КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 605340 томов
Объем библиотеки - 923 Гб.
Всего авторов - 239782
Пользователей - 109713

Последние комментарии


Впечатления

Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Еще раз пишу, поскольку старую версию файла удалил вместе с комментарием.
Это полька не гитариста Марка Соколовского. Это полька русского композитора 19 века Ильи А. Соколова.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Serg55 про Лебедева: Артефакт оборотней (СИ) (Эротика)

жаль без окончания...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Рыбаченко: Николай Второй и покорение Китая (Альтернативная история)

Предупреждаю пользователей!
Буду блокировать каждого, кто зальет хотя бы одну книгу Олега Павловича Рыбаченко.

Рейтинг: +7 ( 8 за, 1 против).
Сентябринка про Никогосян: Лучший подарок (Сказки для детей)

Чудесная сказка

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Ирина Коваленко про Риная: Лэри - рыжая заноза (СИ) (Фэнтези: прочее)

Спасибо за книгу! Наконец хоть что-то читаемое в этом жанре. Однотипные герои и однотипные ситуации у других авторов уже бесят иногда начнешь одну книгу читать и не понимаешь - это новое, или я ее читала уже. В этой книге герои не шаблонные, главная героиня не бесит, мир интересный, но не сильно прописанный. Грамматика не лучшая, но читабельно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Ирина Коваленко про серию Академия Стихий

Самая любимая серия у этого автора. Для любителей этого жанра однозначно рекомендую.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Любовное состязание [Валери Кинг] (fb2) читать онлайн

- Любовное состязание (пер. Наталья Алексеевна Миронова) 551 Кб, 301с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Валери Кинг

Настройки текста:



Валери Кинг Любовное состязание

1

Стоя у самой стены бального зала миссис Уитригг и рассеянно накручивая на палец один из своих воздушных золотистых локонов, мисс Эммелайн Пенрит вдруг ощутила странное стеснение в груди. Она наблюдала за многочисленными парами, занимавшими места перед началом вальса, и тут ее взору открылось возмутительное зрелище: лорд Конистан, страстно прижимающий к губам руку вдовы Мэрипорт. Не обращая никакого внимания на смешки и перешептывания у себя за спиной, он продолжал бесконечно долго удерживать пальцы легкомысленной вдовушки у своих губ. В пляшущих огоньках трех величественных хрустальных канделябров, свисающих с высокого потолка бального зала, рыжие косы веселой вдовы отливали медью, и ослепительно сверкала изумрудная булавка в белоснежном шейном платке ее кавалера.

— Боже милостивый! — прошептала Эммелайн. — Неужели глаза меня не обманывают? Он действительно покусывает ее мизинец! Свет не видывал второго такого разнузданного негодяя, как виконт Конистан!

Она была потрясена до глубины души, в то же время ее охватила необъяснимая слабость поднимавшаяся откуда-то из глубины живота. Не удержавшись, она невольно прижала руку к основанию корсажа, чтобы унять непривычное ощущение.

Мисс Грэйс Баттермир, дочь смиренного беркширского священника, торопливо оглянулась на предмет, привлекший внимание подруги, убедилась в справедливости ее негодования и немедленно вспыхнула до корней волос. Пряча ставшее ярко-малиновым лицо за раскрытым веером, она заметила:

— Недаром папенька не хотел отпускать меня в Лондон! Не сомневаюсь — стань он свидетелем такого отвратительного распутства — он в ту же минуту велел бы мне укладывать вещи и возвращаться в деревню. Как смеет его милость вести себя столь вызывающе?!

Опасливо выглянув из-за края веера и заметив смеющееся лицо вдовы, она продолжала:

— И как это миссис Мэрипорт может получать удовольствие от подобных знаков внимания?! Ведь такое поведение порождает наихудшие намерения у ее поклонников! Теперь все до единого лондонские нахалы ей проходу не дадут.

— Угу, — рассеянно кивнула Эммелайн почти не улавливая смысла слов любимой подруги.

Она внезапно как будто лишилась слуха и, машинально сложив свой собственный веер, хрупкое творение, расшитое речным жемчугом и отделанное розовыми атласными ленточками, принялась легонько проводить им по губам, даже не замечая этого бессознательного движения.

Тревожные мысли беспорядочно путались у нее в голове. По-прежнему возмущаясь скандальным поведением Конистана, Эммелайн вдруг неожиданно отметила про себя, как красиво его густые темные волосы ложатся волной на мягкий отложной воротник сюртука. И тут же ее молнией обожгла страшная догадка: уж не прознал ли виконт каким-то таинственным образом о ее заветном плане выдать Грэйс замуж за Дункана Лэнгдейла? Однако даже эта пугающая мысль не помешала ей в ту же минуту обратить внимание на тот бесспорный факт, что его черные панталоны превосходно облегают длинные мускулистые ноги. А когда ей показалось, что вот-вот наконец-то она сможет успокоиться и привести мысли в порядок, как тотчас же на нее накатило неудержимое стремление ухватить кокетливую вдовушку за морковные косы и выдрать их с корнем! И одновременно ею овладело неизвестно откуда взявшееся острое любопытство: ей захотелось самой узнать, что чувствует женщина, когда ее целует такой мужчина.

Эта последняя мысль заставила Эммелайн вздрогнуть так сильно, что она едва устояла на месте. Если бы подобное соображение настигло ее на ходу, она, несомненно, споткнулась бы и упала. Что за злую шутку сыграло с нею воображение? Как вообще такая чудовищная фантазия могла прийти ей в голову? Поцеловать Конистана! Какой бред! Да она с большей охотой поцеловалась бы со щукой или с бешеным псом! Эммелайн глубоко презирала надменного виконта, Бессердечный себялюбец, порой доходивший до жестокости в своем пренебрежении к ближним, он был к тому же известным соблазнителем и не пропускал ни одной женщины, хоть на краткий миг удостоишиейся его внимания. Почему же ей вдруг захотелось оказаться в объятиях этого зверя в человеческом обличье, воплощавшего все, что ей в жизни было ненавистно?

Именно и тот момент, когда эти сбивчивые мысли кружили в голове у Эммелайн, Конистан внезапно посмотрел прямо ей в глаза пристальным, пронизывающим взором. Он находился всего в двадцати футах от нее, и она не успела отнести глаза прежде, чем виконт овладел ее вниманием.

Девушка раскрыла веер, торопливо глотая воздух в отчаянной попытке успокоить разогнавшееся в неудержимой скачке сердце. Светло-серые глаза виконта, обычно выражавшие лишь безразличие и скуку, метнули на нее весьма откровенный и многозначительный взгляд, который привел ее в полное смятение. Она судорожно сглотнула, невольно спрашивая себя, действительно ли ей грозит обморок. Зачем он смотрит на нее так странно, словно хочет, чтобы она прочитала его мысли? Он прищурился, слегка улыбнулся и кивнул головой! Что он этим хотел сказать? Эммелайн никак не могла его понять, и в то же время у нее создалось отчетливое впечатление, будто лорд Конистан только что бросил ей перчатку. Но почему? Ведь не мог же он знать о ее тайных планах насчет Дункана! Она ни с кем ими не делилась, кроме Грэйс! Чувствуя, как щеки запылали от смущения. Эммелайн взмолилась, чтобы Бог послал ей сил просто отвернуться, но, увы, ее мольба осталась без ответа. Виконт словно приковал ее к месту. Казалось, он способен удерживать ее в таком положении сколь угодно долго.

— О Боже! — прошептала Грэйс, склонившись к подруге. — Боюсь, что он смотрит на тебя недобрым взглядом. Неужто заподозрил, что ты собираешься разлучить с ним его драгоценного мистера Лэнгдейла?! Но ведь он не может знать о твоих планах! Этого просто не может быть!

С этими словами Грэйс ухватилась дрожащей рукой за воздушный рукав нежно-розового атласного платья Эммелайн.

Эммелайн хотела ответить подруге, но по-прежнему не в силах была отвести взгляд от виконта, внезапно обретшего пугающую власть над нею. Ей показалось, что она больше не выдержит ни минуты, но настойчивые призывы вдовы, сопровождаемые кокетливым хихиканьем, наконец возымели действие и вернули его к предмету ухаживания.

Девушка почувствовала себя так, словно ей наконец-то удалось высвободиться из грубого борцовского захвата. Колени у нее подогнулись, на мгновение она оперлась на руку Грэйс, но справилась с собой и выпрямилась. С трудом переведя дух, Эммелайн стремительно повернулась спиной к танцующим парам и покинула бальный зал.

Грэйс поплелась за нею, как на буксире, продолжая бессвязно роптать на судьбу.

— Мы погибли! — восклицала она. — Должно быть, он прознал о твоих планах относительно мистера Лэнгдейла. Но как он мог узнать? Откуда? Ой, нет, нам конец!

— Ничего он узнать не мог! — решительно отрезала Эммелайн, отказываясь верить, что Конистану удалось выведать правду.

Она приложила немало сил, стараясь скрыть от надменного виконта, что Дункан согласился принять участие в традиционном празднестве, которое она ежегодно устраивала в июле в фамильном поместье Фэйрфеллз.

Дункан Лэнгдейл, сводный брат и подопечный лорда Конистана, клятвенно заверил Эммелайн, что не выдаст виконту ее намерений. Всем было известно, что Конистан не спускает с Дункана глаз, стремясь не допустить, чтобы его заарканила какая-нибудь охотница за состоянием, но Эммелайн поражалась тому, с каким упорством он старается оградить брата именно от Грэйс Баттермир. И она не могла понять, почему.

— Конистан нам не опасен, — прошептала и Эммелайн на ухо Грэйс.

Они покинули шумный бальный зал и по пали в тесную прихожую, по которой гуляли сквозняки от множества колышущихся дамских вееров.

— Пойдем поищем твоего кавалера, — предложила Эммелайн. — Возможно, он в одной из приемных.

Многочисленные свечи, пылающие в канделябрах и настенных бра, освещали анфиладу комнат и переходов просторного особняка на Гроувенор-Сквер[1]. Изысканные керамические чаши, наполненные высушенными лепестками роз, испускали нежный аромат, сопровождавший девушек на всем пути к лестнице. Они попали в утреннюю столовую, где шумно веселилась компания молодых щеголей, расположившихся вокруг камина. Эммелайн торопливо оглядела их лица и покачала головой:

— Твоего поклонника здесь нет. Посмотрим, может быть, он в гостиной.

Грэйс решительно схватила Эммелайн за руку, удерживая ее на месте.

— Вряд ли можно назвать мистера Лэнгдейла моим поклонником, — тихо сказала она. — За последнюю неделю мы с ним едва ли обменялись десятком слов! Если бы он хотел продолжить знакомство, возможностей у него было предостаточно!

— Вот тут вы глубоко заблуждаетесь, мисс Баттермир, — притворно нахмурившись, возразила Эммелайн. — По-моему, у вас до сих пор не было ни единого шанса поразить Дункана чем бы то ни было, будь то утонченность ума, изысканность манер или даже приятная наружность. Уж об этом Конистан позаботился! — презрительно фыркнула она, щелчком складывая веер. — Вам хоть раз удалось переговорить с Дунканом, когда его дражайшего братца не было поблизости?

Грэйс широко раскрыла глаза.

— Пожалуй, ты права, — растерянно протянула она. — Нет, у меня ни разу не было такого случая. Он всегда кружил вокруг Дунк…. я хочу сказать, вокруг мистера Лэнгдейла, будто боялся, что я укушу его брата, стоит ему только отвернуться.

— Вот то-то и оно! — на ходу бросила Эммелайн. — Могу лишь заверить вас еще раз, мисс Баттермир, что вы не знаете и не можете знать, каковы истинные чувства мистера Лэнгдейла. Может, он в вас без памяти влюблен, но боится разгневать брата?

У Грэйс не нашлось возражений, и Эммелайн вновь повлекла ее за собой, хотя им пришлось посторониться и пропустить двух молодых людей, которые весьма поспешно и бесцеремонно прокладывали себе дорогу к выходу. Эммелайн лишь рассмеялась им вслед, а Грейс вновь пробормотала, как она рада, что ее строгий папаша остался в Беркшире.

Когда они подошли к лестнице, Грэйс спросила:

— Но, Эммелайн, что толку нам стараться, если Кочистан явно относится ко мне недоброжелательно? Он человек влиятельный и могущественный. Одно лишь богатство делает его неодолимым противником, и если я вызову его неудовольствие…

Эммелайн резко оборвала подругу, и та застыла, занеся ногу на нижнюю ступеньку лестницы.

— Грэйс! — воскликнула Эммелайн. — Ты не должна рассуждать столь жалким образом! Тебя послушать — выходит, будто Конис-тан не простой смертный, а некое всесильное божество, однако, поверь мне, это не так! Он всего лишь человек, такой же, как Дункан. И смею заметить, у его милости куча недостатков, — куда больше, чем у милого твоему сердцу мистера Лэнгдейла!

Она остановилась, чтобы перевести дух и укоризненно покачала головой, глядя на Грэйс, но тон ее при этом смягчился, так как подруга, казалось, была потрясена се словами.

— Послушай, ты не должна так сильно бояться Конистана. Поверь мне, Грэйс, возьми себя в руки! И в следующий раз, когда он уставится на тебя своим нахальным взглядом, — мой тебе совет, — дай ему отпор, выскажи все, что о нем думаешь. И тогда он уже не сможет с такой легкостью задирать перед гобой нос в своей обычной манере. О, Господи, я и не подозревала до этих самых пор, как мне ненавистен этот ужасный человек! — закончила Эммелайн, возмущенно раздувая ноздри.

Грэйс прижала ладонь к щеке и бессильно прислонилась к перилам лестницы.

— Ох, Эм, что ты говоришь! Высказать то что я думаю, милорду Конистану! Мне делается дурно при одной мысли об этом! Да-да, мне просто дурно! Я никогда, никогда, не осмелилась бы на подобную дерзость или грубость…

Эммелайн тяжело вздохнула.

— Грэйс, дорогая, мне неприятно тебе об этом напоминать, но из всех моих знакомых ты — самая малодушная трусиха. Ну что прикажешь с тобой делать?

— Не знаю, — сокрушенно вздохнула Грэйс.

Обхватив подругу за талию, Эммелаин крепко прижала ее к себе.

— Ну, ничего, не падай духом! Я все устрою. Как только вы с Дунканом вместе окажетесь в Файрфеллз, у тебя будет полная нозможность вскружить ему голову!

С печальной улыбкой Грэйс подхватила юбки своего жалкого наряда, сшитого из дешевенькой белой саржи, обычно идущей на под кладку. Взглянув на ничем не украшенный подол, она вздохнула:

— Неужели ты и вправду веришь, что мистер Лэнгдейл когда-нибудь узнает о моем существовании?

Эммелайн обернулась с лукавой улыбкой на губах.

— Ему придется это сделать, а не то я переломаю ему ноги! — пообещала она с напускной свирепостью. — Господи, и почему же я раньше до этого не додумалась? Только представь себе, как крепко он тебя полюбит, если ему придется полностью зависеть от твоего благорасположения!

Грэйс захихикала в ответ, на минуту позабыв все свои опасения и тревоги.

— Ох, Эммелайн, свет еще не видывал второй такой коварной искусительницы, как ты!

2

Мистер Дункан Лэнгдейл с удрученным видом стоял у камина в большой гостиной на втором этаже особняка. Чарующая мелодия вальса доносилась сквозь распахнутые двери из расположенного внизу бального зала, и он машинально выстукивал Пальцами по каминной полке характерный трехтактный ритм, не отрывая озабоченного и нахмуренного взгляда от пылающих в камине углей.

— Как это могло случиться, Гарви? — спросил он едва слышно.

Его собеседник, высокий худощавый господин лет на семь старше Дункана, ответил спокойно:

— Все из-за того, что ты так и не научился врать, не краснея, мальчик мой. Надо было обратиться ко мне. Я бы тебе разъяснил, как следует разговаривать с Конистаном!

Дункан в изумлении поднял глаза на друга.

— Ты мог бы мне разъяснить? — воскликнул он. — Черт возьми, почему бы не сделать это прямо сейчас? Уж сколько лет прошло, а я до сих пор начинаю заикаться, когда приходится обращаться к нему даже с самой пустяковой просьбой!

Гарви Торнуэйт отступил на шаг и отвернулся от друга, так как его внимание в эту минуту привлекли близняшки Брэмптон, склонившие головки друг к другу и так захваченные интересным разговором, что их черные кудри смешались. Гарви вставил в глаз монокль и даже вытянул шею, чтобы полюбоваться прелестной ножкой одной из юных леди, показавшейся из пены кружев.

— О-о, — проворковал он, — какие точеные лодыжки, разрази меня гром!

И тут же ему пришлось разочарованно хмыкнуть, так как барышня заметила его интеpec и с веселым смешком расправила белые муслиновые оборки на подоле, восстановив таким образом порядок в своем туалете. Испустив унылый вздох, Гарви Торнуэйт весьма неохотно и вернулся к прерванному разговору.

— Когда имеешь дело с Конистаном, всегда поступай, как тебе вздумается, а объяснения оставляй на потом. Он, конечно, может сколько угодно на тебя дуться, но дельце-то уже будет сделано, и ему ничего иного не останется, как развести руками. — Гарви повернулся и взглянул на Дункана большими и дерзкими голубыми глазами, в которых искрилось самое неподдельное веселье. — Ну что? Разве я не прав?

Дункан отпрянул от него, в ужасе при одной лишь мысли о подобном поведении по отношению к сводному брату. Он был на десять лет младше Конистана и привык смотреть на него с тем же почтением, что и на покойного отца. Поэтому на слова друга он отозвался так:

— Я бы не смог… никогда в жизни… только не с Конистаном!

— Чушь! — Гарви решительно хлопнул друга по плечу. — Или тебе придется до конца дней своих зависеть от его тиранства, ведь он, как опекун, распоряжается всем твоим состоянием. Уж слишком ты высокого мнения о нем, уверяю тебя! Не надо смотреть на него с таким благоговением, это отнюдь не на пользу ни тебе, ни ему. Вот почему я, к примеру, время от времени даю Конистану хороший нагоняй пару раз в неделю для его же блага. И тебе советую поступать так же. Тебе сразу полегчает, вот увидишь.

При мысли о подобном кощунстве Дункан на мгновение лишился дара речи. Вновь обретя способность говорить, он выразил свои чувств решительно и просто:

— Уж лучше я совершу марш-бросок по непролазной грязи в слишком тесных сапогах!

Гарви озабоченно положил руку на плече Дункану и, глядя ему прямо в глаза, произнес:

— В один прекрасный день тебе все же придется послать его ко всем чертям, мальчик мой! И ты сам это прекрасно понимаешь. Так почему бы не сейчас?

— Не могу, — покачал головой Дункан. — Полагаю, ты прав, но… нет, только не сейчас.

Он вдруг рассмеялся, вспомнив, как несколько дней назад Конистан выпытал у него правду.

— К тому же я свалял такого дурака! Представляешь, сижу я в его библиотеке, потягиваю шерри и читаю томик Мильтона[2], а тут он входит и спрашивает так, будто речь идет о погоде, не собираюсь ли я принять участие в празднестве мисс Пенрит в Фэйрфеллз! Он меня просто нокаутировал! Откуда он мог узнать? Я же об этом словом не обмолвился, даже не намекнул. — Он потер лоб, и его плечи совсем поникли. — Я только вытаращился на него, раскрыв от, слова не мог вымолвить, а он говорит: «Я так и думал». А потом повернулся и вышел, даже не попрощавшись.

— И с тех пор он об этом больше не заговаривал? Не запретил тебе туда ехать или… Боже милостивый, да это же Алисия Сивилл!

Дункан хотел было ответить на вопрос Гарви, но понял, что внимание друга устремлено на иной предмет. Торнуэйт вдел в глаз монокль, отчего тот выпучился, как у громадной рыбы, и воскликнул:

— О Боже, я и не знал, что она уже вернулась из Брайтона! Что за красотка! И какая нарядная! Знаешь, у нее просто очаровательная родинка на запястье с внутренней стороны, — продолжал он, понизив голос и склонившись ближе к Дункану. — Однажды я ее поцеловал, кажется, это было на маскараде у Салли Джерси. Мне бы чертовски хотелось проделать это еще разок. Ручки у нее такие нежные, вторых таких во всем королевстве не найти! Ну скажи, разве она не ослепительна? — закончил Гарви с порывистым вздохом.

На мгновение позабыв о собственных заботах, Дункан уставился на мисс Сивилл, которую считал ничем не примечательной молодой особой, хорошенькой, но вполне заурядной, а затем перевел взгляд на Гарви. Его друг, а точнее, закадычный приятель Коннистана, слыл тонким ценителем женской красоты. Торнуэйт как-то раз признался Дункану, что любуется женщинами, восхищения, — ответил он наконец. — Даже а моя достопочтенная бабушка, хотя она вечно ворчит и шпыняет меня за мою безалаберность, и та наделена от Бога такими утонченно-прекрасными скулами, что, глядя на них, я готов терпеть ее острый язычок!

Дункан рассмеялся.

— Вот так-то лучше, Лэнгдейл! — воскликнул Торнуэйт. — Такому богачу, как ты, не пристало вечно хандрить. С годовым доходом в десять тысяч фунтов ты просто не имеешь права ныть и вешать нос!

Однако веселье Дункана угасло.

— Жаль, что я оказался недостоин доверия мисс Пенрит, — сокрушался он. — Вообще-то я с самого начала собирался сообщить Конистану о ее приглашении, но она заставила меня поклясться сохранить это в тайне. Хотя, убей Бог, не могу понять, почему. И я дал ей честное благородное слово дворянина, что ничего не скажу ему о своих планах! Все это так странно… Отдает каким-то средневековьем. — Он засмеялся собственному замечанию. — Впрочем, к этому следует привыкать. Насколько я понимаю, на июльских празднествах в Фэйрфеллз нам придется рядиться в средневековые костюмы.

Гарви подтвердил, что хотя сам он вот уже три года не посещал традиционных празднеств Эммелайн, on dits[3], что участникам турниров приходится облачаться в настоящие рыцарские доспехи. Затем он выронил монокль и достал из кармана сюртука табакерку.

— А ты уверен, — спросил Торнуэйт, поднимая массивную, украшенную рельефом серебряную крышку, — что не догадываешься, почему Эммелайн потребовала держать твое приглашение в секрете от Конистана? — Взяв щепотку светло-коричневого порошка большим и указательным пальцами, Гарвч осторожно потянул ее носом. — Ореховая смесь, — похвалился он. — Лучшая из лучших. Хочешь попробовать?

Дункан отрицательно покачал головой. Заданный Торнуэйтом вопрос интересовал его куда больше, чем качество табака.

— Понятия не имею, что за муха ее укусила. Я пытался ей объяснять, что Конистану совершенно безразлично, поеду я этим летом в Камберленд или нет, но… чего ты смеешься?

— Ты, дружок, или малость придурковат или чертовски наивен. Но раз уж ты спросил, знай: в этом году она собирается сделать тебя Рыцарем без Страха и Упрека, победителем турнира!

Дункан ошеломление уставился на Гарви. Ему было отлично известно, что за последние шесть лет рыцарь, побеждавший в состязании, неизменно кончал тем, что женился на королеве турнира.

— Что? — в ужасе вскричал Дункан, причем голос его разнесся по всей огромной, отделанной в алые и синие тона гостиной. — Да ты шутишь!

Оглядел собравшихся и с досадой заметил, что по крайней мере две дюжины заполнявших помещение господ и дам взирают на него с изумлением. Дункан откашлялся и, для приличия придав лицу бесстрастное выражение, как ни в чем не бывало повернулся к камину. Как только в гостиной возобновился приглушенный шум обычного разговора, он прошептал:

— Не может быть! Ты, наверное, ошибся. Неужели она вообразила, будто я всерьез увлечен какой-нибудь из ее подружек и собирается меня стреножить? Да как она могла такое подумать?! Все знают, что до сих пор я успешно уклонялся от стрел Купидона. И намерен продолжать в том же духе!

Он вопросительно заглянул в глаза Торнуэйту.

— Ну, на этот счет, — весело подмигнув, ответил его старший друг, — могу точно сказать, что в искренности твоих слов не сомневаюсь. Однако, будучи хорошо знаком с повадками представительниц прекрасного пола, не могу не заметить, что ты явно недооценил одной вещи: целеустремленности женщины, одержимой манией женить.

— Боже милостивый! — невольно проронил Дункан, после чего решил уточнить:

— И в кого же из юных леди мне суждено столь внезапно и безумно влюбиться?

Именно в этот момент на пороге гостиной появились Эммелайн и Грэйс.

— Вот она! — возвестил Торнуэйт, кивая в сторону Эммелайн. — Вряд ли я ощибусь, если скажу, что твоя будущая невеста ждет тебя в эту самую минуту.

Обернувшись, чтобы проследить за взглядом Гарви, Дункан едва не поперхнулся. Величественная, как королева, Эммелайн стояла на пороге гостиной, обозревая по очереди всех присутствующих уверенным и невозмутимым взглядом. Он заметил, как многие гости, глядя на нее, начинают перешептываться, а затем переводят взгляды на него. Очевидно, Торнуэйт был прав.

— Ты хочешь сказать, что Эммелайн Пен рит в меня влюбилась? — Дункан почувствовал, что кровь начинает болезненно стучать у него в висках, а лоб покрывается испариной. — Но она не может не знать, что я не могу, просто не могу ответить ей взаимностью! То есть я, конечно, не отрицаю, что она — женщина незаурядная, но, клянусь честью, я бы скорее согласился броситься нагишом в крапиву, чем жениться на ней!

Торнуэйт от всей души расхохотался.

— До чего же цветисто ты выражаешься, дружок! То готов маршировать по непролазной грязи в слишком тесных сапогах, то валяться нагишом в крапиве! Хотел бы я взглянуть на эту картинку! — Он вновь рассмеялся. — Как бы то ни было, я полностью разделяю твои чувства. Несмотря на все многочисленные достоинства мисс Пенрит, — не последним из которых являются ее неотразимые изумрудные глазки, мне тоже не хотелось бы провести с нею остаток своей жизни. Слишком уж она деятельна. В ней столько огня, что его хватило бы на поднятие боевого духа целого пехотного полка перед решающим сражением. Ей-Богу, я сочувствую ее будущему супругу, кем бы он ни был. Он должен быть силен, как… — Гарви побарабанил пальцами по крышке табакерки, прежде чем вернуть ее в карман. — Знаешь, у меня только что мелькнула совершенно восхитительная мысль! Я хотел сказать «силен, как Конистан», и тут меня осенило: а почему бы и не Конистан?

— Действительно, почему бы и нет? — в раздумье проговорил Дункан. — Вот он запросто смог бы с нею справиться!

Оба обернулись, чтобы еще раз взглянуть на Эммелайн.

— Какая интригующая мысль! Но если все это так, если мисс Пенрит не имеет видов на меня, то на ком же она собирается меня женить.

— На Грэйс Баттермир, разумеется!

Только теперь Дункан заметил Грэйс, покорно бредущую следом за Эммелайн по переполненной гостиной. Тут он совсем пал духом и растерянно переспросил:

— Грэйс Баттермир?

— Вот именно! — воскликнул в ответ Торнуайт. — Мои поздравления!

Дункан вздохнул с некоторым облегчением, заметив, что Эммслайн и Грэйс остановились поговорить с близнецами Брэмптон. Он получил передышку и попытался привести свои мысли в порядок перед встречей с Грэйс. Он отнюдь в питал к чей дурных чувств, но в то же время был убежден, что это совсем не та женщина с которой он мечтал бы соединить свою судьбу. И теперь, прислушиваясь к восторженным возгласам сестричек Брэмптон, благодаривших Эммелайн за приглашение на летнее празднество в Фэйрфеллз, он пожалел, что в свое время не отказался от этой чести. Если бы он только знал, каковы ее истинные намерения!

— Мужайся! — шутливо подбодрил его Торнуэйт. — Насколько мне известно, все шестеро Победителей прошлых турниров вполне счастливы в браке, и их союзы увенчаны появлением на свет не менее, двух десятков отпрысков. Ваше бракосочетание, несомненно, будет праздноваться с шумным весельем и сопровождаться пожеланиями многочисленного потомства.

— Ой, что-то мне стало нехорошо, — простонал Дункан. — Но почему именно Грэйс Баттермнр, это бесформенное чучело, не способное слова вымолвить в моем присутствии? Вот тебе все женщины нравятся, так растолкуй же мне, что хорошего я мог бы в ней найти?

Гарви Торнуэйт всем телом повернулся к Грэйс и снова вставил в глаз монокль, чтобы изучить ее повнимательней. С невольной улыбкой, к которой примешивалось беспокойство, Дункан наблюдал за тем, как великий знаток пристально оглядывает юную леди от заколотых на темени каштановых косичек до легких сандалий, открывавших для обозрения пальцы ног, затянутые в шелковые чулочки. Сам Дункан тоже принялся изучать бедную Грэйс. Она была на несколько дюймов ниже Эммелайн и рядом с нею казалась почти дурнушкой. Однако рассматривая девушку, Дункан, сам себе поражаясь, вынужден был признать, что на лицо Грэйс совсем недурна, хотя, по его мнению, унылая прическа никак не способствовала выявлению его тихой прелести. Глаза у нее были ясные, светло-голубые, но в них зачастую мелькало встревоженное выражение, как у испуганной маленькой птички, особенно, когда поблизости возникал Конистан.

Разглядывая белые юбки чудовищно мешковатого и уродливого платья, он вдруг заметил, что кроткая мисс Баттермир носит золотое колечко на среднем пальце левой ноги. Кольцо на ноге! Дункан почувствовал себя заинтригованным. Интересно, что представляет собою женщина украшающая золотыми кольцами пальцы на ногах? Он вспомнил, как при первой встрече, а было это больше года назад, почувствовал внезапную и необъяснимую симпатию к Грэйс, хотя обычно предпочитал флиртовать с молодыми леди, отличавшимися большей живостью. Но Грэйс излучала умиротворение и доброту, невольно вызывавшие его восхищение. Захваченный давно, казалось бы, забытыми воспоминаниями, Дункан вдруг задался вопросом: когда же именно он впервые решил для себя, что Грэйс Баттермир ему не пара? Наверное, подумал он с растущим беспокойством, все началось с намеков Конистана. Ему вспомнилось, что в разговоре с Гарви он не только выразил мнение брата вместо своего собственного, но даже воспользовался его выражениями. «Бесформенное чучело, — именно так назвал ее Конистан. — Ни внешности, ни состояния. Помимо всего прочего, должен тебе напомнить, что один из членов ее семейства запятнал имя нашего отца».

С тех пор Дункан и не предпринимал никаких усилий, чтобы получше узнать Грэйс. Как всегда, он последовал совету, а точнее предписанию Конистана. И лишь теперь ему пришло в голову спросить себя, насколько это было разумно.

Тем не менее мысль о тайных планах Эммелайн, стоявших за приглашением его на рыцарский турнир в Фэйрфеллз, заставила Дункана просто содрогнуться от ужаса. У него вовсе не было намерения жениться на ком бы то ни было, даже если бы он считал мисс Баттермир самой обворожительной женщиной в Соединенном Королевстве. Черт побери, его вполне устраивала холостяцкая жизнь, и он не имел ни малейшей охоты затягивать на шее брачную петлю!

Гарви прервал его размышления, ответив наконец на вопрос о том, чем же хороша мисс Баттермир.

— К твоему сведению, она отличается редкостной красотой, я такой почти никогда не встре-чал. Кожа у нее изумительная, без единого изъяна. С места мне не сойти, если она не окажется бархатистой на ощупь. А взгляни на цвет лица! Какая белизна, какой нежный румянец на щеках! Да она просто бесподобна! К тому же у нее чудесная улыбка. Правда, я думаю, ей следовало бы улыбаться чаще.

Он наклонился ближе к Дункану и прошептал:

— Быть может, ты заставишь ее это сделать.

3

Но встревоженному выражению в голубых глазах Дункана Эммелайн догадалась, что произошло нечто непредвиденное. Похоже, Конистану все же удалось каким-то образом, скорее всего угрозами, выведать правду у сводного брата. Чувствуя себя уязвленной и рассерженной, девушка усилием воли подавила в глубине души приступ раздражения и решила при первом же удобном случае излить свой гнев на самого Конистана. Поэтому к Дун кану она повернулась с самой солнечной из своих улыбок и сердечно пожала ему руку.

— Мисс Пенрит, — сказал он, пожимая пальчики, затянутые в перчатку, и чопорно кланяясь. — Вы ведь знакомы с Гарви Торнуэйтом, не правда ли?

Заливаясь звонким смехом, Эммелайн заверила его, что они с Торни — большие друзья, и, протянув Гарви руку, которую тот с жаром по-целовал, спросила:

— Но ради всего святого, скажите, в какой глуши вы себя похоронили на столь долгий срок? С тех пор, как мы с вами в последний раз танцевали, миновала целая вечность! — Она перевела взгляд на Дункана и с грудным смешком добавила:

— Месяца полтора назад на королевском балу Торни так страшно напился, что во время кадрили наступил на шлейф Эмили Каупер, порвал его, а сам свалился замертво. Можете себе представить, что мне пришлось пережить! Вот смеху-то было!

Грэйс вновь мысленно помянула своего папеньку, и Эммелайн не без удивления заметила выражение недовольства, промелькнувшее в го-лубых глазах Дункана по завершении ее скандального повествования. Это лишь укрепило ее во мнении, что Грэйс и Дункан просто созданы друг для друга.

Вновь переведя взгляд на Гарви, она молниеносно сменила тему разговора.

— Надеюсь, вы собираетесь присоединиться к нам этим летом в Фэйрфеллз? Мне хотелось бы увидеть вас в кольчуге и броне. Должна признаться, вид мужчин в полном рыцарском облачении волнует меня до глубины души!

— В таком случае я положительно обязан принять участие в вашем маленьком увеселении! — живо откликнулся Гарви.

Он все еще продолжал сжимать ее руку и, казалось, ни за что не хотел ее отпускать, в то же время охватывая томным взором стройную фигуру девушки. Когда этот взгляд остановился на ее груди, задержавшись на ней неприлично долго, Эммелайн выдернула руку и сердито шлепнула его веером по густой каштановой шевелюре.

Ничуть не обидевшись, Гарви весело улыбнулся ей и даже подмигнул с сочувственным и заговорщическим видом.

— Если у вас остался незанятый танец, — сказал он, — буду счастлив, если вы запишете его за мной.

Эммелайн не замедлила с ответом, свято блюдя интересы Грэйс:

— Но тогда пусть Дункан будет четвертым. Мисс Баттермир только что жаловалась мне, как трудно найти хорошего партнера для кадрили.

Она взглянула на Дункана, ясно давая понять, что ему следует пригласить Грэйс на танец, и не обращая при этом ни малейшего внимания на невнятные протесты подруги.

Дункан уже собирался ответить согласием, когда у него над ухом раздался хорошо знакомый, звучный и властный голос:

— До чего же многообещающая у вас подбирается компания! Я настаиваю, чтобы мне позволили занять вакантное место. — Раскланявшись со всеми по очереди, кроме Эммелайн, он добавил:

— Надеюсь, я не нарушил ваших планов.

С негодованием обернувшись, Эммелайн встретилась взглядом с вызывающе-насмешливыми серыми глазами лорда Конистана. Он стоял в шаге от нее, и она, не мигая, уставилась на него в ответ. Безмолвная дуэль продолжалась несколько мгновений. Наконец, стремительно расправив веер, Эммелайн чуть присела в небрежном реверансе.

— Милорд, — бросила она в виде приветствия.

Он передразнил ее жест, едва заметно склонив голову, и ответил с насмешливой улыбкой:

— Мисс Пенрит.

— Что касается кадрили, сэр, — продолжала Эммелайн, слегка обмахиваясь веером и с трудом удерживаясь от язвительных замечаний, так и просившихся на язык, — то вам придется нас извинить. Мне очень жаль, но я уже пригласила… э-э-э… сестер Брэмптон составить нам компанию.

Лорд Конистан оглянулся на двух очаровательных сестричек, с живейшим интересом следивших за их разговором.

— Но это же бесподобно! — возразил виконт. — Не понимаю, за что вы просите извинения, мисс Пенрит, ведь совершенно очевидно, что мне предоставлена возможность выбрать одну из двух прелестнейших девушек в Лондоне!

Прежде, чем Эммелайн успела слово вымолвить, Конистан пригласил сестер присоединить-ся к их маленькому болтливому кружку и тут же осведомился, какая именно из двух юных леди предпочитает танцевать с ним кадриль. Девиц охватил сильнейший приступ волнения, они нервно захихикали и принялись судорожно обмахиваться веерами. А когда Конистан пообещал пригласить в качестве восьмого участника красивого молодого офицера из Конной гвардии, более застенчивая из близняшек вытолкнула вперед сестру, и вопрос был решен ко всеобщему удовлетворению, если не считать Эммелайн, оставшейся в меньшинстве.

Конистан повел всю компанию вниз, в бальный зал, и Эммелайн поравнялась с ним.

— Вы слишком много на себя берете, милорд! — заявила она.

— Что вы имеете в виду? — с самым невинным видом осведомился виконт и, удивленно выгибая соболью бровь, продолжал:

— Неужели я ошибся, предположив, что вы лишь в последний момент придумали этот танец, причем сестры Брэмптон не только не имели кавалеров, но даже не подозревали до последней минуты с том, что они сами приглашены? Ведь это было так очевидно, что любой дурак мог бы догадаться! Сознайтесь, вы просто пытались избавиться от меня!

Эммелайн подарила ему сладчайшую улыбку.

— Избавиться от вас? С какой стати мне это делать? Ведь среди моих знакомых нет человека приятнее вас!

— Фу, какое наглое вранье! — презрительно фыркнул Конистан. — Вы меня ненавидите всей душой, и все только потому, что я не спешу слиться с толпой ваших многочисленных ухажеров!

Эммелайн так и вскипела, услыхав эти слова, но — хотя ей сразу же пришло в голову, что Конистан нарочно пытается вывести ее из себя — не удержалась от резкого ответа.

— Не судите о других по себе, милорд, и не считайте меня столь же тщеславной, как вы сам. Меня подобные вещи совершенно не волнуют, хотя, я полагаю, вам нелегко будет в это поверить: ведь вы-то ни о чем другом просто не помышляете.

Он прищелкнул языком.

— Какой суровый приговор, мисс Пенрит! Осмелюсь просить вас умерить пыл ваших высказываний. Учтите, только я один могу дать вам то, чего вы желаете.

— И что же это, скажите ради Бога? — спросила она, раздраженная до крайности его высокомерием.

В ответе лорда Конистана прозвучало злорадное торжество:

— Дункан, разумеется.

4

Роджер Лэнгдейл, пятый виконт Конистан, выполнял хитроумные фигуры кадрили с привычной легкостью человека, проведшего в столице несчетное количество сезонов. Ему было тридцать пять лет, и давно уже миновало то время, когда он готов был ублажать легкомысленных дебютанток, делающих первые шаги в высшем свете, или потакать прихотям такой коварной интриганки, как Эммелайн Пенрит.

Он следил за нею со смешанными чувствами, ибо Эммелайн вызывала у него сильнейшую неприязнь и в то же время невольное восхищение. Возможно, именно по этой причине в его голове вдруг с пугающей отчетливостью возникло самое первое воспоминание о ней. Однажды он отправился в оперу один и увидел там Эммелайн. Сидя рядом со своим отцом и машинально стиснув рукой барьер ложи, она всем телом подалась вперед, целиком поглощенная спектаклем.

Конистана поразило то, с каким напряженным вниманием Эммелайн слушала музыку. Ее тело, натянутое, как струна, едва заметно покачивалось в такт мелодии. Золотистые, как у ангела, волосы подобно легчайшему облачку обрамляли ее лицо и водопадом струились по спине. Он был очарован безупречной белизной и свежестью ее кожи, красиво очерченными высокими скулами и даже тем, как она чуть-чуть приоткрывала рот от восторга при звуках музыки. Эта девушка представляла собою бриллиант чистой воды, и уже тогда, при первой встрече, он ни на минуту не усомнился, что весь Высший свет окажется у ее ног, что вскоре и произошло. Однако то первое, ничем, казалось бы, не омраченное впечатление, когда Конистан, пораженный красотой Эммелайн, следил, с каким чистым и непосредственным восторгом она упивается музыкой, вызвало у него в душе какое-то непонятное расстройство, тревогу, пробиравшую его до костей при каждой новой встрече. Если бы он мог сам себе объяснить свое первое чувство, то, пожалуй, назвал бы его глупой ребяческой влюбленностью. Но этому чувству так и не суждено было перерасти в нечто большее, потому что Эммелайн с самого начала отнеслась к Конистану с открытой неприязнью. Тем не менее воспоминание о первой встрече так и не потускнело в его памяти. Да, Эммелайн Пенрит была поистине необыкновенной женщиной.

И вот теперь он смотрел, как непринужденно она болтает с Гарви Торнуэйтом, словно с другом детства.

Конистан считал себя человеком справедливым и снисходительным в своем отношении к Эммелайн. Успех, завоеванный ею в свете и возраставший от сезона к сезону, представлялся ему вполне заслуженным. Она вращалась в высших кругах, была принята при дворе, и даже сам Принни[4] удостоил ее своим вниманием. Всем было известно, что принц-регент ищет встречи с нею всякий раз, когда им доводилось вместе посещать какое-нибудь из великосветских сборищ.

Но вот чего Конистан никак не мог ей простить, так это неуемного увлечения работой на ниве сватовства. Сей труд, обычно весьма неблагодарный, удавался ей на славу. Можно было подумать, что единственной целью ежегодных появлений Эммелайн в Лондоне является ловля самых завидных женихов для своих подружек. Конистану уже не раз приходилось с грустью наблюдать за тем, как незадачливые джентльмены, попавшие в ее сети, один за другим покорно бредут по центральному церковному проходу, пропитанному смешанными запахами флердоранжа и нервной испарины, чтобы подставить шею под ярмо. Предосудительным, с его точки зрения, ремеслом сватовства занимались многие женщины, как правило, матери, мечтающие сбыть с рук взрослых дочерей, но всем им было далеко до Эммелайн. Неутомимая в своем рвении, она всякий раз добивалась поставленной цели. Однако вскоре ей предстоит впервые познать горечь поражения, ибо он готов пойти на что угодно, лишь бы не позволить Дункану жениться на Грэйс Баттермир.

Бросив на нее взгляд, он заметил, как пугливо она отвела глаза, и вновь презрительно фыркнул, решив про себя, что Грэйс — никчемная серая мышь.

Его настроение не укрылось от партнерши по танцу.

— Я имела несчастье вызвать ваше неудовольствие? — осведомилась Оливия Брэмптон, скромно потупив взор, однако всем своим видом демонстрируя, что не верит собственным словам.

Лорд Конистан плавно перевел взгляд на прелестное юное создание, повторявшее вместе с ним многочисленные фигуры кадрили, не преминув отметить задорно вздернутый подбородок, кокетливую полуулыбку розовых губ, веселую искорку в устремленных на него ярко-синих глазках. Все эти знаки внимания со стороны столь очаровательной молодой особы должны были бы льстить его самолюбию. И будь виконт желторотым юнцом, впервые попавшим в столицу на открытие светского сезона, вполне возможно, он почувствовал бы себя польщенным. Вероятно, его даже вдохновила бы возможность немного пофлиртовать с такой красоткой. Но сейчас ее слова заставили его лишь досадливо поморщиться. Вот так, наверное, матерый лис презрительно фыркает, заслышав звук охотничьего рога и прекрасно зная, какие маневры следует совершить, чтобы уйти от загонщиков, науськивающих свору псов.

— О нет, я убежден, что вы не способны вызвать неудовольствие у кого бы то ни было, — любезно ответил он.

Юная леди надула губки и широко раскрыла глаза.

— Зато я больше ни минуточки не сомневаюсь, что чем-то обидела вас, — заметила она, — а не то вы не стали бы отвечать с такой холодной учтивостью!

В ожидании ответа на губах у нее вновь заиграла едва заметная улыбка.

Конистан с тяжелым вздохом спросил себя, почему звук охотничьего рога его больше ничуть не увлекает. «До чего же все это скучно!» — подумал он, а на вопрос девушки ответил так:

— Приберегите ваши уловки для кого-нибудь другого. Боюсь, я для них уже староват.

Мисс Брэмптон вспыхнула и пошла пятнами. Явно пристыженная его словами, она отвернулась и сосредоточила все свое внимание на Дункане.

Конистану стало стыдно за собственное поведение, Боже праведный, неужели он настоль-ко очерствел душой, что стал способен ни за что ни про что оскорбить чувства такого прелестного создания, как Оливия Брэмптон?! Он молча поклялся загладить свою вину, попросить у девушки прощения и вернуть себе ее расположение, но тут же случайно встретился глазами с устремленным на него и полным укоризны взглядом Эммелайн. Ее большие зеленые глаза излучали негодование с такой неистовой силой, что он отшатнулся, как от удара.

При обычных обстоятельствах Конистан ответил бы ей тем же, но сейчас, повергнутый в уныние краской смущения на щеках мисс Брэмптон, он улыбнулся в ответ с убитым видом и кивнул, покорно принимая осуждение, которое прочитал в глазах Эммелайн.

Его покаянный жест возымел неожиданное действие, заставившее его удивиться и порадоваться. В полном замешательстве Эммелайн открыла рот и сбилась с такта, поэтому бедняге Торнуэйту пришлось поспешно и весьма неделикатно закружить свою даму волчком, дабы не наступить ей на ногу.

Вновь войдя в ритм танца, она весело рассмеялась и принялась извиняться перед своим партнером. На краткий миг Конистан был захвачен ее красотой, неповторимым звучанием ее напевного, солнечного смеха. В этот вечер она, как и несколько лет назад, когда он впервые ее увидел, была похожа на ангела, сошедшего с картины старинного мастера. Волосы, напоминавшие тончайшую шелковую пряжу, свободно

Падали ей на плечи и спускались по спине золотистым водопадом, вспыхивая и переливаясь при каждом движении. У нее была та же прическа, что и тогда: кудри, взбитые легким облачком вокруг головы, но сегодня в них были впле-тены узенькие ленточки розового атласа. Но больше всего поразило Конистана внезапно воз-никшее у него желание коснуться этих душис-тых волос. Он опять подумал, что могло бы про-изойти несколько лет назад, если бы она с самого начала не отнеслась к нему столь непри-язненно. Неприязненной Если бы дело своди-лось только к этому! Да Эммелайн не упускала ни единого случая, чтобы довести до сведения Конистана свое отрицательное мнение о нем, и — словно этого было мало — она к тому же сумела найти его слабое место, вонзила в него кинжал и продолжала беспрестанно поворачивать его в ране.

Тут Конистан вспомнил о своих обязательствах перед мисс Брэмптон и вскоре не только восстановил добрые отношения с нею, но и заставил ее вновь улыбнуться. Он готов был продолжить ее очаровывать, искупая грехи, и после окончания танца, но вдруг заметил, как Эммелайн отвела Дункана в дальний угол бального зала, и это не позволило ему покинуть поле боя. Нельзя было допустить, чтобы она добилась своей цели.

Когда Эммелайн вновь втянула его брата в разговор с Грэйс, пытаясь вызвать у Дункана интерес к своей никчемной подружке, Конистана охватил приступ холодного бешенства. Как смеет мисс Пенрит строить против него козни, как она смеет заманивать в ловушку его младшего брата, за которого он, Конистан, несет ответственность! Даже издали было заметно, что Дункан испытывает неловкость, стараясь поддержать разговор с Грэйс.

Однако, прежде, чем он смог вмешаться, долг вежливости задержал его еще на несколько минут возле близняшек Брэмптон: невозможно было уйти, не перекинувшись словом с ними и с Торни. К счастью, юные леди вскоре сами покинули приятелей, спеша к своим хихикающим соученицам. Теперь ничто не мешало Конистану двинуться в атаку на Эммелайн.

Но тут Гарви крепко ухватил его за локоть. Удивленно обернувшись, Конистан увидел, что Торнуэйт улыбается ему с самым многозначительным видом.

— В чем дело? — спросил Конистан. Улыбка Гарви стала еще шире.

— Мисс Пенрит сегодня выглядит просто великолепно, ты не находишь? — осведомился он.

Конистан прищурился, пытаясь понять, что за игру затеял Торни.

— Она всегда выглядит великолепно.

— Совершенно верно, — кивнул его друг, весело подмигнув. — Хотел бы я обладать такой силой, чтобы взять над нею верх, — добавил он, переводя взгляд на Эммелайн, — ибо она, без сомнения, — самое обворожительное создание в Лондоне. Но, увы, у меня не хватит духу совладать с такой женщиной. Интересно, найдется ли на свете мужчина ей под стать?

— Нет, — угрюмо отрезал Конистан. — Эта женщина — сущая ведьма. Вот увидишь, она так и останется в девках до самой смерти.

— Ты слишком строг, — покачал головой Гарви.

Казалось, он хотел еще что-то добавить, но тут его взгляд переместился чуть правее плеча Конистана, глаза расширились, и он вздохнул с тоской.

Конистан готов был поддержать заинтересовавший его разговор о коварстве мисс Пенрит, но его ждало разочарование, ибо Гарви уже переключился на другой предмет. Он завидел издалека несравненную Алисию Сивилл и, пробормотав нечто невнятное об украшавшей ее тело родинке, пустился в погоню за дамой своего сердца.

«Хотелось бы и мне быть таким же беззаботным, как Торни», — с легкой завистью подумал Конистан, невольно залюбовавшись Торнуэйтом, пока тот с глубочайшим поклоном расшаркивался перед мисс Сивилл. Затем, по-жав плечами, он вновь занялся своей головной болью. Дело не терпело дальнейших отлагательств, и он принялся лихорадочно изыскивать предлог, чтобы прервать оживленный разговор Эммелайн с братом, однако, вновь увидев ее локоны, колышущиеся при каждом движении, и вспомнив слова Гарви, он вдруг понял, что решение задачи требует совершенно иного подхода.

Первоначально он просто намеревался любым способом воспрепятствовать поездке Дун-кана на рыцарский турнир в Фэйрфеллз, но слова «совладать с этой женщиной», произнесенные Торнуэйтом, вновь и вновь повторялись у него мозгу подобно назойливой гамме, которую разучивает на фортепьяно начинающая ученица, и помогли Конистану увидеть все в ином свете. У него зародился новый, более дерзкий план… Вместо того, чтобы удерживать Дун-кана от визита в Камберленд, почему бы ему самому не присоединиться к гостям и не предло-жить мисс Пенрит отведать ее же собственного лекарства? Другими словами, он должен заставить ее в себя влюбиться. Конистан усмехнулся, весьма довольный собой. Какое поистине справедливое возмездие! И какая идеальная месть за всех мужчин, когда-либо втянутых в магический круг ее чар и поплатившихся за это холостяцкой свободой!

Впервые за долгое время Конистан почувствовал себя значительно лучше и подошел к Эммелайн с твердым намерением открыть военные действия безотлагательно. Если ему удастся разбить ей сердце, Лондон опять заживет своей обычной жизнью, не опасаясь коварных козней и интриг мисс Эммелайн Пенрит.

5

Когда заполнявшая бальный зал толпа стала разбиваться на пары, готовясь к новому туру вальса, Эммелайн вдруг почувствовала, как кто-то схватил ее за локоть и потянул так сильно, что ей пришлось сделать несколько торопливых шагов, чтобы не потерять равновесия. В долю секунды она поняла, что оказалась пленницей Конистана, и он бесцеремонно увлекает ее за собой, подальше от Дункана и Грэйс! Какая неслыханная наглость! Он вел ее на самую середину зала и, очевидно, собирался танцевать с нею, несмотря на ее громкие и решительные возражения.

— Да как вы смеете? Это же уму непостижимо! Отпустите меня немедленно!

— Тихо! — властно скомандовал Конистан, проводя ее мимо других пар, разбросанных по залу. — Итак, из-за вашей глупейшей болтовни мы стали предметом всеобщего внимания!

— Болтовни?! — возмутилась Эммелайн. — А зачем вы вытащили меня сюда? Я не хочу с вами вальсировать. Даже не припомню, чтобы вы меня приглашали!

Конистан остановился на ходу и уставился на нее с безмятежно невинным видом.

— Ах да, теперь, когда вы об этом заговорили, я тоже припоминаю, что вроде бы забыл вас пригласить! — Не обращая никакого внимания на новую серию возмущения и протестов, он учтиво поклонился ей и самым серьезным тоном спросил:

— Не вверите ли вы мне свою очаровательную ручку на время танца? Обещаю хранить и беречь ее, холить, лелеять и защищать, равно как и ваше сердечко, вашу душу, ваши прелестные ножки в бальных туфельках, пока не закончится один-единственный коротенький тур вальса! По окончании его я торжественно обещаю вернуть их вам в целости и сохранности и проводить вас в безопасное место, не причинив вам вреда.

На протяжении всей этой тирады Конистан умудрился сохранить на лице совершенно невозмутимое выражение, и лишь в его серых глазах промелькнула насмешливая искорка.

«Интересно, что он задумал?» — удивилась Эммелайн. Заметив, что стала предметом всеобщего любопытства, она негромко ответила:

— Какую чушь вы несете! Ну хорошо, тем более что музыканты, как я вижу, уже настроили свои инструменты.

Она протянула ему руку, и, как только раздались первые звуки музыки, виконт подхватил и увлек ее в поток танцующих.

Как ни странно, во время танца он даже не пытался с нею заговорить, и Эммелайн была ему за это благодарна, поскольку ей никогда раньше не приходилось танцевать с ним. Ну разве что кадриль, но не парный танец, такой, как вальс. Да, все это было очень и очень странно: находиться в его объятьях, чувствовать у себя на талии его руку, направляющую ее в плавных поворотах грациозного танца. По мере того, как она осваивалась с непривычным ощущением его близости, а гнев стал понемногу утихать, Эммелайн подчинилась его легкой и текучей манере вести в танце и в душе даже восхитилась его искусством. Конечно, Конистан состоял из самых возмутительных недостатков, но как партнеру в вальсе ему не было равных. Она уже готова была сказать ему об этом, но вдруг поняла, что ей почему-то ни единой секунды не хочется тратить на пустую болтовню. Каждое новое движение — шаг вперед, назад, поворот, круг — казалось все более плавным и отточенным, словно они с виконтом слились в этом танце воедино. Краем глаза она замечала стремительное кружение атласных платьев, пестро расписанных вееров, сверкающих ожерелий и кричаще-модных желтых жилетов, но все это расплывалось перед ее взором смутными и неясными цветовыми пятнами. Эммелайн с удивлением обнаружила, что поминутно заглядывает своему партнеру в лицо и видит в его глазах отражение своего упоения танцем. Казалось, его сердце бьется в такт с ее собственным, и он, так же, как и она, испытывает наслаждение от омывающих их обоих звуков музыки.

В очередной раз бросив на него взгляд, она была поражена выражением искренней радости на его лице. Куда привычнее была маска равнодушия, досады или отвращения, будто навек приросшая к нему. Но сейчас его глаза светились ничем не омраченной добротой, и весь облик его излучал чистую и открытую приветливость. Как приятно было на него смотреть! Конистана можно было смело назвать красивейшим из всех ее знакомых. Его черные брови были круто изогнуты, лицо отличалось благородной лепкой, на подбородке виднелась очаровательная небольшая ямочка. У него был орлиный нос, и хотя Эммелайн частенько приходилось видеть, как злобно раздуваются в гневе его ноздри, в настоящий момент этот надменный нос казался всего лишь аристократичным. Словом, Эммелайн вдруг почувствовала себя в плену у этого человека, силой навязавшего ей приглашение на вальс. Ей следовало его возненавидеть, но во время танца неприязнь странным образом смягчилась, уступив место непривычному и потому встревожившему ее ощущению теплоты и близости.

Но вскоре она заметила, что выражение его лица немного изменилось, стало более напряженным, а взгляд потемнел. Конистан крепче обхватил рукой ее талию и, воспользовавшись очередным поворотом, притянул ее к себе. Волна смущения окатила Эммелайн, она едва не сбилась с такта, но он крепко держал ее в объятиях и увлекал за собой в стремительном кружении вальса. Ее сердце забилось учащенно, а дыхание стеснилось в груди, когда она заглянула в его серые глаза. По какой-то таинственной причине она больше не чувствовала под собою ног и вообще перестала различать окружающие предметы, ей казалось, что она плывет по воздуху. Как странно! Да, она просто плыла по волнам музыки, увлекаемая рукой Конистана, чудесным образом позабыв обо всем на свете.

— Я и не думала… — пролепетала Эммелайн, сама не сознавая, что говорит. Звук ее голоса отчасти разрушил окружавшее их очарование. — То есть, я хочу сказать… что вы такой искусный танцор, лорд Конистан. Я и не подозревала… — Она отвернулась, опустила глаза и вспыхнула.

— Дело вовсе не в моем искусстве, — раздалось в ответ.

Конистан говорил низким, волнующим голосом, почти шепотом. И вместе с последним замирающим звуком вальса, эхом прокатившимся под сводами переполненного бального зала, по телу Эммелайн пробежала дрожь. Ей захотелось вновь услышать его голос. Пусть бы он говорил, чтобы его слова отдавались прямо у нее в сердце!

— Что вы имеете в виду? — спросила она, когда он легонько подхватил ее под локоть и повел сквозь толчею танцоров, покидавших площадку. — Вы так бесподобно выполняли все фигуры! Никогда в жизни вальс не доставлял мне большего удовольствия.

Конистан крепко сжал ее руку, и его дыхание опалило ей щеку, когда, низко склонившись к ней в окружавшей их толпе, он прошептал слова, поразившие ее до глубины души:

— Повторяю, дело вовсе не в моем искусстве, мисс Пенрит. Весь секрет в вашем очаровании и грации, в том врожденном изяществе, которое свойственно вам во всем, что вы делаете.

Они застряли в толпе разгоряченных танцем гостей, устремившихся к дверям зала в поисках прохладительного. Последние слова Конистана до крайности встревожили Эммелайн, но ей оста-валось лишь гадать, что он замышляет. Будь на его месте любой другой мужчина, она не сомне-валась бы, что он просто пытается с нею флир-товать. Ей хотелось взглянуть ему в лицо, чтобы по его выражению определить, что у него на уме. Но то, что последовало, вконец лишило ее душевного покоя, потому что, когда она обернулась, его губы легчайшим, мимолетным, почти неуловимым движением коснулись ее губ. Он поцеловал ее! Он посмел захватить ее врасплох прямо в бальном зале! Какое неслыханное коварство! С какой это стати лорд Конистан, никогда не скрывавший своей неприязни к ней, вдруг решил сорвать у нее с губ поцелуй?

Где-то глубоко в мозгу зазвучал тревожный звонок. Эммелайн торопливо отвернулась и попыталась вырваться, но Конистан сжимал ее локоть словно тисками, и в людской толчее у дверей, ведущих в холл, ей не оставалось ничего иного, кроме как терпеть это крепкое пожатие.

Как только они покинули бальный зал и толпа разбрелась по другим помещениям, Эммелайн отняла руку. Когда же Конистан попытался вновь взять ее за локоть, она набросилась на него, как тигрица.

— Вы негодяй, сэр! — воскликнула она. — Как вы посмели меня поцеловать… я хочу сказать, как вы смеете домогаться меня столь возмутительным образом? И зачем вам это нужно, ведь мне отлично известно, что вы меня терпеть не можете?

— Вероятно, мне просто нравится целоваться, — ответил он самым невозмутимым тоном. — Никакого иного ответа тут быть не может. Могу, разве что, добавить, что вы — красивейшая женщина из всех, кого я знаю, вот вам и весь ответ!

— Ваш ответ отнюдь не делает чести моему уму! — возмутилась Эммелайн. — Будь я наивной глупышкой, у меня, несомненно, закружилась бы голова при виде подобных знаков внимания с вашей стороны. Но я не так глупа и потому требую объяснений. Скажите на милость, что вам от меня нужно, ибо сама я не вижу, чем вызван ваш столь неожиданный интерес ко мне.

Казалось, он готов был ответить, но как раз в эту минуту к ним подошли Дункан и Грэйс. Последняя тотчас же уцепилась за руку Эммелайн, стараясь, насколько возможно, спрятаться за ее плечом и усиленно обмахиваясь веером, чтобы, не дай Бог, не встретиться глазами с Конистаном. Дункан же, напротив, подарил сводному брату ослепительную улыбку и заверил его, что ни разу в жизни не видел столь безупречно исполненного вальса. Конистан взглянул на него с любопытством и, в свою очередь, заверил Дункана, что заслуга целиком принадлежит мисс Пенрит.

«Он совершенно бесподобен», — подумала Эммелайн, и тотчас же в ее мозгу вновь, еще настойчивее и громче, зазвучал прежний тревожный сигнал. Она ни минуты не сомневалась, что за внешней любезностью виконта скрываются самые неблаговидные намерения, но так и не смогла догадаться, чего же он от нее добивается, пока он не сказал:

— А знаете ли, мне только что пришла в голову совершенно блестящая мысль. С тех пор, как мне стало известно, что Дункан собирается нанести визит в дом вашего отца этим летом, чтобы принять участие в самых захватывающих — в этом я не смею усомниться — увеселениях, я просто одержим желанием к нему присоединиться.

Не могло возникнуть и тени сомнения в том, что он недрогнувшей рукой приставил ей нож к горлу, Эммелайн сразу это поняла.

— Мисс Пенрит, могу я вас умолять о приглашении в Фэйрфеллз на ваши состязания? Понимаю, моя просьба доставляет вам известные неудобства, но неужели вы не сжалитесь надо мной? Вы меня обяжете по гроб жизни, уверяю вас!

Эммелайн почувствовала, что никак не может закрыть открывшийся от неожиданности рот, и попыталась поспешно собрать воедино разбегающиеся мысли, чтобы найти слова для достойного отказа. У себя над ухом она слышала дыхание Грэйс, перешедшее в судорожный, захлебывающийся стон, причем веер подруги заработал с утроенной силой.

— Я… я, конечно, была бы рада вам услужить, — запинаясь, начала Эммелайн, — но вы не можете не понимать, что подобного рода грандиозные мероприятия готовятся заранее. Видите ли, количество комнат в доме моего отца ограничено.

Она стоически выдержала его взгляд в надежде, что он поймет намек и не будет настаивать.

— Да я с радостью буду спать в конюшне, если понадобится, — с готовностью парировал он. — Протанцевав с вами сегодня этот вальс, я просто не в состоянии ждать следующего сезона, чтобы пригласить вас вновь. Одна мысль об этом для меня невыносима, так что не лишайте меня удовольствия, умоляю вас.

Эммелайн была в замешательстве. Если бы только она могла просчитать ход Конистана! Несомненно, он попытается воспрепятствовать отъезду Дункана в Фэйрфеллз, но с этим можно легко справиться: Дункан, похоже, уже и сам готов восстать против тиранства старшего брата, и она прекрасно знала, как подстрекнуть его к бунту. Но принимать в Фэйрфеллз самого Конистана…

Вокруг них уже начали собираться любопытные, явно привлеченные тем, что виконт не только танцевал с мисс Пенрит, но и задержался, чтобы поговорить с нею после бала. У себя за спиной Эммелайн услыхала знакомый голос Алисии Сивилл.

— Конистан желает участвовать в турнире? — проговорила та восторженным громким шепотом. — Но это же великолепно!

Замечание мисс Сивилл вызвало оживленный обмен мнениями среди окружавших ее гостей, не ускользнувший и от внимания Эммелайн.

Джентльмены принялись восклицать: «Ну что ж! В таком случае нас и вправду ждет славное развлечение! Конистан сидит в седле, как Бог, ему нет равных, за исключением, разве что, Вардена Соуэрби, да ведь он тоже участвует! Не сойти мне с места, если этот турнир не окажется самым интересным!»

Эммелайн стало ясно, что сражение проиграно. Не успела она собраться с силами и отказать Конистану в праве на участие в ее празднике, как он оказался в кругу ее же собственных друзей, выражавших восторг по поводу того, что он решил присоединиться к их компании. Что ж, придется его пригласить, причем немедленно, иного выхода нет!

— Вы ведь знаете, — обратилась к виконту мисс Сивилл, возбужденно сверкая золотисто-карими глазами, — мы там не тратим время на подготовку и проведение балов и пикников al fresco![5] Вовсе нет! В Фэйрфеллз мужчины сражаются по-настоящему, как в старые добрые времена. О, я прекрасно помню, как два года назад, во время конного поединка, один из рыцарей был сброшен с лошади и вывихнул плечо. Ну а вы, милорд, такой прекрасный спортсмен! Я все свои карманные деньги собираюсь поставить на вашу победу!

Другие участники будущего турнира тоже принялись высказываться в подобном духе. Все это время Конистан не сводил глаз с Эммелайн, и в его взоре читался холодный вызов, а на губах играла торжествующая улыбка.

— А вам уже известно, кто будет Королевой? — осведомился он, и на его красивом лице появилось так хорошо знакомое и бесившее ее до чертиков детски-невинное выражение.

Вокруг воцарилось молчание, нарушаемое лишь невнятными возгласами испуга, более похожими на стон, которые, не умолкая, издавала ее подруга.

Грэйс наклонилась к самому уху Эммелайн.

— Конистану все известно! — прошептала она. — Он все знает! О, как мне нехорошо! У меня ноги отнимаются!

Эммелайн пропустила стенания Грэйс мимо ушей.

— Королеву всегда выбирают тайным голосованием накануне Королевского Бала, — ровным голосом объявила она. — Имени Королевы никто знать не может, пока голоса не подсчитаны.

— Понятно, — кивнул в ответ Конистан. — Хотя, если мне будет позволено высказать свои скромные соображения, полагаю, мисс Баттермир отлично подошла бы на эту роль. Ее восшествие на престол придало бы вашему турниру поистине королевский размах.

Эммелайн грозно сдвинула брови. Ей хотелось в нескольких тщательно взвешенных словах объяснить Конистану коротко и ясно, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, но в эту самую минуту Грэйс, подавленная и до смерти перепуганная, с громким стоном рухнула в обморок прямо на руки Эммелайн. Ее лицо стало мертвенно-бледным, лишь веки слабо трепетали, выдавая присутствие жизни.

Конистан в мгновение ока очутился рядом с Эммелайн, но девушка была так зла на него, что, когда он предложил свою помощь, она лишь бросила на него уничтожающий взгляд и обратилась за поддержкой к Дункану.

— Вы не поможете мне отвести мисс Баттермир в одну из комнат наверху? Боюсь ей снова станет дурно, если она очнется посреди толпы зевак.

Дункан торопливо подхватил Грэйс на руки.

Казалось, это не стоило ему никаких усилий, словно она была легка, как перышко.

— От всей души благодарю вас!

Краткое путешествие вверх по лестнице сопровождалось многоголосыми репликами зрителей, причем самым глубокомысленным оказалось замечание о том, что Рыцарь-Победитель уже держит в объятиях свою Королеву. Эммелайн была неприятно поражена, поняв, что ее планы уже всем известны.

Как только Дункан уложил Грэйс на обитую узорчатой камчатной тканью оттоманку в одной из дамских комнат, Эммелайн заметила, что будущий сэр Ланселот[6] смотрит на ее подругу с озабоченным выражением. Подняв наконец глаза и переведя взгляд на Эммелайн, он спросил:

— С ней все будет в порядке? Она так ужасно бледна!

Эммелайн опустилась на колени подле оттоманки и принялась растирать виски Грэйс.

— Ну, разумеется, Дункан, — отвечала она. — Полагаю, все дело в том, что в бальном зале было слишком душно…

— Вздор! — живо перебил ее Дункан. — Все это — дело рук моего брата. Как раз перед тем, как все случилось, Грэйс говорила мне, что манеры Конистана ее нервируют. Не сомневаюсь, он сделал это нарочно. Я пытался ее убедить, что не стоит обращать на него внимание, и хотя она обещала прислушаться к моему совету, я ее ничуть не виню за обморок: ведь он ее высмеял перед всей толпой, собравшейся вокруг нас!

Грэйс тихонько застонала. Выждав еще минуту, Дункан выразил надежду, что она скоро поправится, вежливо откланялся и торопливо покинул комнату.

— Такое поведение меня обнадеживает! — пробормотала про себя Эммелайн, когда за ним закрылась дверь, и тут же вновь принялась ухаживать за Грэйс.

Вскоре ей на помощь пришли две горничные, полные сострадания к несчастной юной леди, не выдержавшей напряжения лондонского сезона. То и дело сочувственно причитая, изрекая мрачные пророчества по поводу всевозможных осложнений, вроде неминуемого воспаления мозга или легких, они захлопотали вокруг больной. Ей смочили виски лавандовой водой и помахали у нее под носом флакончиком ароматической соли.

Ласково поглаживая руку Грэйс, Эммелайн почти не прислушивалась к их вздорному лепету. Очень скоро ее подруга пришла в себя, и Эммелайн принялась утешать и успокаивать ее, приводя всевозможные доводы в пользу того, что не стоит впадать в отчаянье.

Увы, Грэйс совсем пала духом. Она продолжала лить слезы, беспрерывно шмыгая носом в вышитый гладью носовой платочек и не желая слушать всего того, что Эммелайн пыталась ей втолковать. В ответ на увещевания бедная девушка твердила, что сама все испортила и что Дункан теперь не может испытывать по отношению к ней ничего, кроме глубочайшего отвращения.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что думают мужчины о чахнущих и склонных к обморокам девицах. Их презирают! И я нисколько не верю тому, что пишут в романах, будто бы герой восторгается бледностью лишившейся чувств дамы.

— Все это выдумки!

Полностью разделяя мнение подруги на сей счет, Эммелайн никак не желала усугубить отчаяние Грэйс, признав ее правоту вслух.

— Дункан выглядел крайне обеспокоенным, — возразила она. — Не думаю, что твое недомогание показалось ему хоть в малейшей мере отталкивающим. Совсем напротив, он выразил твердое убеждение, что во всем виноват Конистан, а не ты!

Заслышав такие слова, Грэйс перестала хныкать и в изумлении часто-часто заморгала.

— И если хочешь знать, именно Дункан принес тебя на руках в этот будуар! — продолжала Эммелайн.

— Это правда? — воскликнула Грэйс, внезапно воскреснув из мертвых, и села прямо на вытканной золотыми полосками оттоманке, а большие голубые глаза ее загорелись восторгом.

