КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 423434 томов
Объем библиотеки - 574 Гб.
Всего авторов - 201776
Пользователей - 96086

Впечатления

кирилл789 про Уральская: Психотерапевт для демона [СИ] (Фэнтези)

я просто погуглил, и гугл мне выдал сразу: "Ричард Гир и Дженифер Лопес для съемок танца танго в кф "Давайте потанцуем", готовились самостоятельно по 3 часа в день на протяжении 4 месяцев!!!!!".
когда я вот у этой, писалки, читаю, что "сложный танец" они выучили за вечер???
насколько ж вы бессовестны, афторши!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Уральская: Фитнес в постели принца (Фэнтези)

даже уже тупые, тупые и совсем тупые знают, что на фитнес в "шортиках и маечке" для улицы не ходят. шортики у неё в зад врезаются, и она их всё время поправляет. нормально, так и по улицам и в транспорте добиралась. ты, дура, купила ГОДОВОЙ АБОНЕМЕНТ на фитнес. денег хватило? а на нормальные шорты - нет?
ты по улице в них идти нормально не можешь, ты идёшь "на фитнес" в абсолютно неудобной одежде? в которой даже пройти нельзя? а как заниматься собиралась? с прижатыми к аналу руками? на фитнесе?
даже тупые дуры знают, что "на фитнесе" переодеваются. там потеют, дура. даже те, кто левачит, потеют, тренер не позволит филонить.
потом тебя прямо из зала уносит в портал, и там, на той стороне, в глухом лесу, ты встречаешь мужика, одетого странно, только в "в старинный чёрный камзол" и всё! ах да, на поясе ещё кинжал висел. ну, то есть в лесу стоит мужик в одном камзоле, с кинжалом. даже трусов нет. что, коллега по иномирскому лесному фитнесу?
а потом он переносится с тобой, в вот этих врезающихся в зад шортиках, а сам - в одном камзоле, в зал, полный ещё мужиков. яплакалъ.))
и, дура, "фитнес" - это, дура, не тренажёрный зал с бегущей дорожкой! с которой, дура, поставившая БОЛЬШЕ ДВАДЦАТИ ДВУХ КИЛОМЕТРОВ В ЧАС (!!!) тебя и унесло в иномирье. беговая дорожка это кардиотренировка. и ты просто так встала на неё? впервые придя в зал? то есть, подруга, которая туда ходит - пошла к тренеру, а ты, впервые придя - к дорожке???
тебя кто к ней пустил???
и это всё - только первая глава. хорошо, что эта дурь заблокирована. НЕЧИТАЕМО!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Jjfk453 про Пульс: Клеймо дракона (Любовная фантастика)

кирилл789

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Росси: Ошибка леди Эвелин (Фэнтези)

рассказ о тупой тле. когда баба по своей тупости и тлёвости влезает во всевозможные неприятности, а нормальные люди вынуждены рисковать жизнями чтобы эту тлю вытащить из дерьма.
ты видишь на улице знакомую тётку, с которой тебе не хочется разговаривать и тут же соглашаешься с незнакомцем пойти выпить кофе. тётка всё равно находит тебя в кафе, наклоняется к уху и громким шёпотом (почти вслух) говорит: "правильно, твой муж муд:к, а вот этот - хорош в любовниках". и ты молчишь? знаете, что это значит? вкупе с согласием выпить кофе с незнакомым, это значит, что тебя только что ему прорекламировали как долговременную шл:ху. недовольную своим мужем. а ты недовольна, что незнакомец взял тебя за руку? правда? ты, дрянь, промолчала, значит - согласна на него в любовники!
твоего мужа, который тебя из дерьма вытаскивал, только что увела сб. тебе не к кому обратиться. но! тут вдруг ты видишь жену его друга, и вместо того, чтобы тут же сообщить об аресте, разговариваешь с ней чёрт знает о чём, только не о срочном! она уже портал открыла, а ты "вдруг вспомнила", что "может ей сказать?"???
слушайте, что за сказ птушницы для поломоек?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Мэйз: Дочь кучера. Мезальянс (Любовная фантастика)

Домучив до 70 страницы, пролистала и … удалила.
Кто что кому в диалогах говорит , одному аффтору известно ,откуда что берется, бред бессвязный и сумбурный. Пробраться сквозь эту мешанину- можно вывихнуть мозг .
Кто , что , зачем и почему??? Эпилог – смятка бесполезная…..
В топку и аффторшу и сию писанину.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
каркуша про Николаева: Гувернантка (Исторические любовные романы)

Аннотация такая исчерпывающая, что книгу читать особого смысла уже нет...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Пульс: Клеймо дракона (Любовная фантастика)

ну. придти к портнихе для примерки свадебного платья, уходить в атласе до кареты, по прекрасной погоде и по вымощенной дорожке в САПОГАХ!!! наследница трона эта, головой скорбная, меряла своё свадебное платье в сапогах. я плачу. афтар, а ты так же? в сапогах?)
пробовал почитать дальше, плюнул, глянул здесь - заблокировано. отлично! не трепите себе нервы этой пульсом, нервные клетки долго восстанавливаются, некоторые. а некоторые - нет.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Новый мир, 2008 № 09 (fb2)

- Новый мир, 2008 № 09 (и.с. Журнал «Новый мир») 1.46 Мб, 425с. (скачать fb2) - Лидия Корнеевна Чуковская - Ревекка Марковна Фрумкина - Василина Александровна Орлова - Алла Максимовна Марченко - Анна Логвинова

Настройки текста:



Песенка без припева

*     *

  *

Странно. Вроде сам ты не больше песчинки,

а грехи твои — паче песка морского.

Сходил в гастроном. Часы принес из починки.

Прилег на диван. Перечитал Лескова.

Запечатленный ангел. Очарованный странник.

Точка без измерений в степи без конца и края.

Самовар. Икона. Тульский печатный пряник.

Алконост и Сирин на ветвях за оградой Рая.

Хорошо жить народу на облаке, на воздусех,

в сретенье Господу, тако всегда со Господом будем.

Хорошо девицам ходить в сарафанах, стеклянных бусах,

продавать мед и млеко ангелам, бесам и людям.

Да и тут живут, и мы проживем, похоже.

Закипает чайник. Потешимся разговором.

Холодно в доме. Странно — мороз по коже

вроде мурашек. А по стеклу — узором.

 

*     *

  *

Иногда хочется лечь на скамью вниз лицом

на главной аллее в центральном сквере,

пусть думают, что происходит, умер — и дело с концом,

болен или просто выпил, по меньшей мере.

А тут ни то, ни другое, ни третье, просто так,

неподвижное тело всегда загадка

для тела движущегося, подпевающего в такт

своим шагам, вдыхающего без остатка

весь кислород, выдыхающего весь углекислый газ,

на радость зеленым листьям справа и слева.

А ты лежишь, и пища для слуха и глаз —

лушпайки, окурки, да песенка без припева.

И кто-то толкает тебя, ладонь положив

между твоих лопаток: приятель, подвинься малость…

Все хорошо. Ты трезв, здоров и, главное, жив.

Жаль, что ждать больше нечего. Времени не осталось.

 

*     *

  *

Хочешь согреться? Ладони лодочкой — и дыши.

Вот и пальцы начали двигаться. Сжимай-разжимай кулачки.

Между коленок зажат портфель. Там цветные карандаши,

готовальня, тетрадка, дневник, треснутые очки.

Четырехглазый придурок, опять задевал куда-

то варежки, нужно было пришить, как в детском саду,

к ленточке, пропустить через рукава, невелика беда,

посмеются, зато не замерзнешь. Глядишь на гряду

облаков в морозном небе. Балкон и карниз.

Искрятся сосульки на солнце. Стоят на своих местах

Атланты. Когда теплеет, лед срывается вниз.

Нельзя под стенкой ходить. А хочется именно так,

тишком, под стенкой, вот так, как пойдешь теперь,

сейчас мороз, безопасно, сожмись снаружи и изнутри.

Кое-как доплетешься домой, постучишься в дверь —

до звонка не дотянешься. Бабушка, разотри

мне руки! Конечно, она подышит и разотрет,

и в чайнике — слышно — уже закипает вода.

И на великих просторах великой страны великий народ

тоже топчется, дышит в ладони, чтоб пережить холода.

 

 

*     *

  *

Образ размыт, но остается голос

в телефонной трубке, потом — в памяти, а потом

где-то там, возле совести, заполняя полость

в запустевающем мире, вернее — почти пустом.

Ты опять поступил не так. Успокойся, все будет в порядке.

Сколько раз тебе говорить. А ну, повтори мне то,

что я сейчас сказала. Не слушал. На брюках складки.

Двойные. Кто их разгладит? Знаю сама, что никто.

Утюгом допотопным, через мокрую тряпку, сильнее,

прижал — отпустил. Шипение. Поднимается пар.

Сколько раз повторять! Впрочем, тебе виднее.

Вымахал, сгорбился, состарился и пропал.

 

 

 

*     *

  *

Серый день на ватине,

как пальто начала шестидесятых.

Подложены плечики, ремешок на плече,

сумка под мышкой.

Старушка-подружка с короткой стрижкой.

Времени больше, чем нас, всех вместе взятых.

Хорошая сумка, коричневая, из давленой кожи.

Старушки-подружки всегда друг на друга похожи.

Никелированный замочек, фетровая шляпка.

Воротник-чернобурка, болтается лисья лапка.

Стоишь в гастрономе, потом на кухне хлопочешь,

идешь, ничего не знаешь,

знать не знаешь и знать не хочешь.

Пусть творят что хотят,

нам-то какое дело.

Ох, передавят нас, как котят.

Устала от беспредела.

Вечером крутят кино во дворце культуры.

Подумаешь — Господи, Твоя воля,

какие мы были дуры!

Старушка-подружка стоит на углу, машет рукою.

Странно, она такая, а я помню ее такою.

 

 

*     *

  *

Говорят, двери Ада запираются изнутри,

ты стоишь на площадке, давишь пальцем звонок,

не отпирают, нет никого, слезы утри,

ленту расправь, к стене прислони венок.

Но вот за дверью шаги, поворачивается замок.

Не молись за Ирода. Богородица не велит.

Не клянись крестом, мяса не ешь постом,

не стой под грузом, живи здесь и теперь.

Трехглавый Кербер припадает к земле, скулит,

стелется, взвизгивает, виляет змеиным хвостом,

подпрыгивает, в щеку лижет, значит, узнал, зверь!

Ты входишь внутрь, за собой запирая дверь.

Памяти Николая Гумилева

Все, что народец умел делать неплохо, —

это рубить и сушить головы иноплеменных.

Туземцев нельзя винить — была такая эпоха.

Никто не помышлял о гуманизме и переменах.

Беленые хаты стояли в зарослях чертополоха.

Сушеные головы висели внутри на стенах.

Никого нельзя осуждать — обстоятельства времени, места,

племенные традиции, социальные противоречия, мать их.

Играли свадьбы, на каменный фаллос невеста

садилась у всех на виду, успокаиваясь в объятьях

местного идола. Хищный тотем с полосатой

шкурой смотрел на потомков. Воду в ступах

толкли старухи. Огромных каменных статуй

больше, чем населения. Об обезглавленных трупах

не принято говорить, а головы — это дело.

Украшение жизни воина. Средство от сглаза.

Приложишь трубку к губам. Что-то легко просвистело.

Торчит из горла стрела. Сделано с первого раза.

Головы сжались в комки, лишенные влаги,

а длина волос не изменилась при этом.

Красиво. Прекрасней, чем пестрые флаги

бледнолицых братьев над Старым Светом.

Там города, окруженные каменными стенами,

высоко торчат шпили ратуши и собора.

Пушки между зубцами. Но, говоря между нами,

все города исчезнут. И это случится скоро.

 

*     *

  *

Что за утро! В конце декабря нелегко светает,

и шепот, как будто худшая часть души над лучшей читает

псалтирь, как будто лучшая часть души не умерла,

но лежит, спелената саваном, и, холодея,

высвобождает бессмертный Imago Dei,

и Imago Dei стоит над нею, скрестив крыла.

И бессмертный Давид в золотой короне

за столом сидит на стуле, а не на троне,

за дубовым, покрытым зеленой бумагой столом,

за спиною книжные полки, а губы шепчут: блаженны

непорочные в путь, будьте же совершенны,

и что б ни случилось с вами, все поделом.

И бессмертная речь распирает грудь, и рыданья

сотрясают основы смертного мирозданья,

и спешат на службу граждане, и таксомотор,

замедляя ход, жмется к бортику тротуара,

и внешний хлад не остужает сердечного жара,

и худшая часть души с лучшей вступает в спор.

 

 

 

 

Херсон­ский Бо­рис Григорье­вич родил­ся в 1950 году. Окон­чил Одес­ский медицин­ский инсти­тут. За­ведует кафед­рой кли­ничес­кой пси­хологии Одес­ско­го нацио­нального уни­вер­ситета. Ав­тор несколь­ких книг сти­хов (в том чис­ле переложений биб­лей­ских тек­с­тов). Ак­тив­но пуб­ликуется в жур­нальной и сетевой перио­дике. Жи­вет в Одес­се.

(обратно)

Крокодиловы слезы

ВЕЧНОЕ ПЕРО

1

Прежде всего я представляю его комнату: сколько в ней было углов?

Разумеется, не четыре, если я говорю об этом. Сначала входишь и видишь справа и слева по два угла, а в конце комнаты еще по два. Вот и cчитайте. Не забудьте про эркер в стеклянной огранке: там сколько углов?

Между первыми углами стиснуты простенки. В одном — шкафчик с иконами, таких давно не делают, он назывался божницей; в другом — книжные полки, но не просто полки, а такие, каких тоже давно не делают, они назывались шведской горкой.

Надо, пожалуй, объяснить, как устроена шведская горка. Тем более что этот предмет был заурядным в домах старых интеллигентов.

Шведская горка, или, еще проще, шведский шкаф, — это будто бы просто поставленные одна на другую полки, передняя стенка которых, как у полок в наши дни, стеклянная. Правда, она охвачена деревянной рамой и потому схожа с оконцем. Этого мало. Главная причуда шведской горки в том, каким способом открывается оконце. Если вас некому было посвятить в их тайну, ждите неприятностей. Либо вы попросту не откроете, либо оконце (после вихляний вверх-вниз-вбок, снова вверх-вниз-вбок) останется у вас в руках. Что будете делать? Допустим, хозяева разливают чай, пока вы коротаете время у книжных полок. Разумеется, они не позабыли о госте. Напротив, бросают на вас доброжелательные взгляды. Приятно, что гость нашел себе занятие. Им трудно предположить, что в эту секунду его губы шепчут неожиданно энергичные слова, а рубаха сделалась мокрой. Мне даже приходит на ум своеобразная статистика (не знаю, какое министерство может воспользоваться ею): девять из десяти гостей попытаются приставить стенку на прежнее место. Бедняги!

Они не знают, что любой шведский шкаф не держится в таком положении.

Интересно, а что будет делать один из десяти? С улыбкой, держа стенку перед собой, пойдет на хозяев с единственным словом: “Какая...”

Лучше не приближайтесь к шведской горке. Ведь мало открыть оконце. Главная тонкость в том, как, подняв его, вдвинуть обратно, иначе оно сразу же ахнет вниз. Для этого нужно ловким, но благородным движением правой руки (если вы не левша, конечно) нащупать полозья, по которым без всякого усилия, без скрипа оконце уедет внутрь. Алле — оп! Вот он — дух изобретений начала двадцатого века. Телефон! Автомобиль! Аэроплан! Синематограф! Ядовитые газы!

И среди этого — оконца шведской горки. Все-таки они лучше ядовитых газов, хотя, наверное, не столь революционны с научно-технической точки зрения. Впрочем, двадцатый век был явно благосклоннее к газам.

Раз есть оконца, то есть и желание в них заглянуть. Что я видел за ними? Ну, конечно, Пушкина, ну, конечно, Гоголя. Посчитайте еще двух Толстых (именно двух, а не трех), не видел Достоевского (а вот тут не

подумайте плохого, он просто стоял в дальнем углу комнаты), но больше видел книги совсем другого рода: “Старая Москва” или “Старая Ладога”, “Приказ каменных дел в 17 веке”, “Зодчество Ярославля”, “Былой Петербург”, “Павловск” и, наконец, — загадочное “Ораниенбаум”, о котором почему-то стеснялся спросить.

Сколько всего полок было в шведском шкафу? Кажется, девять. И на предпоследней, с обидно треснувшим стеклом, жалко жмутся книжечки неясной расцветки. К тому же они неприлично тонкого объема, так что большинство нельзя распознать по надписям на корешке. На тех, на которых автор все-таки уместился, читалось: Чехов, Чехов, Чехов. Названия разобрать было еще труднее, помню одно: “Чехов. Усадьбы Подмосковья”. Ясно, наверное, что это не писатель Антон Павлович Чехов, а Юрий Чехов, еще точнее — Юрий Сергеевич Чехов — краевед и немного художник. Кстати, последним объясняется тот факт, что книжечки (в них, как правило, не насчитаешь больше восьмидесяти страниц) Юрия Чехова снабжены заставками и виньетками по его рисунку. А иногда это полноценная иллюстрация на всю страницу. Разве может не нравиться старый пруд и старый парк, который его обступает, усадьбы Рождествено в издании 1947 года?

Я не говорю о сугубо документальной стороне дела: беседка, которая набросана чеховским карандашом и в которой, по преданию, сиживал Карамзин, сгорела во время пьянки высокопоставленных дундуков в 1982 году. Кроме чеховского изображения других просто не существует. Жаль, что во втором издании “Усадеб Подмосковья” (70-х) рисунки автора заменены фотографиями, к тому же среднего качества и, само собой, без беседки. В каком-то смысле 47-й год оказался либеральнее: ведь заканчивается путеводитель изображением барышни с матерчатым зонтиком, идущей прочь от нас по песчаной дорожке усадьбы. Согласимся, что в сопровождении этого рисунка последний абзац звучал сильнее: “Мы привыкли обращать внимание на памятники материальной культуры: дворцы, гроты, фонтаны, садовые павильоны... Мы забываем, что простая гладь пруда и склоненные над ней столетние ивы, темные аллеи и запутанный лабиринт усадебных троп — тоже памятники. Они — что скрывать — меньше говорят нам, нежели творения человеческих рук, но их надо уметь расспрашивать. Кто прошел здесь однажды? Кто грустил в беседке над прудом? Какие кавалеры шептали стихи тургеневским девушкам? Так ли они далеки от нас? И так ли они нам чужды, как мы иной раз утверждаем это? Или, может быть, русское слово, которое мы поклялись сохранить в последнюю войну, связывает нас с ними прочной и вечной нитью...”

Я должен объяснить, что Юрий Чехов был хозяином и этого шкафа, и комнаты, в которой шкаф стоял.

2

Если бы вы пришли к нему (что теперь вряд ли возможно, поскольку дом снесли летними деньками 1979 года), то, наверное, на всю жизнь сохранили самые, так сказать, теплые воспоминания о коммунальной квартире. Еще бы им не быть теплыми! — когда стены сложены в три царских кирпича и когда овечий войлок сторожит под дранкой. С ним и никольские морозы пересидишь с барской безмятежностью. Но, кажется, большей причиной теплых воспоминаний явился холодно-белый потолок высотой в четыре шестьдесят. Пятнадцатилетнему подростку (в данном случае я имею в виду себя) хозяин обители привил почти мистическую любовь к этим четырем метрам, да еще и с щедро накинутыми шестьюдесятью сантиметрами. Любовь, приправленную, впрочем, иронией научно-технического, если так можно выразиться, свойства. “Послушай, тезка, — сказал как-то Юрий Сергеевич, — вот ты надумал стать литературоведом. Какое бабье ремесло! Образ цветочка, мотив лепесточка. Не лучше ли заняться психологией напополам с физиологией, да еще с прицелом на практическое использование? Смотри сюда. — Он провел ладонью горизонтальную черту по стене выше собственного роста. — Какой лакомой темой я одарю тебя и вместе с тобой весь будущий ученый коллектив твоих единомышленников. Условие задачки звучит так просто: на какой высоте от пола должен располагаться потолок, чтобы двуногий чувствовал себя человеком? И на какой высоте должен быть потолок, чтобы двуногий испытывал сильное желание опуститься на четвереньки?..”

Когда по стенам идут вверх фотографии, фотографии в темных рамках, когда вдруг наполняется светом желтый шар псевдобарочного бра, когда на географической карте под мутным стеклом разбираешь слова “Гельсингфорс” или “Христиания”, когда, наконец, сидишь в кресле-качалке, накрытый не пледом, нет, а сразу всею комнатой в “четыре шестьдесят”, тогда злые волны коммунальной квартиры разбиваются где-то далеко-далеко.

Впрочем, элегическая мелодия в этой корабельной каюте (дореволюционный паркет скрипел и качался под ногами) дробилась синкопой: из-за спины кроткого краеведа, склонившегося над расшифровкой своих торопливых путевых заметок, появлялся вопрос, который легко сбивал с толку юного заседателя кресла-качалки: “...клопы, коммуналки, канализация... Какие еще слова на „к” ты знаешь?” Вряд ли я мог предложить ему другой ответ, кроме “кирзовых сапог”. Разумеется, подобные двусмысленности беззубый краевед позволял себе много позже 1953 года. И потом — ему повезло с соседями. Один — преподаватель Института красной профессуры (этот титул держался за ним и после закрытия института, хотя, кажется, не приводил обладателя в предполагаемый восторг). Другой — специалист по “истпарту” из военной академии. Правда, хорошая компашка? И у первого, и у второго были домочадцы. Жена Беленького (простите за невольную игру слов, но именно такова была фамилия красного профессора) выщипывала себе брови горячим пинцетом (не встречались с такой методой?). А жена истпарта именовала первую бердичевской... ну, вы поняли, что следует дальше. Это вовсе не означает, что они враждовали. Напротив, приятельствовали. Ходили слухи, что сын Беленького был на самом деле сыном истпарта (я сознательно не пишу его фамилию, поскольку знаю, все равно не поверят, а между тем я прекрасно ее помню: истпарт носил

фамилию Хоряк; ну что, поверили?). Что касается деторождения, то я в силу возраста был недостаточно осведомлен в тонкостях вопроса. То есть я, конечно, понимал, как получаются дети (старшие мальчики бескорыстно несли знания младшим, предпочитая укромные уголки за дровяными сараями), но я не предполагал таких перекрестных комбинаций. Да, в высоконравственное мы росли время.

Были и другие соседи. Тихий часовщик Магазинник (“Куда ты пойдешь? — слышится крик в коммунальной квартире. — В магазинник...”). Еще — мужчина без пальцев на правой руке: я знал, что невежливо на него смотреть, но смотрел. Наша семья. Мама, отец, кашляющая тетушка мамы, автор этих воспоминаний. Автор поневоле: больше некому рассказать о Юрии Сергеевиче. Впрочем, я преувеличиваю. Ведь нет-нет, а Юрий Сергеевич сам напомнит о себе. Заходишь в книжный и слышишь: “Вам об Угличе?.. Возьмите Чехова... Нет, не Антона Павловича... Краеведа... Недавно снова переиздали... Сейчас так не пишут... Родственник? Скорее всего...”

Нет, Юрий Чехов не был родственником Антон Павловича, но он — смешно сказать — решился написать о Ялте.

3

Почему он это сделал? Ответ простой, если знать о посвящении книжки. Стороннему человеку оно ничего не скажет, даже привычное в таких случаях слово “посвящается” отсутствует, только инициалы — “Н. В.”. Она, эта “Н. В.”, рассказала мне потом, что Юрий Сергеевич признался, что в редакции упрашивали снять посвящение. Казалось бы, что им за дело? Какая крамола в двух буковках? Они, конечно, не знали, кому посвящена книга. Да если бы это и стало известно, то вряд ли бы им удалось распутать, какое преступление (с точки зрения анкет) скрывается за именем, вынесенным Юрием Чеховым в начало своего повествования о Ялте.

Наталья Вагенер — так звали ее. Она была вдовой Всеволода Вагенера, сына знаменитого ялтинского архитектора начала века Отто Вагенера. Того самого, чей шедевр — ялтинский брат московского “Метрополя” и тоже “Метрополь” — нет-нет, а сфотографируют растерянные туристы. Растерянные, потому что даже в Ялте, которую по-царски застраивали царские архитекторы, этот дом — как Пушкин среди других лицеистов. Неофиты старой гостиницы не знают, что ее главная тайна видна ночью, да и то, если у консьержа животные колики. Тогда зажигается свет в вестибюле, консьерж с одурелым лицом шарит в аптечном ящике и поминутно бежит в комнатку уединения, а на темную улицу смотрит пылающий красно-желто-синий витраж. Даже глаза могут заболеть от таких красок. Их многоцветный вихрь легко обманет, но надо вглядеться в абстракцию и разобрать силуэт ялтинской бухты, той самой, чеховской, но только не Юрия Чехова, нет, а Антон Павловича времен.

Архитектор Вагенер благополучно умер в 1916 году. Именно благополучно, я не оговорился. В 1917-м благополучно уже не умирали. Наталья Вагенер сказала мне, как ей хотелось бы написать о людях, которые умерли счастливыми просто потому, что не увидели революции. “Они так и остались на той странице, понимаете?” А тогда родные оплакивали его раннюю смерть: всего-то сорок два года. Отпевание в лютеранской церкви собрало не только близких, а как будто весь город. Так писали в местных газетах. За гробом шли вдова и двое сыновей: старший Николай и младший Всеволод. Всеволоду было всего шесть лет, но он хорошо запомнил отца. Он запомнил и такие его слова: “Если город займут немцы, я застрелюсь”. Мальчик постеснялся спросить, почему, он, кажется, уже знал, что папа — немец.

Немцы заняли Крым и, соответственно, Ялту во время Второй мировой. Всеволоду было тогда чуть за тридцать. Странное (или страшное?) совпадение, но свадьбу с Натальей Вадарской (так звали Наталью Вагенер в девичестве) сыграли в апреле 1941-го, на Красной горке. Сыграли — это, конечно, преувеличение. Всеволод был замкнутым человеком. Он ведь и ухаживал за Натальей на свой манер. Как они познакомились? В старой ялтинской библиотеке, в Чеховской комнате, слышали про такую? Она приходила туда на зимних каникулах (училась в Киевском университете). Он — приходил постоянно. Он нигде не учился. Ну, разумеется, кроме знаменитой ялтинской мужской гимназии, ставшей народной школой. Нет, не потому, что происхождение мешало поступить в университет (кажется, к его совершеннолетию запреты уже отменили), и не потому, что фамилия в сочетании с отчеством (с “оттовичеством”, как смеялся он) не всегда приятно отзывалась в ушах бумажных людей. У него просто не было никаких карьерных устремлений. Он взялся копать Херсонес — так это по дружбе. А то, что знаменитый Пумпянский (не путайте с Пумпянским-литературоведом) консультировался у двадцатишестилетнего Севы Вагенера, неудивительно. “У меня просто папины книги”, — так объяснял Вагенер свои познания в археологии Крыма.

Он мог бы казаться не от мира сего (с фотографии на вас смотрит молодой человек в круглых очочках с несколько огуречной формы потомственно-умным лбом), но у него, например, хватило здравого смысла оставить византологию и поэзию французского символизма только для домашних досугов, в родной же школе, куда каким-то образом он был принят в конце 30-х, вел математику и физику. Нет, он не отказывал себе в удовольствии устроить ребятам экскурсию: если не в Херсонес, то хотя бы в Гурзуф, по соседству. А как он бежал по дорожкам Никитского сада — можно было подумать, что дух Николая Стевена — основателя сада — вселился в его длинные ноги. Но физика есть физика: какой-никакой изолят от действия вредных лучей общества. Всеволод Вагенер, хоть и баловал иногда школьников остротой, умел промолчать о своей давней мечте: полном переводе богословских статей Ньютона. Кажется, можно представить, чем это грозило? Отнюдь не карманной молнией в аппарате, имитирующем столкновение наэлектризованных облачков.

Он обнаружил фрагменты ньютоновских работ (говорят, полный текст до сих пор не издан даже в Англии) в своей родной ялтинской библиотеке, в бестолковой книжечке популяризатора наук и старательного атеиста Джозефа Бирдса. Весь 39-й, 40-й, весну 41-го Вагенер урывками переводил оттуда. Десять жалких листочков, два отточенных карандаша, картонная папка, купленная еще у московского Мюра, — вот весь его арсенал в библиотечных радениях. Наталья Вагенер смеялась, когда вспоминала то время. “Наверное, у них были бы удивленные, сильно удивленные лица, если бы они вчитались в его листки. Бирдс был беспокойным человечком. Он корил Ньютона за старческую меланхолию и средневековые пережитки. Но, спасибо ему, давал из Ньютона обширные цитаты — так его возмущали теологические бредни родоначальника современной физики. Севе только это и было нужно. Комичные абзацы из Бирдса он воспринимал как награду за трудности перевода из Ньютона. Он показывал мне свои варианты потом, после женитьбы. Я все-таки не преувеличивала бы его отчаяность. Кто придрался бы к Ньютону? К тому же почерк у Севы был слишком мелкий, чтобы сразу разнюхать, о чем же тут разводит турусы старый профессор”.

Но свел их не Ньютон. Наталья занималась историей искусств и писала тощий студенческий реферат о фаюмском портрете. Время было само похоже на фаюмский портрет — так думала Наталья Вадарская-Вагенер спустя годы. Время, это бедное время, так же, как глаза на фаюмском портрете, всматривалось в будущее, но не видело его, хотя все только и делали, что трещали о будущем. Время было похоже, потому что его яркие краски лежали на поеденной червями черной доске. Другое дело, что простаки никогда не поворачивают к себе время червивой стороной. Лучшая после революции книга о фаюмском портрете вышла как раз в середине 30-х. Автора, разумеется, расстреляли. Не за книгу, а в общем потоке. Наталья Вагенер узнала об этом случайно. В конце 50-х, столкнувшись в Ялте с женщиной, которая вдруг попросила проводить ее до Массандры: хотела увидеть знаменитую юкку, на фоне которой Антон Чехов сфотографировался с Книппер. Помните, Книппер так кокетливо обнажила пухлые ручки? Женщина сказала, что в Ялте, несмотря на свой возраст, впервые и что чувствует здесь дыхание того юга, о котором так много

думал покойный муж, писавший о фаюмском потрете. Она назвала фамилию. Линии судьбы совпали.

У женщины было страшное лицо: старческая кожа обгорела. И она облезала так же, как краски с фаюмских портретов, когда в вонючих трюмах рыболовецких кораблей их везли в Европу египетские контрабандисты.

Наталья Вагенер призналась, какую роль сыграла книга о фаюмском портрете в ее жизни. Ведь именно та книга познакомила ее с Севой. Она пришла в читальный зал и увидела, что “Фаюмский портрет” стоит на верхней полке и его не достать. Незнакомый юноша вызвался помочь. Появились некоторые сомнения в его проворности — очки, угловатая фигура, да и табурет под ним шатался. Сомнения оправдались. Книга грохнулась на пол. Если бы только одна, сразу много! Они бросились поднимать их и стукнулись лбами. Дело не в том, что больно. Просто близко оказались их лица. Так близко не бывает в начале знакомства. Оставшийся час они, сидя в разных углах читалки, боялись смотреть друг на друга. Когда она пришла в библиотеку на следующее утро, он уже был на скамейке у входа. Она не помнила, как он поздоровался, но сразу спросил: “Вы всегда жили в Ялте? Почему я вас никогда не видел? Ваш дедушка тот самый Вадарский? Откуда я знаю вашу фамилию? Гы-гы! Разве трудно посмотреть в библиотечную карточку? Мне всегда тоже нравился фаюмский портрет. Я даже завидую, что вы пишете такую работу. Не забудьте про фрау Алину. Вы не знаете, кто это? Вам повезло, что я не принимаю у вас экзамен. Фрау Алина — фаюмский портрет из берлинской коллекции.

Конечно, ее так не звали при жизни. Как звали ее египтяне? Попробуйте, раскопайте. Вы сделаете себе научное имя. Вы уже пробовали учить египетский? Я могу вам дать работы Тураева, мой папа был хорошо знаком с ним, могу дать Шампольона. Нет, с ним мой папа не был знаком, гы-гы-гы... Знаете, что я сейчас подумал? Нет? Вы меня простите, конечно, но я подумал, станете ли вы моей женой?”

4

Всеволод Вагенер был расстрелян в 1948 году за то, что сотрудничал с немцами во время оккупации Крыма. Наталью Вагенер и малолетнего сына не тронули. Сотрудничал Всеволод с немцами или нет? Все-таки сам немец.

Его “сотрудничество” выражалось в том, что он продолжал учительствовать в ялтинской школе, — она не была закрыта. Скорее всего, не обошлось без доноса. Кто-то из давних “доброжелателей” Вагенеров решил расправиться с Всеволодом. Или просто схватили под горячую руку? Переводы из полоумного Бирдса Всеволод Оттович уничтожил сам еще в 44-м году.

Наталья Вагенер больше не вышла замуж. Она не только хранила верность убитому мужу, она не хотела, чтобы у сына был отчим. В послевоенной Ялте она оставалась первой красавицей. Только ее было трудно встретить. Набережную она обходила. В Зеленом театре не показывалась. Дом творчества презирала. Ее можно было увидеть только на Белой даче, в музее Чехова, с которым она наконец связала служебную биографию. Там она балансировала (в зависимости от благоволения начальства) между ролями хранительницы (что было почетно) и билетерши (чем думали ее унизить).

Первое, что он увидел, — это ее руки. Он — Юрий Сергеевич, приехавший в Ялту в 59-м году. Так ведь это и неудивительно — у билетерши всегда сначала видишь руки. Как они лежат на бумажных полосках неоторванных билетов. Как отрывают их, прижимая угольником. Как считают монеты — она привыкла и к этому. Просто молчат. Вся доля их была в молчании. Даже жене расстрелянного египтолога Наталья Вагенер не решилась рассказать правду о гибели мужа. Когда та спросила о нем, Наталья ответила просто “он умер уже”. Ведь и эта женщина, все испытавшая, могла подумать, что Всеволод не был невиновен. Все-таки немец.

Почему Наталья Вагенер поверила Чехову? Нет, не Антон Павловичу, а Юрию Сергеевичу, на этот раз? Он увидел ее белые руки и такие пальцы, которым позавидовала бы Книппер, а она что увидела? Запыленные носы немолодых ботинок? Повисшие колени серовато-унылых брючин? Глупую шляпу в руках немолодого мужчины, глупую, потому что так глупо топать в ней под ялтинским солнцем, а надо бы поменять на панаму.

Почему-то все сошлось в тот день. Мигрень штатной экскурсоводши. Посещение дотошного Юрия Сергеевича (“Мне хотелось бы знать, у кого Антон Павлович покупал мебель”, “А фортепиано какой марки?”, “Что, ручей всегда такой холодный?”, “Жареную камбалу любил? Скажите пожалуйста...”).

Он удивил ее своим замешательством перед прелой книжонкой для отзывов посетителей. Сначала он хотел отделаться нечитаемой завитушкой. Ее это обидело. Гость из Москвы (или врет?), а такое пренебрежение. Разве сейчас есть причины, чтобы скрывать фамилию. Просто моя фамилия Чехов. Так как ваша фамилия? Я уже сказал. Гость покраснел, как краснеют от неприличного слова. Чехов? Кажется, вы смеетесь. Тогда он достал-— нет, не паспорт — свой путеводитель по Подмосковью, надписал и простился.

Они стали видеться каждый день. Он пригласил ее в ресторан (в то время это еще не сочли бы вульгарным). Она — показала ему церковь в Ореанде. Издали, разумеется, разве вы не знаете, что к церкви в то время нельзя было пройти? Она изумила его словом “гестапо” — гестапо было в Ялте во время войны и размещалось по странному юмору в нахмуренном псевдоготическом замке, который отгрохал себе фабрикант Мельцер (русский немец, еще один). Она рассказала Юрию Сергеевичу о судьбе мужа. Все, что можно было, она рассказала ему.

На девятый день знакомства они вдруг перешли на “ты”. Странно для таких церемонных людей старых правил? Просто на восьмой день он целовал ее щеки и лоб. На девятый же они поняли, что любят друг друга. На двенадцатый день она попросила его уехать. Потому что она не хотела сыну отчима, и она не хотела говорить неправду; на двенадцатый день возвращался на побывку сын — усатый студент с фотографии на грустном комоде. Но на одиннадцатый день, на одиннадцатый день они стали близки.

5

Она сама приехала в Москву. Она думала, что выйдет на каждой следующей остановке. Сколько их до Москвы? Джанкой... Да, она вышла в Джанкое. Сказала проводнице, что купит дыни. Но вышла — пряча за плащом собственный саквояж. Она миновала весь вагон и еще два, потом поезд тронулся, ей крикнули не из ее вагона, а из другого, что она опоздает, она успела сунуть деньги и села в вагон. Наверное, ничего нет

глупее: страдать и плакать и есть дыню при этом. “Я не привезла тебе

дыню, — скажет она Юрию Сергеевичу, — потому что знала, что в Харькове точно сойду”. В Харькове купила ему подтяжки, на редкость удачные, какие делают только американцы. Но вот почему-то в Харькове

случились такие. А в Белгороде купила две рубахи. В Орле пересчитала деньги, потому что думала, что из Орла обратный билет дешевле, чем из Тулы, а подтяжки решила отправить бандеролью и две рубахи туда же.

Потом ей захотелось просто их выбросить, но поезд опять поехал.

В Туле припустил дождь. Она поняла, что не повернет обратно. В конце концов, она ведь дала ему телеграмму перед отъездом, да и подтяжки с рубахами жалко. Она знала, что он не примет ее слов о Всеволоде. “Почему она должна думать, что Всеволод против их союза?” — спросит он.

Зачем жертва? Зачем мучить человека, жизнь которого тоже почти кончена, — ведь он старше ее. Но и ей уже сорок лет. Она повторяла эту формулу в вагоне: сорок лет, сорок лет. Надо обязательно сказать ему про сорок лет. Ты понял: сорок лет.

А если бы он приехал раньше? Но где бы они встретились, если

даже на Белую дачу ее не брали? Она шила в то время подушки: вспомнила с благодарностью мать, которая не вырастила из нее принцессу на горошине. Дело не в революции. Мать ведь говорила какие-то глупости, что у Натали всегда будет прислуга (хорошенькая басня в начале 1930-х для девочки из такой семьи), но вот тем не менее белоручкой не сделала. Когда Наталье было четырнадцать, мать как-то, целуя ее на ночь, прошептала: “Я скажу тебе одну вещь, только если ты взрослая и сможешь ее никогда и никому не говорить. Я могу рассчитывать на тебя?”-— “Мама, да”. Мать помолчала еще в темноте, а потом выдохнула: “Наш царь любил пилить дрова”.

Просто за вечерним чаем между домашними был спор, какой труд выше: физический или умственный. Время так трубило о физическом труде! А один из знакомых дома трубил в носовой платок после слов о “пролетариях умственного труда”, к которым он себя, надо думать, торжественно причислял.

“Екатерина Великая сама варила себе утренний кофе”, — улыбнулась другой раз мать, вращая ручную мельницу.

Итак, Натали не выросла беспомощной кулемой, годной только на то, чтобы вздыхать при луне. Это он тоже заметил. Он даже намекнул ей об этом, а ей было стыдно, что она, кажется, поняла намек. “Серебро хорошо не только потому, что это драгоценный металл, но еще потому, что не ржавеет”.

Впрочем, она попробовала себя убедить в том, что после романтики в нем заговорил прагматизм. Ему-то не сорок — за пятьдесят.

В Москве дождь тоже шел. Она увидела, что он стоит на перроне весь мокрый. Почему без зонтика? Но даже шляпу он почему-то снял, и мокрые пегие пряди прилипли ко лбу. Какой смешной и несчастный. Она хотела постучать ему в окно, но не решилась. Вот состав прополз мимо него, еще дальше, и она перестала его видеть. Она вышла из вагона последней. Он смотрел в противоположную сторону (она не назвала в телеграмме номер вагона).

— Юра, посмотри, что я купила тебе. — И она протянула ему подтяжки и две рубахи.

6

Вы найдете тяжелей век, чем двадцатый? Не ищите. Тяжелей веков не бывает. Только одно может примирить с ним, одно мгновенье, ее щеки и лоб, и слова какие-то глупые, слова в полудреме под утро: “Ты прости меня, ты прости меня, что я не твоя”.

Он показал ей Москву, vice versa1, как она показывала ему Ялту. Но что показал он ей? Кремль? Да, пожалуй, и Кремль. Туда уже пускали. Это сейчас выросли глупенькие (простим их), которые не ведают (здесь высокий штиль к месту), что после наступления народной эры двери Кремля захлопнулись перед картофелинами народных носов аж до середины 50-х. Юрий Сергеевич привел Натали в Кремль, пронеся туда в сером кармане дождевика путеводитель Вольфа 1913 года. Чудачество? Да. Патетика? Наверное. Пижонство? Не по возрасту, но похоже. Позерство? Боже мой, ведь мужчина влюблен. Он услышал ее смех и увидел маленькие блестинки в глазах, когда молча указал на крамольную строчку в путеводителе: “Осмотр колокольни Ивана Великого. Спросить сторожа”.

Они мерзли потом на бровке Боровицкого холма, и он показывал ей Кадаши и Климента, таких мрачных и мокрых, и еще — место, где стояла Параскева Пятница, они разглядели золотое яблоко купола Всех Скорбящих, и Юрий Сергеевич даже сболтнул, хоть и стыдился своей нескромности, что знал А. А. и Б. Л., которые в эту церковь ходили. “Они читали тебя?” — “Нет”. — “Почему?” — “Они хорошо ко мне относились. Я даже немножко помог Б. Л. Он, хоть и старше меня, не все помнил в старой Москве. Я нашел ему несколько адресов и фамилий. Пустяки. Но он сказал мне слова, после которых, по-моему, стыдно лезть с книжонками. „Юрочка, вы, кажется, такой же старый, как московские бульвары”. А. А. была при этом, она добавила „Но как молодо выглядит!””

Какую еще предъявил он Москву своей ялтинке? Как раз бульвары. “Смотри, у них такой разный характер. Вот Гоголевский. Какой он, как ты считаешь? Мне кажется — задумчивый. Скорее даже печальный. Нет, дело не в деревьях, которые разрослись. Не в Николае Васильевиче, который такой грустный. И потом: он же теперь развеселился. Его заставили вскочить и по-хохляцки разулыбаться. Спасибо, что не пляшет казачок. Писатель-юморист! Самая неудачная шутка в его жизни. Хорошо хоть после смерти, это несколько скрашивает веселье. Нет, бульвар печальный не поэтому. И не потому, что мы расстаемся с бульварами, когда проходим его. До свиданья, друзья бульвары, — мы можем сказать. Но можем пойти обратно. Лично я хожу всегда так. Я не люблю прощаться с ними. Я хочу, чтобы они вели меня и вели. Гоголевский печальный, потому что все прекрасное — печально. Потому что ты печальна. Твои щеки и глаза и черные волосы, как эта осенняя земля, вся твоя память печальна, вся твоя память, как осенняя земля... Никитского не люблю бульвара. Т. е., конечно, люблю (я скажу тебе почти суеверно, чтобы он не услышал моих слов, чтобы он не обиделся). Но я не пойму его характер. Тверской? Что я ему? По нему должны ходить Пушкин, Толстой, Бунин, Цветаева. А я? Он барин.

И он слишком хорошо знает это. Самый старый московский бульвар. Ты знаешь год его рождения? Год смерти Катеньки — 1796-й. Мне нравится такой заступ в прошлый век. В этом изящество старомодной бальной фигуры. Шарк ногой назад, прежде чем подать руку даме. Вот он и станцевал так величественно весь девятнадцатый век. А сейчас что? Туман в глазах после бала? Может быть, двадцатый век — это инсульт? Несмертельный. Только речь расстроилась. Только руки не двигаются. Страстной!.. Как тут носятся зимой псы! Я люблю смотреть, как борзая летит за беспородной шавкой, думает, что заяц. Т. е., конечно, не думает, она не такая дура, а притворяется: надо же себя развлечь. А шавка — молодец! Хоть и не с руки быть зайцем, но внимание аристократической особы приятно. Приятно, когда Пушкин тебя прищемил за ухо. Петровский? Сейчас я подумал, что это мой самый любимый бульвар. Он идет вверх, и деревья рисуют арку над ним. Я думаю, что рай для меня — это идти с тобой под руку вверх по Петровскому бульвару. Я бы тысячу лет не устал так идти. А ты? И конечно, по мокрому, слегка грязному снегу. Мы потом придем в какую-

нибудь маленькую комнату на бульваре, да хоть в дом, которым заканчивается Петровский, и я буду помогать тебе снять мокрый сапог, чтобы лишний раз обнять твои ноги. Рождественский. Он легкомысленный. Не знаю почему. Почему вообще у них такие характеры? Кто проверит, правда ли это? Легкомысленно соскальзывает вниз. Легкомысленно расставил скамейки для влюбленных. На Тверском для влюбленных шумно. А тут

хорошо. Эта любовь совсем не трагична. Слишком яркое солнце. Здесь не только мечтают, здесь, если надо, скажут ясно: „Отвали”. Пропустим Сретенский, промолчим Чистопрудный. Ты будешь ждать на ступеньках „Колизея”? Нет, не в этой, а в будущей жизни? Ты, наконец, будешь молодой для меня навсегда? Плохо помню Покровский и очень люблю Яузский. Какой у него характер? Я думаю, у него такой же характер, как у тебя. В нем нет никакой фальши, он ничего не придумывает, он не ломака. Он скромный.

А ведь родословная его почтенней, чем родословная новых хамов — наглых проспектов. Они лезут в глаза и кричат в уши, от них спасу нет, как от них болит голова! И конечно, они смеются над махоньким бульварчиком, который и среди бульваров-то вспоминают последним. Но у них нет и никогда не будет того, что есть у тебя, т. е., я хочу сказать, у твоего бульвара. Что же это? Какое слово я сейчас скажу? Это слово, такое простое и глупое, звучит знаешь как? Счастье жизни”.

7

Глупость жизни иногда помогает счастью жизни. Наталья Вагенер рассказала, как вышла у них двойная фотография с Юрием Сергеевичем. Они сами-то не думали об этом. Конечно, им хотелось, чтобы такая фотография была. Но куда торопиться? Когда запыхавшийся мальчик — сынок

Беленького — наткнулся в коммунальном коридоре на них, они уходили в Малый, и мальчик, увлекавшийся фотографией, попросил позволения их сфотографировать. “Вы теперь понимаете, откуда этот смешной шейный бантик у него? А меня Юрий Сергеевич заставил нацепить шиньон. Вы можете в это поверить? Я так не люблю ничего лишнего. Он сказал мне, что нашел его в комоде на чердаке старого дома в Покровском-Стрешневе. Он еще говорил, что чем больше на человеке старомодной чепухи, тем лучше. Бабочки, пенсне, запонки, трости — он дорожил этим, кажется, не меньше, чем Василием Блаженным. Знаете, что он сказал мне? Что, видя такого человека в запонках а-ля прошлый век, современный должен либо его убить, либо заплакать”.

С этой фотографии и началось мое знакомство с Натальей Васильевной, Натальей Вадарской, той самой “Н. В.”, которой все-таки посвятил свою книгу о Ялте Юрий Сергеевич. Почему, кстати, “они”, в редакции, не хотели такого посвящения и настаивали на расшифровке инициалов? “Потому что мы не в девятнадцатом веке”.

Пока Юрий Сергеевич был жив, он ни разу не показал мне их фотографии. И никогда не говорил об “Н. В.”. Только я помню один его взгляд, когда я смотрел на это “Н. В.”. Он, конечно, не мог не заметить моего интереса. Но я считал, раз он не говорит мне, кто это, значит, и спрашивать бестактно.

Я нашел фотографию на полу после того, как родственники Юрия Сергеевича — представляете, у него оказались родственники! — позволили мне (очень с их стороны любезно) взять что-нибудь на память. Они знали, что он хорошо ко мне относился (их слова). Мне не хотелось брать ничего. Но они прямо сказали, что все на выброс. И шведский шкаф, и даже божница. Иконы, впрочем, они благоразумно забрали. Себе? Или продали? Не могу сказать. Около божницы я и подобрал фотографию. Наверное, Юрий Сергеевич хранил ее в нижнем, закрытом отделении. Там лежала карта Крыма 1951 года с вложенными внутрь цветами — я не знаю, как они называются. Маленькие и смешные. И еще — ее письма. Я прочитал их. Я не думаю, что этот поступок был непорядочный. Письма были плотно связаны бечевкой — пришлось разрезать. Собственно, по адресу на конверте я смог найти и ее саму. Конечно, я сделал странный шаг. Ведь они не виделись двенадцать лет. Но разве она могла так и не узнать о его смерти? Из писем было ясно, почему они не поженились. Как раз в то время, пока Наталья Васильевна была в Москве, сын получил нехорошую травму — началось что-то со спинным мозгом. Жар, невозможность ходить. Наталья Васильевна была все время при сыне. Она решила, что это не случайно, что это из-за нее. Глупая мистика? Объясните это матери.

Но все-таки Наталья Васильевна смогла написать Юрию Сергеевичу и попросила его не приезжать. Он не приехал. Он понял, почему это невозможно. Как он выдержал? Это то время, которое я уже хоть и неотчетливо, но помню. Помню, как он болел и как моя мама немного помогала ему. Родственников тогда не было видно на горизонте. Они, впрочем, не такие плохие люди. У них оказался хороший музыкальный вкус: я долго искал среди граммофонных пластинок Юрия Сергеевича записи Вертинского — они точно были, — но не нашел. Взяли родственники. А краснознаменные марши оставили. Согласитесь, это характеризует их с лучшей стороны.

Я благодарен им, что они не унесли его ундервуд. Конечно, я на нем не печатаю. Но я смотрю на него. Не унесли великолепную лупу для марок с отбитым краем. Вечное перо, которое не пишет. Помните эту теперь уже старую шутку? В девятнадцатом веке гусиным пером писали вечные мысли. Теперь — вечным пером пишут гусиные мысли. Мне всегда обидно, когда я вспоминаю ее. Я, разумеется, смеюсь вместе со всеми. Но я-то знаю, что это не так. Что был человек — и я его видел, — который гусиных мыслей точно не писал. Среди вещей, которые мне достались, я больше всего люблю тетрадку — тяжелую, старую — в переплете под змеиную кожу, на первом ее листе написаны слова, вы не поверите какие — “Счастье жизни”, а дальше ничего нет. Она пустая, но я люблю шероховатость ее страниц, выдранных до половины.

 

КРОКОДИЛОВЫ СЛЕЗЫ

1

Что бы ты выбрал, какую вещь, так сказать, на память, в вашем старом доме на Волхонке, если бы можно было вернуться туда, в мрачные денечки выселения, жаркие денечки июля 1984-го? Ты схватил бы, наверное, бюро красного дерева с шестнадцатью ящичками (не считая двух потайных)? Или предпочел бы кабинетный рояль, за которым сиживал, по семейному преданию, Танеев? Или совершил бы окончательное безрассудство и поволок (вместе с грузчиками, с грузчиками) старозаветный голландский буфет, уместить который в новой квартирке можно было бы, во-первых, уничтожив перегородки тамошних двух комнат, а во-вторых, пробурив отверстия в потолке, чтобы фигуры приносящих плодородие козлов не сломали рога и не ушибли упрямые макушки?

Почему-то переезжать всегда требуется быстро. Наверное, это нарочно придумано, ведь можно поживиться за счет растерянных хозяев, сидящих среди раскиданых всюду вещей, книг, безделушек, какой-то милой семейной чепухи и не знающих, как сдвинуться самим и сдвинуть все это с места. Разве не жалко чернильницу-перепелку, пропавшую тогда? Жалко не меньше, чем голландский буфет. Разве не жалко бронзовый колун для орехов? В форме морской раковины! А телефон с буквенным циферблатом разве не жалко? А коняшку из папье-маше? Где это все? Кто это стибрил?

Жизнь как-то так подгадала-подгадила, и переезжать выпало, когда ты честно синел и белел на Баренцевом море. Никто и не думал отпускать хоть дней на пять по такой причине.

В письмах домашние сначала не хотели сообщать ничего, а потом вдруг брякнули о переезде. Что ты должен был им написать? “Прихватите рояль, не забудьте”? Если бы вправду можно было посмеяться. Но всем известно, что этот рояль — да, совсем не концертный, напротив, почти незаметный в углу дедова кабинета — не вытащить через входную дверь, а если и вытащить чудом, то никогда не развернуть на лестнице.

Конечно, есть дома, где можно вносить-выносить не только рояли, но даже орга2ны, въезжать верхом на лошади и, если угодно, на элефанте, но ваш дом выглядел скромным среди этих размашистых бар предреволюционной Москвы. Комнат, не спорю, хватало. Разве пять комнат — маленькая обитель? Впрочем, дедов знакомец — нотариус Карл Гильдельбранд — обрел бессмертие в эпосе вашей семьи, поскольку жаловался на тесноту своей одиннадцатикомнатной квартиры. Надо добавить, что при этом он был убежденный холостяк. И самодовольный буржуа впридачу? Не угадали. Трудно человека с зеленым лицом (оно выглядит таким даже на черно-белой фотографии!) и глистным телосложением принять за тип самодовольного буржуа. Скорее уж за тип всем недовольного. Но про таких, кажется, не писали. И вообще, где вы нашли самодовольство? В нервическом Морозове? Во вдумчивом Рябушинском? В возвышенном Третьякове? В совсем не жирном Жиро?

Нет, никакой апологии. Если кто-то жаждет разоблачений, пожалуйста. В ресторане “Эрмитаж” полностью разоблаченные красотки в листьях латука поданы к столу купцов-федосеевцев. Пьяный танец Абрама Гармаева сначала в обнимку с одной из них, а потом (видимо, дамочка сбежала)... с пальмой! Кстати, Гильдельбранд (как нотариус он не был замечен в подобных танцах) жил на Пречистенке в том самом доме с нескромными наядами, на гипсовые груди которых приезжали глазеть не только московские женолюбы.

Но раз в год публика интересовалась домом Гильдельбранда по другой причине. Дело в том, что раз в год (такова уж причуда Карла Ивановича) его квартира была открыта для всех желающих. Вернее, его картинная галерея. Теперь понятно, почему было тесно в одиннадцати комнатах?

Разумеется, сейчас никто не знает имени Гильдельбранда. Но, простите, многие ли знают имя Ильи Остроухова, которого обокрала революционная Третьяковка (не хочется в этом случае называть ее Третьяковкой, это какой-то оборотень)? Еще меньше знают, что пустой и самоуверенный (так о нем писали!) Гиршман с серовского портрета тоже собрал галерею. И никто не знает, что шутку про уши Остроухова пустил именно Карл Гильдельбранд. “Вы видели его уши? — спрашивал он шепотом заговорщика. — А вы знаете его настоящую фамилию? Нет? Так знайте же: Тугоухов”.

Они были друзьями.

2

Но продолжим про мебель. Каким образом рояль попал внутрь квартиры? Его же нельзя было развернуть на лестнице. На этот вопрос ответить как раз нетрудно. Наша квартира размещалась на третьем этаже, и рояль был поднят туда на лебедках. Не верится? Согласен. Особенно если придется поверить и в то, что часть кирпичной кладки вокруг венецианского окна гостиной пришлось разобрать, — иначе бы инструмент так и торчал половиной туловища наружу. И не самой выгодной половиной: клавишами и пюпитром. В кабинет же рояль вкатили, сняв с петель двустворчатые двери гостиной. Грузчики получили на водку, а дед пророчески произнес, поднимая крышку Беккера: “Теперь ему никогда не сойти с этого места”.

Он так и умер в этом доме. Я имею в виду не деда, а Беккера.

Так что, гадая о неспасенных вещах, глупо включать рояль в их список: он вызволению не поддавался. Но нельзя и вычеркнуть Беккера из списка. Хочется, хочется грезить, как разбираешь кирпичную кладку и как расторопные ярославцы (мужички на заработках в Первопрестольной) спускают постаревшего светского льва вниз. Моя мама была уже не в том состоянии, чтобы руководить подобным фронтом работ, да и ярославцы как-то повыдохлись на народных стройках. Какие уж им рояли таскать! Да и что седовласый Беккер, если даже дедово кресло — гигантское вольтеровское кресло — бросили.

В покинутой квартире кресло простояло с неделю, а потом какой-то дурак вспорол обивку. Искал, надо полагать, брильянты. Ты сознайся, дружок, мы тебе ничего не сделаем. Или проверял на прочность? Не знал, куда сунуть ручонки? Ты в следующий раз хорошенько подумай, ладно?

Судьба буфета сложилась счастливее (хотя такая оптимистическая фраза не из моего репертуара). Впрочем, счастье это все равно с кислицой. Конечно, никто не приспосабливал буфет для склада малярных принадлежностей (ну, например, в дачном сарае), никому также не пришло в голову выгородить из нижней части собачью будку или обувной ящик, и, наконец, по весне прыщавые школьники резво не распиливали буфет для ладных скворечников. Буфет просто (нет, разумеется, это было не просто в

отсутствие ярославских, а также тульских, владимирских, рязанских, костромских и иных мужичков) переполз в антикварный магазин, где на него два года шипели продавцы (только место занимает!). А потом директора арестовали, магазин прикрыли, и где теперь буфет, боюсь, не знает никто.

А бюро? Вот именно.

“Кажется, здесь твои книги все”. Мама робко показала на новые,

чужие и, значит, мертвые полки. “А бюро?” — спросил ты, склонясь над суповой тарелкой.

Бюро забрала сестра. Видно, если жизнь заставит, можно обойтись и без мужичков. Впоследствии, правда, бюро тоже оказалось в антикварном магазине (у другого директора, у честного). Ты дулся на сестру страшно. Она оправдывалась семейными трудностями. За бюро действительно хорошо заплатили.

Что ж, недаром вы называли его пушкинским. Нет, не потому, что принадлежало Пушкину, а потому, что если бы Александру Сергеевичу предложили сесть за это бюро, то он бы не отказался. На задней стенке посвечивало клеймо мастера и дата “1832”.

Разумеется, ты не Пушкин (хотя в юности хотел быть похожим на Лермонтова), но в любом случае ты первым претендовал бы на бюро. Ты кричишь иногда в оправдание, что знаешь автора лучшей поэтической строчки 1982 года: “И на нем был слой медалей аж до самых гениталий”. Правда, мило? Разумеется, ты не представлял себя за откинутой крышкой пушкинского бюро сочиняющим подобные, так сказать, афоризмы. Но издали, издали можно любоваться их благородием? В конце концов, тебе известен автор и лучшей строчки 1998 года (кстати, она, как и про медали, тоже с политическим намеком): “Не виноваты врачи в качестве вашей мочи”. А вот строчку про монашку Перпетую ты никогда не предназначал для печати. Так что не правы те, которые разочаровались в твоем морально-нравственном облике.

Но было не только бюро. Был еще столик-бобик. И это не потуга на рифму, просто название, данное за сходство с бобом. У таких столиков овальная форма с выемкой. Прибавьте к этому маркетри (накладной рисунок столешницы), сухопарые ножки, готовые пройтись менуэтом, — вот и портрет бобика. Мама оправдывалась, что его не взяли из... жалости! Как бы он чувствовал себя в новой тюрьме-квартире? Это только люди, как блохи, ко всему привыкают. Хорошие вещи быстро разобьет паралич (двинешь по столику ягодицей в тесноте современного жилья — тут ему и каюк). Потому бобика торжественно перенесли через переулок, и он упокоился навсегда в неизвестных кишках хранилища известного художественного музея. До сих пор непонятно, почему его нет в залах. Или в нем мало дворянской крови?

Я перечислил только ту мебель, которая стояла в ваших двух комнатах (венские стулья, понятное дело, не назвал, да и железные кровати с шишечками выпали из списка). Но в квартире (не считая чулана, где можно было жить и, говорят, жили в 1920—1930-е) было еще три комнаты. Да, я забыл упомянуть, что пятикомнатную квартиру деда ждала после революции заурядная доля. Квартиру делили, делили, делили, снова делили. Даже дружба со знаменитым Шуховым не уберегла. С другой стороны, почему не уберегла? Умер дед своей смертью и в своей квартире. Практика, благодаря Шухову, у него была до последних дней, т. е. до 1934 года. К шуховской

радиобашне на Шаболовке дед тоже приложил руку. Так же, как Шухов, дед был инженером. Мосты, железные перекрытия — это его стихия.

Шухов знал ему цену. Навес над перроном Киевского вокзала они проектировали вместе.

Шухов стал признан после стеклянной крыши Верхних торговых рядов, Ива2нов (мой дед) — после светового фонаря в Пречистенском особняке Морозова. Фонарь в данном случае — тоже стеклянная крыша. Конечно, в десятки раз меньшего размера, чем крыша торговых рядов. Но какой формы! Дед придал фонарю вид спины морского животного. Сходство особенно заметно осенними вечерами, когда накрапывает серый дождь. Но не думайте, что это просто выгнутая линия. В середине стёкла карабкаются вверх, будто фонтан, извергаемый кашалотом. Я не знаю, надо ли уточнять, что крыша вот уже сто лет стоит без ремонта. Кстати, Гильдельбранд, живший в доме напротив, поддевал деда неизменной остротой: “Каждое утро, просыпаясь, дорогой Димитрий Андреич, я перво-наперво смотрю, не свалилась ли ваша крыша...” — “И что же?” — невозмутимо уточнял дед. “Держится покамест”.

Дед все-таки недаром был награжден малой серебряной медалью Ассоциации французских инженеров. Его проект легкого подвесного моста через Оку выиграл вторую премию в 1908-м. Именно тогда дед съездил во Францию. Как ни странно, это была его первая поездка туда. А двумя годами ранее вместе с Шуховым они побывали в Лондоне: осматривали знаменитый Хрустальный дворец — творение полусумасшедшего Джозефа Пакстона — королевского садовника, специалиста по возведению теплиц и по совместительству отца современной стеклянной архитектуры. Дворец сгорел в 1930-е, ставши с тех пор легендой. А в кабинете деда всегда висела сделанная Шуховым фотография этой хрустальной легенды. На переднем плане — плотный мужчина в котелке и с тростью под мышкой — это мой дед. Рядом — девушка в белом платье с уже немодным турнюром.

Это его будущая жена, соответственно — моя бабушка. Она была англичанкой. Впрочем, звали ее (потом, после того, как дед увез ее с собой) Елизаветой Васильевной Ивановой, после 1917-го еще и с ударением на третьем слоге. Дед обучил ее русскому языку. Но с акцентом бабушка боролась (выходя на коммунальную кухню) молчанием. Точнее, приветливым молчанием. Впрочем, в тот солнечный летний день, когда Шухов сфотографировал молодых на фоне Хрустального дворца, а не на фоне их будущей нехрустальной жизни, они улыбались так, как никогда уже не улыбались впоследствии. Как же? Беззаботно. Вообще-то моего деда никто не называл беззаботным человеком. А вот, пожалуйста, мог и таким быть. Наверное, тогда он и задумал покорять Европу.

Он ее покорил. Свидетельством чего была не медаль (ее продали на сухаревской толкучке в 1921 году), и не французский диплом (в те же годы дед благоразумно сдал его на хранение в Политехнический музей), и даже не меню торжественного обеда в честь лауреатов (вам, м. б., перечислить блюда?), а... крокодил! Вернее, портфель из крокодиловой кожи. Самая любимая вещь моего деда. Самая дорогая вещь, если о деньгах и если вычесть золотой браслет, подаренный бабушке на свадьбу. Самая экстравагантная вещь, если видеть, как вокруг медного замочка идет кружок, выложенный крокодильими зубами. И самая нелепая вещь: ведь не будешь ходить с таким портфелем на лекции куда-нибудь, к примеру, в Музей коммунального хозяйства (с 1921 по 1924 год дед именно там читал лекции).

3

Конечно, подобной деятельностью дед занимался не от хорошей жизни. Выступления в “коммунальном хозяйстве” — это еще куда ни шло. А лекция перед красноармейцами о пользе канализации — как вам? В крокодиловом портфельчике лежал пожелтевший квиточек, приглашавший на эту лекцию 10 мая 1921 года в казармы имени Л. Д. Троцкого, по адресу: Хамовнический плац, 13. Нельзя даже сказать, что тема была совсем чужда Дмитрию Андреевичу. Дед был знаком с инженером Щекотевым, разработавшим проект второй очереди московской канализации 1902 года. Да и у самого Леонардо были рисунки не только махолетов, но и усовершенствованных стульчаков. Не исключено, что представься Леонардо такая возможность — выступить перед швейцарскими стрелками в каком-нибудь 1496 году с лекцией о пользе нового устроения стульчака, то он бы за нее ухватился.

Деда спасало происхождение. И в смысле лекции, и в общем смысле. В общем смысле это означает то, что блеск его пенсне истолковывался в благоприятную сторону. Конечно, он обуржуазился. Пятикомнатная квартира — как-никак пятикомнатная квартира (пусть и ужатая). Но ведь во всех анкетах было означено “крестьянин”. Разумеется, тонкости судьбы в анкетах не упоминались. Дед рано осиротел и был взят на воспитание в семью зарайского купца Аршинова, не имевшего детей. Аршинов верно понял склонности мальчика, дал ему возможность получить образование, завещал после своей смерти пятую часть имущества (остальное пошло на монастыри и богадельни там же, в Зарайске). Дед всю жизнь был благодарен приемному отцу, хотя фамилия у него осталась своя. И не Ива2нов, а Ивано2в. Ива2нов же стало приобретенным. И он не спешил от этого отказываться потом.

Ну а в смысле лекции происхождение помогало потому, что дед хорошо себе представлял кругозор солдатиков. Им действительно преинтересно было послушать о канализации, о белоснежных ночных вазах и о мраморных умывальниках, приобщиться, так сказать, к культуре. Дед еще не был скептиком. Он еще верил в идеалы русской интеллигенции. Но на тетрадном листочке он все-таки позволил себе записать (по-немецки, и не отдал благоразумно в Политехнический музей на хранение) кое-что об эпохе: “Теперь вся жизнь похожа на деревенский нужник, в котором копошатся опарыши”. Вам не кажется, что это лучшая строчка 1922 года? Я имею в

виду лучший русский верлибр. Впрочем, не исключено, что это цитата из Гейне; там, в этих листочках, есть стихотворение Гейне по-немецки. Но возможно, что это никакой не Гейне, а вот если бы кто-нибудь чересчур дотошный (и читающий по-немецки) спросил деда, он ответил бы: “Конечно, Гейне. Такой поэт, революционный”. Даже крокодилы, которым нечего бояться, выкрашены в защитный цвет.

Дед тоже был выкрашен в защитный цвет. Весельчак, сангвиник, острослов, кумир молодежи! А как там на самом деле светят глаза Дмитрия Андреевича за стеклышками пенсне? Я сказал, что пенсне истолковывали в благоприятную сторону. Но на всех фотографиях 1920-х и начала 30-х выражение глаз деда поймать невозможно. На фотографии рядом с бабушкой у Хрустального дворца все ясно. Или на фотографии, где дед стоит на стеклянном горбыле крыши Киевского вокзала. Ну так это 1916 год! Там даже котелок сдвинут на затылок и видно, как волосы смешно вспотели. Смешно, потому что он к этому времени уже почтенный человек, денди, хотя это не означает позер. Его знаменитый портфельчик — вовсе не признак позера. Он никогда не собирался им удивлять. Он ухлопал на него почти всю французскую премию не для того, чтобы наблюдать реакцию москвичей на свои причуды. Да и потом: среда, в которой он находился, могла позволить себе куда большее. К примеру, держать живых павианов (так делал кто-то из Морозовых) или тех же крокодилов (кажется, в этом отличился Сиу). Впрочем, несмотря на мощные лампы, крокодилы околевали зимой, и Сиу замучил своих знакомых, одаривая чучелами.

