КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412630 томов
Объем библиотеки - 552 Гб.
Всего авторов - 151463
Пользователей - 94011

Впечатления

Serg55 про Завойчинская: Страшные сказки закрытого королевства (Фэнтези)

жаль девушку, конечно, как-то папаша ее подставил, вроде назначил наследницей, но не обеспечил и безопасность, и даже жизнь

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
RATIBOR про Гурова: Цикл «Аратта» [4 книги] (Боевая фантастика)

Благодарю! И за критику тоже! :)

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Витовт про Гурова: Цикл «Аратта» [4 книги] (Боевая фантастика)

Спасибо, Странник, за Марию Семёнову, как-то упустил и не читал этот цикл. Люблю эту тему и восполню пробел!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Зиентек: Второй встречный (Исторические любовные романы)

А у меня почему то пустой файл. А жаль .... Предыдущая прочитанная книга Женить дипломата понравилась неспешными , спокойными и логичными действиями , отсутствием эротики . которое во множестве изобилует сейчас каждая вторая книга в жанре ЛФ.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Зиентек: Второй встречный (Исторические любовные романы)

после интриг, заговоров, приключений первой книги здесь повествование неспешное. неспешное, но интересное.)
и свои интриги, и уже свои приключения. очень интересный автор.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Федорцов: Крыса в чужом подвале. Часть 2 (Фэнтези)

сюжет разворачивается, а книга закончилась. Когда ждать продолжение?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Отважное сердце (fb2)

- Отважное сердце (пер. Анатолий Михайлов) (а.с. Отважное сердце-1) 2.42 Мб, 661с. (скачать fb2) - Робин Янг

Настройки текста:



Робин Янг «Отважное сердце»

От автора

Создание романа — длительный и трудоемкий процесс, и мало кому удается завершить его в одиночку. Моя книга не стала исключением, и потому хочу поблагодарить всех, кто помогал мне в работе над нею. Начну с гидов и хранителей музеев и библиотек в Шотландии и Уэльсе: продемонстрировав потрясающие знания, они с очевидной страстью рассказали мне о многочисленных замках, аббатствах и полях сражений, которые я посетила. Кроме того, я благодарна Клэр за невероятную поездку по Глен Троолю. Спешу выразить свою признательность Джейн Спунер из лондонского Тауэра, которая устроила для меня экскурсию по столь знаменательному месту и познакомила с его потрясающей историей. Джон Дуденей не позволил своим лошадям убить меня, и я от всего сердца благодарна ему за мучительно трудный, но очень познавательный год, который я провела в конюшнях при ипподроме… Теперь я с гораздо большим уважением отношусь к умению моих рыцарей управляться со своими скакунами. Должна искренне поблагодарить Кена Хеймса за то, что он откровенно поведал мне о своем боевом опыте, что дало мне возможность лучше понять душу воина и искусство войны. Я многим обязана историку Марку Моррису, автору романа «Король, великий и ужасный», который внимательно прочел мою рукопись и обогатил ее крайне полезными комментариями. Если бы не ученые его уровня, работы которых я прочла от корки до корки, этого романа не было бы. Ричарду Форману я обязана тем, что у моей книги появилось предисловие, а сама я обзавелась полезными знакомствами. Низкий поклон собратьям по перу, которые даже неблагодарный редакторский труд сумели превратить в гимнастику для ума, отчего роман обрел неподражаемый стиль. Особая благодарность Найаллу Кристи за то, что он нашел в себе силы прочесть мое творение, и коллеге по ремеслу С. Дж. Сэнсому, поддержавшему меня в минуты отчаяния. Большое спасибо всем моим друзьям и членам семьи, но более всего Ли — твоя поддержка и любовь значат для меня очень много.

Как всегда, могу высказать только превосходные эпитеты в адрес своего непревзойденного агента, Руперта Хита, но при этом не могу не упомянуть и Дэна Конвея из «Писательского дома», равно как и его коллег из агентства «Марш», и вообще всех издателей, работающих над международными проектами. И, наконец, но ни в коем случае не в последнюю очередь, считаю своим долгом выразить искреннюю признательность всем сотрудникам издательского дома «Ходдер энд Стаутон», чья приверженность совершенствованию книжного дела не перестает восхищать меня. Особую благодарность, несомненно, заслуживают мой замечательный редактор Ник Сейерс; Анна, Лаура, Эмма и другие неутомимые члены команды организаторов продаж и маркетологов, а также зачастую безвестные герои издательского фронта: литературные сотрудники, корректоры и художники-оформители.


…О, Боже! Сколь часто пророчества Мерлина сбывались!
И теперь воды двух морей слились в одно,
Которое доселе разделяла великая горная гряда;
И два разных королевства, которыми правили два монарха,
Объединились под единым скипетром.
И горцы стали одним народом,
И Шотландия обрела королевский суверенитет,
Гарантом коего провозглашен король Эдуард.
Отныне в его власти пребывают Корнуолл и Уэльс,
Равно как и великая Ирландия.
И объединить их смог не чужеземный король или принц,
А только король Эдуард…
Питер Лангтофт[1]


Пролог 1262 год

…Король Артур был смертельно ранен и, когда его везли на остров Авалон,[2] чтобы излечить от ран, вручил корону Британии своему родичу Константину, сыну Кадора, герцога Корнуолла, в пятьсот сорок седьмом году от вочеловечения Господа нашего Иисуса Христа…

Гальфрид Монмутский.[3]
История королей Британии
ГАСКОНЬ, ФРАНЦИЯ
1262 год

Кони уже не ржали — они кричали от боли и ярости. Тяжелые клинки полосовали воздух, вгрызаясь в щиты и вдребезги разнося шлемы. Воины выплевывали угрозы и проклятия в узкие отверстия в забралах, а руки их стонали от боли, причиняемой каждым ударом. В воздухе столбом стояла пыль, поднятая копытами боевых скакунов, и над виноградниками клубилась желтая дымка. В пересохших глотках оседал кислый привкус раздавленных спелых ягод, а соленый пот заливал глаза, ослепляя рыцарей.

В самой гуще схватки воин в красной с золотом накидке поднял щит, отражая очередной удар. Вонзив шпоры в бока своему коню и заставив того развернуться, он нанес ответный удар. Лезвие его меча вонзилось в бок врагу, прорубив ткань накидки и подбоя и застряв в кольчуге. Рядом с ним сражался гигант в сине-белой полосатой мантии. Он с маху нанес удар в спину противника, хрипло выдохнув проклятия в предличник[4] шлема. Атакованный рыцарь качнулся вперед, выпустив из руки меч. Его лошадь споткнулась, и он вылетел из седла. Рухнув на землю, почерневшую от раздавленных виноградин, он откатился в сторону, чтобы не быть затоптанным чудовищными боевыми жеребцами, тяжко переступавшими с ноги на ногу рядом с ним. Какой-то конь копытом все-таки задел край его шлема, оставив на нем вмятину, и воин бессильно скорчился на земле, лишившись сначала чувств, а потом и самой жизни. А над ним кипела схватка.

Рыцарь в красной с золотом накидке воздел свой меч и издал яростный боевой клич, который быстро подхватили его соратники.

— Артур! — во все горло кричали они. — Артур!

Казалось, они обрели новые силы и второе дыхание. И теперь безжалостно рубились с врагом, не щадя никого — все больше их противников оказывались спешенными. Над гущей схватки взвился и затрепетал на яростном ветру боевой стяг. На алом поле золотом рдел огнедышащий дракон.

— Артур! Артур!

Гигант в сине-белой накидке лишился меча, но продолжал схватку, круша противников огромным щитом. Ударив его краем одного врага в шею, воин развернул его и, как копьем, протаранил забрало другого. Сопротивление одного из рыцарей, упорно не желавшего сдаваться, привело его в бешенство, и он попросту схватил того за шею огромными ручищами и приподнял из седла. Но, когда его противник повис между их скакунами, беспомощно размахивая руками и рыча в бессильной ярости, трижды проревел боевой рог.

Заслышав его хриплый рев, те, кто еще оставался в седлах, опустили мечи. Тяжело дыша, они судорожно натягивали поводья, пытаясь сдержать и успокоить своих разгоряченных коней. Те, кто оказался на земле, с трудом поднимались на ноги и начинали протискиваться сквозь толпу. Их мгновенно окружили пешие воины, вооруженные короткими мечами и палашами.[5] Один из спешенных рыцарей попытался было бежать, но запутался в виноградных лозах, и его быстро поймали и заставили вернуться к прочим пленникам. Оруженосцы принялись ловить лошадей, оставшихся без всадников и разбежавшихся после сечи.

Воин в алом и золотом стянул с головы шлем, украшенный позолоченными крыльями дракона — это оказался совсем молодой еще человек с острыми чертами лица, на котором яростным огнем пылали серые глаза, один из которых был наполовину прикрыт тяжелым веком, что придавало лицу зловещее выражение. Со свистом втягивая в легкие перемешанный с песком воздух, Эдвард окинул тяжелым взглядом побежденных, у последнего из которых только что отобрали оружие. Несколько рыцарей были ранены, причем двое из них тяжело. Еще один бессильно повис на руках товарищей, сдавленно постанывая и обнажив окровавленные десны с выбитыми передними зубами. Из груди Эдварда рвалось наружу бешеное торжество, и кровь горячими толчками пульсировала в жилах.

— Очередная победа, племянник.

Грубоватое замечание исходило от мужчины в сине-белой полосатой накидке, расшитой красными птицами. Уильям де Валанс снял свой шлем и отстегнул предличник, повисший на металлическом воротнике, соединявшем шлем с наплечником. По его широкому лицу ручьями струился пот.

Не успел Эдвард открыть рот, чтобы ответить, как его окликнул один из оруженосцев.

— Милорд, один человек погиб.

Эдвард обернулся и увидел оруженосца, склонившегося над телом. Накидка мертвеца была покрыта пылью, а сбоку на шлеме красовалась изрядная вмятина. Одна глазница была пустой, и из нее ручьем текла кровь. Остальные мужчины тоже смотрели на труп, машинально вытирая пот со своих лиц.

— Забери его доспехи и меч, — после короткой паузы распорядился Эдвард.

— Лорд Эдвард! — запротестовал один из пленников, стоявший безоружным в окружении пеших воинов. Он шагнул было вперед, но тут же остановился — путь ему преградили пехотинцы. — Я требую достойного обращения с телом моего боевого товарища!

— Вы получите тело для предания земле после того, как будет определена и внесена сумма вашего выкупа.[6] Даю вам слово. Но его снаряжение принадлежит мне. — С этими словами Эдвард передал шлем и щит своему оруженосцу и, взяв в руки поводья, направил коня между рядами виноградных лоз.

— Ведите пленников, — приказал Уильям де Валанс пехотинцам.

Люди Эдварда выстроились в колонну за своим предводителем, и стяг с драконом затрепетал над их головами, как воздетый кулак, темный на фоне сгущающихся сумерек. Оставив оруженосцев искать сломанное оружие и собирать раненых лошадей, бравая компания направилась прочь, не обращая никакого внимания на стенания крестьян, сбежавшихся к месту схватки и пришедших в отчаяние при виде понесенного ущерба. Турнирная арена, место для которой было выделено прошлым вечером, по обыкновению, располагалась меж двух городов и неизбежно включала территорию пастбищ, полей и даже деревни.

Шагом направляя своего коня, Эдвард стянул с рук латные рукавицы. По краям ладоней вспухли волдыри, кожа покраснела — и это несмотря на кожаную подкладку. За спиной он слышал негромкие голоса своих людей. Вне всякого сомнения, они обсуждали смерть и его реакцию на нее — в конце концов, это был всего лишь турнир и противники у них были ненастоящие. Но нельзя же вечно сражаться на турнирах! Очень скоро поле боя и враги станут взаправдашними. И он хотел, чтобы его люди были готовы к этому.

Массируя противно ноющие руки, Эдвард искоса взглянул на Валанса, едущего рядом. Тот явно чувствовал себя вольготно и вполне удобно, опираясь на высокую спинку седла, и переплетенные кольца его хауберка[7] тихонько позвякивали о дерево. В отличие от молодых воинов, он ничуть не сожалел о случайной смерти, вытирая обрывком ткани лезвие своего длинного меча, зазубренное от долгой службы. И клинок был отточен намного острее, чем у Эдварда и его людей.

Поймав взгляд Эдварда, Валанс понимающе улыбнулся:

— Против рожна не попрешь, племянник. Нет, не попрешь.

Эдвард ничего не ответил, лишь молча кивнул, вновь переводя взгляд на дорогу. Он не собирался оспаривать правила турниров, во всяком случае не тогда, когда речь шла о его сводном дяде, который помог ему и его людям выиграть большинство схваток этого года. Это позволило ему заработать столько лошадей, оружия и доспехов, что их хватило бы на целую армию, не говоря уже о том, что его удачливость привлекла к нему толпы молодых искателей приключений. На пиру по случаю очередной победы, несколькими месяцами ранее, один из них назвал его «новым Артуром», и прозвище приклеилось намертво, а под алое знамя с драконом потянулись новые рыцари. Валанс, конечно, отличался жестокостью, и дурная слава о нем давно перешагнула границы его родного города во Франции, но его свирепость на поле боя и тот факт, что он оставался одним из немногих родственников Эдварда, кто не бросил его в трудную минуту, превращали его в ценного союзника. Потому-то Эдвард не препятствовал дядюшке проявлять свой бешеный нрав, закрывая глаза на его вспышки ярости и временами весьма неблаговидные поступки.

Когда кто-то из рыцарей постарше затянул непристойную победную песнь, которую с восторгом подхватили остальные, Эдвард оглянулся и увидел позади себя ухмыляющиеся, довольные и потные лица. Большинству воинов, как и ему самому, едва перевалило за двадцать. Здесь были младшие сыновья благородных французских семейств, привлеченные обещаниями богатой добычи и славы. После нескольких месяцев турнирных стычек Эдвард хорошо узнал своих людей. Отныне все они станут без лишних слов сражаться за него. Еще несколько недель тренировок, и они будут готовы. И тогда он отправится в Англию во главе настоящей армии и вернет себе честное имя и свои земли.

Прошло уже девять месяцев с той поры, как король, его отец, отправил Эдварда в ссылку. Даже его мать промолчала, услышав приговор, по которому сын лишался всех земель в Уэльсе и Англии, полученных в возрасте пятнадцати лет согласно своему брачному контракту. Король Генрих был мрачен и молчалив, когда Эдвард покидал Вестминстерский дворец, направляясь в Портсмут на корабль, который должен был отвезти его в Гасконь. Эти земли он отныне мог назвать своими. Эдвард помнил, как оглянулся, один-единственный раз, и увидел, что отец уже повернулся спиной и входит в ворота дворца. Стиснув зубы, он постарался отогнать от себя неприятные воспоминания, наслаждаясь видом восторженных рыцарей, едущих за ним и хором выкрикивающих имя Артура. Родителю придется принести извинения, когда он увидит, каким доблестным воином стал его сын, которого воины нарекли именем величайшего в истории короля.

Закат угасал, и в ночном небе уже проклюнулись первые звезды, когда шумная процессия въехала во двор сложенного из сосновых бревен охотничьего домика, окруженного хозяйственными постройками, за которыми стеной стоял лес. Эдвард спешился. Передав коня груму и отдав де Валансу распоряжение разместить пленников, когда те прибудут, он направился в главное здание, чтобы смыть с себя пыль и грязь и утолить жажду, прежде чем подтянутся остальные командиры. Тогда можно будет обсудить турнир и назначить сумму выкупа. Пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, он вошел в домик и направился мимо выстроившихся слуг на верхний этаж, где располагались его личные покои.

Эдвард переступил порог, и его шпоры и кольчуга приветливо зазвенели, когда он зашагал по деревянному полу. Отстегнув перевязь с мечом, он швырнул оружие на кровать, ощутив, как моментально исчезла привычная тяжесть на поясе. Комната была погружена в полумрак, если не считать огонька единственной свечи на столе у окна. За нею стояло зеркало. Войдя в круг света, отбрасываемый трепетным огоньком, Эдвард увидел себя, возникающего в глубинах зеркала. Для него были приготовлены кувшин с водой, таз и полотенце. Отшвырнув ногой в сторону стул, стоящий перед столом, он налил воды в таз и наклонился над ним, а потом сложил руки пригоршней и плеснул воду в лицо. Ледяная вода обожгла его разгоряченное лицо, словно огнем. Эдвард умывался, чувствуя, как расслабляется тело и вода смывает кровь, пот и грязь. Закончив, он потянулся за полотенцем и вытер лицо. Опустив мягкую ткань, он увидел, что перед ним стоит супруга. Ее густые волосы ниспадали до талии, окутывая фигуру пушистым покрывалом, хотя чаще были собраны в высокую прическу и прятались под вуалью и головным убором. А он любил их распущенными и знал, что он единственный, кому позволено видеть их такими.

Миндалевидные глаза Элеоноры Кастильской прищурились.

— Вы победили.

— Откуда вы знаете? — ответил он, привлекая ее к себе.

— Пение ваших людей было слышно за целую милю. Но даже без этого, я все прочла бы по вашему лицу. — Она провела ладонью по его заросшей щетиной щеке.

Эдвард склонился к ней, взял лицо жены в ладони и поцеловал. От нее пахло медом и травами — это был запах мыла, привезенного из Святой земли.[8]

Элеонора со смехом отпрянула.

— Да вы весь мокрый!

Эдвард улыбнулся и вновь поцеловал молодую супругу, притянув ее к себе, невзирая на ее протесты и пачкая ее безукоризненное платье грязью со своей накидки и кольчуги. Наконец он отпустил ее и оглянулся по сторонам в поисках вина. Привстав на цыпочки, Элеонора подтолкнула его к стулу у стола, приглашая присесть, пока она будет наполнять кубок.

Сидеть в тяжелых доспехах было неудобно. Но Эдвард слишком устал, чтобы снимать их немедленно, и потому лишь наблюдал в зеркало, как жена наливает ему вина из глазурованного кувшина, украшенного павлиньими перьями. Опуская кувшин, она провела пальчиком по кромке, ловя случайную каплю, которую быстро слизнула, и он ощутил, как в сердце шевельнулась любовь к ней. Это была та жаркая привязанность, которую лишь обостряет осознание возможной утраты. Не считая его дяди, Элеонора была единственным человеком, последовавшим за ним в ссылку. Она могла остаться в Лондоне, в комфорте и безопасности Виндзора или Вестминстера, поскольку изгнание на нее не распространялось. Но Элеонора ни разу даже не заикнулась об этом.

Поднявшись на борт корабля в Портсмуте, Эдвард в одиночестве засел в каюте. Там, обхватив голову руками, он дал волю слезам, впервые с тех пор, как, будучи еще мальчишкой, плача смотрел вслед отцу, отплывавшему от той же пристани и направлявшемуся во Францию без него. Глотая слезы унижения и, следует признать, страха, поскольку потерял практически все, он поначалу даже не заметил, как в каюту вошла Элеонора. Опустившись перед ним на колени и взяв его руки в свои, она сказала, что им двоим не нужен ни король, ни королева, ни его крестный, Симон де Монфор, с молчаливого попустительства которого и свершилось изгнание. Им не нужен никто. Элеонора пребывала в ярости, ее голос звучал твердо и решительно; он еще никогда не видел супругу такой. А потом они занимались любовью в этой затхлой дыре под палубой судна. К тому времени они состояли в браке уже семь лет, но до сих пор их соития были нежными и, если так можно выразиться, вежливыми. Зато теперь оба стали требовательными и ненасытными, изливая друг на друга свою ярость и страх, пока не слились воедино под треск дубовой обшивки и мерное покачивание корабля, уносившего их прочь от английских берегов.

И вот сейчас ребенок, их первенец, зачатый, скорее всего, в ту самую ночь яростной любви, подрастал в ее лоне, спрятавшись до поры в большом уже животе, прикрытом складками просторного платья.

Элеонора подошла к нему сзади и вложила ему в руку кубок. Эдвард сделал глоток, и вино обожгло его пересохшее горло. Когда он опускал кубок, глаза его загорелись при виде книги, лежащей на краю стола, за пределами круга света, отбрасываемого свечой, там, где он оставил ее нынче утром.

— Я прикажу слугам принести вам ужин.

Услышав негромкий голос супруги и ощутив ее нежное прикосновение к плечу, Эдвард вдруг поймал собственное отражение в зеркале — оказывается, он хмурился, и на челе его отразилась задумчивость. Он легонько пожал ее пальцы, с благодарностью сознавая, что Элеонора уловила его желание побыть одному. Уходя, она повернулась, кутаясь в просторную мантию, и Эдвард следил за нею в зеркале до тех пор, пока черные волосы супруги не растаяли в темноте. Когда за нею закрылась дверь, он бросил взгляд на книгу и потянул ее к себе через разделявшее их пространство выщербленного деревянного стола. Книга была старой, потому что оставалась с ним с самого детства: переплет рассыпался, страницы пожелтели. Буквы на обложке из тисненой кожи почти стерлись, но он помнил их наизусть.

«Пророчества Мерлина»,
записанные рукой Гальфрида Монмутского

Книга была одной из немногих личных вещей, которые он привез с собой из Англии. За прошедшие годы Эдвард много раз читал и перечитывал ее наряду с другими трудами Монмута: «Жизнь Мерлина» и «История королей Британии», о которой ходили слухи, что она встречается чаще Библии. Эдвард знал наизусть подвиги Брута, воина из Трои, который после Троянской войны отплыл на север и основал Британию, знал историю короля Лира и Цезаря. Но более всего его привлекали сказания о короле Артуре, начиная с первого пророчества Мерлина, в котором он поведал Утеру Пендрагону,[9] что тот станет королем и что его сын, в свой черед, будет править Британией, и заканчивая страшным поражением Артура при Камбламе, после которого тот и передал корону своему двоюродному брату Константину, а сам отплыл на остров Авалон за исцелением. Во время своего первого турнира в Смитфилде в Лондоне Эдвард со священным трепетом смотрел на рыцарей, одетых по придворной моде Артура, а один из них даже изображал легендарного короля.

Стоило Эдварду взять книгу в руки, как древняя рукопись раскрылась там, где в нее был вложен листок пергамента. Он смотрел на почерк писца, а в ушах у него звучал повелительный голос короля, диктующего эти строки. Он много раз перечитывал это письмо — это была первая весточка от отца с тех пор, как он покинул Лондон. Гнев, который он испытывал поначалу, давно угас, и сейчас в сердце Эдварда жило лишь нетерпеливое ожидание.

В письме речь шла о замках, разрушенных до основания, и разграбленных городах, о вытоптанных пастбищах и погибших на корню урожаях, о выжженной земле, о трупах, усеивающих улицы городов и оставшихся непогребенными, и о жутком смраде, висящем в воздухе. Большое войско под командованием Льюэлина ап Граффада спустилось на равнину из горных крепостей в древнем уэльском королевстве Гвинедд, сея смерть и разрушения. После женитьбы на Элеоноре Эдвард по воле отца получил за ней в приданое обширные земли, включая территории на северном побережье Уэльса, от границы у Честера до реки Конви. И теперь, как явствовало из письма, именно эти земли оказались разграбленными. Причем не в первый раз.

Шесть лет тому, когда Эдварду было всего семнадцать, Льюэлин возглавил восстание жителей Гвинедда против английских захватчиков. Оно развивалось стремительно и успешно, и не прошло и нескольких дней, как вся территория оказалась под властью Льюэлина. Английские замки были сожжены, а их гарнизоны разбежались. Эдвард, получив первые донесения о происходящем, немедленно явился к отцу, поскольку собственных средств у него было недостаточно. Но король отказал ему в помощи, заявив, что сыну представился случай выказать себя настоящим воином и военачальником. Но правда, и Эдвард прекрасно знал это, заключалась в том, что Генрих был слишком занят тем, чтобы сделать своего младшего сына Эдмунда королем Сицилии, и не хотел расставаться с деньгами или войсками. В конце концов, получив заем у одного из дядьев, Эдвард со своими людьми отправился защищать собственные владения в Уэльсе. Льюэлин наголову разбил его. Вынужденный отступить после первого же сражения, с погибшей репутацией и рассеянной армией, Эдвард до сих пор помнил насмешливые и обидные песенки, которые распевали о нем уэльсцы, восторженно радуясь его поражению.

Генрих же, тем временем, растерял прежнюю популярность при дворе из-за своей нелепой сицилийской авантюры и потакания сводным братьям Валансам, которые недавно появились в Англии и пользовались дурной славой. Возглавил ряды недовольных политикой короля не кто иной, как крестный Эдварда, Симон де Монфор, граф Лестер. Ему удалось привлечь многочисленных сторонников, и своей кульминации противостояние достигло в парламенте в Оксфорде, когда король лишился почти всей власти в пользу баронов. Разъяренный глупыми действиями Генриха и собственным поражением от Льюэлина, Эдвард принял сторону крестного отца, который и убедил его заключить пакт, направленный против собственного родителя. Король же, узнав о предательстве, лишил сына всех пожалованных ему земель и отправил в ссылку.

Эдвард в последний раз перечел письмо, задержавшись на последних строках. Отличие этого мятежа от прочих состояло в том, что Льюэлину удалось неслыханное — он объединил под своей властью весь Уэльс. До сих пор север и юг разделяли не просто заснеженные вершины горной гряды Сноудония.[10] Столетиями военачальники трех древнейших королевств Уэльса боролись за верховенство, сражаясь между собой и с английскими лордами, владения которых граничили с их землями на юге и востоке. В стране веками не утихала смута. А сейчас Льюэлину, судя по всему, удалось примирить враждующие стороны и направить их копья и луки в сторону Англии. Генрих писал, что Льюэлин водрузил на голову золотую корону и нарек себя принцем Уэльским. Причем корона была не простой. Это была корона короля Артура.

Эдвард еще мгновение смотрел на пергамент, а потом поднес его к пламени свечи. Листок потемнел, сморщился, и жадные язычки огня охватили обещание отца вернуть все земли Эдварда, если тот вернется и разобьет Льюэлина. И Эдвард был готов. Готов отправиться домой с людьми, которые собрались под его знаменами, готов занять достойное место в Англии, принять извинения родителей и выступить против Льюэлина. Уэльс, конечно, мог впервые в своей истории объединиться, но в этом как раз и заключалась его слабость, о которой Эдвард узнал из письма отца. Он на личном опыте познал подлинную власть, набросив на плечи мантию легенды. Совершенно очевидно, что это понимал и Льюэлин, потому как не мог выбрать более могущественного символа, чтобы объединить народ Уэльса. Артур был для них не просто защитником и повелителем, он был последним великим королем Британии, еще до саксов и норманнов. Но если нечто столь могущественное способно объединить людей, то с таким же успехом оно способно и уничтожить их.

Когда пергамент рассыпался черным пеплом, в дверь постучали. Она распахнулась, и на пороге возникла внушительная фигура Уильяма де Валанса.

— Прибыли командиры, чтобы обсудить выкуп за их людей.

Эдвард поднялся на ноги, оставив письмо дотлевать на столе. Буквы на страницах по-прежнему раскрытой книги казались в темноте черными от крови.

Часть 1 1286 год

…Звезд движенье следил вещий муж с высокой вершины.
Глядя в прозрачную твердь и сам с собой рассуждая:
Марса лучи — что значат они? Короля ли кончину
Нам предвещают они, разгораясь, иль судьбы иные?
Гальфрид Монмутский.
Жизнь Мерлина
1

Это был глас Божий. И Бог гневался.

Дворецкий короля, лавируя между столами и скамьями, поморщился, когда небеса над головой разверзлись и землю вдалеке сотряс страшный удар. В другом конце залы какой-то молоденький слуга склонил голову, и старый дворецкий решил, что тот молится про себя. Разразилась сильная гроза, обрушившись на башни и стены с бойницами. Она безжалостно погасила тусклый свет полуденного солнца, и замок погрузился в вечерние сумерки. Ощущение нависшей надо всеми смертельной опасности, порожденное возникшими несколько месяцев назад слухами, сейчас достигло такой остроты, что Гутред, который поначалу лишь презрительно фыркал, заслышав досужие сплетни, и сам поддался ему.

Небо раскроила очередная молния, и он задрал голову вверх, туда, где скрещивались в неверном свете факелов потолочные балки, содрогнувшись при мысли о том, что было бы, попади небесный огонь прямо в крышу. Перед его внутренним взором возникла библейская сцена: падающее дождем ослепительно-белое пламя, валяющиеся на полу обугленные тела с зажатыми в руках ножами и кубками. Вот только восстанут ли они так же, как и падут? Дворецкий опустил взгляд на кувшин, который сжимали его покрытые старческими коричневыми пятнами руки. А он сам? Полуприкрыв глаза, Гутред уже начал читать про себя молитву, но потом остановился. Это чепуха. Просто пришла одна из тех зловещих мартовских гроз, которые заставляют древних старух бормотать невесть что, а клирикам дают лишнюю возможность воззвать к милости Всевышнего. Но, возобновив свое неспешное странствие между столов, он не мог отмахнуться от внутреннего голоса, который нашептывал ему, что слухи появились задолго до того, как север приоткрыл свою чудовищную пасть и засыпал Шотландию мокрым снегом с градом.

Покрепче прижав кувшин к груди, дабы не пролить ни капли чудодейственной влаги, дворецкий поднялся по деревянным ступенькам на помост, вознесшийся чуть ли не к самому потолку в конце залы. С каждым шагом он поднимался над головами лордов, королевских служащих, слуг, собак и приживальщиков, которые сражались за свободные места и благосклонное внимание сильных мира сего внизу. Гутред уже видел, как привратники по команде управляющего вытолкали взашей нескольких юнцов, проникших в залу без приглашения. Празднества всегда сопровождались суматохой: конюшни оказывались переполненными, помещения для господ — неподготовленными, послания терялись, слуги от чрезмерной спешки становились неуклюжими, а их господа легко выходили из себя по любому поводу и без оного. Тем не менее, невзирая на подобные казусы и отвратительную погоду, король, похоже, пребывал в благодушном настроении. Он хохотал над чем-то, сказанным епископом Глазго, когда Гутред подошел к его столу. Лицо короля раскраснелось от выпитого и жара, исходящего от очагов в зале, и он пролил вино себе на платье. Солома на полу вокруг стола, занимавшего все пространство помоста, еще утром свежая, уже прилипала к ногам от крошек медовых пряников, пролитого вина и кроваво-красной густой подливы. Гутред одним взглядом окинул богатый арсенал серебряных тарелок и кубков, простым наклоном головы давая понять, что готов подлить вина тем, чьи кубки уже пусты. По обе стороны короля расположились восемь мужчин. Их громкие голоса соперничали с грозой и друг с другом, так что старому дворецкому пришлось низко наклонить голову, чтобы быть услышанным.

— Еще вина, милорд?

Не прерывая разговора, король Александр протянул свой кубок, который был вместительнее остальных и украшен драгоценными каменьями.

— Я полагал, что мы разрешили это недоразумение ко всеобщему удовлетворению, — угрюмо заявил он своему собеседнику с левой стороны. После того как дворецкий подлил ему кроваво-красного вина, король сделал большой глоток.

— Прошу простить меня, милорд, — возразил тот, накрывая свой кубок ладонью, когда к нему подошел дворецкий, чтобы наполнить его, — но просьба…

— Благодарю тебя, Гутред, — обронил король, когда дворецкий перешел к епископу Глазго, который уже держал свой кубок наготове.

На скулах у мужчины заиграли желваки.

— Милорд, просьба об освобождении пленника исходит непосредственно от моего зятя. Будучи его родственником и юстициаром[11] Галлоуэя, я не могу позволить себе не привлечь к его ходатайству того внимания, коего оно заслуживает.

Король Александр нахмурился, видя, что Джон Комин не сводит с него пристального взгляда своих темных глаз. Лицо лорда Баденоха казалось восковым в свете факелов, и его выражение было столь же мрачным и строгим, как и его наряд: черный шерстяной плащ, подбитый на плечах серебристым мехом волка, цвет которого столь точно соответствовал его шевелюре, что было практически невозможно отличить, где начинается одно и заканчивается другое. Из-под складок плаща едва проглядывал герб, украшавший его камзол: красный геральдический щит с вышитыми на нем тремя белыми снопами пшеницы. Король поразился тому, как сильно походил на своего отца Рыжий Комин[12] — то же самое холодное высокомерие и суровое выражение лица. Интересно, все ли мужчины в роду Коминов такие? Это что, наследственность, передается из поколения в поколение? Взгляд Александра обежал сидевших за столом и остановился на графе Бучане, главе рода Черных Коминов,[13] именуемых, как и Рыжие Комины, по цвету его герба: черный геральдический щит с тремя белыми вязанками пшеничных колосьев. В ответ Александр удостоился брошенного украдкой взора. Не будь они столь полезными сановниками и управителями, он, пожалуй, удалил бы их от своего двора еще много лет назад. По правде говоря, в обществе Коминов он чувствовал себя скованно.

— Как уже сказал, я подумаю об этом. Томас Галлоуэй был заключен в темницу более пятидесяти лет тому. Нет сомнения, еще несколько недель в заключении не составят для него большой разницы.

— Даже лишний день, проведенный в застенках, должен показаться невиновному человеку вечностью, — с деланной небрежностью ответил Джон Комин, но в его тоне безошибочно читался вызов.

— Невиновному? — Голубые глаза Александра опасно сузились. Он отставил в сторону кубок. Его хорошее настроение испарилось. — Этот человек поднял восстание против моего отца.

— В то время он был всего лишь мальчишкой, милорд. Это народ Галлоуэя избрал его своим предводителем.

— И мой отец позаботился о том, чтобы они кровью заплатили за это. — В голосе Александра зазвучала сдерживаемая ярость. Вино горячило кровь, и лицо его пошло красными пятнами бешенства. — Томас Галлоуэй был незаконнорожденным. Он не имел права называться лордом, и его люди знали об этом.

— Они оказались перед неприятным выбором — или позволить править собой бастарду, или увидеть, как их земли разделят между собой три дочери. Вы ведь наверняка понимаете, в каком безвыходном положении они оказались, Ваше величество?

В словах Комина Александру почудился скрытый намек. Неужели лорд Баденох позволяет себе сравнивать нынешнюю ситуацию с той, что сложилась в Галлоуэе более полувека тому? Но прежде чем король успел принять какое-либо решение, с дальнего конца стола прозвучал холодный голос.

— Своими разговорами вы мешаете нашему любезному хозяину насладиться трапезой, сэр Джон. Совет закончен.

Взгляд Джона Комина метнулся к говорившему, однако наткнулся на безмятежный взор Джеймса Стюарта, сенешаля,[14] и маска холодного высокомерия на мгновение слетела с лица Рыжего Комина, обнажив уродливую враждебность. Прежде чем он успел открыть рот, в разговор вмешался Роберт Вишарт, епископ Глазго.

— Хорошо сказано, сэр Джеймс. Наши рты сейчас должны наслаждаться пищей и благодарить Господа нашего за его щедрые дары. — Вишарт поднял свой кубок. — Великолепное вино, милорд. Из Гаскони, не так ли?

Ответ короля потерялся в оглушительном раскате грома, от звуков которого собаки вскочили и встревожено залаяли, а епископ Сент-Эндрюсский расплескал вино.

Вишарт довольно расхохотался.

— Если это и впрямь Судный день, тогда все мы восстанем с полными желудками! — Он сделал жадный глоток, и уголки его губ окрасились вином. Епископ Сент-Эндрюсский, который был настолько же тощ и мрачен, насколько Вишарт тучен и громогласен, запротестовал было, но Вишарт перебил его: — Вам известно не хуже меня, ваша милость, что если бы каждый такой день был объявлен Судным, то мы бы уже воскресли не менее дюжины раз!

Король собрался заговорить, но тут заметил внизу в толпе знакомое лицо. Это был один из оруженосцев свиты королевы, шустрый и способный француз по имени Адам. Его дорожная накидка блестела в свете факелов, а темные волосы намокли от дождя и прилипли ко лбу. Когда Адам проходил мимо очага, король заметил, что от его одежды валит пар. Оруженосец поспешно взбежал на помост.

— Милорд… — Адам остановился перед королем, дабы отвесить церемонный поклон и перевести дух. — Я привез вам послание из Кингхорна.

— В такую погоду? — полюбопытствовал Вишарт, но оруженосец уже склонился к королю и что-то негромко зашептал ему на ухо.

Когда Адам выпрямился, уголки губ короля дрогнули в улыбке, и румянец со щек пополз ниже, на подбородок и шею.

— Адам, ступай и приведи Тома. Скажи ему, пусть захватит мою накидку и оседлает коня. Мы немедля выезжаем в Кингхорн.

— Слушаюсь и повинуюсь, милорд.

— Что-то случилось? — спросил епископ Сент-Эндрюсский, когда оруженосец поспешно удалился. — Королева, с ней…

— Ее величество пребывает в добром здравии, — ответил Александр, уже не сдерживая улыбки. — Она хочет меня видеть. — Он поднялся на ноги. Послышался скрип отодвигаемых скамеек и шорох ног, когда все присутствующие в зале вскочили со своих мест вслед за королем. Кое-кто из них расталкивал изрядно набравшихся соседей по столу, чтобы те последовали их примеру. Король поднял обе руки и возвысил голос, обращаясь к ним. — Прошу вас, оставайтесь. Это я должен покинуть вас. А вы продолжайте веселье. — Он махнул рукой своему менестрелю, который немедленно заиграл на арфе, и звуки музыки на мгновение заглушили вой ветра.

Когда король отошел от стола, путь ему преградил Джеймс Стюарт.

— Милорд, молю вас, подождите до утра, — негромко посоветовал он. — Сегодня неудачный день для поездки, особенно по такой дороге.

Тревога, прозвучавшая в голосе сенешаля, заставила Александра приостановиться. Оглянувшись, он заметил то же самое выражение тревоги в глазах остальных мужчин за столом, за исключением Джона Комина, который о чем-то негромко разговаривал со своим родственником, графом Бучаном. На мгновение король заколебался, уже готовый вернуться на свое место и кликнуть Гутреда, чтобы тот подал еще вина. Но другое чувство, намного более сильное, победило. Последние слова Комина еще звучали у него в ушах горьким послевкусием. «Вы ведь наверняка понимаете, в каком безвыходном положении они оказались?» Да, Александр понимал, пожалуй, даже слишком хорошо, поскольку вопрос о наследовании престола назойливо преследовал его последние два долгих года, с того самого дня, когда наследник, на которого он возлагал все свои надежды, сошел в могилу вслед за его женой, дочерью и младшим сыном. Со смертью старшего сына оборвалась и линия самого Александра, как песня, которую не успел подхватить хор. Теперь лишь слабое ее эхо катилось над Северным морем, порожденное его трехлетней внучкой, ребенком погибшей дочери и короля Норвегии. Да, Александр очень хорошо понимал неприятный выбор, вставший перед народом Галлоуэя более пятидесяти лет тому, когда их повелитель умер, не оставив после себя наследника мужского пола.

— Я должен ехать, Джеймс. — Голос короля прозвучал негромко, но твердо. — Прошло почти шесть месяцев с моей брачной ночи, а Иоланда до сих пор не понесла, сколько мы ни пытались зачать ребенка. Если сегодня она примет мое семя, то, Божьей милостью, в следующем году к этому времени у меня будет наследник. Ради этого стоит рискнуть и пренебречь грозой. — Сняв золотой венец, который был на нем во время Совета и праздника, Александр протянул его своему сенешалю. Проведя рукой по волосам, примятым золотым обручем, он пообещал: — Я скоро вернусь. — Помолчав, он добавил, не сводя глаз с Джона Комина: — А пока что скажи лорду Баденоху, что я удовлетворю прошение его зятя. — Глаза Александра сверкнули. — Но подожди до завтра.

По губам Джеймса скользнула понимающая улыбка.

— Милорд…

Александр пересек помост, шагая по грязным следам, оставленным оруженосцем, сопровождаемый блеском золота на своем ярко-алом платье. Привратник у входа поклонился и распахнул перед ним двойные двери залы, и король шагнул через порог, оставляя позади плач арфы.

Стоило Александру оказаться снаружи, как ураган набросился на него, словно разъяренный зверь. Струи ледяного дождя хлестали по лицу, ослепляя его, когда он принялся осторожно спускаться по ступенькам, ведущим во двор. Иссиня-черный полог неба разорвал зигзаг молнии, и король недовольно поморщился. Грозовые тучи нависали так низко, что, казалось, они задевают крыши зданий, выстроившихся перед ним вплоть до внутренних стен, за которыми начинался крутой спуск к наружным бастионам. Со своего места на возвышенности поверх зубчатых наружных стен Александру открывался вид на королевский Эдинбург: его дома теснились на склоне каменистой гряды, на самой макушке которой пристроился замок.

Вдалеке, у самого подножия, он различил смутный силуэт аббатства Холируд, за которым высился черный скальный массив, теряющийся в тумане. На севере местность становилась ровнее, переходя в пастбища и поля, за которыми начинались топи и вересковые пустоши, обрывающиеся у берегов Ферт-оф-Форта, который англичане называют Шотландским морем. Над этой полоской воды, освещаемой частыми вспышками молний, тянулись поросшие лесом холмы Файфа[15] и дорога, по которой ему предстояло двигаться. Кингхорн, находившийся в двадцати милях отсюда, казался еще дальше, чем был на самом деле. Вспомнив мрачные и полные дурных предчувствий слова епископа Сент-Эндрюсского о том, что когда наступит Судный день, он будет именно таким, Александр помедлил, стоя на последней ступеньке. Дождь сек его лицо. Но, видя, как к нему бегом направляется Адам, он заставил себя ступить в грязь, представляя себе молодую жену, которая ждет его в теплой постели. А еще там будет подогретое вино со специями и тепло очага.

— Милорд, Том захворал, — окликнул его Адам, повышая голос, чтобы перекричать шум дождя. В руках он держал дорожную накидку короля.

— Захворал? — Александр недовольно нахмурился, когда оруженосец накинул ему на плечи подбитую мехом мантию. Том, который служил ему вот уже тридцать лет, всегда сопровождал короля в поездках. Адам тоже ловкий малый, но он любимчик королевы, прибывший в ее свите в Шотландию прошлой осенью. — Сегодня днем с Томом все было в порядке. Смотрел ли его лекарь?

— Он сказал, что в этом нет нужды, — откликнулся Адам, помогая королю перебраться через одну особенно глубокую лужу. — Осторожнее, сир.

Впереди горели фонари, и пламя внутри них металось, как птица в клетке, трепеща и бросаясь на стенки. Ветер донес до них голоса людей и ржание лошадей.

— Кто будет сопровождать меня?

— Том прислал вместо себя мастера Брайса.

Александр нахмурился еще сильнее, но Адам поспешно увлек его за собой в конюшню. В ноздри им ударил резкий запах соломы и конского навоза.

— Ваше величество, — приветствовал короля конюший, который держал в поводу прекрасного серого жеребца. — Я сам оседлал для вас Винтера, хотя и не поверил своим ушам, когда мастер Брайс сказал мне, что вы намерены отправиться в путь в такую-то погоду.

Александр перевел взгляд на Брайса, неразговорчивого тугодума, который менее месяца назад поступил в помощь Тому, сбивавшемуся с ног, ухаживая за королем и его молодой супругой. Александр намеревался приказать управляющему подыскать ему кого-нибудь порасторопнее, но из-за приготовлений к сегодняшнему Совету у него не нашлось на это времени. Брайс молча поклонился. Недовольно проворчав что-то себе под нос, Александр, внезапно протрезвевший, натянул перчатки для верховой езды, которые протянул ему конюший. Когда он влез на камень и уже оттуда перебирался в седло, широкая мантия запуталась у него в ногах, пачкаясь о заляпанные грязью сапоги. Он бы переоделся, если бы не боялся потерять столь драгоценное время. Пока конюший подтягивал подпругу, отчего Винтер нетерпеливо загарцевал на месте, двое оруженосцев вскочили на своих лошадей, которых вывели для них из конюшни. Обе были иноходцами, намного легче и меньше королевского скакуна. Адам сел на свежую лошадь, потому что загнал собственную кобылу на пути в Эдинбург.

Голос конюшего долетел к ним из-за завесы дождя.

— Доброго пути, милорд.

Адам первым двинулся по двору замка. Кони уверенно ступали по размокшей земле. Вечер еще не наступил, но в окнах сторожки уже горели факелы, и вокруг них сгущалась темнота. Стражники навалились на ворота, распахивая их, и трое всадников выехали на дорогу, круто сбегавшую вниз. Вскоре сторожка осталась позади, темной тенью нависая над ними, и пламя факелов превратило ее окна в жутковатые янтарные глаза. Когда они проезжали вторые ворота в нижней стене, стража с удивлением приветствовала своего короля.

По главной улице, протянувшейся через весь город, грязными потоками текла вода. Но улица была пуста, на ней не толпились люди и повозки, и король с оруженосцами пришпорили коней. Сильный ветер трепал их накидки и ерошил волосы, и к тому времени, как они выехали на окраину города, всадники уже промокли до нитки и промерзли до костей. Путь их лежал по открытой местности до самого Ферт-оф-Форта, а Эдинбург оставался у них за спиной.

Достигнув Далмени, они спешились у домика паромщика. С устья реки налетал сильный порывистый ветер. Темнота сгустилась и стала почти непроглядной. Пока Адам барабанил в дверь, король рассматривал двухмильное пространство бурной, угрожающе черной воды. Над далекими холмами вспыхивали молнии, и оттуда волной на них накатывался гром. Гроза смещалась к северу над Файфом.

Паромщик открыл дверь, держа в руках фонарь.

— Да? — хриплым голосом рявкнул он на шотландском диалекте. — A-а, это опять ты. — Бросив взгляд поверх плеча Адама, перевозчик явно смутился, разглядев в неверном свете фонаря лицо короля. — Ваше величество! — Он распахнул дверь во всю ширь. — Простите меня. Прошу вас, входите. Вы совсем промокли.

— Я направляюсь в Кингхорн, — сказал Александр, легко переходя с французского, на котором он разговаривал весь день в Совете, на грубый англо-шотландский диалект.

— В такую бурю? — Перевозчик с тревогой бросил взгляд на полоску песка, за которой в темноте высилась темная громада парома. — Это не самое мудрое решение.

— Твой король отдал тебе приказание, — резко бросил Адам. — И его не интересует, что ты думаешь по этому поводу.

Накинув на голову капюшон, паромщик прошел мимо Адама и остановился перед королем.

— Милорд, умоляю вас, подождите до утра. Вы можете переночевать в моем доме вместе со своими людьми. Здесь нет особых удобств, но, по крайней мере, сухо.

— Но ведь ты уже перевозил моих людей сегодня, и ничуть не возражал против этого.

— Это было задолго до того, как шторм разыгрался в полную силу. А сейчас… словом, милорд, это слишком опасно.

У Александра лопнуло терпение. Похоже, все только и делали, что стремились помешать ему увидеться с женой.

— Если ты боишься, тогда на весла сядут мои оруженосцы. Но я переправлюсь на тот берег любой ценой, и именно сегодня!

Перевозчик испуганно поклонился.

— Слушаюсь, милорд. — Он уже повернулся, чтобы идти в дом, но потом остановился. — Господь наш свидетель, что я не желал бы лучшей смерти, чем в обществе сына вашего отца.

Александр стиснул зубы, а паромщик скрылся в доме.

Вскоре он вернулся в сопровождении шести мужчин. Все они были монахами из аббатства Дунфермлайн, которому принадлежало право на паромную переправу еще со времен Святой Маргариты. Должно быть, их шерстяные рясы и сандалии служили жалкой защитой от пронизывающего ветра, но они не жаловались, сопровождая короля к кромке воды. Замыкали процессию Брайс и Адам, который подвязал железные стремена коней кожаными ремешками, чтобы они не причинили вреда животным во время переправы.

А она получилась долгой и беспокойной. Мужчины прятали лица от дождя, барабанившего по их капюшонам, а лошади вели себя беспокойно — неровное движение парома, который то поднимался на волны, то проваливался в пропасть между ними, пугало их. Ветер подхватывал клочья пены, швыряя ее в людей, и они вскоре ощутили ее соленый привкус на губах. Александр съежился на корме, закутавшись в промокшую меховую накидку, которую предложил ему паромщик. Гром понемногу стихал вдали, а вот ветер и не думал униматься, так что унылая песнь монахов, которую они затянули, склонившись над веслами, была едва слышна за его свистом. Однако, невзирая на явную тревогу перевозчика, паром благополучно причалил к пристани королевского городка Инверкейтинг.

— Мы поедем вдоль берега, — решил Александр, когда Адам взял Винтера под уздцы, чтобы свести с парома на мокрый песок. Кое-где в домах на возвышенности уютно подмигивали огоньки. — Так у нас будет хоть какое-то укрытие.

— Только не сегодня, милорд, — предостерег его перевозчик, принимая промокшую накидку, которую вернул ему король. — В некоторых местах прилив размыл дорогу. Вы можете оказаться отрезанными от всего света.

— Давайте поедем поверху, сир, — предложил Адам, освобождая стремена на королевском скакуне. — Так будет быстрее.

Решив, наконец, какой дорогой ехать, король с оруженосцами пришпорили коней. Путь их вел по поросшим лесом холмам к тропе, тянувшейся вдоль кромки обрыва. Под деревьями царила непроглядная тьма, однако нависшие над тропой ветви обеспечивали хотя бы призрачную, но все-таки защиту от ливня. Выехав из леса, они вновь оказались во власти урагана, который засыпал их пригоршнями дождя, пока всадники поднимались по извилистой тропе на вершину береговой гряды. Земля была топкой, и копыта лошадей вязли в ней, превращал путешествие в настоящую пытку. Адам возглавлял процессию, приказав Брайсу ехать за ним следом и криком предупреждать короля о наиболее опасных местах. Александр был очень опытным наездником, но его коню, в несколько раз превосходившему статью лошадок оруженосцев, было все труднее подниматься в гору, так что через несколько минут король безнадежно отстал от своих спутников. Ветер доносил крики его людей, но видеть их в наступившей темноте он не мог. Стиснув зубы и кляня себя последними словами за то, что не послушался совета сенешаля, он понукал Винтера, вонзая шпоры ему в бока и то и дело срываясь на ругань, пока, наконец, жеребец не начал встревожено храпеть. Перед мысленным взором короля по-прежнему стоял образ его молодой супруги в теплой постели, но теперь он цеплялся за него, как за спасительную соломинку.

Александр сражался со своим конем на крутом подъеме, и тот сердито прядал ушами и тряс головой, недовольный резкими рывками поводьев. Это было настоящее безумие. Король упрекал себя в том, что не послушал Джеймса и не стал дожидаться утра. Он уже собрался кликнуть своих оруженосцев и повернуть назад, чтобы переждать бурю в Инверкейтинге. Но тут темноту прорезала молния, и в трепещущем свете король разглядел острые скалы, нависшие над тропой впереди. За этим крутым обрывом лежал Кингхорн. До него оставалась миля или около того. Выпрямившись в седле, Александр опять вонзил шпоры в бока Винтера, вынуждая усталое животное двигаться вперед. Подъем стал еще круче, и до слуха короля донеслись пронзительные крики чаек, мечущихся над скалами. Он больше не слышал своих людей. Дорога превратилась в узенькую тропку, слева вздымались отвесные стены, а справа зияла темнотой бездна. Александр знал, что отсюда вниз до берега не больше ста футов, но, с таким же успехом, у его ног мог разверзнуться спуск в глубины ада. Конь поскользнулся, и он резко натянул поводья. От напряжения у него заболели руки.

— Вперед! — проревел он, когда жеребец оступился вновь, попятился и попытался повернуть вспять. — Вперед!

Перед ним возникла черная тень.

— Сир!

Александр испытал невыразимое облегчение.

— Возьми у меня повод, — крикнул он Адаму, стараясь перекричать рев урагана. — Мне придется спешиться. Со мной в седле Винтер не сможет подняться на вершину.

— Подождите, милорд, я подъеду ближе. Там, впереди, дорога расширяется. Я поведу вас.

— Осторожнее, я стою здесь на самом краю, — предостерег оруженосца король, чувствуя, как холодные струйки дождя текут ему за шиворот. — Где Брайс?

— Я отправил его вперед. — Адам втиснул свою лошадку между королем и отвесной скалой, которая вздымалась над тропой. Вспышка молнии осветила его напряженное лицо, когда он потянулся и схватил Винтера под уздцы, коленями заставляя собственную лошадь успокоиться.

— Отлично, парень, — сказал Александр, готовясь соскочить на землю. — Осталось совсем немного.

— Последнее усилие, милорд, — отозвался Адам и навалился на него.

Александр ощутил, как вздрогнул и потерял равновесие Винтер. Он решил, что жеребец охромел на переднюю ногу, и пронзительное ржание подтвердило его догадку. Король захлебнулся криком, валясь вперед, на деревянную луку седла. Он схватился за шею коня, чтобы не упасть, и ощутил острую боль, на этот раз в собственной ноге, когда что-то вонзилось в нее сбоку. Он еще успел понять, что это лошадь Адама и что оруженосец выпустил поводья его коня. А потом они с Винтером полетели в темноту.

Адам прилагал отчаянные усилия, чтобы успокоить свою запаниковавшую лошадь, слыша, как затихает внизу предсмертный крик короля. Через несколько мгновений ему удалось утихомирить свою кобылу и спешиться. Держа поводья одной рукой, он наклонился, чтобы стереть кровь с кинжала, зажатого в другой, о мокрую траву, растущую вдоль тропы. Покончив с этим, он приподнял короткую штанину и спрятал кинжал в ножны, привязанные к лодыжке. Осторожно ступая, Адам подошел к краю обрыва и принялся ждать, сдувая капли дождя с кончика носа. Через несколько минут темноту вновь прорезала вспышка молнии. Острые глаза Адама разглядели внизу какую-то неясную, бесформенную тень. Он ждал. Сегодня ночью должна была светить полная луна, но буря спутала все карты. С другой стороны, рев ветра и шум дождя заглушили крик короля, так что Брайс наверняка ничего услышал, хотя этому дураку полагается быть уже далеко. Последовала троекратная вспышка, и Адам вновь принялся вглядываться в темноту. Конь короля остался лежать на месте, но теперь Адам разглядел рядом и маленькую фигурку. Кроваво-красное платье Александра сияло в мертвенном свете молний, подобно знамени. Удовлетворенный увиденным, оруженосец вставил ногу в стремя и поднялся в седло. Даже если король выжил после падения, он все равно погибнет от холода, прежде чем кто-нибудь найдет его, а уж Адам побеспокоится о том, чтобы направить поисковую партию в другую сторону. Вонзив шпоры в бока лошади, он продолжил свой путь вперед и наверх, к Кингхорну, репетируя ложь, которую собирался преподнести молодой королеве.


Внизу, на пляже, умирающий скакун повернул голову. Кровь хлестала у него из глубокой раны на передней ноге. Именно перерезанное сухожилие вынудило Винтера потерять равновесие. Теперь же оно было неотличимо от остальных повреждений, полученных после падения. В нескольких футах от коня, раскинув руки, недвижно лежал его венценосный хозяин, держа голову под неестественным углом. Резкий порыв ветра, налетевший с Форта, приподнял край королевской накидки, и та захлопала по песку, но это было единственное движение, нарушившее мертвый покой пустынного места.

Сегодня погибшие не восстанут.

2

Мальчик задыхался, а конь под ним с бешеной скоростью несся по берегу, выбрасывая из-под копыт клочья мокрого песка и все дальше унося его от криков, эхом затихающих позади. Одной рукой стискивая поводья, мальчик всем телом откинулся назад в седле, почти стоя в стременах и надеясь остановить безумный бег лошади, пока мышцы не заныли от боли. Сильный ветер трепал волосы, швыряя их в глаза и ослепляя, а копье, которое он сжимал правой рукой, раскачивалось из стороны в сторону. Внезапно конь прыгнул вперед, и боль от вырвавшихся из руки поводьев пронзила мальчика насквозь. Скакун бешеным галопом устремился к полосе прибоя, и подросток выпустил копье, которое упало на песок под копыта коня и разлетелось в щепки. Издалека до него донесся голос, выкрикивавший его имя.

— Роберт!

Вцепившись в поводья уже обеими руками, мальчик из последних сил сражался с обезумевшим животным, крича от страха и отчаяния, а конь продолжал свой неумолимый бег к волнам, с шипением накатывающимся на берег. Море, сверкающая поверхность которого в лучах полуденного солнца искрилась ослепительными белыми брызгами, надвигалось, заполняя весь мир вздымающимися валами прибоя. Его оглушительный рокот стоял у него в ушах. И вдруг он ощутил страшный толчок. Небо опрокинулось, и на мгновение он увидел облака и чаек. В следующее мгновение мальчишка полетел головой в волны.

Холод оглушил его, и он широко открыл рот, набрав полные легкие соленой воды, с головой уйдя в пенную круговерть прибоя. Набежавшая волна перевернула его несколько раз, а потом потащила за собой. От ледяного шока и страха он утратил всякое представление о том, где находится верх, а где низ, и в груди поселилось сильное жжение. Он не мог дышать. И вдруг нога его зацепила дно. Размахивая руками, он вырвался на поверхность, хватая воздух широко раскрытым ртом. Следующая волна толкнула его в спину, повалила на колени и повлекла за собой вперед, но он умудрился удержать голову над водой. Устремив взгляд на берег, он, собрав последние силы, вырвался из цепких объятий прибоя. Шатаясь, в мокрой, облепившей тело тунике он вышел на песок, кашляя и отплевываясь, и только тут заметил, что море сорвало с его ног башмаки и острые края ракушек впились в босые ступни. Мальчик согнулся пополам, и вода хлынула у него изо рта и ушей.

— Роберт!

При звуках этого голоса мальчик выпрямился. По берегу к нему направлялась чья-то фигура. Сердце у него упало, когда он увидел сломанное копье, уменьшенную копию того, каким сражались рыцари, в руках своего наставника.

— Почему ты не подобрал повод? — Мужчина остановился перед мокрым насквозь мальчишкой, размахивая сломанным копьецом. — Оно испорчено! И все потому, что ты не способен выполнить самое простое указание!

Роберт, дрожа на пронизывающем ветру, встретил взбешенный взгляд своего наставника. Приземистый и квадратный, с раскрасневшимся лицом, тот задыхался от быстрого бега. Мальчику ничего не оставалось, как постараться извлечь удовольствие хотя бы из этого факта.

— Я пытался, мастер Йотр, — мрачно ответил он, глядя вдаль, туда, где наконец-то соизволил остановиться его конь. Поводья волочились за ним по песку. Он всхрапнул и несколько раз тряхнул головой, словно потешаясь над незадачливым наездником. В груди у Роберта вспыхнула ярость, когда он вспомнил, как четыре недели тому его привели на конюшню. Но его восторг оттого, что учеба перешла в новое качество, быстро испарился, когда он увидел, что единственным обитателем конюшни был огромный боевой жеребец. Роберт научился ездить верхом на добродушном пони, с которого в последнее время пересел на жизнерадостную молоденькую кобылку. А этот зверь ничем не походил на тех безобидных и милых созданий. Ездить на нем — то же самое, что оседлать самого дьявола. Роберт перевел взгляд на Йотра. — У моего отца в конюшнях более трех десятков лошадей. Почему вы выбрали именно Айронфута? К нему боятся подходить даже грумы. Он чересчур силен.

— Тебе не силенок недостает, — проворчал Йотр, — а умения. Вот в чем дело. Конь будет слушаться тебя, если ты станешь выполнять мои указания. Но, как бы там ни было, — добавил он уже не таким язвительным тоном, — это не я выбрал для тебя такого коня, а твой отец.

Роберт умолк. Его мокрые щеки блестели на солнце, когда он уставился на море. На его осунувшемся лице, бледном на фоне темной шевелюры, отразилось отчаяние. Вдали, за огромными камнями, о которые разбивались волны, вода обрела невероятный, прозрачный, ярко-зеленый оттенок. А еще дальше, у подводной гряды Фэари-Рок у острова Айлза-Крейг, она становилась темно-серой, переходя в черную у едва видимого с берега островка Арран. Здесь, на побережье Каррика,[16] стоял ясный, хотя и ветреный, весенний день, а над горами Аррана повисли тучи, сочившиеся дождем, последнее напоминание о яростных ураганах, бушевавших над Шотландией с начала года. Взглядом Роберт нашел пятнышко на южном горизонте, отмечавшее самую северную оконечность Ирландии. Завидев узкую полоску земли, которую часто скрывали туманы, он вновь испытал острое ощущение утраты.

Его брат по-прежнему пребывал где-то там, на этом клочке суши, под опекой одного ирландского лорда, вассала их отца, которому их обоих передали на воспитание. На сегодня обучение и подготовка Эдварда наверняка уже закончилась. И теперь, скорее всего, он уже гоняет на маленьких деревянных лодках, которые они построили сами, на реке у замка Антрим вместе с их назваными братьями, хохоча во все горло и забавляясь на мелководье. А вечером они будут есть жареного лосося и пить сладкое пиво у очага в главной зале замка и слушать рассказы лорда об ирландских героях, знаменитых битвах и походах за сокровищами. Те двенадцать месяцев, что Роберт провел в Антриме, стали для него лучшими в жизни. Его приемный отец учил его всему, что должен знать старший сын одного из самых влиятельных семейств Шотландии. Роберт полагал, что, вернувшись домой, займет подобающее место при дворе отца, поскольку он уже не мальчик, а юноша, ступивший на дорогу к рыцарству. Но его мечты вдребезги разбились о суровую реальность.

— Пойдем, попробуешь еще раз, — сказал Йотр, жестом подзывая Роберта к себе и поворачиваясь, чтобы идти к тому месту, где стоял Айронфут. — И на этот раз, если ты в точности выполнишь мои указания, мы сможем избежать любых… — Его прервал чей-то звонкий и отчаянный крик.

К ним через дюны бежал маленький мальчик. Позади него на скале над бурным морем высился замок Тернберри, над бастионами и башнями которого кружили чайки и бакланы.

Роберт улыбнулся, видя, как смешно перебирает коротенькими ножками малыш, вздымая облачка песка.

— Найалл!

Его младший брат, запыхавшись, остановился перед ним, беспардонно игнорируя Йотра, который зашипел от негодования.

— Прибыли рыцари и, — Найалл перевел дух, — и дедушка!

На лице Роберта расцвела довольная и удивленная улыбка. Он тут же сорвался с места и припустил по пескам вместе с Найаллом, и мокрая туника хлопала его по ногам.

— Мастер Роберт, — рявкнул у него за спиной Йотр, — ваш урок еще не закончен. — Когда мальчики остановились и повернулись к нему, он ткнул сломанным копьем в сторону Айронфута. — Вам предстоит сделать еще одну попытку.

— Продолжим завтра.

— Ваш отец узнает о вашем неповиновении.

Ярко-синие глаза Роберта сузились.

— Ну, так расскажите ему, и дело с концом, — заявил он и бросился догонять брата.

Пробежав через дюны, мальчики оказались в небольшом предместье Тернберри, застроенном домами горожан и фермерскими усадьбами, с вытащенными на берег рыбацкими лодками, и по песчаной дороге заторопились к замку. Здесь Роберт намного обогнал брата. Сильные ноги несли его вперед, и Найалл остался далеко позади. Земля была изрыта многочисленными свежими следами лошадиных копыт. Легкие у него горели, и чрезмерное напряжение прогнало ледяной холод из рук и ног, отодвинув куда-то на задний план и угрозы Йотра.

Когда он подбежал к воротам, которые сегодня были распахнуты настежь, его окликнул один из стражников.

— Мастер Роберт! — Стражник ухмыльнулся. — Вы как будто побывали в лапах у самого дьявола.

Не обращая на него внимания, Роберт замедлил бег, оказавшись во внутреннем дворе замка. Здесь главный конюший распоряжался людьми и лошадьми. Среди медленно двигающихся животных Роберт разглядел членов своей семьи, которые вышли приветствовать нежданных гостей. Он окинул нетерпеливым взглядом двух своих братьев, мать и трех сестер, одна из которых хныкала на руках у кормилицы. Глаза его на мгновение задержались на фигуре отца, графа Каррика, одетого в малиновый, расшитый золотом камзол, а потом переместились на вновь прибывших. С некоторым удивлением он узнал среди них Джеймса Стюарта. Его милость сенешаль Шотландии, один из самых могущественных сановников королевства, семья которого вот уже несколько поколений сохраняла за собой эту должность, стоял рядом с рослым графом. Там были и прочие, но все они показались Роберту мелкими и незначительными, когда взгляд его остановился на властном мужчине в центре, с роскошной гривой седых волос и морщинистым, словно вырубленным из камня, лицом. Роберт Брюс, лорд Аннандейл. Человек, имя которого носили они с отцом.

Заслышав за спиной сопение Найалла, Роберт направился к деду, который стоял в покрытой пылью дорожной накидке и мантии, расшитой гербами Аннандейла. Но улыбка замерла у мальчика на губах, когда он заметил суровое и неприступное выражение на лице старика. Он вдруг понял, что и окружающие разделяют суровую мрачность деда. Мать выглядела шокированной, отец встревоженно покачивал головой. И тогда до Роберта долетели слова. Они казались невозможными, но выражение лиц взрослых подтверждало их правоту. Мальчик заговорил во весь голос, не думая, машинально повторяя услышанное, превратив утверждение в вопрос:

— Король умер?

Все присутствующие повернулись к нему. Роберт стоял под перекрестным огнем их взглядов, насквозь промокший, с гирляндой из водорослей в волосах и с прилипшими к щеке песчинками. Он успел заметить тревогу в глазах матери и недовольство отца, прежде чем голос деда нарушил воцарившееся молчание.

— Ну-ка, подойди сюда, малыш. Дай мне взглянуть на тебя.

И взгляд острых глаз старика, темный и яростный, как у ястреба, впился в него.

3

Неожиданное прибытие знатных лордов вызвало нешуточный переполох. Слуги сбивались с ног, разжигая очаги в пустых комнатах, застилая постели свежим бельем и расчищая места для коней в стойлах. Но настоящий бедлам творился на кухне — ведь поварам предстояло превратить процесс кормления и так немаленького хозяйства графа в настоящее пиршество для семи благородных господ и армии сопровождающих лиц. Вдобавок число гостей увеличилось к вечеру, когда в ворота замка въехали еще шесть рыцарей. Роберту, неотлучно торчавшему у окна комнаты, которую он делил со своими братьями, сегодняшний день представлялся торжественным и важным; в воздухе носилось предчувствие перемен, вызванных смертью короля. Он со страхом и восторгом думал о том, что же теперь будет, глядя, как внизу стражники запирают ворота за шестью всадниками. Где-то в замке зазвонил колокол. На западе, над холмами Аррана, угасал дневной свет, и там до сих пор сверкали зарницы недавней грозы.

Когда гости вошли в главную залу замка, между ними засновали слуги, разливая рубиновое вино в шеренги оловянных кубков. Снаружи доносилось вечно недовольное ворчание прибоя, и соленый запах моря смешивался с ароматами приготовленных блюд и древесного дыма. Чтобы разместить вновь прибывших, пришлось соорудить три стола с лавками, и зала была переполнена, а в воздухе стояла духота от огня, разведенного в гигантском очаге. На стене позади главного стола висело знамя графа, украшенное гербом Карриков; красный шеврон[17] на белом поле. Напротив него разместился внушительный гобелен, на ярком шелке которого был изображен Малкольм Канмор, убивающий в бою своего заклятого соперника Макбета и занимающий трон, что и положило начало блистательной династии, которой Брюсы приходились дальними родственниками. Роберт всегда считал, что победоносный король очень похож на его отца.

Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу у дверей, через которые в залу непрерывным потоком шли лорды, разместившиеся за главным столом, их рыцари и челядь, для которых нашлось место за раскладными столами и лавками. С Робертом были его младшие братья Александр, Томас и Найалл, и старшая сестра Изабелла. Когда мимо прошел последний из гостей, молодой человек с невероятно синими глазами, один из которых подмигнул ожидающим своей очереди детям, Роберт перешагнул порог, намереваясь пробраться как можно ближе к деду. Но звонкий голос матери заставил его замереть на месте.

