КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400573 томов
Объем библиотеки - 524 Гб.
Всего авторов - 170344
Пользователей - 91058
Загрузка...

Впечатления

Serg55 про Чернышева: Кривые дорожки к трону (Фэнтези)

довольно интересно, хотя много и предсказуемо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Кузнецов: Сто килограммов для прогресса (Альтернативная история)

Прочёл 100 страниц. Сплошь: "Рыбаки начали рыбачить, рыбный пост у нас..." (баранину ели два раза). На какой странице заклёпки?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Гекк про Ерзылёв: И тогда, вода нам как земля... (СИ) (Альтернативная история)

Обрывок записок моряка-орнитолога, который на собственном опыте убедился, что лучше журавль в небе, чем синица в жопе.
Искренние соболезнования автору и всем будущим читателям...

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).
ZYRA про В: Год Белого Дракона (Альтернативная история)

Читал. Но не дочитал. Если первая книга и начало второй читаемы, на мой взгляд, то в оконцовке такая муть пошла! В общем, отложил и вряд ли вернусь к дочитке.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
nga_rang про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Для Stribog73 По твоему деду: первая война - 1939 год. Оккупация Польши. Вторая, судя по всему 1968 год. Оккупация Чехословакии. А фашизм и коммунизм - близнецы-братья. Поищи книгу с названием "Фашизм - коммунизм" и переведи с оригинала если совсем нечем заняться. Ну или материалы Нюрнбергского процесса, касаемые ОУН-УПА. Вердикт - национально-освободительное движение, в отличие от власовцев - пособников фашистов.
Нормальному человеку было бы стыдно хвастаться такими "подвигами" своего предка. Почитай https://www.svoboda.org/a/30089199.html

Рейтинг: -2 ( 3 за, 5 против).
Гекк про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Дедуля убивал авторов, внучок коверкает тексты. Мельчают негодяйцы...

Рейтинг: +2 ( 6 за, 4 против).
ZYRA про Бердник: Пути титанов (полная версия) (Космическая фантастика)

Судя по твоим комментариям, могу дать только одно критическое замечание-не надо портить оригинал. Писатель то, украинский, к тому же писатель один из основателей Украинской Хельсинкской Группы, сидел в тюрьме по политическим мотивам. А мы, благодаря твоим признаниям, знаем, что твой, горячо тобой любимый дедуля, таких убивал.

Рейтинг: -4 ( 4 за, 8 против).
загрузка...

Маска Красной смерти. Мистерия в духе Эдгара По (fb2)

- Маска Красной смерти. Мистерия в духе Эдгара По (пер. Юрий Александрович Балаян) (и.с. Детектив об Эдгаре По) 1.09 Мб, 291с. (скачать fb2) - Гарольд Шехтер

Настройки текста:



Моей сестре Сэнди

От автора

Книга эта — плод фантазии автора, однако сюжет ее основан на исторических фактах.

Как и многие другие изгои цивилизации девятнадцатого века, рыжебородый гигант по имени Джон Джонсон покинул равнины Востока ради охоты на пушных зверей в лесах и горах Дикого Запада. Материальные свидетельства существования этого персонажа — единственный дагерротипный портрет да покосившийся могильный камень в месте его последнего успокоения. Но благодаря усилиям историка Рейнольда Торпа мы знаем об этом пионере Дикого Запада не так мало. Уже через много лет после смерти Джонсона этот исследователь-энтузиаст расспрашивал очевидцев, выслушивал рассказы людей, сталкивавшихся с Джонсоном или принимавших участие в его эскападах. События далекого прошлого оказались настолько яркими и исключительными, что прочно запечатлелись в памяти старожилов.

Мрачный кряжистый верзила, Джонсон с одинаковой сноровкой снимал шкуры с пойманных бобров и сдирал скальпы с людей. Рассказывают о сотнях таких кошмарных трофеев, добытых Джонсоном за его многолетнюю карьеру. Он охотно уступал их по сходной цене всем желающим, но скальп первого убитого им индейца из племени арапаго всегда болтался на его поясе.

Но даже не это его, с позволения сказать, хобби стало главной причиной популярности Джонсона. Истинную славу принесла ему склонность к поглощению человеческого мяса. Объявив войну индейскому племени кроу, он, судя по рассказам, учинил настоящую резню. Убивая индейцев дюжинами, Джонсон извлекал из их неостывших тел печень и пожирал ее в сыром виде. Современники и окрестили его «Джонсон-Печенка».

Не ограничиваясь племенем кроу, он однажды, набрав шайку единомышленников, вырезал отряд из тридцати двух индейцев сиу, разбивших лагерь на речном берегу. Насладившись своим фирменным деликатесом, Джонсон проследил, чтобы его команда отрубила убитым головы и как следует выварила их, дабы отделить мягкие ткани от кости. Оголенные черепа индейцев веселая компания насадила на шесты, которые воткнули в бережок для услаждения взоров пассажиров рейсовых пакетботов. Подобные подвиги сделали Джонсона предметом восхищения, любимым героем современников, ходячей легендой.


Житие и деяния этого Пожирателя Печени не вредно бы вспомнить в наше обуреваемое не меньшим насилием и не менее жестокими преступлениями время. Кровопролития, вражда, ненависть были не меньше присущи американскому обществу сто лет назад, чем сегодня. Напротив. История американской западной границы — резня, суд Линча, пальба, ежедневное варварство — делает наши дни чем-то вроде Золотого Века в сравнении с далеким прошлым. Различие между эпохами неоспоримо. В девятнадцатом веке люди с подобными садистскими наклонностями не только могли оправдывать свои поступки различными общественно благовидными мотивами, но и получать за эти действия моральное и материальное поощрение. Желаете отведать человеческой крови — пожалуйте на Запад. Единственное условие — вы должны ограничиться кровью «краснокожих».

Сегодня человек, убивший нескольких себе подобных, расчленивший их тела и отведавший их плоти, считается опасным преступником, убийцей-рецидивистом. Сто лет назад, во времена Джонсона-Печенки, такого человека — если он не трогал «белых» — называли иначе.

Его называли героем.

Часть первая ВИРГИНЕЦ

Глава первая

Есть вещи, которые интересны всем. У нас, в Штатах, это байки о бесчинствах краснокожих на западных рубежах, о пленении и мучениях несчастных поселенцев. Публика поглощает такого рода известия, как раскаленная солнцем пустыня впитывает капли дождя. С первых дней освоения нового континента рассказы счастливчиков, чудом спасшихся из лап индейцев, — популярнейший жанр нашей литературы. За подтверждением далеко ходить не надо, достаточно бросить взгляд на полки любой бродвейской книжной лавки.