Дед считал, что чучела — баловство. И что душа крокодила может даже обижаться на такое употребление своего тела. Портфель — это другое. В случае с ним как раз наоборот — крокодил, скорее всего, доволен судьбой. Конечно, сейчас можно упрекнуть деда в недостатке экологического мышления. Но думаю, это простительно. В начале двадцатого века человечество еще не прожевало столько зверей, сколько в его конце. Так что век был не только людоедом, он был и звероедом тоже. М. б., мы устали жалеть людей (одеревенели, как шкура крокодила), но, думая о зверях, мы все-таки испытываем жалость. Или это крокодиловы слезы тех, кто все переварил?

Познания в биологии у моего деда были явно слабее, чем у меня. Что ж, это неудивительно. Он — инженер. Я — недоучившийся биолог. Он — мальчиком — чертил мосты. Я — разводил квакш. Он — мечтал, что выстроит башню, как Эйфель. Я — что создам зоопарк, как Даррелл. Мне было непонятно, как в нашем обществе мне разрешат частный зоопарк. И где я подыщу для него подходящий островок. Его — мучили сомнения в целесообразности Эйфелевой башни там, где слишком много еще неблагоустроенных отхожих мест. Как-то все сложится — думали мы вместе. Я так точно думал, ну а он — беру на себя смелость утверждать — тоже думал сходным образом. Я семь лет проработал в заповеднике, который, конечно, не был моей собственностью формально. Но на который государство давно махнуло рукой, и если бы я захотел, то жил бы полным владыкой на четырех тысячах гектаров с сохатыми, изюбрями, рысями, куницами, бобрами, а также гаремом из счастливых вогулок и толпой босых вогулят.

А дед? Дед бы мог рассказать Гильдельбранду, что, согласно расчетам, крыша-фонарь не должна держаться. Но вот держится почему-то. Держится!

Дед выслал в Ассоциацию французских инженеров чертежи и обмеры этой знаменитой крыши. Ясно, наверное, что в 1914 году обратное письмо могло не поспеть. А дальше оно вообще не пришло. Когда жизнь немного успокоилась и даже появились иностранные инженеры в новой России (прежде всего немцы, но в данном случае это не важно), дед, разумеется, мог напомнить о себе. Но он уже перегорел. Да, это была очевидная золотая медаль. Такой второй крыши в Москве просто нет. Даже поражающие воображение фантазии Шухова просчитаны вернее. Они держатся на математике, как говорил дед. А морозовская крыша-кашалот со стеклянным фонтаном на чем держится? Если бы “технические секреты” что-нибудь объясняли!

У крокодилов, надо полагать, тоже есть свои технические секреты. Если они держатся уже двести миллионов лет. И им точно давно пора передохнуть не только в садках Сиу. Конечно, их запросто можно перестрелять на портфели, ботинки, туфли, перчатки и кошельки. Ну так и крышу можно прикончить булыжником. Не исключено, что в конце концов будет именно так. Крыша разлетится стеклянными брызгами, всех крокодилов изведут. Интересно, как в таком случае будут выкручиваться каменнолобые эволюционисты? Вроде бы шла и шла она, эволюция, вверх, а закончилась, дура, полным низом.

Можно, правда, предположить, что скажут крокодилы тогда: “Вот мы жили с вами рядом два миллиона лет. Мы наблюдали ваше развитие.

И давно поняли, чем все это закончится. Но не мешали вам, зная, что

вы слишком крикливы. К тому же вы и так испортили нашу репутацию. Сделали нас исчадьями ада. Как будто это мы, а не вы, уничтожили все живое. Мы даже не можем вас теперь стыдить. Слишком поздно. Хуже тварей, простите за откровенность, не видала земля. Жить с вами рядом-— значит, ронять свое достоинство. Теперь вы нас всех убьете, отравите,

переработаете. За одно только мы благодарны вам. Мы не увидим ваших гамадриловых слез. И не будем, сидя в мутном аквариуме, слушать хныкающий доклад „Участь архозавров нильского бассейна в 2040 — 2050-е годы”. А станем дожидаться, когда окочуритесь вы. Ведь мы не претендуем на роль гуманистов”.

Несмотря на последнее признание, я не думаю, что крокодилы жестоки. В конце концов, даже хладнокровного можно довести до температуры кипения.

4

Впрочем, допускаю, что крокодилов не ожидает такая участь. В конце концов, теперь их разводят на фермах. А миссисипские аллигаторы, говорят, даже и расплодились. Конечно, это не означает, что крокодилы вернут свой золотой крокодилий век. Но ведь и люди, признаемся в этом, вряд ли вернут себе золотой человечий век. Шекспир уже вряд ли родится снова.

И в Ниле счастливый Брем уже не увидит десятиметрового крокодила.

В одну и ту же реку в самом деле нельзя войти дважды (дело все-таки не в том, что оба раза вы предусмотрительно оставались на берегу).

Не будущее, а прошлое надо называть светлым. Светлое прошлое — правда, звучит? Наверное, это лучшая строчка с 1901 по 1999 год. Во всяком случае, ей веришь.

Такое, например, прошлое, в котором можно было отправляться на лекции, помахивая крокодиловым портфельчиком, из кожи, добытой не на вегетарианской ферме почти резиновых крокодилов, а на берегах дикого, дикого Конго. И, заметьте, без всяких угрызений совести.

Вы знаете, что такое юность человечества? Любовь до эры сифилиса (так думал зеленый от мизантропии Шопенгауэр). Толпы дроф в южнорусских степях (то-то раздолье запыхавшемуся бело-розовому Тургеневу!). Представляете, восемь килограммов жаркого — бац-бац?! (Тогда меряли на фунты, я сразу конвертирую.) Стерляди, понятное дело, плещутся прямо в Москве-реке: сиди на набережной и только закусывай. Юность, юность человечества, которая была так недавно! И вдруг хлопнулась и стала старухой.

Закройте глаза и вообразите, как мой дед еще только чертит свой стеклянный фонарь. Вообразите, как крокодил, еще не ставший портфелем, мудро лежит в африканской речонке. А мгновением раньше шаловливо — крокодилий подросток! — плещется в тех же водах. Или среди скорлупок своих сестер и братьев чувствует заботливое материнское брюхо.

Юность человечества. Африка еще не исхожена. Реки ее не изгажены. Еще только подплывают упрямые португальцы к мысу Недоброй Надежды. Недоброй, потому что, обогнув его, они перевернут страницы книги, которую можно листать только к концу, но никогда, никогда к началу. Если бы они вдруг развернулись обратно, мы с благодарностью вспоминали бы их теперь. И Ленин бы родился попозже. Но нет, наивные мореплаватели слишком спешат вперед.

Это крокодилы не торопятся. Это им начхать уже двести миллионов лет на законы природы. Они живут себе и живут. Нет, они не пережиток прошлого. Зубы у них весьма прогрессивны. Зубы у крокодилов всю жизнь обновляются. Нам вряд ли дотянуть до такого стоматологического счастья.

Юность человечества — это обилие крокодилов во всех речках земли. Туфельки из крокодиловой кожи на ножках всех европеянок. Как, должно быть, красиво: белые ножки, которые обнимают покорные аллигаторы!

М. б., все величие Европы заваливается потихоньку в тартарары, потому что перестали делать туфельки из крокодиловой кожи? Под этим, пожалуй, подписался бы Киплинг. Какая, разъяснить, связь? А такая, что когда мужчины целуют белые ножки, упрятанные в крокодила, то ими в эту минуту овладевает какое-то ла-ла-ла в душе, и даже “Песнь о Роланде” можно вдруг сочинить.

Крокодил — это аллегория возвышенного. Полет, так сказать, в небеса; ощутимая пальцами (вы дотроньтесь до щитков, дотроньтесь!) греза. Крокодил — это торжество подлинности в мире подделок и подлостей.

Как вульгарна поддельная ложнокрокодиловая кожа! В портфелях из такой кожи только и можно хранить вранье. Именно поэтому дед все-таки отправлялся на лекции в “коммунальное хозяйство” и даже к солдатикам в казармы Троцкого со своим крокодиловым портфелем. Он был правдив и в эпоху вранья. Другое дело, что, видя, как тянутся ручонки любознательных к его портфелю и раздается наконец басок смельчака: “Настоящая?”-— дед отвечал неизменно: “Ну что вы, подделка. Разве вы не знаете, что двадцатый век — век чудесных искусственных материалов?”

Выдох разочарования тех, кого тащили в светлый искусственный рай искусственной кожи, искусственного молока, искусственного масла,

искусственной одежды, искусственного счастья, а в кульминации —

искусственных детей, — так вот, этот выдох был усладой коварного лектора, глазки которого были неразличимы из-за пенсне.

Молчать и поблескивать — что ж, у крокодилов многому можно научиться.

Да и вообще между нами — что, наверное, вас удивит — большое сходство. Но не в том, что встречаются люди-крокодилы (с ними как раз лучше не сталкиваться). Это из области морально-назидательной. Я же говорю в прямом смысле.

Живут крокодилы восемьдесят-сто лет. Конечно, мы не часто дотягиваем до сотни, ну так и крокодилам это необязательно.

Половой, так сказать, зрелости крокодилы достигают в восемь-десять лет. Что ж, люди тут несколько припаздывают, но девочки совсем близко (не для того, чтобы стать крокодилихами, — это случается в другом возрасте).

Склонны поспать. Тут, думаю, возражений не последует.

Склонны поесть. И тут мы сродни.

Даже враги у нас общие, и их, слава богу, немного. “Врагов у взрослых крокодилов мало, если исключить человека”, — сообщает зоологическая энциклопедия. Да и у человека тоже главный враг — человек.

Прижимая свой портфельчик к себе (чтоб не стибрили, если заснешь с голодухи) в вымороженном московском трамвае в 1920 году, мой дед не умом, так кожей понял эту истину, ветхозаветную, как крокодил.

5

М. б., поэтому он и потерял беззаботность. Время после революции внешне как-то помолодело: свистят, маршируют, норовят раздеться (или раздеть?). Но стареют быстрее. Значит, и молодость та была фальшивой.

И не забывайте, что искусственная кожа скоро теряет вид.

Теперь, кажется, ясно, какую вещь на Волхонке я взял бы, если бы вдруг представилась возможность. Мне, наверное, не поверят. Скажут: потащил бы бюро (внутрь, правда, запихав портфельчик). И все-таки, поочередно вычеркивая с болью все, что там было, я не могу вычеркнуть портфель. Не только потому, что это дедов талисман, как я теперь догадался. Спутник его побед, тот, кто всегда на плаву. Но потому, что и в

моей жизни он многое значил. Все, что было в доме — и в наших комнатах, и в ненаших (которые тоже наши), — воспринималось как фон.

И мебель, и безделушки на ней оставались привычными. Иначе я не открутил бы шею у чернильницы-перепелки. Не выломал бы у слонов черного дерева восхитительно белые бивни. Не использовал бы канделябры для исследования процессов горения, пачкая воском и сажей обиженный лоб Беккера. Не отколупывал бы меланхолически (и незаметно) амальгаму из-за спины зеркала, которое стояло в коридоре, странно считаясь ничейным, но тоже, разумеется, наше.

Портфель был тайной. Вот в чем причина его владычества надо мной. Оставаясь дома один, я неприлично шарил по всем углам. В чулане, в платяном шкафу, в чреве Беккера, в письменном столе сестры и матери. Стол у них был общий, только ящики сестры не запирались, а к маминым нужен был ключ. Я научился открывать их, нет, не перочинным ножом, а пинцетом. Тем самым, с которого кормил своих квакш. Ну и деньги из маминого стола изымались на схожие нужды. Чего не совершишь для науки!

Портфель я обнаружил случайно. Также случайно открыв нижний ящик комода. Комод я еще не упоминал? Самый обычный. Прочный, тяжелый, вместительный. Комод никогда не дразнил моих шерлок-холмсовских инстинктов. Уж слишком в нем было все очевидно. Шарить в белье я считал неприличным. Нижнее отделение вообще не вытягивалось. Наверное, это меня искусило. Я выдернул его с визгом, который прошиб мою совесть до пота. Там оказались заботливые стопочки шкурок — кроличьих (сестре? да-да, на шубку, которая все шилась и шилась), цигейковых (тете? которая все полнела и полнела), а еще заманчивый холщовый мешок, который я старательно вытряхнул, с тем чтобы торопливо набить обратно. Обрывками, ленточками, тряпьем. Да, старая, запасливая жизнь. Но все-таки имевшийся опыт обшаривания углов предписывал мне прощупать и в темной глубине ящика.

Пальцы и теперь помнят, как ударились в твердое. Я выволок добычу бесцеремонно. Трупиков крыс я тогда не боялся. Наверное, то, что я увидел, видят влюбленные с первого взгляда. Только такого — я говорю о портфеле — и можно любить. Даже то, что он был небрежно сдавлен, прибавляло шарма.

Черные пластинки с зеленым отливом, бугры, по которым водишь и водишь пальцами, белесые чешуйки на днище — нажми сильнее и, кажется, порвешь, а какие прочные, как все скрипит и льется под руками, сколько жизни! Слегка выношенная ручка, усталая, как дедушка был усталый после десяти лет новой эры, т. е. в 1927-м. Он, наверное, знал, что не скоро переменят орду, что ему, пожалуй, не увидеть зарю старой жизни.

Беззаботной, беззлобной, беззубой. Спрятавшейся теперь в портфеле из крокодиловой кожи, раз вокруг правили крокодилы в овечьих шкурах. Как дедушка вышел в отставку (все-таки за несколько лет до кончины он начал прихварывать), так и портфель — с ним. Больше зубы портфеля не поблескивали в кабинете Дзержинского (в ту пору, когда пресветлый командовал путями сообщения) или в кабинете Цурюпы (который вел борьбу с цингой, уповая на свойства урюка). Портфель не клацал на них медными языками застежек, когда дед извлекал из него нужный прожект и чертеж. Крокодил стал глотателем архива.

Не думайте только, что мы пришли к кульминации сюжета. Никакого фокуса не предвидится. Тот, кто наблюдает крокодилов в зоопарке, бывает разочарован. Он не догадывается, что главный трюк в том, что такое зеленое бревно просто существует на свете. Поэтому ждать вытягиваний носа наивно.

Но даже если главный фокус — сам портфель, все-таки что он держал во чреве?

Там было много фотографий. Генерал в плетеном кресле. Ну конечно, толстый живот, ну конечно, плотные ляжки. Похрустывает под телом — с фотографии слышно! — страдающая лоза. Дача на заднем плане. В цвету черно-белый яблоневый сад. А вот дети в матросских костюмчиках на берегу моря. Не синего, а, конечно, Черного. И это, конечно, Крым. Разумеется, фотография дореволюционной поры. Но матросские костюмчики продолжали носить и в 1920-е, и в 30-е, а кто-то и в 50-е годы. Вы никогда не думали, что матросские костюмчики забрызганы детской кровью? Припомните, что они сняты с расстрелянного царевича.

Что там еще было уложено плотной пачкой, в этом портфеле? Фотографии с частного конского завода. Першерон, которого можно выдать за носорога. Пони, которого можно спутать с болонкой. Всякий раз, когда я видел пони потом в жизни, мне было стыдно за предательство селекции. Но ведь весь двадцатый век — предательство селекции. В данном случае я говорю о роде человеческом. Только крокодилов это не коснулось.

Их манеры не подвержены порче. А также их джентльменское отношение к женщине.

Помню еще фотографию фехтующих кадетов. Один из них, разинув рот в гримасе и прижав руку к печени, притворно раненый, упал на пол. Другой — с глупенькими усиками вверх — делает смелый выпад. После них вдруг вспоминаю кормилицу. Если вы слышали про молочные реки, так это о ней. Они текут под ее лифом. Если слышали о кисельных берегах, так и это о ней. Они колышутся на ее бедрах. Настоящих дворян вспаивали только крестьянским молоком. Теперь вы поняли, что значит та самая “народность”?

Кто бы ни был изображен там — коляска с безвестными мне седоками, похоже, что на Военно-Грузинской дороге; печальная красавица, запечатленная верхом на аргамаке в августе 1917-го (на обороте дата); старушка-— божий одуванчик, — которой выскрипывает отходную кресло-качалка; кто-то за тяжелым дубовым столом в уставленном чепухой кабинете; просто русская даль — пейзажный фотоснимок, — во всем этом, явно никак биографически не связанном, есть общее — беззаботность.

Дети беззаботно строят домики на песке; взрослые — беззаботно дурачатся. Разве могу я забыть фотографию белолицых дворянок, играющих на рояле не в четыре, а в шесть, нет, даже в восемь рук? Как смеются они, шестнадцатилетние, смеются жизни, такой же светлой, как луч апрельского солнца сквозь стекла дачной веранды! А та, что примерила шинель

и приложила ладонь к виску, салютуя юнкеру? А другая (уж наверное в

отсутствие мужчин) надела, как корсет, венский стул, просунув голову и руки сквозь гнутую спинку?

Они не боялись показаться глупыми и смешными. Как часто это встречается в наши дни? Почему те люди могли дурачиться, а мы, кажется, разучились? На нас какая-то печать: будто кто-то проглотил, пожевал и выплюнул. Не все, конечно, догадываются об этом. Но так ведь и в ресторане вы вряд ли догадаетесь, кто и как долго до вас жевал этот шницель или, вернее, то, из чего он состряпан.

Впрочем, лучше и не знать. Пусть тебя жуют и выплевывают, а ты

радуйся, радуйся! И следственно, не все так плохо в современном мире, если, посмотрев на людей, ты можешь сказать с удовлетворением: счастливые обезьянки.

6

В крокодиловом чреве было все-таки еще две фотографии, которые я приберег на десерт.

Первая — любовь моего деда. Ее звали Надежда Ивановна Забела. Признайтесь, что вам ничего не сказало это имя. Только не трясите у меня перед носом дипломом искусствоведа (кстати, довольно тошно-зеленое словечко). К тому же искусствоеды в любом случае в меньшинстве. Когда же я раскрою карты, то вы закиваете головами и выпалите, что знали, да забыли.

Так проходит слава мира. А тогда ее имя было широко известно. Тем более чаровал не только ее талант, но весь облик странной женщины. Неудивительно, что ее полюбил странный человек. Разумеется, я имею в виду не деда. А того, кому странная женщина ответила взаимностью. Деду она отказала. Не знаю, что ей не понравилось. М. б., в нем были черточки купчишки. Есть фотографии той поры. Легко представить, как он выглядел, появившись у нее за кулисами после концерта. Плотный блондин с пшеничным пробором, глаза много ближе к переносице, чем следует не по эллинским, а даже по рязанским канонам красоты. Пухлые пальцы. Впрочем, не лентяя, а труженика. Портфеля еще не было (с портфелем, правда, в театр не ходят). Что еще? Трость, пожалуй. Дань обычаю или франтовству? Теперь не угадаешь.

То, что он сватался, известно мне по рассказам домашних. Этим преданием дорожили не меньше, чем портфелем. Ведь надпись на ее фотографии сама по себе не могла все объяснить: “На память Дмитрию Андреевичу Иванову — не Ваша Н. Забела”. А м. б., она отказала потому, что была старше? Не исключено, что впоследствии дед учел этот опыт. Он был старше бабушки на двенадцать лет. И хотя такое па в брачном танце считалось классическим, но родители твердили, что она выходит за старика.

Семейные предания умалчивали, долго ли страдал дедушка из-за отказа Забелы. Разумеется, он преклонялся перед тем, кому она ответила взаимностью. Я не назвал его имени? Что ж: это был Михаил Александрович, позвольте еще помедлить, помучить, Михаил Александрович Врубель. Он полюбил ее голос (Забела была звездой оперной сцены) и ее глаза. Вглядитесь в глаза врубелевских ангелов, демонов, пророков, сильфид, глаза мужчин и женщин, даже глаза детей (тем более если это глаза их несчастного сына) — вы везде узнаете глаза Забелы.

Но это не все. Врубель и дед встречались. Кстати, по рекомендации Михаила Александровича дед частично проектировал крышу “Метрополя”. Протеже — не подумав — обмолвился о фотографии. Врубель интересовался всем, что было связано с женой, попросил посмотреть. Дед замялся. Надпись — при всей очевидности — могла быть воспринята как кокетство. Врубель, видя колебания, разволновался. Он сказал, что готов купить ее. Дед вспылил и ответил, что никогда не продаст такую фотографию. Врубель потребовал отчета у Забелы. Та вдруг смутилась. Она призналась потом, что не помнила надпись. Дед понял, что упрямство может довести Врубеля до припадка, и сейчас же подарил ему фотографию. Врубель прочитал надпись и расхохотался. Фотография осталась у деда.

Врубель подарил ему и свою фотографию с надписью: “Забела не Ваша, я — весь Ваш”. Только этой фотографии я никогда не видел, она, получается, пропала первой, и никто не знал когда. М. б., я и не услышал бы о ее существовании, если бы домашние не накрыли меня как-то раз с исследуемым портфелем. Нагоняя не было — значит, портфель не являлся какой-то тайной. Во всяком случае, в моем детстве. Мать усмехнулась, видя, как поспешно я укладываю карточки обратно. “Ты знаешь, кто это? — Она вытянула у меня фотографию Забелы. — Я расскажу тебе”.

Вот так в детстве я узнал жгучую боль несчастья, потому что мучился из-за фотографии. Я верил, что найду ее или верну. Столько раз я вытряхивал бедный портфель, как будто негры — потрошеного крокодила. Я все думал, что там есть потайные отделения. Или что она просто завалилась в подкладку. А м. б., ее, извините, стошнило от эпохи? В самом деле, была “Царевна-Лебедь” и пришествовал вдруг “Ворошилов на лыжной прогулке”. Но ведь даже испытывая отвращение, не взлетела же фотография на небо, как Илья-пророк? Иногда думать, что вещь провалилась в подкладку, — самое разумное. А еще дом, много домов провалилось в подкладку. Много церквей, монастырей, усадеб, памятников, целых улиц. И даже вся жизнь. М. б., и Сухарева башня не сломана, а в подкладке? М. б., Красные Ворота сияют золотом на дне крокодилова портфельчика? М. б., Спас-на-Бору, как боровик, просто спрятался от чужих глаз? Неужели вся жизнь уничтожена, а не потерялась на время? Какая-то дурочка (которой, кстати, и не было никогда на свете) все видела глупые сны про хрустальный дворец будущего. И не знала, что она живет в гораздо лучшем дворце. Вот уж у кого вместо глаз стояли немигающие бусины сушеных крокодилов.

Та жгучая боль — теперь я это понял — была лишь прививкой. Вся жизнь — болезнь расставания. Но что толку смягчать боль, говоря, что в вольтеровском кресле водились клопы (приползли от соседей), что у кровати жгла бок пружина, что рояль терял ножки, а в серьгах бабушки никуда же не выйти в наше время, даже в Большой. Кто-то расстается легко.

У таких действительно крокодиловы слезы о прошлом — что-то вроде реакции пищеварения. А кто-то не может расстаться. В чем винить таких людей? В наличии сердца?

Я чуть не забыл о второй десертной фотографии. Кого же она изображала?

Беззаботно смеющийся (пьяный? — подумаем мы) бородач держит на руках, нет, не красавицу, хотя предмет его страсти лишен одежды, не считая платочка на голове, но и не младенца, хотя во рту соска от детской

бутылочки, и не любимого щенка, хотя некупированный хвост изящно свивает вниз, и не напуганного котенка, при том, что руки бородача исцарапаны, — так кого же? Вы догадались уже? — правильно! — крокодильчика. На обороте написано: “Абрам Гармаев, 4 июня 1916 года, в доме Сиу”.

7

Вспомните, какие бывают портфели. Черные. Коричневые. С красным отливом. Желтые, как цветочки куриной слепоты.

Если бы только портфели! Саквояжи, кофры, чемоданы, портпледы, просто дамские сумочки. Но в кожаной лавке (портфель сохранил бумажку с ее парижским адресом — rue Scribe) вы найдете также перчатки, ремни, портмоне, дорожные несессеры, бювары. А еще штабеля опойковой кожи для обивки диванов и кресел. Марокен для книжных переплетов.

Если знать маршрут путешествия моего деда, то легко понять, как он набрел на крокодила. Отель отмечен крестиком на плане 1906 года. План и квиток из лавки лежали в портфеле рядом. У меня хорошая память, в том числе на тарабарские слова. Я запомнил название улочки, где дремала кожаная лавка. Я и не думал, что она — ближайшая к отелю. Так что окна могли выходить на приземистую входную дверь (квиток был своего рода рекламой — и в верхней части грязной краской впечатали изображение

фасада).

Нетрудно представить, как вечером, после всех заседаний, речей, вспышек магния, товарищеского ужина, дед смотрел на город, стоя на скромном балкончике отеля. По левую руку — дома (на плане изображены крупные здания), надо полагать, с мансардами — какие парижские дома без них? Только он разглядывал их не как восторженная барышня, пишущая этюды, пусть даже под диктовку Дега. Он вспомнил бы об архитекторе Франсуа Мансаре, который изобрел мансарды, то, что, в свою очередь, и ему изобрело билет во времени. От мансард дед спустился бы взглядом вниз, на бульвар Капуцинок, где в вечерней дымке раннего сентября

много-много людей. Как на них долго можно смотреть! Вот и на соседнем балкончике два бородатых господина в цилиндрах, перебивая друг друга, кого-то ловят внизу. Их ждет условленная встреча? Или они — два сытых бездельника, которые громко обсуждают достоинства того или другого личика? Или они — фантазеры, способные придумать биографию, глядя лишь на обвисшие усы мужа и сияющие вишней губы жены? Пожалуй, от них достанется и их балконному соседу, который смотрит не на личики, не на фиакры с начинающими чернеть от робкого дождя крышами, а на вывеску с плохо намалеванной перчаткой.

Даже семейный человек совершает опрометчивые поступки. Бабушка, хотя и была младше на двенадцать лет, будучи скупой, как все англичанки, готова была потребовать вернуть портфель обратно. Только волшебное словцо “чертежи” сломило ее. Разумеется, дед лукавил, отлично зная, что чертежи сподручнее помещать в длинную глупую трубу. Но пока им обоим еще не было известно, что вся жизнь уместится в этом новеньком, жадном (так назвала его бабушка) портфеле. Как легко оказалось унести жизнь в крокодиле.

А ведь у него тоже была своя биография. Он ездил в Мисхор, в Гельсингфорсе дед вдруг забыл его на вокзале, но нашли — каким образом? ума не приложу — и прислали в Москву. Каждое лето он проводил на Клязьме. Так что не утверждайте теперь, что крокодилы в подмосковных речках не водятся. Он и в Петербурге был завсегдатаем — “Он по городу ходил, по-турецки говорил”. Никто не спорит, что это лучшая строчка 1916 года, но никто не знает, что она не только о Крокодиле, она еще и о портфеле.

Что-то из его содержимого все-таки уцелело — например, довольно много дедушкиных писем. А вот портфель забыли. Крокодил нырнул

в темные воды реки. Всё складывали-перекладывали; смятый, он валялся в чулане. Кожа его запылилась. Его можно было принять за другого, за неблагородного. Хотя так просто вернуть ему вид: потереть бархоткой. И даже зависть давно покойного Гильдельбранда воскресла бы.

Было чему завидовать. Задняя и верхняя крышки сделаны из кожи аллигатора, которому к моменту поимки хорошо жилось лет тридцать. Тем не менее дубили эту крепкую кожу в бочках коньяка два года, пока она, верная природной прочности, не приобрела вдобавок необходимую эластичность. Боковины сшили из другого сорта кожи. Из молоденького каймана с мелким светлым зерном чешуек. С легким скрипом такая кожа складывается и раскладывается в гармонику — она никогда не разорвется.

Рукоять изготовлена из брюшного панциря, сросшегося с внутренней костью, а снаружи обернута, нет, не кожей нежно-юной гюрзы, как в большинстве случаев (иначе владелец получил бы мозоли), а кожей полугодовалого гавиала — спасибо французским колониям в Индокитае, — зерно которого меньше змеиного и мягче.

Днище выкроили из верхних щитков. Видно, как они выступают наружу. Для чего? Конечно, покупатель такого портфеля вряд ли в ненастье идет пешком через весь город. Но все-таки портфель не комнатная игрушка, и если хозяин захочет, он сможет без опаски ставить его даже в мокрую грязь — портфель не развалится. Торчащим щиткам будет даже приятно промочить ноги.

Сколько можно нести килограммов в таком портфеле, дедушка не измерял — он просто набивал его по горло. Вероятно, почтенные бороды профессоров императорского университета изумленно кивали, видя, как изымается кладь.

Наконец, изнутри его обтянули не шелком, что слишком обычно, а кожей, но только кожей подушной части, у которой самое мягкое зерно. Их называют лярм — слезинками. Они сами струятся в пальцах. Тот, кто трогал кожу месячных ягнят, скажет, что их кожа — доска с занозами в сравнении с крокодиловой. И вот эта внутренняя кожа была в портфеле самой дорогой. Только ее нельзя было увидеть (хотя мальчиком я и пытался совать голову внутрь), но можно почувствовать на ощупь.

Вы поняли?

Да­выдов Ге­оргий Ан­д­рее­вич родил­ся в 1968 году, живет в Моск­ве. Преподает в Ин­сти­туте жур­налис­тики и литератур­ного творчества. Ав­тор цик­лов радио­передач, посвящен­ных Моск­ве, живописи, архитек­туре, религиозной философии и истории кни­ги.

(обратно)

Нужно два человека

*     *

  *

Нам в маршрутках говорили:

а у вас глаза одинаковые!

И в гостях нам говорили:

а у вас глаза одинаковые!

Что же мы такие

одинааааааковые

ничего да не смогли.

Что же мы такие

одинаааааааааковые

ничего да не смогли.

А ведь жить-то можно всяк

и разэдак и растак

абы как и просто так

вот так так

Что же мы такие одинааааааааковые

ничего да не смогли

Что же мы такие одинанааааааковые

ничего да не смогли

 

*     *

  *

Пока один научится прощать,

другой уже разучится прощать.

Пока один опять научится прощать,

другой уже разучится прощать.

Пока один опять опять

научится прощать

другой уже опять

разучится прощать

Ну хочешь встретимся на Красной площади?

 

*     *

  *

Когда было стыдно,

я говорила об этом так,

чтобы было красиво

или

по крайней мере

очень смешно.

Но проходит какое-то время

и все

налюбовались

и насмеялись как следует

а мне все равно

очень стыдно

а если

за что-то не стыдно

так это совсем другое

и оно было некрасивое

и оно было несмешное

 

*     *

  *

Я не знала кто меня встретит раньше

первый ребенок или первый снег

а теперь мы здесь в этой комнате,

а снег он тоже в своей

но отдельной комнате

и когда твой папа домоет пол

и справа и слева

он повезет нас вместе с кроватью

далеко далеко

к самому окну

 

*     *

  *

Для того чтобы искупать ребенка,

нужно два человека:

один — чтоб держать ребенка,

а другой — чтоб срочно почесать

первому над правым глазом.

Для того чтобы укачать ребенка,

нужно два человека:

один — чтобы качать ребенка,

а другой — чтобы срочно почесать

первому правую щеку.

И во время ночного сна

тоже нужно два человека:

один — чтобы ребенок не смог

ночью упасть с кровати,

второй — чтобы ребенок не падал

с другой стороны кровати.

 

*     *

  *

Женщина, из нее текут

слезы, кровь, молоко.

В том, что они наткут,

не уйдешь далеко.

Бегут, бегут ручейки:

слезы, молоко, кровь,

женщине не с руки,

но она поднимает бровь.

И если поднимет бровь,

то сможет передвинуть и шкаф,

кто бы на нем ни сидел

и ни говорил “аф”.

 

Аня Логвинова (Логвинова Ан­на Пе­т­ров­на) родилась в 1979 году в Виннице. За­кон­чила факультет жур­налис­тики МГУ. Публиковалась в перио­дике и сетевых изданиях, автор двух сти­хотворных книг. Жи­вет в Моск­ве.

(обратно)

Два рассказа

Держи дистанцию

 

Он лежал в ванне, закрыв глаза, серьезный как йог, натурально голый, но в офицерской фуражке с высокой тульей. Фуражка была с силой натянута на уши, которые изрядно посинели. Правда, они могли отливать синевой и из-за температуры воды. Вода была комнатная, давно остывшая. Прохладная, в общем.

— Вот, — с плачем объясняла его жена Лидка, — пришел ночью пьяный и который час уже так лежит. Соседям в ванную нужно, а он не вылезает, всех прогоняет и ругается. Может, хоть вы его образумите? Перед людьми стыдно.

Да-с, визит к моему подопечному Севке Володину получился необычным. Понедельник, раннее утро, огромная коммуналка на задворках Тверской, соседи ползают, злые, как мухи. На работу надо, а этот разлегся без трусов. Перед бабами неудобно, хотя там смотреть-то особенно не на что: от холодной воды все срамные части скукожились до нуля. Но он все-таки подполковник танковых войск, да еще кандидат физико-математических наук — и в таком непотребном виде. Кошмар!

Я давно занимаюсь этим индивидом, уже несколько лет. Однажды кто-то из моих коллег попросил приехать на консультацию в госпиталь Бурденко, в Лефортове. Пациент перенес клещевой энцефалит. Гадкая болезнь.

Таежный клещ впивается в человека где-то на Урале, в тайге, на привале, в кустах, например. Когда он присел пока…ть. Попа-то голая. В этот момент клещ кусает и прямо ввинчивается в этот теплый желанный объект. И привет. Несколько дней все нормально, никаких признаков — и вдруг! Турист, геолог, охотник возвращается на базу или даже домой, на радостях ничего не замечает, только чуть температурит, думает, что слегка простыл. Пьет водку,

аспирин. Потом — и то и другое. Но энцефалитный вирус уже бурно размножается, крепнет от часа к часу, плюет и на аспирин, и на водку, поселяется в мозгу и “выстреливает”. Да так, что мало не покажется.

Этот вирус такой же сноб, как и вирус полиомиелита, развивается в своих излюбленных местах — в двигательных центрах головного и спинного мозга. Там он начинает свою разрушительную работу.

У человека наступает паралич шеи, рук, верхней части грудной клетки. Ноги и голова остаются сохранными, он может ходить, думать, разговаривать. Но этой сохранной голове не на чем держаться. Шея так слаба, что голова падает вперед, назад, вбок. Куда угодно. Поэтому ее приходится держать на подушке или в головодержателе. Руки — тоже не лучше. Пальцы еще кое-как шевелятся, но лопатки и мышцы спины совершенно не функционируют, поднять руки вперед или вверх невозможно, нет опоры для них. Лопатки, как два треугольных крыла, нелепо оттопыриваются, и толку от них мало.

Человек становится инвалидом. Лечить это нечем, только сложной лечебной гимнастикой. Потому меня и пригласили. Посчитали меня специалистом в этой области. Ну, раз посчитали, я и поехал.

Смотрю, человек пытается сидеть, обложен подушками, перед ним прикроватный столик, на нем тарелка супа. Он прикрепил ложку к своим пальцам обычными канцелярскими резиночками и пытается самостоятельно кушать. Получается плохо. Как только он наклоняет голову ближе к тарелке, она плюхается в эту тарелку. Кошмарное зрелище. Санитарка вынимает

голову, обтирает лицо и быстро впихивает в него несколько ложек супа. Но он упорно мотает головой и снова пытается поесть самостоятельно. “Упертый какой, — ворчит нянечка, — в прошлый раз чуть в горячих щах не утоп”.

Больной отвечает хриплым баском: “Главное, чтоб суп в уши не заливался, а то тебя не услышу”. Все соседи по палате смеются, нянька взвизгивает громче всех. Полуживой человек, но с юмором. Вызывает уважение.

На меня смотрит с недоверием. “И чем таким особенным будем заниматься с вами? Я уже все перепробовал, но Нина Ивановна — это инструктор ЛФК — сказала, что вы в гимнастике дока, корифей. Хотя я и сам корифей, но, может, вы еще корифеестей?” Глаза очень колючие. Но мордочка измученная, осунувшаяся, подбородок торчит утюжком, нос острой морковкой, уши-лопухи как радары. Но главное — шея. Тонкий стебелек. Толщиной с мою руку, где предплечье. На чем голова держится? Вот она и не держится. Кадык только ходит вверх-вниз.

Я его внимательно осмотрел, покрутил — положил на живот, перевернул на спину. Понятная картина. Избирательные параличи различных мышц. Одни совсем парализованы, другие наполовину, третьи — вообще не тронуты. Эдакая мышечная мозаика. Интересная и сложная задачка. Но при таком упорном пациенте может все получиться неплохо.

Перво-наперво надо применить подвесы. Сейчас это называется модным словом “пеладес”. На самом деле это давно известный прием: движение руки, ноги, туловища в горизонтальной плоскости на специальном матерчатом подвесе типа длинного бинта. Он не только уменьшает вес этой самой пострадавшей человеческой детали, но и позволяет двигаться с бо2льшим размахом, устраняя силу трения. В общем, подробности интересны далеко не всем. Но больного-то это касается самым непосредственным образом. Неподвижная рука вдруг начинает свободно перемещаться, а по команде “Стоп!” — твердо останавливаться. Это его радует.

Есть самые разные способы увеличения размаха и тем самым — усиления тренировки пострадавших мышц. Придуманы и другие приемы и приемчики, укрепляющие мускулы и облегчающие жизнь пострадавшего индивида.

А индивид своими колючими голубыми глазками оценил приносимую ему пользу и начал фанатично заниматься. День и ночь. Иногда так уставал, что чуть в обморок не падал. Побледнеет, вытянет посиневшие губы

в ниточку и глаза закатит. Похлопает его инструктор по впалым щекам,

водичкой взбрызнет, он, не открывая глаз, учтиво прошипит: “Благодарю вас, вы очень любезны”. Прямо английский лорд. Потом, правда, матерился по-русски довольно виртуозно. Но не всегда — это зависело от степени усталости. Иногда так уставал, что знакомые с детства слова и буквы забывал. Упорный был малый.

И ведь стал понемногу поправляться! Что уже удивительно, потому как энцефалитники, что клещевые, что всякие другие, плохо поддаются лечению. Тут больше надо уповать на природу и на породу. Да еще на упорство.

Он выписался из госпиталя, стал приходить в институт в зал лечебной физкультуры. Благо, это рядом с его домом на Лесной. Приходил в легких курточках или рубашках с отложным воротником — в шинели и кителе не мог. Жесткий воротник наминал тонкую цыплячью шею, и голова падала вперед. Шинель же своей тяжестью вообще прессовала плечи и лопатки. Натирала хребет. У него позвонки тогда торчали мослами как пеньки, как редкие зубы — через один. Кожа и кости. Кто бы мог признать в этом изможденном мосластом существе того плотного, уверенного до нахальности мужчину в полном расцвете сил. Я видел его старые фотографии — на байдарке, русый, с мощной шеей, довольный собой донельзя. Смотрит с вызовом, дерзко.

Впрочем, вызов и дерзость и сейчас остались в прежнем размере. Завуалированно, конечно, но очень заметно: “Кто вы все тут такие, что такое умеете, чего я не умею? Фраера, одним словом”. Только научился ложку ко рту подносить, а уже начал примериваться к теннисной ракетке. Причем раньше в теннис не играл, считал его пижонским видом спорта, то ли дело — горный туризм или подводное плавание, байдарка, опять же на таежных реках. Там его, кстати, и укусил голодный клещ.

Удерживать ракетку одной рукой он не мог, поэтому начал осваивать двуручный захват. Сейчас-то многие известные мастера и мастерицы вцепляются в ракетку двумя руками и орут как оглашенные. Севка, суровый и мрачный, с трудом взмахивал ракеткой (как будто за бабочками с сачком гоняюсь — иронизировал над собой), дотягивался до мяча и как-то утробно стонал. Это было задолго до современного шоу-тенниса с пушечными ударами, бросанием на землю ракеток и плотно обтянутыми задами звезд и звездиц. У Севки зад кое-как обозначался (ноги-то были сохранными), но зато майки и футболки болтались как на огородном пугале. Даже бейсболка съезжала с головы то вправо, то влево. Кстати, я вспомнил: он был как две капли похож на Простака из “Белоснежки и семи гномов”. Тот, который сзади всех, в смешном колпаке, подпрыгивает и попадает в самые комичные ситуации. Однако тот был добродушным, веселым и благожелательным, а мой персонаж — с обратным знаком. Возможно, так ему было легче бороться с превратностями жизни. Да и характер был неуживчивый, неудобный.

Однако он был упорен не только в физкультуре, но и в других областях. Ну хотя бы в своей специальности. Он занимался прикладной математикой, какими-то системами. До болезни уже была защищена кандидатская диссертация. А сейчас он решил форсировать и докторскую. Его подталкивали разговоры о необходимости комиссования, то есть увольнения из армии по болезни. Этого он никак не хотел.

С армией его связывало многое, начиная хотя бы с Суворовского училища, которое он окончил в Саратове. Пару раз его оттуда выкидывали. За строптивость и драки. Очень драчливый был. Чуть что — сразу в морду. Позже выяснилось, что таковым и остался. Но из армии уходить не хотел. Военная косточка. Да и деньги немалые доплачивали — за погоны, выслугу лет, опять же — поликлиника, для себя и жены Лидии. Это все на улице не валяется. Путевки на курорт, военный санаторий.

Время шло. Однажды я его встретил в Гурзуфе. Он там лечился в своем санатории. А мы с женой пешим туризмом баловались. Бродили по Крыму и детеныша Мишку с собой волокли. Провожаемые воплями

и стенаниями бабушек. Молодые были, беззаботные. Хорошо-то как нам

было! Очень давно.

Севка там тоже отдыхал со своей женой. Загорел, носик-морковка облупился, реснички выгорели. Но шея окрепла — голова уже не выпадала из воротничка. В руках держал взрослую ракетку (прежде начинал с

облегченной детской) и похлопывал ею по коленке. Говорил солидным баском, тщательно выговаривая окончания. Он ведь еще и лекции в академии читал, доцентуру имел.

“Я, старик (нам было лет по тридцать пять), здесь играю на корте каждый день, благо погода способствует. Стал играть на деньги. Для усиления куража. Эти раскормленные полковники из генштаба, зажиревшие буржуи да тыловики ср…ые, ведутся на мой хилый облик. Да и жадность, как известно, фраера сгубила. Я им предлагаю по маленькой. Сначала проигрываю. Нарочно. Потом покрупнее. Опять проигрываю. Делаю вид, что я в запале, теряю голову. Ставку повышаю до возможно допустимого, а то потом денег на расплату не хватит, они заведут бузу какую-нибудь. Мне этого не надо. Я лучше в тенечке, незаметненьким останусь.

Как только ставки сделаны, начинаю игру. Без паузы, чтобы не передумали. Они мне даже фору дают, убогому — один-два гейма (всего их пять). Я кланяюсь и благодарю. А потом приступаю к делу — рву их в клочья. Подача у меня слабая, двумя руками качественно не подашь, но зато точно в неудобный уголок могу устроить. И начинаю крушить их: с лета, смеш, опять с лета, с закруткой, плоско — я все это уже освоил и на практике применяю запросто. Счет растет молниеносно. Они уже жалеют о форе. Но уговор дороже денег. Хотя деньги — вещь не лишняя. Я их уважаю, они меня согревают. Вот вчера двух самодовольных козлов обыграл — Лидке приобрел спортивные туфли. Модные, удобные. Ты довольна, моя краля?”

Лидка загадочно улыбается, щурится и выставляет вперед одну ногу. Севка с удовольствием ее оглядывает. Видно, у них такая игра. “Мне, — говорит он абсолютно серьезно, — очень ее ноги нравятся, я балдею от них. Вот вечером ляжешь спать, сил уже никаких нет, все до лампочки, но натолкнешься на ее ногу, она как стальная, только теплая, и сразу откуда только сила берется и бодрость — прямо через край! Вот какие ноги у этого человека!”

Гулял он от этого человека направо и налево. Даже в замкнутом санаторном Гурзуфе умудрялся “куры строить” обслуге женского пола. От поварих и санитарок до замглавврача. Зато и ревновал ее тоже регулярно. Бурно. “Всех поубиваю, кто к ней притронется”, — предупреждал он и грозно нахмуривал жидкие брови. Даже белая пенка высыхала по краям разгоряченного рта. Голова на тонкой шее как радар поворачивалась в сторону потенциального обидчика. И народ расступался, стараясь не встречаться глазами с этим дракошей. Он, как Змей Горыныч, мог испепелить. Хорошо, что хоть одна голова была, а не три.

Теннис его очень укрепил. Он вышел на работу. Правда, вместо чемоданчика-кейса носил тонкую папочку с несколькими листками. “Мне хватает, — говорил он гордо, — остальное все в голове. Туда вирус не добрался. Пусть дураки носят чемоданы с бумагами”. Спесивый был чрезмерно.

Но тут его подстерегла другая беда, не менее опасная, чем энцефалит,-— алкоголь. У него и наследственность была не “люкс”. То ли отец, то ли мать страдали запоями. Где-то на Дальнем Востоке. Он это тщательно скрывал. Но природу не обманешь, гены не запретишь. Не те времена.

Я по неосторожности тоже внес свою лепту в этот необратимый процесс.

В одну зиму мы снимали дачу в Барвихе. На субботу и воскресенье. В те древние времена Барвиха не была запредельно модной. Нам подходила Усовская ветка, мы жили на Хорошевке, ехать близко. Дача была недорогая, просто изба. Хозяин — одиночка, жил в пристроечке. Перед нами не маячил, слегка попивал. Я приглашал Севку с женой и сыном, хотел его тренировать в ходьбе на лыжах. Толчок лыжными палками был ему чрезвычайно полезен. Это входило в придуманную мной систему тренировок. Он кривился, не любил холод, но слушался. Однажды, для поощрения, я обещал глоток коньяка. Меня тогда снабжали азербайджанским,

марочным. Он оживился, глаза заблестели. “Годится!” — сказал он с вдохновением и покатил по лыжне. Когда он толкался палками, у него зад оттопыривался картинно. “Главное — отклячить жопу, — научно объяснял без пяти минут доктор физико-математических наук, — тогда толчок эффективнее и мощнее”. Эрудит.

Вечером наступал миг его блаженства. Я наливал коньяк из маленькой бутылочки в десертную ложку. Он проглатывал, занюхивал рукавом “по-пролетарски”. И требовал вторую ложку. Мол, не распробовал. Очень оригинально. Он полюбил десертные ложки. “Мой любимый размер”, — как говорил ослик Иа в монографии о Винни Пухе.

Коньяк имел привлекательный летучий запах. На него появлялся хозяин-одиночка. Поводил носом, он у него был какой-то сплющенный. Глаза

сомнамбулически прикрывались, как при наркозе. “Пахнет чем-то освежающим, — сдавленным голосом говорил мужик. — Алкоголь?” Помните в “Кавказской пленнице”: “Спирт?” Но, увидев десертные ложки, разочарованно заключал: “Лекарство...” Севка очень веселился от этого и требовал себе третью ложку. “Тройственная унция”, — говорил он туманно. Коньяк его будоражил и вызывал на разные откровения:

— Я когда нашего русского мужика вижу, то прямо млею. Простой, бесхитростный. Готов ему простить любое свинство. А вот интеллигенты ваши меня злят — чего-то крутят, вертят, выдрючиваются.

— А ты сам-то к какому классу себя относишь? — спрашивал я его.

— В том-то и дело — от тех ушел, а к этим не пришел, болтаюсь как… цветок в проруби, — горестно заключал он. — Давай еще одну ложечку примем, для успокоения, а?

— Раз ты этого мужика так любишь, отдадим ему остатки коньячка!

— Издеваешься? Я его лучше удавлю. Да он и непривычный к такому деликатесу. Я ему какое-нибудь пойло куплю в другой раз.

Но в следующий раз ничего не привозил. Скупой был отменно. И то: офицерское жалованье, никаких дополнительных приработков. Лидка спокойно смотрела на “десертное” лечение коньяком, она опасалась совсем других масштабов. Все бывало в их неспокойной жизни.

Привозили они своего сына, Афанасием называли. Полным именем. Года на два старше моего Мишки. Малый был очень продвинутый. Все норовил сравнить длину своей письки с Мишкиной. Сын смущался, отказывался. Тот настаивал: “Все равно у меня длиннее, я в детском саду на первом месте”. Пятилетний Миша старался перевести разговор, взахлеб рассказывал что-то про поезда, паровозы (давно это было) и даже пытался петь “Гренаду”, которую незадолго до этого мы выучили. Но Афанасий не отставал, уходил с Мишкой погулять и там демонстрировал, как он далеко мог писать. Дальше всех, как из шланга. Севка на эту похвальбу только похохатывал, а Лидка смущалась.

Под самый Новый год я еще утром спрятал в снегу под огромной елкой немудреные подарки: паровозик, конфеты, офицерский кортик из пластмассы. Мы пошли к елке, я специально выбирал сугробистые места, чтоб проваливаться и преодолевать. С задумчивым видом сказал: “Наверно, надо

копать здесь, похоже, что Дед Мороз сюда приходил”. — “Ищите дураков, следов нет”, — сказал недоверчиво Афанасий, а Мишка копал и копал своей лопаткой и добрался до подарков. Как он радовался! Прошло сорок лет, а он до сих пор с удовольствием вспоминает тот Новый год и скепсис Афони. Они давно не встречаются. Мишка стал музыкантом и работает в опере.

А Афанасий стал опером, потом окончил техучилище КГБ. Там и вращается. Скепсис плюс технические папашины гены его устраивают.

Ну а Севка крепчал. Я расценивал это как свою победу. Энцефалит — вещь паршивая, а тут человек явно выздоравливает. Я его лепил как Пигмалион. Громковато сказано, напыщенно, но мне тогда так казалось. По глупости, конечно, и наивности.

Однажды я задержался на работе и приехал в Барвиху совсем поздно. Меня ждали к ужину. Севка мирно беседовал с хозяином в пристроечке. Наверное, о простой и здоровой деревенской жизни. Он приехал без семьи. Сын простудился, и Лида осталась с ним дома. Мишка спал. Жена на меня как-то странно смотрела и хмыкала. Я это отнес к запоздалому приезду и, естественно, как большинство мужиков, лебезил. Хотя и не был виноват. Поужинали, легли спать, утром день был чудесный, мы с Мишкой учили “Мороз и солнце”, и он не выговаривал слово “прелестный”, говорил то “пресный”, то “перелесный”. Смеялись.

Севка красиво работал над переменным ходом, как заправский лыжник: палки взлетали над лыжней и впивались в твердый сверкающий наст. Лыжня уводила куда-то в лес, к елкам, покрытым снежными пластами. Идиллия. Залюбуешься и запомнишь навсегда. Он рано отправился домой-— прямо образцовый отец семейства.

Так мне мнилось. Оказалось, это совсем не так. Когда пообедали и легли отдохнуть, жена набрала воздуху и выпалила: “Этот твой барбос совсем

обнаглел — предлагал пока тебя нет переспать с ним. Просто так, чтоб показать свою мужскую силу. Она-де у него особенная, всем мужикам недоступная, он один такой гигант. „Тебе такого и не снилось с твоим хилым интеллигентиком””. На ее возмущенные вопли и предложение использовать эту силу на своей Лидке он отвечал, что ей достается по полной программе и еще хватает на многих других, в том числе и на жен его близких друзей. Стервец.

На мой вопрос, чего же раньше не сказала, пока он был здесь, я бы ему рожу начистил, отвечала, что не хотела скандала, все равно бы он отбрехался. “А из тебя такой „чистильщик”, как из меня София Ротару”. Она тогда увлекалась пением — почитала Дорду, Кристалинскую и Пантофель-Нечецкую, в равной степени. Пыталась петь весь их репертуар. Кое-что, очень немногое, почти получалось. Так мне тогда казалось.

Севка затаился и к телефону не подходил: чуял, собака, чье мясо… Лидка грустно отвечала, что он пишет диссертацию, сидя в Ленинке, или с курсантами академии проводит лабораторки. “Он уже у нас теперь доцент. По конкурсу прошел”. В голосе ее слышалась некоторая доля гордости. Она тоже работала лаборанткой на какой-то кафедре и к научным званиям относилась с почтением. Муж — доцент. Это звучит. Того и гляди, профессором сделается. Не сделался.

Сначала подрался в ресторане. Забрел случайно в “Советский” с другом Константином. За его счет. Художник — человек искусства. Там Севка поддал и стал выяснять с ним отношения. Бурно. На замечания соседей прореагировал неадекватно. Запомнил их и в гардеробе полез драться. Чем-то твердым, по-моему, головой, разбил зеркало. “Двести рублей слупили, варвары, — иначе обещали ксиву в академию отправить”, — жаловался этот военный математик. Вот тогда-то я его и навещал в ванной. После перепоя. А фуражку он надел, чтоб скрыть шишку. Огромную. Она распухла настолько, что фуражку нельзя было даже снять. Так и жил в ней чуть ли не три дня.

Второй эпизод был гораздо серьезней. Праздновался юбилей факультета. В том же ресторане. В торжественной речи начальник-генерал упомянул его в положительном смысле: перспективный молодой ученый, без пяти минут доктор физико-математических наук, преодолевает все трудности как простой советский человек. Дали грамотку с символикой. Он ее сразу потерял, так как опять не рассчитал дозу. Не мог же он пить на людях десертными ложками. Так он смущенно оправдывался после всего.

И было отчего смущаться. В разгар веселья, когда тосты кончились и начались танцы-шманцы, он плюхнулся на толстые коленки замполита, между прочим, полковника, приобнял его и поцеловал в абсолютно гладкую лысину, капитально ее обслюнявив. Потом задушевным голосом сообщил, что тот большой засранец, потому что не верит в неуклонную победу коммунизма. Правда, он тоже не очень верит. Насилу его оттащили.

Запахло “жареным”. На кафедре посчитали его диссертацию сырой, требующей доработки, от семинаров отстранили (чему он научит молодежь?), на партбюро закатили выговор, правда, без занесения. Тут уж его фанфаронство отошло в сторону. Он притих и робко стал меня спрашивать: “Старик, у тебя нет знакомств в наших верхах?”

Знакомства-то у меня были, и даже очень весомые, но уж больно он насвинячил за прошедшее время. Тем не менее я по-прежнему считал его своим детищем — способным, одаренным и редкостно упорным. Идея Пигмалиона все еще витала над моей не слишком умной головой. Наивной до глупости.

Послушав несколько дней его стенания и узнав от Лидки, что его действительно по-настоящему прижали, я отправился “по инстанциям”. Собственно, инстанция была только одна — многозвездный генерал, чуть ли не один из замов министра обороны. С ним был знаком мой отец еще со времен войны.

Отец был военным инженером и по роду службы встречался с разным прямым и косвенным начальством. Он был всегда спокойно вежлив, готов оказать техническую (подчеркиваю это слово!) помощь и твердо неуступчив в тех вопросах, которые затрагивали этическую сторону дела. Принципиально не участвовал ни в каких интригах и обсуждениях. Не любил вранья и обтекаемых формулировок. Считал утомительным сочинять небылицы и легенды, сразу в них запутывался. В гостях мама с ним мучилась: “Опять ты ляпнул что не надо, лучше бы молчал!” — “А ты меня не тащи к кому попало!” — частый диалог после похода в гости. Хорошо помню.

Эта неуступчивость и недипломатичность создавали ему целый рой недругов, он всегда плохо продвигался по службе. При хрущевском армейском разгроме не дали дослужить два или три месяца до следующего звания. Ушел в отставку хроническим подполковником. Зато если и были друзья, то прочные и надежные. Многозвездный генерал был одним из них. Мама дружески общалась с его женой, а я, с самого раннего (вернее, с подросткового) возраста, — с двумя его отроками. Впоследствии они тоже стали военными и, конечно, генералами. Я стал врачом и временами бывал приглашаем к ним для малоценных, но благосклонно выслушиваемых советов. Она, милейшая полноватая генеральша, поила меня фамильным изюмным квасом и восторженно вздыхала, услышав знакомый медицинский термин. Генерал же обладал природным скепсисом украинского крестьянина. Его любимым словом было: “Не трэба!”

Выслушав мой несколько сбивчивый рассказ о таком одаренном, упорном и обижаемом пациенте, он только спросил: “Володечка, это тоби трэба?” Я принялся путано объяснять. Как я лечил его от жутких параличей, каких добился успехов и как это может несправедливо рухнуть. Он пообещал кое с кем связаться и прояснить обстановку. “В акадэмии сидят не дурни, что-то там негладко”.

На этом деловая часть закончилась, и мы уселись играть в подкидного дурака. Он обожал эту немудреную игру, хлопал картами с азартом и почти всегда выигрывал. Помнил все вошедшие и убитые карты. Веселился от души, после выигрыша громогласно хохотал. Закончить при этом игру не было никакой возможности. Не отпускал. Способ был только один — обыграть. Я дождался подмоги — моего отца, уступил ему место, и тот, прекрасный шахматист, не любивший поддавки ни в каком виде, в два счета его обыграл. Генерал поскучнел, бросил карты на стол и громко крикнул: “Жинка, вечерять!”

Как мы вечеряли — это отдельный рассказ. Но у Севки дела улучшились. Его вызвал к себе в танковое управление такой высокий чин, что Севка задрожал:

— Что, старик, ему говорить? Наши службисты удивлены — уж очень велика между нами дистанция. И человек он суровый. Боевой генерал.

— А ты расскажи ему всю правду. “Правду говорить легко и приятно…” (тогда мы все зачитывались журналом “Москва” с усеченным вариантом “Мастера и Маргариты”).

— Помню, чем это закончилось, — мрачно заключил Всеволод.

Лидка его отчистила, отгладила, ботинки довела до зеркального блеска, фуражку с кокардой купили новую. Старая после пребывания в ванной значительно изменила форму. Но не содержание. Он долго не возвращался. Оказалось, разговор был серьезным и нелицеприятным. Его строго предупредили, но дали шанс. Последний. Он это понял и от гулянок воздержался. Стал бегать кроссы вместе с сыном и женой. Для чего-то же у нее были стальные ноги? Она не ленилась и радовалась сближению.

Я позвонил и поблагодарил отцовского друга-генерала. Тот сказал: “Гарный хлопец! Но буйный. Ты за ним присматривай, Володечка. И к нам почаще заходи. Галина Петровна тебя всегда ждет и твои советы выполняет. Старается…” И он долго и с удовольствием хохотал. Мой мудрый и прямой отец шмыгнул носом — у него тогда такая привычка появилась, возмущавшая маму, — и сказал: “Горбатого могила исправит… Он тебе друг? Пациент? Тогда нечего сближаться. Держи дистанцию”. Военный человек, дал ценный совет. Не сразу, позже я ему последовал, и это было правильно.

Севка защитил докторскую довольно успешно. Его поздравляли. Но когда какой-то доброхот брякнул, что, мол, удивительно, после такой болезни человек еще что-то соображает, Всеволод хотел дать ему в ухо. Воздержался. Вспомнил генеральское предупреждение. Ответил элегантно, что некоторые и без болезни ничего не соображают. И добавил вежливо: “Мудаки потому что”.

Тут грянула перестройка. Он уволился из армии и занялся компьютерной диагностикой болезней. Сразу в нее уверовал. Устроился в медицинскую

шарашку и стал туда звать меня. В виде крайней степени доверия: “Старик, будем миллионы грести!” Миллионы меня тоже волновали в те лихие годы, но не настолько, чтобы налечь на диагностику. Не потянуло меня.

Во-первых, выяснилось, что компьютеры правильный диагноз ставят лишь в пятидесяти процентах случаев, то есть по принципу “орел — решка”; а во-вторых, Севка предложил немедленно, не позже шести вечера внести астрономическую сумму не то в три, не то в пять тысяч зеленых для покупки на паях компьютерной установки. Тут я вспомнил совет отца и “взял дистанцию”. Да и запас мой составлял сорок пять долларов — гонорар за главу в энциклопедии, сдуру изданной за рубежом. Я их прятал в маминой коробочке из-под диакарба. Мочегонное средство. Место очень надежное.

Любовь не состоялась, и мы, как выяснилось, расстались навсегда. Окольными путями я узнал, что он в диагностике разочаровался, но продолжал раздавать визитки, где значился “генеральным директором” чего-то, где работали еще два человека — жена Лидка и друг Кирилл, художник, с которым они частенько киряли и дрались в молодости. Кирять они продолжали, и Кирилл помер, хотя был “русским богатырем” и тоже не любил интеллигентов. Вот такие дела. Так что дистанция — великая вещь. Надо уметь ее держать.

 

ГЛАЗ-ВАТЕРПАС

Сумрачное осеннее утро. Дождя нет, но воздух влажный, волглый, дышать трудно. Неуютная погодка. Только восемь часов утра. Очень рано. Мы приехали на практические занятия по урологии. Называется: “Ознакомление с работой кожно-венерологического диспансера”. Почему по урологии? Да потому, что тема занятия — гонорея. Житейское дело.

Чуть не за сто метров до диспансера наблюдается очередь. Она причудливо извивается из-за того, что люди стоят, не прижимаясь друг к другу, а слегка отодвинувшись. Мужики хмурые, мрачноватые, неразговорчивые. Диспансер еще закрыт, на дверях почему-то деревянная щеколда, как в деревенской уборной. Хорошая ассоциация. Режимный объект.

Мы сгрудились у служебного входа, укромно разглядываем очередь. Наши девчонки дико стесняются и потому весело щебечут о пустяках.

Исключительно друг с другом. И на очередь демонстративно не глядят.

Неудобно. Мужики не обращают на нас никакого внимания. Особенно на девчонок — уже наобщались. Очередь угрюмо молчит.

Но вот прошел трамвай, и от остановки приковылял невысокий суетливый человек. Он читает вывеску: “Районный кожно-венерологический…”, тихонько взвизгивает и стремится к двери. Крайний пострадавший мрачно реагирует: “Встань в очередь. В конец. Со своим концом”. Высокий костлявый мужик в белых грязных кедах хмуро улыбается своей остроте.

Новичок суетливо пытается объяснить, что у него как раз не гонорея, тем более не триппер (интересно, какая, по его мнению, разница?), а трихомониаз. Он важно поднимает кривоватый палец с обкусанным траурным ногтем. “Подцепил в бане за тридцать копеек”.

— Ну и дурак, — басит костлявый, — удовольствия никакого, а “на винт намотал” (выражение Жванецкого, услышанное много позже). — Встань в очередь!

Но вот щеколда изнутри поворачивается, и старая скрипучая дверь открывается настежь. Очередь уважительно пропускает нас вперед. Большая грязноватая комната, почти зальчик. Впереди возвышение, похоже на сцену (оказалось, здесь когда-то был клуб). На сцене сидит за столом доктор. Венеролог. Грузный, седой, с висячими усами, как у Тараса Бульбы. Он что-то пишет, жует эти свои усы и, не глядя на нас, машет рукой — проходите, мол, садитесь. Сбоку от сцены два ряда клубных стульев, приколоченных к единой перекладине, чтоб не елозили. Мы садимся на передний ряд, девчонки — сзади. Они перестали шушукаться и тревожно вертят головами. Что дальше будет?

Он говорит какие-то слова про суть предмета, который мы сейчас будем изучать на практике. Слушаем вполуха, потому что обстановка вокруг впечатляет гораздо сильней, чем текст. Тем более что кое-что мы и так знаем. Слышали на лекции. Да-да, краем уха. Гонококки, тельца Нейслера, анализ на стеклах, окрашивается фуксином синим.

— Сейчас появится Петрович, — вдруг почему-то с усмешкой говорит врач, — и вам все станет понятным.

Мы переглядываемся, ждем. И вот среди этих декораций — сцена, клубные стулья, голубоглазый врач с усами — дребезжит и открывается стеклянная дверь с привычной надписью “Посторонним не входить”. Она отворяется с трудом, скребет по полу, как будто ее очень давно не открывали. Наконец распахивается и со звоном ударяется о стену. Появляется человек. Он в хирургическом халате (завязочки сзади). Халат в далеком прошлом был белого цвета. Он шаркает стоптанными башмаками, ему много лет, и ему трудно ходить. Равнодушно кивает нам головой и говорит с хрипотцой:

— Пусть клиенты входят, замерзли, небось. По три человека пропускайте.

Староста группы, бывший военный фельдшер Саша Романовский, серьезный и уже давно лысый, открывает входную дверь и скупым жестом приглашает первую тройку. Они входят, и Петрович вытягивает их в шеренгу, лицом к лампе дневного света. Включает лампу, которая трещит и мигает, а потом заливает страдальцев мертвенно-синеватым светом. Они понуро стоят. Петрович командует:

— Ширинки расстегнуть! (Тогда до молний на брюках еще не додумались.) Вынуть прибор, весь, весь, не стесняйтесь. Тут все свои, — поводит рукой в сторону девчонок. Юморист, однако. — Надавить, сильнее, сильнее! Не двумя пальчиками, это вам не зубная паста, а всей ладонью! — высокопарно так говорит.

Мужики, покряхтывая, надавливают. Результат их удивляет.

— Ишь ты, как залетел, — говорит невысокий коренастый мужичок в шапке пирожком на оттопыренных ушах и с кожаным галстуком.

— Попался, который кусался, — комментирует Петрович.

Второй “клиент” — молодой парень, коренастый и краснощекий, в морских клешах, вместо ширинки отстегивает флотский клапан, и все его завидное хозяйство вываливается наружу.

— Эк ты оголился, не ушиби колени, — к месту замечает Петрович.

Все смеются. Парень, подумав, тоже смеется.

Голубоглазый и усатый врач велит кому-то из практикантов принести из лаборантской стекла — брать анализ. Петрович стекла игнорирует:

“Сами берите. А у меня глаз-ватерпас, я и так скажу”.

И действительно, он мельком глянул на выдавленные секреты и припечатал: “Гонорея, старый простатит расцвел, трихомониаз, опять гонорея, и опять она же, родимая”. Так он всю очередь раскассировал очень быстро.

У суетливого мужичка, который хотел выбиться из стройных гонорейных рядов, никакой не трихомониаз оказался, а вспыхнула старая гонорея.

— Откуда? — горестно вопрошал потерпевший. — Я на бабе две недели не был, в ментовке пятнадцать суток отбухал, за драку.

— Алкоголь принимал? На радостях, пару пива? Вот тебе и пожалуйста, обострение. Она, брат, от алкоголя сатанеет. Вон студенты, небось, подтвердят, в их учебниках прописано.

Мы вяло покивали головами. Ничего мы не знали про эту особенность гонококков. А около высокой дылды в когда-то белых кедах он задержался, позвал врача, вместе о чем-то пошептались.

— Похоже на шанкр. Ты, спортсмен, посиди в сторонке, потом тобой займемся.

Тот возгордился:

— Вот видишь, мужик, здесь посерьезней дела, не твой мудиаз какой-то, — с сияющей рожей обратился он к пятнадцатисуточнику

— Ты особенно-то не гордись, — заметил Петрович. — Ежели твоя болячка подтвердится, тебя в больницу надо определять и уколы в задницу-— “квантум сатис”, — вдруг вспомнил он латынь и торжествующе посмотрел на нас. — Вполне достаточно.

