговор. Даже великий Ликург не допускал, что спартанец способен на столь невыразимую непристойность, а посему не стал уточнять. Что же ты предлагаешь, благородный стратег?

- Чтобы вы позволили мне и... моему сыну в последний раз послужить полису. Отдайте его под мою охрану, и я позабочусь, чтобы он выздоровел, чтобы раны его затянулись. Затем, когда в Спарту снова придет весна и прекрасный таргелион украсит землю цветами, мы оба отправимся на войну. Он будет в первых рядах. И из первой же битвы ни он, ни я не вернемся. Клянусь честью воина!

- А как же приговор суда? - встревоженно спросил главный эфор. - Нам нужно его записать, иначе народ решит, что власти оказано неуважение! А этого мы не можем допустить, ибо...

- Вы заявите во всеуслышание, что из-за отсутствия доказательств никакого решения вынести нельзя. А поэтому вы освобождаете мальчика и поручаете мне следить за ним. Таким образом вы, благородные эфоры, сохраните доброе имя Спарты, избегнете скандала, который может ей только повредить, и предадите правосудие - если на то будет ваша воля! - в руки человека, который ни разу в жизни вас не подвел. Вы согласны, калокагаты?

Эфоры переглянулись, в их глазах читалось облегчение. Один за другим они подняли жезлы.

- Буагор Перимед, воин Ксанф! - громовым голосом провозгласил главный эфор. - Вы тоже связываете себя словом спартанца, обещая хранить тайну?

- Да, благородные судьи! - тут же откликнулся Пери-мед.

- Да будет так! - молвил главный эфор. - Ты можешь забрать мальчика домой, великий Теламон.

- Благодарю вас, калокагаты, - ответил Теламон и повернулся к Перимеду, глядя с ледяным презрением на человека, способного ради спасения собственной жалкой жизни пойти на такую подлость.

- Завтра утром я пришлю тебе таланты домой, - сказал Теламон. - Слово стратега. А теперь пусть твои люди окажут мне услугу: сходят за моими рабами и велят им перенести мальчика домой...

- Отец! - Голос Аристона звучал слабо, но отчетливо.

- Что, мой мальчик? - ласково спросил Теламон.

- Благодарю тебя... от всего сердца, - сказал Аристон и поднес к губам руку стратега.

- Ладно, хватит трогательных сцен! - хмыкнул стратег. - Нам пора идти.

Глава IX

Аристон шел по лагерю спартанцев. Стараясь не привлекать к себе внимание, он сгорбился, ссутулился, понурил голову, чуть ли не полз по земле. Теперь он вел себя так просто по привычке. После суда и вплоть до очередного ежегодного вторжения в Аттику Аристон изо всех сил старался хотя настоящей нужды в этом не было - стать невидимым. И почти добился своего.

Вот почему два седовласых старых воина, вполголоса сетовавших на жизнь, сидя под навесом, не услышали и не заметили его. Серо-голубые доспехи Аристона никак не выделялись в туманной дымке, за пеленой дождя, который стоял на втором месте в длинном списке того, что вызывало жалобы старых вояк. На первый план вышло то, что они, как и прочие спартанские воины, чуть не умирали с голоду. В пятьдесят пятую весну после битвы при Фермопилах в Аттике было очень холодно, сыро и гадко. Воинам не удалось поживиться зерном у аттических крестьян, у которых они обычно отбирали урожай. Овес, просо и пшеница стояли еще совсем зеленые.

- Старый дурень! - буркнул один из солдат и умолк, пережевывая пищу и обдумывая сказанные слова.

Аристон увидел, что оба воина - эномотархи, так на

зывался самый низший чин среди командиров. У каждого в подчинении находилось тридцать солдат.

Юноша замер, ожидая, когда эномотарх снова заговорит. Тогда Аристон смог бы пройти мимо и они не услышали бы его шагов.

- Слыханное ли дело?! - продолжал ворчать полысевший ветеран. Начинать наступление в таргелионе! Нас, видно, решили сжить со свету, как ты считаешь? Нет, я тебя спрашиваю: когда, во имя черного Аида, поспевал в это время урожай? Тем более в Аттике!

- Воин, - сказал другой эномотарх, - я не меньше тебя сражался. Но, если ты перестанешь шамкать своим беззубым ртом и послушаешь, что тебе скажу я, ты можешь услышать кое-что интересное. К примеру, то, что благородный Теламон не думает ни о каком войске. Он же отправился на войну, чтобы умереть!

- Что-о-о?! - воскликнул эномотарх Сфер.

- Что слышал. Полемарх отправился на войну, чтобы умереть. Вместе с красавчиком, которого его старуха нагуляла, наградив муженька самыми что ни на есть ветвистыми рогами. А мы не в счет. Мы должны заткнуться и спокойно дать проткнуть себя копьями. А потом лечь и помереть. Это хотя бы быстрее, чем подыхать от голода.

- Неужто ты хочешь сказать, что великий Теламон...

- Ищет смерти? Да. И мальчишку за собой тянет. Правда, у Теламона все равно нет выбора. Сфер. Он пообещал эфорам, что его и маленького развратника убьют.

- Но почему, во имя любвеобильной вертихвостки Аф-родиты, он им это обещал?

Аристон проскользнул мимо, не проронив ни слова. Зачем слушать то, что он знает наизусть? И потом это выше его сил. Он к тому времени уже перестал предаваться самоистязанию, перестал добровольно подвергать себя жестоким испытаниям. Он слишком много пережил и смирился с близостью смерти. У него был почти год, чтобы привыкнуть к мысли о ней; впрочем, ему и не понадобилось столько времени. Ведь Аристон дважды чуть не отправился на тот свет и знал, как это бывает. Умирать не очень больно, такую боль можно перенести с достоинством. Жизнь уходит из тела

так быстро, что чувства притупляются задолго до того, как померкнет сознание. А взамен приходит ощущение покоя. Нет, умирать не так уж невыносимо. Невыносимо жить. Жить и помнить.

В безжалостной памяти всплыли во всех подробностях долгие месяцы, протекшие со дня суда. Аристон мысленно перечислил эти месяцы. Суд состоялся на последней неделе метагейтниона. Бедромион, пианепсион, маймактерион, по-сейдон, гамелион, анфестерион, этафеболион, муничион, таргелион. Девять месяцев, показавшихся ему девятью столетиями.

Аристон с самого начала очень старался выздороветь. Он понимал, что чем скорее поправится, тем скорее прервется жизнь, которую он не желал влачить. Однако, вопреки его стараниям и мечтам, время тянулось медленно. Нет, разумеется, порезы на запястьях затянулись быстро, а о колотой ране, нанесенной Панкратом, Аристон вспоминал лишь иногда, когда у него побаливала спина. Но таинственная болезнь, точившая Аристона изнутри и выражавшаяся в приступах кровавой рвоты, упорно не желала проходить, пока Теламон не призвал на помощь жреца Аполлона Алек-сиакоса. Жрец принес жертвы, исследовал, как полагалось по обычаю, внутренности нескольких куриц и торжественно повелел, чтобы пациент поспал ночь в храме Аполлона, а затем в точности выполнил все указания бога, который явится ему во сне. Тогда Аристон наверняка вылечится. Сказав это, суровый старый идиот, прикидывавшийся очень набожным, взял плату и откланялся.

Вспомнив сейчас про это, Аристон неожиданно подумал про дядю Толстопуза. Ипполит был твердо уверен, что Вселенной правит разум, что все подчиняется неизменному естественному закону. И все же старый осел-жрец оказался прав. Совершенно прав!

Только Аристону явился во сне не дальноразящий Аполлон. Вместо него пришла божественная Артемида, девственная сестра бога. Аполлон подумал во сне, что это вполне естественно: храм - земной дом бога, а даже у самых диких племен принято, что братья и сестры могут свободно ходить друг к другу в гости. Но когда богиня склонилась над ним, Аристон закричал от ужаса, страшно закричал.

Ибо у целомудренной, прекрасной Артемиды было лицо его матери.

- Мир тебе, сын мой, - сказала она своим удивительным безмятежным голосом, который он так любил и помнил.

- Мама! -заплакал Аристон. - Я убил тебя! Я...

- Нет, - возразила она. - Смерть каждого человека предопределена с начала времен. Аристон. Ты тут ни при чем. Просто мои дни были сочтены, вот и все. И дни Тала тоже. А теперь запомни...

- Что, матушка? - воскликнул он от всего сердца. И у него оборвалось дыхание от тоски, любви и горя.

- Что ты должен простить себя, сын мой. Потому что только ты сам можешь это сделать. И никто другой. Греховность в природе людей. И способность к раскаянию - тоже. Но ты не должен придавать слишком большого значения ни тому ни другому. Человек с рыбьей кровью, не согрешивший хотя бы раз, это чудовище. Как твой предок Ипполит, в честь которого назвали твоего дорогого дядюшку. Поэтому Афро-дита и убила его, того Ипполита. А человек, упивающийся своим раскаянием, - недочеловек. Да-да, он просто кретин! Будущее принадлежит тебе, сын мой. Прости себя. И забудь. Забудь...

- Матушка! - вскричал он, но мать уже исчезла во мгле.

А утром Аристон проснулся с ясной головой. Через неделю резь в животе и рвота прошли.

Однако все остальное было просто непереносимым. Во-первых, когда он поправился настолько, что смог вернуться в гимнасий, педоном его прогнал. Аристона теперь явно считали неподходящим товарищем для спартанских мальчиков.

Тогда он отправился в палестру, чтобы упорными упражнениями преодолеть неуклюжесть и медлительность, оставшиеся после ранения. Но, явившись туда, моментально остался один, поскольку при его приближении каждый атлет взял свое копье, диск и щит, оделся и покинул гимнастический зал.

В каком-то смысле Аристону было бы легче, если бы он подвергался насилию, насмешкам или угрозам. Возмущение

пробудило бы в нем ярость и упорство. Но его не преследовали. И не просто игнорировали. Его отвергали. С изощренной жестокостью. Везде, куда бы ни пришел Аристон, воцарялось молчание. Словно сама смерть вдруг появлялась в какой-нибудь харчевне, доме, на улице. Если Аристон просил вина, ему молча протягивали чашу. Но, когда он пытался заплатить и бросал хозяину железный обол, хозяин качал головой, и тусклая, тяжелая монета так и оставалась лежать на пурпурно-алом прилавке. А когда Аристон осушал большую чашу, мерзавец разбивал ее у юноши на глазах.

Только однажды на Аристона напали в открытую. Дело было в месяце гамелионе. Во время бесконечных одиноких скитаний по улицам Аристон увидел девушек, разучивавших танец в честь Диониса. Через несколько дней им предстояло участвовать в празднестве. Аристон остановился, чтобы полюбоваться на них; благодаря Фрине его сердце и ум стали очень восприимчивы к женской красоте, а эти девушки были, в основном, очень милы. С некоторой натяжкой одну-двух даже можно было назвать красавицами. Аристону, страдавшему от невыносимого одиночества, они показались нимфами и богинями.

Но вдруг какая-то девушка заметила Аристона и указала на него своим подругам. В любом другом полисе Эллады, застань юноша врасплох обнаженных девушек, они с визгом убежали бы. Но эти девушки были спартанками. Они окружили Аристона и подступали к нему, пока их красивые, юные, потные тела не оказались на расстоянии вытянутой руки от него. А тогда каждая по очереди плюнула ему в лицо.

Он вытерпел это. Он вообще многое вытерпел. Но теперь, если будет на то воля Зевса, какой-нибудь афинский копьеносец, лучник или пращник положит этому конец. Эринии прекратят преследовать его. Смерть будет для Аристона избавлением,, благословением.

Аристон тряхнул головой в шлеме, пытаясь отогнать подобные мысли. Потом заметил Орхомена, стоявшего неподалеку в мокрых от дождя доспехах, и подошел к нему. Он был единственным живым существом, которого Аристон теперь не избегал.

Орхомен не произнес никакого приветствия, лишь кивнул и вновь перевел взгляд на стены Афин. Они были так

близко, что Орхомен с Аристоном могли разглядеть наверху, сквозь серебряные нити дождя, гребни их конского волоса, украшавшие шлемы афинских гоплитов.

- Трусливые собаки! - воскликнул Аристон.

- А кто тебе сказал, что храбрость - это достоинство? - возразил Орхомен.

Аристон поглядел на простого гоплита, каким теперь был Орхомен, ведь он добровольно отказался и от звания илиар-ха, и от службы в городской страже, чтобы принять участие в военном походе вместе со своим юным другом. Другом? Аристон немного подумал. Уж не от его ли кинжала - однажды ночью, в спину приму я смерть?

- А разве нет? - спросил Аристон.

- Не всегда. Твоему отцу, настоящему, а не седобородому ослу в доспехах, возглавляющему наше войско, удалось это вдолбить в мою тупую башку. Ничто не остается неизменным. Все зависит от обстоятельств. Бывают случаи, когда трусость становится добродетелью.

- Назови хоть один, - потребовал Аристон. Орхомен поразмыслил. А потом улыбнулся: за то короткое время, пока он ходил в учениках у илота. Тал его здорово вымуштровал. К примеру, Орхомен не возмутился и не потребовал назначить его пентекостом, что соответствовало бы его прежнему званию, а спокойно воспринял, когда его разжаловали и сделали обыкновенным воином, только улыбнулся да плечами пожал.

- Будь я поэтом Еврипидом, - сказал он, - и задумай написать шедевр к следующим Дионисийским празднествам, было бы вполне оправданно, если бы я старался спасти свой труд, сохранить его для потомков, хотя бы для этого мне пришлось спасать мое бедное, бренное тело. Или - тебе это, как спартанцу, понятней - должен был бы поплатиться честью. Обладай я подобным талантом, я бы с радостью бросил щит и бежал.

Аристон смотрел на Орхомена не отрываясь.

- И все же, - молвил он, - ты здесь... и до сих пор вел себя храбро.

Орхомен пожал плечами.

- Афиняне не такие уж страшные, - сказал он.

Глаза Аристона мрачно поблескивали на юном загорелом лице, словно голубое священное пламя.

"Придется мне тебя спровоцировать, друг мой Орхомен, - подумал он. - Уж больно противно ждать. Воюя с такими врагами, как афиняне, я, пожалуй, доживу до того, что стану геронтом. А жизнь... моя жизнь - это бремя, от которого мне хотелось бы избавиться, друг".

- Орхомен! - позвал он.

- Да, Аристон?

- Приведи мне пример инцеста, который можно было бы оправдать.

Орхомен поджал губы. На его виске набухла и забилась жилка. Но, когда он заговорил, голос звучал спокойно, сдержанно.

- Ну, например, когда виновные не знали о своем родстве. Как Иокаста и Эдип, - натянуто произнес он.

- Я не говорил "объяснить", - покачал головой Аристон. - Я сказал оправдать.

Орхомен опять надолго задумался.

- Допустим, случилась катастрофа... Наводнение... Чума. И ты с сестрой...

- С матерью, - поправил Аристон.

- Ладно. Ты с матерью - единственные жители полиса, которые уцелели. Тогда, ради сохранения рода, будет оправдано, если ты с ней ляжешь. Таких примеров в истории немало...

"Значит, разозлить тебя не удастся?" - подумал Аристон.

А вслух сказал:

- Орхомен!

- Да, Аристон?

- Почему ты до сих пор не убил меня? Ты же питаешь ко мне такую ненависть!

Орхомен уставился на юношу. Однако голос его звучал так же спокойно, как и раньше.

- Потому что ты этого хочешь, - ответил он. - Смерть будет для тебя благодеянием. Вот почему я вызвался пойти на войну. Я буду с тобой рядом. И спасу тебя, если пона

добится, тысячу раз. Чтобы ты продолжал жить. Продолжи '[т ]страдать. Ты можешь придумать что-нибудь хуже?

Аристон поднял голову, поглядел на высокие афинские стены. Аттический лучник выпустил в Орхомена и Аристона стрелу. Но поскольку, победив два с лишним столетия назад скифов, которые считались лучшими в мире лучниками, эллины не переняли их технику стрельбы, ибо питали безграничное презрение ко всему варварскому, - а заключалась эта техника в том, что стреляющий целился врагу в ухо, а не в живот, как греки, - афинянин, естественно, промахнулся, и стрела упала вдалеке от Орхомена и Аристона, которые напоминали в своих блестящих от дождя доспехах величественных юных богов.

- Ну, так можешь? - повторил Орхомен.

- Нет, - покачал головой Аристон.

Той же ночью из Спарты прибыл гонец. Что он сказал Теламону - спартанцы всегда передавали важные сообщения устно, и считалось, что гонец скорее умрет под пыткой, чем выдаст тайну, - стало ясно только через три дня. Похоже, Теламон поведал о донесении только своему лоча-гою, командовавшему пятью тысячами воинов. Лочагой отдал приказ пентакосту, в подчинении у которого находились тысяча двадцать пять гоплитов, а те, в свою очередь, передали его своим эномотархам, которые объявили простым

солдатам:

- Снимайте шатры! Упаковывайте снаряжение! Готовьте оружие!

Все было собрано за полчаса... И вот они молча стоят и с удивлением, дрожью и болью слушают, как трубач подает сигнал, который спартанцы всегда слышали лишь на учениях: "Отход". Им приказано отступать! Однако они недаром родились спартанцами. Без единого слова воины повернулись спиной к афинским стенам и зашагали прочь.

На обратном пути Теламон чуть не довел их до разрыва сердца. Он вел их быстрым шагом, пока они не начали падать с ног. В первый день они прошли от Афин до Элевсии, во второй - от Элевсии до Коринфа- После Коринфа следующим перевалочным пунктом был Аргос, находившийся по

дороге в Спарту. Однако они не могли устроить там привал, поскольку, хотя Аргос принадлежал Пелопоннесскому полису, жители были союзниками Афин. Так что спартанцам пришлось миновать город. Но позже, днем, Теламон, видя, как измотано его войско, проявил мудрость и доброту, на которые он иногда оказывался способен. Он собрал воинов и прямо, откровенно объяснил, что стряслось.

Афинский флот под начальством Эвримедона и Софокла вторгся в Пелопоннес, захватил полуостров Пилус на западном побережье и оставил там воинов, которыми командовал афинский стратег Демосфен.

Не успел он договорить, как гоплиты повскакали с мест и принялись кричать:

- Вели выступать! Мы готовы!

Ночью они миновали Аргос и шли с удвоенной скоростью до рассвета. Затем отдохнули часок и вновь отправились в путь. И хотя расстояние от Аргоса до Спарты равнялось шестнадцати парасанкам, одному гиппикону и трем стадиям*, они преодолели его всего за четырнадцать часов. В десять вечера они видели впереди огни Аргоса, а утром следующего дня уже входили, шатаясь от усталости, в Спарту.

В Пилус их послали не сразу, ибо Спарта уже вызвала свой флот из Корсиры. Однако Теламон напомнил эфорам о своей клятве, и его с сыном пообещали взять на борт триремы. Но, несмотря на приказание эфоров, отплытие Теламона чуть не сорвалось.

Во-первых, Теламон был гораздо выше рангом, нежели сам капитан судна, некий Бразид, который тогда был только триерархом, а впоследствии стал крупнейшим спартанским полководцем. Надо сказать, что эллины не различали рода войск. Человек мог быть навархом, а через день уже стратегом. В Афинах слово "наварх", адмирал, вообще не употреблялось, командующего флотом все равно называли полководцем. Разумеется, Бразид должен был уступить коман

Древнегреческие меры длины.

153

дование судном Теламону, но он твердо, хотя и вежливо, отказался это сделать, вопреки тому, что, как и все спартанцы, питал огромное уважение к старшим. Бразид понимал, что флот лакедемонян, который был еще,что называется, в пеленках, ибо его создали лишь несколько лет назад, должен сразиться с мощным флотом афинян. Мужчина возраста Теламона абсолютно ничего не смыслил в мореходстве: хуже того, он наверняка его презирал, будучи, как все знатные спартанцы, консерватором до мозга костей; они всегда презирали то, чего не видели или не делали их великие предки. Юный триерарх с горечью сознавал, что седобородый старец даже не знает морских терминов и не сможет отдавать команды. Поэтому Бразид в отчаянии воспротивился назначению Теламона, хотя знал, что по закону, обычаям, по всем правилам должен был уступить ему. Но он не знал, что Теламон был живым трупом, для которого такие мелочи, как звания и почести, уже не имели значения. Бывший стратег лишь слабо улыбнулся красивому юному триерарху. А затем с невероятным достоинством сорвал со своих доспехов регалии и швырнул их в море.

- Если хочешь, пошли меня на камбуз, - спокойно сказал он. - Я умею готовить.

Во-вторых, при виде Аристона моряки подняли страшный шум. Матросы вообще очень суеверны. Они считали, что присутствие на борту юноши, уличенного в столь жутком святотатстве, разгневает Посейдона и тот выпустит на волю все ветры на свете, вспенит трезубцем громадные волны, и их утлое суденышко разлетится в щепки, а они все

потонут.

Теламон уладил это, призвав жреца, который предсказал морякам их судьбу. Или думал, что предсказал. На самом деле все уладилось благодаря Аристону. Прослышав про замысел отчима, он взял у Теламона взаймы целую мину, сказав, что собирается воздвигнуть стелу в храме Афины-всадницы, дабы она воздержалась от помощи афинянам. А на самом деле дал взятку вещуну, и мудрый старик истолковал все знаки и предзнаменования в благоприятную для Аристона сторону.

Так что они наконец пустились в путь, хотя и с задержкой на день. Однако, едва корабль отдал швартовы и си

девшие в три ряда гребцы взмахнули веслами, моряки увидели странную сцену: гоплит в полном вооружении пробежал по пристани и нырнул в море. Вынырнув на поверхность, он быстро поплыл за ними, несмотря на тяжелые доспехи. Бразид немедленно приказал гребцам остановиться.

- Такой человек мне нужен! - воскликнул он. - Бросьте ему веревку, дураки!

И они втащили Орхомена на борт корабля. Аристон тут же подошел к нему и поцеловал. Орхомен ухмыльнулся, глядя на юношу.

- Я за тобой в огонь и в воду, ослик в доспехах! - сказал бывший илиарх.

- Ты по-прежнему считаешь афинян трусливыми собаками? - спросил Орхомен.

Аристон посмотрел на него и перевел взгляд на море. Вопрос не требовал ответа. Ведь все пошло наперекосяк с самого начала. И теперь уже не оставалось никакой надежды.

Когда на сорока трех триремах под предводительством наварха Фразимелида они величественно вплывали в бухту Буфрас, это казалось увеселительной прогулкой. Будто слона послали прибить муху. Но на полуострове Пилус афинян, которыми командовал Демосфен, было в десять, двадцать, даже в пятьдесят раз больше. Они выстроились на берегу одного-единственного узкого пролива, по которому могли подойти к берегу лодки с трирем, и лакедемоняне не сумели высадить на берег столько гоплитов, сколько требовалось, чтобы чувствовать себя на равных с афинянами. А те сражались, словно загнанные в угол львы.

Бразид в первый же час упал, обливаясь кровью: ему нанесли целую дюжину ран. Когда он падал, у него вырвали щит, и лакедемоняне сразу приуныли. Впервые в их истории афиняне отобрали щит у живого спартанца!

Аристон не видел ни первой атаки, ни двух других, столь же безуспешных. Они с Орхоменом оказались среди четырехсот двадцати воинов во главе с лочагоем Эпитадом и его помощником пентекостом Иппагретом, которым выпал

жребий захватывать остров Сфактерия. Эта операция затевалась, чтобы защитить спартанский флот, дабы он не оказался в бухте как в мышеловке, когда появятся афинские корабли. А они наверняка должны были появиться с минуты на минуту, поскольку Демосфену удалось провести две из пяти трирем мимо спартанских судов и вывести их в открытое море.

Теламона в числе отобранных не оказалось, но он просил даровать ему право сопровождать сына в самоубийственной миссии по удержанию абсолютно незащищенного острова. Не отличаясь особой прозорливостью в быту, Теламон в военном деле был совсем не так глуп, как считали окружающие. Ему не хватало лишь воображения. Однако местность он всегда оценивал превосходно. Теламон сразу сообразил, что ни четыреста двадцать человек, ни четыреста двадцать тысяч - если бы удалось разместить столько народу на каменистом островке длиной не больше двадцати стадий и шириной не больше пяти, причем в самом широком месте, - не смогут воспрепятствовать продвижению афинских трирем. Спартанцы остановили бы врагов, лишь полностью перегородив своими судами оба входа в бухту Буфрас: узкий пролив на севере между Сфактерией и Пилусом и широкий цроход между южным берегом Сфактерии и материком. Таким образом они лишили бы афинян их главного преимущества - свободы маневра.

- Если этого не сделать, - сказал он по секрету Аристону (отказавшись от своего звания, Теламон тщательно остерегался отдавать приказания и выступать в роли советчика) , - у спартанского флота нет ни малейшей надежды.

И дело было не в том, считал Теламон, что спартанцы утратили свою знаменитую храбрость. И не в численном превосходстве противника, ведь весь афинский флот, вместе взятый, насчитывал пятьдесят кораблей. Просто спартанцы были пехотинцами, а афиняне - моряками, и никакая храбрость не в состоянии восполнить недостаток умения, когда приходится сражаться с решительно настроенным противником в его родной стихии.

"Теламон совершенно прав, - думал Аристон. - Эври-медон за один день выгнал нас из открытого моря, и теперь афиняне свободны, а мы в осаде".

- Ты думаешь, из этого перемирия что-нибудь выйдет? - спросил он Орхомена.

- Нет, - покачал головой Орхомен.

- Почему? - спросил Аристон.

- Потому что в Афинах власть в руках народа. Один из правителей Афин кожевник по имени Клеон. А что делаем мы, завоевав какой-нибудь полис? Свергаем власть демоса и устанавливаем правление олигархов. Мы реакционеры по природе, мой мальчик. Так что потные, провонявшие чесноком толпы афинян вряд ли проявят к нам милосердие... Слушай, ты этих еще сегодня не видел?

Орхомен имел в виду илотов, которые привозили спартанцам на своих утлых суденышках сыр, хлеб и вино с материка. За определенную мзду. В обмен они получали свободу. Прежде чем отдать скудные запасы провизии, спасавшие гарнизон Сфактерии от голодной смерти, илоты требовали, чтобы спартанцы подписали бумагу об их освобождении. Но афиняне наловчились пробивать лодки илотов своими тридцативесельными триаконтами или пятидесятивесельными пентеконтами, легкими быстрыми судами, которые стремительно неслись по волнам. Поэтому илотам приходилось плыть под водой, таща за собой шкуры, наполненные смесью мака, меда и льняного семени.

Конечно, теперь, после страшного поражения, которое афиняне нанесли спартанскому флоту, спартанцам больше не нужно было тайком привозить себе пищу. В условиях перемирия специально обговаривалось, что лакедемонянам будет позволено ежедневно поставлять освобожденному гарнизону острова две меры овса, одну пинту вина и кусок мяса для каждого солдата; илоты получали половину дневного рациона спартанского воина.

- И ради такого скудного обеда мы отдали им шестьдесят кораблей! вздохнул Аристон.

- Не отдали, а торжественно передали. В знак доверия, - насмешливо поправил Орхомен. - Пока наши послы не вернутся из Афин и не возвестят, что война либо окончена, либо...

- Либо нет. Ты думаешь, они тогда отдадут корабли обратно? - спросил Аристон.

- Нет, - покачал головой Орхомен. - Поэтому я и убедил Иппагрета не мешать илотам привозить нам провизию. Она еще пригодится, Аристон. Я знаю афинян!

Он оказался прав. Точно так же, как Теламон, когда он рассуждал об опасности, грозящей флоту. Демагог Клеон обрушился на спартанских послов и потребовал вернуть земли, которые уже больше ста лет не принадлежали Афинам. Так что послы вернулись с пустыми руками. Война продолжалась. Осада возобновилась, причем враги стали еще более жестокими и бдительными. Только одному илоту из десяти теперь удавалось довезти продукты до острова.

При этом афиняне отказались вернуть корабли.

- Я же тебе говорил! - напомнил Аристону Орхомен. - Никогда не доверяй грекам, мой мальчик.

- Грекам? - переспросил Аристон. - Кто такие греки,

Орхомен?

- Большей частью ионийцы и эолийцы. Когда они впервые явились в Элладу, местные жители уговорили их поклоняться Гекате. А поскольку ее звали Серой Богиней, Grai, эолийцы назвали себя Graikoi, греками. То же сделали и ионийцы, нынешние афиняне. Они поклоняются ведьме и зовутся греками. Греки славятся лицемерием, бесчестным поведением в бою и вообще лживостью. Забавно, но ита-лийцы всех нас величают греками. Так что теперь никто не может вдолбить в их глупые головы, что мы тут далеко не все поклоняемся Крону. Они даже называют Элладу Грецией, идиоты!

- Ясно, - сказал Аристон. - Но что же нам теперь

делать, Орхомен?

- Умирать с голоду, - сказал Орхомен.

И они действительно чуть не умерли. Осада продолжалась. Спартанцы прибыли на остров в таргелионе. Теперь уже кончился скирофорион и начался гекатомбион. Стояла давящая жара, в воздухе словно растекалась расплавленная медь. Низкие деревья и кусты, которыми порос остров, были

сухими, будто трут.

Утром на семидесятый день пребывания спартанцев на

острове небо с южной стороны вдруг почернело от дыма, и на нем заплясали языки пламени.

- Ты думаешь, до нас дойдет пожар? - с тревогой спросил Аристон.

- Нет. Однако я знаю, кто это устроил. Знаю так же твердо, как то, что Аид - владыка Тартара, - ответил Орхомен.

- Ты думаешь, афиняне? - удивился Аристон. - Но зачем? Им же известно, что здесь, возле нашего лагеря, кусты не растут. Так что вряд ли они надеются выкурить нас отсюда подобным способом.

- Конечно, но ты когда-нибудь видел более простой и изящный способ начать лобовую атаку. Аристон? Если вон там, на горизонте, не паруса, а что-то другое, то, значит, я ослеп. Пожалуй, нам с тобой лучше отсюда уйти, пойдем к высокой скале на севере острова. И... клянусь фаллосом Приапа! Ну надо же! Какое жуткое, страшное невезение!

- Ты о чем? -г не понял Аристон.

- Эпитад и Иппагрет отправились на разведку. Тебе известно, кто остался тут командиром, Аристон? Известно?

- Мой отчим Теламон, - сказал Аристон.

- Его ведь невозможно ни в чем убедить! Клянусь хромым Гефестом, покровителем всех тупиц, он только фырк-нет и...

- И все же ты должен попытаться, - сказал Аристон. - Твой святой долг предупредить его об опасности.

- Ха! Думаешь, он меня послушает? Простого гоплита? Да и потом, он знает отца. А стало быть, для него, скорее всего, не секрет, что отец устроил меня, используя свои связи, в городскую стражу, поскольку хотел сохранить мою драгоценную шкуру. Я ведь тоже единственное чадо. И прослужил я в городской страже целых десять лет, с семнадцати до двадцати семи. А это, на взгляд благородного Теламона, равносильно трусости.

- А на твой? - спросил Аристон.

- На мой - это признак ума. Хотя, возможно и то и другое - все едино. Я не знаю. Лучше бы ты его предупредил, Аристон.

- Я? Не забывай, все считают, что я наставил ему рога.

Переспал с его женой. С моей... с моей собственной матерью,

Орхомен. И он...

- ...выслушает тебя, потому что любит. Я уверен, он относится к тебе как к сыну. Что же до этих чудовищных домыслов, то любой, кто провел бы в обществе твоей матушки хоть пять минут, никогда бы этому не поверил. А он прожил с ней двадцать семь лет. Аристон. Почему я говорю так уверенно? Да потому что в последние недели перед ее гибелью я несколько раз беседовал с ней в присутствии Тала. И знаю, что она не способна на такое, несмотря на уверения двадцати тысяч Арисб! Я даже знаю, что и ты не способен на подобную низость. Хотя это не меняет в наших отношениях ровным счетом ничего. Я ведь одновременно и эл-лин, и спартанец. А по нашим законам, мужчина, который пренебрегает своим святым долгом и не мстит за погибшего,

это не мужчина.

- Не забывай, он был моим отцом, - напомнил Аристон.

- И моим наставником, что гораздо важнее. Ты убил

его... или, если хочешьбыть буквалистом, вызвал его смерть. Как ни рассуждай, твоя потеря была невелика, ибо ты не знал Тала. Моя же огромна. Ты отрезал мне путь к красоте, мудрости, знаниям, философии, любви, к истинной духовной любви, а не к вонючему плотскому вожделению. Я ведь привык думать, хотя это больно, Аристон! Так что мне уже никогда не стать прежним. Даже в минуту страшного отчаяния во мне сохранилось достаточно сообразительности, которой научил меня он. И я не убил тебя. Я вспомнил, как Тал говорил, что не смерть, а жизнь - наказание. Так что живи, отцеубийца! Живи и помни. Ну а сейчас поверни свою мордашку, мой дорогой ослик в доспехах, к седобородому ослу, с которым вас роднит хотя бы ваше презрение к доводам разума, и предупреди его, что, если мы не укроемся на скале на северной стороне острова, афиняне еще до завтрашнего рассвета бросят наши трупы на поживу воронам. Тела-мону-то это на руку, он ведь пообещал эфорам, что не выйдет живым из первой же схватки. Да и насчет тебя все вроде бы уладится: в конце концов, ты виновен в убийстве собственного отца! Однако я намерен помешать Теламону, мой мальчик! А что касается всех остальных, то пусть забе

рут меня Гадес и Персефона, если у стратега есть хоть малейшее право отправить нас на кровавую бойню во искупление твоего греха...тем более того, в котором ты неповинен. Так что бери ноги в руки, маленький ослик в доспехах, и - вперед!

Аристон улыбнулся:

- Ты все правильно сказал. Только пойдем со мной. Я заведу разговор, а ты будешь меня поддерживать. Сделай это ради твоего же блага! Помоги мне немножко, хорошо, Орхомен? Я так боюсь Теламона, что у меня все вылетит из головы, и...

- Ну, ладно, - согласился Орхомен.

Теламон спокойно и внимательно выслушал их. Дело в том, что Орхомен вмешался в разговор, не дожидаясь, пока Аристон все испортит своим невнятным бормотанием и неубедительными доводами. Орхомен говорил горячо, даже страстно. Теламон долго, не торопясь разглядывал высокую стену дыма и пламени, надвигавшуюся на них. Его обуревали сложные, горькие чувства. Прежде всего, ни исход войны, ни судьба окружающих и даже любимой Спарты уже не волновали Теламона. Вдобавок он был разъярен тем, что ему приходится принимать решение, от которого будет зависеть жизнь стольких людей, а между тем у него нет на это полномочий, ведь более молодые воины передали ему командование просто из вежливости, из уважения к его сединам. И третьим обстоятельством, смущавшим Теламона, было то, что, если он примет неправильное решение, эта ошибка навеки подорвет его репутацию, даже если к тому времени его уже не будет в живых. А, кроме репутации удачливого полководца, у Теламона ничего не осталось. Он взвесил все "за" и "против" и подумал, что лучше уклониться от принятия решения. Лучше предоставить это богам. Теламон поднял голову и громко произнес:

- Позовите жреца!

Аристон взглянул на Орхомена. Бывший илиарх дрожал мелкой дрожью. На глазах у него выступили слезы. Но Аристон сразу понял, что Орхомен с трудом сдерживает смех, за которым скрывается жуткая ярость.

Аристон тронул его за руку.

- Можно нам удалиться, ore... мой командир? - спросил он.

- Конечно-конечно, - сказал Теламон. - Кстати, что такое с твоим другом? Говори, гоплит! Что с тобой происходит?

- М-м... потроха вдруг заболели, великий стратег, - вымолвил Орхомен с постной миной. - Пройдет!

- Особенно если ты неделю воздержишься от вина, - посоветовал Теламон. - Береги здоровье, солдат! Мне сейчас больные ни к чему. Можете идти, оба!

- Орхомен! - воскликнул Аристон. - Неужели обязательно было так говорить?.. "Потроха заболели..." Как раз в тот момент, когда он послал за...

- Жрецом. Предсказателем. А точнее, за тем, кто копается в потрохах. Выходит, теперь жизнь нескольких сотен людей зависит от того, что какой-то старый болван разглядит в куриных потрохах?! О Аристон, Аристон! Это все Аристофан, а не Еврипид или Софокл... Жизнь - непристойный фарс, а вовсе не трагедия! Значит, нам теперь надо спокойно ждать, пока седобородый осел в доспехах и напыщенный идиот покопаются в скользких кишках белоснежного петуха? А затем, во исполнение воли богов, явленной в чудесных знамениях, я прямо слышу, как ухает афинская сова! - мы сядем и будем дожидаться своей кончины?!

- Может, и нет, - сказал Аристон. - Может, он решит, что знаки не благоприятствуют...

- Нет, Аристон. Прекрасный Аристон. Прекрасный, прекрасный отцеубийца! Боги обожают кровь. Неужели ты этого до сих пор не понял?

- Я больше не верю в богов, - сказал Аристон.

- Я тоже. Но нечто, некая сила все равно обожает кровь. Боль - самый главный принцип существования Вселенной. Второй принцип - страх. Похоть третий. За ней идут сумасшествие и смерть. Разве ты не доказал это, к вящему своему удовольствию? К моему, по крайней мере, доказал. А коли так, то да здравствует мудрость, чудесным образом заключенная в куриных потрохах! О кишки священного

петуха, способные вышибить дух из четырехсот мужчин! Почему...

- Ты не прав, - сказал Аристон. - Ведь...

- Ты так думаешь? - перебил его Орхомен. - Ну, ничего, погоди!

И Орхомен не ошибся. Теламон действительно приказал им оставаться на месте. Он сделал это под предлогом защиты колодца, единственного источника питьевой воды на острове. Сей совет дал ему знаток куриных потрохов. Так что теперь, что бы ни случилось, благородный Теламон мог свалить свою неудачу на богов.