Не так давно (я пишу эти строки летом 1846 года) мне прислали для просмотра пачку шедевров подобного рода. Согласно устоявшимся канонам, обложки вопили, как мальчишки-газетчики: «Небывалые приключения!», «Неслыханные мучения!», «Нежданное освобождение!»… Как и следовало ожидать, опусы эти оказались начисто лишенными каких-либо литературных достоинств. Впоследствии, тоже отнюдь не вопреки моим ожиданиям, все они имели оглушительный успех у читающей публики, невзирая на ужасающий стиль и нагромождения явных нелепостей. Последнее обстоятельство, несомненно, заинтересует подлинного художника слова, создателя литературных жемчужин, не замеченных публикой, обойденных как вниманием, так и (что немаловажно) заслуженным материальным вознаграждением.

Что же в этих книгах — или в их читателях — вызывает столь жгучий интерес потребителя? Думается мне, что ответ следует искать в особенностях нашей человеческой природы, которая — увы! — ничуть не изменилась с первых дней Творения. Во все времена публику притягивали кровожадные, жестокие истории. Читатель может невнимательно просмотреть строки о захватывающих приключениях героев, о том, как они с честью выбирались из головоломных ситуаций, но сразу выпучит глаза и разинет рот, натолкнувшись на смачные подробности кровопролитных схваток и, тем более, на подробный анализ леденящих кровь мучений невинных жертв кровожадных краснокожих дикарей.

Что греха таить, я и сам не в силах изгнать из памяти иные сочные сцены. Вот некий Джон Роджер Таннер вспоминает, как с подвешенного за руки юного Тоби Сквайрса клочьями слезает кожа под ударами бича жестокого царька дикарей-ирокезов… Вот несчастный француз Жан Лафрамбуаз, всего-то желавший купить пушнину у индейцев, вынужден давиться мясом, отрезанным от его же собственной ляжки мучителями-апашами… А вот мужественный капитан Джон Солтер с суровой искренностью повествует о том, как гнусные команчи проделали в животе своей бледнолицей жертвы дырочку, вытянули через нее кончик тонкой кишки, пригвоздили колышком к земле и погнали обреченного прочь, вытянув из него таким образом все внутренности! Простое перечисление этих и подобных жестокостей вызывает в моей душе лавину эмоций: ужаса, отвращения, возбуждения…

Без сомнения, все эти страсти формируют представление о Диком Западе не только как о крае природных чудес, но и как об источнике гибельных опасностей, подстерегающих на каждом шагу; как о стране, населенной дикими существами, жестокостью своей и изобретательностью по части пыток превосходящими испанских инквизиторов. Из этих же писаний следует, однако, что даже в своих самых изощренных жестокостях дикари-индейцы нисколько не грешат против этических норм своего примитивного общества, против устоявшихся племенных верований и обычаев.

Вряд ли можно утверждать то же самое о существах белой расы, превосходящих жестокостью всех упомянутых ирокезов, команчей и апашей вместе взятых. А ведь такие бледнолицые существуют среди нас! В чем благосклонный читатель строк моих вскоре убедится. События, случившиеся на Манхэттене чуть более года назад, позволяют сделать вывод, что почтенный гражданин цивилизованного города способен на поступки, недоступные пониманию самого примитивного обитателя Дикого Запада.

В попытке воссоздать события минувших дней часто сталкиваешься с поразительным несоответствием масштабов самих событий и их причин, истоков. Так было и весною 1845 года, когда громадный город потрясла весть об ужасном преступлении. В среду, первого мая, я потел за своим рабочим столом в редакции свежеиспеченного журнальчика «Бродвейские ведомости». Жарким маем в Нью-Йорке никого не удивишь, но в том году погода вытворяла нечто невообразимое. Кроме жары, однако, день поначалу ничем замечательным не отличался. Ничто не говорило о том, что он яркой вехой войдет в криминальную историю мегаполиса.

В редакцию я прибыл как обычно, в десять утра, и сходу принялся за рутинное сочинение очерков и статей в очередной номер: обзор увлекательной (между нами: скучной и местами занудной) повести мистера Джозефа Холта Ингрэма о знаменитом пирате Лафите, краткий анализ сумбурной и невразумительной лекции о месмеризме профессора Генри Хорнкасла в Городской библиотеке, разгромный разбор поэтических плагиатов мистера Лонгфелло, творчество коего полностью базируется на шедеврах вашего покорного слуги; наконец, остроумная миниатюра о балладах и куплетах ирландской бедноты, ютящейся на окраинах Нью-Йорка. Пять часов упорного труда с одним лишь кратким перерывом для подкрепления бренного тела: немного сыру с черным хлебом и клубника от Путаницы, как любовно называю я свою уважаемую тетушку и тещу Марию Клемм, мать обожаемой супруги моей Вирджинии.

Обычно труды мои завершаются вместе со световым днем, но в ту замечательную среду я уже вскоре после полудня почувствовал, что совершенно изнемогаю. Так как в редакции я остался один — мой работодатель, мистер Бриггс, отлучился по делам, — ничто не мешало снять сюртук, ослабить галстук, расстегнуть воротник и развалиться на стуле; но по лбу моему тем не менее струились ручейки влаги, не гнушавшиеся и глазными впадинами. Едкий пот заливал глаза. Распахнув окно, я лишь ухудшил ситуацию. Прохладнее не стало, зато в комнату ворвались звуки городской какофонии: громыхание вагонов конки, кэбов и колясок, вопли разносчиков и уличных торговцев, стук молотков вездесущих муниципальных ремонтников… Нет, нет, о работе нечего и помышлять!

Пришлось преждевременно прекратить трудовую деятельность и отправиться домой. Приведя стол в порядок, я поднялся, набросил сюртук и направился к выходу, прихватив искусно переплетенный том, прибывший с утренней почтой. «Дневник исследовательской экспедиции за Скалистые Горы» некоего Сэмюэля Паркера я собирался спокойно просмотреть в обстановке домашнего уюта, чтобы на следующее утро вернуться к нему в редакции.

Нырнув в пешеходный поток Бродвея, я как будто окунулся в духоту бразильских тропических джунглей, столь ярко описанную пресловутым Лопе де Агирре в живописных (хотя зачастую чрезмерно многословных) посланиях королю Испании Филиппу. Жара здесь мучила еще больше, чем в конторе.

Кажется, следовало бы ожидать, что этакое пекло придушит и притормозит присущую этому городу лихорадочную активность. Ничуть не бывало! Так же неслись по мостовым повозки, столь же целеустремленно торопились куда-то пешеходы. Влившись в толчею этих последних, я направил стопы к дому.