Но вскоре лицо девушки снова вытянулась, и она опять повалилась на расшитые шелком подушки. — До чего же мне не везет! Именно в тот момент, когда Дункан, то есть, я хочу сказать, мистер Лэнгдейл, держал меня на руках, я была без сознания! Нет, я вижу, мне суждено стать гувернанткой, как велит папенька!

— Вздор! — возмутилась Эммелайн, чувствуя, что мрачные предсказания Грэйс выводят ее из себя. — Тебе бы следовало больше доверять мне. И не забудь: не далее, как через три недели вы с Дунканом будете полностью предоставлены самим себе в окружении разве что Уэзермирских скал. Если он в тебя не влюбится, что ж, значит, он безнадежный тупица, и нам останется лишь позабыть о нем навсегда!

— Но раз уж сам Конистан собирается участвовать в турнире, он не позволит своему брату подойти ко мне ближе, чем на милю! Даже тебе придется это признать!

— Ничего подобного я признавать не собираюсь. Мои чувства к его милости далеки от священного трепета, который он сумел внушить чуть ли не всем своим знакомым. Разумеется, теперь, когда он, по сути, навязал мне свое присутствие, это создает для нас известные неудобства, но я найду способ с ним справиться, уж в этом можешь не сомневаться. Он не посмеет вмешиваться в дела Дункана!

Содрогнувшись всем телом, Грэйс закрыла глаза и возобновила свой апокалипсический монолог. У Эммелайн возникло сильнейшее желание схватить ее за плечо и встряхнуть хорошенько, но она удержалась, прекрасно понимая, что на сей раз Грэйс абсолютно права: присутствие Конистана в Фэйрфеллз представляло собой серьезнейшую помеху для осуществления их планов. И все же, подумала Эммелайн, если виконт пожелает скрестить с нею клинки, она к его услугам. Часть ее существа даже ликовала в предвкушении схватки. Давно уже пора было преподать урок этому надменному нахалу. На следующий день она собиралась покинуть Лондон, и ей предстояло многодневное путешествие: времени больше, чем достаточно, чтобы придумать способ расстроить планы Конистана.

Но не успела Эммелайн выйти в вестибюль городского особняка миссис Уитригг, где намеревалась вместе с отцом дождаться, пока им подадут карету, как к ним подошел Конистан. Обменявшись несколькими словами с сэром Джайлзом, виконт повернулся к его дочери, чтобы самым учтивым образом поблагодарить ее за любезное приглашение на летние празднества в Фэйрфеллз. Эммелайн зорко подметила искру торжества в его взгляде прежде, чем он отошел от них.

Она была рада, что успела различить это выражение, ибо оно лишь укрепило ее в решимости взять над ним верх в предстоящей битве умов. Круто повернувшись на каблуках, молодая хозяйка Фэйрфеллз вышла на крыльцо, полной грудью вдыхая прохладный ночной воздух, и поклялась себе, что как только виконт появится в имении, она обеспечит его жильем на конюшне, как он и просил!

Сэр Джайлз, высокий, представительный господин с серебристо-седой шевелюрой, присоединился к дочери на ступенях крыльца.

— Неужели ты и впрямь пригласила Конистана для компании? — воскликнул он. — Просто не знаю, что и сказать. Я думал, ты его терпеть не можешь!

— Вы даже не представляете себе, насколько сильно! — подтвердила Эммелайн, зябко кутаясь в меховую накидку. — Но ничего нельзя было поделать. Он застал меня врасплох, и мне пришлось позволить ему приехать. Не сомневаюсь, он запретил бы Дункану появляться у нас, если бы я отказала в приглашении ему самому.

Сэр Джайлз кивнул с пониманием.

— Я лишь хочу предупредить тебя, девочка моя, что его милость — не желторотый юнец, которого ты могла бы уложить на лопатки одним взмахом ресниц, и к тому же отнюдь не дурак. Можешь не сомневаться: уж если он решил разрушить твои планы, он будет действовать с умом. На его стороне хитрость, опыт и глубокое знание женского сердца!

— О, Боже, папа, вы говорите так, словно восхищаетесь им!

— Так и есть. Честное слово! По зрелом размышлении, я прихожу к выводу, что из него вышел бы отличный зять!

Последние слова, сопровождаемые веселым подмигиваньем, возмутили Эммелайн до глубины души. Потрясенная лукавством отца, — хоть и понимая, что он нарочно ее поддразнивает, — она разразилась пылкой речью, обличавшей все мыслимые и немыслимые пороки Конистана.

Они уже проехали целую милю в городской карете сэра Джайлза, а Эммелайн все никак не могла успокоиться, поэтому баронету пришлось утихомирить ее словами: «Сдается мне, что леди слишком щедра на уверенья!»[7]

— Ненавижу этого человека! — воскликнула Эммелайн напоследок и ласково сжала руку отца. Сердце ее вдруг наполнилось нежностью. Сезон, проведенный в Лондоне, доставил ей огромное удовольствие, однако после двух месяцев шатания по городу, как называл это сэр Джайлз, она с еще большей радостью предвкушала возвращение домой в Камберленд, в Фэйрфеллз, в объятия своей обожаемой матери.

6

Лондон, удобно расположившийся в мягком климате на юго-востоке Англии, казался мирным, скучным, хотя и полным суеты местом, откуда дорожная карета Пенритов тронулась на следующее утро навстречу девственной природе Камберленда. «Двуглавый Лебедь» встретил их своим обычным переполохом, столь свойственным постоялым дворам, расположенным на бойком месте, и свист разрезающих воздух кнутов, отдаваемые во всю глотку приказы старшего конюха вместе с прощальными словами друзей еще долго отдавались в ушах Эммелайн после того, как они с отцом отправились в утомительное путешествие на северо-запад, в Уэзермир, по направлению к родному дому.

День сменялся ночью, а ночь — рассветом, все новые пейзажи летели им навстречу и пропадали в клубах белой пыли, поднимаемой колесами экипажа на вымощенных местным камнем отрезках дороги от заставы до заставы. А когда летний ливень обрушивался на окрестные поля и начинал барабанить по крыше кареты, вместо пыли из-под колес, забрызгивая ряды придорожных кустов, начинали бить фонтаны жидкой грязи.

Продвигаясь на север, они пересекали одно графство за другим, и всякий раз останавливались на ночлег в какой-нибудь живописной деревушке, каждая из которых была не похожа на предыдущую. В одних селениях дома были выстроены из кирпича, слепленного из густой красной глины, в других — сложены из бревен, срубленных в близлежащих лесах, а в третьих — пестрели каменной кладкой, серой, желтой или розоватой, в зависимости от особенностей камня, добываемого в старинных местных каменоломнях.

На каждом из встречавшихся на пути городов тоже лежала своя неповторимая печать, и Эммелайн научилась измерять расстояние по меняющемуся цвету, стилю, характеру строений так же, как и по переменам в пейзаже.

На седьмой день путешествия характерные для центральных графств Англии нагромождения невысоких холмов уступили место суровым каменным пустошам и круто вздымающимся скалам ее родного Камберленда. Как всегда, сладостное волнение охватило Эммелайн, как только ее ноздрей коснулся знакомый запах вереска и ракитника. В начале июня земля зеленела и кишела жизнью: последние следы суровой зимней стужи были сметены буйным цветением весны.

Но идиллический пейзаж не мог обмануть Эммелайн. Изрезанные морщинами скальные породы, выступающие то тут, то там на крутых горных склонах, напоминали о неистовых ветрах, о грозовых бурях и снежных заносах, которые год за годом обрушивались на северные земли. Им суждено было вернуться через несколько месяцев — так это происходило здесь с незапамятных времен.

Утесы круто вздымались, местами достигая в высоту трех тысяч футов[8], между ними в глубоких лощинах были раскиданы бездонные озера. Этот край Эммелайн любила всем сердцем. Здесь она родилась двадцать пять лет назад и здесь жила — единственный ребенок в семье, единственная отрада немощной матери и доброго, любящего отца.

Ровно неделю спустя после их отъезда из Лондона четверка тяжело дышащих лошадей выкатила дорожную карету Пенритов на вершину перевала Сторожевые Ворота. Поскольку подъем был чрезвычайно крут, Эммелайн решила пройтись пешком рядом с экипажем, и сэр Джайлз присоединился к ней. Остановившись в самой верхней точке перевала и увидев простирающуюся внизу узкую долину, девушка запрокинула голову и с наслаждением вдохнула легкий, напоенный влагой и прохладой бриз, поднимающийся с озера. Ветер взбил подол темно-синей дорожной накидки вокруг ее щиколоток и заиграл белыми лентами капора. Солнце садилось, готовое вот-вот скрыться за вершиной Игл-Крэг к западу от Уэзермира, поверхность озера превратилась в блестящее зеркало, в которое смотрелись зеленые горы и окрашенные в пурпур небеса. С горных вершин на зеленеющие склоны и овечьи тропы стал спускаться легкий вечерний туман, он окутал утесы, придавая окружающему пейзажу вид сказочной страны. Волшебство — вот что она ощущала всегда, возвращаясь в Фэйрфеллз, и ей хотелось, чтобы ее гости насладились им сполна по прибытии сюда в начале июля.

Внизу в зажатой среди утесов долине расположилось озеро Уэзермир, формой напоминаю щее каплю слезы, причем в расширяющейся ее части находился поросший соснами островок. Эммелайн были знакомы каждый пригорок и каждая пещера на острове, так же, как и вся местность вокруг, с этими утесами, скалистыми вершинами и глубокими лесистыми оврагами. Неподалеку от островка на берегу озера разбили табор цыгане. Они поставили свои пестрые шатры и фургоны широким кругом, а рядом, на небольшом лугу, покрытом мхами и свежей травой, паслись их лошади. Хорошо знакомое веселое возбуждение овладело девушкой. Цыгане вернулись! Она дружила с ними с самого раннего детства и до сих пор прекрасно помнила тот день, когда мать впервые взяла ее на прогулку к расписным шатрам, от которых заманчиво пахло высушенными болотными травами. Волшебство! Наблюдая, как солнце скрывается за вершинами гор, девушка загадала желание: пусть ее подруга Грэйс найдет здесь свою любовь. С такими мыслями Эммелайн вновь забралась в карету. Она чувствовала себя на седьмом небе. Она наконец-то снова была дома.


Три недели спустя, когда миновал июнь 1818 года, в долину Уэзермир спустился лорд Конистан. Он сразу понял, что стал жертвой оптического обмана. Когда его двуколка наконец добралась по извилистой горной дороге до верхней точки перевала, ведущего к озеру, он готов был поклясться, что и кромка воды, и круто подступающие к ней скалы, прорезанные тут и там глубокими и узкими, как щели, заливами, окутаны легкой дымкой тумана. Однако, спустившись в долину, он обнаружил, что туман был не чем иным, как иллюзией. Небо сияло чистейшей голубизной, глаз ясно различал каждую складку окружающей местности.

Тем не менее у него создалось впечатление, будто он попал в некий замкнутый мир, затерянный в лабиринте времен среди стоящих на страже отвесных горных склонов, древних, как сама история. Внезапный порыв ветра, пронесшийся со свистом и воем, раскачал кроны деревьев, вздыбил зеркальную поверхность воды, заискрившуюся под послеполуденным солнцем, и все же не смог разрушить царящего вокруг необъяснимого ощущения покоя. На изумрудных склонах мирно паслись овцы, а жители Уэзермира, неулыбчивые и молчаливые, делали свою привычную работу с неторопливой деревенской основательностью.

Въехав на мощенную булыжником главную улицу селения, по обеим сторонам которой тянулись в два ряда источенные дождями, позеленевшие от времени жилые домики и мелочные лавки, Конистан отметил, что даже доносящийся из кузницы размеренный стук молота о наковальню не нарушает охватившего его дремотного состояния. Словно какое-то колдовство, навек сковавшее это сонное царство, теперь завладело и его душой. А ведь не далее, как тем же утром, он проснулся бодрым и полным решимости штурмовать цитадель мисс Пенрит. Его первая атака, в сущности, уже началась, так как он намеревался приветствовать Эммелайн за день до прибытия всех остальных гостей. Конистан собирался застать мисс Пенрит врасплох и в течение последнего часа мысленно уже рисовал себе ее растерянное лицо, когда он войдет с поклоном и сделает вид, что всего лишь перепутал дату!

Увы, где-то по дороге, возможно, на вершине перевала Сторожевые Ворота или при спуске в долину его боевой дух куда-то бесследно испарился, уступив место умиротворению, которого он никак не ожидал. Многие из друзей Конистана, включая Гарви Торнуэйта, шутливо предупреждали его насчет Уэзермира и Фэйрфеллз: дескать, там Купидону удавалось растянуть апрель и май до самого конца лета, так что никто из живущих близ озера не мог считать себя не-уязвимым для его стрел. Ему рассказали также о том, что местные цыгане, много веков назад облюбовавшие эту долину для стоянки в теплые летние месяцы, будто бы засадили весь Уэзермир и прилегающие к нему земли особыми травами, из которых варили приворотное зелье. Конистан лишь посмеялся тогда над глупыми байками, но теперь, пытаясь сбросить томное наваждение, вдруг подумал, что и сам, как какой-нибудь незадачливый деревенский простачок, стал жертвой суеверия и праздных россказней.

Ну уж нет, не на того напали! В отчаянной попытке развеять колдовство, проникшее ему в плоть и в кровь, Конистан подстегнул своих серых, подобранных под стать коней, и на рысях подкатил к имению. Ветер, обвевавший его щеки, и в самом деле помог виконту прийти в себя. Он даже почувствовал, что к нему в какой-то мере возвращается прежний боевой задор.

Однако вид величественной барской усадьбы сэра Джайлза Пенрита, выстроенной из того же синеватого местного камня, что и дома селения, вновь расстроил все его планы. Открывшийся взору Конистана дом излучал то же колдовское очарование, что и оставшаяся позади деревня Уэзермир. Большая часть здания была укрыта плющом, темно-зеленые листья которого трепетали на ветру и в свете солнца казались громадной стаей крошечных бабочек, порхающих вокруг дома. Парадный вход был обрамлен аркой ползучих желтых роз. Их нежный аромат подобно поцелую приветствовал Конистана, когда он осадил лошадей на усыпанной гравием подъездной аллее.

В здешних местах он не знал ровным счетом никого, поэтому, увидав внушительный особняк, скорее похожий на замок, в этом уединенном уголке королевства, который считал чуть ли не землей варваров, надменный виконт был приятно удивлен. И в самом деле, графство Камберленд прославилось не только красивейшими озерами. Это был край бесплодных пустошей, мрачных болот, суровых зим и нищих поэтов. Расположенное на берегу озера имение Фэйрфеллз и возвышавшаяся в какой-нибудь сотне ярдов от него старинная приходская церковь романской архитектуры изменили предвзятое и несправедливое мнение об этих местах, сложившееся у Конистана. Люди здесь явно жили по старинке, земля казалась нетронутой с незапамятных времен, но зато дома были выстроены на века, и все вокруг как будто дышало надежностью и величавым покоем. Ему понравилось то, что он увидел. Дом выглядел великолепно, на многих окнах виднелись двойные шторы: тяжелые гардины из красного бархата и мягко присборенные занавеси из тонкого белого муслина. Продуманный контраст поражал глаз красотой и элегантностью. Вид дома в целом, подумал Конистан, передавая вожжи груму и спрыгивая с повозки, живейшим образом напоминал о молодой хозяйке. Муслин был символом ее нежности, свидетелем которой ему не раз уже доводилось бывать в тех случаях, когда она не подозревала о его присутствии. Бархат напоминал о ее врожденной элегантности, ну, а камень — эта мысль пришла к нему подобно озарению — олицетворял собою ту часть ее существа, которая еще не пробудилась к жизни: ее сердце. В ту самую минуту, когда ему вспомнилась изначальная цель — завоевать сердце Эммелайн, — сонливость окончательно покинула Конистана, и он почувствовал себя как никогда бодрым и готовым вступить в бой с мисс Эммелайн Пенрит.

7

«Завтра поутру, — с огромным удовлетворением подумала Эммелайн, срезая один за другим побеги тимьяна у себя в саду, — когда съедутся гости, начну плести свои чары».

Улыбаясь этим праздным мыслям и неторопливо продвигаясь вдоль грядок и клумб, девушка всей грудью вдыхала чудесные ароматы душистых трав. Накануне вечером она навестила гадалку, самую старую обитательницу цыганского табора, и кое-что из предсказаний старухи невольно застряло у нее в голове, хотя она и считала подобные пророчества вздором. Вот и сейчас в ушах молодой хозяйки поместья все еще звучал гортанный и низкий голос цыганки, она по-прежнему ощущала прохладное прикосновение иссохших пальцев к своей ладони, пока та гадала ей по руке. Впрочем, больше всего Эммелайн радовалась счастливой улыбке на изрезанном морщинами смуглом лице прорицательницы, неизменно встречавшей ее, когда она возвращалась из Лондона.

Вот и на этот раз, когда Эммелайн попросила ей погадать, старуха радостно кивнула. Ее лицо напоминало источенные ветрами утесы, со всех сторон обступившие озеро. Она вновь повторила свое прежнее предсказание, не претерпевшее никаких изменений: в один прекрасный день Эммелайн суждено выйти замуж за дворянина, обладателя несметного богатства, и родить ему шесть сыновей и шесть дочерей.

Замедлив шаг и поднеся к губам листок мяты, девушка вновь припомнила слова старой цыганки. Глубоко запрятанная печаль овладела ею при мысли об этом пророчестве. Никто на свете, даже ее мать, не знал о взятом ею на себя обете безбрачия. Эммелайн боялась, что если когда-нибудь откроет родителям свое тайное решение остаться старой девой, отец сам подберет ей жениха и принудит к замужеству. Поэтому она просто делала вид, что ее сердце еще никем не затронуто. Впрочем, это, по крайней мере, было правдой. Однако причины, побудившие ее выбрать для себя одиночество, крылись гораздо глубже.

Возвращение домой по окончании лондонского сезона лишь укрепило убежденность Эммелайн в том, что ее решение было правильным. Вернувшись, она обнаружила, что ее мать вот уже больше двух недель прикована к постели невыносимой болью в суставах. Последние пятнадцать лет на глазах у Эммелайн молодое и стройное тело ее матери постепенно скрючивалось и искривлялось под безжалостным воздействием ревматизма. Боль лишала бедную женщину возможности двигаться и радоваться жизни, в конце концов ей не осталось ничего иного, как коротать свои дни в инвалидном кресле.

Той же болезнью страдала и бабка Эммелайн с материнской стороны. Ни та, ни другая никогда не жаловались, напротив, обе стоически переносили страдания. Но Эммелайн слишком хорошо знала себя и понимала, что не сможет так же кротко примириться с болезнью, наверняка, как ей казалось, унаследованной ею от матери, да к тому же может передать ее своим собственным будущим детям. Уж лучше им не рождаться на свет Божий, чем быть обреченными на страдания, как ее мать и бабушка.

Она уже замечала первые признаки подступающего недуга: последние несколько месяцев ее неотступно преследовала ноющая боль в запястье. Верно, все началось, когда она во время верховой прогулки упала с лошади и вывихнула руку, но даже ей, светской девице, неискушенной в медицине, было известно, что обычное повреждение уже давным-давно должно было зажить без следа. И сейчас, сгибая и разгибая руку, Эммелайн почувствовала, как ее охватывает тихая, сладкая грусть. Хотя она и знала, что ей предстоит окончить свои дни в одиночестве, все-таки было удивительно приятно услыхать от старой цыганки предсказание о шести сыновьях и шести дочерях.

Чтобы окончательно не впасть в уныние при размышлении о столь безнадежном предмете, Эммелайн одернула сама себя и вновь занялась сбором душистой зелени. Позднее, во время турнира, решила она, непременно нужно будет пригласить всех его участников посетить табор. Пусть и они испытают на себе дивную магию цыганских чар! Ей так хотелось, чтобы все ее гости повеселились от души! Оставалось лишь надеяться, что присутствие виконта Конистана не омрачит праздника и не помешает осуществлению ее замыслов. Она желала не только увидеть Грэйс счастливо обвенчанной с человеком, сумевшим пленить ее сердце, но и доставить настоящую радость всем остальным. Для достижения этой цели она трудилась прилежнее, чем самая работящая из служанок. Продолжая срезать веточки лаванды, майорана и мяты, Эмме-лайн уже предвкушала грядущие события, сулившие много веселья и смеха.

Только бы заставить Конистана вести себя прилично!


Сэр Джайлз Пенрит, слегка нахмурившись, налил своему высокому гостю рюмку шерри. Он оказался в щекотливом положении. Будь сидящий напротив него господин не виконтом Конистаном, а кем угодно еще, сэр Джайлз просто решил бы, что перед ним ни с кем не считающийся, дурно воспитанный невежа, и вышвырнул бы его вон без долгих разговоров. Но виконт был птицей высокого полета, и хотя хозяину дома было отлично известно, что милорд прибыл на день раньше с единственной целью — досадить его дочери, причем объяснил свой преждевременный приезд всего лишь невинным желанием устроить сюрприз Эммелайн, сэр Джайлз догадывался, что это лишь предлог, за которым кроется нечто большее. Устроить ей сюрприз! Хорошенькое дельце!

Не то, чтобы титул Конистана внушал трепет сэру Джайлзу, вовсе нет. Скверным манерам всегда можно было дать отпор, невзирая на лица. Но все дело было в том, что отец Эммелайн действительно пребывал в недоумении и не знал, что предпринять. Какой-то внутренний голос нашептывал ему, что не стоит отправлять Конистана в местный трактир «Ангел и Колокол», хотя именно таков был бы его совет любому самонадеянному щенку, посмевшему явиться на турнир его дочери на день раньше назначенного срока. Нет, трактир тут явно не годился, но что же тогда?

Когда он вновь обернулся, намереваясь пересечь библиотеку, то обнаружил, что его гость переместился к окну и теперь пристально вглядывался в раскинувшийся внизу цветочный сад.

— Ах, да, — пояснил сэр Джайлз, подходя

К виконту, — в этот час моя дочь обычно собирает целыми охапками цветы и душистые травы. Она плетет из них гирлянды и украшает столбики кроватей, а также кладет их в наволочки. Весь дом благоухает, как райский сад. Она сама круглый год ухаживает за садом, за исключением тех месяцев, что мы проводим в Лондоне, — с гордостью проговорил он, протягивая Конистану рюмку.

Виконт, казалось, даже не расслышал обращенных к нему слов хозяина. Он рассеянно взял рюмку шерри; лицо его выглядело немного озабоченным, меж бровей появилась легкая морщинка.

— Не могу припомнить среди знакомых мне дам ни одной, которая с такой любовью возделывала бы свой сад, — задумчиво проговорил он. — Впрочем, нет, это делала моя бабушка, причем почти до самой смерти. И знаете, в своем саду, среди роскошных цветочных клумб, она сочиняла стихи. Я до сих пор вспоминаю этот сад как приют отдохновения и покоя.

— Мы иногда пьем там чай, — заметил сэр Джайлз, — если, конечно, погода позволяет. Вокруг нас жужжат пчелы. Даже не могу вам точно сказать, сколько раз я засыпал там — к великому удовольствию Эммелайн. Она утверждает, что во сне я мычу громче, чем коровы в час дойки!

Конистан рассмеялся в ответ, а сэр Джайлз выглянул в окно, провожая задумчивым взглядом плоский верх соломенной шляпки Эммелайн. Долгое время хозяин и гость стояли у окна, глядя, как она неторопливо проходит по саду, а свежий послеполуденный ветерок игриво взбивает вокруг ее щиколоток белую пену кружев. Сэр Джайлз был ошеломлен внезапно пришедшей в голову догадкой: да Конистан просто влюблен в его дочь! Однако эта мысль показалась ему до того неожиданной и странной, что он едва не поперхнулся своим шерри, но в то же время понял, что именно это смутное подозрение помешало ему немедленно отправить виконта восвояси. Если существует хоть самая отдаленная возможность того, что лорд Конистан влюбился в Эммелайн, значит, он, сэр Джайлз, окажет дочери медвежью услугу, отослав ее поклонника прочь. Но что, если виконт решил всего лишь позабавиться, поиграть ее сердцем, сделав из него очередной трофей? В таком случае лучше всего было бы направить его в «Ангел и Колокол». Так что же предпринять?

У сэра Джайлза была привычка в трудные минуты надувать щеки, а потом с шумом выпускать набранный в рот воздух. Вот и сейчас, проделав это, он быстро нашел единственно правильное решение: надо посоветоваться с женой. Не его ума это дело — решать, что и как может задеть сердце Эммелайн. Поэтому сэр Джайлз сделал то, что представлялось разумным. Опустошив свой бокал, он легонько тронул Конистана за плечо и предложил ему на полчасика со ставить компанию Эммелайн в саду с тем, чтобы вернуться в дом к четырем часам, когда леди Пенрит будет подавать чай, после чего сам отправился на военный совет к жене.


Леди Пенрит взирала на мужа с недоверием. Удобно устроившись в своей собственной маленькой гостиной, она была поглощена ответом на письмо своей кузины из Линкольншира, когда сэр Джайлз постучал в ее дверь. Он вошел в уютную гостиную, похвалил воздушную прическу жены (горничная тщательно уложила ей волосы легкими локонами на лбу), слегка коснулся одной из висячих жемчужных сережек и с наслаждением провел рукой по изумрудному шелку ее китайского халата. Как всегда, внимание мужа доставило леди Пенрит величайшее удовольствие, но она сразу заметила, что он чем-то озабочен. Когда же она, потеряв терпение, велела ему оставить лесть в покое и сказать ей прямо, отчего он выглядит таким встревоженным, сэр Джайлз сообщил ей о прибытии высокого гостя.

— Конистан? Он уже здесь? Прямо сейчас? — воскликнула леди Пенрит, откинув голову на обложенную подушками высокую спинку своего инвалидного кресла. Даже этого легкого движения было довольно, чтобы вызвать у нее в позвоночнике приступ боли, мгновенно распространившейся до самого затылка. Ей пришлось отдышаться, чтобы мышцы не свело судорогой, которая могла бы вызвать еще более болезненные ощущения. — Но почему он приехал на день раньше? Чего он добивается?

— Именно этот вопрос я хотел бы задать вам, дорогая. Я ломал над этим голову, сколько мог, но так и не пришел ни к какому выводу. Я надеялся, что вы могли бы мне что-нибудь посоветовать. Что мне делать: выставить его за дверь, чтобы он сам о себе позаботился, или предложить ему наше гостеприимство?

Сэр Джайлз подтянул к себе стул в стиле ампир на прямых ножках и уселся рядом с женой. Взяв ее за руку, он принялся любовно поглаживать каждый палец.

Леди Пенрит слегка повернула голову, чтобы лучше видеть лицо мужа. Они были женаты вот уже тридцать лет, но он по-прежнему казался ей прекраснейшим из всех когда-либо встречавшихся на ее пути мужчин. Густейшие серебристо-седые волосы, подстриженные по последней моде a la Brutus [9], подчеркивали патрицианскую величавость его черт. У него были ясные, ярко-синие глаза, решительный орлиный нос, порой придававший ему упрямое выражение, его губы, казалось, так и взывали к поцелую, а подбородок был не квадратный, но и не слабый, а как раз такой, как надо, красивой овальной формы.

В коричневой куртке для верховой езды и более светлых, желтовато-коричневых рейтузах, заправленных в высокие сапоги, сэр Джайлз казался одетым по-домашнему, но в то же время был безупречно элегантен. Когда-то он служил в армии; это было так давно, что не вызывало ничего, кроме вежливых поклонов у нынешних молодых офицеров, однако в его осанке до сих с пор чувствовалась военная выправка. Вайолет Пенрит боготворила своего мужа и была ему особенно благодарна, когда он обращался к ней за советом, ибо в такие минуты она, обычно тяготившаяся вынужденным бездействием, на которое ее обрекала болезнь, чувствовала себя нужной ему.

— Будь это кто-либо другой, — рассуждал сэр Джайлз, — я бы, ни минуты не колеблясь, высказал ему все, что думаю о нынешних самонадеянных нахалах. Но что-то меня остановило, любовь моя. Не могу даже точно сказать, что именно. — Он вновь нахмурился, глядя вниз, на руку жены. — Что-то мне подсказывает, что следует переговорить с вами прежде, чем принять какое-то решение.

Леди Пенрит улыбнулась.

— Вы поступили совершенно правильно, дорогой мой. Ведь речь идет о том самом лорде Конистане, который неизменно присутствовал за нашим обеденным столом на протяжении последних двух недель, не так ли?

— Что? — растерялся сэр Джайлз. — Я не вполне уверен, что понимаю, о чем вы говорите. Виконт никогда раньше не бывал в Уэзермире и уж безусловно ни разу не переступал порога Фэйрфеллз! Он сам это сказал всего четверть часа назад. Я не улавливаю… — Он замолчал, пристально и недоуменно глядя в глаза жене, но потом по его лицу расплылась широчайшая улыбка понимания: до него наконец дошел смысл ее слов. — В самом деле, в последнее время его имя не сходило с языка нашей дочери, не так ли? Конистан такой, Конистан сякой… Вы полагаете…

— Я не полагаю, я уверена!

— Моя дочь, наша дочь, наша маленькая цыганочка! Она станет виконтессой?

Заслышав эти последние слова, леди Пенрит почувствовала, что задыхается. Казалось, ее грудная клетка готова была обрушиться, придавив собою легкие.

— О, дорогой мой! — вскричала она. — Клянусь, я не подумала! Я даже не вспомнила до этой самой минуты! Господи, милостивый Боже, что же нам делать?

Сэр Джайлз наклонился вперед и подхватил ладонью подбородок своей обожаемой жены. Сперва он быстро поцеловал ее в губы, потом осушил поцелуями слезы, внезапно хлынувшие по ее пахнущим лавандой щекам.

— Если Конистан хоть наполовину отвечает моему высокому мнению о нем, то — несмотря на свою внешнюю заносчивость и грозный вид — он не придаст ни малейшего значения тому, что Эммелайн появилась на свет… э-э-э… несколько необычным образом.

— Но вы скажете ему правду, верно?

— Ну, если до этого дойдет, если он открыто признается ей в любви и официально попросит ее руки, разумеется, я все ему объясню и самой Эм тоже. Но пока этого не случилось, не стоит ворошить осиное гнездо.

8

Лорд Конистан стоял за невысокой каменной стенкой, отделявшей благоухающие грядки душистых трав и ползучих цветов от дорожки, проложенной позади дома. Эта усыпанная гравием дорожка бежала вдоль стены и огибала фруктовый сад, полный зеленых, еще не созревших плодов. Легкий ветерок, напоенный озерной влагой, тихо шелестел листвой и развевал волосы на затылке виконта, но он этого почти не замечал, по-прежнему поглощенный наблюдением за Эммелайн, все еще бродившей по саду. Время от времени она срезала с ухоженных кустов, обвивавших ряды натянутой бечевки, цветы или зеленые побеги и складывала их в корзинку. Не замечая его присутствия, тихонько напевая себе под нос какой-то смутно знакомый мотивчик и улыбаясь собственным мыслям, она выполняла свою привычную работу с любовью и прилежанием. Никогда прежде ее натура не открывалась Конистану со столь выгодной стороны, и новый образ мисс Пенрит, трудолюбивой и светящейся умиротворением, растрогал его до глубины души. Всякое желание вступать с нею в бой вновь покинуло его. Сколько раз за один лишь последний час его решимость идти в атаку на ее чувства и разрушить ее замыслы отступала перед колдовскими чарами Уэзермира! Все вокруг словно дышало волшебством: красота долины, призрачный туман в расселинах, цыганский табор на берегу озера, белые муслиновые занавески на окнах и сама Эммелайн, напевающая в своем саду. Он вновь живо вспомнил ее такой, какой увидел впервые: безупречно прекрасной и окруженной ореолом неизъяснимой тайны.

Ветер усилился; Эммелайн вдруг выпустила из рук корзинку, и та упала на узкую, вымощенную камнем дорожку, причудливо вьющуюся по всему саду. Пучки трав и свободно уложенные цветы подпрыгнули и перемешались, когда корзинка стукнулась о землю у ее ног. Закрыв глаза, Эммелайн повернулась к нему лицом и запрокинула голову навстречу солнцу. И словно этого было мало, чтобы сполна насладиться чудесным солнечным днем, она сняла свою плоскую соломенную шляпку, позволив ветру свободно играть ее волосами, пока наконец целая копна золотистых кудрей не поднялась у нее за спиной.

Смотреть на нее и то было наслаждением. Виконт тоже снял шляпу и, подойдя к стенке, оперся локтями о выемки в каменной кладке. Он ни на мгновение не сводил глаз с девушки. Она казалась настоящей лесной нимфой, купающейся на ветру в лучах летнего солнца. С растущим волнением в душе Конистан представлял себе, каково было бы заключить ее в объятия и поцеловать, только по-настоящему.

— О, если бы я мог, подобно ветерку, ласкать ваше лицо, играть вашими волосами и касаться ваших губ! — воскликнул он.

Эммелайн была так поражена внезапно раздавшимся голосом Конистана, что у нее колени подогнулись от испуга. Несколько мгновений она смотрела на виконта, и в ее помутившемся сознании запечатлелось сразу несколько отчетливых мыслей. Во-первых, она поняла, что Конистан здесь, в Фэйрфеллз, стоит, перегнувшись через стенку, и заглядывает в сад, в ее заветный сад, ее укромное убежище! Во-вторых, что он сейчас совсем не похож на лондонского великосветского льва и смотрит на нее с самой манящей улыбкой. В-третьих, что он необыкновенно хорош собой в этот миг, когда ветер развевает вокруг лица его густые черные волосы. И наконец, что он говорит совершенно возмутительные вещи. Он собирается касаться ее губ! Просто неслыханно!

— Будь вы ветерком, милорд, — парировала она, наконец обретя дар речи, — я воздвигла бы высочайшую крепостную стену между вашей дерзостью и своей честью!

Он усмехнулся.

— Какой разящий удар! Как я счастлив наконец-то оказаться в Камберленде! Поверить не могу, что еще совсем недавно одна мысль о приезде сюда приводила меня в ужас! Возможно ли это?

Эммелайн решительно подтянула повыше свои зеленые рабочие перчатки и подняла с земли корзинку.

— Вам следует пересмотреть свое намерение задержаться здесь надолго, любезный господин! — воскликнула она, отвернувшись от него прежде, чем продолжить свою речь. — Смею вас заверить, наши развлечения наверняка покажутся вам смертельно скучными. Более того, по зрелом размышлении я все больше убеждаюсь в том, что лучше бы вам сесть на лошадь прямо сейчас и убираться подобру-поздорову! Фэйрфеллз не для вас.

— Вот тут вы ошибаетесь, — спокойно возразил он. — Ваш дом и сад мне очень понравились. Вы позволите?

Эммелайн решила вообще не обращать на него внимания, но, услыхав его последние слова, обернулась и увидела, что он подошел к маленькой белой калитке, ведущей в сад.

Не сводя с него строгого взгляда, она ответила:

— У меня почему-то сложилось стойкое впечатление, что, если бы я сказала «нет, не позволю», вы все равно сделали бы по-своему. Интересно, я права или мне это только кажется?

Он кивнул, подтверждая верность ее предположения, и быстрым движением руки в перчатке открыл калитку. Эммелайн возобновила свое занятие, решив, что он не нуждается в вежливом обхождении. Конистан подошел к ней поближе и спросил: неужели она не рада его приезду на день раньше назначенного срока?

— Вы прекрасно знаете, что я вам вовсе не рада, — покачала головой Эммелайн. И хотя глупо было об этом упоминать, все-таки не удержалась и спросила:

— Но скажите, Бога ради, почему вы решили явиться сюда на день раньше? Я просто сгораю от любопытства.

— Да я уж вижу, что вам не терпится это узнать! — Конистан приложил руку к груди с самым невинным видом. — Но уверяю вас, речь идет всего лишь о досадном недоразумении. Я просто решил, что сегодня — это уже завтра.

— Чушь!

Он на мгновение умолк, а потом вновь заговорил с фатоватым и томным выражением:

— Уж если хотите знать всю правду, я в вас без памяти влюбился и приехал только для того, чтобы завоевать ваше сердце.

— Вот уж это — самое бессовестное вранье, какое мне когда-либо приходилось от вас слышать! И не трудитесь, я и без ваших объяснений отлично понимаю, зачем вы сюда явились. Вы собирались лишить меня душевного покоя и расстроить мои планы, но вам это не удастся. Предупреждаю вас заранее, я своего добьюсь.

Повернувшись к нему спиной, Эммелайн принялась изучать листья водосбора и потому не сразу заметила, какой гнев обуял Конистана при этих словах. Но она почувствовала, как его рука ухватила ее за локоть, словно тисками.

— Вы своего не добьетесь, дорогая моя мисс Пенрит, — прошипел он. — Вы скрестили клинки не с желторотым юнцом, слишком неопытным, чтобы справиться со вздорными прихотями глупой девчонки. Я уже выезжал в свет, когда вы еще только начинали учиться рукоделию.

Эммелайн уставилась на него с деланным недоверием.

— Надо же! Мне и в голову не приходило, что вы — такая древность, милорд, — бросила она в ответ. Если он собирался ее запугать, что ж, стрела пролетела мимо цели. — Представьте, мне было всего пять, когда я впервые продела нитку в иголку, — продолжала Эммелайн, — поскольку искусство вышивания привлекало меня с самых ранних лет. А теперь мне уже двадцать пять, и это означает, что ваша милость полирует бронзу в своем городском доме вот уже двадцать лет! Стало быть, по самым скромным подсчетам, если предположить, что вам вряд ли удалось стать любимцем великосветских гостиных еще до того, как вы достигли совершеннолетия, выходит, вам сейчас уже за сорок!

Ошеломленное выражение, появившееся на его лице, доставило Эммелайн несказанное удовольствие. Она даже не удивилась, когда виконт с печальной улыбкой выпустил ее руку, и решила нанести еще один удар.

— Подумать только! Ни одного седого волоса! Время оказалось милостивым к вам, милорд, и если бы я могла…

— Перестаньте, мисс Пенрит, — прервал ее Конистан. — Вы и так уже выбили у меня почву из-под ног. Не стоит продолжать.

— Удар засчитан? Вот за это я вас особенно ценю. Мне бы хотелось, чтобы мы стали настоящими друзьями. Хотя бы на время. Не хотите заключить перемирие?

— Не уверен, что это верный шаг. Дело в том, что я вам не очень-то доверяю.

Немыслимо дерзкая проказа пришла ей на ум, и она заговорила с самым что ни на есть невинным видом:

— Мне было бы гораздо легче простить вам преждевременный приезд, если бы вы хоть иногда, для разнообразия, обращались со мною повежливее! Идемте, позвольте мне показать вам ваши апартаменты. Скоро уже матушка позовет нас к чаю.

Конистан искоса взглянул на нее и покачал головой.

— Что-то мне не нравится этот изумрудный блеск в ваших глазах! А если хотите назвать меня своим другом, простите, но ничего не выйдет, пока вы не откажетесь от коварных замыслов в отношении моего брата.

— Ах, какая досада! — насмешливо покачала головой Эммелайн, взяв виконта под руку и направляясь к конюшне. — А я-то надеялась, что мы с вами станем закадычными друзьями! Увы, нам, как видно, суждено остаться врагами на всю жизнь.

Она продолжала беспечно щебетать в надежде, что ее болтовня отвлечет его внимание от места, к которому они направлялись, поскольку она вела его не назад к дому, а к большому амбарному строению, где располагались конюшни.

Если он и поглядывал на нее с подозрением, пока они приближались к каменной ограде, возведенной вокруг загона и защищавшей лошадей от суровых зимних ветров, то вслух ничего не сказал.

Амбар, когда-то в прошлом служивший помещением для слуг, представлял собой вытянутое двухэтажное строение, в которое свет попадал через небольшие квадратные окошки, прорубленные с обеих сторон. Конюхи трудились, не покладая рук, чтобы подготовить стойла к предстоящему нашествию молодых щеголей на чистокровных рысаках.

Сеновал был до самых потолочных стропил забит сеном, а в двух дальних стойлах уже чавкала желанным кормом выхоленная пара серых коней Конистана.

Скотби, главный конюх, вышел поприветствовать визитеров, как только ему доложили о появлении молодой хозяйки. Эммелайн, ни минуты не колеблясь, представила Конистана человеку, которому предстояло заботиться о его лошадях в течение месяца. Виконт осмотрел рысаков от раздувающихся ноздрей до топочущих копыт и с явным одобрением заметил:

— Вы заслуживаете похвалы, Скотби. Оба лоснятся, как шелк. Ни пятнышка грязи! Отличный уход.

Мистер Скотби поклонился и, поблагодарив его милость за добрые слова, в свою очередь, заметил, что лошади виконта подобраны на славу, волосок к волоску, и что ему, Скотби, за всю жизнь не приходилось видеть таких великолепных рысаков.

Эммелайн позволила мужчинам подробно обсудить стати обеих лошадей, но, как только в обмене мнениями возникла первая же маленькая пауза, она воспользовалась ею, чтобы быстро провести Конистана мимо главного конюха, при этом проговорив нарочито громко, чтобы ее расслышали все работники конюшни:

— А теперь, милорд, позвольте показать вам вашу спальню.

Суета в конюшне мгновенно затихла, и под сводчатым потолком громадного амбара установилась мертвая тишина. Эммелайн осталась чрезвычайно довольна результатом.

— Мою спальню? — переспросил виконт. Он был явно удивлен, но все еще хранил на лице насмешливую улыбку.

— Ну, разумеется, — ласково улыбнулась Эммелайн. — Разве вы позабыли собственные слова на балу у миссис Уитригг в Лондоне? Ну так я вам напомню. Вы поклялись, что готовы спать в конюшне, если нам не хватит комнат для гостей. — Она беспомощно развела руками. — Мне ужасно жаль, лорд Конистан, но ничего иного не остается, как определить вас на постой в сарае за конюшней.

Только окриками и пинками, да и то не сразу, старшим конюхам удалось вернуть своих потрясенных помощников к работе. Сам Скотби даже прошелся между стойлами и пару раз хлопнул в ладоши, чтобы навести порядок.

Эммелайн потребовала, чтобы Скотби проводил их к вышеупомянутому сараю, и ему, — хоть и с большой неохотой, хмурясь и исподтишка бросая на молодую хозяйку неодобрительные взгляды, — пришлось подчиниться. Эммелайн, от души веселясь, сделала вид, что ничего не замечает. Зато она не без удовольствия отметила, как вытянулось лицо виконта, пока она выводила его из конюшни, всю дорогу извиняясь за то, что его апартаменты еще не готовы, но скоро, как только Скотби притащит туда толстый соломенный тюфяк, пару шерстяных одеял и кувшин воды, все будет в порядке, и

Эммелайн давно не приходилось заглядывать в сарай за конюшней, и теперь, попав туда, она обрадовалась царившему в нем запустению. Одна из стен частично обвалилась, и неудивительно, ведь в сарае хранились только несколько старых, растрескавшихся хомутов да сломанный плуг. Единственным признаком жизни была паутина, сплетенная не меньше, чем двумя десятками пауков.

— Надеюсь, вам понравится приобщение к деревенской простоте, милорд. Взгляните, как романтично лучи солнца проникают сквозь щели. Очень живописно, не правда ли?

Последнее замечание заставило Конистана поднять бровь, хотя выражение его лица оста-лось по-прежнему невозмутимым. Она пытливо заглянула в его глаза, стараясь поточнее опреде-лить, что он думает обо всем этом, но лишь едва заметная искра, промелькнувшая в них, доказы-вала, что ее очередной выпад все-таки попал в цель.

Эммелайн была весьма довольна собой. Пусть он сколько угодно притворяется равнодушным и скрывает свои истинные чувства: она прекрасно знала, что его гордость больно задета. Однако вспомнив, как он на глазах у всех своих друзей едва ли не силой заставил ее пригласить себя на турнир, она, ни секунды не раздумывая, добавила:

— Если вам еще что-нибудь понадобится, без промедления обращайтесь к Скотби.

Девушка знала, что не следовало этого делать, но не могла удержаться от искушения и, повернувшись на каблуках, тотчас покинула застывшего с открытым ртом главного конюха и гневно сверкающего серыми глазами виконта.


— О, милорд! — возопил Скотби, как только Эммелайн скрылась за углом сарая. — Ради Бога, извините! Уж не знаю, что у нашей хозяйки на уме, какая муха ее укусила! Сэр Джайлз с ней разберется, это уж как пить дать, уж он ей спуску не даст, во фрунт поставит, как любого из своих пехотинцев! А что до хозяйки, она, похоже, белены объелась ни с того, ни с сего. Может, и вправду траву какую-то дурную сорвала в своем саду… вроде как ядовитую? Но вы не беспокойтесь, сэр! Сейчас я позову хозяина…

— Вздор! — прервал его излияния Конистан.

В груди его неудержимой волной поднималось веселье. Честное слово, он в жизни не встречал женщины, подобной Эммелайн Пенрит. Она была просто невыносима! Какая еще из знакомых ему дам посмела бы нанести подобное оскорбление его достоинству? И в то же время он не мог просто махнуть на все рукой.

Раз Эммелайн сказала, что определит его на постой в сарае за конюшней, значит, так тому и быть! Надо будет лишь кое-что добавить к тем «удобствам», что она ему предложила. Конистан ни минуты не сомневался, что она всего лишь разыгрывает его, старается поддеть. Ну что ж, он с удовольствием ответит на этот ложный выпад! Надо будет поймать ее на слове. Вот почему он обратился к главному конюху с такими словами:

— Ничего не говорите сэру Джайлзу. Это дело касается только меня и мисс Пенрит.

Скотби начал было возражать, но Конистан надменно поднял бровь, и слова протеста замерли на устах у главного конюха.

— А теперь, — продолжал Конистан, — запомните все, что мне понадобится, и постарайтесь достать все это поскорее. Во-первых, кровать с деревянной рамой. Наверняка на чердаке найдется какая-нибудь расшатанная старая кровать. Во-вторых, чтобы это… э-э-э… с позволения сказать, помещение было очищено от хлама… и живности, — добавил он, увидев мышь, прошмыгнувшую среди груды досок, наваленных позади плуга.

Мистер Скотби слушал с нарастающим ужасом, пока высокий гость перечислял довольно длинный список вещей, необходимых ему для обеспечения минимальных потребностей, пока он будет приобщаться к деревенской простоте в сарае позади конюшни. Бедный конюх был не в силах даже сосредоточить внимание на отдаваемых виконтом приказах, до него едва дошла сама суть дела: по каким-то ему одному известным причинам Конистан решил воспринять слова мисс Пенрит всерьез и действительно превратить сарай за конюшней в жилое помещение, в свою квартиру на время пребывания в Фэйрфеллз. Скотби был несказанно потрясен и сконфужен, однако понял, что спорить с его милос-тью ему и не к лицу, да и не под силу. Стоило ему только намекнуть, что у мисс Пенрит не все в порядке с головой, как Конистан метнул в него грозный взгляд, надменно приподняв царственную бровь, и этого оказалось довольно, чтобы бедный Скотби прикусил язык, понимая, что не стоит даже и пытаться как-то исправить положение.

Когда Конистан наконец закончил, Скотби учтиво поклонился и, направив виконта в гостиную леди Пенрит, стремглав помчался на кухню, где потребовал, чтобы его принял и выслушал не кто иной, как мистер Блайндерз собственной персоной!

Судомойкам и даже самой поварихе не терпелось узнать, что случилось, и почему Скотби сам не свой от волнения, но до прихода дворецкого им не удалось вытянуть из него ни словечка. Однако стоило мистеру Блайндерзу появиться на кухне, как старший конюх тут же, захлебываясь от волнения и путаясь в выражениях, изложил ему свое дело и почувствовал немалое облегчение, увидав, что почтенный домоправитель и бровью не повел за время его рассказа. Скотби едва ли мог похвастаться даже шапочным знакомством с дворецким, ибо тот главенствовал над старшими слугами в доме и был недосягаем и для простого конюха. К тому же Скотби простодушно считал дворецкого надутым и чванным дураком. Но в нынешней щекотливой ситуации ему пришлось пересмотреть свое мнение и совсем другими глазами взглянуть на человека, в обязанности которого входило управление всеми домашними делами. Блайндерз выслушал его с явной скукой и в ответ снисходительно пробубнил:

— Ни о чем не тревожьтесь, мистер Скот-би. Я уже обсудил это дело с сэром Джайлзом. По правде говоря, один из ваших помощников прибежал прямо в дом минут десять назад и сообщил нам о загадочных распоряжениях мисс Пенрит. Я уже получил приказ. Мы должны выполнять все, что велят его милость или мисс Эммелайн. Должен сознаться, я и сам был пора-жен, но в конце концов эти турниры — тут до Скотби дошло, что Блайндерз с величайшим неодобрением относится к забавам, вот уже шесть лет подряд нарушающим мирное течение жизни в доме, — весьма необычны сами по себе. Я был не меньше вашего удивлен, когда узнал, что лорду Конистану, пэру Англии, предстоит поселиться в конюшне. И все же, если он сам этого хочет…

Скотби сорвал с головы шапку и провел пятерней по редеющим волосам. Он все еще не верил.

— А что говорит леди Пенрит?

Блайндерз поморщился — дальнейшие расспросы пришлись ему явно не по вкусу. Поэтому он ответил очень сурово:

— Что касается леди Пенрит, то она взяла хозяина за руку, кивнула с довольным видом и прошептала: «Как это романтично!»

Поскольку к этому моменту в кухне уже успела собраться почти вся работавшая в доме прислуга, Блайндерз ничуть не удивился, услыхав, как все присутствующие женщины потрясенным хором вскричали: «Романтично!»

Одна из поломоек, не вынеся столь высокого накала романтики и совсем позабыв о своем низком ранге, обязывающем ее при любых обстоятельствах хранить молчание в присутствии старших, выразила всеобщее недоумение вслух:

— Что она имела в виду? Что значит «романтично»? Запереть мужчину в сарае с крысами, пауками и всякими ползучими тварями! Чего уж тут хорошего?

Блайндерз грозно откашлялся, заставив бойкую на язык поломойку вспыхнуть до самой оборки надвинутого на лоб чепчика. Однако он не стал ее распекать, а лишь пояснил:

— Миледи, я полагаю, всего лишь имела в виду странный и несвоевременный приезд виконта, вызвавший такой ответный демарш мисс Эммелайн. Мое мнение таково: ее милость считает их прекрасной парой!

Скотби отметил, что Блайндерз весьма доволен собой и тем впечатлением, которое произвела на слуг его краткая речь. Столпившиеся вокруг него женщины принялись горячо обсуждать волнующую новость, старухи при этом крестились, молоденькие служанки хватались за сердце и желали самим себе столь же страстной и безоглядной любви.

Сам Скотби продолжал сомневаться и попытался даже возразить, что здесь дело, мол, не только в любви, но и в чем-то еще, однако Блайндерз отмахнулся от него и велел заниматься своим делом, то есть конюшней.

Поэтому старший конюх с чистой совестью вернулся в стойла. Ему предстояло отдать и выполнить не меньше дюжины распоряжений, чтобы превратить полуразрушенный сарай в жилье, достойное не просто титулованной особы, но будущего супруга мисс Пенрит.

9

К четырем часам пополудни Эммелайн встревожилась не на шутку. Она ожидала, что к этому часу либо мамочка, либо папочка обрушат ей на голову громы и молнии, однако вызова пред грозные родительские очи так и не последовало. Она знала, что поступила чудовищно, отведя виконта в конюшню и объявив, что ему придется ночевать не в доме, а в грязном сарае, но ради того, чтобы хоть на краткий миг увидеть искру гнева в глазах Конистана и раскрывшийся от изумления рот главного конюха, была готова вытерпеть даже самый строгий выговор. Дело того стоило. Взять, к примеру, того же мистера Скотби. До сегодняшнего дня Эммелайн считала его самым невозмутимым человеком на свете. Бедный, славный мистер Скотби! Она улыбнулась, вспомнив, как глаза верного слуги, огорошенного ее распоряжением, едва не вылезли из орбит, а пышущая здоровьем физиономия побагровела. Словом, Эммелайн наслаждалась от души веселым приключением, и все же, хоть она и твердила себе, что всего лишь сводит счеты с Конистаном за его преждевременный приезд, совесть у нее была неспокойна.

По пути в парадную гостиную Эммелайн с удивлением заметила какую-то необычную суету на втором этаже. Над головой у нее по всей длине коридора ужасающе скрипели половицы, явственно слышался топот множества ног. Если бы ее не ждали в гостиной, она немедленно поднялась бы наверх, чтобы выяснить причину всей этой непонятной беготни. Но ей пришлось умерить свое любопытство, так как в эту самую минуту в той точке, где два коридора вливались в просторный вестибюль, она повстречалась с Конистаном.

Его лицо казалось невозмутимым, но все же ей удалось различить у него на губах еле заметную самодовольную улыбку. Эммелайн церемонно приветствовала его, словно ничего особенного не случилось, первой прошла в гостиную и о тотчас позабыла о госте, целиком сосредоточив внимание на отце и матери.

Леди Пенрит редко покидала свою спальню до послеполуденного чая. Ее здоровье ухудшилось настолько, что ей стоило огромного труда провести с семьей даже несколько кратких часов от чая до обеда.

Пройдя по выстланному старинными коврами полу через всю гостиную, Эммелайн чмокнула мать в щеку, обменялась с нею несколькими ласковыми словами, спросила о здоровье и наконец представила ей Конистана.

Тонкий луч солнца, проникавший из окна, окружил голову леди Пенрит, полулежавшую в инвалидном кресле, легким золотистым сиянием. Протянув виконту изуродованную ревматизмом руку, она приветливо улыбнулась ему. Эммелайн бросила взгляд на руку матери, и страх пронзил ей сердце отравленной стрелой. Она быстро обернулась к Конистану в надежде, что он поймет, каких героических усилий стоило матери это небольшое движение формального приветствия. Хватит ли ему ума догадаться, как тяжек ее недуг, какая боль терзает и гложет ее суставы?

Конистан взглянул на протянутую ему руку, бережно взял ее и с глубоким поклоном коснулся губами скрюченных пальцев. Сэр Джайлз, встав за спинкой кресла леди Пенрит, одобрительно пробормотал: «Отлично!»

— Вы со мною флиртуете, милорд? — спросила леди Пенрит с легким смешком.

Эммелайн была поражена по-девичьи звонким голосом матери и взглянула на нее так, словно видела впервые. Ей трудно было представить свою мать юной девушкой, которая когда-то обменивалась любезностями с галантными молодыми щеголями.

Конистан улыбнулся в ответ.

— Разумеется, нет! — живо возразил он. — Как бы я посмел, когда ваш ревнивый супруг — взгляните, он прямо-таки пронзает меня взглядом! — готов вот-вот вышвырнуть меня вон!

Леди Пенрит засмеялась и сказала, обращаясь к мужу через плечо:

— Вы слышите, сэр Джайлз, как мило он ведет разговор? Прошу вас отныне уделять мне больше внимания, а не то я сбегу из дома с этим человеком!

Она вновь обратилась к виконту:

— Прошу вас, возьмите стул и устраивайтесь поудобнее.

Конистан осторожно опустил ее руку на подлокотник кресла и, подвинув стул поближе, уселся рядом с нею.

Эммелайн испытала непонятное удовлетворение от его разговора с матерью. Конистан, безусловно, предстал перед нею в выгодном свете, к тому же необыкновенно приятно было услышать, как мамочка смеется. Чутко уловив, что леди Пенрит желает без помех насладиться беседой с виконтом, Эммелайн взяла на себя хлопоты по разливанию чая, но при этом старалась двигаться как можно тише, чтобы не пропустить ни слова.

— Я была очень привязана к вашей матери, виконт, — начала леди Пенрит. — Мы с нею вместе были представлены ко двору, впрочем, это было много, очень много лет назад. Она была очаровательна, всегда весела, и мне так жаль, что поместья наших мужей находятся в противоположных концах королевства! Ведь замок Броудоукс расположен в Гемпшире, не так ли? — Когда Конистан кивнул, она продолжала:

— Мне так жаль, что ее больше нет с нами, хотя это произошло уже больше двадцати лет назад.

— Почти двадцать пять лет назад, миледи.

Эммелайн вскинула голову и бросила удивленный взгляд на Конистана. Его слова прозвучали слишком резко и сухо, причем эта интонация не укрылась и от леди Пенрит. Она заговорила сочувственным тоном:

— Порой наши утраты настолько тяжелы, что даже время не может смягчить их горечь, не правда ли? Я потеряла малолетнего сына почти тридцать лет назад, а мне иногда кажется, что это было вчера.

— Совершенно с вами согласен, — тихо ответил он. — Сколько бы мы ни старались это забыть, горечь утрат всегда с нами. Мне очень жаль слышать о вашем сыне.

Леди Пенрит взглянула на Эммелайн. — Зато у меня есть дочь, и я век буду благодарить за нее Бога. Простите, если я покажусь вам сентиментальной, милорд. В моем положении приходится считать дни и ценить каждый из них чуть больше, чем это обычно принято. Но лучше расскажите мне, как поживает нынешняя леди Конистан и ваши подопечные. Сколько их? Похоже, я сбилась со счета после того, как на свет появилась… Летти, кажется?

Конистан откинулся на спинку стула, заслышав этот вопрос, и между глотками чая принялся перечислять трех своих сводных братьев и четырех сестер, давая им краткие характеристики. Описывая их достижения, он часто улыбался и даже засмеялся по меньшей мере дважды, рассказывая о шалостях мальчиков.

Эммелайн еще ни разу не приходилось слышать, как Конистан говорит о своей семье. Никогда раньше ей не доводилось видеть, как надменность его черт смягчается, уступая место нежности. Забирая у него опустевшую чашку, чтобы вновь наполнить ее, девушка даже подарила виконту теплую одобрительную улыбку. Он долго удерживал ее взгляд, выражение его глаз было добродушно-насмешливым. Глядя на него, Эммелайн почувствовала, как ее охватывает слабость. Здесь, в обществе ее матери, он был совсем не похож на того Конистана, которого она знала в Лондоне. Когда наконец он вновь ненадолго перевел взгляд на леди Пенрит, Эммелайн пришло в голову, что если бы ей суждено было впервые познакомиться с Конистаном в этот день, она влюбилась бы в него без памяти! Слава Богу, она куда лучше знает его с другой стороны, а не то ее сердце было бы в настоящей опасности.

Поставив перед Конистаном полную чашку чаю, Эммелайн присоединилась к отцу в дальнем углу комнаты, заставленном застекленными книжными полками. Пока его милость беседовал с ее матерью, она уселась на обитом синим бархатом диване и рассеянно выглянула в окно. Вид за окном — озеро и утесы, круто вздымающиеся к ослепительно синему небу, — неизменно вызывал у нее в душе сильнейшее волнение. Красные бархатные гардины, обрамлявшие три высоких окна, были подняты, и прозрачные стекла, не заслоненные материей, позволяли обитателям Дома любоваться прекрасным видом в любое время года.

Стены гостиной были увешаны старинными гобеленами и огромными лесными пейзажами, написанными несколько столетий назад. Такая обстановка придавала комнате поистине импозантный вид, — то, чего невозможно было добиться при помощи обычных китайских безделушек или так называемых «простых и строгих линий» в модном греческом стиле.

Эммелайн подтянула к себе свою рабочую шкатулку и принялась вышивать тамбуром кусок материи, который намеревалась пустить на отделку новой наволочки. Еще шесть лет назад, во время первого турнира, она поставила себе цель: все наволочки в доме должны быть украшены ее собственной вышивкой. Работа доставляла ей подлинную радость.

Сэр Джайлз присел рядом с нею и взялся за чтение последнего романа, написанного автором «Уэверли»[10], время от времени прикладываясь к большой табакерке, стоявшей возле него на столе.

— Как я рад, — сказал он чуть позже, оторвавшись от книги и бросив взгляд на жену, поглощенную разговором с Конистаном, — видеть ее такой оживленной!

— Похоже, виконт пришелся мамочке по душе, — негромко согласилась Эммелайн.

Ее вышивальный крючок мерно сновал вверх-вниз в ловких, натренированных годами работы пальцах. Хорошо, что отец всего лишь кивнул в знак согласия и вновь погрузился в чтение, так как ей не хотелось бы упустить ни слова из разговора виконта с ее матерью.

«Возможно, таким образом, — думала Эммелайн, — я лучше сумею узнать ход его мыслей и пойму, что мне предпринять, чтобы держать его подальше от Дункана».

И хотя в эту минуту у нее в душе громко звучал голос совести, подсказывая, что Грэйс и Дункан тут совершенно ни при чем, что сейчас и она о них вовсе не думает, Эммелайн не захотела с ним согласиться. Наоборот, прислушиваясь к каждому слову, которым обменивались ее мать о и Конистан, она твердила себе, что делает это исключительно ради Грэйс.

— Стало быть, моя дочь убедила вас принять участие в наших летних увеселениях, — говорила леди Пенрит. — Смею вас предупредить, что не стоит стремиться к победе ни в одном из состязаний, если только у вас нет твердого намерения связать себя узами брака!

— Вы, разумеется, намекаете на то, — отвечал Конистан, — что, по странному совпадению, на протяжении последних шести лет Рыцарь-Победитель неизменно предлагал руку и сердце Королеве Турнира?

— Именно это я и имела в виду. И поскольку сэр Джайлз уже сообщил мне, что вы — спортсмен, настоящий чемпион среди любителей, так, кажется, он выразился, предупреждаю, что и вы можете пасть жертвой традиции!

Он небрежно отмахнулся от опасности.

— Если победа достанется мне, я надеюсь создать новый прецедент и оставить Королеву с носом.

Эммелайн так и замерла со своим рукоделием. Ее ничуть не удивило, что он бросил взгляд в ее сторону и даже слегка наклонил голову, но она почувствовала себя задетой этим вызывающим поклоном и кивнула в ответ: пусть знает, черт бы его побрал, что вызов принят!

Хозяйка дома осторожно взяла свою чашку обеими руками и медленно поднесла ее губам. Отхлебнув глоток чаю, она сказала:

— Мне остается лишь заметить, что в таком случае вы разобьете по крайней мере одно сердце. Я убеждена, что эти турниры овеяны магией. Королева всегда до безумия влюбляется в Победителя. — Леди Пенрит выпрямилась и наклонилась вперед в своем кресле, таинственно понизив голос:

— Берегитесь, как бы разбитым не оказалось ваше собственное сердце! Похоже, вы как раз в том возрасте, когда подобная опасность особенно велика. — Она оглянулась на мужа и добавила:

— С сэром Джайлзом, например, все именно так и вышло, но я над ним сжалилась и согласилась отдать ему свою руку. Что же касается вас, если у вас осталась хоть капля здравого смысла, лучше бы вам бежать отсюда без оглядки, пока не поздно.

Конистан театральным жестом положил руку себе на грудь.

— Миледи, вы наполняете мое сердце страхом! Я это признаю. Готов признать также, что как только я подъехал к перевалу, внутренний голос стал мне нашептывать, что следует повернуть лошадей и отправляться обратно в Лондон.

Хозяйка дома рассмеялась.

— Ну, раз уж вы не послушались столь грозного предостережения, считайте себя уже погибшим. — После паузы она добавила со смешком:

— Надеюсь, вы понимаете, что это всего лишь шутка. Впрочем, в одном я действительно не сомневаюсь: вам понравятся и состязания, и те обряды, которыми они обставлены, если вы настоящий спортсмен. Моя дочь, хотя и кажется весьма своевольной молодой особой, на самом деле отлично умеет позаботиться об удобствах и удовольствиях для своих гостей.

Эммелайн была воистину заинтригована разговором, а когда ее мать обернулась, чтобы взглянуть на нее, даже на расстоянии заметила шаловливую искру в глазах леди Пенрит. Поэтому она не очень удивилась, когда та, вновь повернувшись к виконту, с самым невинным видом задала следующий вопрос:

— Кстати, раз уж мы заговорили об удобствах, прошу, скажите мне, как вам понравилась ваша спальня?

Лицо Конистана расплылось в широчайшей улыбке.

— Должен признать, что по моей комнате гуляют весьма бодрящие сквозняки. Честное слово, это необыкновенная комната — она укрепляет боевой дух. У меня не будет нехватки свежего воздуха. Но я не ответил на ваш вопрос. Да, конечно, поскольку я буквально очарован деревенской простотой, можно сказать, что мои апартаменты пришлись мне по вкусу.

Когда стрелка доползла до половины пятого, Эммелайн извинилась и отправилась на поиски экономки. Теперь уже ей стало совершенно ясно, что по какой-то таинственной причине ее родители решили не вмешиваться в дела Конистана. В душе у нее зародилось подозрение, что леди Пенрит считает виконта подходящим женихом для нее. Но даже в этом случае она никак не могла понять, почему родители позволяют ей проявлять такое неслыханное неуважение к гостю. Раз они не говорят ей ни слова о сарае, — хотя одного взгляда на папочку, когда мамочка спросила Конистана, как ему понравилась его спальня, было довольно, чтобы понять, что они уже осведомлены о ее проделке, — значит, они предоставили ей полную свободу действий.

Но что еще удивительнее, ей понадобилось целых двадцать минут, чтобы разыскать экономку, миссис Пламграт! Эммелайн наконец нашла ее в одном из чердачных помещений, занятую поисками зеркала, когда-то украшавшего письменный стол-конторку, уже перенесенный по указанию Блайндерза в сарай Конистана. Одного взгляда на каменное (обычно совсем ей не свойственное) выражение лица экономки было довольно, чтобы понять: верная домоправительница затею с сараем не одобряет. Тем не менее, когда Эммелайн объяснила ей, что его милость сильно невзлюбил мисс Грэйс Баттермир и приехал сюда только ради того, чтобы помешать ей, миссис Пламграт смягчилась.

— Да как может кто бы то ни было невзлюбить мисс Грэйс Баттермир? — воскликнула она. — Наверное, его милость ее совсем не знает, ведь второй такой замечательной леди просто не найти! Она сущий ангел!

— Он ее презирает, во-первых, из-за ее скромного происхождения, а во-вторых, потому что бедная Грэйс в его присутствии пугается просто до оцепенения! И все это его вина! У него нет ни капли сострадания!

Миссис Пламграт сочувственно покачала головой,

— Так-то оно так, мисс Пенрит, — заметила она озабоченно, а все-таки мнение по душе, что его оставят ночевать в грязном сарае, как последнего подпаска!

Эммелайн весело рассмеялась.

— О, нет! — воскликнула она. — Ваше сравнение никуда не годится. Где это видано, чтобы простому подпаску предоставляли отдельные апартаменты?! Нет, я уверена, что лорд Конистан нам еще спасибо скажет за такую прекрасную спальню!

— Вы неисправимы, мисс!

Поразмыслив над этим замечанием, Эммелайн вскоре согласно кивнула:

— Вот тут вы, пожалуй, правы. Все, верно, оттого, что я выросла среди цыган.

— И все же! Подумать только, сарай за конюшней!

— Вы же у нас умница, миссис Пламграт! Неужели вы думаете, что я всерьез заставлю его заночевать в сарае, даже если вы снабдите его зеркалом? Увы, после обеда мне, видно, придется сказать ему, что это всего лишь шутка.

Миссис Пламграт слегка нахмурилась.

— Должна вам сказать, мисс, что зеркало — это еще не все. Похоже, Блайндерз и Скотби весь дом перевернули, чтобы устроить ночлег для его милости.

Эммелайн беспечно отмахнулась от этих слов.

— Подумаешь! Отнести в сарай пару стульев, кувшин воды и зеркало — от этого еще никто не умирал.

Когда экономка известила ее о том, что приготовления зашли куда дальше вышеперечисленного, Эммелайн пожала плечами и пообещала, что сама во всем разберется. Затем она попросила домоправительницу сопровождать ее во время последнего обхода всех гостевых спален, дабы убедиться, что все в полном порядке и не нужны ли какие-нибудь последние усовершенствования.

Казалось, миссис Пламграт хотела еще что-то возразить, но Эммелайн просто погрозила ей пальчиком и решительно направилась вниз.

10

— О, миссис Пламграт! Я так счастлива и то же время сгораю от нетерпения! — вскричала Эммелайн, поднимаясь по ступенькам на второй этаж. — Скорее бы уж прибыли мои гости! Кажется, я раньше умру, чем дождусь. Как нам будет весело! — Она внезапно повернулась к экономке. — Портниха уже доставила мое платье? Вишневое бархатное?

— Не надо так беспокоиться, мисс. Она его еще не доставила, но просила передать с одной из горничных, что оно будет здесь завтра ко второму завтраку. Успеете переодеться к обеду!

Эммелайн и сама прекрасно понимала, что беспокоиться не о чем. Но на первый же вечер праздника, которому суждено было продлиться целый месяц, у нее был заготовлен хитроумный план, и чтобы добиться желаемого результата, ей необходимо было предстать перед гостями должным образом одетой — в средневековом наряде. Она никогда этого раньше не делала и переодевалась в маскарадный костюм только вместе со всеми, в день бала. Однако в этом году она решила устроить особый танец и хотела объяснить его правила еще перед обедом, выйдя к гостям в сопровождении шута и придворных музыкантов. Эммелайн прижала ладонь к груди, стараясь удержать неистовое волнение, которое ощущала при одной лишь мысли о том, какое утонченное начало будет положено ее увеселениям.

— Мисс! — окликнула ее экономка, разрушив на ходу сладкие грезы хозяйки. — Разве вы не хотели осмотреть эту комнату?

Эммелайн остановилась. Она была так погружена в мечтания, что в рассеянности прошла мимо первой спальни для гостей. Она засмеялась, попросила миссис Пламграт не обращать внимания на ее чудачества и вошла в комнату.

Все спальни, как, впрочем, и все остальные помещения в поместье Фэйрфеллз, были тщательно убраны и подготовлены к приему гостей. На пороге первой же комнаты молодую хозяйку окутал аромат засушенных апельсинов, начиненных гвоздикой, и разбросанных повсюду мешочков с душистыми травами и цветочными лепестками. Край одеяла был слегка откинут, свежевыстиранная, отглаженная и накрахмаленная наволочка, украшенная кружевом ручной работы — ее собственной работы! — так и манила усталого путника склонить голову на подушку. Свежее постельное белье ожидало лишь новой связки пахучих трав и цветов, но их предстояло разложить по местам только завтра. С утра этим должны были заняться горничные.