У него были кустистые седые брови и глубокие морщины, под глазами-— изрядные мешки. Взгляд острый, цепкий, совершенно не соответствовал опущенным сутулым плечам и шаркающей походке.

Определившись с диагнозом, Петрович отделил гонорейных и загнал их, как и вначале, по три человека в процедурку.

Мы, робко ступая по цокающему старому кафелю, перешли в мрачную комнату — “пыточную”, как с усмешкой ее определил фельдшер. Над обычными фаянсовыми писсуарами, давно потерявшими белый цвет невинности, висели широко известные в народе изделия с иностранным лейблом “кружка Эсмарха”. На которых, помнится, играли незабвенные Палкин, Малкин, Залкинд из “Двенадцати стульев”. Тогда было смешно, сейчас — нет. От них вниз свисали шланги, грозно шевелясь, как змеи. Все дело было в их содержимом. Они были заполнены бурой гадостью — азотно-кислым серебром, по-научному — протарголом. Вам в детстве капали в нос эти жгучие капельки, чтобы извести хронические сопли? Мне капали. Больно и безрезультатно. И это был только двухпроцентный раствор, такой милый и ласковый.

Здесь же через шевелящиеся шланги под напором с высоты поступал аж десятипроцентный — жгучий и убийственный для любых зловредных микробов. Для незловредных — тоже раствор-убийца. И для слизистой уретры — отнюдь не подарок. Но ею приходится жертвовать. А это очень больно. Мы в этом тут же убедились.

Петрович заправил шланги-катетеры в соответствующие природные отверстия первой тройки пострадавших мужчин и решительно открыл общий кран. Мужики взвыли в унисон:

— Уйу-йуй, — орали они с переливами, — больно, б…!

— Чего их теперь поминать, их здесь нету. Вот раньше явно были, — комментировал крики Петрович. — Тут один вопил “мамочка”! А старый седой хрен, третий раз приходил, вояка бывший, своего командира вызывал, с хорошей урологической фамилией. Так он орал “Товарищ Мудалов!”, они, оказывается, раньше вместе лечились. Потеха! Чего только здесь не наслушаешься.

Петрович скоро промыл всех трипперных, гонорейных, по-научному, потом проспринцевал другой жидкостью (не менее жгучей) всех остальных и, не прощаясь, удалился в ту же скрипучую дверь, из которой появился вначале. А костлявого мужика с шанкром отправили в кожную клинику на Пироговку. Он там будет желанным гостем, персоной grata — его шанкр теперь редкость, и его будут показывать всему курсу. А это человек 250 — 300. Так что стриптиз его ждал замечательный. Недаром Петрович назвал его счастливчиком.

Усатый врач сказал, что Петрович в этом диспансере работает уже сорок лет (!), с перерывом на войну. Но на войне подобной заразы тоже хватало, так что его квалификация не потерялась, а только укрепилась. Вообще же, за эти годы он ни разу не ошибся. Можно анализы-стекла даже не проверять. Глаз-ватерпас.

Потом мы записывали под диктовку разные схемы лечения венерологических страданий. Под конец голубоглазый доктор спросил, какие будут вопросы. Тут отличилась наша красотка — Светка Дашевская. Крутя на среднем пальце обручальное кольцо (она за девять учебных семестров уже два раза была замужем и, судя по свободно крутящемуся кольцу, “намыливалась” в третий раз), придирчиво спросила:

— А почему это в очереди не было женщин? Они что — не люди? Или не болеют этой болезнью? — Она скептически подняла одну тщательно выщипанную бровь.

Посмеялись мы слегка, потому что давно привыкли к ее идиотским

вопросам. А доктор от души веселился и, вытирая слезы удовольствия, прохрипел:

— Голубушка, а от кого же эти добры молодцы подхватили трепака?

От папы римского? (Тогда религия была не в почете.) От них, родимых, нежнейше и подхватили. Только дамочек тех к гинекологам направляют, а наши клиенты текут самоходом. А вообще женская гонорея более скрытная и потому опасная. У наших почти все снаружи, а у них почти все внутри. Ну, да об этом у вас будет отдельная лекция. А пока — прощевайте, благодарим за внимание, надеемся не увидеть вас в качестве пациентов.

А то Петрович будет беспощаден. — И он озорно нам подмигнул.

Мы слегка заржали, а Дашевская глубокомысленно вздохнула:

— От судьбы не уйдешь! — и снова крутанула кольцо.

 

 

Найдин Владимир Льво­вич родил­ся в 1933 году в Моск­ве. Врач, док­тор медицин­ских наук. Пе­чатал­ся в жур­налах “Знамя”, “Ок­тябрь”. Ав­тор книг про­зы “Один день и вся жизнь” (М., 2006), “Вечный дви­гатель” (М., 2007). Жи­вет в Моск­ве. В “Но­вом мире” печатается впервые.

(обратно)

Собака Бунина

*     *

  *

Something is rotten in the state of Denmark.

Hamlet, I, IV

…подгнило что-то

в паху плода, в той самой круглой ямке,

откуда черенок торчит. Когда-то

он пуповиной был, питавшей завязь,

теперь увял и ссохся. Что-то там

бесперерывно ныло и тянуло,

тянуло вниз.

И догадался он,

что держится теперь не так уж крепко,

что дедушка Ньютон уже улегся

под деревом и только ждет сигнала,

чтоб совершилось торжество науки.

Хотя во имя торжества науки

хватило бы простой слезы, слетевшей

по той же траектории, поскольку

явления взаимозаменимы —

и непонятно, что над чем висит:

меч над Дамоклом или сам Дамокл

над вышесказанным…

 

 

Королева Маб

Все дольше сплю, а просыпаюсь чаще —

Испуганно, что твой Фальстаф, храпящий

С открытым ртом, — и сердце будто в яме,

И лоб в поту, и мысли колтунами.

...................................

Зачем ты все запутала так жутко,

Дрянная Маб, злодейка, баламутка,

Что, как к спасенью, я тянусь к отраве

И сна уже не отличу от яви?

Зачем ты мне в глаза, как вечность, дуешь?

И на губах, как бабочка, колдуешь,

И лоб щекочешь лапкой паучиной,

Клянясь, что больше ни с одним мужчиной?

Зачем вливаешь в уши небылицы,

Глумясь над правдой самою святою?

Зачем на плотно сжатые ресницы

Мне каплешь муравьиной кислотою?

Зачем я сам за нить хватаюсь жадно

И выхода ищу из подземелья?

Но все напрасно — ты не Ариадна,

Смущение мое — тебе веселье…

Дурачь, как хочешь, сонную тетерю,

Мне не распутать этих чудных каверз.

Я сорок тысяч раз тебе поверю

И сорок тысяч раз потом раскаюсь.

Я стены возведу и рвы наполню,

Я соберу обид своих дружины!

Но все напрасно — ты неудержима.

Я проиграл — я ничего не помню…

Как рыба, я хватаю скользкий воздух.

Но сколько можно доверяться юбке?

Скачи отсюда на жуках навозных

В своем возке — ореховой скорлупке!

 

 

Рождество в городе

Ярче тысячи солнц сверкает реклама колы

в школах девственниц начинается ночная продленка

шире тысячи шин накатанная дорога

ах как рвутся туда где громко и утром ломка

Не ходи на болото ночью один там страшно

водородные бомбы взрывают в игорных залах

в переходах собачьи стаи а в тех подвалах

где нас нет подают в бокалах чумные брашна

На огромном экране мечутся заяц с волком

их сменяет толстая тварь в орденах и в бармах

проплывает ведьмочка мертвая в тихой лодке

по проспекту Калинина мимо свечей фонарных

Марсианские хроники ищут воды в аптеках

их присоски шевелятся что-то высчитывая или глотая

валтасаровы пальцы чертят знаки на стенах

но читает их только больной студент из Китая

Над вертепом торговли реют морские флаги

где фонарщики елки заматывают в моталки

и снуют бесконечно счастливые лотофаги

и шуршат лакированные черные катафалки

 

 

Из “Дублинской тетради”

 

I

Проводив друга, любуюсь гостиничной гравюрой

Куда меня японский бог занес?

Тьма за окном, и в раме — черный пес,

Как Мефистофель, ищущий поживы.

Камин под зеркалом — и тот фальшивый.

Друг погостил и отбыл. Сколько мог,

Он скрашивал мой эрмитаж. Дымок

Растаял в сумраке, как дух печали.

Что ж, побреду назад, гремя ключами.

Каким угодно словом назови —

Бес или скука… Псина визави,

Как черный Бунин с впалыми щеками.

Прислушайся к дождю. Займись стихами.

Годится лыко всякое в строфу.

Что посоветует старик Ду Фу?

Взять в руки цинь? Или взойти на башню?

Или покликать пса, как день вчерашний?

 

 

II

Зачарованный сад

Я садовником родился,

Не на шутку рассердился…

Загадочный Вьюнок, ты — эльфа колпачок!

Ты — клада гномьего монетка, Маргаритка!

За вами чудится волшебная калитка,

Летучего кота мерцающий зрачок.

В траве беседуют Кузнечик и Сверчок,

Пугает рожками садовника Улитка;

И, обгоняя всех, замашисто и прытко

Порхает по цветам Набокова сачок.

Как я сюда забрел? И как теперь свернуть

В страну родных осин — скажите кто-нибудь, —

Где прошлогоднее гниет в сарае сено,

Где в тихом омуте — неведомая жуть,

Где у штакетника — чертополох по грудь

И королевский путь — в крапиве по колено.

 

III

Сижу на скамейке

Ваня + Маша

In memory of Henry and Jane Clark

from their loving children.

Надписи на скамьях

Мысль увековечить человека в скамейке

При всей ее дубовости представляется нам

Современной; хотя что-то в этой идейке,

Безусловно, восходит к фараоновым дням.

Впрочем, развитие налицо в ней,

Это совершенно новый товар;

На скамье, несомненно, сидеть удобней,

На пирамиде — я бы не рекомендовал.

Жили мистер и миссис Кларки,

Жарили шкварки, растили семью.

Ну, и… теперь вот блаженствуют в парке,

Преобразившись в простую скамью.

Что вы подумываете об этом

Метемпсихозе, Гарри и Джейн?

Что согревает вас пасмурным летом,

Кроме, простите, случайных бомжей?

Дрозд мне ответит, сорока напишет,

Может быть, даже пришлет бандероль.

Может, подарочек будет там вышит —

Крестиком шелковым желтофиоль?

Много таких же под кленами сквера,

Ересь в них — или бессмертья залог?

Федоров бы сказал: “Полумера”,

Чаплин бы дрогнул и снял котелок.

 

 

IV

Считаю дни

Тяга домой — это Роберта Гука закон:

Анекдот о французе, который вышел

В Лионе, но подтяжка, зацепившаяся при посадке в вагон,

Дернула — и он снова в Париже.

Чую — тянет-потянет. Благодарен дождю,

Который неуклонно заштриховывает, словно картину,

Клетки календаря. И отъезда жду,

Как отмщенья. Невозможно тянуть резину.

Если бы даже никто никого не ждал,

Все равно мечтаю, чтобы бдительная паспортистка

(Что-то в уме перемножив) грохнула штамп,

А там — сумка, такси, и до дома близко.

И ты промчишься по улицам, по которым водили слона,

Но окончательно сердце отпустит, когда лишь

Дверь откроется и кто-то скажет слова,

Которых, сколько ни думай заранее, не угадаешь.

 

Кружков Григорий Михайлович родился в 1945 году в Москве. По образованию физик. Поэт, переводчик, эссеист. Постоянный автор “Нового мира”. Живет в Москве.

(обратно)

Звезды и люди

ВСЕМИ ВИДАМИ НАЗЕМНОГО ТРАНСПОРТА

Автобус

Я бы хотела ехать с тобой в деревенском автобусе. Чтобы он кренился

набок, объезжая рытвины и рвы, и мы стукались коленками и улыбались.

Я бы хотела, чтобы мы молчали.

Чтобы это была осень. Яркий ветреный день, на который больно смотреть.

Я бы хотела, чтобы на обочине стояли ящики с гроздьями фиолетового лука, пирамидами оранжевых тыкв, корзинами желтых яблок и фейерверками георгинов.

И мы бы не сказали друг другу ни слова. Это мне кажется важным.

И чтобы в огородах сжигали осенний хлам, и пахло дымом, томительно пахло дымом. От этого запаха всегда переполняешься чем-то таким, о чем можно только плакать или молчать.

Я бы хотела смотреть на тебя. И видеть тебя спокойным и — если это возможно — счастливым.

Я бы хотела, чтоб мы никуда не спешили, чтоб нас никто не ждал, чтобы мы просто ехали в деревенском автобусе, налегке: без сумок, без целей, без воспоминаний, без слов.

В яркий ветреный день, на который больно смотреть.

Которого никогда не будет.

Электрички

Иногда жизнь проникает в нас без препятствий. Будто бы сняли

панцирь. И все чувства босиком. Инерция отпускает, короста восприятия смывается целебными горькими волнами утраты. Или наоборот — встречи.

Человек поднимается из привычной колеи и видит перед собой весь огромный неожиданный мир.

И вдруг перестает его бояться. Становится доверчивым. Вверяет непредсказуемой жизни всего себя. То есть того, кого он привык считать собой. И тут же понимает, что он — это кто-то совсем другой, гораздо более симпатичный, свободный и легкий. Этакое перекати-поле. Кепка набекрень, шарф через плечо, руки в карманы.

И оказывается, что все можно. Не терпеть того, что не нравится. Не выполнять обязанности, которых не понимаешь. Не выслушивать обидные слова. Можно просто встать и молча уйти. Просто. Без объяснений и выяснений.

Ты ведь всегда знал, что так — можно!

Выйти на вечернюю улицу, где никому нет до тебя дела, заблудиться в безлюдных ветреных переулках. Очутиться на засыпанной листьями платформе, заскочить в электричку, ехать, радостно вслушиваясь в названия чужих полустанков.

Жить, не зная, что будет завтра. Лететь на качелях в осеннем парке. Уходить не оборачиваясь. Танцевать на пустой деревянной эстраде. Не иметь жизненного плана и даже ночлега. И знать, что все произойдет само собой, главное — не волноваться, не заботиться, не загадывать. Не настаивать на своем. Не оборачиваться. Не возвращаться.

Трамвай, троллейбус

Пришла осень, и он, как всегда, ей приснился. Случилось это в поезде по дороге домой. Она проснулась с колотящимся сердцем и увидела, что за пыльным стеклом уже плывут знакомые улицы. Наперегонки с поездом летел, раскачиваясь во все стороны, потрепанный красный трамвай.

Она вышла на перрон и огляделась, будто ждала, что он окажется тут. Кого-то встречали. Парень в камуфляже кружил на руках визжащую девчонку. Смуглый носильщик свирепо толкал перегруженную тележку. Бежали на подошедший автобус дачники с огромными рюкзаками.

Она пересекла вокзальную площадь и свернула в солнечный переулок, щедро усыпанный желтыми листьями.

Ей навстречу шел он. Они увидели друг друга одновременно. И оба остановились. Между ними было метров десять.

У него был такой вид, будто он хочет провалиться сквозь землю. Или убежать. Но бежать было некуда. Они стояли и смотрели друг на друга. Он обреченно вздохнул и шагнул к ней. Подул ветер, и к нему на грудь прилетела кленовая звезда.

— Ну, здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, — повторила она и протянула руку, чтобы снять листок.

Он дернулся. Она жалко улыбнулась.

“Ты! Ты! — обваривалось все внутри. — Ты!”

Она сделала глубокий вдох и подумала уже тише:

“А ведь я десять лет сюда приезжаю, надеясь вот так, случайно, встретить его”.

— Я к маме, — произнесла она.

— Я догадался, что не ко мне, — ответил он.

“Неужели сейчас уйдет — и все?!” — испугалась она.

— Так и будем стоять? — спросил он.

— А ты куда?

— Никуда.

— Пойдем вместе?

Они шли, загребая ногами веселые листья. Припекало. На бордюре щурилась пестрая кошка. Рядом остановился трамвай. Это был ее самый любимый маршрут в городе. Он петлял по полосе отчуждения вдоль железной дороги, а потом проезжал мимо их универа.

“Вот бы сейчас, как раньше…” — затосковала она.

— Прокатимся? — предложил он.

Ей захотелось плакать.

Кондукторша в вязаной кофте, продав им билеты, ушла в кабину грызть семечки и судачить. В вагоне они были одни.

Она, по старой привычке, быстро сложила цифры.

— Несчастливый. А у тебя?

— А ты как думаешь? — Он, не глядя, сунул свой билет в карман.

Они проезжали заросшие вербами останки брошенной стройки. Трамвай грохотал и лязгал на поворотах.

— Помнишь, мы тут пили шампанское из горла2, и я ужасно хотела курить, а ты мне не разрешал?

— Ну-ну.

— А теперь я не пью и не курю.

“Сейчас он спросит, почему, и я скажу, что я на втором месяце”, — подумала она и впервые не обрадовалась, вспомнив об этом.

— Ну-ну… — Он слегка усмехнулся.

— Остановка “Университет”, — прохрипел трамвай сквозь страшные помехи.

Вот тут, на этом перекрестке, он стоял с непокрытой головой под густым непроглядным снегом, когда она уходила от него — “навсегда!” — к тому, который ждал за углом с подмороженной белой розой, а через месяц перестал даже здороваться.

— И все-таки зачем ты тогда ушла? — спросил он и впервые на нее глянул.

— Дура была, — ответила она просто.

— Только и всего?! — Он разочарованно откинулся на спинку и вытянул ноги в проход.

Она покрутила обручальное кольцо, как всегда, когда чувствовала себя не в своей тарелке.

“Почему он даже не спросит, за кем я замужем? — горько удивилась она. — Наверное, ему уже все равно. Конечно! Десять лет ведь прошло!”

— А у меня тут был роман с одной замужней, — вдруг неестественно оживился он.

“Ну уж нет! — закричала она внутри. — Знать ничего не желаю!

— Ну-ну, — зевнула она и отвернулась к окну.

Из глаз ее быстро выкатились две слезы.

“Я сижу и плачу, — внезапно вспомнила она. — Я люблю тебя. Все будет хорошо”. — Это он написал на следующий день в ее тетрадке. На перемене, пока она целовалась в коридоре.

— Мукомольный переулок, конечная, — сипло предупредил трамвай.

Выходя, он подал ей руку. Она схватилась и не отпускала. Он пожал плечами, и они пошли дальше, держась за руки, как десять лет назад.

Тогда была такая же осень. Только туман, раннее утро. Они прогуливали первую пару. Они были первый раз вдвоем.

“Зачем ты мне все время снишься?” — спросил он тогда и поперхнулся, она засмеялась.

— Ты мне сегодня приснился.

— Ну-ну! — опять усмехнулся он. — И что я делал?

— Так… — пробормотала она, вспомнив, как у нее во сне они плакали, вцепившись друг в друга.

У нее зазвонил телефон.

— Ты где? — обиженно воскликнула трубка маминым голосом. — Все уже остыло!

Он проводил ее до остановки. Подъехал троллейбус. Она поднялась на подножку и оглянулась. Он быстро шел прочь, огибая прохожих.

“Почему ты никогда не оборачиваешься, когда уходишь?” — зазвенел у нее в голове его голос десятилетней давности.

В открытые двери швырнуло охапку листьев. Она села у окна. Троллейбус тронулся.

Больше они не виделись.

УльЯна и водолаз

Ульяна проснулась посреди сна о синих лисицах от того, что в темноте двора надрывно скрипели невидимые качели. Скрипы были странные, с двойным дном. Скрипы и всхлипы. Они сливались друг с другом. Но потом качели стали замедляться, успокаиваться. Остановились, и в тишине остался только плач.

— Нечто ночью плачет на качелях, — прошептала Ульяна, осторожно прикасаясь языком к снотворному звуку “ч”, гипнотизируя себя его дремучим шуршанием, чтобы уйти от странной ночной реальности, в которой кто-то действительно плакал, качаясь в темноте.

Но сон о синих лисицах не возвращался. Чужой плач его спугнул. Ульяна перевернулась на спину и стала слушать, как стучит уязвленное безымянной тревогой сердце.

Оно раскачивалось под сводами ребер, как страшный маятник Фуко, и постепенно начинало задевать и приводить в движение другие маятники, поменьше, висящие в отдаленных пределах тела. Сначала заработали маятники в запястьях, потом в шее, животе, под коленями и наконец в щиколотках.

Ульяна лежала, слушая тиканье в своем теле, и смотрела, как ветер надувает на фонарь тень березы и пятна темно-золотого света бегут по стене, будто едешь в поезде, лежишь без сна на нижней полке и руками-ногами отсчитываешь время до остановки.

Плач удалился, потерялся при повороте калейдоскопа. Ульяна была почти во сне, едва сохраняя меркнущую память о себе, лежащей на спине в ночи, где кто-то плачет на качелях. Ульяна заснула. Плачущий был теперь совсем один в мире.

Утром Ульяна выпила зеленого чая с лилиями. И, забравшись с ногами в потертое кресло, которое звалось Никанором Семеновичем, попыталась проследить, как растекается по телу сам чай, а как — лилии.

“Интересно, где они росли? Далеко ли друг от друга? В горах или на равнине? Какое там было небо? Кто их собирал, когда они выросли, и о чем он думал? А может, он пел песню? Неужели теперь это все во мне?”-— затаив дыхание, думала Ульяна, стараясь уловить внутри отголосок неведомой китайской песни.

Но приснившиеся ночью синие лисицы все время отвлекали, бегали в голове, оставляя повсюду треугольные синие следы, царапались и надоедали. Ульяна решила, что они просятся гулять, погладила Никанора Семеновича по облезшему подлокотнику и стала выбирать одежду.

После долгих пререканий за дверцей шкафа по имени Антон Павлович Ульяна взяла с собой на прогулку Сабину (длинную шерстяную юбку в разноцветную клеточку), свитер Яшу (из шерсти яка), шапку Ваньку (с ушами) и пальто Констанцию с капуцинским капюшоном. А также своих неизменных спутниц: стерв Илону и Инессу (сапоги на шпильках).

“Вот есть полосатые кошки, — рассуждала Ульяна, вонзая десятисантиметровые каблуки в мягкий лед на Тверском бульваре, — отчего же не бывает кошек в клеточку? А если ветер перемещается в пространстве, что мешает ему передвигаться и во времени?”

Тут на Ульяну среди зимы повеяло запахом полыни. Она повернулась и пошла за своей обонятельной галлюцинацией. Миновав два кривых переулка, Ульяна потеряла след полыни и увидела разноцветную афишу, на которой была нарисована карта странного материка, похожего на улитку.

— “ГЕОграфия”, — прочитала Ульяна. — Собрание реальных существ, населяющих небывалые земли.

Ульяна всем телом легла на ржавую дверь, и та неохотно открылась. По разбитой кирпичной лестнице стервы Илона и Инесса стали осторожно спускаться в артистический подвал.

Первой картиной, которую увидела Ульяна, был портрет синей лисицы.

— Ой-ей! — выдохнула Ульяна и почувствовала, как в горле распускается алый цветок, пахнущий полынью.

Дневник Ульяны

10.01. География

Никто не знает, а я знаю. Где искать лучшие в мире стихи. На географических картах!

Вот, например, стихотворение “Клязьма, притоки”:

Лух и У"водь,

Со"дышка и Рпень,

Нерль и Ше"рна,

Ду"бенка и Во"2ря,

По"ля и Прорва"ниха,

Моло"кча,

Уча, Па"жа,

Та"лица, Пичку"ра…

Наклониться над поспешной речкой. Шептать ей с моста эту песню. И с каждым звуком наполняться водой. Ее бегом, выгибом, древним говорочком. Ронять в нее зеленые сережки, на память, на счастье, навсегда. А на мосту пыль столбом, тарахтит трактор, и веселый чумазый шофер кричит: “Девушка, не кувыркнись!”

А есть еще река Нея.

Не-я. Не я. Не я вчера ходила смотреть картины в переулке. Не я, не я увидела там синих лисиц, как во сне. И, конечно, не я сказала художнику, что у меня от него распускается в горле цветок. И не мне, не мне он ответил: “Покажи… Да у тебя ангина!”

Ах, нет, не я теперь болею в его постели, не я на чердаке сижу в пыли и пледе и печатаю в ноутбук, пока он ушел за микстурой. Не я, не я, не я! За кого вы меня принимаете! И не со мной вчера было не скажу что, но ТАКОЕ! Никому, даже Любочке не скажу. Ни слова. Диван продавленно молчит. На нем не-я не-я горячая лежит.

Индигирка, Ангара, Игарка...

Витюй, Вилим…

Ах, вчера была совсем другая география. Не та, которую я люблю. Но ту, вчерашнюю, я, кажется, готова полюбить сильнее всех прежних. География для губ и ладоней. Не для чужих ушей.

Я только что открытая планета. Меня лихорадит, по мне текут реки, вздымаются горы, вздыхают потаенные пещеры, шумят леса. Ты написал на мне их названия. Я сама теперь карта.

Прочитаешь меня еще раз?

P. S. И как мы назовем этот цветок, который исцарапал мне все горло?

16.01. Водолазы ищут клады

Уже неделю я живу на чердаке, без вести пропав из всей остальной жизни. Мой алый цветок, политый микстурой и водкой с медом, стремительно завял. Кажется, ни о чем, что происходит со мной здесь, я не смогу рассказать моей доброй Любочке.

Однажды я прибежала домой в слезах и закричала с порога:

— Мама! Я полюбила космонавта!

Любочка жарила артишоки, купленные, конечно, исключительно ради названия. Она всплеснула руками, и один артишок полетел в космос, но ударился о потолок и упал. А Любочка философски заметила:

— Что ж, по крайней мере, в день космонавтики он не будет купаться в фонтанах, бить гражданских и орать: “А ты, падла, на орбите был?!” Космонавты — люди приличные.

С космонавтом мы тогда, конечно, просчитались.

Но что я скажу ей на этот раз?

“Мама, я полюбила водолаза”?!

Глажу его по скафандру, стучу в круглое окошко, тук-тук, проклятая жестянка, да вылези ты хоть на минуточку, посмотри, как красиво кругом, подыши воздухом не из шланга.

“Нет! — отвечает из недр унылый голос. — Этот жестокий мир не для меня, бедного водолаза!”

Но чаще всего он даже не слышит, как я стучусь. Он ведь занят важным делом: ходит по берегу, засунув голову в аквариум, и думает, что обозревает потаенные глубины, доступные только ему, храброму покорителю морей…

Правда, сегодня Водолаз проявил небывалую чуткость. Утром я сокрушалась о завядшем алом цветке, а вечером он что-то смекнул, таинственно засобирался и нырнул в жестокий мир. Вернулся с трофеем: букетом подмороженных тюльпанчиков!

Какие они невозможно трогательные всегда! Поцеловать каждый сомкнутый бутончик, и тебя, жестянка, тоже, так уж и быть, иди сюда.

Я подрезала их в раковине, и один, самый усталый, вытянулся вдоль руки, так по-детски положив головку мне на плечо. А радио передавало прекрасную преступную песенку:

“Bang-bang, my baby shot me down…”1

Однажды мы с Любочкой шли по Арбату, солнце пекло и пело, и суровый продавец мыльных пузырей выпустил по мне целую очередь из своего зеленого пистолета. Я танцевала в разноцветной марсианской вьюге, смеялась и кричала: “Bang-bang!”, а Любочка говорила продавцу: “Стреляйте в нее еще, пожалуйста, у этой дурочки сегодня день рожденья!”

Bang-bang.

Я обернулась. Водолаз смотрел на меня так, будто я умерла и лежу в гробу в белом платье, а он вдруг понял, что всю жизнь любил меня одну.

Bang-bang, зачем ты за меня страдаешь? Что я тебе плохого, в конце концов?

Я не о тебе (бестактная жестянка!).

Так… одна реминисценция…

Bang-bang!

Как я покажу его Любочке?! Он произносит слишком много умных слов!

Кажется, мне пора. По законам жанра завтра утром, пока он спит, я трагически соберу свои шпильки-булавки-сережки и отправлюсь восвояси.

Пора уже Любочку навестить.

Да и свитер Яша устал от меня смертельно.

1.02. Капитан дальнего плаванья

Амели выстукивает вальс на печатной машинке. Воробьи долбят клювами подоконник, Любочка сыпет им просо, и зерна звонко отскакивают от жести. Из окна тянет тревогой, как всегда в феврале и апреле, и трамваи трезвонят так, будто отправляются в кругосветное путешествие, а не на Чистые пруды.

Увидев моего Водолаза: он сидел в кресле, скрутив ноги винтом, и уныло листал Брейгеля — Любочка ахнула:

— Еще одна хлипкая перемотина! Когда уже ты приведешь в дом мужика?! Капитана дальнего плаванья! Или геолога, на худой конец!

Надо было видеть лицо Водолаза! Он взвился, будто в кресле сработала катапульта, бедняжка Брейгель полетел на пол и стукнулся моими любимыми “Охотниками на снегу”. Но Любочка уже усвистала на кухню, сметая пыль длинной юбкой, которую мы зовем Кассиопеей.

Потом был кофе, и Водолаз, погруженный в думы, разумеется, разбил чашку. И угрюмо молчал, обидевшись на невинный Любочкин возглас про капитана. Он вообще ужасно обидчив. Первое время мне даже казалось, что это он так замысловато шутит, ведь нельзя же всерьез обижаться на такие мелкие глупости! Оказывается, можно.

Любочку я не стала предупреждать, что он ненормальный. Она б тогда еще сильней глумилась. Но ему все равно досталось по первое число. А то и по второе.

Выместив зло на бедной чашке, Водолаз стал общительнее и завел свою любимую пластинку про Бога, посыпались греческие слова, замелькали бесконечные трактаты и цитаты. Как водится, он был всем недоволен.

Я уже привыкла к этим лекциям: выключаюсь на второй секунде. Сижу себе, качаюсь на стуле, думаю о приятном. А Любочка настолько впечатлилась, что даже перешла на вы:

— Как вы это называете? Поиск Бога? А я бы сказала “выбор Бога”. Выбираете самого удобного. Как в магазине готового платья. Этот жмет, тот болтается, третий плохо сидит. Ничего не подходит! К портному! Подогнать Бога под мой размер, эй! А может, вообще собственного выкроить? Чтоб ни у кого такого не было!

Водолаз раскричался. Любочка не осталась в долгу. Выпустила по нему весь свой арсенал: и нытик, и неудачник, и зануда, и вампир, и маньяк, и тиран, и трутень.

Ушел, громыхнув дверью. А Любочка бросилась открывать окна, говоря, что Водолаз высосал весь воздух.

Эх, Любочка, Любочка! Дожила до сорока лет, а с мужчинами обращаться так и не научилась! Сколько раз тебе говорить: нельзя им правду, категорически нельзя! Они от этого врассыпную, как осколки чашки. Ладно, распугивай своих ухажеров, их не жалко, они у тебя все какие-то... Но моих-то зачем?!

А Любочка включила “Амели”, кружится по комнате в сквозняке и шторах и хохочет:

— Э, нет! Мои старые тюфяки по сравнению с твоими кусачими заморышами — все как один капитаны дальнего плаванья!

6.02. Девочка-дура

Я ужасная дура. Не надо было ходить к нему. Любочка, конечно, права. Но я пошла — назло ей, чтоб не командовала.

Встретил меня, как всегда, взъерошенный, небритый, объевшийся белены. Мне сразу же захотелось плакать от жалости к себе. Ну почему я такая невезучая? Ведь все так хорошо начиналось! Синие лисицы, цветок в горле, новая земля, открытая под колючим пледом на чердаке.

Я задумалась и не заметила, с чего он вдруг стал на меня кричать. Наверное, опять неправильно ответила на один из его каверзных вопросов. Ну откуда я знаю, почему Бог не поймал атомную бомбу над Хиросимой?!

А если ты такой добрый, добрее Бога, и так переживаешь за незнакомых японцев, то почему бы заодно не пожалеть еще и знакомую меня?!

Ты не только дать, ты даже взять ничего не можешь! Я целую любовь на тебя вылила — и все как с гуся вода! Одно слово — водолаз!

А он бегал по своему гадкому чердаку и вопил, что я пустоголовая, что у меня атрофирован орган, которым думают, и все такое. Я мысленно попрощалась с пледом и бедными синими лисами, сваленными в углу, и повернулась уходить. В коридоре впотьмах наступила на ворох пыльных рисунков. Решила взять один на память. Ему ведь на них так же наплевать, как на все остальное.

И унесла летящую над городом оранжевую рыбу с печальными глазами.

Шла по улице, и слезы капали на асфальт, самой смешно. Вспомнила любимый тост Любочки: “За женщин! И против мужчин!” Мы с ней всегда ужасно спорили об этом. А теперь я сама готова стать мужененавистницей. Наверное, возраст. В двадцать лет пора уже браться за ум!

1.03. Ну все — весна!

Ходили с Любочкой гулять по бульварам. У нее опять роман, теперь я за старшую. Она смешная: с переполненными глазами, новой прической, и от каждого слова — электрический разряд. В общем, хуже меня девочка!

Сегодня был первый вечер, когда я ни разу не вспомнила про Водолаза. И он, как настоящий вампир, — тут же это почувствовал. Едва мы переступили порог, завизжал телефон.

— Не бери! — испугалась Любочка.

Я схватила трубку и услышала этот ненавистный, единственный в мире голос.

Он трагически сообщал, что уезжает.

— Счастливого пути! — крикнула я в трубку.

“Неужели навсегда?!” — крикнула я внутрь себя.

— Своими руками задушу гада! — крикнула Любочка.

Телефон упал на пол.

 

Звезды и люди

Прямо из трубы темной избушки выходил и растекался по вселенной Млечный Путь, похожий на легкий дымок. Изредка метеориты чиркали по выпуклым бокам темноты, и по их изогнутым траекториям становилось видно, что небо — это купол. Надя смотрела на звезды, прислонившись спиной к забору. В глубине огорода под навесом ее друзья нестройно и радостно пели: “Вся жизнь моя вами, как солнцем июльским, согрета...”

И звезды стояли на своих местах, не изменившихся со времен мамонтов и динозавров.

“Как странно, — думала Надя, — неужели все эти бесконечные галактики и созвездия созданы только ради людей? Чтобы мы иногда, редко-редко, подняли голову и увидели, что мы — совсем не такие большие и важные, как думаем про себя? Неужели? Нет, не верится. Непременно должен быть кто-то еще, для кого — все это невообразимое небо, вся эта страшная, огромная красота. Кто-то, гораздо лучше нас. Мы-то даже оценить не можем…”

— Мяу-у-у! — взвизгнул кот Гринька, вспрыгивая на забор рядом с Надиным затылком.

— А-а-а-а! — закричала Надя. — Дурак! Разве можно так людей пугать?! Разбойник!

На уровне ее глаз вспыхнули и погасли две шальные зеленые точки. Гринька скрипнул когтями по доскам и сгинул обратно в уличную темь. На другом конце деревни залаяла собака. Затрещала невидимая птица, будто кто-то вел палкой по частоколу. Наде стало неуютно посреди всей этой древней ночной жизни, не нуждающейся в человеке и его делах, и она со всех ног бросилась к костру, вокруг которого, освещенные алыми всполохами, сидели ее друзья.

— На улице — минус семьдесят! — кричал, блестя очками, раскрасневшийся Деня. — Даже для Якутии — катастрофа! А нас заперли на засов с той стороны, чтоб мы ничего не стащили. А на складе этом, ну, градусов на десять теплей, чем на улице. И вот стою, молоточком тюкаю и вдруг понимаю, что рук уже до локтя не чувствую. А отопрут только через час. Что делать?

И тогда вся бригада давай мне по очереди ладони растирать. Так и спасли.

— Денечка, балбесина, не нахрюкайся, — громко зашептала ему на ухо востроносая Саша.

— Да что ты, а? Я сегодня совсем почти не хрюкаю!

— Ага! А кто три стакана уже выхрюкал?

— Какие ж это стаканы?! Это наперстки! — Деня возмущенно опрокинул в горло очередную рюмку. — А еще, когда на морозе два человека разговаривают, между ними от дыхания тут же настывают кусочки льда. И висят прямо в воздухе. Как замерзшие слова.

— “В холода, в холода, от насиженных мест…” — затянул кто-то.

Несколько голосов подхватило.

Надя встала и пошла, нащупывая босой ступней тугую тропинку среди грядок с клубникой. За домом, закрывавшим свет костра, небо сияло еще ярче и беспощаднее. Надя присела на корточки, подперла щеку и снова засмотрелась.

“Нет, не укладываются в голове все эти звезды. И свет идет до нас столько, сколько существует Земля, а то и дольше. И мы сейчас смотрим на них, а там, может быть, давно и нет ничего. И не узнать. И даже закат на Венере не увидеть никогда в жизни. Зачем все это? И как это вообще представить, что вселенная бесконечна?”

— “Есть в графском парке черный пруд…” — донеслось из-за угла.

“И все-таки есть какой-то ответ, какая-то простая разгадка, я это чувствую”, — подумала Надя, но додумать не успела, потому что ей опять страшно захотелось спрятаться от звездного неба под навесом, где сидели ее друзья, и она вскочила и побежала обратно, наткнувшись в темноте на пузатую бочку с водой.

— Машка, паршивка, ну-ка марш в постель! — гремел котелком всклокоченный Деня.

Трехлетняя Машка сидела, угрюмо вцепившись в край табуретки, мотала головой и осоловело хлопала глазами.

— Пойдешь сейчас спать, куплю завтра маленькую шоколадку, — нежно пропела Саша.

— Нет, не надо.

— Это еще почему?

— Надо большую. — Машка вдруг начала медленно сползать с табуретки и на полдороге заснула.

— Эх, женщины! — Деня подхватил ее одной рукой и понес в дом.

— Когда я была маленькая, — сказала закутанная в спальник Алина, — прадедушка построил для меня домик. Не какая-нибудь там коробка из-под телевизора или диванные подушки, как у всех было, а настоящий дом: со стенами, окнами и дверью. Он у нас в огороде стоял… Потом, я уже в школе училась, и после каникул надо было уезжать в город. А мы с ним всегда гуляли по одному маршруту. И я подумала: как ему теперь одиноко будет тут ходить без меня! И на всех попутных заборах написала мелом: “Пра! Не грусти! Я люблю тебя!”

— А когда я был маленький, — вздохнул Дима, ковыряя палкой головешку, — мой папа-алкоголик однажды забыл меня в трамвае. Я шел домой один через весь город, ревел и хотел его убить. Потом наутро меня бабушка за хлебом послала, выхожу, а он на площадке лежит. Поманил пальцем, по карману себя хлопает и мычит. Нагнулся, смотрю, а у него там — петушок на палочке. Весь в табачных крошках.

— “Ой, мама, ой, мама, болят мои раны…” — неожиданно загудел

Деня, подходя к костру.

— Нахрюкался, поросенок! — обрадовалась Сашка.

— “Болят мои раны глубоки…” — с грустным цыганским задором откликнулась Алина.

Надя снова встала и пошла бродить. Звезды не давали ей покоя. Ночь терлась о шершавые бока планеты, шуршала в черных яблонях, шипела и шныряла в лопухах. Наде казалось, она слышит, как движется Земля по своему небесному руслу. Слезы стояли в глазах, и Надя смотрела вверх, чтобы они не пролились.

“Какие же мы маленькие, — думала она, и звезды начинали дрожать и двоиться. — В таком огромном мире. Как это страшно. Как я их всех люблю”.

Кто-то шел по соседней грядке, с хрустом наступая на стебли спящих цветов.

— Надька, ты где? Куда ты все убегаешь?

— Дим, я тут, иди сюда.

Надя наугад протянула руку и выудила из тьмы Димку. Скатилась за горизонт еще одна звезда. Ветер лениво поворочался, зевнул, и снова все стихло. Надя уткнулась в Димку и обхватила его что было сил.

— Плачешь?

— Нет.

— А почему у меня рубашка вся мокрая?

— От росы, наверно.

Надя плакала, обнимала Димку и чувствовала, что в ней, маленькой и слабой, как все, отворяется робкая дверка в огромный бесконечный мир. И почему-то вдруг стало совсем не страшно. И близко до самых далеких звезд.

— “Смерть побеждающий вечный закон — это любовь моя…” — прорезался сквозь ночь звонкий Алинин голос.

— Пойдем-ка спать, — зевнул Димка. — Я уже напелся до поросячьего визга.

— Нахрюкался, стало быть, — усмехнулась Надя, вытирая глаза.

И они пошли, то и дело спотыкаясь и поддерживая друг друга. Из-под ног у них шумно выпрыгнула большая лягушка. Кот Гринька и его безымянный соперник, истошно завывая, сцепились за сараем.

— “Это не сон, — пела Алина. — Это не сон. Это вся правда моя. Это истина…”

 

Людь

Первой ее замечает двухлетняя Ляля, стоящая на табуретке у окна.

— Бака, бака! Люка папот эет! — вопит Ляля, что значит: — Бабушка, бабушка! Любимка паспорт несет!

Любимка, белая дворняга с желтыми ушами, виноватой рысцой трусит по двору. Ей навстречу уже выскакивает простоволосая Лялина “бака” и вынимает из Любимкиной пасти паспорт на имя Верина Прокопия Ивановича. Вернувшись в комнату, она вытирает паспорт полотенцем и прячет в рыжий комод. Вздыхает. Затем сдергивает с крючка серый шерстяной платок и, на ходу повязывая голову, опять выбегает на улицу.

— Ну, веди.

Любимка подпрыгивает и, слабо вильнув хвостом, пускается в обратный путь, в конце которого спит на грязном покровском снегу Проня Верин — добрейшей души человек, ровно половину жизни проведший в тюрьме.

Проне Верину не везло с детства. В третьем классе он заболел менингитом и вылетел из школы. Да так до первой щетины и гонял гусей, резался сам с собой в ножички и зубоскалил с редкими прохожими.

Наскучив вольной жизнью, Проня стал ошиваться возле проходной, канюча, чтоб его “задействовали в пятилетке”. Но на завод его не взяли: не положено с “психической справкой”. Зато стали регулярно кормить шабашками. Так что Проня к шестнадцати годам накопил на башмаки “со скрыпом”. И тут же задумал жениться на соседской девчонке, в которой, как он хвастал на рынке, было “росточку с валенок”.

Оставалось дождаться совершеннолетия. Но когда Пронины одноклассники пошли в армию, Проне тоже забрили лоб. В тюремной бане. Произошло это совершенно случайно: представляя гогочущим мужикам беспосадочный перелет Чкалова, Проня так размахался руками, что ненароком проломил череп подошедшему сзади участковому.

Из зоны он написал письмо:

“Уважаемая товарищ моя невеста, имени-отчества твово я не знаю, но хочу связать с тобою мою непутевую жызнь. Находясь в местах лишения, любовь твоя необходима дозарезу. Как поется в песне, жди меня, и я вернусь (через год и восемь месяцев). Твой будущий супруг Прокопий Верин. Сообрази мне, сердечно прошу тебя, заварки да махорки”.

Спустя две недели Проня получил такой ответ:

“Уважаемый товарищ Верин! Твоей женою быть согласная. Провизию и табак по твоему запросу высылаю”.

Освободившись, Проня потопал прямиком к суженой. По пути, правда, завернул на рынок: поздороваться с мужиками. Встреча вышла столь щедрой и стремительной, что вскоре Проне стало трудно стоять, и он прислонился к хлебному ларьку.

Когда Проню попытались оторвать от прилавка, чтобы отвести к невесте, он потерял равновесие, неловко взмахнул руками, и пудовый кулак его впечатался в челюсть хлипкого старикашки Загоскина, торговавшего мочалом. Второй Пронин кулак обрушился на мотоцикл татарина Хабибуллина, на кожаном сиденье которого была разложена закуска.

Ни старикашка, ни мотоцикл от встречи с кулаками Прокопия Верина не оправились, а сам Проня, не поняв хорошенько что к чему, уже оказался на тех же самых нарах, где ногтем царапал крестики, считая дни до воли.

Заключенный Вахтанг по прозвищу Кикабидзе присел в ногах понурого Прони и, прижав руки к груди, запел жестокий романс. На строчке “неужели снова сяду, так и не увидев Вас” Проня всхлипнул и отвернулся к стене.

Рынок в Покрове — это средоточие всей здешней жизни, клуб и народное вече вместе взятые. На пустыре, с четырех сторон огороженном деревянными ларьками, вершатся дружба и вражда, решаются вопросы международной политики, складываются и распадаются заговоры против заводского начальства. Единственное, с чем здесь туго, так это с торговлей. Про нее как-то все время забывается.

Проня Верин всегда приходит на рынок в сопровождении своей беспородной Любимки, про которую говорят, что она спит не на коврике у порога, как это положено собакам, а между супругами на вышитой подушечке.

Прохаживаясь по рынку, Проня выглядывает заезжих деревенских мужиков (свои-то покровские про этот фокус уже знают). Дальше все разыгрывается как по нотам: заключается пари на поллитру, спорщик покупает здоровый кус колбасы и кладет перед Любимкой. Проня тихо говорит ей: “Не трожь”. И отправляется в обход рынка.

У каждого прилавка Проня останавливается: порасспросить, порассказать, ну и угоститься маленько.

— Первая коло"м! — кряхтит Проня, занюхивая рукавом тулупа. — А у нас со старухой, слыхали, подкидыш! Севкина девка деру дала в Челябинск. А личинку свою — нам, нате пожалуйте!

— Ой-ей! — колыхается над кадкой огурцов краснолицая Маня. —

А Севка-то чё?

— Да чё, — охотно откликается Проня. — Плесни-ко! Неделю гудел да вышел весь. Весь в меня — невезучий… А-а-ах! Вторая — соколо2м!

— Это чё же, — наклоняется над заиндевелой тыквой старуха Загоскина, — замели чё ли Севку-то твово?

— А третья — мелкой пташечкой! — довольно облизывается Проня. — Да не-е-е. Но, чую, скоро. В Челябинске видали его.

К Любимке он возвращается “веселыми ногами”, как говорит местный дурачок Костян. Нетронутый кус колбасы припорошен снегом. Проспоривший мужик уже сбегал за поллитрой.

— Ах ты моя сучечка! Людь моя дорогая! — треплет Проня дрожащую Любимку. — Ну, жри, милая, вольно, Господь с тобой!

Проня свою норму знает. Одной рукой — швыряет через плечо пустую бутылку, другой — достает из-за пазухи паспорт и вручает его Любимке. Дальше можно ни о чем не беспокоиться. И Проня сонно валится в сугроб.

Вот уже спешит на выручку маленькая Пронина жена в больших валенках. Скачут за ней по ухабам деревянные санки. Мелькают впереди желтые уши Любимки. Мужики вздыхают и с завистью глядят им вслед. Все в Покрове знают, что за всю жизнь Пронина жена не сказала ему ни слова упрека.

Медленно, со скрипом, едут они домой. Огромный Проня лежит на санках, ноги волокутся по дороге, загребая грязный снег. Проня таращится на робкие ранние звезды, счастливо улыбается и хрипит:

— Неужели снова сяду, так и не увидев вас?

Тем временем в длиннющем коридоре соседский Оська дразнит маленькую Лялю:

— Ты кто? Тумбочка?

— Нет, я людь!

— А может, ты табуретка?

— Лю-ууудь!

— Я знаю! Ты — топинамбур!

В тот день, когда Пронину жену увезли в больницу, Проня на рынок не пошел. До сумерек продымил у окна самокрутками. Любимка тревожно дышала у двери и иногда тихонько поскуливала, как бы про себя. Одна только Ляля была весела: она играла в “баку”:

— Папот! На! — командовала Ляля, засовывая в пасть Любимке сплющенную дедову тапку. Покрыв голову бабкиным серым платком, который был ей до пяток, Ляля громко вздыхала, забирала у Любимки “паспорт”, терла его полотенцем. Проня оборачивался, смотрел на внучку и мучительно соображал, что же ей нужно.

“Видать, купаться просит!” — догадался Проня и отправился на общую кухню за кипятком. Вернувшись в комнату с дымящим чаном в руках, спохватился, что забыл принести холодную воду.

“Куды ж теперь его девать? — размышлял Проня. — Запрячу на самую верхотуру — все одно доберется и улькнет се на макушку. Скажу: не трожь-— тем больше полезет! Это те не Любимка…”

Тут Проню осенило. С равнодушнейшим видом он поставил посудину посреди комнаты и, насвистывая, пошаркал на кухню. Теперь-то Ляля вряд ли заинтересуется: “Ну, стоит кака-нито фиговина, а и пускай се стоит, велика важность!”

Еще за две двери до своей Проня почуял неладное: надсадно выла Любимка. Влетев в комнату, Прокопий Верин увидел Лялю, стоящую прямо в чане. Сквозь пар на Проню глядели два испуганных круглых глаза. Он выронил ведро и выдернул внучку из кипятка. Всхлипнув, упали на пол Лялины валенки.

— Ошпарилась? — выдохнул Проня, боясь глянуть вниз, на крошечные босые ножки.

— Не-а, — шепнула Ляля и сладко, на весь дом, разревелась.

К Проне вернулось сознание. Первым делом он почувствовал, что стоит в луже. Потом — что ужасно счастлив. Третья мысль была про жену, но он ее не додумал.

На следующее утро Проня с Лялей шли в больницу к бабке.

“И чё с ней делать? — рассуждал про себя Проня. — Попросишь: не говори — тут же дрынкнет. Не попросишь — хе-хе... Да, это те совсем не Любимка, нет уж!”

— Чё, мать, — бодро гаркнул Проня, увидев свою маленькую жену под куцым казенным одеялом. — Мой черед к тебе на свиданку бегать?

— Бака! — Ляля проворно вскарабкалась на железную койку. — А Поня вчея…

Тут на счастье в палату вошел татарин Хабибуллин, увидевший Проню из окна мужского отделения.

— Ой ты, капелька! — легко подхватил он Лялю и поднес к белесым смеющимся глазам.

— Я не каика! Я людь! — возмутилась Ляля и взялась за дужку очков.

— Когда мамка с папкой померли, — радостно заговорил Хабибуллин, оборачиваясь к Проне, — я с сестрой нянькался. Хлеб дашь — плака2ет. Конфетка дашь — плака2ет. А покажешь палец — смеется!

На похороны Прониной жены пришли две древние скрюченные плакальщицы. Они стояли друг против друга и по очереди всхлипывали. Постепенно в рыданиях нащупывался ритм, и тогда одна из них, закатив глаза, заводила пронзительным страшным голосом:

Прилетять к те на могилку кукушечки-ииии…

Да ты знай, что то не кукушечки кукую-уууууть…

То твои малые детушки горю-ууууують…

Ляля стояла на стуле, позади курящих взрослых, окружавших ящик с “бакой”.

И угрюмо думала: “Я не ушика, я людь!”

Расцветали Яблони и груши

У подъезда за ночь народилась не лужа даже, а маленькое озерцо с чистой водой, под которой серел измочаленный, малохольный ледок. Бабка Катька остановилась на пороге, ткнула палкой — проверить глубину — но тут же забыла обо всем на свете, потянула носом и выдохнула: весна!

Весна оказалась в мире как-то вся сразу, в один присест: вчера еще ничто не предвещало, а сегодня — будто тут и была спокон века. Бабка Катька заспешила на солнышко, улькнула, забывшись, в лужу, взвизгнула и сиганула вперед, как девчонка.

— Эх, Катька-Раскатька, когда ж ты остепенишься? — усмехнулась бабка беззубым ртом и сощурилась в синее небо.

С высокой ели посыпались ей в задранное лицо чешуйки прошлогодних шишек. Две вороны вдруг сорвались с вершины, сцепившись и лупя друг друга крыльями. Только у самой земли они разлепились и разлетелись в разные стороны, негодующе каркая. Стая носилась вокруг и подбадривала забияк истошным граем.

— Ишь, клавки расквакались! — фыркнула бабка Катька. — Весна гуляет!

У придорожной вербы она остановилась и бережно подвела к глазам тугую ветку. В основании меховых почек уже забрезжили полупрозрачные зародыши будущих листьев. Бабка Катька быстро поцеловала ростки, провела скомканными губами по вербной шерстке. Упругая радость заколотилась внутри, сотрясая легкое изношенное тело, и бабка Катька запела от полноты сердца:

— Расцветали яблони и груши… — Голос у нее был молодой и сочный, как зеленая горошина в скрюченном сухом стручке.

На песню откуда-то из канавы выскочила черная жучка-подросток. Рот до ушей, хвост ходуном — закинула передние лапы на плечи, едва не уронив, забрызгала с ног до головы талой грязью.

— Кыш, кыш, чумазая! — отпихивалась бабка Катька, а жучка, думая, что с ней играют, напрыгивала опять и опять.

— Хорош балбесничать, петрушка! — прикрикнула бабка и погрозила клюкой.

Жучка усвистала в кусты, размахивая хвостом и собирая на бока старый репейник. Бабка Катька со скрипом согнулась, зачерпнула ладонью снег и принялась оттирать заляпанное пальто. Снег был кружевной, зернистый. Бабка вдруг вспомнила, как в детстве притащила в избу такую же корку весеннего сугроба, похожую на хрустальную подвеску, — мамке в подарок — и положила на самое почетное место.

— Мамка-то пришла, а по перине — лужа растекается! Эка мне и влетело! — весело сообщила бабка Катька желтым мать-и-мачехам, вылупившимся на пригорке; дорога уходила вниз, вспыхивая гирляндами ручьев.

Бабку обогнали шумные школьники с ранцами. Весна переполняла их, выплескивалась через край избытком силы, так что мало было идти или бежать вприпрыжку, они на ходу еще и поднимали друг друга: ты меня сможешь? Ну-ка, а я тебя.

Вихрастый Колька Кнопин вдруг обернулся, подскочил к бабке, обхватил худыми ручонками и, поднатужившись, оторвал от земли.

— Силы небесные! — ахнула она, взлетая.

— Бабку Катьку поднял! Бабку Катьку поднял! — загалдели мальчишки. — Дай мне! Я тоже!

— Бабочка! — завопил вдруг Колька и понесся за первой в году капустницей; ватага ринулась следом, тут же забыв про бабку.

Отдышавшись, она двинулась дальше. За поворотом, на пятачке сухой травы, школьники постарше ходили на руках.

— Вона! Акробаты! — опасливо подивилась бабка Катька, на всякий случай переходя на другую сторону дороги.

На остановке перебирал ногами пьяница из соседней деревни. Рядом стояла девочка в шапке с помпоном и четко, как у доски, рассказывала:

— Родители подарили мальчику черный фонарь с призраками. Мальчик долго боялся его включить...

Подъехала переполненная маршрутка, пьяный рванулся, потерял равновесие и уперся лбом в желтый бок “газели”. Девочка тут же очутилась рядом и невозмутимо продолжила:

— А когда он его все-таки включил, призраки вышли и задушили его! Как ты не понимаешь, папа! Они обиделись, что он их долго не выпускал на волю!

Пьяница с дочкой кое-как вскарабкались в салон и укатили. Бабка Катька осталась дожидаться автобуса. В “газелях” она не ездила: все водители, чтобы не продавать старухам положенных льготных билетов, отломали нижние ступеньки, так что забраться внутрь могли только молодые.

Автобус подвез бабку Катьку прямо к станции. До электрички оставалось четверть часа. Она прошлась по платформе, заглядывая в урны, но все банки, конечно, уже выудила Клавка-скандалистка. Бабка Катька не любила ее еще с войны.

— Было дело, — заговорила она, обращаясь к воробьям, — принесла нелегкая к нам в санбат проверку, а в ней — Клавка. Уселась и давай дубасить кулаком по столу: “Я как молодой коммунист требую…” — грудь высокая, коса что бревно — просто оторви да брось какое-то!

А недавно бабка Катька и Клавка сцепились в собесе, как давешние вороны. Клавка, в которой от той молодой оторвы остался лишь дурной характер — высохшая, плешивая, — ни с того ни с сего вдруг развыступалась. Взялась доказывать, будто бабке Катьке не положено ветеранской прибавки. Так как она “ни одного немца сама не прикончила, всю войну судно протаскала с фекалией”. Хорошо, девчата собесовские тогда их растащили. “Всего две, — говорят, — ветеранки у нас осталось во всем районе, а шумите как целый полк — стыда не оберешься!”

Тут бабка Катька услышала пронзительный Клавкин голос. Та поднималась с другой стороны платформы и кричала низкорослому мужчине с сияющими залысинами:

— Кто хорошо живет?! Коты да попы! А я вам говорю, религия — мракобесие! Все это выдумал человек! Во имя другого, будущего, человека!

“Проповедует”, — неприязненно подумала бабка Катька и решила Клавку позлить.

Подошла и брякнула:

— Слышь, Клавка, а я-то вчера на церкву лазила.

Клавка аж язык от злости проглотила, только глаза из орбит выпучила, того и гляди, на рельсы попа2дают, а бабка Катька, как ни в чем не бывало дальше болтает:

— Как только благовестник-то появился, я себе зарок дала: хоть раз в него дрынкну! А как первый раз дрынкнула, так и аппетит разыгрался. Быстренько наловчилась!

Не успела Клавка ничего ответить, подъехала электричка. Бабка Катька, довольная, запрыгнула в вагон и села с солнечной стороны у окошка.

На соседней скамейке полулежал, икая, пьяный безбородый старичок, похожий на морщинистого мальчишку. А прямо напротив бабки Катьки сидел молодой таджик.

— Скажи, друг, — пробормотал старичок, когда электричка тронулась,-— а как по-твоему, я сильно напился?

— Нет, совсем нет, — застенчиво улыбнулся таджик.

— Чё, неужто незаметно? — оживился пьяный и попытался выпрямиться. — Чё, даже запаха нету?

— Нет-нет.

Некоторое время пьяный удовлетворенно молчал, а из вывернутого кармана сыпались на пол семечки и мелочь.

— Хороший ты человек, — сказал он вдруг, когда бабка Катька уже про него забыла. — Хоть и врешь как сволочь!

Поезд начал сбавлять ход, и пьяный поплелся к двери. На платформе под капелью стояло новенькое алюминиевое ведро. Ветер сдувал капли в сторону, будто отворачивал золотой занавес. Бабка Катька вытянула шею. Конечно! Она и не сомневалась: старичок споткнулся и упал, ведро покатилось...

В вагоне возник какой-то шум. Бабка обернулась как раз в тот момент, когда длинный подросток ухватился за полку прямо у нее над головой.

“Подтягиваться затеял!” — успела изумиться бабка Катька.

“Окно высадит!” — испугалась она, когда тот оттолкнулся и полетел вперед, задирая кривые ноги в огромных ботинках.

Но ботинки ударили не в окно, а в лицо таджика.

“Доигрался, ирод!” — охнула бабка, все еще думая, что это он промазал и случайно попал, да так больно! — прямо по человеку.

Но тот ударил еще и еще раз. Таджик не отвечал, лишь закрывал голову руками.

В вагоне, полном людей, царило молчание, только громыхали ботинки, и другие подростки, штук пять — бабка только сейчас их заметила — орали что-то хором, оскаливая зубы, как волки. У бившего был вытянутый голый череп, похожий на синеватое яйцо из столовой. Ботинки мелькали прямо перед носом у бабки Катьки.

Ей стало страшно. Как на войне, когда немцы подходили так близко, что она могла их разглядеть. Она не боялась умереть. Этот страх был гораздо хуже: ей казалось, будто на нее движутся мертвецы, будто под круглыми касками — нечеловеческие лица... И от тошнотворного ужаса она инстинктивно сделала то, что всегда делала во время боя.

Бабка Катька запрыгнула на скамейку и на весь вагон запела отчаянным звонким голосом:

— Расцветали яблони и груши…

Яйцеголовый сбился с ритма и гавкнул:

— Заткнись!

Она сжалась, зажмурилась, и все отодвинулось куда-то, и осталось только одно: допеть, чтобы голос ни разу не дрогнул, чтобы те не догадались, как ей жутко.

— Отвали, старуха! — визжал яйцеголовый.

Но вокруг уже началось движение. Вскочили еще две пожилые женщины, моложе бабки Катьки лет на двадцать. Они несмело хватали парней за руки, и одна все время растерянно и по-детски восклицала:

— Не обижай его! Он же тебя не обидел!

Подросток перестал мелькать ботинками и только скалился. Появился даже один мужчина, правда, полный и в очках. Он подпрыгивал рядом с оскаленным и тоненько выкрикивал:

— Один на один! Один на один!

— С тобой, что ли?! — заржал яйцеголовый.

— Со мной, — не очень уверенно ответил мужчина.

Свора забулькала, загоготала. И двинулась в следующий вагон, пролаяв на прощание какой-то лозунг.

Все сразу ожили, будто отпустила заморозка. Мужчина в очках помогал бабке спуститься со скамейки.

— Он же тебя не обидел, — бессмысленно повторяла пожилая женщина, и было видно, что у нее дрожат не только губы, но и щеки.

Кто-то полез за валидолом, кто-то заголосил:

— Как не стыдно, молодежь, сидят, смотрят!

Несколько молодых парней забасили в ответ:

— Вы знаете, что они с нашими вытворяют?

Две девушки, темненькая и светленькая, одновременно бросились в разные концы вагона к кнопкам вызова милиции.

Только таджик сидел, не шевелясь, и по-прежнему закрывал голову руками. По пальцам его стекала кровь.

— Сынок, — начала бабка Катька.

Поезд затормозил, таджик вскочил и побежал к выходу, не отрывая от лица ладоней.

— Прости нас, — сказала она ему вслед, и вагон поплыл перед глазами.

Всю оставшуюся дорогу до Москвы она проплакала, отвернувшись к окошку. Слезы текли за воротник, и ей становилось зябко.

В Москве бабка Катька попала в толчею и успокоилась, потерявшись. Привычно прошмыгнула за чьей-то спиной в метро. В переходе остановилась, где всегда, под плакатом “Меха-дубленки”. Оперлась одной рукой о мрамор, другую протянула в толпу и запела:

— Расцветали яблони и груши…

Тут же вкрадчивый голос — вечный враг бабки Катьки — включился над головой и зашипел, соблазняя:

— Фантастические скидки на ювелирные изделия…

“Значит, день будет никудышный”, — думала бабка Катька, упрямо перекрикивая механического зазывалу:

— Поплыли туманы над рекой…

Тут кто-то положил ей в ладонь.

— Выходила на берег Катюша...

“Пятачок! — обрадовалась бабка Катька, это была ее любимая монета.-— А может, и ничего, день-то — еще наладится…”

— На высокий берег на крутой…

Звонок

 

Ты молчи. Я говорить буду. Потом спрошу одну вещь, ты ответишь. И все. А пока молчи. Я никогда не думал, что со мной случится такое: позвонить тебе. И, наверно, никогда не решусь больше. Ты молчи пока, слушай. Пасха вот была недавно. Я выпил спирту — наутро тоже воскрес. Пошел гулять, искупался в фонтане, купил деревянную куклу у лотошника. Я на праздник всегда покупаю что-нибудь ненужное, как подарок не знаю кому. Верба вовсю цвела, воробьи галдели. Потом наступило 9 мая. Это мой второй любимый праздник после Пасхи. Они даже чем-то похожи: и там, и тут победа жизни над смертью. Я спросил соседского деда, что он делал 9 мая 45-го года. А он говорит: танцевал на улице под чужую гармошку, хлебнув настойки на маральих пантах. Ему тогда двенадцать лет было. Я обошел все аптеки, их у нас целых три, но такой настойки нигде не продавалось. Тогда я купил воздушного змея и пошел на мост. Недостроенный, но по нему все равно ходят. А я ни разу. Я высоты боюсь. И плавать не умею. А тут пошел. Потому что уже решил, что сегодня позвоню тебе. Мне повезло: был сильный ветер. Змей моментально взмыл над рекой, над городом, над лесами.

Я не стал привязывать, пусть летает. Смотрел на его разноцветный хвост, а когда он сгинул — на воду. Думал, связана ли моя река с той, на которой живешь ты. Пожалуй, если плыть через океан, можно добраться. Это меня очень взбодрило. На мосту я встретил людей. Но разговаривать с ними не стал. Берег слова для тебя. Ты потерпи немного. Я заказал всего лишь три минуты. Вчера мне приснилось, как зреет колос. Я видел это изнутри зерна. Он рос всю ночь. А я крутился в кровати и радовался, что мне снится такой созидательный сон. Обычно мне знаешь что снится? Будто я звоню тебе. И не

могу дозвониться. Телефон сломан, номер не тот. Или рот у меня зашит — такое тоже бывало. У нас в клубе однажды кино показывали. Там человека ведут на расстрел, а он конвоирам своим, которые его тащат, про детство рассказывает, как он с мамой на море ездил. До самой последней секунды так и рассказывал, представляешь. У меня сейчас немного то же самое происходит. Я скоро уже закончу. И спрошу. Но прежде у меня просьба: ты что-нибудь обо мне запомни. Это ведь нетрудно. Чтоб я остался в твоей памяти — хоть одной фразой. Хоть словом. Независимо от того, что ты ответишь. Ладно? Такую глупость я делаю. Мы же виделись лишь раз. Но я все отчетливо помню. Синее платье и на нем голубые цветы, по форме будто лилии, но маленькие, как незабудки. Интересно, ты его еще надеваешь? А черное купила? У тебя ведь не было черного платья, и ты все волновалась, не обидятся ли родственники, если ты пойдешь в этом. Да. Так далеко можно заехать только на похороны. Внучатая тетя? Или двоюродная бабушка? Забыл, забыл. Да ты и сама, наверное, не помнишь. Столько лет прошло. Был солнечный день, у нас это большая редкость. И ты угостила меня мороженым. Я до этого ни разу не пробовал. А потом все ел, ел, пока не заболел ангиной. А когда пароход отплыл, я по берегу бежал, и за мной погналась собака. Хорошо, что ты на палубу не вышла. А то бы посмеялась. Пароход назывался “Волна”. Он до сих пор иногда тут ходит. Я каждый раз на пристани стою. Мало ли. Вдруг. Хотя тебе ведь не к кому здесь приехать. Сохранились ли у тебя камни, которые мы у мостков собирали? Я их долго еще с собой таскал. Потом карман прохудился. И выпали. Такая жалость. Я весь день по берегу ползал. Да где уж — не узнал. На вид-то все похожи. Ой, слышишь гудок? Это сигнал, что сейчас разъединяют. Ну, все. Скажи, а ты меня — не любишь?

 

Ключарева На­талья Львовна родилась в Перми, окончила фил­фак Ярославско­го государ­ствен­ного педагогичес­кого уни­вер­ситета. Жи­вет и работает в Моск­ве. Фи­налист пре­мии “Де­бют” за 2002 год в номинации “По­эзия”, лау­реат пре­мии име­ни Юрия Ка­закова за 2007 год.

(обратно)

Не учимся красть

 

Облако Ксенечки Некрасовой

Милая Ксенюшка Некрасова!

А у нас на Земле вот

Ветры стали холодные,

А людики злые-презлые,

В сказки-то и не верят уж,

Зато мнится им, будто

В Боженьку веруют истово,

Да обманываются в том сами

И других своим обманом ласкают.

Милая Ксенечка Некрасова!

Забери меня в свой блаженный мир,

Посади рядышком с собою на облачко,

А я буду слушать-вдыхать

Твои чистые, как горный воздух, песни,

А я буду баюкать в ладошках

Твои звездно-теплые сказки...

Только забери меня от этих людиков,

Человеков этих. Забери меня

К себе на облачко!