Разумеется, исход войны не зависел от того, сразу они уйдут с острова или нет. На самом деле заминка, вызванная предрассудками Теламона, не оказала никакого влияния на сражение, завязавшееся на Сфактерии. Вполне естественно, афинский военачальник Демосфен быстро подтянул войска к острову, воспользовавшись дымовой завесой и тем, что боги устранили на его пути все препятствия, - ибо пожар начался совершенно случайно, от искры, вылетевшей из костра афинян, когда они готовили походную еду. Демосфен ужасно боялся сражаться в зарослях кустарника или в лесу, поскольку однажды на северо-западе Этолии спартанцы наголову разбили его войско в лесной чаще. Расчистив себе путь, он приготовился немедленно выступить.

Однако в самый последний момент выступление задержалось из-за приезда кожевника Клеона, которому стратег Никий передал командование войском. Стратег желал заткнуть болтуну рот. Клеон хвастался, что, возглавив армию, он за двадцать дней захватит Пилус и Сфактерию и вернется обратно в Афины.

Поэтому чопорный аристократ Никий снял с себя регалии и протянул их кожевнику.

- Сделай, если умеешь, - сказал он.

Клеон на протяжении всего заседания экклесии пытался уклониться от петли, в которую сам добровольно засунул голову. Но, поняв, что отвертеться не удастся и народ с явным наслаждением ждет его позора, он вдруг изъяв!:! ч готовность и с удивительной охотой принял на себя коман

дование флотом. Теперь он прибыл на место, и Демосфен, знаток своего дела, совсем приуныл... но затем хитроумный Клеон прямо заявил ему, что не собирается вмешиваться в дела, в которых он чувствует себя полнейшим профаном. Он, Клеон, с удовольствием возьмет на себя переговоры и все такое прочее, а такой гадостью, как война, в результате которой можно погибнуть, пусть занимается Демосфен!

Так что атаки, о которой Аристон и Орхомен предупреждали Теламона, в тот день не было. И на следующий тоже, поскольку два афинских стратега отправили к спартанцам послов, требуя сдачи Сфактерии. Но и даже после этого они выждали еще целый день и только потом двинулись в наступление.

Тем временем Орхомен, заходясь от безудержного, горького смеха, любовался, как лочагой Эпитад и пентекост Иппагрет почтительно слушали Теламона, а бывший стратег торжественно советовал им ничего не предпринимать.

- Афиняне не перейдут в наступление, - твердил старый дуралей. - Нужно только продержаться, пока не подуют зимние ветры. Афиняне не рискнут вступать в единоборство со стихией, находясь в столь уязвимом положении. Кроме того, нужно учитывать и другие обстоятельства. Уже сейчас к спартанцам поступают донесения о том, что афиняне страдают от голода почти так же, как их враги. Конечно, афиняне могут помешать доставлять продукты на Сфак-терию, но Афины далеко, а у наших противников нет здесь возможности хранить пищу на летней жаре. Наверняка они тоже сидят на голодном пайке. В их рядах уже начались болезни. Прибытие новых кораблей только усугубит трудности, молодые люди! Послушайтесь опытного воина! Держитесь! Держитесь!

Наутро после этой речи Теламона на берег высадились восемьсот афинских лучников, столько же пращников, воины из Мессинии - целых два отряда - и все войска, стоявшие на полуострове Пилус, за исключением гарнизона крепости. Также в бой двинулись матросы с семидесяти с лишним кораблей, вплоть до гребцов с верхних и средних весел трирем (на кораблях остался только один ряд весел). Они уничтожили спартанский дозор на южной оконечности

острова, перерезав тридцать человек, которые повскакали полуголыми с постелей, хватаясь за мечи.

Но, несмотря на это, спартанские воины, в основном располагавшиеся в центре острова, где находился колодец с питьевой водой, выступили стройными рядами против афинян, не сомневаясь, что им удастся, как обычно, сбросить врагов в море. Спартанцы были отнюдь не так глупы, как может показаться. Дело в том, что на Сфактерии численное превосходство ничего не значило. Остров напоминал своими очертаниями длинный, костлявый палец и, казалось, был создан для того, чтобы грешники не забывали о Тартаре. Численное превосходство, как правило, позволяет командиру сделать две вещи: обойти противника с флангов, в результате чего его можно окружить, разгромить или смять врага, ударив в центр. В редких случаях, когда перевес очень большой, удается сделать и то и другое одновременно. Но на Сфактерии окружить спартанцев можно было только вплавь, ибо море защищало оба их фланга. А пробить линию обороны лакедемонян в центре не сумел еще ни один полководец. Вдобавок на таком узком пространстве афиняне могли бросать в бой ограниченное число воинов - ровно столько, сколько спартанские копьеносцы могли без труда стереть в порошок.

Лакедемоняне рассчитывали на то, что, неся такие потери, афиняне никто не герой, свидетели тому - великие боги! - оставят попытки выбить их с острова. Однако они не учли одного обстоятельства. Им противостоял Демосфен, который не только отличался недюжинным умом, но и много лет подряд воевал со спартанцами.

Великий стратег прекрасно знал, что никакие воины не в силах одолеть спартанских гоплитов. Но зачем пытаться их одолеть? Почему бы не воспользоваться особенностями местности и не прибегнуть к помощи лучников, которые могут поражать врагов издалека? Это займет больше времени, но Демосфен не торопился. И вообще, полководцы напрасно пренебрегают легковооруженными войсками. Будущее, считал Демосфен, за ними. Зачем губить прекрасных солдат, отправляя их крушить врага, который будет отвечать им тем же, когда можно безнаказанно убивать его с расстояния в пятьдесят ярдов?

Так что в середине дня Аристон уже клокотал от ярости.

- Собаки! Трусливые собаки! Как они подло сражаются!

- Неужели? - спокойно произнес Орхомен, отирая со лба кровь и пот. - А я считаю их способ прекрасным, Аристон. Ум всегда прекрасен. Они хотят нас победить, правда? Ну вот они и добиваются своего!

- Но каким бесчестным путем! - всхлипнул юноша. - Они ни разу не сразились с нами врукопашную! Их гоплиты стоят в тяжелых доспехах, опустив оружие, и ухмыляются, глядя, как копьеносцы, лучники и пращники перебивают нас тут поодиночке! А когда мы нападаем на этих мошек, не прикрытых доспехами, они...

- Весело и резво разбегаются и ждут, пока мы не выбьемся из сил, таща на себе груду ненужного железа. И тут же начинают дырявить нас снова. Прекрасно! Одним словом, вместо того чтобы драться, как ослы в доспехах, они воюют, как люди. Пользуются умом, которым наградили их боги... если они, конечно, существуют. А у нас есть только копыта да уздечка. Смотри! Похоже, до нашего военачальника наконец-то дошло! Трубят отход!

- Это не наш командир, - сказал Аристон. - Эпитад... погиб, Орхомен. А Иппагрет так тяжело ранен, что нам придется оставить его здесь, если мы будем отступать в крепость. Мне сказал это отчим, я ходил к нему недавно, и...

- Теламон командует войсками?! - прошептал Орхомен. - Помогите нам, о милосердные боги!

- Нет, он не командует, - покачал головой Аристон. - Он отказался. Сказал, что слишком стар, и потом из-за его глупого совета спартанцы и так уже хлебнули горя. Поэтому назначили человека по имени Стифон. Он давно служит эномотархом, так что можешь не беспокоиться, друг.

Лакедемоняне сомкнули ряды и двинулись на север. Воины, шедшие позади, старались, по возможности, отбивать атаки легковооруженных афинян. Однако это не помогало. Спартанцы шли под раскаленным солнцем, ослепнув от пыли, пота и пепла, в который превратился сожженный кустарник, шли, умирая от неистовой жажды, страдая от

ран, и всю дорогу убийственный дождь стрел и камней не прекращался ни на мгновение.

Уже показалась высокая скала, на которой стояла крепость. Но никто не верил, что удастся до нее добраться. Ибо по мере того, как силы покидали спартанцев и их движения становились все более неуклюжими и медлительными, легковооруженные противники начали осознавать, что лакедемоняне обыкновенные люди. А посему пращники, копьеносцы и лучники уже подбирались к ним довольно близко. В те времена спартанские доспехи делались из плотной ткани, а не из дубленой кожи, как впоследствии. Вдобавок, презирая врагов, лакедемоняне оставили дома свои нагрудники: сочли, что на такой жаре они будут только в тягость. И теперь стрелы афинян пробивали тряпичные доспехи, словно их вообще не было; дротики спокойно вонзались в тела спартанцев и застревали в ранах.

Аристон схватил свинцовое ядро, угодившее в его щит. Оно вылетело из пращи с такой силой, что на щите осталась вмятина. Неподалеку от Аристона снаряд из пращи попал гоплиту в лоб, прямо под шлемом. Воин рухнул как подкошенный и умер, не успев коснуться земли.

Но больше всего спартанцам доставалось от лучников, которые на деле доказали, что они весьма опасные противники.

Однако Стифон и спартанцы все равно карабкались на гору. Там их должны были встретить и поддержать тридцать свежих, неизмотанных воинов, а с фланга спартанцы оказались бы прикрыты старой Стеной Циклопа и, избавившись от лучников, которые приставали к ним, словно назойливые мухи, благополучно отразили бы нападение афинских гоплитов.

Так они, по крайней мере, думали. Однако они забыли, что мессенийцы, союзники афинян, знали эту часть Пело-поннесского побережья гораздо лучше спартанцев. Стоя на горе и мрачно, самонадеянно глядя на афинских гоплитов, карабкавшихся следом за ними, спартанцы не обратили внимания на хмурые, неприступные скалы у себя за спиной. Они были уверены, что никто, даже муха не взлетит на такую высоту. Зевс, отгоняющий мух, тому свидетель!

Поэтому, когда первый воин метнул копье в незащищенные спины лакедемонян, они не сразу поверили. Тем не менее мессенийцы были там: объехав остров на лодках, они высадились на берег и с издевательской легкостью влезли на неприступные скалы. Спартанцам пришлось повернуться к ним лицом, и афиняне, разумеется, взяли приступом гору.

Это была настоящая бойня. Аристон видел, как отчим упал навзничь, из его горла торчала украшенная перьями стрела. Юноша в два прыжка оказался возле Теламона, но не успел даже вытащить стрелу из раны: на него сразу навалились афиняне.

Аристон сражался над трупом отчима, словно раненый лев. Остальные спартанцы тоже не допускали мысли о сдаче в плен. Но через некоторое время эту мысль пришлось допустить. Хитроумный Клеон понимал, что живые спартанские пленники горазда ценнее мертвецов. Во-первых, их можно провести в цепях по улицам Афин, чтобы нанести презренному Никию удар, от которого он никогда в жизни не оправится. Во-вторых, за пленников можно потребовать выкуп золотом. Это выгодно и с точки зрения наживы, и как предупреждение против дальнейших посягательств Лакони-ки на Афины. Если спартанцы будут знать, что их благородные сыновья могут повиснуть вниз головой, с выпущенными кишками, на афинских стенах, они хорошенько подумают, прежде чем идти в атаку.

Поэтому афинский трубач неожиданно подал сигнал к отступлению, и победоносные афинские гоплиты отошли, оставив в полном недоумении оглушенных, измотанных, истекающих кровью, полумертвых врагов. Но через мгновение из афинских рядов вышел глашатай, который объявил, что спартанцам будет сохранена жизнь и обеспечено хорошее обращение, если они проявят мудрость и сложат оружие.

Лакедемоняне переглянулись. Они были, конечно, спартанцами, но и людьми тоже. Причем в основном молодыми, еще полными сил и горячего, страстного желания жить. Поэтому они побросали свои щиты и подняли руки.

Все, кроме одного - Аристона, сына Тала, который от горя и боли вдруг стал настоящим спартанцем. Единствен

ный из всех, он прикрылся щитом, взмахнул мечом и пошел на афинян.

Враги смотрели на него с восторгом и сожалением. В следующее мгновение они должны были его убить, но поступок юноши был великолепен, афиняне это признавали. Но затем они увидели другого спартанца, он шел вслед за первым. Только этот спартанец бросил свой шлем, щит, копье и меч. Не отягощаемый ничем, кроме матерчатых доспехов и наколенников, он быстро догонял тяжеловооруженного юношу. Примерно на полпути они сравнялись. Афиняне увидели, как второй лакедемонянин вытянул руку и дотронулся до шлема, защищавшего голову юноши. Сильный рывок - и шлем оказался у него в руках.

Аристон ощутил, как прохладный, ласковый ветерок вдруг освежил его мокрые от пота, темно-золотистые волосы. Он остановился и обернулся. Сзади стоял Орхомен. Он ухмылялся и держал шлем в руках.

- Прекрасный дуралей, мой обожаемый враг, - промурлыкал Орхомен. - Я дарую тебе жизнь!

И с размаху огрел Аристона по голове тяжелым бронзовым шлемом.

Глава X

Оттуда, где он стоял, изо всех сил натягивая цепи, которыми его приковали к переборке, - он надеялся, что эта боль заглушит другую, разрывавшую душу, - Аристон мог смотреть вдаль. Ему вдвойне повезло. Во-первых, Клеон, сознавая всю ценность пленников, приказал поместить их на баке, а не в трюме, где несчастные видели бы лишь ноги гребцов, сидевших на скамьях над ними. А во-вторых, благодаря своей красоте и тому восхищению, которое вызвал у врагов его последний самоубийственный поступок, Аристона поместили в самом удобном месте, где он мог не только смотреть по сторонам, но и дышать свежим воздухом, пропитанным морской солью.

Так что теперь Аристон висел на цепях, раскачиваясь вместе со скрипящей посудиной, и глядел, как весла мчат ее по морю. Зрелище было завораживающим: длинные весла вгрызались в синюю воду, потом взлетали вверх, ослепительно сияли, сверкали серебром, проносились плашмя, уходили вперед, опускались и снова вгрызались в воду. Три ряда гребцов махали длинными широколопастными веслами очень слаженно, в унисон. И неспроста, ведь афиняне доверяли весла лишь свободным гражданам, а не рабам. Поэтому гребцы относились к своему делу с гордостью, и изящество,

проворство афинских судов резко контрастировало с неуклюжестью спартанских кораблей.

"Так, значит, - подумал Аристон, - гордость - это самое главное свойство человеческой натуры?"

Над головой юноши, чуть позади, трепетал надутый, словно бурдюк с вином, треугольный парус. Ветер дул почти прямо в корму. Даже в этом боги, в которых он уже не верил, покровительствовали афинянам. Крутой нос триремы, пропарывавший темную воду, оставлял перья белоснежной пены. Идя на такой скорости, они уже завтра на закате увидят порт Пирей. А дальше что?

Этот вопрос неотступно преследовал каждого пленника, прикованного к палубе афинского военного корабля, пока не продолбил им голову, словно молот келеуста, весельного мастера. Спартанские пленники начали проявлять черты характера, за которые их ненавидели по всей Элладе. Дома спартанцы вели себя скромно, с достоинством, даже благородно. Это восхищало заезжих гостей, считавших сынов Спарты какими-то особыми людьми. Однако едва спартанец оказывался вырванным из привычной обстановки, эти качества исчезали словно по волшебству, и он вмиг становился жадным, противным хамом, для которого нет ничего святого.

И хотя среди двухсот девяноста двух пленников был только сто двадцать один спартанец, а остальные илоты, которых заставляли служить оруженосцами и помогать хозяевам в бою, а также несколько легковооруженных периэ-ков, не успевших удрать с поля боя, спартанцев казалось вдвое больше: так громко они стенали. Теперь, отдохнув, отъевшись и предаваясь вынужденному безделью, а стало быть, имея время подумать, они начали постепенно осознавать всю глубину своего позора. И, как часто бывает с людьми, которым понятно, что их поведение отнюдь не безупречно, они начали искать оправдания и вспоминали войну во всех подробностях, пытаясь найти причины - внешние, конечно, не имевшие отношения к их драгоценному "я", - своего поражения.

- Надо было оставить собак-илотов на кораблях и взять побольше людей! прорычал один из пентекостов. - Будь у нас побольше воинов, мы бы с честью...

Однако существуют два места на земле, где люди абсолютно равны. Это могила и плен.

- С честью? - вдруг расхохотался илот, прекрасно зная, что его хозяин тоже прикован к переборке"и не сможет заткнуть ему рот. - Разве у спартанцев есть честь, господа мои? Орест, первый из ваших царей, убил собственную мать за то, что она наставила рога своему мужу Агамемнону, а потом и вовсе его прикончила. А вы проиграли битву, потому что среди вас есть фармакос...

- Ах ты, собака! - взревел пентекост. - Да я тебя...

- Ничего ты мне не сделаешь, ты тоже в кандалах! - сказал илот. - Но коли уж вам так нужно объяснение вашей злой судьбы, то вот оно! Видите вон того хорошенького маленького педераста? Миленького развратничка, которого любовник огрел по башке, чтобы спасти ему жизнь? Он тоже вел себя с честью, да? И даже пытался в конце напасть на афинян. О, мои господа! Спартанская честь! Спартанская храбрость! Вот вам пример. Он ведь смел, как лев, не так ли?

Теперь все спартанцы глядели на Аристона.

- На что ты намекаешь, собака? - спросил пентекост.

- Я был с ним на триреме великого Бразида. И знаю, что команда взбунтовалась, когда он ступал на борт корабля. Ведь он стал затычкой тому самому отверстию, из которого когда-то вылез на свет...

- Заткнись, собака! - вскричал Орхомен.

- Ха! - усмехнулся илот. - Любовничек! Ах ты, благородный развратник! Скажи, педераст, как ты до этого докатился? У нас мужчины обычно ложатся с женщинами. А тебе не важно! спереди или сзади - все едино, о благородный поклонник самого низкого из пороков! Но только не говорите мне о чести, господа мои! Ведь вы любите мальчиков, а ваш единственный герой, не опозорившийся на Сфактерии, осужден за инцест... какое милое, благозвучное слово... а значит лишь то, что его застукали, когда он брю-хатил собственную мать... За что и был осужден судом эфоров!

- Он лжет! - хрипло выкрикнул Орхомен, но его голос сорвался.

- Златокудрый юноша, по которому, наверняка, сохли все наши любители мальчиков, ты знал когда-нибудь женщину? - спросил один из спартанцев, стоявших неподалеку от Аристона.

- Да, - кивнул Аристон.

- А... обвиняли ли тебя в суде эфоров? Говори, юноша. Мне нравится твое лицо. Только скажи, что этот грязный клеветник, этот пес лжет, и он не доедет живым до Афин, обещаю тебе. Ты действительно обвинялся в столь кощунственном преступлении.

- Да, - сказал Аристон.

- Но он невиновен! - вставил Орхомен. - Клянусь...

- Спросите его, что постановил суд, - сказал илот.

Так что у спартанцев наконец нашлось оправдание. Боги хотели их поражения, ибо в спартанские ряды затесался фармакос, козел отпущения. Тот, кто приносит несчастье. Существовал только один способ снять с себя проклятие богов: фармакос должен умереть.

"А я - помогите мне Зевс, Аид и Геката! - должен предотвратить это, думал Орхомен. - Предотвратить любой ценой. Но почему? Потому что в словах грязного раба, в том, что он растрезвонил на весь свет, была доля правды? Да. И поэтому тоже. Отчасти. В значительной степени мерзавец правильно подметил. Но он понял не все. Никакие слова не могут полностью, целиком, всеобъемлюще выразить смысл понятий. Даже слово любовь. Итак, я люблю его. И при том ненавижу, хотя разве это не две стороны одной медали? В данном случае ненависть - более достойное чувство. Из-за этого хорошенького безмозглого поросенка я уже лишился блестящего будущего, пережил страшные несчастья. За это он должен жить и мучиться. Мертвые не чувствуют боли, ясно вам, болваны? Вот в чем причина! Существует двадцать тысяч разных причин, по которым - Аид забери его! - я не хочу, чтобы Аристон умирал. Потому что я люблю его, потому что ненавижу. И еще по многим другим причинам, которых я даже сам не знаю.

Так в смятении говорил себе Орхомен, слегка утешаясь

тем, что пока еще время работает на него. На триреме Аристону ничто не угрожало. Но, когда их поместят в афинскую темницу, враги вряд ли будут держать их на цепи. И Аристон, с горечью думал Орхомен, наверняка не переживет первую же ночь, оказавшись в одном узилище со спартанцами. Если они правильно рассчитали скорость триремы, то корабль прибудет в Пирей на рассвете, а значит, к тому часу нужно сделать так, чтобы Аристона отделили от товарищей и поместили в отдельный каземат. Но как этого добиться? Как, во имя всех мрачных хтонических божеств?

Однако наступило утро, потом полдень, а ответ на вопрос все не приходил. Орхомен стоял в общем каземате и глядел на Аристона, который сидел, уронив на руки забинтованную голову, и не обращал внимания ни на злобные взгляды спартанцев, ни на напевный ионийский говор афинян, которые целое утро бесконечной вереницей шли в тюрьму поглазеть на невиданное зрелище: на двухсот девяносто двух спартанцев-лакедемонян, захваченных в плен! Сто двадцать один спартанец побросали щиты и остались в живых!

Наконец через час перед Орхоменом блеснул луч надежды, ибо в темницу явился сам Клеон, окруженный почитателями. Рядом шел раздосадованный Никий.

- Погляди, Никий! - пробасил кожевник. - Полюбуйся! Я привез тебе через двадцать дней, как и обещал, целую кучу спартанцев! Что ты на это скажешь, мой друг?

- Что тебе повезло, - презрительно фыркнул Никий. - Клянусь Аресом, у них жалкий вид! Не может быть, чтобы это были лучшие спартанские воины. Ты же знаешь, спартанцы не сдаются. Я думаю, что все настоящие лакедемоняне остались на поле брани и только эти жалкие трусы без стыда, без совести...

- Когда твои лучники, - подал голос из-за решетки Орхомен, - научатся издалека определять, кто достойный воин, а кто - нет, можешь считать, что ты изобрел ценнейшее оружие, великий стратег!

- Отлично сказано, спартанец! - рассмеялся Клеон. - Говорю тебе, Никий, они сражались как львы и сдались, только когда увидели, что сопротивление бесполезно. Но

если тебе очень хочется полюбоваться на настоящего спартанца, то я тебе могу показать одного. Видишь вон того красивого юношу, погруженного в свои мысли?

- С повязкой на голове? - уточнил Никий.

- Совершенно верно. Он не сдался в плен, а пошел один против нас, когда его товарищи опустили щиты. А не убили мы его только потому, что... Эй, послушай! - неожиданно воскликнул кожевник, обращаясь к Орхомену. - Я вроде бы тебя помню. Это ты огрел его по голове, да?

- Да, великий стратег, - сказал Орхомен. - Он мой друг. Я не хотел, чтобы он умирал.

- Вот молодец! - покатился со смеху Клеон. - Спасибо, спартанец! Он, наверное, стоит вас всех, вместе взятых. Судя по его виду, он высокого происхождения. Может, даже сын одного из ваших царей... Ты, правда, в этом не сознаешься, лукавая собака.

- Он действительно высокородный юноша, - медленно произнес Орхомен. Но теперь осиротел, и никто не даст за него выкуп. Его отец, один из наших благородных полемархов, пал на Сфактерии, великий Клеон.

- Выкуп?! Хо-хо! На что нам сдались ваши железные колеса от телег, спартанец? Пока в Лаконике есть люди, которым не захочется увидеть его труп, свисающий с крепостной стены, и они не будут посылать своих гоплитов в Аттику, нам и этого будет довольно! Почему... Его слова потонули в хохоте спартанцев. "Да благославит вас Зевс, дураки! - подумал Орхомен. Безмозглые пьяницы, вы играете мне на руку!"

- О благородный Клеон, - спокойно произнес он, - юноша, да и я тоже в этом смысле не представляем для тебя интереса. Ежели вы бросите нас в темнице в одном каземате с нашими любезными соратниками, то к утру сможете лишь похоронить наши бренные останки...

Клеон удивленно посмотрел на Орхомена.

- Почему? - спросил он.

- Они считают юношу фармакосом... Думают, что остров пал из-за его святотатства, и собираются убить его сегодня ночью. А меня - за то, что я буду пытаться его спасти.

- Чепуха! - быстро затараторил Клеон. - Они ни за

что...

-Ты думаешь? - прошепелявил Никий. - Только посмотри на них!

- А в каком святотатстве его обвиняют? - поинтересовался Клеон.

- Прости меня, великий стратег, - мрачно произнес

Орхомен. - Но лучше я не...

- Эгей! - проревел илот. - Я скажу тебе, Кожаный Фартук! "Обвиняют" это еще мягко сказано! Он осужден судом эфоров, приговорен к смерти! Но поскольку его папаша был геронтом и стратегом, ему разрешили взять похотливого сыночка на войну, чтобы малыша там прикончили. Так ведь оно попристойнее выглядит.

- Что выглядит, грязный язык? - пробасил Клеон.

- То, что он натворил, - осклабился илот. - Малыш у нас развратник. Сладенький светловолосенький извращенец. Наверно, ему надоело подставлять задницу, и он попытался засадить...

- Заткнись! - закричал Орхомен.

- Пусть говорит, -рассмеялся Никий. - Мне это начинает нравиться. В чем именно обвиняют прекрасного юношу? Клянусь Эросом, я никогда не видел такого красавца! Что он мог натворить?..

- Его осудили... - начал было илот.

- ...за Эдипов грех, - поспешил вставить Орхомен.

- Ну, если ваш Эдип тоже спал со своей матерью, то, значит, эфоры осудили малыша за это, - сказал илот. - Голубчика застукали на месте преступления. Он пытался залезть как можно дальше туда, откуда когда-то вылез на свет. А старая сука ему помогала, не сомневайтесь! Мерзавцы до смерти замучили бедную Арисбу - нежней и милей которой на всем свете не сыщешь! - но она все равно твердила, что его мамаша и он...

Илот не успел договорить, потому что Аристон уже стоял перед ним. Движения юноши были невероятно грациозны:

красота и ловкость всегда грациозны, даже когда направлены на разрушение. Все смотрели на его руки, а он с размаху врезал илоту коленом промеж ног. Крупный, здоровый муж

чина завизжал, словно женщина. Потом скрючился, а Аристон стукнул его по загривку сомкнутыми руками. Илот грохнулся оземь. Юноша высоко подскочил и прыгнул обеими ногами на упавшего раба. И тут же на него, взревев, накинулись все лакедемоняне: спартанцы, периэки и илоты.

- Стража! - завопил Клеон. - Во имя Зевса, сейчас же позовите стражу!

- Ну, маленький Эдип, - сказал кожевник. - Как ты считаешь, что мне с тобой сделать?

Аристон не ответил. Он стоял, глядя сквозь Клеона, словно правителя Афин перед ним не было.

- Парень сумасшедший, Клеон, - сказал Никий. - Ты разве не видишь? Его бесполезно спрашивать. Я считаю, что нужно его казнить. Раз судьи так постановили, значит, он...

- Несмотря ни на что, он невиновен! - выкрикнул Орхомен. - Ты сам был судьей, великий Никий. Ты что, никогда не ошибался?

- Я ошибался сотни раз, спартанец, - спокойно ответил Никий. - Какой человек не ошибается? И все же в данном случае я не понимаю, как можно ошибиться. Такое... такое вопиющее преступление наверняка расследовалось очень тщательно... Так, по крайней мере, поступили бы мы. И для вынесения смертного приговора нужны были...

- Убедительные доказательства, - сказал Орхомен. - Они имелись. И все ложные! Но мы не могли заставить главную свидетельницу изменить показания, благородные господа. Весь ужас в том, что она не лгала. Она ошибалась, но сама верила своим словам. Вдобавок она была беотийкой. Вы когда-нибудь имели дело с беотийцами, благородные господа?

- С беотийцами? - проревел Клеон. - Упаси меня великий Зевс! Во всей Элладе не сыскать более тупоголовых скотов. Всякий раз, когда я езжу в Беотию, я стараюсь не перепутать их с коровами.

- А как ты их различаешь, Клеон? - усмехнулся Никий. - По рогам?

- О нет, глянусь Аидом! Рога есть у всех беотийцев, Никий. Их любящие жены наставляют им рога с каждым

встречным и поперечным. Если ты когда-нибудь отправишься в Беотию, запомни: умный вид там только у коров. Значит, эта шлюха...

- Совершенно честно обвиняла Аристона... насколько

у нее хватало мозгов. Хотя должен заметить, там не обошлось и без женской ревности... Но вы, наверно, желаете услышать все по порядку, благородные господа?

- Конечно, спартанец! - сказал Клеон.

- Его слова вполне разумны, не правда ли, Клеон?

молвил Никий.

- Согласен, - откликнулся кожевник. - Если б ты был

не праздным аристократом, а трудился в поте лица, как я, Никий, ты бы научился разбираться в людях. Спартанец не лжет. Да и потом в юноше нет никакой извращенности...

сразу видно, что...

- О чем ты теперь думаешь? - резко спросил Никий.

- То, что вы, образованные люди, называете непостижимым, тоже имеет свою стоимость. Например, невинность. Непорочность. Красота... Да, теперь я знаю, что делать с мальчишкой... вернее, с обоими спартанцами, - сказал

Клеон.

В том, что он сделал, проявилась вся его меркантильная сущность: Клеон привел Аристона и Орхомена в Агору, на рынок, и продал в рабство.

Аристон стоял среди рабов, выставленных на продажу, и смотрел по сторонам. Он с удивлением обнаружил, что опять способен чувствовать. Правда, сейчас им владело лишь детское, ничем не прикрытое любопытство. Воистину в мире не было города, подобного Афинам. Проведя юность в скучной, бедной обстановке, ибо аскетизм считался в Спарте достоинством, Аристон оказался совершенно неподготовленным к ошеломляющей красоте аттической столицы. Он был так потрясен, что едва прислушивался к словам Орхомена, который шутливо болтал с потрепанным, жутко уродливым афинянином, напоминающим пьяного сатира; в кошельке у него явно не было ни обола.

- А если б тебе пришлось выбирать хозяина, кого бы ты выбрал? - спросил уродливый афинянин.

- Себя! - сострил Орхомен.

- Хорошо. А если бы это не получилось? - продолжал допытываться лысый, могучий человек с лукаво поблескивавшими темными глазками.

- Тогда бы поэта Эврипида.

- Прекрасный выбор! А можно полюбопытствовать почему?

Аристон больше не слушал Орхомена и безобразного афинянина. Его внимание привлек рассказ старого, высохшего раба, который стоял с ним рядом и шепотом повторял названия всех зданий, запечатлевшихся в его памяти. Он перевел взгляд с Агоры на Керамекус, квартал горшечников, затем на черные, задымленные кузницы, расположенные у подножия горы; потом посмотрел на большой дорический храм Гефеста, бога-кузнеца, чье изображение увенчивало храм. Слева располагалась длинная крытая колоннада, украшенная фресками. Ее называли колоннадой Зевса, и жители Афин собирались там посплетничать, укрываясь от солнца и дождя. Рядом высился храм Аполлона Покровителя, чуть южнее виднелся храм Геры, а рядом, под бдительным оком богини, находился городской архив. Сзади Аристон разглядел Булевтерион, где заседал Совет Пятисот. Затем старик указал ему на круглое здание, называвшееся "фолос", в нем собирались притамеи или комитеты Совета. Каждый состоял из пятидесяти членов одной трибы, а чтобы ни одна триба не захватила власть, она правила Советом всего тридцать семь дней. Дабы граждане не могли подкупить членов притамеи и протаскивать через них нужные законы, очередность устанавливалась жребием, так что ни один из членов комитета не знал, когда он придет к власти.

"Афиняне, - с мрачным смешком сказал себе Аристон, - прекрасно знали человеческую природу!"

За деревянным, временно возведенным помостом, на котором выставили на продажу его, Орхомена и других рабов, находились две большие колоннады. На западной стороне одной из них располагался фонтан Эннеакроноса, а другой своей стороной выходил на Одено, музыкальный театр. Старый раб, с охотой рассказывавший все это Аристо

ну, показал ему на севере Агоры алтарь двенадцати богов, от которого в Аттике велся отсчет всем расстояниям.

- Чуть подальше, - сказал он Аристону, - расположена Стоа Пойкиле, "Разрисованная колоннада" с фресками Полигнота, где изображена битва при Марафоне и запечатлены лица знаменитых людей, принимавших участие в сражении: полемарха Каллимаха, Мильтиада и поэта Эсхила, причем они как живые, а вся картина выглядит так удивительно объемно, что...

Но тут в разговор встрял уродливый афинянин.

- А ты, курсе калон, прекрасный юноша, - обратился он к Аристону, чего ты ждешь от жизни?

Аристон внимательно вгляделся в маску сатира. Зевс свидетель, мужчина был безобразен! Аристон с отвращением и презрением отвел от него свои сверкающие голубые

глаза.

- Я хочу с ней распроститься, - сказал он. Безобразный афинянин улыбнулся. И внезапно его уродство странным образом исчезло. Его лукавые глазки преобразили негармоничные черты лица: по-африкански широкие и плоские нос и губы, высокие скифские или монгольские скулы, жидкую бороденку. Мужчина был прекрасен, ибо в нем жила душа, дух, даймонион.

- Это слишком легко, - ласково возразил он. - Почему бы тебе не попытаться стать ее хозяином, прекрасный

юноша?

Аристон удивленно воззрился на него.

- Стать ее хозяином? Но как?

- Прими ее такой, какая она есть. Ты должен понять, что боль, ужас, страдание, горе - странно, что у такого юного человека все это есть в глазах - тоже иллюзии. Как и почести, богатство и слава. Что счастье в философии, то есть в любви к мудрости, а не в обладании ею, сын мой! Ибо мудрость как женщина: прижми ее к груди, и она окажется такой же каргой, как моя Ксантиппа, хотя - Гера и Гестия свидетельницы! - я даю ей достаточно оснований для ее гневных вспышек. Я ничего не знаю. Я лишь повитуха, как и моя мать, только я принимаю не детей, рождающихся на свет, а идеи. Скажи, почему ты хочешь умереть?

Аристон, ни слова не говоря, глядел на афинянина. На языке вертелся вопрос: во имя черного Аида, какое твое дело? Но горькие восклицания так и застыли на губах. Отчасти Аристона удержало спартанское воспитание, культивировавшее уважение к старшим. Но лишь отчасти. Почему-то Аристон почувствовал, что странному, властному мужчине есть до этого дело, что любой человеческий опыт вызывает у него интерес, участие, жалость и, может быть, даже попытку помочь. Однако, чувствуя, зная это, Аристон все равно не отвечал. Он не говорил, потому что не мог. То, что накопилось в душе, лежало слишком глубоко, за словами или слезами.

- Скажи ему! - свистящим шепотом произнес Орхо-мен. - Я тоже хочу послушать твою версию. Хотя... лучше, наверно, его предупредить... Тебе, видно, на роду написано убивать мудрецов... а он явно мудрец...

- Говори, курос калон, - повторил афинянин.

- Зачем? - спросил Аристон. - Какой от этого прок?

- Ты когда-нибудь видел, как хирург вскрывает нарыв? - спросил афинянин.

Аристон рассмеялся. Его смех льдышками рассыпался в воздухе. И сразу стало холодно.

- Тебе охота захлебнуться в гное, незнакомец? - сказал он.

- Я хороший пловец, - ответил афинянин. - Говори, сын мой.

- Прекрасно. Я внебрачный ублюдок. Я спал с родной матерью. Убил собственного отца. Я...

Он осекся. Безобразный мужчина смотрел на него, улыбаясь.

- У меня впереди целый день, златокудрый мальчик, - сказал он. - И больше терпения, чем ты можешь себе вообразить. Однако я должен предупредить тебя: только правда приносит исцеление. Тебе это когда-нибудь приходило в голову?

- Правда? - прошептал Аристон. - Что есть правда, незнакомец? Разве она существует? Разве в мире существует что-нибудь, кроме похоти и кошмара? Разве жизнь не состоит лишь из безумия, горя и боли?

- Не знаю, - сказал афинянин. - Но ведь я ничего не знаю. Скажи, курос... когда тебя вели сюда, ты проходил

через Акрополь?

- Да, - кивнул Аристон.

- Неужели он не прекрасен?

- Прекрасен, - сказал Аристон.

- Но разве это не часть жизни? Я имею в виду красоту, гармонию линий, элементов, пропорций. Неужели ты никогда не встречал прекрасной девушки, с песней спускавшейся по тропинке, когда почти все деревья стоят в белом

цвету?

- Да, - выдохнул Аристон. - О да!

- Ну вот и начни с этого. Расскажи мне... о ней.

И внезапно Аристон услышал откуда-то издалека голос:

- Ее звали... Фрина. И она была прекрасна, как звездная ночь. Ее походка была... музыкальной. А руки так нежны! Ее губы...

Не веря своим ушам, он понял, что это его голос!

- Продолжай, сын мой, - сказал афинянин.

И Аристон рассказал. Рассказал все. Слова, вырывавшиеся наружу, царапали, раздирали горло. Они имели вкус желчи, соли и крови. Но Аристон уже не мог остановить их поток. Он должен был выплеснуть все. Все до конца.

Афинянин не прерывал его, только повторял: "Продолжай, курос" всякий раз, как Аристон замирал, чтобы перевести дыхание.

Но когда юноша наконец завершил свою повесть, мужчина наклонил большую лысую голову и просто сказал:

- Я дурак. У меня нет ответов на это. Но, может...

- Может, что? - спросил Орхомен.

- Я задаю вопросы, но никогда не отвечаю на них. Ибо я уродливый старый дурак, который ничего не знает. Но я спрашиваю: может быть, столько страданий вместилось в такой короткий отрезок жизни, чтобы потом, в гораздо более длинный период, человек узнал огромное счастье? Разве не может он обрести любовь, самообладание, спокойствие, мир? Даже... мудрость, хотя большинству людей в этом отказано... Может, он не просто мальчик, за которым будут

бегать женщины и извращенцы? Разве я не угадал в нем истинной глубины?