В доме было не меньше двадцати спален, и в каждой из них Эммелайн приготовила постели для одного, а иногда для двоих гостей. Самых глупых девиц она всегда размещала по двое, а порой даже по трое, если таково было их желание. В других комнатах, предназначенных для пожилых дам, сопровождавших молодых особ в путешествии, или для особо важных гостей, вроде Конистана, была, разумеется, предусмотрена только одна постель. Все приезжие слуги размещались на чердаке; впрочем, Эммелайн неизменно просила приглашенных не привозить с собой всю свою дворню, чтобы не создавать тесноты в помещениях для прислуги. Поскольку она всегда могла рассчитывать на помощь со стороны многодетных семейств из селения, ей почти никогда не приходилось выслушивать жалобы на недостатки обслуживания.

Заглядывая в каждую комнату, Эммелайн обращала внимание на несколько вещей: чтобы в камине была заготовлена горка угля для тех, кто привык к более теплой летней погоде, чтобы в каждой комнате витал нежный аромат ее сада, чтобы на каждом ночном столике в большом количестве лежали книги и стояли свечи, чтобы в вазе всегда были свежесрезанные цветы и, наконец, чтобы в каждой комнате, скрытые за расписной, позолоченной или расшитой гарусом ширмой, находились кувшин с водой и вышитое полотенце.

Глубокое удовлетворение овладело душой девушки. Все было готово, за исключением последних незначительных деталей, и прежде, чем земля успеет совершить еще один полный оборот вокруг солнца, весь дом по самую крышу наполнится веселой суетой. Она знала, что возникнет множество ссор по пустякам, перепалок, споров из-за чьих-то расстроенных планов. Но все это было для Эммелайн частью волшебства. Ведь так чудесно не знать заранее, что может произойти в следующую минуту!

Повариха наняла целую дюжину приходящих помощниц, чтобы готовить пищу начиная с завтрака и до самого позднего вечера для тех, кому хватит сил засидеться за полночь. Уже сейчас до второго этажа доносился из кухни аромат свежеиспеченных ячменных лепешек, бисквитов и булочек.

Для каждого из гостей Эммелайн заготовила своего рода путеводитель на каждый день; местная учительница с ассистенткой переписали их каллиграфическим почерком. На конюшне, как она уже имела случай убедиться, было припасено вдоволь сена, погреба ломились от тонких вин, коньяков, шерри и миндального ликера, предназначенного для слабонервных. Все это сэр Джайлз закупил для турнира еще во время лондонского сезона.

И теперь Эммелайн оставалось жаловаться лишь на время, ползущее с черепашьей скоростью.

Переодеваясь к обеду, она в сотый раз взглянула на часы, и ей показалось, что минутная стрелка отстала на полциферблата. С тяжким вздохом Эммелайн уронила голову на грудь, погубив при этом по крайней мере три из множества локонов, которые горничная терпеливо укладывала у нее на макушке.

— Когда же кончится этот день! — с досадой воскликнула молодая хозяйка.

— Скоро только кошки родятся, да и то слепые! — бойко парировала горничная.

Эммелайн улыбнулась и попросила служанку простить ее за то, что ей не сидится на месте.

Ее горничная, молоденькая курносенькая девушка из местных, ответила:

— Вот уж не знаю, чего вы жалуетесь да часы считаете, мисс, когда за ужином напротив вас будет сидеть сам милорд Конистан! Такой красавец — глаз не отвести!

Эммелайн поморщилась. Она как будто совершенно позабыла о его милости.

— Может, он и хорош собой, Маргарет, но для меня это ничего не значит. У него вместо сердца камень, порой он бывает очень жесток.

Но тут ей вспомнилось, как удивительно добр он был к ее матери, и она еще больше нахмурилась. Поведение Конистана за чаем действительно отчасти оправдало его в ее глазах (этого Эммелайн не могла не признать), но не настолько, чтобы у нее возникло какое-то особое желание видеть напротив себя за обедом его смазливую физиономию.

Полчаса спустя, сидя за столом, Эммелайн вновь подивилась тому, насколько сильно увлечены гостем ее отец и мать. Все втроем они непринужденно вели беседу, без труда находя темы для разговора, словно были друзьями детства! Лорд Конистан был любезен и внимателен со всеми, но особенно и подчеркнуто предупредителен к леди Пенрит. Можно было подумать, он и впрямь в нее влюблен! Когда все встали из-за стола, виконт попросил разрешения лично проводить ее в гостиную, но сперва деликатно осведомился, в состоянии ли она выдержать его общество в течение еще одного часа.

— Я вас, наверное, до смерти утомил своей болтовней, особенно во время второго блюда!

— Вовсе нет! — тотчас же отозвалась мать Эммелайн, пока он осторожно катил инвалидное кресло в направлении парадной гостиной.

Хотя обычно джентльмены оставались в столовой выпить портвейна, пока дамы удалялись в гостиную, на этот раз сэр Джайлз одобрил изменения, внесенные Конистаном в общепринятый распорядок, и велел Блайндерзу подать портвейн в гостиную, напомнив, чтобы по дороге тот захватил из его спальни его любимую табакерку.

Нельзя сказать, что Эммелайн обрадовал тот очевидный факт, что ее родители так быстро нашли общий язык с Конистаном, но ничего поделать она не могла. Приходилось терпеть и удивляться, наблюдая, как виконт — почти по-родственному! — ухаживает за ее матерью.

Пока он бережно расправлял на плечах леди Пенрит складки кашемировой шали померанце-вого цвета, Эммелайн внезапно ощутила приступ острой боли в запястье. Она несколько раз осторожно сжала и разжала пальцы. На душе у нее стало совсем скверно. Кто будет возить ее в инвалидном кресле, когда болезнь согнет ее и лишит возможности двигаться?!

Эта мысль, пришедшая совершенно неожиданно, наполнила ее сердце такой болью, что на мгновенье ей показалось, будто она вот-вот лишится чувств. Взяв ее под руку, чтобы проводить в гостиную, сэр Джайлз пожелал узнать, в и чем дело.

— Ты побелела, как мел, девочка моя! — воскликнул он. — Надеюсь, ты не заболела? Может, омары в тесте были нехороши?

Встревоженная тем, как быстро отец заметил перемену в ее настроении, Эммелайн покачала головой и ответила, что она просто слишком взволнована и что скоро все пройдет. И хотя сэр Джайлз был обеспокоен здоровьем дочери, он не подал виду, а лишь похлопал ее по руке и посоветовал хлебнуть пару глоточков коньяку для бодрости.

Оказавшись в гостиной, Эммелайн подошла к открытому окну с маленькой рюмочкой коньяку в руке и всей грудью вдохнула обвевавший щеки легкий ветерок. Казалось, он проник ей в самое сердце, пока она потягивала янтарную жидкость, и успокоил душу. Она с досадой отметила, что в последнее время, стоило ей хоть на минуту задуматься о собственном будущем, как на нее тут же нападала хандра.

Слава Богу, ей хоть не пришлось беседовать с Конистаном: об этом позаботилась ее мать, целиком завладевшая его вниманием. Пока они были поглощены разговором о плачевном состоянии лондонской Риджент-стрит и о том, настанет ли когда-нибудь конец ведущимся на ней ремонтным работам, Эммелайн тихонько перешла к фортепьяно, чтобы сыграть для отца несколько пьес по его выбору.

Однако, дойдя до конца второй части сонаты Гайдна, она вдруг вскочила на ноги.

— Боже милостивый! — воскликнула девушка, хватаясь за голову. — Я поместила Бранта Девока в одну комнату с Варденом Соуэрби! Они затеют кулачный бой и навесят друг другу «фонарей», даже не успев поздороваться! Как я могла так сглупить?

— Эммелайн! — сурово одернула ее леди Пенрит. — Что за чудовищные выражения? Я просто в ужасе!

Эммелайн зажала себе рот ладонью, слишком поздно спохватившись, что не следовало произносить в присутствии матери слова, подслушанные в разговоре с невоздержанным на язык Гарви Торнуэйтом. Она сделала реверанс, извинилась перед родителями и торопливо направилась к дверям.

Но леди Пенрит вновь окликнула ее, и ей пришлось остановиться, чувствуя себя ребенком, которого наказывают дважды за один и тот же проступок.

— Да, мамочка? — кротко спросила Эммелайн.

На кратчайший миг задержав взгляд на виконте, леди Пенрит посоветовала дочери заняться перемещением Соуэрби следующим утром.

И опять словно какой-то бес обуял Эммелайн. Она понимала, на что намекает мать: ей следует вести себя более уважительно по отношению к Конистану. Но не этого жаждала ее душа! Поэтому на замечание леди Пенрит она у упрямо ответила:

— О, нет, я должна сейчас же найти комнату для Соуэрби! Как это было неосмотрительно с моей стороны: разместить его в одной комнате о с Девоком, ведь они друг друга терпеть не могут! — Бросив взгляд на Конистана и заметив промелькнувшую в его глазах досаду при одном упоминании имени Соуэрби, она не удержалась от соблазна подсыпать соли ему на рану:

— К тому же я всерьез опасаюсь за здоровье Бранта Девока, разве вы не согласны со мной, лорд Конистан? Ведь Варден Соуэрби — настоящий силач, не правда ли? У него такие плечи, что он, пожалуй, в эту дверь не пройдет! — продолжала Эммелайн, все больше воодушевляясь. — Должно быть, он весит не меньше шестнадцати стоунов[11]. Интересно, на этот раз он привезет в Фэйрфеллз своего дикого жеребца, как в прошлом году? Какой у нас был замечательный турнир! Я уверена, милорд, вам понравились бы прошлогодние состязания. Да и кому бы они не понравились? Видеть Соуэрби на необъезженном коне — это, я вам доложу, было зрелище! Нет-нет, мамочка, вы должны мне позволить заняться перемещением немедленно, а то потом я забуду и нанесу обиду одному из самых дорогих своих гостей! — закончила она, повернувшись к матери.

Леди Пенрит косо взглянула на дочь и едва заметно покачала головой с явным неодобрением. Однако Эммелайн слишком хорошо знала свою мать, чтобы понять, что та не особо сердится.

— Ты ведешь себя невежливо, дорогая, — проговорила наконец жена баронета.

— Что? — с самым невинным видом переспросила Эммелайн, широко раскрывая глаза. — Вы имеете в виду Конистана? Я не собираюсь с ним церемониться. Тем более сегодня вечером!

— Эммелайн! — Тут уже возмутился и сэр Джайлз, до глубины души потрясенный, словами дочери.

Однако, повернувшись к отцу, она заметила, что, несмотря на суровый тон, уголки его губ весело подергиваются. Приняв все это к сведению, Эммелайн вновь обратилась к матери:

— Даже вы должны согласиться, мамочка, что если бы его милость ждал от меня вежливого обхождения, он не стал бы мне досаждать своим преждевременным приездом.

Конистан тем временем вдел в глаз монокль и принялся с улыбкой оглядывать Эммелайн с головы до ног, особое внимание уделяя ее батистовому платью, расшитому розовыми бутонами на длинных зеленых стеблях. Казалось, ее слова ничуть его не задели.

Поняв, что всю свою досаду он уже выплеснул раньше, когда она случайно упомянула имя Соуэрби, и что на сей раз ничего больше из него вытянуть не удастся, Эммелайн решила покинуть поле боя. С поклоном повернувшись к виконту, она спросила:

— Вы ведь не станете возражать, если я займусь гораздо более важными делами, милорд?

Конистан оставил этот выпад без ответа и, поднявшись с кресла, вежливо поклонился ей.

— Восхищаюсь вашим чувством долга, — проговорил он. — Прошу не беспокоиться о моем увеселении. Не припомню, когда меня в последний раз принимали так радушно, как в вашем доме, — он с улыбкой отвесил поклон леди Пенрит.

— О, сэр! — игриво воскликнула Эммелайн на пути к порогу. — Как нелюбезно с вашей стороны проявлять великодушие как раз в эту минуту. Надеюсь, к завтрашнему дню вы исправитесь и вернетесь к вашей обычной манере, невоспитанной и грубой. Тогда я хоть буду знать, как с вами обращаться!

И не дожидаясь ответа, она поспешила вон из гостиной, торопливо закрыв за собою дверь.

11

Эммелайн сидела перед высоким бюро в утренней столовой. Спина у нее немного ныла после всех пережитых за этот день хлопот, а также от сидения на жестком стуле в течение последнего часа. Она пересматривала порядок расположения гостей за обеденным столом на предстоящую неделю, стараясь сделать так, чтобы Грэйс и Дункан как можно чаще оказывались рядом, но в то же время, чтобы это не слишком явно бросалось в глаза окружающим.

Она так и не вернулась в гостиную. Блайндерз доложил ей, что леди Пенрит давно уже удалилась в свои апартаменты, а ее отец в настоящий момент развлекает лорда Конистана, пытаясь обыграть его в бильярд.

Наконец, убедившись, что ей удалось найти для карточек с именами гостей самое удачное расположение и при этом ни разу не повториться, Эммелайн позволила себе зажмуриться и сладко потянуться, словно кошка, пролежавшая слишком долго в одном и том же положении.

Вновь открыв глаза, она буквально подскочила на месте: прямо за ее спиной, отражаясь в оконных стеклах у нее перед носом, стоял виконт Конистан. — тот самый человек, которого она никак не хотела бы видеть именно в эту минуту, когда занималась делом, с его точки зрения, крайне предосудительным.

— Я вижу, вы с головой ушли в плетение и ваших коварных интриг, дорогая? — осведомился он самым оскорбительным тоном.

— Вы! — вскричала она в ответ.

В тот же миг Эммелайн сама подивилась, почему ей на ум пришло столь безнадежно глупое восклицание, как «вы!». Куда предпочтительнее было бы «вы, чудовище!» или даже «вы, негодяй!». Но просто «вы!» прозвучало малодушно: ведь это он подсматривал за нею, а не наоборот!

— Понятия не имею, о чем это вы говорите. — торопливо поправилась Эммелайн, собирая с полдюжины лежавших перед нею карточек и пытаясь аккуратно сложить их в стопку. При этом она с досадой обнаружила, что пальцы у нее дрожат. — К тому же вы не можете не знать, что неприлично украдкой пробираться в комнату дамы в столь поздний час.

— А вы решили, что я — призрак, пришедший за вашей головой?

— Не будьте дураком…

— Или, может быть, распутник, решивший коварно посягнуть на вашу честь под покровом темноты? — при этом он бросил на нее демонический взгляд, хотя она успела заметить в нем искорку смеха.

— Вы себя ведете просто глупо! — вспылила Эммелайн, стремительно поворачиваясь на стуле, чтобы смотреть ему прямо в лицо. Увы, при этом она неловко повела локтем по столу и сбросила на пол всю стопку карточек.

Конистан проворно наклонился, чтобы их собрать, не слушая возражений Эммелайн, уверявшей, что в этом нет нужды. Она сама готова была опуститься на колени, но он был настолько близко от нее, что сделать это стало невозможно. Девушка почувствовала, как краска заливает ей щеки, когда виконт поднял с полу карточки с планировкой стола. Станет ли он их просматривать? Заметит ли особенности размещения гостей? А может, уже заметил, пока стоял у нее за спиной? Сердце Эммелайн учащенно забилось. Он мог с легкостью раскрыть ее замысел, если бы только захотел!

Однако все ее тревоги оказались напрасными. Он даже не взглянул на карточки и отнюдь не выглядел расстроенным или сердитым. Можно было предположить, что он так и остался в неведении относительно ее планов.

Поблагодарив его за помощь, Эммелайн торопливо сунула уличающие ее доказательства в одно из внутренних отделений письменного стола и со стуком захлопнула верхнюю крышку вишневого дерева, напоследок повернув в замке ключ, который вынула из ридикюля.

— Теперь я горю желанием узнать, что вы замышляете! — объявил Конистан.

— Неважно, — торопливо ответила она. — Вас это совершенно не касается, и вообще, я не понимаю, как у вас хватает нахальства отпускать замечания по поводу моих занятий!

— В самом деле, — согласно кивнул он, вынимая из кармана платок и принимаясь протирать монокль.

— К тому же, — добавила Эммелайн, поднимаясь на ноги и расправляя смятые розы и листья на платье, — могу ли я просить вас впредь возвещать о своем присутствии прежде, чем входить?

— Как это?

— Стучаться в дверь. Стучать, понимаете? Стучать, колотить, даже барабанить, если вам угодно! Мне совсем не нравится, когда ко мне вламываются столь беспардонным образом!

Виконт подобострастно поклонился ей.

— Прошу прощения, мисс Пенрит. В будущем постараюсь исправиться.

Решив, что настал момент отвлечь его внимание толикой лести, она улыбнулась и заметила:

— Прошу вас, зовите меня просто Эммелайн. Все мои друзья меня так зовут, потому что я не люблю формальностей и предпочитаю как можно скорее…

— Я давно уже это понял.

Эммелайн прищурилась и, взяв Конистана под локоть, легонько шлепнула его по руке.

— Прошу вас, перестаньте мне досаждать. — Затем она вернулась к своему первоначальному предложению. — Я все-таки хочу, чтобы вы называли меня просто по имени. Все остальные гости так и будут поступать, и если вы не последуете их примеру, это покажется странным!

— Эм-ме-лайн! — произнес он по слогам. — В этом слышится что-то кошачье. Какое-то мурлыканье, не правда ли?

— Кто-нибудь из женщин уже говорил вам когда-нибудь, лорд Конистан, что ужаснее вас нет мужчины во всем Соединенном Королевстве?

С этими словами она повела его к дверям.

— Всего с полдюжины, не больше. Это далеко не рекорд.

Эммелайн прыснула со смеху.

— Но это возвращает нас к разговору о вашем скандальном появлении в утренней столовой. Не могу понять, почему вы до сих пор не отправились спать? Неужели мой отец в пух и прах разделал вас на бильярде, и вы уползли сюда, чтобы зализывать раны?

— О, нет. Я уползаю только от ваших коготков, Эм-ме-лайн.

Он опять произнес ее имя врастяжку, словно смакуя его на языке, и ей ничего другого не осталось, как еще раз шлепнуть его по руке, пока она провожала его через двери столовой в холл.

— Да, кстати, — проговорил Конистан голосом дьявола-искусителя, — мне действительно поручено кое-что вам передать, но, боюсь, что, сделав это, я взваливаю на ваши плечи непосильное бремя.

Эммелайн тотчас же насторожилась. Ее ресницы затрепетали, но она не произнесла ни слова.

— Ваш отец, — продолжал виконт, — хочет, чтобы вы проводили меня до дверей моей спальни. Я просил его поручить это дело Блайндерзу, однако он настоял, чтобы это сделали именно вы. Не могу понять, почему.

У Эммелайн от удивления открылся рот.

— Что? — воскликнула она. — Но это же совершенно неприлично! Не может быть, чтобы он так сказал, вы, должно быть, ошиблись! Мне кажется, он скорее сам проводил бы вас до дверей ваших апартаментов, прежде чем возложить такую обязанность на свою дочь или на любую другую из молодых особ, находящихся в этом доме!

Конистан откашлялся и крепче сжал ее руку.

— Боюсь, вы кое о чем забываете.

— А по-моему, я все прекрасно помню, — растерянно возразила Эммелайн. — В самом деле, я, может быть, и не цепляюсь за слишком строгое соблюдение светского протокола, но тем не менее руководствуюсь чувством приличия…

— Нет-нет! — запротестовал виконт. — Вы неверно истолковали мои слова. Просто ваш отец опасается, что самостоятельно мне не найти дороги к сараю. Надеюсь, вы не забыли, что определили меня на постой именно туда? Сэр Джайлз заметил, что охотно проводил бы меня сам, но ему в его возрасте следует беречь здоровье, а в столь поздний час ничего не стоит подхватить простуду. А любой насморк, как он объяснил мне, вызывает у него разлитие желчи, лечение которого требует поглощения мадеры в огромных количествах. Но об этом даже подумать страшно, потому что мадера вредна для его подагры, и можно запросто свалиться с приступом! Еще он добавил, что и Блайндерз подвержен тому же недугу, а значит, делать нечего, придется вам проводить меня в сарай!

К этому часу у Эммелайн совершенно вылетела из головы дурацкая затея с сараем. Ее первым побуждением было тотчас же сказать Конистану, что все это вздор, и пусть Блайндерз проводит его в его спальню (дверь в дверь со спальней Соуэрби, разумеется!). Однако тот же бесенок, что весь день толкал ее на сомнительные проделки, вновь подал голос.

— Да, разумеется, милорд, — чинно ответила она. — Раз таково желание моего отца, я, как послушная дочь, должна повиноваться.

С этими словами она вновь сладко улыбнулась виконту, ее сердце пело в ожидании предстоящего веселья. Подумать только, как вытянется его лицо, когда она покажет ему соломенный тюфяк, кувшин воды и зеркало! Ради этого стоило прогуляться по росистой траве в легких туфельках!

— Вы, должно быть, смертельно устали, милорд, — проворковала Эммелайн. — Идемте! Я сейчас же провожу вас в вашу спальню.

— Признаюсь, я действительно готов отправиться на боковую. Вы очень добры.

О, как ликовало сердце Эммелайн!

12

Понадобилось несколько минут, чтобы захватить теплую шаль для Эммелайн. Кроме того, для соблюдения приличий она призвала на помощь горничную и лакея с двумя фонарями, чтобы освещать им путь к конюшне.

Озерный бриз зашелестел листвой вишневых деревьев, вдали заухал филин, на небе высыпали мириады звезд, своим кротким сиянием разогнавших мрак в долине даже в отсутствие луны.

Конистан остановил своих провожатых на полпути к цели и послал лакея и горничную вперед с приказом ожидать свою хозяйку возле конюшни.

— Хочу полюбоваться чудесным ночным небом, — объяснил он Эммелайн. — А эти фонари мне только мешают!

— Нет, Конистан! — прошептала Эммелайн. — Это же просто скандал! Чего вы пытаетесь добиться? Хотите, чтобы слуги начали перемывать нам кости? Что скажет мой отец?

Виконт только отмахнулся от ее тревог. Эммелайн была потрясена до глубины души, когда и горничная и лакей поспешили вперед по тропинке. Фонари раскачивались от быстрой ходьбы, их свет плясал на травянистой дорожке, словно они были прикреплены на корме лодки, попавшей в шторм на море. Что нашло на ее слуг, недоумевала Эммелайн, с какой стати они так проворно повинуются человеку, которого видят впервые? Ей вспомнилось, с каким восторгом описывала Конистана ее горничная, и у нее зародилось подозрение, что не только ее родители надеются на этот брак, но и вообще все домашние. При мысли о том, что приезд виконта породил столько ожиданий, ей стало не по себе.

Когда лакей и горничная отошли на значительное расстояние, Конистан сказал:

— Хоть мы с вами и на ножах, но хочу, чтобы вы кое-что узнали прежде, чем мы завтра скрестим клинки. На меня произвело неизгладимое впечатление все, что вы сделали для подготовки турнира, и я восхищен тем, как вы ухаживаете за своим садом. Кроме того, я совершенно очарован вашими родителями. Я вдруг понял, что за несколько часов, проведенных в их обществе, получил больше удовольствия, чем за последние несколько месяцев. И мне остается лишь пожелать, чтобы вы не смотрели на меня как на никчемного шалопая! Моя гордость, представьте себе, страдает от ваших постоянных упреков. И все же не могу не выразить искреннее восхищение вашими способностями и вашей семьей. Вам можно позавидовать.

Тут Эммелайн опять лишилась дара речи.

С тех пор, как этот господин появился в Фэйрфеллз, она не знала ни минуты покоя. Она была готова к обидным замечаниям, к высокомерному и вызывающему поведению, даже к колкостям, но только не к любезности и доброте.

— Вы сказали, что восхищаетесь мною, милорд? — уточнила она с кокетливым смешком, не в силах поверить, что это она, Эммелайн Пенрит, стоит на дорожке в поздний час в обществе самого неприятного из всех своих знакомых и выслушивает от него комплименты.

— Вам не следовало этого делать!

— Чего именно? — спросила Эммелайн, приходя в замешательство, потому что Конистан шагнул вперед и схватил ее за локоть, сжав его, словно тисками.

— Сэр! — воскликнула она, пораженная такой фамильярностью. — Что все это значит? Что вы себе позволяете?

Он не ответил ни на один из ее вопросов.

— Знаете, у вас есть одно совершенно неотразимое свойство: ваш голос звучит напевно. Я не перестаю восхищаться им с той самой минуты, как впервые появился здесь. Мне, конечно, следовало обратить на это внимание еще в Лондоне, но — увы! — всякий раз, когда мне случалось находиться в вашем обществе, вы напускали на себя неприступный вид. Стоило мне только взглянуть на вас, и в каждом вашем слове, обращенном ко мне, неизменно звучали ехидные нотки.

Ей бы следовало разозлиться, услыхав такую речь, но его глубокий, волнующий голос звучал очень тихо, и с каждым словом он подходил к ней все ближе и ближе, так что она оказалась совершенно сбитой с толку.

Все эти маневры должны были бы насторожить ее, заставить, быть может, призвать на помощь кого-нибудь из слуг, чтобы как-то освободиться от его ухаживаний, но решимость противостоять Конистану покинула душу Эммелайн в ту самую минуту, когда она услыхала: «Ваш голос звучит напевно».

Поймав и второй ее локоть, Конистан притянул девушку к себе совсем-совсем близко.

— В вашем голосе журчит смех, он перекатывается от слова к слову, как маленькое эхо, особенно когда вы пытаетесь поддеть меня. Я очарован, — Эммелайн уже ощущала его дыхание у себя на лице, — до глубины души, я полон неудержимого желания сорвать с ваших губ и унести с собой хоть толику излучаемой вами радости. Вот почему я сказал, что вам не следовало этого делать! Вы оказались в невыгодном положении, оставшись со мной наедине; теперь я не в силах устоять перед соблазном и собираюсь использовать свое преимущество, чтобы украсть у вас поцелуй, хотя и понимаю, что мне бы следовало воздержаться.

Когда его губы коснулись ее губ в нежнейшем из поцелуев, Эммелайн поняла, что ее первоначальное намерение — со всей силой наступить ему на ногу и потребовать, чтобы он убирался подальше со своими приставаниями — ни к чему бы не привело. Ее еще ни разу в жизни и никто не целовал, прикосновение губ Конистана просто не подлежало сравнению с чем бы то ни было. Каким нежным и мягким было это прикосновение, какие чувства оно пробуждало! Нечто подобное она ощущала всякий раз, когда ее посещали воспоминания о самых счастливых мгновениях ее жизни, например, о том, как чудесно было держать за руку мамочку, когда они впервые отправились вместе в цыганский табор, или танцевать с папочкой на выпускном балу, или гулять по полю, усыпанному весенними одуванчиками, и видеть, как ей кивают, качаясь на ветру, их веселые желтые головки. Новизна впечатления глубоко запала ей в сердце, разрушая возведенные вокруг него крепостные стены, подтачивая ее решимость никогда не вступать в брак. Если это и есть одна из радостей замужества, подумала Эммелайн, сколь многого ей предстоит лишиться!

Ночной ветерок подхватил ее золотистые локоны и заиграл концами шали, отделанными бахромой с кисточками, щекоча ее оголенные руки. Казалось, ее затягивает водоворот головокружительных, запретных ощущений, перевернувших все ее мысли и всякие представления о приличиях. Каким-то ей самой неведомым образом Эммелайн оказалась в объятиях Конистана, он крепко прижал ее к себе. Его губы продолжали ласкать ее, вновь и вновь касаясь ее губ. Ей вспомнилось, как они танцевали вальс в Лондоне, когда их шаги и все движения слились воедино, плавно перетекая друг в друга. Она прижалась к нему самым нескромным образом, наслаждаясь его объятиями. Мысли мчались бешеным галопом и в то же время оставались в одной точке, все ее внимание было поглощено движением его губ, скользивших поверх ее собственных. Какая-то часть ее души стремилась стряхнуть наваждение, другая же отчаянно желала продолжить запретный поцелуй до бесконечности. Ее охватило страстное нетерпение, какая-то ненасытная, неистовая жажда сжигала ее изнутри, и Эммелайн ничуть не удивилась, ощутив, как страх поднимается и растет у нее в душе громадной океанской волной, готовой вот-вот обрушиться на берег. Волна страха захлестнула и накрыла волну жажды: сама не сознавая, что делает, она вырвалась из объятий Конистана и стремительно отвернулась от него, подавив в груди крик ужаса.

Эммелайн; отвернулась, но виконт поймал ее прежде, чем она успела убежать.

— Что с вами, Эммелайн? — спросил он. — Я испугал вас? Сделал вам больно?

Конистан тоже казался смущенным, но не таким растерянным, как она.

— Я вовсе не хотел застать вас врасплох, — его голос звучал искренне. — Я просто поддался очарованию минуты. Прошу, вас поверить и простить меня! Я позабыл обо всем, держа вас в и объятиях.

Опять он подхватил ее под руку, и Эммелайн была ему за это благодарна. Неужели ее ноги все еще касаются земли? Она не была в этом уверена. Бросив взгляд на едва освещенное светом звезд лицо Конистана, она увидела, что он смотрит на нее встревоженно, без тени насмешки.

— Вам больно? — повторил он.

Когда ее онемевшие члены наконец вновь обрели способность двигаться, а царивший в мыслях хаос сменился относительной ясностью, Эммелайн отрицательно покачала головой.

— Со мной все в порядке, — прошептала она. — По крайней мере… Сэр! Вы на всех женщин, с которыми начинаете заигрывать, воздействуете подобным образом? Мне едва удается связать две мысли воедино! Ваши способности воистину вызывают изумление.

Она старалась говорить легкомысленным тоном, стремясь шуткой развеять очарование минуты, но Конистан не поддержал ее игру.

— Я не заигрываю с добродетельными молодыми особами, — воскликнул он. — Я лишь хотел запечатлеть невинный поцелуй на ваших губах… в виде приветствия. Клянусь вам, это все, что входило в мои намерения! И если этот поцелуй превратился в нечто большее, я не знаю, как это объяснить, но прошу вас принять мои извинения.

Эммелайн расслышала искреннюю нотку в его голосе и вновь ощутила терзающий сердце страх.

— Я вам позволила себя поцеловать, — ответила она. — Я не так глупа, чтобы винить в этом вас одного. И мне тоже непонятно, как это могло случиться! Я догадалась, чего вы добиваетесь, и собиралась больно наступить вам на ногу, а если бы это не помогло, дать вам хорошего пинка.

Она все еще не сводила с него взгляда и теперь увидела, как выражение его лица смягчается, а губы раскрываются в улыбке. И опять на нее нахлынуло желание почувствовать прикосновение этих губ к своим.

Казалось, что и Конистан придерживается тех же мыслей, ибо он вновь склонился ближе к ней, но тут от сарая послышался голос молоденькой горничной, звавшей ее:

— Мисс Эммелайн! Сюда, скорее! Вы глазам не поверите, что они сделали в спальне его милости!

13

Пронзительный, полный возбуждения возглас горничной разрушил чары, державшие Эммелайн в плену. Не мешкая больше ни секунды, она направилась торопливым шагом к конюшне, а Конистан поспешил за нею следом.

Молодая хозяйка не могла даже вообразить, что толкнуло ее служанку на столь дерзкий поступок. Но какова бы ни была причина, Эммелайн давно уже начала догадываться, что ее маленькая шутка зашла слишком далеко. Ей вдруг вспомнилось, как миссис Пламграт убеждала ее, что и Скотби и Блайндерз отнеслись к приказу о меблировать сарай со всей серьезностью, и душа у нее ушла в пятки. Боже милостивый! Неужели они и вправду поверили, что лорд Конистан должен спать в сарае? Она прекрасно знала, что засушенный старый дворецкий вроде Блайндерза пойдет на любые жертвы, лишь бы обеспечить представителю аристократии надлежащие удобства. Страх у нее в душе нарастал с каждой минутой. Наконец она подошла к конюшне, Конистан следовал за нею, не отставая ни на шаг. Завернув за угол, Эммелайн к своему ужасу обнаружила, что подтвердились ее наихудшие опасения.

— О, Господи! — ахнула она. У лорда Конистана нашлись более сильные слова для выражения своих чувств.

— Чтоб меня черти взяли! — воскликнул он. Первое, что бросилось в глаза Эммелайн, это усыпанная гравием дорожка с каменным бордюром, ведущая — но разве это возможно? — к двери! По обе стороны от тропы земля была выложена дерном и украшена спешно высаженным в грунт сосновым саженцем. Рядом с дверью появилось и окно, крышу починили, передняя стена, обвалившаяся на середине человеческого роста, была заложена досками и побелена.

— Боже милосердный! — прошептал Конистан.

Похоже, он был потрясен не меньше, чем сама Эммелайн. Но как могли ее слуги столь превратно истолковать ее указания? Она велела Скотби всего лишь достать соломенный тюфяк, кувшин воды и пару шерстяных одеял. Как же он мог допустить такое самовольство? Как вообще мог вообразить хоть на минуту, что она позволит, чтобы ее гостя поселили в сарае?! Эммелайн беспомощно развела руками.

— Миссис Пламграт пыталась меня предупредить, но я не могла отнестись к ее словам всерьез. Мне и в голову не приходило… О, Господи, да ведь понадобилась, наверное, целая армия мастеров, чтобы все это сотворить за столь короткий срок!

Она осмотрела постройки, непрерывно покачивая головой от изумления.

— Это все я виноват, — начал было оправдываться Конистан, но Эммелайн не обратила внимания на его слова. Она не могла вообразить, почему он решил, что несет какую-то ответственность за ее ужасную ошибку.

Служанка шагнула к ним навстречу, присела в торопливом реверансе и затараторила:

— Извините, мисс, но вам надо зайти внутрь! Только поглядите, это же настоящие хоромы! И кровать есть, хотя, конечно, за ширмой! Ой, откройте дверь, а то я сейчас умру на и месте! Я не переживу, ей-Богу, не переживу!

Эммелайн вовсе не была уверена, что у нее самой хватит сил переступить порог и взглянуть на это чудо ремесленного искусства. Насколько можно было судить по подновленному фасаду сарая и истерически-восторженному состоянию служанки, ей следовало бы обратиться в бегство и укрыться в доме, даже не заглядывая в «хоромы Конистана». Как же тут быть?

Наконец она с трепетом подошла к двери. Запах свежесрубленного дерева и краски встретил ее на пороге. Но не успела Эммелайн коснуться задвижки, как чья-то рука распахнула дверь изнутри, и некий господин с прямой, как портновский аршин, спиной сухо пригласил ее и его милость войти. Эммелайн догадалась, что суровый профиль принадлежит камердинеру Конистана, а увидев окаменевшую челюсть безупречного слуги, владевшего секретом доведения сапог хозяина до несравненного блеска, поняла, что он вне себя от возмущения.

Что ж, у него есть на то основания, подумала Эммелайн. Однако, пройдя мимо него внутрь и оглядев помещение, она была настолько потрясена, что у нее кровь отхлынула от лица, голова закружилась, и ей пришлось ухватиться рукой за спинку кресла, обитого красным бархатом, чтобы не упасть. «Боже, Боже!» — бессмысленно повторяла она снова и снова. Преображение сарая не поддавалось описанию. Если бы ее привели сюда с повязкой на глазах, она бы не поверила, что находится в сарае за конюшней. Прекрасные ковры, снятые с чердака, где они хранились годами, устилали наспех сколоченный из неструганых досок пол, и лишь очень придирчивый глаз мог различить выглядывающие по углам кусочки грубо отесанной древесины.

Второе бархатное кресло стояло справа от Эммелайн, у низкой стены под скошенной крышей. Потолочные балки были побелены, а все стены обшиты дубовыми панелями, снятыми, как ей вспомнилось, лет пять тому назад со стен утренней столовой. Свет свечей отражался от полированной поверхности стола. Сарай, хотя и узкий, был сильно вытянут в длину и потому весьма вместителен. Шторы красного бархата, аккуратно сдвинутые на одну сторону и перехваченные петлей, обрамляли как фасадное окно, так и то, что находилось в задней части сарая, где, собственно, и была устроена спальня. Передняя часть, догадалась Эммелайн, должна была изображать элегантную приемную.

Слева размещался массивный резной книжный шкаф красного дерева, до отказа забитый книгами. Горничная, не удержавшись от искушения еще разок заглянуть в «хоромы», снова зашла внутрь и, заметив направление взгляда Эммелайн, доложила, что миссис Пламграт обнаружила эти книги в старом сундуке еще прошлым летом и теперь передала их мистеру Блайндерзу, но только они сперва здорово поспорили, стоило ли вообще тащить их сюда.

— Она говорила, что это вовсе ни к чему, но Блайндерз велел ей не вмешиваться не в свое дело. Она повернулась и ушла, а он тем временем позвал двух слуг и приказал им погрузить все в тачку и отвезти в конюшню!

Конистан подошел к шкафу.

— «Илиада», — произнес он бесцветным голосом человека, не вполне оправившегося от потрясения. — И еще целая коллекция греческих классиков.

Широкая, расшитая гарусом ширма, которой леди Пенрит постоянно пользовалась для защиты от сквозняков в период зимней стужи, отделяла приемную от спальни. Не чуя под собой ног, Эммелайн прошла в дальнюю комнату, где на ковре с рисунком в пурпурных и синих тонах гордо возвышалась до блеска отполированная кровать вишневого дерева под балдахином, с изголовьем, богато украшенным резьбой в виде причудливо переплетающихся акантовых листьев. Напротив постели располагался письменный стол-конторка, а небольшой комод орехового дерева на низких ножках служил подставкой для того самого зеркала, которое миссис Пламграт полдня разыскивала на чердаке. На столе стоял красивый, щегольски отделанный серебряными инкрустациями несессер, содержавший в себе, как догадалась Эммелайн, бритвенные принадлежности Конистана. Она не заметила ни единого упущения, было предусмотрено все, включая ночной столик, на котором уже стояла в шандале толстая свеча для чтения, а рядом красовались одна из филигранных серебряных табакерок сэра Джайлза и экземпляр «Джентльменз мэгэзин»[12].

В полном смятении Эммелайн едва не лишилась чувств. Взглянув на Конистана, она увидела выражение тревоги на его лице.

— Значит, вы тоже ничего об этом не знали? Разве вы не здесь переодевались к обеду?

Он отрицательно покачал головой.

— Блайндерз направил моего камердинера в одну из спален в доме, — сказал он. — Я даже не подозревал о том, что здесь творится, клянусь вам!

Эммелайн поняла, что он пребывает в не меньшей растерянности, чем она сама, хотя такое отношение с его стороны было ей не вполне понятно.

— Это все моя вина, — прошептала она и, не желая, чтобы слуги подслушали их разговор, приказала горничной и лакею дожидаться снаружи. Виконт кивком головы велел своему камердинеру присоединиться к ним.

Как только дверь за ними закрылась, Эммелайн воскликнула:

— Мне следовало догадаться! Надо было и прислушаться к миссис Пламграт или хотя бы сообщить Блайндерзу о своих намерениях. Вы, разумеется, понимаете, что я ни на минуту даже мысли не допускала о том, чтобы поселить вас в конюшне! Я хотела только подшутить над вами! Уж в этом-то у вас не должно быть никаких сомнений!

— Я же не деревенский простачок, Эммелайн, — ответил он с печальной улыбкой. — Все ваши колкости и нападки мне хорошо знакомы. Боюсь, однако, что, упрекая в случившемся только себя, вы глубоко заблуждаетесь. Все эти изменения произведены, увы, по моему настоянию! Я хотел отплатить вам вашей же монетой и кое-что существенное добавил к списку необходимых предметов, которые вы велели принести в мою спальню. Бедный Скотби был так потрясен, что у него глаза на лоб полезли. Он дошел до того, что даже попытался вступить со мною в спор! — И Конистан перечислил ей полный список того, что он поручил Скотби перенести в сарай. — Клянусь вам, я попросил кровать, стул и письменный стол. Но я и словом не обмолвился о дорожке, посыпанной гравием, не просил ни зелени, ни побелки, ни всех этих столярных работ, — он широко повел рукой по воздуху, словно желая одним взмахом охватить весь удивительный результат совместных усилий Скотби и Блайндерза. — Боже мой, сколько труда вложено, сколько средств затрачено! Я просто сбит с ног. Сэру Джайлзу следовало бы немедля пригласить сюда своего стряпчего и потребовать возмещения расходов под страхом судебного преследования. Похоже, шутка все-таки обернулась против меня.

— Против нас обоих, смею заметить, — поправила его Эммелайн. — Вообще-то нет, вы ошибаетесь. Вся вина лежит только на мне. Мне следовало это предвидеть! Что же мне теперь делать, ведь эта дурацкая комната стоила стольких впустую затраченных трудов?!

Самое ужасное, по ее мнению, заключалось прежде всего в том, что слугам сэра Джайлза пришлось трудиться до кровавого пота ради того, что было задумано как простая шалость. Ни за что на свете ей не хотелось бы оскорбить их чувства. Соображения о денежных затратах волновали ее куда меньше.

— Полагаю, мне придется возместить папины расходы из собственных карманных денег.

Конистан не желал об этом слышать, и следующие несколько минут были проведены в споре о том, чья вина больше. Эммелайн твердила, что не позволит ему выложить ни гроша, чтобы заплатить за превращение сарая в элегантные апартаменты, но в конце концов согласилась, что он может давать слугам чаевые, если хочет.

Вновь оглядывая комнату, она обратила внимание на нижний край бархатных штор. Видно было, что они подшиты наспех. Эммелайн в который раз подивилась тому, сколько невероятных трудов пришлось положить работникам ее отца, чтобы превратить старый сарай в жилье для виконта. Прижав ладони к щекам, она воскликнула:

— Святое небо, ведь это же чистейшее безумие! Расходы еще можно возместить, в конце о концов, это не самое важное. Но чем воздать за труды, напрасно потраченные нашими слугами, да еще накануне открытия турнира?!

Лорд Конистан подошел к ночному столику и, уже открывая табакерку сэра Джайлза, чтобы попробовать содержимое, бросил через плечо:

— Ничего другого не остается, как воспользоваться плодами этих трудов. Я должен провести здесь по крайней мере сегодняшнюю ночь. Хотя смею заметить, мне предстоит стать мишенью бессчетных испепеляющих взглядов моего камердинера. Бедняга Стэнвикс! Он и без того был оскорблен до самого основания своей респектабельной души, когда узнал, что нам предстоит отправиться в дикие дебри Камберленда, да к тому же еще принять участие в каких-то варварских средневековых состязаниях. Но этой спальни, боюсь, ему не пережить. Вне всякого сомнения, он потребует расчета и уйдет от меня к Хьюзу, владельцу ломбарда. Тот давно уже его сманивает, суля несметные богатства, если только Стэнвикс оставит меня. Говоря по совести, я не могу его за это винить. — Конистан опять огляделся по сторонам. — Подумать только! Жить в сарае!

Опять Эммелайн почувствовала, что у нее начинает кружиться голова. Она уставилась на виконта, часто моргая. Неужели она не ослышалась? Он собирается отбросить все свое самомнение, свою барскую спесь, чтобы потрафить совершенно незнакомым ему людям, устроившись на ночлег в перестроенном ими сарае? Это казалось невозможным, совершенно невероятным!

— Вы намереваетесь спать в этой постели? — спросила она едва слышным голосом. Конистан кивнул.

— Готов признать, что сама мысль о ночевке в сарае позади конюшни не приводит меня в восторг, но если бы я этого не знал, мне просто не на что было бы жаловаться. — Он решил переменить тему и взглянул на табакерку. — Отличный табак. У вашего отца безупречный вкус!

Эммелайн решительно встряхнула головой.

— Вы не можете здесь ночевать. Ни в коем случае! — вскричала она, пропустив мимо ушей похвальное слово нюхательному табаку сэра Джайлза. — Мне становится дурно при одной мысли об этом! Вспомните о своей репутации, милорд! Подумайте о своем положении! О, конечно, Блайндерз был бы в восторге! Нет, этому не бывать! Ни за что на свете!

— Все уже решено, Эммелайн. Не хотел бы с вами спорить, поскольку вы — моя хозяйка, но приходится. Может, вы и отдали первый приказ, но второй-то уж точно исходил от меня! И теперь в наказание мне придется в течение четырех недель выслушивать ослиные шуточки Вардена Соуэрби по этому поводу. Я уже слышу его радостное ржанье!

Эммелайн приложила руку к губам, чтобы подавить смешок, но так и не смогла сдержать сидевшего у нее внутри веселого бесенка.

— Уж он не упустит случая, верно? — проговорила она, когда Конистан вопросительно поднял бровь. — Я позабавлюсь от души!

— Нет уж, мисс Пенрит, так не пойдет! Я проявляю по отношению к вам исключительную любезность, что мне вообще-то совсем не свойственно. Так что уж будьте добры, воздержитесь от ваших колкостей, не то я передумаю и откажусь от своих добрых намерений!

Эммелайн закусила губу и, чинно сложив руки на груди, пообещала вести себя примерно и не слишком громко смеяться, когда Соуэрби примется подшучивать над Конистаном.

Потом она поблагодарила его за этот великодушный, истинно рыцарский жест и пожелала ему доброй ночи. Но когда девушка была уже на пороге, собираясь покинуть спальню виконта, он окликнул ее.

— Мне остается добавить только одно, хотя, видит Бог, я затрагиваю эту неприятную тему с большой неохотой. Но должен честно предупредить вас: сколь бы ни было велико мое восхищение вами, я твердо намерен всеми силами уберечь Дункана от ваших когтей.

Эммелайн улыбнулась ему.

— Будь я на вашем месте, — сказала она совершенно искренне, — я бы, наверное, ощущала то же самое. Хотела бы я, чтобы вы знали Грэйс, как я ее знаю! Но неважно! Я не отступлюсь от своих намерений и, — тут она помедлила, слегка вздернув подбородок, — скажу вам больше: я с нетерпением жду случая вступить с вами в бой.

После этого прощального напутствия, которое, по ее собственному мнению, вышло очень изящным, Эммелайн хотела удалиться, но Конистан воспрепятствовал ее намерению. Решительным ударом он захлопнул уже приоткрытую дверь и даже пошел еще дальше, крепко обняв ее за талию и притянув к себе.

— В самом деле? Как вы уверены в себе! Но клянусь, что к концу месяца вам придется пожалеть о своих словах. Я собираюсь воевать с вами всерьез.

Впервые за все время знакомства с Конистаном Эммелайн по-настоящему засомневалась, удастся ли ей одержать победу в поединке с ним. Но даже ценою жизни она не призналась бы, что испытывает тревогу и сомнения. Твердо встретив его взгляд, она ответила:

— Моя решимость не уступает вашей, милорд!

14

Сэр Джайлз держал жену на руках, как в гнездышке, и укачивал, словно малого ребенка, обхватив одной рукой ее спину, а другую просунув под колени. За последние несколько лет она так исхудала, что поднять ее на руки и отнести к окну, как он сделал сейчас, чтобы она могла полюбоваться красотой пейзажа вокруг Фэйрфеллз, не стоило ему никаких усилий.

Однако сегодня вид из окна имел для супругов особую прелесть, потому что оба они видели, как Конистан обнял их обожаемую дочь.

— Вы были совершенно правы, — сказал сэр Джайлз, целуя поседевшие волосы жены.

— Да, — согласилась леди Пенрит, склонив голову на грудь мужу. — Но с вашей стороны это было неосмотрительно, мой друг, это вовсе не то, чего я хотела. Как вы могли заставить Эммелайн провожать Конистана к сараю? Хоть я и подозреваю, что он увлечен моей дочерью, мне все-таки не нравится, что он позволил себе такую вольность и поцеловал ее на глазах у всех, кто мог бы случайно выглянуть из любого окна на этой стороне дома! Хотелось бы знать, кто из прислуги видел, как он ее обнимает?

Сэр Джайлз, не удержавшись, поцеловал жену в ушко и проговорил:

— А разве вы забыли тот вечер, лет тридцать тому назад… Господи, не могу поверить, что это было так давно! Ну, как бы то ни было, помните того нахала, который вступил в спор с одной своенравной юной особой, упрямой до невозможности? А ведь она была дебютанткой, впервые начала выезжать в свет! И когда этот несчастный не выдержал ее бесконечных нападок и колкостей, он в конце концов поцелуем заставил ее замолчать! И произошло это в городском доме ее отца, прямо в коридоре, если память меня не подводит!

Леди Пенрит вздохнула с улыбкой.

— Папа так рассердился, когда я позволила вам себя обнять… О, дорогой мой Джайлз, что бы я делала, если бы вы не решились тогда на эту вольность! Наверное, я бы так и не поняла, что люблю вас… — Она внезапно замолчала и подозрительно уставилась на мужа:

— Уж не хотите ли вы сказать, что нарочно позволили Конистану поцеловать Эммелайн?

— Я на это надеялся! Не хотелось мне в этом сознаваться, но я так хорошо его понимаю! Настолько хорошо, что даже страшно становится! Я как будто вновь переживаю свое прошлое. В одном у меня сомнений нет: такого, как Конистан, нелегко расшевелить и вынудить вступить в борьбу. — С минуту помолчав, он добавил:

— Я также уверен, что он единственный, кто мог бы составить счастье нашей дочери.

Не без труда леди Пенрит откинула голову назад, чтобы заглянуть в лицо мужу.

— Джайлз, — сказала она, и в ее голосе послышались слезы, — вы никогда не поймете и не узнаете, каким счастьем, какой радостью я обязана вам. Никогда!

Сэр Джайлз наклонился и поцеловал ее, наслаждаясь нежностью ее губ и даже соленым вкусом слез, скатывавшихся по ее щекам и попадавших ему в рот. Потом он поцеловал ее в лоб и снова выглянул в ночное окно. Окна спальни о выходили в английский парк, разбитый позади дома. Протоптанные в траве тропинки вели из парка к хозяйственным постройкам и к конюшне. Пейзаж замыкали утесы, неровной зубчатой стеной вздымавшиеся к ночному небу. Поздний вечер дышал красотой и каким-то таинственным, неясным ожиданием.

Наконец из-за угла конюшни вновь показалась Эммелайн, предшествуемая лакеем с пляшущим фонарем в руке и сопровождаемая зябко кутающейся в шаль горничной. И тут сэр Джайлз почувствовал, как тело жены замерло и напряглось у него на руках. Когда он спросил, не сделал ли он ей больно, она торопливо ответила:

— Нет-нет, конечно же, нет! У вас на руках мне очень хорошо. Но я вдруг подумала… Что если Эммелайн просто закроет свое сердце перед Конистаном? Ей ничего не стоит это сделать. Она ведь уже не раз это проделывала, отказывая самым завидным женихам, а их у нее было не меньше дюжины!

— Можете положиться на Конистана, моя дорогая, он возьмет эту крепость штурмом!

Леди Пенрит покачала головой.

— Нет, за этим еще что-то кроется, дорогой мой. Что-то неладное творится с нашей девочкой. Бывали случаи, когда я начинала думать: уж не догадывается ли она о своем происхождении? Может, она чувствует себя недостойной внимания, неровней? Мне даже показалось, что она решила вообще не вступать в брак! Одна мысль об этом приводит меня в ужас. Нельзя допустить, чтобы наша дочка, с ее любовью к жизни, отказалась от всех ее радостей! Ну скажите мне, разве я ошибаюсь? Эммелайн готова устраивать судьбы всех своих подружек, но только не свою собственную!

Сэру Джайлзу вспомнилось одно из мгновений прошедшего вечера, когда они вставали из-за обеденного стола. В тот момент ему тоже показалось, что на его дочь нашли какие-то черные мысли. Он вздохнул, ощущая в сердце странную тяжесть, о природе которой не хотел даже задумываться.

— Я не знаю, любовь моя. Мне всегда казалось, что все дело в ее взыскательности, в тех высоких требованиях, которые она предъявляет к избраннику. Ее рыцарь просто еще не появился на коне под окном, чтобы назвать ее своей. С другой стороны, я согласен: что-то ее тревожит, но что именно — ума не приложу. Что касается обстоятельств ее рождения, полагаю, если бы у нее были сомнения на сей счет, она давно уже задала бы нам прямой вопрос.

Леди Пенрит несколько минут провела в полном молчании. Когда она заговорила, ее голос был едва слышен:

— Джайлз, боюсь, мне потребуется настойка опия.

— Дорогая! — огорченно вскричал он. — Вам не следовало так долго терпеть! Надо было сказать мне раньше. Я слышу в вашем голосе боль и усталость.

Он тотчас же уложил ее в постель и бережно укрыл одеялом.

Устроив жену поудобнее, сэр Джайлз подтянул стул поближе, сел и взял ее за руку. Лекарство подействовало очень быстро. Дыхание леди Пенрит стало заметно спокойнее, довольная улыбка появилась у нее на губах, разглаживая прочерченные болью страдальческие морщины на лице. Ее веки отяжелели, и она погрузилась в сон, а ее последними, сквозь зевок произнесенными словами, были:

— Хочу надеяться, что Конистан пробудит ее сердце для любви, как вы пробудили мое.

15

На следующий день, глядя, как Грэйс спускается по ступенькам дорожной кареты миссис Тиндейл, Эммелайн в бессчетный раз подивилась тому, до чего же безобразно миссис Баттермир одевает свою дочь. Темно-коричневый спенсер[13], обшитый черным репсом, который Грэйс надела поверх унылого дорожного платья из перекрахмаленной хлопковой саржи, ни в коей мере не способствовал выявлению стройности фигуры юной леди и не оттенял нежных черт ее лица. Слава Богу, Эммелайн догадалась заранее позаботиться о пополнении убогого гардероба подруги и заручилась услугами знаменитой портнихи из Эмблсайда, чтобы восполнить этот досадный пробел.

Деспотичный отец Грэйс позволил ей принять приглашение на турнир только при условии, что ее будет сопровождать замужняя дама хорошего рода и с безупречной репутацией. К тому же он настоял, чтобы путешествие проходило неторопливо, с большим количеством остановок. Джейн Тиндейл, милая и славная девушка, с го-ловы до ног усыпанная веснушками, пожалела бедную мисс Баттермир и предложила ей место в своей карете, поскольку они жили в графствах, граничивших друг с другом, и им все равно было по пути. Грэйс охотно согласилась и попросила у Эммелайн разрешения поселиться в одной комнате с Джейн по приезде в Фэйрфеллз. Две юные особы быстро подружились.

Прежде, чем обменяться хоть словом с Эммелайн, Грэйс, первой ступившая на усыпанную гравием подъездную аллею, дождалась, пока из недр кареты не появятся миссис Тиндейл и Джейн. Когда же миссис Тиндейл, легонько подтолкнув в спину обеих молодых леди, велела им поздороваться с хозяйкой, Грэйс, подхватив под руку Джейн, устремилась вперед. Ее лицо светилось приветливой улыбкой, а глаза блеете ли от волнения.

Обе девушки, с веселым лепетом, прерываемым взрывами смеха, от души расцеловали Эммелайн. Миссис Тиндейл, чья внушительная фигура была облачена в теплую, янтарного цвета накидку мериносовой шерсти, а голову венчала шляпка с полями козырьком, украшенная двумя белыми страусовыми перьями, пожала хозяйке руку и сообщила, что обе ее подопечные трещали, как сороки, не умолкая с тех самых пор, как они достигли вершины перевала.

— «Уэзермир!» — завопили они хором, — пожаловалась миссис Тиндейл, хотя ворчливый тон ее голоса никак не вязался с довольной улыбкой на разрумянившемся лице. — Я едва не оглохла! — она обернулась и одарила улыбкой обеих девушек по очереди. — Клянусь вам, это так! Уши заложило, до сих пор ничего не слышу. Господи Боже, они так разволновались, что я даже встревожилась. «В чем дело?» — спрашиваю, а они в ответ только вздыхают и восклицают: «До чего же романтично выглядит озеро!» И обе надеются повстречать на берегу одного из наших поэтов. Я им сказала: «Вроде бы вода очень холодная» — и посоветовала не бродить по холмам, не укутавшись потеплее, а что до обуви, так я им обеим запретила надевать что бы то ни было, кроме прочных полусапожек. Мне говорили, что Дороти Вордсворт[14] исходила все эти горы вдоль и поперек, но я просто не представляю, как бы я могла пуститься в столь опасный путь. Конечно, вы — люди молодые, вам моцион полезен, только вот стоит Джейн немного разгорячиться, как у нее веснушки розовеют…

Эммелайн проводила гостью в вестибюль, кивая в такт ее безобидной болтовне и уверяя на ходу, что леди Пенрит целиком и полностью полагается на здравый смысл миссис Тиндейл, и уверена, что та не допустит, чтобы хрупкие женщины подвергали себя ненужному риску.

— Не сомневайтесь, я твердо намерена исполнить свой долг! — воодушевилась миссис Тиндейл. — Я затем и приехала, чтобы помочь вашей матери, облегчить ее бремя. Скажите, как ее здоровье? — спросила она участливо.

— Вы очень добры, сударыня. Здоровье моей дорогой мамочки не лучше и не хуже, чем можно было ожидать, но я боюсь, она будет присоединяться к нам только в обеденные часы, и то, если сможет.

Миссис Тиндейл, добрая душа, ласково пожала руку Эммелайн своей пухлой ручкой и прибавила:

— У меня всегда сердце щемит, как только подумаю о ней, о ее болезни. Как это, должно быть, мучительно для вас и сэра Джайлза!

Вполне оценив великодушие миссис Тиндейл, Эммелайн тем не менее замешкалась: она никогда не знала, как отвечать на подобные выражения сочувствия.

— Вы ошибаетесь! — горячо возразила она. — Мы перед мамочкой в неоплатном долгу. Она никогда не жалуется и таким образом делает наш жалкий ропот совершенно бессмысленным. Поэтому приберегите свое сочувствие непосредственно для нее. Она будет очень рада обществу одной из своих подруг. А теперь позвольте мне проводить вас в вашу комнату, вы ведь наверняка устали после переезда через Сторожевые Ворота.

Улыбка вновь расцвела на лице миссис Тиндейл, и она увлеченно пустилась в душераздирающее описание крутого подъема к перевалу, подробно перечисляя различные моменты опасного путешествия, когда ей казалось, что ее сердце вот-вот разорвется, но, к счастью, она вспомнила о нюхательных солях.

— После этого спуск в долину показался мне почти развлечением. О, какое удивительное украшение! — воскликнула почтенная матрона, заметив широкий, сшитый из лоскутков гобелен, висевший на площадке второго этажа. — Совершенно необычное, — добавила она, остановившись, чтобы получше рассмотреть его. — Но что это?

Эммелайн взглянула на настенное покрывало, и на нее нахлынули воспоминания, одновременно и радостные, и грустные. Каждый из стежков, соединявших отдельные квадратики ткани, напоминал о нескончаемых часах работы, проведенных за дружеской беседой. Покрывало было сшито руками юных леди, приглашенных на турнир в прошлом году. Пока молодые господа готовились к состязаниям по стрельбе из лука и скачкам с препятствиями, их прекрасные дамы собирались в кружок и усердно работали иглой, воздавая дань подвигам своих кавалеров. В прежние времена женщины месяцами и годами плели ковры необъятных размеров, чтобы запечатлеть героические завоевания великих и благородных рыцарей. В Фэйрфеллз ткацкие станки были заменены пяльцами и большими льняными салфетками, на которых юные леди, каждая по своему выбору, прилежно вышивали рисунок, изображавший какой-либо из эпизодов турнирных испытаний. Все это Эммелайн объяснила миссис Тиндейл, и та, конечно, сопроводила ее рассказ множеством восклицаний, выражая восторг по поводу столь оригинального замысла.

— А это что? — спросила она, указывая на две короны и вышитые под ними имена на центральном квадрате гобелена.

На этот вопрос ответила Грэйс. Она тоже с большим интересом разглядывала именно эту часть покрывала.

— Полагаю, это имена Рыцаря-Победителя и Королевы Турнира.

Миссис Тиндейл бросила на нее заговорщический взгляд, и Грэйс, вспыхнув до корней волос, торопливо отвернулась к противоположной стене, словно ее внезапно заинтересовали висевшие на ней портреты.

Приблизив лицо к уху Эммелайн и кивнув на две короны, миссис Тиндейл негромко заметила:

— Знаете, и десяти месяцев не прошло после вашего прекрасного турнира, как она принесла близнецов своему Рыцарю! Молю Бога, чтобы на будущий год вы нашли мужа и для Джейн!

— Мама! — простонала Джейн, заливаясь багровой краской.

Увидев, что обе молодые гостьи едва не умирают от смущения, Эммелайн решительно повела всю троицу в их спальни. Вокруг миссис Тиндейл тотчас же начала хлопотать горничная. Она усадила почтенную матрону в кресло и спросила, не принести ли ей лавандовой воды для умывания. Миссис Тиндейл уселась поудобнее и с благодарностью признала, что лавандовая вода была бы ей сейчас очень кстати.

Затем Эммелайн отвела Грэйс и Джейн в их комнату. Она распахнула двери, с торжеством отметив ошеломленное выражение на лице Грэйс при виде целой армии портних. Эммелайн уже успела шепнуть на ушко Джейн о сюрпризе, приготовленном для Грэйс, и теперь они многозначительно подмигнули друг дружке.

В полной растерянности Грэйс сделала несколько шагов вперед, судорожно сжимая в руках ридикюль.

— Что это значит, Эм? — спросила она. — Ты же не думаешь, что нам с Джейн понадобится столько служанок!

Эммелайн взяла ее под руку и вывела на середину комнаты, укоризненно покачал головой:

— Как ты можешь так оскорблять миссис Уэзерол, Грэйс? Да будет тебе известно, что она — лучшая портниха в Эмблсайде, настоящая мастерица своего дела. А ты называешь ее служанкой! Ей это не понравится!

Оглушенная, потерявшая дар речи Грэйс оглянулась и увидела женщину ростом около шести футов[15].

— О, прошу прощения! — обратилась она к великанше. — Я, честное слово, не знала. — Потом, вновь обернувшись к Эммелайн, прошептала:

— Но я ничего не понимаю! Зачем она здесь?

Эммелайн ласково сжала руку подруги. — Хоть я и восхищаюсь швейным искусством твоей матери, ибо более прямых и ровных швов мне в жизни встречать не доводилось, все-таки должна сказать, что твои платья тебе просто не к лицу!

Грэйс закусила губу.

— Мне ли не знать! Я тысячу раз твердила маменьке, что эти ужасные цвета, — не говоря уж о бальных платьях, которые висят на мне, о как куча простынь, — никак не способствуют и ну, словом… они мне не идут… о. Господи!

Ее речь захлебнулась, и Грэйс вновь опасливо покосилась на группу женщин, наметанным о глазом осматривавших ее невысокую субтильную фигурку.

— Что они здесь делают? — повторила она, указывая на портних, обступивших ее со всех сторон. — Ты же не хочешь сказать… Да нет, это невозможно, мне это не по карману!

Эммелайн отступила к порогу, упиваясь своим торжеством.

— Это мой подарок тебе, Грэйс. Парочка новых нарядов, и, если ты не возражаешь, моя горничная сделает тебе прическу!

Глаза Грэйс немедленно наполнились слезами. Она едва различала протянутые к ней со всех сторон руки с булавками и портновскими мелками. Женщины тем временем взялись за дело всерьез, поворачивая ее из стороны в сторону, отмечая все нужные размеры, попутно снимая с нее шляпку и жакет, отлетевшие как будто сами собой.

— Даже не знаю, что сказать… Конечно, в душе я понимаю, что надо отказаться, Эм, но я не могу!

Тут ее уколола булавка, и она вскрикнула от неожиданности.

Миссис Уэзерол извинилась за причиненное а неудобство, и тут же нашла оправдание:

— Мисс Пенрит желает, чтобы вы были должным образом экипированы к сегодняшнему вечеру, так что времени у нас в обрез. Поэтому прошу вас…

Эммелайн оставила Грэйс бормотать слова благодарности в платочек, пока стая портних трудилась над нею, непрерывно приговаривая, до чего же складная у нее фигурка под этим уродливым мешком из парусины, который у кого-то еще хватает духу именовать дорожным платьем!

— Просто не верится, что хоть кто-то из джентльменов взглянул на вас дважды, — заметила миссис Уэзерол.

Эти слова, хотя и произнесенные вполне сочувственно, безо всякого злого умысла, заставили Грэйс разрыдаться. Добрая портниха похлопала ее по плечу.

— Ну-ну, не раскисайте, мисс! Вы будете сегодня на вечернем приеме самой хорошенькой, или меня зовут не Аурелией Уэзерол! И все, что вам придется делать, это поддерживать разговор с пятью поклонниками зараз!

Грэйс при этих словах расплакалась еще горше, и тогда Джейн решительно велела ей перестать вести себя, как глупая гусыня.

— Вот уж не думала, что ты такая плакса! А ну, прекрати немедленно! Сейчас же!

Однако, будучи истинно верной подругой, она тотчас же протянула Грэйс чистый носовой и платок, чтобы та могла выплакаться всласть, а затем попросила миссис Уэзерол объяснить им обеим, какие именно фасоны, по ее мнению, будут более всего к лицу мисс Баттермир.

16

К четырем часам пополудни все гости были уже на месте, за исключением двоих: Дункана Лэнгдейла и Вардена Соуэрби. О судьбе последнего ей с ликованием сообщил Брант Девок. Оказалось, что Соуэрби потерял колесо прямо на въезде в Эмблсайд.

— Бедняга! — радостно воскликнул Брант. — Его двуколка была здорово пропорота с одного бока. Он просил передать, что будет здесь не раньше пятницы.

Стоя на нижней ступеньке парадного крыльца, Эммелайн протянула руку Бранту и не смогла удержаться от замечания:

— Я вижу, несчастье, постигшее мистера Соуэрби, сразило и вас!

Брант поцеловал воздух над ее пальцами, наотмашь снял свою касторовую шляпу и низко поклонился прекрасной хозяйке.

— В самом деле так, — подтвердил он с ангельски-невинным видом.

Она рассмеялась и приказала двум лакеям доставить мистера Девока вместе с его багажом в отведенную ему комнату. Высокий, атлетически сложенный, но при этом самый большой сумасброд из всех, кого она когда-либо знала, Брант решительным шагом направился к входным дверям, на ходу прокричав невнятное приветствие оскорбленному до глубины души Блайндерзу. Какое немыслимое сочетание противоречивых качеств, подумала Эммелайн: пустейший городской франт и при этом отличный спортсмен-любитель, золотистые кудри, взбитые облачком a la Cherubim [16], завязанный у горла синий в белый горошек шейный платок, жилет в желтую и темно-бордовую полоску, издали сражающий наповал любого наблюдателя, желтые рейтузы, обтягивающие крепкие мускулистые бедра, и сверх всего этого безукоризненный черный сюртук, специально сшитый, чтобы подчеркнуть ширину плеч. Этот сюртук мог бы значительно смягчить общее впечатление, производимое пестрым костюмом, если бы Брант не нацепил поверх него короткий широкий плащ, подбитый лиловым шелком. Лиловым шелком?

Лорд Конистан, которого Эмелайн за этот день видела только дважды и каждый раз всего лишь мельком, пересек подъездную аллею и подошел к ней, закончив долгую прогулку вокруг озера.

— Это был Девок? — недоверчиво спросил он.

Эммелайн кивнула.

— Меня поражает, что он так и не решил, кем ему быть: щеголем с Бонд-Стрит[17], или респектабельным господином в мелтонском сюртуке[18]. Никогда в жизни не встречала второго такого вертопраха, — заметила она.

— Мне кажется, его костюм продуман во всех деталях, а цели его ясны. Он надеется сбить с толку соперников своим фанфаронством. Честное слово, начинаю думать, что Брант Девок — умнейший и опаснейший из противников!

Эммелайн рассмеялась шутке, так как Брант Девок был вовсе не из тех, кого Гарви Торнуэйт называл «продувными бестиями». Хитрость не входила в набор его спортивных навыков, любые умственные усилия и вовсе были чужды его природе, в состязаниях он безраздельно полагался лишь на свое мастерство и недюжинную физическую силу.

Бросив взгляд на Конистана, Эммелайн спросила:

— Как вам спалось? Лошади не беспокоили? Он покачал головой.

— Лошади вели себя прекрасно. Меня беспокоили овцы.

— Овцы? — переспросила она, пораженная таким ответом. — Мы не держим овец в конюшне, уверяю вас, хотя вообще-то в округе их пасется немало. Они принадлежат фермеру, который живет в самом северном конце долины.

— И все-таки это были овцы, и не одна, а несколько, как я убедился, изучив сегодня утром следы около сарая.

Эммелайн вновь не удержалась от смеха, представив себе, как несчастный Конистан просыпается ночью, разбуженный овечьим блеяньем.

— Возможно, они просто пели у вас под окном! Что-то вроде мохнатой серенады.

— Гарпия! — ответил он колкостью на колкость. — Кстати, они вовсе и не думали петь. Перед самым рассветом меня разбудил какой-то странный звук: не то шорох, не то шуршание, что-то в этом роде. Когда я вышел, чтобы разузнать, что это было… по правде говоря, я-то надеялся, что это вы пришли ко мне с ночным визитом, потому что шум был такой, будто кто-то пробирался сквозь кусты…

— Сэр! — вскричала оскорбленная Эммелайн. — Какая неслыханная дерзость? Да как вы посмели? К тому же, припомните-ка хорошенько, рядом с вашей… э-э-э… спальней нет никаких кустов!

Этот довод показался Конистану весомым.

— Вы правы. За дверями моей спальни и растет только крошечное сосновое деревце, и я полагаю, оно не могло бы произвести тот звук, который меня разбудил. Но вы совершенно уверены, что не заглядывали ко мне в сарай?

— Прекратите, Конистан! Вы прекрасно знаете, что нет!

Он улыбнулся.

— Полагаю, вы правы. Это была всего лишь фантазия неисправимого повесы.

— Несомненно.

Хотя его отнюдь не обрадовало то, с какой готовностью Эммелайн согласилась с такой его характеристикой, Конистан не подал виду. Он лишь поднял бровь и, откашлявшись, продолжал:

— Как бы то ни было, мне пришлось потуже завязать пояс халата и выйти на тропинку прямо в сафьяновых домашних туфлях. И что я вижу? Овцу с черной мордочкой, не замечающую моего приближения и в счастливом неведении почесывающую бок о стену моего сарая!

Эммелайн расхохоталась.

— Я совсем забыла, что они любят это делать. Что до вас, то мне вас искренне жаль. Удалось ли вам вновь забыться в объятьях Морфея, обнаружив, что к вашей постели не крадутся воры, убийцы или невинные девушки? Только не говорите мне, что от разочарования вы больше не сомкнули глаз с самого рассвета!