— Сегодня вечером вы ужинаете у себя в комнате.

Роберт повернулся, как громом пораженный подобной несправедливостью. Из тени коридора выступила внушительная высокая фигура его матери, графини Каррик, женитьба на которой принесла отцу титул графа дикой страны. Ее роскошные черные волосы были заплетены в косички и уложены в высокую замысловатую прическу с серебряными заколками. Белое льняное платье туго обтягивало выступающий живот, из которого готовился выйти на свет десятый ребенок.

Не сводя глаз с Роберта, мать подошла к нему, держа за руку маленькую девочку.

— Вы слышали меня?

— Матушка… — начала было Изабелла.

— Пожелайте своему отцу и деду покойной ночи и ступайте наверх. — Она произнесла эти слова по-гэльски, и дети поняли, что разговор окончен. Мать говорила по-гэльски только в минуты гнева или же со слугами. — А теперь идите, — продолжала она, переходя на французский, который предпочитал их отец.

Войдя в залу, в которой слышался негромкий гул голосов, Роберт приблизился к отцу, сидевшему за главным столом. Он попытался поймать его взгляд, ища признаки гнева, в котором неминуемо должен был пребывать родитель, знай он о том, как его старший сын пренебрег сегодняшним уроком верховой езды. Граф вел оживленную беседу с коренастым, похожим на медведя, мужчиной, закутанным в черные меха. Роберт узнал в нем человека, прибывшего сегодня после обеда.

— Покойной ночи, отец, — пробормотал мальчик.

Граф поднял на него глаза, но разговора не прервал. Испытывая невероятное облегчение и надеясь, что из-за всех треволнений сегодняшнего дня Йотр не нажаловался отцу, Роберт быстрым шагом направился к деду, сидевшему на другом конце стола. Лорд Аннандейл усадил себе на колени его маленькую сестричку Кристину, ту самую, которая вошла в залу, держась за руку матери.

— Чем вы ее кормите, леди Марджори? — вопросил старый Брюс, с кряхтением опуская девочку на пол.

Графиня тепло улыбнулась.

— А теперь пойдемте, — обратилась она к детям, не проявлявшим ни малейшего желания уходить, и подталкивая их к двери, где уже ждала нянька, чтобы отвести наверх.

Роберт промедлил, надеясь, что ему позволят остаться, но резкий окрик отца разрушил все планы.

— Ты слышал, что сказала мать. Марш отсюда!

Лорд Аннандейл посмотрел на Роберта, а потом перевел взгляд на графа.

— После тебя, сынок, мальчик станет владетелем поместья. Думаю, он должен остаться и послушать. — Старик повернулся к Марджори. — С вашего разрешения, миледи.

Прежде чем графиня успела ответить, вновь заговорил отец Роберта.

— Владетель поместья? — Голос его прозвучал резко, как удар хлыста. — Ему уже одиннадцать, а он до сих пор не умеет держаться в седле с копьем в руках! Я уже начинаю жалеть, что отправил его в Антрим, если он там ничему не научился.

Жаркий румянец выступил на щеках Роберта, и он повесил голову, думая о том, что все мужчины в зале видят его позор.

Хотя, говоря по правде, на него решительно никто не смотрел; вниманием всех присутствующих всецело завладели двое мужчин, сидевших в разных концах главного стола. Они с вызовом смотрели друг на друга, устроив настоящую дуэль взглядов, глаза в глаза. Одни — черные и яростные, полные мрачной решимости, другие — льдисто-голубые, презрительно сощуренные.

— Я не возражаю против того, чтобы Роберт остался. — Графиня подошла к мужу и положила ему руки на плечи, успокаивая.

Граф пробормотал что-то неразборчивое, когда жена опустилась на мягкий стул, приготовленный специально для нее, но Роберт уже не слушал. Он закусил губу, чтобы скрыть довольную улыбку, когда дед жестом показал ему на скамью рядом с собой. Трое мужчин, сидевших на ней, одним из которых оказался сам сенешаль, подвинулись, освобождая ему место. Роберт поймал завистливый взгляд своего брата Александра, отчего победа стала еще слаще, но тут детей увели. Оглядевшись по сторонам, Роберт понял, что оказался рядом с тем самым синеглазым молодым человеком, который подмигнул ему. Он наклонил голову, демонстрируя нечто среднее между кивком и поклоном, не будучи уверенным в том, чего заслуживал сосед — простой вежливости или глубокого уважения. Тот улыбнулся Роберту в ответ.

— Лорд сенешаль, — начал дед Роберта, и в голосе его прозвучала такая властность, что все разговоры за столом моментально стихли. — Предлагаю вам открыть совет, сообщив моему сыну и лорду Ислею те новости королевского двора, которые стали нам известны. — Он кивнул на медведеподобного рыцаря в мехах, разговаривавшего с графом. — В своем послании, Ангус, я известил вас о тех печальных событиях, которые стали причиной нашей сегодняшней встречи, но некоторые подробности я не отважился доверить письму, и потому…

— Полагаю, отец, — прервал его граф с другой стороны стола, — прежде чем мы начнем, следовало бы представить наших гостей. Они могут быть наслышаны друг о друге, но при этом не знакомы лично. — Не дожидаясь согласия, он встал, расправив малиновое платье, глубокими складками облегавшее его фигуру, и вытянул руку в сторону широкоплечего мужчины с черными, блестящими волосами, сидевшего за главным столом. — Сэр Патрик, граф Данбар.

Роберт оторвал взгляд от лица деда, которое обрело жесткое выражение, и посмотрел на отца, который продолжал перечислять гостей.

— Сэр Уолтер Стюарт, граф Ментейт, и его сыновья, Александр и Джон. — Граф простер ладонь к трем мужчинам, у которых обнаружились одинаковые рыжие волосы и красноватая, испещренная веснушками кожа. Затем он жестом представил пожилого лорда Ислея, сидящего справа от него и закутанного в меха. — Сэр Ангус Мор Макдональд. — Отец кивнул на сидящего в дальнем конце стола кряжистого мужчину с открытым лицом и молодого человека с синими глазами рядом с Робертом. — Его сыновья Александр и Ангус Ог. — Наконец граф дошел и до сенешаля. — И, разумеется, сэр Джеймс Стюарт и его брат Джон. — Он опустился рядом с графиней и развел руки в стороны. — Для нас с леди Марджори большая честь принимать вас всех под своим кровом, несмотря на сложившиеся обстоятельства. — Он наклонил голову, приветствуя Джеймса, когда в залу вереницей вошли слуги, неся глубокие подносы с исходящей паром олениной, обложенной чабрецом и тимьяном. — А теперь, лорд сенешаль, прошу вас, начинайте. С нетерпением жду вашего подробного рассказа.

Роберт обвел взглядом сидевших за столом, соотнося имена и связанные с ними истории с лицами, которые видел перед собой. Он понимал, что находится в обществе самых могущественных людей королевства, и этот волнующий факт помог ему забыть о том, что отец проигнорировал его, когда представлял гостей.

Сенешаль поднялся на ноги.

— Всем вам известна сокрушительная в своей горечи правда о том, что наш благородный король и повелитель Александр погиб в прошлом месяце, направляясь с визитом к своей супруге в Кингхорн. Во время бури он потерял свой эскорт. Очевидно, конь его оступился и увлек короля за собой с обрыва в пропасть. Во время падения король сломал себе шею.

Мрачные в своей торжественности слова сенешаля нарушал только скрежет черпаков о дно глубоких мисок — слуги в первую очередь обслуживали гостей за главным столом. Нос Роберта уловил волнующий запах, когда слуга положил тушеное мясо на деревянную тарелку перед ним. В ломте хлеба посередине была проделана вмятина, чтобы подхватывать капли подливы и соуса. Бросив взгляд на отца, Роберт увидел, как тот подался вперед, внимательно слушая сенешаля. Протянув руку за ложкой, мальчик вдруг обнаружил, что таковой ему не досталось. Слуга проходил по другую сторону стола, и Роберт не посмел окликнуть его. Он ничего не ел с самого утра, и в животе у него громко заурчало.

— Едва его тело было обнаружено, как Комины попытались захватить власть. — В голосе сенешаля зазвучал сдерживаемый гнев. — К счастью, в это время в Эдинбурге находились многие королевские сановники, съехавшиеся на Совет, и нам удалось умерить их амбиции. — Сенешаль кивнул на графа Данбара. — Мы с сэром Патриком, при поддержке епископа Глазго, добились принятия решения о выборах Совета из шести хранителей. Он будет править до тех пор, пока на трон не взойдет новый король.

— Кто эти шестеро? — поинтересовался лорд Ислей, и его раскатистый голос заполнил комнату. Учитывая, что родным его языком был гэльский, французский лорда показался грубым и неуклюжим.

— Я, — ответствовал сенешаль, — епископ Глазго, епископ Сент-Эндрюсский, граф Файф, а также главы Рыжих и Темных Коминов.

— Баланс сил соблюден, — пробормотал граф Каррик, окуная ложку в тушеное мясо. — Жаль, что вам не удалось склонить весы на нашу сторону, лорд сенешаль.

— Комины занимают важные должности в королевстве. Так просто от них не избавишься.

Роберт, тем временем, с жадностью уставился в свою тарелку, раздумывая о том, что будет, если он начнет есть руками. И тут вдруг, как по волшебству, перед ним появилась ложка. Ангус Ог Макдональд вынул небольшой нож из ножен на поясе, отрезал кусочек мяса и сунул его в рот. Его синие глаза озорно поблескивали в свете факелов. Роберт благодарно кивнул сыну лорда Ислея и погрузил ложку в тушеное мясо.

— Никого из нас не удивляют попытки Коминов влиять на трон, — продолжал Джеймс. — Они всегда добивались этого, не брезгуя и силовыми методами, как многие прекрасно помнят. — Сенешаль нашел взглядом лорда Аннандейла, который молча кивнул в знак согласия. — Но есть нечто намного более тревожное, чем их извечное стремление к власти. — Он вновь обвел взглядом сидевших за столом. — При дворе иногда полезно наблюдать за теми, кто стоит ближе всех к королю. Вот уже некоторое время мои люди приглядывают за всем, что происходит в королевском доме. После смерти монарха мои шпионы подслушали, как сэр Джон Комин отправляет одного из своих рыцарей с посланием к Галлоуэю. Комин сообщал о смерти Александра и о том, что король распорядился выпустить пленника на свободу, о чем его просили во время Совета. Но моего человека заинтересовало кое-что еще. Комин сказал: «Передайте моему зятю, что я скоро встречусь с ним и что пришло время белому льву покраснеть».

Несколько человек за столом заговорили разом.

Граф Каррик в недоумении уставился на сенешаля, нахмурив брови:

— Баллиол? — резко бросил он.

— Мы полагаем, — сказал Джеймс, кивая графу, — что Рыжий Комин намерен возвести лорда Галлоуэя на трон.

Ложка Роберта замерла на полпути ко рту. Он обвел растерянным взглядом мрачные лица гостей, но никто из них не спешил объяснить ему, каким образом сенешаль пришел к такому невероятному заключению. Он отложил ложку в сторону, когда мужчины заговорили все разом. И вдруг на него словно снизошло озарение. Лев на знамени Галлоуэя был белым. А лев на королевском штандарте Шотландии всегда был красным. Когда белый лев покраснеет…

Гулкий голос лорда Ислея заглушил все остальные:

— Это серьезное обвинение для людей, которые совсем недавно принесли присягу на верность. — Ангус Мор Макдональд подался вперед, и меха беспокойно зашевелились на его мощной фигуре. — Минуло всего два года с тех пор, как лорды Шотландии поклялись признать наследницей внучку Александра. Теперь все права на трон принадлежат Маргарет. Мы все дали такое обещание. Я не питаю особой любви к Коминам, но обвинять их и Джона Баллиола Галлоуэя в нарушении клятвы?

— А кто из нас мог представить себе, что нам придется соблюсти ее, особенно после того, как король женился на Иоланде? — возразил Патрик Данбар, проведя рукой по своим блестящим волосам. — Признание наследницей внучки короля, которая живет в Норвегии, было всего лишь разумной предосторожностью, а вовсе не реальностью, с которой любой из нас желал бы иметь дело. Клятва верности, которую мы принесли в тот день, тяжким бременем легла на наши плечи. И многие ли готовы сидеть сложа руки, удовлетворившись тем, что нами будет править неразумное дитя, да еще из чужой страны? — Он кивнул сенешалю. — У меня нет сомнений в том, что Баллиол, подогреваемый амбициями Коминов, нацелился на трон.

— Мы должны действовать быстро, — заявил граф Каррик. — Нельзя допустить, чтобы Комины посадили своего родственника на Камень Судьбы.[18] — Он с такой силой ударил кулаком по столу, что тарелки и кубки подпрыгнули и задребезжали. — Мы не можем отдать то, что принадлежит нам! — Он умолк, глядя на лорда Аннандейла. — То, что принадлежит тебе, отец, — поправился он. — Если кто-нибудь в этом королевстве и может занять трон, так это ты. Ты имеешь на него больше прав, чем Баллиол.

— Только не по праву первородства, — негромко заметил граф Ментейт, не сводя глаз с лорда Аннандейла, который по-прежнему хранил молчание. — По закону первой крови притязания Баллиола неоспоримы.

— Мой отец может притязать на трон не только по праву крови. Он был назначен предполагаемым престолонаследником[19] еще отцом нынешнего короля!

Мужчины заговорили все разом, перебивая друг друга, а Роберт во все глаза уставился на деда. Старый лорд один-единственный раз обмолвился об этом событии, да и то несколько лет тому. Роберт помнил, какой гордостью осветилось лицо деда, когда тот в мельчайших подробностях живописал ему знаменательный день, когда король Александр II назвал его своим преемником. Оба они тогда были на охоте, и король упал с лошади. Он не получил серьезных ран, но этот инцидент явно всколыхнул в нем давние опасения, и он заставил всех лордов, сопровождавших его, спешиться и встать на колени прямо на землю. И там, на лесной тропе, он объявил, что они должны признать Роберта Брюса, в чьих жилах течет королевская кровь, его наследником, если он умрет, не оставив сына. В то время деду было всего восемнадцать. Два года спустя у короля родился мальчик, так что наследование престола по мужской линии более не вызывало тревоги, но за все прошедшие годы Брюс не забыл этого обещания. Роберту, впрочем, эта история представлялась скорее сказочной былью; правдивой, естественно, но случившейся в столь далеком прошлом, что давно утратила всякое отношение к настоящему. Она напоминала ему легенды об ирландском герое Финне мак Кумале,[20] которые рассказывал мальчику в Антриме его приемный отец. И только теперь, за столом в зале отцовского замка, рядом со своими великими соотечественниками, Роберт вдруг с дрожью ощутил, что эта давняя история стала реальностью.

Его дед мог стать королем.

Когда разговоры стали громче, грозя перерасти в ссору, лорд Аннандейл выпрямился во весь рост, и свет факелов призрачными отблесками лег на его изрезанное глубокими морщинами лицо.

— Довольно. — Его голос легко перекрыл сумятицу, заставив всех присутствующих умолкнуть. — Я любил Александра не просто как подданный своего сюзерена, но и как отец любит сына.

Роберт заметил, как на скулах его отца при этих словах выступил жаркий румянец.

— Я обещал служить ему до последнего вздоха, — продолжал лорд, обводя каждого из гостей тяжелым взглядом. — А это значит, помимо всего прочего, что я, как и все вы, выполню данную королю клятву — признаю его внучку своей королевой. Мы не можем позволить Джону Баллиолу занять трон. Мы должны защитить его. Но только для нее. Мужчина, который не способен держать данное однажды слово, недостоин называться мужчиной, — резко закончил он и сел.

— Согласен, — произнес в наступившей тишине Джеймс Стюарт. — Но как мы можем защитить трон? Если Комины вознамерились сделать Баллиола королем, то они не станут слушать ничьих возражений. Боюсь, они обладают достаточной властью в королевстве, чтобы добиться своего, с поддержкой хранителей или без оной.

— Мы не можем полагаться на Советы и хранителей, — ответил лорд Аннандейл. — Я долго думал об этом по пути сюда. Комины понимают только один довод — силу. — Он взглянул на лица сидевших перед ним людей. — Мы должны окружить Галлоуэй стальным кольцом. Мы должны напасть и захватить те крепости, которые сейчас принадлежат юстициару Джону Комину и Баллиолам. Одним ударом мы можем уничтожить присутствие Коминов в Галлоуэе и выставить Баллиола слабаком, который не способен защитить границы собственных владений, не говоря уже о том, чтобы быть королем.

Роберт знал о том, что его дед ненавидит клан Коминов, которые контролируют огромные области Шотландии и вот уже несколько поколений сохраняют влияние при дворе короля. Первые Комины пересекли Ла-Манш вместе с Вильгельмом Завоевателем, но не в качестве владельцев богатых земельных угодий в Нормандии, а всего лишь как простые писцы. Именно в этом качестве они и процветали при английском дворе во время правления нескольких королей, а потом перебрались на север Шотландии. Благодаря покровительству влиятельных вельмож и собственным интригам именно Комин, а не Брюс, стал первым норманнским графом Шотландии и даже обрел некоторые права на трон благодаря удачной женитьбе. Дед Роберта утверждал, что потомкам письмоводителей не место среди благородных семейств. Тем не менее, ненависть старого лорда, похоже, имела более глубокие причины, нежели просто презрение. Роберт не знал, в чем тут дело, а спросить об этом ему и в голову не приходило.

— Мы должны снестись с Ричардом де Бургом, — заявил отец Роберта. — Граф Ольстер с радостью предоставит нам солдат и оружие. Люди Галлоуэя давно досаждают ему своими набегами на Ирландию. Кроме того, следует уведомить о происходящем короля Эдуарда. В качестве зятя Александра он непременно захочет принять участие в избрании нового короля, как только узнает о смерти прежнего.

— Король Англии стал первым за пределами Шотландии, кому сообщили о случившемся, — ответил сенешаль. — Епископ Сент-Эндрюсский отправил Эдуарду послание в тот же день, когда было обнаружено тело Александра.

— Тем больше оснований для того, чтобы мы обратились к нему непосредственно, — возразил граф, вперив яростный взгляд в отца. — Если Маргарет прибудет сюда, чтобы стать королевой, ей понадобится регент, который бы правил от ее имени, пока она не достигнет совершеннолетия и не будет выбран предполагаемый наследник. Захватив цитадели Комина, мы докажем свою способность предстать в подобном качестве. Кроме того, мы докажем свою силу. А сила, — твердо добавил он, — это как раз то, что ценит король Эдуард.

— Мы обратимся к сэру Ричарду де Бургу, если возникнет такая необходимость, — согласился лорд Аннандейл. — Но привлекать к участию в наших делах короля совершенно излишне.

— Я не согласен, — возразил граф. — С помощью Эдуарда у нас больше шансов утвердиться во главе нового правительства.

— Король Эдуард — верный друг и союзник, и наши семьи многим ему обязаны, но он думает, в первую очередь, о себе и своем королевстве, и поступает соответственно, — старый лорд стоял на своем.

Граф еще несколько мгновений разглядывал отца, а потом кивнул:

— Я подниму людей Каррика.

— Я тоже готов поделиться воинами, — предложил лорд Ислей.

— Мы не можем открыто выразить вам поддержку, — сказал Джеймс Стюарт, — во всяком случае, не вооруженную. Вот уже много лет это королевство остается разделенным. И я не могу допустить, чтобы кровавая междоусобица стала причиной гражданской войны. — Он помолчал. — Но я согласен. Трон должен перейти к Маргарет.

Лорд Аннандейл откинулся на спинку стула и взял в руки кубок.

— И пусть Господь дарует нам силы.

4

Роберт опустился на колени в траву, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом. По его щекам струился пот, в ушах шумела кровь. Когда черные точки перед глазами исчезли, он повалился на спину. Он слышал, как к нему приближаются запыхавшиеся голоса и как шуршит трава под нетвердыми шагами. Опершись на локти, он, прищурившись, стал смотреть на солнце, ожидая, пока к нему на вершине холма не присоединятся трое вспотевших младших братьев.

Первым появился Томас. Упрямо набычившись, он смотрел себе под ноги, преодолевая последние ярды подъема. За ним сопел Найалл, ноги у мальчика заплетались, но он старался догнать брата. Последним шел Александр, изрядно отстав от остальных. Он поднимался нарочито медленно. Победил Томас, без сил рухнув на траву рядом с Робертом и втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Его туника промокла от пота.

Через несколько мгновений к ним присоединился Найалл:

— Как тебе удается бегать так быстро?

Роберт улыбнулся младшему брату и лег на спину, чувствуя, как из мышц уходит боль.

Прошло несколько минут, прежде чем на вершине холма появился Александр. Его тень упала Роберту на лицо.

— Нам лучше поспешить и вернуться домой, — заявил он, явно стараясь успокоить шумное дыхание.

— Мы не поднимались сюда уже давно. Кроме того, — улыбка Роберта стала шире, — мне хотелось проверить, смогу ли я по-прежнему взобраться сюда.

— Ты всегда будешь первым, потому что ты — старший, — проворчал Томас, садясь. Волосы, мокрые от пота, упали ему на лоб. Они были светлыми и вьющимися, как у их сестры Кристины. Остальные дети пошли в мать, родившись темноволосыми, не считая их сводной сестры Маргарет, которая вышла замуж и уже уехала из дома.

— Александр старше тебя и Найалла, — возразил Роберт, — а вы оба опередили его.

— Не очень-то и хотелось, — с деланной небрежностью отозвался Александр. — Ну, вот, ты выиграл, а теперь пойдемте домой.

Роберт со вздохом сел. Вот уже несколько недель занятий и упражнений не было, и он не находил себе места. В замке шли лихорадочные приготовления к осаде, и хмурые взрослые были заняты с утра до ночи. Каждый день прибывали все новые рыцари, вассалы отца, из городов и маноров вокруг Каррика. Роберт знал всех, потому что каждый из них в свое время выказывал графу уважение, становясь перед ним на колени, чтобы принести священную вассальную присягу, и обеими руками сжимая его ладонь. Они клялись в нерушимой верности в обмен на пожалованные им земли. Точно так же, как его отец владел землями, подаренными королем, и обязался приводить войско под знамена короля в случае войны, платить налоги и выполнять прочие обязанности, такие, например, как охрана замков, так и рыцари Каррика, выполняя данную ими клятву, были обязаны сражаться за графа. Каждый из них привел с собой оруженосцев и вооруженных пеших солдат, готовых к нападению на Галлоуэй.

Нескончаемая суета и постоянные прибытия и отъезды воинов привели их отца в дурное расположение духа, поэтому Роберт с братьями предпочли выскользнуть из ворот незамеченными. Возможность побыть вне душной атмосферы замка и придирок и окриков отца дорогого стоила, да и день выдался просто замечательный, теплый и солнечный, один из самых погожих за то время, что прошло после возвращения Роберта из Ирландии. И он не намеревался тратить его впустую.

— Давайте побудем здесь еще немного.

— Кто-нибудь нас непременно хватится. Мы отсутствуем уже почти час.

— Да кому мы нужны? Все заняты.

— Ты идешь или нет?

Роберт сверху вниз уставился на брата, прижав руки к бокам. Александр всегда отличался чрезмерной серьезностью, даже когда пребывал в юном возрасте Найалла, но в последнее время он стал просто невыносим, обретя монашескую чопорность и строгость. Роберт задумался над произошедшими с братом переменами, особенно заметными с тех пор, когда он вернулся из Антрима. Поначалу он склонялся к мысли, что в этом виноват отец; вероятно, граф был слишком строг к сыну в его отсутствие. Но отец по-прежнему выглядел так, словно присутствие Александра и Томаса, самых послушных и спокойных из пяти его сыновей, доставляет ему необычайное удовольствие. И вдруг Роберт нашел ответ. Пока они с Эдвардом находились на воспитании в Ирландии, Александр обрел титул старшего сына. И теперь, когда он вернулся, брат, не исключено, счел себя незаслуженно оскорбленным. Но Роберт ничуть не жалел его. Александр еще не понимал, как ему повезло, что это не на него возлагаются все надежды семьи. Особенно, мрачно подумал Роберт, когда отец, кажется, вознамерился сделать все, чтобы не дать ему доказать, что он достоин подобной ответственности.

— Иди, если тебе так хочется, — сказал он, ложась на спину и закрывая глаза. — А я остаюсь.

— Вам тоже лучше пойти со мной, — заявил Александр, обращаясь к Томасу и Найаллу. — Если, конечно, не хотите отведать отцовского ремня.

Роберт приоткрыл один глаз, глядя, как Томас поднимается на ноги. Он ощутил, как в груди у него нарастает глухое недовольство, когда мальчишки вместе зашагали вниз по склону холма. Было время, когда Томас, как Найалл, готов был сделать все, что он скажет. Роберт опустил голову на траву, слушая, как жужжат пчелы, и жалея о том, что рядом нет Эдварда. Но брату, который был на год младше, оставалось еще шесть месяцев воспитания в приемной семье. Эдвард ловко управлялся с тренировочным мечом, карабкался по деревьям, как кошка, умел врать так, что никому и в голову не приходило подозревать его в обмане, и с радостью откликался на любой брошенный ему вызов. Без него было скучно.

Найалл подобрался поближе к брату.

— А мы что будем делать?

Спустя мгновение Роберт вскочил на ноги, решив, что не позволит Александру испортить себе такой день.

— Я научу тебя сражаться. — Подбежав к куче поваленных ветром деревьев, он ухватился за тонкую веточку и с силой потянул ее на себя, пока та не сломалась. Разломав ее на две части, Роберт оборвал с них листья и протянул длинную половинку брату. — Мы начнем упражняться прямо здесь. — Он кивнул на ровный участок земли. Вдалеке на восток маршировали высокие горы Каррика. Склоны их ближе к подножию поросли лесом, но верхушки деревьев стояли голыми. Роберт часто мысленно сравнивал их с лысыми стариками, выстроившимися в охранную цепь вокруг Тернберри. — Вот так, — он пошире расставил ноги и взялся за ветку обеими руками.

Найалл с серьезным выражением лица повторил движения брата. Колени его обтягивающих штанов были перепачканы зеленью.

Роберт медленно махнул прутиком в воздухе, направляя его в шею брату:

— А ты должен отбить мой удар.

Найалл отмахнулся от прутика Роберта.

— Слишком быстро. Действуй помедленнее и не спеши. Вот так. — Роберт вновь взмахнул веткой, держа ее прямо перед собой, а потом качнул круговым движением сначала в одну, а затем в другую сторону и поднял над головой. — Теперь быстрее, — сказал он, и прутик в его руках набрал скорость, со свистом рассекая воздух. — Вообрази, что сражаешься с кем-нибудь, — крикнул он через плечо.

— С кем? — воскликнул Найалл, подбегая к нему.

— С врагом. С кем-нибудь из Коминов!

Найалл хлестнул прутиком по траве.

— Смотри, Роберт! Я сразил сразу двоих!

— Двоих? — Концом ветки Роберт указал на склон холма. — К нам движется целая армия! — Он испустил боевой клич и ринулся вниз по крутому спуску, воздев прутик высоко над головой. — Смерть Коминам!

Найалл помчался следом за ним, но его крик сменился взрывом смеха, когда он увидел, как Роберт споткнулся и кубарем полетел на землю. Старший брат охнул, когда Найалл навалился на него сверху и торжествующе завопил. И они вместе покатились вниз по склону, бросив в траве свое импровизированное оружие. Обессилев от смеха, они, наконец, остановились у самого подножия, не замечая чьей-то застывшей фигуры.

— Что это вы делаете?

При звуках незнакомого голоса Роберт открыл глаза и понял, что снизу вверх смотрит на незнакомую девчонку. Оттолкнув брата в сторону, он сел и уставился на нее. Девочка была худенькая, как щепка, с длинными черными волосами, которые жиденькими крысиными хвостиками ниспадали ей на плечи. Одета она была в заношенное до дыр платье, которое, похоже, некогда было белым, а теперь посерело от грязи, а в руке сомнительной чистоты держала небольшой мешок. От нее пахло землей и цветами, но Роберта поразили ее глаза, которые казались огромными на ее худеньком личике.

— А тебе какое дело? — по-гэльски ответил он, чувствуя себя неуютно под ее пристальным взглядом.

Девочка склонила голову к плечу:

— А ты, вообще, кто такой?

— Он — наследник графа Каррика, властелина здешних земель.

Роберт посмотрел на Найалла, взглядом призывая его к молчанию, но девчонка, похоже, не поверила. Ее испытующий взгляд скользнул по его мокрой от пота тунике и переместился на грязное лицо мальчика. Губы ее дрогнули, когда она посмотрела на его волосы. Роберт непроизвольно поднял руку и нащупал веточку вереска, застрявшую в челке. Она хрустнула и рассыпалась в его пальцах, а девчонка лишь пожала плечами.

— Ты не похож на графа, — заявила она, развернулась и зашагала прочь.

Роберт, глядя ей вслед, вдруг сообразил, что она идет босиком — у девочки на ногах вообще не было никакой обуви, даже башмаков на деревянной подошве, которые носили крестьяне. Он знал в лицо всех, кто жил в Тернберри и в округе: слуг и вассалов отца, фермеров и рыбаков, их жен и детей, даже купцов и чиновников из Эйра и других окрестных городков. Так почему же ему незнакомо лицо этой наглой девчонки, которая бродит по полям в гордом одиночестве?

— Да как она смеет так разговаривать? — пробурчал себе под нос Найалл.

Но Роберт не слушал его.

— Пойдем, — пробормотал он, направляясь к деревьям, что густо росли на нижних склонах.

— Нам ведь надо в другую сторону, — заметил Найалл, глядя в долину, за которой открывалось море, издалека походившее на кусок голубого холста. Ему пришлось бежать вприпрыжку, чтобы поспевать за широко шагавшим братом. — Роберт!

— Тише, — оборвал его Роберт, когда они вошли под сень деревьев. Девчонка не спеша вышагивала по усеянной камнями тропинке, повторявшей извилины маленького ручья. Теплый ветерок донес до него ее негромкое пение, которое не могло заглушить даже журчание воды. На перекате девчонка приподняла платье и запрыгала по камням на другую сторону, а потом принялась ловко петлять меж папоротников, густо облепивших противоположный берег. Роберт внимательно осматривался по сторонам, вспоминая, как дед взял его однажды на охоту в леса Аннандейла. Старый лорд учил его всегда выбирать надежное укрытие, которое могло спрятать охотника от глаз жертвы. Между ним и берегом реки росли купы рябины, далее виднелся небольшой бугор и огромные валуны.

— Нам пора домой, Роберт, — прошептал Найалл, придвигаясь к брату. — Александр прав. Кто-нибудь непременно нас хватится.

Роберт помедлил, не сводя глаз с девчонки. Перед его внутренним взором всплыло строгое лицо Александра, и он ощутил укол раздражения, представляя себе, как они с Найаллом покорно входят в ворота замка.

— Делай, как я, — прошептал он и стремглав припустил к зарослям деревьев, тогда как девчонка, ни о чем не подозревая, продолжала подъем.

Конечно, это была игра, но ничем не уступающая любой охоте. Мальчики сосредоточенно перебегали от дерева к дереву, укрываясь за бугром, и переправились через речушку, преследуя девчонку, которая уже спустилась в следующую долину, густо поросшую лесом. Время от времени девочка останавливалась и оглядывалась назад, и тогда мальчики с разбегу падали в высокую траву. Такое впечатление, что она куда-то вела их окольным путем, переходя вброд ручьи и подныривая под поваленными деревьями. Спустя некоторое время она поднялась на очередной крутой обрыв.

Когда она скрылась за гребнем, Роберт припустил за нею. Он оглянулся, заметив, что Найалл не спешит последовать его примеру:

— Идем же!

— Я знаю, где мы, — прошептал Найалл. На лице его, по которому бродили тени от спутанных ветвей над головой, отразилась тревога и замешательство.

Роберт нетерпеливо кивнул:

— Мы находимся неподалеку от Тернберри, я знаю. Мы только посмотрим, куда она идет, и вернемся домой.

— Роберт, подожди!

Но тот уже не слушал брата, карабкаясь по крутому обрыву. Оказавшись на самом верху, он заметил, как в лесу внизу мелькнуло серое пятно, и прыгнул с обрыва, хватаясь руками за кусты и растения, чтобы удержаться на ногах. Достигнув дна, он уловил запах древесного дыма. Поначалу он решил, что тот доносится со стороны деревни, но Тернберри находился в двух милях к западу. Деревья впереди поредели и расступились. Роберт остановился. Девчонка направлялась в зеленую долину, на которую падала гигантская тень горы, перегораживавшей ее в дальнем конце. Она была усеяна валунами и поросла коричневым можжевельником. Закат окрасил вершину горы в розовые тона, но вся долина уже погрузилась в темноту. У подножия скалы приютился небольшой бревенчатый домик, щели в стенах которого были законопачены мхом. Из отверстия в крыше вился легкий дымок. За домом, в небольшом загоне из неошкуренных кольев, ворочались в грязи две огромные свиньи. Роберт оглянулся, почувствовав, что к нему подошел брат.

— Это ее дом, — пробормотал он, вновь поворачиваясь к приземистому жилищу.

— Об этом я тебе и говорил, — прошептал Найалл, в голосе которого торжество смешивалось со страхом.

Девчонка оказалась уже у самых дверей, пройдя под сенью исполинского дуба. В гуще листвы Роберт разглядел несколько плетеных клеток, свисавших с веток. Он уже несколько раз бывал в этой долине и видел этот дуб, но даже Эдвард не осмеливался подойти к нему достаточно близко, чтобы разобраться, что за хитроумная паутина висит на нем.

— Пойдем отсюда, — взмолился Найалл, хватая его за руку.

Роберт заколебался, не отрывая взгляда от домика. Старуху, которая жила здесь, хорошо знали в округе — она была колдуньей. Старуха держала двух собак, которых Эдвард называл не иначе как Псами Ада. Одна из них как-то даже погналась за Александром и укусила его. Стоя в дверях спальни своих родителей, Роберт смотрел, как лекарь зашивает брату глубокую рану. Он ожидал увидеть жестокую месть отца, полагая, что тот пошлет людей к жилищу женщины убить злобную тварь, но отец лишь с такой силой стиснул плечо Александра, что мальчик поморщился от боли. «Никогда больше не смей и близко подходить к ее дому, — с едва сдерживаемой яростью прошептал граф. — Никогда».

Роберт уже собирался позволить Найаллу увести себя, когда девочка остановилась у дверей. Повернувшись к ним лицом, она подняла руку и помахала братьям. Глаза Роберта испуганно расширились. Девочка толкнула дверь и исчезла внутри, и он услышал собачий лай, который тут же стих. Вырвав у Найалла руку, Роберт начал спускаться по склону. Он был наследником графа, выше которого стоял только сам король. Настанет такой день, когда он наследует земли в Ирландии и Англии, богатые владения Аннандейла и древнее графство Каррик, а те люди, которые сейчас являются по зову его отца, преклонят колени перед ним. Поэтому он будет ходить там, где ему заблагорассудится.

Он наступил на сухую ветку, которая громко треснула у него под ногой. Роберт оглянулся, надеясь, что Найалл не заметил его мимолетного испуга. Он широко улыбнулся, но тут до его слуха донесся яростный собачий лай. Из-за угла дома выскользнули две огромные тени. Роберт разглядел кошмарные желтые клыки и спутанную черную шесть, развернулся и стремглав бросился под защиту деревьев. Впереди него несся Найалл, громко крича от ужаса.

5

Над холмами Галлоуэя занимался тусклый серый рассвет. На полях клубился туман, и в его белых разводах овцы казались какими-то сверхъестественными созданиями. День обещал быть жарким, но пасмурным, и небо на востоке светилось белизной. Чайки описывали медленные круги над коричневыми водами реки Урр, высматривая еду на илистых банках. Наступил отлив, и уровень воды понизился, отступая в залив Солуэй-Ферт.

На его западном берегу, возвышаясь над земляным валом, стоял замок, защищенный с одной стороны рекой, а с другой — глубоким рвом. На дне его скопился толстый слой вязкой глины, и перебраться через него можно было только по подъемному мосту, который поднимали на ночь. Снизу торчал двойной ряд сосновых бревен, напоминая людей, которые должны нести гроб на похоронах, но сейчас замерли в ожидании своей печальной ноши. У подножия столбов, притаившись во мраке, невидимые для стражей, расхаживающих по парапету с бойницами наверху, стояли семь человек. Липкая глина перепачкала им руки, толстым слоем покрывая подбитые мехом кожаные куртки. Она засохла на их лицах, скрывающихся под наброшенными на голову шерстяными капюшонами, и кусками отваливалась от штанов и сапог. Они стояли так уже больше часа, по колено в грязи, не чувствуя от холода ног. Люди молчали. Сюда, вниз, к ним долетали лишь скрипучие крики чаек да приглушенные голоса стражников на бастионах. Время от времени они ловили взгляды друг друга, но тут же отводили глаза. Каждый погрузился в собственный немой мир, ожидая утреннего колокола и гадая, прозвучит ли он до того, как небо посветлеет, а скрывавший их туман поднимется, став похожим на хлопья грязно-белого пепла.

Минуты тянулись нескончаемо, пока, наконец, из подбрюшья замка не донесся перезвон. Люди внизу застыли, как изваяния. Кое-кто из них принялся разминать конечности, осторожно переступая с ноги на ногу в липкой грязи. Бормотание стражников сменилось резкими окриками, когда они принялись за ежедневную задачу опускания моста. Тот повис на толстых канатах, и люди во рву запрокинули головы, глядя, как на них опускается темная масса. С глухим стуком мост лег на деревянные столбы. За этим звуком последовал скрежет металлических запоров — это раздвигали ворота замка — и топот ног стражников по деревянному настилу над головой.

Один из них подошел к краю моста. Громко зевая, он расстегнул куртку и завозился с гульфиком.

— Эй, Боли, для этого есть желоб.

Стражник оглянулся через плечо:

— Его милость уехал. А больше меня никто не видит.

— Если не считать нас, — возразил второй стражник. — А на твой сморщенный петушок не желает смотреть даже твоя жена.

Боли проворчал какую-то непристойность в адрес злорадно ухмыляющихся товарищей, невозмутимо продолжая мочиться прямо в ров.

Желтая струйка потекла по одному из опорных столбов, на мгновение задержавшись в трещине, а потом продолжила свой путь вниз, обдав жидким теплом руки одного из мужчин, прижавшихся к столбу. Тот отвернулся.

Пока Боли застегивал гульфик и куртку, послышался слабый грохот. Повернувшись в сторону проселочной дороги, которая, начинаясь от моста, убегала в лес, стражник разглядел две фигуры, выходящие из тумана. Его товарищи тоже заметили их. Разговоры вмиг смолкли, а руки легли на рукояти мечей. Боли, прищурившись, вглядывался в предрассветные сумерки, а громыхание, между тем, становилось громче. Еще через несколько мгновений он сообразил, что двое мужчин катят бочку.

— Стоять! — выкрикнул он, одергивая стеганую куртку и направляясь к ним навстречу. Он кивнул на бочку. — Чем торгуете?

— Лучшей медовухой по эту сторону Солуэя, — ответил один из мужчин, останавливаясь на краю моста. — Наш хозяин уехал на рынок в Бьюитл, а нас отправил с подношением для лорда Джона Баллиола. Если его милости придется по вкусу медовуха, наш хозяин сможет поставлять ее по вполне разумной цене.

— Сэр Джон сейчас отсутствует. — Боли обошел бочку кругом, внимательно разглядывая ее.

— Что там такое? — окликнул его один из стражников, направляясь к ним по мосту и положив руку на рукоять меча.

— Медовуха для сэра Джона.

— А для нас ничего нет, получается?

Боли ухмыльнулся, глядя на торговцев:

— Ну, что ж, давайте я сниму пробу, чтобы определить, чего стоит ваша медовуха. — Он отцепил с пояса немытую глиняную чашку, которая болталась рядом с широким мечом в ножнах. — И наливайте побольше, не стесняйтесь.

Один из торговцев взял у него чашку, а второй принялся откупоривать бочку. Склонившись над нею, мужчина старательно делал вид, что никак не может вытащить затычку. А на мосту чья-то рука, поросшая рыжеватыми волосками, схватилась за край доски. И вдруг торговец выпрямился. Одним стремительным движением он ткнул кулаком, в котором по-прежнему была зажата чашка, в лицо стражнику.

Посудина разбилась, и при этом острый глиняный осколок застрял у Боли в щеке. Он покачнулся и упал на колено, а из разбитых губ и щеки ручьем хлынула кровь. Когда второй стражник заорал во весь голос и бросился бежать, один из торговцев поднял ногу — при этом под туникой у него блеснула кольчуга — и с размаху пнул бочку. Деревянная клепка у него под сапогом треснула и разлетелась в щепы, а он сунул обе руки в отверстие и вытащил оттуда большой тюк овечьей шерсти, в которую были завернуты два коротких меча. Он перебросил один своему товарищу, и в это время Боли пришел в себя и потащил из ножен собственный меч, рыча от боли и ярости. Когда они скрестили клинки, за их спинами прозвучали новые крики. Столпившиеся у ворот стражники увидели, как на мост изо рва с обеих сторон полезли какие-то люди.

Первый мужчина держал в зубах нож. Когда к нему подбежал стражник, он уже выбрался на настил и откатился в сторону, переложив нож в руку. Стражник попытался пронзить его мечом, пришпилив к доскам. Но противник отпрянул в сторону и, присев, полоснул стражника лезвием по голени, целясь в просвет между ножными латами. Когда охранник с громким криком повалился на спину, нападавший, перехватив нож поудобнее, вонзил его стражу в глазницу. Тот захлебнулся криком и умолк, лишь его тело еще несколько мгновений конвульсивно подергивалось. Мужчина, отвернувшись от умирающего, устремил взгляд в конец моста, туда, где двое мнимых торговцев все еще сражались возле бочки. А на мост снизу вылезали все новые и новые лазутчики. Но тут на него налетел очередной стражник, и у мужчины уже не осталось времени вооружиться чем-то более солидным. От первого удара он еще сумел уклониться, а вот второй пришелся ему в живот. Подбой его куртки выдержал удар, но сила его оказалась такова, что мужчину отшвырнуло к краю помоста, и он, потеряв опору под ногами, полетел вниз, в ров.

Боли, с располосованной щекой, из которой все еще торчал осколок чашки, взревел от ярости и муки и нанес сокрушительный удар человеку, ранившему его. Тот ловко отбил лезвие меча, а потом ударил Боли кулаком в лицо, еще глубже загоняя в щеку проклятый осколок. Боли взвыл и попытался отпрыгнуть назад, но его противник шагнул вперед и навалился на него всем телом. Толкнув Боли в грудь свободной рукой, нападавший опрокинул окровавленного стражника в ров.

Пока его товарищи отбивали первый натиск стражников, мужчина, разбивший бочку, достал из нее еще несколько коротких мечей, завернутых в овечью шерсть. Схватив их в охапку, он бросился на помощь своим соратникам, вооруженным лишь ножами, которые никак не могли противостоять длинным и широким мечам стражей. Двое лазутчиков уже погибли. Но теперь, после того, как нападавшие отступили, чтобы вооружиться мечами, шансы на победу с обеих сторон уравнялись.

Когда нападавшие перегруппировались и вновь бросились в атаку, в замке зазвонил колокол. Шум поднял на ноги оставшихся солдат гарнизона. Со стен вниз полетели стрелы. Одна из них вонзилась в землю перед мужчиной, который раздал оружие товарищам, а теперь стремглав мчался к воротам замка. Перепрыгнув через труп, он добрался до них в то самое мгновение, когда навстречу ему выскочил стражник. Не сумев вовремя остановиться, он всем телом натолкнулся на острие меча нападавшего. Лезвие пробило куртку насквозь и вошло в мягкую плоть незащищенного живота. Нападавший всем телом налег на рукоять, загоняя меч еще глубже, а потом резким рывком выдернул его. Охранник повалился на колени, прижав руки к страшной ране на животе, и его накидка с вышитым на ней белым львом обагрилась кровью. Нападавший, тем временем, проскочил в ворота и устремился к лебедке, поднимавшей мост. Он принялся рубить толстый канат, волокна которого разлетались во все стороны под его мощными ударами. Когда же канат, наконец, лопнул и обвис, мужчина выхватил из-за пояса рог и протрубил в него. Звук получился сильным и чистым.

Ответом ему послужил приглушенный слитный топот, донесшийся из леса, который раскинулся неподалеку. Он становился все громче по мере того, как из-под ветвей один за другим выныривали люди, всего около шестидесяти человек. Двадцать были верхом, остальные изо всех сил бежали вслед за всадниками. Когда отряд приблизился к подъемному мосту, вперед вырвался один из всадников, и подкованные копыта его белой кобылы выбили щепки из досок настила. В одной руке он держал длинный меч, а на локте другой свисал щит, на белом поле которого красовался красный шеврон. Под белой накидкой, украшенной тем же гербом, он носил длинную кольчугу, прикрывавшую ноги чуть ли не до колен, а голову закрывал гигантский шлем. Всадник пришпорил лошадь, направляя ее к воротам. Расшвыряв в сторону стражников, которые пытались закрыть их, он ворвался во внутренний двор замка.

Презрев разбегающихся во все стороны стражей, всадник остановил кобылу перед входом в большую залу. Услышав, как за спиной у него нарастают крики и топот копыт — это вслед за ним во двор ворвались остальные конники — он протянул руку к дверям и толкнул их. Те со скрипом распахнулись ровно настолько, чтобы он смог протиснуться в щель на своем скакуне, пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку. В зале горело всего несколько факелов, но они давали достаточно света, чтобы понять, что здесь пусто. Судя по мискам, разбросанным по столу, корзине с бельем, валявшейся на полу, и светлому прямоугольнику на стене в том месте, где когда-то висел гобелен, ее покидали в явной спешке. Всадник сжал коленями бока своей лошади, посылая ее вперед, и копыта скакуна гулко зацокали по каменным плитам пола, отчего по комнате пошло гулять звонкое эхо. За большим столом на помосте висел огромный голубой флаг, на котором встал на дыбы разъяренный белый лев. В его единственном видимом глазу светилась ярость. Сунув меч в ножны, всадник стянул с головы шлем, обнажая лицо с резкими, словно вырубленными из камня, чертами лица и синими, со стальным отливом, глазами. Роберт Брюс, граф Каррик, встретил взгляд льва.

— Баллиол, — пробормотал он.

До слуха графа доносился шум боя снаружи, но в замке оставался лишь небольшой гарнизон. Было ясно, что хозяин замка отсутствовал, несмотря на слухи об обратном. Граф наклонился, положил шлем на ближайший раскладной стол и снял с руки щит. Его кобыла нервно перебирала копытами, и в уголках губ у нее выступила пена. Высвободив ноги из стремян, Брюс спешился, и кольца на его кольчуге негромко лязгнули. Подойдя к стене, он вырвал из крепления факел и направился к помосту. Стиснув зубы, он поднялся по ступеням. Пламя факела затрещало и разгорелось ярче. Он приостановился, не сводя глаз с белого льва, а потом поднес факел к краю полотнища. Тонкий шелк занялся моментально, и граф сделал шаг назад, а на губах его заиграла тонкая улыбка, мальчишеская и злорадная.

Он стоял и смотрел, как пламя жадно пожирает ткань, и вдруг почувствовал, как что-то острое уперлось ему в спину. От неожиданности граф выронил факел, который покатился по помосту, рассыпая искры, шагнул вперед и развернулся. Перед ним стоял какой-то человек с выпученными от страха глазами, сжимая в руке кухонный нож. Сообразив, что кольчуга сделала свое дело и спасла ему жизнь, Брюс злобно оскалился и ударил рукой в латной рукавице по лицу мужчины. Тот пошатнулся, слетел с помоста и упал спиной на стол, который развалился под его весом. Граф стал спускаться по ступеням, на ходу вытаскивая из ножен меч. Отшвырнув ногой попавшуюся на пути табуретку, он зловеще навис над мужчиной, который беспомощно лежал на спине посреди деревянных обломков.

— Пожалуйста! — простонал мужчина, протягивая к нему руки. — Смилуйтесь, я…

Граф нанес удар сверху вниз, держа меч вертикально и целясь человеку в горло. Тот издал какой-то хриплый булькающий звук, перешедший в протяжное сипение, когда из раны фонтаном ударила кровь. Она залила мужчине рот, когда граф с силой налег на рукоять, пока острие не уперлось в камень пола. Тело несколько раз вздрогнуло и замерло. Граф наклонился, чтобы вытереть лезвие о тунику мужчины, и тут двери распахнулись и в залу ворвалась группа воинов.

Первым шел отец Брюса. Старый лорд Аннандейл держал свой шлем на сгибе локтя, и его седые волосы отливали серебром в свете, падающем из дверей. На его накидке красовался синий лев — древний герб рода Брюсов, берущий начало еще со времен правления короля Давида I, который и пожаловал им графство Аннандейл. Напротив сердца у него был приколот высохший коричневый листок пальмы, привезенный из Святой земли, благочестивое напоминание о крестовых походах, в которых он принимал участие в молодости. У графа листок пробудил воспоминания о светло-коричневых песках под багровыми небесами, расстилавшимися на многие мили за стенами столицы крестоносцев Акры, и о призывах к молитвам, звучащих с вершин минаретов и заглушаемых перезвоном церковных колоколов. Они сражались против сарацинов под знаменами лорда Эдуарда, и он щедро вознаградил за верную службу, укрепив их и без того высокий авторитет и положение в Англии. И граф вдруг решил, что не позволит воспоминаниям о тех славных временах ограничиться высохшим пальмовым листом, пришпиленным к груди отца.

Лорд одним взглядом окинул стяг Баллиолов, корчившийся в пламени за спиной его забрызганного кровью сына.

— Гарнизон сдался. Бьюитл наш.

Громкий крик заглушил его слова. Его издал какой-то молодой человек, один из тех, кого пленили рыцари лорда. Он вырвался из рук своих конвоиров, застав их врасплох, и подбежал к мужчине, простертому на полу посреди остатков стола. Упав перед ним на колени, он отшвырнул в сторону деревянные обломки и обхватил голову мужчины ладонями. Кровь, расползающаяся по полу, стала впитываться в его одежду. Его взгляд метнулся к Брюсу, на лезвии широкого меча которого все еще красовалось красное пятно.

— Ублюдок, — выдохнул он, поднимаясь на ноги. — Грязный ублюдок!

Граф опасно прищурился.

— Убейте этого щенка, — распорядился он, делая знак двум своим вассалам, рыцарям из Каррика.

Те шагнули вперед, но голос лорда Аннандейла заставил их замереть на месте.

— Я сказал — все кончено. Солдаты гарнизона могут идти на все четыре стороны.

Рыцари растерянно переводили взгляды с графа на лорда, медленно опуская оружие.

— Ты можешь идти, — обратился лорд Аннандейл к юноше, не обращая внимания на ярость, написанную на лице сына. — Тебе не причинят вреда.

— Я не уйду без своего отца, — заявил молодой человек сквозь стиснутые зубы. — Он был управляющим сэра Джона Баллиола. Он заслуживает того, чтобы его похоронили, как полагается.

После недолгой паузы лорд кивнул двум своим людям:

— Помогите ему.

Унося с помощью двух рыцарей Аннандейла окровавленное тело своего отца, юноша прошел мимо графа Каррика.

— Проклятие Святого Малахии[21] навеки останется с тобой! — прошипел он.

Брюс презрительно хохотнул в ответ.

— Малахии? Прибереги свои угрозы для того, кто верит в них, — проскрежетал он, делая шаг вперед.

Старый лорд преградил ему путь.

— Оставь мальчишку в покое, — с нажимом проговорил он.

Но, глядя вслед молодому человеку, который вынес тело отца на тусклый утренний свет, лорд Аннандейл вдруг понял, что ему страшно.

6

— Прошу вас, его милость молится. Если вы подождете в приемной, я смогу…

Не обращая внимания на протесты монаха, Джон Комин распахнул двери церкви Святой Марии. Перед ним в сумеречную темноту, насыщенную благовониями, уходил неф. Когда глаза его привыкли к темноте, он заметил перед алтарем, освещенным свечами, коленопреклоненную фигуру. Комин шагнул вперед, но монах вновь заступил ему дорогу.

— Сэр, умоляю вас. Он просил, чтобы его не беспокоили.

— Для меня он сделает исключение, — отрезал Комин, направляясь к коленопреклоненной фигуре.

Когда Комин подошел вплотную, человек резко поднял голову. Гнев на его лице исчез, сменившись облегчением.

— Брат, — вскричал он, поднимаясь с колен и протягивая обе руки пришедшему. — Слава Богу, ты получил мое послание. — Он сделал знак монаху, нерешительно переминавшемуся с ноги на ногу, удалиться, после чего вновь обратил взор на Комина, оценивающе глядя на искусные доспехи, виднеющиеся из-под накидки и украшенные гербом Рыжих Коминов: три белых снопа пшеницы на красном поле. — Один твой вид способен внушить успокоение мятущемуся сердцу.

Встретив взволнованный взгляд Джона Баллиола, Комин ощутил острый укол презрения. Отделаться от этого ощущения было очень трудно, особенно когда он обнимал шурина в ответ. Но тут внимание Комина привлек алтарь, видимый через плечо Баллиола. Под статуей Девы Марии, окруженной рядом свечей, стояла шкатулка из слоновой кости. Завидев ее, Комин ощутил, как презрение его перешло в гнев. Галлоуэй, который перейдет под власть Баллиола после смерти его матери, наводнили враги, а этот человек стоит на коленях в уединенном монастыре, молясь перед сердцем своего отца. Если бы сам Комин взялся внимательно рассматривать свое генеалогическое древо, то, скользя по латинским ветвям, тоже дошел бы до самого представителя королевского дома Канмора, пусть и не напрямую, как Баллиол. Сколь изменчива может оказаться такая вещь, как кровь; как произвольно выбирает она тех, кому суждено вознестись на вершину власти. Он постарался отогнать от себя эту мысль. Рыжим Коминам всегда было хорошо и возле трона. Король — это всего лишь инструмент, как говорил его отец. А они были музыкантами.

Баллиол поймал взгляд зятя и тоже посмотрел на шкатулку. Он торжественно кивнул, по ошибке принимая сумрачное выражение лица Комина за сочувствие.

— Его сердце было первым, что моя мать взяла с собой, когда мы уезжали из Бьюитла. Она до сих пор каждый вечер ставит для него прибор к ужину. — Подняв руки и словно обнимая огромные колонны, образующие арки по обе стороны нефа, Баллиол развернулся на месте. — Невероятно, на что оказывается способна любовь, не так ли? Моя мать выстроила это аббатство в память о моем отце. Я советовал ей похоронить его сердце здесь, после того как был закончен этот священный алтарь, но она отказалась расставаться со шкатулкой до своей кончины, распорядившись, чтобы ее положили в могилу вместе с нею. Я восхищаюсь силой ее духа, этой женщиной, которая, несмотря на закат ее жизни, сумела создать такую красоту. — Отсутствующий взгляд Баллиола вдруг уперся в Комина и обрел резкость. — Как ты думаешь, они способны уничтожить все это?

— Уничтожить что? — переспросил Комин, все еще думая о шкатулке, в которой было заключено сердце прежнего лорда Галлоуэя.

— Это место. — Баллиол принялся расхаживать взад и вперед перед алтарем. — Эти шлюхины дети придут сюда за мной?

Комин смотрел, как Баллиол взъерошил волосы, каштановые, как и у его сестры, на которой Комин женился одиннадцать лет тому. Но все сходство на этом и заканчивалось. Баллиол не обладал ни страстностью своей сестры, ни ее проницательным умом. Комин всегда считал, что именно женщины в роду Баллиолов обладали поистине мужским характером.

— У тебя есть сведения об их местоположении?

— Да, есть, — с горечью отозвался Баллиол. — Брюсы заняли Бьюитл.

Комин неспешно обдумывал услышанное. Нападение Брюсов на замки Дамфриз и Вигтаун под корень подрубили могущество Коминов в юго-западной Шотландии, но, хотя захват двух крепостей больно ударил по семейной гордости, помешать долговременным планам Коминов не смог. А вот падение главного опорного пункта Баллиола — это уже совсем другое дело.

— Откуда тебе известно, что замок взят? В своем послании ты писал, что отправляешься в аббатство Влюбленных Сердец лишь в качестве меры предосторожности, когда Брюсы вторглись в Галлоуэй.

— Мне сообщил об этом сын моего управляющего. Я оставил его в Бьюитле вместе с небольшим гарнизоном, чтобы он позаботился о ценностях, которые я не мог увезти с собой. Мой управляющий погиб во время штурма от руки этого ублюдка, графа Каррика. — Баллиол буквально выплюнул ненавистное ему имя. — Вместе с восемью моими людьми. Восемью!

— Когда это случилось? — продолжал напирать Комин.

— Две недели тому.

— И с тех пор тебе ничего не известно о действиях Брюсов?

— Судя по тем сведениям, что дошли до нас, они остановились в Бьюитле.

Комин задумчиво нахмурился:

— Сын твоего управляющего, он еще здесь?

— Да. Я взял его в армию Галлоуэя. Ненависть к Брюсам придаст ему сил, чтобы сразиться с ними в неизбежной битве.

— Я хочу поговорить с ним.

Баллиол последовал за Комином, который двинулся по нефу.

— Разумеется, но давай сначала разместим твоих людей. Позади аббатства есть поле, на котором они могут разбить лагерь. Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь из монахов показал тебе место.

— В этом нет необходимости. Со мной прибыли только мои оруженосцы.

Баллиол замер на месте.

— Одни оруженосцы? А где же, в таком случае, твоя армия?

Комин развернулся к нему.

— Армии нет. Я прибыл один.

— Но в своем послании я сообщил тебе, что мне нужны люди и мечи, чтобы остановить продвижение Брюсов. Дружины моих вассалов разбросаны, так что у меня не было возможности оказать сопротивление. Как я могу сражаться в одиночку? — Голос Баллиола поднялся на октаву, сделавшись крикливым и гневным. — А я ведь полагался на тебя и как на своего брата, и как юстициара Галлоуэя. — Он в отчаянии всплеснул руками. — Зачем же, ради всего святого, ты прибыл сюда?

— Позволь мне поговорить с твоим человеком, и я все объясню тебе.

Баллиол попробовал было спорить, но, наткнувшись на непреклонность Комина, сдался и показал на двери церкви.

— Что ж, пойдем, — напряженным голосом сказал он. — Дунгал наверняка будет у могилы отца. Он не отходит от нее ни на шаг.

Щурясь от яркого света после сумрака церкви, Баллиол повел гостя по монастырю. Полуденное солнце оказалось жестоким к его лицу, высветив темные круги под глазами и подчеркнув опущенные уголки рта и зажившие оспины на щеках после перенесенной в детстве болезни. В свои тридцать семь он выглядел старше Комина, будучи на пять лет младше его, и дряблая кожа, усеянная пятнами, и поредевшие волосы сполна выдавали прожитые годы.

— А прочим хранителям хотя бы известно о том, что происходит в Галлоуэе? — в голосе Баллиола прозвучала мрачная злоба. — Или им все равно?

— Поначалу сообщения, поступавшие в Эдинбург, казались противоречивыми, но теперь уже все при дворе знают о нападении Брюсов.

— Ну, да, учитывая, что они даже не сделали попытки как-то скрыть свои действия, — ответил Баллиол, сжав руки в кулаки. — Мне докладывали, что они маршируют по окрестностям с развернутыми знаменами. — Они шли по закрытым монастырским аркадам. Двое из послушников, помогавших монахам управляться по хозяйству, поливали во дворе цветы и кусты, опаленные июльским солнцем. — Иногда мне кажется, что вся Шотландия знала о том, что они делают.

— Они хотят опорочить тебя, — после паузы предположил Комин. — Думаю, именно этим мотивом они и руководствуются в своих поступках. Боюсь, что Брюсы каким-то образом узнали о наших планах, когда мы стали получать первые сообщения. А теперь, с падением Бьюитла, я просто уверен в этом. У хитрой лисы Стюарта везде свои глаза и уши.

— Значит, тебе следовало быть более осторожным!

— Все равно наши намерения посадить тебя на трон не могли оставаться тайной долго, — скривился Комин. — Хотя, не исключено, мы бы оказались лучше подготовлены к борьбе с теми, кто противостоит нам сейчас, случись это открытие намного позже.

— Лорд Аннандейл борется за трон не для себя. Он объявил, что ведет борьбу от имени Норвежской Девы.

— Норвежской Девы?

— Так они называют внучку Александра, Маргарет. — Баллиол злобно уставился на своего зятя. — Скоро в нем будут видеть спасителя, а ко мне относиться как к какому-нибудь разбойнику или предателю, который нарушил данную им клятву и намеревается отобрать трон у ребенка! Я могу потерять все, Джон!

— Еще ничего не кончено, брат, и на твоем месте я бы не сожалел о своей репутации. Лорд Аннандейл собственными руками создает себе дурную славу. Своей агрессией в Галлоуэе Брюсы угрожают безопасности всего королевства. И уж я постараюсь, чтобы растущее недовольство их действиями пошло нам на пользу.

Баллиол не ответил, а лишь погрузился в мрачное молчание, когда они вышли из арочного прохода на закрытую галерею, которая вела к воротам в стене монастыря. Вокруг колыхались в жарком мареве желтые поля, а в воздухе роились насекомые. Двое мужчин зашагали к кладбищу, начинавшемуся за высокой церковной башней, стены которой, сложенные из красного кирпича, отбрасывали тень на ряды деревянных крестов. Когда они подошли ближе, Комин заметил молодого человека, сидящего у кучи свежевырытой земли.

При их появлении юноша поднялся на ноги.

— Милорд, — сказала он, поклонившись Баллиолу и вопросительно глядя на Комина. — Я выполняю свои обязанности. Клянусь, что молитвы за отца не мешают исполнять порученное мне дело.

— Я здесь не для того, чтобы наказывать тебя, — отозвался Баллиол. — Этот человек — мой зять, сэр Джон Комин, юстициар Галлоуэя и лорда Баденоха. Он желает поговорить с тобой.

Когда молодой человек вновь взглянул на него, Комин обратил внимание, как ввалились у того глаза. Он выглядел так, словно не спал уже несколько дней. Комин решил, что перед ним юноша, который вот-вот должен превратиться в молодого мужчину. Он жестом приказал молодому человеку следовать за собой, подальше от могилы.

— Тебя зовут Дунгал, верно?

— Да, сэр, Дунгал Макдугалл.

— Расскажи мне о штурме Бьюитла, Дунгал.

Комин внимательно слушал, пока юноша рассказывал. Голос его, поначалу робкий и срывающийся, становился все тверже и звонче, пока, наконец, не стал хриплым от сдерживаемой ярости, когда он дошел до сцены убийства своего отца графом Карриком.

— И ты пришел сюда, чтобы рассказать сэру Джону о том, что произошло с Бьюитлом? — поинтересовался Комин, когда Дунгал закончил свой рассказ.

— Не сразу, — отвечал юноша. — Остальные мужчины, которых освободили, направились в аббатство Влюбленных Сердец, чтобы рассказать обо всем сэру Джону и леди Дерворгуилле. Я поручил тело своего отца их заботам, а сам добровольно вызвался наблюдать за замком, чтобы посмотреть, куда Брюсы пойдут дальше.

— И сколько времени ты провел так?

— Десять дней.

— И за это время Брюсы не двинулись с места? — Комин повернулся к Баллиолу. — После захвата Вигтауна и Дамфриза Брюсы оставили в обеих крепостях гарнизоны, а сами двинулись дальше. Совершенно очевидно, что в Бьюитле их что-то задержало.

— Прибыл всадник, — медленно проговорил Дунгал, глядя на Комина. — Кажется, на четвертое утро после взятия замка. Я хорошо его рассмотрел из своего укрытия в лесу. Его впустили сразу же. — Дунгал склонил голову перед Баллиолом. — Прошу простить, я позабыл об этом. — Взгляд юноши переместился на могилу отца.

— У этого всадника был герб?

— У него был золотой щит с полосой в сине-белую клетку.

— Герб Стюартов, — тут же заметил Баллиол.

Комин постарался подавить свое растущее раздражение, убедившись, что все-таки сенешаль каким-то боком замешан в этой истории.

— Все совпадает, — сухо проговорил он. — Полагаю, от этого всадника Брюсы узнали то, что уже известно всем нам при дворе, и именно поэтому взяли передышку. — Он жестом пригласил Баллиола следовать за собой. — Думаю, время битв закончилось, — негромко заявил он, когда они зашагали по неровной земле между могилами. — Пока что, — Комин остановился, отойдя на некоторое расстояние от Дунгала и повернувшись лицом к Баллиолу, — об этом еще не знают, но вскоре все станет известно. Именно поэтому я и приехал. Хотел сообщить тебе лично.

— И что же ты хотел мне сообщить?

— Королева беременна, Джон.

Баллиол остановился, как громом пораженный.

Комин, тем временем, продолжал:

— Должно быть, она понесла всего за несколько недель до смерти Александра. Повитуха, осматривавшая ее, утверждает, что королева уже на пятом месяце. Признаки беременности были заметны намного раньше, но ее недомогание наверняка списали на скорбь от потери короля.

— Выходит, все напрасно? Весь этот риск. И все зря? — Баллиол уставился на Комина, и лицо его исказилось от ярости. — Я потерял свой дом и своих людей. Свое уважение!

— Ничего еще не кончено, — резко бросил Комин.

— Разумеется, а как же иначе? Это ведь не какой-то ребенок при чужеземном дворе. Он станет законным наследником короля!

— Да, но этим ребенком, мальчик он или девочка, будет руководить регентский совет до его совершеннолетия, — Комин впился в лицо Баллиола напряженным взглядом, заставляя шурина посмотреть на него. — У нас еще есть время.

7

Покрепче перехватив поводья, Роберт потянул их на себя, заставляя Айронфута задрать голову, когда конь воспротивился его воле. Юноша выругался сквозь стиснутые зубы, воспользовавшись словечком, которому его научили молочные братья в Ирландии, а потом опустил копье в позицию.

— Подбери повод! — рявкнул Йотр.

Пробормотав ругательство еще раз, уже в адрес своего учителя, но не сводя при этом глаз с цели, Роберт вонзил каблуки в мускулистые бока скакуна. Айронфут помчался вдоль берега, быстро перейдя в галоп. Мальчик съежился и подался вперед, чтобы выдержать яростный ритм. На него стремительно надвигался щит, прикрепленный к одной стороне столба с вращающейся перекладиной для удара копьем. Мешок с песком, висящий на другой стороне перекладины, покачивался в ожидании. Резко подав вперед руку, Роберт нанес удар. Боль обожгла пальцы юноши, и в последний момент он промахнулся. Он промчался мимо тренировочного столба, пронзив копьем воздух над щитом.

Роберт потянул поводья, заставляя Айронфута, по-прежнему мчавшегося вперед, повернуть к морю, которое сегодня было бирюзовым. Йотр выкрикивал команды. Упершись ногами в стремена, Роберт откинулся назад, вынудив коня остановиться столь резко и неумело, что едва не вылетел при этом из седла.

— Плохо, — выкрикнул Йотр. — Еще раз.

Роберт выпрямился в седле, удерживая коня и обретая равновесие. Он тяжело дышал, а боль в пальцах казалась невыносимой. На два из них была наложена шина, отчего держать копье ему было неимоверно трудно. Во время очередного тренировочного занятия неделю тому он ударил копьем в столб под неправильным углом и с такой силой, что пальцы выгнулись назад и сломались. Он задержался на месте, не обращая внимания на выкрики Йотра, командовавшего ему повернуть, наслаждаясь прохладным, соленым ветром. Был уже сентябрь, но жара стояла поистине июльская. Долгое лето въелось в его кожу, а день его двенадцатилетия пришел и ушел без единого доброго слова от отца или деда. Обоих не было вот уже три месяца. Роберт жалел о том, что не может быть с ними, служа своей семье, но он знал, что еще не готов. Пока не готов. Опустив копье в позицию, юноша повернул коня и встал на одну линию с целью. Решительный и напряженный.