Затем, не дожидаясь ответа Орхомена, уродливый афинянин повернулся и пошел прочь.

- Подожди! - вскричал Орхомен, и голос его задрожал от голода и боли.

-Да?

- Купи его! - Орхомен чуть не плакал. - Купи меня! Мне ничего больше не нужно от жизни, только иметь такого хозяина!

Безобразный мужчина остановился, и на лице его появилась непритворная грусть.

- Сын мой, у меня нет ни обола, - сказал он.

- Найди богатого друга! Попроси взаймы! Я отработаю... я верну...

-Ты делаешь мне честь, сын мой, но какой богач ссудит деньги тому, кто у него как бельмо на глазу? Да еще для покупки рабов?! Они же знают, что я тут же вас обоих освобожу, ибо даже такой дурак, как я, понимает, что рабство - это позор и проклятие.

- Пожалуйста! - Орхомен теперь действительно плакал.

- Благодарю тебя за доверие, сын мой. Благодарю вас обоих. Я ухожу. Но вернусь! Больше я ничего не могу обещать. Сеять в человеческой душе призрачные надежды жестоко и подло.

Аристон наконец тоже подал голос.

- Как тебя зовут, господин? - тихо спросил он.

- По-разному, в основном довольно нелестно. Но мое имя - Сократ, каменотес, - ответил безобразный афинянин.

Однако ничего из этого не вышло. Возможно, Сократ и пытался собрать денег, чтобы купить им свободу, но он в то время еще не был таким известным человеком, каким стал впоследствии, и это затрудняло поиск кредиторов. Да и потом он бы все равно не успел. Через час Орхомена продали управляющему Никия, который пришел в восторг от его могучих мускулов и почти Геракловой стати. Дело в том,

что благородный Никий сколотил приличные деньжата, давая рабов напрокат, за один обол в сутки, владельцам рудников в Лауриуме. Поэтому управляющий прекрасно понимал, что стратег оценит человека богатырского телосложения и здоровья. Это была прекрасная покупка. В день доход Никия составлял тысячу оболов, или мину и еще три четверти, а точнее, мину и семьдесят драхм. В год это равнялось восьми с лишним талантам. Что было совсем неплохо!

Но когда Орхомен попросил, чтобы управляющий купил

Аристона, тот решительно покачал головой.

- Твой миленький дружок не протянет в шахте и неделю. А при нынешней дороговизне так часто менять рабов невыгодно. Но я сделаю тебе... да и ему одолжение: расскажу о нем банщику Поликсену. У Поликсена очень даже неплохо, а мальчишка такой хорошенький, что скоро заработает денег и купит себе свободу.

- Как он их может заработать? - спросил Орхомен.

- О!.. Как помощник банщика! - ответил управляющий Никия.

Глава XI

Одно плохо: они не знали, что такое 'помощник банщика, ведь спартанцы привыкли выражаться прямо, и уж грешить - так откровенно. Вероятно, Орхомен, который был на десять лет старше Аристона и имел больше жизненного опыта, а также довольно изощренный ум, сразу бы догадался о чем речь,: стоило ему только увидеть банщика Поликсена. Но этого не случилось. К тому времени бывшего илиарха спартанской городской стражи уже увели с рынка, и он направлялся на серебряные прииски, навстречу рабству и верной смерти от затяжных каждодневных мучений.

Когда же явился Поликсен - конечно, это было прозвище, которым наградили его клиенты, находя, что настоящее сирийское имя банщика совершенно непроизносимо, и желая к тому же блеснуть остроумием, ибо "поликсен" переводится как "много гостей", - Аристона сразу затошнило при виде его откровенно порочной, умильной рожи евнуха с маслеными глазками. Поликсен был далеко не глуп. Он тут же смекнул, что перед ним бесценное сокровище, и в пять минут купил Аристона, дав за него неслыханно высокую плату. Он даже не поторговался, испортив работорговцу все удовольствие... Мыслимое ли дело, целых пятьдесят мин за какого-то безбородого, смазливого юнца?! Работорговец слишком поздно понял, что мог бы запросить вдвое больше и сириец раскошелился бы, даже не пикнув.

Поликсен взял Аристона за руку.

- Пойдем, дорогой, - проворковал он. - Пойдем домой с папой Поликсеном, мой сладенький.

В тот же вечер Аристону стало понятно, что такое помощник банщика. И он предпринял вторую попытку самоубийства.

Толстый и надушенный клиент, заплативший Поликсену целых две мины за час пребывания с новым юношей, вылетел с воплями из маленькой спальни. Поликсен вбежал как раз вовремя, чтобы снять с крюка Аристона, который повесился на собственном поясе. К счастью (или к несчастью, этот как посмотреть), юноша был еще жив, хотя его прекрасное лицо приобрело неприятный синюшный оттенок.

После этого Поликсен держал его совсем голым и заламывал за час три мины. Богатые афиняне сетовали, но все равно платили.

- Ах! - ворковали и щебетали они. - Он просто очарователен! И такой... потрясающий! Такой целомудренный! Бедняжку даже жалко!

Затем Аристон попытался уморить себя голодом. Но это оказалось ему не по силам. Хитрый сириец ставил передним такие изысканные блюда, за которые сам персидский царь сделал бы его своим сатрапом. Спартанская кухня, к которой привык Аристон, была такой отвратительной, что другие эллины, потешаясь над ней, уверяли, будто именно здесь кроется разгадка спартанской храбрости: лучше умереть, чем отведать черного спартанского варева, которое подают к пиршественному столу. Но, по правде сказать всем остальным эллинам тоже нечем было похвастаться. Их пища в лучшем случае отличалась простотой. Восточные же яства, которые Поликсен выставлял перед своим драгоценным рабом, одним ароматом могли соблазнить даже святого, заставив его впасть в грех чревоугодия.

Так что Аристон ел и не умирал. И уже поэтому перестал быть спартанцем. Он больше не пытался покончить жизнь самоубийством. Теперь его утешало другое: он вбил себе в голову, что влачит столь жуткое существование по воле Эриний, карающих его за грех отцеубийства. А значит, впереди маячил пока далекий, тусклый, но все-таки лучик

надежды. Аристон, как и прочие эллины, привык мыслить логически, а логика подсказывала ему, что наказание - это один из способов отпущения грехов. Может, когда-нибудь боги...

Если только они есть... И если в жизни есть хоть что-нибудь хорошее, не гнусное.

Конечно, Аристон очень страдал. Каждую ночь он узнавал все новых и новых эллинов, которых, исходя их официальной морали, не должно было существовать. Они считали своим покровителем поэта Тамира, который, согласно легенде, был первым, кто влюбился в человека своего пола. Они обожали Аполлона, первого бога, тоже поддавшегося порочной страсти, лелеяли память о спартанском царевиче Гиацинте, чья трагическая гибель была вызвана тем, что Западный Ветер и Аполлон соперничали из-за его ласк.

Испытывая какое-то новое, доселе незнакомое чувство омерзения, Аристон выслушивал их жалобы на женщин.

- Они такие... такие крикливые, разве ты не замечал? Такие неаппетитные. Их... их естественные отправления... фу! Такое скотство, такая гадость, мой дорогой! Бабы - это мешок с потрохами, всякий раз с новой луной истекающий кровью. Как плохо, что нельзя по-другому продолжить род, иначе...

Даже в тот откровенно бисексуальный век они были невыносимы. Ведь и в Афинах мужчине не позволялось заниматься исключительно мужеложством. За это его могли лишить гражданства. Разумеется, эллины считали преступлением не само мужеложство, а порицали лишь тех, кто напрочь отказывался от женщин. Боги сотворили оба пола одинаково прекрасными, и пренебрегать любым из них считалось признаком гордыни, если не хуже. Поэтому хороший гражданин мог - а в Афинах так почти всегда и получалось - обладать любыми прелестными мальчиками, если только он не оставлял вниманием свою жену, любовниц и рабынь. Конечно, некоторый перевес все-таки был на стороне консервативных граждан, которые решительно утверждали, что мужчина должен иметь дело только с женщинами. И эти старомодные чудаки производили на свет сыновей, а Афинам очень нужны были моряки и солдаты. На подобных людей утонченные афиняне смотрели свысока, как на

неотесанную деревенщину. Что может быть прекрасней целомудренного, хорошо воспитанного мальчика? Прелестная девушка? Возможно. Но кому придет в голову БЕСЕДОВАТЬ с женщиной? После окончания любовных утех что общего может иметь мужчина с таким безмозглым существом?

Безусловно, именно в столь специфическом отношении к любви, характерном для эллинов, таилась истинная причина того, что Аристон не повредился в рассудке за полгода, что длилось его ужасное рабство. Человек той культуры, он, естественно, не мог воспринимать свои вынужденные занятия с таким невыразимым ужасом, с каким отнесся бы к этому юноша, родившийся в другую эпоху и воспитанный по-другому. Поэтому Аристон терпел, вспоминал Фрину, вспоминал, чувствуя, как в жилах закипает кровь, даже Арисбу, которая показала ему, какой должна быть нормальная любовь.

Он не тешил себя мыслью, что единственный способ освободиться - это напасть на одного из тех, кто покупает его ласки, ибо скопить денег из щедрых чаевых, которые давали ему богатые клиенты, все-таки было пустой мечтой. В лучшем случае его приговорили бы к медленной смерти на приисках. Однако некоторые люди бежали даже из Ла-уриума. Бунты и побеги с серебряных рудников участились в последнее время из-за того, что афинянам приходилось уменьшать число надсмотрщиков и перебрасывать их на поле брани! Под угрозу было поставлено само существование Лауриотской Совы - так называли афинские драхмы.

Аристон часто думал об Орхомене. Жив ли его враг? Прекрасно зная ум, выносливость и мужество Орхомена, он вполне допускал мысль о том, что Орхомен бежал. Но что он в таком случае предпримет дальше? Вернется в Спарту? Или будет скрываться в Аттике, чтобы...

"Отомстить за смерть своего учителя, моего отца. Мне нельзя дожидаться, пока он сюда заявится. Надо бежать... Бежать... ха-ха! Откуда, куда? Я могу, конечно, воспользоваться кинжалом, который украл у Илы, одеться в прозрачный женский хитон, что мне подарил Дейон, и удрать. Но как я выберусь из города, обнесенного со всех сторон крепо

стной стеной? В какой новой кошмар попаду? И все же надо попытаться, ибо..."

Он продолжал размышлять на эту тему, когда услышал девичье пение. Голос был невыразимо прекрасен: кристально чистый, нежный. Он звучал, словно флейта, звуки были такими прозрачными, серебристыми, что напомнили ему журчание весенних вод, стекающих по скалам в лесное озеро. Однако где-то в самой глубине таилась невыразимая печаль.

Аристона охватила дрожь. Лихорадка. Он дрожал, как человек, которого бросает то в жар, то в холод. Девушка, обладательница такого прелестного, небесного голоса, непременно должна быть красавицей! Наверняка ее улыбка и прикосновения вернут ему то, что у него крадут еженощно, ежечасно: его мужскую силу! И, забыв о своей наготе, о том, что его тело умащено благовониями, а лицо размалевано, забыв о накрашенных губах, о голубом перламутре на веках, о том, что его темно-золотистые волосы выкрашены в жуткий серебристо-пепельный цвет. Аристон припал к зарешеченному окну и выглянул на улицу.

Девушка уже прошла, но он видел, что она стройна, как ива. На ней было такое прозрачное желтое одеяние, что она казалась еще соблазнительней, чем голая. На ткани были вышиты большие подсолнухи. Это означало, что она продажная девка, порна.

И все же прелестный голос принадлежал ей. И со щемящей надеждой и состраданием подумал Аристон, вполне могло быть, что она, как и он, не виновата в своем положении.

- Девушка! - позвал он. - Подожди минутку, пожалуйста!

Она обернулась, и Аристон увидел ее лицо. Однако он не смог определить, красива она или нет. Ибо юное лицо было сильно измучено. Слишком много ей пришлось пережить. Слишком много издевательств.

Она смотрела на него, и ее лицо, бесстрастная, застывшая маска девушка давно научилась отгонять от себя малейшую мысль, ибо мыслить значило открыть путь безумию, с острым чувством сострадания подумал Аристон, постепенно менялось. Аристон не понимал, что таилось за

этим. Девушка смотрела на него очень долго. А потом смачно

плюнула на землю.

- Свинья! - сказала она и пошла прочь. Глядя на ее узкую прямую спину, разделенную посередине полосой черных волос, он наконец понял, какое выражение вспыхнуло в глубине ее мертвенно-тусклых глаз. Презрение. Шлюха, испытывающая презрение - тут его мысль яростно затрепыхалась, словно пронзенная стрелой пташка, - к другой шлюхе. К той, которая даже не может оправдаться тем, что она женщина. К шлюхе, продающейся каждую ночь существам, которых и мужчинами-то

назвать нельзя!

Этого он вынести не мог. Он должен был разыскать ее, показать, на что он способен, убедить ее в том, в чем сам уже не был уверен. Он мечтал о ней всю ночь напролет, когда не был занят с клиентом. Вопреки всему Аристон решил, что она красива. Ему хотелось считать ее красивой, неважно, так оно на самом деле или нет. Он наделил ее чувствительностью, остроумием, умением сострадать. Короче, переплюнул Пигмалиона.

Наутро Аристон соскреб с тела липкое масло, смыл с лица густой слой румян, стере губ красную краску, а с век - голубой перламутр, оделся в прозрачный хитон, который ему подарил омерзительно женоподобный Дейон, сперва, конечно, Аристон аккуратно оторвал от подола тяжелое серебряное и золотое шитье - и, взяв украшенный драгоценными камнями кинжал, подарок Илы, принялся выковыривать из пазов железные прутья оконной решетки.

Ему повезло. Раствор, скреплявший прутья, был старый и рассохшийся. Не прошло и получаса, как Аристон вытащил решетку. Он вылез в окно. Аккуратно вставил прутья на место, чтобы их отсутствие не насторожило Поликсена. И отправился на поиски поющей девушки.

Однако, выходя из первого же веселого заведения, Аристон столкнулся с хозяином, ждавшим его на улице.

- Послушай, милый мальчик, - сказал сириец горестно-ласковым тоном, каким он всегда разговаривал с юношей. - Откуда мне было знать, что ты хочешь женщину? Я тебе приведу целую дюжину! И не этих дешевых порна или даже простых алевтрид. Я тебе приведу гетеру, умную

и прекрасную. Зачем, зачем ты это сделал? Разве я плохо с тобой обращался? Разве был груб? А ты взял и убежал, как...

- Я не убегал, хозяин, - мрачно ответил Аристон. - Я просто хотел найти одну девушку.

- Но ты не должен ходить в ТАКИЕ места! - воскликнул Поликсен. Дорогой, эти шлюхи ужасно гадкие! Ты подхватишь какую-нибудь дурную болезнь, и она сведет тебя в могилу. Предоставь все папе Поликсену. Я приведу тебе гетеру, такую чистую, что ты сможешь пить вино из ее пупка и...

- Но мне не нужны гетеры, - возразил Аристон. - Они слишком старые. Я хочу девушку. И не любую, а вполне определенную.

- Как ее зовут? - спросил сириец.

- Не знаю. Я знаю только то, что она красива и умеет петь.

- Хм! - хмыкнул Поликсен. - Все шлюхи поют, особенно когда видят деньги. Пойдем со мной, любимый. Завтра я приведу к тебе такую чудненькую вертихвосточку, которая заставит тебя позабыть...

- Нет! - сказал Аристон. - Хозяин, позволь мне найти эту девушку! Тем более что мне нужен свежий воздух. Если я не буду двигаться, буду сидеть без солнца, я стану толстым и некрасивым. И тебе от меня не будет никакого проку. Отпускай меня иногда погулять! Я вернусь, обещаю тебе! Или, если хочешь, пошли со мной вооруженного раба! Я не пытаюсь удрать. Да и куда б я подался? Ты же прекрасно знаешь, что в Спарте мне вынесли смертный приговор. И кто может убежать из города, обнесенного самой высокой в мире стеной?

Поликсен поразмыслил. Содержатель веселого заведения был человеком здравомыслящим. Ничего страшного, если мальчик немного погуляет, решил он. Даже одно утро, проведенное на свежем воздухе, благотворно сказалось на его цвете лица. А то, что он интересуется девушками, даже хорошо. Юноша не станет слишком женоподобным. А для клиентов, посещавших "баню", сдержанная мужественность Аристона, наполовину скрытая его изумительной красотой, составляла основу его очарования.

- Ладно, - медленно произнес сириец. - Пойдем сей

час домой, а после обеда выйдешь опять. Я пошлю с тобой Велчана, чтобы... чтобы он охранял тебя от назойливых извращенцов. Но только ты не должен ложиться с порнами.

Обещаешь?

- Ладно, ни с кем, кроме той девушки, не буду,

сказал Аристон.

Так он обрел возможность продолжать поиски. Через

пять дней после того, как они с Велчаном дважды терялись в толпе, но Аристон все равно возвращался к Поликсену, сириец разрешил ему ходить без сопровождения.

Лишь через пятнадцать дней Аристон отыскал девушку. Она работала в увеселительном заведении "Три рыбки" в порте Пирей, ниже этого не могла пасть ни одна проститутка. Над порогом "Трех рыбок" красовался большой резной символ Приапа: чтобы клиенты случайно не перепутали публичный дом с храмом Артемиды, богини целомудрия. Девушек здесь звали "гимнаи", обнаженные, потому что именно в таком виде они здесь расхаживали, а клиентами были грубые пьянчуги, громогласные бездельники и болваны со всей Эллады, у которых хватало ума выклянчить, занять или стащить жалкий обол такую тут взимали

плату за вход.

Девушка узнала его сразу, но он понял это только по ее глазам. Она оказалась совершенно непохожей на образ, созданный Аристоном. Ее даже нельзя было назвать хорошенькой. Перед Аристоном стояла тощая, жилистая, замученная рабочая скотина с опавшими грудями, грубым лицом и мертвыми, потухшими глазами. Но Аристон все равно пошел с ней наверх - ведь он потратил на ее поиски столько времени! С самого начала все пошло вкривь и вкось, потому что не успели они добраться до каморки, пропахшей ею и всеми ее посетителями, как где-то неподалеку пронзительно, страшно вскрикнула девушка. Потом еще. И еще раз. В промежутках между этими отчаянными криками Аристон услышал тоскливый посвист кнута.

Его спутница пожала плечами.

Он удивленно посмотрел на нее своими голубыми глазами.

- К нам тут всякие приходят, - сказала она. - Такие,

каких в Афинах даже на порог приличного дома не пускают А какой твой конек, друг любезный?

Через двадцать минут он плакал в ее объятиях, словно побитый ребенок.

- Не плачь, - сказала она голосом, охрипшим от жалости. - Я никому не скажу, красавчик. Значит, ты не можешь. Но это не странно. А что ты ожидал? Мальчики, которые начинают посещать бани, как правило, становятся ни ни что не пригодны. Мужчину можно кастрировать и без ножа. До чего же мерзки эти педерасты! Ты должен был хорошенько подумать, прежде чем...

- Я туда пришел не по своей воле! - рассердился Аристон. - Меня взяли в плен и продали в рабство! Я... я не педераст, Диотима! Нет! Просто...

- Замолчи, ягненочек, - сказала она, - не то я тоже расплачусь. А я давно забыла, как это бывает. Может, хочешь я тебе сделаю... - и она сказала слово, которым иносказательно обозначался один из самых запретных способов любви.

Он в ужасе воззрился на Диотиму.

- Нет, о боги!

- Ну хорошо. Я просто подумала, что тебе нужно облегчение. Оно тебе действительно нужно, но другого свойства. - Диотима задумчиво поглядела на Аристона. - Знаешь что, красавчик? Дам-ка я тебе один адресок. Сходи к моей подруге. Ее зовут Парфенопа, она самая прекрасная женщина, которую ты когда-либо видел. Некогда она тоже тут работала. Но пробыла у нас всего две недели, ее выкупил один богач. Поэтому она великолепно сохранилась. Это было задолго до меня. Я ее знаю, потому что она приходит навестить старую Орейфию, они начинали тут вместе. Забавно, они ровесницы, но Парфенопа похожа на внучку Орейфии.

- Зачем мне идти к ней? - уныло спросил Аристон. - Чем она мне поможет?

- Многим. Слушай, калон, я тебе помочь не в состоянии. Я старая развалина. А Парфенопа тебя исцелит. Она нежная, утонченная, умеет читать. Сочиняет стихи. Все умные люди и философы от нее без ума. Парфенопа изысканная женщина. Настоящая гетера, а не шлюха. И

сейчас она не занята, потому что ее покровитель потерял сына, ни на что не пригодного лоботряса, он погиб во время состязания на колесницах. Юный балбес проиграл пари неистовому Алкивиаду и не мог заплатить. Поэтому, чтобы расквитаться с ним, Алкивиад заставил дурака править колесницей, в которую были запряжены четыре лошади. А ведь он и с двумя не мог справиться! Женоподобный щеголь!

- Почему ты столько знаешь о нем? - удивился Аристон.

- Да я его часто видела, расфуфыренного ублюдка! Он притаскивался к Парфенопе всякий раз, когда у него кончались деньги, а старик ему не давал. Вот он и клянчил у Парфенопы то мину, то две. У дурехи слабость к юным красавчикам. Особенно если они ей в сыновья годятся. Но, с другой стороны, идеальных людей нет, и...

- Ты ходишь к Парфенопе? - спросил Аристон. - Зачем, Диотима?

Она подняла голову и вызывающе поглядела на него.

- Я... я в нее влюблена! И не смотри на меня так! Ты должен понять. Неужели ты думаешь, что девушка, занимающаяся ЭТИМ целых пять лет, может быть влюблена в мужчину?

- А она отвечает тебе взаимностью? - поинтересовался Аристон.

- Если ты подразумеваешь под этим, отдается она мне или нет, то - да... изредка. Очень, очень редко. Думаю, в основном из жалости. Мне так кажется потому, что я-то с ней всегда достигаю того, чего не могу достичь ни с одним мужчиной. А она - только иногда. Если это вообще случается. Может, она из вежливости делает вид. Однако...

- Однако мне она ни к чему, - сказал Аристон. - Я достаточно насмотрелся на извращенцов, чтобы теперь интересоваться извращенкой.

- Милый, ты глупыш! Парфенопа вовсе не плоскогрудая мужеподобная извращенка. Она ЛЮБИТ мужчин. Даже обожает. Все деньги, что ей удается выжать из лысых стариков, она тратит на молодых красавчиков вроде тебя. Она облегчит твои страдания. Парфенопа так много делала для

малыша Фебалида и делала бы впредь, если б этот шепелявый подлец Алкивиад... Ой, погоди!

- Что такое? - поднял брови Аристон.

- Ты на него похож! Потрясающе! Вы как близнецы! Во имя Приапа, кем угодно могу поклясться, что...

- На кого я похож? - не понял Аристон.

- На Фебалида. Ну, на того, что погиб. На сына Тимос-фена, покровителя Парфенопы. Конечно, у нее есть еще несколько тайных любовников, но...

- Значит, - спокойно произнес Аристон, - я похож на покойного Фебалида, которого ты сама назвала женоподобным щеголем. Прощай Диотима... спасибо тебе...

- Погоди! Я не хотела тебя обидеть. Ты действительно похож на него. Только у него волосы были потемнее, как твои настоящие, вот тут, у корней. Но ты ведешь себя совсем по-другому, милый ягненок. Он бы никогда не пришел сюда разыскивать девушку. Даже намереваясь, как ты, доказать себе, что еще не утратил мужскую силу. А ты НИЧЕГО не утратил, дорогой. Просто твоя душа изранена и смущена. Именно поэтому тебе и надо сходить к Парфенопе, особенно сейчас, пока бедный старик Тимосфен так убит горем, что не захаживает к ней, и она...

- Нет, - сказал Аристон и пошел к двери.

- Ягненочек, - позвала Диотима. - Не уходи! Подожди. Побудь со мной еще хоть часок. Нет, лучше два. Пожалуйста!

Аристон удивленно уставился на нее.

- Почему? Ты же сама говорила, что не любишь мужчин?

- Не люблю грубиянов, меня от них с души воротит. Но ведь ты... ты красивей любой девушки. Это во-первых. А во-вторых, ты вознес мою репутацию до самого Олимпа. А коли так, то я заставлю нашу хозяйку, эту старую Гекату, увеличить долю, причитающуюся мне за каждого клиента!

Аристон по-прежнему не сводил с нее удивленного взора.

- Не понимаешь, ягненочек? Ты же выглядишь как юный царевич... нет, как бог! У нас каждая девушка мечтала пойти с тобой наверх. Некоторые чуть не умерли, когда ты выбрал меня. Они бы легли с таким красавчиком задаром,

просто для разнообразия. А я их всех переплюнула - даже тех, кто моложе и симпатичней меня! Чем ты дольше пробудешь тут, тем для меня лучше. Тебе не нужно будет больше стараться, чтобы у тебя получилось. Конечно, если хочешь, я добьюсь этого. Меня ведь тут для того и держат. Но...

- Нет, - сказал Аристон. - Я не хочу. Больше не хочу.

- Но ты останешься? Да, милый?

- Ладно, - согласился Аристон. - Но с одним условием.

- С каким?

- Ты будешь для меня петь, - сказал Аристон.

Однако к гетере Парфенопе, как советовала Диотима, он все-таки не пошел. Вместо этого Аристон использовал новую привилегию, позволявшую ему в дневные часы обретать свободу, довольно любопытным способом: бродил по улицам, пока не набредал на кого-нибудь из софистов, рассуждавших перед толпой. Тогда он останавливался и слушал, ибо больше всего теперь его мучила жажда познания. Оказалось, что каким-то странным образом в теле спартанца жил дух афинянина. И Аристон надеялся, что мудрецы дадут ему ключ к разгадке тайны его ужасной жизни. Почему столько плохого произошло именно с ним? Почему кошмар до сих пор не прекращается? Отчего все, к чему бы он ни прикасался, чахнет? Почему все, кого он любил, страдали и погибли? Неужели боги так немилосердны? Где они, эти боги? Как можно объяснить преобладание зла в мире?

Когда с толпой беседовал уродливый философ Сократ - хотя на самом деле он ни о чем не рассказывал, а лишь задавал вопросы, которые безжалостно демонстрировали безмозглость его собеседников, пустоту их высказываний и смешное убожество самых любимых верований: это бесило их до такой степени, что очень часто самым юным и сильным ученикам Сократа (например, богатому баловню судьбы Алкивиаду, племяннику последнего великого стратега, ав-тократора Перикла, и смелому, будто лев, хотя и женственному с виду Ксенофону, впоследствии ставшему знаменитым воином) приходилось вступаться за учителя, иначе бы его побили, - Аристон отходил подальше, боясь, что фило

соф его увидит и узнает. Ибо самым разрушительным чувством, владевшим Аристоном, был стыд. Это было вдвойне жалко: во-первых, Аристон пропускал существенную часть Сократовых рассуждений, нередко теряя даже их нить, а во-вторых, Сократ почти наверняка сделал бы для него то, что он позже сделал для юного Феда: убедил бы какого-нибудь богача вроде Критона выкупить юношу и дать ему свободу.

И вот однажды Аристон возвращался после бесед Сократа, опечаленный, ибо не услышал и половины. Он шел и размышлял о том, что все-таки ему удалось услышать. И вдруг с ним произошло событие, которое потом он справедливо считал поворотным в своей жизни.

Маленькая рабыня, от силы двенадцати лет, приблизилась к Аристону и тронула его за руку. Он заглянул ей в лицо и разъярился, ибо нахальная крошка размалевалась хуже отпетой шлюхи. Затем Аристон подумал, что, наверно, она и есть шлюха, и он оттолкнул ее руку. Но тут услышал женский голос:

- Перестань!

И одно это слово пронзило его, будто мечом. Ибо то был голос его матери, безмятежный и мелодичный. Только говор был не дорический, а ионический, а значит, еще напевней.

Женщина подняла покрывало и поглядела на него без стыда. Аристон решил, что перед ним богиня. У нее была нечеловеческая красота.

- Ты... Аристон, да? - спросила женщина. Она произнесла его имя, словно это была музыкальная фраза, начальная строфа эротического стихотворения, долгая, сладостная ласка.

- Да, - скованно, деревянным голосом ответил Аристон. Его смутил ее взгляд.

- Диотима не солгала, - усмехнулась женщина. - Ты самый красивый юноша в мире. Пойдем. Возьми меня за руку,калон.

- Но... - запротестовал он.

- Мужчина, отбивающийся от женщины, выглядит смехотворно, промурлыкала она. - И за ним закрепляется дурная слава, правильно я говорю? А ведь еще мгновение - и мы с тобой подеремся, потому что я ни за что не выпущу

из рук такую восхитительную добычу. Ты слышишь меня,

Аристон? Пойдем.

Аристон покорно взял ее за руку. Она долго и тщательно занавешивала лицо покрывалом.

- Веди нас, Филлис! - велела затем женщина размалеванной рабыне. И, прильнув к Аристону, словно любовница, пошла с ним по пыльной улице.

- Вот видишь? - рассмеялась Парфенопа. - С тобой все в порядке! Зевс свидетель! Клянусь поясом Афродиты, я себя чувствую, как...

- Леда? - предположил Аристон.

- Нет! Как Европа! Как Пасифая! Пойдем, мой прекрасный золотистый бык Зевс! Примем ванну.

- Вместе? - изумился Аристон.

- А почему нет? Если тебя не смущает то, чем мы занимались, то почему ты сейчас смутился? Аристон серьезно обдумал ее слова.

- Да, наверно, не стоит, - кивнул он. - Скажи, кто

такая Пасифая.

- Пойдем, я расскажу тебе в ванне, - сказала Парфенопа.

Лежа в ванне - мраморном бассейне таких размеров,

что там вполне уместился бы Зевс в обличье быка, - нежась в горячей, ароматной воде, поступавшей по трубам, Аристон с любопытством разглядывал Парфенопу. Ее тело было совершенно. И все же...

Прежде всего, она оказалась ненастоящей блондинкой. Аристон был еще очень наивен и не знал, что почти все гетеры осветляют волосы, не без оснований полагая, что необыкновенное всегда привлекает внимание. А поскольку блондинки в Элладе встречались крайне редко, они были ходовым товаром, так что мнение гетер полностью подтверждалось. Итак, Парфенопа, как и почти все ее подруги из высшего слоя женщин сей деликатной профессии, осветляла свои длинные темно-каштановые локоны, и они, неровно прокрасившись, приобретали довольно гадкий светлый оттенок, причем гамма варьировалась от золотистого до чисто белого. В том, что Аристон догадался об ухищрениях Пар

фенопы, в известной степени была и его вина. Парфенопа пришла в такое волнение от рассказа Диотимы, что слишком рано убежала утром из дома, и рабыня не успела закончить ее туалет, в который в классической Элладе входило тщательное сведение волос на руках, на ногах и в прочих местах, где человеческое тело упорно сохраняет волосяной покров своих предков-животных. В результате выросшие за ночь волосики, тут и там оттенявшие ее кожу, оказались гораздо темнее прически.

Но это было еще не все. У Аристона возникло ощущение, что прекрасное, совершенное, поразительно опытное и ловкое тело немолодо. Он хотел спросить, сколько Парфенопе лет, но даже его небогатый опыт общения с женщинами подсказал ему, что этого делать не стоит. Так что Аристон ограничился догадками.

Двадцать пять, решил он, назвав возраст, который казался ему, восемнадцатилетнему, настоящей старостью. Узнай Аристон правду, он бы просто онемел: ведь на самом деле он польстил Парфенопе и скинул ей целый десяток годков!

- Ягненочек! - промурлыкала она. - Ты когда-нибудь видел нагую женщину?

- Даже сотни, - честно признался Аристон. - Но такой очаровательной, как ты, Парфенопа, нет. А теперь скажи, кто эта Пасифая, с которой ты себя сравнила?

Тогда Парфенопа рассказала ему на своем напевном, изящном, ласкающем слух ионическом наречии безобразнейшую историю о том, как критская царица Пасифая умудрилась стать матерью чудовищного Минотавра.

- Она велела великому мастеру Дедалу, который потом смастерил искусственные крылья и стал первым человеком, полетевшим, будто птица, сделать полую внутри деревянную корову и покрыть ее настоящей коровьей шкурой. Но, конечно, в нужных местах были проделаны отверстия. Потом Пасифая скинула одежды и залезла внутрь: руки она просунула туда, где были передние ноги коровы, а ноги - в задние, предусмотрительно широко расставленные, ягненочек. Ну а затем ее втолкнули туда, где ее ждал белый бык, посвященный Посейдону, и...

Аристон испуганно воззрился на Парфенопу.

- Извини, Парфенопа... Прости меня...

- Во имя Эроса и Афродиты, ягненочек, за что?

- За то, что ты испытала такое! Хотя, наверно, ты меня просто дразнишь, правда? Мой дядя Ипполит всегда потешался над этими легендами. Он говорил, что плотская любовь между женщиной и огромным существом вроде быка невозможна. Иначе, говорил он, последствия будут катастрофическими. -Аристон повторил язвительные доводы Ипполита, подражая выражениям и жестам толстого маленького сибарита.

Парфенопа смеялась, пока слезы не заструились по ее

лицу, капая в воду.

- Ну, насчет невозможности - это он преувеличивает, - сказала она. - А насчет последствий... да, это почти катастрофа. Но зато как сладко, мой дорогой калон... совсем как в первую ночь... Ладно, пойдем!

- Куда? - удивился Аристон.

- Обратно в постельку, мой минотаврик. И да здравствует катастрофа!

- Диотима говорила, ты похож на моего знакомого, - промурлыкала Парфенопа, лежа рядом с Аристоном и угощая его маленькими печеньицами. - Она клялась, что я тут же пойму на кого. Что мне не нужно будет подсказывать. Но да поможет мне Афина, я что-то никак не соображу! Я никогда не видела таких прекрасных юношей, мой маленький устроитель катастроф! Да-да, настоящих катаклизмов... ибо именно так я себя ощущала в последний раз! Дай подумать... дай подумать... кого же по эту сторону от Тартара ты мне напоминаешь?

- Не по эту, - поправил ее Аристон. Парфенопа подскочила на постели и впилась в него

взором.

- Точно! - прошептала она. - Да поможет мне Зевс! Конечно, ты гораздо красивей Фебалида... главным образом потому, что умудрился сохранить мужественность... О-о! Великая Афина, благодарю тебя! И тебя, божественная Гера, мать богов!

- Я не верю в богов, - устало произнес Аристон. - Но,

может, ты потрудишься объяснить, за что ты их благодаришь?

- За то, что они подсказали мне способ спасти тебя от позора, прошептала Парфенопа. - Вызволить тебя из подлого общества, в котором ты оказался и все же сохранил чистоту. Вставай!

- Вставать? - ошеломленно повторил Аристон.

- Да! Вставай и отправляйся в притон разврата! У меня полно дел! О, ягненочек, не смотри так обиженно! Эти дела связаны с тобой. К завтрашнему вечеру ты уже выйдешь оттуда, чтобы никогда не возвращаться!

Парфенопа сдержала слово. В полдень следующего дня Аристон, торопливо, почти вприпрыжку направлявшийся по запруженным улицам к тому месту, где, как сообщил ему ночной клиент, Сократ должен был обсуждать проблему существования бога, увидел Парфенопу. Она шла прямо на него.

Аристон вполголоса выругался и остановился, не сомневаясь в том, что она его видела. Но Парфенопа прошла мимо, и Аристон вдруг заметил, что за ней на прекрасной лошади следует высокий лысый мужчина лет шестидесяти, поджарый и сильный, с большим крючковатым носом, впалыми щеками и аскетическим выражением лица, никак не вязавшимся с тем, в каком обществе он сейчас находился.

В тот же миг досада Аристона улетучилась, и к горлу подкатил ледяной ком ревности, так что больно стало дышать. Боль была странной. Аристон твердил себе, что ему плевать на Парфенопу, что она слишком стара для него, что он связался с ней просто чтобы не стать таким же, как его извращенные клиенты, что...

- Аид ее забери! - яростно приговаривал он. - Что мне до Парфенопы? Она обыкновенная шлюха! Все женщины в душе - шлюхи. Даже моя мать...

Тут он осекся, не договорив кощунственных слов, сердито ударил себя ладонью по глазам и побежал туда, где Сократ спорил с толпой.

Через час Аристон возвращался по той же улице. Он был

сердит и обижен. И довольно серьезно разочарован. Сократ

сказал лишь вот что;

- Мы ничего не знаем о богах. Так зачем же спорить о

вещах, которые для нас непостижимы по самой своей природе? Разве кто-нибудь из вас так прекрасно управляется с земными делами, что может судить о делах небесных? Лучше всего, друзья, признать свое невежество, слушаться Дельфийского оракула, совершать нужные жертвоприношения и позабыть про эти раздумья.

А когда какой-то человек, явно чужестранец, спросил, каким образом следует поклоняться богам, уродливый старый пересмешник ответил:

- Как принято в твоей стране.

"Не очень-то удовлетворительные ответы дал проклятый старикан, подумал Аристон. - Ишь, скользкий, как угорь! Никто не может его ни на чем подловить. Почему, провались он к Аиду и Персефоне, этот Сократ..."

Аристон резко остановился, потому что вдруг увидел на своем пути какого-то человека. Он намеренно загораживал дорогу Аристону. Юноша открыл было рот, собираясь его выругать, но прикусил язык. Во-первых, перед ним стоял тот самый афинянин, который час назад сопровождал верхом на лошади Парфенопу, А во-вторых, этот высокий гордый мужчина смотрел на него с таким выражением, которое Аристон видел в своей жизни только у одного человека - у

своего родного отца, илота Тала.