Маршрут мой пролегал через перекресток Бродвея и Энн-стрит, где, как известно каждому жителю нашего города-гиганта, находится самое притягательное для широкой публики заведение, Американский музей мистера Ф. Т. Барнума, вместилище диковинок матери-природы (как живых, так и в виде чучел и макетов), многочисленных исторических реликвий и всевозможных достижений науки и техники. Уже несколько месяцев не видел я «Короля зрелищ», как любил себя называть хозяин музея. Он недавно вернулся после триумфального турне по столицам Европы домой и, как я с удовольствием обнаружил, не забыл о нашем добром знакомстве. Почти сразу по прибытии он прислал нам корзину с европейскими деликатесами: бельгийский шоколад, английское печенье, французские консервы и тому подобные лакомства. Я тут же отправил ему благодарственное письмо, пообещав вскоре нанести ответный визит вежливости.[1]

Подходя к роскошному заведению Барнума, я обратил внимание на собравшуюся у входа толпу из дюжины оборванцев. Конечно, эти двери видывали и не такое скопление народа, но характер сборища сразу же привлек внимание мое своею необычностью.

Разную публику можно наблюдать у входа в заведение Барнума. Сюда приходят и преисполненные достоинства джентльмены, и скромные труженики; заглядывают и легковесные франты, и степенные отцы семейств в сопровождении супруг и стаек детишек, и влюбленные парочки, утомленные блужданием по городу. Но привлекшая мое внимание группа состояла лишь из мужчин: пара подростков, почти мальчиков, остальные взрослые. По обноскам, которыми они щеголяли, их можно было принять за обитателей одной из наиболее нищих окраин, скорее всего Бауэри.

Обращала на себя внимание аура недовольства, возбужденного возмущения, исходившая от группы. Угрюмые гримасы, угрожающие жесты в сторону здания музея. Проходя мимо, я услышал соответствующие выражения: «Ублюдок!», «Сукин сын!» и иные, которые не следует и повторять.

Отвернувшись от этой невоспитанной публики, олицетворявшей, казалось, все наиболее неприятное, вульгарное в городе, я ускорил шаг, насколько позволял густой поток пешеходов. Раздражение мое достигло апогея. Удушающая жара, толкотня на улице, свинское поведение людей — все это отнюдь не способствовало благорасположению духа. В сотый, тысячный раз проклинал я стечение обстоятельств, заставившее нас вернуться в город.

В прошлом году мы с Сестричкой и Путаницей снимали уютный сельский домик на ферме, в пригороде, за 86-й улицей, наслаждались прелестями жизни на природе. В первую очередь несравненным сельским воздухом, настоящим целебным эликсиром для моей бедной, болезненной Сестрички. Никогда она не отличалась завидным здоровьем, а в последнее время состояние бедняжки постоянно ухудшалось.

Все неисчислимые прелести нашего деревенского прибежища — зелень лугов, прекрасный вид на реку Гудзон — перевешивал один существенный недостаток. Вдали от города я не мог найти источника дохода, достаточного для поддержания существования нашего маленького семейства. Даже феноменальный успех моего стихотворения «Ворон», ставшего знаменитым сразу после опубликования, не принес облегчения. Поэтому я сразу принял предложение издателя Бриггса и поступил к нему редактором в «Бродвейские ведомости». Тем более что вместо жалованья он предложил мне треть прибылей с журнала! Сожаление от оставленной сельской идиллии смешивалось с оптимизмом и ожиданием успеха на новой ниве деятельности, когда я принял предложение мистера Бриггса и вернулся с дорогим моим семейством в город.

К несчастью, надежды мои не оправдались. Следует, разумеется, учитывать, что журнал еще молод, он еще добьется успеха и принесет лавры и доходы как владельцу, так и мне, его редактору. До той поры приходится, однако, потуже затягивать пояс. Спасал наш семейный бюджет лишь хозяйственный гений прагматичной Путаницы.

Об ужасающей финансовой пропасти, на дне коей я оказался, не замедлила напомнить ситуация, возникшая в тот момент, когда я натолкнулся на уличного торговца. Следуя по Канал-стрит, я вдруг увидел перед собою одного из бесчисленных городских китайцев, выставившего нехитрый товарец на лотке, подпертом четырьмя чахлыми ножками-палками. В отличие от большинства своих соотечественников, этот выходец из Азии отказался от традиционного национального одеяния и облачился в брюки, жилетку и весьма поношенное подобие сюртука, болтавшееся на его тощей фигуре, как будто вывешенное на просушку. Даже видневшаяся из-под старой шапчонки прическа его, лишенная привычной китайской косицы, напоминала обычную американскую стрижку. Вокруг лоточника выписывали по мостовой сложные зигзаги трое малолетних оборванцев, жадно — но без всякой надежды — поедавших глазами выставленные для продажи сласти.

Подойдя поближе, я тоже обозрел ассортимент уличного торговца. Арахис, засахаренный миндаль, лакрица, пастилки, карамельки, леденцы… Я сразу же ощутил потребность накупить всякой всячины для Сестрички и Путаницы, которые обожали сладкое. Тщательный обыск карманов привел к обнаружению в них лишь нескольких жалких центов.

Я замер на тротуаре, напряженно обдумывая целесообразность траты скудных моих финансов на несущественные пустяки. Голову посетила мысль, что, несмотря на выдающееся положение, занимаемое мною в мире слов и букв, я, в сущности, мало отличаюсь от этих трех уличных мальчишек. Вот как относится Америка к своим талантам! Горький смех сорвался с губ моих, удивив мальчишек и озадачив пришельца из Срединной Империи, с тревогой вылупившего на меня раскосые глаза.

Не поддаваясь отчаянию, я шагнул к лотку и известил китайца о своих покупательских намерениях. Тот наполнил конусообразный бумажный кулек выбранным мною кондитерским товаром и, получив плату, с поклоном вручил мне покупку. Я продолжил путь, пожертвовав по леденцу каждому из троицы сорванцов, тут же с радостными воплями припустивших вприпрыжку по мостовой, не удосужившись поблагодарить щедрого дарителя.

Квартирка наша в верхнем этаже солидного, хотя и несколько потрепанного дома на Эмити-стрит состояла из пяти комнат. Поднявшись по узкой лестнице, я открыл дверь и оказался в крохотной прихожей.

— Мама? — послышался из комнат мелодичный голос моей Сестрички.

— Нет, дорогая, — мягко ответил я. — Твой Эдди вернулся.

Рядом с дверью находился маленький пристенный столик-консоль. Я положил на него принесенный толстый том, вынул из кармана кулек с конфетами, извлек из него одну витую мятную карамелину, спрятал ее в правой руке и шагнул в гостиную.