— Соберись! — крикнул ему Йотр.

Роберт ударил каблуками в бока коня. Замок Тернберри вырастал перед ним, но лишь как тень с короной неба над ним, а все внимание мальчика было сосредоточено на маленьком щите, летевшем ему навстречу. Крикнув, он выставил вперед руку и попал, на мгновение слившись с конем воедино. Наконечник копья ударил щит в самый центр с громким звуком «цок!», и цель оказалась отброшенной в сторону. Вращающаяся балка развернулась очень быстро. Роберт пригнулся, ожидая, пока над его макушкой просвистит мешок с песком, но они с конем уже миновали тренировочный столб. Мальчик широко улыбнулся, ликуя.

— Хорошо, мастер Роберт. Еще раз.

Не давая Айронфуту перейти на рысь, Роберт послал его по широкой дуге, собираясь для еще одного, очередного, удара, намереваясь исполнить его так же, как и последний. Боевой конь шел под ним очень хорошо, повинуясь каждому движению поводьев, каждому прикосновению коленей. Роберт словно вновь скакал на своем иноходце, только сейчас это было намного интересней, так, что захватывало дух. Щит развернулся почти в прежнее, начальное, положение. Роберт пришпорил коня, переводя его в галоп, и привстал на стременах. Прицелился. С воды донесся пронзительный крик и заполошное хлопанье крыльев — две чайки сцепились из-за добычи. Айронфут запрокинул голову при столь пронзительных звуках, а потом отвернул в сторону и понесся во всю мочь по берегу.

Они мчались по песку, все дальше от бегущего вслед за ними Йотра, через дюны и торфяники, окружающие замок. Роберт, сообразив, что Айронфут не собирается останавливаться, отбросил копье в сторону. Лошадь вдруг одним прыжком пересекла узенький ручеек. Когда Роберта швырнуло вперед, обе его ноги вылетели из стремян. Выпустив уздечку, он вцепился в высокую луку седла перед собой. А конь неутомимо мчался вперед, направляясь к поросшим лесами холмам позади Тернберри. Роберт держался как мог, стараясь приподниматься в такт с конем и нащупать поводья, пока ноги его бесцельно болтались по сторонам. Деревья приближались с угрожающей быстротой. И вот, в мгновение ока, мальчик оказался под сплошным навесом зелени, и ветви в опасной близости замелькали над головой.

Скакун неумолимо мчался вперед, углубляясь все дальше и дальше в лес. Ветка хлестнула Роберта по лицу, обжигая щеку, как огнем. Он пригнулся к шее лошади и зажмурился, чтобы следующий сук не оставил его без глаза. Подавшись вперед, он попытался поймать поводья. Пальцы зацепили их, но удержать не сумели. Мальчик вскрикнул, качнувшись в сторону, когда Айронфут резко повернул, чтобы не налететь на дерево. Крик Роберта перешел в вопль, когда его колено на всем скаку зацепило пролетавший мимо ствол. Забыв обо всем от боли, он не заметил надвигавшейся ветки. Она врезалась в него с такой силой, что он вылетел из седла. Роберт больно ударился о землю, подняв тучу пыли и ворох листьев. Айронфут продолжал нестись сломя голову, проламываясь сквозь деревья, а наездник одиноко и неподвижно лежал на траве.


Перед глазами у Роберта заплясали круги. Он попытался открыть их и поморщился от яркого света. Чуть повернув голову, он понял, что лежит на поляне, по краям которой росли безжалостно растоптанные папоротники. По стволам деревьев, плотным кольцом обступивших поляну, карабкался лишайник, плотоядный и ядовитый. Что-то ползло по лицу Роберта. Он чувствовал, как оно добралось уже до щеки. Но, когда мальчик попытался приподняться на локте, голова его чуть не лопнула от боли, и он испугался, что сейчас его стошнит. Откинувшись на спину, Роберт ждал, пока к нему вернется зрение. Высоко над головой ветви деревьев переплетались с лучами света. Поднеся руку к лицу, он коснулся лба. Кончики пальцев обагрились кровью. Когда грохот в голове сменился монотонным тупым стуком, юноша ощутил, как в теле его расцветают и другие костры боли. Колено горело огнем. Упершись обеими руками в землю, Роберт приподнялся, задыхаясь от усилий. Сломанные пальцы пульсировали нестерпимой болью. Штаны на колене были порваны, края ткани вывернулись наружу и потемнели от крови. В разрывы он видел кожу, ноющую и влажную. Мальчик огляделся по сторонам, пытаясь определить, где находится. Деревья обступали его со всех сторон, образуя непроницаемую зеленую стену. На берегу он тренировался во второй половине дня, а сейчас на землю уже опускались медно-рыжие сумерки. Роберт вдруг понял, что в окружающем его лесу стоит тишина. Он слышал, как трещат на ветру сучья и шелестят листья, но здесь не было ни птичьих песен, ни шуршания мелких зверьков в густом подлеске. И тогда он услышал этот звук — низкое протяжное рычание.

Глянув влево, Роберт увидел, как стебли папоротников шевельнулись. Голова его испуганно дернулась, когда он вновь услышал рычание, на этот раз справа. Приподнявшись на локтях и борясь с подступавшими волнами боли, он попытался встать, но потом замер, когда папоротники раздвинулись и между ними показалась огромная черная морда зверя. На мгновение мальчику показалось, что это волк, но, заметив угловатую челюсть и квадратную, лобастую голову, он понял, что перед ним — гончая. Губы ее раздвинулись, обнажая коричневые десны и оскаленные белые клыки. Мускулы под шерстью на плечах плавно перекатывались, когда она двинулась к нему, пригнув голову. Из кустов справа от юноши показалась еще одна собака, и ее покрасневшие глаза уже застилало бешенство. Роберт попытался отогнать обеих строгим окриком, но от этого их рычание стало еще глубже. Пальцы его принялись шарить по траве в поисках камня, палки, чего угодно. И вдруг из-за деревьев прозвучала резкая команда, и собаки тут же припали на брюхо, а та, что с налитыми кровью глазами, даже заскулила.

На поляну вышла старуха, с трудом продираясь сквозь подлесок, держа в одной руке искривленный посох, а в другой — кожаный мешок. На ней была коричневая накидка, полы которой усеивали иглы шиповника и комья грязи. Ее волосы густой волной ниспадали на спину, темные внизу, но изрядно побитые серебром у корней. В них запутались мелкие веточки и листья. Лицо пожилой женщины казалось грубым и жестоким. Острые скулы нависали над тонкими губами, разучившимися улыбаться, а выше переходили в большой и открытый лоб, который избороздили морщины пота и пыли. Роберт уже видел ее однажды в этом лесу, и еще раз, давным-давно, в деревне. Она была колдуньей из дома в долине, а собаки, с обожанием глядевшие на нее, были теми самыми, что когда-то преследовали его с Найаллом.

Завидев его, женщина остановилась, недоуменно нахмурившись. Она прошипела что-то сквозь зубы, отчего в животе у Роберта образовался ком, но эти звуки были адресованы не ему. Заслышав их, собаки тут же вскочили с земли и длинными прыжками помчались к ней. Когда же старуха подошла к нему, Роберт увидел, как в мешке у нее что-то шевелится — какие-то прутики или черви скользили по стенкам кожаного мешка. Прислонив свой посох к дереву, она наклонилась над ним, протягивая иссохшую руку. Роберт отпрянул — его испугал исходивший от нее запах, но еще больше тот факт, что она может коснуться его. Глаза женщины превратились в щелочки.

— Ну, можешь оставаться здесь, — выплюнула она, — и пусть тебя сожрут волки.

Ее гэльский был свободным и чистым, словно она никогда не говорила на другом языке. Он был намного богаче его собственного, ведь мальчик привык изъясняться с рождения на французском, шотландском, латыни и гэльском. Подхватив на ходу клюку, она заковыляла к кустам, и собаки последовали за нею. Когда Роберт попробовал приподняться, колено снова отозвалось острой болью.

— Подожди!

Женщина продолжала удаляться от него. Она уже почти скрылась из виду, и ветви кустов смыкались за нею.

— Пожалуйста!

Воцарилась тишина, а потом подлесок раздался, и она появилась вновь. Роберт протянул ей руку. Не говоря ни слова, женщина ухватилась за нее. Неожиданная сила ее пожатия удивила его. Он поднялся быстро, слишком быстро, и едва сумел сдержать крик, наступив на больную ногу.

— Держи! — хрипло проворчала она, протягивая ему клюку.

Роберт взял ее, и в памяти у него тут же всплыла некогда виденная в книжке картинка, когда колдун чертит кончиком вот такой палки круг на земле, а из дыма и пламени в самом его центре возникает черный демон. Он бы даже не удивился, окажись палка не палкой, но она была простой деревяшкой на ощупь. Навершие клюки еще хранило тепло ее рук.

И вот так, со старухой, поддерживавшей его за руку с одной стороны, наваливаясь всем весом на ее палку с другой, он медленно побрел. Собаки умчались куда-то вперед. Вскоре деревья впереди поредели и расступились, а склон перешел в тенистую аллею. И только увидев дом под горой, Роберт сообразил, что Айронфут умчал его в лес намного дальше, чем он полагал. Морщась от боли при каждом шаге, он задрал голову, разглядывая дуб, возвышавшийся над хижиной. Теперь, вблизи, он мог получше рассмотреть странные паутинчатые сооружения, свисающие с его ветвей. Паутинка представляла собой веточки, очищенные от коры и листьев, их белые, переплетенные между собой лапки образовывали грубые подобия клеток. Внутри каждой висели на плетеных шнурках какие-то предметы, похожие на бесформенных пауков. Роберт разглядел клочок желтой ткани, крошечный серебряный кинжал с потемневшим лезвием, истрепанный и рассохшийся свиток пергамента, но тут женщина распахнула дверь хижины, и они вошли внутрь.

В центре комнаты трещал и плевался искрами костер, отбрасывая по углам ломкие янтарные тени. У огня, высунув языки и поводя боками, уже лежали собаки. Когда глаза Роберта привыкли к изменчивой игре света, он обратил внимание на то, что в комнате полным-полно всякой всячины. С потолочных балок свисали кастрюли и сковородки, так что иногда женщине приходилось нагибаться, чтобы не задеть их головой. Промежутки между ними занимали пучки трав и цветов. Роберту даже показалось, что он вдруг очутился в волшебном месте, где все растения растут вверх ногами. От сильного землистого запаха у мальчика закружилась голова. У дальней стены лежал соломенный тюфяк с грудой меховых одеял на нем. Перед ним на полу валялись черепа и кости — животных, решил он после некоторого размышления. Здесь была гладкая галька с берега, кухонные принадлежности из камня и железа, и даже пара чучел птиц, глаза которых сверкали, подобно бусинам. Но самым удивительным открытием оказалась стопка книг, сложенных в углу рядом со шкурами. Некоторые выглядели очень старыми, с отвалившимися обложками и распавшимися переплетами. Роберт метнул настороженный взгляд на женщину, которая водрузила свой шуршащий и попискивающий мешок на полку рядом с выстроившимися в шеренгу глиняными горшками и коллекцией устрашающего вида ножей, и стал потихоньку подбираться к книгам. Они заинтриговали его. Роберта, равно как и его братьев и сестер, научили читать и писать — но это занятие считалось более подходящим для клириков, благородного сословия и некоторых особо состоятельных купцов и торговцев. А женщина никак не вписывалась ни в одну из этих групп. Впрочем, и к любым другим отнести ее было никак нельзя; это была состоятельная особа, живущая в глуши в полном одиночестве.

Колдунья вышла из тени с табуреткой в руках, которую и поставила перед огнем.

— Бригитта!

Роберт вздрогнул от неожиданности, когда груда меховых одеял на тюфяке рассыпалась, и оттуда на свет вылезла чья-то фигурка. Это оказалась та самая девчонка, которую он некогда преследовал до самого дома. Она смачно зевнула и встала с постели, расправляя складки своего серого платья. Большие глаза девочки остановились на нем, и в них появилось удивление.

— Садись, — приказала женщина Роберту, беря в руки клюку, — и принеси мне воды, — на одном дыхании закончила она, обращаясь уже к девчонке.

Роберт сел, девочка вышла, а старуха занялась своими делами, растирая пригоршню зерен каких-то растений в каменной ступке. В воздухе повис горьковатый аромат. Девочка появилась с ведром воды, и ее тоненькие ручки дрожали от напряжения под его тяжестью. Она поставила его у огня, а потом подошла к старухе. Они принялись приглушенно переговариваться, но Роберт не мог разобрать ни слова. Он с опаской следил за тем, как Бригитта приближается к нему, держа в руке комок полотняной ткани. Присев у ведра, она намочила в нем ткань. Платье болталось на ней, как на вешалке, так что со своего места он видел ее всю сверху до костей на груди. Девчонка встала и подошла к нему; с мокрой тряпки у нее в руке капала вода.

Роберт отпрянул, когда она потянулась к нему.

— Я могу и сам.

Отдав ему тряпку, Бригитта присела на корточки у огня, обхватив руками костлявые коленки. Одна из собак подняла морду и заскулила, глядя на нее. Не обращая внимания на пса, девчонка смотрела, как Роберт стирает кровь с лица.

— Может, на него напали? — предположила она, обращаясь к пожилой женщине.

— Я упал с лошади, — с достоинством ответил Роберт.

— А он — граф, если хочешь знать.

— Сын графа, — коротко отозвался Роберт, которого раздражало, что девчонка говорит о нем, как о неодушевленном предмете.

— Я знаю, кто он, — сказала старуха, выходя из тени с миской какой-то темной смеси. — Я принимала его роды.

Роберт замер, прижав тряпку к щеке. Когда он заговорил, собственный голос показался ему неестественно громким.

— Нет. Это неправда. У моей матери была одна и та же повивальная бабка для всех ее детей. — Он покачал головой, взбешенный тем, что выражение лица старухи не изменилось. — Она ни за что бы не позволила такой… — Юноша запнулся и умолк.

Старуха не ответила, а лишь зачерпнула ладонью травяную смесь. Разведя в сторону разорванные полы его штанов, она густо нанесла мазь на его обнаженное колено, отчего юноша поморщился, а потом сунула ему в руки палку.

— Отведи его в лес, Бригитта. Он найдет дорогу домой. — И вдруг ее полный ярости взгляд схлестнулся с его. — И больше никогда не приходи сюда, — в бешенстве произнесла она. — Ни сам, ни с кем-либо из твоей семьи.

Роберт позволил девчонке увлечь себя наружу, в наступающие сумерки. После душной жары в доме вечерний воздух показался ему благоухающе свежим, и мальчик содрогнулся, проходя под дубом, на ветвях которого по-прежнему раскачивались странные клетки. В голове у него прояснилось, а колено под действием холодного компресса из трав перестало болеть и лишь тихонько ныло, хотя каждый шаг все еще давался ему с трудом. Он искоса взглянул на Бригитту, которая молча шла рядом, пока он ковылял вверх по склону.

— Это твоя мать?

— Моя мать умерла. Я пришла жить к Эффрейг зимой. Она моя тетка.

— Она — ведьма?

Вместо ответа Бригитта лишь передернула плечами.

Роберт уже собрался поинтересоваться у нее, не лжет ли, по ее мнению, тетка, утверждая, что помогла ему появиться на свет, как вдруг услышал крики, доносящиеся издалека. Он даже сумел разобрать в них свое имя.

— Это мой наставник, — сообщил он девчонке.

— А зачем тебе нужен наставник?

— Он учит меня скакать верхом. Для войны.

Губы девочки дрогнули в улыбке.

— Тогда тебе следует найти себе учителя получше, — заявила она и припустила прочь по траве.

Роберт смотрел ей вслед, а потом вошел в лес, отвечая на зов криками.

Поисковую партию вместе с Йотром составили несколько слуг из замка и его братья. Найалл увидел его первым. Он вскрикнул от облегчения и бросился к нему, а потом вдруг замер на месте, и на лице его отразилось невероятное изумление. Позади него широким шагом приближался Йотр, отводя в сторону ветки.

— Где Айронфут? — спросил Роберт, когда наставник обнял его за талию мускулистой, сильной рукой, чтобы поддержать. Но палку юноша благоразумно не выпустил.

— Мы нашли его, когда он мирно бродил неподалеку от деревни, — задыхаясь, выпалил Томас, подбегая к ним вместе с Александром и слугами. — Мы уже давно тебя ищем. Что случилось?

— Я упал.

— Но где же ты был?

— Пойдемте, — коротко распорядился Йотр, — надо отвести его домой. Его мать, конечно, захочет, чтобы лекарь осмотрел мастера Роберта.

Всю дорогу до замка Роберт ломал голову над странными откровениями колдуньи. Он был уверен, что все это ложь, хотя и не понимал, для чего ей понадобилось врать. Разве только для того, чтобы сделать ему больно? Но ведь так делают все ведьмы? Играют с эмоциями мужчин, охотясь за их слабостями? Но все мысли об этом тут же вылетели у Роберта из головы, когда они приблизились к воротам Тернберри и увидели, какая компания втягивается в замок.

Мужчины возвращались с войны.

Роберт, пытаясь ускорить шаг, едва не плакал от боли и обиды, когда браться бросили его и побежали вперед, издавая радостные крики. Кое-кто из мужчин оглянулся; лица их были измучены и черны от солнца. Позади ехали две телеги, влекомые буйволами. Роберт облегченно выдохнул, заметив деда в самой гуще воинов. Немного впереди лорда Аннандейла ехал граф Каррик на своей белой кобыле. При виде отца на Роберта нахлынули самые противоречивые чувства, но тут его внимание привлекла одна из телег, проезжавших поблизости. Они с Йотром остановились, увидев в ней с десяток мужчин.

Взгляду Роберта предстали их окровавленные одежды и замотанные тряпками руки и ноги. Одному повязка закрывала правый глаз, а щека ниже была покрыта засохшей кровью. У другого от левой руки остался только обрубок, замотанный льняной тканью, и лицо его заливала восковая бледность. Большинство мужчин сидели, привалившись к бокам повозки, бездумно покачиваясь в такт движению. Посередине лежали еще трое, и один из воинов был накрыт одеялом с головой, так что наружу торчали только его ноги, синевато-багровые и голые. Сгрудившись в повозке, отмеченные своими уродливыми ранами, они кутались в чужие одеяла. Роберт не мог оторвать от них глаз, и Йотру пришлось чуть ли не силой увести его прочь, а он все смотрел вслед повозке, которая, громыхая, уже скрылась вместе с ранеными в воротах замка. Мальчику уже приходилось видеть изувеченные тела воров и разбойников в клетках по дороге в Аннандейл и птиц, рвущих их плоть. Но тогда в них было нечто ненастоящее. Они не были людьми, которых он знал.

8

Роберт, хромая, осторожно передвигался по комнате, стараясь не наступить на спящих братьев. Александр свернулся клубочком, лежа на боку, и в свете ночника на лице его отражалась какая-то внутренняя тревога. Томас лежал на спине, свесив одну руку с кровати, и спутанное одеяло сбилось у него в ногах. Проходя мимо Найалла, Роберт заметил, что глаза брата открыты и тот потихоньку наблюдает за ним. Приложив палец к губам, он выскользнул за дверь.

Мальчик зашагал по мрачному, тускло освещенному коридору, держась одной рукой за стену, чтобы не упасть. Неумолчный рокот моря заглушал его шаги. Так он прошел мимо комнаты, которую делили его сестры. Дальше, из небольшой комнатки, примыкавшей к спальне его родителей, доносился громкий крик. Дверь была распахнутой настежь, и в коридор падал яркий свет свечи. Роберт подкрался ближе, стараясь не обращать внимания на боль в забинтованном колене. Он увидел спину кормилицы, медленно ходившей по комнате, баюкая его сестренку Матильду, которая и стала причиной криков и плача. А потом двинулся дальше, к комнате родителей.

Снаружи он приостановился, боясь услышать голос отца, ведь, возможно, совет уже закончился. Но нет, было еще рано, и он не слышал шагов отца на лестнице. Тем не менее, за дверью царила тишина. Он толкнул дверь, отчего огоньки свечей в спальне дрогнули и пустились в пляс.

— Это ты, Роберт?

Голос матери долетел до него с кровати, изголовье которой закрывал тяжелый полог винного цвета.

— Нет, — пробормотал Роберт, зная, что она имела в виду отца.

Полог заколыхался, когда она села на постели. Мать раздвинула занавеси, волосы каскадом струились по ее плечам. Тени в комнате отразились на ее лице, наложив синяки под глазами и заполнив впадины щек. Рождение Матильды месяц тому не было легким, и его мать с тех пор практически не вставала с постели.

— У тебя что-нибудь болит? — в ее усталом голосе прозвучала тревога.

Колено у Роберта болело невыносимо, как, кстати, и рана на голове, которую ему зашил лекарь, но он не хотел, чтобы такие пустяки помешали ему узнать то, ради чего он пришел в комнату родителей.

— Нет, — ответил мальчик и, хромая, подошел ближе к кровати, будучи не в состоянии и в самом страшном сне представить, что та ужасная женщина из полуразрушенного домика в лесу осмелилась войти сюда, в эту чудесную комнату, с ее драпировками, коврами и резной мебелью. — Расскажите мне о моем рождении.

На лице матери проступило удивление, но потом она отвернулась. У Роберта сжалось сердце. Во взгляде ее читалась вина.

— К чему подобные вопросы?

— Я… — Он сбился и умолк. Тишину, заполнившую комнату, нарушил плач его маленькой сестры. — Матильда, — вдруг произнес он. — Мне вдруг стало интересно, как на свет появился я. Это было не так, как у нее?

Его мать долго смотрела на него, а потом вздохнула.

— Некоторое время мы думали, что ты так и не придешь в этот мир. — Она протянула руку и коснулась его щеки. — Но ты пришел.

Роберт отпрянул, ему не терпелось получить ответ, за которым он пришел. Мальчик решил, что изберет прямоту и откровенность.

— Сегодня я солгал. — Увидев, как мать нахмурилась, он опустил глаза, а потом принялся грызть ноготь, сломанный во время падения. — В лесу я был не один. Кое-кто нашел меня. И помог.

Теперь уже мать отпрянула от сына.

— Это была старая женщина с собаками.

Ее рука судорожно стиснула покрывала.

— Она сказала мне кое-что. — Роберт нашел взглядом глаза матери. — Она сказала, что принимала мои роды.

— Да, — пробормотала графиня.

Роберт покачал головой; ему не хотелось в это верить.

— Но она же ведьма! Как вы могли позволить ей… — Голос у него прервался. При мысли о том, что грязные руки старухи первыми коснулись его, Роберта едва не стошнило. Ему даже не пришло в голову, что в те времена она, несомненно, была моложе. В его глазах она навсегда останется сгорбленной старой каргой.

— Одни называют ее ведьмой, — негромко проговорила мать, — а другие — целительницей.

— Я полагал, что меня принимала Эда. Вы говорили мне, что она помогала при родах всех ваших детей, даже Маргарет. — Роберт заметил, как вытянулось и посуровело лицо матери при столь небрежном упоминании его сводной сестренки. Первым мужем матери был рыцарь, который погиб во время крестового похода, когда она уже была беременна. Брат по оружию этого рыцаря, сэр Роберт Брюс, вернулся из Святой земли, чтобы сообщить вдове о случившемся и о том, как они стали близки. Всего через несколько месяцев они спешно поженились, даже не испросив разрешения на брак у короля Александра, который в гневе лишил обоих принадлежащих им земель. И только благодаря заступничеству лорда Аннандейла скандал удалось замять, а отцу Роберта было позволено присоединить Каррик к своим владениям по праву женитьбы.

— Эда на самом деле принимала тебя или, по крайней мере, пыталась. Ты умирал во мне, Роберт. — Глаза матери вдруг ярко вспыхнули в пламени свечей. — Схватки продолжались слишком долго. Эффрейг в то время еще жила в деревне. Ее все хорошо знали как целительницу. Она спасла твою жизнь. И мою.

Роберт понял, что не все так просто и что многое осталось недосказанным. На языке у него теснились и другие вопросы. Почему его родители ни разу не упомянули об этом, даже после того, как Александра укусила одна из собак старухи? И почему вдруг пожилая женщина так сильно разозлилась? «И больше никогда не приходи сюда, — сказала она. — Ни сам, ни с кем-либо из твоей семьи». Роберт огляделся — в коридоре ему послышались тяжелые шаги. А вот его мать, похоже, ничего не заметила.

— Почему она ушла из деревни? — быстро спросил он. — Почему стала жить на холмах?

— Ее изгнали, — неуверенно, явно колеблясь, ответила мать. — Твой отец… — Она оборвала себя на полуслове, заслышав шаги в коридоре. Щеки ее заалели. — Роберт, немедленно возвращайся в постель, — неестественно громким голосом распорядилась она.

Услышав, как за спиной у него отворяется дверь, Роберт обернулся и наткнулся взглядом на задумчивое лицо отца.

Граф нахмурился и распахнул дверь во всю ширь:

— Пошел вон.

Роберт поднялся, чтобы уйти, и почувствовал, как прохладная рука матери накрыла его пылающую ладонь.

Она подалась вперед и бережно поцеловала его в рану над бровью.

— Больше никаких разговоров сейчас, — выдохнула она ему на ухо, пока отец стягивал с себя подбитую мехом накидку и вешал ее на деревянный столбик для одежды.

Выходя из комнаты, Роберт метнул взгляд на отца, который, усевшись на табуретку, снимал сапоги. Лицо графа в пламени свечей выглядело серым и тусклым. Интересно, что же все-таки произошло у них там, в Галлоуэе? Ему очень хотелось пойти к деду и расспросить его подробнее, но время уже было позднее и его беспокоили собственные раны и вопросы — их было намного больше, чем ответов, которые мог вместить его измученный мозг.


Марджори смотрела вслед сыну, который, прихрамывая, вышел из комнаты. Ее супруг, потирая ступни, натертые сапогами, даже не поднял головы. А ведь он может быть таким любящим! Неужели мальчик не заслужил хоть капельку отцовской любви? Граф всегда отвечал, что не желает, чтобы его будущий наследник вырос размазней и тряпкой, и что именно поэтому он не дает ему спуску, но Марджори-то знала, что в этом была не вся правда.

— В чем дело?

Сообразив, что до сих пор пристально смотрит на супруга, она выдавила улыбку.

— Я просто устала. — Она нахмурилась, заметив, как он вновь натягивает сапоги. — Разве ты не ложишься?

— Одну минутку, — сказала он, подходя к ней.

Марджори откинула голову на подушку. Она закрыла глаза, когда он поцеловал ее. Она не просто устала, она была измучена до предела. Роды отняли у нее последние силы молодости. Выносить десятерых детей — нелегкий труд для любой женщины.

— Тебе нужно отдохнуть.

Она услышала, как скрипнула кровать, когда он встал. Походив по комнате, граф открыл ларец и налил себе бокал вина. Женщина начала медленно проваливаться в сон, ощущая знакомое присутствие мужа, столь успокоительное после нескольких месяцев отсутствия. Немного погодя она расслышала быстрый стук в дверь. Марджори проснулась, боясь, что это вернулся Роберт со своими неудобными вопросами. Мальчик и представить себе не мог, как разозлится его отец, если узнает, что сын побывал в доме старой Эффрейг. Но это был не ее сын, а один из приближенных супруга. Она смотрела, как муж вручил ему кошелек. В другой руке граф сжимал свиток пергамента.

— Здесь достаточно, чтобы доплыть до Франции и вернуться. Будь осторожен.

— Не волнуйтесь, милорд, — ответил мужчина, принял свиток и сунул его в мешочек на поясе рядом с мечом. — Я благополучно доставлю его в Гасконь.

— Передай в руки королю Эдуарду. Не хочу, чтобы послание прочел какой-нибудь слуга.

Мужчина поклонился и вышел, унося пергамент с собой. Когда супруг закрыл за ним дверь, графиня вновь смежила веки. Спустя мгновение она вновь услышала скрип кровати, принимавшей на себя знакомый вес. Но теперь звук уже не казался ей таким успокаивающим.

9

Роберт торопливо шагал по лесу, накинув на голову капюшон — шел дождь, и с листьев срывались крупные капли. Шорох ветвей заглушал даже неумолчный рокот волн на пляже Тернберри. В этом году первые осенние штормы начались необычно рано. Только на прошлой неделе жители Каррика трудились под голубыми небесами, собирая последний урожай. Промедли они несколько дней, и сейчас овес и ячмень уже тонули бы на залитых водой полях. Пришло время перегонять вниз с высокогорных пастбищ стада овец. Тех, кого нельзя будет прокормить долгими зимними месяцами, придется забить на мясо. Работы было непочатый край, требовалась каждая пара рук, и люди, которых Брюсы потеряли во время нападения на Галлоуэй, сейчас пришлись бы очень и очень кстати.

Роберт упрямо втыкал клюку во влажную землю, с каждым шагом все дальше углубляясь в неприветливый лес. Он чувствовал себя глупо оттого, что решил воспользоваться палкой как предлогом, чтобы вернуться, но ничего более умного придумать не смог. Хотя размышлял о том, что случилось, все прошедшие недели.

Важность побед, одержанных при захвате замков Вигтаун, Дамфриз и Бьюитл, поблекла перед быстро распространившимся по всему королевству известием о том, что королева беременна. Роберта не пригласили ни на один совет, состоявшийся после возврата с войны, но, судя по долетавшим до него обрывкам разговоров, его дед решил уйти из Галлоуэя, оставив в каждом замке небольшой гарнизон до тех пор, пока королева не родит и амбиции Комина и Баллиола не угаснут. Решение оставить завоеванные земли привело его отца в ярость, и, когда Брюс вернулся со своими рыцарями в Аннандейл две недели тому, он почти не разговаривал с дедом и отношения между ними стали натянутыми. Но, несмотря на разлад в семье, Роберта занимали собственные мысли, и сегодня, впервые за все время сбора урожая, он смог улизнуть из замка незамеченным.

Деревья впереди поредели и расступились, и он увидел хижину под горой. Большие лужи образовались у корней гигантского дуба, листья которого переоделись в красно-коричневые и золотистые цвета. Последнее дыхание умирающего лета. Свиньи сгрудились в углу своего загона, прячась от непогоды под свесом крыши. К ним присоединились три прекрасные рыжие телки. Раздумывая о том, откуда у пожилой женщины взялись деньги на покупку столь славных животных, Роберт стал спускаться по скользкому откосу, время от времени опираясь на клюку, чтобы не упасть.

Когда он подошел к дверям, его встретил яростный лай. Из-за угла дома, с рычанием и оскалив зубы, вывернулась пара черных псов. Подавив нестерпимое желание броситься прочь, Роберт остался на месте. Гончие замедлили бег и припали к земле, опустив морды. Роберт протянул к ним свободную руку открытой ладонью вверх, как делал с охотничьими собаками деда. С кончика носа у него то и дело срывались дождевые капли. Та псина, что была крупнее, с ворчанием приблизилась. Задрав морду, она ткнулась носом в его раскрытую ладонь. Роберт даже рассмеялся от облегчения, когда ее розовый и влажный язык облизал ему руку. Дверь хижины распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и на пороге появилась старуха. Собаки припустили по лужам обратно к ней.

— Я же говорила, чтобы ты больше не приходил сюда. — Голос ее, заглушивший шум дождя, прозвучал громко и властно.

Роберт шагнул вперед, протягивая ей палку.

— Я хотел вернуть вот это. — Не успели слова сорваться у него с губ, как он сам понял, сколь жалкой и нелепой ложью они прозвучали. Презрительная усмешка, скользнувшая по лицу пожилой женщины, подтвердила его догадку. Когда она повернулась, чтобы закрыть дверь, он поспешно добавил: — И повидать Бригитту.

Женщина приостановилась, и на лице ее досада соединилась с насмешливым весельем. И то, и другое раздражало его.

— Она ушла, мальчик.

— Ушла?

— В Эйршир. Приглянулась кузнецу. — Эффрейг кивнула на палку. — Прислони ее к стене, — сказала она, закрывая дверь.

Роберт уставился на дряхлую деревянную преграду. В груди у него поднималась волна гнева, подогреваемая унижением и разочарованием. Вплоть до последнего момента он не осознавал, что его последние слова были правдой: ему хотелось еще раз повидаться со странной девчонкой. Сжав руку в кулак, он забарабанил в дверь. Та отворилась.

— Почему ты позволила ей уйти?

На губах женщины расцвела жестокая улыбка.

— Если бы я знала о том, что ею заинтересуется наследник графа, то, конечно же, согласилась бы подождать. Быть может, я сумела бы выручить за девчонку нечто большее, чем три коровы!

Роберт почувствовал глубокое отвращение, когда губы старухи раздвинулись в улыбке, обнажая желтые зубы. Швырнув палку на землю, он развернулся, чтобы уйти. Но вдруг, ощутив в себе неожиданную силу, резко развернулся.

— Когда я стану графом, то позабочусь, чтобы твое изгнание продолжалось и дальше. Ты больше никогда не войдешь в Тернберри.

Ее презрительный смех смолк.

— Как ты похож на своего отца, — пробормотала она. — Ни за что бы не поверила, что у великого лорда Аннандейла могут родиться два таких ничтожества, но вот ты стоишь передо мной, живое свидетельство увядания могущественного рода. — Голос ее упал почти до шепота. — Позор. Какой позор!

На щеках Роберта вспыхнул жаркий румянец.

— Да как ты смеешь! Ты даже не знаешь моего деда!

Старуха ткнула костлявым пальцем куда-то в вершину дуба.

Обернувшись, Роберт увидел одну из клеток, раскачивающуюся на ветру. В прошлый раз, будучи здесь, когда деревья укрывались пышной зеленью, он не заметил ее. Клетка казалась более старой, чем остальные. Ее каркас из веточек выглядел хрупким и потрепанным непогодой. Внутри лежала тонкая веревка, набухшая и потемневшая от дождя. Она была свернута в петлю.

— Что это? — пожелал узнать юноша, вновь поворачиваясь к ведьме. Но старуха уже скрылась в доме. Дверь, однако же, осталась открытой. Роберт заколебался, но любопытство пересилило гнев, и он шагнул вперед, через порог. — Какое это имеет отношение к моему деду?

Эффрейг помешивала палкой угли в очаге. Вокруг нее вихрем роились искры. Она не ответила.

— Что это за дерево? — настаивал он.

— Дуб, — коротко ответила она.

— Я имею в виду те…

— Я знаю, что ты имеешь в виду. — Эффрейг выпрямилась и развернулась к нему лицом. Она смотрела на него из полумрака, в шуме барабанящего по крыше дождя. — Закрой дверь. Ты выпускаешь все тепло наружу.

Роберт повиновался. Откинув с головы насквозь промокший капюшон, он вдруг заметил, что с его накидки и сапог на полу натекли грязные лужи. Но пожилая женщина, кажется, не обратила на это никакого внимания. Она придвинула к себе табуретку и уселась на нее, сгорбившись, у самого огня, глядя неподвижным взором в самое пламя. Волосы рассыпались у нее по плечам, укрывая ее, словно шалью. Гончие простерлись у ее ног, положив умные морды на огромные лапы, и бока их в такт дыханию поднимались и опадали в янтарном свечении углей.

— Судьбы.

Роберт покачал головой, не понимая того, что только что услышал, и ожидая продолжения.

— Когда женщины и мужчины желают чего-нибудь, они приходят ко мне. Я вплетаю их желания в их судьбы. Использую силу дуба, чтобы они сбылись.

— Им следует идти в церковь и молиться. Просить у Господа благословения, — возразил Роберт, заинтригованный ее откровенностью, но при этом чувствующий неловкость. Он знал, как называется то, на что она намекает, — это было слово еще более сильное, чем колдовство. Ересь. — Только Господь в силах сделать так, чтобы будущее сбылось, и решить судьбу человека.

Колдунья устремила на него сверкающий взгляд.

— Есть такие молитвы, которые нельзя услышать. И исполнить. Не этим Богом, во всяком случае.

Роберт ощутил укол страха, но шагнул ближе к огню, забыв о своей промокшей одежде.

— Другого нет.

— Что тебе известно о земле под ногами? — Голос старухи вновь обрел резкость и властность. — Или о давнем прошлом?

Роберт вдруг вспомнил учителя, который снова и снова заставлял его писать имена королей Шотландии, от Кеннета мак Альпина и Малкольма Канмора до Александра, пока он, наконец, не запомнил их.

— Моя мать унаследовала графство от своего отца, Найалла Каррика, а от своей матери — наши земли в Антриме. Когда мой отец вернулся из Святой Земли, он…

— Ты что же, думаешь, что история начинается с твоей семьи? — прервала его колдунья. — Нет, мальчик. Что ты знаешь об этих островах? — Она широким жестом простерла руки в стороны. — Шотландии, Англии, Ирландии, старых королевствах Уэльса?

Перед внутренним взором Роберта поплыли неясные образы, и он снова услышал голос своего учителя, описывающего приход римлян, великих мужей древнего мира, со своими огромными армиями прошедшими через всю Британию, неся смерть язычникам, которые восстали против них. О саксах, светловолосых, одетых в меха и шкуры, которые оттеснили бриттов обратно к диким холмам Уэльса и Корнуолла, отвоевав у тех землю, которая впоследствии стала называться Англией. А потом были норманны под знаменами Завоевателя.[22] Голос его учителя всегда менялся в этот миг, становясь мягче и утонченнее. И, только выслушав самые разные истории, которые рассказывали ему в Ирландии, Роберт сообразил, что его наставник, скорее всего, слегка приукрашивал легенду о приходе Завоевателя в угоду своему ученику, потомку норманнского лорда Адама де Брюса. Голос его учителя затих, но ему на смену пришел суровый и мрачный тон деда, повествующий о битве против скандинавов при Ларгсе,[23] приплывших на кораблях, украшенных драконьими головами, которая произошла каких-нибудь два десятка лет тому. Ну и, разумеется, о святых, Колумбе и Ниниане, Эндрю и Маргарет. Образы и имена теснились в памяти, но их было слишком много, чтобы Роберт знал, с чего начать. В конце концов, он лишь пожал плечами вместо ответа.

Эффрейг негромко присвистнула, отчего одна из собак приподняла голову и залаяла. Она пнула ее ногой, и та обиженно заскулила и затихла.

— Ладно. Сначала были римляне, — со вздохом заключил Роберт, — потом саксы, потом норманны. Я знаю о них.

Эффрейг посмотрела на него.

— А разве христианскому Богу поклонялись в своих храмах римляне с их жертвоприношениями?

— Они были язычниками, — признал Роберт, — вплоть до Константина.[24]

— А жители востока? Что ты знаешь об их божествах? Как насчет Одина и Фригг?[25]

— Саксы тоже стали христианами, — парировал юноша.

— А твои ирландские предки со стороны матери, что ты знаешь об их богах? А боги Британии? Луг и Дагда? Рианнон и Бел?[26] — Она продолжала, не давая Роберту ответить. — А ведь были и другие боги, мальчик.

— Но все они — фальшивые боги старого мира. Им сейчас больше никто не поклоняется.

— В самом деле? А кого призывают женщины облегчить боли во время родов? Ты ведь наверняка слышал молитвы своей матери.

— Святую Брайд, — не раздумывая, ответил Роберт. — Христианскую святую.

— Когда-то она звалась Бригантией, богиней деторождения и весны. — Эффрейг наклонилась, взяла очередное полено и подкинула его в огонь. — Священники делают вид, что забыли об этом.

Языки пламени осветили лицо колдуньи, и юноша вдруг понял, что она не настолько стара, как кажется, и что она, пожалуй, всего на несколько лет старше его матери. Под слоем пота и грязи ему почудилось в ее лице нечто поразительное, какой-то намек на Бригитту, однако в нем преобладали камень, кость и железная твердость. Ему стало интересно, откуда она столько знает, но потом мальчик вспомнил о книгах, которые так поразили его во время первого посещения. Роберт украдкой взглянул на них, едва видимых за границей круга света, а потом задал вопрос, ответа на который пока так и не получил.

— Почему ты показала туда — на клетку на дереве, когда я спросил тебя о деде?

— Ты наверняка слышал о Святом Малахии. — Эффрейг вновь рассмеялась, когда Роберт перекрестился, только теперь в ее смехе звучало уважение. — Да, этот святой наложил на вашу семью сильное проклятие. Настолько сильное, что река вышла из берегов у Аннана и смыла тамошний замок. Настолько сильное, что оно до сих пор тенью висит над семейством Брюсов, а ведь прошло уже более ста лет, как Малахия произнес его.

Роберт молча кивнул. Он знал о проклятии с самого детства, задолго до того, как наставник принялся обучать его истории Шотландии. В прошлом веке Малахия, архиепископ Армага, проезжал через Аннандейл по пути в Рим. Остановившись в замке Аннан, который принадлежал одному из предков Роберта, архиепископ узнал, что вскоре должен быть казнен один человек, обвиненный семейством Брюсов в воровстве. Малахия умолял пощадить вора, и лорд пообещал исполнить его просьбу. Но на следующий день архиепископ увидел осужденного болтающимся на виселице. Именно гневному проклятию, которое Малахия обрушил на семейство Брюсов, приписывают последующее разрушение их крепости и все беды и несчастья. Роберт собственными глазами видел развалины замка предков в Аннане и знал жуткую историю о том, как река вышла из берегов. Теперь он вполне понимал, почему веревка внутри плетеной клетки была завязана узлом висельника.

Эффрейг заговорила вновь:

— Возвращаясь домой из Святой Земли, твой дед поставил свечи в усыпальнице святого. Но несколько лет тому пришел ко мне. Полагая, что его молитвы не были услышаны, он просил меня снять проклятие. Он хотел, чтобы его семья наконец-то освободилась от него.

Роберт подметил, как на лице пожилой женщины появилось какое-то странное выражение, любви и тоски, может быть, но мысли об этом мгновенно вылетели у него из головы. Он был оглушен поразительной новостью о том, что его дед обратился к ведьме с просьбой составить для него заклинание. И вновь любопытство пересилило:

— И когда же оно будет снято?

Эффрейг покачала головой:

— Этого я не могу сказать. Дуб должен сделать свое дело. И тогда — и только тогда — паутина упадет на землю.

Роберт тут же подумал, а нельзя ли ее просто срезать, если ее падение значит так много, но потом решил, что она скажет, будто так не считается. Но было и еще кое-что, чего он не понимал. В день, когда Александра укусила собака, его отец строго-настрого запретил брату приближаться к дому колдуньи. Тогда Роберт решил, что все дело в собаках, а не в самой женщине, поскольку граф всегда презирал любые суеверия. Но, поскольку мать намекнула, что своим изгнанием целительница обязана его отцу, мальчик вдруг заподозрил, что за отцовским приказом скрывается кое-что еще.

— Почему тебя изгнали из Тернберри?

В мгновение ока она замкнулась и отстранилась от него.

— Тебе пора идти, — сказала старая женщина, вставая и подходя к полке, на которой делала компресс для его колена.

Но Роберт слишком близко подошел к тому, чтобы получить ответы на вопросы, долго мучившие его, чтобы сдаться вот так просто.

— Скажи мне. Я хочу знать.

— Я сказала — уходи. — Одной рукой женщина схватила связку корешков, а другой — нож, и повернулась к нему спиной.

— Я могу спросить отца.

Она резко обернулась, и в руке ее сверкнуло лезвие. Роберт даже попятился при виде ярости, горевшей у нее в глазах. На секунду ему даже показалось, что сейчас она набросится на него. Но тут выражение лица женщины изменилось, и каменная твердость сменилась усталостью прожитых лет. Она медленно опустила нож, хотя рука ее дрожала.

— Однажды я сплела для твоего отца его судьбу.

Роберт уставился на нее, не веря своим ушам. Новость о его деде стала для него настоящим потрясением, но он и представить себе не мог, что и отец мог обратиться к злобной старухе с просьбой предсказать ему будущее. Сама мысль об этом показалась ему настолько нелепой, что он едва не рассмеялся. Роберт вспомнил, как издевательски-насмешливо относился отец к жарким молитвам деда в усыпальнице Святого Малахии в попытке снять древнее проклятие, как потешался над россказнями местных фермеров о том, что в лесу, дескать, живут демоны. Он даже хмурился и требовал тишины, когда Роберт заговаривал о Финне мак Кумале и других ирландских героях, о которых он узнал от приемных родителей.

— Я повесила ее на дуб для него, — бормотала Эффрейг, — но потом случилось кое-что. Один из его людей… — Нахмурившись, она опустила взгляд на нож, который по-прежнему сжимала в опущенной руке. — Я обратилась к нему в этом деле, обратилась за справедливостью. Он отказал мне. — Женщина с вызовом вскинула голову и встретила взгляд Роберта. — И тогда я разорвала его судьбу, а куски ее разбросала снаружи у стен замка.

Несмотря на весь свой скептицизм, Роберт почувствовал, как по коже у него пробежали мурашки.

Эффрейг отошла на несколько шагов и положила нож на полку.

— После этого он изгнал меня из деревни. Я знаю, он хотел вообще изгнать меня из Каррика, но твоя мать не дала ему этого сделать, потому что я спасла жизнь ее первенца. Тебя, — по-прежнему не оборачиваясь, закончила она.

В очаге громко треснуло полено, рассыпая вокруг искры, но Роберт не сводил глаз со старой женщины.

— Какой была судьба моего отца?

После долгой паузы Эффрейг все-таки ответила:

— Стать королем Шотландии.


В душной комнате находились шестеро мужчин, вдыхая запах пота друг друга. Слуги завалили камин дровами, чтобы обогреть весь дворец. Спальня с ее единственной обитательницей находилась чуть дальше по коридору, однако недостаточно далеко, чтобы мужчины не слышали доносящихся из нее криков. В промежутках между животными стонами до них доносились женские голоса, взволнованные и громкие. Время от времени крик переходил в жалобный стон, и тогда голоса женщин понижались, становясь неразборчивыми. В такие мгновения мужчины, и без того крайне неразговорчивые, замолкали совершенно, напрягая слух, чтобы уловить следующий вскрик. Так продолжалось вот уже несколько часов, и напряжение нарастало вместе с духотой.

Джеймс Стюарт привалился рядом с дверью к стене, каменная прохлада которой несла благословенное облегчение. Толстые шторы закрывали окна, из-за которых доносился слабый шум дождя. Ему вдруг захотелось узнать, который час, но он подавил желание подойти к окну и раздвинуть занавеси. Должно быть, рассвет уже почти наступил. Джеймс пошевелился, перенося вес с одной ноги на другую. В комнате было всего два стула, и оба были заняты — Темным Комином, графом Бучаном, и обрюзгшим графом Файфом, который по наследственному праву мог короновать нового государя. Сенешаль бросил взгляд на епископа Сент-Эндрюсского, молившегося у камина, и подивился тому, откуда у хрупкого и тщедушного старика взялись силы простоять на коленях столько времени. На мгновение обзор ему закрыла массивная и коренастая фигура Роберта Вишарта. Когда епископ Глазго шагнул мимо, взгляд Джеймса встретился со взглядом Джона Комина, стоявшего у окна.

Лорд Баденох смотрел на него, и в его темных глазах читался вызов. Джеймс встретил его взгляд, всей кожей буквально ощущая исходившую от соперника враждебность. Они вдвоем никогда не отличались излишней доверчивостью друг к другу, лишь в случае крайней необходимости заговаривая при дворе, но вражда, которую питал к нему Джон Комин, лишь усилилась после нападения Брюсов на Галлоуэй. У Джеймса сложилось впечатление, что лорд Баденох каким-то непостижимым образом знает о его причастности ко вторжению. Что ж, теперь это не имело никакого значения. Не пройдет и нескольких часов, как попытки Комина возвести своего шурина на трон будут пресечены раз и навсегда.

Тишину разорвал очередной болезненный стон, на этот раз дольше и громче остальных. Это был, скорее, душераздирающий вопль умирающего, а не крик боли. За ним последовала долгая пауза. Когда из коридора донесся звук быстрых шагов, Джеймс оторвал взгляд от лица Комина. Епископ Глазго перестал расхаживать по комнате, а епископ Сент-Эндрюсский поднял голову от молитвенно сложенных ладоней. И только граф Файф, задремавший и разложивший подбородки на груди, не пошевелился, когда дверь открылась.

Женщина, появившаяся на пороге, на мгновение приостановилась, обводя взором истомившихся в ожидании мужчин. Ее белая накидка была покрыта пятнами крови. Джеймс моментально ощутил на губах ее кисловато-сладкий привкус. Она встретилась с ним взглядом.

— Мальчик, лорд сенешаль, — возвестила она.

— Слава Богу, — откликнулся Вишарт.

Джеймс, однако, не спешил отводить глаз от напряженного и строгого лица женщины. Спустя мгновение она сама ответила на его невысказанный вопрос:

— Он умер в утробе, сэр. Я ничем не смогла ему помочь.

Вишарт громко выругался.

Джеймс отвернулся и запустил руку в волосы. Ему очень не понравилось выражение, промелькнувшее на лице Джона Комина.

10

Бордо просыпался, и колокольня кафедрального собора рассыпала мелодичный перезвон по лабиринту улиц и переулков. С крыш срывались птицы, и трепет их крыльев белыми хлопьями выделялся на фоне бездонного голубого неба. С грохотом поднимались жалюзи и ставни, ночные горшки опорожнялись в сточные канавы, и сапожники и торговцы текстилем, кузнецы и ювелиры обменивались приветственными возгласами, начиная новый день, а эхо их криков мелкими камешками рассыпалось по узким улочкам.

Адам медленно ехал на своем иноходце по просыпающемуся городу, и в ушах у него стоял перезвон колоколов. Было так странно вернуться туда, где ты родился, после стольких лет, проведенных на чужбине. Город казался необычно новым и полным обещаний, а вовсе не местом, которое ты знал, как собственные пять пальцев. Тем не менее, он и впрямь помнил все эти повороты и закоулки, узнавал знакомые запахи, встречавшие его на каждом углу, начиная от вони кровавой требухи на бойнях у городских ворот и заканчивая жгуче-едким ароматом скотного рынка и соленой горечью реки Гаронны. Воздух был свеж и мягок, зимний ветер не пронизывал насквозь, и камень тяжкой тайны свалился с его плеч, позволяя Адаму радоваться каждому новому звуку и запаху, каждому новому подслушанному обрывку разговора или перебранки, не взвешивая при этом, какой опасностью для него это может обернуться.

Когда стих перезвон кафедральных колоколов, Адам направил коня вверх по улице к грозным стенам замка, возвышавшегося над городом. На его башенках развевались стяги, цветистые и аляповатые на фоне безупречно-безмятежного неба. Один из них, кроваво-красный флаг с тремя золотыми львами, привлек внимание Адама, когда тот подъезжал к воротам. Но тут стражники в хорошо подогнанных кожаных акетонах[27] и цветных штанах начали задавать ему вопросы, кто он таков и куда направляется, и он отвлекся от бездумного созерцания. Спешившись, Адам извлек свиток пергамента из сумки, притороченной к его седлу, кожа которой промокла и истрепалась от долгих странствий по Франции. Пока один из стражников рассматривал печать, приложенную к свитку, другой расспрашивал всадника. Поскольку его ответы их вполне удовлетворили, оба отступили в сторону, давая ему возможность пройти под нависающими зубьями опускной решетки.

Хотя было еще рано, двор кишел слугами и королевскими чиновниками. Строгая элегантность зданий и кричащее богатство нарядов мужчин и женщин, попадавшихся Адаму на пути, казались ему глотком живительного воздуха после долгой зимы, проведенной в Эдинбурге, где он застрял на проклятой черной горе в обществе белолицых скоттов. Видя, как слуги разворачивают полотнища разноцветных флагов и крепят их к стенам зданий, он вдруг с удивлением сообразил, что близится праздник Мессы Христовой.[28] Воздух, который становился все мягче и теплее по мере того, как он продвигался на юг, заставил его поверить в скорый приход весны. Мимо важно прошествовала девчушка с каштановыми кудряшками, хворостинкой подгоняя трех толстых гусей. Адам позволил себе на минутку отвлечься, созерцая упругую округлость ее молоденьких ягодиц, прежде чем направиться на конюшню. Поручив своего иноходца заботам грума, он зашагал к башне в западной части замка, над которой развивался алый стяг с тремя львами.

У входа в башню его встретили новые стражники и новые вопросы, но, в конце концов, его провели по винтовой лестнице в небольшую комнатку, в которой аромат благовоний безуспешно соперничал с запахами свежей краски. Он ждал, пока сопровождавший его паж постучит в дверь. Она отворилась, и Адам заметил еще одного слугу, когда его проводник проскользнул внутрь. Подойдя к единственному в комнате окну, он стал смотреть сквозь мозаичное стекло, искажавшее панораму города внизу. Дверь вновь отворилась, и он обернулся к ней в ожидании, но вышедший оттуда паж прошествовал мимо, не проронив ни слова. Адам прислонился к стене, поскольку мебели в комнате не было, если не считать гобелена с изображением группы молодых рыцарей с кроваво-красными щитами, украшенными символом, который был знаком Адаму ничуть не хуже родового фамильного герба: вставшим на дыбы золотым огнедышащим драконом.

Спустя некоторое время дверь распахнулась вновь, и стоявший за нею мужчина знаком предложил Адаму войти. Комната была залита лучами утреннего солнца, вливавшимися в высокие стрельчатые окна. Адаму понадобилось несколько мгновений, чтобы после сумрака глаза его привыкли к яркому свету, и только тогда он заметил, что у стола, заваленного свитками пергамента, стоит человек. Рост его намного превышал шесть футов, и он показался Адаму самым высоким мужчиной из тех, кого он когда-либо видел. Волосы его, в которых посверкивали серебряные нити, ниспадали на плечи и были подкручены на кончиках, как того требовала последняя мода, но его полотняное одеяние, выкрашенное в строгий синий цвет, выглядело простым и естественным, в отличие от вычурных полосатых шелковых нарядов, которыми щеголяли его придворные. Оно чудесным образом подчеркивало атлетическую фигуру мужчины, перехваченную на талии кожаным поясом, расшитым серебром. Лицо его было аскетически строгим и чистым, обрамленным аккуратной пепельно-седой бородкой, в которой прятался неулыбчивый рот. И только по пристальному взгляду пронзительных серых глаз можно было угадать его мысли, да и то только потому, что в них светилось нетерпение. Одно веко казалось тяжелее другого, оставаясь единственным изъяном на безупречном в остальном лице. Но сегодня это сильнее бросалось в глаза, отметил про себя Адам, чем двадцать четыре года тому, когда они встретились в первый раз и когда стоявший перед ним мужчина был всего лишь полным сил молодым лордом в изгнании. Теперь, в возрасте почти пятидесяти лет, перед ним стоял король Англии, герцог Гасконский, повелитель Ирландии и покоритель Уэльса.

— Милорд, — низким поклоном приветствовал его Адам.

Король устремил взгляд своих пронзительных глаз на пажа у двери.

— Оставь меня.

Паж вышел из комнаты, и Адам заметил картину, нарисованную на дальней стене. Когда он в последний раз входил в эту спальню, ее здесь не было. На ней тоже были изображены рыцари с драконами на щитах, но на сей раз они сгрудились вокруг человека с золотым обручем на голове, сидевшего на каменном троне. В одной руке он держал меч со сломанным лезвием, а в другой — изящный золотой скипетр. Под фреской примостился изящный резной аналой.[29] Адам заметил, что на нем лежит толстый фолиант в кожаном переплете. Он разглядел даже тисненые золотом буквы на его обложке. Адам никогда не видел этой книги раньше, но знал, что она собой представляет.

— Я ожидал вас раньше.

Адам встряхнулся, когда голос Эдуарда ворвался в его мысли.

— Роды королевы состоялись позже ожидаемого срока, милорд.

— Полагаю, вы вполне закончили свое дело?

В голосе Эдуарда, обычно спокойном и уравновешенном, читалось плохо скрытое волнение. Еще более необычной казалась тревога в его взгляде. Он даже подался вперед, опершись о стол ладонями с выступившими на них прожилками вен.

— Господь сделал за нас всю работу. Ребенок умер еще в утробе.

Эдуард выпрямился.

— Хорошо, — после короткой паузы промолвил он. — Очень хорошо. — Опустившись на стул с высокой спинкой, он уставился на своего гостя, и взгляд его стал колючим и обвиняющим. — Дело следовало закончить много месяцев тому, еще до того, как королева понесла.

В груди у Адама вспыхнула ярость, но он постарался ничем не выдать ее. Он заслуживал похвалы Эдуарда, но никак не его упреков. И впрямь, беременность королевы стала неожиданной помехой, но ведь и убить короля тоже оказалось нелегко. Если бы речь шла о простом убийстве на расстоянии, стрелой в горло, Адам управился бы намного раньше, до того, как королева зачала ребенка. Но Эдуард настоял на том, что смерть должна выглядеть результатом несчастного случая, поэтому Адаму пришлось отправиться на север Шотландии в кортеже невесты Александра, став еще одним безликим слугой среди множества прочих.

Яд, о чем он подумал почти сразу, пришлось исключить бесповоротно. Он не мог подобраться к кухням незамеченным и, кроме того, у короля были слуги, которые пробовали блюда перед подачей их на стол. Все функции при дворе короля выполнялись особыми слугами, и они ревностно охраняли их. И только через несколько недель Адам сумел найти выход из положения, после того как проехался по предательской и опасной прибрежной тропе между Эдинбургом и Кингхорном. Но даже после выбора места понадобилось время на то, чтобы осуществить задуманное. Ему удалось втереться в доверие к королеве, и теперь оставалось только ждать удобного случая, который, наконец, и представился в виде престольного празднества. Король непременно будет пить, так что с ним будет легче справиться, если дело дойдет до этого, а весенние приливы и шторма сделают тропу по прибрежным скалам единственным доступным маршрутом. Единственное, что ему оставалось, — это убедить молодую королеву послать его к королю, дабы привести того в ее опочивальню, решив, тем самым, судьбу ее супруга под самым благовидным предлогом. Ну, а сделать так, чтобы верный слуга короля не смог сопровождать его, было уже легче легкого, так что Александру пришлось довольствоваться этим тупым ослом Брайсом. Буря оказалась подарком судьбы, который Адам не мог предвидеть, хотя поэтическое предсказание Судного дня не осталось им незамеченным.

— Тем не менее, — заявил Эдуард, выпуская Адама из плена своего тяжелого взгляда, — что сделано, то сделано.

Когда король принялся перебирать документы у себя на столе и вынул один из стопки, Адам заметил большую печать, приложенную к его низу. Он уже видел такие раньше. Это была печать папской курии в Риме.

— У меня есть разрешение Его Святейшества, — сообщил Эдуард, прихлопывая письмо к столу ладонью. — Окончательным решением вопроса я займусь после того, как вернусь в Англию. Но сейчас у меня есть более срочные дела. Король Филипп отчаянно пытается завладеть моими землями в Гаскони. Моему юному кузену не доставляет удовольствия осознание того факта, что в герцогстве я располагаю большей властью, чем он. Полагаю, это заставляет его нервничать. — При этих словах в глазах Эдуарда промелькнуло удовлетворение.

— Но можете ли вы ждать так долго, милорд? После смерти короля в Шотландии началась великая смута. Род Брюсов поднял оружие на Баллиолов, обвинив в заговоре по захвату трона.

— Брюсы меня не заботят. Граф Каррик уже прислал мне сообщение, уверяя, что поддержит любое решение, которое я приму относительно будущего королевства. Он поступит так, как я скажу. Что же до остальных шотландских лордов, то я разошлю им официальные послания, в которых повелю следовать решениям Совета хранителей до тех пор, пока ребенка не привезут из Норвегии.

— И вы полагаете, вельможи подчинятся?

— Ни один из них не пожелает рисковать своими землями в Англии, отказавшись повиноваться мне.

Адам знал, чего этот человек добился в Англии, Уэльсе и Святой Земле; знал, чего и как он достиг за многие годы. Поэтому он просто кивнул, соглашаясь с непоколебимой уверенностью во взоре Эдуарда.

— Чего вы хотите от меня теперь, милорд?

— Вы можете вернуться в свои владения. — Взяв со стола документ с приложенной к нему папской печатью, Эдуард встал и подошел к железной дверце, вделанной во внутреннюю стену опочивальни. Он отпер дверцу и положил документ. Затем достал кожаный мешочек, затянутый шнурком. — Вот, возьмите, — сказал он, протягивая его Адаму. — Это ваш окончательный расчет. Приношу свои извинения за пыль, которой он покрылся.

— Благодарю вас, милорд, — пробормотал Адам. Помедлив, он все-таки задал вопрос, который не давал ему покоя с тех самых пор, как король впервые поручил ему столь опасное задание. — Вы говорили еще кому-нибудь в ордене о моем участии в этом деле?

Эдуард впился в него взглядом.

— Смерть короля Александра произошла в результате несчастного случая. Так думали до сих пор, и так будут думать и впредь.

— Да, милорд, — согласился Адам, опуская увесистый мешочек в кошель на поясе. — Несчастный случай.

У него за спиной отворилась дверь, и раздался негромкий, музыкальный голосок.

— Прошу прощения. Я не знала, что у вас посетитель.

Обернувшись, Адам увидел высокую женщину с оливковой кожей и нежными чертами лица. Волосы ее были убраны под головной убор, украшенный тончайшими шелковыми лентами, а платье до пола сверкало роскошной вышивкой. Адам не видел ее вот уже несколько лет, и морщины, избороздившие лицо королевы, поразили его.

— Я оставлю вас.

— В этом нет необходимости, Элеонора, — возразил Эдуард, подходя к супруге. — Это всего лишь новости из Англии.

На лице королевы отразилась тревога:

— Что-нибудь с детьми?

— С ними все в порядке, — поспешил успокоить супругу Эдуард, и на лице его появилась редкая и оттого еще более нежная улыбка. — Это всего лишь политика, и ничего более. — Обняв Элеонору за хрупкие плечи и увлекая за собой в опочивальню, Эдуард оглянулся на Адама, и его улыбка растаяла без следа. — Сэр Адам как раз собирался уходить.

Направляясь к двери, Адам окинул взглядом фреску и аналой под нею. Изящные золотые буквы на обложке толстой книги весело подмигнули ему в солнечном свете, складываясь в слова:

«Последнее пророчество Мерлина».

Часть 2 1290–1292 гг.

…Себя истребляют сами мечом нечестивым, и ждать, пока по закону власть достанется им, не хотят, но венец похищают.

Гальфрид Монмутский.
Жизнь Мерлина
11

Отовсюду звучали охотничьи рога, и их хриплый рев заглушал заполошный лай гончих. Свора мчалась по горячим следам, и запах зверя кружил псам головы и забивал глотки. Вот уже несколько часов они преследовали свою жертву, и первые проблески рассвета успели смениться лучами утреннего солнца, а густой туман рассеялся, оставив после себя невесомые, прозрачные клочья. И вот теперь смерть была близка, и они мчались к ней навстречу, подгоняемые гневным ревом охотничьего рога.

Роберт горячил своего коня, стараясь не отстать от собак. Деревья и кусты проносились мимо, на их ветвях уже лопались первые почки, и юноша полной грудью вдыхал пьянящий аромат новой жизни. Жеребец чутко повиновался малейшему движению коленей или руки в кожаной перчатке. Впереди показалось упавшее дерево, очередная жертва зимних ураганов. Он вонзил каблуки в бока коня и привстал на стременах, чтобы не упасть во время прыжка. Скакун перелетел через препятствие и с грохотом помчался дальше, вздымая за собой шлейф опавших листьев. Собаки исчезли за крутым гребнем, но Роберт слышал их вой вдали, уже заглушаемый звуками рога. Яростное предвкушение схватки все сильнее охватывало его, и он пустил коня вверх по склону. На самой вершине, которая являла собой вогнутое плато, по краю тянулась высокая земляная насыпь, переплетенная корнями деревьев. В этой насыпи и виднелся разверстый зев пещеры, перед которой сгрудились гончие, облаивая темноту.

Сообразив, что зверь улизнул из расставленной ему ловушки, Роберт выругался, соскользнул на землю и подошел к гончим. Здесь все еще висели густые клочья тумана, и сырой запах земли и гнилого мха ударил ему в ноздри. Юноша потянулся за рогом, который висел у него на поясе. Но едва только пальцы коснулись костяной рукоятки, как из пещеры донеслись какие-то звуки. Они походили на дальние раскаты грома. Пальцы Роберта оставили рог и сомкнулись на рукояти меча. Гончие постарше злобно скалили зубы, прижав уши к голове, и шерсть на их загривках стояла дыбом. Псы помоложе то и дело начинали скулить, захлебываясь от возбуждения и страха и припадая к земле. Попадись им любой другой зверь, даже взрослый пятнистый олень или матерый кабан-секач, они не проявили бы такой опаски и даже страха. Роберт вытащил меч из ножен и пошел сквозь изломанный строй собак, решительно отгоняя ненужные сейчас мысли. Откуда-то снизу, из тумана, долетело его имя, но он и не подумал остановиться.

Подойдя ближе, Роберт увидел, что пещера на самом деле неглубока — скорее, это была яма в насыпи, прикрытая свисающими корнями деревьев. Внутри он разглядел какую-то темную тень, припавшую к земле. Она оказалась крупнее, чем он ожидал, хотя и не такая большая, как о том судачили в деревне. Морда зверя была худой и длинной, с выдвинутой вперед челюстью, с еще не до конца сброшенной и вылинявшей зимней шерстью. А вот вонь из ямы шла омерзительная — едкий, разъедающий глаза запах крупного зверя, с которым Роберту еще никогда не приходилось сталкиваться. Но самым поразительным в нем были глаза, даже не глаза, а два озерца расплавленного золота. Интересно, сколько живых существ нашли свою смерть, встретив этот обжигающий взгляд? Зимой, подле городских стен, ему приходилось видеть окровавленные останки выпотрошенных овец и обглоданных до костей коров. Этот волк, как пояснил ему дед, убивал не просто для пропитания, но и ради удовольствия. Его снедал голод, который нельзя удовлетворить одной теплой кровью. В его сердце жила тьма, а с клыков сочился яд.

Звуки рогов смолкли. Роберт краем уха слышал крики людей и топот копыт, когда охотничья партия взобралась на край плато. Поудобнее перехватив рукоять меча, которая уже взмокла от пота и скользила в ладони, он собрался нанести удар по притаившейся в яме тени. Но волк оказался быстрее. Одним прыжком он вылетел наружу. Из глаз его сыпались искры. Роберт ткнул мечом ему навстречу, но лезвие лишь слегка царапнуло мохнатый бок твари. Волк щелкнул зубами, едва не разорвав горло одной из собак, а потом, обнаружив, что его загнали в угол, развернулся и молча бросился на Роберта. Тот отпрыгнул в сторону, но споткнулся о выступавший из земли корень и, нелепо взмахнув руками, рухнул на спину. Юноша заорал от боли, почувствовав, как челюсти зверя сомкнулись у него на лодыжке. Извернувшись, Роберт схватил выпавший из руки меч и нанес волку удар по холке. Остро отточенное лезвие разрубило мех и застряло в жесткой плоти. Волк разжал челюсти, подобрался, готовясь прыгнуть вновь, и вдруг завыл, завертевшись на месте, когда сзади в него вцепились сразу три гончие. На месте схватки образовался настоящий клубок из мохнатых тел, а Роберт, откатившись в сторону, с трудом поднялся на ноги. В это мгновение в драку ринулись еще две собаки, так что волку пришлось совсем худо. Псы вцепились в него зубами и рвали на части, а он буквально кричал от боли и ярости. Брызги крови разлетались во все стороны, пятная землю и опавшие листья. Держа меч обеими руками, Роберт ринулся в самую гущу схватки и вонзил клинок зверю в бок. Оттуда ударил фонтан горячей крови, окатив его лицо и тунику, и в горле застрял ее противный привкус. Юноша отвернулся, борясь с тошнотой, и в это самое мгновение на поляну перед пещерой ворвались конные и пешие.