Он склонился к ней поближе и прошептал:

— Я уже совсем было заснул, когда вдруг вспомнил о вас. Остатки сна покинули меня в тот же миг, мою душу посетило прекрасное виденье: мне почудились ваши золотые локоны, волнами разбросанные по подушке. Уверяю вас, после этого я не смог бы заснуть, даже если бы захотел!

Эммелайн строго взглянула на виконта. Не могло быть ни тени сомнения в том, что он, по каким-то ему одному известным причинам, пытается с нею заигрывать. Неужели он намеревается завоевать ее сердце при помощи подобного вздора?

Вскинув ресницы, она ответила:

— Не понимаю, что вы имеете в виду, милорд. Во-первых, ложась спать, я прячу волосы под чепец, иначе их утром не расчесать, а во-вторых, осмелюсь высказать одно предположение: скорее всего, вернувшись в свою теплую постель, вы захрапели, как только ваша голова коснулась подушки. Мне ни разу в жизни не доводилось встречать джентльмена, который лишился бы сна из-за дамы. Это мы, женщины, будучи более впечатлительными, могли бы потерять сон, но мужчина — никогда? Особенно такой человек, как вы?

Она с радостью отметила, как гримаса досады искривила его губы. Конистан покачнулся на месте, ухватившись рукой за живот, и простонал:

— О, вы проткнули меня насквозь своим палашом!

Эммелайн захихикала,

— В следующий раз постарайтесь придумать что-нибудь поумнее. Я с удовольствием готова пофлиртовать с вами, милорд, но в своих ухаживаниях вы должны в меру сил избегать банальностей, таких, к примеру, как мои золотые волосы, разбросанные по подушке, и других подобных глупостей!

Услыхав вдалеке звук приближающегося экипажа, Эммелайн поняла, что это должен быть Дункан. Предупредив Конистана, чтобы он больше не морочил ей голову своим флиртом, пока не придумает чего-нибудь более остроумного, она поспешила отослать его прочь, сославшись на то, что в гостиной подан чай, а леди Пенрит со вчерашнего дня наверняка уже успела соскучиться без его милого общества.

После того, как Конистан скрылся в доме, Эммелайн выждала минуту, а затем приказала двум лакеям и груму сопровождать себя к воротам. Дункан вскоре появился в аккуратном тильбюри, в который была запряжена цугом прекрасная пара вороных коней. Когда грум вскочил на подножку его экипажа, Дункан торопливо объяснил, что передняя лошадь, как ему кажется, вот-вот потеряет подкову, и попросил старшего конюха осмотреть копыто.

— Вы очень добры, — любезно сказал он на прощанье, передавая поводья груму и легко спрыгивая на гравий аллеи. Прежде, чем подойти к Эммелайн, младший брат Конистана проследил, как грум подхватил вожжи, а потом принялся с озабоченным видом разглядывать вожака своей пары вороных. Наконец, сокрушенно покачав головой, он подошел, чтобы приветствовать хозяйку дома.

Эммелайн тепло улыбнулась ему и заверила, что мистеру Скотби, прослужившему на конюшне сэра Джайлза много лет, смело можно доверить любых лошадей.

— Мне всегда казалось, что он добрее к лошадям, чем к нашим конюхам, — усмехнулась она. — Ну а как у вас вообще обстоят дела, Дункан? Соуэрби потерял колесо возле Эмблсайда. Надеюсь, ваше путешествие проходило более благополучно?

Она заметила, что он еще больше нахмурился, меж бровей пролегла морщинка. Голубоглазый, со светло-каштановыми волосами, Дункан был одного роста с Конистаном и столь же хорош собой, хотя его красоту можно было бы назвать менее броской и более поэтичной.

— Вплоть до последнего отрезка дороги, — ответил он, — я благодарил Бога за столь приятную поездку. Но потом, как только миновали деревню, одна из лошадей захромала.

— Скотби обо всем позаботится. А теперь прошу пожаловать в дом. Блайндерз проводит вас в вашу комнату. Вы, должно быть, устали и захотите подкрепиться. Если желаете, я пошлю вам наверх немного шерри.

Она попыталась направить его к двери, но он легким жестом остановил ее, снял шляпу и, и озабоченно потирая лоб, сказал:

— Прошу вас, Эммелайн. Я хотел с вами переговорить, и сейчас, мне кажется, как раз подходящий момент. Полагаю, что вскоре вам придется заниматься по крайней мере сотней дел одновременно, и у вас вряд ли найдется свободная минутка для разговора со мной. Но мне непременно нужно с вами поговорить! Для меня это крайне важно!

Эммелайн догадалась, что он хочет поговорить о Грэйс, и решила от этого уклониться. Пусть сперва увидит ее подругу преображенной ловкими руками ее горничной и стараниями миссис Уэзерол! Она живо возразила, что очень занята уже сейчас, но бедный Дункан смотрел на нее таким умоляющим взглядом, прося выслушать его, что ей пришлось признать: нельзя оставить его просьбу без внимания, не нарушая законов гостеприимства, да и простое сочувствие обязывало ее к этому.

— Ну разумеется! — улыбнулась Эммелайн. — Прошу вас, скажите, что вас тревожит.

— Я думаю, вы и сами догадываетесь об этом, — принялся объяснить Дункан. — Боюсь, вы пробудили в сердце мисс Баттермир надежды, осуществить которые я не в силах. Мне дали понять, что вы хотели бы нас поженить еще до окончания этого месяца! Как вам могла прийти в голову такая мысль? Мы с нею почти не знакомы, и единственное, что я знаю о ней, так это то, что она — прелестное дитя с добрым нравом и чудесным цветом лица!

— Какой несусветный вздор! — с наигранной беспечностью воскликнула Эммелайн, стараясь обратить все в шутку. Она взяла его под руку и повела вверх по ступенькам. — Неужели вы думаете, что я обладаю сверхъестественными способностями? Готова признать, что вы кажетесь мне отличной парой для такой милой и доброй девушки, как Грэйс, но помимо этого, — клянусь! — единственное, что я намеревалась сделать, так это дать вам возможность получше узнать ее. Больше я ни на что не претендую. Дункан, вы сам — хозяин собственной судьбы, вы, а не я и даже не Конистан, хотя он ваш опекун. От всей души прошу меня простить, если я вас обидела или причинила вам неудобство. — Ободряюще сжав его руку, она добавила:

— А теперь позвольте одному из моих лакеев проводить вас в ваши апартаменты. Я вас разместила в одной спальне с Чарльзом Силлотом, если вы не против. Вы ведь с ним друзья.

К концу ее речи выражение лица у Дункана смягчилось. Нельзя было сказать, что он вполне доволен жизнью, но, по крайней мере, он немного успокоился и даже улыбнулся, узнав, кто будет его товарищем по комнате.

— Я почему-то думал, что мне придется де лить комнату с Конистаном, — заметил он.

Эммелайн бросила на Дункана пытливый взгляд, уловив нотку облегчения в его голосе.

— Вовсе нет! — торопливо возразила она, едва сдерживаясь от смеха. — У лорда Конистана отдельные апартаменты.

— Чему вы смеетесь? — спросил юноша, сам невольно улыбаясь. Напряжение и тревога окончательно ушли из его голоса.

— Вот об этом вам придется спросить лично у своего дорогого братца. А еще лучше попросите его показать вам спальню, в которой он провел прошлую ночь. Она… несколько необычна, но он сам виноват — приехал на день раньше, чем его ждали.

— Конистан приехал уже вчера?

Эммелайн кивнула.

— Чтобы мне досадить, конечно. Уж если вы недовольны моими действиями, когда речь заходит о мисс Баттермир, представьте себе хоть на минуту, в какой неистовой ярости должен пребывать Конистан!

Она умолкла на мгновение, раздумывая про себя, насколько откровенной можно быть в разговоре с Дунканом. Заметив, как вновь нахмурилось его лицо, и имея все основания предполагать, что столь суровое выражение вызвано не ее интригами, а деспотичным вмешательством брата в его дела, Эммелайн решила говорить всю правду до конца.

— Вы, Дункан, по крайней мере, честны. Осуждая меня за мои замыслы в отношении вас, вы действуете от чистого сердца, потому что вы не влюблены в мисс Баттермир. Но вот ваш брат в своем неприятии этого брака исходит, увы, из резонов, не делающих ему чести: он презирает ее за низкое происхождение, за скромное положение в обществе. А этого я не могу ему простить. Кстати, в этом и состоит причина нашей с ним взаимной неприязни. Мы с ним вечно на ножах!

При этих словах на Эммелайн внезапно нахлынули непрошеные воспоминания о вчерашних поцелуях виконта. Стоило ей вспомнить прикосновение его губ к своим, как ее тотчас же охватил лихорадочный озноб. Она подавила его судорожным усилием воли и мысленно велела себе успокоиться. Хотя нежные объятия Конистана доставили ей невыразимое, даже какое-то болезненное наслаждение, она все-таки не могла переменить своего отношения к нему.

— У него есть свои причины для такого неподобающего поведения в отношении мисс Баттермир, — тихонько проговорил Дункан, обращаясь скорее к самому себе, чем к Эммелайн. Она не могла даже вообразить, что он имеет в виду. У нее просто в голове не укладывалось, какими такими вескими причинами Конистан мог бы оправдать свою неучтивость по отношению к Грэйс.

Ей хотелось тотчас же потребовать у Дункана разъяснений, но тут он в смятении провел и рукой по волосам и воскликнул:

— Вот чего я не могу оправдать, так это его деспотизма! Почему он не видит, что я должен сам выбирать свой путь? Я прекрасно понимаю, что его обращение с Грэйс… то есть, я хочу сказать, с мисс Баттермир, является подчас совершенно непростительным! Вечно он смотрит на нее сверху вниз этаким злобным, сердитым взглядом. Впрочем, это не важно! По крайней мере мы с вами пришли к единому мнению, и я прошу вас лишь об одном: поговорите с вашей подругой и объясните ей мои чувства.

Они уже переступили порог дома, и к ним уже на всех парусах поспешал Блайндерз, поэтому у Эммелайн осталось лишь несколько секунд для ответа.

— Дункан, — прошептала она, — увы, это невозможно! Я говорила с вами откровенно, потому что я вас глубоко уважаю. Но предупреждаю: я не расстанусь с надеждой в один прекрасный день увидеть вас у ног Грэйс.

Он взглянул на нее в сильнейшем замешательстве.

— Но я думал…

— Со мной спорить бесполезно, — простодушно объяснила Эммелайн, слегка пожав плечами.

И тут подошел дворецкий. Поклонившись Дункану, он предложил свои услуги, чтобы проводить мистера Лэнгдейла наверх в его опочивальню.

На прощанье мистер Лэнгдейл бросил на хозяйку растерянный взгляд. Ну что ж, отметила про себя Эммелайн, теперь ему будет о чем подумать. Она вовсе не собиралась открывать ему свои планы, и сейчас при одной мысли о том, что они стали ему известны, ее охватывала дрожь. Но раз уж так случилось, раз он все знает заранее, — что ж! — единственное, что ей остается, это быть с ним как можно более откровенной.

По крайней мере в одном она не ошиблась: Дункан был полным хозяином своему сердцу, как бы ей и Конистану ни хотелось, чтобы дело обстояло иначе. Теперь ей оставалось уповать лишь на то, что он сам увидит, какое сокровище прячется за стыдливым румянцем и скверным гардеробом бедняжки Грэйс. Впрочем, последний недостаток Эммелайн уже исправила, и отныне самой Грэйс придется преодолевать свою застенчивость перед Дунканом и страх перед Конистаном. Эммелайн понимала, что пока ее подруга этому не научится, у нее нет надежды завоевать расположение Дункана.

Скрывшись в своей собственной спальне, чтобы подготовиться к первому зрелищу, задуманному в рамках турнира, Эммелайн рассмеялась про себя. Если все остальные средства не подействуют, ей придется прибегнуть к насилию и сделать то, что она однажды обещала Грэйс в Лондоне: переломать Дункану обе ноги!

17

— Где же шут? — взволнованно спросила Эммелайн. Ее нервы были напряжены до предела. Она стояла за дверями парадной гостиной, где все ее гости уже собрались в ожидании начала обеда. — Он должен был быть здесь вот уже час назад, без него я не могу начать!

Блайндерз учтиво заметил, что, насколько ему известно, все до единого представители актерского цеха славятся своей необязательностью и неумением следить за временем, но он может послать лакея к парадному, чтобы проверить, не прибыл ли нужный ей человек.

Эммелайн уже готова была приказать невозмутимому домоправителю отправить отряд не меньше, чем из двадцати своих подчиненных на поиски того, кто был ей так нужен, и привести его связанным по рукам и ногам, если потребуется, однако в ту же самую минуту далекий перезвон бубенцов возвестил о его появлении.

Этого скомороха, искусного не только в актерской игре, но и в акробатике, она нашла в бродячей труппе, дававшей представления в Эмблсайде, и там же наняла еще трех музыкантов, владевших искусством разыгрывать незамысловатые музыкальные пьески минувших веков. Теперь это сборище талантов располагалось у нее за спиной. Время от времени они принимались беспокойно настраивать свои инструменты.

Один из них, высокий и тощий, с прямыми, как солома, волосами, скрытыми под зеленой шапочкой с пером, держал на сгибе локтя флейту. Второй, приземистый и коренастый, совершенно лысый, с головы до ног затянутый в черное трико, перебирал струны гитары какой-то необыкновенно причудливой формы. Третий музыкант — в очках, с толстым животом, был одет монахом. Темная ряса с капюшоном лишь подчеркивала его дородность, так как завершающей деталью костюма служила толстая витая веревка, пересекавшая его внушительное брюхо. И инструмент он себе подобрал по фигуре: в руках у него была мандолина.

Эммелайн была чрезвычайно довольна видом музыкантов и сейчас бросила на них взгляд, с удовлетворением отметив про себя, что они в точности отвечают ее намерению создать для гостей менее чинную, непринужденную обстановку, царившую, по ее убеждению, на старинных английских празднествах.

Именно по этой причине и с той же целью сама она нарядилась в один из своих средневековых костюмов: бархатное платье цвета бургундского вина, простое по фасону, плотно облегающее фигуру и красиво расходящееся колоколом от бедер к подолу. Того же покроя были и рукава: они расширялись раструбами и спускались гораздо ниже запястий. Эта последняя деталь была задумана и выполнена с определенной целью: Эммелайн надеялась, что ее рукава, в особенности левый, послужат тому, чтобы Грэйс и Дункан оказались партнерами в первом из мероприятии этого вечера, которое она назвала Танцем с Перчатками.

— Вот теперь я слышу приближение шута! — воскликнула молодая хозяйка. — Он, наверное, нацепил не меньше двух дюжин колокольчиков! Какой невообразимый шум! Теперь-то, я полагаю, каждый, кто находится в гостиной, будет предупрежден о нашем запоздалом появлении, и весь эффект неожиданности пропадет!

Излучая неодобрение каждой клеточкой своего существа (он никогда не делал секрета из своего истинного отношения к турнирам Эммелайн), Блайндерз сухо бросил сквозь зубы:

— Несомненно.

— Да будет вам, Блайндерз! Приберегите эту постную физиономию на страстную пятницу. Признайтесь, ведь в глубине души вы обожаете мои турниры?

От этих слов почтенного домоправителя чуть не хватил удар. Собрав в кулак всю свою волю, он едва удержался от суровой отповеди. Увидев, как побагровел Блайндерз, Эммелайн решила больше его не дразнить и сосредоточила все свое внимание на шуте.

Он появился из-за угла с большим шумом и суетой, скользя по натертому до блеска паркету в своих мягких матерчатых туфлях с бубенчиками и делая пируэты на каждом шагу. Впрочем, сочтя, очевидно, что этого недостаточно, он завершил свой эффектный выход головокружительным сальто-мортале и приземлился на одно колено перед Эммелайн в самой что ни на есть покаянной позе. Видно было, что он предан своему искусству душой и телом.

— Тысяча извинений, госпожа Эммелайн! — вскричал шут, срывая с головы пурпурную с белым треуголку и с размаху прижимая ее к груди. — Клянусь, у меня не было намерения задерживаться до столь позднего часа, но, увы, судьба в лице прелестнейшей из… — Он картинно помедлил и наконец, сделав вид, будто вспомнил, где находится, неуклюже закончил:

— э-э-э… то есть несчастнейшей, я хочу сказать, старой селянки, нуждавшейся в моей помощи. Она упала на обочине дороги и взывала к моему состраданию! Что же я мог сделать, если не расцеловать… вернее, что мне было делать, как не проводить ее домой, в лоно любящей семьи!

Эммелайн изо всех сил пыталась удержаться от смеха, особенно в присутствии Блайндерза, испепелявшего нахала грозным взглядом.

— Прошу вас, довольно изображать доброго самаритянина! — притворно нахмурилась она. — Бессовестный плут! Вы городите вздор и прекрасно это знаете! Все, что меня интересует, так это то, что вы наконец-то прибыли. Поэтому советую вам вновь водрузить на голову шапку, — он тотчас же повиновался, едва заслышав приказ, — и приготовиться сопровождать меня в гостиную. Вы увидите там моих гостей, их тридцать пять, включая нескольких почтенных дам, которые будут оскорблены до глубины души, если вы себе позволите распускать язык!

Шут поднялся на ноги и отвесил поясной поклон.

— Прекрасно понимаю ваши опасения. Не беспокойтесь, я буду приставать только к молоденьким… то есть, я обещаю вести себя примерно!

Речь у него была грамотная и бойкая, на мгновение она даже поразилась тому, насколько он похож на образованного джентльмена. Что ж, по крайней мере он превосходный актер да вдобавок еще и красавец писаный — с высокими скулами, ямочкой на подбородке и самым вызывающе дерзким взглядом, какой ей когда-либо доводилось видеть. Даже Конистан, имевший репутацию отчаянного сердцееда, не мог бы сравниться с этим лихим парнем. На всякий случай Эммелайн еще раз посоветовала ему воздержаться от излишней вольности в поведении и с напускной строгостью погрозила пальцем.

Уныло повесив голову, шут заверил ее, что раскаивается, и обещал исправиться.

— А теперь прошу вас, — продолжала она с серьезным видом, — выслушать меня очень внимательно. Как только вы переступите порог гостиной, можете сколько угодно обхаживать молодых леди, но предупреждаю, ведите себя при этом прилично и обращайтесь с ними вежливо, потому что комната будет полна молодых господ, готовых оторвать вам руки и ноги, если вы посмеете зайти хоть на дюйм дальше безобидного целования пальцев и тому подобного! Однако среди молодых дам есть одна, — добавила Эммелайн, — которую вы должны особо отличить. — Она подробно описала Грэйс, включая ярко-синее кисейное платье, которое будет на ней надето. — Самое малое, о чем я хочу вас просить, это притвориться, что вы влюбились в нее без памяти с первого взгляда. Можете всласть покувыркаться у ее ног, потом переходите к другим. Словом, вы должны вызвать румянец на щеках и смех у каждой из юных леди, находящихся в гостиной.

Он кивнул, в уголках его рта играла полная понимания, многозначительная улыбка.

— А вообще-то я передумала, — воскликнула вдруг Эммелайн в порыве вдохновения. — Можете ухаживать и за замужними дамами!

Шут широко улыбнулся, услыхав эти слова, и сердце Эммелайн наполнилось сладким волнением. Сколько веселья несли с собой ее турниры! Набрав в грудь побольше воздуху, она подала руку шуту, и он взял ее, изогнувшись в театральном поклоне.

Она кивнула Блайндерзу и исподтишка бросила на старого дворецкого смеющийся взгляд. Девушка была убеждена, что, храня чопорный и неприступный вид, в глубине души он наслаждается своей ролью, хотя никогда в этом не признается. Широким жестом он настежь распахнул двери и громогласно объявил:

— Госпожа Эммелайн!

Короткими затихающими волнами разговор в гостиной постепенно умолк. Все глаза были обращены на нее. Блайндерз продолжал:

— Госпожа Эммелайн просит вашего внимания, дамы и господа! Прошу всех выслушать меня очень внимательно, иначе вы не узнаете и не поймете правил, — он сделал длинную паузу и, драматическим жестом указав на Эммелайн, закончил:

— Танца с Перчатками!

Теперь по гостиной прокатился гул взволнованных восклицаний, издаваемых преимущественно женщинами. Появление Эммелайн на пороге в обществе шута получилось очень эффектным. Музыканты следовали за нею по пятам. Флейта чарующе выпевала простую мелодию, гитара и мандолина сопровождали ее завораживающим аккомпанементом. Эммелайн плавно двинулась вперед, с наслаждением ощущая, как бархатный полушлейф ее платья ползет за нею, шурша и цепляясь за ковер. Шут шел рядом с нею, по-прежнему высоко держа ее пальцы, по временам низко кланяясь ей и непрерывно позванивая всеми своими бубенцами, пока она не достигла середины гостиной и не остановилась прямо на виду у всех. Веера дам работали без устали, в томительном ожидании. Джентльмены взволнованно переминались с ноги на ногу, с любопытством изучая с головы до ног ее костюм, особенно волосы, длинными локонами спускающиеся по спине из-под венка летних цветов на макушке.

— Дорогие друзья! Уважаемые гости! — провозгласила Эммелайн, подражая интонациям театральных актеров. — Объявляю турнир открытым!

По залу прокатился одобрительный гул, молодые господа, не сдержавшись, прокричали «Ура!», прозвучавшее подобно звериному реву. Эммелайн засмеялась от удовольствия, а затем не без труда постаралась восстановить тишину, чтобы продолжить свою речь.

— Правила просты, — пояснила она. — Покорнейше прошу всех рыцарей, не щадя усилий, проявить себя наилучшим образом в предстоящих состязаниях, а прекрасных дам, — она сделала паузу и задорно улыбнулась женской половине зала, — прошу, не краснея, отдавать свои платочки на счастье кавалерам, к которым они благосклонны!

При этих словах незамужние леди захихикали, а замужние обменялись многозначительными взглядами и по молчаливому уговору решили, что речь Эммелайн не выходит за рамки приличия.

Сэр Джайлз стоял за спинкой кресла своей жены и держал ее за руку, которую она положила на плечо. Оба они улыбнулись дочери, и эта улыбка вдохновила Эммелайн. В самых кратких словах она объяснила собранию, что каждая из дам должна снять перчатки и положить их в любую из двух серебряных чаш, с которыми будут обходить зал два ливрейных лакея. Необыч ный приказ вызвал взрыв взволнованных и удивленных восклицаний.

— Можете начинать, прошу вас, — добавила Эммелайн, увидев, что дамы обмениваются недоуменными взглядами. Тут вперед выступил шут. Приблизившись к девицам, он с ужимками, поклонами и прыжками, направо и налево целуя ручки, принялся уговаривать их отдать лакеям перчатки.

Эммелайн весело наблюдала, как ее подруги одна за другой снимают перчатки, все разные по рисунку, длине и материалу. У одних перчатки были длинные, у других — короткие. Одни были сшиты из кружева, другие — из тончайшего льняного батиста. Среди перчаток попадались белые, желтые, лиловые, розовые; одни были украшены вышивкой, другие расшиты мелким речным жемчугом, — словом, по ее наблюдениям, двух одинаковых пар перчаток просто не существовало.

Убедившись, что юные леди послушно выполняют ее приказ, Эммелайн продолжала:

— Каждый из джентльменов, желающий найти партнершу для обеда и начинающегося вслед за ним бала, должен выбрать пару перчаток в одной из чаш. Ради вашего же блага я от души надеюсь, что, войдя в гостиную сегодня вечером и вступив в разговор с прекрасными дамами, вы обратили внимание на их туалеты.

Среди мужской части зала при этих словах пронесся стон разочарования и досады: все, как один, джентльмены признались, что не обратили никакого внимания на перчатки своих избранниц!

— Пусть это послужит вам уроком! — с веселым смехом вскричала Эммелайн. — Разве вы, господа, не знаете, сколько усилий мы затрачиваем при выборе платьев, перчаток и прочей мишуры с одной-единственной целью — угодить вам?

— Я, например, всегда любуюсь красотой самой дамы, а не ее одеждой! — нашелся Брант Девок. — Неужели вы думаете, что я стану обращать внимание на какие-то перчатки, в то время как я очарован красотой ее лица?! Это нечестно!

— Прекрасно сказано, доблестный рыцарь, — ответила Эммелайн, следуя стилю и духу минувшей эпохи. — В награду за столь изысканный комплимент дарую вам право первым выбрать себе партнершу!

Он тотчас же выступил вперед, расплываясь в самодовольной улыбке.

— Ей-Богу, мне это нравится! Отличная мысль!

Лакеи все еще ходили по залу, так как не все дамы к этой минуте успели снять и отдать перчатки, поэтому ему пришлось подождать. Он терпеливо наблюдал, как замешкавшиеся юные леди снимают и кладут перчатки в серебряные чаши. Его улыбка стала еще шире, когда он заметил, в которую из чаш опустила свои перчатки цвета лаванды мисс Оливия Брэмптон.

Теперь уже и другие господа начали вытягивать шеи, чтобы разглядеть, что за перчатки надеты на каждой из дам. Вспыхивали споры, высказывались догадки по поводу тех леди, которые поспешили первыми расстаться со своими перчатками. В общем и целом Эммелайн могла быть довольна: эту часть своего плана ей удалось воплотить без сучка, без задоринки. Но при мысли о том, что еще предстояло сделать, — а речь шла о поступке, который она сама не могла бы назвать иначе, как самым, что ни на есть, бессовестным жульничеством, — у нее от страха задрожали колени. Однако увидев, как Грэйс снимает белоснежные батистовые перчатки, перехватив тоскующий влюбленный взгляд, брошенный ею на Дункана, Эммелайн вновь обрела прежнюю решимость. Она внимательно проследила, в какую из чаш ее подруга бросила свои перчатки, и кивнула шуту, подтвердив, что Грэйс — именно та, кого он должен выделить среди остальных.

Верный шут ее не разочаровал: вскоре он уже резвился вокруг Грэйс, поминутно хватаясь за сердце, словно сраженный насмерть ее красотой. Он так старался, целуя ее пальцы и падая в обморок у ее ног, что девушка вскоре зарделась и заулыбалась в счастливом смущении. Эммелайн решила, что никогда в жизни ее подруга не была так хороша, как в эту минуту.

Оглядывая толпу, она вскоре заметила Дункана. Он стоял подле одного из высоких окон, из которого открывался вид на озеро. Сама не веря собственным глазам, Эммелайн отметила, что молодой человек впервые смотрит на Грэйс с неподдельным интересом и даже искренним восхищением.

Она не удержалась от улыбки, чрезвычайно довольная тем, что ее усилия увенчались таким безоговорочным успехом. Однако ее ликование сразу же угасло, как только она встретилась глазами с пронизывающим взглядом Конистана. Увы, он тоже — не случайно, разумеется! — оказался неподалеку от Дункана и не только не захотел ответить на ее улыбку, но, напротив, высокомерно поднял бровь. Черт бы его побрал! С этой минуты ей придется быть очень-очень осторожной в своих действиях. Не дай Бог, он что-нибудь заподозрит!

18

Лорд Конистан оказался в затруднительном положении. Судя по подозрительно яркому блеску в изумрудных глазах Эммелайн, она задумала и сейчас приводила в исполнение какую-то дерзкую каверзу, самым непосредственным образом связанную с экстравагантным способом подбора партнеров для обеда и бала. Но в то же время его настолько сильно поразил ее облик, ему так понравилось ее бархатное платье в старинном духе, обрисовывающее прелестную стройную фигуру, что он почти готов был ослабить бдительность и придумать собственную уловку, чтобы стать ее партнером на этот вечер. Мучительное, но — Боже! — такое знакомое раздражение охватило его душу, когда он вновь, уже в который раз, ощутил двойственность своих намерений в отношении Эммелайн. Ему хотелось начать ухаживать за нею всерьез, выяснить, что в действительности кроется за ее очарованием и красотой, но в то же самое время его обуревало желание задать ей хорошую трепку.

По крайней мере это интригующее начало помогло ему разрешить одну загадку: почему вчера, рассматривая из-за плеча Эммелайн карточки с расположением гостей за обеденным столом, он не увидел плана на сегодняшний вечер. И если совесть нашептывала ему, что подсматривать через плечо нехорошо, что, поступая подобным образом, он ведет себя ничуть не лучше, чем сама Эммелайн, то одного взгляда, брошенного на Дункана, одной мысли о том, какая судьба ждет его сводного брата, если оставить его один на один с коварными затеями хозяйки дома, оказалось довольно, чтобы рассеять все сомнения и колебания в душе Конистана.

Судя по тому, как при самых различных комбинациях Грэйс оказывалась сидящей либо рядом, либо напротив, но неизменно в поле зрения Дункана, можно было смело предположить, что он разгадал первую уловку Эммелайн. Что ж, эту часть ее дьявольской интриги нетрудно будет разрушить!

Однако стоило Конистану обернуться к Грэйс, как его в сотый раз с того самого момента, как она появилась в гостиной, обуяли сомнения. Если бы не Дункан, привлекший к ней внимание брата, виконт ее, наверное, даже не узнал бы. Она очень изменилась, изменилась настолько, что, глядя на нее, он недоверчиво покачал головой. Хотя ему было совершенно ясно, что его настоящий враг — Эммелайн, он предпочел бы, чтобы Грэйс по-прежнему оставалась пугалом огородным.

Сегодня он впервые увидел Грэйс после того вечера, когда она упала в обморок на балу у миссис Уитригг, и ему пришлось признать, что с тех пор она просто расцвела. Ее каштановые волосы, красиво уложенные, обрамляли лицо, оживляя его шаловливыми кудряшками. Цвет лица всегда был самой привлекательной из ее черт, но сейчас Конистану казалось, что никогда прежде ему не доводилось любоваться такой нежной, молочно-белой кожей. Смущенная прыжками шута, то и дело замиравшего в нелепых позах у ее колен, Грэйс покраснела, и нежный румянец расцвел у нее на щеках бутонами роз, раскрывающимися навстречу солнцу. И платье отлично сидит на ней, подумал Конистан, сам себе удивляясь, что замечает подобные вещи. Но тут ему пришло в голову, что до сих пор вся ее одежда была столь же немодной, сколь и скверно сшитой. Цвет платья — яркий, насыщенный синий — тоже подчеркивал красоту ее хрупкой фигурки и по-детски невинного личика. Да, Грэйс была сказочно хороша и могла бы поспорить красотой с любой другой молодой леди в парадной гостиной.

Взглянув на Дункана, Конистан не мог не заметить, что его сводный брат не меньше, чем он сам, потрясен переменами во внешности мисс Баттермир.

«О Господи, — подумал виконт, — мы пропали!»

— Танец с Перчатками! — обратился он к Дункану. — Странный способ подыскивания партнеров для гостей, ты не находишь?

Он надеялся заставить Дункана сделать определенные выводы относительно побуждений, которыми руководствовалась Эммелайн.

Однако Дункан, заслышав эти слова, неожиданно рассвирепел.

— Не знаю, что ты имеешь в виду! — воскликнул он в припадке раздражения. — Мне, например, эта идея представляется чрезвычайно удачной, ведь гости в большинстве своем очень молоды. Да-да, я просто очарован возможностью выбрать себе партнершу таким оригинальным способом! — Он бросил взгляд на Гарви Торнуэйта, стоявшего по другую руку от него, и с улыбкой добавил:

— К примеру, перчатки мисс Сивилл, если не ошибаюсь, были украшены вышивкой на запястьях в виде веточек лаванды.

Конистан почувствовал, что брат не расположен воспринимать его намеки, но все-таки настаивал на своем.

— Да, но разве тебе не интересно узнать, кто будет твоей партнершей?

Он многозначительно кивнул в сторону Грэйс, однако ответ Дункана его совсем не удовлетворил.

— Откуда мне знать? Это дело случая. Перчатки свалены в две чаши в полном беспорядке, разве ты не заметил?

Демонстративно повернувшись спиной к Конистану, он обратился к Торнуэйту с вопросом, намерен ли тот принять участие в соревновании фехтовальщиков. Всем было известно, что Гарви, совершенно не владея шпагой, любит тем не менее покрасоваться в фехтовальном костюме. Конистана удивил столь резкий отпор.

«Какая муха его укусила?» — удивился виконт. Вновь переведя взгляд на Эммелайн, он как раз успел заметить, что она прячет перчатки Грэйс себе в рукав. Так вот в чем трюк? Черт возьми, он этого не допустит! Конистан готов был разоблачить уловку Эммелайн немедленно, но раздражение, прозвучавшее в последних словах Дункана, заставило его помедлить. Никогда раньше его брат не говорил с ним так сердито. Неужели уже успел влюбиться в Грэйс? Конистан от всей души надеялся, что это не так, ведь в противном случае ему пришлось бы вмешаться и расстроить планы брата, а ему этого вовсе не хотелось. Однако заботу о сводных братьях и сестрах он считал главным делом своей жизни. Они должны были сочетаться браком с равными себе, а не с кем-то из Баттермиров, поскольку он совершенно точно знал, что они не ровня.

Но раз Дункан повел себя столь странным образом, Конистан решил повременить и дождаться более благоприятного момента, чтобы раскрыть ему глаза на коварство Эммелайн.

Что до Дункана, то он вряд ли смог бы толком объяснить даже себе самому, почему его так сильно задели намеки Конистана. Он прекрасно понимал, какое направление приняли мысли старшего брата и что тот имеет в виду, но не нашел в себе ни малейшего желания поддерживать разговор в заданном русле.

По прибытии в Фэйрфеллз, еще до разговора с Эммелайн, Дункан чувствовал себя взведенным, как пружина старых часов, вот-вот готовая лопнуть. Мысль о том, что от него ждут бракосочетания с Грэйс, столь ясно и недвусмысленно изложенная в словах Торни во время рокового лондонского бала, поразила его с такой силой, что ему до сих пор не удалось оправиться от потрясения. Он не знал, как противостоять подобному плану.

Именно поэтому, оставшись наедине с Эм-мелайн на парадном крыльце Фэйрфеллз, он счел своим долгом объясниться с нею, попытаться убедить ее, что следует защитить мисс Баттермир от бесплодных надежд и разочарования. На какое-то мгновенье ему показалось, что он преуспел в своем намерении, но, увы, мучительное объяснение с Эммелайн свелось лишь к одному: она откровенно заявила, что — несмотря на отсутствие у него интереса к Грэйс — будет по-прежнему способствовать их сближению.

Как же так получилось, с улыбкой спрашивал себя Дункан, что теперь он относится к про-исходящему куда более спокойно и легко? Потому что Эммелайн во всем призналась? А может, он и сам понял, что ее попытки пробудить у него интерес к мисс Баттермир не принесут большого вреда, даже если ни к чему не приведут? Он хотел быть уверенным только в двух вещах: во-первых, что мисс Баттермир не пострадает от того презрения, которым общество склонно обливать особ, имевших несчастье стать мишенью великосветских сплетен, и во-вторых, что к концу турнира она не зачахнет с тоски оттого, что ее сердце окажется вопреки его желанию разбитым навеки.

Ему бы следовало побеспокоиться и о том, что любая связь между одним из Лэнгдейлов и одной из Баттермиров сама по себе могла дать пищу для новых сплетен, но поскольку он не питал к Грейс никаких чувств, помимо чисто дружеских, у него не было причин тревожиться по этому поводу.

Поскольку его голова была забита мыслями о мисс Баттермир, Дункан не удержался от соблазна снова обратить к ней свой взгляд и в который раз подивиться чуду ее преображения.

«Как только турнир закончится, — лениво размышлял он, — она вновь вернется в приход своего папаши и, безусловно, покорит сердца всех неженатых землевладельцев в радиусе десяти миль. И это заставит ее быстро позабыть о Дункане Лэнгдейле». Мысль о том, что ее сердце может оказаться столь непостоянным, должна была бы его утешить, но вышло совсем наоборот. Дункану пришлось напомнить себе, что о нраве мисс Баттермир ему ничего не известно и не стоит судить ее за глаза.

Все, в чем он мог бы присягнуть в ту минуту, когда близняшки Брэмптон привели в чувство шута, растянувшегося в притворном обмороке у ног Грэйс, так это в том, что она выглядит чертовски привлекательно в ярко-синем, сшитом по моде и по фигуре бальном наряде, и что ей очень идет эта короткая прическа с кудряшками, вьющимися у щек.

Сожалея о своем чересчур суровом ответе брату, Дункан в то же время ощутил неодолимое желание подшутить над ним. Обернувшись к Конистану, он заговорил самым искренним тоном:

— А знаешь, твой вопрос меня заинтриговал. И правда, кто будет моей парой на сегодняшний вечер? Смогу ли я узнать перчатки какой-нибудь из тех дам, с которыми желал бы потанцевать? Я безмерно сожалею, что не успел более внимательно изучить несколько пар, особенно те, что были на руках у мисс Баттермир. Кстати, она сегодня прекрасно одета и причесана, ты не находишь?

Изумленное выражение, промелькнувшее в серых глазах брата, доставило Дункану несказанное удовольствие, тем более что Конистан не сумел его скрыть, сколько ни пытался. Не удержавшись от улыбки, Дункан вставил в глаз монокль и принялся пристально изучать Грэйс. Он увидел, как она шутливо шлепнула разыгравшегося шута по рукам. Несчастный разразился такими картинными рыданиями, что все его бубенчики затряслись с неистовой силой, и он поплелся прочь, стеная и волоча ноги. Дункан почувствовал, как в его душе неудержимо растет интерес к этой юной леди, которой он раньше совершенно не замечал, считая ее косноязычной дурнушкой. Грэйс весело рассмеялась вместе с близняшками Брэмптон, и это зрелище совершенно сразило Дункана. Никогда прежде ему не доводилось видеть ее столь откровенно веселой, но зато ему живо вспомнились слова Торни о том, что ей следует чаще улыбаться. Ну что ж! Вот сейчас она как раз улыбалась, ее лицо как будто светилось изнутри, огоньки свечей плясали и переливались в ее голубых глазах. Она была просто чертовски хороша!

19

— Ты должна немедленно положить их обратно! — прошептала Грэйс, судорожно ломая руки. — Как ты могла, Эммелайн? Ты ставишь мистера Лэнгдейла в неловкое положение! Что люди скажут? Он меня никогда не простит!

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — невозмутимо отозвалась Эммелайн. — Ты поднимаешь шум из-за полнейшей чепухи, уверяю тебя!

С ослепительной улыбкой она посоветовала подруге не быть такой ужасной трусихой и, разделавшись с Грэйс, вернулась к более насущным делам: ей предстояло подробно объяснить Бранту Девоку, как именно он должен поступать, чтобы выбрать перчатки себе по вкусу. Когда же Брант, повернувшись к Оливии Брэмптон, потребовал незамедлительно сообщить ему, что именно в ее перчатках было лавандовым, — цвет или вышивка, — Эммелайн со смехом остановила Оливию, уже готовую ответить, возгласом: «Не по правилам!»

— Вы не имеете права, дорогой сэр! Ни вы, ни кто-либо другой из присутствующих джентльменов не имеет права требовать от дамы своего сердца описания ее перчаток. Вы должны смириться с судьбой, какова бы она ни была.

Грэйс машинально уставилась на блестевшие в пламени множества свечей золотистые локоны подруги, каскадом струившиеся у нее по спине из-под венка полевых цветов. На сердце у нее скребли кошки. Она успела кое-что заметить, пока шут разыгрывал представление, умирая от безответной любви у ее ног. Во-первых, Конистан обменялся несколькими замечаниями со своим сводным братом, и по крайней мере одно из них, несомненно, касалось ее самым непосредственным образом, потому что виконт кивнул в ее сторону, пока говорил. Во-вторых, Дункан, отвечая Конистану, держался чрезвычайно холодно. Ей никогда не забыть гневного выражения, омрачившего его лицо в ту минуту. В-третьих, она поняла, что Конистан, как и она сама, заметил, что Эммелайн спрятала в рукав ее злосчастные перчатки. И хотя Грэйс не могла не рассмеяться, когда красавец-шут принялся целовать ее пальцы и сделал вид, что падает в обморок, сраженный ее красотой, на душе у нее было так тяжело, что она едва сумела связать несколько слов, чтобы ему ответить.

И все-таки такого она не ожидала! Получить столь резкий отпор от Эммелайн и быть лишенной даже права положить конец мошеннической проделке, возмущавшей ее до глубины души, — она не могла этого вынести! Нет, она больше не станет участвовать в задуманных Эммелайн авантюрах, и не важно, что они продиктованы самыми лучшими намерениями. На таких условиях ей не нужен Дункан Лэнгдейл! Грэйс слишком высоко его ценила, а теперь… как ей уважать человека, если его можно заманить в любовный капкан такими убогими уловками? Она хотела, чтобы Дункан полюбил ее за присущий ей добрый нрав (по крайней мере она на это надеялась), а не потому что Эммелайн Пенрит запихнула ее перчатки себе в рукав. Никогда!

Глядя, как Эммелайн обходит своих гостей, заговаривая, как будто случайно, то с одним, то с другим из джентльменов, — хотя Грэйс прекрасно знала, что каждый ее шаг обдуман и рассчитан заранее! — сама она отступала все дальше и дальше в тень у дальней стены гостиной, туда, где вскоре должен был быть разыгран отвратительнейший из фарсов. Один раз ей удалось встретиться взглядом с Конистаном, и она сразу поняла, что ему все известно о предстоящем подлоге. Она дрогнула под его грозным взглядом, но нашла в душе достаточно мужества, чтобы дружески улыбнуться и наклонить голову прежде, чем отвести глаза. Грэйс сказала себе, что больше не станет участвовать в затеях Эммелайн, направленных на обольщение Дункана, но в то же время твердо решила, что не позволит себя запугать, и что отныне неодобрительный взгляд Конистана не повергнет ее в паническое бегство. Она не будет пытаться женить на себе мистера Лэнгдейла, но и запуганной мышкой она тоже больше не будет.

Грэйс безуспешно пыталась отыскать взглядом Дункана среди джентльменов, толпившихся вокруг серебряных чаш: его нигде не было видно. И вдруг она услыхала его голос прямо у себя над ухом:

— С вами все в порядке, мисс Баттермир? — спросил он ласковым, сочувственным тоном. — Мне показалось, что вы чем-то глубоко расстроены, хотя ума не приложу, что могло случиться.

— О! Это вы! — выпалила Грэйс, не успев привести свои мысли в порядок.

Она была потрясена его появлением. Впервые в жизни Дункан сам заговорил с нею! Никогда раньше он этого не делал. И теперь, когда заветная мечта оказалась рядом, Грэйс ощутила знакомую боль в сердце, готовом вот-вот проломить ребра и выскочить из груди.

— Что вы хотите сказать? — спросил он с улыбкой.

— Я… Нет-нет, ничего! — ответила она, глубоко нахмурив брови. — Дункан! Ой, я прошу прощенья! Я хотела сказать, мистер Лэнгдейл…

— Вовсе нет! — торопливо перебил ее Дункан. — Зовите меня по имени. Я не против.

— Вам вообще не следовало со мною заговаривать, — вскричала Грэйс и тотчас же прикрыла рот рукой, но, чуть помедлив, продолжала:

— Я хочу сказать, что вы порождаете бесплодные надежды у… ну, в общем, не важно, у кого!

Она запнулась, чувствуя, что сморозила глупость. Неужели она никогда не сумеет обратиться к нему с разумной и связной речью? Она ясно видела, что он разочарован; досада и огорчение обрушились на нее с силой морского прибоя. И надо же было такому случиться, что как раз в эту минуту Эммелайн и Конистан, будто сговорившись, одновременно уставились на них с противоположных концов просторной гостиной.

Внезапно Грэйс ощутила в душе твердую решимость. Она положит конец мошеннической проделке прямо сейчас, не дав ей начаться.

— Дункан, — сказала она твердо, — Эммелайн сделала чудовищную вещь, вы будете просто в ужасе, когда узнаете, хотя намерения у нее добрые, по крайней мере, в отношении меня. Понимаете, она хотела, чтобы мы с вами сидели рядом сегодня за обедом. Только для этого она и задумала Танец с Перчатками.

Ее слова, видимо, показались ему забавными.

— И как же Эммелайн намеревается осуществить свой замысел?

Грэйс глубоко вздохнула.

— Она спрятала мои перчатки к себе в рукав и теперь собирается сделать так, чтобы они остались единственной невостребованной парой в одной из чаш.

Бросив взгляд на Эммелайн, Грэйс увидала, как подруга, сделав вид, что споткнулась, падает на руки одному из лакеев. В тот же самый миг она уронила белые перчатки в серебряную чашу.

— Вот видите! Вы это видели? — вскричала Грэйс.

— Какая она сегодня неловкая, не правда ли? — усмехнулся в ответ Дункан. — Прошу вас, не надо расстраиваться. По правде говоря, Эммелайн меня предупредила, что собирается направлять мое… гм… переменчивое сердце.

Грэйс широко раскрыла глаза.

— Не может быть! Вы просто шутите, верно?

— Боюсь, что нет. Если честно, я был ей несказанно благодарен, когда она во всем призналась. А теперь хочу сказать спасибо вам. Спасибо, что предупредили меня о моей грядущей судьбе!

Поскольку верхняя губа у него предательски подергивалась при этих словах, Грэйс пришла к выводу, что Дункан на нее не сердится. И все же она не могла удержаться от дальнейших оправданий.

— Клянусь вам, я ничего не знала о том, что она задумала, не то я подняла бы крик до самого неба. Я бы ни за что на свете не поддержала подобный план!

На мгновение его лицо стало серьезным.

— Я вам верю, — сказал он наконец. — И надеюсь, что вы не ждете от меня… — тут Дункан покраснели смешался, не в силах закончить фразы.

— Взаимности? — вставила Грэйс.

Когда он кивнул, она опустила глаза к носкам своих сандалий. Пошевелив пальцами ног, на одном из которых по-прежнему красовалось колечко, Грэйс ответила:

— Вы очень добры, и я бесконечно сожалею, что из-за Эммелайн все так запуталось. Она желает мне добра, но…

— Как и мой брат — мне! — воскликнул Дункан. — Ведь Конистан заботится обо мне ничуть не меньше, чем ваша подруга — о вас. В этом смысле у нас с вами много общего. Мы оба стали жертвами интриг, попреков, предвзятых мнений, ну, словом, эгоизма и упрямства наших дорогих друзей и близких родственников. Если хорошенько подумать — это же непереносимое бремя!

Грэйс рассмеялась, понимая, что он совершенно прав.

— Я раньше об этом как-то не задумывалась, но вы правы: я устала, просто до смерти устала выслушивать наставления Эммелайн! «Соберись с духом», «Улыбнись, пусть все видят твою улыбку», — просто сил нет все это терпеть! А хуже всего то, что я же еще должна быть ей за это благодарна! Но мне не за что ее благодарить! Конечно, я ее очень люблю. Но…

Дункан тихонько коснулся ее руки и, понизив голос, сказал:

— Я с вами совершенно согласен, но полагаю, вы не станете возлагать все свои надежды на чьи-то действия в отношении вас. Не хочу огорчать ни вас, ни кого бы то ни было еще, но я должен признаться, что мое сердце не затронуто. Честно говоря, я вас совсем не знаю!

Грэйс с облегчением перевела дух.

— Я так рада, что вы нашли минуту, чтобы поговорить со мной. Если уж быть до конца откровенной, я собиралась сама вам все рассказать. Я хотела сказать, что прекрасно понимаю ваши чувства, тем более, что всему свету уже, похоже, известно о намерениях Эммелайн. И я бы хотела, чтобы во время состязаний вы не чувствовали себя ни в коей мере связанным.

На сердце у нее стало легко, впервые за много месяцев. Не смея взглянуть в глаза Дункану, она продолжила свою исповедь:

— Не стану лгать, будто я к вам совершенно равнодушна, но поверьте, мне разум вовсе не чужд, хотя в последнее время у вас и не было возможности убедиться в моем добронравии. И все же я надеюсь, что мы могли бы стать друзьями. Я ценю ваше прямодушие, как и вашу доброту. И с нетерпением жду начала-турнира. Насколько я могла понять со слов мистера Девока, вы наделены выдающимися способностями и можете отличиться во всех видах предстоящих состязаний. И раз уж мы друзья, надеюсь, мне будет позволено радоваться вашим победам, не заботясь о том, что это может поставить вас в неловкое положение или еще о чем-то в этом роде.

Только теперь она осмелилась поднять на него взор и с удивлением обнаружила в его голубых глазах выражение нежного участия и тепла, растрогавшее ее до глубины души. «Я до конца дней своих буду его любить», — с грустью призналась себе Грэйс. Ей суждено окончить свои дни гувернанткой: эта страшная мысль ослепительной вспышкой промелькнула у нее в голове, но она решила, что не позволит себе впасть в уныние, по крайней мере сейчас, когда Дункан стоит с нею рядом и проявляет по отношению к ней такое неслыханное великодушие.

Казалось, он хотел еще что-то сказать, но в эту минуту на них обрушились Эммелайн и Конистан.

Грэйс почувствовала, как знакомые страхи охватывают ее с прежней силой, тем более, что лорд Конистан поклонился ей с самым суровым и нахмуренным видом. Слава Богу, что они с Дунканом не стали предметом всеобщего внимания: к ним подошли только Эммелайн с лакеями и Конистан, в то время как остальные гости, казалось, совершенно не интересовались тем, что происходит в дальнем конце гостиной. Одни весело болтали, другие не без труда пытались наладить разговор с партнерами, найденными по жребию. Сделав такое наблюдение, Грэйс немного успокоилась, и это дало ей сил, не теряя самообладания, выдержать полный скрытого напряжения обмен любезностями между братьями и Эммелайн. Поджатые губки и упрямо выпяченный подбородок хозяйки дома недвусмысленно свидетельствовали о том, что в данный момент она совсем не рада обществу виконта.

К ее удивлению, первым вступил в бой Дункан.

— Что-нибудь не так? — воскликнул он, обращаясь к брату. — Могу я узнать, чем вызвана недовольная мина на твоем лице? Или тебе не нравится праздник, устроенный Эммелайн? Что до меня, то я просто очарован, даже слов не нахожу!

Грэйс, не удержавшись, взглянула на Дункана расширенными от изумления глазами. Никогда раньше на ее памяти он не обращался к Конистану так… таким уверенным тоном. А когда Дункан обернулся к ней и даже подмигнул, ей показалось, что ее нервы не выдержат столь серьезного испытания, и она вновь лишится чувств. Но тут ее вовремя осенило, что, потеряв сознание, она рискует не узнать, каково будет продолжение захватывающих событий, а этого ни в коем случае нельзя было допустить! Поэтому Грэйс постаралась успокоиться, до боли стиснув в кулачки руки. Ни за какие блага на свете она не хотела бы упустить ни единой секунды предстоящей схватки!

Ответ Конистана был словно подернут инеем.

— Прекрасная вечеринка, я и не спорю!

Даже лакеи, стоявшие по бокам от Эммелайн с декоративными серебряными чашами в руках, обменялись взглядами, уловив накапливающееся в воздухе грозовое напряжение.

Услыхав, как Дункан спрашивает Конистана: «А ты уже выбрал себе партнершу?» — Грэйс в отчаянии скосила глаза сначала в одну чашу, потом в другую. Вопрос прозвучал вполне невинно, но поскольку одна из чаш была пуста, а во второй осталось всего две пары перчаток, — ее собственные и еще одни короткие, сшитые из черных кружев шантильи, принадлежавшие Эммелайн, — она сразу догадалась, что Дункан поддразнивает брата.

— Нет, не выбрал, — сухо ответил Конистан. — Я собирался сделать это, но, похоже, та пара, которую я искал, так до сих пор и не попала ни в одну из чаш. Мне это показалось чрезвычайно странным, ведь я своими глазами видел, как юная леди сняла перчатки и положила их поверх остальных! — Грэйс судорожно перевела дух и, подняв глаза, встретилась с его холодным и властным взглядом. — Но зато я вижу их сейчас! — продолжал он. — Мне это таинственное появление кажется совершенно непостижимым, ведь всего полминуты назад их здесь не было!

Конистан повернулся и направил свой пристальный суровый взор на Эммелайн. Та приняла вызов с равнодушной улыбкой и ответила совершенно невозмутимо:

— Смею заметить, что это уже не имеет значения, милорд, поскольку вы пропустили свою очередь и лишились права выбирать. Теперь вам придется подождать, пока свой выбор сделает Дункан.

После этого она сладко улыбнулась и сделала знак лакеям поднести чаши поближе.

Грэйс ясно видела, что виконт еле удерживается от резкого ответа, но ему пришлось смириться с невозможностью сделать выговор хозяйке прямо посреди бала, и он ограничился тем, что бросил многозначительный взгляд на Дункана, а потом на перчатки. Ей показалось, что Конистан пытается предупредить брата, однако Дункан явно и демонстративно решил не обращать на него внимания. Он разыграл целый спектакль: взял пару кружевных черных перчаток, поднес их к носу, сделал вид, что принюхивается, и почесал затылок, словно не зная, что предпринять. Затем он проделал то же самое с ее длинными белыми перчатками, даже приложил одну из них к руке Грэйс, а другую к бархатному, расходящемуся колоколом вишневому рукаву Эммелайн.

Не удержавшись, Грэйс рассмеялась. Ей стало особенно весело, когда она заметила удивление на лице своей подруги и оцепенелую гримасу, исказившую черты виконта.

— Я в затруднении, — провозгласил Дункан. — В сущности, мне приходится выбирать между двумя в равной степени прекрасными дамами. Однако должен признаться, что я всегда был неравнодушен, — тут он сделал театральную паузу, чтобы заставить брата еще немного помучиться неизвестностью, — к белым перчаткам.

Эммелайн не сдержала ликующего вопля. Повернувшись к Конистану, она воскликнула:

— Вот вы и остались в дураках, милорд! Ну а теперь ведите меня к столу, я умираю с голоду!

20

Когда гости разошлись на ночь, Дункан проводил брата в его, теперь уже скандально известную, спальню.

— Все еще не могу поверить! — повторял Дункан, обращая взор к Конистану, пока они пересекали парк, разбитый позади особняка. — Не могу поверить, что ты спишь в сарае!

Нежный аромат роз и цветов водосбора тянулся за ними следом, гравий мягко хрустел у них под ногами. Дункан уже успел выслушать в изложении Эммелайн всю историю о том, сколько хлопот и неприятностей доставил ей его сводный брат и как ее глупая шутка обернулась созданием печально знаменитых «хором».

— Дело не в том, что Скотби пришлось воздвигнуть теремок на руинах, — сказала Эммелайн. — А вообще-то это неплохая мысль! Надо будет подумать, как его использовать в будущих турнирах! — добавила она со смехом, пояснив, что подобный флигель может служить местом самых романтических встреч. — Просто я надеялась одержать маленькую победу над Конистаном, наказать его за то, что он имел наглость появиться здесь на день раньше назначенного срока. Что за ужасные манеры у вашего брата! Но, как бы то ни было, шутка не удалась. Я хотела заставить его испить до дна горькую чашу унижения, а взамен получила апартаменты, действительно достойные важной персоны, причем его заслуга в их возведении тоже несомненна. Хуже всего то (если оставить в стороне сам факт, что мне не удалось одержать даже самой крошечной победы над вашим ужасным братцем), что теперь в имении Фэйрфеллз выстроены новые прекрасные апартаменты, не имеющие никакого практического применения! Чистейшее безумие!

Слова Эммелайн все еще были свежи в памяти Дункана, когда братья оказались на разных дорожках, разделенных невысокими кустами живой изгороди, искусно подстриженными в виде шахматных фигур.

— А главное, Роджер, — продолжал он, повышая голос и торопясь обойти препятствие по боковой дорожке, — Эммелайн мне сказала, что по уговору ты должен был спать в сарае только прошлую ночь; на сегодня и на все оетавшиеся дни она приготовила для тебя лучшую комнату в доме! Хотя должен тебя предупредить: она не преминула добавить, что на лучшей комнате в доме настояли Блайндерз и этот твой засушенный камердинер, а не она! А посему, дорогой братец, скажи мне, что ты задумал? Спать в сарае только для того, чтобы труды слуг не пропали даром! Тебе не кажется, что это уж слишком? Никогда раньше не слыхал, чтобы ты разводил подобные церемонии! А может, ты сам задумал какую-то интригу?

— Интриги — не моя стихия. В ремесле свахи никто не может тягаться с мисс Эммелайн Пенрит. Я уступаю ей поле боя!

Дункан, ускоривший шаги, чтобы нагнать Конистана, бросил на брата пытливый взгляд. От него не укрылись ни суровость его тона, ни борцовский разворот плеч. Казалось, Конистан, подобно боевому фрегату, идущему под всеми парусами, рассекает грудью прохладный ночной воздух, стиснув руки в кулаки и воинственно выставив вперед подбородок.

— Смотри на куст не налети! — окликнул брата Дункан.

Боевой пыл Конистана рассмешил его. Он не смог бы с уверенностью сказать, что именно привело виконта в такую ярость, но у него имелось два предположения, первое из которых затрагивало его самого, а второе касалось Эммелайн. Он решил испробовать последнее.

— Конечно, я не мог не заметить, что хотя ты за черепаховым супом отчаянно флиртовал с нашей хозяйкой, она осталась совершенно равнодушной к твоим чарам и даже по временам посматривала на тебя с недоумением, словно никак не могла ухватить самую суть твоих возвышенных рассуждений.

В ответ на эту реплику, намеренно брошенную, чтобы уязвить Конистана, гордившегося своей репутацией неотразимого ловеласа, виконт лишь пробормотал что-то невнятное и громче захрустел каблуками по гравию. Дункан молчал, пока они не миновали высокие полукруглые деревянные ворота, за которыми начиналась протоптанная в траве тропинка, ведущая к конюшне. Но когда они наконец снова поравнялись, он не удержался и решил еще немного подразнить сводного брата.

— Вот я и подумал: кто это тебя так разозлил, если не Эммелайн? — кротко спросил Дункан, окидывая взглядом темную кромку гор и сияющие над ними звезды. — Если это не наша очаровательная хозяйка, — а она, надо признать, была сегодня просто ослепительна в своем бархатном старинном наряде, — так вот, если это не она, то кто же? Неужели тебя так разобрало только потому, что я танцевал с Грэйс?

— Танцевал с Грэйс? — взорвался наконец Конистан. — Ты не танцевал с мисс Баттермир, ты завладел ее вниманием на весь вечер! Я сам видел, как строго нахмурилась миссис Тиндейл, когда ты повел ее танцевать в третий раз. В третий! Дункан, у тебя мозгов — как у канарейки!

— Но сегодня вечером она показалась мне чертовски хорошенькой и приветливой! Провалиться мне на этом месте, я просто не смог удержаться от соблазна!

Конистан резко остановился и повернулся к брату с таким свирепым выражением на лице, что бедный Дункан был вынужден отступить на шаг, причем каблук его правого, обтянутого черным атласом бального башмака глубоко врезался в мягкий дерн сбоку от дорожки. Ошеломленный внезапной яростью Конистана, он тем не менее не только не испугался, но даже почувствовал воодушевление. Дункан вдруг понял, что первый раз в жизни деспотичному виконту не удалось заставить вселенную вертеться по собственному вкусу, и его это явно раздражает.

Конистан тем временем продолжал держать гневную речь, распиравшую его, должно быть, весь вечер:

— В третий раз пригласить мисс Баттермир! Ничего глупее просто придумать невозможно! Я до сих пор опомниться не могу! Что тебя подвигло на это дурацкое шутовство? Какой бес в тебя вселился? Ты хоть подумал о том, что пробуждаешь ложные надежды у этой несчастной? Что ты на это скажешь, Дункан? До сих пор ты всегда вел себя, как подобает порядочному человеку, и я не нахожу слов, чтобы объяснить такой возмутительный проступок! Кстати, что должна означать эта глупейшая ухмылка на твоей физиономии? Неужели ты окончательно растерял всякие представления о приличиях? Может, здешний воздух ударил тебе в голову, как, по крайней мере, половине молокососов на этом балу? А как быть с мисс Баттермир? Честное слово, ты ведешь себя, как мальчишка! Если ты намерен продолжать в том же духе, к концу месяца она вправе будет ждать от тебя формального предложения руки и сердца! Я возмущен твоим поведением! — Внезапно вспомнив нечто крайне неприятное, Конистан пристально уставился на брата:

— Погоди, с каких это пор она стала Грэйс?

Дункан сделал вид, что обдумывает слова старшего брата со всей должной серьезностью. Наконец он ответил:

— Затрудняюсь с точностью ответить на твой вопрос, так как я при этом не присутствовал. Полагаю, это могло произойти в любое время, хотя обычно, насколько мне известно, имя дается в день рождения. Но, разумеется, если ее отец пребывал в твердом убеждении, что у него должен родиться сын, и лишь в последний момент обнаружил, что Господь благословил его дочерью, у них с миссис Баттермир могло и не найтись заранее припасенного имени для девочки. Впрочем, даже в этом печальном случае ее, несомненно, вскоре окрестили и дали при крещении имя Грэйс. Ты так не думаешь?

Поскольку на всем протяжении этого пространного рассуждения Конистан издавал какие-то о полузадушенные стоны, Дункан не слишком о удивился, когда его брат, наконец обретя голос, прорычал:

— Прекрати! Ты что, принимаешь меня за остолопа?

— Вовсе нет! — с бодрой улыбкой заверил его Дункан. — Хотя, по правде говоря, меня удивляет, зачем ты вообще задал этот вопрос.

— Ты хотел меня разозлить, и тебе это, черт возьми, удалось! — выпалил Конистан, со вздохом устремив взгляд на озеро.

Ночной воздух был влажен и напоен деревенскими запахами. Дункан тоже повернулся к озеру, заметив, что Уэзермир полон очарования, и неудивительно, что Эммелайн устраивает здесь балы и рыцарские турниры. С противоположного берега прохладный ночной бриз доносил едва слышные звуки смеха и задорной цыганской скрипки. Дункан хотел объяснить, что пошел танцевать в третий раз с одной и той же дамой только для того, чтобы подразнить Конистана, но тот перебил его прежде, чем он начал оправдываться.

— Что ты собирался этим доказать? — воскликнул он. — Неужели ты не понимаешь, насколько неумно с твоей стороны поощрять Грэйс подобными авансами? Мне бы не хотелось вмешиваться…

— Вот тут ты загнул! Такого вранья мне давно уже не приходилось слышать! — возмутился Дункан. — По-моему, тебе не терпится вмешаться! Честно говоря, мне кажется, ты просто обожаешь вмешиваться! — Проговорив все это с неслыханным жаром, удивившим даже его самого, Дункан отступил еще на шаг и почувствовал, как левый каблук вслед за правым увязает в траве газона. — Я, конечно, понимаю, — добавил он торопливо, — что у тебя благородные намерения, Роджер, но сколько я себя помню, ты всегда держал меня на коротком поводке. А стоило мне сделать хоть шаг в сторону, как я ощущал во рту удила!

При этих словах ему самому стало немного не по себе. Одно дело — поддразнивать Конис-тана, танцуя с Грэйс, и совсем другое — открыто обвинить его в том, что он сует нос не в свое дело.

Однако вспомнив, что слово — не воробей, а отступать уже поздно (тем более что Конистан, судя по всему, от неожиданности лишился дара речи), Дункан поспешил закрепиться на захваченных позициях.

— Ты же мне свободно ступить не даешь! — воскликнул он. — Кстати, раз уж об этом зашел разговор, откуда у тебя взялась эта навязчивая мысль, будто меня надо спасать от мисс Баттермир? Видит Бог, у тебя есть причины недолюбливать ее дядюшку, но Грэйс тут ни при чем! Своим громким титулом и высокомерным поведением ты довел бедняжку до смертного страха! Она дрожит с тех самых пор, как впервые была представлена ко двору в апреле прошлого года. И если ты считаешь, что ей просто следует быть посмелее, «собраться с духом», как это называет Эммелайн, значит, у тебя нет ни капли сочувствия или понимания! Вы вдвоем до того зашпыняли бедную девочку, что удивляться не приходится, если она порой слова не может сказать в свое оправдание, а то и падает в обморок. Ты даже представить себе не можешь, чего стоит одна только твоя надменно поднятая бровь, когда тебе вздумается выразить свое недовольство тем, кто имел несчастье тебе не угодить! Я даже удивляюсь, как это Грэйс сумела удержаться от истерики…

— Но ей не всегда это удаётся! — гневно перебил его Конистан.

— Что ты имеешь в виду?

— Истерику, которую она закатила на балу у миссис Уитригг. Кажется, мы с тобой оба при сем присутствовали. И если память мне не изменяет, чтобы вызвать всю эту бурю эмоций, хва-тило одного лишь невинного предположения относительно кандидатуры мисс Баттермир на звание Королевы Турнира. А теперь растолкуй мне, каким образом мои слова могли кого бы то ни было расстроить? Казалось бы, подобный панегирик должен был ее порадовать!

— Да как ты…

Дункану не хватило слов от возмущения. Он был потрясен и даже несколько напуган неистовой силой охвативших его чувств. Крепко сжав губы, молодой человек попытался хоть немного обуздать свои расшалившиеся нервы, но не сумел. Когда он вновь заговорил, его голос поднялся, подобно шквалистому ветру перед бурей.

— Во-первых, Грэйс не закатывала никакой истерики! — воскликнул он. — Она упала в глубокий обморок и долго еще чувствовала себя ужасно после того, как очнулась. Сегодня она сама мне об этом рассказала, пока мы танцевали… да, мне кажется, это было во время третьего танца! И я бы не стал называть обморок — случившийся после того, как ей в сотый раз за вечер пришлось претерпеть унижение от титулованной особы, — «необъяснимым происшествием». Тем более, что речь идет о юной леди, изо всех сил старающейся вести себя безупречно. Во-вторых, когда я слышу, как ты отказываешься от ответственности за то, что случилось с Грэйс, мне, ей-Богу, хочется тебя придушить! Ты прекрасно знал, что делаешь, когда насмехался над ней! У тебя была одна цель: выставить на посмешище и Эммелайн, и Грэйс в глазах наших друзей и всего света. Ты должен признать, что это правда!

Поскольку Дункан уже перешел на крик, Конистан крикнул ему в ответ:

— Остынь!

Но охваченный неистовой яростью, Дункан ощущал настоятельную потребность высказаться. Ему вспомнились вещие слова Торни о том, что в один прекрасный день он сумеет открыто восстать против деспотической власти старшего брата, однако он никак не предполагал, что его бунт выльется именно в такую форму. По что было, то было, и сейчас Дункан стоял, с вызовом глядя в лицо Конистану и глубоко зарывшись каблуками в мягкий садовый грунт. Еще вчера он не поверил бы, если бы ему сказали, что предметом спора между ним и братом станет Грэйс Баттермир.

— Я не собираюсь остывать! — ответил Дункан, вскинув голову. — Ты ловко этим пользовался всякий раз, когда надо было меня осадить, не так ли? Все, что от тебя требовалось, это сказать: «Дункан, остынь», или «Дункан, не заносись», и я, как дурак, поджимал хвост! Но сегодня это не сработает! Не надейся!

— Дункан! — Похоже, Конистан был по-настоящему расстроен, глубокая морщина пролегла меж его бровей. Пристально заглядывая в глаза брату, он схватил его за плечи и слегка встряхнул. — Что я такого сделал, чем заслужил такое обращение? Опомнись, подумай, что ты говоришь? По-твоему выходит, будто я какой-то людоед, готовый вцепиться тебе в глотку при малейшем неповиновении! Хотелось бы надеяться, что я вовсе не такой несносный опекун, каким ты меня изображаешь! Неужели меня считают деспотом? Сама мысль об этом мне неприятна до крайности!

Эти слова заставили Дункана несколько смягчиться, но в то же время они помогли ему понять, что Конистан даже не представляет, какое воздействие оказывают его манеры на более впечатлительных и менее закаленных людей годами моложе его самого. Поэтому он продолжал, хотя и значительно понизив голос:

— По-моему, ты просто не понимаешь, как тяжело выслушивать твои гневные отповеди и выносить эту твою ледяную вежливость. Но я не стану спорить с тобой об этом… Только не думай, будто я не ценю все, что ты для меня сделал за прошедшие годы. Ведь когда я только поступал в Оксфорд, моя карьера была уже сделана! Стоило мне только заявить во всеуслышание, что мы с тобой родня, как все двери открывались передо мною, словно по волшебству! Я чувствовал себя Моисеем, перед которым разошлись воды Красного моря![19] — Он вдруг рассмеялся. — Честное слово, Роджер, даже солнце начинало светить ярче при одном упоминании твоего имени. Но я хочу жить собственной жизнью! Пойми, сколь бы добрыми ни были твои намерения, тебе давно уже пора передать бразды правления мне самому и перестать волноваться из-за каждой мамаши, хлопочущей у о замужестве дочки, или любой другой интриганки, которой вздумалось навести на меня свой лорнет. И если мне нравится валять дурака, приглашая на танец по три раза кряду мисс Грэйс Баттермир или любую другую девицу, пришедшуюся мне по вкусу, тебя это совершенно не касается!

Воцарилось молчание. О чем думал в эту минуту Конистан, Дункан даже вообразить не мог. Виконт молча разжал пальцы, сжимавшие плечо брата, и рука его упала плетью. Потом он медленно отвернулся от Дункана, и мрак ночи окутал его лицо, надежно укрыв его мысли.

А Дункан ощутил облегчение, словно ему наконец удалось сбросить с плеч тяжкий камень, который пришлось пронести много долгих миль. Впервые с тех пор, как он себя помнил, его сердце стало легким, словно перышко, освободившись от тысячи безымянных тревог, терзавших его в прошлом. Он знал, что поступил правильно, высказав откровенно все, что думал.

— Береги себя, — наконец проговорил Конистан едва слышным шепотом.

Кивнув в направлении сарая, он пошел вперед по тропинке.

Дункан торопливо последовал за ним. С каждым новым шагом ликование, наполнившее было его душу, начало угасать. Неотступная мысль, все еще смутная, неоформившаяся в уме, стала точить его. «Береги себя». Что Конистан хотел этим сказать? Конечно, он о себе позаботится! Неужели Роджер не может доверить ему надлежащее устройство его собственной жизни?

Однако по мере того, как эта мысль прояснялась в его мозгу, Дункан вдруг отчетливо понял, что именно его так тревожит. За всю жизнь ему еще ни разу не приходилось брать на себя полную ответственность за свои поступки, и теперь подобная перспектива показалась ему одновременно и пугающей, и радостной.

Бросив взгляд на Конистана, Дункан наконец понял, до каких пределов простиралась над ним власть старшего брата, как всеохватно было его влияние. Конечно, Конистан желал ему только добра. Но он был слишком сильным, слишком властным, слишком упрямым в своем стремлении все и вся приводить в порядок по собственному разумению, не спрашивая, нравится это окружающим или нет!