Прежний жилец занимаемой нами квартиры, как и я, южанин, очевидно, французских корней — так сообщила нам квартирная хозяйка миссис Уитэйкер, — прибыл в Нью-Йорк с целью сколотить состояние на импорте лиможского фарфора. Менее чем через три месяца после начала своей деятельности он принужден был, однако, скрыться в неизвестном направлении и по неизвестной причине. Миссис Уитэйкер, правда, уверенно заявляла — придерживаясь наиболее вероятной версии, — что предприятие его лопнуло и бедняга сбежал от кредиторов.

Оставляя в стороне причины исчезновения прежнего жильца, можно было с уверенностью утверждать, что покинул жилище он впопыхах. Вся обстановка так и осталась в квартире. Гостиная свидетельствовала о развитом, хотя и невзыскательном, не отличающемся полетом фантазии вкусе хозяина. На стенах — раскрашенные от руки литографии на библейские темы. Окна прикрыты гардинами красного шелка. На полу — яркий красочный ковер «обюссон». У одной из стен стоит книжный шкаф розового дерева, рядом с ним — выполненная в том же стиле, из того же материала этажерка. Убранство дополняли пара кресел, напольные «дедушкины» часы, декорированные интарсией красного дерева; овальный столик-треножник и кушетка, затянутая потертой парчою. Этот последний предмет меблировки поддерживал в описываемый момент божественные, эфирные формы моей милой жены.

Она приютилась в уголочке кушетки, положив на колени альбом, над которым ее нежная ручка занесла угольный карандаш. Лицо моей дорогой супруги озарило радостное удивление, вызванное моим приходом. Я, со своей стороны, тоже удивился, как и всякий раз по возвращении домой, невыразимой прелести ее черт, по мере развития болезни переходившей в неземную красоту. Если не считать слабого румянца, оживлявшего щеки, бледность лица превосходила безупречную белизну ее простого батистового платья. Тем больше поражала глубина больших темных глаз и неуловимая улыбка, подобная лишь запечатленной великим да Винчи в его знаменитой «Джоконде».

— Эдди? Почему так рано?

— Невыносимая жара принудила меня прекратить работу и покинуть раскаленный рабочий кабинет, — ответил я, подошел к кушетке и вытянул вперед обе сжатые в кулаки руки.

— У меня сюрприз для тебя, Сестричка, — улыбнулся я. — Тебе предстоит отгадать, в какой руке у меня что-то вкусненькое.

— В этой, — без колебаний заявила она, указав на левую.

Издав возглас изумления — ведь она всякий раз угадывала правильно, — я воскликнул:

— Ах, дорогая, какой я глупец! Ну как я могу тебя обмануть, даже в такой мелочи, если наши души сплетены воедино и все мои секреты ты видишь насквозь! А вот и награда за твою проницательность. — И я принялся отлеплять от ладони подтаявший, расползающийся от жары леденец.

— Вообще-то я заметила его меж твоих пальцев, — призналась Сестричка. — Ты не слишком плотно сжал кулак, Эдди. — Она отправила сладкую липучку в рот.

— М-м-м… Вкуснотища. Большое спасибо, Эдди.

Губы мои не смогли сдержать взрыва веселости, вызванного наивной искренностью моей милой подруги. Подсев к ней на кушетку, я запечатлел на ее бледном челе нежный поцелуй.

— Как самочувствие, дорогая?

— Прекрасно. За весь день ни разу не кашлянула.

— Ничего более приятного не желал бы услышать.

Я перевел взгляд на ее альбом. Вирджиния как раз работала над графическим образом нашей милой кошечки Каттарины, растянувшейся на подоконнике распахнутого окна. Обмякшая от жары кошка замерла, закрыв глаза и склонив голову на вытянутую вперед лапу.

— Твои навыки в изобразительном искусстве совершенствуются с каждым днем, дорогая. Каттарина на твоем рисунке совершенно как живая.

— Ты серьезно? — скептически протянула Сестричка. — Мне кажется, что правая лапа выглядит комично.

Действительно, упомянутая конечность казалась на рисунке неправильно сросшейся после сложного закрытого перелома. Но я все же не нашел оснований для хулы.

— Ничего подобного. В высшей степени жизненная лапа.

— Путаница того же мнения. Говорит, что кошка моя вот-вот замурлычет.

— А где наша дорогая Путаница?

— Вышла на рынок, купить зелени к обеду. Сейчас вернется.

Едва успела Сестричка закрыть рот, как из прихожей донесся звук открываемой двери. Еще мгновение — и тетушка уже замерла в дверях гостиной; на согнутой в локте правой руке ее висела сплетенная из ивовых прутьев рыночная корзина. Как будто она ждала за сценой реплики дочери, чтобы войти и включиться в действие.

На теще моей был, как обычно, ее черный вдовий наряд, лишь на голове белел чепчик с кружевами. Широкое добродушное лицо раскраснелось от жары, на нем блестели капельки пота. Я поднялся, чтобы приветствовать матушку моей дорогой Вирджинии.

— Эдди, что случилось? — испуганно воскликнула Путаница. — Так рано вернулся…

— Не беспокойтесь, — улыбнулся я. — Ничего не произошло. — И я вкратце объяснил ей причину своего раннего возвращения.

— А вот у вас, как я вижу, действительно что-то случилось, — добавил я, пристально вглядываясь в ее возбужденное лицо.

— Как, ты ничего не знаешь? Весь рынок гудит, словно улей.

— Абсолютно ничего не знаю, — заверил я ее. — С самого утра ни с кем не общался. В конторе сидел один-одинешенек, по дороге домой лишь на минуту задержался у лотка китайца, купил для вас с Сестричкой кулечек леденцов.

— Что случилось, мама? — донеслось с кушетки.

— Убийство. Ужасное убийство!

Добрая женщина выдернула из корзины газету и протянула ее мне.

— Девочку какой-то зверь убил, изуродовал. Точь-в-точь как в прошлый раз. Ох, Эдди, и это чудовище все еще разгуливает на свободе.

Глава вторая

В руках у меня оказалась «Нью-Йорк геральд», газета, издаваемая Джеймсом Гордоном Беннетом, сколотившим себе состояние на эксплуатации самых низменных наклонностей и дурного вкуса толпы. Совершенно лишенный чувств стыда и такта Беннет смаковал скандальные, омерзительные, сенсационные детали, выпячивал в своих публикациях то, что привлекало читательскую массу. Преступление такого рода, материал о насилии и жестокости как нельзя лучше отвечали духу издаваемой им газетенки.

Подтверждение этому я нашел, глянув на первую полосу газеты. Аршинный заголовок:

УЖАСНОЕ УБИЙСТВО!

УБИТ ЕЩЕ ОДИН РЕБЕНОК!

В ПАРКЕ НАЙДЕНО ИЗУРОДОВАННОЕ ТЕЛО ЕЩЕ ОДНОЙ ДЕВОЧКИ!