Загонщики бежали первыми, сжимая в руках деревянные рогатины, готовые пришпилить зверя к земле. Они замедлили бег, видя, что Роберт склонился над волком, почти погребенным под собачьими телами. Двое из них даже отстегнули хлысты от поясов, готовясь силой отгонять разъяренных псов, если в том возникнет необходимость. Другие взяли сворки наизготовку. Роберт слышал, что они окликают его, но смотрел, не отрываясь, как расплавленное золотое пламя медленно угасает в глазах зверя. Волк запрокинул голову, дыша мелко и часто. Наконец, тело его вздрогнуло в последний раз и затихло. Роберт заставил себя выпрямиться и с трудом вытащил меч из раны в боку зверя. Оказавшись в кольце охотников, отгонявших собак от места схватки, юноша оглянулся и увидел деда. За ним подъехали его отец, Эдвард и с десяток местных жителей, призванных помочь на охоте. Роберт, не дрогнув, встретил тяжелый взгляд деда. Его распирала гордость, и он уже готов был улыбнуться во весь рот, но старый лорд прошел мимо него туда, где загонщики пытались взять собак на сворки. Волк остался лежать на земле в луже крови. Но в драке пострадали и две гончие. Старый лорд склонился над одной из них, осматривая страшную рваную рану в боку животного. Это была Скатчач, его любимая сука. Роберт опустил взгляд на отметины волчьих зубов на своих сапогах, и ему стало дурно.

Старый лорд выпрямился и развернулся лицом ко внуку.

— Почему ты не воспользовался рогом?

Роберт облизнул внезапно пересохшие губы.

— У меня не было времени, — солгал он, чувствуя, как заслуженная победа ускользает от него.

Дед нахмурился еще сильнее. Он жестом подозвал к себе загонщиков.

— Позаботьтесь, чтобы хорошенько промыли укусы, — сказал он, имея в виду свою гончую.

— Она сильно ранена? — хмуро поинтересовался отец Роберта, подходя к собакам, чтобы осмотреть их. На сына он даже не взглянул.

Роберт, глядя на то, как мужчины склонились над ранеными псами, почувствовал усталость и опустошение. Охотничий азарт ушел, и он сам был ничем не лучше мертвого волка, позабытый всеми и никому не нужный. Развернувшись, не разбирая дороги, он зашагал прямиком через лес, машинально отводя от лица ветви. Наткнувшись на гнилой пень, он воткнул в землю свой перепачканный кровью меч и сел. Пальцы его дрожали, когда он принялся стаскивать с ноги сапог. Потом юноша медленно закатал штанину. На белой коже лодыжки явственно отпечатались два ярко-красных полукружья звериных зубов.

— Крови нет?

Роберт резко поднял голову и увидел, что к нему направляется Эдвард. Он вновь опустил взгляд на отметины.

— Нет, — ответил он брату. — Волк не прокусил мне кожу.

— Тебе повезло. Я слыхал, для того, чтобы излечиться от волчьих укусов, нужно девять раз голышом искупаться в море.

Роберт ничего не ответил, вновь натягивая сапог. Эдвард подошел ближе и остановился, привалившись плечом к соседнему дереву и загородив ему весь обзор. Роберт мельком взглянул на него, отметив про себя, каким высоким и стройным стал брат, совсем как молодой дубок, под которым он стоял. В своей зеленой тунике и коричневых штанах он сам казался порождением леса, тем более, что его темные кудри прятались под охотничьей шапочкой, украшенной перьями. Сейчас, в четырнадцать лет, лицо у него оставалось по-мальчишески круглым, а на щеках появлялись ямочки, когда он улыбался. Оно больше не соответствовало его вытянувшейся фигуре. Хотя между ними существовал год разницы в возрасте, все говорили, что они с братом похожи, как две капли воды, и Роберт впервые задумался о том, как должен был измениться он сам за те два лета, что прослужил в Аннандейле оруженосцем у своего деда. Больше года он не видел брата, который едва успел вернуться из Ирландии перед самым его отъездом.

— Это же настоящая бестия, — с восторгом продолжал Эдвард. — Если бы я сам убил его, то непременно повелел бы сделать из него чучело и повесил бы в холле, хотя жуткая вонь наверняка распугала бы всех гостей. — Лицо его забавно сморщилось. — От него пахнет, как от сапог отца!

Роберт закусил губу, но не смог сдержать улыбки.

А Эдвард уже хохотал во все горло, качая головой:

— Должно быть, в тебе горит огонь Марса, раз ты не побоялся броситься на такую тварь, когда она оказалась загнанной в угол.

Улыбка Роберта увяла. Он подхватил с земли свой меч и принялся протирать лезвие пригоршней сухих листьев.

— Мы гонялись за ним несколько месяцев. Остальную стаю мы истребили, а этому постоянно удавалось ускользнуть. — Он встал и повернулся к брату. Юноше хотелось крикнуть Эдварду, что ему очень жаль, что брат не видел окровавленных полей, остающихся после нападения волков, что не сидел он в засаде с охотниками из Аннана и Лохмабена, расставляя капканы и силки окоченевшими пальцами, когда пар от дыхания замерзает на лету, а ослабевшие руки уже не могут держать бурдюк с вином. В день первой охоты Роберта, когда он помог загнать волка в западню, дед начертил ему крест на лбу свежей звериной кровью и провозгласил, что отныне он стал мужчиной. Роберт просто отвернулся, потому что слова застряли у него в глотке. Он должен был высказать их не брату, а отцу.

После сокрушительного разочарования, которое он испытал, вернувшись из Ирландии, — бесконечное пребывание под опекой графа превратилось в неблагодарное и унылое занятие, Роберт, в конце концов, понемногу воспрянул духом при дворе своего деда. Рядом со старым лордом он стал делать первые шаги к тому, чтобы стать мужчиной, медленно, но верно превращаясь в того благородного лорда, которым ему суждено было стать. Он вспомнил свой первый вечер в замке Лохмабен, когда дед усадил его рядом с собой в зале и торжественным, подрагивающим от сдерживаемого волнения голосом принялся рассказывать о том наследстве, которое ему предстояло нести далее.

— Представь себе наш род в виде могучего дерева, — говорил старый лорд, — корни которого уходят сквозь века во времена Завоевателя и эпоху правления Малкольма Канмора и еще дальше, по линии твоей матери, к древним королям Ирландии. Корни уходят в самую глубину, питая ветви, которые вырастают из них, сплетаясь и укрепляясь брачными союзами с королевским домом Шотландии и благородными домами Англии, вплоть до моего отца и меня. И ты, Роберт — новый побег, выросший на могучем древе.

Но сейчас те же самые слова вызывали у него в душе лишь горечь и пустоту. Прошло всего два дня после того, как граф прибыл в Лохмабен, а Роберт вновь ощущал себя так, словно ему двенадцать, а не пятнадцать лет — словно отец взял и одним махом стер все его достижения за последние годы. Он мог выйти один на один против страшного зверя и победить его, но он по-прежнему был бессилен перед лицом холодного неодобрения своего отца.

— Прошлой зимой мы тоже думали, что в окрестностях Тернберри появились волки, — сказал Эдвард, глядя, как Роберт присел на корточки, продолжая тщательно очищать лезвие от крови. — Пропали несколько ягнят. Но потом отец решил, что во всем виноваты собаки той женщины.

— Эффрейг? — не поднимая головы, переспросил Роберт. Давненько он не вспоминал о занятной старухе с ее деревом судеб, заключенных в клетки.

— Я до сих пор не могу поверить в то, что ты рассказал мне перед отъездом. — Эдвард помолчал. — Ты никогда не расспрашивал деда об этом?

Роберт кивнул, свежей охапкой листьев полируя лезвие своего широкого меча.

— И что он тебе сказал? — не унимался Эдвард.

— Он вообще не пожелал говорить со мной ни об этом, ни о ней.

— Но отрицать не стал?

— Нет. Но и ничего не признал. — Роберт встал и сунул меч в ножны, висевшие у него на поясе. Ничего, позже он очистит лезвие по-настоящему. — Насколько я понимаю, расспрашивать отца ты не рискнул?

— Мне почему-то не хотелось, чтобы меня выпороли. В последнее время отец быстро выходит из себя. Только на прошлой неделе он хорошенько отходил Найалла ремнем. Несколько месяцев тому у него случилась лихорадка, и мать списывает его раздражение на последствия болезни. — Эдвард презрительно фыркнул. — Однако когда я слышу, как он орет насчет Солсбери, то понимаю, что лекарь может поставить ему хоть сотню пиявок, но нрав его от этого не улучшится.

— И что он говорил? — со внезапно проснувшимся интересом спросил Роберт.

— Что было неправильно не взять его на переговоры с королем Эдуардом. Что он должен был находиться в Солсбери вместе с дедом.

Роберт ощутил укол удовлетворения. Да, он тоже не присутствовал на Совете, на котором был заключен Солсберийский договор, зато он ездил в город в свите деда и видел роскошную и величественную делегацию, прибывшую на переговоры из Вестминстера.

После того как ребенок королевы родился мертвым, напряжение достигло предела, но вскоре из Франции прибыла официальная депеша от короля Эдуарда, в которой он просил государственных мужей королевства повиноваться воле Совета хранителей до момента коронации несовершеннолетней Маргарет. Дед Роберта, вполне удовлетворенный этим решением, отвел своих солдат из Галлоуэя и, ради блага королевства, вернул захваченные замки Баллиолу и Комину. После этого обстановка разрядилась, и многие вельможи согласились с приказами Эдуарда, так что даже те, кто остался при своем мнении, не пожелали рисковать своими поместьями в Англии, противореча королю. К тому времени, как Роберт стал своим в окружении деда, в королевстве вновь воцарился мир.

Прошлой осенью, после трех лет, проведенных в Гаскони, король Эдуард вернулся и созвал Совет хранителей, посвященный одному вопросу — возможному переезду юной Маргарет, которой исполнилось уже почти семь лет, из Норвегии в Шотландию. Лорд Джон Комин исхитрился оказаться во главе шотландской делегации, которая должна была отправиться в Норвегию на переговоры, но, при содействии Джеймса Стюарта, в ее состав вошел и лорд Аннандейл. Роберт сопровождал деда на юг для участия в одном из самых важных Советов за последние десятилетия, на котором было решено, что Маргарет вернется в Шотландию к концу года. Оставалось уточнить лишь несколько малозначительных деталей, что и будет сделано, как только ассамблея соберется в городе Биргеме.

Роберт жалел о том, что его отца пригласили для участия в заключительном раунде переговоров, но, поскольку он был одним из тринадцати графов, отказать ему не представлялось возможным. Юноша, однако же, вознамерился не позволить ему разрушить то положение, которого он сумел достичь в окружении деда. Впрочем, охота не принесла ему почестей, на которые он рассчитывал. В попытке проявить себя с самой лучшей стороны он поступил безрассудно, но теперь, зная об огорчениях отца, он уже не так страдал от собственной беспомощности.

— Пойдем, — обратился он к брату, — посмотрим, как они будут его разделывать.

Братья вернулись из леса к тому месту, где охотники уже начали потрошить волка. Теперь, когда его желудок был удален, образовавшуюся полость тщательно промоют и заполнят смесью баранины с овсом. После этого гончих спустят со сворок и позволят утолить голод, устроив для них пиршество в награду за успешную охоту. По кругу из рук в руки передавались мехи с вином, и отовсюду слышались смех и веселье.

Роберт направился к деду, с высоко поднятой головой пройдя мимо отца.

— Скатчач поправится? — спросил он, глядя на гончую, которая зализывала раны.

— Она сильная девочка, — после короткой паузы ответил старый лорд.

Роберт взглянул ему прямо в лицо.

— Прости меня, дедушка, — негромко проговорил он. — Мне следовало дождаться тебя.

Старый лорд проворчал в ответ нечто неразборчивое.

Пристыженный, Роберт кивнул и отправился к своему коню, который обгрызал веточки на кустах неподалеку. За спиной у юноши прозвучал голос деда.

— Бьюсь об заклад, пастухи Аннандейла будут спокойно спать сегодня ночью.

Когда Роберт взял своего скакуна под уздцы, на губах его играла широкая улыбка.

12

Роберт привстал на стременах, когда они медленно тащились по дороге, ведущей к небольшому пограничному городку Биргему, пытаясь издалека разглядеть собирающиеся там толпы. Дед ехал во главе процессии вместе с графом Патриком Данбаром, могущественным вельможей, который тоже принимал участие в переговорах в Тернберрри четыре года тому и в маноре которого они провели последние три ночи. Следом двигался отец Роберта в сопровождении шести рыцарей из Каррика, а они с братом замыкали шествие вместе с оруженосцами и прочими слугами. Впереди, на поле вокруг церкви, уже виднелись сотни шатров. Над котлами со стряпней вился дымок, и мужчины разговаривали друг с другом, пока оруженосцы занимались лошадьми. Повсюду царила атмосфера торжественного праздника. В одном месте даже выступала группа менестрелей.

— Ты не видишь англичан? — поинтересовался Эдвард, вытягивая шею в том же направлении, куда был устремлен взгляд брата. — Интересно, они уже прибыли?

— Мы еще слишком далеко, — с раздражением откликнулся Роберт, а их дед продолжал неторопливо продвигаться вперед под чавканье копыт по разбитой земле.

Постепенно гул голосов и звуки музыки становились все громче, запахи древесного дыма и конского навоза назойливо лезли в ноздри, пока, наконец, братья не выехали на поле вслед за очередной группой гостей. Роберт во все глаза разглядывал людей, мимо которых они проезжали, многие из них отвечали ему тем же. Впрочем, далеко не все взгляды были приветливыми и дружескими.

— Роберт, — окликнул его дед.

Повинуясь его зову, Роберт спешился, взял своего коня под уздцы и подошел к старому лорду, который остановился у ряда шатров. Он принял повод серого в яблоках дедова скакуна, и старый лорд с кряхтением слез на землю. Услышав громкие слова команды, Роберт обернулся и увидел, как слуги выносят из церкви скамьи и складывают их у стены.

— Ассамблея должна была состояться внутри церкви, — пояснил дед, глядя, как те же слуги расставляют скамьи посередине поля, где под ветвями раскидистого дуба уже соорудили нечто вроде помоста. — Но в крышу ударила молния.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца, Роберт разглядел черную обугленную дыру в одном из скатов крыши, часть которой попросту провалилась внутрь.

— Может быть, это знак, — пробормотал Эдвард, неслышно подходя к ним сзади и держа под уздцы белую кобылу отца.

Дед, похоже, не услышал его. Он обернулся на возглас хрупкого рыжеволосого мужчины с веснушчатым лицом, который, прихрамывая, направлялся к ним в обществе двух молодых людей.

Роберт узнал обоих.

— Это сэр Уолтер, граф Ментейт с сыновьями, — сообщил он брату. — Они были в Тернберри в тот раз, когда дед планировал нападение на Галлоуэй. — Не успел он договорить, как внимание его привлекла еще одна процессия, двигавшаяся по полю впереди них. Роберт впился взглядом в лошадиное худощавое лицо Джона Комина, которого он впервые увидел в Солсбери. Накидка лорда, подбитая волчьим мехом, была украшена тремя белыми снопами пшеницы на красном поле. Волосы свободно ниспадали ему на плечи. — Смотри! Это и есть сам дьявол!

Эдвард нахмурился.

— Кто?

Роберт понизил голос, когда группа мужчин проходила мимо.

— Лорд Баденох, глава клана Рыжих Коминов. — За лордом вышагивал какой-то бледный юноша с гладкими темными волосами, похоже, одногодок Роберта. Он тоже слишком походил на Комина, чтобы не признать в нем близкого родственника. «Скорее всего, это сын», — решил Роберт.

— Я почему-то думал, что он выше ростом, — заметил Эдвард. — Кто это с ним?

Роберт взглянул туда, куда кивком показывал ему брат, и увидел мужчину с каштановыми волосами, испещренной оспинами кожей и хмурым выражением лица, который шел рядом с Комином.

— По-моему, это лорд Галлоуэй, Джон Баллиол.

В этот самый миг Баллиол обернулся, и Роберту даже показалось, что он услышал его. Хотя, разумеется, тот находился достаточно далеко, да и занимали лорда, в первую очередь, дед и отец юноши. При виде вынужденной заминки Баллиола его сопровождающие тоже стали озираться по сторонам. На какое-то мгновение обе группы остановились, и Брюсы прервали разговор с графами Ментейтом и Данбаром. Роберт заметил молодого человека в процессии Баллиола, одетого в подбитый войлоком камзол, с пикой в руках. Но его внимание привлекла не одежда и даже не оружие, а жаркая ненависть, отразившаяся на лице молодчика. Он не сводил глаз с его отца.

— Милорды, добро пожаловать.

Неловкую паузу нарушил голос Джеймса Стюарта. Лорд сенешаль собственной персоной шагал по траве к лорду Аннандейлу и графу Каррику. Его сопровождал широкоплечий мужчина с выбритой тонзурой на голове и раскрасневшимся потным лицом. Это был Роберт Вишарт, епископ Глазго. Роберт уже встречался с ним однажды, накоротке, и с тех пор немного побаивался неистового клирика.

Когда Баллиол и Комин возобновили свое неспешное продвижение к платформе, Роберт заметил, как молодой человек с пикой сплюнул на траву, прежде чем отвести горящий ненавистью взгляд от графа Каррика и пристроиться позади лорда Галлоуэя.

Джеймс Стюарт и лорд Аннандейл обнялись. Сенешаль, заметил Роберт, приветствовал его отца более сердечно.

— Ваша светлость, — проговорил старый Брюс, склоняясь над рукой епископа Глазго, чтобы облобызать ее. — Какая честь видеть вас.

— Да еще по столь приятному поводу, — согласился епископ. — Наконец-то, после той трагедии, что потрясла нашу страну, трон королевства вновь будет занят. То, что новая королева носит одно имя с нашей прославленной святой, — хорошее предзнаменование. С Божьей помощью Маргарет совсем скоро высадится на наши берега.

Роберт обратил внимание, как при этих словах на скулах отца заиграли желваки. И тут его осенило. Когда этот день наступит, мечта его отца станет прахом. Маргарет вскоре займет трон Шотландии, и от нее пойдет новая ветвь, которая оттеснит в сторону Брюсов и все их притязания. В то же самое мгновение он понял, что и для него это будет означать крушение всех надежд. Перед его мысленным взором промелькнул образ Эффрейг, разрывающей паутинную клетку судьбы, которую она сплела для его отца, и он даже подумал, не причастна ли ведьма каким-то образом к подобному развитию событий. Но тут он услышал торжественные звуки горнов, повернулся вместе со всеми и увидел пышную процессию, двигающуюся по полю со знаменами, развевающимися над всадниками. Англичане прибыли.

Во главе их выступал Джон де Варенн, граф Суррей и внук легендарного Уильяма Маршала, одного из величайших рыцарей, которых когда-либо рождала Англия. Варенн и сам не чурался сражений и, в возрасте шестидесяти лет, оставался ветераном многочисленных войн под предводительством Генриха III и его сына Эдуарда. Граф принимал участие в подавлении восстания Симона де Монфора и в кровавых войнах Эдуарда в Уэльсе, став одним из самых выдающихся главнокомандующих короля. Громкая слава бежала впереди него, и Роберт с глубочайшим уважением глядел на коренастого седовласого графа, величественно восседающего на массивном вороном жеребце. Одет он был в богато расшитую золотом синюю мантию, переброшенную через одно плечо, выставлявшую на всеобщее обозрение кольчугу и меч с золотым навершием.

За графом важно двигался дородный мужчина в фиолетовой сутане, обладающий, несмотря на то, что был почти на двадцать лет моложе своего спутника, столь же устрашающей репутацией. Энтони Бек, епископ Даремский, начал свою блистательную карьеру клирика после окончания Оксфордского университета. Вернувшись вместе с королем Эдуардом из Святой Земли, он был назначен комендантом лондонского Тауэра, а потом и епископом Дарема, провинции, которая служила северным оборонительным форпостом Англии. Благодаря данной ему власти он стал фактически королем в своем епископстве. И впрямь, Роберту он представлялся отнюдь не христианским священником, а главнокомандующим на лихом боевом коне, за которым следовал отряд из тридцати рыцарей.

Роберт уже видел обоих славных мужей на переговорах в Солсбери, но здесь, на ярко освещенном солнечными лучами поле, под звуки фанфар, они производили впечатление поистине сокрушительного величия. Хотя, не исключено, все дело было в важности предстоящего события или же в скромности людей, ожидающих их появления. Многие из шотландских вельмож щеголяли заколками с драгоценными каменьями или серебряными цепями поверх отделанных мехом накидок, перьями на шапочках, мечами и кинжалами восхитительной работы в искусно отделанных ножнах. Но их одежды из крашеной шерсти или льна выглядели простыми и грубоватыми по сравнению с туалетами английской знати, и почти никто из них не поддел кольчугу. Шотландцы прибыли сюда не для того, чтобы сражаться. Но, похоже, англичан об этом не предупредили. Все они до единого, начиная с короля и епископа и заканчивая рыцарями и оруженосцами, предпочли надеть те или иные доспехи, будь то хоть простые дублеты,[30] да и кони у многих тоже были защищены броней. Наряды их отличались броской яркостью: вышитые шелка и узорчатый бархат кричащих тонов напомнили Роберту стаю бабочек-переростков, слетевшихся на траву.

Спешившись, Джон де Варенн первым делом подошел к Баллиолу и Комину, которые поспешили ему навстречу. В этом не было ничего удивительного, поскольку Баллиол был женат на дочери Варенна, но отец Роберта усмотрел в этом очередное оскорбление и нахмурился, глядя на эту теплую встречу. Остальные вельможи стали пробираться ближе к помосту и рассаживаться на скамьях, расставленных перед ним, а Джон Стюарт сделал знак лорду Аннандейлу и остальным следовать за собой. Роберт шагнул вперед, но дед остановил его.

— Оставайся здесь.

Роберт собрался было запротестовать, но старый лорд уже удалялся от него.

— А я полагал, мы приехали для участия в ассамблее, — возмутился и стоящий рядом Эдвард.

Братья смотрели, как мужчины смешались с растущей толпой графов и баронов, епископов и аббатов, которые имели право говорить от имени королевства, оставив орды рыцарей и оруженосцев, пажей и грумов на краю поля заниматься лошадьми или готовить еду на кострах. Менестрели сменили свои лютни и лиры на чаши с пивом и теперь разлеглись на траве и блаженствовали.

Восторг, не оставлявший Роберта во время всей поездки, растаял без следа, сменившись растущим раздражением. Его взгляд уперся в спину отца. «Интересно, исключили бы меня из числа посвященных, если бы отца здесь не было?» — подумал Роберт. Он прикрыл глаза ладонью от солнца, глядя, как рассаживаются приглашенные. Епископ Бек поднимался на помост, а граф Суррей здоровался с их дедом, который устраивался на скамье рядом с Джоном Баллиолом.

— Может, нам и отсюда будет слышно? — пробормотал он, уже видя, как мужчины разговаривают, но, за исключением отдельных выкриков, понимая, что с такого расстояния ничего разобрать будет невозможно.

Эдвард переступил с ноги на ногу, а потом направился к одному из молодых рыцарей из Каррика, ведя в поводу собственного коня и белую кобылу отца.

— Сэр Дункан, не могли бы вы подержать лошадей?

— Это важное дело поручено вам, мастер Эдвард, — огрызнулся в ответ рыцарь.

Джон де Варенн поднялся на помост вслед за епископом Беком и сейчас обращался к собравшимся. Скамеек на всех не хватило, и те, для кого места не нашлось, нестройной толпой стояли позади. Роберт потерял из виду деда с отцом. Он оглянулся, когда Эдвард заговорил вновь.

— Прошу вас, Дункан.

— С чего бы вдруг?

Эдвард выдержал паузу.

— Если вы согласитесь, я не стану рассказывать отцу о том, как однажды вы попытались поцеловать Изабеллу.

Рыцарь расхохотался.

— Вашу сестру? Я даже никогда не разговаривал с нею.

— Но мой отец этого не знает.

— Вы, должно быть, шутите, — заявил рыцарь, но улыбка его увяла.

Эдвард предпочел промолчать.

Молодой рыцарь помрачнел и нахмурился, но потом протянул руку, принимая поводья.

— Что бы вы ни задумали, вам лучше вернуться до того, как появится граф.

Эдвард сделал знак Роберту, который, широко улыбаясь, подвел своего коня и жеребца деда к негодующему рыцарю. Молодые люди быстро пересекли поле, не обращая внимания на любопытствующие взгляды, которыми их одаривали прочие оруженосцы. Джон де Варенн держал речь, когда они потихоньку встали в последних рядах толпы.

— Вот уже более ста лет в нашем королевстве царит мир. Шотландия и Англия стали настоящими соседями, торговля процветает, обмен землями и должностями идет ко взаимной выгоде, и все благодаря благословенному брачному союзу. Король Александр, да упокоит Господь его душу, понимал все выгоды объединения наших сил, которые давала ему женитьба на первой жене, дочери короля Генриха и сестре милостивого короля Англии.

Роберт и Эдвард смешались со стайкой настоятелей, чьи тонзуры блестели на солнце.

— И хотя его кончина стала трагедией для всех нас, она дает нам надежду на то, что союз наших королевств станет еще прочнее. Эта надежда воплощена в его внучке, Маргарет Норвежской. Как гласит Солсберийский договор, в самом скором времени это дитя прибудет на берега Шотландии, где и взойдет на трон в качестве нашей королевы.

Одобрительный гул встретил его слова. Роберт привстал на цыпочках, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь поверх голов отцов-настоятелей. Со своего места ему была видна лишь массивная фигура епископа Бека в ослепительно-кричащей фиолетовой сутане. Епископ что-то сжимал в кулаке. Это оказался толстый свиток пергамента.

— За два года до своей смерти Александр написал королю Эдуарду о возможности брачного союза между королевскими домами Англии и Шотландии.

Роберт увидел, как епископ Бек развернул свиток. К нему была приложена большая печать, свисавшая снизу документа.

— И вот, наконец, желание обоих королей может быть исполнено. У нас есть полученное от Его Святейшества в Риме разрешение на брак Маргарет с Эдвардом Карнарфоном, сыном и наследником короля.

После этих слов графа Суррея на мгновение воцарилась тишина, а потом толпа взорвалась возмущенными криками негодования и протеста.

13

— Вы знали об этом, милорд сенешаль?

Голос графа Ментейта как ножом прорезал шумную перебранку. Мужчины, сидевшие за столом, один за другим умолкали и поворачивались к Джеймсу Стюарту, которому и был адресован вопрос.

Сенешаль, не дрогнув, встретил пристальный взгляд престарелого графа.

— Нет, Уолтер. Для меня это стало такой же неожиданностью, как и для вас.

— А вы, сэр Роберт? — Ментейт перенес свое внимание на лорда Аннандейла. — Вы были в Солсбери на подписании договора. Неужели граф Суррей или епископ Бек ни словом не обмолвились вам об этом предложении? Или вам, ваша светлость? — обратился он к епископу Глазго, который задумчиво смотрел куда-то вдаль перед собой, положив подбородок на скрещенные руки.

— Никто не знал об этом, — твердо ответил Джеймс.

— Кто-нибудь из здесь присутствующих верит в то, что Александр мог сделать подобное предложение Эдуарду? — поинтересовался молодой человек с волнистыми черными волосами и злым выражением лица. — Потому что я не могу представить себе, чтобы он мог предложить женитьбу члена королевской семьи без обсуждения этого вопроса со своими приближенными.

— Вы хотите сказать, что англичане лгут, Джон?

Молодой человек сел, с вызовов передернув плечами:

— Вполне возможно.

Несколько человек заговорили разом, но Роберт, сидящий на краю помоста вместе с братом, не сводил глаз с кудрявого молодчика, высказавшего невероятное предположение. Он уже встречался с ним в прошлом году, вскоре после того, как тот унаследовал графство Атолл. Граф, исполнявший одновременно и обязанности шерифа Абердина, пользовался репутацией заводилы и смутьяна, но Роберту его откровенная прямота нравилась намного больше уклончивой осторожности прочих лордов. Джон был женат на дочери одного из ближайших друзей его деда, Дональда, мужественного и стойкого графа Мара.

Именно Дональд обратился к своему зятю, возвысив голос, чтобы быть услышанным в общем разговоре.

— Джон, будь осторожен, выдвигая столь смелые обвинения без веских доказательств. Лорда Александра весьма беспокоила, что вполне естественно, смерть его последнего сына. Даже после того, как он заставил лордов королевства принести клятву верности Маргарет, он не расставался с мыслью обзавестись более подходящим наследником, отсюда и его стремление найти себе невесту. Мы не знаем, что и кому он мог обещать в то неопределенное время.

Роберт почувствовал, как Эдвард придвинулся к нему вплотную и зашептал на ухо.

— Такое впечатление, что короли Шотландии многое обещают.

Роберт понял, что брат имеет в виду клятву, данную отцом Александра, когда тот назначил возможным преемником их деда. Он украдкой взглянул на старого лорда, который казался погруженным в свои мысли. Роберт отпил глоток пива из чаши, которую ему передал один из слуг сэра Патрика. Их проводили в графскую залу наравне с другими мужчинами после того, как они вернулись из Биргема. Места вокруг стола им не хватило, и братья уселись прямо на помост. Роберт все время ждал, что отец прикажет им уйти, но граф и другие, похоже, были слишком заняты случившимся, чтобы обращать на них внимание, поэтому они сидели молча и слушали спор, разгоревшийся в этот душный полдень.

— Что бы ни пообещал лорд Александр, это ни в коей мере не может служить оправданием тому факту, что Эдуард обратился к папе за разрешением на брак за нашими спинами. — Голос Джона Атолла дрожал от сдерживаемого гнева. — Это очередной раз доказывает, что король Англии стремится любой ценой расширить границы своих владений. Не забывайте и о том, что он сделал с Уэльсом. Война там закончилась всего несколько лет тому порабощением народа и смертью принца Льюэллина. Не исключено, что здесь он намерен проделать то же самое, разве что воспользовавшись для этого брачными оковами, а не стальными.

— Ты говоришь вещи, в которых ничего не понимаешь, — грубо прервал его граф Каррик.

Робер взглянул на отца, который служил под началом Эдуарда во время военной кампании в Уэльсе. Роберту исполнилось всего восемь, когда граф вместе со своими людьми ушел на войну, в которой уцелели всего двое из них. Он вспомнил, что в Каррик отец вернулся совершенно другим человеком: его мучила бессонница, он стал много пить и страдал вспышками беспричинного бешенства. Граф принимал участие в самых тяжелых сражениях той кампании, одной из многих, которая то стихала, то вновь вспыхивала на протяжении десятилетий между принцами Уэльскими и королями Англии.

— При всем моем уважении, сэр Роберт, — продолжал лорд Атолл, — смею полагать, что ваша верная служба королю Эдуарду объясняет и ваш излишний оптимизм в данном вопросе.

Граф Каррик опасно прищурился:

— Моя служба любому сюзерену, которому я принесу клятву верности, всегда будет верной.

— Вассальная верность — одно дело, — ответствовал Джон, возвышая голос, чтобы не дать высказаться Джеймсу Стюарту, который вознамерился вмешаться в разгорающийся спор, — но ваши близкие отношения с королем Англии слишком хорошо известны. Вы даже назвали своего второго сына в его честь. — Он жестом указал на Эдварда, сидевшего рядом с Робертом на помосте. — И только своему третьему сыну вы дали имя Александр.

Роберт взглянул на своего брата, который встрепенулся, заслышав собственное имя.

— Не знал, что существуют правила относительно того, как следует называть собственных детей, — прорычал граф.

— Этак мы ни к чему не придем, — недовольно заявил Джеймс Стюарт. — Джон де Варенн и епископ Бек ожидают от нас ответа в течение двух дней. Мы должны принять решение.

— Вы не можете говорить от имени всех хранителей, милорд сенешаль, — предостерегающе заявил граф Дональд Мар. — Какое бы решение мы здесь ни приняли, его еще должны одобрить Комин и остальные.

— Предоставьте нам с епископом Вишартом побеспокоиться об этом, Дональд, — ответил Джеймс. — А покамест давайте прекратим споры и придем к общему мнению. — Он повернулся к лорду Аннандейлу, который сидел, погрузившись в глубокую задумчивость. — Вы что-то слишком молчаливы, друг мой. А между тем, мне бы хотелось знать, о чем вы думаете.

Другие лорды согласно закивали в знак согласия.

В зале воцарилась глубокая тишина. Когда она стала невыносимой, Джон Атолл нетерпеливо заерзал на своем месте. Роберт, впрочем, не думал, что дед станет отвечать.

Наконец, старый лорд поднял свою львиную голову.

— На мой взгляд, следует ответить на два вопроса, прежде чем принимать какое-либо решение. Первый заключается в том, что мы выиграем, согласившись на это предложение? И второй — что мы потеряем, отказавшись от него? Ответить на второй вопрос достаточно легко, если вспомнить о том, что мы получили от короля Эдуарда. Немногим из нас не принадлежат земли в Англии. Покровительство ее королей принесло моему роду ощутимую пользу. Могу предположить, что эти земли будут у нас отторгнуты, если мы выскажемся против брачного союза. Я всегда поддерживал хорошие отношения с королем Эдуардом, но мне прекрасно известно, что он не станет медлить с наказанием.

Отец Роберта кивал, соглашаясь со старым лордом, что само по себе было необычно. Он с вызовом обвел собравшихся взглядом, словно призывая их возразить. Таковых не нашлось.

— Но есть еще кое-что, что беспокоит меня гораздо сильнее потери собственного состояния, — после недолгой паузы продолжил лорд Аннандейл. — Это цена нашего королевства. Маргарет молода. Весь свой недолгий век она прожила в чужой земле, и она станет первой женщиной, севшей на Камень Судьбы. Ей потребуется регент или Совет, которые будут долгие годы править от ее имени. Я хорошо помню то время, когда сам Александр взошел на трон в возрасте восьми лет от роду. Я был свидетелем борьбы и интриг, которые затеяли Комины в настойчивых попытках подчинить его своей воле, не остановившись перед тем, чтобы захватить его и удерживать пленником. Всю свою молодость Александр провел в роли пешки, которую использовали и за владение которой сражались. И только став мужчиной, он сумел утвердить свою власть над теми, кто стремился управлять им. Маргарет никогда не сможет добиться этого. И только замужество может обеспечить ей прочное положение. Тогда однажды, с Божьей помощью, настанет такой день, когда она родит сына, а с ним вернется и наша сила.

— В таком случае, пусть она выйдет замуж за шотландца, — возразил Джон Атолл. — Если Маргарет выйдет замуж за сына Эдуарда, то он станет королем по праву женитьбы, и наша страна лишится всех своих свобод. Когда Эдвард Карнарфон получит трон от своего отца, Шотландия станет лишь ветвью на цветущем древе Англии с ним во главе. Сэр Джеймс, — воззвал Джон, обращаясь к сенешалю, — неужели вы хотите, чтобы вашу великую должность занял англичанин? А вы, ваша светлость, — обернулся он к нахмурившемуся Вишарту, — желаете ли вы, чтобы у шотландской церкви были надсмотрщики из Йорка и Кентербери? А как же все мы? Или мы хотим, чтобы нас обложили налогами, пока мы не станем умирать голодной смертью, как уэльсцы?

— Мне понятны твои опасения, Джон, — сказал лорд Аннандейл, в мрачном спокойствии встретив возбужденный взгляд молодого человека. — Но нельзя сравнивать то, что случилось в Уэльсе, с тем, что происходит здесь. Англичане приехали сюда вести переговоры, а не войну. Мы сами можем определить условия, на которых состоится брак. — Старый Брюс подался вперед. Опершись ладонями о стол, он обвел взором остальных. — Мы сами сможем определять свое будущее.


Джон Комин въехал в лагерь, когда солнце уже скрывалось за громоздящимися в небе башнями пурпурных облаков. После полудня поднялся западный ветер, и полы шатров яростно хлопали о веревки и колышки. Вокруг жалобно скрипели стволы деревьев-великанов Селкиркского леса, размахивая древними ветвями. Приближалась буря.

Предоставив оруженосцам заниматься своей лошадью, лорд Баденох направился сквозь сумерки прямо к самому большому шатру. Под подошвами сапог у него хрустели сосновые шишки. Откинув в сторону полог, он вошел внутрь.

При виде его Джон Баллиол, примостившийся на самом краешке покрытой шкурой походной кровати, вскочил на ноги. Он внимательно взглянул на Комина, и выражение его лица изменилось.

— Оставьте нас, — приказал он пажам. Не успели слуги выйти из шатра, как Баллиол уже подошел к Комину вплотную. — Они согласились, не правда ли? Я вижу это по твоим глазам. — И даже теперь надежда звучала в его голосе, словно он продолжал верить, что неправильно истолковал выражение лица своего зятя.

Комин одним коротким кивком похоронил его чаяния:

— Я оказался в меньшинстве.

Баллиол, опустошенный, повалился на походную кровать.

Комин заговорил вновь:

— Остальные сегодня днем встречались с англичанами, чтобы выразить им свое согласие.

Баллиол равнодушно поднял голову:

— Не могу поверить, чтобы лорд Аннандейл дал согласие на брак.

— Почему нет? Так он получает то, чего добивался с самого начала, — Норвежская Дева взойдет на трон, в чем и состоял замысел Александра.

— Но ведь этим браком Брюс и остальные подписывают смертный приговор нашему суверенитету!

— Совет хранителей дал согласие на брак только при соблюдении весьма жестких условий. — Комин ровным голосом перечислил их. — Свободы и обычаи Шотландии сохраняются в неприкосновенности. Королевские должности могут занимать только шотландцы. Налоги будут начисляться и взиматься только на нужды нашего королевства. Ни одного шотландца нельзя судить по любым другим законам, кроме наших, и никакой другой парламент не имеет права вмешиваться в наши дела. Наши королевства, хотя и соединенные брачным договором, останутся независимыми, и управлять ими будут король и королева по отдельности. — Комин закончил перечислять условия, и в шатре воцарилась тишина, нарушаемая только свистом ветра снаружи.

— Я просидел здесь много часов, страшась самого худшего, — проговорил, наконец, Баллиол. — Но за все это время мне явился лишь один проблеск надежды. — Он поднялся на ноги. — Давай обратимся к моему тестю. Попросим сэра Джона де Варенна поговорить с королем Эдуардом и отговорить от этого брачного союза.

— Разве ты не видел папской буллы, которую показывал епископ Бек? Она датирована четырьмя годами ранее. Эдуард планировал этот шаг с тех самых пор, как узнал о смерти Александра. И теперь ничто не заставит его свернуть с этого пути.

Баллиол вспылил.

— Значит, вот как? — вскричал он, глядя в темные глаза своего зятя. — Ты даже не станешь пытаться?

— Это бессмысленно. Пусть все идет своим чередом.

Баллиол шагнул к Комину, протягивая к нему руки так, словно намеревался схватить его за горло:

— Ради этого шанса я пожертвовал всем! А ведь это ты убедил меня воспользоваться им! Послушав тебя, я оказался уязвим перед нападками моих врагов и запятнал свое доброе имя знатного лорда королевства. После взятия Бьюитла моя мать сошла в могилу. Я уверен, она прожила бы дольше, если бы этого не случилось. А теперь ты предлагаешь мне вести жизнь…. — Баллиол отвернулся, не в силах подобрать нужное слово, но потом все-таки выплюнул его: — Во мраке безвестности и изгнании! Не король и не уважаемый лорд при дворе. — Его усеянные оспинами щеки покрывал нездоровый румянец. — Впрочем, братец, ты можешь быть уверен в том, что, какие бы условия ни выдвинули хранители англичанам, длительное пребывание твоей семейки в тени трона подошло к концу. — В его тоне сквозили злоба и тайное злорадство. — Со мной, быть может, и покончено, но я не один сойду во тьму, а разделю свое падение со всемогущими Коминами!

Комину удалось сохранить хладнокровие перед взбешенным Баллиолом.

— Не думаю, что наши семейства ждет крах.

— А чем ты можешь этому помешать? — прошипел сквозь зубы Баллиол. — Чем? Или ты намерен похитить юную королеву, как некогда твое семейство поступило с Александром? Удерживать ее взаперти, требуя в качестве выкупа удовлетворения твоих требований? — Он покачал головой. — В конце концов, то похищение вышло Красным Коминам боком. Об этом позаботились Брюсы. Сомневаюсь, что тебе дадут повторить нечто подобное.

— Если схватка за трон начнется завтра, то наше положение будет совсем не таким, как четыре года тому. Наши крепости возвращены нам, причем они стали лучше и сильнее. Между тем, все это время я не сидел сложа руки, как и Темные Комины, и Комины Килбрида. Мы заключали союзы, укрепляя свои территории и свое положение.

Баллиол возмущенно всплеснул руками:

— После драки кулаками не машут! Девчонка отплывает в Шотландию, чтобы стать нареченной английского престола. Все кончено, говорю тебе!

Комин огляделся, но в шатре больше никого не было, лишь полы его безостановочно хлопали на ветру. Снаружи доносились звуки лагеря, живущего своей жизнью. Повернувшись спиной ко входу, он встретил взгляд Баллиола.

— А что, если девчонка не доплывет до наших берегов?

Баллиол уже открыл было рот, чтобы обрушить на Комина весь свой праведный гнев. Но так и не произнес ни слова, а на лице его появилось такое выражение, будто на него только что снизошло озарение.

— Надеюсь, — пробормотал он, — ты не имеешь в виду то, о чем я подумал.

— Это — единственный способ сохранить королевство, что бы там ни говорили хранители и какие бы условия брачного союза они ни выдвигали. Клянусь Богом, Эдварду Карнарфону всего шесть лет от роду! Еще долгие годы он не сможет управлять страной, а к тому времени, как он повзрослеет, его отец так опутает нас по рукам и ногам всевозможными ограничениями, что мы больше никогда не будем свободными. Можешь быть уверен, король Эдуард намерен управлять Шотландией через посредство своего сына. — Выражение лица Комина стало мрачным. — И я сделаю то, что задумал.

Баллиол подошел к нему вплотную:

— Ты говоришь о детоубийстве, нет — цареубийстве! Я не желаю участвовать в таком злодеянии.

— Разве это преступление — сохранить королевство и его свободы? Именно этого я и намерен добиться. Будем считать девчонку потерями, неизбежными на любой войне. Необходимой жертвой. Одна жизнь за существование королевства. Это слишком малая цена, чтобы не заплатить ее.

— Малая цена? Значит, столько теперь стоит пропуск в ад?

— Хранители договорились о том, что отправят почетный эскорт шотландских рыцарей в Норвегию, а потом вернутся с нею сюда. Я могу устроить так, что в числе сопровождающих окажется и наш человек.

— Ты сошел с ума! — Баллиол оттолкнул Комина с дороги, направляясь к выходу из шатра.

— Нет. Выслушай меня, Джон, — твердым голосом проговорил Комин в спину Баллиолу. — Если нога этого ребенка ступит на землю Шотландии, тебе уже никогда не сидеть на Камне Судьбы. Скажи мне, ты готов отказаться от своего единственного шанса стать королем?

Баллиол обеими руками вцепился в растяжки шатра возле выхода, и фигура его черным пятном выделялась на фоне кроваво-красных отблесков лагерных костров.

14

Корабль викингов величаво скользил по морю, его нос, увенчанный головой дракона, уверенно рассекал волны, а двадцать пар весел с обеих сторон вздымались и опадали, как крылья. Лучи заходящего солнца сверкали позолотой на чешуе морской твари, отражаясь рябью на морской глади, которая неуклонно оставалась позади по мере того, как судно шло на запад по Северному морю.

Епископ Навре Бергенский сидел на корме, потея в своих мехах. Погода для сентября стояла необычайно теплая, даже в открытом море, хотя он и знал, что, когда ляжет спать на палубе вместе с остальным экипажем после захода солнца, укрываясь парусами, то эти самые шкуры будут ему весьма кстати. Они отплыли от берегов Норвегии уже четыре с половиной дня тому, а он до сих пор не мог прийти в себя — качающаяся палуба под ногами и ровные синие валы, убегающие к горизонту, по-прежнему заставляли его страдать от морской болезни. Глядя вдоль прохода между гребцами, налегавшими на весла, Навре пытался разглядеть капитана на носу. Ему очень хотелось знать, когда они прибудут в Оркни. Король Эрик говорил ему, что при благоприятном ветре плавание к Норвежским островам[31] займет не более пяти дней, но с тех пор, как они покинули Берген, ветер ни разу не наполнил их паруса, так что им приходилось полагаться, главным образом, на гребцов.

Епископ вновь сгорбился, будучи не в силах разглядеть капитана за белой грудой паруса, перегородившей судно пополам, а идти на нос самому ему совершенно не хотелось — уж слишком опасным представлялось это путешествие между шпангоутов, рук, ног и щитов сидевших на лавках гребцов. Судно, носящее имя «Ормен ланге», что на языке его предков означало «Большая змея», было переполнено, причем не только гребцами и матросами, но и английскими и шотландскими рыцарями, прибывшими к норвежскому двору несколько недель тому. Каждая сторона настаивала на том, что именно она должна сопровождать драгоценный груз домой. Епископ даже получил некоторое удовлетворение оттого, что король Эрик отправил восвояси корабль с подарками для девочки, присланный Эдуардом Английским. Конечно, шотландцы могли получить королеву, а англичане — супругу для своего будущего короля, но она будет доставлена к их берегам на норвежском судне в честь ее отца и королевства, в котором родилась. Минуло всего двадцать шесть лет с той поры, как Норвегия потерпела поражение в битве у Ларгса, и двадцать четыре — после подписания договора в Перте, согласно которому Внешние Гебридские острова и остров Мэн отошли скоттам. Для людей, которые веками наводили ужас на прибрежные районы северных морей, это путешествие на внушавшем страх судне с головой дракона означало конец целой эпохи и последний акт гордого неповиновения.

Заслышав звонкий смех, доносящийся из деревянной каюты, установленной прямо на кормовой палубе, Навре оглянулся. Сооруженьице являло собой нечто вроде шалаша, в котором едва хватало места для одного ребенка и одного взрослого, но было красиво отделано тисом, с арочной дверью и двускатной крышей. У судна не было внутренней палубы, а королю хотелось, чтобы его дочь путешествовала с удобствами. Дверь отворилась, и наружу выпорхнула Маргарет с имбирным пряником в руке. В уголках губ у нее застряли крошки. Она улыбнулась епископу, а потом вскарабкалась на скамью, чтобы смотреть поверх планшира[32] на воду. Он уже собрался привстать с места, встревоженный тем, что девочка слишком далеко перегнулась через борт, но из каюты вышла служанка и принялась увещевать свою чересчур резвую подопечную. Он опустился на место, когда Маргарет с восторженным смехом стала наблюдать за рыбами. Епископ немного успокоился, видя ее веселой — уж слишком горько девочка плакала, когда ее оторвали от отца и привезли на корабль. Но улыбка Навре увяла, когда он вспомнил о том, куда плывет эта малышка, которую он знал с самого рождения. Прямо сейчас шотландские лорды собирались в Сконе, у Камня Судьбы, на месте проведения древних коронаций. Девочке было всего семь лет, а на ее плечи уже легли надежды целого королевства.

Когда принцесса вприпрыжку устремилась на бакборт,[33] чтобы полюбоваться на воду, до епископа донесся сильный запах имбирного пряника. В животе у него заурчало.

— Не позволяй ей есть слишком много, — пожурил он служанку. — Иначе она заболеет.

— Его светлость сказали…

— Я знаю, что сказал ее отец, — сурово прервал женщину Навре. — Он скажет что угодно, лишь бы она была счастлива. Но от сладостей ей может стать плохо. — Епископ с содроганием смотрел, как девочка сунула в рот последний кусочек пряника. Хотя король Эрик отверг английский корабль, он принял дары, которые шотландские лорды привезли в память о ее матери, дочери покойного короля Александра.

— Когда мы прибудем в Оркни? — полюбопытствовала Маргарет, садясь рядом с ним и отряхивая крошки со своего платья.

— Уже скоро, дитя мое.

Маргарет замурлыкала песенку, которую услышала от гребцов, а епископ смежил веки и подставил лицо последним теплым лучам заходящего солнца.


Навре проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. С трудом разлепив глаза, епископ увидел склонившуюся над ним служанку. Ее силуэт черным пятном выделялся на фоне гигантского светлого полотнища. Навре с трудом сообразил, что моряки, должно быть, спустили парус на ночь и что судно мягко покачивается на якоре в голубоватых сумерках.

— Что случилось? — простонал он, с трудом принимая сидячее положение. Шея у него затекла от неудобного положения, в котором он заснул.

— Пожалуйста, идемте со мной, ваша милость.

Навре поднялся на ноги и нетвердой походкой направился вслед за служанкой в каюту. Пригнувшись, он с трудом протиснулся сквозь узкий дверной проем. В ноздри ему ударил кислый запах болезни, да такой сильный, что у него запершило в горле. Маргарет свернулась клубочком на тюфяке, покрытом меховыми одеялами, и личико ее выглядело осунувшимся и бледным в свете единственного фонаря. Обеими руками она держалась за живот. Епископ наклонился над девочкой и потрогал рукой ее лоб. Он был холодный и влажный на ощупь, а волосы девочки слиплись от пота. По подбородку на платье сбегали коричневые струйки рвоты. Навре обернулся к служанке, нервно переминавшейся с ноги на ногу в дверях.

— Я же говорил тебе не давать ей слишком много сладостей, — сердито проворчал он.

— Я и не давала, ваша милость, — пролепетала служанка.

Навре заметил на полу миску с недоеденным бульоном, который уже начал застывать по краям. Он с подозрением понюхал его.

— У нее была свежая еда, — заявила служанка, и в тоне ее проскользнула нотка негодования. — Я сама готовила ее. Это наверняка угощение чужеземцев. Или лихорадка.

Девочка застонала и откинула голову, и личико ее скривилось от боли. На шее и висках у нее вздулись синие жилы. Глаза превратились в щелочки. Епископ опустил миску на пол и с кряхтением полез наружу.

Согнувшись в три погибели, чтобы не задеть парус, он пробирался на нос судна, которое покачивалось на спокойной воде. Он споткнулся о чей-то щит, зашипел от боли и продолжил свой путь. Ударившись лодыжкой о край весла, он выпрямился и врезался головой в туго натянутый парус. Перешагивая через спящие тела, он упорно продвигался вперед. Судно покачнулось на высокой волне, и чья-то сильная рука подхватила его, когда он едва не кувыркнулся за борт.

— Осторожнее.

Навре пробормотал слова благодарности, адресуя их скоплению теней. Наконец, он пробрался на нос, где несколько мужчин, усевшись в кружок, потягивали медовуху и смеялись какой-то небылице, которую только что рассказал капитан.

Завидев епископа, капитан оборвал себя на полуслове:

— Ваша милость?

— Мы далеко от берега?

— Если поднимем парус на рассвете, то к полудню окажемся в Оркни.

— Мы должны попасть туда немедленно. — Навре понизил голос. — Принцесса больна.

Капитан нахмурился, потом кивнул:

— Я разбужу команду. Мы пойдем к берегу на веслах. — Он ткнул пальцем в одного из своих людей. — Свейн — целитель. Пусть он посмотрит малышку.

Когда епископ с целителем направились обратно на корму, на носу зазвучал судовой колокол, и капитан криками принялся подгонять команду, распорядившись поднять парус. По палубе прокатился негромкий шепоток. Принцесса больна.

Один из англичан, разбуженных суматохой, остановил епископа, когда тот пробирался обратно на корму.

— Что случилось? — спросил он по-латыни, поскольку оба знали этот язык. — Говорят, что девочка заболела. Мы можем чем-нибудь помочь?

— Вы можете молиться за ее здоровье, — ответил Навре, ныряя в каюту.

Команда налегла на весла, и судно двинулось сквозь ночь. Голова дракона сверкала в свете звезд. В каюте девочка металась по меховым одеялам. Она горела, как в огне, иногда принимаясь звать отца, а потом вновь погружаясь в зловещее молчание. В свете фонаря лицо ее казалось пепельно-серым. Целитель попытался напоить ее соленой водой, чтобы ребенка стошнило, очистив таким образом ее организм от любой отравы, которую она могла получить вместе с пищей, несмотря на все уверения служанки в том, что та была свежей. Но девочка слишком ослабела, чтобы пить. В конце концов, Свейну пришлось ограничиться тем, что он положил ей на лоб влажную тряпку, чтобы унять жар. Навре опустился рядом с принцессой на колени. Из сундука со своими вещами он достал распятие и теперь держал его над головой девочки в надежде отогнать демонов, которые могли кружить поблизости, а сам принялся молиться за ее душу.

Спустя несколько часов в западной части горизонта проступила темная полоса. Небо, усеянное звездами, понемногу светлело. При виде земли гребцы, усталые и измученные, обрели второе дыхание, и спустя некоторое время нос судна врезался в прибрежную отмель одного из Оркнейских островов.

Команда попрыгала за борт и потянула судно канатами за собой. В приливных волнах гребцы вытащили корабль на берег. Навре наклонился и поднял Маргарет на руки. Ее дыхание стало едва заметным, и вот уже несколько часов она не издавала ни звука. Боясь приближения смерти, он задал ей семь вопросов и совершил ритуал причащения. Кожа принцессы цветом напоминала холодный мрамор, верный признак того, что она пребывала уже в царстве теней. Он вынес ее на палубу, где рассветный ветерок ласково пошевелил малышке волосы. Свейн и служанка предложили ему свою помощь, но епископ отказался выпустить девочку из рук и осторожно сошел по сходням на берег.

Мужчины застыли в угрюмом молчании, пока епископ медленно брел по мелководью к берегу, и волны цеплялись за его накидку, стремясь утянуть назад, за собой. Английские и шотландские рыцари нестройной толпой шли следом, и лица их были мрачны. Когда епископ опустил девочку на сухой песок, голова ее бессильно откинулась ему на руки. Он внимательно вгляделся в ее лицо. Глаза Маргарет были широко открыты, она смотрела в светлеющее небо над собой, но уже ничего не видела.

15

— Умоляю вас, сэр Роберт! — восклицал монах, стараясь не отставать. — Не входите вооруженным в храм Господень!

Лорд Аннандейл не обратил на него никакого внимания, решительно шествуя к церкви, и легкий ветер трепал его накидку с синим львом. За ним шествовал граф Каррик в сопровождении десятка рыцарей. Все они тоже были при оружии. Граф многозначительно держал ладонь на рукояти своего широкого меча, а под накидкой и мантией тускло поблескивала кольчуга. В сгущающихся сумерках церковь окутывала легкая голубоватая дымка. Двери были закрыты, но в стрельчатых окнах виднелся мерцающий свет.

Роберт во все глаза смотрел по сторонам, пока они с Эдвардом шли вслед за дедом и отцом. На боку у братьев болтались мечи в ножнах, и оба были одеты в кожаные дублеты, пропитанные маслом и воском для придания им жесткости. Вдали, за зданием аббатства, Роберт разглядел склон горы Мут-Хилл, теряющийся в красноватых сумерках. Макушки деревьев, полукругом обступивших древнее место коронации, отливали червонной медью в последних лучах солнца. Но тут внимание юноши привлек один из рыцарей отца.

— Держитесь за нашими спинами, — обратился он к братьям, когда их небольшая процессия приблизилась к церкви.

Презрев мольбы монаха, лорд Аннандейл распахнул двери. Громкий гул голосов смешивался с лихорадочным блеском факелов. Когда створки дверей с грохотом ударились о стену, наступила тишина.

Роберт, переступив порог вслед за рыцарями, обнаружил, что на них скрестились взгляды двадцати или тридцати человек. Большинство из них он знал по ассамблее, состоявшейся в Биргеме пятью месяцами ранее: епископы Глазго и Сент-Эндрюсский, граф Патрик Данбар, граф Уолтер Ментейт и другие. Здесь же присутствовали и монахи-августинцы из аббатства, одетые в сутаны. За спинами толпы уходил в темноту неф, вдоль которого выстроились ангелы и святые с обращеными к алтарю каменными ликами.

— Это правда? — требовательно обратился к собравшимся Брюс. Голос его дрожал от сдерживаемого гнева, а львиная грива, растрепавшаяся под ветром во время скачки к аббатству Скоунз, обрамляла раскрасневшееся лицо.

Роберт еще никогда не видел деда в таком бешенстве. Он немало подивился этому, ведь обычно старый лорд умудрялся сохранять хотя бы видимость спокойствия, несмотря на катастрофические события последнего месяца.

Семейство Брюсов направлялось в Скоун, чтобы ожидать прибытия принцессы, когда на юг пришло ужасное известие о смерти девочки. Если верить слухам, судно, которое доставило малышку в Оркни, развернулось и направилось в обратный путь через Северное море, увозя тело принцессы домой. Свадебный корабль превратился в похоронное судно. Брюсы тут же разделились. Лорд поспешил в Аннандейл, чтобы проверить боевую готовность крепостей Аннан и Лохмабен, а отец Роберта вернулся в Каррик, дабы заняться укреплением Тернберри и призвать своих вассалов к оружию. Атмосфера радостного ожидания, в которой жила Шотландия все лето, пока люди готовились к инаугурации и свадебным торжествам, рассеялась, как дым. Наследование трона вновь оказалось под вопросом.

Роберт сопровождал деда в Лохмабен в то самое время, когда из Галлоуэя пришли еще более тревожные известия. Но даже тогда старый лорд сохранял самообладание, ожидая возвращения сына, чтобы выступить во главе усиленного отряда в Скоун, где собирались остальные вельможи.

Но сейчас вся сдержанность лорда Аннандейла исчезла без следа.

— Ответьте мне, это правда? — прорычал он, пылающим взглядом обводя собравшихся. — Джон Баллиол действительно объявил себя королем?

— Да, — ответил чей-то голос.

Роберт мгновенно узнал его. Выйдя из-за спин рыцарей, он увидел, как в первый ряд толпы протискивается Джеймс Стюарт.

— Но разве кто-либо из нас одобрил это решение?

— Одобрил? — раздался твердый голос Джона Комина. — Милорд сенешаль, вы говорите так, словно право наследования определяется комитетом. Но это право крови!

— Помимо лорда Галлоуэя, есть и другие, чье право крови ничуть не уступает его, — упрямо возразил Джеймс. — И как же иначе, помимо голосования, можно установить, чье право выше?

— Право лорда Джона Баллиола выше, — высокомерно ответил Комин. — И всем нам это прекрасно известно. — Первородство…

— Наше королевство соблюдает более древние законы, нежели право первородства, — перебил его граф Каррик. — И, согласно этим старинным обычаям, трон должен занять мой отец. — Он обращался к собравшимся, и его голос властно и высокомерно отдавался во всех уголках притихшей церкви. — Раз линия Александра оборвалась, право наследования переходит к его прапрадеду, королю Давиду, младшему сыну Малкольма Канмора. Его наследником стал граф Хантингтон. И, в качестве сына одной из трех дочерей графа Хантингтона, мой отец по праву крови является ближайшим наследником королей из рода Канморов.

— Но он — сын его второй дочери, — парировал Комин. — И королем должен стать Джон Баллиол, поскольку он внук первенца Хантингтона. По праву первородства старшая линия считается доминантной.

— Вот уже более двух столетий мы остаемся одним из самых влиятельных семейств в королевстве. Ради всего святого, моего отца назначил возможным престолонаследником сам король Александр II!

При последних словах графа аббат Скона недовольно поморщился и попытался что-то возразить. Но Джон Комин не дал ему такой возможности.

— Подобные претензии устарели в такой же степени, как и могущество вашей семейки в королевстве, — выплюнул Комин. — Этот поступок был совершен в тот момент, когда у прежнего короля не было наследников. А с рождением его сына он потерял всякий смысл. Кто находился у власти при дворе последние десятилетия? — требовательно вопросил он, обводя собравшихся высокомерным взглядом. — Мы, Комины. Если для определения следующего короля требуются сила и влияние, то только моя семья обладает и тем, и другим.

Лицо графа залила краска гнева, но, когда он уже собрался возразить, вперед выступил лорд Аннандейл.

— Мы переживаем темные и трудные времена. — Его хриплый голос эхом прокатился по церкви. — Мы потеряли короля, а теперь лишились надежды обрести и королеву. Этому королевству нужны сила и единство. Выберите Баллиола, и вы получите слабовольное ничтожество, которым будут манипулировать другие.

— А что будет, если выберут вас? — язвительно осведомился Комин. Он вновь повернулся лицом к вельможам. — Не забывайте, что этот человек не погнушался вооруженным войти в святое место и в годину испытаний вторгся в Галллоуэй. Ему ли теперь говорить о единстве? Тело короля Александра еще не успело остыть в могиле, а Брюсы уже напали на своего соседа! Или вам нужен тиран вместо короля?

Роберт, внимательно вслушивавшийся в перепалку, при этих словах шагнул вперед, положив ладонь на рукоять меча. Клинок сам просился ему в руки. Несколько вассалов его деда окружили своего сюзерена плотным кольцом, и лица их потемнели от гнева — оскорбление, нанесенное их лорду и повелителю, было велико. Кое-кто из вельмож испуганно попятился, но Комин не двинулся с места, вперив в лорда Аннандейла вызывающий взгляд. Читая угрозу в темных глазах Комина, Роберт потянул меч из ножен.

— Прошу вас, милорды! — взмолился аббат, обращаясь к присутствующим за поддержкой. — Здесь не место для вооруженного конфликта!

— Я имею право высказаться, — заявил лорд Аннандейл и отстранил с дороги Джеймса Стюарта, который пытался удержать его. — Я не позволю пренебречь своим правом!

— Успокойся, друг мой, — сказал Джеймс.

— У вас нет никаких прав, Брюс, — заявил Комин. — Все кончено.

— Клянусь Богом, все только начинается! — взорвался граф Каррик, проталкиваясь сквозь толпу к проходу. Глаза его метали молнии.

Роберт понял, что его отец направляется к алтарю, на котором лежал огромный камень. Испещренный кристаллическими прожилками и вкраплениями, он светился теплым кремовым светом в пламени факелов. С обеих сторон в него были вделаны два железных кольца, а сам он покоился на полотнище шелка, на котором золотом были вышиты лапы и голова красного льва. Роберт догадался, что это и есть знаменитый Камень Судьбы, древний трон, который будет перенесен на гору Мут-Хилл для инаугурации нового короля. Четыре столетия назад его доставил в Скоун первый король скоттов, Кеннет мак Альпин, но история его происхождения терялась в глубине веков. Именно на этом троне сидел Макбет[34] перед тем, как его сверг оттуда Малкольм Канмор.

— Я силой возьму то, что принадлежит моей семье по праву!

Лорд Аннандейл окликнул сына, когда тот подошел к камню.

Кое-кто из лордов недовольными возгласами выразил свой протест. Посреди всеобщей суматохи Комин подскочил к старому лорду.

Роберт заметил, как Комин потянулся к ножу для разрезания пищи, висевшему у него на поясе рядом с кошелем. Кровь вскипела у него в жилах. Схватившись за меч, он прыгнул вперед. Клинок со зловещим шелестом покинул ножны, и перед глазами собравшихся сверкнула длинная полоса стали. Вельможи обернулись и увидели разъяренного юношу, глаза которого метали молнии, стоявшего между лордом Аннандейлом и лордом Баденохом, и длинное лезвие его широкого меча упиралось в горло Комина. Граф Каррик замер в проходе между двумя рядами каменных ангелов, в замешательстве глядя на сына.

Роберт, сердце которого готово было выпрыгнуть из груди, не дрогнув, встретил взгляд Комина, и кончик его клинка остановился в каком-нибудь дюйме от шеи лорда. Он хотел крикнуть собравшимся, что этот человек не имеет никакого права бросать вызов его деду, который с открытым забралом противостоял подлым интригам Комина, намеревавшегося тайком возвести на трон Баллиола вопреки желанию короля Александра. Он хотел во весь голос крикнуть, что его дед умнее и лучше любого из них и что они должны быть счастливы, если он окажет им честь и станет королем. Но, прежде чем он успел открыть рот, тяжелая рука легла на его плечо.

— Опусти меч, Роберт, — негромким и суровым тоном приказал его дед.

Роберт повиновался медленно и неохотно, сообразив, что глаза всех собравшихся в церкви устремлены на него. Он заметил, с каким невероятным удивлением смотрит на него брат, стоявший вместе с прочими рыцарями из Каррика.

— Сегодня ночью не будет принято никакого решения, — провозгласил Джеймс Стюарт, обводя взглядом притихшую толпу. — Предоставим судить гражданам королевства. Предлагаю собраться вновь, когда мы с холодной головой выслушаем всех, кто имеет право голоса.

— Согласен, — заявил Роберт Вишарт, и его поддержали остальные.

Толпа начала редеть. Собравшиеся расходились, обмениваясь встревоженными замечаниями. Граф Каррик зашагал обратно по проходу, и лицо его было мрачнее тучи. Когда лорд Аннандейл повернулся, собираясь уходить, Джон Комин схватил его за руку. Роберт, вновь оказавшийся между ними, уловил отвратительный кислый запах, исходивший от волчьей шкуры, которой была подбита накидка Комина. И он ясно расслышал, как лорд Баденох прошипел сквозь зубы:

— Моему отцу следовало убить вас в той клетке в Льюисе, когда у него была такая возможность.

Лорд Аннандейл вырвал руку из тисков Комина. Развернув Роберта лицом к выходу, он подтолкнул его вперед, мимо епископа Сент-Эндрюсского, который что-то взволнованно втолковывал Вишарту.

— Прольется кровь, — говорил епископ. — Она неминуемо прольется, если дело не удастся решить в самое ближайшее время.

16

Выйдя в вечернюю прохладу, Роберт услышал, как его сердито окликнул отец. Но юноша не оглянулся, стараясь подстроиться под широкий шаг деда.

— Что имел в виду Комин, когда говорил о Льюисе? — Он озадаченно нахмурился. — Дедушка!

Старый лорд резко остановился.

— Не смей повышать на меня голос, мальчишка! — Он крепко взял Роберта за подбородок. — И тебе не следовало обнажать против него меч. Слышишь? Сейчас пришло время, когда мы должны доказывать свою правоту словами, а не насилием.

— Мне показалось, что Комин собирается напасть на тебя, — возразил Роберт, освобождаясь от хватки деда. — И почему ты возражаешь, чтобы я обнажил против него свой меч, когда сам атаковал его замки? Ты же ненавидишь его!

— Да! — рявкнул старый лорд. — И эта ненависть способна погубить все королевство! — Он умолк, видя, что к ним приближается граф. Отвернувшись от Роберта, дед направился к лошадям.

Роберт упрямо поспешил за ним. Желание получить ответы на мучившие его вопросы оказалось сильнее страха перед этим львом в образе человека.

— Ты учил меня ездить верхом, охотиться и сражаться. Ты брал меня с собой в Солсбери и Биргем, представил меня самым могущественным людям в королевстве. Ты всегда внушал мне, что моя судьба очень важна для будущего нашей семьи. Но при этом ты почти ничего не рассказывал мне о причинах своей ненависти к Коминам, несмотря на то что я столько раз просил тебя об этом. Я хочу знать правду, дедушка!

— Ты еще слишком молод для нее.

Роберт замер на месте.

— Если ты станешь королем, то я буду наследником трона. Это право не зависит от возраста. Так почему от этого должна зависеть правда?

Лорд Аннандейл развернулся, и на его иссеченном морщинам лице гнев уступил место удивлению. Спустя мгновение он шагнул к внуку и взял его за плечи.