21

Конистан понимал, что переставляет ноги, так как чувствовал, что его черные атласные башмаки все больше промокают от ходьбы по заросшей травой тропинке, ведущей к сараю, но все его тело с головы до ног было сковано странным онемением. И в самых страшных снах ему не могло присниться, что Дункан способен наброситься на него в таком ожесточении, с такими горькими упреками. Его гордость была оскорблена настолько, что он едва удерживал готовые сорваться с уст язвительные замечания о невозможности рассуждать здраво, когда имеешь дело с недорослями.

С другой стороны, он не мог не признать, что в словах Дункана было зерно истины, раздражавшее его, как камешек, к несчастью, попавший ему в сапог во время лучшей осенней охоты прошедшего сезона. Конистану мучительно хотелось выбросить из головы суровую отповедь младшего брата, но обидные слова продолжали звучать в голове, сводя его с ума.

Деспот. Ледяные манеры. Надменная бровь. Ему не хотелось узнавать себя в этом портрете, но еще горше было сознавать, что именно рука Дункана набросала его на полотне. Мнением Эммелайн Конистан мог пренебречь, пребывая в убеждении, что с самых первых дней знакомства она составила себе ошибочное представление о нем, не удосужившись узнать его как следует. Но Дункан, проживший бок о бок с ним всю свою жизнь, не сговариваясь с Эммелайн, предъявил ему, в сущности, те же претензии, и теперь от них не так легко было отмахнуться.

Они все ближе подходили к сараю, и Конистан взглянул на своего воспитанника в надежде увидеть на его лице что-то вроде раскаяния. Если бы мальчик извинился, он был бы счастлив забыть его неуместные замечания и вернуть себе душевное спокойствие, а также остаться при убеждении, что во всех его спорах и раздорах с Эммелайн была повинна исключительно и только она сама.

Однако Дункан, шагавший по тропинке, казался удивительно спокойным и довольным собой. В эту минуту его внимание было, по-видимому, полностью поглощено красотой темной звездной ночи и зубчатыми контурами Игл-Крэга на дальнем берегу озера. Конистан ощутил в душе нарастающую тревогу.

К счастью, напряжение, возникшее между братьями во время ожесточенного спора, в значительной мере ослабело, когда они достигли порога сарая. Конистан настежь распахнул дверь, давая Дункану возможность полюбоваться изысканной красотой внутреннего убранства, и на младшего брата это зрелище произвело сильное впечатление.

— Просто не верится, — восторгался Дункан, оглядывая обе комнаты. — И ты говоришь, что все это было сделано за полдня? Но это невероятно! — Принюхавшись, он вдруг рассмеялся и добавил:

— Излишне упоминать об этом, Роджер, но даже самые крепкие пачули Эммелайн не могут замаскировать точного местоположения твоих… э-э-э… — как бы это сказать? — апартаментов!

Конистан через силу улыбнулся. Он все еще не мог оправиться от потрясения. Даже лицо его как будто окаменело. Услышав ржание одной из лошадей, он ответил:

— К этому быстро привыкаешь. Я; по крайней мере, привык сразу. И хотя у меня не было заранее обдуманного намерения лишить Стэнвикса душевного равновесия, оставшись здесь, должен признать, что испытываю несказанное удовольствие, наблюдая, как он морщит нос при каждом вдохе.

Это замечание заставило Дункана рассмеяться, ибо ему было отлично известно, что камердинер Конистана ревностно печется не только об одежде хозяина, но и о том, чтобы окружающие проявляли надлежащее почтение к его высокому титулу. Усилия Стэнвикса в этом направлении, неизменно тяготившие Конистана, с течением лет превратились для самого виконта и его близких друзей в источник постоянных шуток.

Налив два бокала шерри из графина, оставленного на круглом столике вишневого дерева у дверей, Конистан передал один из них Дункану. Тот уселся в красное бархатное кресло и вытянул ноги поудобнее. Со стороны можно было подумать, что он находится в Броудоукс, фамильном поместье в Гемпшире.

Но, приглядевшись к Дункану повнимательнее, Конистан был поражен некоторыми деталями, которых не замечал раньше. Мягкие, юные, почти мальчишеские черты лица, прежде свойственные его брату, бесследно исчезли. Линия челюсти отвердела, в этот поздний час на подбородке уже темным пушком пробивалась щетина, напомнившая Конистану о том, что он говорит не с мальчиком и даже не со студентом университета, совсем еще зеленым; а со взрослым мужчиной. «Когда же это произошло?» — спрашивал он себя. Как получилось, что Дункан успел повзрослеть, а он так этого и не заметил. Неудивительно, что мальчик тяготится его опекой. Мальчик! Придется изменить манеру общения с ним, иначе можно ожидать новых вспышек вроде той, которую ему только что пришлось пережить.

Дункан стал взрослым!

Это открытие было настолько неожиданным, что Конистан нечаянно отхлебнул слишком большой глоток шерри и закашлялся. Рухнув в кресло рядом с братом и полным ртом глотая воздух, чтобы отдышаться, он в то же время попытался как можно скорее освоиться с новым взглядом на Дункана.

Повзрослевший мальчик ворвался в путаницу его мыслей со словами:

— Я должен сказать тебе одну вещь. Знаю, я только что говорил с тобой очень грубо, и за эту грубость хочу извиниться…

При этих словах Конистан почувствовал, как раскручивается в груди какая-то пружинка, державшая его в напряжении.

— Боже милостивый! — вставил он. — Только не говори, что я окончательно превратился в надутого индюка! Сама мысль об этом и для меня непереносима! Нет, лучше уж выслушивать время от времени, как ты на меня рявкаешь!

Слова брата, казалось, немного удивили Дункана, он вопросительно взглянул на Конистана, словно пытаясь понять, что означает его речь, но в конце концов вернулся к своей собственной прерванной мысли.

— В любом случае хочу, чтоб ты знал, что перед обедом у меня была возможность поговорить с Грэйс, и мы с ней пришли к пониманию. Тебе следует знать, что я в нее ни капельки не влюблен, и вообще, я ничего к ней не испытываю, кроме чисто дружеских чувств. Все это я ей объяснил в надежде избавить ее от того самого разочарования, о котором ты говорил. Грэйс не отрицала, нет, она прямо призналась, — хотя это было ей нелегко, — что она ко мне неравнодушна. В то же время она так обрадовалась, когда я затронул эту болезненную для нас обоих тему, и мы сумели договориться обо всем. Теперь между нами установились вполне дружеские отношения. — Тут губы Дункана изогнулись в шаловливой улыбке. — Убедившись, что она правильно понимает мои чувства, я с легким сердцем пригласил ее в третий раз, и этот скандальный танец мы протанцевали с превеликим удовольствием. Я знаю, мы поступили опрометчиво, но очень уж нам хотелось посмотреть, как ты мечешь молнии из-под насупленных бровей! И ты нас не разочаровал!

Опять Конистан поперхнулся своим шерри.

— Выходит, ты нарушил один из строжайших светских запретов только для того, чтобы меня помучить?

Дункан кивнул, улыбаясь еще шире. В эту минуту он выглядел точности, как мальчишка, и это укрепило Конистана в его первоначальном мнении: его братишка только кажется таким возмужавшим, на самом деле, ему еще рано нюхать табак.

— С каким удовольствием я вызвал бы тебя на боксерский поединок да и надавал бы тебе тумаков за эту дерзкую выходку! — Он сокрушенно покачал головой. — Третий танец! Неслыханно!

— Мы осуществили свой план по крайней мере наполовину, я хочу сказать, мы с Грэйс! — возразил Дункан. — Видишь ли, мы решили преподать урок вам обоим, тебе и Эммелайн, но пока еще не придумали ничего такого, что было бы достойным ответом ей. Зато мы достигли взаимопонимания по одному вопросу: упрямство и своеволие мисс Пенрит ставит в затруднительное положение нас обоих!

— С этим я готов согласиться безоговорочно, — кивнул Конистан, закинув ногу на ногу и пытаясь осмыслить то, что сказал Дункан. — Эммелайн безусловно ставит в затруднительное положение меня!

Со странным блеском в глазах Дункан заметил:

— Но сегодняшний ее наряд… Это бархатное платье сидело на ней, как нарисованное, и, честно говоря, мне так хотелось нанизать на палец один из ее золотых локонов, что я едва удержался. А вот Торни не удержался, и за это ему крепко досталось по пальцам веером миссис Тиндейл! Впрочем, это не важно, скажи лучше, ты заметил, что локоны Эммелайн достают ей почти до талии? Я и не представлял, что у нее такие длинные волосы! — Он испустил мечтательный вздох, словно воспоминание о волосах Эммелайн унесло его в страну грез. — И такая тоненькая талия! Ты обратил внимание на ее талию, Роджер? До чего же аккуратная фигурка! Держу пари, я смог бы обхватить ее ладонями! Разрази меня гром, если это не так! — В попытке определить на глазок размер талии Эммелайн он соединил кончики больших и указательных пальцев, продолжая остальными неуклюже удерживать в неустойчивом равновесии бокал шерри. — Что-то в этом роде. Как ты думаешь?

Конистан взглянул на крошечный кружочек, образованный пальцами брата, и почувствовал себя совсем скверно. Кровь прилила к его вискам и застучала болезненными молоточками. Он, безусловно, не упустил из виду талии Эммелайн. Более того, он обнимал ее во время вальса. И теперь, при одном воспоминании об этом, шейный платок вдруг стал ему тесен! Он попытался проглотить застрявший в горле ком, но и это оказалось почему-то невозможным!

— Мне кажется, ты ведешь себя просто неприлично, отзываясь о хозяйке дома в столь неподобающих выражениях! — заметил Конистан, вынужденный, неизвестно почему, оправдываться.

— Я не хотел тебя обидеть, — чистосердечно возразил Дункан. — По правде говоря, я убежден, что среди знакомых мне женщин наша хозяйка — одна из красивейших, бриллиант чистейшей воды, так сказать, хотя я считаю весьма предосудительным это ее странное пристрастие подыскивать мужей для всех своих подруг. — Вновь погрузившись в пучину сладостных мечтаний, он вскоре вынырнул оттуда с весьма неожиданным вопросом:

— Как ты думаешь, хотя она, конечно, для меня старовата (я имею в виду Эммелайн), может, из нас вышла бы неплохая пара?

— Старовата? — возмутился Конистан. — Да как тебе в голову взбрело? Что ты вообще в этом понимаешь? Как ты смеешь так говорить, если вы с нею одногодки?

Вращая за ножку бокал шерри, Дункан сделал вид, что эти слова заставили его призадуматься.

— Знаешь, Конистан, ты снял камень с моей души. Видишь ли, мне кажется, я всерьез начинаю питать нежные чувства к Эммелайн, и если ты считаешь, что она не слишком стара, чтобы стать парню хорошей женой…

— Она слишком деспотична, чтобы стать хорошей женой кому бы то ни было! — отрезал о Конистан. — Тебе же, если ты действительно готов сунуть голову в брачную петлю, советую поискать кого-нибудь помоложе и более кроткого нрава, кого-то менее склонного к домашнему тиранству!

— Грэйс молода, — живо вставил в ответ Дункан, — и добросердечна, как никто другой!

Он отпил еще глоточек шерри и с вызовом уставился на брата поверх края бокала. Конистан понял, что Дункан опять застал его врасплох.

— Вот уже второй раз за этот вечер тебе удается меня взбесить, щенок!

Дункан расхохотался.

— Я и не знал, что тебя так легко поймать на удочку, дорогой мой братец. Не обращай внимания на мои слова. На самом деле я еще не готов сковать себя брачными узами, во всяком случае, не сегодня. И к тому же не влюблен я ни в Грэйс, ни в Эммелайн, так что можешь быть спокоен.

Он допил шерри одним глотком и поднялся, чтобы попрощаться. Однако дойдя до порога и уже нахлобучив на голову свою касторовую шляпу, Дункан вдруг снял ее и нервно хлопнул ею по колену. Лицо его стало серьезным, а взгляд — беспокойным, он обратился к Конистану, не глядя ему в глаза:

— Мне хотелось бы спросить еще кое о чем, не имеющем отношения ни к одной из вышеупомянутых дам. Почему, по прошествии стольких лет, ты отказался встретиться со своей матерью перед отъездом из Лондона?

Эти слова обрушились на Конистана подобно удару палицы, но он ответил тихо:

— Тебя это не касается, Дункан. По правде говоря, я поражен, как у тебя хватает духу вообще заводить об этом разговор.

Дункан предупреждающе поднял руку.

— Возможно, это с моей стороны дерзко, и ты можешь даже сказать, что я вмешиваюсь не в свое дело. Но я глубоко сочувствую твоей матери, Роджер. Столько времени прошло, уж теперь-то ты можешь понять, что нельзя во всем винить ее одну. Наш отец был очень жесток, особенно по отношению к своим женам. В свое время ты вряд ли мог это осознать, ведь ты был еще ребенком. Я… я просто хотел, чтоб ты знал!

Охваченный неодолимым волнением, он повернулся, чтобы уйти. Конистан от неожиданности лишился дара речи: никогда прежде они не говорили о его матери, если не считать редкого, не чаще, чем раз в несколько лет, обмена ничего не значащими репликами. У него возникло желание остановить Дункана, но прежде, чем он успел открыть рот, тот уже перешагнул через порог и закрыл за собой дверь, впустив в помещение волну прохладного ночного воздуха.

Конистан рухнул, как подрубленный, в глубокое мягкое кресло и утонул в нем с головой, подавленный множеством свалившихся на него неприятностей: внезапной переменой в отношении к нему Дункана, неожиданным поворотом событий, к которому привели хитрости и уловки Эммелайн, растущей близостью между Грэйс и о Дунканом (хотя сам Дункан, кажется, об этом еще не догадывался) и, наконец, болезненным напоминанием о том, что его мать вовсе не отдала Богу душу, как можно было ожидать, но пребывала в добром здравии да плюс к тому еще и вернулась в Англию — благодарение Господу, инкогнито! — чтобы попытаться с ним увидеться. Что ж, он ее не примет! Он узнал правду о ее существовании в день своего совершеннолетия и с тех самых пор запретил себе о ней думать.

Закрыв глаза, Конистан вызвал в памяти образ прекрасной женщины, в слезах обнимавшей его в холле родного дома. Она зябко куталась в дорожный плащ, ее сундуки и шляпные коробки были разбросаны по всей прихожей. Слезы градом катились по ее щекам, и он, тогда десятилетний ребенок, тоже цеплялся за нее в отчаянии, сам не зная, почему. Только со временем он все понял. Сначала отец сказал ему, что она погибла в дорожном происшествии по пути в гости к родственникам, но когда сыну исполнился двадцать один год, открыл ему страшную правду, поведав о внебрачной связи, о множестве тайных свиданий, завершившихся бегством в Италию.

За годы, последовавшие за смертью отца, Конистан получил множество писем от матери, но не прочел ни одного из них, а сжег, не вскрывая и не испытывая ни малейших угрызений совести. Дункан знал о ее существовании, он даже говорил с нею, по крайней мере, дважды, насколько было известно Конистану. Она осталась верна человеку, похитившему ее у отца Конистана, и родила своему любовнику нескольких детей, трое из которых умерли во младенчестве. Все были крещены и носили фамилию Баттермир.

У Конистана не укладывалось в голове, как вообще может Дункан разговаривать с Грэйс, зная о тайной и позорной связи, существующей между их семьями. Джеральд Баттермир, дядя Грэйс, устроил побег своей любовнице, матери Конистана. И теперь у виконта были не только сводные братья и сестры от брака отца с мачехой, но и единоутробные братья и сестры от союза его родной матери с дядей Грэйс. Между Дунканом и Грэйс не было никакого кровного родства: с этой точки зрения объединению двух семейств ничто не препятствовало. Однако низкое общественное положение Баттермиров, сделавших состояние на торговле, а главное, связанный с ними чудовищный скандал укрепили Конистана в убеждении, что это плохая конюшня. Отсюда и проистекала его неприязнь к Грэйс. Будь она хоть самой добродетельной и благовоспитанной барышней на свете, она была из рода Баттермиров. Интересно, подумал он вдруг, известно ли ей о существовании целого выводка кузенов, несомненно владеющих итальянским, а также о том, что его мать доводится ей теткой.

Услышав знакомый негромкий стук в дверь, он пригласил своего камердинера войти. Верный слуга выглядел крайне недовольным жизнью: щеки его были неодобрительно втянуты, глаза прищурены, словно все, на чем останавливался взгляд в этом помещении, оскорбляло его чувствительную душу. Он широко распахнул дверь и сделал знак целой процессии лакеев войти внутрь. Похожие на близнецов в своей парадной атласной ливрее, в штанах до колен и напудренных париках, они были нагружены сидячей ванной и несколькими ведрами дымящейся воды. Конистан с улыбкой следил за тем, как некоторые из них, еще не видевшие преображенного сарая, глазеют, разинув рот, на различные детали обстановки.

Как только ванна хозяина была наполнена, Стэнвикс отослал всех слуг прочь и приступил к торжественной процедуре раздевания виконта. При этом он то тянул за воротник, то дергал за рукав, таким образом выражая свое недовольство. При других обстоятельствах Конистан оценил бы смешную сторону происходящего и даже попытался бы как-то успокоить своего уязвленного в лучших чувствах камердинера, но сейчас он был слишком погружен в собственные душевные тревоги, и у него хватило сил только на то, чтобы опуститься в ванну, невразумительно поблагодарив Стэнвикса за принесенные жертвы. Он все еще держал бокал в руке и, устроившись поудобнее в горячей воде, попросил налить ему еще порцию шерри, после чего, больше не обращая внимания на камердинера, принялся перебирать в уме свои многочисленные заботы.

Мысль о матери, как о существе, глубоко ему чуждом, сознательно вычеркнутом из жизни много лет назад, он сразу же решительно отбросил, пребывая в твердом убеждении, что никогда не будет питать к ней никаких иных чувств, кроме легкого отвращения, испытываемого всякий раз, когда воспоминание о ней случайно всплывало у него в памяти.

Поэтому он ничуть не удивился, когда его умом, властно вытесняя все остальные мысли, завладел образ стройной, утонченно прекрасной, златокудрой Эммелайн. Теплая вода, мягкий вкус шерри и воспоминание об Эммелайн внесли умиротворение в его полную смятения душу. Конистан охотно предался размышлению о ней, с особым удовольствием вспоминая, как засверкали ее изумрудные глаза, когда она, повернувшись к нему, воскликнула: «Вот вы и остались в дураках, милорд!» Она, безусловно, не считала нужным с ним церемониться, и ему это нравилось. Очень нравилось.

При малейшем колебании воздуха внутри и сарая пламя свечей отбрасывало прихотливо движущийся рисунок на выбеленный известью потолок комнаты. Вот так и Эммелайн: то она выводила его из себя, то пробуждала сильнейшее волнение у него в груди. Ему не хотелось называть это чувство любовью: по мере того, как о шерри согревало его кровь, Конистан попросту решил, что наряду с другими обитателями Фэйр-феллз он стал жертвой некоего странного летнего помешательства.

Когда вода в ванне стала остывать, по спине его пробежала зябкая дрожь, и он заставил себя вернуться к более насущным мыслям о Дункане и Грэйс. Дункан передал ему содержание своего последнего разговора с Грэйс в надежде развеять его опасения, но Конистан никак не мог успокоиться. Что могло еще больше сблизить двух молодых людей, чем искреннее признание дамы и полученное в ответ не менее искреннее заверение кавалера в своей дружбе и преданности? Он не сомневался, что Эммелайн никак не могла подстроить эту задушевную беседу, и теперь злился на себя за то, что изменил своему первоначальному решению и сам напросился в гости в Фэйрфеллз вместо того, чтобы помешать приезду Дункана, как намеревался. Его собственные коварные планы по завоеванию сердца Эммелайн, казалось, только отдаляли его от цели с каждой новой попыткой, а Дункану — и все из-за его наивности! — грозила явная опасность пасть жертвой юной девицы, такой же наивной и бесхитростной, как он сам.

— Какой же я дурак! — пробормотал Конистан, поднимаясь из ванны. А услыхав в ответ глухое ворчание верного камердинера, пробормотавшего сквозь зубы какие-то невнятные, но явно неодобрительные по отношению к хозяину слова, он понял, что по крайней мере один из хорошо знающих его людей разделяет его нелестное мнение о себе.

22

В четверг, ближе к полудню, Эммелайн повела своих гостей к озеру, где для них был приготовлен завтрак на траве. На берегу уже вовсю суетились слуги, расставляя стулья и расстилая одеяла вокруг длинного, покрытого льняной скатертью стола, уставленного рукотворными чудесами поварихи. Не обращая внимания на шелест листвы в саду и веселый лепет дам, без умолку болтавших со своими кавалерами, Эммелайн принялась на ходу перебирать свои записи с распорядком предстоящих состязаний. Этим утром ей пришло в голову, что на Конистана неплохо было бы возложить ответственность за подготовку будущих рыцарей к соревнованиям. Да, это был отличный выбор, и теперь она раздумывала лишь над тем, как ей лучше поступить: просить ли его взять на себя почетную, но нелегкую обязанность, или просто взвалить на него это бремя на глазах у всех и поглядеть, как он будет изворачиваться. Вот смеху-то будет! Ему ужасно не понравится, если эта новость свалится ему как снег на голову! Эммелайн даже засмеялась, представив себе, как все это будет выглядеть, но тут ее размышления прервал шум экипажа, мчащегося к Фэйрфеллз на безумной скорости.

Повернувшись в том направлении, откуда раздавался скрип колес и топот копыт, Эммелайн с ужасом узнала несущегося сломя голову возничего: это был Варден Соуэрби, очевидно, вознамерившийся взять Фэйрфеллз штурмом. Поскольку некоторые дамы со своими обожателями к этой минуте еще не успели пересечь усыпанную гравием подъездную аллею, всю компанию, как и следовало ожидать, охватила паника. Дамы завизжали, подхватили свои шелковые или муслиновые юбки, и беспорядочно, словно куры, перепуганные внезапным появлением лошади на птичьем дворе, разбежались по обе стороны аллеи. Кавалеры с готовностью пришли на помощь юным леди: у них появился прекрасный предлог, чтобы взять за ручку или даже под шумок обнять за талию разволновавшихся красоток.

Вардена, казалось, ничуть не смутил вызванный им всеобщий переполох. С радостной улыбкой он, как ни в чем не бывало, продолжал гнать свою изящную и легкую одноместную коляску, залихватски размахивая кнутом над головой. Мелкий гравий брызгами летел из-под колес. Самая впечатлительная из дам предсказала ему скорый конец, так как он и не подумал придержать лошадей по мере приближения к воротам, которые — благодарение Богу! — оказались открытыми. Но это были неширокие старинные ворота, а Варден явно собирался въехать в них на полной скорости, и даже Эммелайн, знавшая, что он на редкость искусный наездник, в испуге затаила дыхание.

Но безумцу, облаченному в безупречный костюм возничего с широким плащом, похоже, мало было риска разбиться насмерть: открыто бравируя своей дерзостью, он поднялся во весь рост на козлах коляски и, без труда удерживая равновесие, еще быстрее погнал к воротам пару великолепных гнедых. Чутко слушаясь поводьев, лошади мчались во весь опор. Когда столкновение, как показалось зрителям, стало совершенно неминуемым, дамы закричали еще громче, и как раз в эту минуту Соуэрби проскочил в ворота, даже не зацепив их колесами.

Со вздохом облегчения Эммелайн схватилась за сердце, многие дамы последовали ее примеру, и ее ничуть не удивило, что Джейн Тиндейл упала в обморок. Несколько молодых людей, воодушевленных подвигом Соуэрби, с громкими приветственными криками вбежали следом за ним в ворота, словно свора охотничьих псов, повинующихся команде загонщика.

Мысленно Эммелайн дала себе слово при и первом же удобном случае и, разумеется, наедине, устроить Вардену хорошую взбучку за эту бессмысленную ухарскую выходку в самом дурном вкусе. Но сейчас ей предстояло заняться более неотложным делом: следующие несколько минут были потрачены на то, чтобы при помощи внушительного флакона нюхательных солей, которым она предусмотрительно запаслась заранее, привести в чувство Джейн и успокоить еще нескольких особо нервных молодых особ, не сумевших самостоятельно оправиться от потрясения. Не без труда восстановив порядок, Эммелайн отвела гостей к месту пикника и там, на берегу озера, устроила дам поудобнее, усадив их на стулья и на расстеленные на земле шерстяные одеяла, а также проследив, чтобы сопровождавшим девушек матронам были немедленно розданы бокалы с настойкой на персиковых косточках.

Но едва в обществе наконец-то воцарился мир, как неуемный Соуэрби вновь дал знать о себе. На сей раз он выбрал объектом своих шуток саму Эммелайн. Обняв ее за талию и оторвав от земли на глазах у всей честной компании, он принялся кружить ее по воздуху.

— Перестаньте, Варден! Прекратите! — закричала она, опомнившись от неожиданности. — Вы шокируете дам. Немедленно поставьте меня на землю! Сейчас же! А не то, — тут она понизила голос до шепота, я передам вашу голову миссис Тиндейл в качестве боевого трофея, нахал!

Заслышав эти слова, Варден Соуэрби что-то проворчал и проворно опустил Эммелайн на траву. Недовольная гримаса исказила его сильные, красивые черты.

— И зачем только вы созвали сюда этих грозных дуэний? — вздохнул он в ответ. — Я уже слышу, как они точат на меня зубы!

— А ну-ка, без глупостей, мистер Соуэрби! — окликнула его миссис Тиндейл. — Мы не потерпим подобного поведения на турнире мисс Пенрит. Если вы не в состоянии соблюдать хотя бы видимость благопристойности, можете вернуться в свою повозку и убираться из Фэйрфеллз сию же минуту!

Эммелайн не произнесла ни слова, но многозначительно кивнула Вардену, словно говоря:

«Вот видите!»

— Извините, миссис Тиндейл! — умоляюще воскликнул он, картинно сорвав с головы шляпу и прижимая ее к груди. — Я был так взволнован предстоящими состязаниями, что позабыл обо всем. Прошу меня простить!

— Вот и отлично, отлично! — заворковала миссис Тиндейл. — Ведите себя примерно! И никаких дурацких шуток!

Так как столь грозное напутствие, по всей видимости, возымело действие, Эммелайн решила приступить к выполнению своей миссии.

— Я как раз собиралась сообщить джентльменам о распорядке состязаний, когда вы прервали меня самым возмутительным образом, Варден, — заметила она в виде предисловия, а потом, откашлявшись, принялась перечислять порядок отборочных состязаний и подготовки к ним, упомянула, в какие дни должны были состояться финальные испытания по каждому из видов противоборств, объяснила правила проведения Бала Королевы в последнюю субботу перед окончанием турнира, а также общие правила, касающиеся всех соревнований. Первым по расписанию было намечено Испытание в Искусстве Верховой Езды, за ним шла Стрельба из Лука, потом Фехтование, Испытание в Меткости (стрельба из пистолета) и наконец, самое трудное и опасное из противоборств, в котором участникам, отличившимся в предыдущих четырех видах соревнований, предстояло оспаривать титул Рыцаря-Победителя, — Конный Поединок с Копьями.

Последнее сообщение было встречено отдельными криками «Ура!», и Эммелайн предупредила расходившихся вояк, что настоящие латы полагаются только четверым участникам финального поединка.

— Не так-то просто подобрать панцирь для каждого, — пояснила она. — Поэтому остальные рыцари наденут легкие кольчуги из металлической сетки и будут биться с соломенным чучелом, а также примут участие в Состязании с Кольцом. — Тут она обернулась и всучила всю кипу своих записей и расписаний Конистану. — Я возлагаю на лорда Конистана ответственность за проведение упражнений во время подготовки к турниру. Сама я, разумеется, позабочусь о времяпровождении дам. Своим прилежным трудом мы собираемся запечатлеть все ваши подвиги на полотне при помощи иголок и ниток.

Ей так и не суждено было знать, о чем думал Конистан в эту минуту. Казалось, он собирается протестовать, но тут опять вмешался Варден Соуэрби, решивший оспорить ее решение.

— А я-то думал, что на сей раз вы доверите эту почетную обязанность мне, Эммелайн! Всю зиму я ждал возможности руководить подготовкой! Нет, вообще-то я всегда и во всем полагаюсь на вашу мудрость и проницательность, но сейчас, мне кажется, вы совершаете большую ошибку, доверяя столь ответственную должность не тому человеку, — и он с вызовом посмотрел на Конистана.

Если виконт и был недоволен тем, что на него по воле Эммелайн внезапно свалилось столько хлопот, слова Соуэрби заставили его отказаться от явного намерения вручить записки ей обратно. Расправив верхний лист, он негромко заметил:

— Я и не знал, что вы способны руководить чем бы то ни было, Соуэрби. По-моему, вы только и умеете, что погонять и нестись сломя голову. К примеру, бессмысленно рисковать великолепной парой гнедых, чтобы щегольнуть перед публикой своим умением управлять лошадьми! Такое поведение свойственно молокососу, а не настоящему рыцарю!

Не сводя глаз с Вардена, Эммелайн видела, как удивленное выражение на его лице сменяется то гневом, то довольной улыбкой. Она не сомневалась, что гордость Соуэрби уязвлена колкостями, прозвучавшими в словах Конистана, но в то же время в них содержался чрезвычайно лестный комплимент, способный обезоружить кого угодно. Похвала чужим лошадям из уст Конистана не могла остаться незамеченной. И тем не менее виконт бросил вызов, в этом не могло быть никакого сомнения. Эммелайн даже вообразить не могла, что за этим последует. Скрестив руки на своей могучей груди, Варден бросил ехидный взгляд на Конистана. Ей в голову пришла злорадная мысль: оказывается, приезд виконта в Фэйрфеллз самым решительным образом способствовал успеху ее турнира. И назревающая ссора между двумя сильнейшими участниками была как нельзя кстати.

Мужчины, окружившие Соуэрби и Конистана, в напряженном молчании ждали, что ответит оскорбленный рыцарь своему давнему сопернику.

— Если бы не присутствие дам, — неторопливо проговорил Варден, — я бы заставил вас взять свои слова обратно. Но я твердо намерен победить в этом турнире, и тогда все смогут воочию убедиться, что ваша репутация устарела. Слишком долго вы уклонялись от встречи с моей шпагой, но теперь вы за это поплатитесь!

— Уклонялся? — презрительно бросил Конистан. — Всякий раз, когда я предлагал честно помериться силами, например, в спортивной школе Джексона[20], вы это отвергали. Что касается дуэли, только дураки прибегают к подобному способу решения разногласий, сколь глупому, столь и опасному. А впрочем, вы правы! Турнир Эммелайн наконец-то положит конец нашей затянувшейся ссоре. Ну, а что до того, кто одержит победу, вы, кажется, кое о чем позабыли. Мой брат — прекрасный спортсмен, равно как и мистер Девок и некоторые другие из присутствующих. Не кажется ли вам, что вы несколько переоцениваете мои скромные возможности? Вам бы следовало обратить внимание на Чарльза Силлота, например. А как насчет Грегори Холлбэна? — Он по очереди указал на каждого из упомянутых джентльменов, по всей очевидности, безмерно довольных высокой оценкой, прозвучавшей из уст виконта.

От Эммелайн не укрылось сумрачное выражение, появившееся на лице Соуэрби, когда он окинул взглядом группу соперников, молча признавая справедливость похвалы Конистана. Она и сама ощутила невольное уважение к виконту. Он, вне всякого сомнения, блестяще поставил на место Соуэрби, сумев в то же время утвердить среди остальных соискателей дух дружелюбия и доброй воли.

К тому же Конистан не преминул воспользоваться моментом. Торопливо пролистав записки, он тотчас же оповестил участников о том, кто, когда, где, в паре с кем и в каком виде противоборств будет практиковаться, а потом повернулся к Эммелайн и спросил, готов ли завтрак,

— Я умираю с голоду! — воскликнул он, насмешливой полуулыбкой намекая на ее собственные слова, произнесенные накануне вечером.

Эммелайн часто-часто заморгала от неожиданности. У нее были все основания предполагать, что он начнет спотыкаться, читая ее небрежно набросанные заметки, или, по крайней мере, обратится к ней за помощью, чтобы их разобрать, но оказалось, что она его сильно недооценила. Наконец, с трудом приведя в порядок свои мысли, молодая хозяйка обернулась к длинному, покрытому льняной скатертью столу, на котором уже были расставлены блюда с холодными цыплятами, разнообразными гарнирами, печеньем, а также с полдюжины соусников и несколько бутылок вина. Все было готово, слуги ждали только ее указаний.

— Как я погляжу, — сказала Эммелайн, обернувшись к Конистану, — мне ничего другого не остается, как просить вас выбрать себе даму и вести ее к столу.

Он небрежно кивнул, оглядел с довольной улыбкой дюжину расположившихся на лужайке юных леди, смотревших на него в напряженном ожидании, и наконец, вызвав потрясение у Эммелайн, но никого больше не удивив, предложил руку ей.

Женские язычки упоенно заработали; до ушей Эммелайн донесся голос Оливии Брэмптон, громко заметившей, что, по ее мнению, они прекрасно смотрятся. Взяв под руку Конистана, она ощутила густой румянец на щеках, природу которого не сумела бы объяснить даже себе самой.

23

Конистан сидел на низенькой каменной стенке, расположенной примерно на полпути от его сарая к цыганскому табору, раскинувшемуся на дальнем берегу озера. Кучевые облака плыли над долиной, временами закрывая солнце и яркое голубое небо. Порывистый ветер, обвевавший голову виконта, едва не сорвал с него шляпу и без конца трепал у него в руках листки с записями и набросанными рукой Эммелайн планами местности. Он изучал их теперь, закрывая бумаги локтем, чтобы они не разлетелись. Ему вдруг пришла в голову шальная мысль о том, что внезапно начавшийся дождь мог бы превратить исписанные убористым почерком листки в размытые потоки чернил, грозящие стечь со страниц ему на брюки.

После великолепного завтрака на траве Конистан заставил джентльменов несколько раз проехать по намеченному маршруту с целью подготовить их к Испытанию в Искусстве Верховой Езды. Впрочем, не в последнюю очередь эти пробные скачки понадобились, чтобы дать выход избытку чувств, обычно свойственных не в меру пылким молодым людям в преддверии любых спортивных соревнований. И в самом деле, изнурительные упражнения оказались действенным средством для обуздания чересчур ретивых и азартных участников турнира.

К тому же Конистан не без удивления обнаружил, что торжественно заявленное Испытание в Искусстве Верховой Езды представляет собой отнюдь не простой пробег по прямой от стартового столба до финишного, как ему казалось вначале, а действительно нелегкую, долгую, даже опасную и требующую немалого умения и опыта скачку по пересеченной местности вокруг озера.

По свидетельствам участников предыдущих турниров, подтвержденным подробной картой местности, заботливо приложенной к письменным инструкциям Эммелайн, маршрут скачки предусматривал преодоление нескольких барьеров в виде живых и каменных изгородей, проезд по двум не слишком надежным мостам и пересечение нескольких глубоких оврагов, по дну которых протекали горные ручьи, не говоря уж об обычных трудностях, подстерегающих любого всадника, пускающегося в путь по горной местности. В любой момент дорогу могло преградить стадо овец; на карте, вычерченной рукою Эммелайн, были указаны и тщательно обведены заболоченные места, от которых непременно следовало держаться подальше. Мысленно Конистан взял эту подробность на заметку, решив в день соревнования выставить на подходах к болотам патрули из слуг. Сломать ногу, а то и шею во время костюмированного средневекового представления — этого только не хватало!

Однако, изучая карту, он почувствовал, как его самого неудержимо захватывает спортивный азарт. Интересно, смог бы он сам одержать победу в этой скачке, будучи совершенно не знакомым с местностью? Жажда победы и нежелание проигрывать обуревали его с не меньшей силой, чем любого из других участников. Ему безумно нравился сам дух соревнования, когда сердце, и помыслы, и чувства целиком подчинены одной-единственной цели, какова бы она ни была: опередить соперников в трудной скачке вокруг горного озера или завоевать сердце женщины. Да, это и есть настоящая жизнь! Его мысли мгновенно вернулись к Эммелайн, впрочем, это случалось с ним частенько с тех самых пор, как он прибыл в Фэйрфеллз два дня назад.

Сперва Конистану показалось непонятным, зачем ей понадобилось полностью отделить друг от друга мужчин и женщин на этом этапе, почему дамам не было позволено наблюдать за подготовкой к состязаниям. Но потом он поднял глаза и увидел, как туча пыли летит в лицо Вардену Соуэрби из-под копыт лошади Бранта Девока, вырвавшейся вперед перед прыжком через тот самый барьер, на котором он сейчас сидел. Варден торопливо вытер платком запорошенные глаза и выплюнул пригоршню песка, попавшую ему в рот. Конистан усмехнулся: ни один из соперников не стал бы вести себя подобным образом в присутствии дам. Мысленно он похвалил Эммелайн за ее прозорливость.

По мере того, как перед ним на каждой новой странице записей представала тонкая работа ее ума, дальновидно предусмотревшего самые разнообразные детали подготовки к турниру, Конистан почувствовал, что его восхищение перерастает едва ли не в одержимость. Держа перед глазами бумаги, включавшие подробную, строго выдержанную в масштабе карту местности, он как будто слился с нею душой, а дойдя до последней страницы, обнаружил коротенькую приписку, заставившую его задрожать. Это была всего одна фраза: «Кон, не забудьте напомнить мне о субботней „скачке“!»

Его поразили две вещи. Во-первых, она сотворила из его титула короткое прозвище «Кон». Его никто и никогда еще так не называл, и теперь он испытывал странное ощущение принадлежности ей: Эммелайн дала ему имя. А самое странное заключалось в том, что ему это понравилось.

Во-вторых, приписка на последней странице свидетельствовала о том, что она заранее решила поручить ему руководство участниками турнира. Нет, тут уж речь следовало вести не о прозорливости, а прямо-таки о ясновидении! Оторвавшись от бумаг, Конистан взглянул на берег озера. Что же ему теперь делать? Его желание нисколько не изменилось: он по-прежнему намеревался разбить ей сердце, доказать, что это осуществимо, что она не сможет вечно и безнаказанно играть чужими сердцами, сохраняя незатронутым свое собственное. Но вот удастся ли ему это сделать?

Со всех сторон слышался топот копыт, заставлявший сотрясаться даже каменную кладку изгороди. Вот раздался торжествующий вопль Дункана: ему удалось опередить Бранта Девока в пробежке от сарая до стены. Оглянувшись на младшего брата, Конистан ощутил прилив любви к нему, знакомое чувство, ставшее привычным в ранние школьные годы, когда Дункан, в то время совсем еще зеленый юнец, готовился к поступлению в Итон, а теперь почти позабытое. Сколько лет прошло с тех пор, подумал он, испытывая щемящую горечь утраты. Почему время так беспощадно развело их в разные стороны? Но вот теперь они снова вместе, словно школьники, играющие в рыцарей, вступающие в поединок. Черт побери, до чего же это здорово! Содрогнувшись от неожиданности, сам себе удивляясь и не веря, Конистан вынужден был признать, что по-настоящему радуется жизни. Впервые за много лет!


Эммелайн отступила на шаг от кучки молодых особ, сгрудившихся посреди необъятной гостиной. Они собрались, чтобы начать работу — находившуюся пока в зародышевой стадии — над большим турнирным покрывалом. Волна гордости захлестнула ее при виде любимых подруг и добрых приятельниц, увлеченных спором, повизгивающих от возбуждения, с головой ушедших в решение грандиозной задачи. На полу были разбросаны не меньше двух дюжин широчайших бумажных трафаретов с различными рисунками. Оливия Брэмптон, стоя на коленях, то и дело перемещала их относительно друг друга, следуя просьбам остальных участниц действа. По крайней мере с десяток рабочих шкатулок, переполненных клубками и катушками разноцветного шелка, были расставлены по комнате в шахматном порядке. Четыре вышивальщицы, из самых опытных и искусных, заглядывали по-очередно в каждую из них, делясь друг с другом предыдущим опытом, смеясь над прошлыми неудачами и восхищаясь успехами. Вот так и рождается, подумала Эммелайн, прислушиваясь к горячему спору о размере иголок и наилучшем расположении рисунков на полотне для достижения самого выигрышного общего эффекта, дружба на всю жизнь.

Замужние дамы (тут следовало отдать должное не столько им самим, сколько заслугам миссис Тиндейл, постаравшейся с самого начала удержать их от вмешательства в дела молодых) уселись в сторонке, попивая чай. При этом они обменивались сплетнями, перелистывали зачитанные экземпляры дамских журналов, обсуждали сравнительные достоинства своих докторов и домашних лекарственных средств, отпускали колкости при возникновении разногласий по самым пустяковым вопросам, — словом, веселились от души. Эммелайн на мгновение задержала на них взгляд, прекрасно понимая, что истинную радость доставляет им возможность побыть вдали от дома, вдали от утомительных и хлопотных забот по воспитанию детей.

Ей пришлось столкнуться только с одной трудностью, представшей ее взору в образе двух юных особ — Мэри Керкбрайд и Элизабет Уэстлин, — чьи матери тоже в эту минуту мирно пили чай вместе с другими матронами. Хотя ни одна из девушек не протестовала вслух (напротив, обе они предпринимали героические усилия, стараясь выказать интерес к изготовлению покрывала), Эммелайн сразу поняла, что душа у них не лежит к рукоделью. Когда Октавия Брэмптон, сестра-близнец Оливии, спросила у Мэри, какие трафареты она предпочитает использовать в своей части гобелена, та покраснела и, заикаясь, пробормотала в ответ нечто невнятное. При этом она покусывала нижнюю губу и бросала отчаянные взгляды на мать. К счастью для Мэри, Октавия, наделенная от рождения исключительной словоохотливостью, принялась, не дожидаясь ответа, увлеченно расписывать великолепие рисунка, которого намеревалась добиться сама. Что до Элизабет, она просто подошла поближе к Мэри Керкбрайд, как только Октавия закончила свое повествование, и тихонько призналась, что с детства не может похвастаться достижениями в искусстве вышивания, так что вряд ли сумеет выполнить задачу с честью!

С глубоким вздохом Элизабет добавила:

— Маме будет так стыдно за меня! Не упомню, сколько раз она меня бранила за нелюбовь к пяльцам и мулине! Что же мне… что же нам делать?

Мэри не знала, что ответить, и только поглядывала на свою мать, продолжая покусывать нижнюю губу.

Ив самом деле, подумала Эммелайн, что же делать с дамами, которые очень скоро, как только их неискусность и отсутствие интереса к работе станут очевидны для всех, почувствуют себя отверженными среди увлеченных созданием гобелена подруг? Немного поразмыслив, она отвела обеих в сторонку и попросила их уединиться вместе с нею в музыкальном салоне, покинув большую гостиную. Там хозяйка дома осведомилась у смущенных девиц, не желают ли они принять участие в ином, но не менее ответственном и почетном деле, имеющем непосредственное отношение к увеселению участников турнира?

— О, да! — ответили девушки дружным хором и с таким явным облегчением, что обеим пришлось справиться с приступом радостного смеха, даже не спросив у Эммелайн, чем, собственно, они могут быть ей полезны.

Хорошо зная привычки Мэри и Элайзы (которая именно под этим именем была известна всем своим друзьям), Эммелайн предложила им каждый вечер перед обедом исполнять дуэты на фортепьяно и арфе.

— Боюсь, — добавила она, — что это потребует длительных ежедневных репетиций, так как я уверена, что вы не захотите играть каждый вечер одно и то же… — и она многозначительно не закончила фразы.

Элайза и Мэри были отличными музыкантшами; мысль о том, что они смогут проявить свой талант в таком приятном деле, как составление дуэтов для услаждения всей компании, вместо того, чтобы мучиться с иголками и нитками, привела их в восторг и вызвала бурные выражения благодарности.

Поэтому хозяйка с легким сердцем оставила их в музыкальном салоне, расположенном в дальнем крыле первого этажа, занятых перебиранием сотен нотных тетрадей, смеющихся и благословляющих судьбу за избавление от многодневной томительной скуки.

Закрыв за собой дверь музыкальной комнаты, Эммелайн неожиданно увидела в нескольких шагах от себя виконта Конистана, наблюдавшего за нею с насмешливой улыбкой.

— Что вы здесь делаете, сэр? — воскликнула она. — Неужели вы покинули свой пост, не продержавшись даже до обеда? Следовало ожидать, — добавила Эммелайн с презрительным смешком, — что джентльмены поднимут бунт, но я не думала, что это произойдет так скоро. Они требуют назначения нового командира?

— Ничуть не бывало. Если хотите знать правду, никто, кроме Соуэрби (который к этому часу уже начал бы штурмовать Фэйрфеллз, если бы только мог придумать, чего можно добиться подобным способом!), на эту должность не претендует. Пока же, — добавил он с усмешкой, — я оставил ваше сборище бродячих рыцарей на попечение Дункана. Сейчас они ведут себя довольно смирно, но я вас заранее предупреждаю, что слагаю с себя всякую ответственность за тот ущерб, который они еще могут причинить. Простите, что упоминаю об этом, но вы собрали под одной крышей слишком много горячих голов, так что спокойствия не ждите!

— Верно, — кивнула она с улыбкой, ведя его по коридору обратно к парадной гостиной. — И разве это не замечательно?

Конистан взглянул на нее с удивлением, и Эммелайн сочла нужным в ответ на его откровенность пояснить:

— Светские сезоны с их строгими правилами и условностями всегда были мне не по нутру. Я вовсе не хочу сказать, что одобряю, к примеру, поведение Вардена, кружившего меня по поляне, но мне приятно сознавать, что здесь, в Фэйрфеллз, каждый может свободно выражать свои чувства и вести себя более непосредственно, чем в какой-нибудь чопорной лондонской гостиной. Я вас шокирую?

— О да, каждую минуту?

— Прекрасно. Ну а теперь скажите, чем еще я могу вам помочь? Полагаю, вы искали меня с какой-то определенной целью?

Они как раз подошли к утренней столовой, выходившей окнами на английский парк, разбитый позади дома. Конистан провел ее внутрь, выразив желание полюбоваться прекрасным видом, но едва они переступили порог, демонстративно закрыл за собой дверь.

— Что это значит? — возмущенно спросила Эммелайн, когда Коннистан повернулся к ней с лукавой улыбкой.

— Вы же сказали, что высоко цените непосредственное поведение. Так вот, я только что ощутил самое непосредственное желание насладиться запретным разговором наедине с вами и вот мы здесь!

— Вы прекрасно знаете, что я не это имела в виду.

Чинно сложив руки на груди, Эммелайн заявила, что подобного рода игры ей совершенно не по вкусу, и что она была о нем лучшего мнения, а затем поинтересовалась, почему человек таких выдающихся умственных способностей, как виконт Конистан, оказался не в состоянии придумать нечто более остроумное, чем самым скандальным образом затолкать молодую леди в пустую комнату?

— Вы уже столько раз меня разочаровывали, — заметила она с хитрецой. — Так дальше не пойдет! Если вы сейчас же не измените свое поведение в лучшую сторону, мне придется отречься даже от дружбы с вами!

Он стоял, крепко зажав в руке ее записки, и ей показалось, что вид у него какой-то нерешительный, пожалуй, даже смущенный. Он не подошел к ней, как можно было ожидать, но продолжал стоять неподвижно в нескольких футах от нее, не сводя глаз с ее лица, словно пытаясь проникнуть в ее мысли.

— В чем дело? — спросила она наконец, видя, что Конистан продолжает хранить молчание.

— Разве мисс Керкбрайд и мисс Уэстлин не пожелали принять участие в создании вашего покрывала?

Эммелайн нахмурилась, не понимая, куда он клонит.

— К вашему сведению, ни одна из упомянутых вами дам не проявила ни малейшего интереса к рукоделию. Однако я пригласила их в Фэйрфеллз, безусловно, не для того, чтобы уморить со скуки, и поэтому предложила им другие занятия.

— Понятно, — протянул Конистан, скептически покачивая головой. — Значит, желая избавить этих молодых особ от необходимости мучиться с шитьем, вы их заставили разучивать гаммы?

Эта мысль, по всей видимости, показалась виконту забавной.

Эммелайн улыбнулась в ответ.

— Обе они, да будет вам известно, прекрасные музыкантши, обожающие свои инструменты. Видели бы вы, с каким восторгом ухватились они за возможность продемонстрировать нам свои таланты на фортепьяно и арфе. Можете мне поверить! Впрочем, если вы сомневаетесь в правдивости моих слов, прошу вас, пойдите и убедитесь сами, довольны они или нет. В настоящий момент, уверяю вас, они с увлечением разучивают дуэты.

— Эммелайн… — начал было Конистан, но голос изменил ему. С досадой хлопнув себя по ноге кипой бумаг, он покачал головой, словно был не в силах справиться с какими-то невидимыми, но могучими и противоречивыми устремлениями, раздиравшими ему грудь в борьбе за превосходство. — Лучше бы вы кокетничали со мною откровенно, а не щелкали меня по носу своим поразительным умением все устраивать и улаживать ко всеобщему удовлетворению. Вы это прекрасно знаете. Не можете не знать! Вы должны понять, что с каждым днем я восхищаюсь вами все больше и больше!

Какое загадочное замечание!

— Не понимаю, о чем вы. К тому же я ведь уже говорила, что вам следует проявлять больше ума и изобретательности в своих ухаживаньях, если вы действительно хотите заставить меня изменить свое отношение к вам. А в последнее время, должна заметить, ваши речи стали чудовищно путаными и непонятными. Например, какое отношение имеют Мэри и Элайза к моему поразительному умению все устраивать и улаживать?

— Боюсь, что самое непосредственное!

В три шага Конистан пересек разделявшее их пространство, грубо обхватил ее, притянул к себе и впился ей в губы самозабвенным поцелуем. Эммелайн хотела вырваться, но не сумела. Дыхание замерло у нее в груди, колени подогнулись. Она не могла даже вообразить, какая сила толкнула его на подобное поведение, но ей показалось, что эта сила застигла врасплох даже его самого? Еще минуту назад он явно не собирался ее целовать. Теперь же ее губы были смяты и взяты в сладостный плен. Он так крепко прижал ее к себе, что под его натиском ее тело, подобно мягкому воску, запечатлело все изгибы его собственного, сильного и мускулистого тела. Как он дерзок! И как дурно с ее стороны позволять ему эту милую вольность! Необъяснимым образом руки Эммелайн обвились вокруг его шеи. «Неужели это и есть любовь?» — спросила она себя с ужасом и любопытством. Не может этого быть, ведь Конистан ей глубоко противен! Почему же тогда она с такой готовностью отвечает на его поцелуи?

Через минуту, когда к ней по крупицам начал возвращаться здравый смысл, Эммелайн принялась потихоньку отталкивать его. В горле у нее стоял ком, мысли путались. Она отодвинулась от него, не отрывая взгляда от пола, не смея поднять на него глаза. Только не сейчас.

Отвернувшись от Конистана, девушка подошла к одной из застекленных снизу доверху балконных дверей, выходивших в парк, и с удивлением обнаружила, что стекло испещрено каплями внезапно начавшегося дождя. Очень скоро господа должны были вернуться с тренировки. И в самом деле, судя по часам, пора уже было переодеваться к чаю.

— Эммелайн, — тихо произнес Конистан.

Он подошел к ней, и она почувствовала его и руки у себя на плечах. Какое дивное ощущение, когда мужчина тебя обнимает! Но она так и не повернулась к нему лицом. Это было не в ее силах! Эммелайн знала: стоит ей обернуться, и она о не сможет устоять и снова упадет в его объятия.

— Это не должно повториться, — прошептала она. — Я не могу вам позволить целовать меня, милорд.

Растерянная, перепуганная, Эммелайн чувствовала, как отчаянно вырывается ее сердце из крепостных бастионов, воздвигнутых ею много лет назад как раз для того, чтобы не давать воли самым заветным своим мечтам. Сокровенное желание, вздымаясь волнами, теснило ей грудь, грозя размыть преграды, разрушить все ее благоразумные планы на будущее. Слеза покатилась у нее по щеке, за нею другая. Эммелайн судорожно ухватилась рукой за красную бархатную штору.

— Я думаю, вы правы, — прошептала она. — Мне бы следовало глупейшим образом кокетничать с вами, не так ли? Неужели я ввела вас в заблуждение? Если да, то поверьте, в этом не было злого умысла.

Конистан сжимал ее плечи, чувствуя, что сгорает от желания. Он и сам не смог бы объяснить, что за буря страстей разыгралась у него в груди. Никогда прежде ему не случалось так терять голову из-за женщины. Ее волосы были гладко стянуты и уложены тяжелым узлом на затылке, но один непокорный локон, выбившийся из прически, ниспадал ей на шею, дразня и маня его губы. Ничего на свете ему не хотелось так сильно, как проложить дорожку поцелуев вдоль этого локона. Не в силах удержаться, он наклонился вперед…

Удивленная его молчанием, Эммелайн вдруг почувствовала у себя на шее его дыхание, а потом и его губы.

— Нет! Нет! — Насмерть перепуганная внезапно пробудившимся в душе желанием, она резко обернулась, вытянув вперед руки, словно в попытке отгородиться от него.

Но его нескрываемая страсть странным образом подействовала и на нее, и она ощутила неодолимое стремление вновь очутиться в его объятиях. Но это было бы чистейшим безумием! Что же происходит с ними обоими?

Звуки мужских голосов, перекликавшихся, пока их обладатели торопливо пересекали парк, стремясь поскорее укрыться от хлынувшего ливнем дождя, разрушили очарование, царившее в утренней столовой. Конистан отпрянул от Эммелайн, бормоча извинения, но попросил ее задержаться еще на минуту.

Девушка с облегчением перевела дух, чувствуя, что грудь все еще болит от нестерпимого напряжения. Ей даже пришлось ухватиться за край полированного комода красного дерева, чтобы устоять на ногах, тяжело дыша и моля Бога избавить ее от мучительных и противоречивых чувств.

— Я не хотел пугать вас, Эммелайн, — начал он тихим, неуверенным, почти запинающимся голосом. — По правде говоря, я пришел по делу.

Он говорил, не поднимая на нее глаз и перебирая листки с ее инструкциями, пока не нашел загадочную запись о субботних «скачках».

— Это должен быть сюрприз, — объяснила Эммелайн, причем ее голос прозвучал удивительно спокойно в ее собственных ушах. — В этих «скачках» лошади вовсе не нужны, понадобятся только дамские седла на колесиках, которые будут скользить по рельсам, укрепленным на столбах в дальнем конце парка. Джентльмены будут как бы катать своих дам.

— О, — воскликнул Конистан с легкой улыбкой, перешедшей в смех. — И вы хотите, чтобы я заинтриговал их и держал в неведении до самой субботы?

— Да, пожалуйста. — Как это замечательно, подумала Эммелайн, что ему ничего не приходится растолковывать. Казалось, он всегда понимает ее с полуслова. — По-моему, это будет очень забавно. Пусть все джентльмены думают, что через два дня им предстоит участвовать в скачке, а в субботу обнаружат, что придется сыграть в этой скачке роль лошадей, толкая по рельсу седло с дамой сердца!

— Просто очаровательно, — тихо согласился Конистан. — Я с удовольствием помогу вам в этом розыгрыше, но только при одном условии… — он помолчал, и его лицо вновь стало непроницаемым. — Если вы мне позволите быть вашим партнером.

Эммелайн поняла, что первый бастион, возведенный ею вокруг собственного сердца, рухнул. Видимо, этот человек более искушен в искусстве обольщения, чем она предполагала, но сейчас ей было все равно.

— Буду очень рада, — ответила Эммелайн и быстро, поскольку Конистан сделал было шаг к ней, вытянув вперед руку, выбежала из комнаты.

Оказавшись наконец в безопасности, она заставила себя встряхнуться и, переведя дух, прошептала: «Какой опасный человек!»

24

Конистан сдержал слово, объявив в тот же самый вечер перед обедом,

Между двумя дуэтами, великолепно исполненными Элайзой и Мэри, что в расписание вносится небольшое изменение.

— Первое состязание в искусстве верховой езды, — пояснил он, — состоится в субботу. Этот заезд послужит как бы разминкой к большой скачке, назначенной на среду, только расстояние будет гораздо короче. Зная, что многие из вас уже в нетерпении кусают удила, смею полагать, что эта небольшая пробежка придется вам очень по вкусу.

Молодые господа испустили дружный вопль одобрения: утренняя тренировка разожгла в них жажду соперничества, а известие о предстоящем состязании раздразнило их еще больше.

— Не стану вдаваться в детали, — продолжал Конистан, — хочу лишь предупредить господ, что в этой скачке категорически запрещается применение хлыстов.

Когда некоторые из наездников пожелали узнать причину столь странного и непредусмотренного правилами запрета, Конистан невозмутимо пожал плечами и ответил, что в данном случае общие правила неприменимы, а поскольку у него имеются частные сведения об особом характере предстоящего заезда, подобная мера представляется ему совершенно необходимой. Однако в субботу, как только все участники ознакомятся с условиями соревнования, у них будет полная возможность убедиться в справедливости такого решения, а там уж пусть тот, кто захочет, выразит свое недовольство организатору турнира.

— Разумеется, — поддержала его Эммелайн, изо всех сил стараясь казаться серьезной. — В субботу вы ознакомитесь с маршрутом и общим характером предстоящей скачки. Если после этого кто-то из вас будет по-прежнему настаивать на использовании хлыста, я с удовольствием выслушаю его доводы. Но у меня есть сильное подозрение, что ни один из вас этого не сделает по причинам, выяснение которых лучше оставить до субботы.

Так как эти слова на какое-то время удовлетворили любопытных, Конистан продолжил свое сообщение:

— Однако для участия в скачке каждому из соискателей необходимо будет надеть цвета дамы своего сердца — достаточно будет ленты, носового платка или чего-то в этом роде. Джентльмены, не позаботившиеся обзавестись подобным сувениром, не будут допущены к соревнованию, поэтому советую вам приступить к делу, не откладывая!

В комнате поднялся гул возбужденных голосов, молодые господа стали один за другим подходить к своим избранницам, чтобы выпросить у них знак внимания.

Варден Соуэрби немедленно обратился к Эммелайн, но, узнав, что она уже обещала свой платок Конистану, сурово нахмурился и пробормотал, что они, конечно же, успели сговориться заранее, а это нечестно. Она лишь улыбнулась в ответ и посоветовала ему побыстрее выбрать себе другую даму, пока более проворные кавалеры не увели первых красавиц у него из-под носа. Ее рассмешил его растерянный вид. Варден давно уже выделил ее среди остальных дам и сделал предметом своих ухаживаний, но в эту минуту он оказался в трудном положении: Эммелайн была уверена, что бедняга готов внять ее совету, однако отойти от нее сразу же было бы неучтиво. Поэтому, мужественно борясь с собой, не зная, что сказать, и с тоской оглядываясь по сторонам, Варден простоял возле нее еще целую томительную минуту, а тем временем гостиная наполнилась веселой суетой. Дамы, одна и за другой, охотно расставались со своими ленточками и платочками.

Эммелайн не удержалась от искушения еще немного помучить Вардена в наказание за его поведение минувшим утром, но в конце концов велела ему не валять дурака и живо попросить что-нибудь у хорошенькой Октавии Брэмптон, еще никому не отдавшей своего предпочтения. Недовольно фыркнув в ответ, он потребовал, чтобы в будущем она не давала столь поспешных обещаний Конистану, отвесил чопорный поклон и отправился на осаду Октавии.

Вскоре после этого виконт подошел к Эммелайн с предложением, чтобы джентльмены сопровождали к обеду тех самых дам, которые отдали им свои талисманы. В его глазах читался вызов. Она сразу заподозрила, что он пытается расстроить ее план расположения гостей за столом, и тотчас же принялась отыскивать глазами Дункана и Грэйс. Они оказались в противоположных концах гостиной, и Эммелайн сначала заколебалась, но потом решила: большого вреда не будет, если Конистан решит, что она не так уж сильно жаждет видеть свою дорогую подругу замужем за Дунканом, как это было на самом деле.

— Почему бы и нет? — пожав плечами, ответила она на его предложение. — Мне кажется, это превосходная мысль, как раз в духе наших состязаний!

Конистан с видом триумфатора поклонился хозяйке, но вскоре оказалось, что он рано радуется, потому что в эту самую минуту Дункан — к вящему изумлению Эммелайн и к ужасу застигнутого врасплох Конистана — вдруг спохватился, пересек гостиную и подошел к Грэйс, которая с улыбкой, полной обожания, вложила ему в руку крошечный кружевной платочек.

Эммелайн почувствовала, что готова рассмеяться: ей нетрудно было вообразить, что творится в эту минуту в душе Конистана. Смех нарастал в ней, не давал ей дышать, когда виконт принялся сквозь зубы источать проклятия.

— Вы это подстроили! — вскричал он, повернувшись к ней с бесконечным озлоблением.

Ей хотелось, чтобы пузырек лопнул, не вырвавшись из ее горла, но у нее ничего не получалось.

— Сэр! — воскликнула Эммелайн, судорожно переводя дух. — Каким образом, скажите на милость, я могла все это подстроить, не зная даже, что вы собираетесь поставить джентльменам условие непременно обзавестись дамскими платочками?

Вместо ответа Конистан опять взглянул на Дункана и разразился новым залпом ругательств, проворчав напоследок нечто, явно не предназначенное для дамских ушей: «Мой брат — круглый болван! Все мозги спустил в трюм!»

Эммелайн больше не могла сохранять выдержку. Она отвернулась от гостей и, прикрывая рот рукой, дала волю переполнявшему ее веселью, трясясь и стеная от смеха, стараясь вести себя как можно тише, но чувствуя, что никакими силами не может сдержаться.

— Вовсе необязательно злорадствовать столь отвратительным образом! — сердито прошептал Конистан у нее над ухом.

— Я не злорадствовала! — возразила Эммелайн, полным ртом глотая воздух, чтобы отдышаться. — Неужели вы не понимаете? Я пожертвовала заранее составленным планом расположения гостей в твердом намерении усыпить ваши подозрения относительно моих коварных замыслов! — Она отерла слезы и сделала еще несколько глубоких вздохов, но увы, поскольку перед глазами у нее по-прежнему маячило его рассерженное лицо, ей ничего другого не осталось, как вновь разразиться смехом. — Поделом вам, милорд! Я думаю, Дункан стал вашей Немезидой! Ну а теперь прошу вас сделать ваше последнее объявление. И не забудьте, что вы собирались вести меня к столу!

При мысли о том, что Конистан будет вынужден любезничать с нею на протяжении всего долгого обеда из семи блюд с десертом, Эммелайн вновь охватил приступ неудержимого веселья. Ей пришлось даже ненадолго покинуть гостиную и укрыться в коридоре, торопливо прикрыв за собою дверь, чтобы отсмеяться без помех.

Какая изумительная нелепость, подумала Эммелайн, в который раз вытирая глаза. И Конистан, и она сама приложили столько усилий в попытке направить по своему усмотрению юную, едва расцветающую любовь Дункана и Грэйс. Но ни ему, ни ей не следовало этого делать, надо было оставить все, как есть! Им не дано было влиять на ход вещей, определенный волей Природы. Она это знала. Она верила в это. В самом деле, вдруг поняла Эммелайн, единственное, что толкало ее самое на хитрости и уловки, — это стремление отвлечь внимание Природы от себя, не дать Ей заглянуть слишком пристально в свое собственное сердце. И все же необычайный комизм положения вынудил ее целых пять минут простоять, прислонившись спиной к стене коридора. Когда ее смех наконец утих, у нее сильно болело горло.

Эммелайн провеселилась весь обед. Ей становилось особенно смешно всякий раз, когда взгляд Конистана обращался к Дункану, который, в свою очередь, все это время счастливо и беспечно проболтал с Грэйс. Взгляд виконта при этом вспыхивал, его речь становилась отрывистой, а движения скованными. Один раз он даже опрокинул свой бокал, вынудив Эммелайн нырнуть лицом в салфетку и буквально застонать, Конистан, напротив, был вне себя от злости. Его хитроумный план, направленный на то, чтобы разлучить Дункана и Грэйс на время обеда и субботней «скачки», провалился самым жалким образом, да к тому же ему еще пришлось сносить насмешки Эммелайн. Даже на следующее утро он не сменил гнев на милость.

— Вам следует признать, что вы сами во всем виноваты, — попрекнула его Эммелайн во время завтрака, устроенного в парке.

— Я это прекрасно понимаю, сударыня!

— Ну тогда, может быть, вы перестанете рявкать на меня так свирепо!

Он уставился на нее яростным взглядом.

— Неужели вы не понимаете, что они еще больше сблизятся, если ему придется толкать ее в седле по этому дурацкому рельсу!

— Тихо! — предупредила она с торжествующей улыбкой. — До завтрашнего дня никто не должен даже догадываться о характере предстоящей скачки. А в ответ на ваш вопрос, отвечаю: да, мне приходило в голову, что на этот раз Дункану и Грэйс предстоит стать конем и наездницей!

Эммелайн широко улыбнулась, а серые глаза Конистана загорелись гневом.

— Если бы вы были мужчиной…

— Пусть вас это не смущает, — возразила она, радостно вонзая кинжал ему в грудь. — Я бы охотно встретилась с вами в кулачном бою или даже в фехтовальном поединке!

Поскольку Конистана едва не хватил удар от этих слов, Эммелайн оставила его наслаждаться завтраком в одиночестве и присоединилась к другим гостям. Воздух был прохладным, солнце пригревало, а будущее сулило столько радости и веселья! Наслаждаясь чудесным днем и вдыхая сладкие ароматы лета, она призналась сама себе, что в восторге от того, как проходит турнир.

25

— Какого черта? — воскликнул Брант Девок, срывая с головы касторовую шляпу и удивленно вглядываясь в странные деревянные седла, прикрепленные к рельсам в глубине парка. Обернувшись к Конистану, он спросил:

— Что это значит? Это же дамские седла! Я думал, у нас будет скачка!

К этому моменту вся компания собралась у трех длинных гладких рельсов, укрепленных на уровне груди и отполированных до блеска. Эммелайн отступила на шаг от толпы гостей, внимательно следя за разнообразными откликами на ошеломляющую новость. В общем и целом она была довольна. Многие лишились дара речи и лишь моргали, завороженные невиданным зрелищем.

Конистан подошел к одному из седел и толкнул его вперед, чтобы простейшим и наглядным образом объяснить, как будет проходить «скачка».

— Вам предстоит как можно быстрее катить своих наездниц вдоль по рельсам. Первый, кто порвет ленточку, — ее будут держать слуги у дальнего конца рельсов, — считается победителем заезда. Будьте внимательны, замедляйте ход и останавливайтесь сразу же по пересечении финишной ленты, иначе седло столкнется со столбом, и ваша дама рискует вылететь из него кувырком! Всего будет проведено четыре отборочных заезда, два полуфинальных и один финальный для выявления абсолютного победителя: скакуна и его наездницы!

Дамы принялись хихикать и перешептываться, беспокойно поглядывая на своих партнеров. Эммелайн заметила, что Грэйс порозовела от удовольствия, хотя и отвернулась в смущении, когда Дункан улыбнулся ей. Он наклонился поближе и что-то прошептал ей на ухо, отчего Грэйс прижала ладонь к губам и покачала головой. Он, видимо, стал настаивать на своем, и она наконец согласилась, уступив его уговорам. О, как просияло ее лицо, когда она улыбнулась Дункану! Эммелайн показалось, что после этого Дункан долго не сводил взгляда с ее подруги, и — мало того! — в этом взгляде ясно читалась влюбленность.

От этих счастливых размышлений хозяйку отвлекло восклицание Алисии Сивилл:

— Но лорд Конистан! Если использование хлыстов будет запрещено джентльменам, то уж нам, дамам, они совершенно необходимы! Не стану говорить от имени всех присутствующих, но я настаиваю, чтобы мне разрешили взять мой хлыстик, — тут она помедлила и лукаво оглянулась на Гарви Торнуэйта, своего партнера, — потому что мне в этой скачке досталась самая сонная кляча!

Все громко рассмеялись при виде ошеломленного выражения на лице Торни. Его протесты вызвали новый взрыв веселья, но он вскоре умолк и, хорошенько все обдумав и взвесив, добавил:

— Знаешь, Конистан, по зрелом размышлении, — тут Гарви бросил выразительный взгляд на рельсы, достигавшие в длину не менее сотни ярдов[21], — я решил, что Алисия права, разрази меня гром! Лучше дайте ей кнут, а не то я не дойду до финиша!

Опять раздался веселый смех. Прилетевший с озера бриз трепал женские кудри, развевал шелковые ленты и срывал с мужчин шляпы.

По самые шпоры зарывшись каблуками высоких сапог для верховой езды в гравий канавки, проложенной под рельсом, Дункан крепко уперся плечом в седло. Ему предстояло состязаться с Грегори Холлбэном и Маркусом Гилкраксом, и он не сомневался, что в этом заезде они с Грэйс одержат победу. Грэйс была такая легонькая, что стоило ему лишь чуть-чуть подтолкнуть седло, как оно заскользило по рельсу, словно смазанное маслом. Ну, а у него ноги быстрые. Да, в этом заезде они должны победить!

Сердце сильно забилось у него в груди, пока он дожидался стартового пистолетного выстрела, который должен был послать его всадницу в головокружительный полет по рельсу. Единственное, чего приходилось опасаться, так это того, что чувствительные нервы Грэйс не выдержат стремительного броска к финишной ленточке. Когда Дункан спросил ее перед началом соревнования, хватит ли у нее решимости и мужества, она, покачав головой, призналась, что ужасно трусит и, наверное, не вынесет предстоящего напряжения. Но когда он стал уговаривать ее и ободрять, уверяя, что все будет хорошо, Грэйс быстро взяла себя в руки и заявила, что справится и что ни о чем другом не мечтает, кроме победы.

Дункан радостно кивнул, увидев, как загорается восторгом нежный взгляд ее голубых глаз.

— Вот и хорошо, — сказал он, — но помните, я собираюсь послать вас в полет прямо со старта.

До чего же ласково она улыбнулась в ответ со словами: «Я полагаюсь на вас, Дункан!»