Аристон вгляделся внимательней, его удивление все росло и росло. У старого орла были на глазах слезы! Тут Аристон понял, нет, вернее, почувствовал, что суровость черт, аристократическая надменность, написанная на лице незнакомца, - это обман, видимость, а на самом деле мужчина

бесконечно добр.

- Господин, - сказал Аристон, - ты нездоров? Или...

может, мой вид оскорбляет тебя? Поверь, это не нарочно.

Я...

- Аристон... - произнес мужчина, и его голос был глубок, как море. А затем он без лишних слов заключил юношу в объятья.

Аристон не сопротивлялся. Мужчина обнимал его, целовал, орошал его юные щеки слезами.

- Ты, - спросил Аристон, - глава Элленотамии, да? Благородный Тимосфен? А я... похож на сына, которого ты потерял? Так, господин мой? Если это правда, мне очень жаль. Очень. Я не хотел причинять тебе боль.

- Ты принес мне радость, сын мой, - возразил Тимосфен. - Вернее, принесешь, если...

Он осекся и, отодвинув Аристона на расстояние вытянутой руки, поглядел ему в лицо.

- Аристон, - сказал Тимосфен, - тебе бы хотелось стать... моим сыном?

Аристон подумал. Он вообще-то не знал, хочется ли ему теперь быть чьим-то сыном или нет. Ему хотелось быть свободным. Однако сколько раз он слышал от Сократа, что свобода - вещь относительная? Даже став рабом этого человека, он будет свободнее, чем в "бане". По крайней мере никому больше не будет позволено издеваться над его беззащитным, истерзанным телом.

- Да, господин, - сказал он.

- Хорошо, - облегченно вздохнул Тимосфен. - Тогда пойдем в заведение этого жирного сирийского борова. Я дам ему за твою свободу все, что он пожелает, и...

Аристон нахмурился. Хуже того, что намеревался предпринять его новый благодетель, трудно было придумать. И Аристон это сознавал. Услыхав подобное предложение, такой прожженный обманщик, как Поликсен, с радостью обдерет сентиментального старого аристократа как липку. Этого следовало избежать любой ценой. Во имя Гермеса, покровителя мошенников, обманщиков и воров... как?

Потом его осенило. Он оглянулся по сторонам. В Афинах по улицам сновало столько народу, что поговорить, не боясь быть подслушанным, представляло собой почти неразрешимую задачу. А людей, которые зарабатывали себе на жизнь, передавая разговоры влиятельных особ, вроде Тимосфена, тем, кому это могло пригодиться, было более чем достаточно. Не по своей воле узнав тайную, закулисную жизнь Афин, Аристон, среди всего прочего, усвоил, что ни один город Эллады так не кишит мерзкими шантажистами и

вымогателями, как столица Аттики. Убедившись, что поблизости никого нет, Аристон быстро наклонился к уху всадника и прошептал несколько слов, да так тихо, что Тимосфен едва смог расслышать.

Лицо благородного старика посуровело и приняло столь осуждающее выражение, что Аристон запнулся и умолк.

- Продолжай, - сказал Тимосфен.

- Прости меня, благородный Тимосфен, - спокойно произнес Аристон, - но, честное слово, другого выхода нет. Вот что я предлагаю тебе сделать...

Всадник слушал внимательно. Постепенно неодобрительное выражение исчезло с его лица. Но на смену ему

пришел страшный гнев.

- Ты говоришь, там содержится сын человека, чьи земли дают в год пятьсот бушелей? -прорычал он.

- Да, - прошептал Аристон. - А другой - сын такого же всадника, как и ты, господин.

- Зевс Громовержец! - воскликнул Тимосфен. - Что

будет с Афинами?

- Ничего хорошего, если не... - Аристон нарочно не

договорил.

В небольших голубых глазках Тимосфена неторопливо заиграла улыбка. Он положил Аристону на плечо тяжелую

Руку.

- Я согласен, - сказал он. - Какой прок от щепетильности в подобных делах? В конце концов, свинью режут не дорогим кинжалом, украшенным драгоценными камнями,

правда?

Аристон медленно, облегченно вздохнул. И тоже улыбнулся.

- Чем бы ты ни резал свинью, мой господин, главное

нанести верный удар, - сказал он.

Когда Поликсен в тот же вечер увидел на пороге "бани" трех осанистых, богато одетых незнакомцев, он чуть не разбил себе лоб: так низко он кланялся. Распрямившись, сириец потер пухленькие, короткие ручки, словно собирался соскрести с них кожу.

- Мои господа! - бормотал он. - Благородные госпо

да! Поверьте, для моего убогого заведения это великая честь...

Он вдруг осекся, и лицо его слегка посерело. Поликсен перестал потирать руки. Челюсть у него отвисла. Из уголка рта на угольно-черную бороду потекла струйка белой слюны.

- Благородный Тимосфен! - выдохнул он. - Но... но... Тимосфен улыбнулся ему. Ледяной улыбкой, исполненной презрения.

- Тебе говорили, что я не люблю извращенных забав, так, о сириец? молвил он.

- Совершенно верно, мой господин, - пролепетал Поликсен. - Больше того, я слышал, что ты решительно восстаешь против...

- Ах, тебе наболтали лишнего! - прервал его Тимосфен. - Я считаю, что свобода человека предполагает право оскотиниваться, если ему так нравится. Эти калокагаты, благородные мужи из Аргоса, желают заняться любопытным делом, которое ты тут практикуешь, сириец. Они прекрасно осведомлены, что я не одобряю столь грубого искажения предначертаний природы, но гостеприимство для меня важнее, тем паче, что сам я не намерен профанировать свою плоть столь ненавистным мне способом. Так что приступай к делу, сириец! Обслуживай клиентов. А я сяду и подожду.

Поликсен с тревогой посмотрел на благородных гостей из Аргоса. Но потом немного расслабился. Долгий опыт подсказал "банщику", что все в порядке. Эти двое были ярко выраженными мужчинами, отцами семейств, суровыми мужьями, которые во всеуслышание, на людях, ругали женоподобных извращенцев и вовсю демонстрировали свою мужественность... дома. Но, оказавшись за пределами родного полиса, подальше от зорких глаз и злых языков, они точно так же, как и все эллины, не прочь были порезвиться с мальчиками. О, Поликсен таких видел-перевидел!

- У вас есть какие-нибудь пожелания, мои господа? - поинтересовался он.

- Один заезжий гость из Афин, - медленно молвил всадник из Аргоса, рассказывал нам, что у тебя есть парочка очаровательных мальчиков - пальчики обли

жешь. Их имена... Тем, как зовут этих маленьких плутишек?

- Диомед и... Ификл, насколько я помню, - сказал

второй всадник.

- У вашего друга хороший вкус! - одобрительно щелкнул языком сириец. Это мои лучшие мальчики, если не

считать...

- Если не считать кого, вернее, чего? - насмешливо

спросил Тимосфен.

- Спартанского мальчика Аристона, - расхрабрившись, выпалил сириец. Он красив как бог. Его чары так велики, мой господин, что уж не знаю, устоит ли перед ним

твоя непоколебимая добродетель.

Тимосфен устремил на сирийца ледяной, пронзительный взгляд. Потом улыбнулся, но улыбка вышла кривой,

презрительной.

- Что ж, введи его, устроим проверку, о сириец!

сказал он.

Когда всадники из Аргоса удалились в спальни с двумя надушенными, жеманными гомосексуалистами, Тимосфен остался в зале для приема гостей и завел беседу с Аристоном и хозяином "бани". Страхи Поликсена рассеялись. Он убедился, что двое рослых, мускулистых мужчин действительно явились в его заведение в надежде вкусить изысканных наслаждений. Он поспешно дал понять афинскому всаднику Тимосфену, что тот может беседовать с юношей сколь угодно долго, если, разумеется, не появится клиент, испытывающий более настоятельную и насущную необходимость в

обществе Аристона.

- Я заплачу тебе, сколько ты обычно берешь... оплачу

все время нашего разговора, - напрямик заявил Тимосфен. - Только позаботься, чтобы нас не беспокоили.

- Конечно, мой господин! - с привычной услужливостью засуетился Поликсен. - А ты не думаешь, что гораздо доверительней беседовать в спальне?

- Не будь ослом, сириец! - оборвал его Тимосфен. - Если я говорю "побеседовать", значит, действительно хочу побеседовать. А для этого подойдет и зал. Кроме того, я

желаю, чтобы ты остался с нами. У меня такое ощущение, что разговор может оказаться полезным и для тебя.

- Как прикажешь, благородный всадник, - склонился Поликсен.

Тимосфен повернулся к Аристону.

- Скажи мне, юноша, - без обиняков начал он, - тебе нравится такая жизнь?

- Нет, я ее ненавижу, - ответил Аристон.

- Тогда почему ты не прекратишь ее? - спросил Тимосфен.

- Потому что я... я раб, мой господин, - грустно промолвил Аристон. Мой хозяин Поликсен купил меня, чтобы я занимался именно этим.

- И еще из-за твоей красоты, - добавил Тимосфен. - Чему я очень рад, хотя совсем по иным причинам. Дело в том, что ты напоминаешь мне сына, которого я утратил. Ты поразительно похож на него. Поэтому я хотел бы выкупить тебя из позорного притона. Сколько ты за него возьмешь, сириец?

Поликсен напрягся. Потом еле заметно усмехнулся.

- Все твое состояние, господин, - насмешливо произнес он, - и состояние двух твоих друзей, а также капиталы всех твоих родственников, соплеменников и...

Тимосфен покачал головой.

- Нет, сириец, - сказал он, - ты возьмешь гораздо меньше. Да, ты возьмешь... погоди-ка! Лучше спросим мальчика. Аристон, сын мой, сколько мне ему предложить?

- Одну мину, - сказал Аристон, - и ни оболом больше. Он заплатил за меня пятьдесят мин. Но если вспомнить, сколько он на мне заработал, то будет вполне справедливо. Ты согласен со мной, благородный Тимосфен?

- Абсолютно, - кивнул Тимосфен и вынул из кошелька серебряную монету.

Поликсен глядел то на одного, то на другого. Он был далеко не глуп и понимал, что за этим что-то скрывается. Но совсем не мог понять, что именно.

- Ты шутишь, господин, - начал он. - Неужели ты думаешь, что я соглашусь?

- Я никогда не шучу, - строго поправил его Тимос

фен. - А насчет того, что ты согласишься... Я не думаю, а

знаю.

Он возвысил голос и позвал:

- Тем! Митрад! Идите сюда и приведите с собой этих

изнеженных собачонок!

Всадники вместе с мальчиками вышли из спален. Тимос-фен посмотрел на благоухавших благовониями, размалеванных полуженщин.

- Диомед, - сурово вопросил он, - сын Фенелая из рода Лаподии, свободнорожденный сын гражданина, что мы

можешь сказать в свое оправдание?

- О господин! - пролепетал мальчик. - Ты... ты ведь не скажешь моему отцу, правда? А то он... он...

Сникнув под ледяным взглядом Тимосфена, он замолчал. Потом заглянул в глаза другим всадникам, ища сочувствия. Но не обнаружил. И в ужасе разрыдался.

Тимосфен и бровью не шевельнул.

- Ификл, - строго произнес он, - сын благородного всадника Фезала из рода Скамбонидов, свободнорожденный сын не просто гражданина, а благородного мужа, что ты

скажешь в свое оправдание?

Ификл открыл рот, и оттуда вырвался пронзительный женский вопль. Он упал на колени перед Тимосфеном.

- Мой отец меня убьет! - кричал он. - А я, господин,

еще слишком молод, чтобы умирать!

Аристон отвел от них взгляд. На это позорное, душераздирающее зрелище больно было смотреть. Он устремил взор на хозяина "бани". Сириец медленно опустился на колени, его лицо побагровело от напряжения. Он разинул рот, но не издавал ни звука. Губы Поликсена посинели и быстро-быстро шевелились, пытаясь произнести хоть слово.

- Ну, Поликсен, сирийская свинья, - спокойно сказал Тимосфен, - что ты запоешь, когда эти благородные люди, мои друзья, предстанут перед судом и подтвердят, что они делили ложе в твоем заведении с двумя мальчиками, сыновьями граждан. Неужели ты будешь притворяться, что не знал, какое страшное преступление - вынуждать свободнорожденных афинян продавать свое тело? И что оно карается тюрьмой, изъятием всего имущества и навечным из

гнанием из Аттики сразу же после вынесения приговора? Говори, пес, как ты будешь выкручиваться?

- Пощади, благородный муж! - чуть не зарыдал Поликсен.

- Пощадить? - нахмурился Тимосфен. - Пощадить тебя, который ни за что на свете не освободил бы этого целомудренного, благородного юношу, а принуждал бы его заниматься всякими пакостями? Тебя, который требовал за него все мое состояние и состояние моих друзей?

- Отец! - внезапно сказал Аристон.

- Да, сын мой? - ласково откликнулся Тимосфен.

- Прояви к нему милосердие. Ты можешь это сделать. Он ведь не заставлял двух этих женоподобных жеманников приходить в его заведение. И - по-своему, конечно - был добр ко мне. Пусть он возьмет за меня одну мину и в присутствии калокагатов подпишет мне вольную. Это - и то, что я больше не буду на него работать, - и так достаточное наказание.

Тимосфен посмотрел на Аристона.

- Ты благородный юноша, - сказал он. - Я вижу, боги хотят, чтобы мой новый сын оказался лучше того, которого я потерял. Итак, сириец?! Что будем делать? Ты продаешь мне мальчика или...

- Да, забирай его! - взвизгнул Поликсен. - Во имя Зевса, забирай всех троих!

- Нет, - покачал головой Тимосфен. - С меня хватит и одного. Этих изнеженных свиней ты можешь оставить себе. А ты, Аристон, как ты думаешь, тебе не надоест быть моим сыном?

Аристон без слов встал на колени перед благородным стариком и, склонившись, поцеловал его руки.

- Для меня это лучшйй подарок богов, господин,

сказал он.

Вот так и получилось, что Аристон, еще на закате бывший рабом и служивший в "бане", к рассвету стал вольноотпущенником и приемным сыном самого богатого человека в Афинах. Наконец-то богини судьбы ему улыбнулись.

Если, конечно, богини судьбы умеют улыбаться.

А Эринии умеют спать.

Глава XII

Надсмотрщик прочитал купчую и вернул ее Тимосфену.

- Ты, разумеется, понимаешь, как это будет трудно, благородный Тимосфен, - сказал он. - У нас на приисках около двадцати тысяч людей. Но слово военачальника для нас, конечно, закон. Мы выполним его приказ. Только это потребует времени. Сперва надо будет посмотреть на мастеров, работавших в ночную смену. Они сейчас спят, так что это несложно. Вдруг, на ваше счастье, друг твоего сына окажется среди них?

- Хорошо, - кивнул Тимосфен. Надсмотрщик обратился к Аристону.

- Соизволь описать своего друга, юный господин, - попросил он.

- Зачем? - возразил Аристон. - Он здесь уже семь месяцев. Какой смысл описывать его таким, каким он был когда-то?

- Верно, - вздохнул надсмотрщик. - Тут тяжелая жизнь... Она меняет людей, но...

- Не меняет, а убивает, - поправил Аристон. - И убивает душу даже больше, чем тело. Как любое рабство.

Надсмотрщик удивленно воззрился на юношу, выражение глаз которого так не соответствовало ни его моло

дости, ни красоте. Надсмотрщик видел такие глаза много раз и прекрасно знал, что бывает дальше. Он это узнал на своей шкуре. Иногда, если не зевать, то можно удержать раба с такими глазами, чтобы он не кинулся в дымящийся котел, не закололся железным прутом или не шарахнул себя по голове молотом. Иногда. Но обычно такие все равно умирают, только чуть позже. Люди не могут жить без надежды.

- О, перестань, Аристон! - возразил Тимосфен. - Бывает и не такое уж кошмарное рабство. Мои домашние рабы...

- Живые вещи, отец. Ты хорошо обращаешься со своими лошадьми, мулами, ослами, козами и прочей живностью. Но они все равно скот. Скажи, у людей есть душа?

Тимосфен посмотрел на своего странного приемного сына, отличавшегося беспокойным пытливым умом.

- Да, - кивнул старик.

- Тогда ответь: как, по-твоему, влияет на эту душу сознание того, что один человек - собственность другого? Что его можно бить, пытать, убить...

- Аристон! - запротестовал Тимосфен.

- Выслушай меня, отец! Конечно, раба можно и целовать, холить и лелеять, использовать для наслаждений. Предположим, ты всего лишь педагог и выполняешь совсем необременительную работу: провожаешь мальчиков в школу и отводишь домой. Или же ты очень образованный человек, каких порой покупают богачи, желающие, чтобы их сыновья обучались на дому... знаешь ли ты, мой любимый, уважаемый отец, что даже в таком случае ты можешь зарыдать, увидев птичку, свободно летящую по небу.

- О да, - вздохнул надсмотрщик, - это правда. Я... Аристон повернулся к нему.

- А ты откуда знаешь? - спросил он. Надсмотрщик с легкой грустью улыбнулся.

- Потому что я раб, мой господин, - сказал он. Аристон так и застыл. Потом вытянул руку и положил ее на плечо надсмотрщику.

- Извини меня. Я не знал.

- Не стоит, - сказал надсмотрщик. - Здесь, кроме

сторожей, нет свободных людей. Все мастера и надсмотрщики - это рабы. Свободные люди не задерживаются в Ла-уриуме, благородные господа! Не могут этого вынести. Одно дело - получать каждый день мину и семьдесят драхм, как получает за использование рабов великий, благородный и благочестивый Никий, адругое - воочию видеть, как людей ломают, превращают в животных, постепенно доводят до смерти, чтобы добыть это богатство. Нам приходится тут оставаться. Мы не можем отвернуться. Некоторых из нас вынуждают превращаться в мучителей. Должен сразу признать: те, кто этим занимается, быстро начинают получать удовольствие, причиняя другим боль. Человеческая душа - это такие глубины и закоулки, что...

- Я, - сурово произнес Тимосфен , - нахожу сей разговор неподобающим. Поэтому давайте его прекратим. Но прежде чем пойти, я хочу заронить в ваши головы одну мысль: кто из людей... кто из людей, ступающих по земле и дышащих воздухом, свободен?

Аристон долго смотрел на своего приемного отца. Потом подошел и поцеловал его в щеку.

- Прости меня, отец, - сказал он.

- Ничего, - проворчал Тимосфен. - Ладно, надсмотрщик, так мы будем искать Орхомена, которого мой сын просит меня выкупить отсюда?

- Его уже ищут, - откликнулся надсмотрщик. - А пока, если вы не возражаете, я могу показать вам прииски.

- С удовольствием посмотрим, - сказал Тимосфен. Аристон вскоре понял, какой подвох таился в предложении надсмотрщика. Ведь он показал им все без изъятья. Пантарх провел их по длинному извилистому главному коридору, откуда они могли заглянуть в галереи. Они были столь малы, что даже в самых просторных людям приходилось работать на коленях; обычно же рабы и вовсе лежали либо на животе, либо на спине и откалывали руду молотом и металлическими клиньями. Они работали, зажмурившись, чтобы не ослепнуть от пыли, а затем другие рабы по цепочке передавали руду в корзинах наружу, ибо даже два человека не могли разойтись в столь тесных коридорах. Единственное преимущество заключалось в том, что надсмотрщикам было трудно размахивать кнутами в таком

узком пространстве. Но они все равно умудрялись исполосовать раба до крови, увидев, что он остановился на минутку передохнуть.

Смрад стоял жуткий: воняло потом, человеческими испражнениями, кровью и даже порой трупным разложением - когда раба придавливало каменной глыбой и его никому уже не нужное тело не смогли или не посчитали необходимым вытащить из-под обломков. Аристон подумал, что если Тартар существует, то здесь.

Они перешли в дробильню. Рабы ходили тут по кругу бесконечной чередой, приводя в движение большие балки, которые выполняли роль тяжелых железных пестиков, долбящих руду в огромных ступках. Тут уж надсмотрщикам было где взмахнуть хлыстом. На спины рабов страшно было смотреть. Мельницы, приводившиеся в движение при помощи воды и человеческих усилий, поворачивали громадные жернова из твердого-претвердого трахита, которые перемалывали руду, чтобы ее можно было просеивать. Рабы лопатами кидали руду на сито. Прошедшие через ячейки песчинки отправляли на промывку. Для этого их ссыпали на наклонные столы и лили на них воду, поворачивая струю так и сяк под острым углом, пока более тяжелые частички металла не оставались на столах, а каменная пыль не вымывалась. Дальше находилась плавильня, идеальный прообраз преисподней; там стояли сотни маленьких печей, за которыми следили рабы, все без исключения обреченные на смерть от болезни легких - она развивалась из-за дыма. Следом за плавильней шла мастерская очистки, где серебро отделяли от свинца, для чего его вновь подогревали на пористых камнях, обдуваемых ветром. Вступая во взаимодействие с воздухом, свинец превращался в глет, а чистое, без примесей серебро оставалось на поверхности, и его нужно было только соскрести. Рабы, которые этим занимались, харкали кровью, выплевывая легкие.

"Никогда больше не смогу без содрогания взять в руки драхму", - подумал Аристон.

Когда они вернулись в комнату главного надсмотрщика, Орхомен их уже ждал. Вернее, то, что осталось от Орхомена. Бородатое, грязное животное, чьи могучие плечи, казалось, тянули его к земле, так что оно не-могло распрямиться,

устремило на них дикий, звериный взгляд. Нос Орхомена был переломан. На лбу выжжено клеймо. Руки и ноги закованы в кандалы. От тела исходил непереносимый смрад. Узнав Аристона, он ощерился, точно волк.

- Ты? - сказал Орхомен. - Тебе всегда удавалось отвертеться.

- Только не от тебя, - откликнулся Аристон и поцеловал его, невзирая на вонь. Потом повернулся к сторожам и приказал: - Разбейте его оковы.

Вечером вымытый, хорошо накормленный, напоенный вином Орхомен, которому подстригли волосы, завили и надушили бороду, выглядел почти что человеком. Он серьезно и вежливо обсуждал с Тимосфеном, стоит ли пригласить лекаря, чтобы тот убрал безобразное клеймо - его Орхоме-ну поставили за то, что он много раз пытался бежать с приисков.

- Конечно, - сказал Тимосфен, - у тебя останется шрам, но все будут думать, что ты получил его на войне или что это несчастный случай. Никто не догадается...

- Хорошо, - кивнул Орхомен. - Я согласен. Зевс свидетель, я могу переносить боль. Но что меня действительно беспокоит - это как я буду жить. Спартанцы умеют только убивать людей. Вы же знаете, как нас воспитывают. Мы не прикасаемся к земле, ее обрабатывают илоты, освобождая нас для того, чтобы мы...

- ...становились рабами долга, дисциплины и держали в подчинении огромное множество непокорных рабов, - сухо продолжил Тимосфен. - Я бы не хотел быть спартанцем, мой друг.

- Я тоже не хочу, - спокойно отозвался Орхомен. - У меня нет ни малейшего желания возвращаться в Спарту. Кроме того, моя жизнь связана с жизнью Аристона - волей судьбы, рока...

- А не волей... любви? - спросил Тимосфен.

- Наверно, и это присутствует, хотя я столько раз испытывал огромное искушение свернуть ему шею, - ответил Орхомен. - Он может взбесить кого угодно... ты разве не замечал, благородный Тимосфен?

- Замечал, - улыбнулся тот. - Но это все не на пустом

месте. Что же касается работы, то я тебе ее дам. Со следующей недели, когда ты отдохнешь и немножко развеешься, я назначу тебя надсмотрщиком в моих мастерских.

- В твоих мастерских? А что там производят?

- В основном работают с металлом: куют щиты, доспехи, оружие. Это довольно просто. Тебе нужно будет только записывать, сколько металла поступило в мастерские - без раковин и других дефектов - и сколько щитов, нагрудных пластин, наголенников, мечей, кинжалов, наконечников для копий и всего такого прочего получено. Конечно, при работе всегда часть металла теряется, но в твои обязанности будет входить, чтобы терялось как можно меньше. Теряется металл в основном из-за нерадивости работников. Ну и, конечно, из-за воровства... Есть, правда, еще одна, не такая заметная причина: лень. Когда за то время, что можно выковать два щита, делают всего один. Но ты быстро смекнешь что к чему. Насколько я понимаю, у тебя недюжинный ум.

- Отец, - вступил в разговор Аристон. - А почему ты не хочешь, чтобы я управлял какой-нибудь мастерской? Я бы с удовольствием! Ненавижу жить как праздный паразит. Почему...

Тимосфен покачал головой.

- Нет, сынок, - ласково сказал он. - Ты должен завершить свое учение, твое образование оставляет желать лучшего. А потом посмотрим.

Той ночью Орхомен вошел в спальню Аристона и забрался к нему в постель. Обняв юношу, он принялся осыпать его страстными поцелуями.

Аристон содрогнулся.

- Нет, Орхомен, - сказал он. Орхомен насмешливо прищурился.

- Почему? Ты же был влюблен в Лизандра! Когда он умер, ты целовал его в мертвые губы целых полчаса. В чем же дело? Или ты считаешь, что я стал безобразен, а может...

- Нет. Просто я... не в силах. Твои шрамы сразу видны, а мои - нет. Я видел прииски, в которых ты надрывался. Но поверь, если б у меня был выбор, я бы мигом согласился

отправиться туда. Я бы предпочел умереть. И это не пустые слова, Орхомен. Я действительно так думаю.

- Почему? - спросил Орхомен.

Аристон ему рассказал. Все, до мельчайших подробностей. Голос его звучал ровно, почти бесстрастно. От этого рассказ производил еще большее впечатление. Ничто так не усугубляет ужас, как спокойный тон рассказчика.

- Понятно, - кивнул Орхомен. - Хочешь, я убью сирийца? Или свинью-управляющего, который рассказал ему о тебе?

- Нет, я не хочу ничьей смерти. Пока я жив, я не хочу причинять мужчинам... или женщинам боль, не хочу никого унижать. Нет ничего хуже этого, друг. Я бы хотел посвятить жизнь таким людям, обиженным, униженным, лишенным человеческого достоинства, лишенным...

- Человечности, -подсказал Орхомен.

- Ты меня понимаешь. А теперь встань.

- Встать? - переспросил Орхомен.

- Да. Я найду тебе женщину. Тебе это нужно... после стольких месяцев. Может, мне тоже, но не думаю. Я уже пережил это... Надеюсь...

- Пережил? Что пережил?

- Мне уже не нужно доказывать себе, что я мужчина, - пояснил Аристон.

- Ну хорошо, - согласился Орхомен. - Хотя я, наверно, уже не испытываю тяги к женщинам. Когда рядом нет никого, кроме волосатых, вонючих мужиков, поневоле входишь во вкус...

- Я не вошел, - сказал Аристон. -Ладно, пойдем.

Он не повел Орхомена в порнобоскион, порнею или еще в какой-нибудь бордель. И с Парфенопой тоже не познакомил. Аристон подозревал, что она придет в восторг от богатырского телосложения и мощи Орхомена. А юноша боялся ее потерять. Ужасно боялся.

Вместо этого он повел друга-врага, несостоявшегося любовника, в тот квартал, где можно было повстречать алев-трид-флейтисток и даже не очень знаменитых гетер. Аристон принял необходимые меры предосторожности и раздо

был себе и Орхомену по трости, без которых их могли принять за пьяных и взять под стражу: в этом квартале власти строго преследовали флейтисток, танцовщиц и попрошаек. Оба, и Аристон и Орхомен, были богато одеты. А благородный вид и воспитание Аристона служили им прекрасной гарантией безопасности, пока они не раскрывали рты. Но скажи друзья хоть слово - все пропало бы, ибо афинские власти не церемонились с метеками, чужаками.

Все оказалось просто. Слишком просто. Едва они добрались туда, как увидели маленькую резвушку с крашеными светлыми волосами. Она шла впереди них и с усмешкой поглядывала через плечо. Когда девушка прошла под фонарем, они увидели, что в подошвы ее блестящих сандалий вбиты гвоздики, оставляющие на пыльной мостовой надпись "следуй за мной".

Аристон поравнялся с девушкой.

- У тебя есть подружка? - спросил он.

- Для кого? - прошептала она.

- Для меня, - сказал он.

- Я пойду с тобой, ягненочек, - сказала она. - Даже без денег, если у тебя их нет. Мы ведь нечасто получаем удовольствие от нашего ремесла. А такой юноша, как ты, калон...

- Тогда нужна подружка для моего друга, - настаивал Аристон.

Девушка взглянула на Орхомена и содрогнулась.

- Для этого жуткого урода? Фу! Зачем он тебе?

- Он мой друг. Он спас мне жизнь в бою. У него такой вид, потому что его взяли в плен и обратили в рабство. А вообще он очень милый.

- Ладно... Я попытаюсь. Но ему придется ограничиться простой порной. Правда, хорошей. Чистой. Ее зовут Тар-гелия, если тебя это интересует. Когда она свободна, я разрешаю ей оставаться у меня дома, чтобы она могла подзаработать денег и купить себе вольную. Она довольно хорошенькая. Да, она слишком хороша для такой жизни!

- Отлично, - кивнул Аристон, - Но надеюсь, она сильная девушка. Мой друг целых семь месяцев не прикасался к женщине, так что...

- О Эрос, спаси нас! - воскликнула маленькая гетера.

Когда Орхомен и Таргелия покинули комнату, маленькая гетера по имени Феорис - ей исполнилось лишь пятнадцать лет - подошла и села к Аристону на колени. Потом начала его целовать. Очень умело.

Аристон отстранил ее.

- Не надо.

Она удивленно подняла на него глаза.

- Почему?

- Не знаю. Наверное, я не в настроении. Но ты не волнуйся. Я тебе все равно заплачу.

Девушка посмотрела на него с некоторой тревогой.

- Милый, может, ты не по этой части? Аристон улыбнулся, нисколько не смутившись.

- Вовсе нет, - сказал он.

- Тогда докажи!

- Если б я не интересовался женщинами, то не пришел бы к тебе. А будь я не уверен в своей мужественности, то тогда бы наверняка старался доказать и тебе и себе... Но я не страдаю ни тем, ни другим. А значит, нет нужды и доказывать. Мне просто скучно, Феорис. И немножко грустно. Ты не можешь мне дать то, что я ищу...

Она произнесла короткое, очень выразительное аттическое ругательство.

Он усмехнулся.

- Извини. Я не хотел тебя обидеть. Ты красивая девушка, Феорис. Клянусь Афродитой! Просто...

- Что просто, калон?

- Я не думаю, что мне нужна красота...

- Тогда что же тебе нужно, во имя черного Аида? - воскликнула Феорис. Аристон улыбнулся.

- Можешь назвать это любовью, - сказал он. - Мне нужно то, что не выставляется на продажу. Любовь нельзя купить или подделать. Она бесценна... если ее удается найти. Да, если когда-нибудь удается.

Девушка продолжала смотреть на него испытующим взором.

- Милый, ты что, хочешь сказать, тебя никто никогда не любил?

Он покачал головой:

- Любили. Однажды.

- А что с ней стряслось?

- Она умерла. Хотя нет... Ее убили.

- Из-за... тебя?

- Из-за меня.

- Расскажи мне.

- Нет, - отрезал Аристон.

- О! - прошептала Феорис. - И с тех пор ты все время ищешь...

- Нет. С тех пор я никого и ничего не ищу. Кроме разве что паромщика и Черной Реки. Я спускался к ней однажды... туда, в Тартар. Но за мной пришел мой отец и привел обратно. Я помню, как она стояла на коленях между Аидом и Персефоной и плакала, простирая ко мне руки. Но во мне слишком много жизненной силы. Я не смог умереть. Хотел, но не смог.

- Милый, тебе никогда не говорили, что ты немножко сумасшедший?

Аристон ласково улыбнулся:

- Только немножко, Феорис?

- Да нет. Ты безумнее самых безумных мечтателей. Но это безумие какое-то... милое. Мне нравится. И ты мне нравишься. Сделай мне одолжение, калон...

- Какое? - спросил Аристон.

- Ложись со мной. Я буду любить тебя так, словно только что познала любовь. Словно мы ее с тобой сами выдумали. Как... как твоя невеста. Робко, застенчиво, нежно и... ласково.

- Нет, - сказал Аристон. - Мне очень жаль.

- Тебе очень жаль?! Скажи, калон, сколько ты мне заплатишь за то, что НЕ сделаешь этого?

- Сколько хочешь. Пятьдесят драхм. Мину. Две.

- Две мины! Хорошо. Покажи.

Аристон вынул из кошелька две тяжелые серебряные монеты. В каждой было сто драхм. Он протянул деньги девушке.

Но Феорис неожиданно помотала головой:

- Нет! Оставь их себе! Засунь их себе в задницу! Хотя нет... ты... соверши на них жертвоприношение... в память о ней. На высоком алтаре перед Парфеноном. Чтобы боги сжалились над ее тенью и душой. Сделай это от моего имени. Хорошо, калон?

Аристон вдруг увидел, что она плачет.

- Феорис! - позвал он.

- Теперь ты можешь говорить, что нас было двое... Тех, кто тебя любил. Потому что я тоже люблю. Это ужасно. Наверно, я умру. Когда занимаешься таким ремеслом, не можешь себе позволить влюбляться. Но я... я влюбилась! Это танталовы муки, сизифов труд... Вот на что это похоже. Скажи... она была... девственницей, да?

- Да, - кивнул Аристон. - Она была посвящена Артемиде.

- Уходи! - воскликнула Феорис. - Отправляйся домой, калон!

- Но, Феорис...

- Этот здоровый бык сам найдет обратную дорогу. А я не вынесу... Не могу я смотреть на тебя и умирать от желания. Но что я в состоянии тебе предложить? Себя, такую потасканную, грязную? Афродита свидетельница, у меня была целая сотня мужчин. Нет, даже больше. Но сейчас я... я хочу...

- Что, Феорис?

- Хочу снова стать чистой. Невинной. Стать твоей. Твоей первой девушкой. А ты чтобы стал моим первым мужчиной. И последним. Навеки. Поэтому убирайся отсюда, калон! Иди! И больше не возвращайся!

- Феорис... - начал Аристон.

Но тут они услышали крики Таргелии. Аристон с Феорис переглянулись и одновременно повернули головы к двери. В комнату ворвалась Таргелия. Она была голая и везде: на ее плечах, груди, животе и бедрах - виднелись кровоточащие раны. На горле и плече были следы от укусов. Один глаз у нее распух и покраснел.

- Спасите меня! - кричала она. - Он... он сошел с ума!

Аристон схватил ее за руку и спрятал у себя за спиной как раз в тот момент, когда в дверь ворвался Орхомен с ножом. Он скалился от неистовой, демонической радости. Глаза его дико сверкали. Могучее тело сотрясалось от беззвучного смеха.

- Где она? - проревел он. - Дай мне до нее добраться, мальчишка! Я разрежу ее на мелкие кусочки и съем сырой. Это самая вкусная козочка, которую я...

Аристон не колебался ни секунды. Он взмахнул рукой и ударил Орхомена по лицу. В маленькой комнате пощечина прозвучала очень громко.

Орхомен затряс головой, словно бык, готовый ринуться в бой. Но потом его глаза прояснели. Он посмотрел на Аристона, на девушек, на нож в своей руке... Орхомен разжал сильные пальцы и выронил нож.

- Я выпил слишком много вина, - пробормотал он. - Хотя нет... Дело не в этом. Я пытался убежать с приисков. Они... они били меня по голове палицей. И с тех пор...

- Нет, это тоже ни при чем, - сказал Аристон.

- Наверно. Наверно, виновата жара. Вредные испарения. Темнота. Сильная боль. А может, дело во мне. Что-то во мне надломилось. Я... я убил там мальчика. Сначала обладал им, а потом убил. Сам не знаю почему. Тала больше нет. Ты убил его, ты, смазливый ублюдок-отцеубийца! Никто не может мне объяснить...

- Что? - спросил Аристон.

- Объяснить про зло, - сказал Орхомен.

- Пойдем, Орхомен, - вздохнул Аристон. - Пойдем домой. Тебе надо прилечь, отдохнуть.

- Нет, - заплетающимся языком возразил Орхомен. - Я должен извиниться. Извиниться перед этой маленькой дриадой. Перед этой лесной нимфой. Я ее обидел. Жестоко обидел. Мне очень жаль. И я хочу ей это доказать. Таргелия!

- Да... да, Орхомен? - пролепетала девушка.

- Выходи! Встань гордо, как царица! Вот так! Орхомен упал на колени и поцеловал ей ноги. Потом поднял правую ногу Таргелии и поставил на свою могучую,

мускулистую шею. Повернув большую голову, он взглянул округлившимися глазами на ее обнаженное тело.

- Теперь я твой раб.

- О, вставай, вставай, дурень! - поморщился Аристон. Но Таргелия смотрела на высокого спартанца не отрываясь. Смотрела с трепетом и гордостью. И с какой-то...

нежностью.

- Оставь его, мой господин, - прошептала она. - Он

больше не обидит меня. Правда... любимый?

- Могилой своего учителя Тала клянусь, что никогда не обижу тебя! воскликнул Орхомен.

Феорис вопросительно поглядела на Аристона.

- Он не обидит ее, - подтвердил Аристон. - Он скорее умрет, чем нарушит эту клятву.

Через два месяца после тех событий Орхомен женился на Таргелии. Он смог это сделать, потому что она, как и он, была из метеков - чужеземкой, жившей в Афинах.

Расположившись подле приемного отца за свадебным столом, где налегали не на еду, а на вино, а затем выходили танцевать. Аристон захлебывался от бессильной ярости. Сперва он просто удивился, что Тимосфен принял приглашение, но потом, когда понял, почему отец это сделал - исключительно ради него, Аристона, ибо Орхомен был его лучшм другом, - ему стало не по себе. Ведь пир устраивался в доме Алкивиада, из-за которого и погиб Фебалид. Тимосфен наверняка не знал подробностей той чудовищной истории. Он, должно быть, полагал, что его сын сам вызвался править колесницей Алкивиада на состязании, завершившемся для него столь трагично. То, что Фебалид правил колесницей, было далеко не редкостью. Молодые афинские аристократы очень часто правили во время празднеств либо своими колесницами, либо колесницами друзей. Иногда кто-нибудь из них даже оказывался победителем, но это

случалось лишь иногда.