— Пойдем. — Оглянувшись на отца Роберта, он увидел, что тот подходит к ним вместе со своими рыцарями. — Седлайте коней. Мы поедем следом за вами. — И, прежде чем граф успел возразить, он увлек Роберта в сторону, в дальний угол двора.

Когда они прошли между церковными зданиями, Роберт сообразил, что дед ведет его на вершину холма Мут-Хилл. Они вместе вскарабкались по крутому склону на лысую макушку горы. Солнце уже село, и на землю опускались густые сумерки. Над домами в Сконе, королевском городке, расположенном позади аббатства, в прохладном воздухе потянулись дымки. Совсем скоро наступит День всех душ.[35] Изо рта у них вырывались клубы пара, когда дед с внуком, наконец, добрались до вершины. В центре округлой поляны, по краям которой росли деревья, виднелась каменная плита. Едва завидев ее, Роберт понял, что именно здесь будет возложен для инаугурации Камень Судьбы. Со священным трепетом он уставился на нее, пораженный величием места.

Даже несмотря на все события, произошедшие после смерти принцессы, он вдруг понял, что права деда на трон до сих пор представляются ему чем-то нереальным и давним. И только здесь, в священном месте, где с незапамятных времен становились королями Шотландии, Роберт ощутил, как на него снизошло понимание: это были не просто слова, претензии и возражения — это было нечто реальное и осязаемое, как сам камень. Он вспомнил о фамильном древе, о котором ему с такой торжественностью поведал дед, когда он впервые прибыл в Лохмабен; о древе, корни которого уходят в далекое прошлое. Люди, чья кровь течет в его жилах, поднимались по этому склону на это самое место. Он слышал эхо шагов своих предков. И в густых сумерках, поднимающихся снизу и медленно затопляющих вершину холма, он вдруг ощутил их незримое присутствие: здесь собирались тени прошлого. Великие короли ушедших эпох.

С последними лучами солнца дед повернулся к нему.

ЛЬЮИС, АНГЛИЯ
1264 год

Военный совет закончился. Произошел обмен письменными уведомлениями о начале войны. Время слов и увещеваний закончилось. Отныне будут говорить только мечи, разя врагов.

Один за другим три полка королевской армии вышли из-под защиты городских стен, возглавляемые своими командирами. Белые облака гонялись друг за другом по утреннему небу, отбрасывая игривые тени на холмы, окружавшие городок Льюис. Цветущие деревья роняли лепестки, и пешие воины, шедшие следом, топтали их. Солнечные зайчики слепили глаза, отражаясь от наконечников копий и сверкающих доспехов. Углубляясь в холмы, с развернутыми знаменами, они вскоре оставили городок позади себя, внизу. Еще некоторое время был виден замок, высившийся на поросшей травой горе, от подножия которой начиналась долина, прорезанная руслом реки. Впереди, все ближе с каждым шагом, их ждали люди, на битву с которыми они шли.

Враг выстроился тремя колоннами на склоне холма, и его боевые порядки растянулись примерно на полмили. У него было преимущество — склон перед ним повышался, а спину прикрывал густой лес. Впереди одного из отрядов развевался стяг, его полотнище было разделено по центру на две половины — белую и красную. Флаг как нельзя лучше соответствовал положению дел в расколотом надвое королевстве — по обе стороны бывшие товарищи, соратники по оружию и друзья готовились вцепиться друг другу в глотки на этих увенчанных клочьями облаков холмах. Рыцари королевской армии, выступившие из Льюиса, нацелились на этот флаг, как соколы на куропатку. Все их внимание было обращено на этот отдаленный, колышущийся на ветру кусок материи, средоточие ненависти и причина того, что они вообще оказались здесь: это был герб Симона де Монфора, графа Лестера.

Сэр Роберт Брюс, повелитель Аннандейла, шериф Кумберленда и губернатор Карлайла, смотрел, как с каждым шагом его жеребца приближаются неподвижные ряды вражеской армии. Вокруг него ехали его люди, одиннадцать рыцарей, включая знаменосца с его штандартом. Звон уздечек и недоуздков гремел у него в ушах, заглушая слитный топот трехтысячного полка, возглавляемого лично королем Англии. За кругом рыцарей двигались его соотечественники, которые, подобно ему самому, пересекли границу по призыву короля Генриха, чтобы сохранить свои английские владения. Среди них были и Джон Баллиол, владетель замка Барнард, и Джон Комин Баденох. Обоим лордам уже перевалило за пятьдесят, они были на добрый десяток лет его старше, седовласые и грузные. Но они прибыли сюда сражаться, как и их люди, окружившие своих сюзеренов плотным кольцом. Разделение на армии коснулось даже семей: например, Джон Комин прибыл сюда, чтобы послужить королю, тогда как Комины Килбрида, другая ветвь того же рода, пополнили ряды повстанцев. Выступив на стороне Симона де Монфора, они, вне всякого сомнения, рассчитывали урвать свой кусок славы, которую стяжали более влиятельные семьи Темных и Рыжих Коминов.

Впервые после возвращения в Англию Брюс оказался так близко от Комина. До сей поры мужчины старательно избегали общества друг друга, их неприязнь была стойкой и взаимной, хотя и незаметной посторонним. Минуло всего семь лет с той поры, как Комины похитили короля Александра в попытке прибрать к рукам всю Шотландию. Невзирая на то, что с тех пор Александр уже благополучно утвердился на троне, после чего был подписан мирный договор, времени для того, чтобы Брюс простил предательство по отношению к юному королю, прошло слишком мало, тем более что он относился к нему как к сыну. Равно и Рыжие Комины еще не успели забыть того, что Брюс поддержал их врагов во времена смуты и немало способствовал возвращению Александра на трон, чем едва не уничтожил все их семейство.

Так что лорд Аннандейл оставался настороже, направляя своего скакуна к холмам Даунс, отчетливо сознавая, что так называемый союзник вполне способен оказаться опаснее настоящего врага, ставшего лагерем на их вершинах. Удар мечом в спину. Случайно пущенная стрела. Разумеется, такой поступок противоречил бы всем канонам рыцарства, поскольку благородные люди не убивали намеренно себе подобных, даже в сражении. Но у Коминов и в помине не было подлинного благородства, несмотря на их высокое положение.

Заслышав рев боевого рога, Брюс посмотрел вперед, туда, где стяг короля Генриха отмечал его положение в авангарде левого фланга королевской армии. Передовые шеренги королевского полка замедляли шаг. Брюс натянул поводья коня, и его люди сгрудились вокруг него. Сквозь лес поднятых копий он видел еще два полка, растянувшихся по склону холмов. Центром командовал брат Генриха, герцог Корнуолл, а правый фланг достался сыну короля. Эдуарда было видно даже издалека, в красных с золотом доспехах не заметить его было невозможно. Он вернулся из Франции годом ранее во главе отборного отряда французских дворян, намереваясь отобрать свои земли в Уэльсе у Льюэллина ап Граффада. Но вместо этого оказался вовлечен в противостояние между родным и крестным отцами, которое разрослось до немыслимых масштабов, превратившись в гражданскую войну.

В течение шести месяцев Эдуард гонялся за Монфором и его сторонниками по всей стране, вытеснив их в Уэльс, где ему пришлось столкнуться еще и с враждебными горцами и зловещей тенью постоянной угрозы нападения со стороны Льюэллина. Брюс, пришедший на службу королю с начала года и успевший познать вкус победы над войсками Монфора при Нортгемптоне, был изрядно наслышан о подвигах Эдуарда. Несмотря на предвзятое отношение к несдержанной агрессивности молодого принца, Брюс был поражен до глубины души. Еще никогда ему не доводилось видеть человека, столь уверенного в себе перед битвой. Король Генрих приказал одному из своих баронов возглавить левый фланг, а граф Корнуолл выбрал своего старшего сына, чтобы тот руководил атакой центра. Но Эдуард поведет в бой своих людей сам. Конечно, у графа Лестера могло быть преимущество расположения боевых порядков на возвышенности, но и только. Королевская армия, насчитывавшая в своих рядах более десяти тысяч воинов, превосходила неприятеля числом более чем вдвое. Монфор, давно перешагнувший рубеж среднего возраста, не имел опыта генеральных сражений, тогда как двадцатипятилетний Эдуард, полный сил и по-юношески лишенный страха смерти, все лето провел в кровавых рыцарских турнирах во Франции.

По обе стороны мужчины укорачивали ремни щитов, надевали шлемы на войлочные подшлемники, поправляли стремена и подтягивали подпруги. Рыцари принимали у оруженосцев копья, поудобнее перехватывая древки. Затупленных наконечников не было и в помине. Эти копья предназначались для того, чтобы убивать. В тылу королевской рыцарской конницы подразделения поменьше, включая и отряды Брюса, тоже готовились к схватке, хотя и не спешили пока надевать шлемы. Они составят вторую волну атакующих. Позади них виднелся частокол пик и мечей пеших воинов. Их черед еще не наступил. Первыми в бой пойдут конные рыцари.

На флангах армии Генриха заревели рога, им ответили горны противника; два зверя пугали друг друга рыком, расположившись на зеленых холмах. Рыцари королевской армии пошли вперед. Поначалу они двигались шагом, сплошным строем, колено к колену. На вершине холма силы Монфора стояли неподвижно, сдерживая лошадей. На их накидках красовались белые кресты участников крестовых походов — знак того, что они ведут священную войну, как утверждал их предводитель. Воины короля подались вперед в седлах, чтобы облегчить своим скакунам крутой подъем по склону. Шаг сменился легкой рысью, и колокольчики на попонах зазвенели веселее. По мере сближения с противником разрывы между тремя полками расширялись, левый фланг Генриха устремился на правый фланг Монфора, а центр его армии сошелся с центром противника. Но войско Монфора по-прежнему выжидало, не трогаясь с места. Рыцари короля издавали воинственные крики; это был боевой клич людей, идущих в атаку и знающих, что она может стать для них последней. Легкая рысь перешла в галоп, и земля задрожала под копытами коней. В самый последний момент, чтобы сберечь как можно больше сил для решающего удара, Монфор бросил в бой кавалерию. Его рыцари пришпорили скакунов и устремились вниз по склону навстречу противникам. Копыта лошадей оставляли белые пятна в зеленой траве, взрывая меловую почву. Копья опустились, нацеливаясь на врага, когда сотни тонн железа и плоти устремились друг на друга.

Когда обе армии столкнулись, лорд Аннандейл, по-прежнему державшийся позади, содрогнулся от сладкого ужаса слитного кавалерийского удара. Копья разлетались в щепы, лошади вставали на дыбы и пятились назад, всадники вылетали из седел. Кровь лилась рекой, плоть разверзалась страшными ранами, лопаясь на куски, когда острия копий насквозь пронзали кожаные акетоны и кольчуги. Обычно рыцари стремились сбить противника с коня, ранить и захватить его в плен, поскольку за хладный труп выкупа не потребуешь, но сейчас смерть, как продажная девка, без разбора увлекала в свои темные объятия и безусых юнцов, и ветеранов многих битв.

Отряд Эдуарда прошел сквозь левый фланг неприятельской армии, как нож сквозь масло, оставив после себя зияющие бреши в рядах противника. Сломанные копья были отброшены в сторону, те, что невозможно было вытащить, остались в телах, и враги схватились за мечи, вступив в кровавую сечу. Лязг клинков, звуки ударов о шлемы и щиты и крики людей слились в грозный, безумный грохот. Рыцари падали на землю; те, кому удалось устоять на ногах или подняться, стаскивали с коней удержавшихся в седлах всадников, увлекая их в мешанину пешего столпотворения. Здесь, внизу, мечи оказывались бесполезными, и в ход пошли кинжалы. Сражение окончательно утратило свое очарование, превратившись в кровавую бойню. Последние останки рыцарского воспитания слетали с людей, как ненужная шелуха. Они рубили и кололи, выискивая бреши в обороне противника. Под копытами лошадей вместо глухих ударов звучало мокрое чавканье — это ломались руки, ноги и позвоночники.

Над холмами встал удушающий запах крови, когда отряд Эдуарда смял левый фланг Монфора; часть его людей рубилась с противником, а остальные стали окружать его с боков. Воины Монфора сражались с мужеством отчаяния, но вскоре оказались в полном окружении. Оставаться в седлах им становилось все труднее; враги набрасывались на их коней, стараясь повредить им задние ноги. Рыцари Эдуарда издали его боевой клич; клич, который привел под его знамена многих молодых рыцарей с турнирных полей во Франции на залитые кровью холмы Уэльса. Медленно, но неизбежно ряды вражеской армии начали подаваться под безудержным натиском сил Эдуарда. Рога заревели победную песнь, когда молодой лорд и его сторонники окончательно рассеяли левый фланг армии Монфора.

Но два других полка королевских войск вели тяжелое, упорное сражение с правым флангом и центром мятежников, которые затратили намного меньше сил на то, чтобы сблизиться с противником, сполна воспользовавшись преимуществом своего положения на вершине холма. В центре, против графа Корнуолла, сражался сам Монфор вместе со своими закаленными в боях рыцарями. Сын Корнуолла организовал атаку довольно бездарно, его рыцари рассеялись и сражались каждый сам по себе. Монфор, напротив, сомкнул ряды, создав непреодолимый барьер, на который рыцари Корнуолла накатывались, как волны на скалы, разбивались и отступали назад. Сражение в центре растянулось уже по всему склону холма. Несколько раз рыцари Корнуолла пытались обойти противника с флангов, но Монфор ревом рогов бросал в бой своих лучников, тучи стрел которых ослепляли и опрокидывали нападающих.

Что до короля Генриха и его баронов, то на левом фланге их битва носила более позиционный характер. Бросив в бой последние резервы мелких подразделений, им удалось потеснить правое крыло армии повстанцев. Но, в отличие от разящей атаки Эдуарда, рассеявшего своих противников, им приходилось буквально выбивать каждого из своих врагов поодиночке, поскольку сдаваться те не собирались.

На противоположном склоне холма, в хаосе уничтоженного левого фланга Монфора, люди Эдуарда подняли его ярко-алый стяг, в центре которого дышал пламенем золотой дракон, — знак того, что пощады не будет. Благородные дворяне, уцелевшие в бою, будут захвачены в плен, и за них будет заплачен выкуп, но пешие воины не могли рассчитывать на подобное снисхождение. В большинстве своем это были лондонские обыватели, которые не могли принести ни денег, ни славы победителям. Они годились лишь для того, чтобы рыцари могли утолить жажду крови или черви — голод. Рыцари Эдуарда, оставив позади разрозненные остатки кавалерии Монфора, набросились на них, как волки на овечье стадо. Пехотинцы, будучи не в силах выдержать страшный удар закованных в латы всадников, повернулись и бросились бежать под защиту леса. Люди Эдуарда ринулись за ними в погоню. Поднявшись по склону и перевалив через его макушку, они устремились вниз по его противоположной стороне и вскоре скрылись из виду.


Впереди виднелась сплошная стена пик и копий — это правый фланг Монфора упорно сопротивлялся натиску полка короля Генриха. Граф поудобнее перехватил копье и пришпорил своего коня. Через две щели в забрале он видел хаос впереди, а колено его оказалось зажатым между седлом и боком соседнего скакуна. Внутри шлема царил ад, и он задыхался от запаха собственного пота. Как только во вражеских рядах открывался хоть крошечный проход, Брюс громовым рыком подгонял своих людей, которые по-прежнему держались тесной группой вокруг него, и они слитной массой устремлялись вперед, разя насмерть любого, кто пытался прорваться к ним навстречу. Полк Эдуарда давно исчез из виду, равно как и пехотинцы, которых он преследовал. А вот центр и правый фланг Монфора, даже под давлением численно превосходящих сил противника, держались. Стремительное продвижение Эдуарда обнажило фланг Корнуолла, и Монфор сполна воспользовался этим преимуществом, лично возглавив составленный из ветеранов отряд, чтобы опрокинуть полк графа.

Кишащая толпа перед Брюсом вновь раздалась в стороны, и из образовавшегося прохода на него ринулся кто-то из людей Монфора. Он был забрызган кровью с головы до ног, в центре щита красовалась огромная звездообразная вмятина. Угадать, кто находится под доспехами, было невозможно, и только рукава накидки и наплечники позволяли строить предположения. Но и то, и другое было Брюсу незнакомо, что не помешало ему нанести удар копьем, который пришелся в шлем противника сбоку. Железный наконечник со скрежетом проехался по металлической щеке и соскользнул. От удара всадник покачнулся в седле, но нашел в себе силы замахнуться и нанести удар мечом по шлему Брюса. Лорду Аннандейлу показалось, будто голова его превратилась в наковальню. Перед глазами у него все плыло, похоже, он получил сотрясение мозга. Зарычав и превозмогая боль, он вновь нанес удар копьем. Однако противника уже не было перед ним; кто-то из вассалов Брюса сбил его с коня в кровавую кашу под копытами, и подняться тот уже не смог. В ушах у лорда звучали неистовые крики людей, перемежаемые истошным ржанием лошадей. В прорехи в боевых порядках Генриха прорывалось все больше и больше рыцарей Монфора, сея смерть и разрушение.

Конь перед Брюсом вдруг встал на дыбы, сбросив с себя всадника. Тот опрокинулся на лорда, выбив копье у него из рук. Изо всех сил натянув поводья, чтобы не дать своей лошади удариться в панику, Брюс выхватил из ножен меч, и тут на него налетел очередной мятежник. Скакун под ним отчего-то присел на задние ноги, но это не помешало лорду нанести страшный удар врагу в шею, отчего его кольчуга разлетелась на куски. Меч застрял в разрубленном плече, и Брюс с трудом вырвал из трупа окровавленное лезвие. Где-то впереди заревел рог.

Полк графа Корнуолла был смят фланговым ударом Монфора. Оказавшись в плотном кольце солдат противника, отрезанный от своих рыцарей, брат короля принялся отчаянно прорубаться на свободу. Вырвавшись из самой гущи схватки, он пришпорил коня и понесся по полю. Когда отряды его вассалов последовали за ним, трубя отступление, битва за центр распалась на отдельные схватки. Остатки полка Корнуолла, лишившись своего предводителя и охваченные паникой, стали попросту разбегаться. Мятежники воспрянули духом и с победными криками устремились за ними в погоню. Разбитый в центре полк подставил под удар фланг полка самого короля. Беспорядок, воцарившийся в рядах противника, вдохнул новые силы в людей Монфора. В передовых порядках Генриха возникали все новые и новые бреши, в которые врывались рыцари Монфора. Симон де Монфор провозгласил крестовый поход против своего короля. Похоже, Бог оказался на его стороне.

Повсюду зазвучали крики:

— Отходим! Отходим!

Король Генрих вместе со своими рыцарями возглавил поспешное отступление, больше похожее на паническое бегство. Королевский штандарт развевался позади него, когда он пришпорил своего скакуна, посылая его вниз по склону, обратно в Льюис. Лорд Аннандейл обнаружил, что неуправляемая сила подхватила его и несет помимо воли. Какой-то рыцарь упал на всем скаку перед ним, и лошадь его забилась на земле, вздымая клубы пыли. Брюс дал шпоры своему жеребцу и перепрыгнул через упавших, и копыта его коня взбили меловую пыль, когда он приземлился. Кое-кто из его людей ухитрился держаться поблизости, и он видел их рядом в прорези шлема. Кругом царила паника, и королевская пехота в панике бежала по склону холма впереди конницы.


По всему Льюису пылали факелы. Наступал вечер, и едкий дым плыл над крышами домов. Во дворе одного из зданий, расположившихся на некотором удалении от замка, в сгущающихся сумерках пылало целое созвездие.

В келье небольшого монастыря Льюиса томились в ожидании четверо мужчин. Один из них сидел на единственном в келье тюфяке, обхватив голову руками, другой прислонился к стене возле двери, полузакрыв глаза, а третий сидел прямо на голом полу, подтянув колени к груди. Четвертый стоял у окна, глядя на темные силуэты зданий приората, вырисовывавшиеся на фоне подсвеченного огнями неба.

До слуха Брюса доносилось ржание лошадей, которых сейчас добивали. Они были слишком тяжело ранены в битве, чтобы их вылечить. Жалобные стоны коней заглушал громкий пьяный смех и хвастливые песни людей Монфора, которые не замедлили отпраздновать свою победу. Брюс ясно видел их сквозь паутину оконного переплета кельи. Он оглянулся, заслышав чье-то горестное всхлипывание. Джон Комин у дверей по-прежнему не открывал глаз, а Баллиол все так же сжимал голову руками. Брюс догадался, что всхлип донесся со стороны третьей фигуры, съежившейся на полу. Оруженосцу вряд ли было больше восемнадцати: он был немного младше его первенца, оставшегося в Шотландии. В тусклом свете факела его глаза казались бездонными озерами. Брюс недовольно фыркнул, глядя на Баллиола, хозяина оруженосца, который даже не соизволил поднять голову. Спустя мгновение он вновь отвернулся к окну, не желая утешать чужого слугу. Кроме того, ему нечего было предложить несчастному юноше, потому что какие могут быть утешения перед лицом поражения и смерти?

Несколькими часами ранее, после того как битва на холмах Даунса обернулась полным разгромом, вассалы Генриха бежали под защиту монастырских стен, где король разбил свой лагерь по прибытии в Льюис. Остатки кавалерии рассеялись по всему городу, ища укрытия где только можно. Пехоте повезло намного меньше. Неспособная к быстрому бегству, которое продемонстрировали конные рыцари, она стала легкой добычей для воинов Монфора. Но гибель пеших воинов, хотя и жестокая и безжалостная, была, по крайней мере, быстрой. А унижение тюремного заключения, когда приходилось ждать, что твою судьбу решит другой человек, представлялось Брюсу намного худшим уделом. В бою у мужчины, по крайней мере, был выбор — как сражаться и как погибнуть. Во всяком случае, он был свободен. Здесь и сейчас выбора не было. И перспектива утратить власть над собой страшила Брюса сильнее физической смерти.

Король и его люди едва успели забаррикадироваться в монастыре, как армия Монфора ворвалась в город. Приорат был окружен, и мятежники выставили перед его воротами нескольких пленников, захваченных на поле боя, включая графа Корнуолла. Монфор явно получал неизмеримое удовольствие, когда крикнул королю, что его брат позорно бежал с поля битвы и спрятался на мельнице. Затем он пригрозил казнить графа у всех на виду, если король откажется принять его условия капитуляции. Подобная угроза казалась невозможной, потому как вот уже более двух столетий в Англии не казнили ни одного графа, и это было против всех и всяческих правил войны. Но Монфор вел далеко не обычную войну: он поднял мятеж против своего короля и пытался заполучить власть над королевством. Генрих, потребовал Монфор, должен сдаться на милость победителя и дать согласие на то, чтобы страной от его имени правил совет баронов. Сам он останется королем лишь номинально, лишившись всех полномочий и передав их этому совету.

Брюс вместе со своими рыцарями находился в трапезной, когда туда ввалились пять человек. Один был тяжело ранен, и его поддерживали под руки двое товарищей. Все они были покрыты грязью и кровью с головы до ног, да и пахло от них просто омерзительно. Возглавлял их лорд Эдуард. Вместе с остальными Брюс выслушал рассказ молодого человека о том, как он наголову разбил бегущую пехоту Монфора, преследуя ее на протяжении нескольких миль, но потом, вернувшись на поле боя, обнаружил, что все уже кончено. Его полк атаковали в тот самый момент, когда он собирался войти в город. Эдуарду удалось бежать и, сообразив, что отец наверняка укрылся в приорате, он пробрался в монастырь мимо войск Монфора по канализационной канаве.

Вскоре после этого в трапезную пожаловал сам король. Тревога и облегчение на лице Генриха быстро сменились гневом, и на щеках его выступили пятна жаркого румянца, когда он принялся бранить своего сына, требуя объяснений, почему тот покинул поле битвы. Эдуард стоял на своем, возвышаясь над отцом, как башня. Высокомерным тоном он заявил, что рассчитывал на то, что его отец сумеет оборонить собственные фланги. В наступившей тишине Генрих, казалось, стал меньше ростом и съежился. Гнев его испарился вместе с решимостью, когда он объяснил сыну, что у него не осталось иного выбора, кроме капитуляции. Эдуард горячо возражал, утверждая, что у них достаточно припасов и что они могут продержаться здесь сколь угодно долго. Но теперь настал черед короля проявить твердость. Монфор пригрозил казнить его брата. Так что все кончено.

— Ты решил нашу судьбу, когда покинул поле битвы, — закончил Генрих. — И теперь тебе предстоит познать горечь поражения. — Он повернулся лицом к собравшимся, которые до сей поры молча внимали ему. — Как и всем вам. Я принял решение.

Переговоры между королевскими силами и мятежниками продолжались, но теперь оставалось уладить лишь некоторые формальности. По приказу Монфора все, кто оказался в монастыре, разделились по рангу и местности, из которой прибыли, и сдали оружие. Приорат, бывший некогда их убежищем, превратился в темницу, где им придется ждать до тех пор, пока Монфор не определит их дальнейшую судьбу. Эдуард останется заложником, а Генрих вернется в Лондон, где ему предоставят такую же ограниченную свободу, как и его захваченному в плен сыну.

Брюс стиснул зубы, когда оруженосец всхлипнул вновь. Хотя, скорее всего, из них четверых именно этот молодой человек отделается легче всего. Он не был простолюдином-пехотинцем, и если только Монфор в самом деле не вознамерился казнить дворян, то смерть ему не грозила, как, впрочем, и выкуп, которым можно было пренебречь. А вот самому лорду Аннандейлу перспектива выкупа представлялась весьма мрачной. Он был не последним вельможей в свите короля Генриха и пользовался большим влиянием в Шотландии. Монфор не отпустит его так просто. И выкуп способен надолго, если не навсегда, разорить его семью. Он крепко зажмурился, вспоминая проклятие святого Малахии, которое вот уже несколько десятилетий довлело над его родом, начиная от его предков и заканчивая его сыном.

Лязг засова заставил всех четверых поднять головы. Баллиол, морщась от боли, поднялся на ноги, и на его изрезанном морщинами лице отразилась твердая решимость. Дверь открылась, и на пороге возник человек с факелом в руке. Брюс узнал его. Он уже видел его ранее в Эдинбурге. Это был Уильям Комин, глава Коминов Килбрида собственной персоной.

Молчание нарушил Джон Комин:

— Кажется, на сей раз вы сделали правильный выбор, кузен.

Уильям Комин мрачно улыбнулся:

— Рыжие Комины долгое время были при власти, правя нами железной рукой. Теперь, похоже, пришел наш черед.

— Если вы пришли сюда только затем, чтобы злорадствовать, погодите, — прорычал Комин. — Как бы ни поступил со мной Монфор, Рыжие Комины продолжат жить и здравствовать. Об этом позаботится мой сын и наследник. — В его словах прозвучала неприкрытая угроза.

Улыбка Уильяма Комина увяла:

— Совсем напротив, кузен. Я пришел, чтобы освободить вас.

Баллиол презрительно фыркнул, а вот его оруженосец с надеждой вскочил на ноги.

— Не знал, что граф Лестер получает приказы от скотта.

— Сэр Симон вознаграждает тех, кто хранит ему верность. Я обратился к нему с просьбой отпустить моего родственника, и он даровал мне троих пленников в обмен на мою службу.

— Зачем вам это нужно? — пробормотал Джон.

— Мы не всегда сходимся во взглядах, кузен, но в душе мы все Комины, невзирая на свои амбиции. Так что мне, как и Коминам Килбрида, не доставит удовольствия видеть, как вас разорит выкуп. А взамен вашего освобождения я хочу всего лишь часть влияния, которым пользуется наша семья. И положение при дворе короля.

Но, похоже, его доводы не убедили Джона.

— Выкуп за меня одного сделает Монфора богатым человеком. Для чего ему отпускать сразу троих?

— У Монфора и без того достаточно богатых пленников, включая лорда Эдуарда, чтобы многократно увеличить свое состояние. Кроме того, в этом деле деньги для него — не главное. Он понимает, что вы всего лишь выполняли свой долг перед королем. И он предпочитает видеть вас на свободе, своими союзниками, — добавил Уильям, глядя на Брюса и Баллиола, — а не пленниками.

Баллиол кивнул:

— Что ж, он вполне может рассчитывать на это. Как и Комины Килбрида. Род Баллиолов в долгу перед вами, сэр Уильям.

— Сэр? — со страхом подал голос молоденький оруженосец, когда Баллиол направился к двери.

Баллиол оглянулся на него.

— За тебя заплатят выкуп, — небрежно обронил он.

— Сэр, умоляю вас, — заплакал оруженосец.

— Пойдемте, — нетерпеливо обратился Уильям Комин к лорду Аннандейлу.

Когда Брюс шагнул вперед, Джон Комин загородил проход.

— Только не он, — сказал он, встретив взгляд лорда Аннандейла. Его собственные темные глаза зловеще блеснули в свете факела.

— Кузен?

Джон Комин не сводил взгляда с Брюса.

— Брюс остается.

— Сэр Симон де Монфор предоставил мне освободить трех человек по моему выбору.

— Он ведь не сказал, кого именно?

— Нет, но…

— Тогда вот он и будет третьим, — заявил Джон, жестом указывая на оруженосца, на лице которого проступило невыразимое облегчение.

— Выкуп за оруженосца не стоит того, чтобы им заниматься, кузен. Это же сущие гроши.

— Напротив, — возразил Джон Комин. Уголки его губ дрогнули и приподнялись в улыбке, но ее вряд ли можно было назвать дружеской. — Припоминаете, сэр Роберт, как моя семья обратилась к вам, прося поддержки в борьбе с нашими врагами, когда юный Александр взошел на трон? Разумеется, вы должны помнить об этом, потому что времена тогда были тяжелыми, и моя семья в полной мере ощутила это на себе. Состояние и влияние, которое мы приобрели за долгие годы верной службы, грозили ускользнуть у нас между пальцев. Вы были единственным, кто мог спасти нас, кто мог сохранить баланс сил, пока король оставался несовершеннолетним, не вынуждая нас прибегнуть к тем действиям, которые нам пришлось предпринять, чтобы выжить.

— Выжить? — выплюнул Брюс, делая шаг вперед. — Вы удерживали у себя нашего короля против его воли.

— А помните ли вы свой ответ? — прервал его Джон Комин. — Вы сказали, что скорее согласитесь поступить на службу к самому дьяволу, чем помочь презренному сыну мелкого чиновника? Я пообещал вам, что когда-нибудь вы заплатите за то горе, что причинили моей семье своим решением. И вот этот день наступил.

Когда Уильям Комин отступил в сторону, а Баллиол и оруженосец последовали за ним наружу, Джон Комин закрыл дверь кельи. Последним, что увидел лорд Аннандейл, было торжествующее лицо Комина, сияющее в свете факела.

17

Городок Линкольн утопал в струях дождя. Небо затянули облака, безостановочно сея влагу на головы людей, толпа которых собралась перед собором. Матери и младенцы, ремесленники и фермеры, трактирщики и нищие, набожные и любопытствующие мокли под проливным дождем, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на королевскую процессию, которая часом ранее втянулась в темный арочный проем собора. Над головами собравшихся катился колокольный звон, эхом отражаясь от зданий, обступивших промокшую насквозь рыночную площадь, и растекаясь по мостовым опустевших улиц.

В самом соборе, напоминавшем огромную сводчатую пещеру, склонив голову в молитве, находилось внушительное собрание, заполнившее все проходы вплоть до хоров. Лорды и леди, бароны и рыцари, девицы и королевские чиновники — все были одеты в черное, с надвинутыми на лица капюшонами. Рыцарские доспехи прикрывали складки ткани, не позволяя разглядеть цвета и гербы, что делало мужчин безликими и равными в своей скорби. Сам собор также в знак траура был украшен полосами невесомого черного шелка, каскадами ниспадающего с арочных сводов. Тусклый свет сочился сквозь архитектурные проемы в форме три- и четырехлистников на верхнем этаже, и в его лучах таинственно клубились ароматы благовоний и дым свечей. Огромное окно с восточной стороны заливали струи дождя, выбивая барабанную дробь на витражных стеклах, которая становилась отчетливо слышной в перерывах между медленно падающими ударами колокола.

Эдуарду, стоявшему в первом ряду перед высоким алтарем, мрачно-торжественному в черном бархатном платье, колокольный звон напоминал медленные удары сердца. Позади него высилась алтарная перегородка, за которой в темноту нефа убегали один за другим арочные своды, похожие на гротескную грудную клетку с торчащими ребрами и мускулистыми прожилками знаменитого пурбекского мрамора. Перед королем, в окружении свечей, на катафалке стоял гроб с покровом из венецианского шелка, расшитым сотнями золотых цветов, под которым смутно угадывались лишь его прямоугольные формы размером с человеческое тело. Внутри гроба лежала его супруга.

Эдуард до сих пор не пришел в себя от осознания того, как быстро рухнула его прежняя жизнь, стоило смерти лишь мимоходом коснуться его. Всего через несколько дней после того, как он получил сокрушительное известие о том, что Маргарет Норвежская, будущая невеста его сына, умерла по дороге в Шотландию, заболела Элеонора. Она захворала еще в Гаскони и ослабела настолько, что лекарь заподозрил, что эта слабость и стала причиной лихорадки, от которой она буквально истаяла на глазах. Эдуард приказал перевезти Элеонору в Линкольн, поближе к усыпальнице Святого Хью Авалонского,[36] но ничто — ни молитва, ни снадобья, ни чудо — не смогли спасти ее.

Элеонора, его испанская королева, была его верной спутницей на протяжении тридцати шести лет. В день их бракосочетания в кастильском королевстве ему едва исполнилось пятнадцать, а самой Элеоноре было всего двенадцать лет от роду. За все это время она практически не покидала его, сопровождая в крестовых походах в Святой Земле, в кампаниях в Уэльсе и в подавлении кровавого мятежа Симона де Монфора. Она оставалась с ним в болезни и поражении, в ссылке и триумфе, в рождении их шестнадцати детей и смерти одиннадцати из них. Она была его разумом и рассудком, его состраданием и страстью. А теперь она превратилась в хладный труп в деревянном ящике, с органами, вынутыми для размещения в усыпальнице в Линкольне, и телом, которое будет доставлено в Лондон со всеми почестями, какие только сможет устроить для нее Эдуард. Он уже заплатил призреваемым в богадельнях, чтобы те разошлись по всем городам и весям Англии, разнося печальную весть о кончине супруги короля, и вскоре по всей стране зазвучат в унисон поминальные колокола, от Винчестера до Эксетера, от Уорика и до Йорка.

Когда епископ принялся читать псалом по требнику, король услышал за спиной всхлипывания. Обернувшись, он увидел своего сына, Эдварда Карнарфона, стоящего в обществе четырех сестер. Мальчик плакал, закрыв лицо руками, и плечи его содрогались от рыданий. Не сказав ни слова, король отвернулся. Его собственное горе ледяным комком свернулось у него в сердце, откуда раскинуло щупальца по всему телу, по всем мышцам и сухожилиям, стальным обручем сдавив грудь и не давая дышать. И выпустить его на волю — значит, развалиться на куски и перестать существовать. Он не намеревался делать ничего подобного. Да, он потерял любовь всей своей жизни. Но цель осталась.

Епископ пробормотал последние слова поминальной мессы и толпа зашевелилась. Когда причетники окропили гроб святой водой, стекающей с веточек иссопа,[37] лорды и епископы потянулись к нему, выстраиваясь в очередь, дабы отдать последнюю дань уважения его покойной супруге и продемонстрировать свое почтение. Ему были не нужны ни их жалость, ни сочувствие: король прекрасно знал, что для многих это не более чем притворство. Кое-кто из наиболее своенравных баронов позволил себе высказать недовольство в парламенте его долгим пребыванием во Франции. Скорбное выражение их лиц казалось Эдуарду лишь маской, и смотреть на это ему хотелось не более, чем созерцать гроб с телом супруги. Коротко кивнув Джону де Варенну, стоявшему в первом ряду, король быстрым шагом направился к двери в северном трансепте[38] собора и вышел в коридор, ведущий на крытую аркаду монастырского двора. Мгновением позже за ним последовал граф Суррей.

Эдуард вышел во внутренний дворик, под дождь, который по-прежнему поливал прямоугольник травы посреди вымощенных камнем крытых переходов. Закрыв глаза, он глубоко вдохнул промозглый ноябрьский воздух, почему-то живо напомнивший ему липкий и надоедливый аромат благовоний. Оглянувшись, он заметил Джона де Варенна, остановившегося рядом. Пожилой граф, уступавший ему в росте несколько дюймов, с недавних пор обзавелся заметным брюшком. Канаты мышц, разработанные долгими годами тренировок и сражений, расплывались, придавая рыхлость и без того грузной фигуре графа. Король поразился изменениям, произошедшим с его самым способным командующим, и ему вдруг пришла в голову мысль, а не является ли это метафорическим выражением его правления? Быть может, и сам он стал слишком мягким, слабым и нерешительным? Не поэтому ли все его планы пошли прахом? При мысли об этом на скулах у Эдуарда заиграли желваки.

— Повторите, что написал в своем послании епископ Сент-Эндрюсский.

Джон де Варенн помолчал немного, явно собираясь с мыслями.

— Ну, что же вы? — поторопил его Эдуард.

Граф смущенно откашлялся.

— Прошу простить меня, милорд, но подходящее ли время вы выбрали для подобного разговора? Не будет ли лучше подождать немного и…

— Напротив, — холодно ответил Эдуард. — Я хочу начать планировать свой следующий шаг до того, как скотты объединятся, а мы окажемся не у дел. Отвечайте на мой вопрос.

— Епископ сообщает, что после смерти Маргарет Джон Баллиол провозгласил себя королем, но сэр Роберт Брюс отверг его притязания. Дворяне королевства разделились на два лагеря, и епископ опасается, что подобный раскол приведет к гражданской войне. Он умоляет вас двинуться на север и восстановить мир. Он полагает, что вельможи Шотландии прислушаются к вам и хочет, чтобы вы приняли непосредственное участие в выборе преемника.

Эдуард устремил взгляд на промокшую клумбу, глядя, как струи дождя каскадами срываются с арочных перекрытий.

— Разве не в том же самом положении оказался мой отец, когда Александр в первый раз сел на трон?

Джон де Варенн хмыкнул:

— Сходство, несомненно, есть, но я бы не стал утверждать, что абсолютное, милорд.

— Но скотты потребовали от моего отца, чтобы он вмешался, когда Александр впервые взошел на трон, будучи еще ребенком, — нетерпеливо возразил Эдуард. — И это вмешательство привело к тому, что мой отец сумел устроить брак моей сестры с королем.

Граф согласно кивнул:

— Да, хотя ваш батюшка мало что выиграл в плане управления Шотландией. Его влияние на события оставалось, в лучшем случае, незначительным.

— Мой отец так и не научился обращать ситуацию себе на пользу, — ответил Эдуард. — А что Баллиол и Брюс? Каким, по-вашему, королем будет каждый из них?

— Поскольку сэр Джон женат на моей дочери, я знаю его лучше, чем Брюса. — Варенн передернул широкими плечами. — Баллиол легко поддается чужому влиянию, я бы сказал. Его нельзя назвать прирожденным лидером. Ему легче выполнять приказы, нежели отдавать их самому. Брюс же, напротив, умен и обладает сильной волей, хотя всегда оставался вашим верным союзником, а те земли, что принадлежат ему в Англии, делают его вашим подданным в такой же мере, как и Александра.

Морщины, собравшиеся на лбу Эдуарда, стали глубже.

— Когда Александр заговорил о возможности брачного союза между нашими домами, я полагал, что нашел способ достичь своей цели как без особых денежных расходов, так и без людских потерь. Вам известно, что после войн в Уэльсе я оказался в незавидном положении. Я больше не могу позволить себе дорогостоящей военной кампании. Во всяком случае, не сейчас, когда бароны и так выражают недовольство моим долгим отсутствием. — Эдуард повернулся к Варенну. — Но я не могу позволить, чтобы все мои усилия пошли прахом. Быть может, мой отец оказался слеп и не заметил те возможности, которые открывались перед ним после просьбы скоттов вмешаться. Но я не таков. Как только тело мой супруги будет предано земле, я отправлюсь на север, чтобы закончить то, что начал шесть лет тому. Я все еще верю, что пророчество может исполниться и без войны.


Эффрейг поплотнее запахнула накидку, выходя в холодный декабрьский вечер. Ветер ледяными уколами обжигал кожу и выдувал слезы из глаз. Над мрачными, коричневыми холмами нависло свинцово-серое небо. Несколько последних листочков цеплялись за голые ветви дуба, а землю под деревом усеивали упавшие сучья и багряный ковер опавших листьев. Эффрейг заметила, что ночью упали еще две судьбы — их сорвал с веток ураганный ветер, который всю ночь бушевал в долине и ломился в двери ее хижины. Она подберет их позже, сожжет веточки и веревку, которая связывала их, а потом похоронит находившиеся внутри предметы, предав их земле.

Присев на корточки, Эффрейг отставила в сторону пестик и ступку, которые прихватила с собой, и принялась шарить руками по земле. Та была твердой, как камень. Взяв пестик руками, она с силой ударила им об землю, кроша черную почву. Вскоре она согрелась и лишь время от времени делала передышку, чтобы убрать с лица падающие на лоб волосы. В воздухе запахло сыростью, а земля у нее под ногами превратилась в мелкое крошево. Опустив пестик в ступку, Эффрейг сняла с пояса мешочек. Она видела, как из-под одного из комьев земли наружу вылезает жирный червяк, слепой и голодный. Она ухватила пальцами его длинное розовое тельце и вытащила наружу. Он принялся извиваться в руке, и она сунула его в мешочек, а потом принялась осматривать землю в поисках других червей. Вскоре ей удалось найти еще семерых. Завязав мешочек, она подхватила ступку и выпрямилась.

Собаки выжидательно смотрели на хозяйку, когда она вернулась в хижину. Не обращая на них внимания, она подошла к столу, на который опустила ступку и мешочек. Скоро придет заказчица. Насыпав в ступку горсть прелого ячменя, Эффрейг вытащила из мешочка червей, одного за другим, и положила их поверх зерен. Черви тут же сплелись в клубок, и их тела влажно заблестели в свете единственной свечи. Эффрейг накрыла сосуд ладонью, оставив лишь щелочку для пестика между большим и указательным пальцами, а потом опустила туда закругленный конец инструмента. Поначалу пестик скользил, но вскоре тела червей лопнули, и она принялась перемалывать образовавшуюся кашицу резкими движениями. Закрыв глаза, колдунья пробормотала несколько слов, прежде чем вынуть пестик и положить его рядом со ступкой. Внутри образовалась влажная, сырая масса, которой придавали густоту размолотые ячменные зерна. Поначалу она решила добавить к ней сушеных цветков лаванды, но потом отказалась от этой мысли. Женщина платила ей слишком мало, чтобы идти на такие жертвы.

Эффрейг как раз чистила ступку, когда собаки встрепенулись и залаяли. Лавируя между мебелью, она зашипела на них, и они мгновенно умолкли. Распахнув дверь, колдунья увидела двух женщин, спускавшихся с холма. Обе кутались в шерстяные накидки в надежде укрыться от пронизывающего ветра. До слуха Эффрейг донесся взрыв смеха — смеялась старшая из двух женщин, и ее неуместное веселье вызвало у Эффрейг приступ раздражения. Было время, когда люди приходили к ней в трепетном молчании и в глазах у них читались страх и почтение. А сейчас эти две кумушки хихикали и перешептывались, вольготно подходя к дверям ее дома за своими любовными снадобьями и заклинаниями. В каком-то смысле Эффрейг даже сомневалась, что они действительно верят в ее колдовство, несмотря на то что они уже заплатили ей несколько монет. Они пришли к ней просто так, на тот случай, если Господь не услышит их молитвы. Они давным-давно позабыли те дни, когда женщины-воительницы призывали молнии с небес на головы своих врагов; когда друиды ходили по земле Британии и при встрече с ними все опускали глаза долу, страшась взглянуть в глаза волшебникам. Старая магия умирает. И уже давно.

Две женщины перешагнули порог ее дома, со страхом поглядывая на собак. Эффрейг подошла к столу и взяла полотняный мешочек, завязанный шнурком, в который она пересыпала молотую смесь из червей с ячменем. Она приблизилась к высокой женщине.

— Что я должна сделать? — спросила та, шустро выхватывая у колдуньи мешочек своими коротенькими пальчиками.

— Подсыпь это ему в еду на следующую ночь после полнолуния. Ты должна сделать так, чтобы он съел все. И тогда он воспылает к тебе любовью.

Женщина облизнула губы, глядя на мешочек.

— И он попросит меня выйти за него замуж?

— Он будет сходить с ума от страсти к тебе, это я могу сказать совершенно точно.

— А как же ты подсыпешь это ему в еду? — полюбопытствовала вторая особа, заглядывая через пухленькое плечико товарки.

— Я постараюсь оказаться на кухне до того, как в караульном помещении подадут ужин.

— Смотри, не перепутай, — насмешливо заметила ее подруга. — А то может получиться так, что тебя станет домогаться этот старый козел Йотр!

Женщина одарила компаньонку гневным взглядом, а потом с опаской взглянула на Эффрейг.

— Что будет, если он не съест это в полнолуние?

— Тогда ничего не выйдет. Заклинание не сработает и рассеется.

Женщина нахмурилась, глядя на свою подругу.

— Он сейчас в Аннандейле, на службе у сэра Роберта. Успеет ли вернуться вовремя?

— Они должны вернуться со дня на день. Во всяком случае, так говорит леди Марджори.

— Граф Каррик в Аннандейле? — вмешалась в разговор Эффрейг.

— Да, — ответила полненькая женщина. Глаза ее заблестели, ей явно не терпелось поделиться последними сплетнями. — Разве вы не слышали? Теперь, когда бедная Маргарет умерла, лорды собираются на Большой Совет. Леди Марджори говорит, что весной на север прибудет король Англии, чтобы помочь выбрать нашего нового властелина. Так что граф Роберт вскоре воротится в Тернберри, чтобы подготовить свое требование.

— Его требование? — сухо переспросила Эффрейг. — Но ведь право занять трон принадлежит не графу, а его отцу, лорду Аннандейлу.

Но ее слова не убедили крупную женщину.

— Лорд так же стар, как и эти холмы. Он недолго сможет носить корону. Ее унаследует граф. — Она самодовольно улыбнулась. — И это возвышение принесет много хорошего его рыцарям.

— Как и тебе, если ты выйдешь замуж за одного из них, — пробормотала ее товарка, ущипнув подругу за бок и завистливо хихикая.

Крупная женщина протянула свободную руку Эффрейг.

— Вот ваша плата.

Эффрейг почувствовала, как в ладонь ей просыпались горячие мелкие монетки. Подавив внезапное желание швырнуть их в рыхлую физиономию женщины, она сжала холодные пальцы вокруг липкого металла и подошла к двери. Не говоря ни слова, она недвусмысленно распахнула ее, мрачно глядя на посетительниц.

Обе женщины поспешно выскользнули наружу, на пронизывающий ветер. Эффрейг смотрела, как они поднимаются на холм. Пухлая женщина держала мешочек в высоко поднятой руке и что-то напевала звонким, девичьим голоском, а вторая мелко кудахтала ей в тон. Колдунья отвела глаза и посмотрела на возвышающийся над нею дуб. Ветви его походили на оленьи рога, темнеющие на фоне зимнего неба. Взгляд ее остановился на свисавшей с верхней ветви потрепанной клетке, внутри которой раскачивалась тонкая петля. Она вдруг вспомнила, как плела ее, наговаривая волшебные слова, чтобы снять проклятие Святого Малахии. Она вспомнила, как лорд опустил ей руку на плечо, вспомнила треск огня, его дыхание у себя на щеке и звездопад в ночном небе, похожий на огненный дождь. Взгляд ее устремился в сторону Тернберри. Мысли о графе туманили ей рассудок, но он прояснился, стоило ей подумать о его сыне. В ту ночь, когда он родился, тоже падали звезды. Она вспомнила, как увидела Марс, яркий и красный, похожий на кровавый глаз, подмигивающий ей из темноты.

18

Река Твид привольно петляла по лугам и полям. Ее южный берег обозначал пограничные владения Англии, тогда как на северном берегу, по другую сторону водного пространства, покрытого рябью из-за разгулявшегося ветра, начиналось королевство Шотландия.

В изгибе реки на английской стороне лежало небольшое поселение Норхем. Над городком, утопающем в сладком, как патока, летнем полудне, высился каменный замок, одна из главных цитаделей Энтони Бека, епископа Даремского. В свежевыбеленных стенах, отражающихся в стеклянной поверхности воды, чернели узкие бойницы для лучников. Все они выходили на северную сторону. С самой высокой башенки свисал ярко-красный стяг, украшенный тремя золотыми львами.

В зале замка собралась толпа мужчин. На головокружительной высоте над ними перекрещивались потолочные балки, а оштукатуренные стены были сплошь увешаны гобеленами. В одной половине залы преобладали сюжеты о Спасителе, в другой — Судного дня. В торце залы на витражном стекле архангел Михаил взвешивал людские души, и его суровое лицо было выложено из десятков кроваво-красных осколков. Под окном, в центре возвышения, стоял трон. На нем восседал король Англии. Вокруг Эдуарда выстроились его сановники, среди которых были и граф Суррей, и епископ Бек. Всего на платформе насчитывалось тринадцать человек.

Роберт, стоя рядом с братом в толпе шотландских вельмож, вместе со всеми смотрел, как тринадцать избранных один за другим пересекали помост и преклоняли колена перед королем. В зале царила мертвая тишина. Предполагалось, что наступил торжественный в своем величии момент, и, пожалуй, так оно и было, хотя скотты ожидали совсем другого. Роберт отметил про себя, что единственными, кому происходящее доставляло очевидное удовольствие, были англичане. Еще бы им не радоваться — ведь теперь их король стал верховным лордом Шотландии.

Всего месяц тому шотландцы ожидали прибытия Эдуарда с явным нетерпением. Да, в их среде существовали определенные опасения, которые выразил епископ Глазго, предостерегая соотечественников об опасности чужеземной интервенции, но, в целом, все были преисполнены радужных надежд. После пяти беспокойных лет наконец-то будет окончательно решен вопрос о преемнике Александра. Хранители и все королевство практически поровну разделились между Баллиолом и Брюсом, и Советы в Скоуне не могли преодолеть разлад, так что король Эдуард взял на себя роль арбитра.

В конце апреля вельможи стали съезжаться в королевский городок Бервик на северном берегу Твида, куда должен был прибыть и король. Но когда Эдуард, наконец, появился, по его поведению стало ясно, что он пришел сюда не как брат или товарищ, а как завоеватель, которого сопровождала целая армия стряпчих и советников, эскадра военных кораблей, шесть сотен лучников и пятьсот конных рыцарей. Здесь, в замке Норхем, Эдуард заявил, что сам выберет для них короля, но сначала они должны признать в нем своего сюзерена. Он заявил, что привез с собой письменные доказательства, составленные его стряпчими, которые подтверждают его старинное право на эту должность. Хранители с епископом Вишартом во главе яростно оспаривали это утверждение, но во время жарких дебатов на Совете король хранил презрительное ледяное молчание, а его армия отбрасывала зловещую тень на оба берега Твида.

В конце концов, несмотря на возражения, шотландским вельможам пришлось подчиниться, дабы положить конец смуте, воцарившейся в королевстве. Констебли передали управление королевскими замками, а хранители были вынуждены сложить свои полномочия, после чего Эдуард вновь наделил их властью, навязав им английских чиновников. Существовало, однако же, одно условие, соблюсти которое хранители требовали неукоснительно. Эдуард должен был выполнять обязанности сюзерена только до тех пор, пока не будет назначен новый король, и гарантировать независимость Шотландии. В течение двух месяцев после инаугурации он должен будет передать управление королевскими замками, вручить всю полноту власти королю Шотландии и не предъявлять более никаких требований. Эдуард согласился на него и скрепил договор своей печатью, после чего заявил молчаливо внимавшим ему вельможам, что он справедливый король и что слушание будет проходить по всем правилам. Это означало, что всем претендентам на трон будет дана возможность выступить перед собравшимися и обосновать свои претензии.

Роберт смотрел, как пышно разодетый мужчина, прибывший в сопровождении многочисленного кортежа в Бервик неделей ранее, пересек помост и опустился на колени перед королем Англии.

В зале Норхемского замка вновь загрохотал голос епископа Бека.

— Согласны ли вы, сэр Флоренс, граф Холланд, принять суждение блистательного короля Англии, герцога Гасконского, повелителя Ирландии, покорителя Уэльса и сюзерена Шотландии? И согласны ли вы перед лицом всех присутствующих подтвердить, что он обладает законным правом рассматривать ваше дело о претензиях на трон этого королевства?

Разряженный в пух и прах граф низко склонился перед троном и, как и девять человек до него, ответил утвердительно. На левой половине помоста своей очереди ожидали всего трое мужчин.

Следующим по платформе к трону прошагал Джон Комин. Когда лорд Баденох опустился на одно колено, Роберт обратил внимание, что он наклонил голову далеко не так низко, как все остальные. И впрямь, напряженная поза графа, казалось, говорила, что он вовсе не намерен кланяться. Роберт почувствовал, как кто-то толкнул его в бок, и оглянулся на брата. Эдвард кивнул головой куда-то вдоль шеренги мужчин, стоявших рядом, включая их отца, и Роберт увидел бледного молодого человека с гладкими черными волосами. Это был старший сын и наследник Джона Комина, носивший имя своего отца. Роберт видел его несколько раз после ассамблеи, состоявшейся в Биргеме годом ранее, хотя они никогда не заговаривали друг с другом. Молодой человек не сводил оцепеневшего взгляда с коленопреклоненной фигуры отца, и на его впалых щеках цвел жаркий румянец. А на лице читалась нескрываемая гордость.

— Неужели он всерьез надеется, что его отца изберут королем? — прошептал Эдвард.

— Он должен понимать, что этого никогда не случится, — пробормотал в ответ Роберт. — Комин даже не предъявил никаких прав на трон. Он хочет, чтобы королем стал Баллиол. Дед полагает, что он добивается формальной регистрации своих претензий.

Молодой Джон огляделся по сторонам, и горделивое выражение его лица сменилось холодной враждебностью, когда он встретился взглядом с братьями Брюсами.

Внимание же Роберта привлекла группа мужчин справа от короля, к которым только что присоединились граф Холланд и Джон Комин. Большинство, подобно Комину, не рассчитывали всерьез на то, что их права на трон имеют под собой сколь-нибудь серьезные основания. Несмотря на уверения короля в справедливом рассмотрении дела, все понимали, что в соревновании по-настоящему участвуют лишь два человека. Эти двое должны были последними предстать перед королем и признать его верховную власть над собой. Первым шел Джон Баллиол, нетерпеливый и улыбающийся.

— Если он поклонится еще ниже, то попросту переломится пополам, — прошептал Эдвард.

Следующим на помост ступил лорд Аннандейл, и теперь настала очередь Роберта преисполниться гордости. Его дед преклонил колено медленно, болезненно морщась, словно его гигантская фигура выражала протест против того неловкого положения, в котором очутилась. Но, даже кланяясь, старый лорд не утратил ни грана властности.

Роберт внимательно всматривался в короля Англии, пока епископ Бек обращался к его деду. Он ничего не смог прочесть по этим серым глазам, не считая, пожалуй, затаенной печали, но, не исключено, что ему просто померещилось, потому как известие о смерти королевы Элеоноры опередило короля. Все они знали о том, что Эдуард повелел каменщикам возвести монументальные кресты в тех местах, где останавливалось тело его супруги на пути из Линкольна в Лондон. Роберт воочию представил себе эти каменные памятники скорби, разбросанные по всей Англии. Он много слышал о короле: о его мужестве в крестовых походах, о его сноровке и бесстрашии воина, о его осмотрительности государственного мужа и страсти к охоте и рыцарским турнирам. Его изрядно удивило холодное и угрожающее поведение короля, что так противоречило образу человека, о котором с таким восхищением всегда отзывался его отец.

Его дед поднялся с колен, сутулясь, и присоединился к остальным претендентам. Епископ Бек обратился к собравшимся с речью, и Роберт ощутил укол нетерпения. С того момента, как дед привел его на вершину холма Мут-Хилл, борьба старого лорда вошла в его кровь и плоть. Если Эдуард назовет его деда королем, он, в свою очередь, станет наследником трона, всего лишь вторым после отца. Но Роберт постарался обуздать свое нетерпение, зная, что слушания продлятся несколько месяцев, а может быть, и дольше. После сегодняшнего дня, когда петиция его деда будет зарегистрирована должным образом, Брюсы вернутся домой, как и все прочие, чтобы ожидать вердикта нового верховного правителя Шотландии.

19

— Она смотрит на тебя.

Роберт сделал большой глоток темно-вишневого вина, слушая, что шепчет ему на ухо Эдуард, в голосе которого слышалась веселая насмешка.

— Неужели? — Роберт с деланно небрежным видом прислонился к стене, но взгляд его помимо воли скользнул поверх голов танцоров в дальний конец залы.

Брат, заметив его взгляд, рассмеялся.

— Нет, я пошутил.

— Ах, ты, негодник, — пробормотал Роберт. Он обвел толпу взглядом, высматривая ярко-красную вуаль, которая была здесь всего несколько минут тому. В зале звучала музыка, и высокие голоса волынок и грохот барабанов заглушали шум шагов мужчин и женщин. Столы, на которых было подано праздничное угощение, сейчас сдвинули к стенам, чтобы освободить место для танцев. Шеренга смеющихся женщин то смыкалась, то вновь отступала от линии мужчин, загораживая Роберту обзор. Он отвернулся, и в то же самое мгновение перед ним на помосте промелькнула красная вуаль. Это была она.

Ее звали Евой, и она приходилась дочерью графу Дональду Мару, одному из самых ярых сторонников его деда. В прошлом году Роберт несколько раз встречался с нею по разным поводам, когда его отец ездил в Аннандейл, чтобы поддержать претензии деда на трон. Она была не первой женщиной, на которой он остановил свой взор. В Лохмабене были одна или две девушки, привлекшие внимание Роберта во время его пребывания там, включая племянницу одного из вассалов деда, которая сделала его мужчиной на сеновале в заброшенном амбаре на опушке леса. Но Ева была другой. Она была равной ему по положению и происхождению и, будучи молодой образованной девушкой, чувствовала и вела себя намного самоувереннее городских девчонок. Роберт опасался, что произвести на нее впечатление будет не так-то легко.

Пока он не сводил с нее глаз, Ева присела рядом с отцом, по-дружески обняв его за плечи. Шелковые складки ее ярко-красной вуали, удерживаемые золоченым витым шнурком, раздвинулись, обрамляя ее личико. По щекам ее, раскрасневшимся от жары и вина, струились несколько прядей волос цвета спелой пшеницы. Она улыбнулась, когда лорд Аннандейл перегнулся через стол и сказал что-то графу. Роберт решительно оттолкнулся от стены, стараясь не обращать внимания на усмешку брата, и начал пробираться сквозь толпу. Внезапно послышался шорох юбок и сдавленный смех, когда какая-то женщина перед ним совершила пируэт и оказалась в объятиях ожидающего мужчины. Роберт поднес к губам кубок и осушил его до дна, а потом сунул его пробегающему мимо слуге. Сегодня он не был простым оруженосцем. Сегодня вечером он был внуком человека, который мог стать королем.

Прошел год с той поры, как тринадцать мужчин преклонили колена перед королем Эдуардом в замке Норхем. Целый год, как бразды правления Шотландией перешли в руки короля Англии. Слушания начались в минувшем году с регистрации письменных петиций каждого лорда вкупе со свитком, в котором описывалось его генеалогическое древо. Был избран суд в составе ста четырех человек, восемьдесят из которых предложили два главных претендента: лорд Аннандейл и Баллиол, а остальных выдвинул сам Эдуард. Родословные король отослал во Францию, где их должны были в мельчайших подробностях изучить ученые из Сорбонны. И вот долгое ожидание близилось к концу. Король должен был со дня на день объявить свой вердикт, и сегодня вечером лорд Аннандейл устроил в Лохмабене празднество, чтобы отблагодарить поддержавших его вельмож. Старый Брюс, которому исполнилось уже семьдесят, был уверен в себе, и не без причины. В праве крови с ним мог соперничать лишь Баллиол. Старый лорд являлся верным вассалом английского короля, прошел под его началом несколько крестовых походов и сражался на стороне Генриха против Симона де Монфора. И, что самое главное, ему удалось заручиться поддержкой семи из тринадцати графов Шотландии, которые, в соответствии со старинным обычаем, могли избрать короля.

Роберт приближался к платформе, не сводя глаз с Евы, когда вдруг услышал, как кто-то окликнул его. Обернувшись, он увидел свою мать. Черные, как вороново крыло, волосы леди Марджори каскадом ниспадали ей на шею из-под голубой шелковой шапочки с меховым подбоем, подобранной в тон ее платью. Роберту она показалась королевой, стройной и красивой. И, только подойдя к ней вплотную, он заметил тени у матери под глазами и туго натянутую кожу на скулах. Сообразив, что прошедшие слушания тяжким грузом легли не только на плечи его деда, он устыдился того, что за прошедшие месяцы ни разу не вспомнил о ней. Роберт взглянул на отца, сидевшего высоко над ними, на возвышении. Граф сжимал в кулаке кубок с вином, а лицо его в тени факела выглядело лоснящимся и хмурым. Роберт сомневался, что матери легко с ним живется.

— Сын мой, — промолвила графиня, оценивающе глядя на его высокую фигуру в облегающих черных панталонах и тунике. — Ты выглядишь настоящим красавцем.

Заслышав сдавленное хихиканье, Роберт присмотрелся и заметил одну из своих сестер, выглядывающую из-за юбок матери. Это оказалась младшая, Матильда. Зажимая рот ладошкой от смеха, она перебежала к тому месту, где вместе с нянечкой сидели остальные ее сестры. Он до сих пор не мог поверить в то, как сильно девушки изменились с тех пор, когда он видел их в последний раз. Мэри превратилась в неуправляемую семилетнюю сорвиголову, все время попадающую в неприятности, подобно Эдварду. В свои девять лет Кристина, с кудрявыми светлыми волосами, производила впечатление серьезного и рассудительного подростка, а Изабелла превратилась в гордую молодую женщину. Роберту очень хотелось, чтобы и другие его братья приняли участие в сегодняшних торжествах, но Найалл и Томас пребывали на воспитании в приемной семье в Антриме, следуя по его стопам, а Александр готовился стать послушником. Поговаривали, что он намерен поступить в Кембридж для изучения богословия.

— Я еще не видела, как ты танцуешь, — продолжала графиня, проводя прохладной ладонью по его щеке.

— Еще слишком рано, — ответил Роберт, вновь устремляя взгляд на помост.

Леди Марджори одарила его понимающей улыбкой.

— Пригласи ее, — негромко посоветовала она, прежде чем раствориться в толпе.

Испытывая чувство неловкости от неожиданной проницательности матери, Роберт, тем не менее, направился к помосту, поднимаясь наверх над головами гостей. Он двинулся вдоль стола, усеянного остатками праздничного пиршества, мимо мрачного и погруженного в свои мысли отца, к тому месту, где сидели дед и граф Мар. Граф Атолл, сэр Джон, прибыл вместе со своей супругой, старшей дочерью графа Дональда, одетой в красное, как и ее сестра. Роберт подошел к мужчинам, пытаясь не обращать внимания на красное платье, к которому, помимо воли, устремился его взгляд. Он открыл было рот, надеясь изречь что-либо подобающее случаю, но дед перебил его.

— A-а, Роберт, мы как раз говорили о тебе. — Лицо старого лорда раскраснелось, а ноздри крупного носа усеивали фиолетовые прожилки вен.

— В самом деле, — согласился Джон Атолл. — Твой дед живописал нам твои сегодняшние подвиги во время охоты. — Настырный молодой граф подался вперед и улыбнулся, смахнув со лба прядку вьющихся волос. — Я слышал, что именно твой удар оказался смертельным. Жалею, что пропустил его.

— Олень-самец, с шестнадцатью отростками на рогах, — сообщил лорд Аннандейл, откидываясь на спинку кресла с довольным ворчанием и сжимая в руке кубок с вином. — Лучший и последний в этом сезоне.

Роберт больше не мог сдерживаться. Он развернулся, уголком глаза подметив трепетание алой материи. Взгляд его встретился со взглядом Евы. Она тоже улыбалась, но это была холодная и оценивающая улыбка, не такая теплая, как у мужчин, как если бы она еще не решила, заслуживает ли он ее внимания. Ее синие глаза были чуточку прозрачнее его собственных. Цвета весеннего неба, решил он.

— Ева, — позвала ее, робко поднявшись по ступеням на помост, одна из младших сестер, с волосами, скорее, мышиного, нежели медового оттенка.

— Да, Изабелла?

— Ты не потанцуешь со мной?

На прощание погладив отца по плечу, Ева легко сбежала с помоста, держа сестру за руку. Метнув на Роберта короткий взгляд, она исчезла в толпе, оставив после себя мелькнувший ярко-красный шлейф платья.

Граф Атолл поднялся из-за стола, взяв под руку красавицу-жену.

— Думаю, мы можем присоединиться к ним. — Джон широко улыбнулся. — Смотри, Роберт, не опоздай. Всех лучших дочерей скоро разберут.

Молодой человек подмигнул графу Мару и лорду Аннандейлу, которые обменялись понимающими смешками, отчего Роберт заподозрил, что они обсуждали не только его охотничьи таланты. Ему исполнилось восемнадцать; наверняка вопрос его женитьбы занимал их умы в последнее время, особенно учитывая сложившиеся обстоятельства. Вскоре для него подберут подходящую невесту с положением и богатым приданым. Если только они уже не сделали свой выбор, подумал Роберт, глядя на довольные ухмылки пожилых мужчин. Решив поскорее сменить тему, он вперил взгляд в сухой пальмовый лист, приколотый к мантии деда.

— Как ты думаешь, король Эдуард откликнется на призыв папы провести очередной крестовый поход?

Мужчины мгновенно посерьезнели, и Роберт тут же пожалел, что затронул столь болезненный вопрос. Прошло уже шесть месяцев с той поры, как до них дошли печальные вести о падении Акры, последнего оплота крестоносцев в Святой Земле. Ходили упорные слухи о мужчинах и женщинах, бросающихся в море, чтобы не пасть от рук сарацин, о всеобщем хаосе и пожарах, о реках крови, текущих по улицам, и о кораблях, битком набитых беженцами, в одних лохмотьях прибывающих в гавани цивилизованного христианского мира. С тех пор папа без устали призывал начать новый крестовый поход, пока, впрочем, без особого успеха.

— Не исключено, что после того, как наш трон окажется занятым, мы ответим на его призыв, — негромко ответил дед и залпом осушил свой кубок.

Граф Дональд согласно кивнул.

— Для священной войны нам нужна свежая кровь. — Он склонил голову, глядя на Роберта. — Если какой-нибудь молодой и могущественный лорд подхватит Крест, остальные последуют за ним.

С другого конца стола до них вдруг донеслось нечленораздельное ругательство. Они повернулись и увидели графа Каррика, который со злобой взирал на них налитыми кровью глазами.

— Могущественный лорд! — Покачнувшись, он с трудом поднялся на ноги, небрежно оттолкнув кресло. Граф взмахнул рукой в сторону Роберта с зажатым в ней кубком, так что вино выплеснулось на стол. — Если в этом заключаются ваши надежды на Святую Землю, то да поможет нам Бог!

Язык у отца заплетался, но слова его барабанной дробью прозвучали у Роберта в ушах.

— Довольно, — прорычал лорд Аннандейл.

— Я говорю правду. Он ни разу не сражался на войне. Он умеет убивать только зверей, а не людей. Свежая кровь? — Граф скривился. — В жилах наших сыновей течет не кровь, а вода, похожая на разбавленное вино. Разве можно воспитать крестоносцев из такого хилого потомства? — Граф продолжал язвительно разглагольствовать, но Роберт больше не желал его слушать.