Март 2006

 

Постмодерн

постмодерн

постный модерн

постмодератор

моды пост

пост поста

постсорокинпостприговпосткурицынлапой

пост

завтра пост

и никакого

модерна после после

все что после

не модерн

а зачем?

постзачем?

пост

вопрос

Сентябрь 2006

 

 

 

Закалка условных рефлексов

(Из Георги Господинова)

Так

собака Павлова

лижет

красную лампочку

лижет лижет

лампочку красную лампочку

а из глаз ее тихо неспешно

стекает-капает желудочный сок

кап-кап-капает

желудочный сок

Но слезам здесь не верят

 

 

 

Искусство – людям!

На зоне создал хор

авторитетный вор

попсе в укор

10.10.2006

 

 

Так и жили

Падали, падали

В ножки всякой падали

25.01.2007

 

 

Контрольная закупка

по телевизору

милиция производит

контрольную закупку

проституток

(кроме шуток!)

с поличным вяжут всех

ночных бабочек

их сутенеров и охранников

великая штука думаю я

контрольная закупка

многое объясняет

в сумасбродной

жизни

мой первый брак

был скоротечен

и не вкусен

тогда

мне казалось

от неопытной

юности

теперь-то я знаю

мы совершали

контрольную закупку

любви до гроба

продукт оказался

незрел и бракован

контрольный выстрел амура

мимо

любовная точка закрыта

мы оба счастливы

у нас дети

и крепкие семьи

в 93-м бомж Серега

кандидат наук при советском союзе

убежденный марксист по вере

перегаром вдохнул

мне в самое ухо

на лавочке в сквере:

дегустируй любовь

мелкими глотками

но выпивай

всегда до дна

хотя вкус

молодых вин

бывает обманчив

и опрокинул пластиковый

стаканчик дешевой водки

до последней капли в себя

27 — 29.06.2007

 

 

Доверие

любви

не учимся красть

учимся красться

друг

к другу

осторожно

проверять

доверять

как

друг другу

на цып

на цып-цып-цып

на цыпочках

я да ты

ты да я

да мы

друг

к другу

по кругу

наис-

косо-

к

13 — 14.07.2007

 

 

 

* *

*

я живу

_____

дежавю

Ноябрь 2007

 

 

 

Ха­ритонов Ев­гений Викторович родил­ся в 1969 году. Окон­чил филологичес­кий

факультет МПГУ. Ав­тор несколь­ких сти­хотворных и кри­тичес­ких книг. Ра­ботает в жур­нале фан­тас­тики “Ес­ли”, главный редак­тор сетевых жур­налов “Другое полушарие”

(литератур­ный и художествен­ный авангард) и “Barkov’s Magazine”, редак­тор-соста­витель CD-R-аль­манаха “arTronic”, посвящен­ного аудиаль­ным и визуаль­ным фор­мам бытования поэзии (sound poetry, audio art, video art, visual poetry). Жи­вет в Моск­ве. В “Но­вом мире” печатается впервые.

(обратно)

Счастливая духовная встреча

Лидия Чуковская (1906 — 1996) всю жизнь вела дневник. Для этой публикации отобраны записи об Александре Солженицыне1.

Знакомство Солженицына с К. И. Чуковским произошло в сентябре 1964 года. Тогда же с ним познакомилась и Лидия Корнеевна. В сентябре 1965 года после конфискации архива Александр Исаевич по приглашению Корнея Ивановича жил некоторое время на его переделкинской даче. А после этого, с середины шестидесятых годов, приезжая на несколько дней из Рязани в Москву, где у него не было своей квартиры, останавливался в квартире Чуковских в городе или на даче в Переделкине. Последнюю зиму 1973/1974 года перед высылкой из СССР Солженицын почти сплошь прожил на переделкинской даче. Записи Лидии Корнеевны и касаются непосредственных впечатлений от этих приездов.

После высылки Солженицына связь с ним не прерывалась, о чем свидетельствует и дневник Лидии Корнеевны, и сохранившаяся переписка. В эти годы Л. К. постоянно пишет о читаемых статьях, рассказах и книгах Солженицына, о спорах, которые ведутся вокруг его имени.

“Счастливая духовная встреча” — так характеризует свои впечатления от пережитого автор дневника.

После возвращения Александра Исаевича в Россию, как видно по записям, эта духовная встреча продолжалась. Они виделись. В дни последней болезни Лидии Корнеевны, в феврале 1996 года, Александр Исаевич прислал ей свою новую книгу “По минуте в день”. Надпись на титуле “Моему мужественному другу” датирована 6 февраля.

На следующий день, 7-го февраля, Лидии Корнеевны не стало.

...3 августа 2008 года, когда этот номер журнала уже готовился к печати, пришло горькое известие о кончине Александра Солженицына.

 

Из дневника

/ХI [1962]. Всенародное торжество: вышел № 11 “Нового мира” с

повестью Солженицына. Я рада, счастлива даже, ибо это в самом деле правда.

22/ХI, Переделкино. Твардовский напечатал Солженицына, и все газеты, понимая, что все это сделано с благословения НСХ [Никтиты Сергеевича Хрущева], трубят восторги.

Читаю следующую вещь Солженицына “Не стоит село без праведника”. Правдиво, сильно, умно — а чего-то (для меня), чего-то пронзительного — нет. Читаю вяло, с трудом.

Впрочем, ведь я и “Илиаду” Гомера читаю вяло, с трудом.

4/X 63. Наконец меня потряс Солженицын. Я слушала отрывки из романа. Потому ли, что он охотится тут в моих лесах (женщины возле тюрьмы), или потому, что он пишет не о крестьянине, чуждом мне, а об интеллигентных людях и интеллигентным языком — но эта вещь взяла меня.

31/I [1964]. Сегодня милый, милый Л. З. [Копелев] передал мысли Солженицына о “Софье Петровне”.

Неинтересно. Кое-что (не существенное) верно; многое — неверно совсем. Например. У меня интеллигентка (плохая) Софья Петровна думает:

“Деда Мороза прикрепила она удивительно эффектно”. Ему не нравится слово “эффектно”! Да ведь это она — не я.

Или: “ее кооптировали в местком” — кооптировали. Да ведь она так радуется “вумным” словам!

Верные замечания — мелкие, жизненные; хотя главное жизненное совершенно неправильно: “как же она не понимала?” И не верит в конец.

Вероятно, это потому, что он не нашего поколения. Человек 20 из тех, что пережили 37-й на воле, говорили мне: “Вы это про нашу Веру Ив. — или Юлию Гр. и т. д. написали? Точь-в-точь”.

Сколько я таких помню — тупиц! — ведь они-то и заставили меня взяться за перо.

16/VI [1964]. Голос Солженицына. [Магнитофон. — Дописано позже. -— Е. Ч .]

Ясный, твердый, молодой, сильный2.

Но — актерский! Модуляции провинциального актера; безвкусные, провинциальные...

Мощная проза. Я не думала, что он такой силач. Краткость и мощь. Губы верблюда! Ужас ослика! Вышки! Кирпичи!

Но — совсем чужой мне.

Любит Есенина — а я нет.

Любит церкви — а я нет.

Думает, что колокольный звон подымает людей, — а я нет.

Ему в деревне не хватает церкви, а мне электричества.

Кроме того, он законченный, решивший, нашедший, а я...

10/IX 64. Солженицын. Дед3 ждал его “на днях”, неопределенно; он приехал сегодня утром, когда мы вдвоем пили кофе наверху. Нат. Мих. доложила: “Там вас какой-то спрашивает... Соже... Говорит, ему назначено”.

Я сбежала вниз — нету его.

Он стоял на крыльце.

Первое впечатление: молодой, не более 35 лет, белозубый, быстрый, легкий, сильный, очень русский.

Второе — нет, он гораздо старше; и кожа на лице усталая; и лицо чуть одутловатое; и волосы редкие. Болезненный. Но одно остается в силе: очень русский. Светло-голубые глаза, неопределенного цвета волосы. Шофер? Монтер? Никакого южного акцента нет, но х вместо г .

Он пробыл долго, часа 4, гуляли по саду под дождем, обедали. Он внезапно почувствовал, что где-то в груди жмет, — лежал у меня в комнате, я ему дала валидол. Говорит, что сердечный приступ — впервые

Главное ощущение от него: воля, сила. Чувствуется, что у человека этого есть сила жить по-своему.

Рассказал о своем романе, который лежит в сейфе “Нового мира”.

Решено до времени сохранить его неоконченным, потому что сейчас не надеются его пробить. Ждут удобного времени.

Твардовский в восторге, Дементьев и Закс в смятении.

Для осуществления всех литературных планов ему нужно, — говорит он, — 10 лет спокойной жизни.

Когда его звали на симпозиум в Ленинград, он попросту ушел из дому.

Сказал, что написал “наверх” о неправильной системе в теперешних лагерях.

С помощью О. Чайковской хлопочет о пересмотре дела какого-то своего друга.

— Но вообще — не могу заниматься всем, о чем мне пишут. Иначе не буду работать.

О школе. Надо переменить всю систему воспитания. До 16 лет человек растет в сознании, что ничто не наказуемо. Вызывают мальчишку на педсовет. “Ты что же это, Зимаков, учительницу матом обложил, на учителя плюнул?” — “А что мне с вами!” — повернулся и пошел. Ни наказать, ни исключить нельзя. Зато исполнится ему 16 — и тут он узнаёт, что все наказуемо, и еще как! Получить 10 лет ничего не стоит.

К. И. рассказал ему, что пишет сейчас о Зощенке. Солженицын сказал, что не любит его (“грубый юмор”), а впрочем, почти не читал.

Сам он родом из Ростова, но терпеть не может этот город. Самое

мучительное — язык... И лица у людей жестокие. В трамваях, в очередях ругань страшная: чтобы тебя стукнуло головой, чтобы мозги повыскочили и т. д. “Я всю жизнь хотел жить в средней России, в Подмосковье, и вот только после отсидки попал в Рязань. Это мне по вкусу”.

Рассказал, что письмо одной американки, брошенное в Ленинграде, шло к нему в Рязань 25 дней.

Карпова4 вернула ему сборник рассказов (три: “Иван Денисович”, “Матренин двор”, “Случай на станции…”) — под тем предлогом, что “„Матренин двор” критиковался в печати”, а без него два рассказа — это не книжка.

Ловко.

18/VIII 65. Семичастный (большой специалист по поэзии Пастернака5) назвал Бродского “антисоветским явлением”... Вот и ответ. Никакой Верховный суд, никакой Микоян теперь за него не заступятся...

На том же совещании некто Скоба с Украйны возмущался напечатанием “малограмотной повести Солженицына”.

Кто-то взывал: чей журнал “Новый мир”?

Словом, мы снова переживаем весну — весну 1863 г.6.

Плоды совещания видны уже в прессе: “Правда” выступила против Семина, “Известия” — против целой серии имен: Битов, Семин, Аксенов, Горышин.

22/IX 65. Переделкино. Сегодня здесь был Солженицын.

Беда: 7/IX он взял из “Нового мира”, из сейфа, 3 экземпляра своего романа и отвез друзьям. 11/IX там был обыск... Искали у хозяина какие-то теософские сочинения — всерьез? или для виду? неизвестно — и напоследок спросили: “А что в этом чемодане? белье?” Хозяйка ответила правду.

Они унесли чемодан.

— А роман мой обладает большой убойной силой, — говорит Солженицын. — Теперь они его читают.

Один экземпляр он сейчас же снес в ЦГАЛИ. Не знаю, по правде, зачем... Ведь ЦГАЛИ — это то же министерство.

В Рязани житье ему плохое. Квартира в старом, развалившемся деревянном доме, напротив — база или склад, где бывает 40 — 50 грузовиков в день. Жить нельзя.

Он хотел перебраться в Обнинск. Жена его прошла там по конкурсу в каком-то институте. Но начальство отклонило ее принятие — всякими ухищрениями: Обнинск, как и Рязань, ненавидит Солженицына. (Разумеется, не население, а начальство.) И ненавидит не по приказу свыше, а из глубины души.

Рассказал, какие о нем распространяются слухи — нарочно, начальством.

Сначала Павлов7 заявил, что он уголовник.

Теперь инструкторы сообщают слушателям, что он был в плену, что он-— власовец, что он был полицаем...

Арестованы — уже довольно давно — Синявский (автор предисловия о Пастернаке) и переводчик Даниэль. Их обвиняют в том, что они — Абрам Терц8.

Всюду ищут самиздат.

30/IX 65, Переделкино. Дед 4/Х едет, по приговору врачей, в Барвиху.

У нас живет Солженицын. (В Колиной комнате — Коля в Венгрии.) Дед его внезапно пригласил. Он приехал и живет совершенно невидно и неслышно. Целыми днями сидит у себя в комнате за плотно закрытой дверью. Выходит только в сад и бродит один по участку. С нами видится только за едой. Правда, сегодня в 5.30 он собирался читать нам свои стихи, но Дед позабыл об этом и разрешил приехать Заходеру.

21/X 65. Солженицын по-прежнему у нас на даче.

I/XII 65. А Солженицын, кажется, живет у меня в комнате в городе под Люшиной опекой.

21/VII 66. Третьего дня я не спала ночь из-за набившихся в Пиво-Воды9 насекомых. И именно в этот день приехали ко мне Копелевы, а потом-— к Деду — Солженицын с женой... Шум, гам, обед — а я не могла даже выйти к столу и почти не видела Солженицына, который хотел со мной о чем-то посоветоваться. Так жаль, так неловко.

Вчера известие: его “Раковый корпус” из “Нового мира” ему вернули... Ну, это не могло быть иначе.

16/XI 66, Москва. Сегодня в Союзе было обсуждение “Ракового корпуса” Солженицына. Сейчас он у нас.

Победа полная. Все говорят, что Каверин был боговдохновенен.

И Карякин хорош. И Борщаговский10.

Из негодяев рискнула выступить только Кедрина11 — и во время ее речи многие поднялись и ушли.

Сегодня же должно было состояться его выступление в фундаментальной библиотеке; отменили в последнюю минуту.

4/III 67. Сегодня утром уехал от нас живший несколько дней Солженицын.

Я вышла в переднюю проводить его.

Ватник, ушанка. Вынес из дверей на площадку тяжелый мешок с хлебом и трудно взвалил его на спину. Угловатый тяжеленный мешок, словно камнями набит.

Таким теперь всегда я буду помнить Солженицына: серый ватник, ушанка, мешок за спиной — войдя в трамвай или выйдя на вокзальную площадь, он сразу утонет в толпе, с нею сольется — неотличимо серый, не то мешочник, не то попросту пригородный обыватель, везущий из Москвы батоны. Только тот, кто попристальнее вглядится в него, заметит, что он не из толпы, что он — отдельный — ловко, стройно движется под своим мешком и что у него глаза полны воли и силы.

Это удивительный человек гигантской воли и силы, строящий свою жизнь, как он хочет, непреклонно, — и этим, разумеется, тяжелый, трудный для всех окружающих. Восхищаешься им, завидуешь ему — но я, старый человек, не могу не заметить, что он, осуществляя свою великую миссию, не глядит на людей, стоящих рядом, не хочет видеть их миссий, их бед, потому что живет по расписанию. Когда все расписано в дне до минуты — откуда же взять мгновение, чтобы взглянуть на соседа.

И из-за его героической фигуры, из-за его прекрасного, мужественного лица глядят на меня другие лица — Туся, Фрида12 — люди, не успевшие осуществить себя ни в искусстве, ни в жизни, потому что всегда, каждую минуту, готовы были расслышать другого, отозваться на его боль. А Солженицын, такой демократический, живущий на столько-то копеек в день, отказывающий себе во всем, чтобы остаться независимым, Солженицын, по рассказу одного очевидца, ответил своей старой тетушке (которую он пестует), на ее восклицание, что вот, мол, достала валенки:

— Не надо... Валенки — это за обедом...

Верно, в эту минуту он обдумывал главу.

Да будет он благословен. Буду служить ему чем могу — он этого стоит, он вообще стоит всего.

6/IV 67. (Информация: преподлейшее интервью с Твардовским в Риме с нападками на Гинзбург13 — которую только что облаял Семичастный, и Синявского, который в тюрьме. В этом же интервью наш друг и гость Солженицын, которого не печатают, которому не дают выступать, на которого клевещет ГБ, — трактуется как лицо благоденствующее и процветающее.)

20/V 67. К нам на несколько дней приехал Солженицын.

Он только что разослал в 300 экз. свое письмо делегатам и не делегатам Съезда14.

И мне дали экземпляр.

Говорят, готовится петиция в поддержку письма. Если ко мне обратятся, я подпишу.

Солженицын весел и возбужден.

24 мая 67. Длится съезд. Письмо Солженицына еще не прорвалось на трибуну, и неизвестно, прорвется ли.

Он много здесь. Когда не торопится — мил, доброжелателен, весел.

Писем индивидуальных на Съезд ему в поддержку штук 10; под общим письмом подписей около 8015.

Мне подписать товарищи не предложили; наоборот, предложили не подписывать.

Я хотела, и мне обидно. Но слушаюсь.

Тревогу вносит еще и радио: кризис на Среднем Востоке.

Мы уже знаем, как все теперь в мире близко. “Это где-то здесь — за углом”16.

30/V 67. Сегодня уехал отсюда Солженицын. Несколько дней он прожил у меня в комнате внизу, проводя дни наверху, на Дедовых балконах. Лежал и читал — у него перерыв в собственной работе, он ждет результатов своего письма к Съезду, а пока читает чужие рукописи — Вс. Иванова, еще кого-то. Мы встречались только за едой. Человек он одной темы, одной страсти — не вширь, а вглубь. Воля колоссальная. Собирается засесть за новую вещь — последнюю, как он говорит, — на которую требуется 7 лет. Собирает для нее материал.

Намерен появиться на юбилее Паустовского завтра: “Чтоб все видели меня веселым, улыбающимся, — сказал он. — Вот, мол, написал письмо, а ничего плохого не случилось”.

4/VII. Оказывается, отказались подписать письмо в поддержку Солженицына трое: Лакшин, Бременер17 и Шкловский.

Я давно уже замечала, что Бременер, постоянно выставляющий отметки всем кругом за благородное гражданское поведение, сам изрядно трусоват. О Шкловском и говорить нечего. Он заплакал , отказываясь:

“Я собираюсь за границу, а если я подпишусь, меня не пустят”.

9/VII 67, Москва. Разговоры и новости. Даниэль опять в БУРе — ленинградские писатели написали письмо (Гранин, Эткинд, Берггольц) после письма его жены. Не думаю, чтоб помогло. А что делать — не знаю. Но судьба этого человека терзает меня. Как и всех.

Исключение из партии Некрича.

Увольнение со службы двоих каких-то молодых людей, намекнувших в статье в “Комсомольской правде”, что разрешают и не разрешают спектакли некомпетентные люди. Их выгнали, обвинив в поддержке Солженицына.

(А он сегодня уехал с Эткиндом в экскурсию на машине.)

Разговоры о писательском съезде в Праге ну и, конечно, об ОАР18.

11 октября 67, Москва. Второй день у нас Солженицын. Веселый, ясный, молодой, кипучий, счастливый. Вернулся из Ростова, где собирал материал для новой вещи. Мы ему рассказали все о пленуме. Он не огорчился и не испугался.

(А там читали против него письмо нобелевского лауреата. В самом деле, две России: Шолохов и Солженицын.)

Тревожно. В “Лит. газете” статья “В поисках предателя” — копия тех, которые мы читали в 37 г. и которые я спародировала в “Софье”.

И абзац о том, что разведки особо интересуются советскими литераторами. Цель все та же: если начнут хватать, то чтоб обыватель понимал почему.

Обыватель-то ведь тот же: ни грана смысла. Можно крутить мельницу сначала.

В народе распускают слухи, будто к праздникам “враги” мобилизуются и подкладывают бомбы.

29/IX. Неожиданная весть: “Новый мир” заключил с Солженицыным договор на “Раковый корпус”! После ливня помоев, опрокинутого на него Секретариатом, после того, как Сурков, назвав его лидером политической оппозиции, попросту примерил ему саван.

Но если вдуматься — это понятно: на Секретариате все пинали Твардовского, крича:

— Что вы у нас спрашиваете! Вы хозяин журнала — вы и решайте.

Вот он и решил.

Разумеется, о печатании говорить рано. Но хоть деньги будут.

16 ноября 67. Сегодня снова приехал Солженицын. Видела его на бегу: приехав, он немедля кидается бегать по делам.

Я подумала сегодня, глядя на его движения, лицо, видя его прямой, решительный взгляд, сжатые губы, что он тоже, как сказал Пастернак о Маяковском, “весь в явлении”, а не в намерении, “феноменально определенный”, как тот же Пастернак сказал о Шопене.

20/XII 67. Смотрю на этого человека, слушаю, размышляю.

Быстро, точно, летуче, как-то даже элегантно движется. Красота его именно в движениях, в быстрых переменах лица: то сосредоточенность, сжатый рот, глаза сверкнули, шрам на лбу виднее — то вдруг совсем распустил лицо в пленительной, открытой улыбке, глаза исчезли, сощурившись, одни зубы сверкают, молодой хохот.

Туся когда-то сказала о Барто: в ней больше энергии, чем света. Этого Бог создал так, что в нем пополам энергии и света. Столько энергии, чтобы не дать загасить свой свет.

Иногда кажется — и читая его — и глядя на него, — что, может быть, энергии все же чуть больше, чем света (рационализм в его прозе, желание все упорядочить, всем распорядиться — в жизни).

О письме Алигер ко мне сказал: до сердца ей Ваше слово не дошло.

“Я к Вашему делу этому отношусь как к своему”19.

Вчера он целый день провел в Союзе у Воронкова. С Твардовским. Оказывается, это — “левая” Секретариата: Воронков, Сартаков20 и Твардовский. И они “хотят ему помочь”. Все-таки все вымогали у него документ против Запада, даже Твардовский. Он опять отказался. И Твардовский хотел от Воронкова получить разрешение печатать “Раковый корпус”... И они с Твардовским прошагали в “Новый мир” и Твардовский велел сдавать в набор 8 глав “Ракового корпуса”!

Солженицын собирается торговаться за 11.

22/XII 67. Не пришлось торговаться за 11 — чудеса в решете! — посылают в набор всё! А первых глав уже была верстка!

И сборник он сдает в “Советский писатель” через Твардовского, который напишет предисловие... Ал. Ис. включил туда и “Правую кисть”, и “Крохотки” — воображаю морды Карповой и Лесючевского21!

2/I 68. Под плохими чарами начинается год…

И на главном направлении плохо: в “Новом мире” “Раковый корпус” отложен.

25 января 68 г. И — этак с неделю назад — три дня пробыл классик. Опять это лицо: прямое, со сжатыми губами, сама прямота и правота, а потому и власть. Дела с печатаньем плохи. Федин провел на Секретариате решение НЕ печатать, пока он не опровергнет свое письмо.

15/III 68. Классик вернулся из Ленинграда замученный и гриппозный. Один день жил в Переделкине. Москву он не выносит совсем, т. е. сутолоку, а на даче сразу распрямляется. Но сегодня пробыл день в Москве и опять вечером был больной, свалился в 11 ч. спать.

Так хочется ему здоровья, силы, счастья — сил, сил, сил.

13/IV 68. Тревога.

Накануне отъезда к себе в скворечник Ал. Ис. виделся с Александром Трифоновичем. Пересказывал разговор с ним (как Федин кинулся ему на шею). Уехал — и Твардовский сразу начал его разыскивать по срочнейшему, наиважнейшему делу. Вероника22 дала телеграмму в Рязань. Его там нет. Оттуда приехала, узнавать что и как, Наталья Алексеевна. И пришла к нам.

Круглая головка, круглые плечи, округлые руки, хорошенькое личико, голубенькие глазки. И в противоположность этой круглости — резкие движения, резкий голос, обрывистость речи. Раздевается в передней рывками, уходя — натягивает перчатки угрожающе. Других недослушивает и сама говорит восклицательно и без большой связи. Очень возбуждена.

Разумеется, время тревожное и есть основания для страха за лучшую голову в России.

Но в ее возбуждении и тревоге что-то устойчивое, постоянное, не сегодняшнее.

Она вошла со словами:

— Не скрывайте от меня ничего.

А нам скрывать нечего. Мы сами ничего не знаем, кроме того, что погода плохая.

Она пошла звонить откуда-то Твардовскому и потом позвонила нам:

— Шеф сказал, что никогда еще не было Ал. Ис-чу так необходимо приехать, как теперь. Ничего не объяснил: “Разговор не телефонный”.

Значит, изобретено для него что-то самое плохое. Что?

19/IV 68. Был Ал. Ис. В самый разгар моей плохости. Внезапно приехал.

Оказывается, Supplement к Times’у23 напечатал отрывки из “Ракового корпуса”.

Но не для этого вызвал его Твардовский.

Он предъявил ему следующую телеграмму:

“Франкфурт-на-Майне. Твардовскому. Новый мир.

Ставим вас в известность, что Комитет госбезопасности через Виктора Луи переслал на Запад еще один экз. Р. К., чтобы этим заблокировать его публикацию в Н. М. Поэтому мы решили это произведение публиковать сразу. Редакция журнала Грани”.

Ал. Ис. пришел ко мне в комнату, прочел мне эту телеграмму и тот текст ответа, на котором настаивает Твардовский: послать в “Грани” и в “Лит. газету”.

Что вот, мол, узнав о телеграмме из “Граней”, он, Солженицын, протестует против печатанья там этого романа.

Меня все это очень ошарашило и смутило.

Разумеется, Солженицын не хочет, чтобы его роман публиковался в “Гранях”. Он об этом давно говорил. Но ведь “Лит. газета” не напечатает протеста в обе стороны: против КГБ, переправляющего наши рукописи в НТС (вот комментарий к последнему процессу!), и против “Граней”. Останется лишь одна сторона.

Я спросила, что же сделал Твардовский, чтоб выяснить, кто такой Виктор Луи и почему ГБ переслал рукопись на Запад.

Оказывается, ничего. Написал докладную Демичеву24 о телеграмме.

И все. И теперь неистово требует от Ал. Ис., чтобы тот “доказал свою „советскость”” и “не подводил „Новый мир””.

И тут я поняла, что надо и чего не надо. Я сказала, что односторонней телеграммы не надо ни в коем случае, двустороннюю не напечатают, а надо требовать прежде всего рассмотрения действий КГБ и Виктора Луи.

И подлинности телеграммы.

Я очень сама была смущена своим ответом. И вдруг по его лицу — благодарному, осветившемуся — я поняла, что попала в точку.

— Спасибо вам, — несколько раз говорил он, появляясь и исчезая в течение дня, — я вам так благодарен.

И еще взял у меня для личного письма к Твардовскому заглавие одной дурацкой детской книжки “В какие игры играют тигры”.

— Мы-то ведь не тигры, — сказала я, — зачем нам играть в эти подлые игры?

23 апреля 68. Вчера приехал снова Ал. Ис. Опять — торопежка, мелькание, вихрь. Опять новое письмо — которое он сам отнес в “Литературку” и в “Литературу и жизнь” Поздняеву25.

Приехал рано и ждал, когда я встану, чтоб показать. “Здесь ничего нет поэтичного”.

Я прочла.

За это время случилось вот что: выяснилось, что в “Times”, в “Literary Supplement”, отрывки из “Ракового корпуса” напечатаны в переводе с перевода. И второе: в “Моndе” известие, что какой-то итальянский издатель выпустил русский текст анонимно и присвоил себе все права и все переводы — что-то уже недоступное нашему пониманию.

По этому поводу А. И. написал письмо в “Лит. газету”, “Лит. Россию”, “Unita” и “Monde” очень благородное, в котором протестует против самоуправства иностранных издательств, говорит, что они загубили уже “Ивана Денисовича” спешными переводами, загубят теперь “Раковый корпус”, и требует, чтобы все переводы и русские экземпляры считались действительными только с его визой; в заключение напоминает, что речь идет не о торговле, а о литературе.

Я вполне разделяю его бешенство; помню бешенство АА [Ахматовой] по поводу издания Струве; собственно — по поводу ошибок в “Поэме”,

устроенных Амандой...26 и по поводу проделки с заглавием моей повести27. Но я, в отличие от него, не верю в действие письма.

Нашему начальству оно не понравится, потому что там нет протеста против печатания на Западе вообще, а только против качества переводов; а тех спекулянтов разве остановишь?

Он умчался советоваться, переделывать, перепечатывать и пр. Вечером мне сказал:

— Зашел в ЛГ — к счастью, Чаковского28 не встретил. Что бы делать было — я ведь не мог бы подать ему руки.

Сегодня с утра умчался передохнуть в Переделкино — “еду досыпать”-— не спал ночь. Сколько еще будет таких ночей!

За ним с утра зашел Можаев. Удивительно привлекательное лицо, глядишь — и сразу веришь. И рядом на них хорошо смотреть, они как-то очень подходят друг к другу — может быть, потому, что у обоих очень русские лица.

Ал. Ис. все беспокоится, не компрометирует ли он К. И. своими наездами в Переделкино. Поручил об этом спросить у Деда. Я Люше говорила, что об этом и спрашивать нечего, что в гостеприимстве Дед тверд и не отречется. Она все-таки спросила. Он ответил:

— Я подлецом еще никогда не был.

24 мая 68. Здесь классик. Он гениален не только в литературе. Добился того, что не он пошел на таможню, а, в назначенное им время, таможенники пришли к нему; и так с ними умело говорил, что все дело обернул против них же! Уленшпигель, да и только!29

6 июля 68. Десять дней, обливаясь потом, теряя листки, писала статью против “Лит. газеты”30.

Со сна не сбивалась, молодец, зато все остальное безумное делала: например, один раз на мелкие клочки разорвала 10 страниц — сослепу, — и пришлось писать заново .

11 июля 1968. Внезапно явился классик. Впрочем, я ждала его или письма. К счастью, я была отпыхтевшаяся.

Восторга нет (я уже избалована), но виза есть и кое-что ему, видно, по душе.

Сказал, что сначала был смущен самой мыслью о моем выступлении (“мы связаны”), но потом понял, что моя статья шире, чем он, что это не защита его, а важнее, что это нужно .

(— Ваше свойство: переводить понятия из области мнимой ясности в область настоящей ясности.)

Замечания крохотные.

Ноге лучше; от Мичуринца дошел свободно.

Переделывает главы о Сталине в “Круге”. (Я их и так любила.)

30 июля 1968. Тревога растет — в мире, в сердце. Сегодня я уже не спала ночь.

Мелькнул — посидел со мною минут 20 — классик. Нога не болит, но гипертония мучает. Работает по 12 часов. “Движения быстры. Он прекрасен”. Завидую ему и любуюсь им. Поговорили про все — разумеется, мы всюду совпадаем, до ниточки, в радостях, болях, горях.

“Будь!”

Прямое, простое, сильное, единственное лицо. Лицо правды.

9 августа 68. Второй день классик.

Я читала переработанные и дополненные главы. Силища31. Но не все хорошо. Не зная, увидимся ли — ведь он всегда на бегу! — я ему написала письмецо со своими соображениями. Он зашел вчера проститься перед отъездом и сказал:

— Как же я у вас дурно живу, что вы мне вынуждены писать письмо в соседнюю комнату.

10 сентября 68. Суд над Литвиновым и др. будет, по-видимому, очень скоро32. Помогай им Бог — да нет, не поможет, их выставят тунеядцами, хулиганами и проходимцами.

Тут классик. У него имел наглость побывать Виктор Луи.

6 октября 68, воскресенье. У меня в руках последний № Time’а с портретом А. Солженицына на обложке и внутри, с большой статьей о нем и не о нем. Писал кто-то несомненно знающий, но все-таки путающий. Кроме того, “Раковый корпус” с чего-то назван самой слабой вещью Солженицына. Кроме того, сообщено, что перевод “Круга” в Америке ужасен… Поминаюсь также я, поминается и Лев Зиновьевич [Копелев].

Прекрасная фотография Павла Литвинова тут же. Вместе с Ларисой33.

Один абзац начинается очень страшно: “На прошлой неделе Солженицын был еще благополучен…”

8 октября, вторник. Приехал классик. Мелькнул. Болел гриппом.

Завтра судят Павла, Ларису и др. Двоих адвокатов вынудили отказаться от защиты; пытались и Каминскую и Калистратову — не удалось.

2 декабря 68, понедельник. Загодя ночами сочиняю телеграмму на 11 декабря34.

Пока так:

“Вашим голосом заговорила сама немота тчк Я не знаю писателя более долгожданного и необходимого чем вы тчк где не погибло слово там спасено будущее тчк ваши горькие книги терзают и лечат душу тчк вы возвратили русской литературе ее громовое могущество тчк Будьте счастливы здоровы молоды

Лидия Чуковская”.

Пишу это и думаю вот о чем: в русской литературе советского периода и до Солженицына были великие поэты: Ахматова и Пастернак, замечательные поэты: Мандельштам, Цветаева, замечательные прозаики Житков, Булгаков, Тынянов. С появлением Солженицына они засияли новым блеском. Он придал им всем новое качество: силу. Как будто к великолепным вагонам прицепили мощный паровоз.

Из одиноких гениев и талантов они стали великой русской литературой. Некой общностью. Он их чем-то объединил.

Чем? Великим противостоянием, вероятно.

Все они, каждый по-своему, противостояли. Его появление сделало это явным.

Была передача Би-би-си (мне рассказали; была дня 3 назад; о письме Солженицына съезду), затем были даны письма в поддержку его письма — почему-то Антокольский, — а их были десятки, и сильных; затем письмо Каверина Федину, Твардовского Федину35; затем куски из моего летнего послания в “Лит. газету”.

Твардовский, говорят, в отчаянии. Еще бы, он, вельможа, передается по Би-би-си! Да еще в такой компании!

14 декабря 68, суббота. Забыла записать, что от А. И. получила замечательный ответ на свою телеграмму.

Вот он:

“Дорогая Лидия Корнеевна!

Ваша телеграмма высечена на камне или извлечена из архангельских труб.

Прочтя и сравнив уже более 300 телеграмм, мы все уверенно сочли, что Ваша превосходит все.

Спасибо, спасибо!

Обнимаю Вас Ваш Солженицын.

11.12.68”.

28 декабря 68. Вчера вечером прибыл классик из Ленинграда. Легкий грипп. Скоро уедет на всю зиму, очень озабочен опечатками в заграничных изданиях: настоящий литератор, ему не все равно.

…Стоять за слово ты должен насмерть. Но я таких не вижу. Кроме одного.

30 января 69. Радости? И радости есть.

А. И. получил Гонкуровскую премию! Говорят, это преддверие к Нобелевской! Но все равно — даже если нет — как хорошо! И даст ли это ему деньги? И значит ли это, что он поедет в Париж?

Хорошо.

15 марта 69, суббота. Было вот что: классик простился, ушел, весело насвистывая, с рюкзаком за плечами сбега2л по лестнице — а через день (или два?) Л<юша>, чуть я проснулась, вошла ко мне и потихоньку сообщила, что он вернулся, потому что там, куда он ехал, не удалось работать, и он в бешенстве, ярости и едет домой.

Я его не видала. Он уехал в тот же день, не зайдя ко мне.

25 марта 69. Вчера был Лев Зиновьевич…36 сейчас он оживлен и счастлив: поймал и разоблачил мерзавца, который выдавал себя за А. И. Солженицына, кутя в “Славянском базаре” и “Национале” и приставая к девицам. Теперь осталось понять: кто за ним? что за ним? Это будет труднее.

Блатной. Наколка. Когда его окружили трое, заплакал: “Не бейте!” Они, конечно, не били, но потребовали имя и адрес.

11 апреля 69, пятница. Был Питер Норман37. Очень расспрашивал о классике. Я ему рассказала о Лже-Дмитрии.

А утром вчера внезапно явился Сам. Я его видела минут 7. Успел рассказать, что у него тошноты и головная боль — это, конечно, мозговые спазмы от многочасового труда. Работой доволен, но воздуха нехватка… Рассказал о звонке к нему секретаря Рязанского обкома. Тот просил зайти, поговорить. Ал. Ис.:

— Нет, не могу, ни к чему. Позовите других товарищей.

— Ну зачем мы будем устраивать митинг.

— Я в Союзе говорил при 32 человеках и 3 стенографистках, и то мне приписывают то, чего я не говорил. А как же наедине…

— Вы слишком подозрительны…

Он стал жаловаться, что преследуют его гостей и пр. Тот все же настаивал, чтобы он пришел.

— Вы, наверное, не знаете, что такое писатель. Я 33 года собирался писать роман о I империалистической войне и вот теперь пишу — я не могу отрываться…

Потом тот ему сказал что-то с упреком по поводу похвал ему в Ю<найтед> С<тэйтс> и напечатании там соответствующих глав — “вы должны

определить свою позицию”… Потом спросил, как он думает откликнуться на юбилей. Этот: “Я работаю по 10 ч. в сутки, если бы я откликался на каждый юбилей, я строки не написал бы”. Потом тот ему что-то — “вот вы говорите мне”… Этот: “Я этого не говорил”. Спор. Тогда этот: “Вот когда вы будете смотреть магнитофонную пленку нашего разговора, тогда установите, что я этого не говорил”.

В общем, я добра не жду. В “Лит. России”, оказывается, была о нем какая-то брань. Я не читала.

18 июня 69, среда. Здесь классик.

Ходят дивные слухи, что Никита Сергеевич прочел Солженицына

“В круге первом” и ему понравилось все — особенно сталинские главы… Но ведь непонятно, что он говорил бы, если бы остался на своем посту. Нравилось ли бы ему тогда.

Когда-то Твардовский просил Лебедева38 показать Хрущеву сталинские главы. Но тот струсил, не показал. Вдруг бы Н. С. разрешил?

Подумать только: если бы не случилась дурацкая история с архивом, может быть, и “Раковый корпус” вышел бы у нас.

12 августа, вторник, Москва. Думаю вот о чем: почему Россия — та Россия, в которой мы живем, влача свое жалкое существование, — почему Россия в ответ на все происшедшее оказалась в силах создать Солженицына, а эмиграция — всего лишь Набокова?

15 сентября 69, опять Пиво-Воды. Видела классика — разумеется, 3 минуты… Радикулит; нога ноет и отнимается. Предполагает, что в октябре его будут исключать из Союза. Будто бы его родная организация уже ринулась-— но ее остановили до октября.

Ну что ж. Я исполню свой долг.

30 декабря 69, вторник. А. И. был на XIV симфонии Шостаковича и произвел там фурор: к нему подбегали в антрактах, и он писал на программах десятки автографов. Шостаковичу написал очень интересное и, пожалуй, злое и очень справедливое, на мой взгляд, письмо.

20 февраля 70, Переделкино. Грибачев39 в “Лит. газете” накатал ответ Вигорелли, протестовавшему от имени Е<вропейского> С<одружества> П<исателей> против исключения Солженицына, объясняя, что Солженицын был исключен по всем правилам демократизма (без собрания писателей!), а вот Е<вропейское> С<одружество> П<исателей> недемократично, и хвастая, что Солженицын жив, здоров и у него есть квартира. (Это —

охранная грамота; шум в мире будет теперь заставлять Грибачевых хвастать, что вот, мол, у нас Солженицына не трогают, — и НЕ трогать.)

14 апреля 70, вторник. …Он в восторг пришел — действительно не преувеличиваю — в восторг — от моих мыслей о Твардовском и Лакшине. Что если они общественные деятели, то и должны были обратиться к обществу , устно или письменно, тогда и общество бы откликнулось — а для него главное: быть безупречным перед Воронковым и др., он их прикрывает… Он не сказал через их голову ни слова — как же он смеет требовать, чтобы кто-то “демонстрировал”?40

Классик вставит мои слова.

16/IV 70. Он сегодня специально звонил Люше, чтоб сказать еще раз, как он восхищен моей оценкой поступков Твардовского и Лакшина. Вот!

17 июня, среда, 1970, Пиво-Воды. Сейчас узнала: выпустили Жореса Медведева41.

А вчера вечером по ВВС и “Голосу” уже передавали, что писатель Солженицын протестует, но, к сожалению, не текст письма (гениальный)42, а только пересказ.

Накануне моего переезда сюда я писала ему, что выступить ему надо, но позднее, потому что, пока возможно спасти человека уговорами негодяев, щеголянием званий (академики, лауреаты), надо дать им возможность уговаривать. “Главное, чтобы мальчик был дома”43. Он сначала послушался было (таково было не только мое мнение), но потом в субботу явился с готовым (переделанным к лучшему) текстом и заявил, что “враги человеку домашние его”, что он не может ни жить, ни спать, ни работать и будет действовать.

А сегодня выпустили Медведева… Не знаю, будут ли теперь передавать письмо Ал. Ис., нет ли; и полезно это будет (там есть обобщение) или нет; и поможет ли это Наташе Горбаневской, которую судят сейчас, или нет; и повредит ли это самому Ал. Ис. или нет. И хорошо ли я сделала, что не послала свое письмо в прокуратуру, или нет. (Мне со всех сторон объясняли, что мое имя будет вредно, и я послушалась.)

19 июля 70, воскресенье. Люди приходят сюда искать Ал. Ис. “Ведь ваш отец любил его…”

Меня это трогает. Оба они уже принадлежат легенде, т. е. правде.

22 июля 70, среда. Вчера по Би-би-си и “Голосу” — радость: французские писатели обратились к шведам с выдвижением Солженицына на Нобелевскую премию. И очень хитро — за “Ивана Денисовича”, напечатанного у нас, а не за “Круг” и “Раковый”… Вчера цитировалось письмо Роже, в котором говорится, что Солженицын мужественно остался на Родине, когда ему предложили уехать… Ну, тут он не разобрался: предложение было пока чисто риторическое.

11 августа 70, вторник. Здесь был — к сожалению — когда я была в Москве — А. И. с женой. Он повез ее на могилу [К. Чуковского]. Они

сидели там — пришел человек, положил цветы и стал расспрашивать, как оттуда попасть на дачу Чуковского. А. И. объяснял со знанием дела. Тот сказал: “Там, говорят, живет Солженицын?” — “Вздор! — закричал А. И. — Бабьи сплетни!”-— “Гражданин, вы просто не в курсе”.

26 сентября 1970, суббота. Внезапно позвонил А. И. — как-то днем — и внезапно явился. Он в понятной тревоге: надвигается премия. Во всех случаях это момент серьезный: дадут — серьезно (пустят ли туда, пустят ли обратно), не дадут — как это скажется на здешнем обращении с ним… А у него на руках 35 листов неоконченного романа — где-то заело, он не поспевает к назначенному им самим сроку.

Перечитывает “Войну и мир” и, к собственному удивлению, недоволен. Говорит, что описания сражений неверны, а люди — схематичны. (“Кутузов только для того, чтобы показать, что не следует вмешиваться — и больше в нем нет ничего. Самая мысль неверна: полководческий гений несомненно существует”.)

Со мной был ласков, даже нежен — по-видимому, из-за моей болезни и из-за надвигающейся слепоты. Расспрашивал. Потом сказал, что прочел 30 страниц “Спуска” и что это гораздо лучше “Софьи Петровны”: “написано плотнее и своеобразнее”. Похвала мастера всегда приятна, но я не обрадовалась — что ж говорить-то по 30 страницам! И зачем мне это. Я не претендую, чтобы он мои вещи читал. Я понимаю — ему совсем не до них.

8 октября 70, четверг. А. И. получил Нобелевскую премию.

Знаю, что и эта радость завтра обернется горем, но сегодня — праздную.

Я была на даче. Телефонный звонок. Голос Р. Д. [Орловой]. Я обрадовалась всеми силами, какие только еще остались во мне.

Только что положила трубку — опять звонок:

— Попросите, пожалуйста, Солженицына.

— Его нет здесь…

— Это дача Чуковского?

— Да.

— А нам сказали, что он живет здесь… Это говорят из посольства.

— Это ошибка.

— А где же он?

— Я могу дать вам рязанский адрес. — Продиктовала.

Звонок. Звонит А. И. Я его наскоро поздравила, сказала, что рада его голосу, потому что хотела послать телеграмму.

— Не надо телеграмм, — сказал он властно. — Не надо. Я не хочу перегружать папки. Столько звонков сегодня было, я еле успевал бегать туда и обратно. Узнал я от NN. Она позвонила первая. Вот что я решил: буду работать не отрываясь.

Великий человек.

[Половина страницы отрезана. — Е. Ч .]

10 октября, суббота, 70. Звонил А. И. Впервые измученный, а не столь бодрый, победительный голос. Между прочим спросил — читала ли я заметку о нем и о премии в “Известиях”.

К вечеру мне ее добыли, я ее прочла44.

Ложь с начала и до конца.

Будто народ одобрил исключение. Да народ и не знает ничего, а если и знает, то из этого же страшного источника. Будто писатели одобрили. Какие это? Грибачев? И о протестах — ни слова.

Сразу заныло сердце — отвечать. Но мне нельзя, неприлично, потому что он похвалил меня.

А больше никто — я чувствую — не ответит.

17 октября 70, суббота. Рядом с трагедией “А. И. С.”, которого ожидает вечная разлука с друзьями, любимой женщиной, любимым ребенком — Родиной, идет мещанская драма, развивающаяся в традициях великой русской литературы, “не любовь, — как писал когда-то Толстой, — а ревность, самое далекое от любви чувство”.

Тусенька говорила: “Терпеть не могу эти бабьи упреки — я отдала тебе свою молодость, а ты! — ну и держала бы при себе свою молодость до 50 лет”.

Он, говорят, холоден до бешенства. Кончает роман под улюлюканье мерзавцев. (См. “Комсомольскую правду”45.) Готовится к изгнанию. А она грозит самым страшным и, если ее “вылечат”, может и “дать материал”46.

“Делать зло легко, — говорила АА, — делать добро труднее”.

Эта истерическая, лживая, дешевая, неумная дама решилась насильничать, т. е. делать зло.

Разумеется, она несчастна и ее тоже жаль. Но его мне жаль гораздо больше.

26 октября 70, понедельник. Здесь А. И. Приободрился: кончил роман (сквозь все — кончил! человек-чудо!.. Осталась правка), и Н. А. согласилась, придя в ум, дать развод.

Решений еще не принял.

2 ноября 70, понедельник. Сегодня А. И.

Кончил и поправки.

Впервые видела его пьющим. (Принес бутылку виски.) Сначала с Можаевым. Потом с Л. и еще одной дамой.

Сверкает. Рассказал анекдоты о себе. Слухи: будто шведский король заявил — если Солженицына не выпустят, я сам поеду в Москву вручать ему премию. Это раз. А два — будто его согласились выпустить при условии, что он отдаст премию вьетнамским детям.

Из беглых моих вопросов и его беглых ответов я поняла, что он и сам не знает, чего хочет. Или точнее — уже знает, но еще не говорит: ехать он не хочет.

10 ноября 70, вторник. Был А. И. О его делах я ничего не спросила; он вошел, чтобы говорить о моем I томе. К моему великому удивлению, ему нравится. Сказал, что многое выписывает в особую тетрадь (из мнений АА о литературе), что поражен совпадениями.

— А я думала, вы рассердитесь на Есенина.

— Что вы! Это было детское увлечение.

А дальше так: он говорит, что необходимо сделать другой вариант (не для специалистов) и там добавить прослоек от себя и кое-что убрать и добавить стихи… Не знаю, прав ли. Нет, объективно он прав — но — но — глаза! Ведь у меня еще на годы работы, чтобы просто кончить! Хотя бы и “для специалистов”. А хватит ли зрения хотя бы на год? Я же сейчас ахматовским дневником почти не занимаюсь — бессильно и далеко не каждый день кропаю воспоминания…47

Радость — Ростропович. Не то чтобы было очень хорошо написано — но свежее и большое имя, и я так рада, хоть и позднему, нарушению молчания48.

20 ноября 70, пятница. А. И. прочитал и II том, и он понравился ему еще больше, чем первый, он говорил очень высокие слова: не оторваться, делаю выписки, жалел, когда кончилось, впервые понял, каким был Пастернак, какая умница Габбе — как она верно говорит о критике, замечательно сходство с царевной Софьей. АА видна, вы, эпоха, время. Видно, какой был горький год 56-й и как она все понимала.

Опять повторил, что с ее суждениями совпадает всегда — литературными и иными.

Ее сильно упрекнул, однако, поступком 54 года и моих оправданий не принял. “Как же она не чувствовала страну тогда? В то время уже состоялись... (Перечислил.)

Она говорит: Мишенька не выдержал второго тура.

Она сама не выдержала”49.

Он не прав. Звук времени тогда совсем не был ясен. Кроме того, в ее ответе было много яду — недаром он не появился в печати. Смехотворность была слишком ясной.

Но он моих возражений не принял.

Он поразительно умен. У меня о Тусе говорится мельком, не очень выразительно: ее мысли о критике, о сущности мещанства — но он усмотрел, запомнил, полюбил… “Когда Габбе — всегда интересно”.

О, как она была бы нужна ему, именно ему — Туся. Ее ум, ее образованность, ее доброта, ее свет.

26 ноября 70. Сегодня был А. И.

Сидел у меня целых 40 минут. Излучал свет, радость — и горе.

Свет — каждое его движение, слово, его обращенность ко мне. Мы как-то становимся ближе, чем были.

Нет, не потому. Он сам по себе “светозарный”, как сказала о нем АА.

14 декабря 70, понедельник. Москва. Шум в эфире по поводу А. И. продолжается, но долетает смутно, потому что глушат. Когда, где, как будут вручать диплом, премию, медаль — неизвестно. Я по-прежнему огорчена, что он не уехал в Стокгольм, что наш праздник не состоялся. Передавали, будто он примкнул к Сахаровскому комитету защиты прав человека. Не знаю, так ли это, и не знаю, надо ли это. А вот в Стокгольм ехать надо было .

Наталья Алексеевна неизвестно где, и неизвестно, сколько будет длиться из-за этого развод и оформление нового брака.

Говорят, он увлеченно пишет нобелевскую лекцию.

Дай ему Бог — всего.

Да, еще об А. И.

Он вошел ко мне (3-го? 2-го?) еще вихрее обычного и вдохновенно предложил учиться работать с помощью его диктофона. Объяснял кнопки и пр. Я не понимала ровно ничего и не научусь никогда, но тронута была бесконечно.

29 декабря 1970, вторник, Москва. Собралась ложиться. Слышу, возвращается Люша. Я в переднюю. А она не одна — на минуту с ней зачем-то М. Р. [Мстислав Ростропович].

Только что со своего концерта. (И завтра днем опять — слава Богу.) Разит вином (мы почему-то обнимались). Я его зазвала и спросила немного. Он оскорблен в высшей степени обыском на границе (обратно). Говорит, что это оскорбление нестерпимое. Читали письма жены его к нему. Он спросил:

— Вы имеете на это право?

— Да, имею.

— Тогда я пока уйду в машину, а вы делайте что хотите.

— Нет, я обязан производить осмотр в вашем присутствии.

Отобрали 5 томов А. И.

Гадостей ему пока не делают никаких (он говорит, “это будет потом”). А у жены его сняли 2 телевизионные передачи.

Опасается, как бы Д. Д. [Шостакович] (которого он боготворит) не подписал бы какую-то бумагу, готовящуюся против него среди музыкантов.

Очень возбужден.

17 января 71, Москва. А. И. кончил переделку “Августа 14-го”.

10 марта 71, среда, Переделкино. Дважды класссик. Уже готовится сесть за Узел 2-й. О Наталье Алексеевне ни он ни слова, ни я. О мальчике50: фотографирует его: “сильная спина, ноги. И голову держит”. Да это богатырь! Ведь ему 2 месяца всего, да еще недоношенный.

Так странно слышать от него о ребенке.

И еще страннее: его нежная забота обо мне. Да, нежная. Да, забота. Ищет мне сторожиху и нашел было и привел — сорвалось. И учит меня диктофону — вчера 40 минут истратил! Беда не только в моей бестолковости, а и в том, что диктофон ни в чем меня не выручит, потому что ведь переписывать я не умею... Но он хочет мне помочь, и это такая честь, что я стараюсь. Может быть, и пригодится.

24/III 71, Переделкино. Раза два был классик. Тратил на меня время, иногда даже по 30 минут, обучая на диктофоне. Я кое-как научилась, и мне даже приятно наговаривать туда, а потом слушать стихи, но для дела он мне негоден.

17 апреля 71, суббота, Москва. Только что из Переделкина. В изнеможении лежу. Слава богу, хоть дома.

Чуть приехала — оказывается, здесь классик. Зашел.

“В прошлый раз не мог с вами повидаться. Плохо мне. Я привык быть бодрым, а теперь… Семейные дела мои невыносимы”.

Я ему процитировала Герцена:

“О, семья, семья! Вот тут-то и сидят скрытые Николаи Павловичи.

С общим я справлюсь, там я боец, а тут ни любовью, ни силой не возьмешь”.

Он подивился мудрости.

Вид плохой и грустный.

Я спросила о работе.

“Теперь займусь только личными линиями. Буду их вести, а потом двину историческое”.

28 августа 1971, суббота. А. И. болен. Ноги в волдырях, он лежит и, по словам Копелева, сильно сердится на болезнь, которая мешает ему работать. Перегрев ног приравнен к ожогу II степени51.

16/IX 71, Пиво-Воды, четверг. Умер Хрущев. Хотела бы я поклониться его могиле. Он — Венгрия, он — Бродский, он — искусство, он — Куба, но думается, это не он, а они ; он же — освобождение миллионов.

Он — Солженицын.

А. И. встал на ноги, начал работать, но слег опять и очень сердится.

25 октября 71 г., понедельник, Москва. Так вот я, приехав в Москву, не застала только что ушедшего А. И., но зато его письмо, такое благодарное и благородное (“будем считать ее общей”), что от кома благодарности в горле застрял ком, и я третий день не в силах его перечесть52.

20 декабря 71, Москва, понедельник. А. И. теперь требует разрешения устроить парад не в посольстве (раз там “помещения нет”), а на частной квартире — у Али [Н. Д. Светловой]. Читала его письмо об этом. Я думаю, что затея эта безнадежна и опасна; 1) не позволят, 2) в посольстве и он, и гости все же будут как-то ограждены, а — у Али... Все поедем в милицию. Я, разумеется, готова; но зачем? Для скандала? Уж скандальнее Горлова53 не будет.

31/XII 71, пятница. Главное событие последних дней: смерть и похороны Твардовского и появление на похоронах Ал. Ис. (“А к нам не пришел”, зудит у меня мелкая, дрянная мыслишка. Все спрашивал у Люши по телефону: “ехать — не ехать?” — а она обижалась на вопрос и отвечала: “как хотите”... Тут же Мария Илларионовна [Твардовская] все равно была с ним, опиралась на него, не расставалась с ним весь день, и они отняли покойного у черной сотни... Но она была в полном разуме, я же в те дни — нет...)

Он прошел в ЦДЛ, как проходит свет, — неизвестно как, сквозь стены. Нет, существует подробный рассказ, как его не пускали и как он все-таки прошел — гордо, спокойно, окруженный друзьями, великолепно одетый. Сел в первый ряд. Его без конца фотографировали, больше чем АТ[Александра Трифоновича]; узнав, что он — в зале, не явился кто-то из членов правительства; шпиков был полон зал; по аппарату один передал: “Докладывает Петров. Он пришел. Наших в зале 100”. Вдова просила, чтобы не выступал Сурков — он выступил первым; просила, чтоб Дементьев, — он представил речь на бумажке, — не позволили. Лакшину тоже... Но все-таки Ал. Ис. вырвал похороны у них из рук. Когда остались только родные для прощания — вдова взяла под руку Ал. Ис. и подвела ко гробу; он перекрестил А. Т. Поехал на кладбище. Когда он садился в машину — вокруг стояла толпа. На кладбище у могилы впереди были уже только друзья, а те-— поодаль; Ал. Ис. бросил первый ком.

Потом он повел Марию Илларионовну — и поклонился могиле Хрущева. И все это запечатлено на сотнях фотографий.

А через 2 дня он написал чудесную страницу о похоронах, о том, как убили Твардовского...54 За границей кто-то назвал ее Элегией. Скорей бы передали, но и тут она уже пошла великолепно.

“Красавец-человек” — все умеет.

На похоронах был инцидент: когда митинг в ЦДЛ объявили закрытым, сзади из зала раздался голос. Встала девушка: “Неужели никто не скажет правды?” И все уходящие остановились, стало тихо, и она тихо и торопливо произнесла: “Говорят, что замечательный поэт, а ведь последняя поэма не напечатана; а „Новый мир” разогнали, и рот ему заткнули насильно и раньше, чем он закрыл его сам”. Никто не поддержал. Но и тычков не было. Только какие-то укоризны: “зачем вы нарушаете”.

Сегодня забегал и скороговоркой сообщил, что принимает меры для добычи увеличительного стекла. Мне это было скорее неприятно: жалость, чувство долга.

А как великолепно он написал о Твардовском. Новая у него струна — не грозная, а лирическая.

(Речь, жалко, испортил... И предыдущее о вручении у него дома было мелковато и вяловато.)

А это опять взлет.

Вчера исполнился год его сыну.

18 января 1972, Москва, понедельник. Против Ал. Ис. дурацкая статья в “Лит. газете” — насчет тетки, которая живет в нищете. И что его отец был помещик. Составлено так глупо, что даже крупицам правды, там заключенным, никто не поверит. Он, к счастью, смотрит не трагически; уязвлен только ложью об отце, который умер от случайной раны на охоте, а не от боязни красных, как там изображено55.

На вручение знаков нобелевского лауреата в Москве он все еще надеется.

10 марта 72 г., пятница, Переделкино. Говорят, в “Лит. газете” лежит народный гнев против классика, давно заготовленный. Эти грязные статьи в газетах — не подготовка ли это к нашей вечной разлуке?

Видела его раза 2 мельком. Одержим, тороплив, прекрасен.

Он весь, как Божия гроза…56

Ко мне добр, хлопочет о приборе.

20/I суббота, Москва, 73. В прошлый мой приезд в Москву был на лету классик. Минут 6. Какая для меня радость — видеть его. Для меня он всегда — свет. Горячие руки, синие глаза, спешка, действие . Он и за 6 минут умеет обогревать и заряжать меня, хоть я и понимаю, что мною он не занят... Правда, пробует добыть новый прибор . Это ложный путь; нужна, вероятно, лупа. Он тоже несколько удивлен медленностью, хотя из доброты ко мне, постоянной, милой — не торопит. И с такою щедростью сказал:

— Когда вы кончите, я сразу хоть 2 дня буду читать!

Как рублем подарил. Ведь для него 2 дня — что для другого подарить 2 года.

21 февраля 73, среда, Переделкино. Нат. Ал. Решетовская написала воспоминания, в которых пишет, будто мою “Софью” в “Новый мир” принимала Р. Д. [Орлова] (!) тогда же, когда и “Ивана Денисовича”; что Твардовский выбрал “Ивана Денисовича” — но это, дескать, меня с Ал. Ис. не поссорило.

Я сказала — и мое mot57 имело успех — “пережить свою жизнь каждый из нас еще как-нибудь может, но пережить воспоминания о ней — нет”...

10 июня, четверг, Москва, “Светловы” 58. Я здесь уже 10 дней. Классика не видела ни разу, его новых родных — много раз. Алю не видала, но мать, отчима, Диму59 и Ермолая.

Живу как в осажденной крепости. Уговор с самого начала: никого

в квартиру не впускать, кроме своих друзей, окликая. Хозяева приходят

с ключами.

Три раза ломились в квартиру несомненные посланцы т. Андропова60. Все 3 — когда я одна. Днем.

1) 2 или 3 июня.

— Откройте!

— Простите, я здесь чужая, не могу открыть.

— Вы здесь стирку устраиваете, а нас заливает.

— Я сижу и пишу.

Два голоса, мужской и женский. Я дверь не открыла. Они ушли, ругаясь. Я вызвала Люшу. Она все осмотрела: нигде ни капли воды.

2) 5-го или 6-го, вежливый женский голос.

— Откройте, я из ЖАКТа, должна вручить квитанцию.

— Опустите, пожалуйста, в ящик.

— Нет, я должна лично.

Я не открыла. Ушли без ругани.

3) 8-го числа, позавчера. Звонок.

— Кто там?

— Откройте (очень грубый мужской голос). Я из агитпункта. Агитатор. (Сразу слышу: врет. Агитаторы всегда любезны до приторности.) Что же вы и агитаторам дверь не открываете?

Я бубню свое: хозяев, мол, нет и пр.

— А вы у кого тут живете?

— У Нат. Дм. Светловой.

— Ах у Светловой? А почему же она не соизволит пожаловать в агитпункт отметиться?

Я, самым вежливым голосом:

— Вот на днях будут ее родные, я им напомню.

Ответ:

— Таких, как ваша Светлова, душить надо.

Кричу:

— Это и есть ваша агитация?

Ушел.

Цель ясна: хотят войти в квартиру без ордера на обыск и все оглядеть. С ордером-то неловко: завтра весь мир будет знать.

На следующий день (вчера?) приехала Екатерина Фердинандовна. Я ей с упреком: почему они вовремя не исполняют формальности в агитпункте? Чтоб не давать поводов? Выясняется: а) еще 7-го взяты на всех открепительные талоны, б) агитатор у них женщина, а не мужчина.

После этого мы условились с Люшей и Финой: они звонят 5 раз, а на остальные звонки я не подхожу к дверям.

Я получила полуанонимные стишата за подписью Иван Русанов (член лит. объединения “Святая Русь”), обратный адрес — Красноармейская, 21 (т. е. писательский дом, где живут Копелевы) и три буквы ВТП. Такие же получил классик — сюда. Такие же — Лев Зиновьевич, но там обратный адрес: Литинститут... Стишки о крысе, которая пела о всякой тухлятине, а потом вышла на солнышко весною, “и так ей стало изумительно”, что она умерла. Хотелось бы знать, существует ли в действительности, оформилась ли уже эта фашистская организация или все — сплошной блеф?

Русанов — тут и Русь, тут и Сусанин, тут и Русанов из “Ракового корпуса”.

17 июня 73, Москва, воскресенье. Сутки тут был классик. Показал письмо — анонимное — печатными буквами, фломастер: предлагают 12-го

(т. е. уже 5 дней назад) в таком-то часу прийти на телеграф и принести

100 тысяч долларов, иначе... иначе “нам даже страшно подумать, что будет с Вами и, — подчеркнуто красным, — с Вашей семьей”. Штемпель — и

поверх штемпеля очень грубо заклеено. Он пока ничего не предпринял,

а по-моему надо — по радио всего мира. Конечно, вернее всего — это шутники, наслушавшиеся по иностранному радио, как там похищают миллионеров и дипломатов, но... чем черт не шутит. Тревожно.

Классик уделил мне целых минут 40, обрадовался линзе, которую сам же и подарил — но видит впервые, — обещал потребовать запасные лампочки. Был проницателен и очаровал меня заново: он умеет те минуты, которые отдает, отдавать в самом деле, целиком, сосредоточенно. Командовал вовсю: требовал, чтобы я взяла вторые ключи (для Люши или Фины), обучал замку2, просил жить подольше и пр.

К семейной жизни он, видимо, привыкнуть не может, хоть очень интересно говорил о сыновьях: “Ермолай — хозяин жизни, захватчик, а Игнат — он богатырь, красавец, ему 10 месяцев — и его не поднимешь,-— но скорбное выражение рта, как будто предчувствие горькой судьбы”. Кажется (слыхала от других), намечается третий младенец. Но при том жалобы: “Я сейчас жил в Борзовке, и мне так отлично работалось, а приехал на дачу — 6 дней пустых, ничего не могу — самолеты низко летают, мы просчитались”. И все расспрашивает меня, как в этой квартире, в какой лучше комнате работать... Квартира расположена гениально, но он еще не понимает, что работать вообще можно только в пустой квартире.

1 июля 73, Москва, “тупик”. Вчера был А. И. Молодой, загорелый, торопящийся, собранный; по квартире не ходит, а движется как-то прыжками. Со мной минут 10 поговорил о Люше, потом пошел к ней. Я его спросила: как он решил поступить с анонимными письмами? Решил так: написать в местное (кажется, 108-е) отделение милиции, т. е. Угрозыск,

а копия — Андропову. Что вот, мол, он получил такие-то анонимки; что ему известно-— вся его почта читается, и он возлагает ответственность

на них.

Думаю, это верно.

20 августа, 73, дача, понед. Приехала — а тут Ал. Ис. Я всегда становлюсь счастливой, повидав его — хотя он приехал и на этот раз совсем не для меня. Но — видела, слышала — этот колоссальный заряд ума и воли.

Вести всё плохие.

Ему отказали в прописке, заявив, что он должен подать заявление не в милицию, а в какой-то совет при Моссовете.

Третье письмо с угрозой убийства.

24 августа 73, пятница, Переделкино. Оказывается: когда А. И. и Люша шли вместе на станцию (по ул. Серафимовича, на Мичуринец), им повстречались на дороге Атаров и Катаев. Те стояли. А. И. спросил у Люши:

— Кто это?

Люша ответила. Тогда он:

— Я пройду с опущенными глазами.

Л.:

— Почему? Разве вы перед ними виноваты?

Они пошли. Катаев сказал:

— Здравствуйте, Люша!

Атаров:

— Здравствуйте, Люшенька.

И ни один:

— Здравствуйте, Ал. Ис.

Попомню я это Атарову. Лет 7 назад он как-то сказал мне: “Иду я по Тверской и вдруг вижу: впереди меня идет Солженицын. Он сам. Просто идет передо мной по улице. Идет великий человек, и я его вижу”.

Затем он познакомился с Ал. Ис. у нас на 90-летии.

И вот теперь он видит знакомого великого человека и не кланяется.

А с великим человеком худо. Л. очень встревожена самим его визитом-— безо всякого дела он не ездит, а тут вдруг приехал.

Ночью “Голос Америки” передал, что Солженицын обратился с гневным письмом в министерство по поводу отказа в прописке. И что друзья говорят: “Он на улице”.

Я решила пригласить его к нам. Место, слава богу, есть: чужих нет.

Устроимся. Я готова переехать в Пиво-Воды. Он ведь города не переносит-— конечно, он будет в городе, п. ч. Аля на днях родит — но пусть ему будет куда сбега2ть.

Повредит Музею? Может быть. Но, по крайней мере, это будет славная кончина.

31 августа, пятница, Москва, 6 ч. вечера. Письмо в газете против Солженицына. Подписи: Софронов, Кешоков, Михалков и проч.; Симонов — не знаю, как его назвать; Катаев — профессиональный злодей, и среди всех новинки: Залыгин и Быков, которых в своем интервью назвал среди серьезных прозаиков А. И.61.

15 сент., суббота, дача. Но потрясло меня совпадение моих мыслей с классиком. (Уже не впервые.) Вчера я ужаснулась Брандту, а сегодня прочла его письмо о Мире и насилии, в котором он высказывает ту же мысль. Это, кажется, уже не первый раз.

21 сентября 73, пятница, дача. Не помню, записала ли я, что приезжал классик — улаживать свой “конфликт” с Л. — и заодно сообщил мне, что “Гнев”62 теперь после переделок ему нравится...

А я почти ничего после разговора с ним и не меняла вовсе.

Замечательное по силе и краткости выражения письмо Ал. Ис. — Сахарову63. Одно неудачное слово: “заверяю”. (Мы все время заверяли т. Сталина и пр.)