— Что там написано? — раздался вопрос Сестрички, прежде чем я смог приступить к чтению. — Читай вслух, Эдди.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился я.

— Обожди минутку, Эдди! — попросила тетушка. — Только разгружу корзину! Я мигом.

И она заспешила на кухню. Я устроился поудобнее в одном из кресел и дождался, пока она вернулась и опустилась на кушетку рядом с дочерью. Та сразу схватила мать за руку, и обе замерли.

Я прочистил горло и приступил к чтению, прерываемому лишь вздохами да охами моей микроскопической аудитории.


Сегодня на рассвете стало известно о еще одном ужасном преступлении. Обнаружен обезображенный труп девочки. Мистер Фрэнк Пелхэм, направляясь из дома на Вустер-стрит к месту службы в прокатных конюшнях Окмана, проходил через небольшой парк на Гудзон-сквер и чуть не споткнулся о лежавшее на траве тело жертвы преступления. Мистер Пелхэм немедленно сообщил в полицию об ужасной находке.

Хотя жертва пока не опознана, полагают, что ею может оказаться Розали Эдмондс, десятилетняя дочь мистера Хью Эдмондса и его супруги с Уокер-стрит, 25. Как сообщала вчера наша газета, Розали вышла из дому, чтобы купить новую грифельную доску для школы. Обеспокоенные ее долгим отсутствием родители пустились на поиски и оповестили полицию. Немедленно начавшиеся розыскные мероприятия результатов не принесли. Пока продолжается работа по опознанию тела, наш репортер установил, что сильно пострадавшее платье убитого ребенка полностью соответствует описанию одежды пропавшей Розали Эдмондс. Лодыжки жертвы прочно связаны толстой веревкой, очевидно, чтобы предотвратить ее побег из лап злодея.

Полиция не предает гласности полный перечень увечий несчастной жертвы, но имеются сведения о крайней жестокости нанесенных повреждений. В частности, девочка оказалась оскальпированной! — причем с такой свирепостью, что вместе со скальпом оторвались уши и прелестные светлые локоны.

Если эти факты соответствуют действительности, то как полиции, так и населению должно быть понятно, что по нашему городу бродит опаснейшее чудовище, выслеживающее наиболее слабых и невинных. Наши читатели, без сомнения, помнят, что всего две недели назад подобным образом погибла семилетняя Энни Добс, дочь мистера Александра Добса и его супруги с Франклин-стрит. Несмотря на все усилия полиции, убийца мисс Энни Добс пока не обнаружен.

Вполне естественно предположить, что жестокость, с которой была убита Энни Добс, а теперь и Розали Эдмондс, могла быть проявлена лишь дикарями из племен коренных обитателей Северной Америки. Так как индейцы давно уже изгнаны с территории нашего обитания, возникает вопрос, откуда они взялись в Нью-Йорке.

Не обвиняя никого конкретно, мы чувствуем себя обязанными указать то место в нашем громадном мегаполисе, где обитают дикие «краснокожие». Это Американский музей мистера Ф. Т. Барнума. Среди бесчисленных экспонатов и аттракционов этого заведения есть несколько индейцев племени кроу. Как известно каждому ньюйоркцу, мистер Барнум без устали прославляет этих аборигенов как — его собственные слова — свирепых воинов. Любой желающий может полюбоваться на них в музее — в полном боевом облачении, при копьях, томагавках, ножах, а также при коллекции снятых с побежденных врагов скальпов.

Мы не утверждаем, что девочек убил один из этих дикарей. Однако мы чувствуем себя обязанными выразить озабоченность привычкой мистера Барнума ввозить в густонаселенный город существ опасных и непредсказуемых. Чем это чревато, показал недавний трагический случай с несчастным укротителем львов, Великим Мазеппой. Хищник, виновный в той трагедии, был немедленно уничтожен. В случае, если виновниками последней трагедии окажутся индейцы мистера Барнума, они, вне всякого сомнения, заслуживают той же участи. А их покровитель, мистер Барнум, подлежит самому суровому осуждению со стороны возмущенной общественности!

— Ужасно! — выдохнула Сестричка. — Бедное дитя!

— И бедные родители, — печально добавила Путаница.

— Эдди, как ты думаешь, индеец из музея мистера Барнума может быть убийцей? — спросила Сестричка.

Прежде чем ответить, я сложил газету и положил ее на столик рядом с креслом.

— Не следует полагать, что каждая загадка представляет собой запутанный лабиринт, ведущий к неожиданному решению. Иногда наиболее очевидное, лежащее на поверхности решение оказывается верным. Разумеется, убийцей может оказаться и индеец Барнума.

Тем не менее, — продолжил я, — путь, которым мистер Беннет пришел к подобному заключению, представляется мне неверным. Его обвинение — не боюсь добавить клеветническое — базируется на следующем рассуждении: этот ужасный преступник снял с жертв скальпы; обычай снимать скальпы практикуется среди индейцев Северной Америки; следовательно, убийца индеец.

Не стану отрицать, многие, хотя далеко не все, индейские племена верны этой варварской традиции. Люди, однако, ошибаются, полагая, что скальпирование — исконно индейский ритуал. Историки обнаружили, что намного раньше индейцев этим грешили в Европе и в Азии. Визиготы, франки, древние персы скальпировали врагов, Геродот сообщает, что так поступали и скифы.

На основании этих фактов многие считают, что дикий обычай принесен в Америку белыми. Не знаю, верна ли эта гипотеза, но общеизвестно, что так называемые «цивилизованные» европейцы не только поощряли эту порочную практику среди индейцев, но и сами увлеченно скальпировали врагов. Во время колониальных войн как французы, так и англичане неплохо платили за скальпы. Иные белые пионеры Дикого Запада намного превосходили самых кровожадных индейцев своей жестокостью и любовью к скальпам.

Таким образом, сам факт снятия скальпа ни в коей мере не является доказательством того, что преступник — индеец из труппы Барнума.

Настораживает еще одно обстоятельство. По сообщению этой газеты, скальп жестоко снят с голов обеих несчастных девочек — со всем волосяным покровом! У последней при этом даже уши оторвались. О таком способе скальпирования индейцы имеют представление, но племя кроу придерживается, с позволения сказать, более гуманной технологии. Не буду вдаваться в подробности этой ужасной процедуры, но в общих чертах у кроу она выглядит так: победитель поворачивает побежденного лицом вниз, наступает ему на спину между лопаток, прижимает к земле; захватив в горсть одной руки волосы, ножом, который держит в другой руке, делает круговой надрез и рывком сдирает волосы со скальпом. Далее он соскабливает с кожи кровь, сушит скальп на солнце, натянув на обруч из древесного прута. Внутреннюю сторону красит в красный цвет.