Повернувшись, он спустился по ступеням вниз и смешался с толпой. Не обращая внимания на возмущенные протесты танцующих, которых он грубо отталкивал с дороги, молодой человек добрался до двери и выскочил в ночь, оставив за спиной голоса и музыку. Окунувшись в темноту, он зашагал по внутреннему двору замка, мимо часовни и кухонь, конюшен и загона для собак, здания которых черными тенями вырисовывались в мертвенно-бледном свете луны. Впереди, над крышами домов, виднелась земляная насыпь. На самой вершине укрепленного холма грозила далеким звездам высокая круглая башня. Вместо того, чтобы подняться на холм к главной башне, где он жил вместе с дедом, Роберт зашагал к деревянному частоколу, окружавшему территорию замка. Он уже почти достиг ворот, как вдруг кто-то окликнул его. Обернувшись, он увидел спешащую к нему Еву, алая вуаль которой в темноте казалась почти черной.

— Вы уже покидаете празднество?

— Мне нужно подышать свежим воздухом. — Не желая больше ни мгновения задерживаться в замке, даже ради нее, Роберт развернулся и устремился к частоколу.

Ева пристроилась рядом, и юбки ее платья зашуршали по замерзшей земле. Наступила поздняя осень, деревья стояли уже почти голые, и их силуэты черными распятиями выделялись на фоне неба. Стражники у частокола приветствовали Роберта, когда он подошел к ним. Один из них поспешил распахнуть калитку, бросив плотоядный взгляд на Еву.

— Смотрите под ноги, мастер Роберт, — крикнул он ему вслед, не скрывая усмешки. — Сегодня ночью у озера скользко.

Роберт зашагал по тропинке, вьющейся меж деревьев к озеру Кирк-Лох. Оба молчали. В голове у Роберта царила странная пустота, и гнев постепенно сменялся предвкушением чего-то необычного. Спустя несколько минут деревья расступились, и перед ними открылась гладь небольшого озера, сверкающая в лунном свете. По берегам его рос камыш. Замок деда, остающийся вот уже сотню лет фамильным гнездом, был выстроен в стратегической близости от источника воды. Но, в отличие от цитадели его предков в соседнем Аннане, и насыпь, и двор располагались на безопасном расстоянии от озера — семейство Брюсов уже знало цену проклятия Святого Малахии.

Роберт резко остановился, глядя вдаль, на воду.

Ева, стоя рядом, задрожала от холода — морозный воздух был очень свеж — и придвинулась ближе к нему, обхватив себя руками.

Роберт знал, что должен сделать, знал даже то, чего она ждет от него, но перед его мысленным взором маячило перекошенное лицо отца, и он мысленно слышал его слова, сочащиеся ядом. В следующее мгновение он ощутил легкое прикосновение к своей руке и понял, что это ее пальчики. Ева бережно взяла его за руку. Где-то в глубине леса ухнул и жутко захохотал филин. Сердце Роберта учащенно забилось, пар от дыхания клубами вырывался у него изо рта. Образ отца таял, уступая место реальности ее нежной ручки в его ладони. Он ощущал биение ее сердца, которое частило и сбивалось с ритма, как и его собственное. Роберт повернулся к девушке, спеша окончательно прогнать мрачные мысли, и нашел ее губы. Она на мгновение замерла в напряжении, явно смущенная его настойчивостью, а потом прильнула к нему и ответила на поцелуй. Губы ее пахли вином.

До него донесся далекий барабанный грохот, но Роберт решил, что это кровь шумит в ушах. Однако звук стал громче, и он сообразил, что это топот копыт по промерзшей земле. Три, может быть, четыре всадника. Он отстранил от себя Еву.

— Еще гости? — прошептала она. Ее губы влажно блестели в лунном свете.

Глядя на них, он почувствовал, как у него перехватывает дыхание, и с трудом прохрипел:

— Нет. — Откашлявшись, он пояснил: — Все уже собрались. — Роберт заколебался. Ему хотелось остаться здесь, с нею, но этот топот внушал ему беспокойство. Для простых путников время было слишком позднее. — Пойдем. — Он взял девушку за руку и повел ее обратно через лес, оставив озеро за спиной столь же тихим и безмятежным, как и до их появления.

Когда они подошли к частоколу, Роберт отметил, что больше не слышит стона волынок. Пройдя в ворота, он уловил встревоженные голоса, доносящиеся из залы. Юноша ускорил шаг, и Еве пришлось почти бежать, подобрав юбки свободной рукой, чтобы не отстать от него. Во дворе стояли чужие кони, а в воздухе висел запах свежего конского навоза. Роберт направился к зале, двери которой были распахнуты настежь. Внутри творилось настоящее столпотворение. Из толпы вынырнул Эдвард. Завидев Роберта, он подбежал к нему. Тот еще никогда не видел брата столь мрачным.

— Что случилось?

— Джон Баллиол объявлен королем.

20

Роберт шагал по заброшенной лесной тропинке, понурив голову и сунув большие пальцы рук за ремень. Ветер раскачивал голые ветви деревьев и швырял мертвые листья ему под ноги. Его щенок, Уатача, гончая из последнего помета Скатчач, весело гонялся за ними, щелкая зубами и стараясь схватить их на лету. Обычно проделки молодой собаки забавляли его, но сегодня он почти не обращал на нее внимания. Мысли Роберта, мрачные, как ноябрьский полдень, были обращены внутрь.

После празднества минула неделя, и нынешняя атмосфера в Лохмабене не могла более разительно отличаться от той, что царила в замке до королевского эдикта. Многие из тех, кто поддерживал притязания его деда на трон во время слушаний, уже разъехались под разными предлогами и с тех пор избегали поддерживать с ними отношения, словно Брюсы подцепили какую-то заразную болезнь. Роберт отдавал себе отчет в несправедливости подобных рассуждений, потому как графы Мар, Атолл и Данбар явно были ошеломлены и разгневаны решением короля. Но на протяжении последних семи дней в замке царила непривычная тишина, и нельзя было отрицать того, что, в качестве старинных врагов нового короля Шотландии, положение Брюсов при дворе оставляло желать лучшего.

Отец и мать Роберта остались в Лохмабене, хотя дурное расположение духа, в котором постоянно пребывал граф, никак не способствовало разрядке и без того напряженной обстановки. Старый лорд большую часть недели провел в одиночестве в своих покоях, спускаясь оттуда только для того, чтобы помолиться в часовне. Позавчера вечером Роберт застал деда коленопреклоненным перед алтарем, в окружении пламени свечей, вновь и вновь повторяющего жаркую молитву. От деда пахло вином, когда Роберт помогал ему подняться на ноги. «Проклятие, — как заведенный, бормотал он. — Я должен искупить свою вину».

Роберт держался особняком, проводя все дни в прогулках по лесу и избегая даже собственного брата. Теперь, когда охотничий сезон закончился, в окрестностях Лохмабена было тихо. Осенние дожди размыли дороги, проложенные людьми и лошадьми, и лес вновь отвоевывал принадлежащую ему территорию. За последние годы в жизни юноши произошли поразительные изменения. Его ученичество в Антриме, тренировки в Тернберри, путь к званию рыцаря, на который он ступил при дворе своего деда, — все это, в конце концов, стало приносить свои плоды, и Роберту казалось, что перед ним открывается будущее, о котором он мог только мечтать. Трон Шотландии. Теперь-то он понимал, что впереди его ждал не более чем мираж, видение, сверкающее и обманчивое; дорога впереди вела в темноту и неопределенность. Он по-прежнему считался наследником фамильного состояния, но что от него останется в самом скором времени, когда на трон королевства взойдет их личный враг, а Комины займут при его дворе еще более высокое положение, чем прежде? Будет ли обеспечена безопасность Аннандейла и Каррика, или Баллиол решит отомстить людям, которые вторглись в его владения шесть лет тому? До них дошли слухи о том, что лорд недавно сделал Дунгала Макдуалла капитаном армии Галлоуэя. Роберт прекрасно знал, что родитель Макдуалла пал от руки графа Каррика при штурме Бьюитла, так что можно было не сомневаться в том, что воины Галлоуэя давно помышляют о мести. Правда, если дела пойдут из рук вон плохо, его семья все равно сохранит богатые поместья в Англии, но, учитывая решение короля Эдуарда, утешение было слабым. Быть может, им придется удалиться в свои владения в Ирландии? Но подобный шаг тоже весьма смахивал на признание поражения, и Роберт, выходя из лесу, постарался отогнать от себя мысли об этом.

Перед ним во всей красе предстал замок Лохмабен, главная башня которого была выстроена на земляной насыпи и возвышалась над внутренним двором и городом. Замок занимал стратегическое местоположение меж двух озер и считался западными воротами Шотландии. В истрепанных флагах застряли дымки, поднимающиеся над крышами домов. Было уже поздно, и от аппетитных запахов готовящейся еды, доносящихся из городка, в животе у Роберта заурчало. Свистом подозвав Уатачу, которая гоняла стаю ворон, он направился к южным воротам, устроенным в восточных оборонительных бастионах города. Пройти поселение будет быстрее, чем обходить его кругом. Стражники приветствовали его, но без обычных шуточек, даже не попытавшись завязать беседу. Миновав ворота, Роберт спиной почувствовал их взгляды, обеспокоенные и вопросительные.

Юноша уже подходил к площади, на которой шумели торговцы, закончившие базарный день, когда вдруг заметил знакомую фигуру на ступенях церкви. Дед. Его серебристую львиную гриву прикрывала подбитая мехом шапочка, а сам он болезненно сутулился, словно держал на плечах непомерную тяжесть, пригибавшую его к земле. Лорд с кем-то разговаривал, и именно эта вторая фигура приковала к себе внимание Роберта. Ею оказалась старуха в промокшей коричневой накидке, опирающаяся на кривую суковатую клюку. Их разделяло изрядное расстояние, но он ясно разглядел ее лицо.

Эффрейг.

При виде колдуньи Роберт испытал настоящий шок. Ему вдруг показалось, что детские страхи материализовались в его взрослой жизни, пробудив давно забытые воспоминания. Роберт был слишком далеко, чтобы слышать, о чем они говорят, но их лица и позы выражали нешуточное напряжение. Похоже, они спорили. Порыв ветра откинул капюшон Эффрейг, обнажив ее некогда черные волосы, которые теперь отливали белизной. Роберт стал протискиваться через ряды торговцев, складывающих нераспроданные товары, мимо лошадей и повозок. Он видел, как дед запрокинул голову, глядя в низкое небо. А потом старик кивнул. Эффрейг подняла руку и коснулась ею щеки старого лорда бережным и ласковым жестом, чем привела Роберта в изрядное смущение, после чего заковыляла прочь, тяжело опираясь на палку. Спустя мгновение она скрылась за церковью. Роберт же поспешил к деду. Старый лорд направлялся к воротам, ведущим в замок. Но, прежде чем юноша успел догнать его, кто-то заступил ему дорогу. Это оказался один из вассалов деда, рыцарь из соседнего поместья.

— Мастер Роберт, — приветствовал его мужчина. — Вот уже несколько дней я добиваюсь аудиенции у милорда. Я хочу принести ему свои соболезнования по поводу того, что не его выбрали нашим королем. Молюсь, чтобы сэр Роберт не упрекнул меня за опоздание, но после недавних ураганов мне пришлось бороться с последствиями наводнения и прочими напастями…

— Я передам ему ваши соболезнования, — оборвал его Роберт, спеша поскорее разминуться с рыцарем. На другой стороне площади он остановился, сообразив, что дед куда-то исчез, и чуть ли не бегом припустил к церкви. Обогнув ее сбоку, юноша углубился в лабиринт улочек и переулков, высматривая Эффрейг. Но, потратив несколько минут на бесплодные поиски, он, запыхавшись, повернул обратно и медленно побрел к замку.

Роберт как раз пересекал внутренний двор, когда с верхнего этажа покоев для гостей до слуха его донеслись сердитые голоса. Узнав львиный рык деда и раздраженное ворчание отца, он подошел к двери. Не успел юноша взяться за ручку, как она распахнулась, и наружу выскочили две служанки, держа в руках корзины с бельем. Обе тут же прянули в стороны и вежливо склонили головы, пропуская его. Роберт уловил кисловатый запах, и ему показалось, что на одной из простыней он заметил кровавые пятна, но он не стал задерживаться, перешагнул порог и стал подниматься по лестнице на второй этаж. В коридоре, в который выходили комнаты, занимаемые его родителями, он остановился. Из-за двери до него ясно доносились голоса отца и деда.

— Не могу поверить, что ты послушал эту старую каргу! Чертов ты дурак! — Голос графа дрожал от ярости. — Жалкий пережиток прошлого, до сих пор верящий в проклятия и магию, словно древняя старуха, которой больше нечем заняться! Неудивительно, что король Эдуард предпочел тебе этого шлюхина сына Баллиола!

— Когда-то ты тоже верил во все это, если мне не изменяет память.

— Я был пьян, когда решил обратиться к старой ведьме, — прошипел граф. — Пьян от крови, которую пролил на холмах Уэльса, пьян от гибели моих людей. Я был не в себе.

И вдруг голос деда едва не сорвался от сдерживаемого бешенства.

— Ты послал одного из своих людей за нею, потому что тебе было стыдно? Ты захотел наказать ее за то, что она выполнила твою просьбу?

— Я не имею к этому никакого отношения, — пробормотал в ответ граф.

— Но ты не дал ей справедливости, которой она заслуживала.

— Справедливости? — Последовал взрыв жестокого смеха. — Женщина, которая живет одна и обманывает мужчин за их же деньги, рано или поздно получает то, чего заслуживает.

Воцарилась долгая тишина. Когда старый лорд заговорил вновь, голос его был холоден, как лед.

— Единственное, что теперь имеет значение, — это то, что наше право сохранено.

— У нас больше нет никаких прав, будь ты проклят!

Дед Роберта продолжал, словно не слыша графа.

— Сегодня я откажусь от своего права в твою пользу, но завтра ты переуступишь это право ему.

Роберт попятился назад, озабоченно хмурясь.

— Я не собираюсь участвовать в этом безумии!

Послышались шаги, направляющиеся прямо к двери.

— Ты сделаешь так, как я велю! — прогремел голос лорда Аннандейла. — Или, клянусь Богом, я лишу тебя всего!

Шаги замерли на месте.

— Я знаю, что ты обманул меня и сообщил королю Эдуарду о нашем нападении на Галлоуэй. Я знаю, что с тех пор ты регулярно сносишься с королем, сообщая ему о наших планах.

Неожиданное открытие и ярость в голосе деда повергли Роберта в ужас.

— В Каррике есть люди, которые по-прежнему остаются верны мне, — продолжал лорд. — Меня тошнит при мысли о том, что приходится шпионить за собственным сыном, но ты никогда не давал мне повода доверять тебе. Я ничего и никому не рассказывал о твоем предательстве. Я постарался не обращать на него внимания и забыть о нем, как о других твоих недостойных поступках, но это лишний раз доказывает, что если у нашей семьи и осталась надежда, то она связана не с тобой!

— А с кем же, с тобой, что ли? Да тебя скорее накроют саваном, чем ты наденешь корону! Это я гарантировал настоящую власть нашей семье, когда женился на Марджори.

— Как же быстро ты забыл о том, что, женившись на Марджори без позволения короля Александра, ты навлек его гнев на вас обоих. Тогда ты едва не потерял все! И только благодаря моему влиянию король простил тебя и вернул Каррик твоей супруге.

— И ты всегда ненавидел меня за это. Я не отдам того, что принадлежит мне по праву!

— Если ты откажешься, то Аннандейл никогда не будет твоим. Тебе не достанутся ни мои земли в Англии, ни мое состояние. После моей смерти ты не получишь ничего.

— Ты не посмеешь так поступить со мной. Я спас тебя из камеры в Льюисе. Я заплатил за тебя выкуп. Если бы не я, тебе вообще нечего было бы оставлять в наследство после себя!

— Согласен, сын, и я обещал тебе, что до конца дней своих ты будешь жить, ни в чем не нуждаясь. Но если ты откажешься сейчас, то, клянусь Богом, я позабочусь о том, чтобы ты остался нищим!

Под чьими-то шагами скрипнули ступеньки. Роберт вздрогнул и обернулся. Это была мать. Она держала в руках свечу, и в свете дрожащего огонька лицо ее выглядело усталым и осунувшимся.

— Что ты здесь делаешь, Роберт?

Не успела она задать вопрос, как голоса за дверью стихли. Прозвучали тяжелые шаги, и щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и на пороге появился дед Роберта.

Старый лорд распахнул дверь настежь.

— Входи, малыш.

Роберт метнул взгляд на мать и вошел в комнату. Дед не называл его «малышом» вот уже много лет. Он вновь ощутил себя маленьким и испуганным мальчиком. Отец стоял в центре комнаты, и побледневшее лицо графа было искажено от ярости. Все остальное пространство за его спиной занимала кровать. Простыней на ней не было. Роберт вспомнил о кровавых пятнах, которые заметил на белье в корзине, но тут сзади зазвучал голос деда.

— Твой отец хочет сказать тебе кое-что.

Граф в два шага оказался возле двери. Не сказав Роберту ни слова, он повернулся лицом к деду.

— Клянусь Богом, я жалею о том, что не оставил тебя гнить в Льюисе, — прошипел он, прежде чем выйти из комнаты.

У старого лорда задрожал подбородок. Он хотел что-то сказать, но плечи у него поникли, и он, шаркая ногами, подошел к неубранной кровати и опустился на нее. Роберт в молчании смотрел на деда. Тот выглядел так, словно за один миг постарел еще больше. Руки его, сложенные на коленях, выглядели ужасно хрупкими и тряслись, а кожа казалась тонкой, как бумага. Мелкие возрастные морщинки превратились в глубокие борозды, разбегавшиеся от уголков глаз и губ. Роберт как-то слышал одного барда, который пел о том, что мужчине лучше умереть молодым в бою, чем лишиться сил и молодости, которые отнимает у него величайший вор на свете — Время. Он опустил взгляд на свои руки, которые были здоровыми и сильными.

— Не знаю, сколько ты слышал, — сказал старый лорд, — но ты должен знать, что я откажусь от своих претензий на трон в пользу твоего отца. Это кровное право нашей семьи, и им никто не может пренебречь, какие бы эдикты ни издавал король Эдуард или кто-либо еще. Я хочу, чтобы его сохранил тот, кто достоин этой чести. — Он медленно поднялся и подошел к Роберту. — В свою очередь, твой отец откажется от этого права в твою пользу, а вместе с ним — и от графства Каррик. — Лорд Аннандейл взял Роберта за плечи. — Завтра ты будешь посвящен в рыцари и станешь одним из тринадцати графов Шотландии. — Ястребиный взор деда впился в лицо Роберта. — Обещай, что будешь хранить и уважать право нашей семьи на трон, кто бы из претендентов ни сидел на нем.

— Клянусь вам, сэр, — прошептал Роберт. Собственный голос показался ему странным, как будто его устами говорил кто-то другой. Голова у него шла кругом.

Во взгляде старого лорда читались забота и любовь.

— Прости меня, Роберт, за эту тяжкую ношу. Просто знай, что я не передал бы ее тебе, если бы не был уверен в том, что ты сможешь достойно нести ее.

— Это не ноша, дедушка. Это честь.

Дед ничего не сказал, только крепче стиснул его плечи.


Процессия медленно поднималась по склону холма Мут-Хилл. Шел снег с дождем, и женщины подбирали юбки, чтобы не запачкать их в грязи, а лорды и рыцари осторожно ступали по размокшей земле, боясь поскользнуться. Деревья раскачивались в странном танце, роняя с голых веток крупные капли дождя на головы людей, собравшихся на вершине холма позади аббатства. Из их рядов вышли два человека, держа толстый железный шест, с которого на кольцах свисал камень теплого кремового цвета. Лица мужчин покраснели, на шеях вздулись жилы, когда они с трудом внесли свою ношу по скользкой земле и опустили ее на каменную плиту в центре поляны, окруженной рядом деревьев. Монахи аббатства Скоун с тревогой смотрели, как камень опускается на широкую плиту, после чего накрыли его расшитой золотой тканью, с которой вставал на дыбы красный лев. Внимание остальных было приковано к худощавому мужчине в промокшем насквозь красном платье, подпоясанном ремнем, на котором висел обнаженный меч. Он вышел из толпы и направился к камню.

За ним последовали епископ Сент-Эндрюсский и аббат Скоуна. Едва они успели остановиться, как Джон Баллиол уселся на Камень Судьбы лицом к собравшимся. Изрядно поредевшие волосы прилипли у него ко лбу от дождя, капли которого ручьями стекали по его изуродованным оспой щекам. Сенешаль шагнул вперед, сжимая в руках украшенный драгоценными каменьями скипетр. В полном молчании он передал символ власти Баллиолу, губы которого скривились в довольной улыбке. Затем хрупкий епископ Сент-Эндрюсский накинул мантию на плечи Баллиолу, поверх которой аббат возложил снежно-белую шкуру горностая. Трое мужчин отошли назад и встали позади трона, и под шум дождя вместе с мокнущей толпой стали слушать, как торжественно зачитывается генеалогическое древо Джона Баллиола.

Стоя справа от плиты под балдахином, который раскрыли у него над головой пажи, король Эдуард смотрел, как клирик нараспев произносит имена королей прошлого. Ветер игриво приподнял полу расшитой ткани, на которой восседал Баллиол, обнажив светлый край камня.

Джон де Варенн склонился к уху Эдуарда:

— Когда вы собираетесь начать действовать, милорд?

— Скоро, — ответил король, не сводя глаз с Баллиола.

Часть 3 1293–1295 гг.

… И зажглась звезда невиданной красоты и яркости, бросив вперед себя луч, на конце которого вспыхнула огненная сфера в виде дракона. И с тех пор стал он именоваться Утером Пендрагоном, что на языке бриттов означает «голова дракона»; таково было предсказание самого Мерлина, что появление дракона означает рождение нового короля…

Гальфрид Монмутский.
История королей Британии
21

Недели, прошедшие после посвящения Роберта в рыцари, стали нелегким испытанием для семейства Брюсов, которое покинули союзники и которому угрожали враги. Со времен Малахии на них не обрушивались столь тяжкие несчастья, и старый лорд проводил ночи напролет в часовне Лохмабена, на коленях умоляя святого снять зловещее проклятие. Иногда к нему присоединялся Роберт, которого тревожили перемены в поведении деда и не давали покоя мысли об Эффрейг и ее дереве судеб. Упала ли на землю клетка с петлей висельника или же по-прежнему раскачивается на ветвях, открытая всем ветрам, истерзанная непогодой, упрямая, как и святой, который проклял их род? Роберт разрывался между желанием вернуться в графство Каррик, ставшее отныне для него домом, и необходимостью остаться в Лохмабене со старым лордом, но в морозном декабре ледяная рука смерти приняла решение за него.

Вскоре после коронации Джона Баллиола, когда их сторонники начали разбегаться кто куда, не желая или попросту боясь защищать заклятых врагов нового короля Шотландии, заболела леди Марджори. Графиня уже довольно долго жаловалась на здоровье, так и не оправившись до конца после рождения Матильды, но постепенно ей становилось все хуже, приступы лихорадки случались все чаще, пока, наконец, она не умерла во сне. Когда известие о ее кончине достигло Лохмабена, Роберт примчался в Каррик, чтобы проститься с матерью, и столкнулся с каменным молчанием отца. Ее смерть потрясла их. Казалось, она была тем началом, вокруг которого объединилась семья, и с ее смертью им не оставалось ничего иного, кроме как отдалиться друг от друга.

Не прошло и нескольких недель, как отец Роберта взял свою старшую дочь, Изабеллу, и отплыл с нею в Норвегию, где они стали гостями короля Эрика. После его отъезда Роберт, оставшись один на один со смертью матери и сложностями управления графством, в марте следующего года с благодарностью получил послание от своего деда, приглашающего его в Лохмабен. Оставив Каррик на попечение одного из своих вассалов, деятельного и способного рыцаря по имени Эндрю Бойд, Роберт с Эдвардом вернулись в замок деда.

По прибытии братьев старый Брюс призвал Роберта в свои личные покои в главной башне. Несмотря на то, что они виделись всего несколько месяцев тому, Роберт, когда паж пригласил его войти в спальню, был потрясен переменами, произошедшими в старом лорде. Крепкий мужчина, способный в свои годы дать фору намного более молодым воинам, он как-то сразу высох и ссутулился и сейчас сидел в кресле у камина, кутаясь в меховое одеяло. Его львиная грива казалась сплошь посеребренной инеем.

Лорд с трудом поднялся из кресла, когда Роберт пересек комнату, и паж осторожно прикрыл дверь за его спиной.

Роберт обнял старика, с болью ощущая под ладонями хрупкие острые косточки.

— Как я рад вновь увидеться с тобой, дедушка.

— А уж как я рад, мой мальчик, — выдохнул старый лорд, жестом показывая внуку на другое кресло у огня. — Ну, присаживайся, присаживайся.

Роберт огляделся, усаживаясь, и заметил знакомый гобелен, висевший на стене над большой кроватью, на котором была изображена группа рыцарей, преследующих белого оленя на вороных жеребцах. Это живо напомнило ему охоту, на которую частенько брал его дед в лесах Аннандейла, и юноша ощутил острый укол сожаления о минувших днях. Ему пришлось слишком рано примерить на себя роль графа, и юность его прошла под знаком взрослых обязанностей, а те далекие счастливые дни казались теперь лишь туманными воспоминаниями.

— Как у тебя дела в Каррике? — поинтересовался старый лорд, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Понемногу становлюсь на ноги, — после некоторой паузы медленно проговорил Роберт. — Мне очень помогает сэр Эндрю Бойд. — Я оставил его во главе гарнизона Тернберри.

— А твои вассалы?

— Я уже принял присягу тех, кто живет поблизости от Тернберри. Но из-за плохой погоды и начала сезона стрижки овец я еще не успел собрать их всех.

— Ты в самом начале пути, — кивая головой, согласился старый лорд. — У тебя еще будет время узнать своих людей. — Его черные глаза блеснули в свете пламени. — Фортуна не баловала нашу семью в минувшем году, Роберт, но мы не должны допустить, чтобы эти неприятности перечеркнули две сотни лет нашего влияния в королевстве. Я повторю свои слова, сказанные в тот день, когда ты получил рыцарские шпоры, — я хочу, чтобы ты сберег и наше право на трон. — Он вздохнул, глядя на свои морщинистые руки. — Я уже стар. Усталость поселилась в моем теле и сердце. Твой отец сейчас за границей, пытается обзавестись союзниками в Норвегии, и я не имею ни малейшего представления о том, когда он вернется. Так что пришло время тебе надеть мантию, которую мы носили так долго. — Он помолчал, вперив в Роберта пронзительный взгляд. — Но я не верю, что этого можно добиться в Шотландии. Память о нашем поражении и победе Баллиола еще слишком свежа для здешних дворян. Я не хочу, чтобы тень моей неудачи упала и на тебя.

Роберт собрался было возразить, но старый лорд поднял руку, призывая его к молчанию.

— Я долго думал об этом и решил, что в настоящий момент делу нашей семьи лучше послужить где-нибудь в другом месте. Вот почему я хочу, чтобы ты отправился в Англию. Будущий год ты проведешь в наших манорах в Йоркшире и Эссексе, взяв на себя обязанности их правителя в отсутствие твоего отца. Эти поместья составляют часть твоего наследства, посему очень важно, чтобы ты сполна осознал их ценность и узнал людей, которые однажды принесут тебе вассальную клятву верности. После этого ты засвидетельствуешь свое почтение королю Эдуарду в Лондоне.

— Он возвел на трон нашего врага, — голос Роберта посуровел. — Почему я должен появляться при его дворе?

— Потому что, несмотря на решение короля, мы по-прежнему остаемся его вассалами. Мы не можем позволить, чтобы ненависть омрачила и ухудшила наше положение в его королевстве. Напротив, я думаю, что мы должны постараться укрепить его.

Роберт лишь сокрушенно покачал головой. Он мог ожидать подобного предложения от своего отца, но никак не от деда, который всегда старался сохранять определенную дистанцию между собой и королем Англии.

Старый Брюс, однако же, остался непреклонен.

— Наше положение в Шотландии серьезно пошатнулось. Поэтому мы обязаны усилить его в другом месте, если хотим восстановить свое прежнее влияние. Ты возьмешь с собой брата, — продолжал лорд, потянувшись за кубком с вином, который стоял на столе рядом с ним. — Кроме того, я подобрал для тебя небольшой эскорт. Боюсь, этого будет непростительно мало для человека твоего положения, но, учитывая, что твой отец пребывает за границей, а на троне сидит наш враг, мне понадобятся все люди, на которых я могу рассчитывать. — Он приподнял кубок, салютуя внуку, по-прежнему хранившему молчание. — Я рассчитываю на тебя, Роберт.


Боевой конь тряхнул массивной головой, и белки его глаз блеснули в прорезях черной попоны, укрывавшей его мощный корпус. Когда рыцарь перегнулся в седле, чтобы принять копье у своего оруженосца, полы его накидки разошлись, обнажая сверкание рыбьей чешуи его кольчуги из мелких колец. Успокаивая горячего жеребца, он натянул поводья левой рукой, на которой висел треугольный щит. Он тоже был черным, а в центре была нарисована красная лира. Тот же самый герб красовался и на его деревянных эполетах, оставаясь единственным отличительным знаком в остальном безликой брони и стального шлема.

Крики толпы, расположившейся вокруг турнирной арены в Смитфилде, достигли своего пика, когда на противоположном конце второй рыцарь потянулся за своим копьем. На нем была голубая накидка с белой полосой по диагонали, пересекавшей шестерку золотых львов. Щит его украшал очень необычный рисунок. В самом центре кроваво-красного поля вставал на задние лапы огнедышащий золотой дракон.

Звонко протрубил рог. Всадники вонзили шпоры в бока своих коней и помчались с разных концов арены навстречу друг другу. Из-под копыт жеребцов во все стороны разлетались комья грязи и щепки вдребезги разбитых копий. На мгновение показалось, что рыцарь с драконом на щите не справится с конем, и они даже немного отклонились в сторону, но рывком поводьев он исправил положение как раз вовремя, чтобы успеть опустить копье и прицелиться. Толпа вокруг арены привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть момент столкновения. Железный наконечник ударил в самый центр деревянного щита, и копье с треском разлетелось на куски. Удар получился сильным и жестоким. Рыцаря с красной лирой отбросило назад, на круп коня, его копье описало беспомощный полукруг, когда он перелетел через высокую луку седла и с лязгом металла рухнул на землю, разбрызгивая грязную воду. Толпа взревела от восторга.

Рыцарь с драконом на щите перевел своего жеребца в легкий галоп на дальнем конце арены, распугивая зевак, которые стали разбегаться в разные стороны из-под копыт бронированного монстра, когда он приблизился к ограждению. Повернув в самый последний момент, он вынул из ножен меч и заставил коня вернуться к тому месту, где, раскинув руки, неподвижно лежал его оппонент. Рыцарь остановился, готовясь спешиться и продолжать сражение. Но его противник по-прежнему не шевелился. Прозвучал рог, и трое оруженосцев с гербом красной лиры на плащах выскочили на арену. Один помчался к лошади своего господина, чтобы взять ее под уздцы, а другие поспешили к поверженному лорду. Рыцарь с драконом на щите ждал, его конь нетерпеливо бил копытом. Толпа вокруг притихла в ожидании. Что там, воин просто лишился чувств или же они стали свидетелями смерти в это ветреное майское утро в Лондоне? Собственно, в этом не было ничего необычного, пусть даже рыцари сражались затупленными копьями, на концы которых надевались тройные наконечники, чтобы равномерно распределить силу удара, а мечи брались из китового уса.

На арене наметилось какое-то движение. Рука рыцаря шевельнулась, пальцы его дрогнули. Оруженосцы расступились, и он с трудом поднялся на ноги. Пробитый щит по-прежнему свисал у него на ремне с левой руки, а копье целехоньким валялось на земле поодаль. Выпрямившись во весь рост, он стащил с головы огромный шлем, показывая, что более не намерен продолжать сражение. Рыцарь с драконом воздел свой меч и дал шпоры коню, промчавшись по арене в вихре голубого шелка под приветственные крики зрителей.

Роберт, сидящий вместе с братом на королевской галерее, одобрительно захлопал в ладоши. Раненого рыцаря увели, а на арену выехала следующая пара противников. Шла всего лишь третья схватка, а за сегодняшний день он уже увидел больше сноровки и отваги, чем за всю свою прошлую жизнь. Он присутствовал на нескольких турнирах в Шотландии, но они не шли ни в какое сравнение с тем, чему он только что стал свидетелем. Здесь повсюду властвовали роскошь и великолепие; лошади были крупнее, рыцарские доспехи — изящнее, начиная от вымпелов на кончиках копий и заканчивая гребнями и перьями на шлемах. Зрителей и участников тоже было намного больше. Со своего места Роберту было видно, как претенденты заполнили все свободное пространство между шатрами и как рыцари короля проверяли их оружие на предмет соответствия правилам. Закон об этом был принят уже довольно давно, после того как несколько рыцарских турниров переросли в массовые столкновения с десятками убитых и раненых. Парные схватки стали намного популярнее боев между отрядами, когда из-за поднятой конскими копытами пыли ни зрители, ни участники почти ничего не видели. А сами турниры превратились в светские забавы с судьями, призами и участниками, которые должны были представить доказательства своей родословной длиной в милю и внести в залог кругленькую сумму. Тем не менее, королевские рыцари всякий раз собирали внушительный улов запрещенных ножей и кинжалов.

Когда Роберт вновь перенес все внимание на поле, взгляд его остановился на хозяине турнира. Король Эдуард в нескольких рядах впереди восседал на обложенном подушечками троне. На его накидке спереди и сзади были вышиты три золотых льва, а пепельно-седые волосы были аккуратно подкручены на концах. Королевская ложа была битком набита баронами и лордами со всей Англии, а дамы щеголяли украшенными драгоценными камнями платьями и умопомрачительными прическами и головными уборами, а их шелка развевались, как флаги на ветру. Пажи в бирюзовых туниках, яркие, как колибри, выстроились по обе стороны ложи, готовые на лету подхватить и выполнить любую просьбу или распоряжение.

Взгляд Роберта на мгновение задержался на короле. Незадолго до Рождества, повинуясь приказу деда, он написал королю из Эссекса, объяснив, что отныне ему поручено представлять интересы семьи в Англии и он хотел бы засвидетельствовать свое почтение Его величеству при дворе. После наступления Нового года он получил послание с королевской печатью, в котором содержалось приглашение принять участие в весенней сессии парламента, на которой будут обсуждаться планы короля относительно нового крестового похода. Роберт до сих пор не удостоился аудиенции у Его величества, хотя и прибыл в Лондон более недели тому, на что ему не преминул мрачно указать брат. Впрочем, Роберт испытал некоторое облегчение от подобной медлительности короля, поскольку до сих пор питал к Эдуарду не самые добрые чувства, чего, как он знал, не сумеет скрыть во время личной встречи. Во всяком случае, не здесь, в Лондоне, где посреди кричащей роскоши обитали матерые волки.

Встряхнувшись, Роберт переключился на двух новых противников, шагом выехавших на арену, за которыми следовали оруженосцы, несшие их копья. Он ощутил укол зависти, жалея о том, что это не он гарцует на арене на самом лучшем скакуне, какого только можно купить за деньги, купаясь в лучах славы и всеобщего обожания. Управление английскими поместьями далось ему нелегко — весь прошлый год Роберт только и делал, что разбирал жалобы арендаторов и разрешал мелкие ссоры. Но очарование турнира и драма лондонской жизни вновь пробудили в нем надежду на то, что когда-нибудь и он стряхнет с себя груз ответственности. Сверкающая придворная роскошь и блестящее общество стали для него зримым воплощением рыцарства, о котором он грезил с самого детства; он мечтал, что и его ждет слава и почет. И достойная награда.

Вместе с остальными он принялся аплодировать рыцарям, когда те совершали круг почета по арене, потрясая сжатыми кулаками, чтобы вызвать еще более яростную поддержку. На гербе одного из рыцарей был вышит серебряный лев, а на желтой шелковой накидке второго простер крылья зеленый орел. Ладони Роберта замерли на полпути, не коснувшись друг друга в очередном хлопке, когда он заметил, что рыцарь с зеленым орлом держит на руке ярко-алый щит с золотым драконом в центре. Он наклонился к брату.

— Видишь его щит? — спросил он, повышая голос, чтобы быть услышанным во всеобщем гаме. — Он такой же, как и у прошлого победителя.

— Может быть, они из одной семьи? — предположил Эдвард, когда рыцарь пришпорил коня, проносясь мимо королевской ложи и отвешивая королю поклон.

— А почему тогда на их накидках разные гербы?

Эдвард покачал головой, не зная, что ответить. Когда рыцари рысью направились в противоположные стороны арены, он указал на огороженный участок, где прочие участники ожидали своих оруженосцев.

— Смотри. Там еще несколько таких же.

Роберт насчитал тринадцать рыцарей, у каждого из которых был собственный герб, но все они были вооружены ярко-алыми щитами с золотым драконом. Он никогда не видел ничего подобного. Как правило, на щите изображается герб рыцаря. Он огляделся по сторонам, выбирая, к кому бы из лордов обратиться с вопросом, но все они вскочили со своих мест, чтобы лучше видеть происходящее на арене. Не желая пропустить самое интересное, Роберт тоже поднялся на ноги, и в это время рыцари, опустив копья, помчались навстречу друг другу в топоте копыт и лязге доспехов.


Под грохот барабанов королевский кортеж неспешно двигался по извилистой дороге. Во главе его ехал король Эдуард со своими главными советниками, среди которых были граф Суррей, сэр Джон де Варенн, и Энтони Бек, епископ Даремский. Сзади покачивались в седлах рыцари, принимавшие участие в турнире, большинство из которых сменили шлемы и кольчуги на льняные сорочки и расшитые мантии. С раскрасневшимися лицами, они восседали на своих скакунах с видом триумфаторов. Кое-кто до сих пор щеголял знаками отличия, полученными от дам перед схваткой, — лоскутами вуалей и платочками, легкими и невесомыми, подобно крыльям бабочки. Их хорошее расположение духа составляло разительный контраст с недавней тревогой, охватившей двор при известиях о накаляющейся атмосфере и напряженных переговорах во Франции, которые вел младший брат Эдуарда Эдмунд после произошедшего летом сражения между английскими торговыми судами и французским флотом.

Вслед за рыцарями ехали их оруженосцы, нагруженные обломками турнирных схваток: сломанными копьями, мечами и разбитыми щитами. Здесь же на конных носилках лежал окровавленный мужчина без сознания. Вьючные лошади везли остальное имущество. Когда они двигались по грязным улочкам Смитфилда, местная детвора бежала рядом с всадниками, выпрашивая подачки. Но сейчас они выехали на окраину, где уже вовсю цвели фруктовые сады, роняя под ноги лошадям белые лепестки, похожие на гигантские снежинки.

Роберт, который скакал верхом рядом с братом и оруженосцами, опустил взгляд на грязную кашу лепестков, размолотых множеством ног и копыт. Он со своими людьми оказался в самом хвосте процессии, вместе с прочими чужеземными рыцарями и теми, кто некогда был в фаворе у короля, а теперь попал в немилость. Собственно, они выросли в этой системе чинопочитания и фаворитизма, где места во главе стола и лучшие помещения в замках служили наживкой для непокорных вассалов или же наградой для верных сторонников. Но здесь, в Лондоне, где собрался цвет дворянства, начиная от самых могущественных лордов и заканчивая ненасытными безземельными рыцарями, эти знаки отличия были вплетены в столь сложный этикет, что Роберт отчаялся разобраться в его правилах. В Шотландии он постепенно обретал уверенность в своей принадлежности к правящей элите, а в Англии вновь оказался выбит из колеи. Но тут у него в ушах зазвучал суровый голос деда, напоминающий ему о славных предках, среди которых были могущественные короли и знатные лорды. При мысли об этом юноша выпрямился в седле и почувствовал себя увереннее.

Вдруг раздались громкие приветственные крики, когда из колонны рыцарей выехал воин в голубом с широкой белой полосой на спине. Это был победитель турнира, который выбил с коня своего первого противника, а потом сломал четырнадцать копий кряду. В высоко поднятой руке он держал главный приз — изукрашенный драгоценными камнями кинжал, чем вызвал новый взрыв восторженных воплей. Роберт удивился, когда по окончании турнира рыцарь снял свой шлем и остановился перед ложей в ожидании заслуженной награды, поскольку им оказался юноша с детским лицом, вряд ли старше его самого. Рубин, вделанный в рукоять кинжала, блеснул на солнце кровавой каплей, после чего воин вновь затерялся среди других рыцарей. Когда процессия выехала из-под прикрытия фруктовых садов, слева показался лондонский Тауэр. Массивные стены главной цитадели короля Эдуарда возносились к небесам, обрываясь в глубокий ров. Выстроенный Вильгельмом Завоевателем, Тауэр с тех пор неоднократно перестраивался другими королями, но ни один из них, как рассказывали Роберту, не сделал столь много, как Эдуард за двадцать лет своего правления.

Голова процессии уже достигла вымощенной камнем дороги, бежавшей по дамбе вдоль рва, и вскоре Роберт с Эдвардом проехали сквозь первую линию оборонительных сооружений, охранявших все подступы к королевской твердыне. Проехав по насыпи, они оказались под полукруглым барбиканом,[39] окруженным водой, в котором несли караул солдаты гарнизона. Затем показалась первая из двух сторожек[40] у ворот. К ней вел подъемный мост с нависающей опускной решеткой, зубья которой способны были пригвоздить к земле тяжеловооруженного всадника. Внизу, в темной зеленой воде, скользили тени рыб. За королевскими доками, окружавшими ров, вдоль южных стен медленно несла свои воды Темза, на которую выходили окна личных покоев короля, расположенных в угловой башне.

Миновав вторую сторожку, они оказались во внешнем дворике между двойным рядом крепостных стен. Процессия медленно втягивалась в арочный туннель, и грохот барабанов эхом отражался от высоких башен. Стараясь не отстать от остальных, Роберт с Эдвардом проехали через ворота, ведущие на другую сторону рва, туда, где под апартаментами короля было пришвартовано его личное судно. Здесь они оказались в тени еще одной колоссальной надвратной башни, последней и самой мощной, охраняющей доступ во внутренний дворик. Когда они выехали из темноты на яркий солнечный свет, перед ними вздымалась Белая Башня. Сверкающая жемчужина в сокровищнице Эдуарда.

Широкий проход меж высоких стен привел их к исполинской башне, рядом с которой они ощутили себя настоящими карликами. Роберту вспомнилась насыпь и главная башня замка в Лохмабене, который сейчас представлялся ему просто игрушечным. Процессия миновала еще одну надвратную башню, увешанную стягами, и они оказались, наконец, во внутреннем дворе, где ко входу в башню вела широкая каменная лестница. Рыцари и лорды спешились, и грумы повели лошадей в каменные конюшни, тогда как слуги распахнули перед дворянами двери башни.

Роберт бросил поводья своего скакуна оруженосцу по имени Нес. В небольшой свите из шести оруженосцев, двух слуг, камердинера и повара, которую они с Эдвардом привезли с собой из Шотландии, именно со спокойным молодым Несом, сыном рыцаря из Аннандейла, одного из вассалов деда, у него завязалось нечто вроде дружбы. Когда оруженосцы увели лошадей, братья стали подниматься по широким каменным ступеням. Грохот барабанов смолк, и их приветствовала нежная мелодия флейт и лир. Они подошли к громадным двустворчатым дверям и услышали, как гости впереди обмениваются удивленными восклицаниями. Братья вместе перешагнули порог огромной залы. Своды колоссальной пещеры поддерживали два ряда мраморных колонн, а стены ее украшали гобелены. Но отнюдь не архитектурные излишества произвели на братьев неизгладимое впечатление, а бесчисленное множество растений и деревьев, которые наполняли залу таким количеством зелени, что им показалось, будто перед ними раскинулся настоящий лес. Колонны обвивал плющ, а в воздухе висел пахучий аромат лепестков, плотным слоем устилавших вымощенный каменными плитами пол. Эдвард негромко присвистнул, когда впереди, меж деревьев, замелькали силуэты девушек в прозрачных платьях. Их преследовали выделывающие курбеты[41] мужчины в гротескных масках.

Музыка стала громче. Из заколдованного леса на второй этаж вела деревянная лестница. Роберт, вытянув шею, настолько увлекся тем, что ждало его впереди, что не обратил внимания на подножие лестницы, пока Эдвард не дернул его за рукав. Здесь, в окружении трех пажей, тяжко ворочался огромный косматый зверь, покрытый черной шерстью. На шее у него виднелось железное кольцо, к которому были приделаны массивные цепи, но пажи явно прикладывали все силы, чтобы удержать зверя, который грозно рычал на проходящую мимо толпу. Под светло-коричневой кожей, испещренной бледными полосами от ударов плетью, перекатывались груды мышц. Роберту доводилось видеть изображения этой твари на щитах и накидках. Живьем лев оказался намного страшнее и опаснее, чем он себе представлял. От его громоподобного рыка по коже бежали мурашки, а запах дикого зверя заставлял трепетать сердце. Поднимаясь по лестнице, Роберт то и дело оглядывался на льва, пока они не вошли, наконец, в огромную залу.

22

Пока король Эдуард и его сановники поднимались на помост, церемониймейстеры рассаживали гостей по местам. Места рядом с помостом предназначались для рыцарей, принимавших участие в турнире. Роберт с братом оказались в середине залы, что свидетельствовало о вежливом, но отчужденном отношении к ним короля.

Раскладные столы были сплошь заставлены глазурованными кувшинами, кубками и серебряными плоскими чашами с водой, в которой плавали лепестки роз, дабы гости могли ополоснуть руки. Когда лорды и леди расселись по местам, слуги стали вносить подносы с жареными лебедями, кожица которых лопалась от жара. На столы подали маринованную семгу из Ирландии, украшенную дольками сладких лимонов из Испании, миски желтого топленого масла, кислый сыр из Бри и сушеный инжир. После того как все успокоились, епископ Бек призвал собравшихся прочесть благодарственную молитву. Королевский дегустатор попробовал блюда в верхней части стола, проверяя, нет ли в них яда, и слуги начали разливать вино.

— Это вы — сэр Роберт Брюс?

Роберт поднял глаза на худощавого, хорошо одетого мужчину, сидящего напротив. Тот повысил голос, обращаясь к нему, чтобы быть услышанным сквозь стук ножей и звон кубков. Юноша утвердительно наклонил голову в ответ.

Мужчина, подавшись вперед, чтобы отрезать ломоть от лежащей между ними головки сыра, не представился. Вместо этого он обратился к дородной женщине, сидевшей рядом с ним в чересчур облегающем платье, сквозь завязки которого наружу выпирала плоть.

— Из Шотландии.

— В самом деле, сэр? — Женщина уставилась на Роберта. — Дикие места, как мне говорили. — Она деланно содрогнулась. — Бедные, пустынные земли, где свирепствуют холода и бесконечные дожди.

Прежде чем Роберт успел ответить, Эдвард серьезно кивнул в знак согласия:

— Так и есть, мадам. Холода стоят такие, что мы купаемся всего три дня в июне, когда успевает растаять лед, сковывающий наши озера остальное время года.

Худощавый мужчина скептически нахмурился, разрезая сыр на мелкие дольки.

Женщина же потрясенно качала головой:

— Должно быть, здесь, в Англии, вы отдыхаете и телом, и душой.

Эдвард широко улыбнулся:

— Что ж, во всяком случае, от меня больше не смердит, как от свиньи.

Женщина нервно заерзала на месте и с преувеличенным вниманием принялась ковыряться в куске говядины, истекающем соком у нее на тарелке. Мужчина отвернулся, поджав губы.

Роберт наклонился к брату, когда парочка напротив завязала разговор с кем-то еще.

— Ты вряд ли обзаведешься друзьями, если будешь продолжать в том же духе.

Улыбка Эдварда увяла.

— Ты сам слышал, как они отзываются о нашем королевстве. Единственная разница заключается в том, что они считают нас цивилизованными дикарями, в отличие от жителей Уэльса или Ирландии.

— Разве можно винить их за то, что они считают недостойным своего внимания все, что уступает здешней роскоши? — Роберт поднял со стола кубок и жестом обвел переполненную огромную залу. — Только не говори мне, что она оставила тебя равнодушным.

— Да, здесь все производит грандиозное впечатление, но это не значит, что мне нравится, когда со мной обращаются, как с неотесанным деревенщиной. — Эдвард прищурился, с вызовом глядя на брата. — Король даже не принял тебя, братец. А ведь мы провели здесь уже неделю. Тебя следовало бы поприветствовать как уважаемого и почетного гостя.

— Сомневаюсь, что у короля была возможность поговорить со многими из здесь присутствующих, — возразил Роберт, задетый за живое словами брата, в которых была правда. Конечно, он мог радоваться тому, что ему не пришлось немедленно увидеться с королем, но затянувшаяся пауза походила на неуважение, переходящее в оскорбление. Он не сможет оправдать ожидания деда и упрочить положение Брюсов в Англии, если король отказывается принять его. — Думаю, что положение дел во Франции занимает все его время.

— Во Франции?

Чей-то хриплый голос заставил Роберта поднять голову, и он увидел пожилого мужчину в парчовой мантии, схваченной у морщинистого горла застежкой с бриллиантом.

— Выходит, даже наши дальние шотландские соседи знают о наших проблемах?

Роберт и впрямь слышал о сражении, которое состоялось прошлым летом и стало причиной затянувшегося конфликта. Французский флот атаковал несколько торговых судов с экипажами из английских и гасконских моряков у побережья Бретани, явно не имея на то никаких веских причин, но из последующей битвы победителями вышли именно англичане, захватив три корабля, а остальные обратив в бегство. Прежде чем он успел объяснить, что провел в Англии уже целый год, пожилой господин продолжал разглагольствовать.

— Помяните мои слова, — заявил он, столь яростно размахивая ножом, что кусок мяса сорвался с его кончика и упал на стол, — турниры и празднества лишь развлекают баронов, не более того. Их боевой дух тут же пойдет ко дну, как только начнутся заседания парламента.

Упоминание о парламенте подогрело интерес Роберта. Несмотря на свое предубеждение, ему хотелось узнать планы короля насчет предстоящего крестового похода и открывающихся при этом возможностях, поскольку юноша был уверен, что упрочить положение своей семьи он сможет только тогда, когда понесет Святой крест под знаменем Эдуарда. Исполненные горечи слова отца, сказанные им в ту ночь, когда Баллиол был избран королем, до сих пор звучали у него в ушах.

«В жилах наших сыновей течет не кровь, а вода, похожая на разбавленное вино. Разве можно воспитать крестоносцев из такого хилого потомства?»

Они долго не давали Роберту покоя, тем более что это было последнее проявление отцовских чувств перед тем, как он отбыл в Норвегию. Какая-то часть его юношеской души восстала против них — это говорила пьяная ярость отца, и слова его были лишены всякого смысла, исполненные лишь одной желчи, как и все остальное. Но другая, трезвая часть, подсказывала Роберту, что отец прав. Он не мог считать себя равным крестоносцам, что жили до него; он, выросший в мире, и сражавшийся лишь со столбом для ударов копьем на берегу. Так что сейчас ему, не исключено, представится шанс доказать отцу, как сильно тот ошибался в нем. Роберт часто воображал, как возвращается домой в Аннандейл с богатыми землями, мешками золота сарацин и репутацией столь же громкой, как у старого лорда, и с пальмовым листом на груди, привезенным из самого Иерусалима.

Но, похоже, проблемы крестовых походов занимали пожилого господина меньше всего.

— Королю предстоит нелегкая сессия, — сообщил он Роберту, кивая с энтузиазмом. — Да-да, очень нелегкая.

Худощавый, хорошо одетый мужчина, сидевший напротив Роберта, многозначительно откашлялся.

— Вы же понимаете, что я прав, — проворчал пожилой господин, глядя на него. — Король Эдуард не должен был посылать своего брата вести переговоры с Филиппом от своего имени. Если бы он отправился туда сам, то сейчас бы ему не светила перспектива лишиться Гаскони.

— Судя по тому, что я слышал, — начал Роберт, переводя взгляд с одного мужчины на другого, — сдача земель короля в Гаскони является временной, пока с королем Филиппом не будет подписан мирный договор. Это был всего лишь жест доброй воли, и не более того.

— Вот это верно, — с нажимом заявил худощавый мужчина. — Король Эдуард просто обязан был вернуть захваченные корабли и уступить герцогство. А вот когда он сам отправится во Францию, чтобы заключить мирный договор с Филиппом, Гасконь вновь станет нашей. Именно на эти условия дал согласие в Париже граф Эдмунд.

— Ба! — плюнул пожилой господин. — А вам никогда не приходило в голову задуматься над тем, как это пара торговых суденышек умудрилась нанести поражение французскому флоту?

Худощавый мужчина нахмурился:

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что это была ловушка и что наш король попался в нее! С самого начала своего правления Филипп ясно дал понять, что не потерпит иностранного присутствия в любой части Франции. Он приказал капитанам этих судов позволить захватить себя в плен и, тем самым, дать ему повод требовать капитуляции Гаскони.

— Какая нелепость, — фыркнул худощавый мужчина, но в голосе его проскользнули нотки сомнения.

— И еще я знаю, почему король Эдуард с такой готовностью согласился на условия, выдвинутые Филиппом, — продолжал пожилой господин, тыча ножом в сторону помоста, на котором вместе со своими сановниками восседал король. Он многозначительно приподнял свои кустистые брови. — Обещание молодого тела.

Роберт подался вперед, вопросительно глядя на собеседника. Разумеется, до него доходили слухи о том, что подписание брачного договора было одним из условий сдачи Гаскони французам, но пока что они ничем не подтверждались.

— Сестра короля Филиппа, принцесса Маргарита, — удовлетворенно пробормотал пожилой господин, кивая Роберту. — Ей всего тринадцать, и ни днем старше. Помяните мои слова. — Вонзив нож в сочный кусок говядины, он подцепил его со стола и впился в него зубами. — Наш король обменял свои обширные французские владении на тугую французскую дырку. — С этими словами он облизнул нож и проглотил последний кусок мяса. Не обращая внимания на осуждающие взгляды тех, кто слышал его монолог, он с трудом вылез из-за стола и, ковыляя, скрылся в толпе.

Худощавый мужчина негромко заговорил о чем-то со своим соседом.

Роберт посмотрел на брата.

— Как я и говорил, — пробормотал он, — король был занят.

Эдвард откинулся на спинку стула, ковыряя в зубах.

— И все равно я думаю, что он должен был принять тебя надлежащим образом, как бы занят он ни был. Ты — граф, братец. И еще совсем недавно наш дед боролся за трон.

В напряженном молчании Роберт уткнулся в свою тарелку.

Поначалу его гнев от потери трона приглушила скорбь о матери, но за прошедший год жаркое пламя недовольства вновь разгорелось у него в груди. Единственное утешение он черпал в осознании того, что правление нового короля Шотландии никак нельзя было назвать спокойным и благополучным.

После коронации английские стряпчие вынудили Джона Баллиола смиренно признать себя подданным английского монарха. Обещание, которое Эдуард дал шотландцам, уверяя их в том, что его право сюзерена будет временным, было отозвано — Эдуард вынудил Баллиола подписать документ, в котором эта гарантия была признана недействительной. А затем король Англии принялся демонстрировать свое главенство, бесцеремонно вмешиваясь в шотландские дела. Судебные тяжбы, подлежащие рассмотрению в Шотландии, были перенесены в Вестминстер. Когда скотты, возглавляемые Джоном Комином, попробовали выразить протест, Баллиол вынужден был оправдываться перед английскими судьями. Во время траура по своей почившей в бозе супруге и королеве Баллиол получил унизительную выволочку от самого короля и был приговорен к передаче англичанам трех королевских городов и замков за проявленное неуважение.

Брат Роберта полагал, что Баллиолу довелось испить из отравленной чаши и что им повезло, раз они избежали такого испытания. Но сам Роберт не мог отделаться от мысли, что дед сумел бы лучше противостоять притязаниям короля Англии. Постепенно в нем крепло подозрение, что именно по этой причине старого лорда и не выбрали правителем Шотландии. За последние месяцы Роберт не раз и не два вспоминал слова епископа Вишарта и вспыльчивого графа Джона Атолла о том, что короля Эдуарда интересует лишь расширение собственных границ за счет соседей. Его дед возложил на него ответственность за сохранение права Брюсов занять трон Шотландии, независимо от того, кто сидел на нем сейчас. Но, похоже, схватка за контроль над этим троном уже давно началась, а его даже не было среди ее участников.

Роберт осушил кубок и отодвинул от себя тарелку, когда слуги начали убирать со стола. Менестрели заиграли бодрую мелодию, и в центре залы, друг напротив друга, выстроились две шеренги мужчин и женщин. Гости принялись хлопать в ладоши, когда пары стали выделывать танцевальные па. Эдвард вновь разговорился с дородной женщиной, повествуя ей о страшных монстрах, которые бродят по горам Шотландии и похищают детей из деревенских домов.

— Сэр, это вы — граф Каррик?

Заслышав обращенный к нему вопрос, Роберт стиснул зубы. Совершенно не расположенный к очередной дружеской болтовне, он обернулся. Перед ним стоял мужчина в голубой мантии с широкой белой полосой. Вблизи рыцарь выглядел еще моложе, чем тогда, на турнирной арене. У него были непокорные каштановые волосы, которые спадали ему на глаза, отливающие совершенно невероятной зеленью на широком, открытом лице. Раздражение Роберта моментально испарилось.

— Да. А вы — сэр Хэмфри де Боэн, граф Херефорд и Эссекс?

Хэмфри улыбнулся, и на щеках у него появились совершенно детские ямочки.

— Не совсем. Это мой отец граф. Но поскольку я его наследник, то, полагаю, вы недалеки от истины.

— Позвольте представить вам… — Роберт собрался было подозвать Эдварда, но брат вскочил с места и повел хихикающую дородную матрону в центр залы, где танцоры звали всех желающих присоединиться к ним. Роберт вновь повернулся к молодому человеку. — Примите мои поздравления с вашей сегодняшней победой. Она получилась вполне заслуженной. — Он хотел продолжить и сказать Хэмфри, что никогда не видел ничего подобного, но сдержался. Ему не хотелось, чтобы рыцарь счел его неопытным простаком.

— Это я должен поздравлять вас, сэр Роберт. То, как вы решили спор между арендаторами наших отцов в Эссексе, заслуживает восхищения.

Роберт тряхнул головой. Комплимент привел его в смущение.

— Это было самое меньшее, что я мог сделать. Наши люди явно повели себя неправильно. Они вообще не имели права охотиться в парке вашего отца. Надеюсь, та компенсация, которую я заставил их выплатить графу, оказалась достаточной?

— Более чем. Отец просил передать вам свою благодарность. Он спрашивал, как поживает ваша семья.

— Мой брат Александр изучает богословие в Кембридже, а сестра Кристина должна выйти замуж за наследника графа Мара. — Роберт подумал о Мэри и Матильде, оставшихся в Лохмабене, и о Найалле и Томасе, проходивших в Антриме подготовку к посвящению в рыцари, но потом решил, что не стоит утруждать рыцаря такими подробностями. Он наверняка всего лишь проявил вежливость, чтобы поддержать разговор. — Надеюсь, что и у моего отца все в порядке, — закончил он довольно холодно. — Он сейчас в Норвегии, при дворе короля Эрика.

— А, да, вашего нового зятя.

Роберт опешил от неожиданности. Несколько месяцев тому он получил весьма неожиданное известие о том, что его сестра выходит замуж на короля Норвегии. Письмо было коротким и сухим, отец даже не соизволил поинтересоваться, как идут дела у его сына. Роберт отослал сестре в подарок серебряную брошь в форме розы, надеясь, что это подходящий презент для женщины, которая вскоре должна стать королевой. Больше из-за моря он не получал никаких известий и никак не рассчитывал, что новости о помолвке сестры станут всеобщим достоянием.

Хэмфри рассмеялся, глядя на него.

— Вам не следует удивляться, сэр Роберт. Благородное имя вашей семьи хорошо известно в Англии, и совсем скоро вы обнаружите, что вашими делами интересуются при дворе буквально все.

— Да? Я до сих пор не до конца разобрался в правилах этой игры.

— Ничего, вы свое наверстаете. Просто держите глаза и уши открытыми и берегите спину. — Дружелюбная улыбка Хэмфри странным образом противоречила предостережению, прозвучавшему в его словах. — Что ж, желаю вам хорошо повеселиться.

Роберт поднялся из-за стола.

— Быть может, позже мы сможем поговорить подробнее? Мне бы хотелось знать, как я могу попасть в число участников турнира.

— В самом деле? — На лице Хэмфри отразился неподдельный интерес, но потом он с сожалением покачал головой. — Как-нибудь в другой раз. Боюсь, сегодня вечером у меня важная встреча.

— Разумеется, — согласился Роберт, пытаясь ничем не выдать своего разочарования. Непринужденная манера поведения Хэмфри стала для него приятным сюрпризом после настороженно-прохладного отношения других лордов, с которыми он разговаривал до этого. Вновь опускаясь на свое место после того, как рыцарь зашагал прочь, он принялся рассеянно крутить в руках кубок, глядя на брата, который мастерски кружил матрону в танце. Пожалуй, если бы на него не были возложены надежды всей семьи, он тоже смог бы беззаботно веселиться. Будучи старшим сыном, Роберт знал, что такой день когда-нибудь непременно наступит, но это оказалось намного раньше, чем он ожидал, — в девятнадцать лет. И он более не мог ссылаться на свою молодость, потому что в его возрасте дед уже был провозглашен наследником трона и женился на дочери английского графа, получив в приданое за нею столько земель к югу от границы, что они вполне могли соперничать с его владениями в Шотландии.

Но тут на глаза Роберту вновь попался Хэмфри де Боэн, который возвращался к нему.

На лице молодого человека проступила нерешительность, но потом он вдруг улыбнулся.

— Не хотите ли присоединиться ко мне?

Помедлив немного, Роберт поднялся из-за стола. Он чувствовал, что молчаливое согласие выглядит намного пристойнее бурной благодарности, учитывая, что предложение было сделано без особой настойчивости. Пробираясь вслед за Хэмфри по переполненной зале, он попытался поймать взгляд брата, но Эдвард слишком увлекся танцами, чтобы обращать внимание на что-либо еще. Тем временем, они прошли залу и вышли через дверь в узкий коридор.

Хэмфри провел его мимо часовых на галерею, которая тянулась по периметру всего внутреннего двора. День сменился вечером, и с востока наплывали тяжелые тучи. Холодный ветер трепал полы их накидок, когда молодые люди вышли на парапет и стали спускаться по каменным ступеням к огромной круглой башне.

— Здесь раньше располагались апартаменты короля Генриха, — пояснил Хэмфри, когда они миновали очередной пост стражи у входа в башню. — Король Эдуард иногда позволяет нам пользоваться ими.

Раздумывая о том, кого имел в виду рыцарь под словом «нам», Роберт кивнул, но предпочел промолчать. Он чувствовал, как в груди у него нарастает предчувствие чего-то необычайного. Поднимаясь по винтовой лестнице вслед за Хэмфри, он услышал доносящиеся сверху голоса и смех. На верхней площадке Хэмфри распахнул арочную дверь, и Роберт проследовал за ним в просторное помещение с высоким сводчатым потолком, стены которого были выкрашены в темно-зеленый цвет с разбросанными тут и там желтыми звездами. По обе стороны огромного камина стояли застеленные меховыми одеялами кушетки. В комнате находились десять человек, и Роберт узнал кое-кого, потому что видел их на турнире. Но, прежде чем он успел соотнести имена с их молодыми лицами, его внимание привлек большой стяг, свисавший с флагштока на одной из стен. Материал потерся, а кое-где был даже заштопан, но ярко-алый цвет, хотя и вылинявший, угадывался безошибочно, а выцветшие золотые нити складывались в рисунок огнедышащего дракона. Роберту хотелось спросить у Хэмфри, в чем заключается значение этого символа, который он уже видел у них на щитах, но тут мужчины в комнате замолчали и уставились на них.

— Что такое, Хэмфри? — подал голос длиннорукий, хорошо сложенный молодой человек с гладкими черными волосами, зачесанными назад с широкого лба, выделявшегося на его жестком, словно вырубленном из камня, угловатом лице. Он ткнул в Роберта ручищей, в которой был зажат кубок с вином. — Кто это?

— Ты что, оставил свои манеры на турнирной арене? — вопросом на вопрос ответил Хэмфри, и в его деланно шутливом тоне отчетливо прозвучали предостерегающие нотки. — Это — гость.

Черноволосый рыцарь по-прежнему не сводил глаз с Роберта.

— Это частная встреча.

Более не обращая на него внимания, Хэмфри обратился к остальным.

— Позвольте представить вам сэра Роберта Брюса, графа Каррика.

— Ну, конечно, — воскликнул один из рыцарей, кивая Роберту с кушетки, на которой он полулежал. Коренастый, со светлыми волосами, он улыбался ленивой полуулыбкой, которая не затрагивала его прозрачных льдисто-голубых глаз. — Вашей семье принадлежат земли в Йоркшире рядом с моими, сэр Роберт. Мой отец хорошо знаком с вашим. Я — Генри Перси, лорд Алнвик.

В тоне молодого человека звучало врожденное высокомерие, что более не удивляло Роберта. Имя было ему знакомо, и он узнал в рыцаре внука графа Джона де Варенна.

Еще один юноша, совсем мальчик, поднял в приветственном жесте руку:

— Добро пожаловать, сэр Роберт. Меня зовут Томас.

Роберт наклонил голову. Несколько человек кивнули в ответ, остальные возобновили беседу. В конце концов, и черноволосый рыцарь отвел враждебный взор.

— Не обращайте на Эймера внимания, — пробормотал Хэмфри, подводя Роберта к слуге, который стоял с кувшином вина в руках. По знаку Хэмфри тот наполнил вином два кубка. — Он просто злится оттого, что сегодня я победил его.

— Эймер?

Хэмфри отпил глоток вина.

— Эймер де Валанс. — Он незаметно кивнул на черноволосого рыцаря. — Сын и наследник сэра Уильяма де Валанса, графа Пемброка. Вы наверняка слышали о нем.

Роберт и впрямь слыхал кое-что. Его дед сражался бок о бок с Уильямом де Валансом в битве при Льюисе, а отец участвовал с ним в кампании в Уэльсе. Сводный брат Генриха, родившийся и выросший в Пуатье, Валанс прибыл в Англию молодым человеком и стал одной из главных причин войны между королем и Симоном де Монфором. Если Эймер приходится сыном Уильяму, то это делает его кузеном Эдуарда.

— Я знаком с Валансами заочно, по их репутации, — осторожно заметил он.

Хэмфри коротко рассмеялся. Кажется, он понял, какой смысл вложил в свои слова Роберт, но ограничился тем, что кивнул на юношу, который назвался Томасом:

— А это — Томас Ланкастер, сын графа Эдмунда, брата короля.

— Кажется, сегодня на арене я его не видел.

— Вы и не могли его увидеть. Ему всего шестнадцать. — Хэмфри одобрительно прищелкнул языком. — Но он примет участие в первом же турнире после того, как его посвятят в рыцари. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь в столь юном возрасте так хорошо управлялся с копьем. — Допив вино и протягивая кубок слуге, чтобы тот наполнил его вновь, Хэмфри представил ему одного за другим остальных мужчин в комнате.