1 ноября 73, воскресенье. Переделкино. Он прожил у нас 21/ sub 2 /sub дня. Уверена, что ему было очень хорошо. Все границы четко оговорены были заранее, и я их не нарушаю. Вообще для меня чуть напряженней: телефон ему слышен (надо удлинить шнур и уносить в ванную); затем боюсь, если кто ко мне придет — будут слышны голоса. Без четверти 2 и без четверти 6 он ест в кухне и слушает, закрыв дверь, радио — я туда в это время не хожу. Привез все свое, сам варит, предлагать ему не следует. Один раз слушали радио вместе: он позвал меня, передавали “Мир и насилие”. Поставил на холодильник мой транзистор и свой. Стоял, держа в руках рукопись и проверяя, что2 пропустили. Пропустили немногое, и он остался доволен. Интересно было смотреть на него в ту минуту, когда дикторша извинялась перед ним за сокращения. Прямо ему в лицо.

Ведет он себя по утрам, пока я не встану, беззвучно. Сразу ввязался в хозяйство: сам очистил дорогу от снега, починил дверь в котельную, объяснив мне, что дверь непременно должна быть заперта и пр.

Вошел ко мне в комнату с крошечным листком в руках:

1) Слышите ли вы, когда я встаю?

2) Где у вас стамеска? и т. д.

Очень деловит.

Я так радовалась новому смыслу, который приобрела его присутствием “Митина” комната.

Но кончилось все худо.

Умер его тесть — Давид Константинович — и ему ехать домой. Кроме того, он натер себе ногу (как я потом узнала, мочалкой! у него загадочная кожа и часты2 язвы). Последний день ходил по дому босой. Вот тебе и богатырь! Больно мне было видеть, как он, натянув на язву башмак, с тяжелым чемоданом, пошел пешком на вокзал.

Похороны сегодня.

Интересное сказал:

— Если бы ко мне ворвались арабы, я с ними не беседовал бы, как

А. Д., а стукнул бы табуреткой сначала одного, потом другого64.

Посетовал о замене на могиле К. И. “Кресты были хороши”. — “Да”,-— сказала я.

Объяснил, почему принял мое приглашение, а не Ростроповича — пожить у него зиму:

“Вы уже перешли черту, а он еще нет”.

Я возгордилась.

20 ноября 73, Москва. Ал. Ис. у нас — это радость. Мы не общаемся, но мне радостно знать, что переделкинская тишина используется по назначению. Кроме того, нельзя не любоваться его умением все и всех подчинить своей работе; подчинил и нас с Кларой65. Умеет работать; умеет, не тратя времени, слушать радио (готовит себе еду в кухне и слушает); умеет много часов быть на воздухе. А я-то...

5 декабря 73, среда, Переделкино. Единственная радость — наш добрый домовой. Он сегодня с утра звонил отсюда Люше, что приготовил какую-то лопаточку, чтоб сбивать лед на ограде могилы, и что мы поедем вместе

(угадал, почуял, что мне с ним там быть радость). И мы опять были там

вместе-— с горы, двух берез — потом он лопатой, я веником; а потом мы вместе вниз, между высоких снежных шапок на крестах и оградах — к машине.

Затем он мне назначил свидание через 11/ sub 2 /sub часа, а я пошла немного пройтись и встретилась с Кавериными и Ермолинским.

Затем — свидание.

Прочел — чужое — замечательное письмо к Жоресу, о поведении Роя и его в деле Сахарова. Точно, доброжелательно, сурово, лаконично. К сожалению, в Самиздат не дает.

Рассказал о своем давешнем разговоре с Сахаровым, когда тот к нему пришел посоветоваться по какому-то своему делу, конечно, вместе с Люсей66; дело было минутное; и 21/ sub 2 /sub ч. он и Аля говорили с ним о его отъезде. Классик говорит (мне): “Я хотел поговорить 1) практически, 2) принципиально. Аля иногда отвлекала Люсю “на себя” — но все равно удалось выговорить все только практическое. Я ему доказывал, что если даже исполнятся 1/ sub 2 /sub % возможности и его выпустят, то там через 3 дня он станет никем; что его не впустят; что надо устраиваться здесь — с квартирой, дачей, лечением и нормальной жизнью. Люся все время кричала, что здесь ее арестуют, а детей сживут со света, из сына сделают тунеядца. Да не арестуют ее, зачем им сотворять из нее мученицу! А сын мог бы стать и монтером... До принципиального же разговора — то есть разговора о России — дело за 11/ sub 2 /sub ч. так и не дошло... Она собирается ложиться в клинику. Верно, она больна, но надо бы переждать неделю, чтоб не сразу из-под допроса, как бы спасаясь, в клинику. И его заставляет тоже ложиться — у него гипертония — это уж она явно устраивает для того, чтобы без нее ему ничего в голову никто не втолкнул... А он в ответ мне все твердит: „Я только детей Люсиных отвезу, и мы вернемся”. Да кто его пустит туда — и оттуда?

А просто его сейчас всюду оклевещут: мол, для того только и боролся за право эмиграции, чтобы уехать самому”.

Я, между прочим, вчера или сегодня, не помню, получила письмо — без обратного адреса, но с подписью и по почте! — чтобы я просила

А. Д. С. не уезжать. Почерк не больно грамотный, голос искренний.

Я передам.

Домовой 4 часа в день ходит по участку с дощечкой в руке и дышит, работая. Вот это — воля.

А у меня ее не хватает, чтобы переделать режим сна, жизни.

26 декабря, среда, 73, Москва. Классик у нас. Работает! Лыжи!

30 декабря 73, воскр., среда. Гнусный год кончился великим событием: во Франции вышел “Архипелаг ГУЛАГ” Солженицына. Первые 2 тома. Что бы ни было дальше — великое событие совершилось.

А со мной — мелкое. Меня вызвал Стрехнин67. Два письма: одно в город, другое на дачу. Сведения о том, что детская секция уже меня исключила, я получила тоже. Думала, Стрехнин — это уже и будет секретариат, и весь день в Переделкине писала свое выступление. А. И., трогательно нарушая свой режим, мне помогал, т. е. очень мешал, потому что торопил и подбадривал.

Что теперь они сделают с А. И.? Лишат гражданства, вышлют?

А. И. страшно возбужден и счастлив. Ловит все передачи. “Как они хорошо выбрали — главное: у немцев было 80 тысяч преступников и их судили, а русским не дали судить ни одного, хотя их было 1/ sub 4 /sub нации”.

“Я не мечтал, что „Архипелаг” выйдет при мне. Провал в Ленинграде — это был перст Божий. После этого я и решил его там разрешить печатать”.

Бросился домой в Москву — “сопереживать” с Алей.

“А если гибель предстоит?”

Почетная гибель. “Я знаю, что столб, у которого / я стану, будет гранью / двух разных эпох истории / и радуюсь избранью”68.

31 января 74 г., четверг, Переделкино. А. И. мне не понравился. Т. е. его письмо. Во-первых, нельзя было писать о доме, о Музее К. И. — не поговорив со мной, а во-вторых, не за его жизнь здесь исключили меня из Союза, а за “Гнев народа” и все предыдущее69.

В наших газетах чудовищная, невиданная, небывалая травля Солженицына за “Архипелаг”. “Литературный власовец”. Травят его почти все: т. е. и Товстоногов, например. Надо вести список “всех, кто поднял руку”70, но он так длинен, что заставляет серьезно задуматься: существует ли еще или уже вымерла окончательно русская интеллигенция?

Я как-то сказала А. И. — и он очень это услышал, — что в 20-е и 30-е годы был “подкуп трудом”. Теперь, говорит он (и я это говорю уже года 2), теперь уже все всё понимают, и никому никакого оправдания нет.

Я не описала того вторника, когда была на квартире у А. И. — когда Аля мне позвонила, а он был на даче, а я вызвала Володю Корнилова, и мы вместе поехали в мой июньский тупик.

Позвонила мне Аля. (Чего не бывает обычно.) Что не может дозвониться Кларе Израилевне. “А что у вас?” — спросила я. “А у нас какие-то бандюги звонят без перерыва по телефону с угрозами, а внизу милиция...”

Я сказала, что сама попробую дозвониться на дачу. Дозвонилась — повезло — мгновенно: подошел сам. Я ему сказала: позвоните домой. А сама

вызвала Володю Корнилова, и он через 7 минут был у меня с такси. Фина вела водителя (непонятные развороты); потом я ее прогнала.

Мы вошли свободно — ни милиции, ни бандитов.

Внутри: Екатерина Фердинандовна в комнате младенца, Ермолай в Димкиных сапогах, из которых он не хочет вылезать, и потому все время падает; Игнат, хватающий со стола и запихивающий в рот исключительно негодные предметы вроде скрепок; Аля у телефона; Борька Пастернак71 и Димка в экстазе ставят какие-то палки... Но главное — телефон и гениальность А. И.: он сказал Але, что не приедет, а чтобы она продолжала держать к телефону подключенным магнитофон и записывать все угрозы и свои ответы.

Она мне прокрутила пленку назад; ее ответы очень находчивы; подлецы звонят под разными масками, напр.:

— Говорит друг А. И., заключенный. Мы, заключенные, им возмущены.

Был даже друг Л. К. Ч., к моему ужасу.

Потом пришли Женя и Алена Пастернак72.

К телефону решили больше не подходить. Дамы уложили мальчишек спать и позвали нас чай пить.

Оказалось, до нашего с Володей приезда внизу на подоконнике сидели 5 милиционеров. Аля высунулась; они у нее же спросили:

— Не знаете ли, зачем нас сюда прислали на опорный пункт? Кого

охранять?

Таким образом, они собирались устроить под окнами настоящий “Гнев народа”, а милиция охраняла бы Солженицына... Все в порядке.

Но почему-то отменили. Может быть, поняли, что его нет.

Тут-то Аля и дала мне его письмо в мою защиту... И я огорчилась. Но оно уже ушло.

Теперь все ждут: лишат ли его гражданства и вышлют ли? Гнусные статьи в “Правде”, в “Известиях”...73

Он уже дважды отвечал.

Из одного разговора с ним — мельком — я поняла, что он к этому готов .

“Сам о выезде не попрошу, но если меня лишат гражданства — физически сопротивляться не буду”.

“Все так”.

Горько.

2 февраля 74, среда, Москва. В газетах продолжается гомерическая травля Ал. Ис.

В газетах против А. И. — Бондарев74, некогда ходивший в либералах; а также его одноделец, который сообщает, что А. И. на следствии вел себя очень плохо.

Подлецы. И нет на прорву угомону.

7 февраля 74, четверг, дача. За стеной А. И., и от этого легко на душе.

Вчера, когда я приехала, он был счастлив, утомлен и перевозбужден.

А. И. сказал мне собственный ответ (на новую клевету: своего однодельца, который утверждает, поссорившись с А. И. в 64 г., и откопанный теперь нашими скотами, будто А. И. дурно вел себя на следствии). Затем драгоценности: заявления трех молодых героев в пользу Солженицына.

К сожалению, западное радио передало только кусочки, а ведь тут — со стороны незащищенных, неизвестных людей — каждое слово драгоценность.

4 февр., в понедельник, у меня был корреспондент “Фигаро” Леконт. Вот до чего мы дожили! Я его не пускала неделю, потом справилась у добрых людей, знатоков, — можно. Похож — жестикуляцией — на доброго одесского еврея. Пришел с магнитофоном и в сопровождении переводчицы-стукачки. (Почти так и представил.) Красивая стерва, явно из КГБ, переводит бесстрастно. Я прочла в магнитофон приготовленные куски:

I. Архипелаг.

II. О Солженицыне на даче (несколько глав).

III. О своем исключении и “Советской России” (чуть-чуть).

IV. Свое выступление на Секретариате.

В промежутках он выключал или делал вид, что выключает магнитофон.

Обижался, что его не принимает А. И. и не дает интервью. “Все Америке, а не Англии, а Франция ничего не знает”.

Я не объясняла, но понимаю, что Франция неинтересна потому, что Би-би-си, “Голос” и “Немецкую волну” у нас слушают, а Францию — нет.

Думаю, что об “Архипелаге” в “Фигаро” бесполезно, перевод все испортит; у меня же всё на “предатель” — “предал гласности” — “предают забвению”75.

8 февраля, пятница, Переделкино. Хотела сегодня сесть за следующую главу книги, очень хорошо подготовленную мною и Финой в городе — ан нет.

С утра Ал. Ис-чу позвонила Аля, что ей пытался вручить повестку на имя Ал. Ис. некий тип — вызов к следователю Балашову в Прокуратуру СССР. Придравшись к отсутствию какого-то номера, она повестки не приняла.

Не успел он сообщить мне эту новость — стук в дверь. На крыльце — четверо мужчин, через окошко не пойму кто. Открываю. Опять пришли измерять дом, потому что папка потерялась. На этот раз катушки и все как следует, и промеряют и диктуют, но все на бегу, спешно. Я совсем запыхалась: лестница, верх. Очень все спешно и небрежно. Командует один — без лица, пустые глаза; двое молчат; один какой-то очень приветливый, говорит о К. И., “Музей”, “реставрация” и пр. Я с ними во двор — так же спешно гараж, сторожку. Говорят — будут в этом году. (Что? Ремонтировать? Или выселять меня?) Внизу тоже все обошли; когда мы вошли в комнату А. И., где он сидел за столом, я громко сказала:

— Простите, Ал. Ис., что мы вам мешаем работать.

Во дворе я с ними нарочно дошла до забора, чтобы показать сломанный забор.

У ворот стояли еще двое.

Я спросила Ал. Ис., что он будет делать с прокуратурой, т. е. пойдет ли?

— Нет. Пусть они наденут на меня наручники и поведут. Сам не пойду. Они поставили меня вне закона — и я их закону подчиняться не

буду... Пусть меня поведут с милицией — пусть мир узнает, что я арестован.

10 февраля 74, воскр., Москва. Уезжала я с дачи в последний раз со странным чувством. Два раза было, что когда я ехала в субботу или в среду на могилу, то и А. И. со мной. В последнее время — нет. С мгновения известия о повестке из прокуратуры я так за него боюсь. Если он не едет со мной на могилу, то я обычно в такие дни не захожу к нему прощаться, чтоб не мешать. А тут, уезжая, я уж села в машину — и думаю: нет, надо проститься. Увидимся ли? Я вышла, вернулась. Он стоял в передней. “Вы забыли что?” — “Нет, я — сказать до свидания”.

Мы обнялись, как всегда — если встречаемся или прощаемся. Я вышла, уселась. И он, к машине, уже в своем кожухе. Помахали.

Потом могила. Дивный косогор.

Пока этот человек рядом — счастье.

12 февраля 74, вторник, город. Вот и нет его рядом.

Увели.

Сегодня в 4 ч. я в тревоге звонила туда, узнать о больном Игнаше и о нем. Игнаше лучше, а он передал через Е. Ф. мне, что вечером придет.

Значит, в городе. И придет.

Сегодня у меня впервые пошла книга.

В 6 ч. позвонил Юл. М. Д<аниэль>:

— Знаете ли вы, что с А. И.?

— Да, все хорошо.

— Нет, его увели с милицией в прокуратуру.

Я позвонила Льву76. Он уже знал. “Аля вам звонила, у вас, видно, телефон был выключен”. Я позвонила Сахарову — он на работе. Я попросила его тещу ему передать, что случилось.

И пошла туда, провожаемая.

Туда, где его уже нет.

В квартире бледная Аля, бодрая Екатерина Фердинандовна, дети, Шафаревич и какие-то бегающие молодые особы — как потом оказалось, Ир. Гинзбург и Н. Горбаневская. Я села одна в комнате и сидела одна, чтоб не мешать, если не помогаю. Довольно долго. Телефоны звонили — Париж, Тобольск. Корры уже были в большом количестве.

Пришли между 5 и 6-ю. Аля не открывала. А. И. сидел с Шафаревичем у себя, вернувшись с прогулки: носил Степушку гулять. Аля спрашивала: кто да кто, да что надо, да ведь он уже ответил следователю письменно в пятницу и пр. Тогда он сам вышел и открыл дверь. Сразу ворвались 8 человек — милиция и в штатском. Начальник операции — Зверев77 (А. И. большой любитель фамилий). Они были очень грубы. (Кто-то при этом рассказе спросил Ек. Ф.: “Они его тащили?” Димка: “Кого? Дядю Саню? Да он бы их всех убил!”) Увели. (“Россия без Пушкина”.) Двое остались еще минут на 20. Двигаться семье не мешали. Потом ушли.

Пришли Ю<лий> М<аркович>, Алик78, еще много незнакомых, я пересела на кухню слушать радио. Пришли Сахаровы. Потом Таничка79.

Би-би-си и “Немецкая волна” передали про увод в последних известиях. Затем откуда-то позвонили А<ндрею> Дмитриевичу (видно, до2ма дали здешний телефон). Он сказал хорошо — по-русски, а Таня записала и перевела на английский. Я сказала: “Давайте подпишем все”. (Теперь очень жалею: спровоцировала тех, кому нельзя! Но кое-кто молчал, каждый называл сам себя: А. Д., я, Т. Л<итвинова>, Ю. Д<аниэль>, Шафаревич, Твердохлебов и — Алик (не надо бы).)

Потом Алик меня проводил домой — к Люше и Фине.

Самое главное: Аля собиралась в прокуратуру. А часов в 9 позвонили ей оттуда: говорят из прокуратуры. Ваш муж задержан. Справки можете получить завтра по тел. такому-то, у следователя Ал. Ник. Балашова.

Но Аля просила говорить всех не “задержан”, а “арестован”, потому что это практически одно, а иностранцы будут путать.

Вышлют ли его сразу без семьи за границу? Или на Восток, в лагерь?

Мне кажется, я умерла.

20 февраля 74, среда, Москва. Вчера нам позвонил А. И.80. Взяла трубку Люша. “А мама дома? Будем говорить втроем”. “Я здоров и свободно заговорил по-немецки”. “Эмигрантов и корреспондентов шугаю”. “А вообще меня встретил весь город как национального героя”. Л.: “Утомительно”. — “Нет, это хорошо”. Л.: “А есть ли близкие люди, свои, от которых вы не прячетесь?” — “Конечно есть... Года через 4 я вернусь к вам”. Л. спросила насчет вещей: “Вилы, лыжи и валенки пусть останутся в Музее”. (Т. е.

у нас, в доме К. И. Валенки-— исторические — присланы кем-то из лагеря. Вилы он держал за шкафом, хотел пырнуть, если за ним придут.) Мне: “Я ведь в тот вечер должен был прийти к вам и сговориться (?)”. Я: “В тот вечер я сама пришла к вам в 7 ч.”. И я рассказала ему, сколько было друзей и сколько писем.

Сейчас главное — отправка Али с семьей. Игнаша болен. Им помогают, но все равно невпроворот. В провоз архива я не верю. Думаю, на таможне все отберут или 9/ sub 10 /sub . А какая му2ка — формальности, овир.

В среду — ту — я вернулась на дачу: его пальто в передней, его часики и цветные карандаши на столе, лыжи, вилы, лопата, его свертки в

холодильнике.

Дважды: “светлый день и опустелый дом”. О нет, не дважды уже.

Думаю, А. И. устроит там настоящий р<усский> центр. Когда соединится с семьей. По-видимому, сейчас занят корректурами “Архипелага” — новых частей.

А потом, надеюсь, займется нами, со свойственным ему организаторским гением.

15 марта 1974, воскр., город. Сегодня иду к Але — отнести фотографии нашего дома и сада для Ал. Ис. Нужно ли ему это? Не знаю. Живет ли в нем память о новых (после тюрьмы) людях и местах? Он не лирик. Но о вещах живет: то и дело он звонит из Швейцарии Але, а та — Люше, что Ал. Ис. просит привезти (из дому или от нас) подстаканник, плоскозубец или какие-то наглазники, которые бедная Кларочка не может найти.

Все время — передается по радио — его очередной отказ какой-нибудь стране или организации приехать к ним в гости: он хочет вполне отдаться литературной работе.

Впервые в жизни после тюрьмы у него будет свой дом, свое устройство... Город он ненавидит. Борзовку81 любил, но там с ним жила нелюбимая. Переделкино любил скрепя сердце. Теперь он с любимой женой и

в доме, в котором сам себе господин.

23 июня, Москва, воскресенье. Великая книга читается и потрясает. Но многие жаждут избавить себя от благодарности автору и потому сильно злобятся на “Письмо вождям” (с которым я тоже не везде согласна — ну и что?).

3 июля, вторник, 74. Москва. Только что слышала голос А. И. — отрывок из его интервью (4-й кусок). Я слышала этот же кусок и более подробно на даче; но только голосом диктора. А тут, сейчас, его голос .

Интервью блистательное, разумеется — написанное, и давно писавшееся; множеством мыслей совпадающее с моими; а некоторое — поправки к письму вождям — просто мое .

11 июля 74, четверг, Переделкино. Сегодня — очередной посетитель.

Очень похож на моего машиниста.

Думаю, не провокатор. И вот тут самое горькое, самое трудное.

1) Я ничем не могу ему помочь, 2) мы совсем не понимаем друг друга.

Ему 62 года. На вид меньше. С Урала, но украинец. 10 лет лагеря, выпущен в 56-м. Разумеется, хочет телефон Сахарова. А случилось-то, что в разговоре он кому-то при ком-то сказал, что нельзя ругать “Архипелаг”, раз книгу не читали. На следующее утро его на машине отвезли в милицию, а оттуда в КГБ. Там полковник. “Тебе что надо? Еще захотел? Ты Яковлева в „Правде” читал? Ну и все... А книгу Солженицына никогда не прочтешь”. Затем вопрос: “Как ты считаешь, правильно, что его вытурили, а не посадили?” Мой ответил: “Что ж его сажать, ведь он уже сидел”.

А полковник ему: “Он для нас вошь, мы его раздавим в любом месте... Вот он и сидит у себя в доме, как в крепости”.

4 часа с ним говорили, пугали его: “Мы тебе 5 лет за хулиганство в одну минуту дадим”.

Приехал он в Москву в поисках А. Д. и меня.

Человек все понимает, и в то же время: “Солженицын не все написал про лагерь. Я был, я видел”. —“Да ведь вы не читали!” —“Слышал отрывки по “Волне”. И в „Лит. газете” пересказ” .

Потом:

— Мне терять нечего, мне уже 62, пусть делают что хотят.

— Но вы-то что хотите сделать?

— Хочу проафишировать... Чтоб знали все, как у нас людей душат... Люди-то у нас теперь понимающие, все знают.

6 сентября 74, Переделкино. По радио: грядет книжка А. И. с разоблачениями Шолохова82. Какой-то литературовед Д., который умер, произвел сравнение.

Я этой работы не знаю; уверена, что Шолохов не автор “Тихого Дона”, но и Крюков (прекрасный человек) в том, что я читала, — немощен: очеркист-этнограф.

Поглядим. Но мафия при Шолохове озвереет. Это им хуже, чем “Архипелаг”.

Пока идет расправа с Эткиндом. Он хотел уехать через Францию — не дали. Теперь подал унизительные бумаги в овир. Скоро приедет сюда прощаться. Жаль его, но не пронзает. Думаю, там ему будет хорошо: гибок, талантлив, работоспособен, ловок.

28 ноября 74, четверг, Переделкино. Самойлов прочел новую небольшую поэмку — выпад против Ал. Ис.83. Горько. Я на свете прожила, чтобы дожить до великого “Архипелага” — и вот дожила, мы дожили — а все заняты “Письмом к вождям”. Письмо это а) неверное (я против автократии), б) в нем неудачно выражены и те мысли, с которыми я согласна. У Самойлова поэма фантастическая (будто бы о Федоре Кузьмиче), но там явный пересказ “Письма вождям”... Если бы не было посторонних, я ему объяснила бы, что печатать и пробовать печатать это в “Новом мире” — не следует... Хотя бы по формуле Чернышевского: “Никогда не ругай того, кого, если бы ты захотел похвалить, тебе не позволили бы”.

Что-то я все-таки сказала, и Д. С. ответил (мне не понравилось):

“Если Л. К. неприятно — я не буду... У нее слабость к этому человеку”.

Да, у меня слабость — и пожизненная.

10 декабря 74, понед., Москва. Завтра день рождения А. И. (Год, как он устроил мне сцену за ящик с лошадкой84.) Посылаем — по отдельности — телеграммы в Цюрих. И я, и Люша, и мн. др.

Думаю о II томе Великой Книги. Почему мне неприятна глава “Замордованной воли”? Вся книга написана “с чужих слов”. Но когда он пишет о лагерях и шарашках, чужие слова ложатся на собственный опыт. А воли замордованной он не пережил. Потому и Н. Я. М<андельштам> для него возможна. Потому и судьбы писателей непонятны ему.

28 января 75 г., вторник, Москва. Письмо от Самойлова, извиняющееся по форме и наступательное по содержанию. Хочет продолжать дискуссию85. Продолжу, но как мне продолжить братство с ним? Третьего дня он выступал в ЦДЛ (Володя Корнилов не стал бы, даже если б позвали); зал-— битком; все в восторге — еще бы! Он читал: “Выйти из дому при ветре…”-— но и антисолженицынскую поэму прочел, и “все” были в восторге. Ох уж эти все! Вешаю себе на стены портреты А. И., целых 3, в ответ.

24 февраля 75, понедельник, Москва. Радость: я наконец-то получила длиннейшее письмо от А. И.; из моих писем, по-видимому, получил все, кроме одного (именно того, где я беру назад одну свою поправку — ошибку). Просит прочесть сб. “Из-под глыб”.

Я его сейчас читаю. Ох, горюшко. Талантливо, умно; есть и молодые таланты; но всё — христианство; всё — православное; и не такое, а вот этакое... Мне же это совсем чуждо, всё, что церковь, — мертво; а Христос для меня воскресает только в стихах Пастернака, Ахматовой, в живописи.

Тут же напечатана статья А. И. “Образованщина” — о нашей интеллигенции, сплошная оплеуха (со ссылкой на меня: “Кого-то пора от интеллигенции отчислить” из “Гнева народа”). Оплеуха заслуженная. Но больно получать и заслуженную оплеуху, а главное — следует ли опять, и опять, и опять зачеркивать категорию людей? (Нация; класс; сословие; интеллигенция.)

Где-то — уж не помню где — кажется, в “Раскаянии и покаянии”86, что Россия принесла много вреда Польше, но Россия каялась (“начиная с Герцена” и пр.), а кто же каялся, кроме Герцена. Аксаков, славянофил, считал его изменником и призывал покаяться. “Вам каяться!” — отвечал Александр Иванович. Тютчев (славянофил) попрекал в стихах кн. Суворова, который отказался подписать адрес Вешателю... Ничего этого Ал. Ис. не знает, вероятно.

Где-то он пишет о мистическом единении нации... Это не для меня... А между тем свое нежное письмо ко мне он кончает фразой: “Прочтите сборник... Я не хотел бы иметь Вас среди оппонентов”.

Нет, оппонентом я не буду: я религиозно очень необразованна. Но свое скажу.

А. И. сказал в Стокгольме, что введение демократии приведет к межнациональной резне. Так. Но ковыряние в национальном характере и национальных ви2нах — к чему приведет?

28 февраля 75, Москва, пятница. Вчера по радио “Ответ на ответ”

А. И.-— Андрею Дмитриевичу. Он прав, что лучше помнили бы “Жить не по лжи”, чем “Письмо вождям”, и “Письмо” поняли неверно. Это так.

16 апреля 75, среда, Москва. Да, вот еще боль: классик. Все больше и больше его здесь разлюбляют, даже ненавидят. Д. С. был только первой ласточкой. Сейчас центр ненависти, болезненной, его старинный “друг”.

Я еще не читала “животное”87; уверена, что книга гениальна (потому что классик — с натуры — гений), — но верю, что там есть нечто недопустимое, о чем уже все и орут. (Гений побоку, промахи — вперед.) Ее, видимо, еще нельзя было печатать (как нельзя мою Ахматову: люди живы. Нельзя). Кроме того, ведь он полной правды написать не может — ибо те, кто действительно спасал и его, и его книги — хранил, фотографировал, распространял, ежедневно переписывал, — живы...

Надо, конечно, не судя прочесть. Но уже вперед болит сердце, потому что правды написать он не может, это я уже знаю... Очень меня удивило и его интервью: он сказал, что Бёлль перевозил рукописи на Запад. Но ведь все точки общения Бёлля известны — здешние — как же так?

За последние недели я одолела “Глыбы”88 и “Континент”. Конечно, это счастье, что мысль возрождается. Я ему написала огромное письмо, после которого он внутренне, наверное, порвет со мной, — о моем неприятии религиозности и упора на национальный вопрос. Русский и есть русский, как елка и есть елка, и нечего об этом кричать. Превращение русских обратно в евреев я считаю вредным психозом. За это он меня проклянет: он подчеркивает свое уважение именно к уезжающим “на родину” евреям.

Скорблю, что между ним и А. Д. не только спор, но тень. Говорят, он, в “животном”, рассказал о колебаниях А. Д. насчет отъезда... Пересказывать частные разговоры... можно ли?

5 мая 75. Классик в Канаде. Зачем? Еще не понять. Но все дальше от нас.

10 мая 75, суббота, дача. Классик почему-то в Монреале. Не собирается ли переезжать? Он обидел Цюрих, заявив, что там целый клубок шпионов — ГБ. (Таковы слухи; мэр Цюриха спросил будто бы у него, почему он не жаловался ему. )

6 июня 75. Переделкино. Из главнейших событий — мой полуразрыв с А. Д. Быть может, я уже описала его? (Проверить не могу: спровадила тетрадку89, а памяти нет никакой.) Я тогда только что кончила “Теленка” и жила вся в пожаре этой книги и злобных разговоров о ней с окружающими. При мне Лев еще не осмелился ее поносить, но я знала, что всем он ее поносит, да и не только он. О, какой это ужас, “все”; интеллигентное стадо или неинтеллигентное! Но — стадо. Подарили стаду гения, а оно мерит его своими мерками. Пока А. И., напрягая все мускулы души и тела, создавал для них же “Архипелаг”, они обсуждали его образ жизни, отношения к друзьям, навестил или не навестил в больнице первую жену, вторую жену — не соображая, что он ничей не муж, а “муж судьбы”, “пред кем унизились цари”, кто вот-вот исчезнет “как тень зари”90 — а они к нему с мелочью и ерундой.

Он тоже делает иногда мелочь и ерунду, а все-таки он — это Он, а они — это Они. Толстой был так велик, что мог позволить себе писать глупости о Шекспире. Его отличие от нас то же, что было у Пушкина от людей того времени: гениальность и мужество. Он как Шаляпин у Ахматовой: “Наша слава и торжество”. Но существуют бабы с их обезьяньим умом... Существуют самолюбия. Существуют и люди, которых он в самом деле несправедливо обидел. (Но разве АА была справедлива ко мне ?) И Муж Судьбы, поворачивающий историю мира, не всегда прав “пред нашей правдою земною”.

23 июля 75, среда, дача. Сердце живят радиосведения об А. И., его речь перед Джексоном и Мини91. Господи, какой человек! Форд отказался его принять; потом пригласил — и я уверяла, что А. И. не пойдет. Так и вышло. Не пошел. Умница.

12 сентября 75. Дача. От классика никаких вестей, кроме радио — громовой речи в Вашингтоне перед профсоюзами. Как я была счастлива и горда, когда он не пошел к Форду — тот колебался, принять ли. “Но не пошла Москва моя”92. Я спорила: не пойдет. Не пошел. Не унизил себя и нас.

Люди — трудные штуки. Был один хороший вечер — когда за мной заехали Самойловы и увезли к себе и Самойлов читал “Смерть Цыганова”. Затем куски прозы — антисолженицынские. Но благопристойные, никаких оскорблений. За ужином я, наверное зря, попрекнула его цензурными исправлениями в стихах.

Он: “Так делали все — и Ахматова, и Пушкин. Я уступаю, когда дело касается не существа”.

“Но ведь у вас наши убивают пленного немца, беззащитного, трое на одного — а в печати не так”.

“Убивают человека, в этом суть. Я хочу печататься и принимаю правила игры”.

Он очень умен, интересен, сух, недобр. А. И. для них всех загадка и заноза — главное в том, что он-то не принял правил игры. (Боюсь, со Львом мне придется поссориться; он всюду оскорбляет А. И. — я Льва люблю и ему обязана многим, но есть предел.)

14 декабря 75, воскресенье, Москва. Самойлов; позвонил; я просила его прийти вечером — нет, он боится темноты (не видит, не знает места) и пришел днем. Принес мне письмо — опять об А. И.93. Чтоб я спокойно прочла. Я будто бы запрещаю спорить. А я не запрещаю им точить лясы, я только не хочу принимать в этом праздном занятии участия. Да, с мыслями А. И. я во многом не согласна; он считает национальной чужеродностью происшедшее, а я не думаю, что дело было в чуждой национальной примеси. Все политические партии России, особенно большевики, как все вообще профессиональные революционеры, чужды культуре и рушат ее, не берегут ее. Октябрьская революция была торжеством Нечаевства + Марксизм; черт ли в том, что Зиновьев еврей? Жданов и Попков были русские-— от этого не легче. Ну вот, но рассуждать без конца об А. И. я не хочу — я прочла одну его страницу в № 11594 и за нее отдам всю их болтовню со всеми потрохами. Он — художник, и притом русский художник, т. е. писатель, взыскующий правды.

29 декабря 75 г., понед., Москва. Люблю А. И., хоть он и напрасно раскрывает скобки еврейских фамилий: его национализм простить ему можно, но скобки ассоциируются с подготовкой дела врачей, а это простить труднее, даже нельзя. Напишу ему.

7 марта 76, Москва, воскресенье. Слышала в Переделкине по радио голос А. И. (Интервью в Лондоне95.) Сказал, как это часто бывает, то, что я все дни думала: почему правительства признают Анголу? Хотя там интервенция и пр.? Он тем же попрекнул Англию. “Безнравственно. Политика должна совпадать с нравственностью. Мы, отличающие добро от зла, убедились в этом”.

И опять тот голос знакомый,

Точно эхо дальнего грома, —

Наша слава и торжество!96

8 марта 76 г., Москва, понедельник, 20 ч. 30 м. Только что — по Би-би-си — интервью с А. И. После сыграли нечто похоронное — и верно: мрачное, мрачнейшее интервью. Рассказал 3 случая: как молодого человека убили в электричке после посещения им Сахарова; как Ланду арестовали на улице, запихали в машину (не объяснил, что она собиралась ехать на суд к Ковалеву), и психиатрическая лечебница для Игрунова... Голос, голос, мой любимый голос, голос правды... Да, еще об избиении Николая Крюкова у него на квартире — я не знаю, кто это... А вообще больше можно рассказать...97

Голос усталый. Предчувствия и о себе, и о нас, и о Западе — мрачнейшие.

Два года назад, по его мнению, еще были надежды, теперь их нет.

Ничего не сказал об отъездах. Между тем отъезды разрушают общество не менее, чем аресты. Личностям лучше в Иерусалиме или в Париже, чем в Потьме, но общество разрушается в одинаковой степени, а уезжающих больше, чем арестованных.

6 апреля 76, Москва, вторник. В эфире — единоборство гения, Солженицына, со всем миром.

9 мая 76. Понедельник. Сейчас я купаюсь в океане благоуханной русской речи: читаю III том [“Архипелага”]. Перед этим все мелко. Это книга книг. “Игру эту боги затеяли”98. Тут, в этом жанре (“научно-художественном”, как говорил и писал когда-то Маршак), он несравним ни с кем и бесспорен, вне зависимости от ошибок мыслей и обобщений. (Завирается насчет XIX века.) Читаю с наслаждением как великое совершенство.

В его языке (когда он работает не по Далю) есть нечто ахматовское, пушкинское — мощь. И какой гениальный путь — путь гениального человека, которому всё по плечу: и книга и жизнь.

Может быть, третий том самый сильный.

...Да, я понимаю, что классик не может не верить в Провидение, судьбу, Бога. Вот изгнали его. И теперь у него под рукой оказался уникальный архив Маклакова, который, вероятно, дает колоссальный материал для

Узлов. Здесь бы он его не увидел.

17 мая 76, понедельник, Москва. Светлана Орлова [жена Вяч. Вс. Иванова] села на шоссе в случайную машину, и оказалось — адмиральскую.

Зашел разговор о даче К. И. Адмирал сообщил ей, что:

1) Там жил Солженицын и давал оттуда иностранцам пресс-конференции.

2) Теперь там живет эта Лидия.

3) Иностранные дипломаты отремонтировали ей эту дачу — в благодарность за Солженицына! — построили кирпичный гараж на

2 машины.

4) Массандру (мансарду!), где жил К. И., снесли и никаких вещей К. И. там нет.

5) На даче происходят выпивоны с иностранцами.

Светлана в ответ предложила ему зайти на дачу и поглядеть самому. (Он живет в Переделкине.)

— Ни в коем случае.

24 мая 76, понед., Москва. Очень тянет написать моей нерушимой скале, моей земле — Ал. Ис. (о 3 томе)99.

10 сентября, пятница, Переделкино. По радио: классик уже месяца полтора не в Цюрихе, а в Америке. Купил там имение. Перевез семью, которая уже с июня в Бостоне. Очевидно, переезд совершался тайком; сначала сообщили, что переезд вынужден преследованиями со стороны КГБ и

угрожающими письмами. По-видимому, это так и есть, хотя Белый дом не подтверждает. Но если бы это было не так — зачем бы совершать отбытие потихоньку? Сейчас напирают на сходство природы с русской. Я думаю, причин несколько, но КГБ безусловно. Подождем, пока он скажет сам. Но будет ли он безопасен в Америке? Как мелки и ничтожны все парижские дрязги по сравнению с этой судьбой — дантовской.

1 октября 76, пятница, дача. Прочла 118 № “Вестника”. Жаль, дали ненадолго. Богатый номер. Классик во всей славе своего морального превосходства — поразительна речь его при вручении ему медали от имени общества свободы100. Сказав несколько вежливых слов, он сразу берет быка за рога, совершенно неожиданным поворотом — здесь уместно было бы заняться декларацией об ужасах тоталитаризма и преимуществах свободы. Но не лучше ли взглянуть самим в глаза своей свободе? И пошел, пошел, гениально брошенными мазками, живописать тамошнюю свободу... Какое бесстрашие мысли — та истинная “отвага знания”, которой требовал от себя Герцен...

В эфире Амальрик. В большинстве случаев — умно, самостоятельно, смело. Только почему его называют изгнанником? Изгнанник у нас один-— Ал. Ис., остальные — эмигранты, хотя Амальрик, конечно, не обязан был снова садиться в тюрьму, на гибель. Но все-таки изгнанник у нас один.

6 декабря 76, понедельник, Москва. Лакшин написал ответ на “Теленка”. Сначала ему предложило написать КГБ. Отказался. Теперь написал (т. е. принял заказ!) и напечатал у Роя101. Прочитавшие говорят, что умно, талантливо и подло. Мерзости об А. С. Берзер102. И все под благородным предлогом: защита друга, защита Твардовского... Я читать не стану. Не ему “вести борьбу с самодержавным великаном”103. Но дорогой плюралист Лев [Копелев] печатается у Роя. И тот же Лев всем твердит о неблагодарности и неблагородстве классика. Существуют плоды: стихотворение Самойлова в “Дне поэзии”.

...И слушать о себе издевку злобной правды,

Которая ужасней клеветы104.

У Солженицына издевки не бывает, он не Синявский. У него негодование, гнев, сострадание. А правда его действительно ужасна, потому что ни один клеветник не изобретет более ужасной правды.

И все это — в год 1976, великий год выхода в свет великого III тома!

Да, слепы люди, низки тучи105.

5 февраля, суббота, 77, Переделкино. Телефон: арестован Алик106 и увезен в Калугу.

Я все-таки работала. Потом гуляла с Копелевым. Оказывается, С[ахаро]ву отказали в обмене. Но все уже отступило рядом с этой вестью: Алика арестовали и готовят процесс о валютных операциях, которых не было.

Вечером, по радио, о нем очень много (явно Ал. Ис. нажал все кнопки) с очень ясными, толковыми, длинными объяснениями, что он — представитель Солженицынского фонда, что деньги от Солженицына получал только законно (1/ sub 3 /sub в казну), сколько распределил (оказалось, и советские граждане собрали 70 тысяч — я горжусь), и как, и кому, и что валюта была ему подброшена во время обыска.

Значит, готовится процесс и грязь. Но уж кого-кого, а Гинзбурга ни

А. И., ни Аля (это важно) в обиду не дадут. В конце концов выступит и сам А. И., а это — артподготовка из тяжелых орудий.

Но какая же тут теперь брешь, кто же будет это делать, вместо ? (Он делал честно , хотя и неосторожно: у него при обыске взяли, например, все списки и адреса!)

5 марта 77, Переделкино, пятница. В эфире много радостей: Буковский! Буковский мог оказаться пустельгой, а он сверкает умом, находчивостью, правдой. И Ал. Ис. очень энергично выступил в защиту Гинзбурга — оглашено было его письмо к тамошнему знаменитому адвокату (как выражается “Голос”, “Солженицын нанял адвоката”). Конечно, никакого адвоката сюда не пустят, но власти постесняются таскать Гинзбурга в карцер и пр., зная, что они подконтрольны... Ал. Ис. всегда делает то, что надо, и так, как надо... Что-то рассказывалось и о причинах его отъезда из Швейцарии (взрывное устройство в доме, кажется так), но я не расслышала.

2 апреля 77, воскресенье, Москва. …Письмо от классика, доброе, щедрое и — впервые в жизни — жалующееся. Он, воплощение мощи, пишет, что еле собирает силы для работы... Значит, правда, что была у него депрессия.

Там у него враги и поклонники. Здесь были враги и помощники. Неужели до такой беды мы дожили, что в светоносце гаснет свет?

Я написала ему беспомощно, слабо, в суетливые дни, дурным пером...

24 апреля 77, воскр., Москва. На даче заходили Андрей Чернов с приятелем сообщить, что редактор “Комсомольской правды” отверг статью Новеллы Матвеевой о необходимости музея107 и они теперь несут ее в “Московский комсомолец”. Причина: “там жил Солженицын. Не устраивать же нам музея Солженицына”. Будете, будете, подлецы, устраивать тут и Музей Солженицына, но еще не сейчас; а если сейчас нет Государственного музея К. И. — то это превеликое счастье (для меня).

26 августа 77, пятница, дача. По радио мне впервые не понравился Амальрик. Он излагает “историю демократического и правозащитного движения”. Из чего видно, что история эта уже фальсифицируется. Вольно или невольно? Не знаю. Если невольно, то еще страшнее. Таково сознание хорошего человека не нашего круга и не нашего поколения. Для него все началось с процесса Синявского и Даниэля. Если говорить о судах над писателями — то где же начало начал — дело Бродского и Фридина запись? Это раз. Затем — ни звука о Солженицыне! Не было “Ивана Денисовича” — а ведь это-то и было землетрясение, разбудившее всех, даже спящих глубоко. Если же говорить обо всем, минус художество (что очень глупо), то где же письмо Солженицына съезду писателей? В его поддержку выступили 92 человека. С него началось движение Чехословакии. И о нем — ни звука. Зато о Павлике108 — пожалуйста, сколько угодно.

Положительно в эмиграции все сходят с ума, Бог с ними.

27 октября 77, четверг. При Сталине мы жили в полной безнадежной тьме. Затем забрезжили огни и померещилась возможность слова. Появилась аудитория. Это почуяли все. Взошло солнце: классик. У времени родился звук. На звук откликались десятки, сотни, тысячи людей. Самые скептичные были захвачены и подняли головы. Высшей точкой рассвета был Самиздат. А сейчас волна пошла вспять; отлив; ни огонька, ни звука. Не на что откликаться — ни мне, ни кому другому. Писать открытые письма я более не хочу, меня не тянет к этой форме, как актрису не тянет

играть перед пустым залом. В действительности он не пуст, но он ждет

кого-то другого и что-то другое. Что? Не знаю.

29 ноября 77, понедельник, Москва. Большое событие: в 122 № “Вестника” объявлено создание Всероссийской мемуарной библиотеки — т. е. архива во главе с А. И. С., архива для воспоминаний и писем, который будет классифицироваться, собираться и потом, при перемене обстоятельств, будет доставлен в Россию (“мною или моим сыном”). Призыв посылать любые воспоминания и письма на любом уровне грамотности... Это мудрая затея (сливающаяся со здешней! уже осуществляемой!), но вот вопрос: хотя там указан адрес, но как “простые” люди будут туда посылать?

9 декабря 77, дача, пятница. Общество распадается на глазах. Трудно жить в ощущении распада. Конечно, классик делает самое нужное: собирает архив для восстановления украденной истории. Он всегда в жилу, в точку, где бы ни был.

Именно это и надо делать: собирать след разбитого вдребезги. Но как, чем объединить, восстановить разбитое? Опускаются руки, а этого нельзя, и, кроме того, мне уже трудно понять, моя ли это старость, болезнь, бессонница — или — общественная? Где-то чую новые силы, но где они?

7 января 78, Москва, суббота. Думаю о том, какой странный подбор людей меня жалел . То есть какие разные это были люди. И жалел не за то (старая, больная), а понял мою суть: нелепость, незащищенность, беспомощность.

Тамара Григорьевна, Сарра Эммануиловна109, Ал. Ис.

Поразителен в этом смысле Ал. Ис. Едва соприкоснувшись с нашей семьей, он мигом понял “расстановку сил”. И главное чувство Ал. Ис. ко мне всегда (т. е. с той поры, как он в меня вгляделся и перестал подозревать, что я ему “соперница”, т. е. обижена напечатаньем “Одного дня” и непечатаньем “Софьи”) была именно жалость. “Софья” ему не понравилась; “Спуск” он не прочел; “Шолохов” на 3 +; в восторге был от “Не казнь, но мысль…” (редактировал; распространял: “тут новизна. Это я буду распространять, как свое”) и “Гнев народа” ценил.

Но главным было: жалость.

17 марта 78, пятница. Переделкино. Умерла Маруся110. Да, наша Маруся. Она не знала, кто такой А. И., называла его: “кто всегда торопится”, “кто всегда бежит”. Почему-то имя-отчество путала. Но потом как-то до нее дошли слухи, что он и есть главный предатель (дочь объяснила). Вот Маруся мне рассказывает:

— Неправда, Зинка, это врут на него, он хороший.

Лишен гражданства Григоренко. Его рыдающая речь по радио меня потрясла. Слышна чистая, цельная, истинно народная душа. Когда хоронили Марусю, Люша была на похоронах. Наталья Степановна [сестра М. С. Климкина] причитала: “Не увидим мы с тобою нашей деревни... Не пойдем мы с тобой на могилки”. А он рыдал: “Не увижу я больше Андрея Дмитриевича и его семью... Не увижу я у дверей закрытого суда Великанову111” и т. д. Ничего двойного: рыдание, гнев, боль, народный ужас перед несправедливостью и изумление. Его обманули: обещали вернуть, если он там будет молчать. Он-— молчал. А они — обманули.

Как он мог верить — после всего?

Как смеет мир заключить с нами после всего! — соглашение в Хельсинки теперь, после Белграда, еще надеяться на встречу в Мадриде?

На днях лишили советского гражданства Ростроповича и Вишневскую. Вчера передавали их возмущения, но нельзя было расслышать ни единого слова. Они, как и Григоренко, требуют суда. Как будто у нас есть суд? (Их обвиняют в том, что они давали деньги каким-то белогвардейцам.)

Если бы сейчас я не чувствовала себя больной, если бы все близкие не были “давно в разброде”, я предложила бы такой текст:

“Ввиду позорных решений Верховного Совета СССР, роняющего престиж нашей страны в глазах всего мира, — решений о лишении гражданства — от имени миллионов почитателей, — объявляем Солженицына,

Наталью Солженицыну, Мстислава Ростроповича, Галину Вишневскую и П. Григоренко почетными гражданами нашей страны”.

Но, увы! все близкие в разброде и в упадке.

24 марта 78, пятница, Переделкино. …Разговор по телефону с соседкой, из которого выяснилось, что Л. З. [Копелев] прочел ей свой новый опус, в котором опять поносит А. И., и что между ними вышла ссора, чуть не до разрыва. У соседки трезвый, добрый и музыкальный ум (не в смысле искусства, а в смысле такта ); ничего вульгарнее и бестактнее сейчас, чем ненавидеть А. И. (и писать возражения на “Круг”) — нет.

А он, видите ли, разоблачает Ветрова и кроме того, что с помощью его изобретенья обнаружили действительного шпиона. Насчет Ветрова я подозреваю, что это поклеп на себя А. И. (чтоб иметь право корить других); а уж насчет изобретенья! То тут уж, даже если и поймали одного шпиона (в чем сомневаюсь), все равно загубили этим открытием миллионы невинных.

18/IV субб., Москва. В эфире — голос Али Солженицыной, защищающей в Западной Европе Алика Гинзбурга. К счастью, в последних ее заявлениях появились и Орлов и Щаранский, а то было неприлично. Все интервью умны и толковы; о работе А. И. и о его образе жизни говорит почти слово в слово то, что написано у меня в “Ключе”112. Голос сухой и точный и сдержанный.

12 мая, пятница, 1978. Переделкино. Событие — уже неделю как читаю и перечитываю письмо от А. И. Да, да! От него сила, горечь, горе, счастье. От одного почерка. Длинное, щедрое. “Процесс жизни превратился в процесс работы”. Просит прощения, что долго не писал, милый, милый, пусть никогда не пишет, я знаю, что меня он любит почти так, как я его. Мне, будто ребенку: “Помните, в день, когда меня взяли, я обещал прийти вечером к Вам и не пришел. Значит, приду”.

Накануне ночью он мне приснился. А написано его письмо мне — в день пожара, 27/III113.

Дети учатся английскому. Вот и напрасно так волновались здешние умники.

Я ему 2 здешние дня писала письмо. О пожаре. Обо всем. Он в письме беспокоился, что ремонт — ловушка... Ну, вот и не предстоит ловушка. Я его утешила.

Интересны были Сахаровы, не литературно, а психологически. Он и она пришли в 8 ч. вечера в пасхальную субботу, принесли 2 крашеных яйца: она Люше, он — мне. Очень все приветливо и ласково. Л. устроила хороший стол, все были добры друг к другу. Он не сказал, но мне было понятно, что книга им обоим не понравилась114. Несколько дельных фактических замечаний (не Ковалев арестован после взлома в нашей квартире, а Твердохлебов). Но интересно было: А. Д. о себе. Т. к. я о нем написала неудачно, то он понял, будто я его сопоставляю с А. И. или противопоставляю ему. (У меня и в мыслях не было: они и не сопоставляемы и не противопоставляемы; они-— “в огороде бузина, а в Киеве дядька”.) Но вот в чем суть:

“Вы пишете, что Солженицын взял на себя миссию, задал себе урок, вериги и пр. Я знаю, он считает, что не он взял, а на него Бог возложил. Я же ничего на себя не взял, и на меня никто ничего не возложил. У меня судьба особенная, а не миссия. Мною двигали обстоятельства, а не долг. Сначала моя судьба была работать на объекте и делать эту проклятую бомбу. Потом моя судьба — бороться за права. Это обстоятельства так меня поворачивали... Он говорил: „Я на время лютый”. А я его транжирю как попало, потому что у меня нет миссии... Ужасная у него фраза, что пусть его сына убьет — он будет продолжать свое дело. Это ужасно. Я никогда бы ни о ком не мог так сказать. Ужасен призыв жить не по лжи. Для меня главное, чтобы люди были живы... Вот Джемилеву дают прописку в Ташкенте, а он рвется в Крым. Значит, опять тюрьма, голодовка и смерть. Я уговариваю Твердохлебова уехать, они ведь его не прописывают даже в Петушках. Он не хочет... Вы совершенно не правы насчет отъездов. Пусть люди едут. Культура явление более сложное, она пересекается”.

Такова была суть самой длинной речи А. Д., которую я слышала.

Должна признаться, что речь А. Д. меня удивила. Ведь он знает, что за него, из-за того, что он выполняет свою миссию, гибнут люди. Гибнут ходоки. (В окно из поезда.) Идут в тюрьмы и ссылки друзья (Твердохлебов, Ковалев и мн. др.). Он никого не зовет прямо, не зовет “жить не по лжи”, и он не заявляет: “убейте моих внуков, я не умолкну”. Но я помню позапрошлое лето, когда Мотя [внук А. Д.] корчился в судорогах у него на руках, его еле спасли, и все кругом, и А. Д., были уверены, что Моте ГБ сделало укол, чтоб он умер или был искалечен. А. Д. терзался, но не молчал ,-— какая же разница в этом смысле между ним и А. И.? Никакой. Ведь А. Д. уже знает, что он “неприкасаем”, а все кругом — весьма, но продолжает... А. И. проповедует мысли, быть может, и ложные, но он на них настаивает, он за них в изгнание попал (а перед этим здесь терпел муки); у него есть мысль, религия, идея — он проповедник — пророк — художник — подвижник — гений, обуреваемый мыслями. Какая мысль у А. Д. (кроме будущего устройства планеты Земля и других планет, то есть некие мечтания о “космических садах и огородах”) — я уловить не могу. Люся произнесла весьма остроумно: “Мы только и делаем, что разлагаем демократическое движение изнутри. Мы всех отговариваем”. Это правда: А. Д. милосердно отговаривает, а потом милосерднейше пытается спасти. Но ведь бедствия и бедные люди в стране зависят ни от чьей ни от проповеди, люди пробуждаются сами, и нам следует не только беречь их, оберегать, отговаривать, защищать, но и духовно питать. За духовной пищей они идут и к

А. Д., а не только за защитой. И очень жаль, что ему нечего сказать им.

24 июля, день, Переделкино. Прочла 124 № “Вестника”... Очень интересный. Вообще, конечно, из потусторонних журналов это лучший — если пропускать Бердяева, Леонтьева, святых и пр., то все же остается нечто ценное. В этом № — Николай II Солженицына. Многие говорят: скучно. А мне никогда Солженицын не бывает скучен. Скучен царь — амеба,

одноклеточное. Написано все как внутренний монолог одноклеточного

существа. Впервые мы читаем о 9 января, об императрице — с той стороны, из беспомощной души амебы... Ненависть к образованным, кажущаяся любовь к народу. Назревание Распутина: амеба ждет народного гласа, человека из народа. Но проза (как всегда у него в беллетристике) не безупречна. Он не знает языка того времени; пишет “исключительно”; или

“У России свои проблемы” (совсем уж “Голос Америки”); “получилось”!; и мн. др. Напишу ему это.

И замечательно подобраны в этом № материалы о Гинзбурге и о двух фондах, которые слились — Солженицынский для политзаключенных и

их семей и Е. Г. Б<оннэр> — для детей. Я рада, что в печати нет между

Е. Г. Б. и А. И. розни (после “Теленка”). Очень хорошее письмо А. Д. об Алике, доброе.

...А заболела я из-за Льва. Я не видела его месяца 11/ sub 2 /sub , он раза 2 звонил, все было мирно и счастливо. Вчера вдруг позвонил и пришел. Оказывается,-— я этого не знала, — наша гэбэшная мразь, исследуя материал, который им дала m-me Решетовская, сочинила книгу “Спираль измен Солженицына”; он предавал бендеровцев, доносил на кого-то в лагере — потому, мол, и спасся, и мн. др. на том же уровне. Книжечку выпустило издательство “Прогресс”. Ну вот, и там ссылочки на Копелева и Гнедина. Отлично! О, того, что им там приписано, они не говорили. Нет, нет, я верю. Но мерзости, которые говорил об А. И. Лев, я слыхала не один раз; и Сарра и Люша предупреждали его, что докатятся его сплетни до подлых ушей-— так и вышло.

Вообще же мы оба очень старались не потерять друг друга — посмеивались, пошучивали, заговаривали о другом — но я его потеряла давно, а теперь потеряю окончательно. И не только из-за А. И., а из-за того, что он не литератор и решительно ничего ни в чем не понимает. Вообще он мне не по остаткам моих сил.

Он не понимает, что Ал. Ис. вернул мне Митину могилу. Что я вообще восприимчива к художеству, а не к политике. Что в мыслях А. И. о Западе много верного. Что он имеет право на православие — хотя я православия, религии и церкви не люблю.

Еще думаю: Копелев постоянно укоряет меня в фанатизме и недостатке “плюрализма”. Может быть. Но ведь меня-то фанатизм не доводил до злодейств: до раскулачивания, до писания доносов. Это его биография, не моя . Меня фанатизм довел до хранения “Реквиема”, до “Записок об А. А.”, до устройства музея в доме К. И., до “Памяти моего отца”, до — крова Солженицыну, до защиты “Архипелага”. У меня фанатизм любви к литературе и отстранения от пошлости. Отстранюсь. Я ненавижу Синявского, а

он с ним сотрудничает. Но я же не говорю, что Синявского надо убить или выгнать из Сорбонны. Я только отказалась работать в “Континенте”, когда “Континент” защищал книгу о Пушкине...115 Мой фанатизм не кровавый.

А вот копелевский... Он при мне (и чужих людях!) кричал об Ал. Ис.:

“Я хочу, чтоб он сдох...” Теперь отрицает. “Я сказал: я мог бы его застрелить...” Что ж! Я застрелить Синявского не хотела бы .

Пусть живет — но без меня.

Пусть все они живут — без меня.

Вот мой фанатизм. Сон; работа; деревья; работа; деревья; “Евгений Онегин” и Блок.

И, если надо, Орлов116.

И благодарность создателю “Архипелага”.

21 августа, воскрес., Москва, утро. Я не вижу вокруг ни одной плодотворной идеи. “Терпимость, — говорит Над. Як. <Мандельштам>.— Без терпимости ничего невозможно”. Это так, да ведь терпимость-то должна быть к идеям, к мыслям, а их нет. В 60-е годы (56 — 65?) общество было окрыленное, потому Самиздат, потому Солженицын. Существовал общественный пафос — пафос разоблачения сталинских зверств, проповедь человечности. Работали одновременно сначала два, потом три гения, обещавшие нам великое будущее (все трое — память о злодействах, плач, воля к человечности) — Пастернак, Ахматова и, наконец, Солженицын. Создавался “Архипелаг”. Откапывались старые клады.

И что сейчас? И где все это?

И долговечен ли был сон?

Увы, как северное лето,

Был мимолетным гостем он!117

Пастернак и Ахматова в могиле, Солженицын в разлуке. Пафос общества угас. Совершается доброе дело — великое доброе дело: А. Д. помогает политзаключенным и говорит о них миру. Но в прежние годы он был мыслителем, а сейчас мысли нет, т. е. и у него — нет.

— Конвергенция, — ответил мне на это Евг. Ал. [Гнедин].

Тут я сказала, что поздно и пора домой... Конвергенция чего с чем?

Нашего бюрократизма с их хищничеством? Лесючевского с Профферами?118

Конечно, Запад я знаю очень поверхностно — по радиопередачам, по газетам — это уровень низкий. И там, наверное, на поверхности — Юрии Жуковы119. А в глубине и интеллигенция существует. Но отсюда ее решительно не видать. Русские же, оказавшись на Западе, либо превращаются в сплошной срам, либо спиваются, либо сходят с ума (и спиваются?), как Толя120... Один и остался там в полном своем величии — Ал. Ис. Я не знаю, верна ли его мысль, но он мыслит . И притом не “плюралистически”, а избирательно. Ведь главная его мысль — нравственность, а в нравственности какая же плюралистичность?

21 августа, воскрес., Москва, утро. Надежда Марковна [Гнедина] обуяна, разумеется, ненавистью к Солженицыну, но по хорошему своему воспитанию со мною старается не спорить и на эту тему молчать. Я нарочно прочла:

Уж эти мне ошибки гения…121

— Это о Солженицыне? — спросила она.

— Да, — сказала я. — О Солженицыне, о Достоевском, о Толстом,

о Блоке... Ошибки Достоевского: 1) церковность и антисемитство;

2) ошибки Толстого — толстовство и “Крейцерова соната”; 3) ошибка Блока — “12”.

8 сентября 78, суббота, утро, Москва. И наконец, третьего дня — тяжкий вечер объяснения с Р. Д. [Орловой] о Л. З. [Копелеве]. Я подготовилась. Она пришла элегантная, моложавая, умная, добрая, милая.

Я объяснила, что я и Л. З. — люди во всем разные; что мы сблизились в пору общественного подъема, а сейчас, в пору распада, нет между нами ничего общего; что его ненависть к классику мне ненавистна и я с ней мириться не стану; что его невольное участие в “Спирали…” (т. е. ссылки на него) — несчастье и позор, от которого никакими не отмоешься опровержениями; что незачем ему было печататься в “Синтаксисе”, еще не зная, что это будет за журнал, и зная только, что Синявский-— враг Солженицына № 1; что и я, и многие предупреждали

Л. З.-— не трепать языком при чужих — вот и вышла беда; что я фанатик, потому что каждый писатель фанатик своей мысли, своего труда, а если нет — он не писатель; что все прекрасное на свете есть плод фанатизма (даже младенец), а “плюрализм и толерантность” ни к чему не ведут, они всего лишь основа, способ, обязательное условие, но не цель... Она все это слушала с достоинством и спокойствием, хотя ей было трудно. И даже кое с чем и со многим согласилась. И все-таки наш разговор кончился несчастьем и для меня кое-каким концом . Она меня попрекнула, что я, мол, употребила слово “репортерская шваль”, а сама... а они себя приносят в жертву для меня.

27 октября [ноября] 78, Москва, понедельник. Письмо от классика (не мне). Он собирается отвечать на “Спираль…”. Он уязвлен. Какая это гнусность — терзать его сейчас, когда он в работе, в своем “Колесе” — наконец.

Ко мне несколько строк, небрежных и мимоходных. Меня это не ранит, потому что ведь никаких “отношений” у нас в действительности не было, он просто испытывает ко мне благодарность и жалость. А сказать ему мне нечего. Зато мне — есть что.

10 декабря 78 г., воскресенье, Москва. Все это время было отравлено заглазной распрей с Л. З. Потому с утра до вечера болит сердце — чего уже давно не бывало — и тяжелая голова.

13 декабря 78, среда, Переделкино. Промучившись дней 5 желанием идти 11 декабря праздновать день рождения А. И. и нежеланием идти туда, потому что хозяин дома взял для чтения и воспоминания Льва — я твердо решила все-таки идти. К счастью, с невралгией и сердцем (т. е. сном) справилась; с работой кое-как справлялась; подготовиться кое-как успела.

В понедельник в час мне позвонили, хочу ли? (Так было условлено.) И за мной заехали двое.

Читаю главу122. Лупа и свет не совсем согласованы, запинаюсь.

Прочитав, отсаживаюсь на диван.

И вот тут начинается нечто комическое: я не хотела идти сюда из-за того, что сунулся Лев, а прочли его воспоминания только благодаря мне: хозяин не хотел читать их, а слушатели слушать. То ли хозяин за эти дни прознал как-то о нашей вражде и понял свою бестактность, то ли люди действительно устали, но слушать они не хотели. Хозяин за решением вопроса все время обращался ко мне, а я настаивала: читайте! Иначе ни Лев, ни Р. Д. никогда не поверили бы в мою неповинность. Конечно, не приди я со своим чтением, они, вероятно, слушали бы Льва, так что я действительно помешала; но, помешав, я заставила прочесть Льва — притом до конца.

Но сначала слушали самого А. И. — американскую речь.

Потом, в одно мгновение, очень организованно, поставили столы (составили) с вином, чаем, печеньем, тортами. Все приблизились: от стенки за стол. Мне задавали вопросы: а правда ли, что К. И. сказал: если исключат А. И. — я положу билет; а правда ли, что “Тараканище” — о Сталине; спросили и о “Чукоккале” и о Собр. соч., и о переизданиях. Об А. И. спрашивали, как приходили за ним на дачу... Нет, вопросы были, но общения все-таки не было.

Затем меня увезли. Что же это было — кто эти люди — нужна ли я им и зачем? — я так и не поняла.

Меня доставили домой в начале 12-го. Включаю “Голос Америки” — и там сообщение о том, что писательница Л. Ч. избрана членом французской секции pen club. За что же? Назвали две повести, упомянуто исключение из СП. Всё.

Так кончился день А. И. С. Начался же он хорошо: к Люше пришел Можаев. Она его любит, и я тоже: талантлив, артистичен поражающе; конечно — хитер, жох-мужчина; но — талант в каждой жилочке играет. Припомнил он — да и мы, — как Дед его слушал, как смеялся. “У меня никогда такого слушателя не было”. Вспомнили мы и именинника; Можаев много с ним ездил, глубоко дружил; и вспомнилось нам всем троим радостно — то, другое, доправославное время, когда А. И. был нам ближе. (Хоть Можаев, я думаю, верующий.) Вообще, милы Люше — и недаром! — друзья А. И. предпоследнего призыва. Ну, конечно, я и тем была подкуплена, что Можаев мне с порога сказал: “Ваши „Записки” об А. А. шедевр” — и еще тем, что и он, как и я, не любит Распутина, находит “Живи и помни” фальшивым, а “Матеру” не мог читать... Исаича же показывал очень смешно, любовно и точно: его спешку, его любовь к своим старым изношенным вещам, любовь к деревне и пр.

Да, 10 лет прошло с 50-летия А. И. Приходил к нам тогда Борис Андреевич, такой же хитрющий, живой, талантливый и — молодой. А сейчас наклонился поцеловать мне руку — и вижу: голова седая.

18 декабря 78, понедельник, Москва. Вчера у меня была Р. Д. Никчемные наши встречи. “Враги Огарева не могут быть моими друзьями”, — писал Герцен. Враги А. И. — моими друзьями тоже не могут быть; она, положим, не Л. З., она не враг. Но она (как и почти весь Аэропорт) — друзья и поклонники Синявского. Какие они мне друзья. “Нужно быть шире!” (общий глас во главе с Л. З.). “Нужно быть глубже!” — мой ответ.

Мы поговорили о № 2 “Синтаксиса”. Ей, конечно, нравится, хотя

она и согласилась со мной, что в своем журнале печатать статьи о себе не принято. Отношения искусства с жизнью сложны. Но интересно то, что художник, служа искусству, всегда воображает, будто служит жизни, — и тогда являются чудеса искусства.

Недаром славит каждый род

Смертельно оскорбленный гений123, —

от оскорбленности он хватается за перо, и только тогда рождается искусство. (Т. е. и тогда оно может не родиться, но уж если без этого — оно не родится наверняка. Не об искусстве думали Достоевский, Толстой и автор “Ивана Денисовича”, когда писали лучшие вещи.)

7 февраля 79, Переделкино, среда, вечер. Читаю № 126 “Вестника”. Ал. Ис. скучен, как-то совсем неудачен124. Но это не заноза — что ж! “Красное Колесо” уж, наверное, окажется произведением пестрым; вершина Солженицына — “Архипелаг”... Он не беллетрист, он прозаик.

15 февраля 79, четверг, Переделкино, вечер, пятница. В среду днем, когда я встала (в 5 ч. дня), меня насмерть испугал Володин125 звонок. Он слушал во вторник вечером выступление А. И. (по случаю 5-летия со дня изгнания), и тот будто бы говорил ужасные вещи об интеллигенции, сказал будто бы: “интеллигентская либеральная сволочь”.

— Ваш отец этого не принял бы, — сказал Володя.

— И я никогда не приму, — ответила я.

В среду вечером слушала интервью — я. BBC126, 12 ч. 45, т. е. фактически в 8 ч. 40 м. Когда оно кончилось, мне позвонила С. Э.: “Ну, получили удовольствие?” — “Относительное”, — сказала я.