Однако сейчас Аристон гневался по другому поводу. Он глядел на Орхомена, сидевшего возле невесты. Лицо друга выражало смущение.

- Еще бы! - пробормотал Аристон. - Пойти на такое! Во имя черного Аида, как он умудрился познакомиться с Алкивиадом, этим двуличным мерзавцем?

Тимосфен наклонился к приемному сыну. На его благородном, гордом лице была написана тревога.

- Что тебя гнетет, сын? - спросил он.

- Ничего, отец, - покачал головой Аристон. Но Алкивиад заметил, что они склонились друг к другу, и, словно танцор, легко вскочил на ноги. Он подошел к Аристону и Тимосфену и встал перед ними, покачиваясь. Его красивое, но уже потрепанное лицо осветилось лукавой улыбкой.

- Правда, моя маленькая сестренка очаровательна? - спросил он, сюсюкая. (Алкивиад всегда сюсюкал.)

- Очень, - сухо отозвался Аристон.

- Ты понимаешь, в чем дело, не так ли, благородный Тимосфен? продолжал Алкивиад. - Моя двоюродная сестренка Таргелия - сирота, она из той моей родни, что живет на Лесбосе. Вот я и подумал, что как родственник должен устроить этот пир, дабы все могли оценить ее знатность и чистоту.

- Это, конечно, благородно с твоей стороны, - сдержанно произнес Тимосфен. Он не любил Алкивиада. Хотя Тимосфен не знал, насколько велика его ответственность за смерть Фебалида, ему все равно тяжело было видеть человека, который имел отношение к разразившемуся несчастью. Но даже если закрыть на это глаза, он и без того много слышал об извращенности Алкивиада, о его пороках и грехах. Человек, приходившийся племянником бессмертному законодателю Периклу, мог бы себя вести и поприличней. Из уважения к заслугам дяди, во имя чести семьи. С другой стороны, несколько старомодному Тимосфену казалось, что мужчина, наплодивший столько внебрачных детей, сколько Алкивиад, мог бы оставить в покое мальчиков.

- Ну, с твоим благородством мне не сравниться! - торжественно произнес Алкивиад. - Ибо если я заменил бедной Таргелии отца, которого она потеряла в раннем детстве, то ты...

- Я позволяю Орхомену ввести ее в мой дом. Но это

лишь красивый жест. Можно назвать это выгодной сделкой. Он служит у меня меньше месяца, но принес больше выгоды, чем любой другой управляющий. Да и невеста его очень милая,да?

- О, да! Безусловно! - подхватил Алкивиад. - Она сегодня же вечером вывесит из окна свою ночную сорочку, ей нечего бояться или стыдиться.

- Алкивиад, пожалуйста! - не выдержал Аристон.

- Прости меня, прекрасный Аристон! Клянусь Эросом, ялюблю тебя! Я не хотел тебя смущать- Ведь общеизвестно...

- ...что у нас есть варварский обычай вывешивать из окна окровавленную сорочку невесты в доказательство ее девственности. Ладно! Но зачем говорить об этом заранее?

- Как ты деликатен, калон! - усмехнулся Алкивиад. - О боги! Наверно, отчасти поэтому ты так обворожителен! Хочешь еще вина? Кусок свадебного пирога?

- Ничего я не хочу, спасибо, - сказал Аристон.

- Ну, хорошо, тогда я вас оставлю, тем более что мое общество тебе, должно быть, не по душе...

- Оставляй, - сказал Аристон.

- Сын, - обратился Тимосфен к Аристону, когда Алкивиад отошел от них, я знаю, что он чудовищно непристоен, но разве обязательно быть с ним таким грубым?

- Обязательно, отец, - сказал Аристон. - Он все время пристает ко мне, просит, чтобы я ему отдался. А ведь он женат, и у него есть ребенок! Алкивиад хвастается, что спит с Сократом, хотя это грязная ложь! Сократ не занимается любовью с мужчинами. Он отрубил хвост своей собаке только потому, что люди восхищались ее удивительной красотой. Он предпочитает, чтобы его ругали за жестокость, лишь бы не забывали о нем. Жена бросила его...

- А он вынес ее из зала суда на руках, и она до сих пор с ним мучается... Все это я знаю. Не пересказывай мне сплетен, сын. Не мужское это занятие. Однако я все равно не понимаю, почему ты так разгневан.

- Отец, - осторожно произнес Аристон, - если я тебе расскажу, ты не испортишь свадьбу?

- Конечно, нет! - удивился Тимосфен.

- Тогда я скажу. Это все ложь! Она не сестра Алкивиада.

Она обыкновенная шлюха. Все женщины, собравшиеся тут и изображающие родственниц и подруг, либо порны, либо алевтриды, либо малоизвестные гетеры. Он не осмелился пригласить более знаменитых вроде Парфенопы, боясь...

Аристон вдруг осекся, услышав, что Тимосфен спокойно прищелкивает языком.

- Хорошая шутка! - сказал приемный отец. - Очень неплохой замысел! А я тупоголовый болван, так? Свадебная процессия, составленная из флейтисток и факелыциц, препровождает бедную маленькую шлюшку из публичного дома в мой! Благородный Тимосфен оказывает почести проститутке! Ха! Чтобы такое выдумать, нужны мозги, сынок. Изобретательно! Скажи, а Орхомен знает? Ну, что она продажная девка?

- Да, отец. - кивнул Аристон, - Он... он искренне ее любит. Он думает, что его любовь возродит ее, и...

- Тогда ладно. Я вытерплю все это, - сказал Тимосфен. - Хотя жаль, что он так поспешил. Даже среди метеков встречаются прекрасные, целомудренные девушки.

- Ты мне подыщешь такую, когда пора будет жениться? - попросил Аристон. - Ты ведь знаешь, я тоже не могу жениться на гражданке Афин.

- Какой идиотский закон! - возмущенно буркнул Тимосфен. - Глупее Перикл ничего не мог придумать! Он на своей шкуре в этом убедился, когда встретил Аспазию. Развелся с женой и стал жить с этой крашеной светловолосой чужеземкой, несмотря на то что...

- Отец, - сказал Аристон, - не ты ли говорил, что сплетни - не мужское занятие?

- Верно. Но меня беспокоит эта история. Я всеми способами пытался добиться для тебя афинского гражданства.

- Но на войну меня не отпустил, - сказал Аристон.

- Я бы отпустил, если б из этого вышел толк. Но с тех пор как многие метеки разбогатели и стали влиятельными людьми, они возбуждают зависть! Даже если ты голыми руками захватишь в плен спартанца, Собрание Пятисот не пожалует тебе гражданства. И потом, риск слишком велик. Ты лакедемонянин. Если попадешь в плен, тебя объявят предателем и замучают до смерти. Так что забудь о воинских

подвигах!.. Но этот закон для меня как заноза. Я не хочу, чтобы в жилах моих внуков текла кровь какой-нибудь сирийской потаскухи!

-Ну, а египтянка тебя устроит, отец? - нарочито серьезно произнес Аристон. - Мне очень нравится их смуглая кожа. Или, скажем, эфиопка? Они такие черненькие и блестящие, как племенные кобылки... А может, лучше найти скифскую девушку? У них очень милые раскосые глазки...

- О, не болтай ерунды, мой мальчик! В любом полисе Эллады ты найдешь среди метеков и эллинских девушек. Только... что мы будем знать об их родителях?

- А что ты знаешь о моих, отец? - спросил Аристон.

- Вполне достаточно. Скажи... у тебя есть любовница среди этого сброда? Вон та маленькая резвушка просто пожирает тебя глазами...

- Да, я ее знаю, - спокойно отозвался Аристон. - Ее зовут Феорис. Но мы с ней не любовники. Я совершил ошибку: отверг ее. И с тех пор она вбила себе в голову, что влюблена в меня. Два раза в неделю она приходит к Пар-фенопе и берет у нее уроки. Хочет стать культурной. Она думает, я ее отверг, потому что она невежественна.

- А это действительно так? - спросил Тимосфен.

- Нет. Она просто не интересует меня, вот и все. Никто из них меня не интересует, даже Парфенопа. Странно... Я до сих пор ищу девушку, которую потерял... Хочу, чтобы она была похожа на Фрину. Но наверно, все попусту...

- Конечно. Я усыновил тебя, потому что ты был похож на Фебалида. Но оказалось, что вы совершенно разные. Вы ни в чем не схожи, хвала Зевсу! А... вон тот юноша... Кто он?

- Не знаю. Я его никогда раньше не видел.

- Он на тебя так смотрит! Сразу напрашивается мысль, что...

- Посмотрит и перестанет, - нахмурился Аристон. - Ты же знаешь, как я отношусь к подобным вещам.

- Странно, что здесь нет твоего любимого Сократа, - заметил Тимосфен.

- Ничего странного. Он далеко... на войне, отец. Я молю Зевса, чтобы он сохранил Сократу жизнь!

- Хм! Представляю, какой солдат из этого болтуна! Аристон горячо принялся доказывать своему приемному отцу:

- Он прекрасный солдат! Просто превосходный! Неужели ты не знаешь, отец! В Потиаде, на пятьдесят восьмом году после битвы при Марафоне, он спас Алкивиаду жизнь и отобрал у спартанцев Алкивиадов щит. Спроси Алкивиада, если ты мне не веришь! Всю ночь Сократ один сражался с целым полчищем врагов! Он получил награду за храбрость, но отдал ее Алкивиаду, побуждая нашего свинью-хозяина к добродетели.

- Да, это ему, конечно, очень помогло! Впрочем... говорят, они любовники.

- Это ложь! Сплетни! Сократ не спит с мужчинами! А месяц назад в Делиуме он спас жизнь другому человеку, Ксенофону... тот упал с лошади. А ты прекрасно знаешь, какой Ксенофон герой. Спроси его, когда он вернется. Сократ был последним афинянином, покинувшим поле боя, а когда ему начали петь дифирамбы, он свел все к шутке и сказал, что лакедемоняне окаменели от ужаса при виде его уродства.

- Ну ладно. Я знаю, как ты предан своему наставнику Может, он и не такой уж злостный атеист, каким его представляют. Я сам видел, как он приносил жертвы богам. И все же...

Тимосфен осекся, увидев перед собой Феорис. Она была очаровательна. Особенно потому, что ее лицо было почти не нарумянено.

- Аристон... - выдохнула она.

- Это мой отец, Феорис. Не позорь меня перед ним, - оборвал ее Аристон.

Свадебная процессия быстро продвигалась к дому Тимо-сфена, оглашая ночь громкими криками. Внезапно Аристон почувствовал, что кто-то трогает его за руку

- Я же сказал тебе, Фео...

Но это была не Феорис, а красивый мальчик, тот самый, что пожирал Аристона глазами в доме Алкивиада.

- Я Данай, сын Пандора, мне хотелось бы подружиться с тобой. Боюсь, я влюбился в тебя. Аристон, - сказал он.

Аристон хотел было ответить ему резко, жестко, жестоко, но почему-то не смог. Данай был слишком открыт, невинен... В нем чувствовалась искренность, аристократизм, благородство.

Аристон положил ему руку на плечо.

- Моим другом ты стать можешь, - с расстановкой произнес он, - но любовником - никогда.

- Почему? - вскинул на него глаза Данай.

- Приходи ко мне завтра в полдень, и я тебе объясню, - сказал Аристон.

Наутро, проснувшись, Аристон отправился в палестру, где он занимался самыми трудными видами единоборства и даже поднимал большие камни, пытаясь обезобразить свое тело шарами мускулов, чтобы оно казалось утонченным афинянам уродливым и смешным, ибо благородный человек не должен был иметь грубые мускулы, точно какой-нибудь раб. Выйдя из дома. Аристон увидел, что в окне на верхнем этаже что-то трепещется. Он остановился и пригляделся,

Это оказалась ночная сорочка Таргелии, густо замазанная кровью. Алкивиад предусмотрительно снабдил счастливую чету живым цыпленком, из которого Орхомен и выжал убедительное доказательство девственности своей невесты.

"Что в нашей жизни не фарс!" - подумал Аристон и поспешил прочь.

Глава XIII

Аристон почувствовал, как сильная, дLинная рука, втиравшая ему масло между лопатками, вдруг остановилась, замерла. Аристон нахмурился. Неужели Данай все-таки не избавился от своих замашек? Неужто нельзя попросить нового друга помочь натереться маслом, не боясь при этом, что...

Аристон повернул голову и посмотрел на Даная. Но юноша глядел вовсе не на обнаженное тело Аристона. Его взгляд устремился в противоположный конец палестры. Аристон увидел там Феорис. Даже издалека было заметно, что ее глаза полны желания. Аристону не понравился ее взгляд. Он сразу вспомнил, что на нем нет одежды. Ей не следует так смотреть на него при людях. Стыдно столь откровенно демонстрировать вожделение.

Затем Аристон обратил внимание на то, что в глазах Даная, устремленных на Феорис, застыло какое-то странное выражение. Аристон не понимал, какое именно... вернее, понял, но не сразу. Это была не просто похоть. Нет, во взгляде Даная сквозило смятение, стыд.;. Тут Аристон наконец-таки понял. Его неожиданно осенило.

- Ты хочешь мне что-то рассказать. Дан? - спросил он.

- Аристон, я... Пусть Харон утопит мою подлую душу в Черной Реке... я...

- Что, ты?

- Я... я обманул тебя... С ней! - признался Данай.

Аристон запрокинул голову и рассмеялся. Заслышав этот звонкий, веселый смех, соперник Аристона, лежавший на другом столе, где его тоже натирали маслом, приподнялся и удивленно уставился на юношу. Аристон очень любил своего противника. Особенно ему нравилось, что Автолик, сын Ликона, несмотря на свою необычайную красоту, вполне сравнимую с красотой самого Аристона, вовсе не был женоподобным.

Автолик отворотился от наставника, знаменитого борца, которого, по случайному совпадению, тоже звали Аристоном (так что когда он порой соизволял показать нашему Аристону пару приемов, местные остряки приходили в восторг и начинали кричать: "Глядите! Аристон ломает ноги Аристону!", и посмотрел в противоположный конец палестры.

Потом насмешливо усмехнулся.

- Слушай, Аристон, пусть крошка Феорис будет призом, который получит победитель, - предложил он.

- Не могу. Она не принадлежит мне... и никогда не принадлежала, покачал головой Аристон. - Тебе в таком случае надо сразиться с Даном.

- Дан не силен в драке, - зевнул Автолик. - Лучше пускай приведет сюда своего брата Брима. Или Халкодона. Аристон, ты когда-нибудь боролся с Халкодоном? Он обожает, когда его бьют. Всякий раз визжит: "О дорогой, еще, еще!"

Аристон перевел взгляд на Даная.

- Ты был прав, - грустно кивнул Данай, - нет ничего хуже. Я, наверно, не понимал этого, потому что у меня и отец такой, и братХалкодон. ХвалаЗевсу, хоть Брим другой. Но он все равно грязная свинья... Так вот. Аристон, я хотел сказать насчет Феорис...

- Забудь об этом. Ты же знаешь, она мне безразлична. Дан, во имя Геракла, натри меня скорее маслом!

Когда Данай закончил притирания, а второй Аристон

230

натер оливковым маслом Автолика, два юных атлета направились к яме с теплым песком, улеглись в нее и начали кататься с боку на бок. После этого они еще посыпали друг друга песочком, потому что маслом борцы натирались лишь для гибкости мышц, а не для того, чтобы кожа была скользкой (хотя, конечно, избежать этого не удавалось). Среди борцов считалось почетной обязанностью посыпать друг друга песком после притираний. Вдобавок это давало возможность, не нарушая приличий, пощупать мускулы противника.

Направляясь вместе с Автоликом на площадку для борьбы, Аристон увидел, что в палестру пришли еще два зрителя.

- О, Аид! - с чувством произнес он. Автолик усмехнулся:

- Ты что, тоже знаешь Крития?

- Нет, - покачал головой Аристон. - Я выругался, потому что увидел Алкивиада. Значит, второй - это Кри-тий? А кто он такой?

- Дядя Хармида. Мы его прозвали Старикашка Шаловливые Ручонки. Он ко всем пристает, фу! Отвратительное создание. Знаешь, что с ним сделал Алкивиад?

- Наверно, склонил к сожительству, - сухо сказал Аристон.

- Нет. Алкивиад в этом смысле нормальный. Он просто притворяется извращенцем... одна мудрая Афина знает почему. Он так разыграл Крития умора! Пообещал ему свидание со мной и подстроил все так, чтобы Критий вошел в комнату, не зажигая света. А там его поджидала в кровати гетера Лаис... в чем мать родила! Знаешь, что случилось с Шаловливыми Ручонками, когда он на ощупь определил, что рядом женщина?

- Что? - спросил Аристон.

- Его вывернуло наизнанку! - расхохотался Автолик.

- Он что, законченный, да? - с некоторым удивлением поинтересовался Аристон.

- Хуже! Другого такого на свете не сыскать! Ну что, ты готов?

Первое очко получил Автолик, второе - Аристон. Автолик был гораздо искусней, но Аристон вдруг почувство

вал, что не отстает от противника. Никто из них не старался причинить другому боль. Вернее, изо всех сил старались НЕ причинить боли. Борьба панкратеон, если ею заниматься серьезно, была смертельно опасной. В отличие от обычной борьбы, здесь разрешалось пускать в ход кулаки, ноги, бить ребром ладони. По крайней мере, дюжина ударов, достигнув цели, вызывала мгновенную смерть. Все присутствующие в палестре видели однажды трагическую картину: раб из дома Хармида, сына Глаукона, внезапно обезумел и начал бросаться на всех подряд с большим ножом. Тогда испытанный боец, наставник Аристон, много лет прослуживший в палестре, набросился сзади на бедного сумасшедшего и убил его голыми руками.

Так что борцы не случайно соблюдали осторожность. Малейшая ошибка могла обернуться для противника тяжелым увечьем или даже смертью. Наставник Аристон озабоченно следил за Автоликом и юным Аристоном. Из всех зрителей он один по-настоящему осознавал, насколько опасен панкратеон.

Другим же это до странности напоминало дионисийские пляски, неистовые и в то же время поразительно изящные. То Автолик замахивался, намереваясь нанести Аристону сокрушительный удар, но Аристон успевал поймать его руку и отвести ее в сторону. То Аристон целился Автолику ногой в живот - отчего у сына Ликона могли вывалиться наружу кишки, - но Автолик отклонялся в сторону, хватал Аристона за лодыжку и, высоко вздернув ногу противника, бесцеремонно валил его на спину. Всякий раз, когда Аристон получал очко - а это случалось трижды, - Критий издавал восторженные восклицания и хлопал в ладоши. Алкивиад тоже изъявлял радость, но сдержанней.

А потом случилась беда: Аристон не успел вовремя отшатнуться, и железный кулак Автолика рассек ему переносицу. Рана была несерьезной, но кровоточила страшно. Аристон отпрыгнул в сторону и помотал головой, чтобы вернуть ясность мысли. И в этот момент Феорис заметила на его лице кровь.

Она пронзительно, жутко вскрикнула. Аристон слегка повернулся на этот крик, и второй сокрушительный удар Автолика, от которого Аристон, как всегда, успел бы увер

нуться, нагнувшись или же загородившись рукой, обрушился на его незащищенную челюсть. Ноги Аристона подкосились, и он без чувств рухнул на землю.

Феорис мгновенно оказалась подле него. От ужаса и отчаяния на ее ногах словно появились крылатые сандалии Гермеса. Она бросилась на колени, схватила безвольную руку юноши и начала покрывать его грязное, потное, окровавленное, намазанное маслом лицо влажными поцелуями, которые заглушали безумные вопли, вырывавшиеся из ее рта.

Критий стоял в каком-нибудь шаге от нее и прекрасно видел эту душераздирающую сцену. С его губ, змеясь, поползли шипящие слова:

- Отпусти его, шлюха! Ты его задушишь... Или отравишь своими мерзкими поцелуями!

Данай потрясеный уставился на Крития. В отличие от Аристона, он его хорошо знал, поскольку Критий принадлежал к тому же кругу, что и отец Даная Пандор, и брат Халкодон. Данай всегда восхищался Критием как великолепным поэтом, драматургом, образованнейшим человеком и непреклонным, решительным политиком. Но теперь он увидел лишь безобразную, извращенную страсть, стал свидетелем горькой, бездонной ненависти, которую Критий питал ко всем женщинам без изъятия. Даже к нежной бедняжке Феорис, в которую он, Данай, был влюблен.

Данай подскочил к Критию и оттеснил его плечом. Данай, Алкивиад и другой Аристон отнесли юношу в гимнасий. Автолик шагал сзади, он был бел как полотно, дрожал, по его грязному лицу текли слезы.

- Я убил его! - рыдал он. - Я вскрою себе вены. Клянусь Герой!

- Ты не виноват, прекрасный юноша, - сказал Критий. - Это все мерзкая потаскушка, она...

Данай в упор поглядел на Крития.

- Если ты скажешь это еще раз, я тебя убью, - предупредил он. Придя в себя, Аристон увидел пять лиц, тревожно склонившихся над ним. Феорис в гимнасий, естественно, не допустили. Тезка Аристона массировал ему шею своими могучими, большими руками. У Аристона зверски

болела голова, но под искусными пальцами панкратиста боль постепенно стихала. Юноша улыбнулся друзьям.

- Мне уже хорошо, - сказал он.

- О Зевс! Как ты меня напугал. Аристон! - воскликнул Автолик. - Я так ругал себя за то, что натворил!

- За то, что стукнул меня по башке?- усмехнулся Аристон. - Удивительно, как ты руку не сломал. Дан, будь добр, соскреби с меня масло, ладно?

Остальные вышли обратно в палестру, дожидаясь, пока Данай и наставник Аристон соскребут с кожи юношей грязное масло и песок, а затем намажут их другим, более благовонным составом. К тому времени как все процедуры были закончены, Аристон уже почти оправился, если не считать опухшей челюсти и ноющей боли в голове. Они с Автоликом оделись, то есть нацепили хитоны и подпоясались шнурками. Когда они вернулись на площадку, встревоженный Автолик все время держал Аристона за руку.

- Со мной ничего страшного, Автолик. Честное слово! - сказал Аристон. Отпусти меня. Я сегодня обедаю с Даном, а потом меня ждет куча дел. Пообедаешь с нами?

- Не могу, - отказался юный борец. - Мне сегодня нужно разделить трапезу с Клейнием, двоюродным братом Алкивиада. Он ужасно назойливый, но хотя бы руки не распускает. Да, сейчас ты уже выглядишь нормально. Спасибо Зевсу, у тебя башка твердая, как мрамор. Возрадуйтесь, Аристон и Дан! Позабавьтесь за меня с Феорис, не знаю уж, кому из вас она сегодня достанется. Когда же она вам надоест, дайте мне знать.

- Болван! - чуть не зарыдал Данай. - Он не знает, он

не в состоянии понять...

Аристон удивленно поглядел на него.

- Ты влюблен в Феорис?

- Да, - беспомощно сказал Данай. - Не было печали...

- Я поговорю с ней, - пообещал Аристон. - Я ей

расскажу...

Но договорить он не успел, потому что Алкивиад и Кри

тий преградили ему путь.

- Отобедаешь со мной, прекрасный Аристон? - спро

сил Критий. - Я закажу диапрское вино, чтобы исцелить твою головную боль.

- Благодарю тебя, нет, - сказал Аристон.

- Почему? - поднял брови Критий.

- Я связан другим обещанием, - ответил Аристон.

- Ты обещал этой потаскушке? - Критий кивнул на бедную Феорис, которая стояла чуть в стороне и пожирала глазами Аристона.

- Возможно, - холодно проронил Аристон.

- Не могу этого понять! - воскликнул Критий. - Женщины! Как вы, юноши, только выносите этот запах испорченного козьего сыра и протухших сардин?

- Да, тебе этого не понять, правда? - усмехнулся Аристон. - Ты никогда не поймешь, да сжалятся над тобой великие боги!

- Лучше ты надо мной сжалься, прекрасный Аристон, - вкрадчиво признес Критий. - Поужинай со мной как-нибудь наедине...

Он вытянул руку и томно положил ее на плечо Аристона.

И зря. Ведь Аристон полгода вынужден был, задыхаясь от отвращения, терпеть прикосновения таких мерзавцев. Слепая, безрассудная ярость помрачила его взор. Он поймал руку Крития и вывернул ее в запястье. А затем перевернул Крития в воздухе и отбросил в сторону. Критий молча поднялся на ноги и, заметно прихрамывая, удалился.

Алкивиад впервые за все это время нарушил молчание.

- Не следовало тебе так поступать, Аристон, - сказал он.

- Почему? - возмутился Аристон.

- Потому что Критий никогда не забывает обид и оскорблений, - сказал Алкивиад.

- Ну и что? - передернул плечом Аристон.

- Ты его недооцениваешь, - добавил племянник Пе-рикла. - Так же как и меня.

Алкивиад поглядел вокруг, его темные глаза помрачнели.

Когда-нибудь я буду править этим полисом, - заявил

он.

- Станешь стратегом-автократором? Как твой дядя Пе

рикл? - спросил Аристон.

- Если афиняне будут понимать, в чем их благо, тогда я буду править как автократор. Если же нет, то как тиран! - молвил Алкивиад и, повернувшись на пятках, вышел из

палестры.

Аристон поглядел вслед богатому и знатному юноше.

- А ведь он действительно так думает! - пробормотал Аристон. Странно... Я впервые видел его серьезным.

- Алкивиад - многогранный человек, - медленно произнес Данай. - Вполне вероятно, что он нарочно кривляется, прикидываясь женоподобным щеголем, жеманным болваном. Он сделает то, что обещал. А ты его действительно недооценивал. И я тоже, и все мы.

- Аристон... - внезапно прошептала Феорис.

- Да, Фео? - беззлобно спросил Аристон.

- Если... если б он убил тебя, я была бы виновата. - От страха Феорис даже охрипла. - Я отвлекла твое внимание, и ты...

- Забудь об этом, Фео, - сказал Аристон.

- Можно мне немножко пройтись с тобой рядом?

спросила Феорис.

- Пройдись с Даном, - ответил Аристон. - Вы же

теперь возлюбленные.

- Ну нет! - фыркнула Феорис. - Он... просто купил на часок мои услуги. Он получил доступ к моему телу, но не к сердцу или к душе. Почему бы и нет? Таково мое ремесло. Ты должен понимать, насколько это мало значит... Ты ведь сам когда-то завяз в этой трясине! А потом выбрался.

- И ты выберешься, - подбодрил ее Аристон.

- Нет. Никогда. Была одна дверка, да и ту ты захлопнул перед моим носом, - вздохнула Феорис. - Так что я навсегда останусь шлюхой...

- Ты не шлюха! - воскликнул Данай. - Ты...

- Гетера. Не такая дешевая шлюха, которую все топчут ногами. Но это небольшая разница, мой дорогой Данай! Во всяком случае, мне никогда не стать целомудренной, почтенной женщиной. Или ты соизволишь на мне жениться?

- Да! - сказал Данай. - Прямо сейчас. Сию минуту!

- Не будь дураком. Дан! - вмешался Аристон.

- Не надо. Дан, - прошептала Феорис. - Милый, милый Дан, не будь дураком! Никогда не люби безответно, как я. Не женись на публичной девке. Не бери в жены дешевую маленькую шлюшку, которую презирает твой лучший друг! Не женись на паршивой сучке, что ползает на брюхе у его ног и лижет подошвы отталкивающих ее сандалий. О нет! Никогда не делай этого!

- Фео! - с упреком сказал Аристон. - Я ведь не потому...

- А почему же? - воскликнула Феорис.

- Мое сердце истерзано, - промолвил Аристон, - разорвано на куски...

- ...стаей горных волчиц, которые растерзали и твою возлюбленную Фрину! Собаки выгрызли из ее живота кишки, еще ей отрезали ноги и...

- Фео! - выдохнул Аристон. - Во имя Артемиды! Кто сказал тебе это?

- Орхомен. Вернее, он сказал Таргелии... утомившись от побоев, которыми он ее награждает, когда является домой пьяным. Он избивает бедняжку до полусмерти, жжет раскаленной кочергой, режет ножом... Он, конечно, безумен. А кто из нас нормален? Я, например, схожу с ума по тебе. Аристон, скажи... поклянись ее именем... Поклянись Фри-ной, ее могилой, что... что ты не любишь меня не из-за того, какой я стала не по своей воле! Скажи, что, если бы ты мог забыть тот кошмар, ты полюбил бы меня... хоть немножко! Скажи, Аристон! Поклянись, даже если скажешь неправду!

- Мне не нужно лгать. Я люблю тебя, Фео... Насколько я вообще способен любить. И я не презираю и не кляну тебя за то, как ты живешь. По какому праву я, которого тоже принуждали к разврату, буду смотреть сверху вниз на гетеру? Поверь, любовь, на которую я способен, уже принадлежит тебе.

- А что толку? И вообще я тебе не верю. В конце концов... ты же... спишь со старой, вечно молодящейся Пар-фенопой! - надула губы Феорис.

- Потому что я ее не люблю, - мягко сказал Аристон. - И потому что она тоже не придает этому значения.

Нам просто удобно, Фео. А с тобой... с тобой так не получится. Я не могу тобой пользоваться, милая девочка. Для

меня ты слишком реальна.

- Ну хотя бы на этом спасибо, - вздохнула Феорис.

Но ведь ты собираешься жениться на младшей сестренке

Дана, когда она подрастет...

- На Хрисее? - спросил Аристон. - Ты не поверишь,

Феорис, но я ее ни разу не видел, хотя часто бываю у Дана

дома.

- Здесь так принято, - натянуто произнес Данай. - Я

тебе столько раз объяснял! Мы вовсе не хотим тебя обидеть. Незамужняя девушка не может принимать у себя гостей-мужчин. Ей разрешают видеться только с женихом, которого ей подыщет отец. Да и эти встречи проходят под надзором.

- Вот почему столь многие наши девушки выходят на

улицу! - воскликнула Феорис. - Но все равно, даже если ты ее не видел, мой любимый Аристон, благородный Тимос-фен уже имел довольно длинную беседу в бане со старым жеманным развратником, отцом Дана... Кстати, Дан, я давно собиралась тебя спросить: как твоя мать умудрилась зачать детей? Она что, связывала своего мужа? Или наставляла ему рога?

- Фео! - возмутился Аристон.

- Я говорю чистую правду! Рядом с ним Критий выглядит Гераклом. Так что я не собираюсь извиняться перед твоим папашей, Дан. А насчет беседы, то говорят, что свадьба - дело решенное. Ни для кого не секрет, что старый Пандор потратил все свое состояние, до последнего обола, на мальчиков из заведений Гурга и Поликсена. А твой приемный отец, Аристон, ужасно богат, а...

- А Хрисее, - мрачно перебил Аристон, - насколько

я знаю, еще не исполнилось двенадцати лет.

- Значит, остался всего год! Афинских девушек всегда выдают замуж в тринадцать лет... по той простой причине,

что потом их уже не удержишь в девицах...

- До чего ж у тебя злой язык, Феорис! - поморщился Данай. - Не суди обо всех по себе. Что до меня, то я был

бы счастлив породниться с Аристоном. Весь вопрос в том, будет ли он счастлив, женившись на Хрисее...

- А почему нет? - спросил Аристон.

- У нее характер хуже, чем у всех демонов Тартара вместе взятых, печально вздохнул Данай. - И она, мягко говоря, имеет не очень привлекательную внешность. А на самом деле Хрисея - вылитая внучка Гекаты. В нашей семье никто не отличается красотой, но бедняжка Хрисея...

- Ты меня заинтересовал, - сказал Аристон. - Ты никогда не задумывался, чего мне стоила так называемая красота? Если мне суждено жениться, то я возьму в жены такую невесту, которая не передаст моим детям смазливую внешность, из-за нее всякие мерзавцы вечно ходят за мной по пятам. Да и вообще я не понимаю, почему мужчин так волнует, как женщина выглядит. Вполне довольно того, что у нее острый ум и доброе сердце.

- Великая Гера, спаси нас! - прошептала Феорис. - Я знала! Я так и знала! Тебе нужна лишь семья и доброе имя... Так что теперь...

- Теперь ничего, - отрезал Аристон.

- Что значит "ничего"? - простонала Феорис. - На следующий год, в это же время...

- Я буду веселиться на свадьбе малышки Хрисеи, которая выйдет замуж за кого-нибудь другого, - улыбнулся Аристон. - Ты упустила одну важную деталь, Фео.

- Какую?

- Я метек. Богатый, если хочешь знать, но все равно чужак. А тебе известно, что по этому поводу гласит закон?

- О! - выдохнула Феорис. - Ты никогда не сможешь жениться на афинской гражданке! Об этом я не подумала! О великая Гера, благодарю тебя!

- Но ты тоже гражданка! - криво усмехнулся Данай.

- А ему не нужно на мне жениться! - заявила Феорис. - Он может просто забраться ко мне в постель и оставаться там... всю жизнь. Ну конечно, признать наших детишек. Узаконить их. Но кроме этого... Аристон! Ты куда идешь?

- Вон в тот дом. Если хотите, пойдемте со мной. Аристофан не будет возражать.

- Комический поэт? - спросил Данай. - Он что, твой друг?

- В некотором смысле. Вообще-то он друг моего приемного отца. Они оба придерживаются очень консервативных взглядов. Сейчас мне нужна помощь Аристофана. Я собираюсь попросить у него роль в новой комедии. Он хорошо платит, а я потратил бы эти деньги на...

- Ты? - расхохоталась Феорис. - Тебе нужны деньги?! Настолько, что ты решил стать комическим геппокри-том, актером? Во имя Плутона! Я этому не верю! Тебе нужно лишь попросить Тимосфена, и он даст тебе хоть целый талант серебра...

- Нет, на сей раз он мне откажет. Ведь я хочу открыть свою собственную мастерскую. А он решительно возражает. Говорит, что работа не для благородных людей. Владеть чем-то, как владеет он, - пожалуйста. Но самому вести дела? Никогда! А мне надоела праздная жизнь. Все эти наставники, прекрасные лошади, безделье, удовольствия... Там, за высокими стенами, люди погибают! Мне пришлось спокойно глядеть, как уходил на войну Сократ... он рискует головой, а это лучшая голова, которую только знала история! Сократ сражается со спартанскими тупицами, такими же, каким был я сам, пока боги меня не облагодетельствовали, отправив в плен к афинянам. Не могу я болтаться без дела, Данай. А благородный Тимосфен считает, что именно этим я и должен довольствоваться как аристократ. Даже пример Фебалида ничему его не научил. Однако я хочу не просто заслонять своим телом Афины, это может сделать любой гоплит. Зевс свидетель, я стремлюсь к большему:

ковать оружие, которое будет защищать нашу цивилизацию от варваров.

- Цивилизацию? - насмешливо переспросил Данай. - Ты считаешь нас цивилизованными людьми?

- Да. Несмотря на все ваши грехи. Я понял это, когда встретил Еврипида. Вот умный человек! Он такой же проницательный, как Сократ... А какие у него стихи! Я опьянел от них больше, чем от вина. Поверьте...

- Он женоненавистник, - изрекла Феорис.

- А ты, моя радость, - если ты действительно так

считаешь, - просто дуреха. Ладно, идете вы со мной или нет? - оборвал ее Аристон.

Аристофан встретил их ласково. Это был невысокий смуглый человечек с мрачными, застывшими глазами и неулыбчивым лицом. Это всегда изумляло Аристона. Он много раз приезжал на лодке на остров Саламин, где в просторной пещере, обустроенной и обставленной как обыкновенное городское жилище, обитал Еврипид. И великий трагический поэт всегда был исполнен лукавства, а в его разговоре сквозил едкий сарказм, которого не чувствовалось в трагедиях. А этот коротышка, писавший самые забавные пьесы в мире, вечно печалился. По-настоящему!

- У меня есть к тебе просьба, - сказал Аристофан Аристону. - Я только что написал несколько строф для комедии "Облака". Пожалуйста, прочти их гостям. Ты ведь так великолепно декламируешь. У меня и для тебя есть роль. Ученика. Она второстепенная, но в ней есть неплохие строчки. Кстати, кто твои друзья? Данай, сын Пандора? Да, я знаю твоего отца. Однажды я вывел его в одной пьесе, очень колкой... но не отважился ее представить на сцене, побоялся, что Пандор потащит меня в суд... А кто эта юная красавица?

- Феорис, - серьезно ответил Аристон. - Если я когда-нибудь надумаю жениться, она станет моей супругой.

- Я смотрю, мне вовсе не нужно писать для тебя стихи, - пошутил Аристофан. - Ты и так говоришь стихами! Кстати, у меня в гостях Софокл... велиие авторы трагедий время от времени снисходят до нас, шутничков. Ты, дитя мое, - Аристофан лукаво поклонился Феорис, - доставишь ему большое удовольствие. Ему неохота признавать, что он старее Ночи и Хаоса, существовавших еще до Зевса. Пойдемте, пойдемте! О Софокл, взгляни на эту прелестную крошку! Сущий пир для твоих беспутных глаз, не так ли?

Феорис застыла, глядя на великого трагического поэта. Софокл легонько вздохнул.

- Как жаль, что сочинитель непристойных шуток не лжет, - сказал он. Увидев тебя, детка, я готов молить богов, чтобы они скинули мне лет двадцать, не меньше.

- Тебе... тебе не нужно этого делать, мой господин, - прошептала Феорис. - Ты стар, но это неважно. Я никогда не видела такого красивого мужчины! Ты даже красивее

Аристона, хотя, может, он тоже станет таким, когда годы отшлифуют его красоту.