Это наиболее распространенный способ снятия скальпа. Размер скальпа может быть различным. Индейцы Великих Равнин, включая кроу, снимают относительно небольшой участок кожи, диаметром в три-четыре дюйма. Жертва даже может выжить после такой мучительной процедуры. Индейцы Равнин как раз предпочитают не убивать врага, а дать ему возможность жить со свидетельством своего унизительного поражения.

Подводя итог, могу сказать, что даже если убийца обеих девочек и индеец, то уж никоим образом не из Американского музея.

Я замолчал. Молчали и обе мои слушательницы. Наконец Сестричка несколько неуверенным голосом обратилась ко мне:

— Ты все очень хорошо объяснил, Эдди. Но если ты прав, то со стороны газеты нехорошо таким образом отзываться о мистере Барнуме и обвинять его в ответственности за это преступление.

— Совершенно верно. Но, дорогая, не следует беспокоиться о нашем друге. Если ты полагаешь, что он расстроится из-за этой статьи, то ты заблуждаешься. Мистер Барнум будет только рад лишней бесплатной рекламе. У него талант обращать ругань в свой адрес в барыши. Так было и в упомянутом случае с дрессировщиком львов Мазеппой.

Мазеппа Вивальди, всемирно известный укротитель львов, несколько лет подряд был гвоздем программы Барнума. Невысокого роста, но чрезвычайно мускулистый, он привлекал зрителей красотой лица и прекрасными вьющимися волосами. «Голова Самсона!» — восхищались поклонницы. Выдающиеся внешние данные и смелость укротителя собирали на его выступления толпы девиц и молодых дам.

Номер и вправду захватывающий. Я сам однажды с замиранием сердца наблюдал из толпы зрителей за бесстрашным укротителем. Вооруженный лишь кнутом да трехногой табуреткой, служившей чем-то вроде щита, он входил в тесную круглую клетку, набитую рычащими хищниками, и добивался от страшных кошек послушания домашних котят. Апофеозом выступления был следующий трюк: он ставил на пол табуретку, клал на нее бич и медленно подходил к громадному темногривому льву по имени Аякс; преклонив перед хищником колени, он обеими руками раскрывал льву пасть и просовывал голову меж страшных челюстей. Минуту, казавшуюся вечностью, он проводил в таком самоубийственном коленопреклонении.

Мазеппа благополучно проделал этот трюк бессчетное число раз, но однажды, в конце марта, произошла трагедия. Как только он всунул голову меж острых зубов, челюсти хищника неожиданно сомкнулись с ужасной силой!

Зрители закричали. Дамы рыдали и падали в обморок, дети плакали. Несколько мужчин, пренебрегая собственной безопасностью — по сути, проявив героизм — бросились к клетке. Аякс тем временем разинул пасть и отпустил тело укротителя. Мазеппа упал в опилки лицом вниз. Из ужасных ран хлестала кровь, он скончался тут же, на арене, до прибытия врача.

Бульварная пресса подняла по поводу этого случая громкий вой, «Геральд» старался больше всех. Барнума осуждали и обвиняли. Общественность требовала немедленной казни зверя. Барнуму пришлось с этим согласиться. Но нельзя сказать, что его бизнес пострадал в результате этой трагедии. Напротив. Гений (если здесь уместно это слово) «короля чистогана» подсказал ему, как наилучшим образом использовать низменные наклонности публики. Барнум заказал чучело убитого льва — в сидячей позе, с разинутой пастью. По его заказу изготовили и восковую фигуру коленопреклоненного Мазеппы, одели статую в подлинную одежду погибшего укротителя, покрытую запекшейся кровью. Обе безжизненные куклы, объединенные в живописную композицию, демонстрировали момент, когда Аякс смыкает челюсти на шее Мазеппы. Рядом, для усиления впечатления, соорудили витрину, в которой выставили личные вещи укротителя, включая его бич, трехногую табуретку и склянку с помадой, которой он умащал свою роскошную гриву.

— Ты прав, Эдди, — согласилась Сестричка. — Мистер Барнум умеет оборачивать дурное себе на пользу.

— Я бы сказала, — вмешалась Путаница, — что постыдиться следует этому мистеру Беннету. Как он смеет нападать на нашего дорогого мистера Барнума! Вот в чем он прав, так это в том, что убийца заслуживает участи льва-людоеда. Да он во много раз хуже! Лев ведь от природы хищник, а это чудовище… Виселицы для него мало!

Меня удивила эмоциональность нашей кроткой тетушки. Ей и муху-то, случайно залетевшую в комнату, жаль было лишать жизни, а тут… Я свою тещу еще такой не видывал.

— Прекрасно понимаю, дорогая тетушка! Льва ведь уничтожили не столько в наказание за убийство, которое, как вы совершенно правильно отметили, соответствует его природе хищника-охотника, сколько для предотвращения подобных случаев в будущем. Не без основания считается, что единожды отведавший человеческой крови хищник уже не может пользоваться доверием. В этом отношении преступник, убивший обеих девочек, пал даже ниже дикого животного. Ведь движущей силой его преступлений является растущая раз от разу жажда человеческой крови.

В комнате повисла гнетущая тишина. Затем послышался вздох Сестрички.

— Ужасно! Такие разговоры начисто лишили меня аппетита. О еде даже думать не хочется.

— Нет-нет, Вирджиния, ты просто-напросто должна что-то скушать, это необходимо для твоего здоровья, — всполошилась тетушка.

— А тебе, мальчик мой, — повернулась она ко мне, — не помешает стакан лимонада.

— Пожалуй, не отказался бы от умеренной дозы этого освежающего напитка, — улыбнулся я. — Признаюсь, жара меня совсем иссушила.

— Бегу в кухню! — и Путаница мигом исчезла.

Я повернулся к жене.

— Надеюсь, ты не слишком расстроилась, дорогая?

— Не беспокойся, Эдди, со мной все в порядке. Скорей бы его поймали. Ведь это ужасно, он, может, замышляет новое преступление, сейчас, в этот момент, пока мы здесь разговариваем!

— Успокойся. Уверен, что его скоро обезвредят, — заверил я Сестричку, демонстрируя достаточно высокую степень доверия к полиции города Нью-Йорка, каковой сам ни в коей мере не ощущал. — Извини, Сестричка, я хочу скинуть уличный наряд и освежиться, пока Путаница готовит обещанный эликсир.

— Конечно, Эдди. Кстати, тебе письмо. Я положила его на твой письменный стол.

— Спасибо, дорогая. Я обязательно ознакомлюсь с его содержанием.

Поднявшись с кресла, я направился в прихожую, но на пороге остановился, засунул руку в карман и вытащил оттуда кулечек со сластями.

— Экий я забывчивый! Дорогая, надеюсь, еще один леденец вернет тебе аппетит.

— Спасибо, Эдди, не беспокойся.