Конечно, счастье — снова услышать этот голос, голос правды, мужества, прямоты. Голос “Архипелага”. И многое сказано было прекрасно. Например, что от нас посылают на Запад вертухаев (литературных), а там — слушают их, записывают, учатся у них. Это верно.

Но: все остальное не без но . Я с горечью вспомнила наш с ним разговор давешний. Говорили мы об эмигрантах, о том, что они, уехав, непременно перестают понимать здешнее. “И я на Западе перестал бы?” — спросил он. “И вы. Хотя и поздней других”. — “Почему перестал бы?” — “Потому что здесь появлялись бы новые люди, новые ситуации, здесь все менялось бы непрерывно. Вы же знали бы только тех, кого раньше знали”.

Так оно и вышло. Он, конечно, не стоит на месте, движется. Но:

1) Объявил замечательными, лучшими, здешних писателей “деревенщиков”. Шестерых. А из них замечательны, видимо, двое (Белов, Можаев). Ему и Распутин нравится — здесь я ему показала бы свои выписки чудовищной распутинской безграмотности, фальши. А там — кто ему покажет? Там возле него интеллигентных литераторов нет.

2) Укорил, что американцы, ничего не понимающие в русской литературе, когда была здесь ярмарка, устроили обед, но не позвали вот тех “лучших”. Да, американцы ни черта не понимают (без знания языка — что поймешь?), но ведь все это шестеро “лучших” — ни один из них не пошел бы на этот обед! Ведь за это их перестали бы печатать здесь, а они этого терять ни за что не желают.

3) Объяснил, что, мол, эти лучшие хорошо пишут о крестьянстве (даже лучше, чем Толстой и Бунин и Тургенев потому , что сами крестьяне). Конечно, хорошо писать можно, лишь зная вглубь всем естеством. Но — где у него Чехов? (Для него, боюсь, вообще Чехова нет.) И вообще: знать, увы, недостаточно. А его-то тянет найти лучшими деревенщиков, потому что, кроме крестьян, он никого в России не любит.

4) Сатира не нужна — сказал он. Это, наверное, из-за Зиновьева, который действительно гадок. Ну, а Войнович? Как вообще можно отменить какой-нибудь жанр? До того, как он написал “Теленка”, он считал, что мемуары не нужны.

Иногда слышала я в этой беседе свои мысли, свои слова. Лень перечислять. Ну, например, что литература рождается болью .

Много говорил о Февральской революции, которую сейчас изучает по архивам. Слов, услышанных Володей, он не произносил — никакой либеральной сволочи (Володя по телефону уже признал, что ослышался). Но концепция такая: все загубила не Октябрьская революция, а Февральская. С этим я никогда не соглашусь. То есть: монархию надо было свергнуть, это свержение было органическим и потому совершилось легко и празднично (помню). Долой монархию — понимает ли он это? Не знаю. А вот что Временное правительство было слабо и сдалось даже без штурма — в этом он, наверное, прав. Прямо он насчет монархии не сказал, но понять можно его позицию и монархически. Жаль.

15 февраля 79, четверг, Переделкино, вечер. И я подумала о невосстановимости традиций — в искусстве, в гуманитарных науках. И похолодела. В искусстве ведь все уникально. Каждый человек — единственен; а художник? Не было бы, скажем, в России Жуковского — Господи! Не было бы Шиллера, Гёте, “Одиссеи” — да и Пушкину насколько труднее было бы пробиваться! А ведь Жуковский всего лишь счастливая случайность: один человек. И Солженицын — один. И каждый художник — один, и в нем нация теряет — сразу, в одном — целые слои культуры. В нем одном миллионы жизней. Один Блок — это целый мир, а потом смерть мира.

18 февраля 1979 г., Москва, воскресенье. А. И. (я слушала конец его интервью — большого — было очень плохо слышно) — А. И. заявил, что если мы будем воевать с Китаем, то миллиардный Китай нас уничтожит...

Прочла А. И. — гарвардскую речь127. Вот где гениальная проза — не менее гениальная, чем герценовская. Именно проза — в беллетристике он куда слабее. Что касается правильных или неправильных мыслей, то чувство правды — т. е. ощущение его правды — покидает меня, чуть он говорит о Средних веках и Возрождении, или — что Израиль хорошее государство, потому что религиозное. (Именно потому оно невыносимо.)

Сильно подозреваю: насчет Запада и его слабости он прав. Вообще для меня он прав, пока я его читаю, — во всем (его прозу), потому что не бывают правы или неправы стихи. А мысли... Вот, например, он утверждает, будто Февральская революция была не нужна. Она была слаба, оказалась слаба , но падение самодержавия (охранки, черты оседлости, мещанства, поповщины, Распутина и распутинщины, бездарности ) было — счастьем .

Он уже явился с нелюбовью к интеллигенции (уже в “Иване Денисовиче”), а потом она окрепла. (Нелюбовь.) Еще бы! Он ведь не понял ни АА, ни К. И. — в их очаровании, — а остальное было шваль, партийная и беспартийная сволочь; вершина — Твардовский, да и тот не выпутался из Лакшина и Воронкова. Каверин? Порядочность, но не очарование.

Сколько я ему ни объясняла — я, в отличие от него пережившая 37 — 38, что в эти годы не только партийцев сажали, но и наилучшую интеллигенцию, — он не верил. А я же в очередях видела, как мало там было жен обкома — мало по сравнению с нами.

Нелюбовь к интеллигенции — это у него собственное, исконное, посконное.

Да, изгнание, разлука — тяжелая вещь. Вспомнила мой разговор с

А. И. незадолго: “И я, если окажусь там, переменюсь?” — “И вы”. И так

и случилось. Потому что здесь он все же хоть изредка слышал что-нибудь поперечное себе (от друзей), а там уже ничего. Интервью же начинается прямо обращением к нашему тогдашнему разговору: “Я не переменился, я такой же”... Нет, милый и любимый, переменился.

Очень мне родное в гарвардской речи: что нельзя человеческую душу все время снабжать потоком информации, рекламы и пр. Я тоже это очень болезненно ощущаю: когда работу души перебивают чужие рукописи, сообщения, голоса, сплетни и пр. Может быть, существуют нерабочие души? Как у Копелева? Им надо. А мне — нет.

28 февраля, среда, 79, дача. И еще я об одном: какой у А. И. русский путь: от художества к нравственности. Гоголь. Толстой. Достоевский. Герцен (каждый по-своему, но — непременно). Пастернак... АА говорила: “Пастернак поставил себя над искусством”. Удержалась, кажется, только она.

17 января 80, четверг, Переделкино. Прочла в № 127 “Вестника” интервью А. И. — Сапиэту128.

Прозрения гениальные (напр., Афганистан им напророчен); многое замечательно по уму и силе, но... он разоблачает Февраль. Так. Вероятно, февральская власть действительно была слаба и потому пришел Ленин, и она виновата. Но ведь Февральская революция свергла самодержавие — об этом он молчит. Самодержавие в это время было уже величайшей пошлостью. Свергнуть его надо было; Ал<ександра Федоровна> и Н<иколай> — бездарности и пошляки. Их лучшесть сравнительно со Сталиным и пр. в том, что самодержавие не всюду лезло, и куда не лезло, там цвело, а куда лезло — там начинался смрад. Охранка — меньше охватом, чем ГПУ и ГУЛАГ, но охранка есть охранка. Сторонник ли он самодержавия — он молчит. Это дурно. Кроме того, он пишет, что Февраль был делом всего двух столиц, а не страны. Ну, эти 2 столицы, быть может, стоили не меньше, чем страна. Он ненавидит Петра, Петербург, Ленина, Ленинград. А как же Пушкин, Ахматова, Блок — без Петербурга и Ленинграда? Затем хвалит “деревенскую” литературу. Там действительно удачи: Белов, Можаев. Ну а поэзия? А Войнович? Корнилов? Ух, дорого обходится ему православие.

29 января 80, среда, Переделкино. Жена Владимова129 — бедствие. Со мной она пыталась задираться и меня поучать, но я “держала себя с руками”.

— Почему у вас в книге ничего не говорится о Слуцком?

— Да ведь я не даю стенограммы исключения Пастернака, к тому же Слуцкий два года в больнице. (Этого они не знали.)

— А каких поэтов вы любите? Тарковского, конечно, я надеюсь.

Я перечисляю аккуратно всех, кого люблю. Она:

— Самойлова не люблю. Прозаичен.

Я все радовалась, что А. И. она не трогала, но нет. Вот мы в передней, гости уходят. Он — с доброй улыбкой:

— В последнее время А. И. жил тут недалеко, правда? Он прислал мне приглашение на нобелевское торжество — 9 апреля, — и там был вычерчен план так аккуратно.

— Это, наверное, не сам он чертил.

Муж:

— Почему же не он? Артиллерийский офицер умеет чертить точно.

Я молчу. Она мне:

— Вы, наверное, считаете его сверхчеловеком.

— Я никого не считаю сверхчеловеком. Но у него есть чему поучиться.

— Он думает всегда только о себе.

— И поэтому он написал “Архипелаг”? — спросила я, учтиво открывая перед нею дверь и выходя вслед, чтоб вызвать лифт.

— Пример надо брать не с него, а с А. Д., — сказала она.

— Ну и берите. — Мы вышли на площадку.

— А об Ал. Ис. мы с вами еще поговорим, — сказала она.

— Нет, со мной об А. И. вам поговорить не удастся, — ответила я, улыбаясь, и помахала рукой — они уже оба были в лифте.

Да, она все время повторяла: “Я нервничаю... За Жорой машины хвостом”. Я ей хотела сказать: “Примите валерьянки”. Еще бы за Жорой не ездили — он подписал протест против вторжения в Афганистан...

14 февраля 80, четверг, Переделкино. А. И. выступил наконец против захвата Афганистана. Я все время ждала этого. И очень умно: что захват совершен не теперь, когда все завопили, а еще два года назад — о чем он и говорил в Гарварде.

13 марта 80, среда, Москва . Очень жалею, что нет выступления А. И. об А. Д.130. Конечно, Горький не Колыма, но любое насилие над Сахаровым ощущается — увы! или ура! — больнее, чем над безвестными верующими. И ведь написал же А. И.: “Таким чудом был Сахаров”. Был и остался. Но у него иерархия ценностей сместилась с тех пор — тогда тоже были ростки антиинтеллигенции, а теперь уж для него только и люди, что Огурцов131 да Гинзбург. Я ему давно не пишу — отвечу, конечно, если напишет — и люблю и почитаю его по-прежнему. Великий человек, великий художник.

16 марта 80, воскрес., Москва. А. И. по-прежнему молчит об А. Д. и этим очень меня огорчает. Прочла в “Русской мысли” его статью о коммунизме, о том, что коммунизм останавливается, только наткнувшись на стену, о флотилиях камбоджийских беженцев, о безнравственности вооружения Китая132. Думаю, что он, увы! прав, но что, увы! ни на Западе, ни здесь его никто не услышит и не поймет. Факты неопровержимы, — где коммунизм — там уничтожение — но нет. Неохота никому в это верить. (Не говорю уж о старых большевиках: Гнедине, Копелевых, Лерт... Те всё будут каяться, а понять — ни за что.) Я же понимаю так, что коммунизм смертелен, как всякое рационалистическое, схематическое насилие над жизнью. Как всякий изм. Меньшевизм был бы так же смертелен, как большевизм. Жизнь должна развиваться изнутри, как развивается

искусство. Христианизм также смертелен, потому что он есть теория, нахлобучиваемая на жизнь. А Бетховен, или Блок, или Ахматова — они жизненны; где поэзия, там и жизнь, а где теория — там постановление 46 года.

28 марта 80, пятница, Переделкино. По радио — голос А. И. о священниках Дудко и Якунине. И голос — любимый, и сказано с полнотой совершенства — его совершенства! — но горько мне, что об А. Д. ни слова. Ход его мыслей мне понятен: те в тюрьме, этот в комфорте; те — священники, этот — ученый; понятен, да невнятен душе. Неужели Бог только в церкви, а Сахаров не служит Богу? Неужели ученый, которому не дают плодоносить, не та же разрушаемая церковь?

11 апреля, пятница, Переделкино, 1980. По радио — ужасы. Иран, Афганистан. Сбываются мрачнейшие пророчества А. И.: о непрочности разрядки, о гибельности коммунизма, о том, какие тяжкие испытания предстоят Америке, — но странная вещь: чем явственнее, тютелька в тютельку, сбываются его пророчества, — тем меньше верят ему люди, на чьих глазах все сбывается, и тем острее его ненавидят — и здесь и там.

А вчера я получила письмо от классика. Как всегда, первое чувство — счастье. А потом — нет. Есть какая-то натяжка в его письмах ко мне, слишком многое разъединяет, соединяет только его благодарность к нашему дому — ну, может быть, любовь к России. “У нас одна любовь, но не одинакая”. О “Процессе” — мельком и формально. О пропаже 2-го тома — взволнованно и душевно — да он не очень-то осведомлен133. Но самое горькое — это его жалобы на эмиграцию. Да, жалобы. Здесь он жил — что бы с ним ни было — никогда не жаловался. А тут поток жалоб — на всех.

И большое для меня неудобство — жалуется на грубое, лживое выступление Эткинда. Как же мне быть — не могу я быть заодно с его врагами.

Пишет, что всем исподтишка дирижирует Синявский. Но вот какая странность в его жалобах: он пишет об Эткинде (как писал о Льве), что ничем его не задел, а тот кинулся. Конечно, у тех есть против него и личная обида, но ведь и политические разногласия в самом деле существуют. Ведь

не говорит он впрямую, что2 разумеет под “выздоровлением России”, а не впрямую, чужими устами, хвалит царизм, который многим (и мне) ненавистен, и церковь, к которой многие (и я) равнодушны. Он утверждает: все их обвинения против него — передержки и ложь.

Я, как всегда, ему верю...

19 июля 80 г., суббота, Москва, 3 ч. 30 м. Прочла в 23 № “Континента” рецензию Горбаневской на “Процесс” (никакую) и Буковского статью: “Почему русские спорят”. Буковский очень умен. В частности, умно упрекает и Чалидзе и А. И., что они отделяют правозащитное движение от темы свободы — а ведь второе входит в первое. Вообще он не очень защищает А. И. и не очень треплет Чалидзе, но сразу видно, что он живой и талантливый, а Чалидзе — мертвоват. Буковский чудно называет Медведевых “братаны”.

13 декабря, суббота, 80, Москва. Еще событие: письмо от классика. Длинное, доброе, грустное. Пишет, что вот мы не виделись уже 7 лет, он никогда о таких сроках не думал. Для меня этих семи лет как не бывало; то ли я уже умерла, то ли время остановилось — как я сама, — но я их не чувствую.

Буду ему отвечать — и вот это трудно.

11 января 81, воскресенье, Москва. С. Э. принесла мне известие, что

Копелевы получили приветливое письмо от классика. Великодушен этот великий человек. Окажутся ли они достойны этого великодушия?

26 апреля 81, суббота, Москва. Читаю Белого о Блоке — тягомотина, а прочесть надо. Чтение прервалось “Вестником”. Там мудрейшая статья А. И.; отрывок из Узла XVI (ни плохой, ни хороший: попытка влезть в шкуру императрицы Александры Федоровны).

16 мая 81, суббота, Москва. Сегодня я довольна — я уверяла С. Э., что классик непременно поздравит А. Д. с 60-летием. Мне никто не верил.

И вот сегодня ночью я услышала по радио его поздравление. Сжато, умно, благородно, точно. Это А. И.134.

14 июня 81, воскрес., Москва. От классика разоблачительное письмо об Америке и нужен “третий путь”. А как же искать его без свободы речи и мысли? Вот и упираемся в А. Д.

Говорят, 21 мая у памятника Пушкину была демонстрация в его честь. Неизвестно, так ли.

В письме классика есть одна нота: мол, не огорчайтесь здешней критикой, она на самом низшем уровне. Не значит ли это, что была где-

нибудь ругательная статья о 2-м томе — а я просто не знаю? Я вообще ни одной статьи о нем не знаю.

Люся недовольна телеграммой А. И. — А. Д. Она все равно, конечно, была бы недовольна, что бы он ни прислал, но тут есть некая неточность в выражении у А. И., к которой она и прицепилась. “Ваш путь от избытка к…” Она говорит, что избытком он никогда не пользовался. Это уж дело характера — врожденный неинтерес к материальным ценностям, — но он до своих трактатов принадлежал к привилегированному классу (как, например, с известного времени Дед или Дау135) — что ж тут говорить.

А шагнул к угнетенным.

17 июля, суббота, Москва. Бедный Ал. Ис. обрек себя на разоблачение Февральской революции — а до того ли нам теперь?

29 ноября 81, понедельник, Москва. Письмо от А. И. В другое время оно сделало бы меня счастливой: он хвалит 2-й том, он послал мне лекарство... Но дальше об А. Д. Я ему писала, что А. Д. в ссылке погибнет — раз; и что меня огорчает его холодность к А. Д. — два. Он по этому поводу пишет, что он-то всегда был почтителен к А. Д., а тот “начал первый”; о Чалидзе, который его, А. И., оскорбил, а Сахаров согласился с Чалидзе; что Сахаров первый сказал: “идеология Солженицына опасна” и пр. Горько все это читать, хоть, может быть, он излагает отношения с А. Д. — правдиво. Его же идеология опасна тем, что он ее до конца не выговаривает и дает повод для самых различных толкований.

Дальше он защищает от моих нападок охранку: надо же было защищать государство! Нет, защищать государство Николая II совсем не надо было.

16 мая 82, воскрес., Москва. Думала о Сахарове и Солженицыне. Очень странные у нас представители нации. Сахаров объявляет себя западником. Между тем по характеру он — русский Иванушка Дурачок. Иван Царевич. Одно благородство, одни несчастья и абсолютная неспособность чего-нибудь добиться, при изумительной правоте. (Добился Лизиного136 отъезда; но это будем считать Люсиным достижением.) Наш Иванушка Дурачок — западник (это весьма по-русски, между прочим). Солженицын — наш славянофил. Между тем он с головы до ног — немец; он Штольц среди Обломовых. Точность распорядка по минутам; работа, работа, работа; цель, цель, цель; расчет, расчет, расчет — во всем этом ничего русского, напротив: он славянофил. А на самом деле все его славянофильство — любовь художника к своему художническому материалу, т. е. к языку. (В этом смысле и я славянофил.)

Все это славянофильство и западничество — “одно недоразумение”... это еще Достоевский сказал в речи о Пушкине. Насчет недоразумения — это и Герцен почувствовал. “У нас была одна любовь, но не одинакая”.

В искренность православия А. И. я не верю, т. е. он, конечно, не лжет, ему кажется, что он верит, а на самом деле в его целенаправленном уме это грядущие доты и дзоты. Вокруг церкви действительно можно объединить народ — всякий, на всех уровнях, — а движение за права человека никогда у нас не будет массовым, потому что у нас люди бывают возмущены неравенством пайков и жилья, но не более того. Общее сознание — не социалистическое, не буржуазное, а феодальное: ограбить сюзерена им хотелось бы, но необходимость сюзеренства они вполне признают. Никакого чувства чести и чувства собственного достоинства.

Солженицын пишет с раздражением о наших эмигрантах: все “я”, “я”, “я”; все заняты самоутверждением; и результат оказывается тот же: “никакого чувства собственного достоинства”.

19 июня 82, суббота, Москва. Л. З. [Копелев] поносит А. И. Он, дескать, достоин жалости, ибо и писать стал плохо, и окружен плохо... Может быть и так, а все-таки даже если роман окажется неудачей (была же у Достоевского “Неточка Незванова”, у Герцена “Кто виноват?” и хуже — “Сорока-

воровка”), он все равно останется великим человеком и великим писателем. Окружение же всегда ничтожно у всех знаменитых людей.

24 июня 82, четверг, Москва. Кончаю радостью: коротенькое письмецо от классика. Как я люблю его почерк!

5 июля 82, воскресенье, Москва. Держу в руках № журнала “Life”. Держать в руках этот глянец, эту смесь, эти фотографии белых и черных красоток — какое-то постельное пушечное мясо — очень противно. Однако тут же серия фотографий А. И., его жилье, его лес, его жена, дети, репортаж о его жизни. Лес и снег совсем русские, дом, видно, умен, удобен, прекрасен. Сам он живет в отдельном флигеле, а семья в доме. Работает по 12 часов. Хорошая фотография: он с тремя сыновьями; один — вылитый Митя, Алин сын, — будто время остановилось и я вижу того же Митю, который приходил к нам с конспиративными записочками.

И еще — А. И. мельком комментирует радио и говорит репортеру: “Сахаров заставил весь мир сосредоточиться на Алексеевой, и это дало Советскому правительству возможность расправиться с Польшей”. Никто более меня не орал на Люсю за эту безобразную, потребительную и общественно-бестактную голодовку — но Польша тут ни при чем, а кроме того, выступать сейчас против А. Д. еще бестактнее, чем Сахарову было голодать за Лизу. А. И. сейчас благополучен, А. Д. в беде.

О Господи, за что нам это наказание: чтоб А. Д. и А. И. оказались не в ладу?

Много ли у нас таких, как они оба? Двое. И — в раздоре.

29 августа, воскресенье, 82. Москва. По радио — интервью с Никитой Струве. Голос самоуверенный. Грассирует по-дворянски. Интересно об

А. И.: в 1983-м выйдет 2-томный “Август”, где будет убийство Столыпина, в 1984-м — “Октябрь 16-го”. Сообщает: литературное событие 83 г. будет “Август 14-го”, а 84-го — “Октябрь 16-го”... Для меня — да, но вообще так не говорят: что именно будет литературным событием. Это надо предоставить критикам и читателям.

19 сентября 82, воскресенье, Москва. Ал. Ис. поддержал кандидатуру Леха Валенсы на премию Мира (Нобеля)137. Умница.

Киссинджер превознес Ал. Ис. Тоже умница. Рассказал, как давал “Архипелаг ГУЛАГ” Картеру, настаивая, чтоб тот прочел. Да, без этой книги ничего у нас не понять, а интересно, в каком десятилетии поймут эту книгу как художественный шедевр.

14 февраля 83, Москва, понедельник. [На дне рождения Елены Георгиевны Боннэр.]

Заговорили о письме Солженицына — президенту (по случаю отказа Ал. Ис. приехать в Белый дом на завтрак138) и об ответе на это письмо — со стороны Кронида Любарского. В конце концов Лариса Даниэль прочла оба документа вслух.

Разумеется, письмо А. И. восхитительно. Уже одно то, что слышишь неиспорченный русский язык (как у Ахматовой), меня всегда пленяет.

И уж конечно не ехать, чтоб не смешиваться с подлым Синявским, деревянным Чалидзе и с другими — которые все, хорошие и дурные, ненавидят его — это его святое право. Полемизировать с ними в присутствии президента? Зачем?.. Ну, потом Любарский. Нельзя сказать, чтоб неграмотно. Поначалу — мелкие шпильки, дальше серьезнее. Думаю, всем присутствующим Кронид ближе, чем А. И. Ну и бог с ними. Они делают свое дело , он — свое.

4 марта 83, Переделкино, пятница. Для 3 т., для одного разговора с АА, пришлось перечесть “Матренин двор” (она хвалила) и “Случай на станции Кречетовка” — она очень бранила: таких, мол, не бывает, как тамошний герой. (Таких были миллионы; это просто моя “Софья” в брюках.) Да, я перечла с восторгом — как это написано! Какая плотность, предметность, вещность! И, читая, думала: “Нет, А. И. человек не религиозный, он слишком вещен для религии, ни в чем никакой тайны, все деловито, сухо, точно”... А третьего дня вечером услыхала по радио: ему присуждена в Лондоне какая-то премия за содействие религиозному возрождению в России...139 Горько! Какой радостью для всех нас, каким торжеством была та его премия, за литературу! А здесь... Я не верю в его веру — раз; затем — Христос проповедовал бедность, а не премии; затем — на эти деньги он непременно построит церковь... Мечтал когда-то (мне говорил) “построить церковь, где будут выгравированы имена всех погибших в лагере и на войне”.

Теперь будет что-то другое.

8 апреля 83, пятница, Москва. Арестован Сережа Ходорович. Это — фонд А. И. Человек прекрасный, работающий, умный, твердый. С ним не будет, как с Репиным140. Не добьются.

21 мая 83, суббота, Москва. Сереже Ходоровичу предъявлена статья 190 (это лучше, чем 70), и он в Бутырках... О нем, я рада, много говорил А. И.

Объявлен новый распорядитель фонда: Андрей Кистяковский. Значит, нашелся еще один человек, добровольно идущий на гибель.

14 октября 83, пятница, Переделкино. А я совершенно загубила свои драгоценные переделкинские дни — сама. Я взяла читать “Наши плюралисты” А. И.141. Все, что он пишет, для меня всегда важно, а тут еще — смешное совпадение! — в двух письмах недавно написала друзьям (“туда”) о плюрализме. Теперь они будут думать, что мы сговорились... Даже одно слово совпадает: “культуртрегерство”... Ну вот. Шрифт еле виден и потому глазоломен.

Ал. Ис., как всегда, упоителен — вдруг окунаешься в океан родного языка, в меткости, в гармонию склада и лада . Конечно, его доводы против плюрализма не совпадают с моими, конечно, многое несправедливо, многое вызвано его нелюбовью к интеллигенции — но в общем он прав... Наши с ним ненависти совпадают: Синявский. И его поношения Западу мне родные (по Герцену). Многое... От расового подхода, от антисемитизма и от других вин, на него возводимых, он решительно открещивается. Но за ним остается главная вина: он недоговаривает, чего он хочет от России в будущем, какого строя, и потому дает повод для кривотолков (решительно открещивается от “теократии”); и еще одна — его друзья дают повод, да и он сам, думать о нем дурно. Например, если он действительно признает за нацией, за чувством нации, лишь чувство преданности отцовским заветам, а не кровь, зачем он сообщил о Ленине, сколько в нем % еврейской крови?

11 февраля, суббота, Москва. Завтра — 10 лет со дня ареста Ал. Ис. По этому случаю я внезапно услышала — на даче, где меньше глушат, — по радио свое имя. “Лидия Корнеевна пошла”... “Л. К. сказала...” Это “Свобода” передавала “Теленка”, да еще в каком-то новом варианте... Я вслушивалась, ловя новые фразы, но меня перебил телефон. Это было то место из “Теленка”, где он описывает приход за ним в Переделкино. Я подумала: “Вот ведь красная тряпка для Союза накануне нашего суда”142.

Жаль, что за 10 лет так разлюбили здесь многие — А. И. Собственно, любят его без оговорок только специфически православные круги. Разлюбили — в ответ на его нелюбовь к интеллигенции, на размолвку с А. Д., за нелюбовь к Февралю, за недоговаривание... А я разлюбить не могу, как не могу разлюбить Толстого за ненависть к врачам, нелюбовь к Шекспиру, непонимание стихов и мн. др.

28 августа 84, вторник. В ГДР наши выпустили огромным тиражом книгу “Мошенник” (об А. И.!), где фигурирует и Люша — и наврано,

будто она ввела его в дом Чуковского. Это совершенная ложь: К. И. был первым, кто написал, по просьбе Твардовского, рецензию на “Ивана Денисовича” (с ним и С. Я. [Маршак]143) и сам пригласил А. И. к себе на дачу...

5 июля 85, среда, Москва. Мельком по радио о болезни Ал. Ис. Дескать, жена его, Нат. Дм., уже дала присягу и получила, с тремя детьми, гражданство в США, а присяга А. И. отложена из-за его болезни. И кольнуло в сердце. Тут все больно: и гражданство его в США — этого великого сына России, — и болезнь его, и мой разрыв с ним... Боже, сколько было вложено нашей общей и моей любви в этого человека! Какое было для меня счастье — шаги его за дверью, его шапка на вешалке, его редкая мне похвала. Кажется, никого, в кого я была влюблена, я не любила так сильно, как его. И море его, океан его русского слова в каждой его вещи. Чем было для всех нас чудо, счастье его слова. Я и сейчас люблю и его, и слово его (верное или неверное) и никогда не перестану любить.

Нравственность. Из чего она растет? А. И. объяснял мне, что без религии нравственность построить нельзя. Нет, из религии она невыводима, непострояема.

Искусство? Искусство также не учит нравственности, как и религия. Талант и гений соединимы с любым злобным действием, бесчестным поступком, бесчеловечьем.

26 декабря 85, четверг, Переделкино. Читаю урывками — но с восхищением! — Дедову книгу о Некрасове (20-е годы). Сразу попадаешь в мир русского, еще не изгаженного ни канцеляритом, ни наукоподобием языка. Между К. И. и А. И. никакого нету сходства, но, еще не успевая понять, что и о чем они пишут, — испытываешь радость погружения в родной язык. “И слушала язык родной. / И дикой свежестью и силой / Мне счастье веяло в лицо...”144.

6 марта 87, Переделкино, пятница. На днях Би-би-си объявило, что Залыгин в Копенгагене объявил, что “Новый мир” собирается печатать “Раковый корпус”... Ох, как это было бы умно — напечатать именно эту вещь сейчас! Объявил он, что вскорости и “Архипелаг” напечатают... Затем было объявлено — ТАСС, кажется: какой-то греческий корреспондент напутал, Солженицына печатать не станут.

14 марта 1987, Москва, суббота. Вчера (?) по радио интервью с Залыгиным по поводу слухов, что он будто бы сказал, что “Новый мир” собирается печатать “Раковый корпус” и что будто бы ТАСС это опровергло. Теперь все прояснилось (из весьма политичного и тактичного интервью, которое дал Залыгин). Он сообщил, будто бы таково было его личное намерение; что 13 лет назад “Раковый корпус” чуть-чуть не был напечатан; что он считает Солженицына выдающимся писателем, хотя и не со всеми его политическими мнениями согласен. Мельком сказано: “нельзя же печатать без согласия автора”. Итак, это был крючок, попытка нашей власти сговориться как-то с А. И. Не знаю, прав ли он, что не разрешил печатать, если от него не требуют за это каких-нибудь словес и признаний. Пусть напечатали бы. Но, наверное, взамен на какие-нибудь сожаления и надежды. А этого он, конечно, объявить не может.

8 августа 87, Москва, суббота. …Большое огорчение: слушала по радио (по “Голосу”, что ли?) главу Войновича о Солженицыне145. Лучше бы мне этого не слышать! Мелко, бестактно, даже не талантливо и, “против добрых литературных нравов”, как сказала бы АА — со вторжением в домашнюю жизнь... Сатира, превращающаяся — быть может, против воли автора? — в пасквиль. “Читающая Россия” — вся, кроме интеллигентной

интеллигенции, — еще не прочитала сердцем своим “Архипелаг” (т. 3! Сынки с автоматами!), “Правую кисть” — необходимейшие вещи, — а ей уже преподносят сатиру на великого автора, который слишком о себе возомнил, собирается въехать в Россию на белом коне, а пока что избивает слугу розгами за потерянную слугою рукопись... Войновичу ли не знать, что такое здесь отсюда посланная и потерянная рукопись?.. Он не согласен с религиозными и политическими воззрениями автора? Я тоже. Вот с идеями-то и надо спорить (я спорила, пока могла, в письмах), а не оглашать на весь мир некий пасквиль, да к тому же еще с непонятным миру подтекстом... Жаль! Войновича жаль!.. Сейчас мне как раз надо написать ему письмо о мюнхенских делах, поблагодарить за заботу, за поздравление

к 80-летию — а мне переступить через это его выступление — тяжко...

И вызвано-то оно чувством мелким: личной обидой. Ал. Ис. его обидел .

А т. к. чувство самолюбивое — мелко, а т. к. художественное произведение очень зависит от толчка , его породившего, то — неудача. Этическая и художническая. Эмигрантская . (Т. е. с утратой ощущения родины, масштаба людей, слов, событий, общественного такта.)

20 августа 87, Переделкино, четверг. Снова слушала Войновича об Ал. Ис. Нет, и этот — т. е. Вл. Войнович — на чужой стороне утратил такт, музыкальность. Не только никакого сходства с Ал. Ис. (я не догадалась бы, кто герой, если б мне не сказали) — но остроумие натужное, повороты сюжета не то чтоб прихотливые, но произвольные . Жаль — ведь Вл. Войнович всегда попадал в точку, брал нужную ноту. А тут — все мимо. Вот это и есть эмиграция.

6 февраля, суббота, 88, Москва. …Иностранное радио сообщило — к Залыгину ежечасно приходят интуристы за № 1 “Нового мира”, где “Доктор Живаго”. Спрашивают его, будет ли напечатан “Раковый корпус” Солженицына. Он отвечает неопределенно. Зато директор Гослита на вопрос корреспондента — за границей! — будут ли печатать “Раковый корпус”, ответил: “Ни в коем случае”. Солженицын — Хомейни (привет Эткинду! 146) и собирается въехать на белом коне (привет Войновичу).

8 августа 88, понедельник, Москва. Купаюсь в лучах Люшиной славы — в “Книжном обозрении” вышла ее статья “Вернуть Солженицыну гражданство СССР”147 — и с тех пор звонки без конца. А перед тем (в пятницу?) был шквал звонков из редакции. Статью не пропустил Лит., но редакция напечатала на свой риск, за что и получила взбучку от т. Мамлеева, замглавы Госкомиздата и мужа Клары Лучко. А я эти 2 дня живу в буре телефонных звонков, восхищающихся Л. статьей.

29 августа 88, Москва, понедельник. “Книжное обозрение” перестало печатать отклики на Л. статью (жаль!), но зато напечатало переписку Солженицына с Шаламовым148. Значит, имя А. И. не запрещено?.. Руководящая пресса молчит.

А Солженицын, говорят, прислал письмо Залыгину... И, говорят, — получил наконец “Книжное обозрение” с Л. статьей и с откликами.

15 октября 88, суббота, Москва. Около 4/X, чуть раньше, Л. получила открытку от А. И. По-видимому, он прочитал ее статью и одобрил.

Открытка не по почте.

Между тем здесь сейчас идет страстная борьба за напечатание “Архипелага”, — борьба, в которую Л. погружена с головой, а я участвую так себе, косвенно.

Самые напряженные дни были у Л. совсем недавно. Срочная отправка писем в ЦК и лично Мих. Серг. по поводу запрета печатать главы

из “Архипелага”. (А. И. прислал в “Новый мир” Залыгину список глав. Залыгин приготовился дать анонс, уже отпечатана была обложка с анонсом... но недаром “верх” молчал, недаром центральная пресса не поддержала Л<юшин> “зачин”. Залыгин сказал Борисову149, что анонс потребовали снять — и, кажется, с половины тиража его уже сняли... (Пишу это в воскресенье 16/X в Москве.) Ну вот. Составлялись письма в поддержку “Нового мира” и “Архипелага”. (А. И., естественно, хочет сперва его, как я хотела сперва “Софью”.) Какое-то письмо “сахаровское” от Мемориала (туда меня не позвали), а какое-то-— от Шафаревича и разных академиков. Туда меня незнакомый мне Шафаревич — позвал, позвонил лично в Переделкино. Голос не то чтобы молодой, а мальчишеский,

а т.-к. я никогда голоса его не слышала (один раз видела Шафаревича

у Али, после ареста А. И.; они сидели и переписывались молча; я услышала только “Здр.” и ушла в другую комнату), и т. к. он в начале разговора не назвал себя — я долго думала, что тут какая-то провокация, и отбивалась... Но, поняв, что и кто — сказала: подпишу. Письмо М. С. Горбачеву, составленное академиками. Подписей было много: трое академиков-— Владимиров, Федосеев (?), Голицын, один членкор (Шафаревич), несколько писателей, скульптор, доктора наук, Целиковская,

Л. Н. Гумилев (!) и, о ужас! Глазунов... Тут же Кома Иванов, Распутин (увы!), Жженов, Манин (?), Абрикосов — а потом прибавился и наш

Недоступ150.

...Вспоминаю: Крупин, Клыков, Мищенко, Абрикосов, Жженов, Манин.

17 октября 88, понедельник. …К Люше (т. е. в ее комнату-шкаф и на кухню с тараканами) пришел Дима Борисов. Последние известия об “Архипелаге” очень дурны, хотя Дима говорит, что Залыгин ведет себя очень мужественно, пытается лично идти наверх и пр. С “Архипелагом” так: были пройдены все стадии разрешения, решительно всё, и разрешил уже Лит. и № 10 печатался (там анонс на обложке: в № 1 — “Архипелаг” Солженицына), как сверху позвонили в типографию и приказали опустошить обложку... Так. Слухи: часть была разослана уже (например, в Киев), а 3/ sub 4 /sub — нет и обложку срывают и вклеивают новую, без анонса.

30 октября 88, воскресенье, Москва. Вчера в 10 ч. утра в каком-то огромном зале состоялось первое учредительное официальное открытие Мемориала... АД — почетный председатель, перед ним цветы. В президиуме разные лица — от бывших заключенных до всякой чертовщины-мертвечины — т. е. официальных чиновников. Зал — с амфитеатром — полон . Люша в публике на амфитеатре.

Выступает какой-то необычайный воркутянин с необычной биографией.

Ну, и всякие. Идет разговор о необходимости потребовать в резолюции возвращения Солженицыну гражданства и напечатания его книг.

Встает Изюмов151 — сонный сытый чиновник, зам подлейшего Чаковского, и говорит, что принимать такую резолюцию не следует, т. к. у них в “Лит. газете” лежат документы, показывающие, что А. И. С. в лагере был стукачом... Подлинники его доносов.

Люша закричала со своего места: “Вон из президиума! Ложь! Вон!”

Но зал огромен, ее не слышат.

Она сбежала с верхотуры вниз, домчалась до микрофонов, стоявших перед столом президиума, схватила сразу 3 и прокричала в зал: “Позор! Вон из президиума, вон!” И ему в лицо прямо: “Как вам не стыдно!”

Скандал загасили умельцы. Л. села на свое место и умолкла. Устроители извинились перед Изюмовым (!!!). Воркутянин в поддержку Л. сказал: “Мы знаем, кто такой Солженицын, и плевать нам на ваши фальшивки”. Ну и потом говорили о других предметах — каждый свое. Лариса Богораз, Лев Тимофеев (или до!).

Поставили на голосование резолюцию — и в ней, в частности, говорится о необходимости вернуть А. И. С. гражданство и напечатать его книги в России.

Все голосовали за — даже Изюмов.

16 ноября 88, среда, Переделкино. В киевской газете напечатано — проскочило! — “Жить не по лжи” Солженицына. Проскочило как-то; вообще же Л. сообщила мне, что никакого “Архипелага” и вообще Солженицына печатать не будут.

13 декабря 88, среда, Переделкино. Два или три поколения не читали книг Солженицына... А вот ведь — жаждут. Хотелось бы понять, в чем механизм славы — подспудной и вдруг извергающейся наружу, как вулкан?

Во вторник, за 2 дня до дня рождения, я послала А. И. С. телеграмму, весьма сухую и бездарную. Не знаю, дойдет ли?

19 января 89, четверг, дача. Ал. Ис. пишет (Люше), что он не мог бы приехать домой туристом, а если приедет — то навсегда, умирать. Это мне понятнее.

15 марта, среда, 1989, Переделкино. Радость: доброе письмо от А. И., до которого дошла кинолента, сделанная на вечере в Доме архитектора, и ему будто бы понравились мои слова о его феноменальной работоспособности, о том, как он с утра до ночи писал “Архипелаг”... Почерк его, любимый язык его, всегда меня ударяет по сердцу.

7 июня 89, среда, Переделкино. Звонил мне Бен Сарнов, специально, чтоб сказать, как он восхищен книгой “Памяти детства”.

Однако я с неприязнью прочла его вступление к “Матренину двору”, напечатанному, против воли автора (А. И. хочет начать с “Архипелага”, и он прав) с предисловием Сарнова152. Хвалит — но в одном абзаце дает понять, что напрасно автора сравнивают — из-за поднятого вокруг шума — с Толстым и Достоевским, что этот избыток славы и несчастий поставил его вне критики и пр. Слово “шумиха” не употреблено, но подразумевается.

И напрасно. Солженицын не Толстой и не Достоевский; он — Солженицын. Он русский классик. И не из-за шумихи, а потому, что “Матрена” — гениальная вещь. (Как, например, 3-й том “ГУЛАГа” или “Правая кисть”.)

12 июня 89, Москва, понед. Люша и Дима Борисов пишут какой-то протест в “Книжное обозрение” о мошенничестве “Огонька”153: там обещали извиниться перед А. И. за незаконное печатание “Матрениного двора” — и не извинились.

30 июня 89, пятница, дача. Вчера позвонил вечером Дима Борисов и сообщил, что Залыгина вызывал Медведев154 и велел не печатать “Архипелаг” в “Новом мире”. “Выпустим где-нибудь в Прибалтике”. Залыгин апеллировал к кому-то выше (?), и там сказали: “Пусть писатели решают сами”. По этому случаю сегодня срочно собран в 12 ч. Секретариат СП СССР, и там будут решать. Дима — полномочный представитель А. И. — там, но вестей еще нет.

24 октября 89, вторник, Москва (еще!). Вчера вечером — к Л. надолго, ко мне на 10 м. — Дима Борисов. Он пробыл в Вермонте неделю, а потом сколько-то в Париже, где жене его делали операцию на сердце. Положение хуже, чем ждали. Он едет за ней.

Вермонт — холмы и клены на холмах. (Участок “небольшой” — вдвое больше нашего.) Два дома, очень простые. Он работает в отдельном. Три этажа, балкон. Внизу архив. Во втором — библиотека. (Так ли?) Наверху несколько столов; на каждом — бумаги, он трудится с 5 ч. утра и до 9—10 вечера. Летом его чуть не съели волки — он летом работал в каком-то летнем домишке. Оглянулся — за плечом волк. Стая пробежала, уцелел. Очень отъединен от всего.

Самойлов прислал мне “Даугаву” со своими стихами (“Пора!” — про архивы) и с переводами из Чака... Пора! — и в самом деле, пора ему

“определиться” во времени ( Самойлову)... Да, так в “Даугаве” главы из “Архипелага” — те, которых нет в “Новом мире”. Сразу берет за горло и влечет. Но как все великое — несправедливо! Почему такая лютая ненависть к “потоку 37-го?” 58-я — в 37-м — “политическая шпана”? Да если не считать меньшевиков, эсеров, троцкистов — 37 г. — это просто людь, и не политическая и не шпана... Прохожие. Пассажиры трамвая № 9. Они не заметили коллективизации? Да, не заметили. А мужички и бабы что, кроме коллективизации, заметили? “Слопали интеллигенцию, как чушка своего поросенка”...155 “Они были грамотные, — укоряет А. И. С., — и много о себе писали — те, кто выжил, а мужики неграмотные и о себе не

написали”. Так. Я скажу: хорошо, что хоть грамотные-то написали. (Например, он и помогавшие ему интеллигенты...) Глава о “Благомыслах”, впрочем, блистательная.

16 мая 1990, среда, Переделкино. Прочла “Новомирский дневник” ныне покойного Кондратовича. О Солженицыне умно, высоко — и в бешенстве на его неблагодарность... В общем, Дневник достоверный и в сущности совпадает с “Теленком”, только “точка зрения” другая. Гнев на А. И. естественен, потому что А. Т. [Твардовский] не понял тогда, что А. И. — не его поля ягода, что он давно уж выпал из системы и путь его высок — под куполом — а он, А. Т., и его журнал — всего лишь некоторое отклонение от норм советской печати и “Страны Муравии”... В общем — жаль А. Т.

16 августа 90, среда, дача. Сегодня объявлен указ о возвращении гражданства всем — т. е. и Солженицыну, и Войновичу, и Копелеву, и Владимову и т. д.

Это 1) запоздало, 2) совершенно справедливо, ура! 3) проку — ноль . Будут ездить взад-вперед, мешать работающим, давать интервью, жить своими наездами за границей. Главный же пафос сегодняшней жизни — жить и работать здесь . Это — шанс спасения страны! Ездить туда на отдых. Изредка.

19 августа 90, воскресенье, город. Аля Солженицына — “пресс-атташе” А. И. — с негодованием ответила на указ нашего правительства о возвращении А. И. гражданства — по его поручению, конечно, — что раньше, чем с него не снимут обвинения в измене родине (ст. 64), он никакого гражданства не примет... Все, конечно, продиктовано им самим, но... забыли они оба, что кроме правительства у нас существует сейчас “читающая Россия”-— и что она ждет его голоса , без пресс-атташе, и что она заслужила это (добилась печатанья). И вообще высокомерие — не украшает. Конечно, ехать сюда ему сейчас не следует, но говорить с нами следует.

25 августа, суббота, Тверская. А. И. выступил сам. Слава богу. Но сквозь зубы. Поблагодарил Силаева156. Так. Заявил, что в гости и туристом не

поедет, а приедет жить и умирать в Россию. Так. Заявил, что книги его в России издаются мало, плохо, что их можно достать только в “Березке” для иностранцев... Вот это — дурные слова. Книги его издаются в изобилии.

Город, 16/IX 90, воскресенье. Ал. Ис. прислал с Екатериной Фердинандовной Диме статью. Из-за нее драка. Она пойдет в “Комсомольской правде” и в “Лит. газете”157. Мне сказал об этом Дима, звонивший Люше (а ее дома не было). Я говорю: “Он там отмежевался от „Памяти”?” — “О да, с первых же строк...” — “А как у него насчет Литвы и Кавказа?” — “Конечно отпустить...” Я: “А я вот насчет Украины и Белоруссии — мне хотелось бы, чтобы они вместе с нами...” — “Да, он пишет о том же — то2 же... Но еще он многое пишет такое, чем будут недовольны все...” Гм. Жду.

19 сентября 90 г., среда, дача. Сижу и весь день читаю в “Лит. газете” статью — трактат — диссертацию Солженицына. Наконец-то! Поразительные совпадения мыслей — иногда даже и в способе выражения — всю первую половину: о необходимости дать мгновенную волю всем республикам; о том, что хорошо бы, если бы Украина и Белоруссия остались с нами; о школе, об учителях; об избыточности телевидения, журналов и газет. Но далее — когда начинается земство и вообще преобразования — тут уверенность покидает меня... Что касается создаваемых им архаических слов, то, конечно, радостно читать текст без непрерывных “проблем”, “ситуаций”, “аспектов”, “задействовано” и пр., но не всегда и он удачно сочиняет. Напр., “избранцы” вместо “избранники”. Он произносит это новое слово без оттенка пренебрежительности, между тем им же созданное “образованцы” — словцо презрительное, как и голодранцы, оборванцы, самозванцы... Правда, существуют и новобранцы — без этого оттенка. И иностранцы.

16/IX, понедельник, 91. Оглушительная новость: Солженицын возвращается сюда. Сделал такое заявление! Я испугалась. Я никого из уезжавших навсегда или из изгнанных навсегда — не хотела бы видеть снова.

См. элегию Ахматовой “Есть три эпохи у воспоминаний”.

1 января 92, среда. После работы, в промежутке между работой и сном, хоть и болят уже глаза — но читаю. Вышел последний том Собр. соч.

А. И. С.158 — “Раковый корпус” — я открыла посередине и начала читать-— и не могу оторваться. Засасывает эта книга, несмотря на многие страницы чисто схематичные, нарочные, на которых он беллетризует искусственно свои мысли. Искусственно, но не искусно, а просто, чтобы весь свой

нажитый в тюрьме взгляд изложить, и все взгляды — на предательство, на стойкость, на смерть, на любовь. Часто, чаще всего, это доведено и до

искусства — и тогда прекрасно.

11 февраля 92, вторник . Читаю “Раковый корпус”. Какой у Солженицына меткий глаз на предметы и на поступки . И характеры вырисованы четко. Но все его любимые врачи — Донцова, Гангарт — неинтеллигентны. Изо всех искусств если и знают, то только музыку (которую знает Решетовская). Он — материален до корня ногтей — сам — и как это сочетается с религиозностью — не знаю. Он антимистичен по природе.

7 марта 92. Третьего дня (?) разразился скандал в “Новом мире” — уже давно назревавший — в “солженицынском центре”. Требовалось достать какое-нибудь помещение для солженицынских дел — куда люди письма пишут (отзывы на его книги), где заключаются договоры на книги А. И. С. и т. д. Тут снова включилась Л., раздобыла временную какую-то комнатушку в Доме Цветаевой, которым заведует теперь ее приятельница

Эсфирь Семеновна159.

15 сентября 93. Вчера помянуты по радио первые выступления А. И. в Европе, во Франции. Увы, всего лишь пересказ. Говорит, что у нас еще много осталось от коммунистической власти и мышления, а что форма начального капитализма — безобразная. Прав.

5 марта 94. Кругом пошлейшие разговоры о Солженицыне. Конечно, не совсем близ меня, но где-то в окружности. (Знаю от Л. по Представительству.) “Все” интересуются, будет ли он президентом... “Все”, даже Инайка160, опасаются, не свернет ли он “направо” и не поведет ли какую-нибудь “правую” пропаганду. Никто не читает “Красное колесо” и вообще не читает Солженицына — ни старого, ни нового... Вчера по “Радио Свобода” была сказана о нем крупная гадость — о его возвращении в Россию (он произнес в Кавендише какую-то прощальную благодарственную речь Америке161). Так вот “Свобода” нашла противоречие между его словами в этом интервью о том, что в России он политикой заниматься не намерен,-— а в другом интервью им было сказано: “я надеюсь еще быть полезным России”. Как будто полезен человек может быть только политически ... И напоследок: “По-видимому, Солженицын намерен придать человеческое лицо правым силам”.

А я думаю о том, что жить им здесь негде: в городе он не хочет, дача безнадежна. Собираются жить в своем гараже... И это награда за все его подвиги, за “Архипелаг”, за всё, за всё...

“Осень” Баратынского.

5 июня 94, воскресенье. А. И. С. вернулся в Россию, но не в Москву, а во Владивосток. Оттуда поехал в Хабаровск. По последним сведениям,

уехал из Хабаровска — на 2 дня в Китай. С ним вся семья — кроме Ек. Ферд., которую привезут позднее, уже в Москву или Подмосковье. Его поездку снимает Би-би-си. Я его видела один раз по телевидению. Опущены плечи, борода, ходит как-то вразвалку — старик. 75 лет — не 50. Молодость и сила возвращаются, когда говорит. Тогда я узнаю его — по силе голоса: он — могучее создание природы, памяти и человеческой воли, перед которым я склоняюсь, как когда-то перед Ахматовой, несмотря ни на что .

Самое интересное — для меня — в этом его возвращении: буря открытой и ползучей ненависти — среди интеллигенции, — которую он вызывает. Во всяком случае, не среди швали и пр., а среди моих друзей и знакомых. У каждого своя претензия. Зачем не с Москвы начал. Зачем продал фильм Би-би-си. Зачем его сыновья не в армии. Зачем его жена покупает все вещи (лампы, мебель, дверные ручки) не в России, а за границей. Зачем он предлагает всем свое спасение России? (Не сверху, а снизу?) Зачем не восторгается Горбачевым, который дал нам гласность? (Которая себя показала, скажу я от себя.) Кто ругает? NN, какие-то иногда звонящие мне иностранцы.

А я знаю только, как сожмется мое сердце и задрожат колени — оттого, что остановится лифт в нашем этаже и настанет звонок в дверь.

И это потому, что хорош ли этот человек или плох, он — Гулливер среди лилипутов — и, главное, потому, что вложено было в него мною слишком много страхов за него и из-за него: Люша на краю гибели несколько лет и гибель дачи К. И., нашего музея, памяти о К. И., которого я любила восторженной любовью с 2-летнего возраста и люблю по сей день. Все это — А. И. С.

Самое потрясающее из прочтенного мною, увы! не литература... Евг. Бор.162 доставил ксерокс из журнала “Источник”... Донесения Андропова в ЦК о Солженицыне, обо мне, отчасти о Люше, бегло о Саре, о Самойлове... Смрад163. “Так и пахнуло на меня тем временем” (Ахматова). Да. За нами следили ежеминутно, и при этом низкие шпики лгали высшему начальству с перепугу.

За бракоразводным процессом А. И. следили так же пристально те же Демичев и Суслов. Подлая Решетовская не давала ему развода ни за что, когда у него уже была вторая семья, уже родился Игнат.

Чепуха о моем участии в сб. “„Август 14-го” читают на родине”164, в котором я не участвовала — я о нем даже не знала.

Л. рассказала мне, как ее вызывали в КГБ; она не являлась, и ее грозили убить на улице.

Из доклада видно, что возле нас было много доносчиков, в квартире была техника и что квартиру обыскивали без нас (об этом мы догадывались).

6 июня 94, понедельник. Вечером звонок от Нат. Солженицыной, которая вернулась в Москву несколько часов назад. Бодрый добрый голос. Множество приветствий от А. И. С. и просьба “непременно его дождаться”. Т. е. не помереть. Не знаю, искренни ли они со мною теперь, или это только благородная память о прошлом? Мне все равно; А. И. С. для меня всегда останется тем, кем был.

Наташа говорит, что поездка проходит очень радостно, что там, в Приморье, телевидение все показывает, а у нас — крохи... В самом деле, наши станции почти не передают его слов, а все больше как он не умеет мыться под рукомойником, а Ермолай плещется в океане... Ночью случайно я поймала “Немецкую волну” и услышала его речь — значительную и крупную и критическую относительно правительства...

Я очень ему благодарна, что всюду он посещает кладбища погибших. (Если бы я — Левашово!165) Резанула фраза: “Россия должна стать великой

христианской державой”. Вряд ли Христос желал какой-нибудь державы, а духовенство наше всегда вело себя позорно (см. похороны Лермонтова, например).

9 июля 94, суббота. Ал. Ис. продолжает свое путешествие, и наши газеты замалчивают его выступления или обливают его помоями... Ну черт с ними, с газетами, но ведь его дружно ненавидят все писатели наши, бывшие эмигранты. (Кажется, кроме Владимова.) И я поняла почему. И Войнович, и Аксенов, и Копелев, и Коржавин (не знаю, может быть, он и ценит А. И. С.) — ну все перечисленные, возвращаясь сюда, бывали встречаемы восторженно. Цветы, аплодисменты, просьбы выступить еще и еще. Но вот вернулся в Россию он... и все их успехи померкли. Так их не встречали никогда и нигде. Так — только его... Они все — талантливы (Копелев тоже, хотя и не в литературе). И Войнович талантлив, и Аксенов (даже). И все они — настоящие литераторы и мастера (в лучших своих вещах). Но никто из них не обладает масштабом Солженицына... Он — огромный человек, ставящий всегда перед собой огромные задачи. Всегда. Дело другое, всегда ли ему удается решать их... Аксенов недавно высказался об А. И. С. так: “зачем он поднимает столько шума вокруг переезда из одной дачи в другую”. Это — наглость. Какой же переезд с дачи на дачу — через всю Россию? Опять его огромность, его масштаб — а у Аксенова “Метрополь”. Цель — уехать из страны с политическим капиталом, с ореолом, а ведь “Метрополь” — это

такая ничтожность — в исполнении и в замысле. А у А. И. С. замысел, замах, всегда огромен.

26 июля 94 г. Понедельник. Сижу и жду А. И. С. Он должен прийти с Люшей, Наташей и Би-би-си через 45 минут.

Было так. В день его приезда звонил Залыгин и предложил Люше ехать с ним на вокзал в его машине. Лил дождь, но гордая Л. отказалась. Поехала на метро, потом вся вымокла, вернулась раздраженная. Его видела и слышала издали. Море голов, зонтов, милиция, омон, — толпа мерзавцев, орущих, что он агент ЦРУ, и часть толпы, кричавшая ему “ура”. Тут же члены правительства: Лужков и еще кто-то.

И в тот же день, чего я совсем не ждала, он позвонил — сам — говорил с Люшей — и со мной!

Голос мне показался чуть выше , чем прежде. Может быть, он надорвал связки.

Разговор краткий . Вопрос о Люше — как добралась? Промокла ли? “Мне сказали, что она была в толпе”. “А у вас, Л. К., голос совсем молодой, прежний. Я к вам приду завтра. В половине шестого”. (Значит, в субботу?)

Всё. Я еле опомнилась от счастья.

Да, я не написала, что накануне я позвонила Сарнову и высказала ему со всею резкостью все, что думаю о его статье и о книге Войновича “2042”... И после звонка А. И. была счастлива, что уже высказала Сарнову всё , перед звонком ко мне А. И.

Дальше. С утра он позвонил Люше и просил 1000 извинений: в субботу (?) он не придет, а если можно, в понедельник в 6.

Значит, через 30 м.

Потом мне под вечер позвонила Наташа и сказала, что вот, мол, они придут “на 21/ sub 2 /sub минуты” вместе с Би-би-си. Чтобы фотографировать. Сначала я возопила в отчаянии. Значит, я должна буду играть нашу встречу после 20 лет разлуки! Я ей вопила в трубку. Потом согласилась: “Ну раз надо, значит, надо!”

А теперь рада. Потому что во вчерашних и сегодняшних газетах опять то же хамство: “Сим Симыч” и пр. Приличны только “Известия” и... коммунистические газеты... Они хотя бы точно передают его выступления, его слова. А не издеваются.

А я за это время трижды слушала (и слегка подглядывала166, с болью в глазу) его выступления. Они замечательны. И он сам — могуч (вижу, когда крупным планом).

“Могучая евангельская старость…”167.

Осталось 15 минут...

31 июля 94 г. Я слушала на днях передачу интервью А. И. С.-— о земельном законе, о земле. Не все мне понятно, это вне сферы моего зрения. Кроме того, у него под спудом — любовь к крестьянину, а во мне этой особой любви вовсе нет. Моя привычная любовь — интеллигенция. Но он сам каждый раз — мощь, красота мощи. Прав ли он в своих земельных предложениях — не знаю.

Да, ведь я не записала вовремя его приход к нам. Да, целый вечер пробыл у нас А. И. С. А я не записала ничего. Пишу обрывки. Наташа накануне обещала, что придут из Би-би-си всего на 21/ sub 2 /sub минуты. Так и было. Ал. Ис. преподнес мне розы, и мы обнялись. Я сказала: “Верила всегда, что вы вернетесь в Россию, но не верила, что я доживу”. Он ответил: “Я тоже сомневался, что доживу”. Двое парней из Би-би-си снимали и записывали. Потом мы пошли в мою комнату, и они за нами. Снимали меня на

моем рабочем диване... И ушли — в самом деле через 21/ sub 2 /sub минуты. Они

ушли совсем, а Л. и Наташа сидели около часа у Л. в комнате.

Что я запомнила?

“Они понимают по-русски, но ничего не поняли вокруг. Им все равно, Африка или Россия... Всю дорогу пили водку. Мне радушно поднесут-— вообще я не пью — но, чтобы не обидеть хозяев, выпивал рюмочку.

А они всю дорогу хлестали водку... По контракту я должен дать им еще неделю в Москве. Они сделали 250 снимков, но что сделают, что отберут, что выйдет — не знаю...” Я спросила: “Как же он виделся с людьми и говорил с ними при таких посторонних, да еще иностранцах? Люди бывают искренни только один на один”. Он ответил: “По контракту я имел право разговаривать один на один и этим правом пользовался”.

(Умные о нем слова в статье Лурье168 в “Невском времени” — приветственной — что прочла и полюбила Солженицына — интеллигенция, но, увы! без взаимности.)

Да, за ужином я имела бестактность сказать, что у Астафьева в статье два отвратных выпада против А. Д. и против людей 37 года. Они промолчали... Ведь А. И. — оппонент А. Д., а с Астафьевым может быть и друг, и людей 37 г. он тоже не чтит.

15 сентября 94 г. Л. принесла мне драгоценный дар от А. И.: “Архипелаг” с его надписью169.

Мне и стыдно (выпросила) и радостно.

9 октября 94, воскресенье. Читала напролет перед сном № 6 “Звезды”, весь посвященный А. И. С. Прочла как заново забытые мною его публицистические статьи. С “Покаянием и самоограничением” не согласна совсем. Публичное покаяние не стоит ломаного гроша. (См. у Достоевского: Раскольников кается на Сенной площади — ему никто не верит.) Единственная форма покаяния — перед самим собой (т. е. совесть ). Самоограничение — дело темное, потому что где граница — неизвестно. А уж публичных покаяний мы слышали сколько! (См. Рекемчук, члены партии — и пр.)

Зато другие речи очень замечательны. Иногда вздрагиваю: откуда он знает мои мысли? Например, об одиночестве стариков.

28 октября 94 г., пятница. День исторического заседания Думы — выступал Солженицын. Я не знаю, в чем он прав, в чем не прав, но видеть великого человека в один из мигов его великой жизни — большое счастье.

Во время речи изредка раздавались легкие аплодисменты. Никто его не прерывал, и никто не мешал ему говорить. Но когда он кончил и сошел с трибуны — не раздалось ни единого хлопка. Жаль, из-за своей слепоты я хоть и ясно видела его — крупным планом, — но редко видела лица слушающих. Иногда вдруг мелькало передо мной чье-то серьезное, думающее (на то и Дума!) женское лицо.

Прав он, конечно, в том, что нам следует убираться с Кавказа и убрать свои войска из Узбекистана, Туркестана, Таджикистана и пр. мусульманских республик.

А вот насчет Казахстана мне неясно. Да, русских, живущих там (25 миллионов), надо, конечно, превратить в население России. Граница проведена Лениным была неверно. Надо исправить границу. Но почему нам нужно сближение с Назарбаевым, то есть с казахами (кроме украинцев и белорусов — с этими понятно), — я не знаю.

Он надеется на народ — т. е. проповедует местное самоуправление при сильной центральной власти. (Столыпин, земство.) Но — два вопроса: откуда должна взяться “сильная центральная власть”? И второй: способен ли сейчас наш народ к самоуправлению?

Однако, прав ли он или не прав в своих предложениях и надеждах — обаяние его личности, воздействие его речи (без “рейтинга”, “эскалации” и пр.), искренность, воля и темперамент — прелесть языка, мощь! — покоряют.

23 февраля 95 г., день Красной армии. Несколько дней тому назад отправили в Ленинград корректуру. Это было — чтение корректуры — как дурной и непрерывный сон, от которого никак не очнешься170.

У меня был на другой день после получения корректуры Ал. Ис. Я, отложив чтение своей книги на день, прочла его 5 рассказов — более 100 стр. Большая честь для меня, что он дал мне читать и пришел слушать.

(Наличие своей корректуры я скрыла.) Он был живой, подвижный, радостный — совсем молодой. Из его 5-ти рассказов 3 очень хороши: “Молодь”, “Эго” и “Жуков”. А два — плохи. Плохи потому, что они — один об учительнице (“Настенька”), другой о писателе (“Абрикосовое варенье”)-— а Солженицын не может писать об интеллигенции изнутри , не понимает ее величия и трагичности ее пути, хотя и пробует понять. Он (в этом сходство со мной) способен изобразить только “с натуры” (как я — Софью или Нину Сергеевну) — т. е. способен изобразить Ивана Денисовича, или Ерку Жукова, или Твардовского (огромный литературный

талант, но понятный А. И. С., потому что это талант “из народа” ), а вот когда пробует изображать учительницу или писателя (Ал. Толстого), все становится приблизительным.

Я делала и мелкие замечания. Он слушал очень внимательно, по-доброму, и кое-что записывал. Не знаю, было ли ему интересно в самом

деле... Потом минут 20 (минуты были рассчитаны) пили чай с поданными Люшей любимыми А. И. С. пирожками.

После этого я один раз видела А. И. по телевизору — конечно, “видела” — это условность — в беседе с Святославом Николаевичем Федоровым. Оба развивали свои теории — А. И. С. о земстве, а Св. Ник. о зарплате, о зависимости труда от зарплаты и пр. свое обычное. И тут мне впервые за все время, что я знаю А. И. С., бросилось в глаза его возбужденность и его измученность. Он махал руками, повышал голос — а Святослав Николаевич был совершенно ровен. К сожалению, Ал. Ис. о Чечне сказал совершенно мельком и не сердечно. “Большой дом” — т. е. Россия! — горит, страна погибает, и по сравнению с разрушением большого дома ужас в маленьком (т. е. в Чечне) не так важен. Он не прав. Россия, огромная Россия, уничтожает маленькую Чечню, и это позор, это напоминает позорную Финскую войну и тяжело скажется на нравственности русского народа. Грозный уже сметен с лица земли и многие села. Ельцин, Грачев, Степанков торжествуют и делают Ковалева и Юшенкова изменниками родины. Этим сильно понижается нравственный дух народа, об очищении и подъеме которого так заботятся А. И. С., Струве и пр., и пр. На каком уровне-— насильников и злодеев! — вернутся оттуда наши юноши. Что будет с их нравственностью?.. Я не знаю, бандит ли Дудаев, но вокруг него сплотился весь чеченский народ, обороняющийся от чужеземцев... И все это из-за газопровода, о котором можно было договориться без всякой войны.

22/IV 95, суббота.

Попытка что-то выудить

Из прорвы прожитой 171.

Начинаю с конца. В Чечне бойня продолжается... А. И. продолжает молчать. Из современных событий занят только земством и недостатками нашей системы выборов. А что бойня в Чечне есть не возвышение, а унижение русского духа, об этом не говорит. (По телевизору он выступает раз в 2 недели.)

А. И. через Люшу просил у меня почитать Корнилова и пришел в восхищение. Собирается писать ему письмо. Боюсь, В. Корнилов примет это за мои интриги. А я давно уже не пытаюсь давать ему никаких советов, — если он не спрашивает. Он живет в другом кругу — Наташа, православные, всякие ходоки из деревень — Струве, Алик Гинзбург — не знаю, еще кто... Теперь, со свойственной ему добросовестностью пытается наверстывать то, что упустил за 20 лет отсутствия. Берет у Л. и у меня книги — брал Самойлова, теперь взял Корнилова.

8 мая 95, понедельник. Ал. Ис. уехал праздновать День Победы в Орел-— он там воевал. Поехал в общем вагоне в сопровождении своего однополчанина.

А здесь на днях Наташа устроила в Представительстве (Козицкий) прием для женщин, побывавших на войне, а потом в лагере. Для 23 женщин-москвичек... Н. позвала Л.; Л. сначала не хотела идти, а потом все-таки пошла, нехотя. А вернулась и рассказала, что все было замечательно уместно и хорошо. Большой, уставленный вкусностями стол. Приборы, и возле каждого — пакет с подарком. Женщины в опрятных платьях и с орденами вели себя очень достойно. Каждая рассказывала о себе — т. е. о войне и о лагере. Одна поведала: вернувшись с войны, рассказала, беседуя с друзьями где-то в гостях, что вот, мол, в Германии крыши черепичные, а у нас-— соломенные. Кто-то донес. Тюрьма, лагерь. У нее был десятимесячный сын — его вырвали у нее из рук при аресте... Мужа выгнали с работы.

Все рассказы были в этом роде. Кроме того, все, почти поголовно, стремились возвратиться — после освобождения из лагеря — в партию. (Ушли на фронт в 16 — 17 лет комсомолками.) Все поголовно были потрясены XX съездом, потому что все “верили в Сталина” (это после пережитого ими!).

Рассказы страшнейшие. Одна женщина не могла говорить, а все время рыдала.

Плакала и Екат. Ферд., мать Нат. Дм. Стояла у двери. Оказывается, она разбирает ящики писем, получаемых Ал. Ис-чем. И в каждом — жалоба, рыдания.