Поглядев на Софокла, на его пышные белоснежные кудри, на белую бороду, водопадом струящуюся на грудь, на высокий лоб и белокожее, изящное, совсем не морщинистое лицо благодушного Зевса, Аристон понял, что маленькая гетера говорила правду. Ни один человек в Афинах не мог сравниться по красоте с Софоклом.

- Спасибо, дитя, - сказал поэт. - Иди, сядь у моих ног. Я обожаю юность... потому что утратил ее. А ты... ты как Антигона...

- Антигона? - переспросила Феорис. - А кто она такая?

- Ну, - сказал Софокл, - она была влюблена. Как и ты, дитя. Ибо

О Эрос-бог, ты в битвах могуч!

О Эрос-бог, ты грозный ловец!

На ланитах у дев ты ночуешь ночь,

Ты над морем паришь, входишь в логи зверей,

И никто из богов не избег тебя,

И никто из людей:

Все, кому ты являлся, - безумны?

не раз сердца справедливые ты

К неправде манил, на погибель влек,

И теперь родных в поединке свел

Но в невесты очах пыл любви сильней!

Вековечный устав утвердил ее власть.

То богини закон,

Всепобедной, святой Афродиты!*

- Неужели... неужели это все относится ко мне? - прошептала Феорис. Все эти прекрасные, ужасные слова?

- Да, дитя, - сказал поэт.

Пер. С. Шервинского и Н. Позднякова.

Конечно, Аристон не мог знать, чем обернется встреча Феорис с Софоклом, но он сразу почувствовал какое-то странное волнение. Оно было так велико, что когда он начал читать издевательские стихи Аристофана - комический поэт безжалостно нападал на бедного беззащитного Сократа, называя его дом "мыслильней", писал, что одни ученики Сократа роют носом землю, исследуя глубины Тартара, а другие в небо поднимают задницы, считая "звезды собственными средствами", - волнение даже заглушило гнев, вызванный жестокостью Аристофана, ибо по-настоящему жесток бывает именно автор комедий, а создатель трагедий в душе всегда добр.

- Видишь? - одобрительно воскликнул Аристофан. - У тебя превосходно получается роль ученика. Ты сыграешь ее, ладно? Я мечтаю об этом с тех пор, как видел тебя в роли Гектора... ну, в "Гекубе" этого старого писаки Еврипида. Твой отец был в тот год хорегом. Старый брюзга только потому тебе и предложил участвовать в постановке. А я сразу понял, какой ты прекрасный актер. Разумеется, ты не нуждаешься в деньгах, но это не суть важно. Деньги все равно пригодятся, потратишь их на таких крошек, как эта, и...

- Ты ошибаешься, мне как раз очень нужны деньги, - возразил Аристон.

Софокл, гладивший черноволосую Феорис по голове - она перестала осветлять свои локоны, когда Аристон заявил, что ненавидит все эти фальшивые уловки, - поднял на юношу глаза.

- Почему, во имя Зевса? - удивился он. Тогда Аристон им все рассказал. Он говорил сперва медленно, но постепенно, по мере того как его мечта облекалась в слова, речь становилась все более торопливой и пылкой. Аристон сказал, что хочет быть достойным великого полиса, который он полюбил, ибо здесь исповедуют необычайную широту мысли и нравов. Настолько, что Аристофан может называть афинских граждан подлецами, а они все равно принимают участие в постановке его комедий. Еврипид бросает вызов самим богам, отрицает их существование, а его слушают с почтением. Софокл же воспевает древние мрачные преступления Эдипова рода, а ему вновь и вновь при

суждают Дионисийский приз. Здесь почитают и любят талант, а не губят, не душат, не замалчивают его, как в Спарте.

- Только, - закончил Аристон, - я не могу объяснить этого моему отцу. Он хочет, чтобы я был блестящим аристократом, не подозревая, что это значит быть праздным, женоподобным щеголем. А раз так, то мне нужно подобраться к нему с другой стороны. Я должен показать ему, на что способен. Боги свидетели, чего только я не перепробовал. Расписывал для вас обоих декорации. Ковылял вокругсцены на высоких котурнах, которые надевают, чтобы актер стал повыше. Нацеплял на себя маску безобразнее, чем лицо Аида, а в рот засовывал медный рупор, чтобы меня слышала даже чернь на задних рядах! Хотя вы вроде бы нанимали меня из-за моей красоты. Да уж, много от нее осталось, когда на голову мне нахлобучили онкос, а лицо закрыли трагической маской!

- Ты все равно хороший актер, мой мальчик, - сказал Софокл.

- Я надеюсь. Мне бы хотелось в чем-нибудь себя проявить. Я даже пытался попробовать силы в механике, придумал новые периакты для Еврипида: это такие треугольники, на каждой стороне нарисована своя картинка, и, поворачивая треугольник, можно трижды менять декорации. Еще я сделал ему новую экклему табличку, на которой пишут о том, что произошло до начала пьесы, или описывают то, что нельзя показать по законам драмы.

- Да, мы не можем показать убийство, инцест или пытки. То есть самую суть жизни, - вставил Софокл. - Продолжай, мой мальчик.

- Эта экклема гораздо легче старой, ее проще выкатывать на сцену... Да, я даже пробовал создать новый тип машины...

- Из которой боги спускаются на веревках, чтобы быстренько уладить все неприятности? - усмехнулся Аристофан. - Афина свидетельница, старый Еврипид обожает этот избитый трюк.

- На самом деле ему это не нужно, - возразил Аристон. - Он великий поэт, такой же великий, как и вы. Но всего, что я делал и делаю, оказалось недостаточно. Мне нужен талант серебра, если не больше. Тогда я смогу обза

вестись небольшой кузницей. А заработать такие деньги никак не получается... ну никак!

И тут Аристофан спокойно и взвешенно высказал вполне логичное предложение:

- Почему бы тебе не одолжить денег у твоего друга Орхомена? Говорят, он теперь богат как Крез. Аристон изумленно поглядел на поэта.

- Надо же... мне это даже в голову не приходило! - воскликнул он. - Я обязательно к нему обращусь! Завтра же! Я заплачу ему, сколько он потребует...

Услышав его голос, Феорис внезапно содрогнулась. Ей послышался какой-то странный звук... словно вдруг зловеще захлопали крылья или завертелось большое, скрипучее колесо.

Крылья Эриний.

Колесо судьбы.

Но никто из присутствующих не знал тогда об этом. Простые смертные никогда не знают.

Глава XIV

Не успел Аристон преодолеть и половины небольшого подъема, ведущего к кварталу оружейников у подножия Агорийского холма, под сенью возвышавшегося над ним храма бога-кузнеца, как встретил Орхомена, который вышел ему навстречу. Что само по себе было странно. Нет, даже более чем странно. При всем желании его бывший соратник никак не мог увидеть его из своей конторы в глубине эргастерии или даже из ее дверей. Дело в том, что его мастерская была отнюдь не первой на этой улице, поэтому спуск к жилым кварталам города, по которому в данный момент поднимался Аристон, заслоняли другие мастерские, расположенные ближе к нему.

Что это, случайное совпадение? Аристон не был склонен в это поверить. Он к этому времени слишком хорошо изучил Орхомена.

- Как ты узнал, что я собираюсь зайти к тебе сегодня? - осведомился он.

Улыбка Орхомена была похожа на волчий оскал.

- О, разве ты не знаешь, что я ясновидящий! - заявил он.

- В таком случае, я Дионис! Я серьезно спрашиваю тебя, Орхомен, как ты узнал?

- Соглядатаи, - спокойно сказал Орхомен. - Я расставляю их на всех дорогах, ведущих к мастерским, чтобы

они предупреждали меня о приближении сборщика налогов. Или старого Орлиного Клюва...

- ...или меня, - подхватил Аристон.

- Вот именно. Чтобы я мог встретить своих хозяев и благодетелей с надлежащей угодливостью и раболепием, как верный и преданный пес. В конце концов, благодаря вам я разбогател, точнее, благодаря тому, что вы не слишком строго следили за мной.

- То есть ты хочешь сказать, что самым наглым образом обкрадываешь нас, - уточнил Аристон.

- Ну разумеется! Моя безупречная честность просто не выдерживает всех тех соблазнов, которым вы подвергаете ее на каждом шагу. Клянусь Эросом, ты просто очарователен! Я говорил тебе, что с каждым днем ты становишься все соблазнительней? Во всяком случае, для такого старого педераста, как я.

- Ради Зевса, Орхомен! Послушай, давай лучше поднимемся в мастерскую и...

- Не стоит. Там слишком шумно. Я-то уже привык, но ты не услышишь и собственных мыслей. Ну так что привело тебя ко мне? Только не говори, что тебя внезапно охватило страстное желание полюбоваться моими мужскими прелестями!

Аристон пристально посмотрел на него. Затем сразу взял быка за рога:

- Мне нужны деньги. Много денег. Целый талант! Нет, даже два таланта.

На невероятно уродливом лице Орхомена вдруг появилось выражение неподдельной тревоги.

- У тебя неприятности, мой мальчик? Влип во что-то такое, что позволило сикофантам подцепить тебя на крючок? Проник к замужней женщине, велев зашить себя в новый матрац? Алкивиад как-то проделал такую штуку. Говорит, что чуть не задохнулся.

- Жаль, что совсем не задохнулся, - заявил Аристон. - А кроме того, ты прекрасно знаешь, я не такой глупец, чтобы рисковать шкурой из-за товара не первой свежести!

- Ну, во всяком случае, речь идет не о мальчике. Даже если бы ты и соблазнил сына какого-нибудь всадника, оскор

бленные чувства его папаши столько не стоили бы. Да к тому же тебе вообще не нравятся мальчики - разве что Данай. Но его-то ты можешь поиметь совершенно бесплатно.

- Орхомен, ради Артемиды!

- Ты хочешь сказать, что у меня одна грязь на уме? Именно она и придает стройность моим мыслям. Ладно, расскажи своему старому дядюшке Орхомену, во что, клянусь черным Аидом, мог ты вляпаться, чтобы выбраться из этого стоило целых два таланта?

- Это не для того, чтобы откуда-то выкарабкиваться. Это скорее для того, чтобы куда-то влезть, - сказал Аристон.

Орхомен удивленно уставился на него.

- Ну давай, рассказывай, - сказал он. И Аристон рассказал.

- Г-м-м-м, - промычал Орхомен. - Итак, ты хочешь открыть собственную эргастерию, ибо тебе надоело жить как персидский царевич, когда разные восхитительные существа, вроде Парфенопы и Феорис, раздвигают ноги по одному твоему жесту, когда все твои капризы беспрекословно выполняются, когда ты проводишь время в благословенной праздности, когда твое прекрасное тело тщательно оберегают от стрел, дротиков, мечей и копий - иными словами, тебе надоело столь жалкое и беспросветное существование, какое ты вынужден влачить, и ты...

- Не думаю, что ты когда-либо всерьез прислушивался к словам Тала, моего отца, не говоря уж о Сократе, - прервал его Аристон. - Иначе ты понял бы, что мое существование в самом деле жалкое. Ибо праздность всегда ничтожна. Вот ты, по крайней мере, делаешь хоть что-то полезное. Ты снабжаешь Афины орудиями войны. Человек должен жить в ладах с самим собой, Орхомен. А я не могу. Не могу так жить. Просто не могу, и все!

- Но послушай. Аристон, сейчас вряд ли подходящее время для того, чтобы открывать оружейную мастерскую. Ведь мирные переговоры идут полным ходом! И я не удивлюсь, если со дня на день...

- Даже если мир будет заключен, он долго не про

держится, - заявил Аристон. - Он не может быть прочным. Для этого нет никаких оснований.

- Вот в этом ты, пожалуй, прав. Эта несчастная война тянется вот уже целых девять лет; и единственное, что в самом деле может положить ей конец, так это захват и уничтожение либо Афин, либо Спарты. Что в любом случае крайне маловероятно. Ну что ж, думаю, тебе не нужно объяснять, что эргастерия - это рукотворное воспроизведение Тартара; ты уже достаточно на них насмотрелся. А эта твоя идея - использовать новый метод обработки металла, изобретенный твоим другом Алкаменом, вовсе недурна. Твоя маленькая мастерская могла бы опробовать этот метод для всей нашей отрасли. Клянусь Аидом, эта идея мне нравится! Так ты говоришь, два таланта? Да, задал ты мне задачу. У меня сейчас долгов куда больше, чем наличных денег, впрочем, как и всегда. Но ничего, я их где-нибудь раздобуду. Дай мне недельки две, а?

- Хорошо. Значит, я зайду через две недели, - сказал Аристон.

- Только не сюда. Приходи ко мне домой, - поспешно сказал Орхомен.

В тот вечер, когда назначенные две недели истекли, Аристон отправился в новый уютный домик Орхомена. Но самого Орхомена он не застал. Дома была одна Таргелия. Даже при виде лампады Аристон отчетливо видел многочисленные кровоподтеки на ее руках, старые шрамы, рубцы от ударов плети, следы от ожогов. Она была на последних месяцах беременности, и ее потухший взор делал ее похожей на затравленное животное. По всей видимости, она даже не узнала Аристона.

- Его нет дома, - устало произнесла она. - Впрочем, как и всегда. Поищи его в доме Крития или Алкивиада. Он должен быть где-то там. Если он, конечно, не в публичном доме или бане. Это его единственное занятие тратить деньги на шлюх или мальчиков. Все думают, что мы богаты, но это не так. А я опять беременна. Двух предыдущих я потеряла. Он напился, избил меня, и я их потеряла.

- Мне очень жаль, - пробормотал Аристон. Эта фраза прозвучала весьма неубедительно, но ничего лучшего он

придумать не смог. "Ну почему, о великая Гера, почему Орхомен так поступал? Потому, что он настрадался в рудниках? Но ведь и другие тоже познали и рабство, и страдания. И Тал. И я, думал Аристон. - И все же..."

Он вышел и, сев на коня, поехал по тихим улицам. Когда он добрался до дома Крития, глазам его предстало странное зрелище: высокий надменный педераст стоял посреди улицы в окружении вооруженных стражников. Вместе с ним были его слуги, нагруженные всевозможным скарбом. Он насмешливо улыбнулся Аристону; при свете факелов его лицо сильнее, чем обычно, напоминало стервятника.

- Ты опоздал, прекрасный Аристон! - сказал он. - Если, конечно, твое сердце наконец-то смягчилось. Я отправляюсь в изгнание - по повелению полиса. Мое имя было начертано на остраконах, глиняных черепках - обрати внимание, как остроумно мы их используем. Тем самым мы как бы говорим человеку, что он столь же бесполезен, как разбитый горшок, не годится даже на то, чтобы в него испражняться, точнее, на него - так мне, во всяком случае, кажется! Другими словами, я подвергся остракизму!

- За что, Критий? - спросил Аристон.

- За мою пьесу. Благочестивые граждане обиделись на меня за то, что я прямо назвал богов всего лишь изобретением умных политиков, пугалами, страх перед которыми заставляет глупцов быть добродетельными. Впрочем, люди всегда обижаются на правду, разве не так? Подойди же ко мне, калон! Слезай со своей лошади и поцелуй меня на прощание. Если ты это сделаешь, я прощу тебя за то, что ты швырнул меня в грязь при нашей предыдущей встрече.

Аристон медленно покачал головой.

- Я не могу этого сделать, Критий, - спокойно произнес он. - Поверь, я лично ничего не имею против тебя, но я просто не могу.

- И почему же? - резко спросил Критий Аристон улыбнулся.

- Ты помнишь, что произошло, когда Алкивиад заманил тебя в объятия гетеры Лаис? - вопросом на вопрос

ответил он.

- Фу! Еще бы! Меня вывернуло наизнанку. Я никогда не выносил женского запаха. Даже когда они чистые - как

была Лаис, - этот вечный рыбный запах их выделений пробивается через все их благовония. Должен признать, что это моя личная особенность. Мое чувство обоняния чрезвычайно обострено от рождения.

- Увы, у меня такой же изъян, - признался Аристон.

- Так в чем же дело? - обрадованно воскликнул Критий.

- Только я не выношу того зловония, что исходит от педерастов, - заявил Аристон. - Если бы я тебя поцеловал, со мной бы произошло то же самое, что и с тобой в случае с Лаис. Короче говоря, меня бы вырвало.

Критий стоял перед ним в факельном свете, окруженный стражей.

- Это уже второе оскорбление, которое ты мне нанес, Аристон, - тихо произнес он. - Запомни это.

- Зачем? - осведомился Аристон, - Какое мне до этого дело?

- Затем, что однажды от моей благосклонности может зависеть твоя жизнь, - сказал Критий.

Не успел еще Аристон постучать в дверь Алкивиада, как уже услыхал шум царившего в нем веселья. Он остановился, вне себя от возмущения, ибо еще и месяца не прошло со дня смерти чистой и благочестивой Гиппареты, жены Алкивиада. "Умершей, конечно же, от разбитого сердца, - думал Аристон, - от нехватки даже самых мизерных знаков внимания, которые необходимы любой женщине".

Затем он с силой ударил огромным бронзовым дверным молотком по специальной пластинке.

Один из домашних рабов открыл ему дверь. При свете лампады его лицо казалось мертвенно-бледным. Он весь дрожал, и Аристон понял, что раб охвачен неподдельным ужасом.

- Как твое имя, мой господин? - заикаясь, выдавил он из себя.

- Аристон, сын Тимосфена, - сказал он. Поклонившись, раб поспешил прочь. И больше не появлялся. Вместо него появился Алкивиад собственной персоной.

- Аристон! - загремел он. - Какая честь для моего убогого жилища! Ведь ты не переступал порог моего дома с тех пор, как Орхомен женился на той бедной маленькой потаскушке. Входи же! Входи! Клянусь Эросом, ты все так же прекрасен! Даже эта жиденькая бороденка тебя не портит!

Аристон застыл на месте, будто громом пораженный. Ибо Алкивиад был одет как женщина. Его лицо было нарумянено, губы подкрашены, веки густо присыпаны голубым порошком из морских раковин. И женское платье на нем было какое-то необычное.

Затем Аристон понял, в чем дело. Это было не простое платье. Это была одежда гиерофанта, священные покровы жрицы ужасных Элевсинских мистерий, этих тайных обрядов, посвященных богиням Деметре и Коре, о которых было запрещено даже упоминать вслух. Аристон не был религиозен, но подобное кощунство потрясло его до глубины души. Он придерживался твердого принципа, что к религиозным верованиям следует относиться с надлежащим уважением вне зависимости от того, разделяешь ты их или нет. И вот...

Алкивиад взял его за руку. Аристон с удивлением отметил, что хватка у хозяина дома железная. Они прошли в трапезную. Там, на высоком троне, сидел Орхомен, одетый, как и Алкивиад, в женское платье. Справа и слева от него располагались двое миловидных женоподобных юношей, в чьи обязанности, судя по всему, входило поддерживать серебряный таз, стоявший у него на коленях.

Почти все гости тоже были в женской одежде, за исключением самих женщин - алевтрид, которых пригласили, чтобы они развлекали пирующих игрой на своих флейтах, и которые были совершенно нагими. Некоторые из гостей, устроившись под обеденными столами, занимались с этими соблазнительными служительницами Муз тем, что очень мало напоминало игру на флейте. Другие все свое внимание уделяли надушенным и нарумяненным юнцам. Но большинство из присутствующих было увлечено игрой в коттаб, смысл которой состоял в том, чтобы осушить огромную серебряную чашу с вином до самого дна и затем плеснуть последние капли с изрядного расстояния в сторону Орхоме

на, пытаясь попасть точно в серебряный таз у него на коленях. Это означало, что Орхомена избрали симпосиархом, то есть главой пиршества. Когда кому-либо из подвыпивших гуляк удавалось попасть в таз, он выкрикивал имя и пожелание - обычно непристойное - в адрес своей любви. Аристон заметил, что мужские и женские имена распределялись примерно поровну.

Алкивиад вручил ему невероятных размеров чашу, но Аристон даже не прикоснулся к вину. Он почувствовал, как зеленая тошнотворная волна медленно подкатывает к горлу. И это та цивилизация, ради которой он из кожи вон лез, чтобы получить возможность ее защищать? Этот разгул разврата и полного упадка нравов? Конечно, Афины подарили миру великие произведения искусства, музыки, театра, поэзии, создали бессмертные шедевры и все еще создают их, но...

Но кто является самым популярным человеком в Афинах, если не его гостеприимный хозяин? Все знатнейшие юноши города пытались подражать ленивой походке Алки-виада, его женственной манере слегка шепелявить. Стоило этому высокородному принцу гуляк выйти на улицу в новых сандалиях, как сапожник, первым ухитрившийся изготовить такие же, мог считать себя обеспеченным на всю оставшуюся жизнь. Этот дом, который он, приветствуя Аристона, назвал с показной и ернической скромностью "убогим жилищем", на самом деле представлял собою городскую достопримечательность, ибо своей чрезмерной, вызывающей роскошью опрокидывал все весьма строгие эллинские понятия о вкусе. Он держал беговых лошадей, и когда его колесницы выигрывали призы что случалось очень часто, - он за свой счет угощал все Собрание. На его щите был изображен Эрос, метающий молнию, что должно было символизировать его бечисленные победы в любовных сражениях над представителями обоих полов - а возможно, и не только над ними; здесь в равной степени присутствовали и глумление, и хвастовство. Он оснащал триеры, регулярно выступал в роли хорега, оплачивая театральные постановки. Он настолько привлекал всеобщее внимание, что к нему невозможно было относиться равнодушно. Все афиняне либо обожали его, либо ненавидели.

И в то же время, размышлял Аристон, разглядывая его в этом странном, непристойном одеянии, в битвах при По-тидее и Делии он проявил отвагу, граничащую с безрассудством. Более того, его любит сам Сократ, так что в нем просто должно быть что-то хорошее, хотя провалиться мне

в Тартар, если я вижу...

Сидевший рядом с ним Алкивиад неожиданно встал и

хлопнул в ладоши.

- Друзья! - воскликнул он. - Давайте в честь нашего нового и неожиданного гостя, прекрасного Аристона, еще

раз исполним мистерии!

Аристон поднялся на ноги. Он не собирался принимать участие в богохульстве. Он просто не мог. Хотя бы из уважения к своему приемному отцу, чьи верования были очень просты и чисты, он не мог принять участие в этом издевательстве над богинями или их таинствами.

Алкивиад схватил его за руку, но Аристон отработанным борцовским движением освободился от цепких пальцев своего хозяина. Одним прыжком он достиг двери и выбежал в ночь. Он уже готовился вскочить в седло, но тут услыхал зычный голос Орхомена, окликавший его.

Он остановился и стал ждать, все еще слегка содрогаясь от увиденного, пока его бывший соратник подойдет к нему.

- Ты прав, - пробурчал Орхомен. - Беги отсюда! Фес-сал собирается обвинить его в святотатстве. Все началось как шутка, но теперь это зашло слишком далеко. И вот что

еще, калон...

- Что, Орхомен? - с грустью спросил Аристон, глядя на размалеванное лицо своего друга, волочащееся по земле платье, накрашенные губы, на его бритую бороду, нелепо

просвечивающую сквозь румяна.

- Вот твои два таланта. Я же говорил тебе, что раздобуду их где-нибудь, не так ли? - сказал Орхомен.

За три долгих месяца, понадобившихся ему, чтобы создать свою опытную эргастерию, Аристон пришел к твердому убеждению, что за бурной деятельностью Орхомена скрывается нечто большее, чем казалось на первый взгляд. Все это время он почти ежедневно наведывался в мастерские своего приемного отца, расспрашивая управляющих и мас

теров, отвечавших за их работу. Многие из них работали на Тимосфена уже более двадцати лет; и тем не менее Орхомен за неполные два года, что он находился в услужении у благородного всадника, сумел настолько войти в доверие к Тимосфену, что был им поставлен начальником над всеми ними и теперь являлся главным управляющим всеми его мастерскими.

Если судить по результатам, достигнутым спартанцем, то он несомненно заслужил подобное повышение. За все семьдесят с лишним лет, прошедших с того дня, как отец Тимосфена, знатный эвпатрид Телефан, приобрел по случаю три оружейные мастерские, это предприятие - ныне состоявшее из восьми отдельных мастерских, в каждой из которых работали от двадцати до ста рабов и которые как бы дополняли друг друга, производя отдельные детали, превращавшиеся затем в готовые изделия в самой большой мастерской под непосредственным руководством Орхомена, - никогда не приносил своему владельцу таких доходов.

- Но как это у него получается, отец? - недоумевал Аристон. - Он ничего не смыслит в оружейном деле, кроме того, чему он научился уже здесь, в Афинах. И тем не менее под его руководством наши эргастерии стали прибыльнее, чем любые мастерские во всем полисе, даже те, что вдвое больше наших!

Тимосфен пожал плечами.

- Это знает одна Афина с ее божественной мудростью, сын мой, - заявил он, - Меня же это совершенно не интересует. Он приносит мне прибыль, огромную прибыль, даже за вычетом того, что он, по всей видимости, крадет. И меня это вполне устраивает. Нет, даже более того; меня это полностью устраивает.

В этом ответе Тимосфена как в капле воды отразились все те типичные для всадников взгляды, которые Аристон уже не пытался оспаривать. Аристократы вроде Тимосфена преумножали свои состояния, владея землей, мастерскими, рудниками, кораблями, рабами, и никогда не опускались до столь недостойного и неблагородного занятия, как работа. Даже управление их собственностью передоверялось ими другим. Точно так же как стратег Никий сколотил себе целое состояние, одалживая тысячу своих рабов владельцам се

ребряных рудников и при этом ни разу в жизни не побывав ни на одном из них, так и благородный Тимосфен жил в довольстве и роскоши на те деньги, что он получал от других за пользование его собственностью, ни в малейшей степени не утруждая себя размышлениями о том, как, каким образом и за счет чего работают его мастерские. В сущности, для него все его богатство заключалось в длинных рядах цифр на листе пергамента, время от времени присылаемых мастерами и управляющими ему на дом, ибо за все два года знакомства со своим приемным отцом Аристон ни разу не видел, чтобы Тимосфен лично посетил сами мастерские.

Ибо проявить слишком явный к ним интерес значило унизить свое достоинство всадника. Это пахло торгашеством, меркантильностью, жадностью словом, дало бы повод его высокорожденным друзьям презирать его.

"Но я-то, по крайней мере, не всадник, - мрачно подумал Аристон. - И поскольку я метек, никто не сможет смотреть на меня свысока из-за того, что я занимаюсь ремеслом или торговлей. Это единственная дорога, открытая для нас. Так что в моих интересах разузнать, как у Орхомена

это получается".

Но у него ничего не вышло. Другие управляющие при одном упоминании имени спартанца как будто проглатывали языки вместе с бородами, и в их глазах появлялась враждебность. Что же касается самого Орхомена, то он легко и непринужденно уклонялся от всех вопросов, как бы дразня его. И каждый раз, когда Аристон направлялся в мастерские, его встречали на полпути, отвлекали всякими разговорами, задерживали. И тем не менее, когда он входил в мастерскую, он не мог обнаружить ничего подозрительного. Кроме, пожалуй, атмосферы. Чего-то угрожающего, мрачного, тяжелого, что буквально висело в воздухе. Но он не мог понять, что именно создавало у него подобное впечатление. Не мог,

и все тут.

За два месяца Аристон многое узнал, но, что любопытно, большая часть всего этого ему не понравилась. Отличаясь живым и острым умом, он на каждом шагу задавался вопросами, причинявшими головную боль его собеседникам. Почему мастерские должны быть такими маленькими? Почему на рабочих скамьях всегда так тесно? Не лучше ли

иметь одну-две большие плавильные печи, чем множество маленьких? Почему мастерские такие темные и так плохо проветриваются? Нельзя ли соорудить какую-то вентиляционную систему, чтобы не приходилось менять весь персонал каждые четыре года из-за смерти рабочих от легочных заболеваний?

Всякий раз, когда он слышал ответ: "Потому, что так издавна заведено", Аристон без колебаний отказывался от устоявшихся традиций. Его эргастерия росла буквально на глазах, большая, полная воздуха и света; печи, литейные формы, закалочные ванны были сосредоточены в центре мастерской, в то время как рабочие скамьи располагались по периметру вокруг них, поближе к самым большим окнам во всех Афинах. Все управляющие соседних мастерских и даже некоторые из их владельцев - ибо среди них было много метеков, имевших свое собственное дело, - приходили посмотреть на это диво. "Идиотизм! - бурчали многие. - Парень совсем спятил". Но кое-кто из метеков оказался достаточно проницательным, чтобы оценить все преимущества подобной планировки. Но они скромно молчали, преисполнившись решимости позаимствовать ее при первом удобном случае.

Затем Аристон стал подбирать себе рабочих. Он отдавал предпочтение тем специалистам по бронзе, что когда-либо отливали изделия для скульпторов и, соответственно, были знакомы с технологией точного литья. Кроме того, он предпочитал иметь дело со свободными людьми независимо от того, были ли они свободнорожденными или вольноотпущенниками. Наконец, он приобрел и нескольких высококвалифицированных рабов. Им он сделал следующее предложение:

- Я буду платить вам столько же, сколько и свободным, но я буду удерживать десятую часть вашей платы в счет специального фонда. Когда эти средства составят половину той суммы, что я за вас заплатил, я прощу вам вторую половину и дарую свободу. Но имейте в виду, что в этот же самый день я уволю тех из вас, кто плохо себя проявит на работе, - так что в ваших интересах добросовестно служить мне!

Сразу нужно сказать, что эта идея принадлежала не

Аристону, а Сократу. Аристон, на сердце которого тяжелым грузом все еще лежали воспоминания о тех страшных днях, что он и Орхомен провели в рабстве, предпочел бы сразу освободить всех рабов, тем более под впечатлением угрюмых, тупых, полных страха и ненависти лиц рабов в мастерских его отца. Но уродливый старый философ, слишком хорошо изучивший природу человека, отговорил его от излишней щедрости.

- Будь осторожен, калон, - говорил ему Сократ. - Самое худшее в рабстве - это то, что оно притупляет в человеке чувство личной ответственности. Освободи их немедленно, и ты тем самым окажешь им дурную услугу. Нет, сперва ты должен возродить в них чувство собственного достоинства, научить их поступать разумно, обуздывать свои страсти, жить своей головой. Так что пусть свобода станет для них целью, к которой они будут стремиться. И к тому времени, когда они ее достигнут, они снова станут людьми.

Так он и поступил. И, приняв все это во внимание, вряд ли стоило удивляться тому, что эргастерия Аристона сразу же начала процветать. Конечно, при том, что братоубийственная война между городами-государствами по-прежнему заволакивала голубые небеса Эллады дымом горя и отчаяния, любой оружейной мастерской разориться было бы крайне сложно, и тем не менее даже на этом фоне успех Аристона превзошел все ожидания. Во-первых, как бывший спартанский гоплит, он превосходно разбирался в оружии, так что продукция, выпускавшаяся под его личным руководством, вызывала всеобщее восхищение своим отменным качеством. Во-вторых, приспособив изобретенный скульптором метод точного литья для изготовления барельефных изображений на защитных доспехах и щитах, он превращал каждую их деталь, шлемы, латы, наголенники в столь великолепные произведения искусства, что все без исключения молодые всадники, да и многие постарше, устремились в его мастерскую, громогласно требуя, чтобы он оснастил их с головы до ног, и немедленно.

Свой первый комплект доспехов он изготовил по заказу Алкивиада. Второй предназначался для его друга Даная.

Ровно через три месяца после открытия мастерской, Тимосфен принял приглашение своего приемного сына по

сетить ее. Если учесть, что он никогда не захаживал даже в свои собственные мастерские, то этот его шаг был лучшим свидетельством той любви, что он питал к юноше. В сущности, он согласился с явной неохотой, опасаясь обвинений в меркантильности, однако к этому времени все Афины знали - или, по крайней мере, полагали, - что он ни обола не вложил в это предприятие. Ибо Алкивиад не постеснялся пустить слух, что те два таланта, понадобившиеся для основания этой новой прекрасной эргастерии, Аристон получил непосредственно от него. И когда взбешенный юноша бросился за разъяснениями к Орхомену, он обнаружил, что племянник Перикла ничуть не солгал.

- Ну и где же еще, по-твоему, я мог раздобыть целых два таланта за такое короткое время, калон? - спокойно осведомился Орхомен.

- Они должны были быть у тебя самого! - бушевал Аристон. - Судя по тому, сколько ты уже заработал, не говоря уж о том, сколько ты сверх того украл, у тебя должно быть не менее десяти талантов. Почему...

- Потому что я по уши в долгах, - ухмыльнулся Орхомен. - Видишь ли, мой прекрасный юноша, чтобы разбогатеть, человек должен обладать двумя качествами: умением зарабатывать деньги и умением сохранять их. Я доказал, что первое из них у меня есть. Но что касается второго... Клянусь Аидом, мой мальчик! В умении находить самых жадных девок...

- И мальчиков! - фыркнул Аристон.

- Да, и мальчиков, мой милый святоша. А что в этом плохого? Как говаривал твой дядя Ипполит, они, по крайней мере, никогда не заявляются с раздувшимся животом, чтобы наградить тебя урожаем, чьи семена были посеяны кем-то другим. Так о чем бишь я? Ах да, так вот, в умении находить самых жадных девок, самых привередливых маленьких педерастов и самых тихоходных лошадей мне нет равных. Все сводится к элементарному сложению и вычитанию. Да, я зарабатываю много денег, но при этом я трачу вдвое больше.

- Тебе следовало бы сидеть дома с Таргелией! - заявил Аристон.

- Ну разумеется. Но понимаешь, она нагоняет на меня скуку. Просто невыносимую скуку. А когда мне становится

слишком скучно, я не могу удержаться от того, чтобы не мучить ее. Поэтому, чтобы ее совсем не убить - а я наверняка бы убил ее, если бы мне пришлось две ночи подряд выносить ее скулеж, ее гнусную плаксивую физиономию и этот ее собачий взгляд, - я и держусь от нее подальше. Но это мне дорого обходится. У меня такой изысканный вкус!

В итоге Аристон сделал то, что ему только и оставалось сделать: он пошел к Тимосфену и рассказал ему, как его обманом заставили взять деньги Алкивиада. Даже рискуя быть обвиненным в меркантильности, Тимосфен не мог допустить, чтобы его приемный сын остался в долгу у человека, виновного в смерти Фебалида. В ту же ночь он отправил своего доверенного слугу с двумя талантами, плюс набежавшие за это время проценты, к Алкивиаду. А Алкивиад, не замедливший раструбить на весь мир о своей щедрости, вовсе не спешил всем сообщать о том, что деньги ему вернули. В сущности, к тому времени, когда Афины узнали, что Аристон никому ничего не должен, Алкивиад находился уже в изгнании в Спарте.

Ну а в тот день, когда они ехали рядом по афинским улицам, направляясь к эргастерии Аристона, ни он, ни Тимосфен даже не упоминали о мастерских, доходах и вообще об оружейном деле. Как это ни странно, но они говорили о девушках.

Ибо теперь, когда Аристон твердо встал на ноги, Тимосфен решил, что настало время подыскать своему приемному сыну подходящую невесту. Конечно, по афинским понятиям, Аристон в свои двадцать один год был еще слишком молод для женитьбы, ибо афиняне, имея в своем распоряжении все мыслимые земные наслаждения, никогда не спешили со вступлением в законный брак, а впоследствии всегда жаловались на тяготы семейной жизни. Но Тимосфена угнетали воспоминания о покойном Фебалиде. Ему хотелось как можно скорее обзавестись внуками и тем самым обеспечить продолжение рода. Поэтому он вознамерился ускорить женитьбу Аристона.

Но все дело в том, что эта проблема сама по себе была невероятно сложна. Ибо согласно закону, изданному самим великим Периклом, чужестранцы не имели права вступать в брак с афинскими гражданами. То, что по иронии судьбы

самому Периклу пришлось проталкивать через Собрание особую поправку, позволявшую ему узаконить своего сына, Перикла II, рожденного от его союза с иноземной гетерой Аспасией, абсолютно ничего не меняло. Исключение было сделано для великого афинянина ввиду его особых заслуг перед полисом и ни на кого больше не распространялось.

Самое же печальное состояло в том, что в Афинах не существовало самого понятия натурализации. Можно было усыновить иноземца, но гражданства он при этом не получал. Он мог, подобно Аристону, вознестись в самые высшие сферы общества, перед ним могли распахнуться все двери, дружбой с ним могли гордиться самые блестящие аристократы. Но при этом он не мог быть представлен их сестрам даже в тех очень редких случаях - во время свадеб, похорон, некоторых религиозных праздников, - когда суровые афинские обычаи дозволяли светское общение между представителями различных полов. И хотя многие граждане Афин, вроде Даная, с радостью отдали бы своих сестер за столь богатого, образованного и красивого человека, как Аристон, из-за этого незыблемого закона, начертанного на свитке пергамента наряду с другими основополагающими законами Афин, подобное знакомство, даже если бы оно и состоялось, ничего бы не дало, ибо любовь к мужчине, за которого они никогда не смогут выйти замуж, могла их только обесчестить.

Теоретически у Аристона был только один способ добыть себе афинское гражданство: чужестранец, с риском для жизни совершивший какой-либо исключительный подвиг на благо полиса, в принципе мог получить гражданство как бы в награду, разумеется, с одобрения Собрания. Но на практике постоянно растущее богатство трудолюбивых метеков возбуждало такую зависть у афинских простолюдинов, что планка этого пресловутого подвига для чужеземцев поднималась все выше и выше, пока, наконец, фактически не приравняла его к самоубийству. В результате, в тех очень немногих случаях, когда гражданство таким образом все же присваивалось, оно всегда доставалось сыну в память о его геройски погибшем отце.