Чувствуя, как кровь стучит в висках от возбуждения, Дункан в последнюю минуту перед стартом вновь обратился к Грэйс с тихими словами ободрения, а она в благодарность протянула назад руку в перчатке и робко погладила его пальцы. Дункан был удивлен этим жестом, но в то же время безмерно обрадован. В этот момент раздался голос Конистана, призывающий участников приготовиться. Прошла секунда, за ней еще одна, и вот раздался пистолетный выстрел, разорвавший воздух.

Дункан рывком бросился вперед, упираясь плечом в седло. Он ничего не видел, кроме локтя Грэйс, все его внимание было сосредоточено на том, чтобы как можно быстрее переставлять ноги, которые немного затекли на старте от томительного ожидания. Теперь он слышал лишь свое собственное шумное дыхание и кряхтение, усиливающееся по мере того, как Грэйс начала все быстрее и быстрее скользить по рельсу. До него донесся какой-то неясный гул (наверное, приветственные крики зрителей, смутно подумал Дункан), а затем что-то шелковистое скользнуло по его лицу. Он продолжал нестись с головокружительной скоростью, когда крики Грэйс:

«Остановитесь! Осторожнее, Дункан!» — достигли наконец его сознания, прорвавшись сквозь целиком поглотивший его азарт.

Он тотчас же замедлил шаг, сообразив, что «скачка» закончилась, едва начавшись.

Один из слуг бросился вперед, стараясь не дать Грэйс вместе с седлом врезаться в столб, но разгон был так велик, что она вполне могла выскользнуть из седла и упасть. Дункан легко подхватил ее за талию и крепко обнял, а она судорожно вцепилась в его лацканы. В последовавшей суматохе ее голова оказалась прижатой к его груди, и ему почудилось, что она плачет ему в жилетку, испуганная до полусмерти.

Дункан старался ее утешить, нежно поглаживая по плечу, думая, что сделал ей больно. Но когда она подняла голову, он был потрясен выражением торжества на ее лице.

— Мы выиграли, Дункан! — закричала Грэйс, прыгая и хлопая в ладоши. — Мы победили!

Он огляделся вокруг и, увидев, что все бегут к ним, выкрикивая поздравления, наконец понял, что они с Грэйс превзошли сами себя.

Грегори Холлбэн, один из его соперников, заметил, не скрывая восхищения:

— Провалиться мне на этом месте! Ты был у финиша, когда я еще и до середины не дошел! Джейн так перепугалась, что умоляла меня остановиться! И как это Грэйс сумела удержаться в седле?

Дункан заглянул в сияющие глаза своей партнерши.

— Не знаю, — сказал он, глядя на нее с горделивой улыбкой. — Как вам это удалось?

— Я как будто плыла по ветру, — ответила Грэйс. — Мне вдруг показалось, что я на носу корабля! Это было так чудесно! Папа никогда не разрешал мне ездить верхом, понимаете? О, как бы мне хотелось научиться сидеть в седле по-настоящему!

— Может быть, я вас научу, — галантно предложил Дункан.

Бешеный галоп его сердца немного утих, плавно перейдя в некое восторженное состояние, неотделимой частью которого стала Грэйс. Он ласково пощекотал ее под подбородком и до-бавил:

— Мы с вами отлично сработались, не так ли?

— О, да! Да! — согласилась она с радостной улыбкой.


Увидев, как нежно его брат воркует с Грэйс, Конистан отвернулся. Ему надо было перезарядить пистолет, и он приступил к делу, с угрюмым ожесточением заталкивая черный порох в ствол. За то, что произошло в этот день, ему некого было благодарить, кроме самого себя.

Помогавший ему слуга протянул руку вперед и деликатно кашлянул. Что-то признательно промычав себе под нос, Конистан взял поданный ему на раскрытой ладони пистолетный пыж и забил его в ствол, туго прижимая пороховой заряд. Он продолжал ожесточенно и бессмысленно работать шомполом, пока слуга не кашлянул снова.

— Сэр, — прошептал он. — Мне кажется, а пистолет хорошо заряжен.

Конистан взглянул на него в растерянности и не сразу сообразил, что, будучи глубоко погруженным в свои невеселые мысли, набросился на ни в чем не повинный пистолетный пыж с из лишней силой.

— Вы правы, — пробормотал он и стал готовиться ко второму заезду.

Поджидая приближения участников скачки, Конистан с удивлением обнаружил, что к нему подходят Эммелайн и Дункан. У него совершенно вылетело из головы, что ему самому предстоит бежать с Эммелайн во втором заезде, и теперь он, бросив свирепый взгляд на брата, передал ему пистолет, а сам подвел свою партнершу, — откровенно смеявшуюся над ним и даже не пытавшуюся это скрыть! — к ближайшему рельсу. Обхватив за талию, он грубым рывком подсадил Эммелайн в седло, и она не замедлила игриво осведомиться:

— Что привело вас в столь скверное расположение духа, милорд?

Конистан не стал отвечать, стараясь сохранить хотя бы достоинство, раз уж больше беречь было нечего. К тому же он всерьез опасался, что стоит ему открыть рот, как его гнев выплеснется на всю компанию потоком едких замечаний о прискорбных пробелах в воспитании некоторых дам. А это могло навсегда оттолкнуть от него Дункана. Чтобы не вспылить, он сосредоточился на предстоящем соревновании, намереваясь заставить обоих своих соперников — Гарви Торнуэйта и Чарльза Силлота — глотать пыль. О состязании с Гарви он всерьез даже не думал: Торнуэйт давно уже признался, что спортивные победы его не интересуют. Но вот мистер Силлот среди спортсменов-любителей был на высоком счету. Даже сам Джентльмен Джексон как-то заметил, что Чарли Силлот весьма проворен и никому спуску не дает.

Крепко упершись каблуками в гравий под ногами, а плечом в седло, Конистан напряженно ждал старта.

Когда звук пистолетного выстрела нарушил ход его мыслей, весь скопившийся у него в груди гнев переместился в ноги, и он могучим броском послал седло с Эммелайн вперед по рельсу. Ее восторженный крик подстегнул его не хуже хлыста. Краем глаза Конистан видел Чарльза, несущегося вровень с ним в стремительном порыве. Китти Мортон, его партнерша, держа поводья под острым углом и наклонившись вперед, как будто плыла по воздуху. Одолеть их будет нелегко, подумал Конистан, хрустя сапогами по гравию и убыстряя бег. На последнем отрезке ему все же удалось сделать рывок и опередить Силлота. Он с наслаждением ощутил прикосновение скользнувшей по лицу шелковой ленточки и одновременно услыхал дружный вопль досады Чарльза и Китти, увидевших, что проиграли заезд.

С Конистана градом лил пот, он судорожно глотал ртом воздух, стараясь отдышаться, когда Чарльз подошел, чтобы его поздравить. Вскоре вокруг него собралась толпа, но тут всеобщее внимание привлек к себе Гарви Торнуэйт, наотрез отказавшийся пройти со своей наездницей последние десять ярдов. Он снял громко протестующую Алисию с седла, не обращая внимания на колкости, которыми она его осыпала. Толпа окружила его, все смеялись, каждому хотелось по-дружески ткнуть его в бок или хлопнуть по плечу. Все это Гарви вынес стоически, удрученно повесив голову и делая вид, что ему очень стыдно.

На сердце у Конистана полегчало, он улыбнулся и — на сей раз более бережно — помог Эммелайн сойти с седла.

— Вот так-то лучше! — усмехнулась она, вскинув на него задорный взгляд изумрудных глаз, как только ее полусапожки коснулись гравия.

— Берегитесь! — прошептал он в ответ. — Вы испытываете мое терпение, и вам это отлично известно. Придержите-ка лучше язычок, а не то живо вылетите из седла в следующем заезде!

— О! — проворковала она, широко раскрывая глаза. — Я просто дрожу от страха!

Поскольку с этими словами Эммелайн отвернулась к Китти и принялась расспрашивать, как ей понравилась скачка, Конистан понял, что его угрозы восприняты с той же мерой серьезности, с какой были произнесены.

Третий забег с легкостью выиграли Варден Соуэрби и Октавия Брэмптон, а в четвертом ее сестра Оливия с Брантом Девоком опередили своих соперников на несколько саженей. Когда победители в отборочных состязаниях определились, Эммелайн, сочтя, что финалисты заслужили право на отдых, пригласила всех участников немного подкрепиться в тени раскидистых вязов на берегу озера.

Это дало возможность лорду Конистану развеять дурное расположение духа, чему — сам того не подозревая — способствовал Дункан. Он отошел от Грэйс и вступил в подробное обсуждение с Грегори Холлбэном маршрута настоящей скачки, назначенной на следующую среду. Они стояли на самом берегу, и Грегори, принимавший участие в прошлогоднем турнире, принялся подробно описывать Дункану каждый отрезок пути, указывая рукой расположение самых опасных участков: чертова мостика, страшного болота, высокой изгороди и старинной каменной стены.

Конистан подошел к ним поближе, стараясь почерпнуть как можно больше полезных сведений, но понял лишь, что его собственные знания о предстоящем маршруте прискорбно скудны, и решил в понедельник провести участников через всю дистанцию легкой рысью в качестве разминки.

Заметив, что Эммелайн уже уводит гостей обратно в парк, Дункан принялся поддразнивать Конистана по поводу окончательной победы в битве на рельсах. Виконт к этому часу уже успел о оттаять настолько, что дружески обнял брата за плечи. Теперь его собственное поведение в предыдущие два дня показалось ему чрезвычайно глупым, и ко второму этапу соревнования он сумел подготовиться, сохраняя самообладание. Его брату и Грэйс предстояло состязаться с Брантом Девоком и Оливией Брэмптон, а во втором забеге против него и Эммелайн должны были выступить Соуэрби и Октавия.

Сделав стартовый выстрел, Конистан стал громко подбадривать брата и даже крикнул «Ура!», увидев, что Дункан разорвал ленточку буквально перед самым носом у Бранта. Его, конечно, немного покоробило, когда Дункан, ссадив на землю раскрасневшуюся Грэйс со сбитой набок от быстрой езды шляпкой, поднес ее руку к губам и поцеловал, но вскоре у него отлегло от сердца, так как Дункан сразу же отпустил пальцы Грэйс, чтобы обменяться традиционным рукопожатием с проигравшим соперником. И только незаметный жест Грэйс, прижавшей пальцы к собственным губам, несколько встревожил Конистана, напомнив ему, что по крайней мере верхняя половина «кентавра» все еще находится во власти нелепой влюбленности.

Поскольку зрители нетерпеливо ждали окончания скачки, Конистану пришлось оторваться от своих размышлений и вновь подсадить Эммелайн в седло. При этом он старался не обращать внимания на колкие реплики Вардена Соуэрби по поводу явной ненадежности «скакуна» Эммелайн.

Нескольких обидных замечаний оказалось довольно, чтобы наполнить его душу боевым задором. Услыхав пистолетный выстрел, Конистан сорвался с места и помчался вперед что было духу. Пройдя примерно треть дистанции, он почувствовал, что Эммелайн слегка покачнулась в седле. Она быстро восстановила равновесие, но это стоило им нескольких проигранных футов, и теперь они летели вровень с Октавией и Варденом. Крики ликующей толпы гудением отдавались в ушах Конистана, он изо всех сил отталкивался ногами от дорожки, упираясь плечом в седло.

Красная шелковая ленточка была уже близко, он ясно различал ее перед собой и сделал рывок, но тут, к его ужасу, Эммелайн испуганно вскрикнула и закачалась в седле.

Действуя по наитию, Конистан остановился, ухватившись руками за седло, но было уже поздно: Эммелайн выскользнула вперед и упала на усыпанную гравием дорожку. Вся толпа, как один человек, ахнула от ужаса.

Конистан тотчас же подбежал к ней, передернул ее лицом вверх и уложил к себе на колени, счищая мелкий гравий с ее плеч и шляпки и поминутно спрашивая, больно ли ей. Широко распахнутые глаза Эммелайн словно остекленели от пережитого испуга, но она быстро поднялась на ноги, хотя и покачнулась, ухватившись за его руку.

— Никому не говорите, что я пострадала! успела шепнуть она Конистану прежде, чем гости окружили ее со всех сторон.

— Силы небесные! — воскликнула Эммелайн, отойдя от своего партнера и расправляя левой рукой складки платья. — Как глупо все получилось! Я потеряла стремя и, как последняя дура, вылетела из седла! Слава Богу, папочка не видел, как ужасно я его опозорила!

Гости восприняли ее слова с облегчением, и вскоре всеобщее внимание должным образом обратилось на истинных виновников торжества: Соуэрби и Октавию.

Эммелайн тоже поздравила их и тотчас же пригласила всех приготовиться к финальному забегу. Конистан не сводил с нее пристального взгляда, отнюдь не будучи уверенным, что с нею все в порядке. Он заметил, что Эммелайн бережёт правую руку, и заподозрил, что она повредила ее при падении. Ему хотелось заговорить с нею об этом немедленно, однако долг распорядителя скачек заставил его вернуться к безотлагательной обязанности вновь зарядить стартовый пистолет.

Последний забег едва не превратился в «мертвый гит»[22]. И Дункан, и Соуэрби, до предела напрягая плечи и изо всех сил отталкиваясь от гравия, стремительно катили вперед седла. Многие из джентльменов ждали окончания забега по обе стороны от финишной ленточки, чтобы собственными глазами определить победителей. Девицы взвизгивали, и даже замужние дамы, оторвавшись от привычного обмена сплетнями, напряженно следили за продвижением Октавии и Грэйс.

Гравий разлетался из-под сапог со шпорами, седла с ноющим звуком катились по рельсам, и вот мужчины дружным воплем торжества встретили абсолютных победителей, громко выкрикивая имена Дункана Лэнгдейла и Грэйс Баттермир!

Даже Конистан сумел оставить в стороне глубоко укоренившееся предубеждение и подошел, чтобы поздравить брата, а затем склонился в поклоне над рукой Грэйс.

Его поразило, как стойко она встретила его взгляд и уверенно обратилась к нему со словами:

— Благодарю вас, лорд Конистан.

Ее голубые глаза сияли от счастья. Турнир Эммелайн, по всей видимости, оказал сильное и весьма благоприятное воздействие на мисс Баттермир.

Конистан уступил ее руку еще кому-то из джентльменов, желавших ее поздравить, и пошел прочь от торжествующей толпы. То, что он увидел, встревожило его до крайности. Эммелайн покинула своих гостей и стояла одна, понуро склонив голову и повернувшись спиной к озеру, по другую сторону от дальнего конца рельсов. Он понял, что дело неладно, и, торопливо подойдя к ней, спросил, что случилось.

— И не вздумайте мне врать! Вы сильно ушиблись при падении?

Эммелайн ответила отчаянным взглядом, причем глаза ее наполнились слезами.

— Да, — прошептала она. — Но я уверена, что это пустяки. Просто немного растянула запястье.

Она протянула ему руку. Его поразило смятение в ее взгляде, совершенно не сочетавшееся со спокойным тоном голоса. Да, что-то явно было неладно. Он осторожно взял пальцами ее запястье и понял, что она права. Как настоящий спортсмен, Конистан, обладал солидным опытом во всем, что касалось сломанных костей и вывихнутых суставов. Ему не раз приходилось падать с лошади самому и наблюдать, как это делают его друзья и знакомые. Он привык относиться к подобного рода происшествиям спокойно. Запястье Эммелайн слегка опухло, но, ощупав его, Конистан убедился, что кости целы.

— Все-таки надо о нем позаботиться, — тихо заметил он. Вам следует вернуться в свою спальню, наложить горячий компресс и дать руке отдохнуть часа два.

— Я так и сделаю, как только мы вернемся в дом, чтобы переодеться к чаю, — ответила она спокойно, хотя в ее глазах по-прежнему читалось внутреннее смятение. Бросив взгляд на солнце, Эммелайн добавила:

— Ого! Оказывается, час-то уже поздний! Нам пора возвращаться.

— А вам пора заняться вашим запястьем. Сейчас же! — рявкнул Конистан. Эммелайн покачала головой.

— Если я подниму шум, — возразила она с легкой улыбкой, — все присутствующие дамы начнут осыпать меня полезными советами. Вряд ли я смогу это выдержать.

— Вот тут я готов вас понять, — дружески усмехнулся Конистан.

Она сделала движение, чтобы вернуться к гостям, все еще толпившимся возле рельсов, где Грэйс и Дункан принимали поздравления с победой, но он схватил ее за локоть здоровой руки и задержал.

— Есть ведь что-то еще, верно? Вас еще что-то тревожит?

Эммелайн взглянула на него глазами, полными боли. Она как будто боролась с собой, пыталась что-то сказать, но не могла.

— Дело вовсе не в падении! — проговорила она наконец. — Это мое несчастье, моя болезнь, как у мамы с бабушкой. Понимаете… — слова замерли у нее на устах. — Господи, что я говорю? Забудьте мою глупую болтовню! Я просто расстроилась, увидев Грэйс такой счастливой, и… Ой, нет, не слушайте меня. Кон!

Опять она назвала его этим именем!

Эммелайн отняла у него руку и направилась к гостям. Конистан больше не посмел ее удерживать. Он глядел ей вслед в оцепенении, не зная, что сказать. Ни разу за все время его знакомства с Эммелайн Пенрит она не открывала ему своих мыслей. Судя по ее сбивчивым словам, можно было догадаться, что ее страшит болезнь, от которой страдает ее мать. Он взглянул на гостей, уже направлявшихся к дому вслед за хозяйкой, и тут его осенило: она просто пытается подарить другим то, чего ей самой, по ее убеждению, познать не суждено.

26

Крепко сжимая в руках кий, Дункан угрюмо следил за тем, как его сводный брат наклоняется над бильярдным столом и загоняет шар в угловую лузу. Он был глубоко расстроен, но не тем, что Конистан выиграл у него почти «всухую», а его словами, слишком весомыми, чтобы к ним не прислушаться.

— Я не говорю, — сказал виконт, отступив от затянутого зеленым сукном стола и со стуком опуская кий на пол, — Что ты не можешь ухаживать за Грэйс. Я только хочу обратить твое внимание на одну небольшую деталь: после того, как ты поцеловал ее пальцы, — вполне понятный жест, поскольку вы только что вместе выиграли скачку, — она поднесла эти пальцы к своим собственным губам и поцеловала их. Ясно, что ее сердце затронуто всерьез. И сколько бы вы оба ни твердили, что решили остаться просто друзьями, не кажется ли тебе, что все это крайне несправедливо по отношению к Грэйс? Ведь твое-то сердце свободно! Ты оказываешь ей скверную услугу, поощряя ее. А может, ты делаешь это нарочно?

Он замолчал, оглядел бильярдный стол и стремительным движением послал в лузу второй шар. Дункан ответил очень тихо:

— Больше всего на свете мне бы хотелось сказать, что твои слова — чистейший вздор, не имеющий под собой оснований. К сожалению, я вынужден признать, что это не так. Действительно, нельзя допустить, чтобы мисс Баттермир пострадала из-за моего легкомыслия.

Конистан оглянулся на него, подняв бровь.

— Вот и прекрасно! — оживился он. — Значит, я больше не стану говорить на эту тему.

Дункан встретил взгляд брата слабой улыбкой.

— Если, конечно, не заподозришь, что я начинаю увлекаться ею всерьез!

Конистан лишь пожал плечами в ответ и со злорадной, как показалось Дункану, усмешкой обогнул стол, чтобы загнать в боковую лузу еще один шар.

Позже, закрывшись в спальне, где уже вовсю раздавался мощный храп Чарльза Силлота, Дункан опустился в кресло и закрыл лицо руками. Он прекрасно понимал, что именно пытается внушить ему Конистан. Но как объяснить самому себе, зачем ему понадобилось целовать руку Грэйс после второго заезда? Его как будто бес попутал! Это было совсем не в его духе, что бы там ни думал Конистан. По правде говоря, он и сам не знал, что ему нужно от Грэйс! Можно было сколько угодно рассуждать о дружбе, но его сердце уже жаждало большего. Первый раз в жизни женщине удалось так крепко привязать его к себе… Ну вот слово и сказано! Нет, Дункан по-прежнему не испытывал желания сковать себя узами брака, вовсе нет! Ему нравилось жить, как живется, к тому же он про себя решил, что если кому-то и удастся его стреножить, пусть это будет по-настоящему сногсшибательная красотка вроде Оливии Брэмптон или Эммелайн Пенрит. Конечно, Грэйс тоже хорошенькая — в последнее время она просто расцвела и превратилась в чертовски лакомый кусочек! О, Господи, что же ему делать? Каждая попытка привести в порядок мысли вела его по кругу. В конце концов у него просто разболелась голова.

Громко всхрапнув, Чарльз внезапно проснулся и сел в постели. Он провел рукой по волосам и, увидев Дункана, сидящего в кресле, воскликнул:

— Я что, помешал вам уснуть? Черт возьми, мне очень жаль, Лэнгдейл! Надо было сразу предупредить мисс Пенрит! Проклятье! Мне бы следовало спать на чердаке!

Но Дункан только отмахнулся от его тревог.

— Ничего страшного, уверяю вас!

— Скажете тоже! — не сдавался Чарльз. — «Ничего страшного». Да мои родители, и братья, и сестры — все в один голос твердят, что я, когда храплю, крышу могу сорвать!

Дункан рассмеялся и принялся дергать за концы шейного платка.

Чарльз снова откинулся на подушки, заложив руки за голову. Нервно, как показалось Дункану, откашлявшись, он повернулся на бок и вновь заговорил:

— Послушайте, Лэнгдейл, я давно хотел вас кое о чем спросить. Это касается Грэйс… то есть мисс Баттермир. Я не мог не заметить, что вы к ней вроде как неравнодушны, да что там, я думаю, все парни влюблены в нее по уши! До чего же она хорошенькая! Ну, словом, я хотел попросить у нее платок на счастье для скачек в среду, но только если вы… ну… — тут Чарльз окончательно запутался и бросил беспомощный взгляд на Дункана в надежде, что тот поймет.

В ушах Дункана эти слова прозвучали как пощечина. Ну почему, почему с самой первой минуты своего пребывания в Уэзермире он как будто уподобился бильярдному шару, который все, кому не лень, гоняют от одного борта к другому? Неудивительно, что теперь у него все болит! Его ужасно разозлили намеки Чарльза на якобы проявляемый им интерес к Грэйс. Разумеется, Силлот может попросить у нее платок, если хочет! Но тогда почему Дункана так взбе сила сама мысль об этом?

— У меня нет никаких особых видов на и мисс Баттермир, — проговорил он наконец, судорожно стиснув руки. — Мы всего-навсего были партнерами в этой шутовской скачке. Помолвки ведь, кажется, еще не было? Не понимаю, почему все с такой легкостью перескакивают с верховой прогулки прямо к церковному оглашению!

— Но в прошлую среду вы танцевали с нею три раза за вечер! — возразил Чарльз.

— Да, но только потому, что… словом, не важно! Мне дела нет до того, кому Грэйс отдаст свой платочек!

Возможно, Дункан надеялся своим явно раздраженным тоном дать понять Чарльзу, что тому следует держаться подальше от круга поклонников мисс Баттермир, но — увы! — мистер Силлот воспринял его слова буквально, самым неделикатным образом вскричал: «Отлично!», после чего перевернулся на другой бок и, — посоветовав Дункану, не стесняясь, тряхнуть его хорошенько за плечо, если он начнет храпеть, — тут же захрапел.

В ту ночь Грэйс лежала на боку, зарывшись лицом в подушку, сладко пахнущую душистыми травами, и подложив ладонь под щеку. На соседней постели мирно посапывала Джейн Тиндейл. В ушах Грэйс, выросшей без братьев и сестер, ее тихое сонное дыхание звучало почти как колыбельная, но заснуть она не могла. Чувствуя себя безмерно, беспредельно счастливой, она, наверное, уже в сотый раз, прикасалась губами к своим пальцам. Дункан поцеловал ее пальцы и улыбнулся ей с такой нежностью! Это, конечно же, означает, что его сердце начало понемногу раскрываться ей навстречу! Это непременно должно было быть так! Непременно!

В среду, четыре дня спустя, Эммелайн вышла вместе с Грэйс в парк сразу после завтрака. На сердце у нее было тяжело. Она искоса бросила взгляд на немного побледневшее и осунувшееся лицо подруги. Только в этот день, впервые после субботней «скачки», у Эммелайн появилась возможность остаться с Грэйс наедине: разного рода мероприятия, торжественные трапезы, развлечения, спортивные состязания, не говоря уж о недоразумениях и мелких неудачах, без которых не обходился ни один из турниров, не давая ей ни минуты передышки, поглотили ее настолько, что у них просто не было случая толком переговорить.

Но сейчас, когда дамы в большинстве своем разошлись по спальням, чтобы переодеться к приближающемуся Испытанию в Искусстве Верховой Езды, а господа отправились в конюшню тянуть жребий, чтобы выбрать себе лошадей, благоприятный момент настал.

Только накануне вечером Эммелайн узнала, что Дункан попросил платок на счастье у Джейн Тиндейл, и это известие наполнило ее душу тревогой. Она просто не знала, что и подумать. Да, она уже успела заметить, что Дункан до некоторой степени охладел к Грэйс, но почему-то больше, чем любые другие проявления невнимания с его стороны, ее поразил тот факт, что он обратился к Джейн, а не к Грэйс за талисманом для скачек.

Грэйс прервала невеселый ход ее мыслей, спросив у Эммелайн, беспокоит ли ее по-прежнему ушибленное запястье.

— Я знаю, ты больно ушиблась, только не хочешь в этом признаться! Но вчера вечером леди Пенрит сказала мне, что доктор нашел у тебя растяжение.

— Я вовсе не собиралась скрытничать, просто мне не хотелось, чтобы друзья слишком сильно огорчались из-за меня. По правде говоря, я повредила руку еще в прошлом году, и она побаливает с тех самых пор. Мне кажется, что в этом и кроется причина моего злосчастного падения в минувшую субботу. — Потрогав запястье, Эммелайн продолжала:

— Опухоль совершенно прошла, больно бывает только по ночам, да и то если я перед этим слишком много танцевала. Но прошу тебя: никому ни слова! Скажи мне лучше, что, по-твоему, могло случиться с Дунканом? Почему он на тебя больше не смотрит? Прошлая суббота казалась такой многообещающей! Даже ты не станешь этого отрицать!

— Я… я точно не знаю, — пролепетала Грэйс, опуская глаза к своим перчаткам, обшитым кружевцем. — Во время тех скачек мне казалось, что Дункан всерьез мною увлекся. Не знаю, заметила ты или нет, но после победы в последнем забеге он поцеловал мне руку. По-настоящему! А потом мы с ним разговаривали за обедом, и все было прекрасно. Но с воскресенья он совершенно переменился, стал таким чужим, таким холодным! Честное слово, я просто не знаю, что и думать!

— Это все проделки Конистана! — уверенно заявила Эммелайн. — Ничего другого и быть не может. Как я теперь припоминаю, Блайндерз мне говорил, что поздним вечером в субботу Дункан со своим братом играл в бильярд, и что партия затянулась за полночь. Немного коньяку, парочка бескорыстных братских советов — много ли нужно, чтобы его милости удалось сокрушить пробуждающуюся любовь к тебе Дункана!

— Если его пробуждающаяся любовь так слаба, так подвержена колебаниям…

— Глупости! Дело вовсе не в этом. Если бы не вмешательство Конистана, я не сомневаюсь, что твой платок был бы в кармане Дункана. Да, кстати, кому ты дала свой платок?

— Чарльзу Силлоту, — ответила Грэйс, В причем ее лицо стало пунцовым.

— Мистеру Силлоту? — переспросила Эммелайн. — Но почему ты смущаешься? Разве он… Нет, не может быть! Неужели он влюблен в тебя?

— Он так сказал, — теперь щеки Грэйс приобрели багровый оттенок.

— Но это же замечательно! Если Дункан увидит, что за тобой гоняется кто-то другой, поверь мне, у него в груди проснется охотничий азарт!

Грэйс прижала руку к щеке.

— Эммелайн, я самое порочное создание на свете! Ты себе даже представить не можешь!

Пораженная Эммелайн принялась расспрашивать, путем каких умозаключений Грэйс удалось прийти к столь нелестному мнению о себе.

— Мне кажется, я сама поощрила мистера Силлота! Я вовсе не хотела, но когда красивый молодой человек просит у тебя платок на счастье и признается в любви, это так приятно! Но я… я… о, это было так дурно с моей стороны!

В ту же минуту воображение услужливо подсказало Эммелайн сразу несколько действительно дурных и даже непристойных вещей, но — сколько ни старалась — она не могла поверить, что Грэйс Баттермир способна совершить хоть одну из них.

— Должна признаться, я просто мечтаю услышать, что же ты такого натворила?

Грэйс тяжело вздохнула.

— Я… я ему улыбалась. Я знаю, мне не следовало этого делать, но ты представить себе не можешь, как это замечательно, когда ты… когда тебя… — нет, Грэйс явно была не в состоянии описать то неповторимое чувство, которое испытывает девушка, когда за нею ухаживает красивый молодой человек.

— Когда тобой восхищаются? — тихонько подсказала Эммелайн.

— Да, верно! — кивнула Грэйс. — Это ведь было очень дурно? Мне не следовало так поступать?

— Нет ничего дурного в том, что девушка не скупится на улыбки, особенно такая невинная и бесхитростная, как ты, — живо возразила Эммелайн. — Если джентльмену угодно толковать твои улыбки иначе, чем ты предполагала, значит, ему и отвечать за последствия своей слепоты…

— Но то же самое можно сказать и обо мне! Я тоже думала, что улыбки Дункана означают нечто большее!

Эммелайн поморщилась, услыхав такое сравнение. Ведь, безусловно, не было и не могло быть ничего общего между любовью Грэйс к Дункану и tendre[23], якобы возникшим у мистера Силлота к Грэйс! Нет-нет, это было совершенно невозможно!

— Не стану с тобой спорить. Я знаю только одно: Конистану каким-то образом удалось околдовать Дункана. По правде говоря, я надеялась, что здесь, в Фейрфеллз, Дункан сумеет вырваться из-под его власти, но раз он этого не и сделал, значит, мне опять придется вмешаться.

— Нет, умоляю тебя, Эм, не надо!

— Я не сделаю ничего такого, что тебе не понравится. И вообще я собираюсь сделать своей жертвой Конистана, а не Дункана. А что касается тебя… От всей души рекомендую улыбаться как можно чаще и мистеру Силлоту, и всем остальным джентльменам, которых затянет в круг твоих чар!

27

Выбрав себе скакуна, Конистан вдруг спохватился, что еще не успел попросить у Эммелайн ее платок для Испытания в Искусстве Верховой Езды. Он был так занят проведением тренировок и устройством жеребьевки по выбору лошадей сэра Джайлза для всадников, что совершенно позабыл о необходимости обзавестись перед началом состязания талисманом дамы своего сердца.

На поиски Эммелайн виконт отправился в отличном расположении духа. Начиная с воскресенья Дункан покинул кружок поклонников мисс Баттермир, а самому Конистану была предоставлена полная свобода в преследовании первоначальной цели, заставившей его предпринять путешествие в Камберленд: он возобновил попытки разбить сердце Эммелайн. Однако его усилия увенчались лишь относительным успехом. Порой он ясно ощущал, что она отвечает на его ухаживания, особенно, когда им случалось танцевать вальс. Ее глаза светились наслаждением, и ему с легкостью удавалось увлечь ее за собой в укромный затененный уголок, чтобы завести разговор о любом предмете по своему выбору. Он знал, что в такие минуты ее влечет к нему, и она способна открыть ему такие мысли и чувства, которые обычно предпочитает хранить в тайне ото всех.

Но бывали и другие минуты, когда Эммелайн казалась совершенно неприступной, а иногда (и даже частенько) Конистан ловил устремленный на него немигающий презрительный взгляд, означавший, как он уже успел догадаться, что она находит его ухаживания нелепыми.

И зачастую — увы! — она оказывалась права! Однако признать, что она неподвластна его чарам, что не желает с готовностью броситься ему на шею, как следовало бы, — нет, одна мысль об этом бесила его до чертиков! Был случай, когда молодая хозяйка покинула гостиную, чтобы принести новые свечи для вышивальщиц (все слуги, как выяснилось, оказались занятыми подготовкой к предстоящему балу, и некому было выполнить это простейшее поручение).

Конистан незаметно последовал за нею на второй этаж и там попытался ее обнять. Если у Эммелайн и были внутренние колебания, они продолжались не более доли секунды, после чего она с размаху наступила высоким каблучком крепкого деревенского полусапожка ему на ногу и оттолкнула его. А потом выбранила, назвав последним олухом, нагрузила парой тяжеленных канделябров и самым сварливым голосом посоветовала ему хоть раз в жизни сделать что-то полезное для общества!

По пути назад в гостиную они столкнулись с Соуэрби, и тот, разумеется, не упустил случая насмешливо и громко фыркнуть. Виконт подумал, что давно уже пора объясниться с Варденом, но ему мешала сильнейшая личная неприязнь. Все за них решила Эммелайн: настроенная чрезвычайно воинственно, она живо выхватила у него из рук один из громоздких канделябров и самым бесцеремонным образом вручила его Соуэрби.

— Попались мы ей под горячую руку! — шепнул Конистан своему врагу, вынужденному встать в строй и маршировать с ним в ногу, пока Эммелайн как фельдфебель вела их по длинному коридору.

Теперь он улыбнулся, вспомнив об этом эпизоде. Хотя ему так и не удалось покорить ее сердце, во всем остальном он был вполне доволен жизнью и собой, особенно с тех пор, как Дункан столь благоразумно внял его мудрому совету. Поэтому, встретив гуляющих в парке Грэйс и Эммелайн, Конистан сумел обратиться к мисс Баттермир весьма приветливо. Он поклонился, одарил ее улыбкой и выразил надежду, что мистер Силлот выиграет скачку ради нее.

Совершенно неожиданно его великодушная попытка проявить учтивость была встречена в штыки. Вздернув подбородок, без тени намека на свою всегдашнюю застенчивость Грэйс заявила:

— Может быть, и выиграет! Почему бы и нет? Многие из джентльменов дали мне понять, что он отличный наездник. У него хорошие шансы на победу. Я сама поставила два фунта на то, что он побьет вас!

После этого она сделала небрежный реверанс, попросила у них прощения, сославшись на необходимость переодеться к предстоящей скачке, и неторопливым шагом удалилась с высоко поднятой головой.

Конистан поглядел ей вслед, даже не зная, что сказать. Неужели это маленькая простушка Грэйс Баттермир только что отхлестала его своей холодной отповедью?

Рядом раздался смешок Эммелайн. Обернувшись, он сразу увидел, что она в восторге от поведения подруги.

— Ну и как вам на вкус ваш собственный соус? — язвительно осведомилась хозяйка дома.

Когда Конистан спросил, чем и как он мог обидеть мисс Баттермир, ведь он приложил столько усилий, чтобы быть с нею любезнее, чем прежде, Эммелайн ответила:

— Я готова признать, что вы действительно оставили свою прежнюю чудовищно надменную манеру. Но вы только что обратились к ней с таким оскорбительным снисхождением, что я просто удивляюсь, как Грэйс вообще согласилась с вами разговаривать! Хотя вообще-то я рада, что она вам ответила! Это самое малое из всего, чего вы заслуживаете. Если бы вы ко мне обратились со словами «Надеюсь, мистер Силлот выиграет эту скачку ради вас», да еще гнусавя через нос, как Варден, я бы — как это боксеры говорят? — врезала вам по скуле!

— Я пытался быть любезным! — На сей раз он был оскорблен не на шутку, хотя и решил не обращать внимания на чудовищно неподобающее выражение в устах леди.

— Вам виднее, — с холодным вызовом заметила Эммелайн и, пожав плечами, направилась к дому.

— Вы самая ужасная женщина из всех, кого я знаю, — крикнул Конистан ей вслед.

Когда Эммелайн лишь рассмеялась в ответ, он, не желая покидать поле боя, догнал ее и пошел с нею рядом. Было ясно, что она останется глуха к любым новым доводам, поэтому Конистан предпочел переменить тему разговора и обратиться к ней с тем, за чем пришел.

— Похоже, я проявил невнимание к соблюдению общепринятых правил. Я ведь шел к вам с определенной целью, если вам угодно знать. Хотел попросить у вас платок, если он еще никому не обещан.

Эммелайн замедлила шаг и обернулась к нему.

— Ну, если я такое чудовище, как вы говорите, милорд, то вы-то уж точно самый невыносимый человек из всех, кого я когда-либо знала. Не слишком лестно сознавать, что только в последнюю минуту вы спохватились и вспомнили о моем платке.

— У меня просто времени не было, — запротестовал Конистан, умоляюще вздымая руки. — Вспомните, ведь я был занят подготовкой участников скачки! Мы упражнялись целыми днями.

Эти слова, казалось, заставили Эммелайн немного смягчиться.

— Верно, вы были заняты, — согласилась она. — И я хотела выразить вам свою глубокую признательность за ваши труды. Но дело в том, что мой платок уже у Соуэрби. Он попросил его еще в воскресенье, — с этими словами она вновь направилась вперед по тропинке.

По мере приближения к крыльцу Эммелайн ощущала все большее облегчение от того, что Конистан не последовал за нею. В последнее время всякий раз, как она оказывалась в непосредственной близости от него, у нее начиналось сердцебиение, притом настолько сильное, что она опасалась, как бы, в один прекрасный день он не спросил у нее, что это за странный звук.

Даже сейчас, укрывшись за дверями утренней столовой, она слышала, как громко бьется ее сердце, а почему — неизвестно. Единственной причиной могли быть настойчивые ухаживания Конистана. Он использовал целый арсенал трюков, чтобы разбить воздвигнутые ею оборонительные сооружения, и некоторые из его методов, — например, его манера стремительно кружить ее в вальсе по бальному залу, — оказывали сильнейшее воздействие на ее чувства.

Эммелайн торопливо поднялась к себе в спальню и, закрыв за собою дверь, в изнеможении прислонилась к ней спиной. Никогда раньше ей не приходилось следить за каждым своим словом и шагом. Она осторожно потерла руку. Сердце колотилось с прежней силой, больно ударяясь о ребра. Слава Богу, хоть эта боль проходит. «Господи, пусть она пройдет навсегда! Молю Тебя, не дай моим костям и суставам скрючиться, как у мамочки! Дай мне познать любовь!»

Она закрыла глаза, чувствуя, как слезы подступают к векам. За последние несколько дней она потеряла счет минутам, когда ее одолевали те же предательские слезы: всякий раз, когда отцу случалось у нее на глазах погладить руку или щеку матери, или когда сама она в паре с виконтом отдавалась текучему и плавному ходу танца, или когда он вовлекал ее в приятный разговор о чем-нибудь — обо всем, ни о чем! До чего же отчаянно беззащитной она чувствовала себя перед ним! Это ощущение еще больше усугублялось при каждой возможности понаблюдать за ним, когда он полностью подчинял своей воле других, особенно самых молодых, необузданных и горячих участников состязаний, не давая им отвлекаться и заставляя заниматься заранее намеченным делом.

За прошедшие четыре дня Эммелайн поняла, что лучшая тактика для нее такова: постараться сохранить хотя бы видимость хладнокровия и равнодушия в общении с Конистаном. Только один раз, в прошлую субботу, она невольно раскрыла перед ним свои истинные чувства. Виконт выглядел таким смущенным, даже озабоченным! Ей казалось, что она не вынесет, если он начнет выражать ей свое сочувствие!

Но что же делать? Он пробыл здесь всего неделю, а ее сердце уже проявляет такую слабость, какой месяц назад она и вообразить не могла! Как же ей удержать его на расстоянии до конца турнира — еще долгих три недели! Да это просто немыслимо!

Только одно обстоятельство удерживало ее на прежних позициях: Конистан порою вел себя, как заносчивый грубиян, хотя его манеры и начали понемногу смягчаться. Неужели он когда-нибудь сможет действительно стать человеком? Эммелайн опустилась в ампирное кресло возле кровати и тяжело вздохнула. С момента своего приезда в Фэйрфеллз виконт — черт бы его побрал! — во многом проявил себя человеком достойным, на которого, правда, жизнь наложила жесткий отпечаток, раздражавший ее с самого начала. Она не сомневалась, что если бы он стал в Фэйрфеллз своим человеком, сам воздух ее родного дома смог бы со временем разрушить его жесткий панцирь и открыть миру таящиеся под ним сокровища ума и сердца.

Эммелайн смахнула слезу тыльной стороной ладони. Если всему этому суждено произойти в ближайшие три недели — что ей тогда делать? Оставалось лишь молить Бога, чтобы Конистан продолжал упорствовать в своем жестоком и бездушном вмешательстве в сердечные дела Дункана. Если же он когда-нибудь признает свою не правоту и переменит свои привычки, для нее это будет означать гибель! Нет, этого допустить никак нельзя!

Обратившись к сгоравшей от смущения Китти Мортон с просьбой подарить ему талисман для скачек, Конистан невольно вспомнил некоторые критические замечания Эммелайн, высказанные за последние несколько месяцев, и вынужден был признать их справедливость. Китти покраснела до корней волос, и его охватило незнакомое ему ранее чувство сострадания. Ему вдруг пришло в голову, что если бы подобный разговор происходил между ними несколько недель назад, он холодно и нетерпеливо потребовал бы у нее платок, не скрывая, что это нужно ей гораздо больше, чем ему самому. Но теперь Конистан почувствовал жалость к молоденькой девушке, вчерашней школьнице, которой пренебрегли все остальные участники скачки.

— Мисс Мортон! — воскликнул он, пересекая гостиную, в противоположном конце которой она сидела в кругу других дам. — Наконец-то я вас нашел! Где вы прятались все это время? Вы должны меня выручить, в вас моя единственная надежда! Честно говоря, я собирался заручиться вашим согласием еще в понедельник, но эти проклятые молокососы отняли у меня куда больше времени, чем я рассчитывал, и теперь мне остается лишь молить Бога, что еще не слишком поздно! Ради всего святого, скажите мне, что вы еще не отдали свой талисман кому-то другому!

— Сэр, — пролепетала она в ответ, — вы, должно быть, ошиблись… Вы хотите сказать… вы просите мой платок?

— Вот именно! — подтвердил Конистан. — Еще вчера, когда мы с вами танцевали кадриль, я собирался об этом попросить, но не успел и рта раскрыть, как Брант Девок увел вас у меня из-под носа!

Китти обвела глазами гостиную. Все дамы замерли в изумлении, словно не веря, что виконт Конистан мог обратиться за талисманом к какой-то там мисс Мортон. Она прикусила губу, а потом улыбнулась.

— Конечно, я отдам вам свой платок, — ответила Китти, овладев собой. Ее первоначальная застенчивость сменилась твердой решимостью извлечь все, что можно, из проявленного им внимания. — Но вам придется подождать, я должна сходить за ним в спальню.

С этими словами она поднялась со стула и величественным шагом вышла из комнаты, кивнув на ходу Джейн Тиндейл и Оливии Брэмптон, с изумлением глядевшим ей вслед.

Позже, когда каждая из дам напутствовала своего рыцаря перед началом скачки, Китти отвела Конистана в сторонку. Он заметил, что она дрожит.

— Я просто хотела, чтоб вы знали, — воскликнула она, глядя на него сияющим взглядом, — что я… это было так мило с вашей стороны — разыграть спектакль из-за моего платка! Вы просто не представляете, до чего Оливия Брэмптон любит позлорадствовать! Я знаю, про вас говорят, будто вы перед всеми задираете нос, но для меня вы навсегда останетесь лучшим из гребцов в этой лодке!

Китти запечатлела невинный поцелуй у него на щеке и убежала.

— Какое очаровательное дитя! — пробормотал Конистан, внезапно осознав со странным волнением в сердце, что ему нравится быть предметом восторженного обожания молоденькой девушки.

— Интересно, что за чудо вы совершили, чтобы заслужить такую благодарность? — раздался у него за спиной шепот Эммелайн.

Глубоко взволнованный только что произошедшей сценой, виконт обернулся. Эммелайн выглядела великолепно в белом муслиновом платье, коротком спенсере из синей шелковой саржи и шляпке с полями козырьком, украшенной букетиком засушенных цветов. Он долго смотрел на нее пристальным взглядом прежде, чем ответить.

— Я лишь стараюсь соответствовать вашим высоким требованиям.

В ее зеленых глазах отразилось удивление, и Конистан догадался, что в такую минуту она может оказаться, как никогда, восприимчивой к его ухаживаниям. Если бы только им удалось остаться наедине, он сказал бы ей, что она с самого начала была права, что ему следовало раньше понять, какой волшебной властью наделяют своего обладателя столь простые средства, как доброта и любезность. Но прежде, чем он успел вымолвить хоть слово, Эммелайн, покраснев, отвернулась и отправилась на поиски Соуэрби.

28

Дункан подался вперед, склонившись над шеей своего вороного мерина. Ветер, вызванный стремительным галопом скакуна, обжигал ему щеки. Он оказался зажатым в середине группы из двенадцати всадников, с бешеной скоростью гнавших лошадей к низкой каменной стенке позади сарая Конистана. За стенкой дорога становилась значительно уже, и каждому было ясно, что только тот, кто сумеет вырваться вперед, может рассчитывать на победу.

Дункану очень хотелось победить, но Чарльз Силлот, Конистан и Соуэрби шли впереди него, и каждый из них был в избытке наделен качеством, которого ему самому, как ему казалось, недостает: целеустремленностью. Что бы ни случилось с ними перед скачкой, сейчас все посторонние соображения были отброшены ради выполнения одной-единственной задачи. Он читал это в их глазах, в напрягшихся на старте руках и плечах, в том, что ни один из них ни разу не взглянул ни на кого из соседей после начала скачки.

Сам же Дункан, к сожалению, был совершенно не в состоянии сосредоточиться. Его преследовало воспоминание о том, как Чарльз Силлот невыносимо медленно склоняется над затянутой в перчатку рукой Грэйс, да еще смеет бесконечно долго прижимать ее к груди! Это воспоминание жгло его и в ту минуту, когда он заставил беспокойного мерина взять препятствие. Все трое сильнейших соперников по-прежнему были впереди.

Он попытался выбросить из головы образ Грэйс, улыбающейся в лицо Чарльзу, и следующие две мили старался сосредоточиться на своей основной задаче. Приближаясь к дальнему берегу озера, группа всадников промчалась по небольшому участку, заросшему хвойным лесом, затем по широкому полю, покрытому мхами и травами, и наконец, мимо цыганского табора, где юное поколение, в полном составе высыпавшее из шатров и рассевшееся на низкой каменной ограде, приветствовало участников скачки громкими криками. Когда они миновали цыганское становище, им пришлось взять еще три препятствия в виде каменной стенки и двух полос живой изгороди. Потревоженные топотом копыт, пронзительно закрякали утки. Дункан так и не сумел привести свои мысли в единое русло. Это стало совершенно невозможным, когда он поравнялся с Чарльзом Силлотом и увидел угрюмо сжатый в тонкую линию рот соперника. Этот рот, эти губы коснулись руки Грэйс! Разрази его гром, он готов был шею свернуть этому ублюдку за такую неслыханную дерзость! Вообще-то Дункан и сам поцеловал пальцы Грэйс в минувшую субботу, но то было совсем другое дело: как-никак они вместе выиграли скачку!

Его мерин недовольно повел боками, ощущая непривычное давление стиснувших его коленей наездника, и Дункан почувствовал, что теряет скорость. Он еще раз сделал над собой героическое усилие, стараясь изгнать из головы злосчастное видение, еще ниже наклонился к шее лошади и послал ее вперед. Проскакав три мили, они теперь оказались на дальнем берегу озера. Земля содрогалась под копытами лошадей. На этом отрезке маршрута дорожка стала узкой и крутой; Дункан оглянулся назад и увидел, что восемь всадников растянулись в цепочку позади него, в то время как впереди завязалась борьба между Варденом Соуэрби и Конистаном, каждый из которых стремился занять ведущую позицию, и только Чарльз отделял его от двух безусловных фаворитов. Увы, здесь, на узкой дороге невозможно было улучшить свое положение. Они приближались к заболоченной местности. Дункан увидел нескольких слуг сэра Джайлза, обступивших опасное место, чтобы не подпустить к нему всадников. Они тоже приветствовали участников скачки криками и пожеланиями победы.

Внезапно тропа расширилась, на последних двух милях открылся простор, позволявший сразу нескольким соперникам вступить в схватку за первенство. Проскакав по узкому каменному мосту вслед за Чарльзом, Дункан пришпорил мерина и для верности хлестнул его по крупу концами поводьев. Сейчас ему было не важно, удастся ли опередить Конистана или Соуэрби, но — Бог свидетель! — он твердо решил заставить Силлота глотать пыль!

По обеим сторонам главной деревенской улицы тоже выстроились слуги сэра Джайлза, следя за тем, чтобы никто из обитателей селения не пострадал. И вот всадники ворвались на мощенную булыжником мостовую. Именно здесь Дункан вновь поравнялся с Чарльзом и, не удостоив его даже взглядом, послал своего коня вперед. С большим трудом, но ему все же удалось обогнать Силлота. Сердце его наполнилось ликованием. Соуэрби и Конистан по-прежнему мчались вровень друг с другом.

Вдоль последнего участка пути длиною в милю перед въездом в Фэйрфеллз на дорогу высыпали жители деревни и окрестные ферме-ры: всем хотелось посмотреть, чем закончится Испытание в Искусстве Верховой Езды. Когда вдали показался замок, сердце Дункана просто запело, но тут он уголком глаза заметил, что Силлот вновь его догоняет. Теперь их лошади опять шли нос в нос, и с каждым шагом Чарльзу удавалось еще на дюйм продвинуться вперед. Ну уж нет!

Увы, прежде чем Дункан успел что-либо предпринять, они пересекли финишную линию, и он оказался четвертым после Силлота, а Конистан сумел вырваться вперед, и Соуэрби пришлось признать поражение, холодно пожав руку победителю. Дункан был вне себя от того, что Чарльзу удалось его побить. Спрыгнув с лошади, он едва нашел в себе силы коротко кивнуть сопернику.

Один за другим остальные участники пересекли финишную черту. Конюхи стояли наготове, чтобы выгулять и почистить лошадей. Все завершили скачку, за исключением Гарви Торнуэйта. Его появления ждали с беспокойством, казалось, вот-вот он возникнет на горизонте, но его все не было. Наконец Алисия Сивилл воскликнула:

— Я с него голову сниму, честное слово! Он меня предупреждал, что сделает это, но я не поверила!

Когда Конистан пожелал узнать, что еще задумал Торни, она ответила:

— Остановиться в «Ангеле и Колоколе» на кружку пива, что же еще!

Сначала все рассмеялись, но потом Брант Девок воскликнул:

— А что? Я бы тоже не отказался от кружки холодного пива!

Остальные джентльмены присоединились к нему дружным хором, и Эммелайн, услыхав их пожелания, пригласила всех в парк, где сэр Джайлз уже позаботился сервировать для участников состязания этот освежающий напиток. Приглашение было встречено восторженным гулом, некоторые даже подбросили в воздух свои касторовые шляпы, после чего Эммелайн отправила конюха на поиски мистера Торнуэйта.

Дункану тоже хотелось утолить жажду глотком доброго домашнего пива, он повернулся было, чтобы последовать за остальными гостями, которые уже заворачивали за угол дома по направлению к парку, но тут его остановил голос Грэйс, спорившей с Чарльзом.

— О, нет, мистер Силлот, прошу вас! — умоляла она отчаянным шепотом. — Я не давала вам разрешения на… на это! Не хочу вас обижать, но…

Дункан стремительно обернулся и увидел, как Грэйс, густо покраснев, пытается высвободить руку из цепких лап Чарльза. Это зрелище привело Дункана в такое неистовство, что он, ни минуты не раздумывая, бросился на Чарльза с кулаками, твердо зная лишь одно: никогда и ни за что на свете он не позволит Чарльзу Силлоту каким бы то ни было образом обидеть Грэйс!

— А ну отпустите ее! — рявкнул он, подступая ближе в твердом намерении наброситься на Чарльза.

Дункан размахнулся, но… Не успел он выбросить вперед кулак, чтобы съездить по физиономии Силлоту, как… задел щеку попытавшейся разнять их Грэйс. Она покачнулась, повернулась кругом, как волчок, едва не сбив с ног Чарльза, но сумела удержаться от падения и вскрикнула от боли, разорвав Дункану сердце.

— Грэйс, дорогая моя, любовь моя, что я наделал? — запричитал Дункан.

Не ожидая приглашения, он подхватил ее на руки и внес в дом.

Чарльз быстро восстановил равновесие и последовал по пятам за Дунканом, желая знать, не ранена ли Грэйс и что за бес вселился в Лэнгдейла, как он мог поднять руку на женщину? Не обращая на него внимания, Дункан уложил Грэйс на кушетку в гостиной. Только после этого он попросил соперника дернуть как следует за шнур звонка и позаботиться, чтобы послали за доктором. Чарльз повиновался без долгих споров.

— Вам не следовало вмешиваться, Дункан, — мягко попрекнула его Грэйс, сморкаясь в платочек, только что полученный назад от мистера Силлота. — Вас это вовсе не касалось… — она вдруг умолкла, безумным взглядом вглядываясь в глаза Дункана. — Что вы сказали? Раньше, перед тем, как внести меня сюда?

— Я не помню, — ответил Дункан, схватив руку Грэйс и крепко сжимая ее в своей. — Я был в таком ужасе от того, что случилось! Я только хотел, чтобы Силлот перестал вам досаждать! Вот и все! Я бы в жизни… о, Боже, вы, наверное, считаете меня чудовищем!

— Нет-нет! — запротестовала она. — Вовсе нет!

Но прежде, чем кто-либо из них успел еще что-то сказать, в дверях показался несколько запыхавшийся мистер Блайндерз.

— Что-нибудь не так? — осведомился он. — Мне показалось, что дело очень срочное.

— Верно, — подтвердил Чарльз. — Мистер Лэнгдейл нанес тяжкое повреждение лицу мисс Баттермир, и нам срочно нужен врач.

Желая знать, что именно кроется за словами мистера Силлота о «тяжком повреждении, нанесенном лицу» леди, и в то же время прекрасно сознавая, что некоторые молодые люди склонны к преувеличениям, Блайндерз проворно подошел к кушетке, чтобы своими глазами увидеть, что же случилось с мисс Баттермир. Он не удержался от возгласа изумления, заметив быстро темнеющую опухоль у нее на щеке, несомненно возвещавшую о скором появлении огромного синяка. Покачав головой, дворецкий изрек, что, по его мнению, юной леди не грозит остаться обезображенной на всю жизнь, но он пошлет кого-нибудь из конюхов за врачом, после чего отправится на поиски мисс Пенрит.

Новость о том, что Дункан Лэнгдейл ударил по лицу Грэйс Баттермир, хозяйка турнира восприняла с недоверием, которое граничило со столбняком. Даже Конистан, стоявший рядом с нею, не мог поверить собственным ушам.

— Что вы такое говорите? Зачем моему брату понадобилось это делать? Вы, наверное, ошиблись. Он никогда, ни за что на свете не смог бы поднять руку на женщину!

— На этот счет могу лишь сказать, — сухо ответил оскорбленный в лучших чувствах домоправитель, слегка выгибая брови, — что сам мистер Лэнгдейл не отрицал содеянного, а мистер Силлот был свидетелем прискорбного… происшествия. Это был настоящий удар кулаком! Щека мисс Баттермир сильно опухла и посинела. Разумеется, я уже послал за доктором.

По тону дворецкого Эммелайн сразу догадалась, что он не слишком встревожен состоянием здоровья Грэйс. Это ее немного успокоило и в то же время заставило задуматься над причинами столь неожиданного поворота судьбы. Она настороженно оглянулась на Конистана, прекрасно понимая, что мысленно он задает себе те же вопросы, и восприняла его прищуренный взгляд как знак того, что их мысли совпадают: Дункан вновь оказался связанным с Грэйс, хотя и весьма странным, даже пугающим образом; их жизненные пути опять переплелись, нравится это его милости или нет.

Подавив улыбку, Эммелайн сказала, что, пожалуй, Грэйс потребуется ее помощь в этот трудный момент, на что Конистан не замедлил откликнуться, заметив, что Дункан несомненно захочет заручиться поддержкой старшего брата.

Они вместе отправились в дом. То, что предстало их взору, как только они переступили порог парадной гостиной, потрясло и разочаровало Эммелайн, в то время, как Конистан выразил свое удовлетворение торопливым шепотом:

— Слава Богу, это не Дункан!

И в самом деле, его младшего брата нигде не было видно, а на кушетке в гостиной Чарльз Силлот крепко сжимал в объятиях Г рэйс!

29

Прежде, чем Эммелайн успела вслух выразить свой протест и положить конец возмутительной сцене, она услыхала позади себя странный шипящий звук и, обернувшись, с изумлением обнаружила Дункана, из-за дверей подзывавшего ее и Конистана отчаянными жестами.

— Подите сюда, — прошептал он. — Быстро! Ой, да перестаньте же глазеть на меня и подойдите сюда, а то вы им помешаете!

Эммелайн взглянула на Кони стана, желая знать, как он воспримет столь странное поведение Дункана, и убедилась, что его лицо сияет довольством. Ну, разумеется, он был бы просто счастлив, если бы Чарльзу Силлоту удалось завоевать сердце Грэйс! Впрочем, она была твердо уверена в одном: виконт даже представить себе не мог, как глубока любовь Грэйс к его брату.

Первым ее побуждением было немедленно прервать это недостойное свидание, происходившее в гостиной, но любопытство взяло верх. Подойдя ближе к Дункану вместе с Конистаном, не отстававшим от нее ни на шаг, Эммелайн прошептала:

— Я вижу, Грэйс не сильно пострадала, но что делает рядом с нею мистер Силлот?

Оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что больше никого вокруг нет, Дункан наклонился очень близко к ним обоим и прошептал в ответ:

— Грэйс пожелала переговорить с Чарльзом наедине. Кажется, он всерьез в нее влюбился, а я не правильно истолковал его намерения. Похоже, он был влюблен в нее еще в апреле! Подумать только!

Эммелайн хотела немедленно сообщить Дункану, что, каковы бы ни были намерения Чарльза Силлота, в настоящий момент он не выпускает Грэйс Баттермир из своих крепких объятий, но Конистан ее опередил.

— Отлично! Отлично! — воскликнул виконт восторженным шепотом. Затем, взяв Дункана за руку, он попытался увести его. — Пусть наговорятся всласть, не нужно им мешать! Может быть, Силлот хочет сделать ей предложение. Прекрасная партия для мисс Баттермир. Богатый наследник старинного рода, будущий пэр Англии! Просто блестящая партия!

Заметив, что Дункан не проявляет желания уйти, Эммелайн торопливо спросила:

— Но, Дункан, известно ли вам, что Чарльз сейчас обнимает ее, пылая страстью?

— Да вовсе он не пылает страстью! — возмутился Конистан. — До чего же вы любите театральные выражения!

Но Дункан даже не дал брату закончить фразы.

— Какого черта?! — воскликнул он и, решительным движением выдернув руку из захвата Конистана, с потемневшим от ярости лицом бросился к дверям гостиной, видимо, намереваясь взять их штурмом.

Однако Конистан удержал его, перехватив поперек груди, и велел оставаться на месте.

— Это не твое дело!

— Черта с два это не мое дело! — взъярился Дункан. — Как она, по-твоему, вообще попала под удар? Силлот пытался ее обнять и не хотел отпустить ее руку, а я решил врезать ему по скуле! Боже, даже вспомнить жутко! Грэйс встала между нами, понимаешь, и я задел ее щеку, а теперь на этом месте красуется огромный синяк! Но во всем виноват Силлот, и я хотел…

— Да стой же ты, ветрогон! — строго приказал Конистан. — Мисс Баттермир должна сама научиться держать на расстоянии своих чрезмерно ретивых поклонников и пресекать их попытки…

— Я вызову его на дуэль! — воскликнул Дункан, еще больше покраснев и в ярости отбрасывая Конистана в сторону. — Вот увидишь!

Никогда еще Эммелайн не приходилось видеть младшего Лэнгдейла в таком состоянии.

Однако в ту самую минуту, как Дункан вырвался из рук брата, мистер Силлот появился на пороге гостиной с затуманенным от горя взором. Окинув троицу, толпившуюся прямо под дверями, невидящим взглядом, он дрожащими губами произнес:

— Понимаете, я люблю ее! Мне никогда не найти другой такой… Такой чистой, такой доброй, такой великодушной, как Грэйс Баттермир. — С этими словами он слепо прошел мимо них. — Я сделал ей предложение, а она отказала. Она говорит, что ее сердце давно принадлежит другому. Должно быть, она имела в виду вас, Дункан. Я не переживу!

Дункан зачарованно глядел вслед мистеру Силлоту, явно утратив всякий интерес к дуэли.

И в самом деле, не драться же с безнадежно влюбленным человеком, только что пережившим ужасное разочарование!

Эммелайн слышала, как Конистан изумленно проговорил:

— Но он же наследник титула, в один прекрасный день у него будет больше семи тысяч годового дохода! Как же она могла упустить такое выгодное предложение?!

Действуя по наитию, Дункан встал рядом с Эммелайн, и они вместе отступили на шаг от Конистана.

С удивлением вскинув брови, виконт воззрился на брата и Эммелайн. После затянувшегося молчания он пожелал узнать, почему они смотрят на него с таким упреком. Да, он человек практичный, но, Боже правый, кому-то ведь надо думать и о прозе жизни!

— Я до сих пор тебя не знал! — тихо ответил Дункан.

Выпрямившись, он сухо поклонился и сказал, что обещал мисс Баттермир не отходить от неё, пока не прибудет врач.

Когда Дункан вернулся в гостиную, Эммелайн обратилась к Конистану:

— Тысячу раз благодарю, милорд! Вы способствовали успеху Грэйс больше, чем дюжина моих коварных планов!

Она уже собиралась вернуться к гостям в парке, когда Конистан схватил ее за руку.

— А может, вам следовало бы позаботиться о Грэйс? — спросил он.

— Ваш брат прекрасно с этим справится, — ответила она. — Ах да, понимаю. Вы боитесь, что он не удержится в рамках, верно?

Она дразнила его, но он это заслужил! Эммелайн прекрасно знала, что Конистан полностью доверяет Дункану, но знала также и то, что сам он никак не мог последовать за братом в гостиную: ведь это взбесило бы Дункана еще больше.

— Вы же знаете, что это не так. Я безоговорочно доверяю Дункану.

— Только не там, где дело касается Грэйс. Странно, не правда ли? — и с этими словами Эммелайн оставила его в холле.

Надменный виконт казался растерянным, даже жалким, стоя один в холле под дверями гостиной с касторовой шляпой в руке и в забрызганных грязью сапогах для верховой езды. В скачке он только что одержал победу над другими участниками турнира, но эта победа ничего не стоила по сравнению с провалом, который он потерпел, пытаясь разлучить Дункана и Грэйс.

— Что он… Силлот… Что он сделал? Он приставал к вам? — спрашивал Дункан, опустившись на колени возле кушетки, на которой все еще лежала Грэйс, и нежно поглаживая ее руку.

— Нет, — робко ответила Грэйс, смахивая слезу со щеки. — Он был так мил… когда признавался мне в любви. О, Дункан, мне никто никогда не говорил… Я хочу сказать… я вовсе не хотела разбивать ему сердце!

— Конечно, нет, — мягко согласился Дункан. — Боже, да вы по своей воле никому не смогли бы причинить вред!

— Нет-нет, это я во всем виновата! Честное слово, мне нравилось, что он оказывает мне внимание! — Грэйс закрыла глаза и прижала платок ко лбу. — Все это моя вина. Понимаете, я его поощряла! Ну… чтобы он думал, что я могу ответить на его чувства.

— Как это возможно? Вы всегда ведете себя безукоризненно!

— Я ему улыбалась! — воскликнула она в отчаянии.

Дункан набрал полные легкие воздуху, но не удержался и разразился взрывом хохота.

— В жизни не слышал подобного вздора! Грэйс, любовь моя, вы не можете нести ответственность за то, как джентльмены отвечают на ваши улыбки!

— Вот и Эммелайн так говорит. Но я думаю… — Грэйс вдруг умолкла и повернула голову, чтобы лучше видеть Дункана. — Что вы сказали?

— Я сказал, Грэйс, любовь моя.

— Любовь моя?

— Да, любовь моя.

— О, — выдохнула Грэйс, упиваясь его взглядом, не веря, что он мог обратиться к ней с такими нежными и многообещающими словами. Раскрыв рот, она забыла, что хотела сказать.

Дункан взглянул на этот прелестный полуоткрытый ротик, потом на заплаканные глаза и наконец охватил взглядом все ее лицо, любуясь нежной и гладкой кожей, похожей на спелый персик. При этом он пытался собрать воедино разбегающиеся мысли, но безуспешно. В общей путанице Лэнгдейл-младший совершенно отчетливо сознавал только одно: он чертовски рад, что Грэйс отказала Чарльзу Силлоту!

Дункан услышал, как Грэйс тихо шепчет его имя, и даже не сознавая, что делает, прижался губами к ее губам. Только после этого его осенило. Каким-то непостижимым образом за время недавно закончившегося, полного суеты лондонского сезона и за первую, напоенную волшебством неделю турнира он успел глубоко, страстно, безумно, безоглядно влюбиться в Грэйс Баттермир. Вкус ее губ у него на губах и тихий воркующий звук, вырвавшийся из ее груди, когда ее рука обвила его шею, а пальцы вплелись ему в волосы, укрепили решимость Дункана сделать ее своей женой.

Наконец, прервав поцелуй, он торопливо заговорил:

— Мы поженимся в моем загородном доме в Гемпшире, как только заручимся согласием вашего отца. То есть, я хочу сказать… Грэйс, вы меня любите? Не просто по-детски, а по-настоящему…

Она коснулась его губ пальцами, а потом, быстро наклонившись вперед, наградила его поцелуем.

— Дорогой мой, я люблю вас всем сердцем! Клянусь!

Он вновь принялся целовать ее, на сей раз более страстно, пока она не оттолкнула его, зардевшись от смущения.

— Но я боюсь, — продолжала Грэйс, — вашего опекуна, вашего сводного брата. Разве Конистан не может запретить нам венчаться?

Дункан тяжело вздохнул.

— К несчастью, да! Такова была последняя воля моего отца. Власть Конистана распространяется и на всех моих братьев и сестер вне зависимости от возраста, а я, поверьте, давно уже перешагнул порог совершеннолетия!

Грэйс тоже ответила тяжким вздохом и откинулась на обтянутую алым шелком подушку.

— Мне не хотелось задавать этот вопрос, но, видимо, придется. Неприязнь Конистана ко мне как-то связана с его матерью и… моим дядей? Умоляю, только не говорите мне, что вы об этом ничего не знаете, а то, выходит, я обманула доверие своих родителей!

— Разумеется, я все знаю, — заверил ее Дункан, вздохнув с облегчением. — По правде говоря, я просто не был уверен, что ваши родители рассказали вам об этом… м-м-м… скандале.

— Я узнала о нем совершенно случайно и притом совсем недавно. Понимаете, она, то есть мать Конистана, приезжала навестить моего отца. Она приехала, потому что ее муж — брат моего отца — умер год тому назад, и она решила вернуться в Англию. Но папенька был ужасно недоволен, когда она к нему обратилась. Он вообще не желал с ней разговаривать! — Грэйс сокрушенно покачала головой. — Я знаю, это очень дурно с моей стороны, но единственный раз в жизни я почувствовала, что не могу согласиться с моим высокочтимым отцом. Мне кажется, он чудовищно несправедлив к ней! Нельзя ее презирать! У Конистана, по крайней мере, есть основания: ведь, покинув Англию, она бросила его! Словом, я случайно наткнулась на них в библиотеке. Миссис Баттермир обернулась и поглядела на меня, а я просто ахнула! Я была потрясена. Дело в том, что Конистан похож на нее, как две капли воды!

— Совершенно верно!

— Значит, вы с ней встречались? — спросила Грэйс. Когда он кивнул, она продолжала:

— Конечно, я не говорила о ней с папенькой, тем более, что он поднялся с кресла, сурово поджав губы, а это верный признак крайнего недовольства. Но потом маменька мне объяснила, что для священника это страшный позор — принимать у себя в доме такую особу. Однако цель приезда тети — как странно называть ее этим словом! — была проста: она приехала просить о помощи для своих мальчиков, а их у нее пятеро! Я до сих пор этого не представляю! Она, конечно, богата, мой дядя оставил ей целое состояние, а он был настоящий набоб, но она хотела, чтобы ее дети пользовались всеми преимуществами высшего общества и обучались в Итоне и Оксфорде. Ей нужна поддержка старшего сына, тем более, что мой отец отказался ей помочь.

— Мне хорошо известно о чувствах Роджера, — сказал Дункан. — Ваша… э-э-э… тетя нанесла мне визит в Лондоне, надеясь добиться свидания с Конистаном, но он отказал наотрез. Он мог бы с легкостью устроить будущее своих братьев и сестер, у него большие связи. Но он никак не хочет понять, что любой, кто близко знал нашего отца, не станет обращать внимания на то, что случилось больше двадцати пяти лет назад, тем более, что наш папаша вот уже пять лет с миром покоится в могиле.

Грэйс сжала его руку.

— Я слышу горечь в вашем голосе. Почему? Что случилось, дорогой мой?

Дункан помедлил, не желая раскрывать свои мысли и рассказывать неприглядную правду о своем отце. Но он обрел решимость во встревоженном и полном сочувствия взгляде Грэйс.

— Мой отец был чудовищем! — признался он. — Наверное, потому-то я и пришел в такой ужас, когда ударил вас по щеке, пусть даже случайно! Однажды я его видел… — голос Дункана дрогнул, ему пришлось собраться с силами, чтобы продолжить. — Моя родная мать… его жена! Как он мог поднять на нее руку?

— О, Боже, нет! — воскликнула Грэйс, прижимая платок к синяку на щеке.

— Тогда я впервые понял, что происходит. Но только теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю, что моя мать что-то уж больно часто и неожиданно уезжала в Бат[24], оставаясь там каждый раз на несколько недель. В письмах она писала нам, что у нее внезапно начались желудочные колики и что ей лучше задержаться в Бате, чтобы полечиться минеральной водой, пока болезнь ее окончательно не доконала.

На несколько минут между влюбленными установилось молчание.

— Дункан, — заговорила наконец Грэйс, — а что, если вы привезете мать Конистана сюда? Если он сумеет ее простить, то, может быть, позволит нам пожениться?