— Оставлю в прихожей на столике.

— Я сейчас, — улыбнулась Сестричка. — Только завершу свой шедевр.

И она вернулась к рисунку. Каттарина по-прежнему валялась на подоконнике, неподвижностью напоминая одно из чучел таксидермического отдела музея Барнума.


Кроме кухни и гостиной в нашей квартире еще три помещения: три спальни. Две из них весьма скромных размеров, третья просторная. В ней и размещались Вирджиния с матерью. Присутствие заботливой родительницы было настоятельно необходимо ночью, когда бедная моя страдалица не могла сомкнуть глаз, мучимая припадками кашля. У нас с женой никогда не было общей комнаты, да и кровати-то тоже… наша общность с Вирджинией всегда была намного выше плотской близости… В общем, планировка квартиры соответствовала потребностям семейства.

Из двух оставшихся комнатушек одна служила мне спальней, другая — кабинетом. Сначала я устремился в спальню. Скинув сюртук, бросился к умывальнику. Едва успев утереть физиономию, я заметил в дверях тетушку со стаканом в руке. Жажда была настолько велика, что стакан я одолел, казалось, одним глотком. Поблагодарив тещу, я вернул ей пустой стакан и направился в кабинет.

На столе лежало упомянутое Сестричкой почтовое отправление. Усевшись за стол, я в первую очередь поинтересовался адресом отправителя. Сразу же губы мои искривились в презрительную усмешку. Схватив инструмент, служивший мне для вскрывания почты — узкий нож с костяной рукояткой, — я взрезал конверт и извлек из него лист бумаги. Взгляд скользнул по нанесенным на бумагу строкам, и в лицо сразу же ударила жаркая волна негодования.

Автором писания оказался некто Картрайт, недавно опубликовавший пухлую книжонку под названием «Ночной дозор». И я посвятил в предыдущем номере своего журнала этому «Дозору» литературный обзор. По неясным причинам, основной из которых является несомненная дебильность читающей публики, сей бессмысленный опус завоевал бешеную популярность в первый же месяц жизни на книжном рынке: разошлось более сорока тысяч экземпляров! Успех этой ничтожной мазни, предпочтение недостойного достойному не могли не отдавать горечью, но в своем анализе бездарной писанины Картрайта я придерживался исключительно объективных критериев, не позволяя личным эмоциям выплеснуться на страницы журнала. Непредвзятость — непременная характеристика профессиональной литературной критики. Однако по раздраженному тону автора письма можно было заключить, что он в высшей степени недоволен моими замечаниями.

Привожу текст послания Картрайта полностью:

Сэр!

Не так давно мне стало известно о ваших возмутительных и безосновательных нападках на мой труд, мой стиль, мое доброе имя. Я не отличаюсь повышенной чувствительностью и приветствую критику, вытерплю и осуждение. Чего я не потерплю, так это незаслуженного оскорбления.

Прикрываясь личиной беспристрастного обозревателя, вы отважились заклеймить мое произведение как «величайшую глупость, когда-либо увидевшую на свет в Новом Свете», осмеять мой стиль как «беспомощное барахтанье бесхвостого бабуина», оскорбить меня лично, как носителя «сумеречного сознания в светлые секунды суток». Вы посягнули на самое святое — на имя моей семьи и название моего произведения, окрестив нас, соответственно, Карикатурайтом и «Ночным позором»!

Хотя я с вами не встречался (за что благодарен Всевышнему!), но вполне представляю ваш характер и манеры. Возможно, вы сочиняли ваш, с позволения сказать, обзор в состоянии алкогольного опьянения. Это если и не оправдывает вас, то хотя бы объясняет ваше недостойное поведение.

Друзья советуют мне ответить вам статьей-отповедью в одной из городских газет. Я не хочу, однако, опускаться до вашего уровня, да еще и популяризировать ваше имя, пускаясь в публичные дебаты.

Ограничусь этим предупреждением. Если же вы еще раз осмелитесь написать обо мне в подобной оскорбительной манере, то я предприму ответные шаги. Советую прислушаться к моим словам, мистер По. Иначе горько пожалеете.

К. А. Картрайт

Трудно описать словами охватившие меня чувства. Руки тряслись, сердце бешено колотилось в груди, которая учащенно вздымалась в такт дыханию, сопровождаемому возмущенным взрыкиванием и фырканьем. Меня взбесила наглость этого Картрайта. Он верно привел в письме мои высказывания, но совершенно не так они звучали в контексте журнальной статьи! Ведь я руководствовался намерением не оскорбить автора, который мне совершенно не интересен, а предостеречь читателей, привлечь их внимание к недостаткам произведения. Ничего неподобающего не вышло из-под моего пера, и уж во всяком случае, ничего, провоцирующего подобный наглый вызов!

Несколько минут я обдумывал, как поступить. Поехать к нему и отколотить, ворвавшись к нему домой? Вздуть кучерским кнутом на улице? Вызвать его на дуэль?

Тут на меня накатило вдохновение. Придвинув к себе пачку бумаги, я схватил перо и намарал на верхнем листе заголовок:

НОЧНОЙ ПОЗОР.
Сочинение мистера Кака Кукарекутурайта.

Перо, регулярно ныряя в чернильницу и рассыпая кляксы, резво заскользило по бумаге. Я молниеносно исписал полдюжины листов. Получилась остроумная и смешная пародия на жалкую картрайтовскую тягомотину. Откинувшись на спинку кресла, я перечитал написанное, то и дело ухмыляясь и хихикая над собственными перлами. Особенное удовольствие доставляла мне мысль об ощущениях Картрайта, когда он прочтет мою сатиру в журнале.

Я дочитал свой маленький шедевр и как раз уткнулся взглядом в последнюю жирную точку, когда слух мой воспринял голос Путаницы, приглашающей к столу. Отложив манускрипт, я поднялся и покинул кабинет.

Войдя в столовую, я удивился, не увидев Сестрички. Осведомившись о ее местонахождении, я получил от слегка раздраженной тетушки следующий ответ:

— Уж сто раз звала. — Приблизившись к двери, она выкликнула, возвысив голос: — Вирджиния! Я тебя дозовусь, наконец? Сколько можно упрашивать? Быстро к столу!

Мгновением позже моя дорогая жена возникла в дверном проеме. Она быстро заняла свое место за столом.

— Прошу прощения! Увлеклась толстой книгой, которую принес Эдди. Подошла к столику за конфеткой, а она рядышком лежит. Захватывающая вещь. Не оторвешься.

Мне понадобилось некое умственное усилие, чтобы понять, о какой книге идет речь. Вспомнив наконец, я протянул:

— A-а, это… — Я подошел к столу и занял место рядом с супругой. — Дневник мистера Паркера.