Конечно, Аристону приходилось принимать участие в боевых действиях. Как и любой житель Афин, он в любой

момент мог быть призван на военную службу до достижения шестидесятилетнего возраста. Но, приняв участие в двух тяжелых кампаниях, он решил последовать примеру Тимос-фена и стал просто-напросто откупаться от воинской повинности. При этом он руководствовался двумя соображениями:

прежде всего, он ненавидел войну вообще, в особенности ту жестокую и неизбежную необходимость убивать людей, не причинивших ему никакого вреда, которую она предполагала. Кроме того, у него не было ни малейших сомнений, что, попади он в руки своих бывших соотечественников, лакедемонян, его не просто убьют - это его мало волновало, ибо систематическим убийством пленных отличались обе стороны, - но обрекут на долгую, мучительную смерть под пытками за столь тяжкое преступление, как измена своей родной Спарте.

Отличаясь по-эллински трезвым умом, Аристон не видел никакого смысла в том, чтобы подвергать себя столь ужасной опасности, тем более что он мог принести гораздо больше пользы своему приемному полису, оставаясь дома и снабжая его оружием, чем позволив выпустить себе кишки в роли гоплита. К этим соображениям он был вынужден добавить и то на редкость неприятное обстоятельство, что в любом случае он мог бы стать гражданином Афин лишь посмертно. А поскольку у него были сильные подозрения, что в Тартаре афинское гражданство ему вряд ли понадобится, он со свойственной ему рассудительностью решил обойтись без бессмысленного героизма.

Таким образом, если только не произойдут какие-либо крайне маловероятные перемены, Аристон никогда не сможет жениться на дочери всадника, пентекосиомедимна или даже самого последнего свободнорожденного рабочего. Более того, в принципе он не смог бы взять в жены даже дочь афинянина, проданную в рабство за долги, или преступника, осужденного за преступление, не связанное с лишением гражданства.

Впрочем, надо сразу сказать, что все эти обстоятельства ни в малой степени не волновали Аристона. Во-первых, он нисколько не спешил со вступлением в законный брак, ибо главная причина, обычно влекущая мужчин к брачному алтарю - сексуальный голод, - была чем-то совершенно

немыслимым в Афинах. Во-вторых, он отлично знал, какие чистые, очаровательные, прекрасные девушки встречаются в семьях зажиточных метеков. Главная проблема заключалась в том, что Тимосфен, который тоже хорошо понимал, что среди иноземных девушек, проживающих в Афинах, есть и такие, кто своей образованностью, добродетельностью и красотой не уступят лучшим из афинянок, оказался в сложном положении из-за полного отсутствия каких-либо социальных контактов с метеками. А поскольку, согласно одному из самых строгих афинских обычаев, отец должен был сам найти невесту для сына, вместо того чтобы позволять юнцу, руководимому в столь важном деле такими абсурдными обстоятельствами, как собственные вкусы, горячая кровь и очевидная неопытность, самому выбирать себе жену, эти затруднения оказывались весьма серьезными. Но любовь Тимосфена к своему приемному сыну была столь велика, что он уже начал, по мере сил и возможностей, налаживать такие контакты.

Поначалу метеки вежливо уклонялись от его знаков внимания, придерживаясь той жироко распространенной точки зрения, что всадник может добиваться их дружбы исключительно с целью занять у них денег, но Тимосфену удалось преодолеть это препятствие, прямо изложив суть дела своему казначею Парису. Надо сказать, что все афинские казначеи и ростовщики были иноземцами, ибо эти профессии считались недостойными граждан. Когда Парис убедился, что благородный всадник всего-навсего ищет невесту для своего приемного сына, он тут же предоставил себя в полное распоряжение Тимосфена, начав, разумеется, с того, что пригласил его в собственный роскошный дом и представил ему трех своих незамужних дочерей. Одна из них, младшая, по имени Фетис, чрезвычайно понравилась Тимосфену своей неброской красотой, целомудренностью и скромностью. Именно о ней и говорил благородный всадник со своим приемным сыном по дороге к эргастерии, причем с явной укоризной.

- Эта маленькая Фетис - ну ты помнишь, дочь Париса, - по-моему, очаровательное дитя, Аристон. А ты так и не навестил ее с тех пор, как я ввел тебя в их дом.

- Мне не нравятся очаровательные дети, отец, - серь

езно сказал Аристон. - Я предпочитаю взрослых женщин - умных, своенравных, страстных. С независимым характером. И красота меня не привлекает. Скорее даже отталкивает. Красота это проклятие. По крайней мере для меня она всегда была проклятием. Ибо что дала она мне в жизни, кроме ужаса и страданий? Если я когда-либо женюсь, - что, по правде говоря, очень сомнительно, ибо этот мир слишком неподходящее место для того, чтобы приводить в него детей, - то можешь быть уверен, моя жена будет некрасивой. Или еще лучше - уродливой.

Тимосфен с удивлением уставился на своего приемного сына.

- Клянусь Афродитой, - воскликнул он, - ты можешь толком объяснить почему? Аристон улыбнулся.

-Все очень просто, отец. Красота определяет всю жизнь женщины. Я ни разу не встречал красивой женщины - а у Парфенопы я видел многих красавиц, чьи интересы не замыкались бы полностью на собственной очаровательной персоне. Все по-настоящему привлекательные женщины, которых я знаю, только и делают, что милостиво принимают знаки внимания мужчин и в придачу цветы, подарки, драгоценности, наряды и просто деньги. Можешь назвать меня эгоистом, но если уж я завожу семью, то хочу быть хозяином и повелителем в своем доме. Моя милость должна быть желанна для моей супруги, а не ее для меня. Я хочу, чтобы мое слово было законом, чтобы любая моя прихоть воспринималась как царственное повеление. А что может быть лучше для этого, чем женщина, которая получает урок смирения всякий раз, когда смотрится в зеркало? Что может лучше способствовать кротости и покорности женского сердца, чем ясное понимание того, что ее господин в любой момент может хлопнуть дверью и на любом углу найти себе куда более соблазнительное тело и очаровательное личико. И можно ли найти более надежную гарантию супружеской верности, чем лицо и фигура твоей жены, вызывающие у потенциального соблазнителя приступ зевоты?

- Я вижу, ты все обдумал, не так ли? - сказал Тимосфен.

- Вот именно - вплоть до подходящей кандидатуры,

девушки, на которой я никогда не смогу жениться, что, согласись, особенно смешно.

- И кто же она?

- Хрисея, сестра Даная. Не беспокойся! Я отлично знаю, какой дурной славой пользуется эта семья! Пандор и его младший сын Халкодон - законченные извращенцы, а Брим просто грубая скотина. И только мое уважение к Данаю не позволяет мне открыть ему глаза на то, что всем очевидно; его почтенная мать по крайней мере дважды наставила рога этому жеманному старому щеголю: раз с сыном мясника, произведя на свет Брима; и другой раз - с царственной особой, зачав от него Даная, единственного приличного человека - возможно, не считая Хрисеи - во всей этой семье.

- Почему ты говоришь "возможно", если влюблен в нее? - осведомился Тимосфен. Аристон весело расхохотался.

- Да я вовсе не влюблен в нее! - сказал он. - Как можно любить девушку, которую ты никогда не видел?

- Ты ее ни разу не видел? Да полно, Аристон! Даже в дни моей молодости можно было найти способ - подкупить рабынь, сесть рядом в театре, подстеречь на углу во время женских празднеств, таких, как праздник Артемиды, Па-нафинеи и...

- Ну разумеется! Но все дело в том, что я не хочу глядеть на нее. Я в любом случае не могу на ней жениться, поскольку она гражданка Афин; в таком случае, к чему мне ее соблазнять? Благодаря Парфенопе и ее маленьким нимфам я не испытываю недостатка в женской ласке. А так это просто игра. Я прошу Даная передать ей мои заверения в совершеннейшей преданности, чего он наверняка не делает, так как все эти разговоры ему явно не нравятся, в то же время это служит достаточным объяснением моей несговорчивости для чересчур ретивых мамаш и настырных папаш-метеков, уже считающих деньги, которые я от тебя унаследую.

- А в действительности дело вовсе не в ней, - подытожил Тимосфен.

- Нет. Дело в двух других женщинах, - тихо произнес Аристон.

- И кто же они?

- Парфенопа, которая так хорошо удовлетворяет мои физические потребности, что тем самым отбивает у меня охоту совершать всякие глупости, и Фрина, память о которой согревает мне дущу.

- Ты очень странный юноша, - заявил Тимосфен. - Должен признаться, что не пони...

Это было все, что он успел сказать, ибо в это самое мгновение его лошадь вдруг встала на дыбы с пронзительным ржанием. Как и все афинские всадники, Тимосфен был великолепным наездником. Он ухитрился совладать с мечущимся, хрипящим, обезумевшим животным, но лошадь тут же вновь вздыбилась, молотя передними копытами прозрачный воздух; на этот раз Аристон успел заметить камень, ударившийся о булыжники мостовой после того, как он с огромной силой врезался в бок серого жеребца. Чуть повернув голову, он встретился взглядом с невысоким коренастым человеком Гераклового телосложения; его лицо, окаймленное густой черной бородой, было совершенно искажено лютой злобой, а его огромный кулак сжимал еще один камень.

- Берегись, отец! - крикнул Аристон, но было уже слишком поздно; камень белесым пятном промелькнул на фоне золотистого пополуденного неба. Аристон увидел, как он ударил его приемного отца прямо в лоб, увидел, как кровь хлынула внезапной, неукротимой струей, но к этому моменту он был уже в воздухе, легким, стремительным соколом налетев на врага Тимосфена.

Его противник был по меньшей мере вдвое сильнее его, но не имел никакой подготовки. Будучи искусным панк-ратиастом, Аристон мгновенно опрокинул своего мощного бородатого врага, затем, как только он поднялся, вновь поверг его на землю ударом ногой в подбородок, рубанул его по шее ребром ладони один этот удар мог бы убить более слабого человека, - вторым таким же ударом, только горизонтальным, перебил ему переносицу, вызвав обильное кровотечение, и уже собирался добить его, когда скифские наемники, выполнявшие в Афинах обазанности городской стражи и привлеченные криками прохожих, ставших свидетелями нападения, выбежали из-за угла, гремя доспехами, схватили злоумышленника и увели его с собой.

266

Только после этого Аристон сделал то, что ему следовало бы сделать в первую очередь: он поспешил на помощь к Тимосфену.

Дела всадника были плохи. Все его лицо было залито кровью. Крови было столько, что лишь после того, как его уложили на носилки и принесли в лечебницу врача Офиона, обнаружилось, что его правое бедро было раздроблено как минимум в трех местах, при этом осколки бедренной кости вонзились в мышцы его бедра, подобно множеству остро отточенных лезвий. И что еще хуже, ореховидный сустав бедра был разбит до такой степени, что его невозможно было восстановить.

- Ну что? - спросил Аристон Офиона, когда тот закончил обследование.

Врач медленно покачал головой.

- Он обречен, - печально произнес он. - Хуже всего то, что он не умрет сразу. Его организм слишком силен. Видишь ли, в его возрасте подобные повреждения бедренных костей не заживают. Ногу я мог бы залечить; в этом случае он бы просто остался калекой. Но я не знаю способа залечить сломанное бедро. В конце концов начнется заражение крови, и он умрет. Если и не от заражения, так от истощения, от бесконечных бессонных ночей, от невыносимой изматывающей боли. Пройдет время, и даже опиум не сможет облегчить его страдания. А рана на лбу - пустяк. Небольшое сотрясение, только и всего.

Аристон посмотрел в глаза врачу и, проведя языком по высохшим, потрескавшимся губам, выдавил из себя только одно слово: "Сколько?"

- Полгода. Год. А может, и два. Но нам следует молить богов, чтобы конец наступил как можно скорее. Это будет тяжкое зрелище, Аристон. Будь с ним рядом, постарайся сделать для него все, что в твоих силах.

- Я не отойду от него ни на шаг, о достойный врач! - поклялся Аристон и, повернувшись, поспешил обратно в комнату, где лежал Тимосфен.

И все же ему пришлось удалиться от ложа Тимосфена, причем на весь день и всю ночь, пока его приемный отец мирно спал под воздействием сонного зелья, которое дал ему

врач. Первым делом Аристон направился в тюрьму, где раб по имени Пактол ожидал того часа, когда он предстанет перед гелией, народным судом, по обвинению в попытке убийства знатного афинянина. Он пошел туда потому, что на первый взгляд ужасное злодеяние Пактола было напрочь лишено всякого смысла. Любой раб прекрасно знал, что убийство или даже покушение на жизнь всадника означало для него мучительную смерть от рук государственных палачей. Афинский гражданин, охваченный яростью или отчаянием, еще мог бы бросить вызов судьбе, зная, что его в худшем случае ожидает чаша с ядовитым соком крапчатого болиголова, то есть относительно безболезненная смерть. Но раб, готовый испытать на себе изощренное искусство афинских палачей, должен был бы иметь для этого столь ужасные основания, что их трудно было даже вообразить. А какие вообще могли быть основания у любого слуги желать смерти Тимосфена, добрейшего человека, ни разу в жизни не поднявшего даже голоса на своих рабов, не говоря уж о том, чтобы поднять на них руку?

Значит, Пактол должен был быть наемным убийцей. Но кто мог его нанять? Насколько было известно Аристону, у его приемного отца не было ни одного серьезного врага. Да и неужто наемный убийца стал бы среди бела дня кидаться камнями? Разве не разумнее было бы вонзить нож в спину своей жертве в уличной толпе? Или выпустить стрелу из укрытия? Или подсыпать яд в чашу с вином в какой-нибудь таверне.

Все происшедшее не поддавалось никакому объяснению. И именно поэтому Аристон хотел поговорить с убийцей.

При ближайшем рассмотрении лицо этого могучего раба, несмотря на то что оба его глаза были подбиты, а нос сильно распух от удара, нанесенного ему Аристоном, оказалось на редкость приятным. Более того, во всем его облике сквозило даже какое-то благородство. Аристон долго и пристально смотрел на него. Затем он негромко произнес только одно слово:

- Почему?

Вместо ответа Пактол молча показал ему свою обнаженную спину.

У Аристона перехватило дыхание. Ему приходилось ви

деть следы побоев, но он даже представить себе не мог, что человеческая спина может быть так исполосована плетьми. На ней буквально не было живого места. Подобные истязания наверняка убили бы менее сильного человека. Но когда он вновь обрел дар речи, его голос был все так же сдержан, вопрос столь же лаконичен, как и подобало истинному лаконцу. Он опять произнес только одно слово, еще тише, чем предыдущее:

-Кто?

- Орхомен! - взорвался Пактол. - Но по приказу твоего благородного отца!

Аристон медленно покачал головой. Его голос прозвучал ровно, спокойно, но при этом с безграничной уверенностью:

- Нет.

- Что нет? - рявкнул Пактол. - Ты хочешь сказать, что твой отец...

- Ничего об этом не знал. Именно это я и хочу сказать. Мой отец годами не бывал в мастерских. То. что делает Орхомен, он делает по собственной инициативе. А теперь расскажи мне, за что он избил тебя?

- Мой маленький сын был при смерти. Мой маленький Зенон. Кроме него, у меня никого не осталось. Месяц назад умерла моя жена - умерла от голода, благородный Аристон! Да, я знаю, знаю! Ты лично распорядился, чтобы нам, рабам, выплачивали деньги на пропитание, хотя мы всего-навсего рабочий скот и ты не обязан был этого делать. Вот почему я не направил тот камень в твою прекрасную голову...

- Продолжай, Пактол, - прошептал Аристон.

- Но дело в том, что Орхомен присваивает эти деньги себе - эти жалкие несколько оболов, которые могли бы спасти мою жену, моего сына. В других мастерских рабам больше повезло; управляющие крадут лишь часть этих денег.

- Я слушаю тебя, - сказал Аристон.

- И вот я украл немного серебра, чтобы спасти жизнь моего Зенона. Все было напрасно, ибо он умер в ночь перед тем как я попытался убить твоего отца. Я взял всего несколько маленьких кусочков, предназначавшихся для отделки

парадных доспехов полководца Никия, - после того как я тщетно умолял Орхомена дать мне денег на лекарства для моего сына. Он грубо отказал мне и пинками погнал меня обратно на работу.

Пактол остановился и окинул взглядом элегантно одетого юношу, стоявшего перед ним. Затем гневно произнес:

- Я полагаю, ты сейчас скажешь, что ничего не знал о надсмотрщиках с освинцованными плетьми, которых он держит в каждой мастерской твоего отца! Готов биться об заклад, что, посещая нашу мастерскую, ты ни разу...

- Не видел их? Нет. Посуди сам, Пактол. За все время, что я бывал в той мастерской, где ты работал, я хоть раз входил в нее без сопровождающих? Разве меня всякий раз не встречали на улице, не задерживали под всякими предлогами?

Раб медленно склонил голову. Затем вновь ее поднял.

- Да, это так, молодой господин, - признался он. - И эти убийцы со своими кнутами всегда выбегали через заднюю дверь перед тем, как ты входил через переднюю. Я это заметил. И даже допускал, что ты ничего об этом не знаешь. Но поверить, что и твой отец ничего не знал, это было бы уже слишком. Я слышал, что ты добр. Твои рабы восхваляют тебя, как бога. Они клянутся, что вскоре получат свободу.

- Да. И ты тоже ее получишь, - заявил Аристон. Пактол уставился на него; его глаза под огромными мохнатыми бровями пылали.

- После того, что я сделал? - прошептал он.

- Да, после того, что ты сделал. Сегодня же я откажусь от всех обвинений в твой адрес перед архонтом-басилеем. И я предлагаю тебе должность телохранителя моего отца; если же он не выживет, ты будешь моим телохранителем.

И тогда огромный, могучий, подобно Гераклу, Пактол склонил свою косматую голову и заплакал.

- Господин мой, - произнес он срывающимся голосом, - прошу тебя, просунь свою ногу через решетку, чтобы я мог поцеловать ее.

- Не надо. Вот тебе моя рука. Ты можешь пожать ее - как равный, как свободный человек, - сказал Аристон.

В тот же день Аристон отправился в Булевтерий и предъявил бумагу, подписанную лично Тимосфеном, который к тому времени уже пришел в сознание, хотя и страдал от жестокой боли; в ней была изложена просьба снять все обвинения с Пактола и объяснялось почему. Архотент-ба-силей кряхтел и сопел в течение получаса, не зная, что ему делать с подобной неслыханной просьбой, но в конце концов сдался под напором страсти и красноречия, с которыми сын пострадавшего защищал провинившегося раба.

После этого Аристон поднялся на Агорийский холм с противоположной стороны, пересек внутренний двор храма Гефеста и спустился вниз к главной мастерской. Его никто не успел перехватить и задержать.

Когда он зашел в мастерскую, он увидел, как трое надсмотрщиков полосуют спину раба своими плетьми. Он не произнес ни слова. Он просто поймал кнут, отведенный одним из них для удара, и дернул с такой силой, что его обладатель, потеряв равновесие, с размаху ударился головой о ножку рабочей скамьи и остался лежать на полу без движения; второй надсмотрщик был повержен безжалостным ударом ногой в промежность; третьего же он ухватил за запястье и сломал ему руку о свое колено.

Затем он произнес ровным, холодным тоном, от которого становилось жутко:

- Убирайтесь отсюда. Вы все. И чтобы я вас больше здесь не видел.

Орхомен уже бежал к нему с широко разинутой пастью, из которой вот-вот должны были посыпаться проклятья. Но то, что он прочитал на лице Аристона, заставило закрыть рот даже его.

Аристон стоял и смотрел на своего бывшего соратника, и эти ужасные минуты показались тому вечностью.

- Ты можешь последовать за своими друзьями, Орхомен, - сказал он.

В тот же вечер Орхомен заявился домой в стельку пьяный и принялся зверски избивать свою жену Таргелию. Он бил ее до тех пор, пока это развлечение ему не наскучило. Тогда, нежно простившись с ней напоследок ударом ногой

прямо в ее раздавшийся живот, он, шатаясь, вывалился в опустившуюся на город ночь.

К тому времени несчастная Таргелия была уже на девятом месяце беременности. От удара Орхомена у нее случился выкидыш и открылось кровотечение. И она была одна в доме. Ее слабых криков никто не услышал.

Когда же, два дня спустя, истратив свой последний обол, как обычно, на вино, шлюх и мальчиков, Орхомен вернулся домой, ему оставалось только похоронить Тар-гелию и маленький синий окровавленный комочек, который должен был стать его сыном.

Благородный всадник Тимосфен получил возможность в полной мере продемонстрировать и свое благородство, и свое мужество. И, надо сказать, в течение десяти из тринадцати месяцев, что он еще прожил, у него это получалось совершенно безукоризненно. Но у любого мужества есть свои пределы; и к концу года Тимосфен, некогда холеное тело которого покрылось пролежнями, распухшее бедро источало гной через раскрывшуюся рану, Тимосфен, превратившийся в груду костей, выпиравших под тонким, как пергамент, слоем его исхудавшей плоти, каждую ночь кричал от нестерпимой боли, пока не терял сознание.

Все это время Аристон ни на шаг не отходил от него, так же как и ныне свободный Пактол, пожелавший искупить свою вину тем, что стал заботливой нянькой, верным слугой, преданным рабом человека, которого он обрек на смерть. Пактол делал для своего хозяина абсолютно все: купал, кормил, переворачивал его ставшее почти невесомым тело в тщетных попытках найти более удобное для. него положение, оказывал ему даже наиболее интимные услуги, в которых всегда нуждается человек, прикованный к постели и не способный сам отправлять свою нужду. И в конце концов он оказал Тимосфену и последнюю, самую великую и милосердную услугу.

В ту последнюю ночь Тимосфен проснулся и увидел, что Аристон распростерся на большой скамье подле его ложа, погруженный в глубочайший сон человека, уже более недели не смыкавшего глаз. Но Пактол бодрствовал; его глаза

сверкали, как два пылающих уголька на темном лице, и в них отражалась бесконечная печаль и жалость к своему хозяину, которого он за это время успел всей душой полюбить.

- Пактол, - прошептал Тимосфен, и его голос был тише шороха сухих листьев, гонимых ветром по пустынной улице.

- Да, господин? - отозвался вольноотпущенник.

- Помни, о чем я тебя просил. Если я закричу. Я больше не могу вынести, я...

- Господин мой! - рыдал Пактол.

- Ты обещал, Пактол! Ты должен, ты обязан это сделать. Я приказываю тебе. Слышишь? - Его рот открылся, а голова стала запрокидываться назад, все дальше, дальше...

И Пактол встал. Подошел к постели. Вынул подушку из-под головы несчастного старца. Затем, орошая слезами свою иссиня- черную бороду, он с невыразимой нежностью, осторожно, стараясь не причинять боли, задушил Тимосфе-на.

На это ушли считанные минуты, ибо истощенный организм всадника не мог оказать никакого сопротивления. Пактол отнял подушку от доброго, теперь уже спокойного лица старика и подложил ее обратно ему под голову. Закрыл ему глаза своими огрубевшими от работы, мозолистыми пальцами. Затем подошел к спящему Аристону и потряс юношу за плечо.

- Что, что такое? - пробормотал Аристон.

- Он покинул нас, - сказал Пактол.

И пока Аристон, стоя на коленях у этого смертного одра, рыдал, как могут рыдать только самые безутешные, Пактол вышел в сад и повесился на огромной ветви старой оливы.

Глава XV

Ах, это ты, мой ягненочек! - воскликнула Парфенопа. - Я так рада, что ты решил навестить меня.

- Ну а я не рад, - мрачно произнес Аристон. - В сущности, я сам не знаю, зачем пришел. Во всяком случае, не для того, чтобы с кем-нибудь переспать, так что не вздумай устраивать тут смотр своих нынешних учениц!

Парфенопа улыбнулась. Четыре года назад, по случаю своего сорокалетия, она во всеуслышание объявила, что отходит от активных занятий своим деликатным ремеслом;

по странной иронии судьбы, это событие совпало с окончанием добровольного траура, который Аристон неукоснительно соблюдал в течение двух лет в честь столь горячо им любимого приемного отца. Уйдя на заслуженный отдых, Парфенопа открыла в собственном доме школу по подготовке гетер и алевтрид. Здесь под ее чутким руководством многие молодые афинянки, явно предпочитавшие путь в меру оплачиваемого порока той беспросветной нищете, из которой большинство из них вышли, обучались грациозной походке, пению, танцу, искусству украшать свою внешность, а также приобретали весьма поверхностные знания из области культуры, которыми, однако, можно было при случае блеснуть в обществе. Одной из ее наиболее известных и способных учениц, далеко превзошедшей этот, в общем

274

то, элементарный курс и достигшей в своем деле высшего совершенства, была Феорис. Аристон, к немалому облегчению, узнал, что она стала любовницей поэта Софокла и решила воспользоваться услугами Парфенопы, чтобы сделаться достойной несравненной мудрости такого великого человека.

- Ты напрасно думаешь, что я не могу предложить тебе ничего достойного внимания, ягненочек, - промурлыкала Парфенопа. - Нынешний набор гораздо лучше прошлогоднего. У меня есть две дочери всадников, одна маленькая очаровательная беглянка из семьи пентакосиомедимна и целых четыре девушки из семей зевгитов. И заметь, ни одной неотесанной фетянки! Ну как?

Аристон молча уставился на нее. То, что она говорила, не укладывалось ни в какие рамки. Пентакосиомедимны, согласно законодательству Солона, были богатейшей из имущественных групп Афин. Буквально это слово означало "люди, имеющие пятьсот бушелей"; во времена Солона это считалось огромным богатством, ибо в каменистой бесплодной Аттике такие урожаи можно было собирать лишь с очень больших земельных владений. Конечно, теперь принадлежность к состоятельным классам определялась не собранным урожаем, а деньгами - талантами, минами, драхмами и оболами; однако древнее название сохранилось. Вслед за пентакосиомедимнами (зачастую превосходя их родовитостью и знатностью) шли всадники, чьи земли приносили им более трехсот бушелей, но менее пятисот; этого хватало для того, чтобы иметь верховую лошадь и боевые доспехи, что стоило немалых средств. Опять же в настоящее время применялись в основном денежные критерии, хотя многие всадники - особенно эвпатриды, или благородные, к которым принадлежал и Тимосфен, - из-за своего консерватизма упрямо держались за земельные угодья. Затем шли обладатели от двухсот до трехсот бушелей; их название - зевгиты, или погонщики, - говорило о том, что они могут позволить себе обладание колесной повозкой и парой быков. Ну а на низшей ступени стояли феты, бедные крестьяне, чей урожай не достигал даже двухсот бушелей.

Во времена Солона, когда все афиняне, независимо от состояния, занимались сельским хозяйством, все эти на

звания имели определенный смысл. теперь же, в постпери-кловскую эпоху, этот смысл был во многом утрачен. "Люди с пятистами бушелями" в абсолютном своем большинстве заменили эти самые бушели пшеницы, ячменя, слив, вина денежными доходами, получаемыми со своих верфей, различных эргастерий или от труда сотен своих рабов, работавших на шахтах и в мастерских. То же самое делали и всадники, ставшие городскими жителями; правда, они сохранили привилегию служить в кавалерии, а не месить грязь в пехоте. А большинство зевгитов сталкивались с запряженной быками повозкой только тогда, когда она загружалась вазами из их гончарен, тканями с их ткацких станков или мебелью из их мастерских, чтобы отвезти эти типично городские товары в гавань для погрузки на корабли или на рынок для продажи, - в то время как почти все феты зарабатывали себе на жизнь своими мускулистыми руками на эргастериях и в мастерских, принадлежавших представителям трех других групп.

Но вот что заставило Аристона проглотить язык от удивления, так это внезапно пришедшая ему в голову мысль, что на самом деле ни одна девушка, принадлежащая к какой-либо из этих групп, включая даже квалифицированных работников из числа фетов, не испытывала нужды, которая могла бы заставить ее заняться тем, что, несмотря на все эвфемизмы и деление на категории порна, алевтрида, гетера, - в сущности, представляло из себя все ту же древнейшую профессию. Во времена Солона, и даже еще при Перикле, все гетеры и большинство алевтрид и порн были уроженками других городов; однако теперь, судя по шокирующему заявлению Парфенопы, многие из них, как он понял, были коренными афинянками.

- Но почему? - воскликнул он наконец. - Клянусь Гестией, Парфенопа, почему девушка из хорошей семьи, богатая, защищенная...

- Ага! - сказала Парфенопа. - Вот теперь ты попал в самую точку, ягненочек! Все дело именно в этой самой "защищенности"! Тебе бы понравилось провести всю свою жизнь в тюрьме? Ибо афинские гинекеи и есть самые настоящие тюрьмы, какими бы удобными и красивыми или даже роскошными они ни были. Представь себе, что ты афинянка

благородного происхождения. Это значит, что ты не сможешь принимать участия ни в вечеринках, ни в званых обедах, ни вообще в каких бы то ни было общественных мероприятиях, если это только не свадьба или похороны кого-либо из твоих ближайших родственников. Добавь к этому, что даже твои праздники и религиозные обряды будут отличаться от мужских и проводиться отдельно от них; что даже в театре тебе запрещено сидеть рядом с мужчинами;

что тебе нельзя просто сходить за покупками; что даже среди бела дня ты не можешь пройтись по улицам без сопровождающих; что, наконец, ты должен выйти из комнаты, как только в нее войдет твой друг - я имею в виду, разумеется, мужчину - или друг твоего брата, или отца, или мужа, даже если в этот момент ты лакомишься своим любимым блюдом во время обеда. Ну, как бы тебе все это понравилось, ягненочек?

- Совершенно не понравилось бы, - признался Аристон.

- Ну вот, и твоим высокородным афинским дамам такая жизнь не по вкусу. Послушай, ягненочек, пора бы тебе уже немного разбираться в женской натуре. Мы, за редким исключением, просто не столь похотливы, как мужчины. О, разумеется, я не хочу сказать, что в нашей крови не может вспыхнуть пламя страсти, которую мало кто из вас в состоянии удовлетворить, коль скоро она разгорелась! Но все дело в том, что это пламя еще нужно разжечь. А возбудить страсть в обычной женщине задача не из простых, уж поверь мне. Короче говоря, я еще не встречала женщины, которая стала бы шлюхой из-за того, что ее сжигала похоть. Ни разу в жизни.

- Тогда почему? - спросил Аристон.

- Если не считать рабынь, которых заставляют заниматься этим ремеслом а именно так обычно становятся порной, - главной причиной, конечно, является голод. Если ты неделю ничего не ела, ты уже не станешь так уж сильно возражать против того, чтобы лечь под какого-нибудь ублюдка, особенно если учесть, что на заработанную таким образом драхму ты сможешь прожить четыре-пять дней, а за это время может произойти нечто такое, что избавит тебя как от голода, так и от такой вот жизни. Именно

так все и рассуждают. Правда, на самом деле, увы, ничего "такого" никогда не происходит, и в результате ты оказываешься в соответствующем "доме" с надписью над дверьми, рекламирующей твои прелести. Со мной, во всяком случае, все случилось именно так, после того как чума в одну ночь унесла моих родителей. Другой причиной может стать любовь. Разумеется, неудачная. В результате очень многие девушки остаются с быстро растущим животом на память о каком-нибудь прохиндее, который исчез в неизвестном направлении. Их отцы, естественно, выгоняют их из дому. После чего они либо делают аборт, либо обзаводятся потомством, которое нужно кормить; но в любом случае им приходится заботиться о хлебе насущном. Ну и как они, по-твоему, будучи женщинами, могут зарабатывать себе на пропитание? Прислугу богатые люди не нанимают, они предпочитают покупать рабов, ягненочек. А кто такая жена или дочь афинянина, как не привилегированная прислуга для своего мужа или отца? Что она умеет делать, кроме как вести домашнее хозяйство? И вот, раз уяснив для себя, насколько большое значение мужчины придают этой любопытной процедуре или даже, в редких случаях, получив от этого удовольствие, они делают выбор между этим занятием и голодом. Разумеется, в пользу первого.

- Ну допустим. Но все равно ты меня не убедила - по крайней мере в том, что касается высших слоев. Дочери фетов, зевгитов - это я еще могу понять, но ведь вероятность того, что внебрачная беременность может приключиться с дочерью пентакосиомедимна или всадника, равна нулю. Абсолютно нулю.

-Разумеется, ягненочек! Ты совершенно прав! Правда, только до тех пор, пока она находится под крышей родительского дома и наслаждается той самой защищенностью, о которой ты говорил.

- Но ведь она всегда так живет, - возразил Аристон.

- Вот и нет. Теперь уже нет. Все больше и больше девушек с мозгами в голове и кровью в жилах восстают против такой жизни. Сначала они просто ссорятся с папочкой, что, в худшем случае, заканчивается для них поркой от его августейшей руки. Но потом, чаще всего после такой ссоры или множества таких ссор, а особенно после побоев,

они улучают момент, когда папаша дрыхнет без задних ног, и находят способ удрать ночью из дому, обычно с помощью рабыни, столь же по горло сытой афинским образом жизни, как и они сами. Вот и все. Она попалась. Ей вовсе не нужно чего-либо делать, ягненочек. Достаточно, чтобы ее заметили одну на улице или в каком-нибудь кабаке с мальчиком в эту ночь. Она по-прежнему может быть девственницей, но в глазах окружающих она уже шлюха. И папочка вышвыривает ее на улицу - если, конечно, не убивает, как это все еще делают некоторые замшелые реакционеры. Он вынужден так поступить. Что еще ему остается?

- Простить ее, - сказал Аристон.

- Ага. Только для того, чтобы через год-другой она выкинула бы то же самое, когда одиночество станет невыносимым; к тому же она точно будет знать, что никогда не сможет выйти замуж, поскольку ни один афинянин не возьмет в жены девушку с сомнительной репутацией.

- Так значит вот откуда ты берешь своих нежных высокородных красавиц! сказал Аристон.

- Ну да. Прибавь к ним еще нескольких жен, которые ушли от своих мужей, или развелись с ними, или были пойманы с поличным супругами, слишком мягкосердечными или слишком слабыми, чтобы убить их, и в то же время недостаточно мягкосердечными или сильными, чтобы простить. Вообще-то я не люблю разведенных. Они чересчур озлоблены. Когда выясняется, что тип, из-за которого ты разошлась с мужем, вдруг приобретает неодолимую страсть к путешествиям в ту же минуту, как ты стала свободной, ты начинаешь ненавидеть всех мужчин. А я предпочитаю девушек, которым мужчины нравятся. Они приносят больше дохода. В конце концов, неискренность всегда заметна.

- Надо же, Парфенопа в роли философа! - рассмеялся Аристон. Затем он посмотрел ей прямо в глаза с чуть насмешливой ульбкой. - Ну а теперь давай ближе к делу, - сказал он.

- К какому делу? - спросила она. Ему показалось, что ее голос слегка дрогнул.

- Да к тому самому, из-за которого ты и прочла мне эту лекцию. Дорогая моя Парфенопа, ты напрасно думаешь, что я не знаю женщин. Более того, я прекрасно знаю тебя.

Пустая болтовня тебе вовсе не свойственна. И эту весьма своеобразную тему - "Как и почему становятся шлюхами" - ты выбрала совсем не случайно. Ты куда-то клонишь, а я этого не люблю. Мы с тобой столько лет знакомы, что пора бы тебе уже знать: хочешь что-либо мне сказать - говори прямо, без всяких там подходов. Ну ладно. Выкладывай, что там у тебя! Признаюсь, ты меня заинтриговала. Что, клянусь Эросом и Афродитой вместе, может быть интересного для меня в связи с этой темой?

- Знаешь, Аристон, - прошептала она, - именно за это я тебя и люблю. Честно. Ты единственный мужчина в моей жизни, умеющий чувствовать, и при этом не гомик. Если, конечно...

- Что если?

- Если ты в самом деле не гомик. Ты стал редко появляться у меня. И даже когда появляешься, в половине... нет, в трех четвертях случаев не хочешь девочки. Ну а Данай... Данай очень красивый мальчик.

- Ты хочешь, чтобы я тебе врезал по физиономии? - осведомился Аристон.

- Нет. Я хочу, чтобы ты меня успокоил. Ты же не спишь с ним, Аристон, правда? Меня бы это очень огорчило.

- Я с ним не сплю. Ни с ним, ни с кем-либо другим. После того как я шесть месяцев прогостил у Поликсена, единственное чувство, которое я испытываю от мужской ласки и поцелуев, - это тошнота. Ну что, успокоилась?

- На этот счет да.

- Ага! Теперь наконец мы приближаемся к сути. Итак, речь идет о деле, потребовавшем столь длинного и тщательного вступления?

- Ну да. Ох, Аристон, ягненочек, я так напугана! Ничего подобного раньше не случалось!

- Чего не случалось?

- Его сестра. Я имею в виду Даная. Так вот, его сестра Хрисея - она приходит сюда, в мое заведение!

- Зевс Громовержец! - воскликнул Аристон.

- И великая Гера, мать богов! - прошептала Парфе

нопа.

- Как? Как она могла? Это совершенно невозможно, - он осекся на полуслове и нахмурился. - Нет, - произнес

он после некоторого раздумья. - В этом нет ничего удивительного, разве не так? Если учесть, что Пандор и Халкодон не вылезают из бань Поликсена или Гургоса, где они предаются разврату с беззащитными мальчиками, что Брим обогащает все притоны Пирея, то единственный человек, от кого ей всерьез нужно прятаться, - это Данай.

- Который не отходит от тебя, - язвительно вставила Парфенопа.

- Не всегда. Но он сейчас проходит подготовку к предстоящей экспедиции против Сиракуз, а это значит, что ему, возможно, приходится ночевать в казарме. Так что никто не может ей помешать.

- Кроме тебя. Ты можешь все рассказать Данаю. Сообщить ему.

- Нет, Парфенопа. Данай очень консервативен в этих вопросах. Наверное, это его реакция на поведение отца и брата. Скорее всего, он станет бить ее, а потом... Парфенопа, зачем она приходит сюда? Встречаться с любовником? Или ей нравится продаваться?