12 мая 95. Выходка Ольги Георг. Чайковской против А. И. С. Она как-то звонила мне с вопросом: куда адресовать ему письмо? Хочет написать ему письмо о Чечне — так куда и дойдет ли? Я сказала: пишите в Представительство и непременно дойдет. Потом наш разговор пошел совсем в другую сторону — о Ел. Серг. Грековой, о здоровье, о сборнике 500 русских писателей и пр. Адреса почтового на Козицком я не знала — она утром позвонила, чтоб узнать адрес — Люше. Л. ей приветливо сообщила.

И вдруг по “Свободе” — ее рассказ об ужасах в Чечне, творимых там нашими войсками и омоном. И все это почему-то адресовано Солженицыну! Как будто он этого не знает и как будто он причастен к творимым там ужасам!

Это письмо следовало адресовать Грачеву и Ерину. А при чем тут Солженицын? Она ставит ему в пример Короленко. Но, при полном уважении к Короленко, Солженицын никогда не притворялся в уважении к советской интеллигенции. Еще в ту пору, когда вся интеллигенция повально была влюблена в А. И. С. — Паустовский подметил его антиинтеллигентскую суть. Солженицын любит крестьян, верует в их красоту и силу, проповедует земство... Это его вера и его право — заниматься тем, чем ему (а не

О. Г.) хочется, а не тем, что непременно требует от него (сам помалкивая) аэропортовский дом. Л<юша> в бешенстве повторяет: наше общество — общество взаимного неуважения. Почему, в самом деле, требовать единомыслия? Ведь не требует же А. И. С., чтобы О. Г. Чайковская писала непременно о земстве. А я не требую, чтобы она писала о Левашовской пустоши.

Солженицын раньше, чем она, написал о тогдашнем омоне: “Сынки с автоматами”. Тогда О. Г. Чайковская об этом молчала. А теперь он занят другим делом . (Он решает свои задачи по очереди . Как сам считает нужным. Ему 76 лет — его поздно учить.)

8 ноября 1995, вторник. С Ал. Ис. у меня никаких отношений нет, как никогда их не было. У меня — восторг перед ним, который не убывает. Великий писатель, великий человек . К. Кедров сообщил в “Известиях”, будто Солженицын переживает “духовный кризис”. Это после солженицынского “Все равно” в “Лит. газете” и “Молодь” и “Эго” в “Новом мире”... Вскоре после этой и других статей — А. И. С. был грубо лишен телевидения. (Это ему на пользу: сидеть дома и писать... Люблю его.)

Недавно критики: Сарнов, Лазарев, Рассадин и еще кто-то — выпустили общую статью, где расставили прозаиков и поэтов по рангам в соответствии с их вкусом. Там глупо все насквозь. А начало такое: 1) Владимов, 2) Солженицын... Какая чушь! Владимов — лучший ученик Солженицына. Оттого, что был и жив Солженицын, Владимов создал свой прекрасный, подражающий Солженицыну роман — “Генерал и его армия”.

Читаю 1-й том публицистики Солженицына. “Жить не по лжи”, удивительно, хотя и безумно. Каждое слово — драгоценный камень. Но

напрасно он думает, что это нечто малое, нетрудное, всего лишь требуется не лгать. Да это то же, что броситься со всей семьей под трамвай — при советской-то власти! Можно было требовать тогда “всего лишь” не доносить, любить друзей, быть хорошим товарищем, не предавать дружбу. А не лгать!

Помню случай со мною. Я написала книгу “Декабристы — исследователи Сибири”. Мне показалось это существенным открытием. Доказать, что они были не только политическими повстанцами, но интеллигенцией того времени, открывателями. Редакции книга нравилась. Но у меня требовали вставить — т. е. согласиться на фразу, ими вставленную: там, где я говорю о мечтании кого-то из декабристов — что вот, мол, какой может стать Сибирь, если разрабатывать ее богатейшие недра! — вставить фразу: “В наше время Сибирь и стала такою”. И далее о подъеме при советской власти, о высокой добыче угля и пр. в наши дни. А я уже знала тогда, что вся Сибирь — сплошной концлагерь, что добывают там уголь и пр. богатства земли и строят дороги — заключенные. Но — сдалась. Мне было очень стыдно. Но я дорожила своим открытием — да и деньги нужны были. Сдалась, поправила фразы только “стилистически”. Книга вышла. Ее хвалили — в печати Азадовский, в письме ко мне Оксман. (Ему особо понравилась одна фраза о суде над декабристами: “Началась трагедия следствия и комедия суда”.) Однако книгу я считала загубленной и потом охотно переиздавала только главу о Николае Бестужеве: “Н. Бестужев, исследователь Бурятии”.

Так вот А. И. С. требует: “всего лишь”.

Вообще к интеллигенции он жесток, а главное — он не понимает ее. Образованщина! И все тут. “Интеллигенция перестала быть интеллигенцией, когда не заступилась за крестьян во время коллективизации”. (А перечел бы “Мужиков”, “В овраге” и “Новую дачу” Чехова.) Когда крестьяне заступались за интеллигенцию — даже за земцев, врачей и учителей?

Гениальной литературы русской и живописи они и совсем не знали, не подозревали о том, что у них есть Пушкин и Блок. Не из крестьян ли выходили городовые, погромщики, а потом и следователи КГБ и охранники? Крестьян было миллионы, интеллигентов — сотни, ну, может быть, тысячи. Ну, вот теперь их совсем не осталось — почти. Конечно, среди интеллигентов много сволочи, и при царе было, и при советской власти, и теперь. Тем ценнее каждое интеллигентное лицо, которое не сволочь. Ценнее для всего народа.

Солженицын говорит мельком о том, что до Нобелевской его поддержала “тоненькая пленка”. Я не знаю всего состава этой пленки, но те, кого я знаю, — сплошь интеллигенты... И сейчас, когда его отлучили от телевидения, протестовали, насколько мне известно, только интеллигенты. (Останки!)

У такой огромины, как он, и заблуждения огромны. Огромный человек, талант огромный. Для того чтобы стать гением, ему не хватает только интеллигентности!

13/XI 95, понедельник. Читаю публицистику Солженицына. Удивительная книга! Столько ума, пророчеств — и столько безумия и злости не по адресу. Написано все насквозь превосходно, дивишься языку, синтаксису, емкости слов — и привкусу безвкусицы и безумия. Ну почему, например, А. И. утверждает, будто русский и украинский народы понесли наибольшие потери в войне против фашизма? А Белоруссия — не понесла? Ведь на нее первую накинулись гитлеровские войска. И таких “почему” очень много, хотя много и ошеломительных правд.

И настойчивые призывы к “национальному сознанию”, “национальному возрождению” — рядом с проклятиями — заслуженными и незаслуженными — по адресу интеллигенции. Как будто без интеллигенции возможно какое бы то ни было сознание . Интеллигенция и есть сознание. В древние века в России грамотность принадлежала только духовенству и древняя литература — вся рукописная! — принадлежала духовенству. Но что такое Россия и русское национальное самосознание без Державина, Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Баратынского, Тютчева, Фета, без Достоевского и Чехова, Герцена, без Блока, Ахматовой, Мандельштама, Пастернака? И можно ли отрицать наличие советской культуры — т. е. вычеркнуть все 60 — 70 лет русской истории? Разве Зощенко, Маяковский, Маршак, Замятин, Мейерхольд, Булгаков, Чуковский, Житков — это не “русская национальная культура”? То же и в драматургии, и в живописи, и графике, и в кино, и в балете. Куда же деть Уланову?.. И разве у великого Пастернака, у великого Мандельштама не было стихов — к Сталину?

“Образованщина” — “образованщиной”, но интеллигенция и самого Солженицына вынесла, выпестовала, подвергая себя смертельной опасности — и самого Солженицына. Человек он благодарный и благородный — воспел своих спасителей в дополнениях к “Теленку”, — но мыслитель?

А что был Самиздат — разве не национальное самосознание России — интеллигентной России? — и Сахаров — при всех его политических неточностях? Я не знаю, был ли Сахаров верующим и православным (сомневаюсь!), но человеком великой нравственности был он, а не Шафаревич.

И почему, в чем русский народ показал себя истинным христианином? Только в идеале , в поговорках , в любви некоторой его части к церквам?

А как же католики — итальянцы, французы, — они разве не христиане — потому что не православные?

Да ведь и читает-то Солженицына только интеллигенция.

Отлученная от интеллигенции неинтеллигентная Россия вся — по предсказанию объехавшего всю Россию А. И. — будет голосовать сплошь за коммунистов. А ненавидимая и презираемая им интеллигенция снова будет вымирать, погибать или продаваться.

Прочла Шаламова “Записи”. Выпады против Солженицына мелкие, самолюбивые и прямо завистливые. Между тем “Архипелаг” — великая проза, новая не только новым материалом, но и новым художеством. Оттого читаешь. “Колымские рассказы” Шаламова нельзя читать. Это нагромождение ужасов — еще один, еще один. Ценнейший вклад в наши познания о сталинских лагерях. Реликвия. И только .

Упрекает Солженицына в деловитости. Да. А. И. деловит. Но в чем?

В своем труде. (10 ч. в день.) И в распоряжении деньгами: отдавать политическим заключенным. Сейчас он мучается безнадежной болезнью друга: Можаева. Из записей Шаламова не видать, чтоб он за кого-нибудь (кроме себя) мучился. Жесток. Иногда весьма проницателен и умен.

21 ноября 95, вторник. Продолжаю минут 15 — 20 в день читать Солженицына.

17/XI прошла “презентация” 1-го тома солженицынской публицистики. Ал. Ис. туда не пришел. Он вернулся из Рязани, Орла (?) и Пензы и теперь засел на даче. Иногда говорит с Л. по телефону. Читает с восхищением (и каким опозданием!) Лидию Гинзбург... В разговоре со мною он упомянул как-то, что все 20 лет в Вермонте ни одной советской книги не прочел. (Теперь наверстывает — но как-то остается вне современной русской литературы, точнее — литераторов.) Я прочла в “Русской мысли” его интервью в Пензе. Хорошее. Толковое.

 

Подготовка текста, вступительная заметка, примечания и публикация Е. Ц. Чуковской.

 

1 При подготовке к печати развернуты без квадратных скобок бесспорные сокращения слов. Поставлены кавычки в названиях журналов и названиях произведений.

2 Вероятно, Л. К. слушала запись И. Д. Рожанского. В те годы магнитофоны были большой редкостью. Иван Дмитриевич на свой “Грюндиг” записал чтение Солженицына, Бродского, пение Галича. Эти записи — в числе немногих, сохранившихся от тех лет.

3 В Дневнике часто встречаются: Дед — К. И. Чуковский, Коля — старший брат Л. К., Люша — дочь Л. К., Фина — Жозефина Хавкина, помощница Л. К.

4 Валентина Михайловна Карпова (1915 — 2001), главный редактор издательства “Советский писатель”.

5 Владимир Ефимович Семичастный (1924 — 2001), комсомольский, партийный и государственный деятель; в дни травли Б. Пастернака из-за Нобелевской премии (1958) публично выступил против поэта.

6 Подразумевается подавление восстания 1863 г. в Польше и статьи Герцена, выступившего в “Колоколе” на стороне восставших.

7 Сергей Павлович Павлов (1929 — 1993), первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1959 — 1968).

8 Абрам Терц — псевдоним А. Д. Синявского. Ю. Даниэль печатался под псевдонимом Николай Аржак.

9 Деревянный домик без фундамента, в котором летом жила Лидия Корнеевна.

10 Речи этих лиц на обсуждении “Ракового корпуса” см. в сб.: “Слово пробивает себе дорогу”. М., “Русский путь”, 1998, стр. 244 — 255, 278 — 281 (далее — Слово).

11 Зоя Сергеевна Кедрина (1904 — 1992), общественный обвинитель на процессе Синявского и Даниэля. Ее выступление см. Слово, стр. 267 — 270.

12 Туся, Фрида — Тамара Григорьевна Габбе (1903 — 1960), писательница, драматург, фольклористка; Фрида Абрамовна Вигдорова (1915 — 1965), писательница, журналистка. О Т. Г. Габбе см.: “Памяти Т. Г. Габбе”. — Лидия Чуковская. Соч. В 2-х томах. Т. 2. М., “Арт-Флекс”, 2001, стр. 273 — 329 (далее — Соч.). О Ф. А. Вигдоровой см.: “Памяти Фриды”. — Лидия Чуковская. Соч. В 2-х томах. Т. 1. М., “Гудьял-Пресс”, 2000, стр. 357 — 429.

13 Упомянута Евгения Семеновна Гинзбург (1904 — 1977), писательница, прошедшая сталинские лагеря, автор “Крутого маршрута”.

14 “Письмо IV Съезду писателей” см. Слово, стр. 211 — 215. В этом письме Солженицын потребовал “полной гласности” и отмены цензуры.

15 См. Слово, стр. 216 — 217 и след.

16 Строка из “Поэмы без героя” Анны Ахматовой.

17 Макс Соломонович Бременер (1926 — 1983), писатель.

18 Объединенная Арабская Республика.

19 Речь идет о полемике Лидии Чуковской c Маргаритой Алигер по поводу реставрации сталинизма. См. статью Л. К. Чуковской “Не казнь, но мысль. Но слово” (Соч. Т. 2, 2001, стр. 513 — 519).

20 Константин Васильевич Воронков (1911 — 1984), в 1959 — 1979 гг. секретарь Правления СП СССР; Сергей Венедиктович Сартаков (1908 — 2005), писатель, один из секретарей СП СССР.

21 Николай Васильевич Лесючевский (1908 — 1978), директор изд-ва “Советский писатель”, известный своей причастностью к арестам Б. Корнилова и Н. Заболоцкого.

22 Вероника Валентиновна Туркина, родственница первой жены А. И. Солженицына Натальи Алексеевны Решетовской (1919 — 2003).

23 Имеется в виду “Times Literary Supplement”, литературное приложение к “Таймсу”.

24 Петр Нилович Демичев (р. 1918), секретарь ЦК КПСС.

25 Константин Иванович Поздняев (1911 — 2000), главный редактор газеты “Литературная Россия”, которую имеет в виду автор. “Литература и жизнь” перестала выходить в 1963 г.

26 Издание Струве — Собрание сочинений Анны Ахматовой под редакцией Г. П. Струве и Б. А. Филиппова, выпущенное за границей. Аманда Хэйт (1941 — 1989), английская исследовательница творчества Анны Ахматовой.

27 Повесть Л. Чуковской “Софья Петровна” без ее ведома и согласия была переименована французским издателем и напечатана под заглавием “Опустелый дом” (Париж, “Пять континентов”, 1965).

28 Александр Борисович Чаковский (1913 — 1994), писатель, главный редактор “Литературной газеты” (1962 — 1988).

29 У итальянского слависта В. Страды на таможне отобрали неопубликованное “Изложение заседания Секретариата СП СССР 22.9.67” по поводу Солженицына. Конспект выступлений на этом заседании был сделан самим Солженицыным. Подробнее об этом см.: А. Солженицын. Бодался теленок с дубом. М., “Согласие”, 1996, стр. 208 — 212 и 602 — 615 (далее — БТД).

30 Упомянуто выступление “Л ит. газеты” против Солженицына: “Идейная борьба. Ответственность писателя”. — “Лит. газета”, 1968, 26 июня. Л. К. выступила в самиздате с возражениями: “Ответственность писателя и безответственность „Литературной газеты”” (см. Слово, стр. 343 — 371).

31 Речь идет о новых главах романа “В круге первом”.

32 Имеется в виду суд над участниками демонстрации на Красной площади против вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 г. Подробнее см. сб. “Полдень” (Франкфурт-на-Майне, “Посев”, 1970).

33 Павел Литвинов, Лариса Богораз — участники демонстрации против вторжения в Чехословакию.

34 11 декабря 1968 года А. И. Солженицыну исполнилось 50 лет.

35 См. Слово, стр. 299 — 314.

36 Речь идет о Л. З. Копелеве.

37 Питер Норман (1921 — 2007), английский славист.

38 Владимир Семенович Лебедев (1915 — 1966), секретарь Н. С. Хрущева, содействовавший публикации “Одного дня Ивана Денисовича”.

39 Николай Матвеевич Грибачев (1910 — 1992), писатель, секретарь правления СП СССР, депутат Верховного Совета РСФСР, кандидат в члены ЦК КПСС (с 1961 г.).

40 Речь идет о гонениях на “Новый мир” и снятии А. Т. Твардовского с поста главного редактора журнала.

41 Генетик Жорес Медведев был схвачен и помещен в психиатрическую лечебницу.

42 См. БТД, стр. 630.

43 Слова Ф. Вигдоровой, сказанные перед смертью о деле И. Бродского.

44 См.: “Недостойная игра. По поводу присуждения А. Солженицыну Нобелевской премии”. — “Известия”, 1970, 10 окт. (Слово, стр. 415 — 416).

45 “Где ищет писательский талант и славу Нобелевский комитет?” — “Комсомольская правда”, 1970, 17 окт.

46 Речь идет о разводе с Н. А. Решетовской.

47 Л. К. писала в это время воспоминания об отце “Памяти детства”.

48 Мстислав Росторопович выступил с открытым письмом в защиту А. Солженицына, которое передавали зарубежные радиостанции (Слово, стр. 423 — 425).

49 Имеется в виду встреча Ахматовой и Зощенко с английскими студентами, которые спросили их об отношении к постановлению 1946 года. Зощенко, отвечая, сказал о своем несогласии, а Ахматова (опасаясь за своего арестованного сына) заявила, что считает постановление совершенно правильным.

50 Речь идет о Ермолае — старшем сыне А. И. Солженицына.

51 Как выяснилось в 1992 г. из рассказа сотрудника КГБ (см.: Б. А. Иванов. Москва — Ростов, или КГБ против Солженицына. — “Совершенно секретно”, 1992, № 4), Солженицын был намеренно отравлен во время поездки в Георгиевск к родственнице за материалами для своей работы и несколько месяцев был тяжело болен.

52 В письме от 23 октября 1971 г. А. И. писал: “Я крайне рад, что лекция Вам понравилась. Я, собственно, считаю ее совместным с Вами произведением: Вы много своего положительного вложили туда, критикуя предыдущую редакцию. И я с удовольствием посвятил бы ее Вам, если бы вообще лекции „посвящались”. Во всяком случае, между нами будем считать, что это так” (архив Е. Ц. Чуковской).

53 А. М. Горлов, сослуживец тещи Солженицына, инженер, поехал на подмосковную дачу Солженицына за какой-то деталью для ремонта машины. На даче в это время шел тайный обыск в отсутствие хозяев. Обыскивающие схватили Горлова, избили и потребовали, чтобы он скрыл увиденное от Солженицына. Горлов ему все рассказал, Солженицын заявил публичный протест министру госбезопасности СССР Андропову (см. БТД, стр. 634 — 635), Горлов был выгнан с работы и вынужден уехать из России (подробнее см.: А. Горлов. Случай на даче. Париж, “ИМКА-Пресс”, 1977).

54 См. БТД, стр. 636.

55 Речь идет о статье: “Журнал „Штерн” о семье Солженицыных”. — “Лит. газета”, 1972, 12 янв., стр. 13.

56 Строка из поэмы А. С. Пушкина “Полтава” (Песнь третья).

57 слово, словцо (франц.).

58 Из-за ремонта лифта в доме Л. К. (ее квартира была на 6-м этаже) она временно переехала в соседний дом к Светловым (фамилия Екатерины Фердинандовны — тещи А. И. Солженицына).

59 Дмитрий Андреевич Тюрин, старший сын Н. Д. Солженицыной от первого брака.

60 Т. е. Комитета госбезопасности.

61 “Письмо в редакцию”. — “Правда”, 1973, 31 авг. (Слово, стр. 433).

62 Статья Л. К. Чуковской “Гнев народа”, за которую ее исключили из Союза писателей (см.: Лидия Чуковская. Соч. Т. 2, стр. 520 — 532).

63 Письмо Солженицына Сахарову от 16 сентября 1973 г. см. БТД, стр. 659. В опубликованном тексте слово “заверяю” отсутствует.

64 В своих воспоминаниях А. Д. Сахаров описал вторжение в их квартиру двоих арабов, назвавшихся представителями организации “Черный сентябрь”. Они потребовали, чтобы Сахаров “дезавуировал свое заявление от 11 октября” о проблемах Ближнего Востока. В противном случае угрожали ему и членам его семьи (см.: Андрей Сахаров. Воспоминания. — М., “Время”. Т. [2], гл. 32, стр. 130 — 135).

65 Клара Израилевна Лозовская (р. 1924), помощница К. И. Чуковского, которая много лет после его смерти участвовала в работе его музея.

66 Елена Георгиевна Боннэр (р. 1923), правозащитница, жена А. Д. Сахарова.

67 Юрий Федорович Стрехнин, писатель, секретарь Правления московской организации СП РСФСР.

68 Слова Шмидта из поэмы Б. Пастернака “Лейтенант Шмидт”.

69 Письмо Солженицына об исключении Лидии Чуковской из Союза писателей см. БДТ, стр. 660.

70 Строка из стихотворения А. Галича “Памяти Пастернака”.

71 Боря Пастернак, младший внук Б. Л. Пастернака.

72 Сын Б. Л. Пастернака Евгений Борисович Пастернак и его жена Елена Владимировна.

73 См. Слово, стр. 441 — 443.

74 Ю. Бондарев. Ненависть пожирает истину. — “Советская культура”, 1974, 1 февр. (Слово, стр. 450 — 451).

75 В своем письме для самиздата “Прорыв немоты” Л. К. Чуковская писала: “В наших газетах Солженицына объявили предателем. Он и в самом деле… предал гласности историю гибели миллионов, рассказал с конкретными фактами, свидетельствами и биографиями в руках историю, которую обязан знать наизусть каждый, но которую власть по непостижимым причинам изо всех сил пытается предать забвению… Солженицын — человек-предание, человек-легенда — снова прорвал блокаду немоты; вернул совершившемуся — реальность, множеству жертв и судеб — имя, и главное — событиям их истинный вес и поучительный смысл” (Слово, стр. 454 — 455).

76 Л. З. Копелеву.

77 См. воспоминания Ю. Зверева “Как изгоняли Солженицына” (“Неделя”, 1991, 3 — 9 июля).

78 Ю. М. Даниэль, А. Гинзбург.

79 Т. М. Литвинова.

80 А. И. позвонил из Цюриха.

81 Так Солженицын называл свой летний домик под Москвой.

82 Упомянута книга Д*. “Стремя „Тихого дона”: Загадки романа”, вышедшая с предисловием А. И. Солженицына “Невырванная тайна” (Париж, “ИМКА-Пресс”, 1974).

83 Имеется в виду поэма Д. Самойлова “Струфиан”.

84 На предыдущий день рождения Л. К. подарила ему деревянный ящик для рукописей, на котором была нарисована лошадка.

85 См.: “„Все тот же спор”: письмо Лидии Чуковской к Давиду Самойлову” (“Новый мир”, 2006, № 6, стр. 163 — 167, а также ответ Д. Самойлова в кн.: “Давид Самойлов—Лидия Чуковская. Переписка. 1971 — 1990”. М., “Новое литературное обозрение”, 2004, стр. 31. (Далее: ДС — ЛК.)

86 Правильное название “Раскаяние и самоограничение”.

87 Намек на название книги А. Солженицына “Бодался теленок с дубом”.

88 Упомянут сборник “Из-под глыб”.

89 В эти годы Л. К. опасалась хранить свои записи дома и через свою многолетнюю помощницу Фину переправляла тетрадки на хранение к друзьям.

90 Строки из пушкинского “Евгения Онегина”.

91 См.: “Речь в Вашингтоне перед представителями профсоюзов АФТ—КПП”. — Александр Солженицын. Публицистика. В 3-х томах. Т. 1. Ярославль, “Верхне-Волжское книжное изд-во”, 1995, стр. 229 — 255. (Далее — Публицистика.)

92 Правильно: “Нет, не пошла…” (Строка из “Евгения Онегина”, гл. VII, строфа XXXVII.)

93 См.: ДС — ЛК, стр. 36 — 37.

94 В “Вестнике РХД” № 115 напечатана глава 6 “Та весна” из ч. 1 “Архипелага ГУЛАГ”. В письме от 14 марта 1976 г. Л. К. писала Солженицыну: “Я прочла в 115 „Вестнике” одну Вашу страницу о полуголом человеке, к<отор>ого гнал перед собою особист, и — впервые узнала (не умом, всей своей сутью), кто были власовцы... Узнала до трепета, т. е. будто сама пережила. Значит, можно передать свой опыт другому. Но на пути передачи опыта одного народа другому стоит язык” (архив Е. Ц. Чуковской).

95 См.: “Выступление по английскому радио”. — Публицистика, т. 1, стр. 284 — 297.

96 Строки Анны Ахматовой о Шаляпине из “Поэмы без героя”. Вторая строчка: “Будто эхо горнего грома”.

97 Публицистика, т. 2, стр. 343.

98 Строка из стихотворения Я. П. Полонского “В день пятидесятилетнего юбилея А. А. Фета” (1889).

99 14 июня 1976 г. Л. К. написала большое письмо о третьем томе “Архипелага”. Вот начало этого письма: “Я прочла III том. Это превыше всего. Храм построен и достроен, великий и нерукотворный. Я читаю и учу наизусть. Преступно мало экземпляров. Это чудо, воскрешающее людей, меняющее состав крови, творящее новые души. И вот беда: Вы дожили до войны, тюрьмы, каторги, славы, любви, ненависти, изгнания — до всего. Есть только одно, до чего Вы не доживете: до художественного анализа. Восхищения и возмущения мешают людям оценить художественную гениальность и постичь природу ее. Я люблю все Ваши вещи — ну, почти все и почти всё в них, но “Арх<ипелаг>” и особенно III том — это Ваш жанр, это самый самый Вы. Мощь Вашего гения тут в концентрате, а когда же родится критик, который объяснит фразу С<олженицы>на, абзац С<олженицы>на, главу С<олженицы>на? Легче всего с особенностями словаря, а синтаксис? Скрытый ритм, при отсутствии явного? Емкость слова? Новизна движения, развития мысли? Кто поднимет такую работу или хоть бы начнет ее? Для того чтобы анализировать, надо привыкнуть, перестать обжигаться — а мы прикованы к смыслу, сведениям, обжигаемся болью — и способны только на такие ничтожные риторические восклицания, как мой “Прорыв немоты”, которые, может быть, уместны в какую-то минуту — на минуту. А дальше? Требуется конгениальность, т. е. страстный покой и проникновение в это чудо величия. Да о каждой главе можно написать том. Нет, до этого, боюсь, мы не доживем: не только я, но и Вы... Иногда, при полном несовпадении наших с Вами жизненных путей и опыта (не говорю уж о даре), — вздрагиваю от совпадения мыслей, пронзительного. Счастливая духовная встреча” (архив Е. Ц. Чуковской).

100 Упомянуто “Ответное слово при получении „Премии дружбы” Американского Фонда Свободы” 1 июня 1976 г. (“Вестник РХД”, № 118; Публицистика, т. 1, стр. 305 — 308).

101 Речь идет о статье В. Лакшина “Солженицын, Твардовский и „Новый мир”” (“Двадцатый век. Обществ. полит. и лит. альм.”. Лондон, 1977, № 2, стр. 151 — 218). Рой Александрович Медведев, живя в Москве, издавал в Лондоне альманах “Двадцатый век”.

102 Анна Самойловна Берзер (1917 — 1994), редактор отдела прозы “Нового мира” при Твардовском.

103 Строка из поэмы А. С. Пушкина “Полтава” (Песнь третья).

104 Строки из стихотворения Д. Самойлова “Нам остается жить надеждой и любовью…” (1974), опубликованного в “Дне поэзии” (1977).

105 Строка из стихотворения А. Блока “На смерть Комиссаржевской” (“Пришла порою полуночной…”) (1910).

106 Александр Гинзбург, распорядитель созданного А. Солженицыным Фонда помощи политзаключенным и их семьям.

107 Начинались хлопоты об узаконивании на переделкинской даче Корнея Чуковского музея. В настоящее время там — один из филиалов Государственного Литературного музея.

108 Упомянут Павел Михайлович Литвинов.

109 Т. Г. Габбе, С. Э. Бабенышева (1912 — 2008), литератор, приятельница Л. К.

110 Мария Степановна Климкина, домашняя работница.

111 Татьяна Михайловна Великанова (1932 — 2002), активная участница правозащитного движения в СССР.

112 Зашифровано название книги Л. Чуковской “Процесс исключения”, где есть глава о Солженицыне и его образе жизни.

113 27 марта 1978 года произошел пожар в переделкинской детской библиотеке, построенной К. Чуковским.

114 Речь идет о книге Лидии Чуковской “Процесс исключения”.

115 Имеется в виду книга А. Синявского “Прогулки с Пушкиным”.

116 Л. К. очень сочувствовала Юрию Федоровичу Орлову, физику, правозащитнику, который в эти годы находился в заключении.

117 Строфа из стихотворения Ф. Тютчева “О, как убийственно мы любим…”. Первая строчка цитируемого четверостишия у Тютчева иначе: “И что ж теперь? И где ж все это?”

118 О Н. В. Лесючевском см. примеч. 21. Карл и Эллендея Проффер, основатели (1969) и редакторы издательства “Ардис” (США) и журнала “Russian Literature Triquarterly”.

119 Юрий Александрович Жуков (1908 — 1990), журналист-международник, политобозреватель газеты “Правда”. С 1962 года — заместитель председателя, а в 1982—1987 годы председатель Советского комитета защиты мира. Его отношение к Солженицыну см.: “Кремлевский самосуд. Секретные документы политбюро о писателе А. Солженицыне”. М., [1994], стр. 363 — 369, 411, 413. Ю. Жуков в январе 1974 года, в разгар травли Солженицына перед его высылкой, выступил с нападками на него по Центральному телевидению. Он заявил, что получает сотни писем от лиц, возмущенных изданием “Архипелага”, хотя через две недели после выхода первого тома в Париже никто, включая самого Ю. Жукова, не мог успеть прочитать книгу.

120 Упомянут критик, переводчик, педагог, правозащитник Анатолий Александрович Якобсон (1935 —1978), уехавший в Израиль. В сентябре 1978 года в состоянии тяжелой депрессии он покончил с собой.

121 Неопубликованное стихотворение Л. К. Чуковской (архив Е. Ц. Чуковской).

122 Из своей книги “Процесс исключения”, тогда еще не напечатанной.

123 Строка из стихотворения А. Блока “В огне и холоде тревог…”.

124 Из Узла II “Октябрь Шестнадцатого”. — “Вестник русского христианского движения”. Париж; М.; Нью-Йорк, 1978, № 126, стр. 53 — 77.

125 Упомянут поэт Владимир Николаевич Корнилов (1928 — 2002).

126 Речь идет о радиоинтервью компании Би-би-си (февраль1979) (см.: Публицистика, т. 2, стр. 483 — 505).

127 “Речь в Гарварде на ассамблее выпускников университета. 8 июня 1978”. — Публицистика, т. 1, стр. 309 — 328.

128 См. примеч. 126.

129 Наталья Евгеньевна Кузнецова, критик.

130 А. Д. Сахаров без суда был схвачен и сослан в Горький за свой протест против вторжения наших войск в Афганистан.

131 Игорь Вячеславович Огурцов (р. 1937), руководитель Всероссийского Христианского Союза Освобождения Народа (ВСХОН), политзаключенный.

132 “Коммунизм: у всех на виду — и не понят”. — “Русская мысль”, Париж, 1980, 21 февр., стр. 1, 3.

133 Рукопись второго тома “Записок об Анне Ахматовой” была утеряна в издательстве “ИМКА-Пресс”.

134 См.: “Академику Сахарову” [Телеграмма, 14 мая 1981]. — Публицистика, т. 2, стр. 553.

135 Лев Давидович Ландау (1908—1968), физик-теоретик, академик, лауреат Нобелевской премии.

136 Лиза Алексеева, невеста Алексея Семенова, сына Е. Г. Боннэр.

137 См.: “Нобелевскому Комитету мира”. — Публицистика, т. 3, стр. 45.

138 См.: Публицистика, т. 3, стр. 17 — 18; К. Любарский. По поводу завтрака у президента. — “Посев”, Франкфурт-на-Майне, 1982, № 8, стр. 63.

139 Солженицыну была присуждена Темплтоновская премия, которая дается “За прогресс в развитии религии”.

140 Имеется в виду выступление заключенного Валерия Репина 1 марта 1983 года по ленинградскому телевидению в передаче “Когда наступает прозрение: О некоторых методах подрывной деятельности западных спецслужб против СССР с использованием так называемого „Фонда помощи”” (“Форум”, Mu#nchen, 1985, № 11, стр. 44 — 45, 47 — 73, 115, 116).

141 См.: Публицистика, т. 1, стр. 406 — 444.

142 В это время Литфонд судился с Л. К. Чуковской, намереваясь выселить ее из переделкинской дачи, где уже давно работал Музей К. И. Чуковского.

143 См.: К. Чуковский. Литературное чудо. — Собр. соч. В 15-ти томах. М., т. 10, стр. 661 — 662; С. Маршак. Правдивая повесть. — “Правда”, 1964, 30 янв.

144 Строки Анны Ахматовой из стихотворения “Тот город, мной любимый с детства…”.

145 Из книги В. Войновича “2042”.

146 Аятолла Хомейни — лидер исламской революции. Е. Г. Эткинд в одной из своих статей сравнил Солженицына с Хомейни.

147 “Книжное обозрение”, 1988, 5 авг.

148 Речь идет о публикации: И. Сиротинская. Победить в себе растоптанного человека: Беседы о Шаламове. — “Книжное обозрение”, 1988, 26 авг., стр. 3. Напечатаны отрывки из переписки Шаламова с Солженицыным.

149 Вадим Михайлович Борисов (1945 — 1997), историк, представитель А. И. Солженицына, член редколлегии журнала “Новый мир”.

150 Александр Викторович Недоступ (р. 1939), врач-кардиолог.

151 Юрий Петрович Изюмов (р. 1932), журналист.

152 См.: “Огонек”, 1989, № 23, стр. 20 — 23.

153 См.: Е. Ц. Чуковская. “Огня под полой не унесешь”. — “Книжное обозрение”, 1989, 23 июня.

154 Вадим Андреевич Медведев (р. 1929), в 1986 — 1990 гг. секретарь ЦК КПСС, в 1988 — 1990 гг. — член Политбюро ЦК КПСС.

155 Перефразированы слова А. Блока из его последнего письма к К. Чуковскому: “Слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка — своего поросенка” (“Чукоккала”. М., “Русский путь”, 2007, стр. 262).

156 См.: “Председателю Совета министров РСФСР И. С. Силаеву. 23 авг. 1990”. — “Новое время”, 1990, № 36. [Ответ на приглашение И. Силаева приехать в Россию.]

157 Имеется в виду статья “Как нам обустроить Россию? Посильные соображения” (“Комс. правда”, 1990, 18 сент.; “Лит. газета”, 1990, 18 сент.).

158 А. И. Солженицын. Собр. соч. В 9-ти томах, т. 9. М., “Благовест”, 1990.

159 Э. С. Красовская, ныне директор Дома-музея М. И. Цветаевой, безвозмездно предоставила комнату, в которой литературное представительство А. И. Солженицына работало несколько лет.

160 И. П. Бабенышева, литератор, дочь С. Э. Бабенышевой, с которой дружила Л. К.

161 См.: “Прощальное слово в Кавендише (28 февраля 1994)”. — Публицистика, т. 3, стр. 472 — 473.

162 Евгений Борисович Ефимов, редактор книг Л. К. Чуковской, вышедших в годы перестройки в издательстве “Московский рабочий”.

163 См.: “„Дело о писателе Солженицыне”: Из рабочей записи заседаний Политбюро ЦК КПСС”. — “Источник”, 1993, № 3.

164 “„Август Четырнадцатого” читают на родине”. Сб. статей и отзывов. Париж, 1973.

165 Место под Ленинградом, где хоронили расстрелянных в конце 30-х годов. Сейчас там мемориальное кладбище. Видимо, там погребен и М. П. Бронштейн, физик, муж Л. К. Чуковской, расстрелянный в 1938 году. См. запись от 24 июля 1978 г.

166 Из-за плохого зрения Л. К. никогда не смотрела телевизор.

167 Строка Анны Ахматовой из стихотворения, посвященного Б. Пастернаку, “И снова осень валит Тамерланом…”.

168 Упомянута статья критика С. А. Лурье “„Одиссей в Архипелаге”: На родину возвращается из изгнания А. И. Солженицын” (“Невское время”, 1994, 27 мая).

169 Книга сохранилась в библиотеке Л. К. Чуковской. Надпись: “Дорогой Лидии Корнеевне Чуковской, другу моему, одной из первых и самых отзывчивых читателей „Архипелага”, когда он был еще тайно хранимой рукописью. Солженицын. 12 сентября 1994”.

170 В журнале “Нева” печатались “Записки об Анне Ахматовой” Лидии Чуковской.

171 Строки из поэмы Б. Пастернака “Лейтенант Шмидт”: “И жажда что-то выудить / Из прорвы прожитой”.

(обратно)

В соответствии с былью

Когда в каком-то малозначащем споре оппонент, переходя на личности, назвал меня “упертым”, я, признаться, не понял этого слова и справился, что это такое. А выслушав объяснение, с удовлетворением подумал: “Ну, это не про меня — это про Резника”.

Сейчас-то я вижу, что лукавил: это и про меня тоже, но все-таки про Валентина Резника — больше.

 

Он именно “упертый”, потому что в то время, как огромная страна с привычной размашистостью отрекается от своего недавнего прошлого, переосмысливая, а то и перемарывая страницы своей вновь обретенной истории, он с упорством одержимого пишет стихи, задавая себе и читателю вопросы, которые разъедают душу моего поколения: что же с нами происходило целых семьдесят с лишним лет, как это произошло и кто мы были в этом времени великих идей и свершений — жертвами, соучастниками или слепыми исполнителями? Кто повинен в том, что земля моей страны пропитана кровью, — мы или некие инопланетяне, совратившие предвиденьем прекрасного будущего невинный народ? Или же есть в нас некая червоточина, с пугающей регулярностью ввергающая нас в очередную пучину истории?

Мы с Резником — ровесники, дети войны, детдомовцы, приемыши, плоть и кровь этих лет страха, гордости, пайков, сталинских пятилеток, “армянского радио”, хрущевской кукурузы и имперской кичливости… Мы оба переболели одними и теми же поэтами, были влюблены в одну и ту же девушку, ставшую моей судьбой и горем. Мы оба поздно сложились как стихотворцы.

 

Да, Валентин Резник сложился. У него безошибочно свой стиль, узнаваемый по нескольким строкам. Если порой Резник кажется угловатым и работает под “слесаря, пишущего стихи” — не верьте ему: он книгочей, библиофил, собравший редкостную по ценности библиотеку. Он профессионал с жесткой хваткой мастера, способный выдать и точную рифму, и элегантную строку. И если он этого осознанно избегает, то это потому, что он — Резник и хочет говорить своим языком.

Он неудобный поэт. Он пишет о времени, которое не отпускает его. Поэтому он и “упертый” — у него совесть, больная этим временем. И в этом он очень русский поэт.

Геннадий Русаков

 

 

*     *

    *

 

Бедностью проветрена обитель,

На исходе зрение и слух,

Но ни на кого я не в обиде,

Сам себе и кесарь, и пастух.

Терпеливо коротал эпоху,

Всех собак не вешал на вождей

И, случалось, обращался к Богу,

Чтобы было все как у людей.

Чудом отбивался от напастей,

Обладал и страхом и отвагой.

И давно простил советской власти

Все, за исключением Карлага*.

 

 

*     *

    *

 

Не люблю истоптанных тропинок,

Не терплю исхоженных путей,

Вмятых в землю листьев и травинок,

Расчлененных дождевых червей.

Слишком стали проходимы чащи,

Уловимы птица и зверье.

Слишком стало не цениться счастье

Проторить, открыть, сказать свое.

 

 

*     *

    *

 

А над ним ничего, кроме неба:

Ни деревьев, ни трав, ни цветов.

Он лежит, как предмет ширпотреба,

Заполняющий мусорный ров.

То, что было когда-то окопом

Глубиною в четыре штыка, —

Обернулось помоечным гробом

Для истлевшего фронтовика.

Черепная коробка снаружи

Да пасьянс из берцовых костей.

Как живой был Отчизне не нужен,

Так и мертвый не нужен он ей.

И проходят года чередою,

Фронт давно откатился за тыл,

А его все никак не зароют

В ту страну, что он телом закрыл.

 

*     *

    *

 

Мы еще увидим небо в алмазах.

 

А. Чехов

 

Какое там небо в алмазах!

Считаешь до пенсии дни.

Прожиточный минимум разом

Расставил все точки над “и”.

Живи в соответствии с былью

И будь благодарен судьбе,

Что сделаться лагерной пылью

Еще не случилось тебе.

 

 

*     *

    *

 

Морозная архитектура скверов,

Звезд полыханье в черной синеве,

Напоминая стаю фокстерьеров,

Мотается поземка по Москве.

А в улочках посольского Арбата

Державная дежурит тишина,

И матерью погибшего солдата

Стоит над ним печальная луна.

 

 

*     *

    *

 

Не то чтобы ума палата,

Однако и не без того…

Была престижная зарплата,

Да непрестижное родство

По крови, взглядам и манерам,

Хотя держался молодцом.

Ты не был для меня примером,

А просто был моим отцом.

Трудился. Вкалывал. Ишачил.

Гордился, что рабочий класс,

И то, что для меня ты значил,

Я, может, понял лишь сейчас,

Когда тебя совсем не стало

И лег ты на исходе лет

Под пирамидку из металла,

Окрашенную в скверный цвет.

(обратно)

Об онтологии отношений мужчины и женщины в христианстве

Касаткина Татьяна Александровна — филолог, философ, доктор филологических наук. Автор двух фундаментальных исследований о творчестве Достоевского (1996, 2004); составитель, редактор и комментатор его Собрания сочинений в 9-ти томах (М., «Астрель», 2003 — 2004); составитель ряда научных сборников о творчестве писателя. Постоянный автор «Нового мира».

ОБ ОНТОЛОГИИ ОТНОШЕНИЙ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ В ХРИСТИАНСТВЕ

Когда мне позвонили устроители международного семинара «За рамками феминизма: мужчина и женщина в Церкви и обществе» и попросили сделать доклад об онтологии отношений мужчины и женщины, я обрадова­лась. По двум причинам. Во-первых, потому, что это невероятно интересная тема, за которую, не будь заказа, у меня никогда не хватило бы наглости взять­ся по своей инициативе. Во-вторых, потому, что мне казалось, что я об этом кое-что знаю и выполнить заказ будет не так уж трудно. Но как только я при­нялась за работу, все мои прежние представления пошли прахом. Оказалось — совершенно неожиданно для меня, собиравшейся говорить о едином онтоло­гическом типе отношений мужчины и женщины на всем пространстве челове­ческого бытия, об онтологическом типе, извращаемом в существовании и по­тому могущем быть исправленным, восстановленным в своей первоначальной красоте нашим напряженным, постоянным усилием, — так вот, оказалось, что единого типа нет и что данного первоначально типа больше не существует. И меня охватила бесконечная грусть — потому что я впервые увидела и осо­знала, сколь немыслимо прекрасно было то, что дано было нам в раю, и на­сколько безвозвратно мы это утратили. И с какой страстью и верой поначалу, и с какой тоской и упорством потом мы бьемся (вновь в каждом поколении), пытаясь вернуться назад, о камни, навсегда (какое страшное слово!) завалив­шие проход...

Доклад получился такой.

Онтология отношений между мужчиной и женщиной, их трансформация в обществе и возможности их гармонизации

Название темы предполагает дихотомию: должное (онтологическое) — су­ществующее (искаженное). И — как перспектива — возможное исправление искажений в сторону должного. Однако при ближайшем рассмотрении ситуа­ция оказывается несколько сложнее.

Дело в том, что нам известно о двух разных онтологических типах отноше­ний между мужчиной и женщиной. Первый задан в Книге Бытия. «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и жен­щину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размно­жайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими [и над зверями], и над птицами небесными, [и над всяким скотом, и над всею землею], и над всяким животным, пресмыкающимся по земле» (Быт. 1: 27 — 28). Заметим здесь, что владычество это — не есть отдание «в снедь» человеку. В пищу людям (об этом сказано чуть дальше) даются плод древес­ный и семена травы, а всем животным — зелень травная (Быт. 1: 29 — 30). То есть владычество здесь никак не предполагает эгоистического потребления ми­ра человеком. Предполагает оно скорее некий союз, некое единство, где чело­век — согласно второй главе Книги Бытия, хозяин и работник в раю — про­должает творческий акт Творца и, зная имена всех тварей, осуществляет сим­фонию, выполняет роль дирижера совершенного творения.

В рассказе второй главы книги Бытия подчеркивается создание прежде еди­ного человека, потом разделенного на два пола — то есть на две половины1: мужчину и женщину (Быт. 2: 21 — 24). О том, что речь идет именно о разделе­нии единого надвое, а не о происхождении одного из другого, на мой взгляд, бе­зусловно свидетельствует тот факт, что заповедь невкушения от древа познания добра и зла дается единому человеку (до отделения жены от мужа) (Быт. 2: 16), и после разделения предполагается, что ее знают оба (см.: Быт. 3: 1 — 3).

Сочетая два рассказа Книги Бытия, можно сказать: человек разделен на­двое, с тем чтобы продолжать это деление, умножаясь («плодитесь и размно­жайтесь и наполняйте землю»). Но это множество возникает из первоначаль­ного единства и обеспечивается соединением разделенной двоицы, составлени­ем «единой плоти». То есть умножение возникает из воссоединения однаж­ды разделенного снова в первоначальную целостность, в едину плоть. Само же воссоединение, по-видимому, работает как ритмический организатор ми­роздания, связывая его в неразрывное единство, становящееся источником преизобильного множества. Воспоминание о таком райском соединении присутствует, например, в обрядах зимнего солнцеворота — конечно, в очень искаженной форме.

Это, однако, можно увидеть и так — при попытке восстановления целост­ности таким способом происходит новое и новое дробление («Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к же­не своей; и будут [два] одна плоть»2 — Быт. 2: 24; разрядка здесь и далее в ци­татах моя. — Т. К.). Пара оказывается слишком способна и склонна создавать свой замкнутый в себе универсум. Впервые это «оставит человек отца своего» осуществляется в момент грехопадения (когда Адам и Ева скрываются от Бо­га) и логически завершается изгнанием из рая, в силу чего можно констатиро­вать: пара была призвана не к этому.

Второй онтологический тип отношений между мужчиной и женщиной определен в синоптических евангелиях, где Христос, отвечая на вопрос саддуке­ев о женщине, последовательно имевшей семь братьев мужьями: «Итак, в воскре­сении, когда воскреснут, которого из них будет она женою? Ибо семеро имели ее женою», — говорит: «Когда из мертвых воскреснут, тогда не будут ни же­ниться, ни замуж выходить, но будут как Ангелы на небесах» (Мк. 12: 23 — 25; ср. Мф. 22: 28 — 30; Лк. 20: 33 — 36). У Луки разъяснено подробнее: «...чада века сего женятся и выходят замуж; а сподобившиеся достигнуть того ве­ка и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят, и умереть уже не могут, ибо они равны Ангелам и суть сыны Божий, будучи сы­нами воскресения». Последователи Христа, как известно, — это те, что при­званы «не сообразовываться с веком сим» (Рим. 12: 2), — и это вовсе не «мо­ральная» рекомендация. На всякий случай напомню, что онтологический тип — это бытие в вечности, проявляющееся тем или иным образом в существо­вании. (Первоначальное райское бытие человека — это именно бытие в вечно­сти, и крушением этого бытия, то есть грехом, разбившим чашу цельного бы­тия, заменив ее дробным, осколочным существованием, и запущено было вре­мя в том виде, в каком оно нам известно.) То есть «чада века сего» и «сыны воскресения» — это ни в коем случае не одни и те же люди, которые сначала живы, а потом умерли и воскресли, а это именно разные люди, существующие по разным онтологическим типам, что, впрочем, очевидно из постоянного про­тивопоставления одних другим в Новом Завете3. Да и по непосредственному ощущению очевидно: если что-то не имеет бытия в вечности, а существует только до вступления в вечность, то это «что-то» онтологически беспочвенно...

В этом высказывании Христа упразднение смерти напрямую связывается с упразднением пола, во всяком случае — в функции размножения. Эта послед­няя оговорка породила тонкий и влекущий эротизм русской философии рубе­жа XIX— XXвеков. Но здесь есть, однако, и другая возможность: воспринять сказанное прямо и буквально, без оговорок и лазеек. Тогда можно будет заме­тить, что на самом деле здесь меняется статус целостности: уже не двое состав­ляют «едину плоть», но один — «монос» (греч. \ i 6 voc , по первому значению — единственный, один только, один, и лишь по второму — одинокий, лишенный кого-либо). Монах не потому «единица», что он одинок, но потому что он — не «половина», не «пол-»; он «един», «целостен», что прежде, по прежде суще­ствовавшему онтологическому типу, было доступно лишь паре. Пол же прямо упраздняется по воскресении Христовом и в знаменитом высказывании апос­тола Павла: «Ибо все вы сыны Божий по вере во Христа Иисуса: все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись. Нет уже ни Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3: 26 — 28).

Здесь может возникнуть вопрос: не есть ли это на самом деле единый он­тологический тип: единый человек до разделения в раю — и монах, восстанав­ливающий в себе то же первоначальное райское единство? Вопрос был бы пра­вомерен, если бы половое разделение произошло после грехопадения, в ре­зультате его, как его неизбежное следствие. Тогда бы мы говорили о первона­чальном единстве, дробящемся в результате отпадения от должного (то есть — от собственного онтологического типа), и как исправление этого искажения воспринимали бы восстановление этой первоначальной целостности. Но поло­вое разделение (включая и функцию размножения) происходит до грехопаде­ния и потому не может восприниматься как искажение онтологического типа.

«Умножение» человека в первом онтологическом типе мы, очевидно, ни­как не должны воспринимать как дробление и распадение единства. Дробление и распадение — это как раз то, что явилось следствием грехопадения, то есть первоначального отпадения пары от Бога — Третьего в этом союзе. Пер­вый онтологический тип искажен в грехопадении гораздо тоньше, чем можно было бы предположить, грубо противопоставляя «единого» — «множеству». Че­ловек в раю должен был именно умножаться, а не дробиться. Он должен был буквально существовать по образу Троицы: неслиянно и нераздельно, в радос­ти совместного бытия и сотрудничества. Недаром и до сих пор, в самом секу-лярном сознании, представление о празднике — это когда очень много людей и все радуются друг другу и друг с другом; вообще характерно, что наличие со­лидарности, взаимопомощи, доброты и сочувствия друг к другу любую внеш­нюю катастрофу превращает в событие, которое вспоминается как праздник, и наоборот, любой праздник безусловно испортит «не такой», «не так настроен­ный» человек: то есть праздник — это и есть человеческое единение по преиму­ществу (вторая составляющая праздника — это как раз изобилие, но изобилие мира, как мы помним, порождается человеческим изобилием).

За счет чего возможно было умножение без дробления? За счет иного по­ложения по отношению ко времени.

Время человека до грехопадения — это область его свободы, а не его при­нуждения. Человек существует до грехопадения как минимум в четырехмерном пространстве, и его образ соответственно складывается как минимум из четы­рех измерений. Трехмерный человек, каким мы его знаем теперь, — это лишь «срез» его четырехмерного образа4. Человек — из себя всего — доступен для себя лишь в мгновение настоящего, то есть человек и сам дробится в мгнове­ниях своей жизни. Соответственно дробится и прежде единый человек — на индивиды («индивид» (лат.) — то же, что «атом» (греч.) — неделимое, предел деления рода).

Индивидуальное существование, или, скорее, иллюзия индивидуального существования, возможно только в таком положении во времени, когда нам каждый раз доступен лишь его мгновенный срез. Когда время — это область свободы, то оно предстает перед нами как «обретение без потерь». Если мыс­лить об этом в доступных нам образах, то мы увидим человека как длинную «змею», составленную из его трехмерных образов, причем сам он присутству­ет не в конце этой «змеи», и вообще — он не перемещается по ней, как по не­коей «шелухе», одушевляя какой-то один момент своего существования, но полноценно присутствует «всегда» в каждой точке, в каждом временном срезе.

Соответственно, в раю в момент разделения на «два пола» человек умно­жился, но не раздробился. Он просто перестал быть одинок, получил возмож­ность любить и радоваться другому, который в то же время — ты сам. Жизнь не раздробилась, а умножилась, и ощущение этой жизни, ее полноты и напо­ра в каждом уже существующем человеке умножалось бы с появлением каж­дого нового «неслиянного и нераздельного» человеческого существа. Это мож­но себе представить как куст, занимающий постепенно поляну, выпуская все новые и новые побеги и оставаясь при этом единым кустом, где каждая веточ­ка ощущает все то, что ощущают все остальные ветви, связанные единой кор­невой системой, причем — на всех уровнях, то есть — во всех поколениях. (Остаточное ощущение этого единства знакомо нам по ощущениям сочувствия и сопереживания окружающим нас людям и по способности вживания в художе­ственный образ. На примере отождествления себя с героем или героиней рома­на (или фильма) видно, что и половая любовь, предполагаемая самым личным чувством, вполне может быть разделена всеми за пределами пары, причем именно как соучастниками.) Каждый человек — ветвь куста, рука человечест­ва — был призван пестовать и нянчить всю землю, все мироздание, вместе лю­ди обнимали бы землю, земля и все, что на ней, все мироздание покоилось бы в объятиях человечества, в гибких ветвях этого грандиозного единого куста, и каждый человек слышал бы и ощущал, непосредственно воспринимал и созна­вал все в мироздании, а не только все в человечестве...

Это — потрясающее и завораживающее — видение человека, каким он должен был быть в раю, лишь постепенно вытеснялось из сознания человече­ства. Род, народ очень долго воспринимается как единая личность, единое те­ло, нося имя своего прародителя. Понятие «родословное древо» вовсе не мета­форично, а отражает буквальное восприятие человека в системе его рода. Но и отчужденность иных родов и народов люди стараются преодолевать, вновь вплетая их в единую сеть посредством контактов полов. Ритуальный блуд (опять-таки страшное искажение — но указывающее на некую истину, кото­рая здесь искажалась) практиковался именно в целях соединения всего чело­вечества в единую систему, ибо раз соединившиеся были уже навеки «едина плоть», что онтологически понятно при подключении видения человека во временной развертке и вовсе не является метафорой. То есть человечество дол­го, на самом деле — до точно определенного момента, пыталось (да и теперь пытается) выстраивать свое существование по первому онтологическому типу.

В чем же можно усмотреть причину смены онтологического типа? Перво­начально человек был укоренен в Боге в самом акте своего сотворения. Пото­му-то этот предполагаемый растущий «куст» человечества в раю, имеющий ко­рень в Боге, не дробящийся, но умножающийся, и был онтологически возмо­жен. Однако в акте грехопадения человек отделяется от своего корня в Боге, становится «сам по себе». «Сам по себе» он, однако, неизбежно умирает, как и всякое растение без корня. Таким образом, к моменту прихода Христа чело­вечество представляло собой огромный поверженный ствол рода человеческо­го, отдельные могучие ветви которого (роды и народы) пытались самостоятель­но укореняться в наличном бытии. Они обретали, так сказать, «родовое бес­смертие», то есть относительную долговечность рода при смертности и сменя­емости индивидов.

Воскресение — это операция по спасению, по новому укоренению в Боге, но уже не единого корня человечества, а каждого отдельного человека. Ибо в силу присущей человеку свободы, являющейся в нем образом и подобием Божиими, он должен своей волей «принять чашу спасения», без чего его но­вое укоренение в Боге невозможно. Однако не каждый желает и соглашается ее принять. Наша связанная с грехопадением несвобода во времени, наше дробление во времени, очевидно, и должно было стать инструментом, позво­ляющим это отсечение от рода, это отделение отдельных мелких ветвей инди­видуальной жизни, не способных существовать сами по себе, но способных привиться к иной лозе, корень которой на небесах.

Теперь укореняется не род, но индивид, впервые именно в этот момент осознаваемый в привычном нам ныне качестве — как нечто автономное и обо­собленное, ограниченное собой и замкнутое в себе (индивиды теперь могут быть изображены как ряд отдельных «кружочков» — единиц, «самостоятельных вселенных»), — ведь ранее (да и теперь за пределами христианской по проис­хождению культуры) индивид мыслится лишь конкретным проявлением рода, общей родовой личности (это можно было бы изобразить как маленькие по­лукружия, выступающие на единой окружности). Наше представление об ин­дивиде формируется именно в силу и в результате необходимости отсечения ветви от земного родового корня для привития ее к небесной маслине. Пост­христианская культура складывается из отсеченных индивидов, не желающих никуда прививаться, желающих осуществить в самих себе доступную для них «полноту бытия». Так человечество впервые — и именно в результате процес­сов христианизации (это надо подчеркнуть!) — рассыпается песком морским. Потому что отсекается все, а укореняется лишь то, что способно и изъявляет волю к укоренению. Спасителем берется то, что еще настолько живо, что его можно спасти. И это живое, повторю, извлекается путем рассечения рода, жи­вущего по первому (но искаженному) онтологическому типу. В свете этого ста­новятся понятны слова Христа: «Думаете ли вы, что Я пришел дать мир зем­ле? Нет, говорю вам, но разделение; ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трех: отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери и дочь против матери; свекровь против невестки своей, и невестка против свекрови своей» (Лк. 12: 51 — 53). Здесь описывается рассечение рода, рассечение единого тела человечества, так же как и в евангельских апокалипсисах: «...так будет и пришествие Сына Челове­ческого; тогда будут двое на поле: один берется, а другой оставляется; две мелющие в жерновах: одна берется, а другая оставляется» (Мф. 24: 39 — 41). Активная, отторгающая ненависть становится средством и знаком, печатью со­стоявшегося отсечения от рода и семьи: «...если кто приходит ко Мне и не воз­ненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14: 26)...

То, чем человек «укореняется» в роде или в Боге, и есть мощная эротичес­кая энергия — единственный известный нам способ существования «неслиянно и нераздельно». При смене онтологических типов отношения полов меняется направленность этой энергии. По первому онтологическому типу она должна была связывать все человечество (а, кстати, опять-таки вовсе не отделившуюся ото всех пару) воедино, по второму онтологическому типу она связывает напря­мую человека с Богом5. Если эта энергия направлена на человека, на «пол», на «мир», то есть на проходящий его образ, — ее носитель оставляется. Если на Бога — берется6.

Таким образом, христианству оказывается свойствен и христианство фор­мирует тип братско-сестринских отношений по преимуществу (когда все — члены Христовы и иным образом составляют общее тело, не имея возможности замкнуться друг на друге и сообщаясь друг с другом посредством причастности Христу). Пара же (никогда не отвергаясь) все же начинает восприниматься как «уклонение», как попущение по слабости, существуя по предшествующему, скомпрометировавшему себя в грехопадении, онтологическому типу. О чем прямо и пишет апостол: «А о чем вы писали ко мне, то хорошо человеку не ка­саться женщины. Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа» (1 Кор. 7: 1 — 2); «Безбрачным же и вдовам говорю: хоро­шо им оставаться, как я. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1 Кор. 7: 8 — 9).

Здесь интересно соотношение с тем, как меняется онтологический образ бытия, который ведь тоже не един, но первоначально существует как сад (и че­ловечество — «куст», соединяющий и устрояющий этот сад), а при вторичном воссоединении описывается как город (Новый Иерусалим) — и люди — кам­ни, из которых слагается город7.

В секулярном мире мы наблюдаем, хоть и в страшном искажении, так что в жуткой гримасе почти невозможно узнать Лица, то же проявление смены он­тологических типов. И это неизбежно: если изменился онтологический тип — если изменилось бытие (а существование — лишь проявление того, что есть в бытии), — то существование изменится соответственно этому рано или позд­но, хотим мы этого или не хотим. Только если мы этого не хотим, если мы — христиане — не воплощаем того, что нам было заповедано, в своей жизни, пы­таясь приспособить христианство для удобного и приятного существования в мире сем или просто низвести его до уровня нашего разумения того, что хоро­шо и что должно, — то оно войдет в существование с грязным и обожженным лицом, в коросте греха. То, что земля — первоначально сад — все больше и больше превращается в город, — очевидно; и характерно, что даже те, кто предпочитает сад, все чаще оказываются вынуждены жить в городе, то есть это уже в большой степени не предмет выбора и предпочтения. Так же и с онто­логическим типом отношений полов. На наших глазах нарастает тенденция не­стабильности пар (искажение принципа «не женятся и не посягают», утверж­дение не целомудренной человеческой единицы, но автономной человеческой по­ ловины) , открытости пар (искажение принципа единого тела Христова, когда все, включенные в такой множественный брак, становятся не разными и неза­менимыми членами единого Тела, но взаимозаменяемыми «членами» друг для друга) и влечение к однополой любви (искажение принципа «ни мужеского пола, ни женского»). Причем это не воспроизведение Рима периода упадка или Содома и Гоморры, где жители предавались разврату (содомии), но разру­шение при этом не затрагивало семьи и рода, и никто всерьез не путал муж­чину с женщиной. Легализация однополых браков указывает на совсем другое состояние. При этом путь «родовой» пары все более и более перестает быть ма­гистральным, несмотря на то что в сознании большинства человечества он все еще представляется единственным достойным путем.

Последний вопрос, который невозможно не затронуть: каким образом пер­вый онтологический тип отношений все же может соучаствовать во втором ти­пе, может ли он стать не только некоторой подпоркой для не способных сра­зу перейти к новому типу, но иметь самостоятельное значение, обладать свой­ствами, необходимыми человеку именно в новой экзистенциальной ситуации и не присущими второму онтологическому типу отношений между мужчиной и женщиной? Новой экзистенциальной ситуацией, напомню, становится ситу­ация спасения после катастрофы. Согласно предположению апостола Павла (он специально оговаривается: «я говорю, а не Господь»), такое значение у перво­го типа есть, и это значение — возможность косвенного укоренения в Господе, то есть — спасение через связь со своей половиной: «...если какой брат имеет жену неверующую, и она согласна жить с ним, то он не должен оставлять ее; и жена, которая имеет мужа неверующего, и он согласен жить с нею, не долж­на оставлять его. Ибо неверующий муж освящается женою верующею, и жена неверующая освящается мужем верующим. Иначе дети ваши были бы нечис­ты, а теперь святы. <...> Почему ты знаешь, жена, не спасешь ли мужа? Или ты, муж, почему знаешь, не спасешь ли жены?» (1 Кор. 7: 12 — 16). У Павла нет обетования, но есть надежда: надежда человека, несмотря на смену онто­логического типа, не желающего «спасаться одному», человека, который «желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти» (Рим. 9: 3), ждущего, что отломившиеся ветви вновь «привьются к своей [хорошей] маслине» (Рим. 11: 24), для всех сделавшегося всем, «чтобы спасти по крайней мере некоторых» (1 Кор. 9: 22). Прежняя сила «умножения» человечества «без разделения» здесь обращается в силу, стремящуюся вытянуть из бездны тех, кто сам не поднимает и не протягивает руки Спасителю, эроти­ческая энергия пытается претвориться в энергию спасения.

Кана Галилейская

Надо сказать, что идея онтологической необоснованности брака со време­ни пришествия Христова совсем не обрадовала слушателей и читателей моего доклада (я уже говорила выше, что очень их понимаю), хотя высказанное было признано убедительным. Самым же главным аргументом, который был приве­ден в защиту и обоснование укорененности брака в христианстве, стало, конеч­но, чудо в Кане Галилейской.

Чудо в Кане! Но это же — если только читать внимательно — чрезвычай­но коварный союзник для отстаивающих онтологичность брака. И чем дольше я присматривалась к тексту, тем больше у меня возрастало неодолимое ощу­щение — шутки Господней...

Первое, что бросается в глаза, — это, конечно, странный диалог между Иисусом и Матерью Его. Это единственный во всех евангелиях такой ответ на просьбу о чуде. Обычно Господь спрашивает о вере или испытывает веру про­сящего. Испытывая веру, Он однажды говорит просящей о чуде хананеянке: «Ты тут ни при чем»8. Но только в Кане Галилейской в ответ на просьбу о чу­де Он скажет: «Я тут ни при чем». И добавит: «Да и Ты, Моя Мать, тут ни при чем»: «Что Мне и Тебе, Жено? Еще не пришел час Мой» (Ин. 2: 4). И дейст­вительно, Они — двое девственных, целомудренных, полных — на этом пире пола...

Кана Галилейская — это, кстати, единственный случай во всех евангели­ях, когда идет разговор о браке как о житейском событии, когда разговор этот ведется в связи с сочетанием мужчины и женщины, когда брак соединяет ко­го-то в горизонтали, в плоскости существования. И это при том, что о браке на страницах евангелий говорится очень часто, постоянно, брак красной ни­тью проходит по Писанию — но это всегда аллегория, образ соединения Бога и человека, притча о Царствии Небесном. Это всегда взлет в вертикали (или в ней же — падение, когда выбрасывают не надевшего брачной одежды во тьму внешнюю). То есть нам наглядно показывается, как должна быть переориен­тирована и куда направлена эротическая энергия.

Второе, что тоже бросается в глаза, — это то, в чем испытывают недоста­ток брачующиеся. Недостает вина. И мой любимый Достоевский в романе «Братья Карамазовы», и мой любимый митрополит Сурожский Антоний в бе­седе «Таинство любви» относят это на счет общей бедности пира и собравших­ся. Митрополит Антоний говорит: «<...> и начался бедный деревенский пир. Через самое короткое время, вероятно, то немногое, что было приготовлено, было съедено, и то вино, которое было припасено, было выпито»9. Однако в тексте Евангелия ничего не сказано ни о какой недостаче, кроме одной — нет вина. Иисус, как известно, при необходимости умножал пишу, и скоро Иоанн нам об этом расскажет, но здесь об этом нет и речи. Пир продолжается, и оче­видно, все имеется в достатке — кроме вина10.

Есть пища, есть вода — есть все для трезвой повседневной жизни. Брак до христианства — это и есть установление трезвой повседневной жизни, он — вода этой жизни, то, что обеспечивает течение этой жизни во времени. Он — то, без чего этой жизни не будет, без чего она прекратится. Он необхо­дим, как вода, — но он и пресен, как вода.

Христос, превращая воду в вино, во-первых, заменяет необходимое — избы­точным: желанным, но не необходимым. Во-вторых, он заменяет то, что уто­ ляет жажду, тем, что ее разжигает. Он заменяет то, что обеспечивает будни, тем, что образует праздник. Заменяет размеренность трапезы буйством пира. И наконец — заменяет то, что сохраняет ясность обычного сознания, тем, что сознание изменяет.

Не могу не заметить здесь, что когда приходится слышать рассуждения о браке иных наших православных пастырей, то впору сбиться в текстах и решить, что Христос в Кане не воду превратил в вино, а наоборот — вино в воду...

Еще существенная деталь: Христос превращает воду в водоносах, «стояв­ших по обычаю очищения Иудейского» (Ин. 2: 6). Брак (не только иудейский) был постоянным источником ритуальной нечистоты. Крови месячных очище­ний, истечение семени, совокупление и излияние семени, рождение ребенка — все это требует непременного омовения в текущей воде и в текущем времени11. Ритуальная нечистота — вещь серьезная, она несет осквернение Господу и смерть осквернителю. «Так предохраняйте сынов Израилевых от нечистоты их, чтоб они не умерли в нечистоте своей, оскверняя жилище Мое, которое среди них» (Лев. 15: 31). Вода возвращала оскверненному телу утраченное достоин­ство и возможность предстоять пред Господом.