Роберт внимательно слушал его, потягивая крепкое вино. Перечень имен произвел на него впечатление. Эти люди, несмотря на свою молодость, или были владельцами крупнейших поместий Англии, или должны были унаследовать их. Будучи графом, которому уже не надо ждать титула, он стоял выше их всех, но нельзя было отрицать, что все эти молодые люди, столь беззаботно расслабляющиеся в бывших апартаментах самого короля, обладают реальной силой и властью. Роберт почувствовал, что замок Тернберри, со стен которого было видно море, остался где-то далеко-далеко, за много миль отсюда.

Прежде чем Хэмфри успел покончить с этим неофициальным представлением присутствующих, дверь распахнулась настежь и в комнату влетел какой-то мальчуган. С грохотом захлопнув ее за собой, он, не теряя времени, нырнул за одну из кушеток.

Через несколько мгновений дверь вновь отворилась, и на пороге появился мужчина в летах.

— Милорды, — тяжело дыша, пробормотал он, обводя взглядом собравшихся. — Вы, случайно, не видели молодого мастера?

— Он заглянул к нам и тут же ушел, — откликнулся Томас Ланкастер, жестом показывая на дверь в другом конце комнаты.

— Благодарю вас, мастер Томас, — отдуваясь, сказал мужчина и поспешил прочь. — Доброго вечера всем, милорды.

Когда пожилой мужчина ушел и шаги его затихли вдали, мальчишка вылез из-за кушетки и втиснулся между ухмыляющимися Томасом и Генри Перси. Он был тощ и долговяз, с пушистыми светлыми волосами и очень знакомым лицом. Роберт понял, что не может отвести от него взгляд, когда Хэмфри наклонился к его уху.

— Он очень похож на своего отца, не так ли?

Роберт моментально сообразил, кого напоминает ему мальчуган. Он смотрел на точную копию короля. Мальчуган, должно быть, был ни кем иным, как его сыном, Эдвардом Карнарфоном, наследником английского престола. Роберт вспомнил совет, состоявшийся много лет назад, после Биргема, на котором так много взрослых мужчин спорили о будущем этого мальчика и его женитьбе на королеве Шотландии. Находиться сейчас в его присутствии было странно и необычно.

Томас Ланкастер щелкнул пальцами, подзывая слугу, который налил в кубок вина.

— Если ты расскажешь отцу, я стану все отрицать, — заявил Эдвард, когда слуга протянул ему кубок. — Вино — не для молодых и глупых, — провозгласил он, явно копируя кого-то из взрослых. — Вино предназначено только для настоящих мужчин.

Мальчик нахмурился, принимая кубок. Он отпил большой глоток, и вино потекло у него по подбородку.

— Моему отцу все равно, что я делаю, лишь бы только не у него на глазах. — Он пожал плечами. — Когда была жива мама, все было по-другому. — Заметив Роберта, он нахмурился еще сильнее. — А это кто такой?

Хэмфри уже собрался ответить вместо Роберта, но не успел — за дверью послышались торопливые шаги. Он вопросительно приподнял бровь.

— Сколько же гувернеров гоняются за вами сегодня, милорд?

Дверь отворилась, и на пороге возник мужчина в желтой мантии, украшенной зеленым орлом. Роберт сразу же узнал герб, который видел сегодня на турнире.

Мужчина окинул комнату быстрым взглядом. Завидев Хэмфри, он поспешил к нему.

Улыбка, расцветшая на лице Хэмфри, увяла, когда он заметил мрачное выражение лица рыцаря.

— В чем дело, Ральф?

— Граф Эдмунд вернулся из Франции.

При упоминании своего отца Томас Ланкастер встал.

— Король Филипп взял свое слово обратно и конфисковал Гасконь. Он отозвал приглашение королю Эдуарду скрепить своей печатью мирное соглашение и ввел армию в герцогство. — Рыцарь обвел взглядом притихших мужчин. — Это — объявление войны.

23

Куда-то подевались танцоры и музыканты, серебряные тарелки и подносы, ломившиеся от деликатесов, и кувшины с вином. От всеобщего веселья не осталось и следа. Теперь о недавнем пиршестве напоминали лишь стойкий аромат подгоревшего мяса да несколько раздавленных лепестков роз, которых не заметили слуги с метлами. В большой зале толпились мужчины, но их голоса звенели не песнями и смехом, а гневом. Вместо того, чтобы обсудить надежды короля на освобождение Святой Земли, парламенту на весенней сессии пришлось заниматься делами Франции. Совсем недавно король Филипп лично высказался в поддержку крестового похода и даже построил целый флот, готовый отплыть на восток. Можно было не сомневаться в том, что теперь эти корабли будут обращены против Англии.

Король Эдуард сидел на помосте, возвышаясь над сборищем благородных дворян и обеими руками сжимая подлокотники трона. Сегодня утром он выглядел на все свои пятьдесят пять лет, и в тусклом свете, сочившемся сквозь высокие окна залы, его волосы отливали серебром, подчеркивая тяжелое веко, прикрывающее глаз, — увечье, унаследованное им от отца. К королю на помосте присоединились Джон де Варенн и Энтони Бек вместе с несколькими клерками в черных мантиях. Остальные расселись на скамьях лицом к трону, повернув головы к сенешалю Гаскони, который держал речь.

— После того как из Англии пришел приказ временно сдать города, мы стали ждать прибытия людей короля Филиппа, которые должны были занять наши посты. — Сенешаль поднял голову и снизу вверх взглянул на Эдуарда. — Но пришли не только чиновники, милорд. С ними была целая армия. — Голос его окреп и зазвенел от волнения. — Они сообщили нам, что Филипп объявил о конфискации земель и что теперь герцогством правит он сам. Рыцари, прибывшие в Бордо и Аженэ, Байонну и Блё сказали нашим людям то же самое. Они заявили, что Гасконь более не является английской территорией и что если мы когда-нибудь вернемся туда, то прольется английская кровь.

— Как такое могло случиться? — вопросил граф Арундель, вставая со своего места, когда сенешаль закончил. — Милорд, — сказал он, обращаясь к королю, — никто из здесь присутствующих не мог знать о том, что король Филипп не намерен возвращать вам Гасконь после ее сдачи или что мирное соглашение и брачный договор — лишь уловки, целью которых было вынудить вас отдать герцогство без борьбы. Но я не могу понять, почему вы с такой готовностью поверили в его ложь? — Он обвел взглядом собравшихся. — И почему ни с кем из нас не посоветовались относительно тех условий, которые граф Эдмунд привез из Парижа? Думаю, что выражу мнение многих, когда скажу, что мы настояли бы на заключении мирного договора до передачи герцогства французам.

Роберт стоял в задних рядах и, вытянув шею, глядел на графа Ланкастера, сидящего на одной из скамей. Он изначально был удивлен тем, что брат короля сидел внизу, вместе с баронами и рыцарями, а не на помосте, но, похоже, это было наказание за то, как он провел переговоры в Париже, закончившиеся катастрофой. Если таким образом Эдуард намеревался отдать младшего брата на растерзание, то этот прием не сработал, поскольку лишь немногие из дворян обвиняли во всем впавшего в немилость графа Ланкастера, направив свой гнев на трон.

— Король провел необходимые консультации, — грубо ответил Джон де Варенн, — со своими советниками.

Варенн, с коротко подстриженными пепельно-серыми волосами и вызывающим взглядом, вел себя намного более агрессивно, чем ему было свойственно, как помнил Роберт. Он даже подумал, а не вызвана ли подобная перемена в характере графа недавней смертью дочери, супруги Джона Баллиола.

На ноги поднялся граф Глостер, здоровенный и тучный мужчина с редеющей рыжей шевелюрой. На скамье рядом с ним Роберт заметил пожилого господина, который давеча критиковал короля во время празднества.

— Он мог совещаться с ними, — заявил Глостер, и его хриплый, резкий голос эхом прокатился по зале, — но из того, что я слышал, могу сказать, что наш лорд пренебрег советами своих ближайших сподвижников и предпочел поступить по-своему. Канцлер рекомендовал ему отвергнуть условия Парижа, как наверняка поступили бы и все мы, если бы знали о таковых. — Он вперил враждебный взгляд в короля. — Мой вопрос, милорд, состоит в том, почему вы так поступили. Хотя ответ мне уже известен.

Эхо обвинительной речи графа Глостера еще не успело стихнуть, а Роберт уже не сводил глаз с короля. Он и представить не мог, что человек на троне, стоящий выше всех по своему положению, за исключением самого Господа Бога, обладающий такими привилегиями и властью, может выглядеть столь уязвимым. Но Эдуард выглядел именно таким — уязвимым и одиноким — прямая, высокая мачта, вздымающаяся в море враждебных, обвиняющих лиц. Вспомнив, что иногда нечто подобное он подмечал в поведении деда и отца, Роберт сообразил, что видит отчуждение, которое всегда сопутствует власти. Не исключено, что Комин руководствовался здравой мыслью: находиться достаточно близко от трона, чтобы контролировать его, но не настолько близко, чтобы стать объектом недовольства подданных.

— Граф Гилберт, — предостерегающе рыкнул Джон де Варенн, — я советую вам соблюдать правила приличия.

— А почему? — пожелал узнать Глостер. — Когда мой меч потребуется, чтобы вернуть герцогство обратно? И мои люди, которых я пошлю на смерть? Если бы Франция в равной мере предала всех нас, то мы все в едином порыве объединились бы вокруг нашего короля, ища отмщения и справедливости. Но нам не предоставили возможности отвергнуть условия, выдвинутые Филиппом. Как никто из нас не получил бы руку французской девственницы, которую подвесили у нас перед носом в качестве приманки. И это не мы угодили в расставленную ловушку. Так почему нас подали Филиппу на золотом блюде как пикантное угощение?

Зала взорвалась криками. Там и сям раздались голоса, одни негодующие, другие увещевающие, а Роберт смотрел на графа Глостера, чья давняя неприязнь к королю была ему хорошо известна. Глостер недавно женился на одной из дочерей монарха, что было, по меньшей мере, удивительно, учитывая его репутацию, но, вводя могущественного графа в королевскую семью и держа его при себе, Эдуард явно надеялся избежать как раз таких вот столкновений. Вспоминая, как дед отзывался о войне между королем Генрихом и Симоном де Монфором, Роберт понял, что на примере отца Эдуард хорошо усвоил, сколь опасен может быть недовольный барон.

Со своих мест поднимались и другие графы, подливая масла в огонь обвинений Глостера. Но были и такие, кто встал на защиту короля. Роберт обратил внимание на сидевшего рядом с Хэмфри де Боэном мужчину, который вступил в яростную полемику с графом Глостером. Дружелюбная манера молодого рыцаря исчезла без следа, когда он торжественно смотрел на своего соседа, чье широкое лицо настолько походило на его собственное, что Роберт без труда угадал в нем отца Хэмфри, графа Херефорда и Эссекса, констебля Англии. И Херефорд был не единственным, кто защищал Эдуарда. В зале загремел голос Энтони Бека, требующий покарать Глостера за проявление неуважения к своему королю, который потерял голову не только от страсти к молодой невесте, но и был подло обманут своим хитроумным кузеном, когда тот, подобно волку в овечьей шкуре, предложил мир, а сам нанес удар в спину. Так что их праведный гнев должен быть направлен на Францию, а не на собственного короля, бушевал епископ, воздев кверху кулак, словно читал проповедь перед конгрегацией.

Эдуард встал с трона.

— Довольно!

Его резкий голос заставил присутствующих умолкнуть; те, кто стоял на ногах, медленно, один за другим, опускались на свои места. Король выдержал долгую паузу, молча стоя в своей черной мантии, как живое олицетворение ярости и гнева. Но затем гнев его испарился, и он понурил голову.

— Граф Гилберт прав.

Дворяне недоуменно переглядывались. Многие смотрели на Глостера, который не сводил глаз с Эдуарда, и лицо его было исполнено тягостного недоверия.

Эдуард поднял глаза.

— Я поступил, как глупец, когда поверил Филиппу.

На мгновение Роберту показалось, что он подметил следы яростной внутренней борьбы на лице короля, но потом они исчезли, и на нем осталось лишь раскаяние.

— Я признаю, что брачный договор показался мне милостью небес. Большинство моих детей мертвы. У меня остался только один наследник мужского пола, а этого явно недостаточно.

Роберт вдруг понял, что согласно кивает, вспоминая короля Александра.

— Мною руководила не похоть, не вожделение, а долг перед королевством и моими подданными. Вот почему я сделал то, что сделал. Я действовал поспешно и необдуманно.

Бароны притихли. Глостер выглядел растерянным и смущенным, будучи не в силах встретить взгляд короля.

Эдуард встал с трона и сошел вниз по ступенькам помоста. На мгновение приостановившись, он вдруг опустился на колени перед скамьями. Роберт во все глаза смотрел на коленопреклоненного монарха. Волосы короля отливали сталью в свете факелов, черная мантия складками легла вокруг него на пол, и в это мгновение Эдуард выглядел более величественно, чем когда-либо ранее.

— Я молю вас о прощении. — Голос короля достиг самых дальних углов залы. — Не как ваш король, а как мужчина, грешный и несовершенный, как любой потомок Адама. — Он поднял голову. — И точно так же, как я молю вас простить мои ошибки, совершенные для блага королевства, я молю вас о помощи, дабы вернуть то, что обманом отняли у всех нас. Встаньте рядом со мной, мужи Англии, и более я не обману вашего доверия.

Со своего места поднялся граф Херефорд.

— Я последую за вами, милорд. В жизни и смерти.

Рядом с отцом вскочил на ноги Хэмфри де Боэн, высоко подняв голову, и лицо его преисполнилось гордой решимости.

Их примеру последовали все остальные, один за другим, медленно поднимаясь со своих мест и клянясь в верности Эдуарду.

— Рыцари королевства, седлайте своих боевых коней, — прогремел с помоста рокочущий бас Энтони Бека. — Доставайте мечи и копья! Мы вернем земли нашему королю!

Роберт огляделся по сторонам. Графы Норфолк, Арундель и прочие, только что обвинявшие короля, начали вставать со своих мест. Одни были искренне тронуты поразительной речью Эдуарда, другие попросту не желали оставаться в меньшинстве, продолжая сидеть. Он помедлил еще мгновение, а потом поднялся вместе со всеми. Да, разумеется, это не крестовый поход, но и война во Франции открывала перед ним массу возможностей: захваченные поместья, пленники для получения выкупа и благодарность самого короля. Когда и граф Глостер выпрямился во весь рост, мрачный, но побежденный, Роберт, стоя среди баронов Англии, ощутил прилив радостного возбуждения. Ради этого момента он тренировался, ради этого он провел долгие месяцы в Ирландии и годы в Каррике и Аннандейле. Это был его шанс заслужить славу и почет, вступив в ряды одной из самых могущественных армий христианского мира.

24

На горы опустились голубоватые сумерки. В холодной вышине сверкали звезды, бросая острые лучи на отвесные скалы и усыпанные булыжниками склоны Сноудона. В тени высоких пиков с вершины горного кряжа срывался быстрый ручей, берега которого поросли колючими кустами и низкорослыми деревьями. Вдоль ручья бежали двое мужчин, перепрыгивая с валуна на валун и по щиколотку проваливаясь в мелкую гальку, усеивавшую его берега. Вода была ледяной, и это при том, что сейчас, в конце августа, поля Гвинедда далеко внизу купались в лучах ласкового солнца. Крик ночной птицы заставил одного из мужчин поднять голову. Он приостановился на миг, переводя дыхание, не чувствуя ног, замерзших в ледяной воде. Но тут его товарищ оглянулся, и он припустил за ним, время от времени опираясь на дротик,[42] чтобы не упасть на скользких голышах.

У старинной каменной вехи, выступавшей из воды, мужчины вскарабкались на берег и углубились в чащу леса, где уже властвовала ночь. Вокруг них поднимались запахи земли и хвои, а назойливая мошкара тыкалась в разгоряченные лица. Спустя некоторое время один из мужчин внезапно остановился, подняв руку и показывая второму, чтобы тот замер на месте. Из темноты возникли еще несколько фигур, не потревожив ночную тишину ни единым звуком.

— Кто идет?

— Рис и Гивел из Карнарфона, — ответил один из мужчин. — Нам нужно увидеть Мадога.

Спустя мгновение неясные фигуры расступились, и двое мужчин прошли сквозь их строй.

Деревья впереди поредели, и крутой подъем вывел путников на поросшее травой горное плато, над которым нависала громада Сноудона. В молочном свете звезд крепость, возвышавшаяся на скалистом обрыве, казалась облитой серебром. Рис и Гивел знали, что днем на ее стенах будут хорошо заметны выбоины и шрамы, пятна от пожаров и проломы, свидетели ее бурного прошлого. Вот уже восемь лет после того, как крепость пала, в ней обитали лишь неприхотливые пауки и соколы-сапсаны, высматривавшие добычу и камнем падавшие на нее с небес. Восстановление крепости обернулось утомительным и трудным делом, и строительные подмостки до сих пор опасно балансировали на скалах, окружающих ее западный фасад. Обросшие мохом камни пришлось выбирать из груд обломков и по одному втаскивать наверх.

Быстро шагая по тропинке, петлявшей меж скал, двое мужчин приблизились к воротам замка. На парапетах пылали огни факелов, и на стенах играли тени расхаживающих по ним стражников. После недолгих расспросов они поспешили через внутренний двор, в котором блеяли овцы и козы. Мужчины в тяжелых шерстяных накидках с капюшонами передавали из рук в руки чаши с пивом. Вдоль стен теснились хижины, выстроенные из торфа и сосновых бревен, и запахи леса тяжело смешивались с вонью отхожих мест, образуя убойную смесь. Бегом поднявшись по ступеням главной башни и обменявшись несколькими словами с часовыми, мужчины вошли в тускло освещенную залу, стены и пол которой густо поросли лишайником. В углублении в самом центре залы шипел и плевался искрами костер, дым от которого причудливыми кольцами поднимался к потолку, зиявшему дырами. Клубы его просачивались на верхний этаж, а оттуда — на крышу, часть которой была открыта звездному небу. На бревнах вокруг костра расположились несколько человек. Они подняли головы, когда в залу вбежали Рис и Гивел.

Один из них, самый младший, у которого из-под челки непокорных черных волос блеснули внимательные и зоркие глаза, вскочил на ноги.

— Вы не должны были покидать свой пост еще два месяца.

Гивел шагнул вперед.

— Где лорд Мадог, Дафидд?

— Здесь.

По скрипучим деревянным сходням с верхнего этажа спускался широкоплечий мужчина с черными, взлохмаченными ото сна волосами и колючей щетиной на подбородке. Сойдя с последних ступеней, он подошел к собравшимся, плотнее запахнувшись в подбитую мехом накидку.

— Присаживайся, брат, — предложил он, прежде чем обратить взор на вновь прибывших. — Почему вы здесь?

— Англичане уходят, Мадог, — сказал Гивел. Грудь его вздымалась после долгого бега и тяжелого подъема, зато глаза сияли. Он сделал паузу, чтобы проглотить комок в пересохшем горле.

Мадог кивнул одному из мужчин у костра.

— Дайте им что-нибудь выпить.

— Это началось неделю назад, — продолжал Гивел, с благодарностью принимая чашу с пивом из рук одного из мужчин. Он сделал большой глоток, прежде чем передать ее Рису. — Из Франции пришли известия о том, что король захватил герцогство Гасконь, и Эдуард объявил ему войну. Гарнизон Карнарфона был призван под его знамена.

— Наши люди передают, что то же самое происходит в Конви и Руддане, — вмешался в разговор Рис. — По всему Гвинедду — по всему Уэльсу — английские солдаты уходят. В замках остается всего несколько человек. Это наш шанс, Мадог.

— Но в городах по-прежнему полно английских поселенцев, — возразил Дафидд, вставая рядом со старшим братом.

— Без солдат, чтобы защитить их, они всего лишь стадо овец в загоне. — Мадог поднял глаза к потолку, напряженно размышляя.

— Есть и еще кое-что, — продолжал Гивел. — Король Эдуард издал эдикты, которые английские чиновники оглашают по всему Гвинедду. Мужчины Уэльса тоже должны сражаться. Мы все призваны на службу к нему для ведения войны во Франции.

В сумеречном свете лицо Мадога стало жестким, черты его заострились.

— Соберите всех людей, — приказал он, прежде чем повернуться к Дафидду. — И принеси мне сундучок моего кузена.

Мужчины, сидевшие вокруг огня, его вожди, поднялись все разом.

Мадог кивнул в ответ на невысказанный вопрос, читавшийся на их лицах.

— Время пришло.


Во дворе пылали факелы, и искры с веселым шипением разлетались во все стороны, прежде чем навеки исчезнуть в темноте. Мадог стоял на ступенях цитадели, завернувшись в подбитую мехом накидку, и за его спиной вздымались выщербленные стены главной башни. Рядом выстроились его вожди, включая младшего брата, Дафидда, у ног которого стоял деревянный сундучок, украшенный серебряными накладками с письменами, начертанными на древнем языке бриттов. Лица стоявших внизу мужчин отливали оранжевым в свете факелов. Собравшиеся хранили молчание и ждали. Мадог обвел взглядом запрокинутые к нему лица, видя в глазах надежду и страх, голод и возбуждение.

Некоторые из мужчин провели вместе с ним в глуши долгие годы, с того самого времени, как погиб Льюэллин ап Граффад. Долгое время они скрывались в горах, зализывая раны, нанесенные английскими завоевателями десять лет тому, когда их надежды на свободный Уэльс пали под копытами бронированной конницы англичан. За эти годы к нему в горах присоединились и другие мужчины, не пожелавшие жить под пятой английских чиновников и их непонятных законов, а чужеземные поселенцы выстроили новые города и наполнили их своим народом, вынуждая уэльсцев приспосабливаться к английским обычаям и подчиняться их правилам.

Наконец, Мадог заговорил:

— Там, внизу, за стенами своих городов и замков, в залах чужеземных чиновников, где всегда тепло и много еды, они называют нас преступниками и разбойниками. Но это не так, потому что мы не желаем соблюдать английские законы, а живем по законам королевства Гвинедд. Кое-кто из вас считает нас пленниками, заключенными в теснинах наших гор. Я говорю вам, что мы — не преступники и не пленники. Здесь, в горах, мы — короли!

Его слова были встречены нестройными приветственными криками. Один или двое мужчин весело расхохотались.

Мадог тем временем продолжал:

— Мы долго ждали случая вернуть обратно отобранные у нас земли. И вот, наконец, этот день настал. Города Эдуарда остались беззащитными, а все его солдаты были призваны на войну. От нас тоже требуют сражаться за короля, чиновники которого обложили наш народ непомерными налогами, ввергнув нас в нищету. Но мы не станем поднимать копья в защиту этого тирана.

Крики мужчин стали громче.

— Мы направим свои копья против него!

Ответом ему послужил громоподобный рев, и мужчины застучали древками о землю.

Но голос Мадога заглушил их крики:

— У нас есть союзники в горах на юге и западе. Это мужчины, готовые биться и умереть за правое дело. У нас есть оружие. У нас есть воля!

Рев стал еще громче, в нем уже не осталось веселья, а звучала лишь неподдельная ярость.

— Веками наш народ мечтал о воине, который приведет нас к победе над иноземными захватчиками и откроет новую страницу в истории нашей страны. Пророки говорят, что его пришествие будет сопровождаться знамениями и чудесами. — Мадог жестом указал на своего брата. — Я говорю вам — вот оно, наше знамение! Наше чудесное явление!

Дафидд присел на корточки рядом с украшенным серебряными накладками деревянным сундучком и откинул его крышку. Осторожно и благоговейно он достал оттуда тонкий золотой обруч, украшенный вмятинами и царапинами. Когда он передал его брату, крики воинов стихли, как по мановению волшебной палочки.

Мадог стоял перед ними, и ночной ветер трепал его черные волосы, швыряя их ему в лицо.

— Некогда эту корону носил человек, чья кровь течет в моих жилах. Перед тем, как пасть в битве, могущественный Льюэллин передал ее мне. Я спрятал корону от короля Эдуарда, когда тот пришел за нею, чтобы привлечь ее силу на свою сторону. — С бешено бьющимся сердцем Мадог поднял корону в вытянутой руке. Он ждал этого момента целых десять лет. — Пришло время покинуть наши укрытия и спуститься с гор, чтобы направить копья на врагов. И я поведу вас, но не как Мадог ап Льюэллин, а как ваш принц, потому что в руках я сейчас держу корону короля Артура. Древнее пророчество гласит, что тот, кто наденет ее на голову, станет принцем Уэльским.

КАРНАРФОН. УЭЛЬС
1284 год

За окнами запели птицы, возвещая рассвет, словно они были вестниками самого Господа, первыми услышавшими его призыв к пробуждению, идущий с горних высей. Чайки и гуси, цапли и острокрылые бакланы, маленькие драконы, как называли их некоторые английские солдаты, никогда до этого не видевшие моря.

Эдуард лежал молча, слушая их приглушенный галдеж и глядя на стену в просвет между драпировками, где в течение последнего часа медленно проступало пятно света. Льняные простыни на кровати скомкались и промокли от пота. Нынешней ночью он спал не более двух часов, но усталости не ощущал. К птичьему хору присоединился новый крик, прокатившись эхом по коридору и застряв под дверью спальни. Эдуард искоса взглянул на жену, теплую и мягкую, которая спокойно спала рядом с ним, разметав по подушкам черные с проседью волосы. Она не пошевелилась. Спустя мгновение он сел на постели, и меховое одеяло соскользнуло, обнажив его плечи и грудь. Пол под ногами смягчал ковер, один их многих, на перевозке которых вместе с кроватью и прочей мебелью настояла Элеонора. Эта кровать и ковры путешествовали с ними по всем графствам Англии, пересекли границу и сейчас углубились в самое сердце горной Сноудонии.

Когда Эдуард ступил на пол, от свежего предрассветного воздуха по коже его побежали мурашки. Надев теплые короткие штаны, он подвязал их шнурком, чтобы они не спадали. Потянувшись за сорочкой, Эдуард поймал собственное отражение в зеркале. Из полумрака на него смотрела высокая фигура, с мускулистыми длинными ногами, широкой грудью и крепкими руками. Кампания закалила его, превратив тело в средоточие силы и энергии, каким оно было в молодости. Однако же, война оказалась бессильна убрать седину на висках или морщинки в уголках глаз, которые лишь стали глубже. Два месяца тому он отпраздновал свою пятьдесят пятую годовщину, и прожитые годы отражались в его глазах и на шершавой коже, загорелой до черноты и обветренной. Отвернувшись от зеркала, Эдуард набросил сорочку, сверху надел камзол с поясом и, наконец, сунул ноги в высокие сапоги, пыльные и сморщенные, несмотря на яростную чистку, которую задал им паж. Выйдя из спальни, он зашагал по коридору.

Крики стали громче, и к ним добавилось негромкое пение. Эдуард остановился перед закрытой дверью, вслушиваясь в пронзительные вопли, долетавшие из-за деревянной преграды. Он слышал, как кормилица расхаживает по комнате, и как младенец судорожно втягивает воздух, чтобы вновь заорать во всю силу легких. Эдуард закрыл глаза и прижал ладонь к створке, всеми фибрами впитывая этот звук. Минула всего неделя с той поры, как из Лондона прибыли гонцы с сообщением, что его старший сын умер в Вестминстере, сгорев в одночасье, как и слишком многие из его детей за прошедшие годы.

Его первенец умер еще в утробе; шансов выжить у него не было. Следующий ребенок, очаровательная Кэтрин, скончался спустя шесть месяцев после битвы при Льюисе в возрасте трех лет. Джоанна вообще дожила лишь до восьми месяцев, Джон прожил пять лет, а Генри — шесть. Десять его детей умерли один за другим, и вот теперь Альфонсо, смышленый мальчуган и настоящий красавец, который, как он не сомневался, должен был стать его наследником и надеть на свои кудри корону, присоединился к их молчаливой рати. И кричащий ребенок за дверью, шестнадцатый по счету и названный в его честь, родился во время войны, оставаясь его последним сыном и наследником английского престола. Громкие крики младенца служили Эдуарду утешением. Он еще немного помедлил у дверей, после чего спустился по лестнице из королевских апартаментов и вышел в рассветные сумерки.

Небо над далекими горными вершинами уже приобрело золотисто-розовый оттенок, и только над водами Менайского пролива[43] и узким горбом Англси оно еще оставалось угольно-синим и в нем до сих пор висел молочно-белый шар луны. Над лиманом, рукав которого протянулся вдоль южных стен замка и впадал в пролив, кружили чайки. Эдуард ощутил соленый привкус на губах, перебивавший даже запах свежей сосновый смолы, еще не выветрившийся из спальни, которую он только что покинул. Эти апартаменты были выстроены для него и беременной королевы, когда они весной прибыли в Карнарфон. Здесь Элеонора родила их сына, как он того и хотел; для покоренной нации это стало свидетельством того, что эта земля отныне принадлежит ему и его наследникам. Массивный каменный замок, понемногу обретавший очертания вокруг его личных покоев, пребывал еще в самой начальной стадии строительства, но внутренним взором Эдуард уже ясно видел, каким могучим сооружением он станет.

Был выкопан и облицован ров, сотни землекопов заложили фундаменты под главную башню и стены, в карьерах Англси добывали камень и на лодках переправляли через пролив. Постепенно, дюйм за дюймом, росли стены замка и город за его пределами. Гигантская строительная площадка ощетинилась лесами и подмостками, а в воздухе висела густая пыль каменной крошки. В некоторых местах уже виднелись остовы будущих башен со стенами толщиной в двадцать футов. Дверные проемы вели в никуда, в незаконченных стенах зияли боковые входы, пролеты незаконченных лестниц обрывались в пустоту. И только одна-единственная башня, самая большая, зловещей тенью нависая над заливом, уже поднялась до уровня второго этажа. Эдуард видел чертежи, составленные его главным архитектором, Джеймсом Сент-Джорджем, и мысленно мог дорисовать на фоне голубого неба массив башни, возносящейся на высоту трех этажей, увенчанный угловатыми башенками, на концах которых встанут каменные орлы в натуральную величину.

Выстроенный на месте древней римской крепости, которая злобно скалилась через пролив на форт друидов на острове Англси, Карнарфон должен был стать величайшим замком в железной стене, которой обнес побережье король, увековечив в камне свое присутствие. Сила Римской империи лежала в руинах и поросла лишайником за стенами новой крепости, но Эдуард не собирался пренебрегать мощью древней истории, и его цитадель, спланированная по образу и подобию римских стен Константинополя, будет олицетворять собой имперское могущество в самом сердце покоренного Уэльса.

Король шагал к недостроенной башне, и вокруг него в предрассветных сумерках кипела жизнь: грумы прогуливали и кормили лошадей, слуги тащили корзины с провизией, а оруженосцы разжигали походные костры. Несколько женщин, с бельевыми корзинами на плечах, гуськом тянулись к речной пристани. Кое-кто из мужчин кланялся, завидев его, другие продолжали заниматься своими делами, не узнавая своего короля, одинокая фигура которого неспешно двигалась из тени в тень. От недосыпания в глазах Эдуарда появилось выражение загнанного зверя. Пройдя между рядами принадлежавших его рыцарям шатров, полотняные полы которых намокли от росы, король заметил пустые бочонки из-под пива и уловил кислый запах рвоты. Торжества, которые он организовал в деревушке Нефин, расположенной в сорока милях к югу от Карнарфона, явно продолжались и здесь. Но он не мог упрекать за это своих воинов, потому как кампания выдалась тяжелой и кровопролитной, уже четвертой по счету в этой неласковой к чужеземцам земле, поднимавшей один мятеж за другим и заставившей его глубоко запустить руку в кошельки своих подданных.

Семь лет тому Эдуард воображал, будто он раз и навсегда покончил с Льюэллином ап Граффадом. Вернувшись из Святой Земли, чтобы принять корону у отца, Эдуард не стал терять времени зря и быстро разделался с самозваным принцем Уэльским. Он ввел в мятежные земли огромную армию, разбил отряды повстанцев и загнал Льюэллина и остатки его людей в дикие горы Сноудонии. Но последующие события показали, что Эдуард не проявил достаточной решительности. Всего два года тому принц вновь поднял восстание, и весь Уэльс взбунтовался вместе с ним. Льюэллин разослал прокламации вызывающего содержания, в которых заявил, что Уэльс принадлежит только уэльсцам и что он правит им, являясь прямым потомком легендарного Брута, основателя Британии. Подобное обращение к древней истории, изложенной Гальфридом Монмутским, привело Эдуарда в настоящее бешенство, почти такое же, какое вызывала в нем прославленная корона, которую принц водрузил себе на голову. Поэтому он вновь вторгся в Уэльс, намереваясь на этот раз завоевать его окончательно.

Здесь, в Гвинедде, Эдуард потерпел одно из самых сокрушительных поражений в своей карьере. Его лучшие командиры, отправленные провести разведку боем, предприняли поспешное наступление на северном побережье, рассчитывая одержать быструю победу над армией Уэльса, которая уступала им в численности. Но Льюэллин сполна воспользовался тем, что они оказались на чужой территории, которую он знал как свои пять пальцев, и захватил англичан врасплох, за что они заплатили сотнями жизней. Когда Эдуард узнал о разгроме своей армии Льюэллином и о тех победных песнях, что распевали уэльсцы, насмехаясь над ним, то эхо этих баллад преследовало его долгие годы, отравляя ему существование. Обуреваемый жаждой мести, понимая, что на кон вновь поставлена его репутация, он вел боевые действия всю зиму, которая в Уэльсе выдалась очень суровой, сражаясь одновременно с бурями и хитростями своего личного врага. Когда Льюэллин попробовал укрыться от него в горах, Эдуард нанял несколько сотен лесорубов, чтобы те прорубили просеки сквозь негостеприимные леса, расчистив путь его войскам и ремесленникам, которые принялись возводить исполинские крепости, ставшие для него оплотом дальнейшего продвижения вглубь Уэльса.

Дойдя до подножия Орлиной башни и оказавшись в лабиринте строительных лесов, король миновал стражников, отдавших ему честь, вошел в вестибюль и стал подниматься по ступенькам, ведущим на второй этаж. В огромной комнате с десятью стенными проемами, открывшейся его взору, было сумрачно от пыли, слоями висевшей в воздухе. Здесь хранилось большинство принадлежавших королевской семье вещей, и вдоль стен громоздились сундуки и прочая мебель. В центре стоял круглый стол, его чистая поверхность отливала теплым, кремовым цветом.

Подойдя к столу, Эдуард скользнул взглядом по надписям на латыни, которые шли по краю и представляли настоящее произведение столярного искусства. Кей, Галахад, Гавейн, Модред, Боре, Персиваль. Имена двадцати четырех рыцарей. Он распорядился изготовить стол для праздничных торжеств в Нефине, чтобы отметить окончание войны и начало нового порядка, порядка людей, последовавших за ним в ад, лояльность которых воплотилась в бесконечный круг стола. Позади него, на гладкой стене комнаты, висел флаг с драконом; под ним он сражался на турнирах в Гаскони более двадцати лет тому. Тогда он был Артуром только по имени, и его турнирное прозвище призвано было вселять страх в противников и уважение — в сторонников. Теперь он стал Артуром на деле, и его репутация говорила сама за себя: земли его преумножились, а власть над Британией стала почти абсолютной. После двух тяжелых лет ему удалось то, что планировали, но так никогда и не смогли осуществить многие короли Англии: завоевание и усмирение Уэльса.

Льюэллин, люди которого окопались в горах над рекой Уэй, откуда они продолжали разбойные нападения на позиции короля, был, наконец, окружен и уничтожен. Точное местонахождение принца выдал один из его ближайших сторонников. Под покровом ночи, когда морозный рассвет только-только занимался, отряды Эдуарда тайно поднялись по горным тропам, ведомые предателем, и напали на принца и его людей, которые оказались захвачены врасплох. В последовавшей кровавой битве Льюэллин пал, пронзенный английским копьем. После смерти своего принца Уэльс прекратил сопротивление.

Но сейчас, когда первые робкие лучи рассвета, проникавшие сквозь окна в недостроенную башню, позолотили стол и стяг с драконом, Эдуард ощутил горечь поражения в привкусе победы.

Отрубленная голова Льюэллина украшала собой один из бастионов лондонского Тауэра. Все его родственники и наследники были вырезаны под корень, а сторонники захвачены в плен или убиты. Барды распевали траурные песни, призывая Господа скрыть их землю в морских глубинах. Новые города закладывались один за другим, и в них устремились английские поселенцы, вытесняя коренных уэльсцев в глухие уголки страны. Были введены должности шерифов и судебных приставов, аналогичные существовавшим в Англии. Они должны были управлять страной, верховную власть в которой осуществлял юстициар. На побережье вырастали крепости Эдуарда. Но ему по-прежнему не хватало самого главного.

Подойдя к одному из стоявших у стены сундуков, Эдуард наклонился и вынул из него завернутый в черный шелк предмет. Вернувшись к столу, он положил сверток на деревянную поверхность и развернул материю, внутри которой оказалась книга. Восходящее солнце высветило тисненые золотые буквы на обложке:

«Последнее пророчество Мерлина».

Переворачивая мягкие страницы, король чувствовал запах чернил, приготовленных из драгоценных камней, истертых в порошок и смешанных с яичным желтком и вином. На полях каждой страницы диковинные звери сплетались в узоры с птицами и цветами. Эдуард представил книгу своим рыцарям в Нефине, месте, где и были обнаружены пророчества Мерлина, которые перевел для всего мира Гальфрид Монмутский. На одной из страниц был изображен мужчина, стоящий перед гигантским замком, позади которого высилась исполинская гора. На вытянутых руках он держал перед собой простой золотой обруч. Этот образ являлся Эдуарду на протяжении многих месяцев — главным образом, когда он уже отходил ко сну, и дневные заботы сменялись ночной тишиной. Сначала он допрашивал захваченных в плен сторонников Льюэллина, потом пытал их, но они или не знали, или даже под страхом смерти отказывались сообщить ему, где находится вещь, завладеть которой он поклялся двадцать лет назад: вещь, которая объединила народ Уэльса и подняла на восстание против него. Корона короля Артура.

25

Костер вспыхнул и разгорелся ярче, когда стражник пошевелил угли. Он опасливо зажмурился, когда волна жара ударила ему в лицо, вынул из корзины еще два полена и подбросил их в огонь. Языки пламени принялись жадно лизать дерево, а из трещин в коре испуганно побежали во все стороны жучки-древоточцы. В жарком пламени они сгорали быстро и беззвучно, оставляя после себя крошечные искорки.

— Хью.

Стражник обернулся и увидел, что Саймон протягивает ему кружку с пивом. Старший из них, Ульф, сидел на бочонке с пивом, вытянув перед собой сломанную после неудачного падения ногу в лубке. Свою палку он прислонил к стене, а в узловатых руках баюкал кружку с пивом.

— Каждому по одной? — поинтересовался Хью, с кряхтением поднимаясь на ноги и отряхивая сажу с кожаного дублета. — Или одна на всех?

— А чего жадничать? — возразил Саймон, подавая ему кружку. — Теперь, когда остальные ушли, их доля достанется нам. — Он ухмыльнулся, обнажая пожелтевшие пеньки зубов, когда Хью принял угощение.

— Только смотри, чтобы командир не увидел, — предостерег его Хью, садясь на низенькую табуретку у очага.

— Он что, может разглядеть нас с расстояния в целую милю? — фыркнул Саймон и залпом допил пиво, а потом слизнул с усов белый ободок пены.

Хью медленно потягивал сладковатый солодовый напиток, задумчиво глядя на огонь. Пожалуй, в том, чтобы остаться одним, есть и свои маленькие преимущества.

Саймон сыто рыгнул и подался вперед, уперев ладони в бедра.

— Или ты думаешь, что во Франции нам было бы лучше? Или там платили бы больше? — с насмешкой полюбопытствовал он, глядя на Хью.

Прежде чем Хью успел ответить, из полумрака донесся голос Ульфа.

— В нашем-то возрасте? Королю Эдуарду нужны боевые скакуны, а не старые клячи.

— Да я на десять лет моложе тебя, — обиженно проворчал Саймон.

Не обращая внимания на беззлобную перепалку, Хью допил пиво.

— Пойду-ка я взгляну, как там и что.

— Спать охота, сил нет, — проворчал Ульф, привалившись к стене и откинув голову. — Клянусь Богом, с каждой ночью дежурство становится все длиннее и длиннее.

— Что ты хотел — осень, темнеет рано, — заметил Хью, проходя мимо шеренги мечей, луков и щитов, прислоненных к стене, и ныряя в арочный проход, ведущий на самый верх сторожевой башни.

На ступенях гулял пронизывающий ветер, и Хью поневоле вздрогнул, когда его порывы слизнули последние остатки тепла с его рук и лица. Когда он уже почти поднялся на смотровую площадку, ветер швырнул ему в лицо горсть пыли, так что ему пришлось пригнуться и протереть глаза. Строительство караульного помещения с башенками-близнецами и городской стены, на которой они торчали, завершилось несколько лет тому, но в воздухе до сих пор висел песок и пыль. Хью все еще чувствовал запах уксуса, который добавляли к извести, чтобы получить строительный раствор. Один из учеников каменщика рассказал ему, что это делается для того, чтобы защитить стены от огненных снарядов, которые швыряли осадные машины, но Хью сомневался в том, что это правда.

Выйдя на открытую всем ветрам смотровую площадку, он поглубже натянул на голову войлочную шапку. Изо рта у него вырывались клубы пара, когда он принялся оглядывать окрестности Карнарфона. По ночному небу медленно плыли тяжелые тучи, но в разрывах между ними на горизонте уже светлела полоска рассвета. Еще какой-нибудь час, и можно будет идти спать. Взгляд Хью пробежал по притихшим улочкам, темным фруктовым садам и голым огородам, с которых собрали уже почти весь урожай, готовя припасы на зиму. Кое-где виднелись дрожащие огоньки — это постепенно просыпались горожане, зажигая свечи или разводя огонь в очагах, но их было совсем еще немного. Последний месяц в городе было спокойно и тихо, ведь почти весь гарнизон и большая часть молодежи покинули его, отправившись на войну в Гасконь.

Хью окинул взглядом юго-западные стены, с которых открывался вид на Менайский пролив. Там, в сторожевых башнях, отстоящих друг от друга на большом расстоянии, горели огни. Оставшиеся солдаты гарнизона тонкой растянувшейся цепочкой охраняли покой города и замка, угловатой тенью высившегося чуть поодаль. Башни обращенной к морю стороны замка были уже почти закончены, а вот стены, выходящие в город, высота которых местами составляла всего двенадцать футов, все еще были окружены строительными лесами. Ров и деревянный частокол, охранявшие город в течение тех десяти лет, когда шло строительство, еще оставались на своих местах, но постепенно разрушались, приходя в упадок после возведения городских стен. Скоро наступит День всех душ и работа в замке замрет до весны, а большинство строителей разойдутся по домам. Глядя на замок, Хью мимоходом вспомнил собственный дом, оставшийся далеко в Сассексе, и подумал, что должен чувствовать тот, по чьему слову возводятся столь монументальные сооружения. В этом процессе присутствовало нечто божественное, тем не менее, король Эдуард, вдохновитель строительства Карнарфона, не был в городе с самого момента закладки его основания.

Услышав блеяние овец, Хью перешел на другую сторону смотровой площадки, чтобы взглянуть на ров с водой, окружавший городские стены, за которым тянулась унылая равнина с разбросанными по ней там и сям кучками деревьев, постепенно переходящая в горы на горизонте. Блеяние стало громче, эхом отражаясь от городских стен. Хью озабоченно нахмурился, вглядываясь в темноту и думая о том, что так встревожило овец. Время года, когда на охоту выходили волки, еще не наступило. Конечно, это могли быть воры, но, как правило, пастухи со своими собаками отгоняли их прочь. Теперь он видел большую отару, пасущуюся на поле. И вдруг внимание его привлекло какое-то движение чуть в стороне. От дерева к дереву быстро перебегали темные тени. Взгляд Хью испуганно заметался, выхватывая из темноты все новые и новые фигуры. Да их там сотни! И все они бежали в одном направлении, ко рву, окружавшему город. По спине у Хью холодной лапой прошелся страх. Оттолкнувшись от парапетной стенки с бойницами, он бросился вниз по винтовой лестнице, громко крича на ходу.

— Поднимайте мост!

Он споткнулся на ступеньках и едва не полетел головой вперед, но все-таки сумел удержаться на ногах, расставив руки и упершись ими в стену. Выпрямившись, Хью продолжил головоломный бег вниз, по-прежнему громко крича. Почти у самого подножия лестницы он столкнулся с Саймоном, который поднимался ему навстречу.

— Поднимайте мост! — выкрикнул ему в лицо Хью, отталкивая приятеля с дороги.

В караульном помещении Ульф уже стоял на ногах, растерянный и протирающий заспанные глаза.

— На нас напали?

— Держи, — выдохнул Хью, схватив два меча и сунув один ему.

Саймон побледнел, но взял щит и меч из связки прислоненного к стене оружия.

— Сколько их?

— Несколько сотен, — резко бросил Хью. — Может, больше.

— Господи Иисусе, — прошептал Ульф. Глаза его прояснились, когда он последовал за Хью и Саймоном к арочному проходу, от которого начиналась крутая винтовая лестница, ведущая вниз, на первый этаж башни. Там, в маленькой комнатке, встроенной в толщу стены, находилась лебедка подъемного моста, который соединялся с большим деревянным пролетом, перекинутым на другой берег широкого рва с водой.

В самом начале строительства, вскоре после войны, когда городские стены и башни только-только начали медленно вырастать над землей, мост неукоснительно поднимали каждую ночь. Но в последние годы, когда множество строительных рабочих то приходили в город, то покидали его, стража привыкла полагаться на опускную железную решетку, рассчитывая с ее помощью отпугнуть воров и попрошаек.

Хью, первым сбежав вниз, обернулся и крикнул Ульфу, который медленно и неловко ковылял по ступенькам, держась за стену.

— Поднимай тревогу. А мы займемся лебедкой.

Из-за стен долетел глухой топот множества ног по промерзшей земле.

Хью с Саймоном вбежали в комнату, где стояла лебедка, а Ульф с трудом спустился по ступенькам в арочный проход между башнями, перегороженный опускной решеткой. На стене горел факел. Ульф приостановился под ним, глядя сквозь железные штыри решетки на подъемный мост и дальше, на противоположный берег рва. В предрассветных сумерках было видно, как из лесу подбегают все новые и новые люди. Глаза Ульфа испуганно расширились. Он видел, как шеренги мужчин тащили с собой лестницы, но в поднятых руках они сжимали не мечи и копья, а топоры и кирки, словно какая-то безумная толпа работников спешила первой начать трудовой день. Канаты подъемного моста дрогнули и натянулись, и Ульф услышал, как хрипят от натуги Хью и Саймон, а лебедка, долгое время простоявшая без дела, протестующе скрипит. Но тут на мост хлынула первая волна нападавших.

Ульф, застыв, словно изваяние, под факелом, не видел, как на другом берегу какой-то мужчина потянул из колчана стрелу, не видел, как он наложил ее на тетиву, не видел, как он прицелился и выстрелил. Стрела мелькнула в темноте и пропала, невидимая до самого последнего момента, когда Ульф, поворачиваясь к сторожевой башне, на которой висел колокол, краем глаза уловил какое-то смазанное движение. Но было уже слишком поздно. Старого стражника отбросило назад, когда стрела пронзила его навылет, пробив его кожаный дублет. Он даже не успел вскрикнуть, когда чудовищная сила сжала ему сердце, отбирая дыхание. За решеткой медленно, вздрагивая от усилий, поднимался мост, но нападавшие уже запрыгивали на доски, и под их тяжестью он стал медленно опускаться.

— Ульф! Ради Христа! — закричал Хью, изо всех сил налегая на лебедку. — Колокол! — Услышав в ответ лишь топот бегущих ног, он оставил Саймона висеть на рычаге лебедки и выбежал наружу, но тут же отпрянул, когда в опасной близости от него просвистела стрела. Ульф неподвижно лежал на земле в нескольких футах поодаль. Хью бессильно выругался и присел, осторожно выглядывая из-за угла. Там, впереди, виднелась целая толпа мужчин, которые что-то кричали. Уэльсцам был разрешен доступ в Карнарфон только днем, когда они приходили в город торговать. Их согнали с насиженных мест, а дома разрушили, когда на их месте король Эдуард приказал заложить новый город, и бревна, из которых были сложены хижины местных жителей, пошли на строительство лесов. Хью не понимал их языка. Здесь, в английском городе, в самом сердце Уэльса, ему это было не нужно.

Тем временем, на мост карабкались все новые и новые воины. С него на илистый берег, тянущийся вдоль куртины,[44] кто-то сбросил лестницу. До слуха Хью донесся плеск, когда мужчины полезли с моста вниз, разбрызгивая грязь. У лебедки надрывался в одиночестве Саймон, криком призывая его на помощь. Но все было бесполезно. Теперь им уже ни за что не поднять мост. Последняя надежда заключалась в том, чтобы поднять тревогу, предупредив остатки гарнизона о нападении. Хью с трудом заставил себя вернуться в комнату.

— Брось ее, — велел он Саймону. — Их слишком много. Ульф мертв.

Саймон еще мгновение налегал на лебедку, а затем отпустил рычаг, и канат со свистом стал разматываться обратно. Он смотрел, как Хью повесил на руку щит.

— Что ты собираешься делать?

— Мне нужно добраться до колокола.

Хью приостановился в дверном проеме, глядя на залитое светом факелов небольшое пространство внутреннего дворика, отделяющее его от сторожевой башни. Пригнувшись и прикрыв щитом левую сторону тела и голову, он сделал глубокий вдох, запрещая себе смотреть на неподвижно простертое тело Ульфа, неловко подвернувшего сломанную ногу. Хью пробормотал молитву, а потом что было сил припустил по открытому пространству между двумя башнями. Невнятный гул голосов за решеткой разорвал громкий крик, и мгновением позже он ощутил резкий удар в левую руку, когда что-то ударилось о щит. От неожиданности Хью споткнулся и потерял равновесие, и в этот миг что-то клюнуло его в левую икру, вызвав острый приступ жгучей боли. Он с криком упал, и еще одна стрела пробила ему левое бедро. Слезящимися от боли глазами поверх края щита он видел, как с моста на берег один за другим перепрыгивают люди. В их гуще он смутно разглядел воина, широкоплечего и черноволосого, в подбитой мехом накидке. В руках он держал огромный молот, а на голове его сидел узкий обруч из поцарапанного и местами помятого золота. Он походил на героя древних легенд, пришедшего из далекого и темного прошлого. Хью почувствовал, как кто-то схватил его под мышки и, повернув голову, увидел склонившегося над ним Саймона. Вокруг них засвистели стрелы, когда приятель втащил его под прикрытие башни.

Хью заскрипел зубами и откинул голову на каменный пол комнаты с лебедкой. Его сотрясала крупная дрожь, на теле выступил пот, и он замерзал, если не считать жгучей боли в икре и бедре.

— Наверх, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Предупреди… замок.

Саймон заколебался, глядя на него, но потом исчез на ступеньках, ведущих на смотровую площадку башни. Тяжело дыша, Хью слушал, как удаляются и замирают его шаги. Совсем рядом раздавались глухие удары молотов о камень. Ему показалось, что рабочие части инструментов были обернуты тряпками, чтобы приглушить звук.

Добежав до караульного помещения, Саймон остановился, дико озираясь по сторонам. Он должен предупредить гарнизон замка, но как? Он мог крикнуть, но вряд ли кто-нибудь услышит его. Его взгляд упал на огонь в очаге. Стражник подошел ближе, тупо глядя на яркие языки пламени, а потом вдруг заметил палку Ульфа, прислоненную к стене. Дрожащими руками расстегнув пояс, он скинул свой дублет, утепленный соломой, а потом стянул через голову нижнюю рубаху. Схватив палку Ульфа, он обмотал ее рубахой, а потом разорвал дублет. Присев на корточки у костра и чувствуя, как волна жара лизнула его голую грудь, он принялся запихивать солому и сучья в складки рубахи. Когда он сунул конец палки в огонь, тот моментально занялся ярким, желтым пламенем. Саймон выпрямился и побежал на смотровую площадку, ругаясь сквозь зубы, когда встречный ветер раздул огонь, швыряя ему в лицо горячие искры. Добравшись до самого верха, он присел и, стараясь не высовываться из-за парапета, принялся размахивать импровизированным факелом, который разгорелся ярким пламенем, осыпая голые плечи и грудь стражника искрами и пеплом.

26

Во внутреннем дворе Тауэра, на пятачке земли у фруктовых садов, собралась группа молодых людей с лошадьми. Они кутались в зимние накидки, высокие сапоги были заляпаны грязью, а лица покраснели от холода. У некоторых на перчатках сидели ловчие птицы, среди которых были пятнистые балабаны из Святой Земли, а оруженосцы держали на привязи дымчатых средиземноморских соколов. Среди мужчин бродили девушки с запачканными грязью подолами платьев. Ветер трепал полы их мантий и разносил по двору ярко-красные и оранжевые сухие листья, которые слуги безуспешно пытались сгрести в кучу в саду. Над Лондоном нависло низкое свинцовое небо, грозя пролиться скорым дождем.

Из глубины сентябрьских небес пришла осень. Сильный ветер принес с собой дожди, в которых утонули графства Англии. Темза вышла из берегов, затопив несколько скотобоен и наводнив улицы кровавой требухой. Рабочие в Тауэре спешно заделывали течь в спальне короля, и дождевая вода погубила один из ковров, принадлежащих Элеоноре. Но испорченный ковер сейчас занимал Эдуарда меньше всего, потому как шторма обрушились на южное побережье в то самое время, как первая половина его флота отплыла в Гасконь. Предательский ветер загнал добрую половину кораблей обратно в гавань Портсмута, а остальных вынудил искать укрытия в Плимуте. Впрочем, дурная погода была не единственной причиной, помешавшей Эдуарду немедленно выступить против своего вероломного французского кузена. После весенней сессии парламента король обратился к церкви с просьбой о выделении средств на ведение военной кампании, но обнаружил, что ради такого дела клирики не горят желанием открывать ему свои денежные сундуки. Когда же Эдуард пригрозил объявить их вне закона, настоятель Собора Святого Павла отступил перед лицом его яростных требований, но можно было не сомневаться в том, что вынужденная задержка позволила Филиппу укрепить свои позиции в Гаскони.

Роберт, поправляющий стремя, оглянулся, заслышав взрыв звонкого смеха. Позади него стояли две девицы, наблюдая за тем, как слуга гоняется с метлой за разлетающимися листьями. Одна из них, совсем еще ребенок, надела серо-голубое платье, а поверх накинула мантию, подбитую мехом горностая, изящно обвивавшим ее точеную шейку. Элизабет, младшая дочь короля, унаследовала от отца длинные ноги, а от матери — темные волосы, пряди которых выбились из-под капюшона, закрывая ей лицо. Пока Роберт смотрел на нее, она нетерпеливо заправила непослушный локон за ухо и наклонилась к девушке постарше, Елене, молочно-белая кожа которой с яркими пятнами румянца на щеках составляла соблазнительный контраст с блестящими волосами цвета червонного золота. На ее руке в перчатке сидел дербник, мелкий сокол, похожий на кречета, перья которого встопорщил налетевший ветер. Девушка с огненно-рыжими волосами, дочь графа Уорика, была сосватана в жены высокопоставленному рыцарю из ближайшего окружения короля, но Роберт вот уже некоторое время не мог отвести от нее глаз при встрече, несмотря на предостережения Хэмфри. Уголком глаза он заметил, что на него смотрит другой молодой человек. Стройный и мускулистый рыжеволосый рыцарь с мрачным выражением лица, Ги де Бошам, наследник Уорика, приходился Елене братом. Роберт отвернулся к своему коню и принялся укорачивать стремя.

— Вы готовы, сэр Роберт? — окликнул его Хэмфри, направляясь к нему. Высокий рыцарь держал в руке бурдюк с вином. Взмахом руки он обвел грязную площадку, на которой торчали два столба. Между ними была натянута веревка, и с нее свисало тонкое железное кольцо, невидимое с такого расстояния. — Помните, у вас всего две попытки.

Роберт вернул приятелю самоуверенную улыбку.

— Мне потребуется на одну меньше, чем вам, сэр Хэмфри.

Хэмфри, дважды промахнувшийся копьем по кольцу, встретил насмешку прищуренным взглядом, а остальные рыцари расхохотались.

Эдвард, стоя в окружении других оруженосцев, хлопнул Роберта по спине, когда тот вдел ногу в стремя.

— Покажи этим южанам, из чего сделаны настоящие скотты, братишка, — пробормотал он.

Роберт поднялся в седло и подобрал поводья, а Нес подошел к ним, подтягивая подпругу. Конь, замечательный чалый жеребец по имени Хантер, был одним из самых быстроногих и послушных животных, которые когда-либо были у Роберта, и ездить на нем верхом было одно удовольствие. Но скакун обошелся ему в кругленькую сумму, поскольку лошади кровей Хантера стоили совсем недешево, и те шестьдесят марок, которые он отдал лошаднику, были для него весьма и весьма значительной суммой. Но Роберт убедил себя в том, что ему позарез нужна подходящая лошадь для войны во Франции и что коротконогие мощные жеребцы и иноходцы, которых они привезли с собой из конюшен деда, выглядят беспородными кобылами рядом с сильными и крупными французскими и испанскими скакунами английских рыцарей. Затем Роберту пришлось еще глубже запустить руку в свой кошелек, чтобы приобрести новую одежду для себя и брата, более соответствующую лондонской моде. Вскоре после весенней сессии парламента он удостоился первой аудиенции у короля, который благосклонно отнесся к его просьбе принять его под свои знамена, чтобы послужить монарху на войне, как это сделали дед и отец до него. После столь знаменательного события Роберт обнаружил, что его стали регулярно приглашать на всевозможные советы и празднества с участием короля. Вращаясь в высших сферах королевского двора, он счел нелишним сблизиться и с остальными баронами.

Нес передал Роберту копье, которое он принял затянутой в перчатку рукой. Мягкая кожа до сих пор оставалась гладкой от малого употребления, и ему пришлось крепче стиснуть древко, чтобы оно не выскользнуло из захвата.

— Подождите, сэр Роберт! — донесся из толпы девичий голос.

Роберт обернулся и увидел принцессу Элизабет, которую он ласково называл Бесс, размахивавшую белым платочком. Судя по виду материи, скорее всего, она была оторвана от вуали. Он смотрел, как принцесса с едва заметной улыбкой скомкала ткань и сунула ее в руку Елене. Щеки девушки окрасил жаркий румянец, и она одарила принцессу гневным взглядом, но все-таки вышла из толпы, хотя и с большой неохотой. Роберт ощутил некоторое стеснение в груди, когда она протянула ему платочек и он встретился с нею взглядом. Сокол на ее перчатке раскрыл крылья в ожидании полета, когда Роберт наклонился с седла, чтобы принять дар, а Бесс весело захлопала в ладоши. Пальцы его соприкоснулись с пальцами Елены, когда он брал скомканный шелк, и молодой человек от всей души пожалел о том, что на нем перчатки. Она быстро отошла назад, в толпу, склонив голову, а Роберт повязал трепещущую полоску материи на кончик своего копья, не обращая никакого внимания на яростный взгляд, который, как он прекрасно знал, метнул на него Ги де Бошам. Вновь выпрямившись в седле, Роберт развернулся лицом к далеким шестам и вонзил каблуки в бока Хантера.

Слуги в саду побросали метлы, чтобы посмотреть, как Роберт рысью помчался по арене, приподняв копье кверху, прежде чем опустить его, переведя лошадь в галоп. Из-под копыт на его новые сапоги летели комья грязи. Железное кольцо быстро приближалось, и он сосредоточился. Роберт крепче стиснул копье, мягкая кожа перчаток скользила по древку, а впереди на ветру трепетал клочок шелковой материи. Перед его внутренним взором всплыло лицо Елены, вот она поднимает руку, и рукав ее накидки скользит вниз, обнажая кожу. Видение промелькнуло и исчезло, но этого оказалось достаточно, чтобы отвлечь его. Он нанес удар на мгновение раньше, чем следовало. Острие копья лишь оцарапало кольцо, не войдя в него. Оставив железный кружок бешено раскачиваться на веревке, Роберт промчался мимо, ругаясь сквозь стиснутые зубы. Придерживая стремительный бег Хантера, он описал широкий полукруг по истоптанному копытами полю, возвращаясь к компании молодых рыцарей и девушек.

Хэмфри приподнял бурдюк с вином, салютуя ему.

— Осталась всего одна попытка! — возвестил он, смеясь, когда Роберт подъехал к нему.

— Держу пари, со второго раза он попадет в цель, — заявил Эдвард, поворачиваясь к молодому рыцарю, и в глазах его блеснул вызов.

Хэмфри добродушно рассмеялся и отрицательно покачал головой, но тут Генри Перси, внук графа Суррея, согласно кивнул Эдварду.

— Принимаю ваше предложение, — с ленивой улыбкой заявил коренастый, светловолосый лорд. На запястье у него сидел великолепный сарыч, вцепившись когтями в толстую кожу перчатки. Генри жестом указал на Роберта, который как раз остановил Хантера. — Десять фунтов на то, что он не попадет в кольцо.

Роберт метнул на брата быстрый взгляд и незаметно покачал головой. Являясь, в отсутствие отца, лордом и господином своих английских поместий, он призвал к себе на службу троих рыцарей и пятерых оруженосцев из Эссекса, не считая брата и своего шотландского эскорта, с которым должен был отправиться на войну в Гасконь. И в обязанности Роберта входило обеспечить их всем необходимым во время кампании, так что неблагоразумное пари было последним, что ему сейчас требовалось.

Эдвард, однако же, предпочел не заметить его взгляда.

— Согласен, — заявил он Генри Перси.

Несколько молодых рыцарей одобрительно захлопали в ладоши, поддерживая пари. Они тренировались много месяцев подряд, и вынужденная задержка сказывалась на них, а тут появился повод добавить остроты в приевшиеся занятия.

Не имея возможности отказаться теперь, когда пари было заключено, Роберт развернул коня и встал в позицию, стиснув зубы и покрепче перехватив копье. Заставив себя сосредоточиться и отогнав прочь все ненужные мысли, он ждал того единственного мига, когда все: и конь под ним, и копье в руке, и взгляд на далекую цель — сольются воедино. Когда этот момент пришел, он ощутил нечто вроде толчка. Вонзив шпоры в бока Хантера, молодой человек сорвался с места, мчась по центру арены к столбам. Встречный ветер обжигал ему щеки, но Роберт не сводил глаз с железного кольца. Он подался вперед, и копье стало медленно опускаться, выискивая цель, как вдруг поперек его пути пронеслось что-то белое и трепещущее. Хантер резко мотнул головой от неожиданности. Конь споткнулся на переднюю ногу и тяжело упал, вздымая комья грязи. Роберт на полном скаку вылетел из седла. Несколько раз перевернувшись через голову и слыша, как испуганно ржет от боли Хантер, он замер, уткнувшись лицом в землю.

Спустя несколько мгновений он приподнялся на руках, сплевывая с губ кровь и грязь. Неподалеку пытался подняться на ноги его конь, к которому повернул и помчался Нес. К самому Роберту бежали оруженосцы. Вместе с ними бежал Эдвард, но на его лице отражалась не тревога, а ярость, когда он взглянул на двух мужчин и женщину, появившихся на краю арены. Один из них был выше другого, и его гладкие черные волосы были зачесаны назад с угловатого лица с резкими чертами. На запястье Эймера де Валанса, жадно пожирая кусочек мяса, сидел белый балабан. Роберт понял, что белый трепещущий комочек, который так напугал Хантера, и был этой птицей.

— О чем ты только думал, Эймер? — сердито пожелал узнать Хэмфри, помогая подняться Роберту, который стирал с разбитой губы кровь.

— Я думал, что мы запускаем сегодня птичек, — ответил Эймер ровным тоном, не сводя взгляда с Роберта, и в глазах его светилась явная насмешка. — Приношу свои извинения, сэр Роберт. Я не хотел отвлечь вас.

Рядом с ним улыбалась его сестра, Джоанна де Валанс, прикрыв рот рукой в перчатке. Взгляд Роберта переместился с Джоанны на молодого человека с мертвенно-бледным лицом и редкими черными волосами, стоявшего рядом с нею. Это был ее супруг, Джон Комин. Он даже не дал себе труда скрыть усмешку, игравшую на его тонких губах.

Сын лорда Баденоха прибыл в Лондон два месяца тому вместе с отцом и прочими шотландскими магнатами, которых король Эдуард призвал на службу во Франции ради их английских владений. Говорили, что Комин, поддерживаемый соотечественниками, заявил королю, что ни один из них не станет воевать ради него в чужой стране, если он не начнет соблюдать условия договора, заключенного в Биргеме, и не предоставит Баллиолу возможность управлять своим королевством без вмешательства англичан. Роберт, как, впрочем, и другие рыцари, не знал, согласился ли на такие требования монарх. Зато они знали наверняка, что вскоре в Тауэре состоялось поспешное бракосочетание между восемнадцатилетним наследником Комина и кузиной Эдуарда, Джоанной, дочерью лорда Пемброка. Растущая близость между свояками еще более накалила атмосферу между Робертом и Эймером, которая и без того оставляла желать лучшего. Роберт чувствовал, что тот завидует его крепнущей дружбе с Хэмфри, но до сих пор Эймер проявлял свое враждебное отношение лишь язвительными замечаниями, на которые можно было просто не обращать внимания.

Эдвард подошел к троице, в бешенстве от дешевого трюка, из-за которого брат получил ранение, а сам он проиграл пари.

— Ты намеренно запустил свою ворону, Валанс. Все это видели. — Он перевел взгляд на Джона. — А ты не радуйся раньше времени, Комин.

Джон Комин скривился, но, прежде чем он успел ответить, в разговор вмешался Генри Перси, поглаживая крапчатую грудку своего сарыча.

— Я утверждаю, что все было честно. — Генри окинул взглядом сначала Эймера, потом Роберта. — Мы готовимся к войне. Разве вам не кажется, что на поле боя тоже не будет идеальных условий?

Кое-кто из рыцарей согласно кивнул, но Хэмфри решительно покачал головой.

— Здесь не поле боя. Существуют правила.

Роберт принял у одного из своих оруженосцев мех с вином, который тот протягивал ему, и сполоснул окровавленный рот сладкой жидкостью. Он оглянулся, когда Нес окликнул его. Оруженосец держал Хантера под уздцы, пытаясь успокоить напуганное животное.

— Кажется, он охромел, сэр.

Роберт уставился на встревоженное лицо Неса, думая о том, сколько денег он потратил на благородного скакуна, свое наилучшее оружие для предстоящих сражений. Когда он повернулся к Эймеру, в груди у него бушевала ярость. Он потянулся за мечом, намереваясь бросить вызов французскому рыцарю, чтобы его кровью смыть горечь поражения и восстановить уязвленную гордость, но не успел вытащить клинок из ножен, как раздался чей-то громкий крик.

По полю к ним со всех ног несся Томас Ланкастер.

— В Уэльсе восстание! — задыхаясь, выдохнул он, подбежав к ним. — Гонцы прибыли час назад. Король собирает вельмож для срочного совета.

— Восстание? — резко переспросил Хэмфри. — А кто его возглавил?

— Человек по имени Мадог. Мой отец говорит, что он кузен Льюэллина ап Граффада.

— Но все родственники Льюэллина были захвачены в плен на последней войне, — возразил Генри Перси. — Король Эдуард позаботился об этом.

Томас лишь пожал плечами в ответ, с трудом переводя дыхание.

— Ну, кем бы он ни был, дело серьезное. Карнарфон пал, а все остальные замки подверглись нападению. Король должен действовать немедленно. — Он проглотил комок в горле, а потом добавил, глядя на Хэмфри, и в глазах его светилось возбуждение. — У мятежников находится корона короля Артура.