- Ни то, ни другое, клянусь Артемидой! Я дам голову на отсечение, что она непорочна, как горные снега. Более того, ей было бы непросто расстаться со своей девственностью, даже если бы она этого захотела. Она тощая как жердь и уродливее дочери Гекаты. Ее груди величиной со сливы, а бедра...

- Ты несправедлива к ней, Парфенопа, - сказал Аристон.

- Да нет же, ягненочек! Напротив, она мне нравится! Ее маленькая чудная головка кое-что соображает. Она приходит только после полуночи, закутанная в покрывало, как египетская мумия, причем через дверь, предназначенную для торговцев и слуг. Я настояла на этом после того, как пришла в себя от шока, вызванного ее первым появлением;

узнав, кто она такая, я просто лишилась дара речи и могла только благодарить богов за то, что она каким-то чудом ни с кем не столкнулась в прихожей. Зачем она пришла? Чтобы я дала ей ту привлекательность, которой ей, по ее мнению, не хватает. И вовсе не для того, чтобы зарабатывать себе на хлеб чем-либо постыдным. Она всего-навсего хочет просто выйти замуж - за кого-нибудь вроде тебя. За этим она и

пришла. Ее брат как-то проговорился, что ты завсегдатай этого заведения. Знаешь, ты ее очень интересуешь. Правда, к этому интересу примешивается некоторая враждебность. Она думает, что ты занимаешься всякими грязными штучками с ее братом, и, согласись, что вполне соответствовало бы тому, что ныне творится в Афинах, так что ее не в чем упрекнуть. Беда в том, что я не знаю, что мне с ней делать. Это совершенно уникальная ситуация. Все остальные девушки благородного происхождения, которые попадают сюда, до того уже теряют свой дом, репутацию, невинность. С Хрисеей дело обстоит иначе. Она как бы между двух миров, и, похоже, это небезопасное положение ей нравится. Но если она попадется, мне конец. Этот старый, - Парфенопа употребила чрезвычайно неприличное аттическое выражение, примерно означающее "любитель минетов", - Пандор потребует все мое состояние до последнего обола в качестве компенсации за развращение своей дочери. И выиграет дело, не сомневайся.

- А ей ты это говорила?

- Разумеется. Но она только рассмеялась. Говорит, что беспокоиться абсолютно не о чем. Уверяет меня, что в случае, если мне будет когда-либо предъявлено подобное обвинение - а, по ее мнению, шансы на то, что этот дряхлый извращенец застукает ее, крайне невелики, с чем, в общем, можно согласиться, если иметь в виду порядки, царящие в этом доме, - то все, что от нее потребуется, - это открыть лицо, сбросить одежду. "Она сама спадет, так как у меня нет бедер, на которых она могла бы держаться", - заявляет она. - Ив голом виде предстать перед гелиэей. "И тогда, - говорит она мне, это обвинение рухнет под собственной тяжестью, или, если хочешь, под моей невесомостью. Ибо, посуди сама, кому из увидевших меня обнаженной и имевших удовольствие пересчитать все мои кости под этой бледной кожей, не покрывающей ничего, кроме них, может прийти в голову, что кто-либо пожелает подвергнуться хоть малейшему риску ради моего развращения?"

- А голова у нее варит! - заметил Аристон.

- Да, но в основном яд для ее язычка. Ох, ягненочек,

что же мне делать? 282

- Ничего, я ей сам займусь. Когда она собирается опять появиться?

- Понятия не имею. Думаю, что не скоро. Она была у меня прошлой ночью и теперь, скорее всего, придет не раньше чем через две недели. Она очень осторожна, этого у нее не отнимешь.

- В любом случае, когда она объявится, задержи ее под каким-нибудь предлогом. И пошли за мной раба.

-А ты?

- Примчусь сюда, с глазами навыкате и пеной на губах, сгорая от безумной страсти, и изображу попытку зверского изнасилования. Так напугаю ее, что...

- Ягненочек, - нежно проворковала Парфенопа.

- Ну что еще? - недовольно осведомился Аристон.

- Знаешь, ты очень привлекательный мужчина.

- И что?

- Допустим, она не испугается. Допустим, она просто скажет: "Секундочку, дорогой!", - сбросит с себя пеплос и уляжется перед тобой в сладостной истоме.

- Не уляжется. Ну а в случае чего меня тут же охватят угрызения совести, я вдруг вспомню, что она сестра Дана, захочу вскрыть себе вены во искупление нанесенного ей оскорбления и...

- Ив результате она влюбится в тебя без памяти.

- Ну тогда я не знаю, - простонал Аристон. - У тебя есть другие предложения?

- Есть. Я пошлю за тобой, но ты поговоришь с ней серьезно, как любящий брат. Скажешь, что Данай - а она его обожает настолько же, насколько презирает двух остальных - будет страшно потрясен, если она испортит свою репутацию. Я думаю, что тебя она послушает. Твои слова, подкрепленные твоей мужской красотой, должны произвести на нее куда большее впечатление, чем слова любой женщины. Ягненочек, ты ведь поможешь мне, пока эта хитрая маленькая ведьма меня не погубила?

- Ну разумеется, Парфенопа, - заверил ее Аристон.

Однако прежде чем им удалось осуществить свой план, произошли события, в корне изменившие ситуацию. Все началось в тот день, когда Аристон получил записку от

Даная, в которой говорилось, что флот под командованием стратегов Никия и Алкивиада на следующий день отплывал к берегам Сицилии для осады Сиракуз. Впоследствии оказалось, что Данай ошибся или был введен в заблуждение, но это мало что меняет. Аристон, естественно, тут же отправился проститься с лучшим другом. Однако выходя из своей конторы, куда он заходил дать распоряжения десятнику по эргастерии, он увидел Сократа, поднимающегося в гору в его направлении.

Он остановился. Визит к Дану можно отложить на час-другой. Ничто не могло сравниться с тем высочайшим интеллектуальным наслаждением, которое Аристон получал от общения с этим старым уродливым мудрецом.

Да и откуда мог он знать, наблюдая за тучной фигурой, с трудом преодолевающей подъем к эргастерии, что эта задержка будет иметь столь ужасные последствия.

Глава XVI

Сократ поднял щит и вынес его через дверь эргастерии на солнечный свет. Оказавшись снаружи, он стал внимательно рассматривать его.

Аристон улыбнулся. В мастерской, разумеется, было темно и дымно, но дело было вовсе не в этом. Для того чтобы хорошенько рассмотреть изображения на щите, философу было бы достаточно подойти к одной из печей, в которых выплавлялась бронза. В сущности, каждые несколько минут кто-либо из рабочих заливал жидкий металл из ковша в одну из литейных форм; при этом весь цех озарялся ярким светом, по силе не уступающим солнечному, так что Сократ мог увидеть все, что хотел. На самом деле ему мешал шум.

Аристон, бывавший здесь практически каждый день на протяжении вот уже почти восьми лет, привык к адскому грохоту печей, работающих на форсированной тяге; огромные кузнечные мехи, приводимые в действие мускулистыми руками самых сильных его рабочих, буквально вгоняли в них воздух. К этому нужно прибавить непрекращающийся стук молотков по листовому металлу, наложенному на пресс-формы из твердого дерева - таким образом выковывались надписи и барельефные изображения; шипение, издаваемое закалочными ваннами при погружении в них лезвий мечей и наконечников копий; наконец, тяжелые удары

молотов о наковальни. Но привычное ухо почти не замечало весь этот жуткий шум; во всяком случае, он нисколько не отвлекал Аристона от философских размышлений на разные темы, как-то: где грань между защитой свободы и неприкрытой агрессией, можно ли вообще оправдать производство оружия, не является ли война, какими бы благородными мотивами ни руководствовались воюющие, в конечном итоге просто убийством?

Однако Сократ не привык к оглушительному грохоту оружейной мастерской. У него закружилась голова, к тому же, как и всегда, старику хотелось поговорить. Эти разговоры - столкновение умов, изучение мотивов и мыслей, проникновение в глубины человеческих душ и выявление их сути (впрочем, как правило, весьма разочаровывающей) - составляли весь смысл его жизни.

- Это просто великолепно, - произнес он. - Пожалуй, это самый великолепный щит, который я когда-либо видел. Как ты додумался до такого, Аристон?

- Ты имеешь в виду метод точного литья? Его придумал не я, Сократ, сказал Аристон. - Я узнал его от скульптора Алкамена, когда позировал ему за деньги.

- И было это в то время, когда ты не мог достать денег даже на то, чтобы открыть эту мастерскую, - ехидно заметил Сократ. - Несмотря на то что твой покойный отец был первым богачом в Афинах!

Аристон с укором посмотрел на него. Ему все еще было тяжело вспоминать, как мучительно долго умирал его возлюбленный приемный отец. Что бы там ни говорили, а смерть всегда ужасна. Отрицание всего человеческого. Полное и бесповоротное отрицание.

- Ты же знаешь почему, - сказал он Сократу.

- Да. Я знаю. И Тимосфен был не прав. Прав был ты, при всей своей молодости. То, что достается легко, не идет человеку на пользу. А вот когда тебе приходится всего добиваться самому, это укрепляет твою волю.

Аристон невесело улыбнулся.

- Да я, в общем-то, сам ничего не добился, - сказал он. - Деньги мне дал Орхомен, а он, в свою очередь, одолжил их у твоего драгоценного Алкивиада.

Сократ тяжело вздохнул.

- Это одна из моих неудач, сын мой Аристон, - сказал он. - Видишь ли, и у меня иногда бывают неудачи. И Алкивиад - наглядный тому пример.

Аристон удивленно посмотрел на него.

- И ты говоришь об этом сейчас? Сейчас, когда он назначен стратегом, когда ему вместе с Никием вверено командование экспедицией против Сиракуз?

- Да, говорю, - заявил Сократ. - Что такое успех и что такое неудача. Аристон? Просто слова, сотрясающие воздух. Ничто. Кстати, что ты думаешь о Фукидиде, сыне Олора?

- Я думаю, что с ним обошлись несправедливо! В конце концов ему пришлось оборонять все побережье Халкидики и Фракии всего с семью триерами. Откуда было ему знать, в каком именно месте, от Потидеи до Херсонеса, Брасид нанесет удар? Неудивительно, что он потерпел неудачу под Амфиполем, а вы, афиняне, его за это изгнали.

- А в изгнании он написал фундаментальный труд по военной истории, величайший из всех когда-либо существовавших. Я прочел все, что он уже закончил. А что касается битвы, то он проиграл ее, потому что опоздал. Но я рискну утверждать, что его промедление по такому совершенно несущественному поводу обеспечит ему бессмертие. Теперь пойдем дальше: кто, собственно, победил под Амфиполем?

- Брасид, разумеется, - сказал Аристон.

- А кто потерпел поражение?

- Клеон.

- Ну а что произошло с ними обоими в тот день? И с тем, и с другим?

- Брасид умер от ран, которые он получил, идя в атаку во главе своих гоплитов. А Клеон был сражен пелтастом, когда бежал с поля боя.

- Ага, но ведь в результате оба мертвы, не так ли? Как победитель, так и побежденный? Как герой, так и трус?

Аристон молча воззрился на своего учителя. Затем его лицо медленно расплылось в улыбке.

- Твоя взяла, Сократ! Впрочем, как и всегда. Надо быть круглым дураком, чтобы ввязываться с тобой в спор. В конце концов, не прошло еще и десяти лет, как я начал учиться у тебя мудрости.

- Да-да. Целых десять лет, мой сын Аристон! Когда я впервые увидел тебя, ты был безбородым юношей, красотой затмевающим богов. Ты и теперь по-прежнему прекрасен, но уже по-иному.

- По крайней мере теперь у меня есть борода! - рассмеялся Аристон.

- И к тому же плечи, как у Орхомена. Твоя мускулатура чересчур развита, и я подозреваю, что ты нарочно это сделал, чтобы ни у одного мужчины не возникло больше желания. Но я вижу, что эта тема все еще причиняет тебе боль. Ладно, возьми свой щит. Я сейчас немного потанцую.

- Потанцуешь? - переспросил Аристон.

- Ну да. Я каждый день танцую. А каким еще способом, по-твоему, можно удерживать мое достопочтенное брюхо в разумных пределах?

- А можно мне предложить кое-что взамен? - осведомился Аристон.

- Разумеется! Но если ты собираешься вызвать меня на борцовский поединок, мой мальчик, не будь слишком самоуверен!

- Ни в коем случае. Мне известна твоя сила, Сократ. Я хотел всего-навсего предложить тебе прогуляться со мной до дома Даная. Мне нужно проститься с ним. Завтра он отплывает с экспедицией.

- С превеликим удовольствием. Но может быть, ему это не понравится? Ты не думаешь, что ему захочется проститься с тобой наедине? - спросил Сократ.

- Нет, - твердо ответил Аристон, - то есть я не думаю, что у него возникнет такое желание. Он знает мое отвращение к плотской любви между мужчинами и уважает мои чувства. Я всегда был для него чем-то вроде посредственного наставника, по мере сил передававшего ему твою науку. Твой визит он сочтет большой честью для себя, так что, Сократ, мы можем отправляться в дорогу.

И они вместе зашагали по улицам Афин. Высокий молодой человек двадцати восьми лет от роду широкоплечий, мускулистый - строго говоря, слишком мускулистый, по представлениям жителей Эллады, которые возвели принцип "все хорошо в меру" в ранг высшего жизненного закона, - с густой курчавой бородой, окаймлявшей его строгое за

думчивое лицо, которое не столько утратило ослепительную красоту его юности, сколько приобрело новые оттенки этой красоты, - ту мужественность, которая ранее не была ему свойственна; и рядом с ним, доставая головой до его плеча, коротконогий тучный философ, почти такой же мускулистый, с лицом Пана, Сатира, Силена, столь разительно контрастирующим с величием и благородством его духа и ума.

По дороге они развлекались, обсуждая некоторые постулаты софистов: учение Парменида, отождествлявшее бытие с сознанием и утверждавшее, что ничто не может существовать независимо от человеческого мышления; парадоксы Зенона, гласившие, что любое движение к какой-либо цели бесконечно, поскольку для преодоления любого расстояния человеку необходимо преодолеть бесконечное число отрезков пути, что исключает саму возможность когда-либо пройти весь путь: к примеру, Ахилл никогда не догонит черепаху, ибо всякий раз, когда он будет достигать какой-либо точки, где раньше находилась черепаха, ее в этой точке уже не будет; или что выпущенная стрела на самом деле находится в состоянии покоя, так как в любой момент времени она может находиться лишь в одной точке пространства, то есть с точки зрения метафизики она неподвижна, а ее видимое движение обманчиво.

- Стань, пожалуйста, у той стены, - предложил Аристон, - а я выпущу в тебя эту метафизически неподвижную стрелу Зенона.

- Охотно! - рассмеялся Сократ. - Видишь ли, моя неподвижность будет столь же метафизически обманчива и мое толстое брюхо, между нами говоря совершенно не метафизическое, не повстречается с твоей стрелой, поскольку мои нервы и мускулы, понятия не имеющие о метафизике Зенона из Элеи, оттащат его в сторону.

Примерно в таком высокоинтеллектуальном духе они валяли дурака на протяжении всего неблизкого пути. Лишь однажды Сократ, обычно самый веселый из смертных, вдруг стал серьезным. При виде товаров, в изобилии разложенных на рыночной площади, он заметил с глубоким удовлетворением:

- Сколько же на свете существует вещей, которые мне не нужны!

Дом Пандора, как и все афинские дома, был обращен к улице глухой стеной без единого окна. Все двери и окна, за исключением, разумеется, главного входа, выходили на уютный внутренний двор. И как только старый раб ввел их в прихожую. Аристон сразу понял: ходившие по Афинам слухи о том, что богатство Пандора постепенно проматывается им самим и его двумя старшими сыновьями, соответствуют действительности: прихожая явно нуждалась в ремонте и покраске. Что касается Даная, то к нему молва не имела никаких претензий. Напротив, афинские остряки утверждали, что, "полюбив этого богатого метека Аристона, он совершил самый мудрый поступок в своей жизни". Разумеется, они имели в виду любовь в прямом, скандальном, смысле этого слова, что совершенно не соответствовало действительности, но кто смог бы убедить в этом истинного афинянина?

Теперь исправить что-либо было уже невозможно. Из-за задержки, вызванной визитом Сократа, они прибыли во время полуденной трапезы, а это означало, что Данай уже не один. Им пришлось подождать в прихожей, а старый раб отправился в столовую, где, как они уже знали, Данай обедал со своей сестрой Хрисеей. Даже скорое отбытие родного брата в опасную экспедицию не заставило Брима прервать свой буйный круглосуточный разгул, а Халкодона с отцом - оторваться от столь милых их сердцам утех с молоденькими мальчиками. Если бы Данай был один или только с отцом и братьями, старый раб провел бы Аристона и Сократа в столовую без лишних церемоний, поскольку в демократических Афинах не придавали большого значения этикету. Однако теперь им нужно было дождаться, пока Хрисея не удалится в гинекей, ибо для знатной афинской девушки даже находиться в одной комнате с гостями мужского пола за исключением отдельных весьма редких случаев вроде свадеб или похорон, было совершенно немыслимо.

Впрочем, как Аристон и Сократ могли теперь увидеть или, точнее, услышать, немыслимо для кого угодно, только

не для Хрисеи. До них донесся ее пронзительный, звенящий

от гнева голос:

- Ни за что! Я всю жизнь мечтала познакомиться с Сократом! Гинекей? Фу! Объясни мне, Данай, что может сейчас угрожать моей непорочности? Что, Сократ имеет привычку насиловать девушек? Ну, что касается меня, ему это не понадобится; если он настолько мудр, как о нем говорят, я пойду ему навстречу!

Аристон хлопнул Сократа по плечу.

- Может, мне удалиться? - прошептал он. - Нельзя упускать такую возможность!

Сократ решительно помотал головой.

- Она меня еще не видела, - прошептал он в ответ. - Увидев меня, девушки обычно убегают, визжа от страха.

В столовой тем временем, как можно было догадаться, Данаи предпринимал героические усилия, чтобы сохранить самообладание; его молодой голос звучал приглушенно, и они не могли разобрать слов. Однако повышенные тона Хрисеи вмиг просветили их:

- Аристон? Ха! С ним-то я тем более хочу познакомиться! Я давно хотела высказать этому старому грязному педерасту все, что я о нем думаю!

Настала очередь Сократа радостно похлопать по плечу своего молодого друга.

Теперь уже голос Даная прозвучал как рев разъяренного быка:

- Аристон вовсе не старый! Он всего на два года старше меня! И он не...

- Не педераст? Ха-ха! Тогда чем же вы занимаетесь вдвоем, милый братец? Чем-то ужасно интересным, по-видимому, коли вы восемь или девять лет не отходите друг от друга, не найдя времени даже жениться? Что же это за занятие,а?

- Мы просто разговариваем. Он учит меня разным вещам. Например, стихам Еврипида...

- Ну а этому он тебя научил, братец? - спросила Хрисея, и вдруг ее голос потерял всю свою пронзительность. Он стал ниже на целую октаву, стал глубоким, трепещущим,

очаровательным и в то же время столь грустным, что от его звука у Аристона перехватило дыхание:

Да, изо всех, кто дышит и кто мыслит, Нас, женщин, нет несчастней. За мужей Мы платим - и недешево. А купишь, Так он тебе хозяин, а не раб. И первого второе горе больше. А главное, берешь ведь наобум:

Порочен он иль честен, как узнаешь?

А между тем уйди - тебе ж позор,

И удалить супруга ты не смеешь.

И вот жене, вступая в новый мир,

Где чужды ей и нравы и законы,

Приходится гадать, с каким она

Созданьем ложе делит. И завиден

Удел жены, коли супруг ярмо

Свое несет покорно. Смерть иначе!

Ведь муж, когда очаг ему постыл,

На стороне любовью сердце тешит,

У них друзья и сверстники, а нам

В глаза глядеть приходится постылым.

Но говорят, что за мужьями мы,

Как за стеной, а им, мол, копья нужны.

Какая ложь! Три раза под щитом

Охотней бы стояла я, чем раз

Один родить...*

- Медея, - прошептал Аристон. - А ты знаешь, Сократ, ведь это чистая правда!

- М-да, - промычал Сократ, но тут они вновь услышали голос Даная. Он чуть ли не плакал.

* Пер. И.Ф. Анненского.

- Хрисея, я не могу! Ну как ты не хочешь понять? Это нарушение всех обычаев и законов!

- К Аиду все твои обычаи и законы! - заявила сестра. Аристон открыл дверь и вошел в столовую так тихо, что его никто не заметил.

- Пусть этот грех падет на мою голову, Данай, - произнес он, и его спокойный глубокий голос придал особую мелодичность его словам. - Ибо ради такой женщины, как твоя сестра, я готов подвергнуться гневу всех богов и смертных - и даже гвоему.

Они оба обернулись и уставились на него. Аристон понял, что Парфенопа была права. Девушка в самом деле была чрезвычайно некрасива. Она была так худа, что на нее нельзя было смотреть без сострадания. У нее не было ни бедер, ни сколь-нибудь заметной груди. Губы ее большого рта казались чересчур полными для такого худого лица. Ее глаза, как ни странно, были раскосыми, как у скифов; и они, золотистые, почти желто-карие, с россыпью зеленоватых искорок, мерцали, как огонь, в египетской смуглости ее лица. А вот волосы ее были прекрасны. Этого у нее не отнять. Они были черны, как воды Стикса, и в то же время от них исходило ощущение какой-то нежности и теплоты. Ее обнаженные руки, да и ноги, насколько он мог разглядеть через платье из овечьей шерсти, представляли из себя кости, обтянутые кожей, практически без какой-либо плоти под ней. А теперь, когда она повернулась к своему брату, Аристон обнаружил, что груди у нее все-таки есть. Крохотные, размером не более грецкого ореха. Сердце у него упало. Даже после точного описания Парфенопы он не мог себе представить, что это бедное маленькое создание настолько непривлекательно.

Затем она заговорила, и сердце Аристона не просто вернулось в прежнее положение, но чуть не выскочило из груди от восторга. Ибо ее голос, произносивший его имя, прозвучал как самая сладостная музыка, которую он когда-либо слышал; эта музыка рождалась как бы из ничего, из воздуха.

- Это и есть твой Аристон? - спросила она.

- Да, - ответил Данай. - Перед которым я теперь должен извиниться за это ужасающее нарушение всех при

личий. Мне остается только надеяться, что он не слышал, как ты тут вопила, как рыночная торговка. А теперь убирайся отсюда, Хрисея. Ты меня уже достаточно опозорила!

- Ну нет, - прошептала она, - я обещала тебе высказать все, что я о нем думаю, и я это сделаю! И оттого, что я теперь понимаю, почему ты его любишь, оттого, что он так прекрасен, как ты его описывал - нет, еще прекраснее, чем у тебя хватило бы слов его описать, - все это не становится менее отвратительным.

- Что не становится менее отвратительным, моя госпожа? - осведомился Аристон.

Хрисея пошла ему навстречу мягкими неслышными шагами. "Как тигрица, подумал Аристон. - Как тощая, костлявая тигрица, умирающая с голоду". Он даже не подозревал, насколько удачным было это сравнение. Она подошла к нему так близко, что ему достаточно было бы немного нагнуться, чтобы поцеловать ее в губы. Эта мысль пришла ему в голову и оказалась невероятно соблазнительной. Она стояла и смотрела ему прямо в глаза снизу вверх. Он чувствовал ее запах. Запах мыла, духов, запах возбуждения и страха.

- Что же тебе кажется таким отвратительным, моя маленькая Хрисея? вновь спросил Аристон.

- Гомосексуализм, - ответила она. - И гомосексуалисты вроде тебя!

- Хрисея! - Данай вскочил со своего места, но Аристон остановил его движением руки.

- Мне очень жаль, - сказал он. - Я бы предпочел, чтобы я тебе нравился. По крайней мере, чтобы ты могла помочь мне избавиться от этого тяжелого порока.

Она с удивлением посмотрела на него.

- Значит, ты этого не отрицаешь? - прошептала она.

- Ну а если бы я это отрицал, ты бы мне поверила? - спросил Аристон.

- Хрис, это возмутительно! - воскликнул Данай.

- Он смеется надо мной. Я знаю. И к этому давно привыкла. Мужчины все такие недалекие. Они не в состоянии рассмотреть за уродливой внешностью женщины, за тем, что она представляет из себя мешок костей, ее...

- Ее душу? - подхватил Аристон. - Я, например, в

состоянии. - Затем он повысил голос: - Сократ! - крикнул он. - Зайди, пожалуйста, к нам.

Сократ вошел в столовую. Данай беспомощно переводил взгляд с Аристона на философа. Он был в полном смятении. Положение было абсолютно недопустимое, но кого, в сущности, можно было в этом винить?

- Разреши представить тебе госпожу Хрисею, - торжественно произнес Аристон своим глубоким, звучным голосом, - которая отказывает мне в мужских достоинствах. Более того, она настаивает на том, что мы должны изучать ее душу, не обращая внимания на ее - скажем прямо! - весьма скудную и тощую плоть. Что ты думаешь о ней, о Сократ?

- Что перед нами высший дух, - Сократ говорил весьма серьезным тоном, если не считать озорных огоньков в его маленьких черных глазках, спустившийся на землю на лунном луче, носившийся по свету на пушинке и наконец оказавший честь своим посещением нашему полису. Я приветствую тебя, моя госпожа!

- И я приветствую тебя, великий Сократ, мудрейший из людей, прошептала Хрисея. - Присядь, прошу тебя. И поговори со мной! О, я так хочу насладиться беседой с тобой! Не обращай внимания на этого тупицу, моего братца. Его жалкого умишка не хватает даже на то, чтобы понять, что все эти законы и обычаи, властвующие над женщинами, ничего не могут значить для такого создания, как я.

- Почему же, моя госпожа? - осведомился Сократ.

- Да потому, что все они направлены на сохранение чистоты и непорочности женщины, то есть того, что я считаю обузой.

- Хрис! - воскликнул Данай.

- Послушай, Дан, перестань шипеть, как идиот:

"Хриссссс!" Повторяю, обузой, от которой я бы охотно избавилась, которую я бы с радостью променяла на свободу, которой пользуются мужчины. Но в любом случае охранять мою девственность - занятие совершенно бессмысленное, ибо кому из увидевших меня она может понадобиться? Подождите! Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно! Особенно ты, Аристон, красотой подобный богам! Я отнюдь не мартовская кошка, сгорающая от похоти. Я даже не знаю,

что это такое - влечение к мужчине. Я никогда этого не испытывала...

- Пусть боги сжалятся над тобой, если это правда! - вставил Аристон.

- ...Но я стала бы гетерой, ни секунды не раздумывая, если бы располагала тем, что для этого необходимо.

- А что для этого необходимо, моя госпожа? - спросил Сократ.

- Красота. Привлекательность. Хотя бы немного плоти, способной соблазнить мужчину. Я уже сказала, что не понимаю похоти. Но какой бы отвратительной она мне ни казалась, лучше уж быть желанной, чем отвергнутой. Я всегда выхожу из дому с закрытым лицом, как и подобает знатной афинянке, в сопровождении рабыни. И вижу, как мужчины провожают ее глазами - ее, а не меня! Ибо определить, где у меня зад, а где перед, можно только по носкам моих сандалий.

- Хрис! - простонал Данай. - Неужели у тебя нет никакой гордости?

- Абсолютно. А зачем она мне, братец? Чем я могу гордиться?

- Голосом, который лучше любой музыки, - сказал Аристон. - Голосом, звуки которого прекраснее всего, что я когда-либо слышал. Ты знаешь, моя маленькая Хрисея, одного его достаточно, чтобы навсегда сделать любого мужчину твоим рабом. А твои глаза! Глаза робкой лесной нимфы, пробирающейся сквозь дебри своих ночных страхов. Какой огонь горит в их бездонной глубине! Какая теплота, какая нежность...

- Аристон, послушай, - запротестовал Данай, - мне что-то не нравятся такие разговоры.

- То, что я говорю, дорогой друг, я говорю открыто и честно. Твоя сестра не красавица - зачем же мне пытаться убедить ее в обратном? Но вот о чем вы оба забыли, так это о том, что красота в лучшем случае ничего не значит, а в худшем становится проклятием. Так, как это случилось со мной. И я всего лишь хочу ободрить ее, помочь избавиться от этих дурацких мыслей, что ей якобы нечем гордиться. Я человек, который без колебаний бросил бы свое сердце и

свое состояние к ее ногам сейчас, немедленно, если бы я только мог это сделать.

Хрисея прижала тонкие руки к горлу. Жест вышел исключительно грациозным, как будто взмах трепетных крыльев.

- А почему же ты не можешь? - прошептала она еле слышно. - У тебя что, уже есть тайная жена?

- Хрис! - взмолился Данай. - Это уже не лезет ни в какие ворота!

- Да заткнись ты наконец, Дан! Я не собираюсь уводить твоего любовника. Я не могу, да и не хочу этого делать. Я вообще не намерена выходить замуж.

- Почему? - в свою очередь спросил Аристон.

- Сначала ответь на мой вопрос, благородный Аристон! Допустим, твои слова заинтересовали бы меня, хотя на самом деле это, конечно, не так. И все-таки почему же ты не мог бы на мне жениться?

- Да потому, что я метек, моя госпожа. Более того, я бывший раб. И к тому же это было самое гнусное рабство, какое только можно себе вообразить.

- Ну, твоей вины в этом не было никакой, - возразил Сократ, - а до того ты принадлежал к одному из знатнейших домов Лаконики. Так что не сгущай краски, мой мальчик. Единственным реальным препятствием является закон. И я полагаю, теперь нам всем нужно подумать о том, как его обойти. Должен же найтись какой-то способ приобрести или купить гражданство.

- Возможно, если ты купишь и оснастишь триеру, преподнесешь ее в дар полису, отправишься с нами в поход в качестве триера рха, - предложил Данай.

- Дан! - воскликнула Хрисея.

- Купить и оснастить триеру нетрудно, - задумчиво сказал Аристон, - но командовать ею я не смогу. Метек не может отдавать распоряжения афинским гражданам, Дан. Так что проявить таким образом свою доблесть мне не удастся. Придется придумать что-нибудь получше.

- Вот именно! - фыркнула Хрисея. - Особенно если иметь в виду, что ничто на свете не заставит меня выйти за тебя замуж! За тебя или за кого-либо другого!

Аристон удивленно посмотрел на нее. Затем лицо его медленно расплылось в улыбке.

- Но почему же? - спросил он.

- Потому что жена - это рабыня. Жалкая и униженная рабыня. Которая каждую ночь должна отдавать свое тело на... - Она осеклась, и судорога пробежала по всему ее телу.

- Хрисея! - обреченно произнес Данай. - Ты когда-нибудь перестанешь меня позорить?

- Да. Теперь перестану. Я удаляюсь в гинекей, и вы можете спокойно обсуждать планы моего порабощения. Действуй, Данай! Возможно, тебе удастся отдать мое тело этому твоему другу - прекрасному другу, - ибо он воистину прекрасен! Но как бы не получилось так, что это тело окажется бездыханным!

С этими словами она повернулась и выбежала из комнаты - лань, вспугнутая охотниками, ее тело, как копье, летящее на крыльях смертельного ужаса. Аристону, наблюдавшему за ней, явственно послышался лай своры, преследующей свою жертву.

- Аристон, - простонал Данай, - позволь мне принести тебе мои глубочайшие извинения...

- Это я должен извиниться перед тобой, - быстро прервал его Аристон. Мне не следовало сюда врываться. Но голос твоей сестры и, признаюсь, то, что она говорила, так заинтриговали меня, что я не смог удержаться. В конце концов, если и произошло какое-то нарушение приличий, то с моей стороны. Она только угрожала остаться в нашем присутствии. Я же имел дерзость непосредственно предстать перед знатной афинской девушкой, не получив на это разрешения ее отца или братьев. А это, по вашим обычаям, непростительно. Но мой дорогой Данай, быть может, ты позволишь мне поделиться с тобой одной мыслью?

- Ну разумеется! - воскликнул Данай с облегчением. Само присутствие Аристона действовало на него успокаивающе.

- Скажи мне, зачем вы так унижаете своих женщин?

- Унижаем? - переспросил Данай.

- Да. У нас в Спарте они пользуются полной свободой. Во время священных празднеств девушки танцуют на глазах у мужчин совершенно нагими. Замужние женщины могут

принимать каких угодно гостей в присутствии мужа или без оного. Если вы решите навестить друга и не застанете его дома, вас самым радушным образом примет его жена. У нас просто нет никаких оснований думать, что наши женщины только и мечтают о том, как бы улечься в постель с первым попавшимся мужчиной, который окажется с ними наедине. Видишь ли, мы верим в их честь, верность, целомудрие. Ну и в результате, кто из женщин Эллады славится этими свойствами?

- Все это прекрасно, - сказал Данай, - но весь вопрос в том, насколько эта слава заслуженна.

- Несомненно, заслуженна, - подтвердил Сократ. - Каждый из побывавших в Спарте, с кем мне когда-либо доводилось говорить, это подтверждает. А вот наши афинянки имеют самую скверную репутацию во всей Элладе. Как ты думаешь. Аристон, с чего бы это?

- Я думаю, что вы их сами провоцируете, - не спеша проговорил Аристон. - Тюрьма никого не делает лучше, Сократ. А ваши гинекеи и есть самая настоящая тюрьма. Рабство не способствует воспитанию моральных качеств. Можете мне поверить. Я сам был рабом. И вот сначала вы превращаете своих жен в безмозглых кукол, привилегированных домашних рабынь, отличающихся от ваших наложниц только тем, что их сыновья являются законнорожденными и имеют право наследования, а затем идете к гетерам, чтобы насладиться духовным общением, которого вам не хватает дома. Именно духовным, а не физическим! Ибо, клянусь Аидом, Дан, любой уважающий себя афинянин стыдится ходить к порнам. Я десять лет провел в обществе одной из лучших гетер Афин. Я бывал у нее очень часто, и ее дом всегда был полон седобородых старцев, приходивших поговорить! Именно поговорить, Данай? Я знаю законченных гомосексуалистов, которых вырвало бы от одного прикосновения женщины, но и они обожают ее! В ее доме я спорил о поэзии с Софоклом; я слышал, как она отчитывала Аристофана за его постоянные непристойности. У нее, единственной во всех Афинах, хватило ума понять, что Еврипид отнюдь не женоненавистник, что он любит и защищает женщин, а не оскорбляет их. Что, кстати, возвращает нас к разговору о твоей сестре.

- Я слушаю тебя, - холодно сказал Данай.

- Я попробую получить афинское гражданство. Серьезно. И если мне это удастся, я хочу получить твое разрешение на наш брак - разумеется, при условии, что я смогу добиться ее согласия и любви. Я обещаю тебе не видеться с ней во время твоего отсутствия до тех пор, пока не буду иметь права ввести госпожу Хрисею в мой дом как свою жену. Свою единственную жену - никаких наложниц, с которыми ей придется делить ложе, никаких гетер, чтобы развлекать меня. Потому что, Дан, именно то, что тебя в ней шокирует, меня привлекает. Она человек, а не кукла. В ней есть ум, душа, огонь. И еще благородство. Ну как, ты согласен?

- Но Аристон, - пролепетал Данай. - Она же, она

не красавица...

- Я знаю. Ну и что? Зато у нее прекрасный ум. И я думаю, что и душа. А кроме того, Дан, она очень похорошеет, как только исчезнет этот ее страх перед жизнью. Неужели ты не можешь себе представить, как она будет выглядеть, нарастив с пол, нет, даже с четверть таланта плоти на своих хрупких косточках? А это будет несложно. Как только она узнает, что значит быть любимой, по-настоящему любимой, нервное напряжение спадет, и она сможет нормально есть. Да и вообще, что значит эта телесная красота, друг мой? Я уже давно потерял счет прекрасным женщинам, с которыми спал. Но вся беда в том. Дан, что рано или поздно с ложа нужно вставать. Разговаривать. Иметь общие интересы. Да в конце концов, клянусь Аидом и Пер-сефоной, я не хочу, чтобы матерью моих сыновей была безмозглая дура!

Лицо Даная медленно прояснялось. Затем он улыбнулся и протянул Аристону руку.

- Я не мог бы желать себе лучшего зятя, чем ты, Аристон, - сказал он.

Итак, будущее его было предрешено, но очень скоро Аристон начал всерьез спрашивать себя, не сошел ли он с ума. Ведь что ни говори, а бедная маленькая Хрисея была слишком уж худа и некрасива. Нет, даже не просто некрасива - уродлива. Он пытался убедить себя в том, что

она даже возбуждает, будучи, по зрелому размышлению, гораздо привлекательней, чем холодная и правильная красота; но чтобы все это звучало убедительно, ему необходимо было еще раз увидеть ее. А это в сложившихся обстоятельствах было совершенно невозможно - если она, конечно, не захочет нанести еще один тайный визит Парфенопе, на что ему только и оставалось надеяться.

Охватившее его состояние неуверенности, сомнения, даже можно сказать, меланхолии, вскоре настолько усилилось, что он отправился на поиски Сократа, чтобы попросить совета у этого мудрейшего из людей. Отплытие сиракузской экспедиции вновь откладывалось, что представляло ему сомнительную возможность присоединиться к ней и предпринять отчаянную попытку добыть себе гражданство военными подвигами. Из этого наверняка ничего бы не получилось, а если бы и получилось, то скорее всего ценой собственной жизни, что его, разумеется, никак не устраивало. С другой стороны, перспектива повторного прощания с Дана-ем вряд ли могла улучшить его настроение; он чувствовал бы себя чрезвычайно неловко.

Однако подойдя к дому Сократа, Аристон услышал голос Ксантиппы, вопившей, как рыночная торговка. На сей раз ее гнев был направлен против юной и прелестной Мирты, дочери Аристида Справедливого