Превращая воду в вино, Господь словно говорит: не заботьтесь о теле, за­ботьтесь о духе (spiritusведь и есть движение духа; очевидно, это движение и превращает воду в вино). Брак более не есть телесное установление, обставлен­ное рядом предписаний по уходу за телом. (И темы тела, тем более столь при­стально, обстоятельно и «по-бытовому» рассмотренные, как в Ветхом Завете, исчезают из христианской культуры12.) Будет брак духа. И он будет не нужен и избыточен для низкой жизни, и он не будет утолять жажду, но разжигать ее, и он будни превратит в праздник и размеренность сменит буйством. И созна­ние ваше изменится...

Очевидно, недаром по прошествии времени в сердцевине христианской культуры возникают истории великой любви. Неосуществленной или недо-осуществленной — с точки зрения тела — любви. В любом случае — любви до того, как она стала браком в привычном понимании. Любви-устремления, любви-порыва, любви — тоски и страсти (то есть — страдания), любви неосу­ществимой, любви, в самом корне пораженной непоправимостью. Тристан и

Изольда соединяются только после смерти — и как глубоко символичен их посмертный союз с точки зрения смены онтологического типа отношений по­лов! Сквозь камень гробниц пробиваются кусты, склоняются друг к другу и сплетаются ветвями... Рыцарская любовь, такая, как она была воспета в куль­туре, вообще мало имела отношения к браку, но даже если и имела, первое, что делал рыцарь, — это покидал свою возлюбленную жену, чтобы стремить­ся к ней и тосковать о ней. И дорога, по которой он к ней стремился, опоя­сывала землю...

Как только любовь становится браком, истории приходит конец. Вино превращается в воду, дальше говорить не о чем. Если писатель все же пытает­ся продолжать роман после того, как брак (или телесный союз) заключен, — ему приходится описывать именно это превращение вина в воду. И пресная вода брака оказывается не намного лучше горькой воды адюльтера: Анна Ка­ренина гибнет под колесами поезда, но и счастливый муж Левин на всякий случай прячет от себя веревку.

И надо сказать, что культ половой любви, существующий в христианской культуре, более того — в значительной степени формирующий христианскую культуру (то есть культуру, возникающую в христианских странах), культ, де­лающий эту любовь центром человеческого существования, тем, без чего жизнь была напрасна и прожита зря, крайне неразумен и непрактичен с точ­ки зрения любой другой культуры. И что если там, в этих других культурах, возникают произведения о непоправимой любви («Лейли и Меджнун», напри­мер), то всем (кроме читателей христианской культуры) понятно, что к муж­чинам и женщинам это отношения не имеет. Что это всегда аллегория влюб­ленности души в Бога и что только такая любовь смеет обладать всеми пере­численными качествами — начиная с непоправимости.

Так что же сделал Иисус в Кане? Он, Который спустя небольшое время, когда придет час Его, раскинет на Кресте руки для объятья всему человечеству, призывая его к Себе как добрую супругу, Он, Который вино сделает Своей кровью, той, что потечет сквозь века в жилах христиан, — Он каждое устрем­ление одной души к другой делает прообразом устремления души к Другому. А раз прообразом — то, значит, своего рода учебным полетом. Он воду наше­го влечения оборачивает огненным вином немыслимой и необъяснимой, сокрушительной любви. Любви, которая — как знают все здравомыслящие люди — совсем даже и лишняя для размеренного и надежного благочестивого брака. Потому что на этой любви не построишь концепции христианской семьи, устойчивой и многочадной, о какой сейчас мечтают наши пастыри. Потому что она не основание для устройства в долине мира сего, а лествица восхождения: вода — вино — кровь.

Помню, уже после того, как я написала свой доклад, меня поразило по­явившееся около года назад в одном из наших православных журналов пись­мо молодой женщины-христианки. Она описывала одиночество православной матери на фоне родовой заинтересованности в каждом рожденном ребенке у мусульман. О том, как там это праздник (и как вокруг роженицы собирается множество помощниц), а здесь — проблема. Причем слишком часто — «твоя личная» проблема. Но меня поразило даже не то, что жизнь демонстрирует та­кое соответствие сформулированным мной положениям. Меня поразили муже­ство и самоотверженность писавшей, которая закончила свое письмо так: я го­това терпеть одиночество, неудобства, отсутствие помощи и прочее — раз Цер­ковь мне говорит, что я должна быть многочадной матерью. Но я бы хотела, чтобы Церковь дала мне обоснованную и убедительную христианскую концеп­цию многочадия.

И с грустью я думала: не дадут тебе, дорогая, такой концепции. Потому что неоткуда ей взяться и не на чем ее основать. Потому что христианин призван не плодиться и размножаться — а родиться в новую жизнь13. И помочь друго­му родиться в новую жизнь. Христианин — по заданию — это, так сказать, ро­дитель «второго уровня», не тот, кто приводит в эту жизнь, а тот, кто перево­дит в жизнь вечную14. Ведь объяснение, что если христиане не будут рожать, то все займут мусульмане, — это не христианское объяснение, это объяснение языческое, только названия народов здесь заменили названиями вероиспове­даний. Для христианина всякий рожденный (кем угодно рожденный) может быть рожден в новую жизнь... А вот для мусульман есть обоснованная концеп­ция многочадия.

Религии откровения, в отличие от естественных религий, рассматривают мироздание не как ряд отдельных мест и землю — не как ряд отдельных «зе­мель», с которыми обитающие на них народы кровно связаны и вольны там делать, что сочтут нужным, — потому что это не отзовется на других «землях» (что и объясняет безусловную толерантность язычников). Для религий откро­вения — и именно поэтому они становятся мировыми религиями — мы все на­ходимся в пределах единой земли, единого мироздания. Мы все плывем на од­ном корабле. Различаются религии откровения тем, каким корабль сей видит­ся их последователям.

Корабль мусульман — это именно корабль, и они призваны обеспечить его постоянный и правильный ход, что определяет жесткую подчиненность инди­вида задачам рода (задачам воспроизводства и воспитания команды корабля), определяет высокую ценность родовой деятельности. Здесь нет представления о грехопадении человека, о поврежденности творения, человек находится вну­три именно того мира, который сотворил Аллах, и этот мир он должен сохра­нять неповрежденным, идущим правильным курсом и защищать от «невер­ных», пытающихся его испортить. Ригоризм и экстремизм ислама вполне объ­ясняются простой аналогией — а как еще себя вести с теми, кто прокручива­ет дырки в днище общего судна или играет с рулем?

Буддизм также видит мир как единый корабль человечества — но это ко­рабль горящий. Задача буддизма — вывести всех за пределы мироздания, с го­рящего корабля, «даже если на нем никого нет». Бодхисатвы вновь и вновь возвращаются от предела нирваны, входят в область рождений и смертей, что­бы протянуть бесчисленные руки страдающим, «даже если никто не страдает».

Христиане тоже плывут на едином корабле. Но дело в том, что их ко­рабль — это не корабль вовсе, а рухнувший самолет (именно в этом суть догма­та о грехопадении). Соответственно, их задача — не продолжать сколь угодно долго плавание на не очень подходящем для этого предмете, но — починить са­молет, восстановить его первоначальную функцию, иными словами — преоб­разить мироздание посредством преображения самих себя. С самого начала христианства христиане ожидали немедленного конца времен, второго прише­ствия Христова и преображения мироздания. Но среди христиан, очевидно, оказалось недостаточно христиан. И потекло время, за которое должно было восполниться число. Вот единственное обоснование чадородия христианина: если ты сам не стал христианином, то, может, кому-то из твоих потомков это удастся. По сути, это просто перекладывание в очередной раз не выполненной задачи на плечи следующего поколения... Но даже и здесь странно брать чис­лом, а не уменьем. Все же представляется, что достойнее попытаться воспитать христианина (что, впрочем, представляет собой головокружительное и риско­ванное предприятие без всяких гарантий), чем надеяться, что среди многих то­бой рожденных кто-то сам собой15 в него воспитается.

В романе «Братья Карамазовы» в главе «Кана Галилейская» Достоевский показал, как этот две тысячи лет назад состоявшийся брачный пир, сохраняя всю свою реальность в качестве праздника соединения одной пары, преобра­жается в вечности в праздник соединения Жениха-Христа с каждой вновь при­бывшей невестой-душой и со всем единым человечеством. Если нам удастся сделать свой христианский брак не будничным «уединением пары от всех», но местом, где любая ищущая и тоскующая душа сможет встретиться с Женихом-Христом16, — возможно, и у него будет шанс прорасти в вечность.

1    Широко известный факт, что еврейское «цела», переводимое в русском тексте словом «ребро», означает также «бок, сторона». В греческом переводе — nXevpd — бок, особенно во мн. ч. — бока, ребра, вообще же — бок, сторона, крыло (войска).

2    Заметим здесь, что эти слова, иногда воспринимаемые как заповедь человеку от Бога, произносятся не Богом вовсе, а самим человеком, то есть они — не заповедь, ему данная, но его собственная рефлексия над своим новым состоянием.

3   Например: «Верующий в Него не судится, а неверующий уже осужден» (Ин. 3: 18) — не «когда-то», а в тот момент, как их разделили вера и неверие, верующий становится сыном воскресения, а не уверовавший — сыном тления, то есть сыном ве­ка сего (во всяком случае до тех пор, пока «ум не переменится»). С этого момента они начинают существовать по разным онтологическим типам. Вот еще одно (из мно­гих и многих) очевидное противопоставление «друзей Божиих» и «друзей мира» (то есть «века сего», «преходящего образа»): «Прелюбодеи и прелюбодейцы! не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4: 4).

4   Об этом см., например, работу о. Павла Флоренского «Анализ пространственное -ти <и времени> в художественно-изобразительных произведениях», особенно главу 4 «Время и пространство», в издании: Флоренский Павел, свящ. Собрание сочине­ний. Статьи и исследования по истории и философии искусства и археологии. М., 2000.

5    «Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела. Бог воскресил Госпо да, воскресит и нас силою своею. Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: два будут одна плоть. А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом. <...> Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою ценою» (1 Кор. 6: 13 — 20).

6    «Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие <...>; ибо проходит образ мира сего. А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене. Есть разница между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу. <...> выдающий замуж свою девицу поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше» (1 Кор. 7: 29 — 38).

7   «Приступая к Нему, камню живому, человеками отверженному, но Богом избран­ному, драгоценному, и сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный...» (1 Пет. 2: 4-5).

8   «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева <...> нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам» (Мф. 15: 24 — 26).

9   Митрополит Сурожский Антоний. Брак и семья. Киев, 2004, стр. 39.

10      Митрополит Антоний дальше в той же беседе говорит: «Неужели Она говорит Своему Сыну: сделай, мол, что-нибудь, чтобы они еще могли бы пить и пить, и напиться так, чтобы свалиться под скамьи, — неужели этого Она хотела» (там же). Но если кон чилось все — и вино, и еда, — то просить дать только вино — верный способ добиться именно этого. Значит, есть все — кроме того, недостаток чего обсуждается Иисусом и Матерью Его.

11      Для очищения требуется омыться, желательно в живой, то есть бегущей, воде и выдержать определенный срок, по окончании которого нечистый вновь становится чистым. См., например, Лев. 12: 15.

12      Христианство упрекают в том, что оно «делает вид, что тела не существует». Но ведь это может означать только одно: для него тела — в том прежнем смысле тела, что посто янно выделяет из себя кровь и слизь, — действительно не существует, для него тело уже преображено. А не преображено оно ровно настолько, насколько мы не христиане...

13   Я вовсе не отрицаю, что и многочадие может быть христианским путем. Но это будет один из многих христианских путей — и, безусловно, он будет личным выбором и личной «проблемой» (то есть — ответственностью) его избравшего. Как и любой хри­стианский путь, то есть путь перерождения и преображения человека...

14   И в этом смысле многочадным христианином надо было бы называть не того, кто имеет много родных детей, но того, кто имеет много крестных детей.

15  Тут можно, конечно, возразить: не сам собой — а промыслом Господним. Но в случае промысла Господня большие числа и вовсе теряют свой смысл...

16  Такие попытки совершались неоднократно — ныне нам особенно памятны опы ты 20-х годов XXвека. И практически всегда это было связано с переходом самой пары к братско-сестринским отношениям. См., например: Архим. Сергий (Савельев). Далекий путь: История одной христианской общины. М., 1998. На эту книгу указывает Анастасия Гачева в разделе «Философия любви» своего труда «„Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется..." Достоевский и Тютчев» (М., 2004). Этот раздел очень интересен с точки зрения вопросов, поднятых в настоящей статье.

(обратно)

Душечка или душа?

1891 году, будучи уже зрелым человеком и успешным писателем, Чехов записывает: “Любовь. Или это остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же это часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждешь”.

Однако, вопреки этому твердому убеждению писателя, именно в самом “идейно чистом” его рассказе о любви — “Душечке” — любовь как раз и располагается в настоящем. Но не только в настоящем повседневных забот и хлопот — дробясь и отвлекаясь, — но прежде всего в настоящем существования: все свое душевное и природное имение целиком отдавая любви как единому сущему жизни. Отсутствие же в такой любви сколь-нибудь внятной рефлексии лишь подчеркивает ее подлинно женское небрежение самостью. Ибо только в веществе “настоящего” любовь-свойство (а не любовь-страсть или любовь-влечение) и плодородна, как почва, и плодоносна, как зерно. То зерно, которое “если, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода”.

Вот и любовь чеховской героини, словно откликаясь правде евангельского стиха, тоже всякий новый миг умирает для себя, чтобы принести много плода всякому ближнему. Но и сама, в таком отдании-поглощении нуждаясь, вновь, “падши в землю”, неизменно возрождается. Чтобы после взрасти и оплодотворить собой чужую, нуждающуюся в любви жизнь.

Похожим состоянием — как самой почвой жизни — основаны зарождение, развитие и содержание благого чувства к Обломову Агафьи Матвеевны Пшеницыной, обстоятельный разговор о которой пойдет ниже. Предварительно же-— слово из статьи А. В. Дружинина, единственного из современников Гончарова, воздавшего ей по достоинствам (разве исключая Аполлона Григорьева, с его короткой обмолвкой о прирожденной и большей, в сравнении с Ольгой, женственности Агафьи Матвеевны):

“Всякий почти из действующих лиц любит его (Обломова. — В. Х. ) по-своему, а эта любовь так проста, так необходимо вытекает из сущности дела, так чужда всякого расчета или авторской натяжки! Но ничье обожание <…> не трогает нас так, как любовь Агафьи Матвеевны к Обломову <…> этой женщине все будет прощено за то, что она много любила. <…> Страницы, в которых является нам Агафья Матвеевна <…> — верх совершенства в художественном отношении, но наш автор, заключая повесть <…> дал нам такие строки, от которых сердце разрывается, слезы льются на книгу и душа зоркого читателя улетает в область тихой поэзии, что до сих пор из всех русских людей быть творцом в этой области было дано одному Пушкину. Скорбь Агафьи Матвеевны о покойном Обломове <…> дивный анализ ее души и ее прошлой страсти — все это выше самой восторженной оценки”.

Статья эта появилась в конце 1859 года в журнале “Библиотека для чтения”, то есть сразу же по выходе романа, и называлась “Обломов. Роман И. А. Гончарова. Два тома. СПб., 1859”. Однако, справедливости ради, хочу обратиться

к другой части цитированного выше небольшого из нее отрывка. А именно к следующим словам: “Любовь<…> той самой Агафьи Матвеевны Пшеницыной, которая с первого своего появления показалась нам злым ангелом Ильи Ильича,-— и увы! действительно сделалась его злым ангелом. Агафья Матвеевна, тихая, преданная, всякую минуту готовая умереть за нашего друга, действительно загубила его вконец, навалила гробовой камень над всеми его стремлениями, ввергнула его в зияющую пучину на миг оставленной обломовщины, но этой женщине все будет прощено за то, что она много любила”.

В отрывке этом, как кажется, скрыты-явлены два существенных этико-психологических противоречия. О первом выразительно свидетельствует слово “прощено”. Иначе говоря, та самая безгрешная любовь-“обожание”, что была так превосходно понята и воспета Дружининым в предыдущих строках статьи, им же ставится Агафье Матвеевне в тяжкую вину (“злой ангел”). Второе же противоречие, являясь одновременно продолжением и следствием первого, касается все той же пресловутой “обломовщины”. Ибо косвенного ее осуждения в Илье Ильиче не избежал даже такой проницательный читатель и критик, как автор этой — редкой глубины и правдивости — статьи о романе Гончарова.

И как раз поэтому с ним трудно согласиться. Думается, что, внимательно рассуждая о душе Обломова, пытаться всерьез говорить о “всех его стремлениях”-— значит, в угоду обыденному ли этическому образцу, духу ли “деловитого” времени, образ этой души спрямлять и уплощать. Речь в этом случае до2лжно, по-моему, вести не о стремлениях, а о предназначении. Предназначение же свое-— внушать любовь, пробуждать в каждой из двух полюбивших его женщин сокровенную, истинную личность и, наконец, вынудить у самого искреннего своего критика — Штольца — слова о “золотом сердце”, — это свое предназначение Обломов осуществил в жизни сполна.

Предназначение же его историческое зорко отметил и ясно описал Р.-Брандштеттер — известный австрийский писатель уже двадцатого века. “Ансельм испытывал к Обломову симпатию, поскольку в этом полном молодом человеке жила великая вера в человеческое бессилие. Во времена заносчивых, уверенных в себе гордецов, которым кажется, что они способны всего достичь и все завоевать, бесплодные размышления Обломова, лежащего на диване,

содержат почти страстный протест против безумия людей, одержимых идеей всемогущества”.

Возвращаясь к разговору о чеховской героине, замечу к слову, что образ Душечки тоже из “области тихой поэзии” и что Чехов тоже “дал такие строки, от которых разрывается сердце”. Здесь, правда, возникает соблазн сослаться на Толстого, однако его “Послесловие к рассказу Чехова „Душечка”” слишком знаменито и глубоко лично — прежде всего духовно, — чтобы осмелиться брать его на подмогу.

Итак, любовь Оленьки Племянниковой не просто целиком располагается в настоящем — она лишь настоящим единственно и жива, ради него и воплощается, и одушевляется и им же до дна и без остатка исчерпывается. То есть условие, форма и способ бытия ее любви — это завершенная в себе, состоявшаяся данность. Проживание дня сего, а не припоминание дня прошедшего или мечтательное предвосхищение следующего.

Она естественно, то есть без принуждения и усилий, преграждает путь в душу для всех тех желаний самости “Я”, что рождаются помимо воодушевленного (а потому и переимчивого) служения другому. Служения, что, возрождаясь всякий раз заново, сначала (и отнюдь не формально только) кристаллизуется в ядро разительной перемены жизненных интересов и полного преобразования бытового словаря, чтобы после без остатка в этом новом рождении раствориться. Внезапно же оставаясь в одиночестве и лишаясь мало-мальской возможности яркого и бескорыстно деятельного отдания, душа ее недоумевает, тяготясь самостью как докучно праздной и живущей оцепенело, застыло, без цели.

Однако состояния страха и скорби недолги для Душечки совсем не оттого, что ее чувствительность и женская интуиция черствы или неразвиты, а оттого, что страх и скорбь сторонни ее переживанию любви как чувству всегда своевременному, своеместному и, главное, целиком завершенному в самом себе. Иначе говоря, состояния эти чужды и внеположны ее чувству настоящего-— чувству для любого ее душевного переживания решающему и единственно достоверному. Ибо ни прошлое, ни будущее не обеспечены самой наличностью такого переживания и успехом реального душевного отдания. А будучи лишь сторонней помехой “настоящему”, ни страх за будущее, ни скорбь по прошедшему не могут быть освоены и ее (Душечки) порывом к любви. Порывом, в котором — кроме сердечного трепета — сходятся в нерушимом согласии желание “жизни для другого”, способность к жалению и убеждение сердца в собственной этому другому полезности.

Вся ее любовь — это веское, себе довлеющее и собою же замыкающее круг всего ее сущего, сегодня. Оттого Оленька Племянникова над дальнейшим путем жизни не задумывается, он для нее не реален, а мним. Душечка способна жить, любить, без ежедневно-насущной любви тосковать, но сокрушаться по любви прошедшей или мечтать о грядущей она как дающая, а не берущая не только не расположена, но и — по самому составу стихийно альтруистического своего естества — не властна.

Эта, всецело тратящая себя в настоящем, любовь никаких сил для будущего жизни не хранит, не приберегает: она их только расточает и тратит. Но вот снова приходит, становится нужда жалеть и любить, и силы опять рождаются, прибывают, а там, глядишь, день-другой — уже вновь трудятся. Трудятся, полнясь преображенными интересами, то есть болями, радостями и огорчениями человека, нуждающегося в ней уже сегодня. Интересами, совсем прежде незнакомыми, но без понуждения, зато с состраданием становящимися для нее совершенно и неотделимо своими.

Здесь к слову будет сказать, что любовь Ольги и Агафьи Матвеевны к Обломову располагается по разные стороны желания (где стороны — духовно беспокойное обладание или, наоборот, душевно покойное отдание). Но и совсем разную в проявлении, цельности и полноте любовь их обеих к Илье Ильичу единит важный признак. Это прежде всего любовь к личности самобытной, своеобычной, самодостаточной, неподдельной — настоящей. Приметной же составляющей природы спутников Душечки является как раз “ненастоящее”. Сама их душевная материя не вполне или не до конца подлинна. Ибо каждый из них развернут к Душечке не лицом и сердцем, а социальной личиной и суетливым ли, обстоятельным ли, немощным ли (что не важно) умом. Но свойство любви таково, что она и то малое, которое предлагает ей жизнь, и то с первого взгляда плоское преображает в большое, емкое и желанное.

Бесследные же и беспамятные превращения “Оленькиных мнений” — не от убогости или нищеты ее самости, а от полноты отдания настоящему, от неистощимости самой нескудеющей материи любви, в которой нуждается каждый ей встретившийся. Нуждается — сам порой не ведая — не столько в полезном подспорье делу и деятельности или помощи в устроении быта, сколько в утолении печалей или утешении в горечи дней. Обоснованная же любовью и искренне сопереживающая всякому в ней нуждающемуся, душа женщины становится столь пластичной и полнится таким сюжетным разнообразием чувств, что без труда вмещает в себя и то немногое, чего алчет и чем горделиво дорожит мир и ум мужчины. А именно: похотью власти, удачи и стяжанием успехов честолюбия.

Она смиренна и слишком далека от помышления своей волей доставить “недостающее” в личность каждого нового спутника или с досадой пренебречь содержащимся в ней “лишним” (как это с непреложностью воспитательского замысла проступает в любви Ольги к Обломову в гончаровском романе). Иначе говоря, оплодотворив и обеспечив “ненастоящее” ролей, притворств, деловитости или немощной тоски мужчины всем подлинным достоянием своей любви, Душечка помогает ему сохранить доверие к самому себе и этим доверием утешиться и укрепиться.

А потому, допустив этот корневой, жизнетворный нерв ее поведения как призвание и сердцевину смысла ее жизни, замечаешь, например, что знак сословной черты портрета Душечки — “дочь отставного коллежского асессора”-— лишь невольная привычка стиля, кивок почтения в сторону давно канувшей “натуральной школы”.

Зато имеет решающее значение другая — психологическая, душевно особенная — черта ее портрета: “Оленька слушала Кукина молча, серьезно, и, случалось, слезы выступали у нее на глазах. В конце концов, несчастья Кукина тронули ее, она его полюбила”. Несмотря на это характерное для чеховской ироничной интонации “в конце концов”, что призвано снизить тон и чувство, проступающие в первой фразе, здесь искренне звучат простые слова, смысл которых определяет подспудный, избегнувший иронии, прямой смысл рассказа в целом: “...несчастья тронули ее <…> полюбила”. Другая, пробившаяся сквозь иронический слой повествования, фраза этот смысл продвигает глубже, к самим корням образа: “…и на лице у него всегда было написано отчаяние, но все же он возбудил в ней настоящее, глубокое чувство”.

И вот все ее черты и свойства однажды сходятся вместе. Сходятся, чтобы выразительно неизбежно проявиться в последней — не “мужской”, а “отроческой”, так сказать, — доле рассказа, где Чехов, оставив былую иронию, с откровенно искренним участием описывает отношение Душечки к десятилетнему гимназисту, нежданно-негаданно осветившему ее тягостное безлюбье как неутоленное материнство. Именно здесь собирается воедино и является целиком образ ее любви как великодушной нежности и бескорыстия, а главное — как всепроницающей веры. Естественной веры в любовь как во благо отдания и жаления.

Равной, а то и более полной мерой такая совместность чувств (вкупе с чувством жертвенного — по отношению к общему с Обломовым сыну Андрею — материнства) суждена природой и Агафье Матвеевне Пшеницыной. Истинной, но так по сию пору и не оцененной героине той “философии любви”, что не только психологически существенно разработана мыслью Гончарова, но и воплощена в образно-смысловые обстоятельства его романа. Так, например, о Штольце, чьи мысли нередко совпадают с выверенными сердцем убеждениями автора, не напрасно сказано несобственно-прямой речью следующее: “Много мыслительной работы посвятил он и сердцу, и его мудреным законам. Наблюдая сознательно и бессознательно отражение красоты на воображение, потом переход впечатления в чувство, его симптомы, игру, исход и глядя

вокруг себя, подвигаясь в жизнь, он выработал себе убеждение, что любовь с силою архимедова рычага движет миром; что в ней лежит столько всеобщей, неопровержимой истины и блага, сколько лжи и безобразия в ее непонимании и злоупотреблении”. Именно этой самой неопровержимой истины и этого чудесного блага отпущено хозяйке “домика на Выборгской” полной мерой.

Однако суждено и отпущено Агафье Матвеевне не только полной мерой, но и — в сравнении с переимчивым даром Душечки — наособицу. Наособицу того редкого — для нее же и вовсе до поры неявного — прирожденного свойства души покойно и без смятения чувств любить одного-единственного, всякий божий день тайно молясь о его благе и о благе самой любви. Любви-благоговения, то есть любви полной, невзыскующей и живущей лишь собой, да присутствием любимого, да ровной силой все прибывающего самозабвения. Причем, исходя из той же гончаровской “философии любви”, это именно самозабвение в тесном смысле слова. Не самопожертвование, не самоотвержение, не самоумаление (которое если и возникает у нее подспудно вначале, то лишь как сословное, а со временем истаивает вовсе). И уж тем более не самоуничижение. Действенное содержание души Агафьи Матвеевны — это совершенство забвения себя для другого и вдохновение вольного ему служения.

Такое состояние разнится от “чересполосицы” переживаний Душечки прежде всего долготой и прочностью “настоящего”, что, нежданно сменив не сознаваемую до времени постылость жизни и тоску “прошлого”, взошло посреди вседневной житейской рутины. “Это как-то легло на нее само собой, и она подошла точно под тучу, не пятясь назад и не забегая вперед, а полюбила Обломова просто, как будто простудилась и схватила неизлечимую лихорадку”. Иначе говоря, с преизбытком “схватила” того “настоящего”, что вошло в “домик на Выборгской” вместе с Обломовым и пусть запоздало, но успело-таки к своему ясному дню, счастливому покою и тихой молитве. От череды же преемств и случайностей любви Душечки то непрерывное “настоящее”, что сполна отпущено Агафье, отличено бережной памятливостью и истово хранимым постоянством и отмечено покойной (и до скончания века цельной) верностью именно одному. Верностью не только граничащей с верой, но и с годами в веру полностью преобразующейся. “Она как будто вдруг перешла в другую веру и стала исповедовать ее, не рассуждая, что это за вера, какие догматы в ней, а слепо повинуясь ее законам”. Хотя пролегает этот ее новый путь — и это признак особой нравственной силы — в неизменной и давно привычной колее все тех же ежедневных домашних забот и хозяйственного рачения.

В жизни Пшеницыной это внезапно и чудно ступившее в ее дом с небес “настоящее” прежде всего успешно одолевает тусклое “прошлое”. А идя дальше, преображает и, тайно для нее самой, осуществляет подлинную, долго таившуюся в духовном бездействии внутреннюю ее личность. То есть оборачивает и обновляет обычай жизни “на Выборгской” именно этически. А одолев и преобразив, уже спокойно продлевается в будущее, чтобы бережно хранить и новый уклад дней, и обновленную душу Агафьи Матвеевны. После же смерти Ильи Ильича залогом необратимой уже духовной полноты и осмысленности жизни становятся для его вдовы вера, скорбь и печаль. Светлая, почти священная и трепетно его памяти верная.

И еще одно важное сравнение сердечного опыта той и другой женщин.

Дело в том, что Душечка не только знает, что есть на свете любовь, но сама и сведала и испытала ее вживе, не понаслышке. Непреложность осуществления жизни лишь в любви для нее не только очевидна, открыта, но и постоянно подтверждаема. Иначе говоря, потому и ждет, потому по любви и томится, что сведала и ведает ее жизнетворность.

Агафье же Матвеевне ни сама живая любовь, ни даже мало-мальски внятное о ней повещение неведомы до поры встречи с Обломовым вовсе. Любовь для нее не только не чаянна или желанна, но даже невообразима. И уж совсем она непредставима как сложное переживание или вдруг могущее поселиться в душе иное, не будничное чувство. “Она сама и не подозревала ничего: если б это ей сказать, то это было бы для нее новостью, — она бы усмехнулась и застыдилась”. “<…> все это (хозяйство. — В. Х. ) получило новый, живой смысл: покой и удобство Ильи Ильича. Прежде она видела в этом обязанность, теперь это стало ее наслаждением. Она стала жить по-своему полно и разнообразно. Но она не знала, что с ней делается, никогда не спрашивала себя, а перешла под это сладостное иго безусловно, без сопротивлений и увлечений, без трепета, без страсти, без смутных предчувствий, томлений, без игры и музыки нерв”. Иначе говоря, Агафья чувствует, а не знает. Больше того, знание, быть может, помешало бы чувству. Ибо обыкновенно искушенное знание домысливает, пытает, а то и искажает чувство, навязывая ему признаки и свойства, ровной глубине любви внешние.

Чертой, характерной лишь для Агафьи Матвеевны, и является это совершенное отсутствие рефлексии по поводу всего, прибывшего в ее душу нового и незнакомого. Чертой, к слову, могущей — вслед иным состояниям самого Обломова — быть названной даже сосредоточенным, внутренним молчанием. Молчанием, рожденным прежде всего обо2жением (не обожанием!) любимого. Ибо душа ее так преисполнена благом, что из состояния оно преобразуется в свойство — цельное, сплошное и смотреть на себя извне не могущее. А потому и невыразимо оно, потому и безмолвно. Это именно стихийное исповедание любви как целокупного первоначала жизни. Но и исповедание ее цели как труда и служения “обнищавшей”, “угасающей” душе другого. Душе, вслед благоговению перед которой (благоговению, не скудеющему даже в покое скорби) идет истинное (то есть отличное от прежних чувств, прежде всего духовно) зарождение души собственной.

“Агафья Матвеевна была в зените своей жизни; она жила и чувствовала, что жила полно, как прежде никогда не жила, но только высказать этого, как прежде, никогда не могла, или, лучше, ей в голову об этом не приходило”.

И описано (а лучше сказать, восчувствовано) это состояние Гончаровым как открытие чего-то никому прежде не видного или невиданного: как выявление коренного свойства души, высвободившейся из-под тяжкого спуда. Описано с завораживающей простотой и редкостной чуткостью (едва ли не чутьем) понимания самого сокровенного в душевной и духовной (да и плотской) природе женщины. Понимания и проникновения в правду благой любви, что не ждет ответной щедрости, и в тайну верности, что нуждается лишь в том, чтобы молитвы о “продлении веку Илье Ильичу” да об “избавлении его от всякой скорби, гнева и нужды” были услышаны.

Здесь стоит особо приметить, что среди ясных и спокойных черт психологического портрета этой счастливой женщины есть одна, которая выдается словесно и философски неожиданно выпукло. А именно: “Зато лицо ее постоянно выказывало одно и то же счастье, полное, удовлетворенное и без желаний, следовательно, редкое и при всякой другой натуре невозможное (курсив мой.-— В. Х. )”.

О тонкой философской чувствительности такого понимания-проницания свидетельствует, например, высказывание о любви самого писателя в письме к Ек. П. Майковой от 16 мая 1866 года. Высказывание, очень похожее на жесткую чеховскую максиму по четкости и совсем не похожее по существу. “Вы ее (любовь. — В. Х. ) считали не естественной потребностью, а какой-то роскошью, праздником жизни, тогда как она могучий рычаг, двигающий многими другими силами. Она не высокая, не небесная, не такая, не сякая, но она просто — стихия жизни, вырабатывающаяся у тонких, человечно развитых натур до степени какой-то другой религии, до культа, около которой и сосредоточивается вся жизнь. Не понимают и не признают этого иные, так называемые холодные люди: это просто — или неразвитые люди, или люди с органическим недостатком”.

Сказано это горячо, страстно и будто не столько об обычае любви вообще, сколько о редком — хотя и давно с Горы проповеданном — ее случае. О случае, что был так счастливо воплощен двумя русскими писателями в образах этих женщин. В чертах их особого душевного дара любить ближнего больше и пристальней, чем самое себя. Любви-жаления и любви-соучастия у Душечки и любви-служения и любви-благодарения у Агафьи Матвеевны. При одинаковой у обеих глубине погружения в жизнь любимого, вплоть до полного растворения в ней своего собственного “Я”.

Завершив и перечитав эти заметки, готов согласиться, что примеченное явление толкуется в них слишком благостно, что написаны они, пожалуй, слогом избыточно воодушевленным и что, наконец, пылкости в самом их восхищенном тоне следовало бы чуть поубавить. В оправдание скажу лишь, что истоком своим тон этот обязан глубине чистого удивления. Давнего и все не преходящего чувства удивления перед тем редко встречающимся даже в поэзии особым родом любви-благодарности и любви-творчества, чья единственная цель — самоотдача (вспомним Пастернака). В следующем далее маленьком этюде сделана посильная попытка взглянуть на дело такого литературного воплощения любви с чуть большей полнотой.

А так взглянувши, сказать в первую очередь о том, что развитие любви Агафьи Матвеевны описано в романе Гончарова умышленно медленно. Причем не только в соблюдение условий жанра, но и под стать общему ритму обломовской жизни. Сначала (и будто невзначай, исподволь, но все же изнутри) возникает в ткани авторского слова неторопливое вглядывание, вчувствование и вникновение в само внезапное событие любви. Неторопливо же разворачиваясь после в осмысление и понимание, череда этих замет созидается в особенную “философию любви”.

В способе описания этой, совсем уж вроде бы не чаянной его героем, отдельной истории любви и проявилось ярче всего одно отличительное свойство книги в целом. Свойство, суть которого состоит в плодотворном совмещении на ее страницах психологически тонкого драматизма и доброго, сочувственного юмора. То философски емкое свойство участливого гончаровского слова, которое с полным основанием можно назвать “умом в сердце”1.

Вначале, однако, речь пойдет о предмете, от любви далеком и ей вроде бы совсем стороннем. “На нем (Обломове. — В. Х. ) был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу <…> без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него. <…> Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой <…> естественный лоск <…> благоприобретенным, но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани. Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок; тело не чувствует его на себе; он, как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела”.

Что, прежде всего иного, примечает в этом отрывке взгляд читающего?

Конечно, мастерски выразительную “фламандскую” живописность слова. Но не только. Чуть более сосредоточенно настроясь, он примечает еще, что перед ним не только живописно щедрое описание халата, но и емкий, выразительно одушевленный “халатов портрет”.

Портрет, в котором сошлись не только краски и ткань, покрой и “персидское” происхождение самого халата, но и глубокое — потаенно приязненное — расположение к нему его благодарного хозяина. Расположение — как ни странно это покажется — обоснованное и снаряженное не только прикладным, но и, так сказать, фундаментальным смыслом. Иначе говоря, халат для Ильи Ильича — это не только повседневно удобная телу вещь, но и желанная надобность души, но и необходимая составляющая его свободно текущей, неумышленной жизни. Косвенно же эта его давняя нерасторжимость, почти физическое “сращение” с халатом — еще и своеобразно эмблематическое свидетельство отказа от жизни по принуждению, от его (принуждения) преднамеренной регулярности и заведенного порядка. В том числе и знак реального ухода в отставку от искажающей душу скованности службы и от узаконивающего это искажение чиновничьего “вицмундира”. Скованности, слишком — по унизительной канцелярской заповеди “чин чина почитай” — саднящей, чтобы с нею мириться. “И Илья Ильич вдруг робел, сам не зная отчего, когда начальник входил в комнату, и у него стал пропадать свой голос и являлся какой-то другой, тоненький и гадкий, как скоро заговаривал с ним начальник”.

Но самое, пожалуй, приметное свойство обломовского халата — это его особая, душеспасительная, так сказать, сила, завидная ладность и почти символическая значимость. Черты, давно уж приобретшие устойчивость социально-философской “притчи во языцех” (с разными, правда, знаками для автора, героя, критики и даже для “общественной мысли”). “Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу!” Иначе говоря, ладность “домашнего костюма” Ильи Ильича — признак не случайный, прежде всего психологически, а потому и дорожит он им как приобретением не только удобным, но и жизненно важным. Ибо для него “жизнь в халате” — ближайшая и самая доступная форма покоя, устроенного сообразно и вровень с обычаем души. Причем покоя не столько ограниченно бытового (каковой до времени исправно в житье Ильи Ильича царит), сколько объемлюще бытийного. Ибо халат для него — самостоятельно выбранная и наилучше устроенная материальная оболочка того покоя, к которому расположена душа этого “в высшей степени идеалиста” (определение Гончарова). Надежный приют для того желанного пребывания, в котором всего удобнее без помех овеществлять идею душевной независимости, плыть по течению добрых мыслей и не торопить безмятежных до поры чувств. Покой же, в свою очередь, как нельзя лучше сохраняет верность Обломова той влекущейся за умным сердцем, несуетливой и несуетной жизни, что ценима им превыше всего на свете.

Однако, при всей художественной полноте этого “портрета вещи”, состав его все же не однороден: кроме живописной и психологической точности в описание входит по меньшей мере еще одно творческое слагаемое. Тот свободный — внимающий слабостям человека — гончаровский юмор, которым, к слову, отличен не только этот “портрет”, но и вся плотная материя романа в целом. Но юмор тоже, в свою очередь, сложный — заключенный в самом мелодически благодушном звучании несобственно-прямой речи и ярко описывающий с ее помощью многие достоинства халата. То есть речи, совмещающей в себе не только “избирательное сродство” Обломова с одной из своих вещей, но и отношение самого автора как к халату, так и, одновременно, к Илье Ильичу, избирательно и пристрастно к халату относящемуся.

Но такой психологически сложный — хотя по глубине и подлинности сочувствующего юмора бесспорно цельный — взгляд писателя на упрямое пристрастие Ильи Ильича к “жизни в халате” вовсе не разделяется персонажами романа. Не столько даже не разделяется, сколько требовательно оспаривается, а то и прямо опровергается. Все заодно и каждый на свой манер над этим пристрастием насмешничают, мягко (подобно Ольге) за него Обломову пеняют, глумливо (вроде Тарантьева) его вышучивают или даже (как Штольц) со всей нетерпимостью взыскательного дружества нещадно бранят. Бранят, зачастую не ведая, что “жизнь в халате” — это знак одного из основных образов его мира. Того особенного, несуматошного мира, важнейшими возможностями которого являются свобода, покой и философское доверие к себе.

Правда, одно исключение из этого темпераментного согласия бранных мнений все же есть. Это мнение Агафьи Матвеевны Пшеницыной. Стихийное, обоснованное не рассудком, а чувством — догадливое мнение об особой роли и ценности халата в жизни его владельца. Причем роли не губительной и ценности не мнимой (как склонны думать остальные), а, наоборот, с жизнью сообразной, сугубо естественной, но прежде всего глубоко личной — не вещной.

Происходит же это мнение из тоже “особого” — всеохватного, но немногословного — ее отношения к самому Илье Ильичу и к помянутым уже образам его мира. В первую очередь — к пристрастиям, привычкам, вкусам и предпочтениям: проще говоря, к его житейскому покою. Именно в этом пристальном, бережном внимании Агафьи Матвеевны к удобству его жизни — удобству и уюту совсем простому — и проявляется ее вдохновенно бескорыстная, благодарная, а главное — чувствительная к потребностям его души любовь.

Вот несколько выразительных примеров, постепенно выявляющих как само это отношение, так и его движение на глубину ее сердечного чувства. В первом эпизоде мимолетный разговор о халате происходит уже в “домике на Выборгской”, в самый, пожалуй, душевно непокойный период обломовской жизни. Период, когда решение о женитьбе на Ольге уже принято, но сомнения в его правильности в Обломове не только не утихли, а с каждым днем становятся все более смятенными. Однако внешне Обломов лишь оцепенело задумчив и молчалив. Но вот появляется повод, и он охотно отвлекается на житейские разговоры с хозяйкой или даже на непринужденно мужское ею любование. Словно боясь думать или стараясь забыть о непозволительной затяжке с решительным словом о свадьбе.

“Часу во втором хозяйка из-за двери спросила, не хочет ли он закусить: у них пекли ватрушки. Подали ватрушки и рюмку смородиновой водки. Волнение Ильи Ильича немного успокоилось, и на него нашла только тупая задумчивость, в которой он пробыл почти до обеда. После обеда <…> появилась Агафья Матвеевна с двумя пирамидами чулок в обеих руках. Она положила их на два стула, а Обломов вскочил и предложил ей самой третий, но она не села; это было не в ее привычках: она вечно на ногах, вечно в заботе и в движении. — Вот я разобрала сегодня ваши чулки, — сказала она, — пятьдесят пять пар, да почти все худые… — Какие же вы добрые! — говорил Обломов, подходя к ней и взяв ее шутливо слегка за локти. Она усмехнулась. — Что вы беспокоитесь? Мне, право, совестно. — Ничего, наше дело хозяйское: у вас некому разбирать, а мне в охоту. <…> — Да сядьте, пожалуйста; что вы стоите? — предлагал он ей. — Нет, покорнейше благодарю, некогда покладываться. <…>-— Вы чудо, а не хозяйка! — говорил он, останавливая глаза на ее горле и на груди. Она усмехнулась. <…> — Не знаю, как и благодарить вас, — говорил Обломов, глядя на нее с таким же удовольствием, с каким утром смотрел на горячую ватрушку. <…> Она встала и взяла чулки. — Куда же вы торопитесь?-— говорил он. — Посидите, я не занят. — В другое время когда-нибудь, в праздник. <…> — Ну, бог с вами, не смею задерживать, — сказал Обломов, глядя ей вслед в спину и на локти”.

Как видим, тон разговора самый дружелюбный и обоюдно приязненный. Разве чуть необыденно взволнованный, несмотря на сугубую обыденность своего предмета. То есть с ее стороны, быть может, слишком настойчиво заботливый и, не по чину повода, слишком неравнодушно хлопотливый. Со стороны же Ильи Ильича — чуть излишне накоротке и несколько вольный в обращении. Вольность эта, впрочем, парадоксально объяснима его теперешним — из-за не решенных окончательно отношений с Ольгой — нестойко нервным состоянием, растерянностью пополам с искренним удивлением и благодарностью да живым мужским впечатлением. Но важна здесь прежде всего авторская интонация. Именно вместе с ней доносится до читателя нарочито скрытый (а потому явственней слышимый) юмор, что придает всему разговору мерную шутливость, доброту и уютную домашность.

Однако вот этого разговора короткое завершение: “— Еще я халат ваш достала из чулана, — продолжала она, — его можно починить и вымыть: материя такая славная! Он долго прослужит. — Напрасно! Я не ношу его больше, я отстал, он мне не нужен. — Ну, все равно, пусть вымоют: может быть, наденете когда-нибудь… к свадьбе! — досказала она, усмехаясь и захлопывая дверь”.

В небольшом этом отрывке для нашей темы важно все: и каждое слово, и каждое движение персонажей. Особенно же здесь важен воздух как самой беседы, так и нечаянных покамест для Обломова ее отдаленных итогов. Воздух того самого мягкого, сочувствующего юмора, о котором речь шла чуть выше. Ибо именно пропитанное этим житейски мудрым, философским юмором прицельное психологическое мастерство Гончарова и безошибочная чуткость к слову и позволяют создать на малом пространстве большую, сложную и одновременно цельную картину волнения многоразличных чувств. В том числе — движения проникнутых доброй усмешкой чувств собственно авторских.

Наиболее же интенсивно и ярко юмор в этой сцене явился двумя резкими поворотами в словесном поведении обоих персонажей. Вернее, как раз на этих поворотах он и проступает, и строится. Строится настолько мастерски, что кажется удивительным, как на таком крохотном пространстве текста умещаются два столь существенных для уяснения этих двух характеров мотива.

А дело здесь в том, во-первых, что упоминание о халате вместе с почти ласковой его оценкой Агафья Матвеевна приберегла напоследок, ибо извещает о нем Илью Ильича походя — уже повернувшись и направляясь к дверям. То есть решается продолжить о предмете более, чем негодные чулки, для Обломова существенном, только заручившись его расположением. И, что важнее, наперед зная о грядущей свадьбе. Ибо именно эта, пришедшая стороной (но для нее, пожалуй, уже не сторонняя) весть да дружелюбие разговора и дают ей возможность, чуть погодя и уже смелее, мягко и грустно пошутить: “...может быть, наденете когда-нибудь… к свадьбе!” Грустной же усмешка и шутка вышли, кажется, оттого, что сердечное к Илье Ильичу чувство в ней уже зародилось. Но еще до своего замечания о свадьбе она слышит в ответ на слова о халате следующий отклик Ильи Ильича: “Напрасно! Я не ношу его больше, я отстал, он мне не нужен”.

В этих словах сошлось и слышится многое. Начать с того, что фраза эта звучит в общем благодушном тоне беседы вполне чужеродно — отрывисто, едва ли не резко-досадливо. А главное, неожиданно вне тона беседы отстраненно. Особенно если помнить о его (тона) приязненной участливости и некоторой даже домашней вольности всего предыдущего. И это объяснимо.

Дело в том, что безобидно случайные (случайна ли их интонация — это другой вопрос) и вполне обиходные слова хозяйки о халате мгновенно разрушают в душе Обломова воцарившийся было там ненадолго желанный покой. Ибо с этими словами в нее вновь приходят все нынешние, связанные со свадьбой, муки и тяготы. С одной стороны, оживают благие воспоминания о прежней беззаботности, а с другой — упрямо возвращаются проблемы нынешней, полной переживаний, озабоченности. За словами Агафьи Матвеевны о халате встают не только его прошлые “покой и воля”, но и требовательные уроки Штольца, и раздраженные любовью, слезные просьбы Ольги оставить “халатное” прозябание и приняться за деятельное преображение. Уроки и просьбы, заставившие-таки Илью Ильича халату изменить и с трудом, но решительно от него “отстать”. И здесь, как и повсюду в романе, все просвечено сочувственным юмором автора. Просвечено метко, сквозь искреннее же огорчение Обломова вынужденной отставкой от халата как содержательной жизненной потерей. Ибо, конечно, это не сознательный, взвешенный отказ, а с трудом осознаваемая сердечная утрата — утрата, понесенная вслед выбору чувств. Стало быть, добровольная! Что горше.

Довершает же внезапную оторопь Ильи Ильича, повышая ее до патетического негодования — а сочувствующий юмор автора до добродушной иронии,-— короткая реплика Агафьи Матвеевны о “халате к свадьбе”. Реплика не столько очевидно шутливого, сколько неочевидно двойного — грустно-усмешливого — смысла и содержания. По-разному, правда, для каждого из них прозвучавшая. Для него — нелепо и несбыточно, для нее — небезразлично и горьковато. Отклик же Обломова на эту усмешку-реплику вырвался из его горла уже после того, как хозяйка захлопнула дверь. Гончаров обставляет этот отклик почти гротескно, коренного добродушного сожаления Илье Ильичу, однако, не убавляя: “У него вдруг и сон отлетел, и уши навострились, и глаза он вытаращил. — И она знает — все! — сказал он, опускаясь на приготовленный для нее стул. — О, Захар, Захар!”

Второе известие об усердном внимании Агафьи Матвеевны к участи халата доходит до нас из другого, на сей раз драматического, эпизода, следующего сразу за сценой окончательного расставания Ольги с Обломовым. Известие это, в отличие от предыдущего — в целом комического и житейски наивного,-— печальное и, вместе, печаль утоляющее. Весть о душевной зоркости счастливой в смирении любви Агафьи Матвеевны и об особой ее недреманной проницательности.

“Бог знает, где он бродил, что делал целый день, но домой вернулся поздно ночью. Хозяйка первая услыхала стук в ворота и лай собаки и растолкала от сна Анисью и Захара, сказав, что барин воротился. Илья Ильич почти не заметил, как Захар раздел его, стащил сапоги и накинул на него — халат! — Что это? — спросил он только, поглядев на халат. — Хозяйка сегодня принесла: вымыли и починили халат, — сказал Захар. Обломов как сел, так и остался в кресле”.

Средоточием и, одновременно, приметой важности этого известия становятся здесь два знака препинания — тире и восклицательный знак, один из которых решительно выделяет, а другой неожиданно ликующе утверждает слово “халат”. Знаки эти — много говорящие и психологически наполненные, ибо они здесь взамен несобственно-прямой речи. Знаки радостного удивления от встречи с родной вещью и знаки благодарности Агафье Матвеевне (да и Захару) не только за заботу, но и за точную догадку о его теперешней тяготе и нужде. Но главное, это знаки грамматики возвращения. Долгого возвращения Обломова к самому себе.

Правда, возвращение это оказалось сродни бегству и поражению, а обретено было ценой невиданного душевного потрясения. Но зато Илье Ильичу было к чему возвращаться. Ибо, преодолев — с благой помощью все той же Агафьи Матвеевны — тяжкий месяц забытья и болезни, он возвратился к покою. Покою как естественному состоянию своей жизни, с привычным для нее тоном чувств и настроем мыслей. Начало же этому возвращению положил халат, заботливо сбереженный и тщательно вымытый хозяйкой и накинутый сердобольным Захаром ему на плечи. Иначе говоря, пока Илья Ильич изнемогал от трудностей любви духовно возвышенной, душевно страстной и этически взыскательной, совсем незаметно для него возрастал труд любви другой — потаенной, ничего взамен не требовавшей и преданной без корысти: просто оттого, что он, Илья Ильич, есть на свете. Любви Агафьи Матвеевны, для которой любить значило, в числе прочих немудреных проявлений, привести в порядок его халат. Потому именно халат, что смутно, безотчетно и лишь верным своим чутьем любящей женщины она почувствовала и поняла роль халата в деле душевного выздоровления Ильи Ильича. Вернее, вняла его заветному, неведомому другим, смыслу существования во всем бесхитростном обиходе обломовской жизни. Ибо вместе с позабытым уже удобством халат несет еще и успокоение разметанным чувствам своего ошеломленного жизнью владельца. Оттого-то первой утешает Обломова все-таки хозяйка — руками испуганного Захара накидывая его на плечи истомленного горем совести “постояльца”.

И наконец, весть о халате последняя — лирическая. “Все в доме Пшеницыной дышало таким обилием и полнотой хозяйства, какой не бывало и прежде, когда Агафья Матвеевна жила одним домом с братцем. <…> Подушки белели, как снег <…> одеяла шелковые, стеганые. Целые недели комната хозяйки была загромождена несколькими раскинутыми <…> ломберными столами, на которых расстилались эти одеяла и халат Ильи Ильича. Агафья Матвеевна <…> трудилась с любовью, с неутомимым прилежанием, скромно награждая себя мыслью, что халат и одеяла будут облекать, греть, нежить и покоить великолепного Илью Ильича. <…> — Полноте работать, устанете! — унимал он ее. — Бог труды любит! — отвечала она, не отводя глаз и рук от работы”.

Конечно, написано это с юмором и улыбкой. Но с юмором, вызванным не столько хлопотами хозяйки вокруг одеял и халата, сколько дышащим радостью за двух этих людей. Но с улыбкой, рождающейся не столько по поводу привычно покойно лежащего на диване Обломова, сколько воплощающей в словах о великолепном Илье Ильиче удивление автора подлинностью именно этих слов. Слов, что лишь верно отражают чувства, навсегда поселившиеся в душе именно так любящей женщины.

Возвращаясь напоследок к теме сопоставления героинь “Обломова” и “Душечки”, стоит коротко сказать о природной разнице юмора Гончарова и Чехова, внятно при медленном чтении обнаруживаемой. И дело здесь не только в том, что в 1857 году шутили иначе и над иным, нежели в 1894-м. Оно, это самое дело, прежде всего — в необходимой и достаточной сумме обстоятельно явленного человеколюбия, которым должен обладать писатель. Иначе говоря, в его способности понимания человека как собрания душевных ли, духовных ли слабостей; им, этим слабостям, сочувствия и готовности разделить их без надмения и насмешки. С живым ли спутником, с литературным ли персонажем, с любящей ли беззаветно женщиной.

Великий Новгород

(обратно)

"Никто из нас другим не властелин..."

Принято считать, что браки бывают “по любви” или “по расчету”.

Первые мы скорее одобряем. Вторые — нет.

Вы не слишком верите в чувства? Так спросите себя, хотите ли вы, чтобы ваш сын или дочь, племянники или крестницы женились или выходили замуж только по расчету, не испытывая особых эмоций по отношении к избраннице/избраннику?

Нет, решительно нет! Пусть хоть какое-то чувство будет. Ну, не так чтобы любовь совсем без оглядки, не те нынче времена. Но из-за денег? Чтобы не

остаться “в девках”? Полноте, ребенка нынче можно вырастить одной. Все лучше, чем потакать чужим капризам.

Чтобы было кому кофе сварить и белье постирать? Белье можно постирать в стиральной машине. А кофе сварить в другой машине.

И то правда. Но сами понятия любовь , гармония в браке , семейная жизнь имеют одно содержание для тех, кто моложе тридцати, и существенно иное для тех, кто старше пятидесяти.

Все счастливые семьи похожи друг на друга — нет, не сказала бы. Похожи они разве что тем, что в такой семье не озабочены поиском выхода из наличествующего положения вещей: либо его считают для себя подходящим, либо скрепя сердце довольствуются тем, что есть, потому что могло быть куда хуже . Это может касаться чего угодно — уровня доверия между супругами, распределения обязанностей, материального достатка.

Я всю жизнь прожила в городе, более того — в столице. Сельские семьи имеют свою специфику, которой я толком не знаю. Поэтому сказанное далее касается нравов большого города, точнее — того слоя его обитателей, который мне хорошо знаком.

Митя и Лариса

Меня всегда занимали такие длительные браки, которые — на первый взгляд — должны были бы развалиться прямо-таки через месяц-другой, а они длятся нередко не одно десятилетие. Счастливы ли эти люди или не слишком-— не берусь судить; видимо, у них есть резоны, раз уж они живут вместе.

Митя учился на нашем факультете. Его страстью были походы, особенно-— на плотах и байдарках. Один из таких походов едва не кончился печально: при сплаве через порог Митю смыло и затянуло под плот. Его вытащили, но он получил, среди прочих травм, жестокое сотрясение мозга. В дальнейшем это должно было сильно сказаться на его образе жизни: отныне нельзя было ночами сидеть с лупой за старинными рукописными книгами, есть что попало, поднимать тяжести. Митя не готов был с этим смириться, что не прибавляло ему здоровья.

Их роман с Ларисой начался еще во времена студенчества. Когда Митя

обзавелся новой квартирой, я его там навестила. Это, несомненно, была гармоничная семья, хоть и своеобразно устроенная.

Времена тогда были достаточно тяжелые, и все мы — семейные женщины, поглощенные каждая своим Делом , а многие еще и детьми, — разрывались между работой и домом. Лариса домом не занималась вовсе. Казалось, она была готова питаться одними плавлеными сырками и кофе, лишь бы не иметь дело с кастрюлями. Собственно, она имела право на этот выбор — она писала диссертацию, а потом и книгу. Но Мите уже тогда нужна была диета, а главное — надо было как-то следить, чтобы он не делал того, что ему заведомо вредно, и чтобы хоть раз в год обследовался в стационаре.

Лечиться Митя не желал. Лариса помалкивала — думаю, что стремилась избежать конфликта. А быть может, она считала, что взрослый человек обязан сам заботиться о себе и о своем здоровье. В общем, дом — а это безусловно был дом, небанально обставленный, с большой библиотекой , — тащил на себе Митя, который — если не болел — продолжал работать, притом весьма интенсивно. И когда наша общая знакомая, случайно встретив сильно исхудавшего и постаревшего Митю, стала настаивать, чтобы я как-то вмешалась, я не стала этого делать.

Ведь эта пара составляла единство , а не соседство .

Видимо, характерным для этой семьи было изначальное взаимное признание права на выбор — именно оно было условием успешного “гомеостаза”. Предпочитаешь работать ночами — что ж, спи днем; хочешь поехать в Питер на интересную для тебя выставку и ради этого готова ночевать там на вокзале-— твое дело. Когда подобный “гомеостаз” длится тридцать лет, бессмысленно обсуждать его целесообразность и прилагать к этой семье свои мерки.

Миша, Леля и Нина

Миша был сыном наших соседей по даче. Симпатичный молодой человек-— образован, начитан, в меру неконформен. Отличало Мишу то, что я называю “короткое дыхание”: если что-то не получалось сразу, он переставал этим интересоваться, а поскольку к риску не был склонен, то все делал добросовестно, но без азарта. Странным образом это касалось и его привязанностей-— в его отношениях с людьми была некая вялость; он чаще был свидетелем, чем участником. В свои тридцать Миша как будто уже не ждал от жизни особых подарков, так что по сравнению с ним я на шестом десятке (это восьмидесятые годы) вела прямо-таки бурный образ жизни, даже оставаясь в четырех стенах (я много болела и много работала).

Как-то мне позвонила одна дачная знакомая и среди прочего многозначительно сообщила, что видела Мишу в консерватории с какой-то девушкой.

“И что?” — спросила я. “Видели бы вы его лицо!” — был ответ.

Девушку мне описали столь подробно, что я узнала Лелю. Позже я встретила Лелю и Мишу на выставке модного художника — и этого мне было достаточно: таким светящимся я Мишу никогда не видела.

У Лели было хорошее музыкальное образование и развитый вкус. Она

обладала несомненными способностями к науке и столь же несомненной неровностью характера. Леля была умна и хороша собой, но вся внешняя, материальная сторона жизни ее не занимала — она была в буквальном смысле слова человеком безбытным, хотя вкус у нее был и к одежде — случайных вещей она не носила.

Это происходило весной. А осенью Леля вышла замуж — но вовсе не за Мишу, а за своего давнишнего поклонника, которому, как мне казалось, она отнюдь не отвечала взаимностью. Спустя несколько месяцев и Миша женился.

По-настоящему я поняла смысл Мишиного выбора, когда у него родился первенец. Меня позвали в гости, и тут уж стало очевидно, что Миша получил именно то, что ему на самом деле было нужно.

Миша и сам был, что называется, “аккуратистом”, но теперь его комната в коммуналке совершенно преобразилась. Мишина жена Нина явно была виртуозом быта. Она успела переклеить обои и сшить новые занавески… Найти при грудном ребенке время для приготовления довольно-таки замысловатой трапезы, да еще в голодные времена, тоже сумеет не каждый. Все, что Нина делала — подавала на стол, пеленала сына, переставляла мебель, убирала со стола и мыла посуду, — делалось ловко и как бы без усилий. Я тоже кое-что умела , но чем старше я становилась, тем больше мне было жаль тратить время на бытовые дела. Так что я, что называется, оценила — хотя меня несколько удивил Мишин выбор, потому что не интеллектуальные “изыски”, столь занимавшие Мишу, а именно дом и быт были содержанием жизни Нины.

А ведь Миша той весной сделал Леле предложение — и она его не отвергла.

Как же повезло этим влюбленным, что они не поспешили соединить свои жизни!..

Женя и другие

Судьба одарила Женю разнообразными способностями и привлекательной внешностью. Мы были ровесниками и коллегами. Я была лет уже десять как замужем, а приятель мой был женат, кажется, в третий раз. Я так и не смогла понять, что их с Анютой соединяло, — она была много моложе, а на роль опекуна Женя не годился.

Анюта была не слишком образованна и не слишком тактична. Женя принадлежал к типу людей, которые всю классику успевают прочитать задолго до школы. Однако Анюта не признавала его авторитет даже тогда, когда Женя был явно прав.

С моей точки зрения, их квартиру никак нельзя было назвать домом . Явившись туда часов в шесть вечера по неотложному делу (у них не было телефона, а мобильники еще не придумали), я застала незастеленную постель и стол, заставленный грязной посудой. Анюта любила одеваться, а дома вела себя как в общежитии — кому мешает вот эта вещь, тот пусть ее и убирает на место.

В той мере, в какой я могла наблюдать их взаимоотношения, Женя и Анюта всегда были как бы на грани возможной ссоры: чем-то недовольная Анюта, почти не скрывающий раздражения Женя. Он был человеком теплым и сердечным, но при этом вспыльчивым и даже вздорным. Я никогда не видела его просто удовлетворенным — или он был на подъеме, и тогда появлялись интеллектуальные импровизации, способствовавшие нашим совместным трудам, или на спаде — и тогда все, что мы делали вместе, объявлялось ненужным, а к тому же еще и требующим несоразмерных усилий. У меня были основания терпеть эти “американские горки”, поскольку в нашем тандеме Женя как специалист был незаменим.

У каждого из нас были свои друзья — и сложности, неизбежно сопутствующие глубоким отношениям с Другими. Время от времени я понимала, что Женя переживает очередное увлечение, и, быть может, нешуточное. Но моими близкими друзьями почти всегда были именно мужчины, так что я привыкла ни о чем не спрашивать и ждать, пока мне сами расскажут.

Кризис наступил, когда Женя оставил Анюту с трехлетним сыном и ушел к другой женщине. Мне он что-то соврал. Потом мы виделись все реже, а

затем и вовсе перестали встречаться. Впрочем, скоро и эту женщину он тоже оставил — о чем мне не без неудовольствия поведали общие знакомые. Наконец, очередная пассия оказалась достаточно энергичной, чтобы Женя уехал с ней в другую страну, согласившись на узы законного брака. Я уверена, что и там жизнь его сложилась по уже испытанной схеме, — по рассказам, очередная жена сильно напоминала предыдущих избранниц.

Женя не был создан для брака. Он вообще не был создан для ровных и длительных связей — не важно, на чем они были основаны.

Андрей и Зоя

Когда мы с Андреем познакомились, он и Зоя уже окончательно расстались, сохранив вполне приязненные отношения. До того я несколько раз встречала Зою в компании моих товарищей по работе — страстных любителей пеших походов. Это была миниатюрная молодая женщина, за которой всегда кто-то всерьез ухаживал, так что я и не знала, что она замужем. Собственно, “замужем” в общепринятом смысле слова она вроде и не была: проведя сколько-то времени под одной крышей, они с Андреем разъехались, предоставив друг другу полную свободу. Тем временем росла дочь, которой Андрей уделял много времени, так что выходные он обычно проводил в своей бывшей семье.

Свободой от семейных уз пользовалась именно Зоя, которая по натуре была, что называется, своя в доску, так что ее очередной мимолетный роман обычно оставлял “шлейф” в виде приятельских отношений .

Андрей внешне напоминал знаменитого польского актера Даниэля Ольбрыхского. Неудивительно, что вслед ему постоянно оборачивались женщины. Однажды я имела неосторожность отметить сей факт — оказалось, что это его крайне раздражает. При том, что Андрей был добр и уравновешен, ему как-то не особенно были нужны другие люди. Свое одиночество он оберегал весьма последовательно, как если бы оно составляло главный элемент его свободы.

Зоя всегда была готова сорваться с места, чтобы пойти в кино, в поход или в гости. С Андреем обо всем надо было уславливаться за неделю, а потом еще и получить подтверждение, что встреча состоится. Сначала я думала, что он очень загружен, а со временем поняла, что ему в тягость любые обязательства -— как если бы он постоянно был не уверен в том, будет ли он в силах исполнить обещанное.

Со стороны это можно было принять за эгоизм, но эгоист обычно имеет в виду некую свою выгоду — впрочем, быть может, “ свобода от” в описанном случае и может считаться “выгодой”?

Вспоминая эту историю через много лет, я думаю, что этой паре все-таки повезло. Если бы они пытались сделать то, что в быту называется “сохранить семью”, это был бы ад для всех.

Старше пятидесяти

Даже младшим из моих близких друзей нынче больше пятидесяти — их семейная жизнь, удачная или не очень, сложилась до начала перестройки. Это важно потому, что тогда даже бунтари были детьми тех, кого по-английски называют square — то есть “правильными”.

Один из самых дорогих мне людей был гомосексуалистом, но когда однажды об этом меня спросила наша общая знакомая из старшего поколения, я недоуменно пожала плечами. Подобные сюжеты никогда не обсуждались с третьими лицами — ведь тогда за гомосексуализм полагалась статья .

Наше сочувствие западным бунтарям 60-х было столь же несомненным, сколь и пассивным, — фильм “Hair” у нас не шел, но “все мы” его раньше или позже посмотрели; о том, что один замечательный художник пробовал наркотики, знали вовсе не только его ближайшие друзья, однако об этом старались не упоминать даже после его неожиданной ранней смерти — предположительно от инсульта.

Можно было не одобрять образ жизни своих родителей, но о жизни в сквотах мы едва слыхали. Формальности типа печати в паспорте мало кого интересовали, разве что этого требовали какие-то внешние обстоятельства. Однако промискуитет считался уделом “богемы”, а с ней пересекались жизненные пути очень немногих из нас.

Конечно, вокруг меня люди сходились и расходились, но обыкновенно измены и разрывы воспринимались нами как несчастья , а не как малозначимые эпизоды. Даже трижды женатый Женя вовсе не желал слыть сторонником “свободы нравов”. Помню, как он устроил мне сцену за то, что во время какого-то утомительного заседания я при всех (!) попросила у него носовой платок, чтобы вытереть свои очки. Я не смогла его уверить в абсолютном равнодушии этих “всех” к нашим персонам, не говоря уже о том, что платок я попросила шепотом.

Правду сказать, мы сами были square .

Позитивную сторону консерватизма, который был свойственен моему поколению, я и сейчас вижу в стремлении различать браки и романы. К сожалению, социальная ситуация этому не слишком способствовала. Мои ровесники только к концу 60-х получали некоторые шансы обзавестись собственным жильем, повседневный обиход был откровенно тяжелым, надежных контрацептивов вообще не было.

Любая молодая семья с грудным ребенком испытывала напряжения, сегодня уже труднопредставимые. Готов ли муж гладить пеленки? Как добыть нужное лекарство, хороший детский крем или присыпку? Где взять коляску, которая не развалилась бы при спуске по крутой лестнице с пятого этажа (стандартные пятиэтажки строились без лифтов)? До памперсов, бумажных полотенец, детских смесей без лактозы и “правильных” бутылочек надо было еще дожить.

Я не сторонник идеи, что трудности сами по себе закаляют. Но жизнь в браке предполагала, что некое испытание “на прочность” люди уже выдержали, когда у них был роман. Часто мы ошибали