Дункан долго смотрел на Грэйс, не говоря ни слова, мысленно ища доводы, чтобы отвергнуть ее предложение. Но ему так ничего и не пришло в голову, хотя сама мысль о том, чтобы устроить очную ставку сына с матерью, наполняла его душу неописуемым ужасом. И все же он решил сделать это!

— Я так и сделаю, — вслух сказал Дункан, поднимаясь с колен, онемевших от долгого пребывания в одном и том же положении. — И еще я попрошу мою мать тоже приехать. Кстати, — добавил он с радостной улыбкой, — я хочу вас с ней познакомить. — Но тут же его лицо вновь омрачилось:

— Конечно, Конистан может снять с меня голову, но, Богом клянусь, я это сделаю! Может, тогда он отпустит вожжи! Ну а пока будем держать нашу помолвку в секрете.

С этими словами Дункан, как бы желая скрепить помолвку и только что заключенный уговор хранить молчание, запечатлел последний поцелуй на благосклонных губах Грэйс.

30

Три долгих дня, пока ее щека не приобрела своих нормальных размеров, Грэйс скрывалась в спальне. Врач объявил, что удар не нанес никаких серьезных внутренних повреждений. Его предписания заключались главным образом в призыве иметь терпение и выждать. Он также порекомендовал пиявок, чтобы уменьшить отек, но у Грэйс не хватило мужества позволить ему приложить скользких тварей к своему лицу, хотя она знала, что даже сам принц-регент использует эту гадость!

Все это время Эммелайн пристально наблюдала за Дунканом, полагая, что влюбленность бедного мистера Силлота в Грэйс непременно должна сбить с него спесь. То, что она увидела, ее заинтриговало. Дункан словно стал на фут выше ростом и держался с уверенностью, которой она раньше в нем не замечала. Ей показалось, что он похож на человека, который достиг важного жизненного рубежа и одолел его с большим мужеством.

Навещая Грэйс в ее вынужденном уединении, Эммелайн заметила, что обычно свойственное ее дорогой подруге спокойствие духа стало как будто глубже. Тревоги и сомнения покинули ее, сменившись довольством, которое Эммелайн могла истолковать только одним: самые заветные надежды и чаяния Грэйс счастливо исполнились.

Задав подруге соответствующий вопрос, она подметила мгновенный румянец, стыдливую улыбку и искру, промелькнувшую в голубых глазах. Однако Грэйс, застенчиво и односложно отвечая на все ее расспросы, наотрез отказалась поверить ей свою тайну.

Увидев, что любые попытки прояснить загадку остаются бесплодными, Эммелайн в конце концов оставила подругу одну и вернулась к своим обязанностям хозяйки дома.

Пока Грэйс выздоравливала, турнир шел своим чередом. Брант Девок с минимальным разрывом побил Конистана во время Испытаний в Искусстве Стрельбы из Лука, Дункан же оказался на пятом месте, пропустив вперед Соуэрби и Чарльза Силлота. Эммелайн знала, что Дункан считается фаворитом в Испытании на Меткость, стало быть, у него сохранялся шанс завоевать титул Рыцаря-Победителя. Однако увидев, как он приветствует Грэйс при ее первом появлении в гостиной в субботу вечером, она подумала, что вряд ли этот титул ему так уж нужен. В их общении появилась какая-то новая, ранее не виданная нежность и ласка, наполнившая сердце Эммелайн надеждой. Дункан подвел Грэйс к креслу у камина и сразу же отступил в сторонку, чтобы дать возможность дамам подойти и полюбоваться злосчастным синяком.

После этого он сделал вид, что больше не обращает на нее внимания, однако его поведение могло обмануть разве что самых ненаблюдательных или равнодушных. Дункан и Грэйс больше не сказали друг другу ни слова, но от Эммелайн не укрылись многочисленные взгляды, полные задушевного взаимопонимания, которыми они обменялись в ходе вечера.

Она насчитала их не меньше девятнадцати к тому моменту, когда к ней обратился Конистан.

— Мне бы следовало держать пари, что все обернется к лучшему! — заявил он.

Вначале Эммелайн удивилась этим словам, поскольку считала виконта человеком прозорливым, но, приглядевшись к нему получше и заметив довольную улыбку на его лице, поняла, что он совершенно неверно истолковал новые отношения, установившиеся между Дунканом и Грэйс.

— В самом деле? — тихо, даже сочувственно спросила Эммелайн.

Убежденная в том, что победа осталась за нею, она могла позволить себе великодушие в разговоре с поверженным противником.

— Интересно, как это вы ухитряетесь сохранять такой самодовольный вид? Неужели вы сами не видите, что мой брат наконец-то опомнился и оставил мисс Баттермир в покое?

Эммелайн сделала вид, что всерьез обдумывает его слова, и даже бросила взгляд на подругу, потом на Дункана и вновь на Грэйс.

— Может быть, вы и правы, — ответила она. — Видно, придется мне еще что-нибудь придумать, чтобы пробудить у вашего брата интерес к Грэйс.

Конистан явно не поверил ни слову из того, что она сказала, но не стал предпринимать новых попыток убедить ее в том, что Дункан больше не значится в списке поклонников мисс Баттермир. Вместо этого он принялся флиртовать с нею, шутливо сравнивая цвет ее волос с блеском золотых гиней, а ее глаза уподобил сверкающим изумрудам. Подобного рода легкий флирт Эммелайн давно научилась пресекать, однако Конистан вдруг заговорил о своих владениях в Гемпшире и захотел узнать ее мнение о строительстве канала, которое он задумал. Теперь, когда разговор коснулся предметов, вызывавших у него неподдельный интерес, она почувствовала себя неловко. За последние два дня она взяла себе за правило немедленно прекращать разговор с виконтом, как только он переходил на сколько-нибудь серьезную тему, и оставлять его в одиночестве, ссылаясь на свои обязанности хозяйки дома. Поэтому вместо того, чтобы ответить на его вопрос, она обвела глазами комнату и с удовольствием заметила, что Китти Мортон, сидевшая на противоположном конце гостиной, явно заскучала. Ощущая настоятельную потребность вырваться из-под влияния Конистана, Эммелайн попросила ее извинить, пояснив, что не может допустить, чтобы юная гостья скучала, и даже выразила надежду, что ей, возможно, удастся развлечь Китти партией в «спекуляцию»[25]. Она поднялась со стула, но Конистан схватил ее за руку и вынудил снова сесть.

Эммелайн почувствовала себя совершенно растерянной, когда он бросил на нее взгляд, полный чисто мальчишеской обиды, и прошептал:

— А как же я? Разве меня не полагается развлекать? Я ведь тоже ваш гость, Эммелайн! К тому же вы не ответили на мой вопрос.

Сердце Эммелайн сильно забилось, когда она заглянула в устремленные на нее с нежностью серые глаза.

— Вы хотите знать мое мнение относительно каналов?

Он тихо рассмеялся.

— Ну вот. Вы, оказывается, даже не слушали меня. Я спросил, не одолжите ли вы мне свой платок для фехтовального поединка.

Эммелайн облегченно перевела дух.

— Ах вот, в чем дело! — проговорила она, стараясь, чтобы ее тон казался чисто дружеским. — Ну, раз вам так хочется, — пожалуйста!

И тотчас же, вновь извинившись, направилась к мисс Мортон.

Лорд Конистан следил за нею, не отрываясь, пока она пересекала гостиную. Его душа была глубоко уязвлена легкомысленным отношением Эммелайн к его просьбе. Сперва он возмутился ее ветреностью, но вскоре забеспокоился уже о себе самом. Почему он принимает так близко к сердцу ее явное равнодушие к собственной особе? Тут ему в голову пришла действительно ужасающая догадка: он ей просто не нравится, вот и все. Но Конистан сразу же отбросил эту мысль как совершенно неприемлемую. Что же с ним происходит? Конечно, ему, как и любому другому, было неприятно не преуспеть в достижении намеченной цели, но разве одним этим соображением можно объяснить острую боль, внезапно сдавившую ему грудь при мысли о том, что Эммелайн Пенрит может навсегда остаться к нему равнодушной?

Так как час был поздний, он решил вернуться к себе в сарай и вскоре покинул гостиную, а оставшись наедине с собой и наливая с горя полный бокал шерри, принялся размышлять о том, почему вопрос о завоевании уважения Эммелайн и вдруг стал таким важным для его душевного спокойствия.

Расположившись в одном из красных бархатных кресел, Конистан тяжело вздохнул. Эммелайн не скрывала, что во многом неодобрительно смотрит на его поведение, особенно в том, что касалось его отношения к ее молодым подружкам, но ему казалось, что с этим он уже научился справляться. Однако в этот вечер, размышлял Конистан, вращая коричневато-красную жидкость в своем бокале, выяснилось, что сделанного им явно недостаточно. На Эммелайн не произвели никакого впечатления его попытки относиться ко всем дамам более почтительно и дружелюбно. Лишь один-единственный раз она похвалила его, сказав: «Вот теперь вы ведете себя, как подобает разумному человеку!» И это все! Ни ослепительной улыбки, ни рукопожатия, ни восторженного взгляда! «Как подобает разумному человеку!» Что это значит? Он почему-то ожидал большего, но чего именно? И почему?

Вообще-то Конистану было не свойственно предаваться философским размышлениям. Он жил одним днем, одной минутой, не заглядывая ни в прошлое в поисках мудрости, ни в будущее, чтобы точнее определить свои цели и порядок действий. Тем не менее он жил насыщенной и полной жизнью, поскольку очень серьезно относился к возложенной на него обязанности опекать своих сводных братьев и сестер. Его поместья по праву считались в числе лучших и даже образцовых, земли были ухожены, а доходы высоки благодаря умелому ведению хозяйства, все его арендаторы обитали в добротных и уютных коттеджах. Но оценит ли Эммелайн все эти достижения? Ему казалось, что должна оценить, поскольку сама она гордилась столь же образцовым имением своего отца.

Существует лишь один ответ на все эти мучительные вопросы, подумал Конистан. Ему вдруг показалось, что в голове у него кто-то убрал пыльные чехлы, открыв ему сияющую истину. В сущности, все было очень просто. Он влюблен в нее. С какой легкостью далась ему эта мысль! Он любит ее и хочет сделать своей женой. Конистан посмотрел в окно и увидел, как звезды мерцают в бездонной темноте небосвода. Казалось, та минута, когда он наконец признался сам себе, что, прожив на свете тридцать пять лет, впервые влюбился по-настоящему, должна была сопровождаться каким-то взрывом, но ничего подобного не произошло. Никаких театральных эффектов, фейерверков, комет или землетрясений. Просто ему стало страшно, что среди всех знакомых женщин его сердце выбрало единственную, которая никогда не сможет ответить ему взаимностью.

Как же это случилось, удивился Конистан. Как его угораздило влюбиться именно в Эммелайн? А может, он ошибается? Может, ему просто досадно, что она так откровенно им пренебрегает, вот он и вообразил, будто его сердце разбито?

Потягивая шерри, виконт откинул голову на спинку кресла. Нет, не такой он простак, чтобы в это поверить. Он научился по-настоящему восхищаться Эммелайн. Одни ее усилия, затраченные на подготовку турнира, свидетельствовали о незаурядных способностях. Ее никогда и ничто не смущало, никакое неожиданное происшествие не могло вывести ее из себя. К примеру, когда одной из юных леди вздумалось устроить истерику, Эммелайн лишь посоветовала ей взять себя в руки и не быть дурой!

Вспомнив этот недавний случай, он рассмеялся вслух. Два дня назад Оливия Брэмптон свалилась с садовой изгороди высотой в три фута[26]. Ей вздумалось пройти по этой невысокой стенке, побившись об заклад с Брантом Девоком. Она ушибла плечо и тотчас же принялась рыдать самым душераздирающим образом, чем привлекла к себе всеобщее внимание. Конистан был одним из немногих, кто с самого начала заподозрил, что именно в этом и заключалась основная цель Оливии. Эммелайн явно была того же мнения и, не стесняясь в выражениях, заявила, что если мисс Брэмптон сейчас же не перестанет ломать комедию, то ей — Эммелайн — придется закатить гостье пару оплеух.

Многие из гостей были потрясены суровостью хозяйки, но зато Оливия немедленно прекратила истерику, ее завывания сменились приступом икоты, а большие заплаканные глаза вытаращились от изумления. Она без звука позволила Эммелайн увести себя в утреннюю столовую, где ее ушибленное плечо было подвергнуто самому тщательному врачебному осмотру.

За последние десять дней Эммелайн столько раз удивляла и радовала его, что Конистан наконец-то понял, откуда взялось у него это навязчивое стремление разбить ее сердце! Нет, ему вовсе не хотелось разбивать это сердце, ему хотелось его покорить! А теперь оставалось только решить, удастся ли ему заинтересовать своей персоной женщину, которая в ответ на просьбу одолжить платок на счастье небрежно бросила:

«Ну, раз вам так хочется, — пожалуйста!»

У Конистана создалось отчетливое впечатление, что если в ближайшем будущем на него не снизойдет озарение, нет у него ни малейшего шанса пробиться сквозь зубчатые крепостные стены, воздвигнутые Эммелайн вокруг своего сердца.

31

На следующий день лорд Конистан нанес утренний визит леди Пенрит. Он нашел хозяйку в ее собственной малой гостиной, где она старательно переписывала стихотворение из потрепанного томика Мильтона.

— Я обнаружила, — сказала она своим тихим ласковым голосом, — что, выписывая слова стихотворения, я как-то лучше понимаю их смысл. Так и вижу перед собой Джона Мильтона с гусиным пером в руке, торопливо исписывающего лист за листом в попытке удержать ускользающую музу. Вот послушайте:

Шепот теней и разгул ветров,

Пенье ручейка на дне ущелья…

Разумеется, в этих строчках мне видится Уэзермир. Впрочем, не слушайте мою болтовню, милорд. Чем я могу быть вам полезной? Вижу по нетерпению в ваших глазах, что вы хотите сказать мне нечто важное. Садитесь, прошу вас!

Он пододвинул стул поближе к ее инвалидному креслу и многозначительно взглянул на горничную, стоявшую у нее за плечом. Леди Пенрит быстро поняла намек и отослала свою камеристку.

— Какая волнующая мысль! — кокетливо воскликнула хозяйка, как только горничная скрылась за дверью спальни. — Свидание наедине со скандально знаменитым лордом Конистаном! Как увлекательно!

Виконт удивленно выгнул бровь.

— Значит, моя репутация меня опережает?

Леди Пенрит снисходительно наклонила голову, в ее глазах загорелся шаловливый огонек. Конистан нервно забарабанил пальцами по подлокотнику кресла, прикидывая в уме, какими словами лучше выразить свою просьбу, чтобы заручиться ее поддержкой, но так ничего и не придумал.

Поэтому он был несказанно благодарен леди Пенрит, когда она, слегка подавшись вперед, поймала его взгляд и спросила:

— Как продвигается ваше ухаживание за моей дочерью? Не смотрите на меня с таким удивлением! Даже сэр Джайлз сразу догадался, что тут речь идет о чем-то большем, нежели обычный флирт. — Она указала на окна, выходившие в парк. — Мне кажется, тропа, ведущая к конюшне, выглядит так романтично при свете звезд…

Конистан был решительно смущен явным намеком на тот их первый поцелуй на этой самой тропе в вечер его приезда. Кровь, горячей волной прихлынувшая к щекам, ошеломила даже его самого. Он не мог припомнить, когда в последний раз кому-либо удавалось вогнать его в краску.

— Я вовсе не хотела вас смутить, лорд Конистан. Напротив, позвольте мне высказать догадку о цели вашего прихода.

— Мне казалось, — ответил он, — что проще всего обратиться за помощью к вам. Но сейчас у меня нет слов. Вы очень добры, миледи, я вам несказанно благодарен за то, что вы меня приняли. Вижу, вы уже догадались, о чем идет речь: я влюблен в вашу дочь. — Конистан вдруг почувствовал, что его покидают последние остатки спокойствия. Он торопливо поднялся на ноги и принялся ходить взад-вперед по элегантной маленькой гостиной. — Вся чертовщина… о, прошу прощения! Я хотел сказать, главная трудность заключается в том, что Эммелайн, похоже, отнюдь не отвечает мне взаимностью. Только когда я — увы, это нужно признать! — насильно навязал ей свое внимание, мне удалось обрести искру надежды на то, что со временем я сумею завоевать ее сердце. Но даже в ту минуту я не был вполне уверен.

— Вы говорили ей о своей любви?

Конистан прекратил свое хождение по комнате и, обернувшись, беспомощно взглянул на хозяйку дома.

— Конечно, нет. Честно говоря, мне кажется, она рассмеется мне в лицо.

— Она этого не сделает! — возразила леди Пенрит. — Только не Эммелайн! Вы же на самом деле так не думаете, верно?

— Да нет, я в этом убежден, — с горечью ответил Конистан.

Он решил снова сесть и пересказал леди Пенрит, как небрежно, почти оскорбительно ее дочь дала согласие передать ему свой платок для Испытания в Фехтовальном Искусстве, закончив самым правдивым воспроизведением так задевшей его роковой фразы: «Ну, раз вам так хочется, — пожалуйста!»

— Что ж, признаю, это звучит не слишком обнадеживающе, — согласилась леди Пенрит с лукавой улыбкой. — Но Эммелайн действительно очень занята в последнее время. Неудивительно, что она… несколько пренебрегает обязанностями радушной хозяйки!

— Разумеется, я бы тоже утешал себя подобными соображениями, если бы заметил хоть малейший проблеск интереса в ее глазах. По правде говоря, я просто не знаю, что мне делать.

Леди Пенрит ответила не сразу. Когда она заговорила, маленькая морщинка появилась у нее между бровей.

— Не хочу осуждать вас, милорд, но как вы обращались с моей дочерью? Дали вы ей, к примеру, хоть малейшее основание полагать, что у вас серьезные намерения по отношению к ней? В конце концов если бы джентльмен наградил меня страстным поцелуем, а потом не сделал бы мне предложения… Хотя, спешу вас заверить, я никогда не подозревала вас в покушении на ее добродетель! …И все же, рассуждая как женщина, я бы спросила себя, какими мотивами руководствовался этот молодой человек.

Тяжкий камень лежал у него на сердце.

— Она наверняка подумала, что я негодяй, решивший соблазнить ее и завести интрижку на лето. Что же мне делать? Все обстоит даже хуже, чем вы можете предположить. Дело в том, что она с самого начала испытывает ко мне сильнейшую неприязнь, вернее, ее возмущает мое пренебрежительное отношение к ее друзьям.

— Вы можете изменить его, и притом незамедлительно!

— Я так и сделал! Во всяком случае, мне так кажется. Мне по-прежнему иногда случается сморозить нечто такое, что ее раздражает, но я стараюсь изо всех сил!

— Ну так скажите ей об этом! Скажите, что ее упреки и замечания на вас подействовали…

— Она подумает, что я просто стараюсь к ней подольститься!

— А вы и вправду ей льстите?

— Нет. Конечно, нет! Ну, может быть, совсем чуть-чуть. Но я и вправду начинаю понимать ход ее рассуждений и видеть ее глазами.

— Вот так ей и скажите. Мне кажется, ваши затруднения на самом деле сильно преувеличены. Судя по вашим собственным словам, вы как будто боитесь рассказать ей все начистоту, признать свои ошибки и заблуждения, выразить свои истинные чувства. По-моему, вам следует взглянуть правде в глаза: возможно, Эммелайн в конце концов отвергнет все ваши заверения, но если так, с этим придется смириться, тут уж ни вы, ни я ничего поделать не можем.

Последний довод сразил виконта наповал: в глубине души ему пришлось признать, что именно боязнь такого исхода определяла все его поступки.

— Понимаю, — вслух сказал Конистан.

— И вообще перестаньте с нею заигрывать! Откровенность и прямота больше, чем что-либо другое, помогут вам завоевать расположение Эммелайн. Она окружена лестью с тех самых пор, как впервые начала выезжать в свет семь лет назад, и за это время у нее выработалось стойкое отвращение к любым, даже самым невинным формам обмана. Сейчас уже поздно плакать над убежавшим молоком, но мне вдруг пришло в голову, что надо было предупредить вас об этом при самой первой встрече. — И опять леди Пенрит лукаво улыбнулась, причем на щеках у нее появились очаровательные ямочки. — Видите ли, я была на вашей стороне с того самого дня, как вы впервые появились здесь. Я надеялась, что вы полюбите Эммелайн, тем более, что, как мне кажется, именно такой человек, как вы, может сделать ее счастливой!

— Миледи, — воскликнул Конистан, вскочив на ноги и бережно взяв ее за руку, — ваша поддержка придает мне мужества. Я буду следовать всем вашим советам.

Поблагодарив ее за то, что она уделила ему несколько минут для разговора, он склонился над ее рукой и вновь поцеловал ее пальцы.

К его удивлению, когда он уже собрался уходить, леди Пенрит сжала его пальцы и сказала:

— Еще одно, хотя это не имеет прямого отношения к моей дочери. Несколько недель назад я получила письмо от… — она помедлила, словно не решаясь продолжать, ее глаза были полны тревоги, — от вашей матери. Да, я знала, что она много лет назад оставила вашего отца. Я никогда не верила в историю о дорожном происшествии, которую распространил лорд Конистан. Я всегда ее любила и хочу, чтобы вы знали, что я собираюсь возобновить знакомство с нею и принять в своем доме пятерых ваших сводных братьев, как только мне позволит здоровье.

Конистан оцепенел от ужаса, услыхав эти слова. Пять сводных братьев. И леди Пенрит собирается их принимать! У него так и не нашлось слов, никакая дежурная любезность не пришла ему на ум в ответ на ее заявление.

Леди Пенрит тем временем продолжала:

— Конечно, я понимаю, что она не сможет возобновить все свои прежние знакомства и уж тем более рассчитывать на прием в высшем свете. Однако ее истинные друзья будут ей рады. Жизнь обошлась с Августой страшно несправедливо.

С этими словами она отпустила его руку. У него едва хватило сил учтиво поклониться и покинуть комнату.

— Жизнь, видите ли, обошлась с нею несправедливо, — пробормотал Конистан, оказавшись за дверью и дрожа от негодования. — А как быть со мной?

32

Три дня спустя Эммелайн встретила Грэйс и Дункана в парке. Они стояли посреди широкой центральной аллеи, глядя вниз, на посыпанную гравием землю, и были так поглощены разговором, что не сразу заметили ее появление. Таким образом Эммелайн получила возможность разглядеть, что Дункан чертит на земле поэтажные планы своего дома в Гемпшире прежде, чем кто-либо из двоих понял, что за ними наблюдают.

— Мне кажется, это очень удачное расположение, — сказала Грэйс. — Вам несказанно повезло: вы унаследовали от своего дядюшки великолепное имение. А что касается парка, то, насколько мне известно, мистер Хамфри Рептон пользуется прекрасной репутацией, ему можно было бы доверить проведение тех изменений…

Грэйс осеклась, когда Эммелайн кашлянула, а Дункан торопливо наступил ногой на свой чертеж.

— Эммелайн! — воскликнула Грэйс, вспыхивая от смущения.

— Я вас надолго не задержу, — заверила Эммелайн подругу, широко улыбаясь обоим. — Я хотела лишь напомнить, что выборы Королевы Турнира состоятся в следующую субботу в парадной гостиной, а затем на Костюмированном Балу будет проведена коронация. Если у кого-нибудь из вас нет костюма, Блайндерз об этом позаботится. Ах да, Грэйс, я тебя умоляю, не стесняйся и проголосуй за себя! Я хочу, чтобы именно ты царствовала на этом турнире!

Так как оба они выглядели крайне смущенными, а Дункан, не переставая, переминался с ноги на ногу в попытке уничтожить нарисованный им план дома, Эммелайн сделала вид, будто именно сейчас вспомнила, что забыла предупредить повариху насчет белого супа к пятнице, и попросила ее извинить.

— Ну, конечно! — торопливо согласилась Грэйс и еще гуще покраснела, в смущении прижимая руку в перчатке к губам.

Эммелайн оставила свою дорогую подругу, чувствуя себя на седьмом небе оттого, что ее планы относительно счастья Грэйс так блестяще осуществились. Она вернулась в дом и вошла в утреннюю столовую, где ей сразу же вспомнилась сцена с Конистаном, произошедшая несколькими днями ранее в той же комнате. Он тогда поцеловал ее. Эммелайн остановилась и огляделась вокруг, думая о том, как буднично выглядит сейчас эта комната, совсем не так, как в тот день, когда буря чувств заставила даже воздух сгуститься, словно перед грозой. При воспоминании о Конистане она вновь почувствовала, что ей не хватает воздуха.

Была среда, истекло ровно две недели после начала турнира. За последние три дня, прошедшие с тех пор, как виконт попросил у нее платок, его поведение по отношению к ней изменилось настолько, что Эммелайн просто не знала, что и подумать. Если бы речь шла о любом другом человеке, она решила бы, что он ухаживает за нею всерьез и готов вот-вот объявить о своих намерениях. Любой другой — да, но не Конистан! Нет, в это невозможно поверить! Ей было отлично известно, что он прибыл в Фэйрфеллз с одной-единственной целью: отравить ей жизнь, а также помешать счастью Грэйс! А что теперь? Он стал обращаться с нею так бережно, так заботливо, как будто помешался на ее благополучии и удобствах! Он всегда предупредительно спрашивал, не нужна ли ей шаль, не хочет ли она еще чаю, и хуже того, когда он ей улыбался, его серые глаза светились нежностью, — те самые глаза, которые раньше бывали такими жестокими и злыми! Нет, он никак не напоминал человека, нацеленного на легкий флирт, но чего же еще он от нее хочет? Что с ним произошло?

Она подошла к окну, чтобы еще раз взглянуть на Грэйс и Дункана, прогуливавшихся по аллее. Солнце стояло высоко над головой, погода была великолепная, пчелы тихо жужжали среди роз, поэтому в парк высыпали и другие гости.

— Вот вы где! — раздался знакомый голос у нее за спиной.

Эммелайн вздрогнула и, обернувшись, увидела стоявшего в дверях Вардена Соуэрби. Радостная улыбка осветила его лицо, когда он переступил порог. Светловолосый, с ясными голубыми глазами, высокими скулами и решительным подбородком, он был удивительно хорош собой и напоминал героя скандинавской саги. Войдя в комнату, он одарил ее еще одной светлой улыбкой, а затем плотно притворил за собою дверь в точности, как Конистан несколькими днями ранее, ухитрившись таким образом навязать ей несовместимый с правилами приличия разговор наедине.

— Я вас повсюду искал, Эммелайн, — воскликнул Варден, прижимая к груди шляпу, и беспокойно огляделся по сторонам. — Как вы прекрасны, — добавил он, понизив голос. — Я с самого первого дня искал случая поговорить с вами с глазу на глаз. Я, конечно, понимаю, что это не по правилам. Но ничего, у меня очень важный разговор.

Покончив с предисловием, он в своей решительной и прямолинейной манере, наморщив лоб от усердия, сделал ей предложение и спросил, может ли он надеяться.

Эммелайн знала, что Варден намерен завоевать ее сердце, и старалась никоим образом его не поощрять в надежде, что он поймет ее чувства и выберет себе другой предмет, не доводя дело до решительного объяснения.

— Варден, я просто не знаю, что вам ответить.

Она чувствовала себя ужасно смущенной и сбитой с толку, хотя вовсе не из-за Соуэрби. К нему Эммелайн испытывала сочувствие, даже нежность, но ее сердце вовсе не было им затронуто. Вот если бы Конистан попросил ее руки, смогла бы она отказать?

— Я считаю вас одним из своих лучших друзей, вы всегда вносили столько веселья в мои турниры…

— Я приехал ради вас. Вы не можете этого не знать.

— Да, я догадывалась, но думаю, что брак не для меня. Я никогда не выйду замуж. Никогда!

Эти слова его не просто удивили, но ошеломили.

— Никогда не выйдете замуж? Но почему? Да вы просто созданы для того, чтобы стоять во главе многочисленного семейства! За последние несколько лет я видел вас с детьми ваших бывших королев и рыцарей-победителей. Вам необходимы собственные дети! Разве это не так?

— Даже если это так, я не хочу и не имею права вводить вас в заблуждение, заставляя верить, что в один прекрасный день смогу принять ваше предложение. Прошу вас, не ждите, что я когда-нибудь изменю свое решение.

— Вы меня не любите.

— Я вас уважаю, восхищаюсь вами, но… нет, мне очень жаль, Варден, но, мне кажется, я вас не люблю.

— Значит, это Конистан.

Эммелайн покачала головой, чувствуя, как у нее начинают гореть щеки.

— Я так и думал. — Когда она открыла рот, чтобы возразить, он воскликнул:

— Ни за что не поверю, что он любит вас так же сильно, как я! И знайте, я не перестану надеяться до тех самых пор, пока не увижу, как вы идете с другим по церковному проходу! Я собираюсь победить в этом турнире, и отныне все мои усилия будут посвящены вам, только вам одной!

Эммелайн взглянула на него. Она знала, что он говорит искренне, но не удержалась от улыбки.

— Не хочу вас обижать, Соуэрби, но единственное, что вами движет в спортивных состязаниях, это желание хорошенько подраться! Если хотите, чтобы я и в будущем сохранила к вам уважение, не вздумайте морочить мне голову таким наглым враньем!

— Ну вот видите! — воскликнул он, подражая ее шутливому тону. — Мы отлично подходим друг другу. Мне никогда не удавалось вас обмануть!

Эммелайн пересекла комнату и взяла его за руку.

— Это вряд ли можно считать достаточным основанием для счастливого супружества!

— Но это не так уж и мало! — возразил он.

— Глупости! — усмехнулась Эммелайн, нанося ему шутливый удар в плечо, и спросила, готов ли он к фехтовальному поединку.

— Завтра сами увидите, — пробурчал он в ответ.

Испытание в Фехтовальном Искусстве было проведено в бальном зале в присутствии всех, включая леди Пенрит и сэра Джайлза. Из всех видов соревнований это отличалось наибольшей грациозностью движений, и даже Джейн Тиндейл, известная своей застенчивостью, не удержавшись, воскликнула, что участники похожи на танцоров.

Самыми сильными и упорными из претендентов, как и прежде, оказались Соуэрби, Конистан, Силлот и Девок. Дункан уступил Бранту в жесточайшем поединке, хотя очевидно, что он с легкостью мог бы одолеть Силлота, а это позволило бы ему выйти в финал. Однако всем показалась, что он ничуть не огорчен проигрышем. Эммелайн восприняла это как лишнее доказательство того, что интересы Дункана устремлены в совершенно иное русло.

Что до остальных участников, ни у кого не было сомнений в том, что самой захватывающей должна стать встреча Соуэрби с Конистаном. Как только Эммелайн, стараясь сохранить все присущее ей от природы умение владеть собой, откинулась в кресле, чтобы понаблюдать за их дуэлью, оба джентльмена неожиданно подошли и встали перед нею. Среди гостей пронесся возбужденный шепот.

Соуэрби поклонился и улыбнулся ей, а потом бросил вызывающий взгляд на виконта. Конистан, стараясь ни в чем не уступать Вардену, поразил всех: он вынул из-за обшлага камзола платок Эммелайн, взмахнул им в воздухе и склонился перед нею в низком поклоне, а затем выпрямился и прижал вышитый квадратик батиста к губам в знак приветствия своей Пре красной Даме.

Целую секунду в бальном зале царило молчание, сменившееся, как показалось Эммелайн, целой бурей возбужденных голосов. Она попыталась удержать проступающий на щеках смущенный румянец, но, конечно, не сумела. Мысли у нее разбегались, сердце беспокойно забилось. Никогда прежде, насколько ей было известно, лорд Конистан не ставил себя в подобное дурацкое положение! Варден вполне мог выкинуть такой номер, но Роджер Лэнгдейл, пятый виконт Конистан — нет, никогда! Неужели он действительно в нее влюбился? А вдруг это очередной трюк, чтобы ее помучить? Может, это всего лишь ее воображение, но ей почудилось, что его взгляд согрет каким-то чувством… Неужели это любовь?

Мучительное смятение охватило Эммелайн, прокатившись горячей и тяжкой волной от темени до пят. Если на протяжении двух следующих недель он собирается преследовать ее столь же упорно, ее сердце не устоит перед ним, но безо всякой надежды на счастье.

Она обернулась и взглянула на мать, сидевшую рядом с нею с теплой кашемировой шалью на плечах. Лицо леди Пенрит было бледным, несомненно, под воздействием настойки опия, к которой ей часто приходилось прибегать, чтобы выдержать боль, мучившую ее днем и ночью. Эммелайн опустила глаза на ее опухшие запястья и скрюченные пальцы. Сможет ли Конистан или любой другой мужчина любить ее, когда невыносимая боль заставит согнуться и ее?

«Нет, я никогда не выйду замуж, — подумала она. — Никогда».

Сталь скрестилась со сталью: в мертвой тишине, наступившей в зале, противники атаковали друг друга, со звоном и скрежетом нанося удары и контрудары, делая ложные выпады, отступая и наступая.

Эммелайн невольно следила за каждым движением Конистана, втайне надеясь, что он победит, хотя в этом случае у Дункана совсем не оставалось шансов завоевать звание Рыцаря-Победителя! Нет, ради Дункана нужно было, чтобы победа в Испытании в Фехтовальном Мастерстве досталось Вардену Соуэрби!

Поэтому, когда Соуэрби обезоружил Конистана, с поразительной ловкостью выбив у него из рук шпагу, пролетевшую через весь зал до самых ног сэра Джайлза, Эммелайн испытала смешанные чувства. В честь Вардена раздались приветственные крики, впрочем, оба противника удостоились благодарности зрителей за прекрасно проведенный бой.

Интересно, как Конистан перенесет поражение, подумала Эммелайн. Как ни странно, внешне он выглядел таким же безмятежным, как Дункан. Сердечно поздравив Соуэрби, который был явно потрясен великодушием поверженного врага, он отправился поднимать свою шпагу.

Несколько минут Конистан стоял, перебрасываясь словами с сэром Джайлзом и стараясь отдышаться после боя, причем пару раз бросил взгляд в ее сторону.

Эммелайн, как зачарованная, не могла отвести от него глаз, пока он говорил с ее отцом. Она ощущала его близость даже на расстоянии и была поражена его все более странным поведением по отношению к ней.

Через несколько минут он подошел к ней со шпагой в руке, поклонился, прочертив клинком широкую дугу в воздухе, и протянул ей платок. Эммелайн неохотно взяла его и все остальное время продержала, крепко сжимая в кулаке. Ей казалось, что стоит разжать руку, как она разразится неудержимым потоком слез.

Испытание в Искусстве Фехтования продолжалось. Чарльз Силлот проиграл Бранту Девоку, а тот, в свою очередь, уступил в мастерстве неподражаемому Соуэрби. Увы, Брант оказался не столь великодушным, как другие проигравшие. Нарочито громко топая, он покинул зал, напоследок бросив через плечо:

— На будущий год, Соуэрби!

Эти слова потрясли Эммелайн. Дело было не в том, что они прозвучали невоспитанно и грубо, просто она внезапно поняла, что этот турнир будет последним! Отчего такая мысль вдруг пришла ей в голову, она и сама не могла бы объяснить, однако ей стало ясно, что эта часть ее жизни, посвященная усердному подыскиванию женихов для своих подруг, подходит к концу. Вот почему на следующий день, когда дамы, рассевшись небольшими группами в парадной гостиной, принялись за шитье, Эммелайн испытала нахлынувшее на нее волной ощущение горькой утраты чего-то очень дорогого и едва удержалась от слез.

Она склонилась над креслом миссис Тиндейл, с самого начала выразившей желание вышить центральный квадрат. В последний вечер его предстояло увенчать именами Королевы Турнира и Рыцаря-Победителя, ну, а пока миссис Тиндейл прилежно трудилась над изысканным бордюром из ползучих роз и дикого винограда. Эммелайн вдруг осознала, что еще через десять дней имя королевы будет названо, после чего празднество быстро подойдет к концу. Дни будут лететь все быстрее и быстрее, очень скоро Грэйс и Дункан несомненно объявят о своей помолвке, конный поединок с копьями определит имя Рыцаря-Победителя, а затем гости покинут Фэйрфеллз. На этот раз навсегда.

По крайней мере в одном отношении этот турнир оправдал надежды Эммелайн: Дункан и Грэйс поженятся. Эта мысль немного утешила ее. Глядя на пухленькие, исколотые иглой пальцы миссис Тиндейл, проворно снующие вверх-вниз по полотну, она улыбнулась собственным мыслям, представив себе их имена, вышитые посередине. У Дункана были превосходные шансы победить в состязании по стрельбе, так как он славился своей меткостью, а значит, он сможет на равных с другими претендовать на титул Рыцаря-Победителя. Он должен его завоевать! Просто обязан! А Грэйс будет Королевой! И тогда, быть может, на душе у Эммелайн немного полегчает.

33

Ни одно из событий турнира не доставило Эммелайн большего наслаждения, чем поход в цыганский табор. Она заранее отправила туда слуг, нагруженных столами, стульями, скатертями, столовыми приборами и всяческой снедью. Во время обеда цыгане услаждали гостей игрой на скрипке и причудливыми заунывными песнями.

Когда обед закончился и столы были убраны, цыгане — и мужчины и женщины — стали танцевать для гостей из Фэйрфеллз. Они кружились в пестром хороводе разноцветных шаровар и юбок, кафтанов и шарфов, украшенных бренчащими нитками золотых монет.

Многих дам удивило, что цыгане такие чистые и опрятные. Злые языки утверждали, что цыгане — грязный, нечистоплотный народ, промышляющий исключительно воровством. Однако они проводили каждое лето в Уэзермире вот уже тридцать лет, на них ни разу не пало подозрение в краже или в каком-либо другом преступлении.

Во время перерыва в танцах Эммелайн сообщила гостям, что любой, кто пожелает, может выслушать предсказание своей судьбы. Поскольку обитатели табора встретили визитеров с чрезвычайным радушием, ее ничуть не удивило, когда почти все гости выразили желание воспользоваться этим приглашением.

Луна высоко стояла над головой, цыганские скрипки вновь завели свою жалобную песнь, когда она подошла погреться к огромному костру, разложенному в честь посетителей. Фонарики, подвешенные к живописным крытым повозкам, весело подмигивали на фоне темного ночного неба. Послышался плач ребенка, и тотчас же, видимо, решив составить ему компанию, завыла собака.

— Что же нагадала вам старая цыганка? — спросил Конистан.

Эммелайн не заметила его приближения: несколькими минутами ранее он скрылся в одном из шатров.

— О, — удивилась она, — я думала… А разве вы не хотите узнать свою судьбу? Что-то вы слишком быстро покинули шатер!

Конистан подошел ближе, взял ее под руку и мягко, но настойчиво увел от костра.

— Что касается моей судьбы, — ответил он с грустью, — я решил, что попытаюсь направлять ее сам. Не прогуляетесь ли вы со мной до тех дальних шатров? Мне нужно вам что-то сказать.

Сердце Эммелайн болезненно забилось.

— Ну, разумеется, — ответила она едва слышным шепотом, выравнивая шаг по его походке.

— Да вы вся дрожите! — воскликнул Конистан. — Вам холодно?

Он плотнее укутал ее плечи тонкой шелковой шалью, и Эммелайн взглянула на него со странным чувством, вспомнив, как в первый вечер он столь же внимательно ухаживал за ее матерью.

— Спасибо, вы очень добры.

Это вызвало у Конистана усмешку. Он вновь взял ее под руку.

— Вы не всегда так думали.

Дрожь Эммелайн сменилась приступом смеха. Стараясь справиться с собой, она опустила взгляд на поросшую травой землю у себя под ногами.

Да, я не всегда считала вас добрым. Это чистая правда!

— Эммелайн, — начал он тихо, когда они приблизились к последнему из ярко раскрашенных шатров.

На пороге, откинувшись головой к стенке палатки и закрыв глаза, сидела молодая цыганка, кормившая грудью ребенка.

Конистан продолжал:

— Хочу, чтобы вы знали, как близко к сердцу я воспринял ваши упреки. Поверьте, я вовсе не собирался становиться таким бездушным вертопрахом, сам не знаю, как это получилось. Не стану придумывать для себя оправдания, хотя некоторые сами собой приходят в голову. Я лишь хочу заверить вас, что ваши наставления по поводу моих недостатков пошли мне на пользу. Надеюсь, у вас уже был случай заметить некоторые изменения к лучшему в моем поведении.

«Как он изменился, — подумала Эммелайн. — Как смиренно говорит!»

— Да, — сказала она вслух, стараясь выглядеть спокойной, хотя сердце едва не выскакивало у нее из груди. — Я заметила, что в последнее время вы уже не так сильно раздражаете окружающих, как раньше.

Конистан тихонько застонал.

— Пожалуй, мне придется принять это за комплимент, хотя, должен признать, я надеялся на большее. А ведь я так старался!

Эммелайн улыбнулась, повернувшись, чтобы бросить на него взгляд. Конистан тоже взглянул на нее. Луна сбоку освещала его лицо бледным сиянием. Между ними возникло странное притяжение. Время как будто остановилось, голоса и смех гостей доносились откуда-то издалека, точно они вдруг оказались за много миль ото всех остальных. Конистан наклонился, словно собираясь ее поцеловать, и Эммелайн замерла в ожидании нежного и сладкого прикосновения его губ, однако он внезапно выпрямился и сказал хриплым шепотом:

— Я не стану докучать вам, Эммелайн. Не для того я увел вас сюда, в тень, чтобы воспользоваться своим преимуществом.

Эммелайн охватило такое страстное желание прижаться губами к его губам, что если бы он не отпустил ее руку и не направился обратно к костру, она сделала бы это, не задумываясь.

Конистан заговорил о чем-то постороннем, казалось, он тоже пытался отвлечься от мысли о поцелуе. Он болтал об Уэзермире, об ее отце, о прекрасной музыке, которой Элизабет и Мэри услаждали их накануне, и Эммелайн почувствовала огромное облегчение. Боже, как близка она была к тому, чтобы вновь броситься ему в объятия! Конистан продолжал говорить, но его голос неотчетливо отдавался в ушах Эммелайн, она почти не слушала, думая о том, сколько именно дней должно пройти перед тем, как она от него избавится. Десять. О Господи! Если он и дальше будет продолжать в том же духе, как ей уберечь от него свое сердце в течение десяти томительных дней?


Грэйс прислушивалась к словам Гарви Торнуэйта с нескрываемым весельем. Он отпускал комплименты прекрасному цвету ее лица и несколько раз даже коснулся ее щек. Но этот жест был так невинен, настолько чужд всяческого заигрывания, что скорее напоминал действия знатока, восхваляющего произведение искусства, поэтому Грэйс не обиделась и даже не смутилась. Каково же было ее удивление, когда Дункан подлетел к ним, явно разгневанный, и тотчас же набросился на беднягу Гарви.

— Эй, Торни! Жаль, что приходится об этом упоминать, но миссис Керкбрайд вот уже минут пять, если не больше, смотрит на тебя волком. И я только что понял — почему!

Гарви взглянул на друга с таким неподдельным недоумением, что Дункану пришлось немного смягчиться.

— Ты хоть соображаешь, что делаешь? — продолжал он. — Ты трогал лицо Грэйс!

— Что? То есть как? — ошарашенно переспросил Гарви, и тут его как будто осенило. — Боже милостивый! — воскликнул он. — Ради всего святого извини, Дункан. Клянусь тебе, мне очень жаль! Не надо было дотрагиваться до Грэйс. Конечно, это недопустимо. Просто я увлекся, увидев, как чудесно отблески огня играют на ее щечках, так похожих на спелые персики.

Он улыбнулся Грэйс, затем повернулся, чтобы отвесить низкий поклон грозной миссис Керкбрайд, и наконец вновь принялся извиняться перед Дунканом.

— Тебе бы не ко мне следовало обращаться, а к Грэйс! — напомнил Дункан. — Ты же ее лицо гладил, а не мое!

Торни перевел взгляд с Грэйс на Дункана, и по его лицу расплылась улыбка, полная понимания.

— Ну уж нет! — возразил он. — На сей счет я с тобой даже спорить не стану. Думаю, и Грэйс согласится, что мои извинения адресеваны кому следует. И

Грэйс, ни минуты не колеблясь, ласково улыбнулась Дункану. Она прекрасно понимала, что такого тонкого наблюдателя, как Гарви, невозможно обмануть уверениями, будто они всего лишь друзья.

— Вот видишь! — подмигнул он Дункану, весьма довольный собой.

— Только смотри, никому ни слова! — прошептал Дункан. — Я еще ничего не сказал Конистану. Ты же знаешь, как он настроен против нашей свадьбы.

При этих словах Гарви впал в глубокую задумчивость. Он слегка нахмурился и стал насвистывать сквозь зубы, а потом запрокинул голову и уставился в небо, обдумывая сообщенную Дунканом новость. Через минуту он заметил:

— Черт возьми, до чего же много в небе звезд! И как они ухитряются не попадать на землю, просто не понимаю!

Грэйс взглянула на Гарви в надежде услыхать от него что-нибудь более дельное и была приятно удивлена, когда он продолжил:

— Не далее, как сегодня утром Эммелайн намекнула мне, чтобы во время выборов Королевы Турнира я отдал свой голос вам, Грэйс. Но мне только что пришло в голову куда более удачное решение!

Он оглянулся на Эммелайн, как раз возвращавшуюся к своему месту в сопровождении Конистана. Виконт не замедлил подвинуть себе стул и сесть рядом с нею, не прерывая чрезвычайно важного, судя по его энергичным жестам, разговора. Она кивала, изредка улыбаясь. Казалось, эти двое не замечают никого вокруг.

— Они составляют прекрасную пару, не правда ли? — проговорила Грэйс.

Оба джентльмена согласно кивнули, а Гарви заметил:

— Я считаю, что на этот год следует решительно порвать со сложившейся традицией. Эммелайн стала бы прекрасной Королевой, вам не кажется? Ну а если Конистан сумеет стать Рыцарем-Победителем, смею высказать предположение, что твоя просьба, Дункан, встретит куда более благосклонный прием!

Дункан усмехнулся:

— Я тоже думаю, что мисс Пенрит следует испробовать своего собственного лекарства! Оно пойдет ей на пользу!

И тут же все трое дали клятву, что каждый из них сделает все от него зависящее, чтобы в следующую субботу королевская корона досталась Эммелайн.

34

Состязание в стрельбе из пистолета очень скоро свелось к поединку между сводными братьями: Конистаном и Дунканом. Чтобы понаблюдать за ходом соревнования, гости расположились на краю поля по обе стороны от соперников. Дамы сидели под навесами, защищавшими их от ослепительного июльского солнца, а господа (те, что уже отстрелялись и выбыли из игры) с радостью утешились возможностью провести последние минуты Испытания в Меткости рядом со своими избранницами.

Такой распорядок, очевидно, всем пришелся по душе, и звуки выстрелов, раздававшиеся через равные промежутки времени, когда Дункан и Конистан по очереди прицеливались в расположенные на расстоянии тридцати ярдов мишени, не прерывали беспечного разговора, сопровождаемого веселым смехом.

Эммелайн прохаживалась среди гостей, напоминая слугам, чтобы они вовремя наполняли лимонадом стаканы юных леди, пивом кружки джентльменов и не забывали о миндальном ликере для замужних дам, однако ее внимание было скорее показным, нежели искренним. Всякий раз, когда на стрельбище звучал выстрел, она не могла удержаться, чтобы не взглянуть на соперников. Они стояли в десяти футах один от другого, храня строгое молчание. Да, они были братьями, но спортивный азарт был заложен в них еще в детстве, и никакие братские чувства не заставили бы их в эту минуту обменяться хотя бы улыбками.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца, Эммелайн еще раз взглянула на соперников и заметила, что двое слуг передвигают мишени еще на три ярда дальше, возвещая таким образом второй раунд поединка. Сердце у нее заколотилось где-то прямо в горле, а потом словно провалилось куда-то в бездну, дыхание стеснилось, виски ломило от пульсирующей крови. Она не могла отвести взгляда от высокой фигуры Конистана. Он выглядел безупречно в бежевых лосинах, красновато-коричневом камзоле для верховой езды и высоких кожаных сапогах, блестевших на ярком солнце. Длинные пряди волос у него на затылке развевались на ветру.

Как сильно он изменился, в который раз подумала Эммелайн. Каждый новый день выявлял новую черту его характера, доселе скрытую от нее. После поездки в цыганский табор миновало четыре дня, и с каждым часом она все больше убеждалась, что лорд Конистан был тем единственным человеком, который мог сделать ее счастливой.

И все же, в то самое время, когда она танцевала с ним, смеялась, беседовала в легкой дружеской манере, обретенной за последние несколько дней, в ее душе росло понимание того, что им навсегда суждено остаться только друзьями. Она намекнула ему на это в понедельник, протанцевав с ним еще один изумительный вальс, но Конистан в ответ просто прижал к губам ее пальцы и сказал, что счастлив слышать, как она называет его другом, однако надеется со временем стать для нее чем-то большим. Когда же она принялась настаивать, что их отношения должны остаться чисто платоническими, он велел ей никогда больше не упоминать об этом, а не то он расцелует ее прямо посреди бального зала.

Пораженная до того, что у нее перехватило дух, Эммелайн воскликнула:

— Вы не посмеете!

— Еще как посмею, если вы будете болтать подобные глупости! Честно говоря, последние два дня, даже больше, я только об этом и мечтаю. Сжальтесь надо мной! Ну назовите меня хотя бы своим любимым другом! Ну, давайте, скажите же это! Я по гроб жизни буду перед вами в долгу!

Эммелайн нервно рассмеялась и оттолкнула его, но не посмела вновь завести разговор на столь рискованную тему, догадавшись по опасному блеску в его глазах, что он способен в точности выполнить свою угрозу и тем самым повергнуть в ужас бедную миссис Керкбрайд, которая и без того уже посматривала на них косо, потому что Конистан осмелился поцеловать ее пальцы. Эммелайн больше не сомневалась, что он ухаживает за нею всерьез и что его намерения именно таковы, какими ей хотелось бы их видеть, если бы только ее собственная судьба сложилась иначе!

Вот и сейчас она смотрела на него, рассеянно потягивая лимонад. Стоя очень прямо, он навел пистолет на цель и спустил курок. Последовавший за этим хлопок заставил Эммелайн вздрогнуть: хотя она и ожидала выстрела, ее нервы были слишком сильно натянуты.

У Конистана было множество недостатков, и Эммелайн знала, что сколько бы виконт ни старался смягчить свои манеры, он навсегда останется человеком по природе своей несколько высокомерным и не слишком склонным считаться с переживаниями и затруднениями других людей. И все же, как ей удалось узнать, он был добр, внимателен и щедр по отношению к своим сводным братьям и сестрам, заботился о них, не жалея времени и не скупясь на расходы. К тому же он проявил себя как превосходный организатор. Последний турнир оказался единственным, во время которого не произошло ни одного серьезного несчастного случая, вызванного, как это обычно бывало, излишней горячностью и нетерпеливостью участников состязаний. Конистан об этом позаботился.

Эммелайн считала дни. Осталось всего семь. Еще неделя, и она попрощается с ним, пообещав, что, возможно, им удастся лучше узнать друг друга в течение следующего лондонского сезона. А потом она просто исчезнет. Ей всегда хотелось отправиться в путешествие, а ее состояние вполне позволяло нанять соответствующую свиту, чтобы пересечь Ла-Манш и провести следующие пять лет, наслаждаясь новыми странами, столицами, городами, деревнями, людьми. Так почему же, спросила она себя, ее горло перехвачено таким спазмом, что даже глоток лимонада дается ей с великим трудом? Почему слезы подступают к глазам? Не влюблена же она в него на самом деле! Она слишком мало его знала и только-только научилась его уважать. Нет, о любви и речи быть не может. Тем не менее по какой-то непонятной причине для нее вдруг стала непереносимой сама мысль о том, что в следующую среду придется распрощаться с ним навсегда!

Погруженная в эти невеселые размышления, Эммелайн даже не заметила, как отгремел последний выстрел, и только увидев, как Брант Девок и Чарльз Силлот несут на плечах Дункана, сообразила, что победа осталась за ним.

Дункан победил! Каким ликованием наполнилось вдруг ее сердце! Все ее замыслы воплощались словно по волшебству! Эммелайн бросилась навстречу Грэйс и обняла ее.

— Ты станешь Королевой, а Дункан победит в турнире! — прошептала она в восторге. — Ваши имена будут вышиты на центральном полотне покрывала, и вы поженитесь! О, Грэйс, все идет, как задумано!

Она даже не заметила, что плачет, и догадалась об этом, лишь оторвав лицо от плеча Грэйс и увидев следы слез у нее на рукаве.

— Пресвятая Дева! — ужаснулась Эммелайн. — Если я испортила шедевр миссис Уэзерол, она с меня голову снимет!

Грэйс только рассмеялась в ответ и сказала, что платье, пусть даже самое красивое, ее совершенно не волнует. Впрочем, она согласилась, что все идет отлично. Довольная таким ответом, Эммелайн вернулась к своим обязанностям. Надо было отдать необходимые распоряжения слугам, а также объявить гостям о распорядке подготовки к конному турниру с копьями, причем для победителей предыдущих состязаний — Конистана, Соуэрби, Девока и, конечно же, Лэнгдейла — предстояло выковать рыцарские доспехи.

Грэйс понимала, что произошедшая между ними сцена, несомненно, вызовет пересуды. Зато ей удалось скрыть от посторонних глаз безмерную радость, охватившую ее при известии о том, что ее дорогой Дункан выиграл состязание в стрельбе. Ее распирало от гордости за него, казалось, ее сердце вот-вот разорвется. Но тут она спохватилась, что ее ждет неотложное дело. Надо было немедленно поговорить с Китти Мортон!

Китти была занята поисками носового платка, который вернул ей Чарльз Силлот. Она куда-то сунула его и теперь никак не могла отыскать. Когда таинственная пропажа наконец обнаружилась под подушкой, лежавшей на сиденье ее стула, Грэйс удалось овладеть вниманием Китти. Не тратя слов понапрасну, она кратко объяснила подруге, что, по ее убеждению, Королевой нынешнего Турнира должна стать сама у Эммелайн.

— Только подумай, она дарит всем нам столько радости, удовольствия, веселья и ничего не просит взамен!

— Но Грэйс, — возразила Китти, склонив набок прелестную головку в шляпке с полями козырьком, украшенной букетиком сухих цветов из сада Эммелайн, — я думала, что ты должна стать Королевой! Вот уже несколько недель все только об этом и говорят!

— Да, но мне этого не нужно, — принялась растолковывать Грэйс. — Эммелайн так много для меня сделала, что мне дня не хватит, чтобы обо всем рассказать! Ну прошу тебя, Китти, пожалуйста, когда будут выбирать Королеву, проголосуй за Эм!

— Ну ладно! Ты была мне хорошей подругой… Честно говоря, мне очень хотелось увидеть тебя в короне! Ты уверена, что тебе именно этого хочется? Я точно знаю, что все собираются голосовать за тебя!

Взяв Китти под руку, Грэйс повела ее к дому. Она долго перечисляла подруге все, что сделала для нее Эммелайн: наряды, прическу, словом, рассказала обо всем, за исключением своей тайной помолвки с Дунканом, хотя этим она тоже в значительной степени была обязана Эммелайн.

К тому времени, как они достигли парка, Грэйс удалось убедить Китти в своей правоте, и та обещала, что постарается уговорить как можно больше других девушек проголосовать за Эммелайн и сделать ее Королевой Турнира. Грэйс сердечно поблагодарила подругу и отправилась на поиски Мэри Керкбрайд.

35

Эммелайн знала, что поступает очень дурно, но ничего не могла с собой поделать. Она направлялась к конюшне, откуда вот уже в течение двух дней непрерывно доносился лязг металла и стук молота о наковальню: Девока, Соуэрби, Лэнгдейла и Конистана заковывали в броню. Предыдущим вечером, услыхав, как джентльмены переговариваются перед обедом, пока Мэри и Элайза разыгрывали свои дуэты, Эммелайн ощутила такое любопытство, что на следующий день решила заглянуть в святая святых, то есть в конюшню, чтобы своими глазами увидеть рыцарские латы.

Ну, разумеется, под самым невинным предлогом! Дело было в том, что в распорядке мероприятий на нынешний вечер произошло небольшое изменение. Театральная труппа из Эмблсайда, предоставившая актеров для прелюдии к Танцу с Перчатками, любезно согласилась разыграть перед гостями Фэйрфеллз «Укрощение строптивой», конечно, за скромное вознаграждение.

Однако даже самые дерзкие фантазии, посещавшие ее в ночные часы, не могли подготовить о Эммелайн к удивительному зрелищу, представшему ее взору. Стук молота смолк, когда она и переступила порог, сквозняк пронесся по конюшне, облепив ей колени складками платья. Латы были готовы, четыре рыцаря стояли перед Скотби и кузнецом в полном боевом облачении, включая шлемы.

Эммелайн замерла на пороге.

— Как это прекрасно! — воскликнула она. Ее слова вызвали скрежет и звяканье металла: закованные в латы рыцари повернулись в ее сторону. Остальные участники, не заслужившие права на собственные доспехи, разбрелись по всему громадному амбару: одни сидели на перекладинах между стойлами, другие стояли, прислонившись к опорным балкам. Все взгляды были устремлены на нее, и Эммелайн вдруг почувствовала себя ужасно неловко.

— Вам сюда нельзя, мисс! — пожурил ее Скотби.

Заранее заготовленное объяснение чуть было не сорвалось с губ Эммелайн, но вместо этого она вдруг решила откровенно во всем признаться.

— Честное слово, это Гарви во всем виноват!

— Что я такого сделал? — обиделся Торнуэйт, едва не свалившись с перекладины от возмущения.

— Вы мне все уши прожужжали своими рассказами о том, как потрясающе выглядят рыцари в доспехах, вот я и не выдержала! Мне тоже захотелось посмотреть! Конечно, я знаю, что это не по правилам, но не надо было так искушать мое любопытство!

Она услыхала, как Дункан жалобно простонал из-под шлема:

— Вот уж не думал, что латы такие тяжелые! Черт возьми, я чувствую себя, как фермер, несущий теленка на плечах!

Скотби заверил его, как и всех остальных, что надо немного подвигаться, чтобы доспехи сели по фигуре, и тогда они сразу почувствуют себя свободнее. Словно по команде, все четверо принялись размахивать руками и топать ногами, вызвав тем самым взрыв хохота у зрителей. Даже Эммелайн, хотя и старалась не задеть самолюбия своих друзей, не удержалась от смешка. Сгибая закованные в броню руки и ноги и всячески пытаясь освоиться с весом металла, охватившего их тела со всех сторон, они выглядели донельзя нелепо.

Поскольку Скотби и кузнец тотчас же принялись за подгонку издающих скрип нагрудников, застревающих на ходу наколенников и оплечий, Эммелайн направилась к дверям, собираясь уходить, но один из рыцарей остановил ее.

— Эммелайн! — позвал он голосом Конистана. — Одну минутку. Мне нужно вас кое о чем спросить. Это очень важно.

Она обернулась к нему, недоумевая, что за дело вдруг потребовало столь неотложного обсуждения. Рыцарь тем временем безуспешно пытался поднять забрало, но, увы, его заклинило.

— Эта проклятая штука не двигается! — обратился он к Скотби.

Скотби поспешил на помощь и едва не опрокинул несчастного навзничь, задрав забрало ему на лоб. Потом Конистан сделал десять шагов по направлению к Эммелайн и поклонился ей. Этот жест учтивости возымел самые печальные последствия: с пронзительным лязгом забрало вновь обрушилось ему на подбородок. Она услыхала раздавшееся из-под стального намордника тихое проклятье. Скотби тотчас подлетел на помощь и опять поднял забрало на лоб Конистану, заставив его слегка покачнуться. Эммелайн, не сдержавшись, захихикала.

Когда виконт наконец-то вновь обрел равновесие и обратился к ней, ее насторожила появившаяся у него на лице лукавая улыбка. Эммелайн затаила дыхание, не понимая, что за каверзу он задумал на этот раз.

— Мисс Пенрит! — воскликнул он. — Перед лицом этого благородного собрания рыцарей… — ему пришлось сделать паузу, так как в эту минуту Торнуэйт все-таки свалился с перекладины, благополучно приземлившись на охапку соломы, — а также фигляров, — добавил Конистан с ударением.

Джентльмены опять разразились хохотом, наблюдая, как Торни поднимается на ноги и просит прощения за то, что невольно прервал виконта. Эммелайн охотно разделила бы их веселье, если бы не беспокойство, снедавшее ее в связи со странным поведением Конистана. Она старалась не дышать, пока он опять не заговорил.

Откашлявшись, Конистан вновь обратилсяк Эммелайн.

— Так как мне дали понять, что вы могли не правильно истолковать мои… ухаживания за последние несколько дней, хочу заверить вас в присутствии своих товарищей по состязаниям, что у меня в отношении вас самые серьезные намерения: я надеюсь в один прекрасный день сделать вас своей женой.

При этих словах ахнула не только Эммелайн, но и добрая половина присутствующих господ, а у остальных глаза полезли на лоб.

— Видите ли, — продолжал Конистан самым задушевным и искренним тоном, — я полюбил вас всем сердцем и потому прошу вас всерьез рассмотреть возможность принять мое предложение, несмотря на все мои недостатки. Нет необходимости отвечать мне прямо сейчас. Я предпочитаю, чтобы вы хорошенько обдумали и взвесили мое признание со всех сторон. Буду ждать вашего ответа после Королевского Бала.

Он вновь отвесил ей поклон, и опять непослушное забрало с лязгом упало, заставив своего владельца отпустить еще одно крепкое словцо, после чего Конистан повернулся к Скотби и заметил, что, помимо разболтанного шарнира в петле шлема, его беспокоит также сползающий к щиколотке наколенник.

Эммелайн замерла, точно пораженная громом. Краем глаза она заметила, что все остальные джентльмены тоже застыли на месте, и только Скотби, опустившись на усыпанный клочьями сена пол, принялся дергать вверх-вниз плохо пригнанный наколенник. А она так и стояла на пороге, не в силах вымолвить ни слова или тронуться с места. Конистан ничего ей больше не сказал, а окружающие с большим трудом и далеко не сразу, со смущенным покашливанием и перешептываниями вернулись к осмотру рыцарских доспехов.

Чья-то рука подхватила ее под локоть. С удивлением обернувшись к человеку, столь своевременно пришедшему ей на помощь, Эммелайн встретилась взглядом с добрыми глазами Гарви. Он вывел ее из амбара, заметив по дороге, что вроде бы в этот вечер им предстояло увидеть спектакль в исполнении труппы из Эмблсайда.

— Да, — подтвердила она механически, как слепая, переставляя ноги по тропинке.

Торни продолжал крепко поддерживать ее под руку. После долгого молчания он заметил:

— Я вижу, вы сильно расстроены. Ему не следовало обрушивать свое признание вам на голову ни с того, ни с сего, черт бы его побрал! Но, должен признать, это выглядело впечатляюще.

— Да, — повторила Эммелайн. Пытаясь разобраться в своих мыслях и чувствах, она не слышала слов Торнуэйта. Невидимая постороннему глазу битва раздирала ей грудь. Там свистели стрелы, раздавались выстрелы, скрещивались клинки: растущая любовь к лорду Конистану боролась с принятым некогда решением относительно собственного будущего.

— Вы только посмотрите на этих уток! — воскликнул Гарви. — Каждая величиной с фрегат, да еще с тремя рогами!

— Да, — в третий раз повторила Эммелайн.

Смысл его слов дошел до нее не сразу. Утки с тремя рогами? Что это взбрело Торни в голову, что он такое несет? Эммелайн бросила на своего доброго приятеля по-прежнему отрешенный взгляд и в конце концов различила у него в глазах и на губах задорную улыбку. Она покачала головой, словно надеясь таким образом прояснить свои мысли, и наконец рассмеялась. Господи, до чего же все это нелепо! Конистан сделал ей предложение в конюшне, на глазах у всех мужчин!

— А я уж было подумал, разрази меня гром, что мы потеряли вас навсегда! — живо отозвался Гарви. — Никогда в жизни не видел такого остановившегося взгляда! Дорогая, с вами все в порядке? Он просто оглушил вас своим признанием, негодяй!

— Гарви, лорд Конистан действительно сделал мне предложение руки и сердца?

— Боюсь, что да!

— О, Боже, что же мне делать? — простонала Эммелайн, чувствуя, как ее сердце предательски подливает масла в огонь, полыхающий у нее в груди.

— Поступайте, как считаете нужным, Эммелайн! Я взял себе за правило всегда делать только то, что вздумается, и пусть иногда мои решения выходят мне боком, не могу сказать, что мне хоть раз пришлось пожалеть о таком жизненном принципе.

Крепче ухватившись за его руку, Эммелайн вздохнула:

— Ах, если, бы для меня все было так просто!

Казалось, он готов был вступить с нею в спор, и она быстро сменила тему разговора. Гарви схватил намек на лету и вновь коснулся деликатного вопроса только при расставании.

— Вы с Конистаном отлично смотритесь в паре, особенно когда он ведет вас в танце! Что же еще нужно людям для счастья в браке?

— В самом деле, что же еще? — улыбнулась Эммелайн, ущипнув его за щеку, и отослала назад в конюшню.


К вечеру, — когда тот же красивый и ловкий, как акробат, актер, что в первый вечер изображал шута, войдя в роль Петруччио, принялся измываться над несчастной Катариной, — среди гостей, по наблюдению Эммелайн, не осталось никого, кто не был бы наслышан о том, что Конистан публично признался ей в любви и попросил ее руки. И уж конечно, ни одна из женщин не преминула в течение вечера улучить минутку, чтобы подойти и заговорить с нею о столь волнующем предмете. К полуночи они довели несчастную хозяйку до нервного истощения, поэтому она была счастлива, когда последняя из юных леди наконец ретировалась к себе в спальню.

Едва переставляя ноги от усталости, Эммелайн направилась к себе, но, уже повернув ручку двери, вдруг поняла, что если не поговорит с кем-то из близких о мучающей ее дилемме, у нее точно начнется истерический припадок, от которого ей вряд ли удастся оправиться. Поэтому вместо того, чтобы скрыться в собственной опочивальне, она направилась в апартаменты матери.

Войдя в спальню, девушка опустилась на колени у постели и нежно провела рукой по щеке леди Пенрит в надежде разбудить ее, не встревожив слишком сильно. Единственную свечу, что была у нее в руке, Эммелайн поставила на ночной столик рядом с постелью и тихим шепотом окликнула спящую. Ей было очень совестно будить свою обожаемую мамочку, но другого выхода она не видела. Через мгновенье ресницы леди Пенрит дрогнули, она тихонько застонала.

— Простите, мамочка, — прошептала Эммелайн, охваченная чувством вины и раскаяния. — Спите, я не хочу вас тревожить. Поговорим завтра. Это не так уж важно.

Погруженной в темные и теплые глубины сна леди Пенрит лишь с величайшим усилием удалось очнуться навстречу пламени свечи, пробивавшемуся сквозь сомкнутые веки. Ей не хотелось просыпаться, но легчайшее прикосновение к щеке и звавший ее тихий голос не позволили ей вновь погрузиться в сон. Эммелайн нуждалась в ее помощи.

Свет стал уплывать. Услыхав скрип открываемой двери, леди Пенрит позвала:

— Эммелайн, погоди!

Язык плохо повиновался ей: настойка опия и другие лекарства, которые ей приходилось принимать для облегчения страданий, делали ее такой нескладной!

— Мамочка? — тихо спросила Эммелайн.

— Останься здесь, детка. Поговори со мной. Мне так трудно…

Эммелайн вернулась к постели, поставила свечу на ночной столик и вновь погладила щеку матери.

— Мне необходимо поговорить с вами. Случилось нечто такое… Я не знаю, что мне делать.

Легкая улыбка тронула губы леди Пенрит.

— Ты? Ты не знаешь, что тебе делать? Этого не может быть!

Ответ прозвучал очень невнятно, но Эммелайн с облегчением отметила, что мать по крайней мере поняла ее слова.

— Понимаете, сегодня днем на глазах у всех мужчин Конистан сделал мне предложение. — Она запнулась, услыхав, как мать тихонько засмеялась, а потом продолжила:

— Конечно, это выглядело нелепо до ужаса, но, как ни странно, это именно то, чего от него можно было ожидать.

— А он… он рассчитывает, что ты примешь его предложение? — осторожно спросила леди Пенрит, причем Эммелайн показалось, что она дышит с трудом.

— Не знаю. Я никогда не давала ему повода думать, будто жду от него предложения…

— Значит, он человек большого мужества, — вставила ее мать, — раз решился сделать предложение юной леди на глазах у всех своих друзей, не зная, каков будет ее ответ.

— Но какой же ответ я должна ему дать?

— Дорогая, — вздохнула леди Пенрит, закрывая глаза, — тебе придется задать себе всего один вопрос: любишь ли ты его?

Эти слова стрелой пронзили сердце Эммелайн. Ей пришлось выждать минуту, пока терзавшие ее страхи не улеглись настолько, чтобы позволить ей ясно выразить свои мысли.

— Даже если бы я его любила, мамочка, не думаю, что мне следует выходить замуж.

— Но почему же нет, дитя мое? — глаза леди Пенрит вновь открылись от удивления. Она с трудом протянула руку к Эммелайн и улыбнулась, когда дочь с нежностью накрыла ее пальцы своей рукой. — Тебя это мучило на протяжении всех последних лет, верно? Ты почему-то считаешь, что замужество не для тебя.

Эммелайн склонила голову к материнской подушке и ответила:

— Я не такая хорошая и не такая сильная, как вы, дорогая мамочка. Вы несете свой крест с таким спокойным достоинством! Мне никогда не стать такой, как вы, и я не хочу обременять своего супруга… — она так и не смогла закончить свою мысль, почувствовав, что в ней содержится косвенный упрек матери.

— Эммелайн, — заговорила леди Пенрит после долгого молчания, — всю свою жизнь ты упорно и прилежно трудилась над тем, чтобы в окружающем тебя мире царил безупречный порядок, но мне кажется, тебе пора понять, что мир чувств, мир наших сердечных привязанностей и склонностей отнюдь не всегда позволяет поступать так, как мы считаем нужным или даже приличным. Я знала, что меня ждет в будущем, и, представь себе, я тоже в свое время приняла решение остаться старой девой. Но так уж получилось, что твой отец помог мне преодолеть страх перед недугом, который сейчас приковал меня к инвалидной коляске. И если ты думаешь, что спокойное достоинство, как ты его называешь, было свойственно мне всегда, советую тебе расспросить на эту тему своего дорогого папочку! — С трудом переведя дух, она закончила словами:

— А теперь, Эм, мне нужно спать. Тебе следует по крайней мере поделиться с лордом Конистаном своими тревогами, а там уж пусть он сам решает, как ему поступать. Какие бы недуги ни выпали тебе на долю, запомни: если ты станешь его женой, не тебе решать, должен он тебе помогать или нет. А теперь ступай прочь, глупая девчонка!