27

Сделав большой глоток, Роберт с наслаждением ощутил, как горячее вино устремилось вниз по пищеводу. Здесь, на северо-западе, стояли настоящие холода, предвещая наступление зимы. Вдали, за изломанными очертаниями леса, небо отливало прозрачной морозной голубизной. Чистый и прозрачный воздух напомнил ему Каррик, так отличавшийся от Лондона, дышать полной грудью в котором из-за его многолюдства было попросту невозможно.

Вернув мех в седельный мешок, Роберт отпустил поводья, позволяя Хантеру самому выбирать, куда поставить ногу на изрытой канавами и выбоинами тропе. Голые ветви дубов и серебристых берез раскачивались над головой, а землю устилал толстый ковер гниющих листьев. Вокруг него между деревьями двигались люди, лошади и повозки, следуя по глубоким колеям, проложенным теми, кто прошел здесь до них.

Они вышли из Честера шесть дней назад, и он поражался тому, как мирно выглядела местность, по которой они сейчас двигались. Из рассказов отца о диких горах и равнинах, усеянных острыми обломками скал, о продуваемых всеми ветрами холмах и исхлестанном ураганами побережье, он ожидал увидеть нечто совсем другое по сравнению с зеленой, плодородной долиной, расстилавшейся впереди. Здесь не было ни остроконечных пиков, ни стремительных водопадов, и одни лишь невысокие холмы, как костяшки пальцев, поросшие лесом, виднелись в туманной дымке на горизонте. Впрочем, Роберт не жаловался. Хантер оправился от травмы и чувствовал себя намного лучше, чем он смел надеяться, но все-таки молодой человек старался не слишком утруждать благородное животное. Гнев его, направленный на Эймера де Валанса за подлый трюк, который тот выкинул с ним на турнирном поле, не уменьшился, несмотря на выздоровление Хантера, но шанса выпустить пар до сих пор не представилось, поскольку двор был потрясен известием о мятеже, поднятом уэльсцами.

Огромное значение, которое король придавал Уэльсу, было видно уже по тому факту, что многие из его военачальников, пехотинцы, а также припасы, находящиеся в Портсмуте и предназначенные к отправке во Францию, получили новые назначения. Поручив сенешалю Гаскони вести в герцогство изрядно уменьшившийся флот, чтобы начать, наконец, долго откладывавшуюся операцию, Эдуард выбрал места для своих основных баз, с которых рассчитывал начать наступление — одну в Кардиффе, а две другие — в Брекноке и Честере. Атака должна была вестись по трем направлениям сразу, чтобы ударить по мятежникам со всех сторон. Согласно сообщениям, которые вскоре начали поступать ко двору, каждое последующее более отчаянное, чем предыдущее, все английские замки подверглись осаде, города сжигались, а чиновников казнили по всему Уэльсу. Мятеж вспыхнул на севере, где его возглавил Мадог ап Льюэллин, и пламя восстания быстро охватило всю страну, от Конви и Карнарфона до Гуэнта и Гламоргана.

Роберт, которого не смутила быстрая смена врага, попал в полк самого короля вместе с тремя рыцарями и пятью оруженосцами, призванными из его имений в Эссексе, и шотландским эскортом. К его удовлетворению, рядом не оказалось ни Эймера де Валанса, ни Джона Комина. Уильям де Валанс, ветеран многих военных кампаний, возглавил полк, выступивший из Кардиффа, и его сынок отправился вместе с ним. Джон Комин, тем временем, как и еще несколько шотландских вельмож, получил приказ отплыть во Францию. На пути из Вестминстера брат Роберта злорадно расписывал напасти, которые могут поджидать молодых рыцарей в чужой, враждебной земле.

В Честере полк короля, составленный из более чем шестисот копий, получил мощное подкрепление в виде тяжеловооруженной пехоты из Шропшира и Глостершира. К ним присоединились свыше семидесяти искусных лучников и пехотинцев из Ланкашира, возглавляемых напыщенным и громогласным королевским советником по имени Хью де Крессингем, которому пришлось сменить уже трех лошадей, поскольку ни одна из них не смогла выдержать веса его туши. И уже отсюда армия, общей численностью в несколько тысяч человек, пересекла границу с Уэльсом, растянувшись длинной цепью, которая медленно ползла, скользкая и опасная, как змея, по холмистой местности.

Полк был разбит на небольшие подразделения, двигавшиеся с разной скоростью и растянувшиеся, соответственно, вдоль всего маршрута. Роберт со своими людьми попал в сводный отряд, которым командовали Джон де Варенн и граф Линкольн, своими глазами видевший самое начало мятежа, когда уэльсцы восстали в принадлежащем ему округе Денби, вынудив его бежать в Англию. С ними были Генри Перси и Хэмфри де Боэн, чему Роберт изрядно удивился, поскольку отец Хэмфри находился на юге, возглавив наступление из Брекнока, но во время марша Хэмфри сознался, что отец и король хотели, чтобы он проявил себя самостоятельно во время этой кампании.

Заслышав впереди высокомерный голос Генри Перси, Роберт увидел, как лорд поравнялся с Хэмфри.

— Мой дед собирается отдать распоряжение остановиться на отдых. Дальше местность становится труднопроходимой.

Коснувшись каблуками боков Хантера, Роберт заставил коня перейти на быстрый шаг, оставив позади недовольно хмурящегося Эдварда. Рыцари оглянулись и прервали разговор, когда он подъехал к ним.

— Мы остановимся на вершине вон того холма, — сообщил ему Хэмфри, показывая на тропинку, которая, петляя меж деревьев, упорно карабкалась наверх.

— Ты говорил, что дорога впереди будет хуже?

— Да, по словам моего деда, — ответил Генри.

Хэмфри кивнул на Хантера.

— Как он себя ведет?

— Думаю, еще пару часов выдержит. — Роберт потрепал коня по холке и заметил, что Генри отвернулся, демонстрируя полнейшее отсутствие интереса. Вне всякого сомнения, теперь, когда он получил от Эдварда плату за выигранное пари, ему не было до лошади Роберта никакого дела. Роберт до сих пор злился на брата за тот глупый спор. Безрассудная смелость Эдварда, переходящая в нахальную дерзость, изумляла его, еще когда они были детьми, но здесь и сейчас она выглядела совершенно неуместной.

Местность впереди повышалась, и их кони с трудом преодолевали подъем. Столетние дубы с искривленными стволами уступили место березам и ясеням.

— Такими темпами мы доберемся до Конви не раньше Рождества, — обронил Хэмфри, поудобнее устраиваясь в седле и принюхиваясь к морозному воздуху.

— И, с Божьей помощью, вернемся с короной в Вестминстер к Пасхе, — со злой улыбкой добавил Генри.

Хэмфри метнул на него предостерегающий взгляд, но лорд, похоже, ничего не заметил.

— Король Эдуард надеется найти эту корону у мятежников? — небрежным тоном поинтересовался Роберт, стараясь ничем не выдать своего интереса. — Она настолько ценная?

Впереди раздались громкие мужские голоса — это авангард достиг вершины холма.

— Самое время передохнуть, — сказал Хэмфри.

Роберт постарался скрыть свое разочарование и не стал настаивать на ответе. Во время пути по бескрайним лесам они не упускали возможности поболтать, и несколько раз до его слуха доносилось упоминание о короне короля Артура. Он пытался расспросить об этой короне Хэмфри, однако рыцарь вежливо, но твердо переводил разговор на другие темы. Его нежелание говорить об этом заставило Роберта вспомнить тайное собрание в бывших апартаментах короля Генриха в ночь празднества, которое состоялось несколько месяцев тому. Еще тогда ему показалось, что всех этих молодых людей объединяет нечто общее, помимо положения и богатства, нечто такое, о чем и не подозревают остальные молодые вельможи при дворе короля Эдуарда, — и это было каким-то образом связано с драконами на щитах, которых он, кстати, больше ни разу не видел после турнира. Пресловутая корона не давала ему покоя, и Роберт подозревал, что она имеет какое-то отношение к поспешной декабрьской кампании. В памяти у него всплыли пьяные откровения отца о его службе зимой в Уэльсе: о снежных бурях и страшных холодах, способных заморозить человека до смерти за одну ночь, о волках, собирающихся после сражений и начинающих рвать теплую плоть еще до того, как уйдут победители, чтобы трупы не успели замерзнуть. Но сейчас король и его рыцари, похоже, преследовали какие-то личные цели, а не просто подавляли мятеж, что и заставило их выступить в путь в таких неблагоприятных погодных условиях. Нечто такое, отчего пожилые мужчины становились молчаливыми и задумчивыми, а их сыновья теряли покой и сон.

Заслышав впереди удивленные восклицания, Роберт перестал изводить Хэмфри расспросами и принялся высматривать причину суматохи. Прямо перед ними холм резко обрывался вниз, открывая вид на долину, которую сплошной стеной перегораживали деревья: голые ветви ив и ясеней сплетались с тисом и остролистом в непроходимый частокол, над которым сторожевыми башнями высились сосны. Роберту показалось, что он видит леса Селкирка, темные просторы которых протянулись от шотландской границы до Каррика на западе и Эдинбурга на востоке. По обе стороны долины тянулись холмистые гряды, почти до самых макушек поросшие густыми зарослями деревьев, только на вершинах сменявшихся каменистыми осыпями. При виде зеленой чащи леса, тянущейся до самого горизонта и теряющейся в туманной дымке, захватывало дух, но еще более замечательное зрелище представляла собой прорубленная через нее широкая просека. Она походила на мертвый, серый шрам на впечатляющем ландшафте, повторяя все его подъемы и спуски, и ее безжизненная пустота странным образом контрастировала с зелеными лесами, обступившими ее с обеих сторон. От отца Роберт слышал о сотнях лесорубов и возчиков, которых король нанял во время покорения Уэльса, чтобы они прорубили просеки сквозь непроходимые леса, покрывавшие большую часть королевства Гвинедд. И вот сейчас, теряясь вдали, перед ним протянулось живое свидетельство этого колоссального труда.

— Похоже, к Пасхе не успеть, — пробормотал Генри, прищуренными глазами глядя вдаль.

Воины спешивались и рассредотачивались меж деревьев, освобождая место для тех, кто шел позади. Слуги принялись распаковывать еду и питье для рыцарей, а грумы занялись лошадьми, подтягивая подпруги и поправляя потники и чепраки. Оставив Хантера на попечение Неса, в то время как камердинер принялся наделять порциями еды его людей, Роберт решил размять ноги и пропустить кружку пива. Неподалеку он увидел Джона де Варенна и графа Линкольна, напряженно совещавшихся о чем-то с двумя мужчинами, чьи акетоны были выкрашены в желтый и красный цвета. В нем проснулся интерес, когда он заметил вышитые у них на груди золотые кресты. Мужчины были одеты в цвета графа Уорика, полк которого выступил из Честера перед войском Варенна. В этом полку находились жена и сыновья Уорика, а также его дочь, Елена.

В общем-то, не было ничего необычного в том, что самых высокопоставленных вельмож в походе сопровождали семьи, поскольку никто не мог сказать точно, сколько продлится та или иная кампания. Магнаты были обязаны отбыть на службе у короля всего сорок дней, но по окончании этого срока обычно заключались новые контракты, и ни один барон не осмеливался вот так запросто покинуть своего короля в самый разгар военных действий, какими бы ни были его права. Женщины и дети наверняка разместятся в Конви вместе с поварами, портными, лекарями и священниками. Как правило, следом за войском шли маркитантки, которых никто не звал, но которым были рады многие, и среди них продавцы индульгенций, менестрели и шлюхи. Для них армия являла собой настоящий источник к существованию, своеобразный движущийся денежный мешок.

Джон де Варенн сделал паузу и огляделся по сторонам. Заприметив внука, он жестом подозвал его к себе, вместе с Робертом и Хэмфри.

— Что случилось, сэр? — спросил Генри, когда они втроем подошли к деду.

— Арьергард Уорика видел дым в лесу. Полк ушел слишком далеко вперед, чтобы возвращаться и выяснять, в чем дело, так что его разведчики дождались нас. Я хочу, чтобы ты взглянул, Генри, что там происходит. — Варенн кивнул на Хэмфри и Роберта. — Поезжайте с ним. Скорее всего, это какие-нибудь браконьеры или разбойники. Но мы не слишком далеко от Денби, а там был атакован Линкольн.

Граф Линкольн мрачно кивнул в знак согласия.

— Я потерял много людей в бою с мятежниками. Они напали на меня крупными силами. Большинство было вооружено копьями и дротиками, но у некоторых были и короткие луки.

— По крайней мере, мы должны быть благодарны хотя бы за это, — пробормотал Варенн. — Пемброку противостоят люди Гуэнта со своими длинными луками. Господь свидетель, более смертоносного оружия просто не существует. — Он вновь повернулся к внуку. — Сообщай мне обо всем, что обнаружишь, Генри. Если враг поблизости, мы вступим с ним в бой. Нельзя допустить, чтобы нам перекрыли обратную дорогу домой.

Выслушав лазутчиков Уорика, которые объяснили им, где видели дым, троица вернулась к своим людям. Эдвард принялся ворчать, когда Роберт рассказал о поставленной им задаче, но потом залпом допил пиво и прыгнул в седло вместе с тремя рыцарями и одиннадцатью оруженосцами, составлявшими боевой отряд Роберта. Нес развернул знамя Роберта, когда все три отряда, состоящие из сорока восьми человек, повели своих лошадей мимо расположившихся на отдых солдат, чтобы вступить на пробитую лесорубами просеку, пересекавшую лесистую долину.

28

Зимнее солнце светило им прямо в глаза, когда они стали спускаться по расчищенной дороге вниз. Три стяга трепетали на ветру. Во главе процессии двигался флаг Генри с голубым львом на золотом поле, за которым следовало голубое знамя Хэмфри с продольной белой полосой и шестью львами по бокам, а замыкал шествие красный шеврон Роберта на белом поле. Роберт отпустил поводья Хантера, позволяя коню самому выбирать дорогу между пней и торчащих корней, но путь оказался довольно легким, поскольку здесь совсем недавно прошли сотни ног и копыт. Несмотря на легкую усталость после утренней скачки, молодой человек испытывал явное облегчение от смены ритма — ведь их маленький отряд мог двигаться намного быстрее громоздкого полка, продвижение которого тормозили повозки обоза и пехота. Взглянув на Хэмфри, который ответил ему веселой улыбкой, Роберт понял, что и у приятеля поднялось настроение. До сих пор он даже не подозревал о том, какую тоску и апатию нагонял на них утомительный и монотонный марш.

Через пару миль, когда дорога выровнялась, побежав по дну долины, их отряд наткнулся на поперечную просеку, теряющуюся в лесах по обе стороны расчищенного пути. На ветке трепетала красно-желтая метка, оставленная лазутчиками Уорика.

— Вот здесь. — Хэмфри вытянул шею, глядя вдоль просеки, которая круто взбиралась сквозь лесную чащу. — Они говорили, что видели дым за этим холмом.

— Должно быть, она ведет к какой-нибудь деревушке, — заметил Генри, внимательно разглядывая тропинку. — Она выглядит давно протоптанной.

— Но, похоже, ею давно не пользовались, — добавил Роберт, вглядываясь в ковер коричневого папоротника. Ширина тропинки позволяла ехать по ней только одному всаднику в ряд, и сплетенные ветви предательски низко нависали над нею.

Генри жестом указал на двух рыцарей:

— Поезжайте первыми.

Мужчины оставили расчищенную просеку и углубились в лесные сумерки, пригибаясь под ветвями и смахивая с лиц налипшую паутину. Тропинка круто поднималась вверх, и вокруг раздавалось гневное щебетание птиц, встревоженных тем, что их покой оказался нарушен. Отряд все время сопровождали шорохи и шумы, начиная от шелеста листьев и заканчивая треском сучьев под копытами оленя, удиравшего подальше от людей. Ветви деревьев переплелись со всех сторон, загораживая от всадников небо и превращая солнечный день в вечерние сумерки. Даже если кто-то и прятался в чащобе, то рыцари вряд ли сумели бы вовремя заметить его. Они фактически заблудились, не понимая, в каком направлении движутся. Склон холма неуклонно повышался под копытами их коней, и они отчаянно стремились к свету и чистому небу. Вскоре их желание исполнилось. Когда отряд достиг вершины, деревья начали понемногу редеть, а тропа стала шире, так что теперь по ней могли скакать рысью два всадника в ряд, и только поросшая мхом земля заглушала топот копыт.

Роберт ехал рядом с Хэмфри в голове колонны, когда один из людей Генри предостерегающе крикнул. Натянув поводья и останавливая Хантера, Роберт увидел, что рыцарь показывает на деревья, с одного из которых свисали две туши. Это были олени, их длинные шеи безвольно обвисли. Желудки у обоих были вырезаны, коричневое мясо по краям обеих ран сочилось жиром, капающим на землю. В воздухе стоял кисловатый и тяжелый запах крови.

— Может, дальше пойдем пешком? — предложил Роберт. Облегчение, которое он испытал от возможности ехать верхом без оглядки, испарилось при виде оленей. Он чувствовал, что и с остальными происходит нечто похожее; рыцари положили ладони на рукояти мечей, и лица их были напряженными и мрачными.

— Нет, — возразил Генри. — Убить их мог кто угодно. А я не хочу терять времени, гонясь по лесу за парой браконьеров. Пройдем вперед еще милю, а потом вернемся. Дым не мог идти откуда-нибудь дальше, иначе лазутчики попросту не увидели бы его. — Не дожидаясь ответа, Генри тронул коня, и его люди последовали за ним.

Они проехали совсем немного, когда ощутили легкий запах древесного дыма. Вдалеке деревья расступались, открывая голый склон холма, залитый янтарным светом полуденного солнца. В центре расчищенного участка виднелись развалины поселения. Груды камней и обломки бревен валялись на земле — в некоторых еще можно было угадать контуры стены или дверного проема. Сухие стебли папоротников обступили развалины еще каких-то сооружений, укрывая их от любопытных глаз хрупкой оранжево-коричневой завесой. Можно было бы подумать, что здесь давно, несколько десятков лет, никто не жил, если бы не явные признаки того, что еще совсем недавно это место было обитаемым. В центре вытоптанной площадки, вокруг которой громоздились полуразрушенные здания, в яме трещал и плевался искрами костер, и столб серого дыма тянулся от него в небо. К обвалившимся стенам зданий лепились навесы из веток и травы, зияя темными провалами лазов, внутри которых могли укрыться несколько человек зараз. На некотором отдалении от поселения деревья вновь смыкались, образуя плотную стену теней и листьев.

Рыцари в молчании сгрудились на опушке. Одни разглядывали остатки временного лагеря, другие тревожно озирались по сторонам, всматриваясь в игру теней и света под деревьями.

— Я никого не вижу, — пробормотал Хэмфри.

— Я тоже, но огонь развели совсем недавно. Они не могли уйти далеко. — Генри приподнял поводья, намереваясь пустить лошадь вперед, но Хэмфри остановил его.

— Что ты намерен делать?

— Мы должны все хорошенько здесь осмотреть.

— Судя по размерам лагеря, это, скорее всего, тот самый отряд, который напал на графа Линкольна. Пока нас не увидели, нужно сообщить обо всем сэру Джону.

— Зачем зря терять время, когда мы сами можем преспокойно разобраться с этой деревенщиной? Пока к нам придет подмога, уже стемнеет, а если мы будем ждать до утра, то эти негодяи успеют скрыться.

— Похоже, они здесь уже давно, — заметил Роберт, подходя и останавливаясь рядом с Хэмфри. — Сомневаюсь, что они вообще уйдут куда-нибудь с насиженного места.

Генри с раздражением посмотрел на него.

— Вы не можете знать этого наверняка. — Он вперил в Хэмфри пронзительный взгляд и с нажимом заговорил. — Ты хотел показать себя в этой кампании. Что ж, вот он, твой шанс. Наш шанс. Наши отцы и деды заслужили славу под знаменем короля Эдуарда. И мы докажем, что достойны занять их место. Что из нас получится надежная смена. — Голос его зазвучал еще настойчивее. — Ты знаешь, к чему он стремится, Хэмфри. Разве ты не хочешь занять место за королевским столом, когда пророчество исполнится? Разве ты не хочешь получить часть нового королевства?

— Осторожнее, — пробормотал Хэмфри, быстрым взглядом окидывая остальных.

Роберт поймал его взгляд и вопросительно приподнял брови, но Хэмфри ничего не ответил.

А Генри продолжал, демонстрируя непоколебимую уверенность:

— Ты упустишь свой шанс, быть может, единственный, который каждому из нас выпадет в этой кампании.

— Граф Линкольн говорил, что отряд, напавший на него, насчитывал, по крайней мере, сотню человек. Если это действительно они, то их вдвое больше, чем нас.

— Линкольн позволил захватить себя врасплох. А у нас в этом смысле есть преимущество.

Хэмфри отвернулся. Его явно раздирали противоречивые чувства. Наконец глаза его сузились, и он вытащил из ножен меч.

Генри улыбнулся, и его голубые глаза сверкнули в солнечном свете.

— Давай разберемся с этим сбродом, — прорычал он, посылая коня вперед.

— Хэмфри, — окликнул Роберт друга, когда тот собрался последовать за Генри. — Мы получили совсем другой приказ.

Лицо Хэмфри окаменело.

— Мы идем вперед, — бросил он и дал шпоры коню.

Роберт оглянулся на своих людей, ожидающих его распоряжений. Эдвард вопросительно хмурился. Молодые оруженосцы, включая Неса, заметно нервничали, уже успев обнажить мечи. Как это будет выглядеть, если он откажется последовать за остальными: если Генри и Хэмфри с триумфом вернутся к Варенну, разгромив повстанцев, пока он будет прятаться за деревьями? Если для них это был шанс доказать свою состоятельность перед королем, то для него — возможность проявить себя перед ними. До сих пор эти молодые люди, наследники самых могущественных графств Англии, держали его на расстоянии, даже Хэмфри, но он видел власть и влияние, которыми они располагали, и сам хотел заполучить такие же для себя. Его отец и дед служили королям Англии во время войны, за что и были вознаграждены землями. Да и сам он прибыл в Англию для того, чтобы восстановить авторитет семьи, которого они лишились после избрания Баллиола королем, но пока что, вместо того, чтобы упрочить семейное положение и состояние, он лишь бездумно транжирил его.

Кивком приказав брату и своим людям следовать за ним, он тронул каблуками бока Хантера.

Генри не остановился у линии деревьев, а бесстрашно выехал на самую середину залитой солнечным светом поляны, легким галопом направляясь к поселению. Любой элемент неожиданности, на который они могли рассчитывать, был утрачен, и остальные последовали за ним, обнажая на ходу мечи. Генри ехал мимо груд камней и полуразрушенных укрытий, Хэмфри и Роберт двигались чуть поодаль. В центре лагеря пылал большой костер, обдавая их волнами жара. Под треск пламени рыцари рассредоточились по лагерю. Землю усеивали высохшие стебли папоротника, срезанные на склонах и раскиданные повсюду. Вокруг ямы с костром лежали несколько бревен, предназначенных, скорее всего, для сидения, а по краю кострища валялись обугленные кости животных. Рядом с шалашами в землю были воткнуты несколько копий, и тут же громоздились пустые бочонки и штабель старых деревянных ящиков. Но в остальном лагерь выглядел пустым и покинутым.

Генри направил коня к одному из шалашей и рассек мечом невесомую груду веток, прислоненных к остаткам стены. Она разлетелась ворохом сухих листьев и сучьев. Внутри оказалась грязная оленья шкура, лежавшая на голой земле. Свесившись с седла, он ткнул острием в потрепанную, вонючую накидку, скомканную на шкуре, и приподнял ее на лезвии, прежде чем с отвращением стряхнуть с клинка.

Хэмфри спешился и подошел к костру. На траве валялись несколько деревянных мисок, а на пне стоял огромный железный котел. Наклонившись, он поднял одну из мисок и понюхал ее, а потом, недовольно скривившись, отшвырнул прочь.

— Должно быть, они услыхали, как мы приближаемся, — сказал он, выпрямляясь и глядя на Генри. — Роберт был прав. Нам следовало слезть с коней и окружить их пешком, когда мы заметили оленей.

Роберт, оставаясь в седле, внимательно оглядывал поселение. Если бы не разожженный костер, он бы утверждал, что здесь давно никто не живет.

— Не очень-то это похоже на лагерь.

При этих словах друга Хэмфри тоже принялся оглядываться по сторонам, но тут один их рыцарей привлек его внимание.

— Сэр, быть можем, мы попробуем выследить их? Пойдем в лес по их следам?

Кое-кто из людей Генри тоже спешился и теперь пинками разбрасывал шалаши в поисках чего-либо ценного.

Хэмфри отрицательно покачал головой, вглядываясь в стену деревьев, обступившую их со всех сторон.

— Мы можем искать целую неделю и не найти никого.

Роберт направил Хантера к тому месту, где в землю рядом с шалашами были воткнуты копья. Древки были гладкими от долгого употребления, а в тех местах, где их сжимали чьи-то руки, буквально лоснились. Он ухватился за одно и выдернул его из земли, удивляясь про себя тому, что владелец зачем-то бросил его здесь. На месте еще нескольких копий в земле остались дыры и отпечатки ног, но земля, по большей части, оставалась покрытой густым ковром сухих веток папоротника. Обводя взглядом груды листьев, ему вдруг показалось, что они как-то странно поблескивают. Всмотревшись повнимательнее, Роберт понял, что хрупкие ветки покрыты каким-то веществом. Серые и вязкие мазки его висели на кустах и траве. Роберт подцепил такое пятно кончиком копья, а потом поднес к лицу, чтобы рассмотреть получше. Он потер субстанцию большим и указательным пальцами. Она оказалась липкой и пахла, как животный жир. Он отвернулся, решив, что ветками папоротника вытирали котлы после приготовления пищи, но потом заметил, что и остальные рыцари, обшаривающие лагерь, тоже ругаются чуть ли не в голос. Роберт увидел, как один из них с видимым отвращением понюхал испачканные чем-то пальцы. Еще один вытирал руку о свой дублет. Оруженосец Держал перед собой на вытянутых руках грязную накидку, блестевшую в лучах солнца. По спине Роберта вдруг пробежал холодок. В памяти у него вдруг всплыли сцены охоты, на которой он бывал вместе с дедом: как они расставляли силки, оставляя на траве кровавые следы и подвешивая на нижние ветки тушки овец, чтобы привлечь волков.

Все еще сжимая в руке перепачканное жиром копье, Роберт развернул Хантера.

— Хэмфри!

Рыцарь подпрыгнул от неожиданности, но не успели слова Роберта слететь с его губ, как в воздухе засверкали десятки звездочек, вылетевших из окружавшего их леса. Еще несколько мгновений они поднимались вверх по наклонной траектории, затем лениво перевернулись и обрушились на лагерь. Воины успели сообразить, что это горящие стрелы, прежде чем те начали падать вокруг. Рыцари и оруженосцы подняли щиты над головами, прикрываясь ими от стрел, или бросились в укрытия. Но мятежники стреляли не в них. Когда заостренные наконечники втыкались в груды сухого папоротника, тлеющие куски пакли еще мгновение тускло мерцали, а потом вспыхивали ярким пламенем. Стоило им попасть на обмазанные жиром участки, как те занимались немедленно, и по лагерю побежали перекрещивающиеся огненные дорожки. Лошади испуганно попятились, когда из-под копыт с земли повалил дым и со всех сторон покатились волны жара. Несколько животных, обезумев, развернулись и понесли.

А стрелы все продолжали сыпаться, и рыцари разразились встревоженными криками. Те, кто успел спешиться, бросились ловить своих коней, чтобы вновь подняться в седла. Эдвард Брюс успел подставить щит навстречу горящей стреле, когда та вылетела из лесу. Она глубоко засела в дереве, и языки пламени принялись облизывать разрисованный центр. Жеребец Хэмфри испуганно заржал, когда вокруг заклубился дым и, перепрыгнув через огненный ручеек, галопом поскакал к лесу. Хэмфри заорал ему вслед, пытаясь криком остановить обезумевшее животное, но вынужден был пригнуться и броситься в укрытие, когда из лесу на них обрушился очередной град стрел. Один из оруженосцев Хэмфри попытался отбежать в сторону от падающего с небес огня, но оступился и упал в костер. Пламя охватило его накидку, и та занялась моментально. Он покатился по земле, непослушными пальцами пытаясь расстегнуть застежку у горла, но огонь крепко держал его в своих объятиях, и он превратился в живой факел.

Кто-то из рыцарей Хэмфри уже занес ногу, садясь в седло, но тут стрела ударила его в спину. Наконечник не пробил дублета, но глубоко засел в подбое. Рыцарь судорожно принялся шарить руками по спине, пытаясь вытащить стрелу, но тут огонь обжег ему шею. Волосы вспыхнули, как факел, и конь испуганно помчал его к лесу, в то время как нога рыцаря по-прежнему оставалась в стремени. Он упал и с такой силой ударился о землю, что стрела пробила ему грудь навылет, и кончик ее высунулся наружу, задев легкое. Рыцарь содрогался в конвульсиях, кровь фонтаном хлынула у него изо рта, а обезумевший конь мчал его к лесу.

Роберт пытался удержать Хантера на месте, задрав голову и глядя, не летят ли в него новые стрелы. Он закричал брату и своим людям, подзывая их к себе. Эдвард с оруженосцами подскакали и окружили его. В щите Эдварда красовалась дыра с обожженными краями, откуда он вырвал стрелу вместе с наконечником. Его люди из Эссекса рассеялись по всему лагерю, когда началось нападение, но сейчас они скакали к Роберту, понукая лошадей и стараясь объезжать огненные ручейки. Заслышав громоподобный рев, Роберт обернулся и увидел, как вверх по склону холма к ним бежит толпа в несколько сотен человек, сжимая в руках короткие дротики. Генри, завидев мятежников, тоже закричал, подзывая к себе оруженосцев, но лишь несколько воинов смогли присоединиться к нему, тогда как остальные не совладали с обезумевшими конями.

Роберт старался успокоить Хантера, когда тот испуганно заржал и присел на задние ноги. На мгновение он растерялся, не зная, что делать — бежать или сражаться. Юноша по-прежнему сжимал в руке копье, которое выдернул из земли, как вдруг ощутил жгучее желание пришпорить коня и броситься вниз по склону навстречу приближающимся ордам. Но он тут же понял всю безумную тщетность этого безнадежного порыва. Огонь разделил их отряд, и они не могли перегруппироваться и атаковать. Несколько воинов уже скрылись за деревьями, то ли по собственной воле, то ли будучи не в силах управиться со своими лошадьми. Отшвырнув копье в сторону, Роберт пришпорил Хантера и поскакал прочь, перепрыгнув через горящую кучу сухого папоротника, стрелявшую в него дымными искрами.

— Все назад! — закричал он, махнув рукой в сторону леса.

Генри, лицо которого раскраснелось от жары и гнева, услышал его крик. Он оскалил зубы в злобной улыбке, но повернул коня и вместе со своими людьми последовал за Робертом. Один за другим они уносились прочь, а мятежники, тем временем, добежали до брошенного лагеря, и в дыму замелькали их фигуры с дротиками в руках. Кто-то из оруженосцев повалился на землю, когда копье ударило его в бок. Другой дротик вонзился в круп коню, и обезумевшее животное взбрыкнуло, сбросив всадника. Рыцарь приземлился на крышу горящего шалаша и исчез в языках пламени, вихрем рванувших к небу.

Роберт уже почти достиг линии деревьев, а его брат и его люди скакали впереди, когда неразборчивые вопли мятежников заглушил крик. Обернувшись, он увидел, что к нему по траве бежит Хэмфри, а склон холма позади него уже объят пламенем. Рыцарь бежал из последних сил, а следом за ним мчалась толпа мятежников, оглашая воздух воинственными воплями, от которых кровь стыла в жилах. Роберт развернул Хантера. Он услышал предостерегающий крик Эдварда, но не обратил на него внимания. Вонзив шпоры в бока коню, он галопом помчался навстречу рыцарю, а затем заставил Хантера резко остановиться на полном скаку. Когда Хэмфри ухватился за луку седла у него за спиной, конь пошатнулся под двойной тяжестью. Роберт вцепился свободной рукой в дублет Хэмфри, помогая тому вскарабкаться на круп лошади. Обхватив его руками за пояс, Хэмфри оттолкнулся от земли и повис поперек седла у Роберта за спиной. Брюс уже собрался дать Хантеру шпоры, когда увидел, что к ним мчится еще одна фигура. Это был оруженосец из его поместья в Эссексе. За ним по пятам гнались мятежники. Юноша отчаянно кричал, и лицо его было искажено ужасом.

— Скачи! — заорал Хэмфри.

Но Роберт помедлил еще какой-то миг. На лице оруженосца вспыхнула безумная надежда, и он помчался вперед из последних сил. Несколько мятежников остановились и подняли оружие. Роберт предостерегающе крикнул, увидев, что дротики взвились в воздух. Один из них ударил оруженосца в спину, когда тот занес ногу для очередного прыжка. Юношу швырнуло вперед, и он схватился обеими руками за острие, которое пробило ему дублет, высунув наружу острое жало.

— Роберт! — заорал ему на ухо Хэмфри.

Роберт ударил Хантера каблуками в бока, когда оруженосец бессильно повалился на землю. Еще несколько мятежников остановились, чтобы прицелиться, но их дротики вонзились в траву вокруг лошади, которая уносила двоих седоков к лесу, оставляя позади горящий поселок.

29

Роберт стоял на зубчатой стене с бойницами, бездумно глядя на залитое лунным светом широкое устье реки. По другую сторону выгнул спину мыс, который на фоне далекого моря выглядел каким-то диковинным зверем, припавшим к земле перед прыжком, и спина его серебрилась в призрачных лучах ночного светила. Воды реки, исчерченные полосами грязи, стекавшими с берегов, блестели в ночи, как треснувшее зеркало.

Стояла уже поздняя ночь, но городок Конви, прилепившийся к замку, был залит ярким светом факелов. Цепочки огней ползли по улицам, когда солдат разводили по казармам, а маркитантки, следовавшие в обозе, располагались в новых, пусть и временных, домах. По другую сторону реки, воды которой омывали северо-восточные стены замка, тоже плескалось море огней. Одни горели дальше, другие — ближе: это полки и отряды, не успевшие переправиться до наступления темноты, располагались на ночлег. Можно было не сомневаться в том, что окончательная перегруппировка сил займет еще несколько дней.

Полк Варенна вышел к этим берегам несколько часов тому, перед самым заходом солнца. Вырисовывавшийся на фоне темно-багрового неба на высоком скалистом утесе, замок Конви показался усталым и измученным солдатам нереальным и сказочным видением. Его выкрашенные известкой стены, белые, как снег, гордо вздымались на обрывистых скалах, сбегавших к самой реке, где отражались в ее темных глубинах, и столбы света от фонарей на зубчатых парапетах сверкали на поверхности, подобно драгоценным камням. Король прибыл в замок раньше всех, и на четырех изящных башенках, венчавших северо-западный бастион, развевался его ярко-алый штандарт с тремя львами. Щиты с таким же гербом висели и на зубчатых стенах, а входы в башни украшали другие гербы и родовые цвета, отмечая покои графов и баронов. Позади замка города, обнесенного стеной, над которой через равные промежутки возвышалась двадцать одна башня, поднимались холмы, постепенно переходя в горную гряду Сноудон, вершины которой терялись в облаках и наступившей темноте.

Вид замка вызвал нешуточное облегчение в войске Варенна, и впервые за много дней на лицах мужчин появились улыбки, а в рядах послышались смех и шутки. Атака в злополучном поселке на склоне холма показала, что в лесах не только таится смертельно опасный враг, который знает окружающую местность, как свои пять пальцев, но и ловко пользуется своим преимуществом, так что воинам приходилось постоянно пребывать настороже. Когда лодки несли их на другой берег, к деревянному пирсу, к которому сбегала каменная лестница, петлявшая между обломками скал к самым воротам, кое-кто даже затянул бравую походную песню.

Но Роберт не улыбался и не принимал участия в разговорах. Во время переправы он оказался напротив одного из своих рыцарей из Эссекса — отца оруженосца, погибшего в засаде. Рыцарь не упрекнул его в смерти сына, с мрачным видом выполняя все его распоряжения. Но перед внутренним взором Роберта стояло лицо молодого оруженосца, отчаянно спасающегося бегством, за спиной которого спокойно прицеливались мятежники, и он всматривался в суровые черты пожилого мужчины, тщетно пытаясь подобрать нужные слова и не находя их.

Их поспешное отступление из объятого огнем поселка напоминало паническое бегство. Сломя голову они мчались по просеке, и Хэмфри крепко держался за пояс Роберта, сидя позади него. Некоторое время они еще слышали шум погони, но крики мятежников стихли задолго до того, как они выбрались на утоптанную просеку и встретились с главными силами своего полка. И здесь Хэмфри, Генри и Роберту пришлось объяснять разъяренному графу де Варенну, в какую ловушку они угодили по собственной глупости. На следующее утро Варенн и Линкольн повели своих ветеранов по их следам к поселку, а трое молодых людей, получив взбучку, остались в обозе. Еще через день воины вернулись, покрытые кровью и славой. Они выследили повстанцев, ушедших из сожженного дотла поселения, в которое так ловко заманили молодых рыцарей, в свою лесную базу в нескольких милях к северу. И здесь уэльсцам была устроена кровавая бойня, в которой они сполна заплатили жизнями за самоуверенность. Но Варенн не дал своим людям возможности насладиться одержанной победой, обвинив троих молодых людей в том, что их глупая горячность стоила его войску двоих рыцарей, четверых оруженосцев и шестерых лошадей. Хэмфри признался, что Роберт предлагал спешиться и окружить лагерь пешком, но граф не пожелал его слушать.

Оттолкнувшись от стены, Роберт зашагал по внутренней крытой галерее, протянувшейся вдоль всего внутреннего двора замка, над крышами и трубами, из которых в темное небо извергались клубы дыма. В переполненном дворе, вымощенном каменными плитами и застроенном бревенчатыми домами, царил хаос. В свете факелов оруженосцы тащили на плечах тюки с припасами и одеждой, следуя за своими хозяевами в отведенные для них помещения, а между ними сновали слуги, нагруженные одеялами и постельным бельем. Спустившись по каменной лестнице с галереи, Роберт уже подходил к башне, где расположился со своими людьми, как вдруг услышал, что кто-то окликает его по имени. Обернувшись, он увидел Хэмфри.

— Я звал тебя трижды, — заявил ему рыцарь.

— Я ничего не слышал. — Роберт встретил взгляд друга и отвернулся, глядя на кишащий суматохой двор. Они почти не разговаривали с Хэмфри после нападения, если не считать того, что рыцарь поблагодарил его за спасение. А Генри он старался избегать вообще, что, впрочем, было нетрудно. Все трое держались особняком, чувство вины и неприязнь товарищей по полку ощущались буквально физически. — Тебе что-нибудь нужно?

— Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

Роберт нахмурился. Сегодня ночью Хэмфри выглядел совсем другим. На его лице отражалось внутреннее напряжение, но оно было вызвано не тревогой или страхом, а нетерпеливым ожиданием.

— Я должен посмотреть, как устроились мои люди.

Но Хэмфри ухватил его за локоть.

— Пожалуйста, Роберт.

— Куда я должен пойти с тобой? — Помимо воли голос Роберта прозвучал жестче и грубее, чем он намеревался.

Хэмфри заколебался, но потом настойчиво взглянул ему в глаза.

— Ты мне доверяешь?

Роберт ответил не сразу. Он доверял Хэмфри, но, вспомнив, как рыцарь вошел в покинутый поселок — с решительным и неприступным видом, помедлил с ответом. До той поры ему не приходилось сталкиваться с этой стороной характера своего друга, и она изрядно удивила его. Но ему по-прежнему нравился юноша и, говоря по правде, последние дни отчаянно не хватало его общества.

— Я доверяю тебе.

— Тогда идем.

Рыцарь вновь повел его по крытой галерее, мимо башен на северо-восточной стороне, мрачной тенью нависавших над огороженными фруктовыми садами и огородами, от которых каменная насыпь сбегала к деревянной пристани, где до сих пор сгружали на берег припасы с последних лодок. Стражники, прячущиеся за выступами стен от порывов холодного ветра, провожали их внимательными взглядами. Наконец, друзья подошли к башне, бойницы которой смотрели поверх городских крыш на купающиеся в лунном свете склоны холмов. Когда Хэмфри отворял перед ним дверь, Роберт заметил свисавший из окна над головой голубой рыцарский стяг.

Круглая комната на нижнем этаже весьма походила на его собственную, почти пустую, если не считать огромного камина и нескольких вытертых подушек в каменной нише у окна со свинцовым переплетом. В небольших квадратиках оконных стекол плясали отсветы пламени в камине. Вдоль стен выстроились тюки и сундуки, все еще не разобранные. Единственное отличие от комнаты Роберта заключалось в том, что здесь, у Хэмфри, собралась большая группа людей.

У самого окна, в желтой накидке, украшенной зеленым орлом, стоял Ральф де Монтермер, рыцарь из личной свиты короля. На подушках неподалеку от Ральфа устроился молодой Томас Ланкастер, начавший эту кампанию в качестве оруженосца графа Эдмунда. Рядом с камином стоял Генри Перси, коренастую фигуру которого подсвечивало оранжевое пламя. Его холодный оценивающий взгляд был устремлен на Роберта. Возле него виднелась высокая и поджарая фигура Ги де Бошама, брата Елены. Здесь же находился рыцарь из свиты короля, спокойный и куртуазный мужчина по имени Роберт Клиффорд, и трое других рыцарей. Все молчали, когда Хэмфри закрыл дверь. Роберт вдруг заметил, что перед каждым из них на полу лежит щит. Ярко-алый цвет в темноте казался почти черным, зато золотой дракон дышал пламенем и его контуры на щите казались живыми, они двигались. Он заметил также, что в центре комнаты лежит еще один такой же щит, по всей видимости, ничейный. При виде его Роберт ощутил прилив возбуждения.

— Мы хотим, чтобы ты присоединился к нам.

Роберт повернулся к Хэмфри, чье широкое лицо заострилось в изломанных тенях, падающих на него. Приятель жестом указал на остальных рыцарей, которые, как по команде, подняли щиты и встали вокруг того единственного, что продолжал лежать на полу. Поначалу, после рыцарских схваток на турнире в Смитфилде, Роберт решил, что щиты — неотъемлемая часть снаряжения некоторых его участников, нечто вроде знака отличия, заработанного по количеству одержанных побед. Но потом, в последующие месяцы, видя, как слаженно действуют члены этой тесной группы при дворе, причем Хэмфри был чем-то вроде мозгового центра, он заподозрил, что у них более широкие цели. Это подозрение превратилось в уверенность на марше в Уэльс, когда он стал невольным свидетелем полного недомолвок и намеков разговора о короне короля Артура и пророчестве. Роберт хотел присоединиться к ним не только из любопытства, но еще и потому, что видел, каким уважением пользуются эти молодые люди при дворе и у самого короля. Многие годы Брюсы занимали важные посты в государстве, вращаясь в высших эшелонах власти, пользуясь покровительством королей и уважением остальных пэров. Но теперь этому пришел конец. Именно король Эдуард навлек на них опалу, остановив свой выбор на Баллиоле, и Роберт презирал его за это. Но ненависть уступила место прозрению, когда он понял, что ему предлагают в этой освещенной огнем камина комнате.

Не говоря ни слова, он шагнул в центр рыцарского круга, и Хэмфри замкнул его за спиной Роберта.

— Подними щит, — начал Хэмфри. Он приподнял руку, призывая друга не спешить, когда тот наклонился за ним. — Но только если ты хочешь стать частью целого, частью круга, все члены которого связаны верностью королю и его делу.

Роберт выпрямился, чувствуя, что сначала должен выслушать Хэмфри до конца.

— Десять лет тому, после победы над Льюэллином ап Граффадом, король Эдуард создал рыцарский орден, которому доверил величайшее знание нашего времени. Через несколько месяцев после того, как Льюэллин был повержен, наш король побывал в Нефине, небольшой деревушке, расположенной неподалеку от того места, где мы находимся сейчас, там, где были обнаружены и переведены пророчества Мерлина в изложении Гальфрида Монмутского. И там, в бывшей цитадели Льюэллина, король Эдуард нашел последнее из этих пророчеств. То самое, которое не было переведено Монмутом. То самое, которое оставалось неизвестным долгие столетия, сохраняемое в тайне уэльскими принцами Гвинедда.

Роберт знал о Монмуте и его сочинениях. У его брата Александра была книга «История королей Британии», которую он однажды пролистал. Однако «Пророчества» он не читал и понятия не имел, что очередное из них было обнаружено совсем недавно.

— Король поручил одному уэльсцу, оставшемуся верным ему, перевести Последнее Пророчество, после чего представил текст своим рыцарям, которые поклялись помочь выполнить содержащиеся в нем указания. В качестве символа сплотившей их цели король приказал изготовить Круглый Стол по образу и подобию того, что был при дворе короля Артура. Теми рыцарями были наши отцы, деды и братья, — продолжал Хэмфри, обводя взглядом молчаливых молодых людей, стоявших вокруг Роберта. — И теперь мы идем по их стопам. Наша цель состоит в том, чтобы доказать — мы достойны так же служить королю, как это делали они, и однажды занять места за этим столом, разделив славу правления.

— Мы — Рыцари Дракона, — сказал Генри Перси, и его сильный голос прозвучал за спиной у Роберта, — названные так в память о знамении, которое явилось во сне Утеру Пендрагону, знамении, которое помогло Мерлину предсказать, что Утер станет королем, а его сын Артур будет править всей Британией.

Генри умолк, и слово взял Томас Ланкастер, продолжив своим чистым и звонким юношеским голосом:

— Гальфрид Монмутский рассказывает нам об упадке Британии, наступившем после смерти Артура, во время вторжения саксов. Он пишет, что в то время Господь послал ангела сообщить бриттам, что они более не будут править своим королевством. Но однажды, в будущем, во время, предсказанное Мерлином, если удастся собрать все реликвии вместе, королевство вновь станет единым и в нем воцарится мир и благоденствие.

— В Последнем Пророчестве, — подхватил Ральф Монтермер, — найденном в Нефине десять лет тому, перечислены эти реликвии: трон, меч, жезл и корона. Это — королевские регалии Британии, которые сначала носил основатель наших земель, Брут из Трои. После его смерти четыре реликвии и само королевство было разделено между его сыновьями. С этого разделения и начался долгий упадок Британии, сопровождавшийся войнами, голодом и бедностью. В Последнем Пророчестве сказано, что нашим землям грозит окончательное разрушение, если только все четыре реликвии не будут собраны под рукой одного правителя.

Следующим вновь заговорил Хэмфри:

— Корона, упоминаемая в пророчестве, — это диадема, которую носил сам Брут и которая с тех пор передавалась всем королям Британии. Эту корону носил и Артур, передавший ее своему кузену в Камбламе, после чего след ее потерялся, пока Льюэллин ап Граффад не объединил Уэльс властью, заключенной в ней. И теперь мы должны найти эту корону. Если ты согласен посвятить свою жизнь поискам короны и доказать, что достоин стать однажды рыцарем Круглого Стола, тогда подними этот щит.

Когда Хэмфри умолк, Роберт понял, что пришел его черед. Его захлестнули мысли и мечты о сокровищах и рыцарских странствиях. Где-то глубоко-глубоко в памяти вновь зазвучал голос его приемного отца в Антриме, рассказывающий о Финне мак Кумале и его воинах. Тогда он с благоговейным трепетом слушал эти легенды, гадая, ожидают ли его самого подобные приключения. Но чем старше он становился, тем яснее понимал, что взросление означает долг, обязанности и участие в политических интригах, а не великие открытия, турниры и славу, и легенды эти постепенно стирались в его памяти. То, о чем сейчас говорили эти молодые люди, представлялось ему нереальным, но их торжественные и серьезные лица свидетельствовали о том, что это правда, и от осознания этого факта по спине у Роберта побежали мурашки, а старые сказки детства вдруг обрели плоть и перед ним открылись блистательные возможности. Он заколебался на мгновение, сознавая, что клятва, которую он сейчас собирался принести, будет столь же священной, как и присяга на верность, и что она навечно свяжет его вассальным обетом перед королем. Слова Хэмфри эхом зазвучали у него в ушах… занять свое место за этим столом, разделив славу правления. Наклонившись, Роберт поднял щит с золотым драконом.

Атмосфера мгновенно разрядилась, и молодые люди заулыбались и закивали головами.

К нему подошел Хэмфри.

— Добро пожаловать, — сказал он и раскрыл Роберту объятия. Роберт заколебался, не желая разрушать торжественное очарование момента, но потом понял, что все-таки должен задать вопрос, не дававший ему покоя.

— Все ли были согласны принять меня? — Он знал достаточно, чтобы не сомневаться в том, что и Эймер де Валанс также входил в орден.

— Остальным скажут обо всем позже. — Похоже, Хэмфри догадался, что он имеет в виду. — Но они все равно не смогут отвергнуть тебя. Сам король дал разрешение.

— Король Эдуард знает обо всем?

— Я разговаривал с сэром Джоном де Варенном, и он лично обращался к королю с прошением принять тебя в наши ряды.

Роберт кивнул, втайне довольный тем, что ему удалось произвести хорошее впечатление на короля, несмотря на очевидную оплошность во время марша.

К ним подошел Ральф Монтермер, держа в руках два кубка с вином, которые он и протянул друзьям.

Роберт взял свой.

— Если корона короля Артура — только одна из реликвий, то каковы же остальные три?

— Еще одной считается Меч милосердия,[45] — пояснил Ральф, прежде чем Хэмфри успел открыть рот, чтобы ответить. — Клинок некогда выковал сам святой Эдуард Исповедник,[46] но его происхождение покрыто мраком и оставалось неизвестным, пока не было найдено пророчество. Король хранит его в Вестминстере.

— А жезл? Трон? Они тоже у него уже есть?

— Еще нет, — отозвался Хэмфри, поднимая свой кубок. — А теперь давай выпьем, брат!

Роберт поднес кубок к губам и сделал большой глоток, ощущая на себе пристальный взгляд Хэмфри.

30

— Где ты был вчера ночью?

Роберт обернулся, заслышав обращенный к нему вопрос. Его брат Эдвард, сложив руки на коленях, присел на корточки у стены в оружейной комнате, которая выходила во внутренний двор крепости. В воздухе стоял резкий скрежет — это Нес перекатывал кольчугу Роберта в бочке с песком, чтобы удалить ржавчину с металла. Здесь были и другие люди, они чинили кольчуги и точили мечи. По двору гулял порывистый холодный ветер, швыряя им в лицо горсти песка. Перед самым Рождеством этот ветер принес к ним и первый снег, но он быстро растаял. Правда, свинцовые тучи, ползущие низко по небу, вновь грозили пролиться дождем со снегом.

— Вчера ночью? — Роберт отвел глаза. — Я был с Хэмфри.

— В последние дни я тебя почти не вижу. Чем ты занят?

Роберт небрежно отмахнулся от расспросов брата.

— Упражняюсь.

Это не было откровенной ложью. За те десять дней, что прошли после прибытия королевской армии в Конви, делать было решительно нечего, и оставалось только ждать, пока разведывательные отряды, рассылаемые в разные стороны, добудут хоть какие-нибудь сведения о местоположении противника. Пока что, за исключением нападения в лесу, повстанцы не подавали признаков жизни, и рыцарям попадались лишь редкие крестьяне, работающие в поле. Вокруг царила почти сверхъестественная тишина и покой. Вот почему постоянные упражнения не давали людям сойти с ума от скуки. Но они были не единственной причиной отсутствия Роберта.

Эдвард поднялся на ноги, и лицо его посуровело. Скрип бочки с песком не заглушил его слов, произнесенных негромко, но отчетливо:

— Я видел твой новый щит, братишка.

Роберт испытал некоторое облегчение, поняв, что Эдвард узнал не самый главный его секрет. Однако к облегчению примешивалось и чувство вины. Хэмфри сумел убедить его в том, что пророчества должны оставаться внутренним делом ордена, но добавил, что Роберт вправе именовать себя Рыцарем Дракона и открыто носить полученный щит как на войне, так и на турнирах. Тем не менее, Роберт постарался особо не афишировать свое посвящение. Ему не хотелось рассказывать Эдварду о случившемся. В глубине души он подозревал, что брат не одобрит клятву, которую он дал перед лицом молодых английских рыцарей. И потому постарался скрыть вину под маской гнева.

— Ты рылся в моих вещах? Кто дал тебе на это право?

— Я был в твоей комнате и случайно увидел его.

— Он лежал под кроватью, завернутый в мешковину. — Заметив, что Нес с недоумением поглядывает на них, Роберт отошел в сторонку, жестом пригласив брата последовать за собой. Когда они оказались достаточно далеко, чтобы оруженосец не мог их услышать, он повернулся к брату. — Не лезь в мои дела, которые тебя не касаются.

Эдвард сердито поджал губы.

— Я — один из твоих людей. Разве в твои обязанности не входит просветить меня насчет твоих планов в этой кампании?

— Как один из моих людей, ты обязан повиноваться мне, не задавая глупых вопросов, — отрезал Роберт, — как и любой другой оруженосец. — Он отвел глаза, не в силах вынести обиду на лице брата. — Я хочу сказать…

— Мне совершенно ясно, что ты хотел сказать, — перебил его Эдвард. — Я что, отныне недостоин твоего внимания? Или ниже тебя по положению? Может быть, это оттого, что я — не рыцарь, как твои новые сотоварищи?

Роберт вздохнул. Он понимал, что рано или поздно, но выяснение отношений должно было состояться.

Впервые он заметил перемены, произошедшие с братом, после своего посвящения в рыцари. Путешествуя по Англии, они стали ближе друг к другу, чему немало способствовала чужая земля и обычаи, и отчуждение, которое он испытывал со стороны Эдварда, похоже, уменьшилось. Но за лето, проведенное в Лондоне, когда его дружба с Хэмфри окрепла, исчезнувшая было холодность вновь стала очевидной. Роберт даже спрашивал себя, а не она ли была причиной того, что Эдвард стал поистине неуправляемым: он прекословил рыцарям, словно полагал себя ровней им, позволял себе пренебрежительно отзываться о некоторых баронах, задирался с первыми встречными, будь то за праздничным столом или на турнире. Впрочем, в чем бы ни заключалась причина, Роберт обнаружил, что поведение брата раздражает его все сильнее и ему все меньше хочется делать то, чего так добивался от него Эдвард.

— Почему ты не посвятишь меня в рыцари?

Вот оно — тот самый вопрос, которого Роберт ждал и боялся.

— Я уже говорил тебе, что мы поговорим на эту тему, когда вернемся домой.

— Это было еще до войны. Мы уехали из Шотландии восемнадцать месяцев тому, и никто не знает, сколько еще продлится эта кампания. — Эдвард встал перед Робертом, заставляя его взглянуть себе в глаза. — Братишка, в следующем году мне исполнится девятнадцать.

— Все равно, ты еще слишком молод, чтобы стать рыцарем. Имей терпение. — Роберт обнял Эдварда за плечи. — Дай мне закончить то, ради чего мы прибыли сюда, и затем, обещаю, я сделаю тебя рыцарем.

Эдвард помедлил, на лице его отражалась внутренняя борьба. Но потом он неохотно кивнул в знак согласия.

Роберт разомкнул объятия, когда на башне ратуши зазвонил колокол, призывая горожан к обедне. Звуки эти пробудили в нем странное чувство, эдакое щекотание в животе, схожее с тем, которое он испытывал, замирая на коне и готовясь пойти в атаку на цель.

— Мне нужно идти, — сказал он брату и окликнул своего оруженосца. — Нес, когда закончишь, посмотри, как там Хантер.

— Слушаюсь, сэр.

— Счастливой тренировки, — исполненным язвительного сарказма голосом крикнул ему вслед Эдвард.

Роберт, не оглядываясь, зашагал по шумному наружному двору замка, направляясь к каменной лестнице, ведущей на стену. К тому времени, как он поднялся наверх, колокол умолк, но эхо его звона еще катилось над водами реки. Роберт ускорил шаг, направляясь к северо-восточной башне, а в голове у него зазвучал внутренний голос, осуждающий его за двойные стандарты. Всего несколько мгновений тому он корил брата за безрассудное поведение, а сейчас сам походит на беззаботного ребенка, который, раскачавшись как следует, прыгает с нижней ветки дерева, не глядя под ноги и не ведая, куда летит. Роберт заставил внутренний голос замолчать, возбуждение теснило ему грудь, и он уже перешел ту грань, на которой его могло остановить благоразумие.

Проходя мимо башни, громада которой нависала над главными воротами, Роберт увидел отряд численностью в несколько сотен человек, направляющийся к замку. Большинство ехали верхом, и их флаги пестро и ярко выделялись в предгрозовых лучах солнца. В последние две недели в цитадель начали понемногу возвращаться подразделения, посланные на юг снять осаду с замков, окруженных мятежниками. Пока это был самый большой встреченный им отряд. Интересно, удалось ли им добыть сведения о местоположении противника, мельком подумал Роберт. Пожалуй, он испытал бы огромное облегчение, если бы покинул замкнутое пространство переполненного замка. Но при этом непременно скучал бы кое о чем. Точнее, кое о ком.

Роберт подошел к башне, бойницы которой смотрели на широкую дельту реки. От скал, на которые выходили желоба отхожих мест, поднималась резкая вонь. Над сверкающими валунами на берегу за съедобные крошки дрались чайки. Открыв дверь башни, Роберт вступил в темноту лестницы, которая спиралью поднималась наверх вдоль стены. На нижнем этаже он осторожно вошел в круглую комнату, единственным источником света в которой служили узкие бойницы для лучников, прорубленные в стенах. Он замер на мгновение в полумраке, вглядываясь в отпечатки ног на пыльном полу, ведущие к сложенным штабелем мешкам с зерном. Мешков оставалось намного меньше, чем было в начале недели, когда он впервые обнаружил это место. Пол вокруг усеивало рассыпанное зерно, на котором отчетливо отпечатались следы ног. Снаружи доносились пронзительные крики чаек. Но он все равно уловил свое имя, произнесенное робким шепотом.

Роберт шагнул вперед и протиснулся в щель между пухлыми мешками, ставшую еще уже после того, как ею стали пользоваться. Прижавшись к грубой мешковине, он полез внутрь. Зерно подавалось под его нажимом, как мускулы под кожей. Запах плесени напомнил ему время сбора урожая в Каррике. И вот преграда из мешков осталась за спиной, и перед ним открылось окно с двумя каменными нишами друг напротив друга. С обеих сторон сиденья примыкали к узкой вертикальной бойнице. Между ними, в одиноком луче света, падающем сквозь бойницу, стояла Елена де Бошам, и волосы ее, собранные в высокую прическу на затылке, окружал светящийся ореол.

Дома, в Лохмабене, девушки были милы и покорны, но удовлетворения не приносили. Встречаться с ними — то же самое, что тыкать копьем в столб с мишенью, стоя на месте, будучи не в состоянии насладиться скоростью движения. Ева, которую он целовал в тот вечер, когда его семья лишилась надежд на трон, была другой, и воспоминания о ней еще долго не давали ему спокойно спать по ночам. Но последующие события вытеснили память о ней. Елена, шестнадцатилетняя дочь английского графа, была обещана другому и оттого представляла собой еще более опасную цель, но это обстоятельство лишь распаляло желание Роберта. Она тянулась к нему. Что еще ему оставалось, как не поддаться ее чарам?

На Елене было темно-синее платье, туго стянутое на талии плетеным пояском и ниспадающее широкими воздушными складками. В темном платье ее стройная фигурка выглядела почти по-мальчишески, но Роберт уже знал, что выпуклости под этим платьем были мягкими и упругими, уж никак не мужскими. Она улыбнулась, но не сказала ни слова. Они встречались совсем не для того, чтобы поговорить. Роберта это вполне устраивало. Здесь, в пахнущей плесенью берлоге, за штабелем мешков с зерном, у него была только одна цель. Цель, достигнуть которой ему никак не удавалось, но к которой он каждый день стремился все более настойчиво.

Они одновременно шагнули друг к другу, и Роберт взял ее лицо в ладони, ощущая страстное покалывание в кончиках пальцев от прикосновения к ее бархатной коже. Губы их встретились. Он вдохнул уже знакомый запах оливкового масла, которым, по ее словам, так пахло мыло, привезенное ее семье из Испании. Губы девушки были теплыми, ее дыхание обжигало, когда они слились в поцелуе. Девичьи руки робко обняли за шею, пальчики неуверенно зарылись в темные кудри, а его руки, погладив ее по плечам, скользнули ниже, по спине. Когда он ощутил ладонями пышную мягкость, удивительную в столь стройной фигуре, Елена негромко ахнула и отстранилась. Роберт напрягся, испытывая жгучее разочарование, грозящее выплеснуться наружу и заставить его забыть о правилах приличия. Опять то же самое. Они достигли точки, за которой начиналась борьба. Они постоят так еще немного, он уберет руки с ее ягодиц, она вновь прильнет к нему, страсть заиграет в обоих приливной волной, его руки опять скользнут чуточку ниже, и девушка немедленно отстранится. И все начнется сначала.

Роберт как раз достиг нужной точки, уверенно прижимая ее к себе обеими руками, когда дверь в помещение открылась. Звуки чужих голосов и громкие шаги заставили их испуганно отпрянуть друг от друга. Уловив смазанное движение сквозь щель в штабеле мешков, Роберт потянул ее за собой, в тень. Девушка смотрела ему через плечо широко раскрытыми глазами, щеки ее пылали. Сердце гулко колотилось у Роберта в груди, и ему даже показалось, что он слышит стук ее сердечка, эхом отдающегося в жилке на виске. Из-за мешков, тем временем, доносились голоса двух мужчин.

— Вашим людям должно вполне хватить здесь места, сэр. А вы сами можете занять комнату наверху. Боюсь, что мы оказались несколько не готовы. Король не ожидал вас так скоро. Остальные мешки мы уберем немедленно.

— Уж постарайтесь. Мои люди валятся с ног от усталости.

Роберт нахмурился — этот скрипучий голос с резким акцентом показался ему хорошо знакомым. И тут он узнал его — это был граф Пемброк, Уильям де Валанс.

— Разумеется, сэр.

Шаги удалились. Хлопнула, закрываясь, дверь. Роберт выждал еще несколько мгновений, вслушиваясь в затихающие голоса, а затем повернулся к Елене:

— Мы уйдем по отдельности. Я пойду первым, чтобы убедиться, что путь свободен.

Когда он уже собирался покинуть их убежище, Елена схватила его за руку.

— Где же мы увидимся снова, сэр Роберт? — прошептала она.

— Я что-нибудь придумаю. — Роберт склонился к ней, чтобы поцеловать, на этот раз нежно и бережно. Он принялся протискиваться в щель между штабелями мешков, и Елена последовала за ним. У двери он прислушался, прижавшись плечом к косяку. Ничего не услышав, он приоткрыл ее. Лестница была пуста. Обернувшись к Елене, чтобы одарить ее на прощание обнадеживающей улыбкой, он вышел наружу, оставив дверь открытой настежь. Роберт стал подниматься наверх, благодаря Бога за мешки, которые послужили им укрытием, как вдруг до его слуха донеслись шаги двух человек, спускающихся вниз. Он хотел было вернуться, но времени уже не оставалось и он должен был предоставить Елене возможность спокойно уйти. Если она услышит голоса, то непременно побежит вниз, вместо того чтобы подняться наверх.

Показались сапоги первого мужчины, серые от пыли. Поверх них хлопали полы голубой накидки с белыми полосами, заляпанные грязью и украшенные мелкими красными птичками. На мгновение, завидев герб, Роберт решил, что это сам Пемброк, но потом, когда из-за поворота появилось жесткое, угловатое лицо, он сообразил, что это его сын.

Завидев Брюса, Эймер де Валанс замер на месте. Подбородок его покрывала темная щетина, а на скуле красовалась рваная рана, недавно заштопанная лекарем. За ним шел оруженосец с мешком, переброшенным через плечо, и грудой перепачканной кровью одежды в руках. На накидке Эймера тоже виднелась кровь, пятна ее скрывали красных птичек.

— Мне сказали, что это наши покои, — резко бросил Эймер, глядя на своего оруженосца.

— Правильно, сэр, — ответил тот, неуверенно глядя на Роберта.

Несколькими ступенями выше в стене находилась ниша с прорубленной в ней бойницей, выходившей на реку. Роберт поднялся и отступил в нее.

— Ступайте, — сказал он, не сводя взгляда с рыцаря.

Эймер помедлил еще мгновение, а потом стал спускаться, оставляя за собой кисловатый запах крови. Оруженосец поспешил следом. Роберт же, не оглядываясь, продолжил путь наверх и не остановился, пока не вышел на парапет, где ледяной ветер холодом обжег его разгоряченное лицо.

31

Вернувшись к себе в комнату, Роберт вымыл руки в тазу, стоявшем у окна. Он наклонился, чтобы умыться, а потом, опершись руками о деревянный подоконник, принялся бездумно смотреть на зубчатую крепостную стену.

Уже почти совсем стемнело, и низкие тучи цеплялись за башенки замка. Комната, в которой из мебели лежал только набитый соломой тюфяк, была погружена во мрак, если не считать круга света от единственной свечи. С нижнего этажа до Роберта доносились голоса брата и его людей — они собирались ужинать. В щели между досками пола снизу пробивался свет очага. Эдвард рассказывал какую-то историю, и временами его голос заглушали взрывы смеха. Как правило, Роберт присоединялся к ним, но сегодня у него не было настроения для веселья.

Раздался стук в дверь. Распахнув ее, Роберт обнаружил на пороге Хэмфри, лицо которого озарял тусклый свет свечи. Он не улыбался.

— Что случилось? — спросил Роберт, глядя на мрачное лицо Друга. Он решил, что лазутчики наконец-то доставили сведения о неприятеле.

— Возьми свой меч.

Казалось, его слова подтверждают подозрения Роберта, но было в суровой строгости Хэмфри нечто такое, что заставило его усомниться в справедливости своих предположений.

— Лазутчики выследили неприятеля? — поинтересовался он, застегивая пояс, на котором висел меч в ножнах. — Или нас атакуют?

Когда Роберт потянулся за дублетом, Хэмфри жестом остановил его.

— Он тебе не понадобится, — невыразительным голосом заметил рыцарь, — возьми только меч. — С этими словами он шагнул в коридор, явно ожидая, что Роберт последует за ним.

Немного помедлив, Роберт вышел из комнаты вслед за другом.

— Что случилось, Хэмфри?

Тот не ответил, молча поднявшись по ступенькам к двери, которая вывела их на крепостную стену.

Роберт поежился, ощутив дуновение пронзительного холодного ветра. На нем были лишь черные облегающие штаны и белая льняная рубашка с открытым воротом. Морозная сырость оседала на его лице. Когда Хэмфри зашагал к северо-восточным башням, Роберт стал осматриваться по сторонам, ища признаки нападения, но в замке было тихо и во дворе горели факелы, освещая мерно расхаживающих стражников. Внизу, за стенами замка, улочки Конви были погружены в темноту. Выждав еще несколько мгновений и видя, что Хэмфри не намерен останавливаться, Роберт решил, что с него довольно.

Хэмфри обернулся к нему, поняв, что Роберт остановился.

— Идем.

— Только после того, как ты объяснишь мне, куда мы направляемся. У тебя с собой даже нет меча.

Окаменевшее лицо Хэмфри исказилось от гнева. Он буквально подскочил к Роберту и взглянул ему прямо в глаза.

— Зачем ты сделал это? Ведь я же предупреждал тебя!

— Сделал что? — пожелал узнать Роберт, гнев которого уступил место растерянности.

— Елена.

Роберт умолк, и прозвучавшее имя упало в мертвую тишину между ними.

— Как ты узнал? — нетвердым голосом спросил он.

— Эймер, — язвительно откликнулся Хэмфри. — Он