Не утирая слез, безудержно катившихся по щекам, Эммелайн покинула спальню матери и отправилась к себе в комнату. Возможно, ей придется честно сказать Конистану, что за ужас ждет его в браке с нею. Острая, пульсирующая боль внезапно охватила ее запястье в ту самую минуту, когда она повернула ручку двери. Что ж, теперь по крайней мере она проверит, насколько сильно он ее любит. Интересно, как он отнесется к мысли о том, что со временем ему придется стать ее сиделкой?


На следующее утро леди Пенрит проснулась со смутным воспоминанием о том, что ее дочь нанесла ей ночной визит. Ей стоило немалых и трудов припомнить, о чем шла речь, но, восстановив в памяти смысл разговора, она тотчас же вызвала к себе в спальню сэра Джайлза.

Время от времени кивая, он внимательно выслушал ее пересказ ночного разговора с дочерью. Когда, закончив свое повествование, леди Пенрит захотела узнать у мужа, разумно ли она поступила, сэр Джайлз от души расцеловал ее в обе щеки и ответил:

— Очень и очень мудро, любовь моя! Если эти двое сумеют преодолеть этот рубеж, значит, у них есть шанс стать такими же счастливыми, как мы с вами!

Однако улыбка, сопровождавшая эти слова, слегка затуманилась, когда он добавил:

— Но мне кажется, лорду Конистану придется куда тяжелее, когда он узнает истинную правду. Впрочем, это тоже послужит ему своего рода испытанием, и если он не сможет его выдержать, я предпочел бы не отдавать за него свою дочь.

— Когда же вы намереваетесь открыть Эммелайн правду на то, что она — не наша плоть и кровь?

— Не знаю, — задумчиво проговорил сэр Джайлз. — Но думаю, не раньше, чем она даст согласие (если, конечно, она его даст!) стать женой Конистана!

36

Лорд Конистан откинул за спину черный вязаный подшлемник. Черт с ним, пусть лежит на плечах. Не было сил заставить себя надеть этот капюшон на голову в такую жаркую погоду. Хватит и того, что черная шерстяная туника, которую ему пришлось напялить, достигала лодыжек. Конечно, ходить в средневековом костюме с непокрытой головой не полагалось, но он решил, что лучше уж пойти на это маленькое нарушение правил, чем истекать потом, как вьючная лошадь, после каждого танца! Тунику, расшитую серебром, надо было носить поверх черной вязаной фуфайки с длинными рукавами, туго облепившей его тело от шеи до талии. Ноги тоже были затянуты в облегающее черное трико. Вообще-то ходить в таком костюме было очень удобно, вот если бы только не так жарко!

Он уже собирался покинуть свой сарай, когда услыхал негромкий стук в дверь, и пригласив посетителя войти, был немало удивлен, когда увидел, что это Дункан.

Его брат тоже откинул капюшон на плечи, но, в отличие от туники Конистана, у него на груди был нашит громадный, во всю ширину плеч, а в длину доходивший почти до самого подола золотой крест, придававший его костюму поистине средневековый рыцарский облик. Оглядев наряд Конистана, Дункан вытянул ногу на всю длину собственной туники, доходившей ему до щиколотки, и заметил:

— Полагаю, мы многое потеряли за годы прогресса. Все эти сюртуки и брюки совсем не так хорошо сидят, да и не дают такой свободы движений, как эта власяница.

На этом светский разговор и закончился, но поскольку Дункан продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу и не сводя глаз с Конистана, виконт догадался, что его брат пришел не просто так, а по делу, явно заставлявшему его нервничать. «Какого черта?» — подумал он, чувствуя, как в душу закрадывается скверное предчувствие. Опустившись в одно из красных бархатных кресел в своей приемной, он жестом пригласил Дункана занять второе.

— В чем дело? — спросил Конистан. — Я слишком давно тебя знаю, все признаки неблагополучия налицо. Давай выкладывай, что случилось.

Дункан сел в кресло, держа спину прямо, как манекен. Скулы у него одеревенели от напряжения, и даже дыхание, как показалось Конистану, было затруднено.

— Ну так что стряслось? Говори, не стесняйся. Мы же, кажется, договорились, что между нами нет и не может быть секретов!

Дункан взглянул ему прямо в лицо и подался вперед в своем кресле. Конистан был поражен видом человека, сидевшего напротив него. «Как сильно он изменился за столь короткое время», — подумал виконт, и опять холодок недоброго предчувствия пробежал у него по спине.

— То, что я должен тебе сказать, — начал Дункан, — тебе не понравится. — Он помолчал, как будто собираясь с силами, и продолжал:

— В день моего приезда сюда Эммелайн сказала мне, что ни она, ни ты не властны над моим будущим. И мне понадобилось время, чтобы признать ее правоту. Да, ты обладаешь властью надо мною, и немалой, так как, согласно воле нашего отца, можешь по своему усмотрению лишить меня состояния. Но я твердо решил, что больше не позволю подобного рода обстоятельствам определять мой жизненный выбор. — Дункан тяжело вздохнул и медленно произнес:

— Я помолвлен с Грэйс Баттермир. Мы поженимся, как только получим согласие ее отца.

У Конистана зазвенело в ушах. Опять Грэйс Баттермир. Нет, это невозможно!

— Не могу поверить, что ты говоришь серьезно! — воскликнул он наконец. — Я ду-мал… Ты же говорил, что вы всего лишь друзья! Ты обращался с нею вполне почтительно и учтиво, но и только! Я не видел никаких признаков влюбленности, страсти! Не может быть, чтобы ты был влюблен в мисс Баттермир! Не может быть!

— Так, как ты, я любить не умею, — ответил Дункан. — Я, к примеру, не смог бы объявить о своих чувствах и попросить руки любимой женщины, обращаясь к стропилам конюшенного амбара. Я тебя вовсе не осуждаю, наоборот, это был отличный ход, пожалуй, только так и можно было прошибить броню Эммелайн. Но если ты сомневаешься в моих чувствах к Грэйс, могу лишь заверить тебя, что мое сердце принадлежит ей безраздельно, и — с твоим благословением или без оного — я женюсь на ней, как только мы получим согласие ее отца.

Конистан яростно замотал головой.

— Ты же знаешь, я никогда не признаю этот союз. И тебе отлично известно, что у меня есть на то веские причины.

— Да, — кивнул Дункан, поднимаясь на ноги. — Вот почему я и пригласил твою мать приехать сюда. И свою тоже. Они будут здесь к завтрашнему дню. Надеюсь, это снимет тяжесть с твоей души, и твое сердце забьется для других так же свободно, как оно бьется для Эммелайн.

Последняя фраза прозвучала столь торжественно и загадочно, что, когда Дункан направился к дверям, у Конистана не нашлось слов, чтобы его остановить. Как такое могло случиться? Дункан женится на Грэйс! Завтра приезжает его мать! Ну да ладно, ее он просто не примет, вот и все. Черта с два он позволит Дункану навязывать ему свою волю! И что вообще означает вся эта дурацкая театральщина: «Забьется для других так же свободно»? Почему все видят в нем злодея? Разве он жалел любви или заботы для тех, за кого нес ответственность? Нет, если Дункан думает, что его старший брат просто махнет на все рукой, значит, он плохо знает Конистана!

Однако позже, когда костюмированный бал был в самом разгаре, и Дункан, раскрыв правду единственному человеку, который мог помешать желанному для него союзу, решил, что отныне может открыто ухаживать за своей возлюбленной, Конистан был потрясен до глубины души трогательной нежностью, сквозившей в каждом слове его брата и Грэйс, в каждом их танце, в каждом знаке внимания, которыми они обменивались. Пока другие ожидали оглашения результатов голосования и коронации Королевы Турнира, виконт погрузился в самое мрачное отчаяние и совсем пал духом. Он любил Дункана и желал ему счастья, но только не с такой женой, как Грэйс Баттермир.


Эммелайн чувствовала, как ее охватывает, разрастаясь изнутри, ощущение панического страха. Вынимая из серебряной чаши и разворачивая одну за другой сложенные полоски бумаги, служившие бюллетенями для голосования, она вместо имени Грэйс читала на них свое собственное имя! Но как это могло случиться? Вот еще… и еще… и еще: «Эммелайн Пенрит». Ей казалось, что она видит кошмарный сон и никак не может проснуться.

— Этого не может быть! — вскричала она. — Что это значит? Тут какая-то ошибка. Почему здесь мое имя? Это шутка? Чей-то розыгрыш?

Ни о чем больше не раздумывая, Эммелайн бросилась обратно в бальный зал, сжимая в обоих кулаках бесполезные бумажки. Средневековый головной убор в виде высокого остроконечного колпака едва не слетел у нее с головы, когда она на бегу задела за косяк двери. Вскоре она уже стояла посреди зала, потрясая зажатыми в широко раскинутых руках бюллетенями и восклицая:

— Что все это означает? Меня нельзя выбирать Королевой, я хозяйка дома! Кто это подстроил? Так нечестно! Вам придется проголосовать заново!

Однако некоторые из дам при этих словах издали восторженный вопль и тотчас же подлетели к ней с поздравлениями, умоляя ее подняться на трон.

— Ни за что! — возмутилась Эммелайн. — Мы проголосуем заново! Немедленно!

Она уже готова была подать знак слугам, чтобы те принесли полоски чистой бумаги и карандаши, но тут ее со всех сторон окружили мужчины в средневековых туниках и дамы в платьях с буфами на плечах и узкими рукавами, туго застегнутыми от локтя до запястья на множество мелких пуговичек. Волосы у них были скрыты под бархатными тюрбанами или повязками-наголовниками из золотой и серебряной парчи, затянутыми под подбородком, а по плечам спускались нарядные, ярко украшенные вышивкой накидки, прикрепленные на затылке прямо к головному убору. Никто не слушал ее возражений, никто не обращал внимания на попытки сопротивления. Холодея от ужаса, Эммелайн почувствовала, как ее, словно на гребне могучей волны, поднимают на импровизированное возвышение, усаживают на трон и вкладывают скипетр в ее непослушные пальцы.

Ее невнятные протесты вскоре непонятным образом превратились в слезы, но и это не помогло: кто-то уже снял с нее громоздкую остроконечную шапку, а на макушку, поверх туго повязанного шелкового платочка, водрузил высокую золотую корону.

— Нет, нет! — умоляла она своих гостей, но все без толку.

С поклонами и приседаниями, поминутно называя ее «Ваше Величество» и пятясь, все отошли назад.

Впервые за всю свою жизнь Эммелайн оказалась в глупейшем положении, из которого к тому же не могла выбраться. Она прекрасно понимала, что ее друзья и близкие сделали все это от чистого сердца, желая ей добра, но для нее их выбор означал крушение всех надежд. Не так, совсем не так мечтала она закончить турнир, тем более, что ему суждено было стать последним. Ей хотелось, чтобы Грэйс избрали Королевой, и чтобы Дункан каким-нибудь чудом сумел завоевать титул Победителя. В этом случае придуманная ею красивая сказка увенчалась бы счастливым концом, и она смогла бы с легким о сердцем покинуть Англию. Да, такой финал стал бы для нее спасением. А теперь, когда сама Судьба возложила на нее корону, у нее возникло знакомое ощущение безнадежности, словно ее подхватил неумолимый поток, и сколько бы отчаянных усилий она ни прилагала, чтобы выплыть, ее затягивало все глубже и стремительно несло к чужому и чуждому ей берегу.

Эммелайн отыскала взглядом Грэйс, желая знать, насколько сильно ее подруга разочарована столь неожиданным поворотом событий, но Грэйс, встретившись с нею взглядом, лишь весело захлопала в ладоши и послала Эммелайн горделивую и радостную улыбку, ясно говорившую о том, что она была не последней среди зачинщиков злосчастной коронации.

Теперь хозяйке дома ничего другого не оставалось, как примириться с неизбежностью, собрав в кулак все свое самообладание, поскольку не могло быть и речи о том, чтобы оскорбить гостей отказом. Эммелайн встала и, поблагодарив всех за этот чудесный, хотя и совершенно незаслуженный подарок, спустилась с возвышения, чтобы выбрать партнера и открыть Бал Королевы. Все, конечно, только и ждали, что она пригласит Конистана, но Эммелайн была слишком обескуражена и почему-то попросила Торни протанцевать с нею первый вальс. Вскоре все закружились в танце. Вуали и накидки, прикрепленные к дамским головным уборам, красиво развевались по всему залу, придавая вальсу плавный дух полета.

Закончив тур, Эммелайн села рядом с матерью, с восторгом встретившей выбор гостей. Ее поэтому ничуть не удивило, когда леди Пенрит сказала:

— Вот видишь, Эммелайн! Именно это я и пыталась тебе втолковать прошлой ночью. Уж мне ли не знать, сколько стараний ты приложила, чтобы короновать Грэйс. И несмотря на все твои труды, где теперь корона?

Эммелайн слегка наклонила голову и коснулась рукой золотых зубцов, венчавших ее макушку.

— Никогда в жизни мне не было так жутко.

Леди Пенрит протянула руку и мягко пожала пальцы дочери.

— Но это еще не все, — заметила она, — боюсь, это еще не конец твоих страданий.

Пораженная Эммелайн бросила на нее недоуменный взгляд и, увидев в глазах матери задорную искорку, совсем пала духом. Горько было сознавать, что леди Пенрит не принимает ее переживаний всерьез.

— Дело в том, что лорд Конистан попросил у твоего отца разрешения обратиться к тебе после бала с официальным предложением, — как ни в чем не бывало продолжала леди Пенрит.

— О, Боже, нет, только не это, — простонала Эммелайн. — Скажите, что вы оба против этого. Умоляю!

— Как раз наоборот, Эммелайн. Он заручился нашей безоговорочной поддержкой!

— Это самый несчастный, самый неудачный и ужасный день в моей жизни!

Леди Пенрит рассмеялась серебристым звонким смехом.

— Куда уж хуже! — насмешливо кивнула она. — Тебя только что избрали Королевой Турнира, а в скором времени пэр Англии сделает тебе формальное предложение руки и сердца. Действительно, сплошное невезенье. Ну как тебя не пожалеть?

— Вы хотите сказать, что я веду себя, как круглая дура? — спросила Эммелайн, взглянув на мать.

— Круглее не бывает! — отрезала леди Пенрит, приведя дочь в смятение.

37

Конистан ждал Эммелайн в библиотеке. Хотя было уже очень поздно, он сразу узнал в льющемся через окно во двор неярком свете канделябров то самое место в цветочном саду Эммелайн, где увидал ее в день своего приезда. В плоской соломенной шляпке, золотившейся в лучах солнца, она медленно шла по дорожке между клумбами. Виконт вдруг подумал, что любовь к ней овладела им, наверное, в тот самый первый миг. Как мало она походила на многих знакомых ему женщин, способных поддержать разговор разве что о покрое рукава, модном в этом сезоне! В отличие от них у Эммелайн был ее сад, ее турниры, искусство вышивания, любовь к поэзии, унаследованная от матери, любовь к родной земле, которой с детства научил ее сэр Джайлз, ее страстная, хотя порой и чрезмерная увлеченность сердечными заботами друзей.

Эта последняя мысль несколько омрачила настроение Конистана, уже в который раз вызвав в памяти образ Дункана, кружащегося в вальсе с Грэйс, ласковую улыбку девушки и ответную нежность, переполнявшую взгляд его брата. Если до сих пор он все еще никак не мог поверить в силу чувства, соединявшего Дункана и Грэйс, то теперь никаких сомнений не осталось. Как же ему быть, как противостоять их союзу? И до чего же некстати все эти невеселые мысли захватили его именно сейчас, когда ему предстояло, собрав воедино всю свою волю, совершить еще более немыслимый подвиг: убедить Эммелайн стать его женой? Как добиться ее согласия, одновременно отказывая Дункану в праве взять себе жену по своему собственному выбору?

Он все еще стоял у окна, глядя в темный сад, когда сзади послышался звук открываемой двери. Обернувшись навстречу Эммелайн, Конистан был как бы заново поражен красотой ее стройной фигуры, изящество которой подчеркивали удлиненные линии старинного наряда с вырезом «лодочкой», украшенного россыпью цветочной вышивки. Она все еще была в короне и принялась снимать ее только сейчас, оставшись в прелестном шелковом платочке, искусно уложенном и затянутом на средневековый манер, чтобы скрыть волосы и уши. Эммелайн осторожно поставила корону на каминную полку. При этом пламя горящих углей бросило теплый отсвет на ее лицо, и Конистан был поражен омрачавшим ее черты выражением глубокой печали. Все мысли о Дункане и Грэйс вылетели у него из головы.

— Что случилось, Эммелайн? — подойдя к ней, он взял ее руки в свои и прижал их к груди, чтобы заглянуть ей прямо в глаза, полные слез.

— Я не могу выйти за вас замуж. Кон, — тихо ответила она.

— Я окончательно впал в немилость? Вы меня никогда не простите?

— Нет, — живо возразила Эммелайн, — совсем наоборот, я научилась… уважать вас, ценить вашу дружбу.

Конистан еще крепче сжал ее руки. Ему вдруг стало трудно дышать.

— Более ужасного слова мне в жизни не приходилось слышать. Если не хотите, чтобы мы навсегда остались врагами, никогда не называйте меня другом!

Эммелайн ответила слабой улыбкой и опустила глаза.

— Я никогда не выйду замуж. Надо было сказать вам это прямо в среду, в тот самый день, когда вы…

— В тот самый день, — подхватил он, — когда я выставил себя на посмешище.

Она не удержалась от смеха.

— Всякий раз, когда это проклятое забрало падало вам на подбородок… О, Кон, это было так забавно… и так мило!

— Вот так-то лучше? — воскликнул Конистан. — Я немедленно отправлюсь на поиски шлема, если это поможет мне вновь завоевать ваше расположение.

Эммелайн вновь подняла взгляд к его глазам. В эту минуту, когда огонь камина освещал ее профиль, она была до того хороша, что Конистан поступил единственным разумным образом: овладел ее губами.

Эммелайн восприняла поцелуй так, словно это была самая обычная и естественная вещь на земле. Ослепительный свет хлынул ей в сердце, осветив заключенную в нем простую истину: она поняла, что любит Конистана. Его губы стали более настойчивыми, он отпустил ее руки и крепко обнял девушку, прижимая ее к груди. В эту минуту чувство любви к нему поглотило ее целиком, внутренний свет проникал в самые отдаленные уголки ее души, в сердце, в мозг, даже в кончики пальцев, покалывая тысячами веселых иголочек, словно пузырьки шампанского. Он на мгновение поднял голову и заставил ее посмотреть себе в глаза.

— Ну как? Вы по-прежнему не верите, что мы созданы друг для друга? Ну скажите мне это прямо в лицо! — прошептал Конистан.

Он явно не ждал ответа, так как тут же вновь приник к ее губам, на сей раз проникнув языком в потаенные и сладкие глубины ее рта. Их тела слились воедино. Эммелайн с восторгом откликнулась на этот призыв: чувство любви, наполнявшее ее изнутри и окружавшее со всех сторон, вновь вызвало у нее странное ощущение, словно ее подхватил и несет стремительный поток, но только теперь она не боялась утонуть, она купалась в нем, упиваясь незнакомым наслаждением.

И опять Конистан отстранил ее от себя, и опять задал тот же вопрос, но на этот раз добавил:

— Скажите, что вы меня не любите. Ну скажите!

— Я люблю вас, — с плачем ответила Эммелайн. — Хотя иногда вы ведете себя чудовищно. Я люблю вас. Кон. Я всегда буду вас любить.

Конистан поцеловал ее в третий раз, одной рукой обхватив ее затылок, а другой крепко обняв за талию и прижимая к себе.

— Дорогая моя, — прошептал он, покрывая ее лицо и губы бессчетными мелкими поцелуями, ласкавшими ей кожу подобно легчайшим крыльям бабочек.

Но Эммелайн не суждено было безраздельно отдаться наслаждению очарованием минуты. Подобно кошмару, в мозгу у нее стали всплывать видения: ее собственные суставы, искривленные болезнью. Она тихонько отстранилась от Конистана и вновь подошла к камину, чувствуя, как слезы неудержимо застилают ей глаза.

— Мамочка сказала, что я должна задать вам один особый вопрос, поставить вас перед выбором… Она говорит, что это будет настоящее рыцарское испытание глубины и силы вашей любви ко мне… Но я не могу его задать.

Конистан немедленно подошел к ней сзади, обнял, взял ее руки в свои. Крепко прижимаясь лицом к шелковой косынке прямо у нее за ухом, он тихонько потерся об нее щекой и прошептал:

— Испытайте меня, Эммелайн. Я вас не подведу.

— Теперь, когда я хорошо вас узнала, у меня нет в этом сомнений. Вы никогда не уклоняетесь от ответственности. Ну что ж, вопрос, в сущности, прост. У меня есть основания полагать, что с годами я стану калекой, как моя мать. Мои пальцы распухнут и искривятся от ревматизма. Вам придется возить меня в инвалидном кресле.

Конистан повернул ее к себе и пристально заглянул ей в глаза.

— Да разве это испытание? — воскликнул он. — Я все для вас сделаю с величайшей охотой. Никому из нас не дано знать, что сулит будущее. Если я выберу эту дорогу, у меня, по крайней мере, будет одно небольшое преимущество: возможность знать заранее, к чему готовит меня судьба, в чем будут состоять мои супружеские обязанности. А вдруг меня завтра сбросит лошадь, и я останусь парализованным? Это запросто может случиться. И я не сомневаюсь, что вы не покинули бы меня в этом случае, если бы согласились стать моей женой.

— Вот тут вы правы, — подтвердила она. — Я бы вас не покинула.

— Но тогда что же вас удерживает? Почему вы не скажете мне «да»?

Эммелайн тяжело вздохнула.

— Я долго мучилась и колебалась, но чувствую, что не могу взвалить на своего мужа такое бремя. Одна мысль об этом приводит меня в отчаяние. Вот почему даже сейчас я отказываюсь принять ваше предложение.

Конистан внимательно выслушал ее слова, и на кратчайший миг им овладело острое желание немедленно вступить в спор, однако что-то неуловимое в ее осанке, в твердом развороте плеч заставило его удержаться от первого побуждения. Он прекрасно знал, как Эммелайн умеет стоять на своем, и поэтому ограничился тем, что вновь обнял ее и стал тихонько укачивать, словно баюкая. Послышалось сдавленное рыдание, судорога прошла по ее телу, но вскоре она успокоилась, прильнув к нему доверчиво, как ребенок. Сердце у него разрывалось от бессильной боли, но он так и не нашел, что сказать или сделать, чтобы развеять ее страхи, устранить препятствие, казавшееся ей неодолимым.

Наконец Конистан отпустил ее со словами:

— Хотя, как мне кажется, я понимаю и могу даже разделить вашу тревогу, хочу, чтобы вы знали: я так легко не сдамся.

Потом он приподнял ей подбородок и запечатлел на ее губах прощальный поцелуй, попросив напоследок, чтобы она дала ему свой платок для конного поединка. Эммелайн была немного удивлена тем, что Конистан не сделал попытки вступить в спор, но охотно согласилась отдать ему платок на счастье.

Однако когда она вновь попыталась заверить его, что им суждено навсегда остаться друзьями, Конистан заставил ее замолчать решительным «Никогда!» и, увидев, как она ошеломлена, почел за благо удалиться.

Эммелайн дала ему уйти и вздохнула с облегчением, радуясь, что разговор не вышел еще более мучительным. Ей почему-то казалось, что Конистан будет долго и основательно оспаривать ее решение, и теперь она ощутила даже легкую досаду оттого, что он не стал этого делать, но тотчас же в сердцах обругала себя глупой гусыней и решительно направилась к себе в спальню. Там, торопливо раздевшись, она нырнула под одеяло и попыталась успокоиться, перебирая в уме всех знакомых женщин на предмет выбора достойной подруги жизни для Конистана.

Увы, это занятие не только не принесло ей утешения, но даже наоборот, сама мысль о том, что некая другая дама будет носить его имя и рожать ему детей, вызвала у нее приступ безудержных рыданий. Эммелайн не любила хныкать: будь на ее месте любая другая девица, она, наверное, обозвала бы ее плаксивой дурой и велела бы ей не раскисать. Но сейчас она ничего не могла с собой поделать, слезы лились сами собой, и вскоре подушка под ее щекой стала совсем холодной и мокрой.

38

На следующий день лорд Конистан беседовал в парке с Чарльзом Силлотом. Последнее турнирное испытание должно было состояться через два дня, то есть во вторник, и Чарльз как раз сообщил виконту, что поставил «мартышку»[27] на его победу в конном поединке. Конистан открыл было рот, чтобы заметить молодому человеку, насколько безрассудно тот поступил, побившись об заклад на такую крупную сумму, поскольку силы всех четверых соперников были примерно равны, но туг , он увидел, что к ним направляется Эммелайн, и все мысли о турнире тотчас же вылетели у него из головы. После того, как он открыто признался ей в любви, его чувство стало расти с каждым днем и даже с каждым часом. Он улыбнулся ей, но не увидел ответной улыбки. Когда она подошла ближе, стало заметно, что она чем-то встревожена, ее брови были нахмурены.

— Извините, Силлот! — торопливо попрощался Конистан. — Мне кажется, мисс Пенрит хочет сказать мне что-то важное.

Подходя к ней, он сразу догадался, в чем дело, так как еще полчаса назад заметил большую дорожную карету с незнакомым форейтором, подъехавшую к конюшне сэра Джайлза. И прежде, чем Эммелайн успела открыть рот, его охватило отчаяние: он понял, что приехала его мать.

Он высказал свою догадку Эммелайн, и она кивнула в ответ, добавив испуганным и задыхающимся шепотом:

— Что это значит? Я думала, она умерла много лет назад… Мне даже страшно стало!

Конистан взял ее под руку и повел обратно к дому.

— В моем сердце, — сказал он, — я похоронил ее много лет назад. Видите ли, когда я был еще ребенком, она сбежала из дому… — Тут он помедлил, не зная, говорить ли ей всю правду, но в конце концов решил выложить все до конца. — С Джеральдом Баттермиром, дядей Грэйс.

Эммелайн так и ахнула, прикрыв рот рукой в лайковой перчатке.

— О Боже, — прошептала она, опустив глаза к посыпанной гравием дорожке и явно пытаясь осмыслить услышанное. — Это многое объясняет.

Такое замечание его раздосадовало.

— Да, наверное, — сухо обронил он в ответ.

Она заглянула ему в лицо, пока они поднимались по ступеням высокого крыльца, но увидала лишь суровый профиль. Конистан молча последовал за нею в утреннюю столовую. Наконец, поняв, что первым он не заговорит, Эммелайн спросила:

— Вы с тех пор так ее и не видели?

— Нет, не видел.

— Но вы знали, что она жива?

Конистан покачал головой.

— Я узнал об этом, только когда мне исполнился двадцать один год. В день моего совершеннолетия отец сказал мне правду. Конечно, я не стал ничего предпринимать, чтобы сделать эту правду достоянием гласности. К тому времени в этом уже не было смысла.

— Но ведь вы не откажетесь увидеться с нею сейчас, после того, как она проделала столь долгий путь, чтобы с вами поговорить? Я хочу сказать, должно же быть какое-то объяснение, какая-то причина…

Конистан резко остановил ее, взяв за руку.

— Дункан вызвал ее сюда, не поставив меня в известность. Ему почему-то кажется, что я с восторгом прижму ее к груди!

— Как вы озлоблены, Кон.

— А чего еще вы от меня ждете? Мне было десять лет, когда она меня бросила. Я видел, как она уезжала. Конечно, я зол. Что касается ее присутствия здесь… Что ж, я вам скажу, что намерен делать. Я последовательно отказывался признавать ее все эти годы, считая это единственным возможным решением, к которому обязывают меня мои представления о чести и приличиях. Этих же представлений я собираюсь придерживаться и в будущем. И я последовал за вами в эту комнату только для того, чтобы попросить вас позвать сюда Блайндерза. Я хочу отослать ее отсюда.

— Ну что ж, как вам будет угодно. Но только… она передала мне кое-что для вас. Я думала, что в моем посредничестве нет необходимости, так как вы и сами могли бы с нею встретиться. Но она, оказывается, предвидела ваш отказ и поэтому попросила меня поработать почтальоном. Я была так поражена нашим неожиданным знакомством, что у меня не нашлось возражений. А знаете, вы с ней похожи, как две капли воды! Ну, как бы то ни было, она наверху, у мамы. Я сейчас.

Конистан окликнул ее, собираясь сказать, что она напрасно тратит время, но Эммелайн успела его опередить, скрывшись за дверью. Он остался ждать, глядя в парк. Грэйс и Дункан появились из-под арки, проделанной в живой изгороди, и направились по аллее, ведущей к конюшне. Они шли рука об руку, не сводя глаз друг с друга, как живое воплощение Апреля и Мая. Конистан ощутил невыразимую тяжесть на сердце. Через несколько минут дверь у него за спиной распахнулась. Обернувшись, он увидел Эммелайн с большой шляпной коробкой в руках.

Поставив коробку на буфетную стойку, она протянула ему послание.

— Миссис Баттермир просила, чтобы вы прочли это в моем присутствии. Если же вы по-прежнему будете отказываться от встречи с нею, она сказала, чтобы я вернула ей это письмо вместе с коробкой, и тогда она уедет.

Конистан ощутил беспорядочное кружение мыслей в голове, комната поплыла у него перед глазами, отчетливо он видел только письмо в руке Эммелайн. Значит, после стольких лет его мать опять попыталась связаться с ним, только на сей раз она использовала девушку, в которую он влюблен. Может быть, кто-то ей сказал, что он любит Эммелайн? Наверное, Дункан. Конистан понял, что это и есть подлинное испытание, настоящий жизненный рубеж. Он хотел как можно скорее пересечь комнату и взять письмо из рук Эммелайн, но в то же время не в силах был двинуться с места, словно его ноги пустили корни и проросли сквозь пол.

Ему казалось, что он видит кошмарный сон и никак не может проснуться. Точно некий злобный демон преследовал его, а бежать было некуда. Он видел, как Эммелайн подходит все ближе, протягивая письмо, и покачал головой, собираясь сказать «нет», но она вложила листок ему в руки, и ее голос, когда она заговорила, заставил его очнуться, словно освободил от злых чар.

— Она очаровательная и элегантная дама, Кон. Наверняка у нее были веские причины. Иначе и быть не может, ведь и Дункан, и его мать приняли ее с распростертыми объятиями. Я вам говорила, что леди Конистан приехала вместе с вашей матерью?

Все еще плохо соображая, Конистан взглянул на письмо, сломал печать и углубился в чтение. Краем глаза он успел заметить, что Эммелайн покинула комнату.

«Дорогой мой Роджер! Получил ли ты хоть одно из моих писем? За долгие годы я написала, наверное, не меньше тысячи, однако, прекрасно зная твоего отца (хотя я не хочу отзываться о нем дурно), полагаю, что ты ни одного из них даже не видел. Поэтому я делала копию с каждого письма и хранила их все это время в надежде, что когда-нибудь ты их прочтешь и поймешь, как сильно я люблю тебя. Письма в коробке. Двадцать пять лет назад я оставила тебя, и это был самый тяжкий, самый злосчастный день в моей жизни. Я прошу тебя не о прощении, но о понимании. Если эти письма не заставят тебя переменить свое мнение, обещаю, что больше никогда не стану тебе докучать.

С любовью

Августа Баттермир»

Виконт вынужден был признать, что кое-какая доля правды в этом кратком послании имелась: речь шла о письмах, которые отец не позволил ему прочесть. Поэтому ему пришлось открыть коробку. Внутри были сотни писем, запечатанных, уже пожелтевших; непрерывная летопись четверти века материнской любви, возвращение, казалось бы, безвозвратно утерянных воспоминаний. Потрясенный, не говоря никому ни слова, он унес коробку к себе в сарай, закрылся внутри и принялся за чтение.

Последнее письмо Конистан прочел уже ближе к утру. Он был так измучен, что читал, почти не улавливая смысла, а закончив, тотчас же забылся тяжким сном, от которого очнулся только к полудню. Проснулся он с мыслью о том, что появление его матери в Фэйрфеллз с коробкой, полной писем, — это не что иное, как приснившийся ему ночью кошмар, но тут его взгляд упал на письма, громоздившиеся на ночном столике, разбросанные по одеялу и даже по ковру, и он понял, что кошмар происходит наяву. Однако сон подействовал на виконта благотворно и помог ему добиться того, чего долгие часы, проведенные за чтением, сделать не смогли: принять решение. Он решил встретиться с матерью.

Час спустя, когда остальные гости давно уже покончили со вторым завтраком, Конистан с бурно бьющимся сердцем осторожно приоткрыл дверь библиотеки. Седовласая дама сидела в кресле у окна. Казалось, она дремлет: ее грудь тихонько вздымалась с каждым вздохом, щекой она опиралась на руку.

Он бесшумно пересек комнату, чувствуя, как непрошеные слезы уже подступают к глазам, хотя они еще не сказали друг другу ни слова. Она постарела. Ему запомнилась молодая женщина без единого седого волоска в черных кудрях. В день ее отъезда они не были напудрены по тогдашней моде. А у этой дамы вся голова была седая. Конистан стоял над нею, в уме у него теснились тысячи вопросов, но горло было перехвачено судорогой.

— Миссис… — он остановился, не зная, как к ней обратиться.

Ведь они, в сущности, были знакомы только благодаря строкам ее писем, и теперь ему открылось ее сердце, как, впрочем, и причины, побудившие ее покинуть Англию. Озлобление и обида ушли из его души, сменившись сочувствием и пониманием. Он простил ее.

— Мама, — начал он снова и, склонившись над нею, провел пальцами по ее щеке, словно и по-прежнему был маленьким мальчиком, который когда-то прощался с матерью навсегда.

Она шевельнулась, ее глаза раскрылись, она взглянула на него, сперва с удивлением, но вскоре ее взгляд наполнился такой нежностью и любовью, что ему показалось, он этого не вынесет.

— Роджер! — воскликнула она. — Это и правда ты? Дитя мое, дорогой мой мальчик, скажи, что это ты!

Конистан обнял ее, а она разрыдалась, спрятав лицо у него на груди. Он тоже не вытирал слез, катившихся по щекам.

— Ты меня прощаешь? — спросила она. Голос звучал глуховато, она все еще стояла, зарывшись лицом в складки его шейного платка.

— Я был таким упрямым.

— Это всегда был самый серьезный из твоих недостатков, — заметила она, смеясь. — Просто скажи мне, что ты хоть чуточку меня понимаешь.

— Да, мама, я понимаю. Но и вы поймите. Все-таки он был моим отцом.

Выпрямившись и отойдя на шаг, миссис Баттермир принялась лихорадочно отыскивать носовой платок, пока Конистан не вынул из кармана и не предложил ей свой собственный. Она взяла его с благодарностью и, высморкавшись, сказала:

— Не будем больше никого осуждать. Вообще не будем больше говорить об этом. Согласен?

— Согласен.

Она улыбнулась сквозь слезы, вновь выступившие на глазах, и попросила принести ей стул.

— Мне столько всего нужно узнать! Но прежде всего: почему Эммелайн отказалась принять твое предложение? А потом я хочу спросить про того пони, что я подарила тебе на Рождество, когда тебе было восемь. Что стало с той лошадкой? Ну а потом ты мне непременно расскажешь, как ты учился в Итоне, в Оксфорде и…

39

В левой руке Эммелайн несла огромную корзину роз, а правой опиралась на руку сэра Джайлза, сама поражаясь тому, как неспокойно у нее на сердце. Она направлялась к почетному месту на возвышении, специально построенном для Королевы Турнира. Ей было страшно, тревожно, заглянув в тайные глубины своей души, она поняла, что напугана до полусмерти. Если Конистан выиграет конный поединок и станет Рыцарем-Победителем… Эммелайн с ужасом думала, что в таком случае ей не хватит решимости — хотя бы потому, что этого требовала необычная традиция, установившаяся на турнире! — устоять перед Конистаном. Ей придется дать согласие стать его женой.

Она взглянула на мать, тоже решившую ради торжественного случая выйти на свежий воздух. Леди Пенрит, сидевшая между леди Конистан и миссис Баттермир, улыбнулась дочери и подняла руку в знак приветствия, когда та проходила мимо. Эммелайн кивнула в ответ, чувствуя, как знакомые страхи охватывают ее с новой силой и душат. Она никогда не выйдет замуж. Никогда.

Только бы пережить этот день. Послезавтра все ее гости, включая Конистана, разъедутся, и к ней вновь вернется спокойствие духа.

Но вот суждено ли ей когда-нибудь вновь узнать счастье, такое счастье, как в тот миг, когда он крепко сжимал ее в объятиях и целовал так страстно? Если бы только ей удалось навсегда изгнать эти воспоминания! Тогда она обрела бы покой.

Она шествовала следом за двумя фрейлинами (это были Оливия Брэмптон и Грэйс Баттермир), которые бросали ей под ноги букетики цветов до самого трона. У себя за спиной Эммелайн слышала лязг металла и глухое ворчанье четырех соперников — Девока, Соуэрби, Лэнгдейла и Конистана, — готовившихся оспаривать звание Рыцаря-Победителя. Каждое их движение вызывало дружный смех зрителей: с первого взгляда было видно, что ни один из претендентов не имеет навыков передвижения в боевых доспехах. Особенно веселились мужчины, ехавшие следом за основными соперниками в облегченных кольчугах из металлической сетки. Каждый был вооружен копьем, а каждое копье было украшено пестрым флажком, трепещущим на ветру. Во многих отношениях это было великолепное зрелище, не раз вызывавшее взрывы аплодисментов по мере продвижения группы всадников по дорожке, ведущей к трону Эммелайн.

Дамы в средневековых нарядах и высоченных остроконечных колпаках с развевающимися вуалями расположились полукругом на двух галереях, вокруг них хлопотала женская прислуга, собранная со всего поместья. Конюхи, одетые оруженосцами, тоже принимали участие в турнире и готовы были в любую минуту прийти на помощь рыцарям. Ну а галереи для зрителей, задрапированные длиннейшими полосами розового и зеленого крепа, были украшены таким количеством цветов, что ради этого пришлось опустошить сад Эммелайн.

Вокруг галерей и по обе стороны от турнирных дорожек толпились, весело галдя, жители селения и окрестные фермеры, решившие пожертвовать двумя-тремя часами работы, чтобы понаблюдать за рыцарским поединком. Эммелайн распорядилась всех их угостить лимонадом, оршадом и элем. Музыканты, игравшие в первый вечер во время Танца с Перчатками, бродили среди гостей с флейтой, гитарой и грушевидной мандолиной. Пожалуй, это был самый удачный штрих, так как присутствие музыкантов и их нежные мелодии немного смягчали напряжение момента. Даже громыхание доспехов звучало более мирно на фоне трелей флейты и легкого перебора струн.

Но даже в этих условиях Эммелайн была благодарна отцу за возможность опереться на его сильную руку в пути по — ну почему она только теперь это заметила? — слишком длинному проходу к королевскому трону. И почему ни одна из предыдущих королев ни разу не упомянула об этом изнурительном шествии?

После начала состязаний ей предстояло награждать розами каждого из отличившихся в бою рыцарей, например, усидевшего в седле после удара копьем или преуспевшего в Состязании с Кольцами, то есть в попытке на полном скаку попасть копьем в маленькое подвешенное на крючке колечко, подцепить его и презентовать Королеве. Получив приз, награжденный рыцарь должен был проехать перед галереями и бросить розу даме своего сердца. Перед началом турнира джентльмены обещали дамам приложить все усилия, чтобы добиться победы. Да, рыцарский турнир был событием во всех отношениях романтическим.

Усевшись на троне, Эммелайн тотчас же призвала к тишине и вызвала рыцарей на Состязание с Кольцами. Сэр Джайлз ознаменовал начало состязания выстрелом из пистолета, а затем взмахнул флажком, давая знак первому рыцарю, что тот может приступать. Первым оказался Чарльз Силлот. Он пришпорил лошадь, устремился вперед по дорожке с копьем наперевес и проткнул кольцо. Толпа разразилась восторженными возгласами, одобряя блестящее мастерство. После этого все пошло очень быстро: слуги едва успевали менять кольца, по взмаху флажка сэра Джайлза всадники, включая и тех, что были закованы в латы, стали подлетать буквально один за другим.

Это дало возможность Эммелайн лишний раз убедиться в том, что Конистан отлично их подготовил. Только одному из рыцарей не удалось достать кольцо. Вернее, ему не удалось попасть в кольцо копьем. Раздосадованный бесплодностью своих усилий, Гарви Торнуэйт слез с лошади (которая тоже, казалось, была рада проститься со своим незадачливым всадником), рукой снял кольцо с крючка и на своих двоих поднес его королеве под одобрительный хохот зрителей. Никто не стал возражать, так как прежде, чем сдаться, Гарви сделал не менее семи попыток проткнуть чертово колечко. Эммелайн наградила его тремя великолепными розами, которые он не замедлил преподнести Алисии Сивилл.

Эммелайн взглянула на них с внезапным интересом: повернув голову к Алисии, она уже начала примеривать на нее корону. Скажем, будущим летом… Впрочем, главная трудность заключалась в другом: как заставить Гарви выиграть хотя бы одно из состязаний? Но, увы, как только все эти занимательные соображения овладели ее умом, она вспомнила, что этому турниру суждено было стать последним.

Чтобы снова не впасть в уныние, она принялась следить за ходом состязания, и как раз вовремя: вскоре ей пришлось преподнести еще одну розу Чарльзу Силлоту. Он выиграл пять призов с пяти попыток!

Тяжелее всего призы давались, конечно, рыцарям в латах. Конистану только раз за три попытки удалось снять кольцо с крючка. Однако, получив розу от Эммелайн, он мгновенно завоевал симпатии публики, вернув ей цветок после того, как поднял забрало и поднес его к губам. Все приветствовали истинно рыцарский поступок аплодисментами, а королева стала пунцовой, как только что поднесенная ей роза. Все уже были наслышаны о его предложении и об ее отказе. Джентльмены хранили по этому поводу тактичное молчание, но среди дам ко дню конного поединка не осталось вроде бы ни одной, которая не попыталась бы взять ее под локоток, отвести в сторонку и деликатно намекнуть или сказать напрямик, что она поступает как последняя дура, отвергая руку человека, в которого столь явно и бесспорно влюблена.

«Неужели у меня все на лице написано?» — в сотый раз спросила себя Эммелайн.

Состязания с Кольцом закончились, финальный приз в виде семи роз был вручен Чарльзу Силлоту, безусловному победителю в этом виде. Он поступил, как настоящий рыцарь: тихо и сдержанно преподнес их Грэйс, пожелав ей счастья в замужестве.

Настал час последнего и самого опасного из состязаний: Конного Поединка с Копьями. Участникам, одетым в легкие сетчатые кольчуги, предстояло ограничиться борьбой с чучелом, сидевшим на деревянной лошади на другом конце дорожки. Это было нелегкое испытание: отдача от удара копьем по специально утяжеленной фигуре была столь велика, что могла бы запросто выбить из седла любого рыцаря, не проявившего достаточной ловкости. Первым выступил Гарви. Легкой рысцой подъехав к чучелу, он разок ткнул его копьем и провозгласил вслух, что ему точно известно, кто победитель. Признав таким образом свое поражение еще до начала боя, Торни отвесил поклон молчаливому противнику и проехал мимо него под дружный смех всех собравшихся. Это немного разрядило сопутствующее турниру напряжение.

Затем состязание началось всерьез. Разогнав коней галопом, всадники мчались один за другим с копьями наперевес и изо всех сил пытались выбить чучело из седла. Чуть ли не половина участников выбыла из соревнования, оказавшись на земле при первой же попытке ссадить тяжелую куклу. Претендентов осталось четверо. Во втором заезде двоим всадникам удалось сбить чучело наземь: Чарльзу Силлоту и Грегори Холлбэну. Остальные двое усидели на лошадях, но выбыли из борьбы.

В финальном заезде Чарльз Силлот, стремительно проскакав по дорожке, ударил соломенную фигуру со страшной силой и сумел ссадить ее, но его копье, застрявшее в одеянии чучела, буквально вывернуло своего владельца из седла на землю.

По сигналу сэра Джайлза Грегори Холлбэн издал боевой клич и сломя голову понесся по дорожке. Копье попало в цель, и соломенное чучело грохнулось на спину. Это было проделано так красиво, с такой обманчивой легкостью, что даже дамы вскочили на ноги, вместе со всей толпой приветствуя безупречный удар восторженным воплем. Ослепительно улыбаясь и вздымая тучи пыли, победитель прогалопировал к трону Эммелайн. Он лихо развернул коня боком и, получив в награду семь роз, широким жестом бросил наугад три из них дамам, сидевшим слева от Эммелайн, а три другие — тем, что сидели справа. Все затаили дыхание, ожидая, кому он подарит последнюю розу, но Грегори поднес ее к носу, вдохнул нежный аромат, а потом воткнул цветок между ячейками своей кольчуги, развернул лошадь и, гордо выпрямившись, отправился обратно на стартовую позицию. И опять толпа зааплодировала.

Эммелайн судорожно перевела дух. Настал час конного поединка, и она запоздало спросила себя, так ли умно было с ее стороны настаивать на сохранении традиции проведения последнего боя в настоящих тяжелых доспехах. Сэр Джайлз возражал против этого, считая, что опасность слишком велика. Но сейчас уже слишком поздно было что-либо менять; ей ничего другого не оставалось, как приветствовать поклоном четырех рыцарей, проехавших парадным шагом вдоль галерей. Правила были просты: выбитый из седла выбывает из соревнования, бой идет до победы, ничья засчитывается в том случае, если никому из четырех рыцарей не удастся усидеть на лошади. Копья были предусмотрительно затуплены, всадники снабжены толстыми деревянными щитами. Чувствуя, как сердце молотом стучит в груди, Эммелайн дала знак Дункану и Соуэрби сделать первую попытку.

Время как будто замерло, пока лошади набирали скорость. Оба всадника наклонили головы, держа копья под острым углом. Эммелайн вместе со всеми затаила дыхание, только шелест трепещущих на ветру знамен нарушал тишину, охватившую собравшихся. Когда послышался топот копыт, Все ощутили, как дрожит земля.

Несколько дам не удержались от крика, когда копья ударились о щиты.

Эммелайн слышала, как Грэйс вскричала «Дункан!» в ту самую минуту, когда он боком выскользнул из седла. Дункан упал не сразу, он еще долго пытался сохранить равновесие и занять прежнее положение, но к тому времени, как его лошадь перешла на шаг, доспехи, оказавшиеся слишком тяжелыми, увлекли его своим весом, заставив неуклюже шлепнуться на спину.

Зрители, облегченно вздохнув, приветствовали и его смехом и одобрительными возгласами.

Сама Эммелайн почувствовала, что у нее голова кружится от радости: слава Богу, ни один из соперников не пострадал. Дункан быстро поднялся на ноги, а Соуэрби обогнул дорожку и рысью приблизился к нему. Дункан снял шлем и перчатку и с дружеской улыбкой пожал руку Вардену. После этого он подошел к Эммелайн, о церемонно поклонился ей и, получив от нее красивый букет роз в качестве утешительного приза, немедленно презентовал их Грэйс. Галантный жест рыцаря вызвал у женской половины зрителей воркующие изъявления восторга.

Как только Дункан присоединился к проигравшим на дальнем краю поля, Эммелайн дала знак Бранту Девоку и Конистану занять свои места. Как необыкновенно выглядели соперники, закованные в стальную броню, сверкающую на солнце! Как грозно они опустили забрала и взяли копья наперевес! Сэр Джайлз опять взмахнул флажком, и кони сорвались с места в карьер. И снова наступила напряженная тишина. Лошади мчались по дорожкам навстречу друг другу. Наконечники копий все больше сближались. Девок ударил первым, его копье скользнуло по щиту Конистана, а секундой позже копье Конистана, видимо, попало точно в цель, так как Брант вылетел из седла не вбок, а прямо назад и свалился наземь.

В отличие от Дункана, Брант тотчас же вскочил на ноги и под веселый смех толпы принялся топать ногами, рыча от ярости. Эммелайн поняла, что он изрыгает проклятья, и порадовалась, что с такого расстояния замужние дамы не могут его услышать. Сорвав с головы шлем, Брант сунул его под мышку и направился к Эммелайн. По выражению его лица было ясно видно, что он все еще взбешен столь скорым поражением и никак не может смириться с тем, что для него все уже кончено. Впрочем, даже его безудержная злость оказала, как ни странно, благотворное воздействие на публику: поняв, что он цел и невредим, все стали дружно его приветствовать. Заслышав аплодисменты, Брант Девок сменил гнев на милость и заулыбался.

Когда он подошел к Эммелайн, она похвалила его вслух и наградила букетом. К тому времени, как он взял розы в руки, гнев Бранта окончательно улетучился, и он, премило улыбаясь, принялся раздавать по цветку каждой из молодых девиц, потом пожилым дамам, включая мать Дункана и мать Конистана, и наконец вручил последние три леди Пенрит.

Взгляд Эммелайн, как только Брант покинул площадку, немедленно приковался к двум оставшимся рыцарям. Итак, турнир свелся к последнему, решающему поединку между двумя сильнейшими противниками и давними соперниками. Она подняла руку, давая знак Соуэрби занять место у ближнего края турнирных дорожек. Варден легкой рысцой провел коня к ее трону. И опять наступило молчание.

Сэр Джайлз вышел вперед, на середину дорожки, отмеченную чертой, и перевел взгляд с одного рыцаря на другого, чтобы убедиться, что оба хорошо его видят. Они кивнули ему в ответ. Тогда он высоко поднял флажок над головой и резким взмахом опустил его к земле. Всадники тотчас же пришпорили своих лошадей. В течение долгих секунд в томительной тишине слышался лишь топот копыт.

Эммелайн казалось, будто каждую мышцу ее тела стянуло узлом, она судорожно вцепилась обеими руками в подлокотники импровизированного трона. Слезы испуга жгли ей глаза, дышать и вовсе не было возможности. И вот в сгустившемся от напряженного ожидания воздухе раздался глухой стук металла о дерево: оба копья встретились со щитами. Толпа ахнула и застонала. Всадники покачнулись в седлах, но каким-то чудом сумели усидеть и проскакали друг мимо друга к противоположным концам дорожек. А по толпе вновь волной прошел стон: соперникам предстояла вторая попытка.

Эммелайн откинулась на спинку кресла и попыталась перевести дух. И как только ей в голову взбрела чудовищно глупая затея устроить средневековый турнир! У нее даже колени задрожали при мысли о том, что любой из соперников может серьезно пострадать во время поединка.

А они тем временем уже были готовы к новой схватке. Эммелайн кивнула отцу, он вышел вперед и быстро взмахнул флажком.

Рыцари двинулись навстречу друг другу еще стремительнее, вонзая шпоры в бока лошадей, наклонив головы и приготовив копья для удара. На этот раз Соуэрби нанес противнику мощный удар, а тот промахнулся, его копье едва задело край щита Вардена. Сила удара Соуэрби была так велика, что виконт вместе с лошадью отлетел в сторону от барьера, разделявшего дорожки. Чтобы удержаться и не упасть вперед, через шею своего коня, он принялся отчаянно работать поводьями, стараясь выровнять ход лошади и восстановить равновесие. Проклятый панцирь давил ему на плечи, не давая свободно двигаться, и тянул к земле. Соуэрби тем временем проехал вперед, до конца всей дорожки. Среди зрителей раздавались крики и стоны, дамы хватались друг за дружку, словно надеясь подобным образом помочь Конистану вернуть себе положение в седле. Но виконт помог себе сам: оттолкнувшись нечеловеческим усилием, он приподнялся в стременах и опустился на седло. Толпа приветствовала его восторженным ревом. Вновь обретя устойчивость, он вскинул копье высоко над головой и рысью поскакал к своему месту в дальнем конце дорожки.

И в третий раз с мучительным стеснением в груди Эммелайн подняла руку, чтобы подать знак отцу. Флажок взметнулся и опустился, рыцари вновь ринулись в атаку. Это последний раз, подумала Эммелайн. Не может быть, чтобы не последний. Больше она не выдержит, она лишится чувств, если спор и теперь не разрешится. Грохот металла прозвучал оглушительно, копье Конистана от удара переломилось надвое. Соуэрби развернулся боком и вылетел из седла, приземлившись в груде металлических обломков. Его собственное копье, задранное под слишком большим углом, нанесло Конистану скользящий, но мощный удар по шлему, заставивший виконта откинуться назад.

Эммелайн вскочила, не помня себя от страха, и закричала. Конистан чудом усидел в седле, но пока конь неудержимо мчал его вперед по дорожке, его голова опустилась на грудь, он казался оглушенным. Скотби перехватил взбесившуюся лошадь, поймав уздечку и заставив испуганное животное остановиться на полном скаку. Несколько конюхов в то же время поспешили на помощь Вардену.

Конистан вздрогнул и заставил себя поднять голову. Пристально оглядев его, Эммелайн поняла, что он не ранен, хотя, похоже, не отдает себе отчета в том, где находится. Ладно, главное, цел. Скотби тихонько обратился к нему с какими-то словами, и виконт несколько раз кивнул в ответ. Бросив взгляд на дальний конец дорожки, старший конюх увидел, что Варден поднимается на ноги, и доложил об этом Конистану. Виконт сумел развернуть коня и убедился собственными глазами, что Соуэрби невредим. Тогда он слегка пришпорил лошадь, одновременно удерживая ее поводьями, и рысцой направился к Вардену.

Глубоко вздохнув, Эммелайн без сил опустилась на свой трон.

Мужчины пожали друг другу руки, обменялись несколькими словами, а потом Соуэрби приблизился к Эммелайн.

Она поблагодарила Вардена за его героические старания и отдала ему в награду все оставшиеся у нее розы. Он заговорил тихо-тихо, так, чтобы никто, кроме нее, не мог услышать:

— Я бы отдал их вам, Эммелайн, но, боюсь, победа осталась за Конистаном. — Пот стекал струйкой у него по виску, он печально улыбнулся. — Надеюсь, вы не станете упорствовать в своем отказе! Ей-Богу, сегодня он заслужил вашу руку!

Откланявшись, Варден любезно раздал по цветку всем дамам, как до него это сделал Брант Девок.

Эммелайн быстро перевела взор на Конистана, терпеливо ожидавшего, пока Соуэрби распорядится своим призом. Царственно высокий, он сидел, гордо выпрямившись в седле, и держал шлем на отлете, как настоящий солдат. Ее сердце было так переполнено любовью и радостным облегчением, что слезы сами собой хлынули из глаз. Она смахнула их, подумав, что если бы можно было с такой же легкостью усмирить противоречивые чувства, бушевавшие у нее в груди… Если он сейчас опять попросит ее руки…

Когда Варден покончил с розами и отъехал в дальний конец поля, где уже собрались все остальные участники турнира, Конистан выдвинулся вперед, чтобы востребовать свою награду. Он получил тяжкий удар по голове, не только оглушивший его, но и разукрасивший ему щеку у края шлема, там, где ее задел наконечник копья, здоровенным кровоподтеком. Он даже мельком подумал, не кровоточит ли рана, впрочем, в эту минуту ему было все равно. Он твердо знал только одно: сейчас он опять попросит руки Эммелайн. Только что пережитая опасность наглядно показала ему, что годы жизни могут быть коротки по тысяче причин.

Когда Конистан подъехал к ней, Эммелайн не на шутку встревожилась, увидав пожар, полыхавший в его взгляде. Она всей кожей ощущала напряжение его воли. Он остановил коня прямо напротив трона, ни на минуту не сводя с нее серьезного и пристального взгляда.

— Сударыня! — заговорил Конистан, и среди зрителей мгновенно наступила тишина. — Я пришел не за короной, которую вы держите в руках, а за ценным призом. Даровать его мне — в вашей власти. Насколько мне известно, традиции проведения вашего турнира дают мне право на этот приз, другими словами, я могу требовать от вас согласия стать моей женой! — Тут он улыбнулся и протянул ей руку, а затем продолжил, немного понизив голос:

— Но я не требую, Эммелайн, я прошу. Прошу от всего сердца: не заставляйте меня страдать понапрасну, дайте мне тот ответ, которого я так жду!

С галерей послышался дружный дамский вздох и шелест платочков, торопливо разворачиваемых и прижимаемых к увлажнившимся глазам.

Эммелайн поднялась, не чуя под собой ног. Она оглянулась направо и налево: отовсюду на нее были устремлены растроганные взгляды и слезливые улыбки. Все ободряюще кивали, прижимая платочки к мокрым щекам, словно призывали ее ответить согласием на столь нежную мольбу.

Она взглянула на мать, и та ответила ей взглядом, полным любви и понимания. Леди Пенрит тоже улыбалась и кивала ей, лишь усугубляя тем самым остроту борьбы, разгоревшейся в груди дочери. Эммелайн не знала, что ей делать, но не хотела давать согласие Конистану только потому, что именно этого ждали от нее все окружающие.

Она вновь перевела взгляд на лицо человека, в которого была влюблена, и уже открыла было рот, чтобы еще раз отказать ему все по тем же причинам, что и раньше, но тут заметила струйку крови, лениво ползущую у него по щеке из небольшого пореза возле уха. Ее вдруг осенило, что в турнирном поединке его запросто могли бы тяжело ранить, даже убить.

— Вы поранились, — проговорила Эммелайн, обращаясь скорее к себе самой, чем к Конистану.

В ту минуту, когда она увидела его рану, что-то словно сдвинулось у нее в груди. Она вдруг поняла, что жизнь — это единое целое, что надо ценить каждый час и нельзя руководствоваться во всех своих поступках одним только страхом перед наследственной болезнью.

Раздиравшие ее противоречивые чувства внезапно уступили место ощущению глубокого покоя. Улыбнувшись Конистану, Эммелайн шагнула к краю возвышения и перегнулась через перила, чтобы вложить свои тоненькие пальчики в его протянутую руку.

— Вот вам моя рука и все остальное тоже, если вы твердо уверены, что действительно хотите этого, — тихо сказала она.

Он крепко сжал ее руку в своей и поднес к губам.

Неистовый вопль, вырвавшийся в эту минуту сразу из сотни глоток, едва не оглушил Эммелайн. Прежде, чем она смогла понять, что происходит, все ее подруги сорвались с мест и окружили ее со всех сторон, осыпая поздравлениями и пожеланиями счастья, смеясь и плача в промокшие насквозь платочки.

Топот копыт возвестил о приближении всадников. Они тоже со смехом и громкими возгласами принялись поздравлять Конистана.

40

Позже в тот же день Эммелайн узнала правду о своем рождении. Потрясенная, не зная, что сказать, она сидела рядом с матерью, как всегда полулежавшей в своем кресле. Лучи послеполуденного солнца, проникавшие сквозь гардины в маленькую гостиную леди Пенрит, пригревали ей щеку. Когда мать закончила свой рассказ, Эммелайн встретилась глазами с ее добрым и сочувственным взглядом. Немного помолчав, она спросила:

— Вы хотите сказать, что я — найденыш, принесенный вам цыганами?

— Да, любовь моя.

Столько вопросов теснилось в уме у Эммелайн, что она в смятении покачала головой, не зная, в каком порядке их задавать.

Леди Пенрит пришла ей на помощь:

— Она была дочерью священника, отвергнутой своими жестокосердными родителями. Она умерла родами, и ты попала бы в приют, если бы цыгане, узнав о твоем злосчастном появлении на свет, не принесли тебя ко мне. В моих глазах ты — дар Божий, запомни это.

В течение следующего часа Эммелайн забрасывала мать совершенно детскими вопросами. Хотя только что услышанная новость потрясла ее до глубины души, она ни на минуту не забывала о том, что родители всю жизнь ее обожали, невзирая на то, что она им не родная дочь.

Ей было несвойственно роптать на судьбу, да и жаловаться было бы грешно: ведь ее жизнь, несмотря на несчастливое начало, была поистине волшебной сказкой. Она не могла не понимать, что размышления о ее необычном происхождении сулят ей в будущем немало тревожных минут. Но в глубине души была благодарна судьбе, приведшей ее в Уэзермир и в Фэйрфеллз.

Некоторое время Эммелайн просидела рядом с матерью в немом замешательстве, и вдруг до нее дошло, что означают на самом деле обстоятельства ее рождения: она не могла унаследовать недуг леди Пенрит!

Теперь она вновь уставилась на мать в изумлении:

— Почему же вы не сказали мне правду еще в субботу? Вы же знали, что страх перед болезнью — единственное, что удерживает меня от согласия на свадьбу с Конистаном! Зачем вы оставили меня в неведении?

Леди Пенрит рассмеялась.

— Дорогая моя, — ответила она, положив руку поверх руки дочери, — конечно, в твоих глазах мой поступок выглядит чудовищно жестоким, но мне хотелось, чтобы ты сама поняла, что семейная жизнь — это не ложе из розовых лепестков, и мои скрюченные кости тут совершенно ни при чем.

Эммелайн ощупала запястье. Сколько раз она делала это в прошлом, будучи уверенной, что боль в руке является первым вестником подступающей неумолимой болезни! Теперь к ней пришло понимание того, что это всего лишь следствие двух неудачных падений с седла, а вовсе не симптом наследственного недуга.

Она кивнула.

— Думаю, вы поступили мудро, заставив меня пересмотреть мои взгляды на жизнь. Увидев, что Конистан поранился во время турнира, я поняла, как глупо было бы отказывать ему из страха перед будущим, тем более что, когда я рассказала ему о своей предполагаемой болезни, его это известие ни капельки не смутило. — Потом она наклонилась к матери и спросила:

— Но вот не пожалеет ли он о том, что сделал мне предложение, когда узнает, что я найденыш?

— Если пожалеет, — задумчиво отвечала леди Пенрит, — значит, я сильно заблуждалась на его счет. Но вряд ли это так. К тому же за последние два дня твой суженый получил такой урок по части сострадания, какого ему вовек не забыть.

— Вы имеете в виду его мать?

— Вот именно, — кивнула леди Пенрит.

В отличие от нее Эммелайн была далеко не так уверена в успехе; по дороге в библиотеку, где ее ждал Конистан, она почувствовала столь сильное сердцебиение, что не на шутку испугалась, как бы не упасть замертво еще прежде, чем он успеет ответить «да» или «нет».

Она остановилась на пороге, глядя на виконта через всю комнату и не смея произнести ни о слова. Что, если именно сейчас, когда она наконец примирилась с мыслью о вступлении в брак с ним, он ее покинет в угоду фарисейским представлениям о приличиях?

Конистан стоял к ней спиной и смотрел на ее заветный цветочный сад за окном, так что Эммелайн оставалось лишь гадать о том, какие чувства им владеют. Но она вскоре поняла, что он знает о ее присутствии, поскольку он вдруг произнес:

— Боюсь, вам будет так недоставать вашего сада, моя дорогая, что, пожив в Гемпшире несколько месяцев вы, чего доброго, сбежите от меня?

Только после этого он с улыбкой обернулся. Какой нежностью, какой любовью просиял его взор, обращенный к ней! Значит, он еще не успел переговорить с ее отцом… Значит, он еще ничего не знает… Если бы знал, то, уж конечно не улыбался бы ей сейчас. Он бы хмурился и смотрел на нее тучей!

Эммелайн судорожно сглотнула.

— Вы еще не говорили с моим отцом? — спросила она хриплым шепотом.

Конистан насмешливо приподнял бровь.

— О чем именно, любовь моя? О том, что я пригласил ваших родителей вместе с вами провести остаток лета в моем загородном доме в Гемпшире, или о том, что вы цыганский подкидыш?

Эммелайн показалось, что все ее тело растаяло по кусочкам при этих словах. В мгновение ока она пересекла комнату и бросилась ему на шею.

— Я так боялась, что вы теперь сочтете меня недостойной вашей руки.

Он привлек ее к груди и прошептал:

— А как насчет моей семьи? Вы ведь не откажетесь от меня только потому, что моя мать возвратилась в Англию, прожив много лет во втором браке, пока мой отец был еще жив?

— Вы же знаете, я не придаю значения подобным вещам. Мама мне все рассказала, и я могу лишь посочувствовать миссис Баттермир. Она достаточно настрадалась.

— Ну так и я вам отвечу в том же духе: та женщина, что произвела вас на свет, несомненно, заплатила за ошибки своей молодости ужасными страданиями, но я, хоть убейте, не понимаю, почему вы тоже должны из-за этого страдать. — Он помолчал несколько секунд, а затем продолжил:

— Только благодаря вам, я понял, что такое сострадание и милосердие. Вас никогда не заботили соображения о том, что является пристойным или приемлемым в глазах большого света. Вы всегда думали лишь о чувствах тех, кого любите. Я перед вами в неоплатном долгу.

— Значит, вы дали согласие на женитьбу Дункана? — спросила она, заглядывая ему в глаза, и прочла в них ответ раньше, чем он успел заговорить.

— Конечно, дал! Не считайте меня безнадежным тупицей. За последнее время под вашим руководством я кое-чему научился.

Эммелайн рассмеялась и, обернувшись, выглянула в окно. Зрелище, представшее ее взору, поразило ее настолько, что она воскликнула:

— Ой, смотрите! Чарльз Силлот собирается прокатить вашу матушку в деревянном седле! Надеюсь, он не станет толкать ее слишком быстро! Кажется, я слышу, как она смеется!

Обняв ее одной рукой за талию и крепко прижимая к себе, Конистан тоже обернулся и выглянул в окно. Солнце светило им в лицо, пока они любовались тем, как миссис Баттермир скользит по рельсу.

— Через две недели я познакомлюсь со своими сводными братьями. Представляете, их пятеро! И столько лет потеряно зря.

— Но столько новых лет еще впереди! — возразила Эммелайн. — С удовольствием сведу знакомство со всеми вашими родственниками, тем более, что у меня никого нет. Я просто в восторге! — Ее взгляд переместился к озеру, сверкавшему серебристой рябью под лучами солнца. Позади озера вздымались, замыкая горизонт, вершины гор. Небо было ослепительно синим. — И все же, должна признаться, — добавила она, — я буду скучать по Уэзермиру больше, чем можно выразить словами.

— Мы будем возвращаться сюда каждое лето. К тому же цыгане захотят узнать, как у вас обстоят дела. Нам непременно нужно будет сводить в табор наших детей.

— Шесть мальчиков и шесть девочек, — прошептала Эммелайн.

— Вот это да! У вас грандиозные планы, моя дорогая.

— Да нет же, глупый! Мне старая цыганка нагадала, что у меня будет шесть сыновей и шесть дочерей!

— В таком случае, я считаю, что мы должны сделать все, от нас зависящее, чтобы ее не подвести, цыганочка моя!

Эммелайн поняла намек и рассмеялась, старась не слишком сильно краснеть. К счастью, в эту минуту внизу показался Гарви Торнуэйт, и она воскликнула:

— А знаете, вчера я застала его в музыкальном салоне. Он целовал руку Алисии Сивилл!

— О, да, у нее там имеется особая родинка, которая сводит его с ума.

Она вздохнула:

— Если бы я могла провести еще один турнир, они были бы у меня Королевой и ее Рыцарем!

Эти слова вызвали у Конистана приступ безудержного веселья.

— Но, золотко мое, пожалейте бедного Гарви! Он уже показал нам всем, на что способен, и вряд ли его спортивные достижения улучшатся в течение года настолько, чтобы обеспечить ему победу. Это просто невозможно!

— Действительно, тут есть определенная загвоздка. И все же…

Конистан отпустил ее талию и, схватив за плечи, крепко привлек к себе.

— Вы больше не обязаны устраивать судьбы людей, в сущности, для вас посторонних, таких, как мисс Сивилл и Гарви Торнуэйт! Отныне вам предстоит заботиться о наших с вами детях, а это потребует всех ваших сил и изобретательности, надо ведь обеспечить им счастливое будущее! Ну а пока даю вам разрешение заняться делами моих сводных братьев и сестер. Вам этого хватит надолго, так что больше и слышать не желаю о Торни и Алисии!

Эммелайн прижалась головой к его плечу и с лукавой улыбкой промурлыкала:

— Но мне кажется, Гарви в нее влюблен!

Конистан открыл было рот для новых возражений, но быстро передумал и прекратил все дальнейшие споры страстным поцелуем.

Всю ночь напролет приглашенные из Эмблсайда швеи под бдительным присмотром миссис Уэзерол трудились, не покладая рук, чтобы к утру соединить друг с другом отдельные куски турнирного гобелена. Церемония его вывешивания в одном из холлов дома должна была означать официальное закрытие турнира Эммелайн.

В день отъезда гости Фэйрфеллз в последний раз насладились пикником под деревьями на берегу озера. Плотный завтрак состоял из двух полных перемен блюд и многочисленных десертов, не уступавших своей изысканностью тем, что подавались в Королевском павильоне[28]. Особенно сильное впечатление на всех произвел трехслойный торт с миндальной, абрикосовой и шоколадной начинкой, увенчанный средневековым замком с башенками из миндального теста и украшенный зеленой и розовой сахарной глазурью. Дамы уже были в дорожных платьях, а джентльмены — в рейтузах, куртках для верховой езды и высоких сапогах. Весь дом был охвачен прощальной суетой: конюхи лихорадочно готовили к отъезду лошадей и кареты, слуги перетаскивали в вестибюль саквояжи и баулы всевозможных форм и размеров. …

Прохладный бриз обвевал щеки Эммелайн, пока она с прощальной грустью оглядывала своих многочисленных друзей, расположившихся группами вокруг обеденных столов. Сидя рядом с нею, Конистан доедал кусок торта, но, встретив ее взгляд, не удержался от более сладкого искушения и нежно сжал под столом ее руку. Она с любовью ответила на его пожатие и улыбнулась ему. Уже было условлено, что он с матерью останется в Фэйрфеллз еще на неделю, и они вместе обсудят все приготовления к предстоящей свадьбе. Затем леди Пенрит, сэр Джайлз и она сама вместе с виконтом и миссис Баттермир должны были совершить долгое, со многими остановками путешествие в Гемпшир, и где Эммелайн предстоял