— Какой такой дневник? — заинтересовалась Путаница, поставив на стол блюдо с холодной курятиной и усаживаясь напротив.

— Отчет о путешествии за Скалистые Горы в Орегон, — сообщила Сестричка. — Знаешь, он с самим Китом Карсоном[2] встречался!

— Да что ты! — вырвалось у Путаницы. — Вот это да!

— Представляешь, — возбужденно затараторила Сестричка, — мистер Паркер видел поединок Кита Карсона с французом Шунаром. Этот здоровенный грубиян всех обижал, весь лагерь терроризировал. Все его боялись. Он нахально заявлял, что американцы все поголовно трусы и слабаки. Кит Карсон, узнав об этом, подошел к французу и сказал, чтобы тот держал язык за зубами. А тот, ни словечка не молвив, хвать свою винтовку да в седло. И на Кита! Кит едва успел вскочить на свою кобылу и выхватить револьвер. Оба выстрелили одновременно. Пуля Шунара просвистела совсем рядом с головой Карсона, даже волосы задела. А Карсон прострелил французу руку, и тот, уронив ружье, свалился наземь. Он тут же встал на колени и стал умолять Кита сохранить его жалкую жизнь. Кит согласился, но заставил его поклясться, что он никогда больше не будет оскорблять американцев. И с этого дня Шунар стал тише воды, ниже травы.

— Ух ты! — восхитилась моя дорогая теща. — Прям как у мистера Вальтер Скотта. «Айвенго», там, или «Квентин Дорвальд».[3]

— Только там все сочинено, а здесь все взаправду, мистер Паркер сам видел! Правда, здорово, Эдди?

Я выслушал всю тираду молча, тщательно пережевывая сочный кусочек лакомой птички, искусно приготовленной тетушкой. Вопрос моей милой жены заставил меня прервать это увлекательнейшее занятие, и, отправив пережеванное вниз по пищеводу в сопровождении изрядного глотка лимонада, я снисходительно улыбнулся и ответил:

— Естественно, что в изображении мистера Паркера мистер Карсон предстает образцом рыцарского благородства. В этом мистер Паркер не одинок, фигура сего скаута прославляется многими авторами. Карсон в Штатах — легендарная личность наподобие Гектора или Ахилла. Следует, однако, учитывать, что и Ахилл с Гектором были в действительности всего лишь кровожадными варварами, преображенными силою поэзии в полубогов. Имею все основания подозревать, что мистер Карсон не исключение, что он далеко не такая героическая личность, какой представляют его, полагаясь на доверчивость невзыскательной публики, мистер Паркер и иные ему подобные в погоне за тиражами.

— О, Эдди, как ты можешь!.. — с упреком в голосе воскликнула Сестричка. — Все, кто знал мистера Карсона, описывают его как самого храброго, честного, благородного…

— Именно это в первую очередь вызывает подозрения. Сама подумай, дорогая, есть ли кто-либо на свете, кем бы все до одного восхищались, восторгались, кому бы все поклонялись? Если бы Карсон действительно был воплощением всех перечисленных достоинств, его преследовал бы шепот завистников, на него возводили бы напраслину, клеветали бы за спиной. Грызущая душу зависть занимает слишком большое место в сердцах людей, чтобы вызывающий восхищение индивидуум остался незапятнанным молвой. Вот свежий пример. Письмо, которое ты сегодня положила на мой письменный стол, отправлено писателем, настолько раздосадованным превосходством моего таланта, что отправитель угрожает мне насилием.

— Угрожает? — Путаница замерла с вилкой у рта. Четыре зеленые горошинки застыли на сверкающих мельхиоровых зубцах у губ почтенной матроны. — Что случилось, Эдди, ради всего святого?

Трогательная озабоченность этого мирного создания моею безопасностью заставила меня небрежно махнуть рукой и лучезарно улыбнуться.

— Ни малейшего основания для беспокойства, дорогая тетушка, — заверил я, внутренне сожалея, что упомянул злосчастное письмо. — Этого грубияна совершенно не следует опасаться. Он просто немного, как говорится, вспылил. Кроме того, ответ мой его полностью деморализует. Можно сказать, уничтожит. Он канет во мрак забвения, чего вполне заслуживает.

Это заверение произвело желаемое действие. Теща моя тут же успокоилась, и четыре горошинки продолжили свой краткий земной путь. Застольная беседа приняла легкий непринужденный характер. К концу трапезы Путаница убрала со стола посуду и вернулась из кухни с ароматным бисквитным пудингом.

Едва мы приступили к этому лакомому десерту, как от входной двери донесся стук. Необычный сам по себе, во время трапезы он показался настолько потусторонним, что на несколько мгновений мы неловко замерли с открытыми ртами.

— Кто бы это мог быть, — подивилась наконец Путаница.

— Узнать можно лишь одним способом, — заметил я, отодвигая стул.

— Нет-нет, Эдди, кушай, кушай спокойно, дорогой, я сама посмотрю, — и тетушка устремилась к входной двери.

Дарованный природою слуховой аппарат поведал мне о продвижении тещи по небольшой нашей квартирке, донес щелчок замка, звуки открываемой двери и приглушенного диалога. Он не дал мне, однако, возможности разобрать слова или хотя бы получить какое-либо представление о таинственном посетителе. Еще через мгновение Путаница снова появилась на кухне.

Словарь разговорной лексики содержит множество избитых, затасканных штампов, не теряющих тем не менее своей меткости и выразительности. Облик моей дорогой тещи, вернувшейся в кухню после контакта с нежданным гостем, вызвал в памяти одно из таких выражений. Как показало дальнейшее развитие событий, данная формулировка оказалась подходящей не только в смысле описания выражения лица Путаницы, но и в отношении облика незнакомца, с которым мне предстояло увидеться с минуты на минуту.

Выглядела Путаница так, будто столкнулась с привидением.

Глава третья

— Что за гость там, тетушка? — спросил я озадаченно. По лицу ее можно было заключить, что она если не испугана, то в высшей степени озадачена и обеспокоена.

— Какой-то господин хочет с тобой увидеться. Я проводила его в гостиную. — Она понизила голос чуть ли не до шепота. — Очень странный, очень, Эдди. Внешность… — она замялась.

Любопытство мое взыграло, я извинился, поднялся и направился в гостиную.

Не будь я предупрежден милою тетушкой, я бы вряд ли смог удержать возглас изумления при виде гостя. В кресле расположился, с интересом озирая обстановку, один из наиболее примечательных представителей альбиносов, когда-либо виденных мною.

Ранее, разумеется, я неоднократно имел возможность наблюдать подобного рода явления природы. В музее Барнума альбиносов-людей представляло семейство Блазеков. Но даже Блазекам было далеко до моего посетителя, ибо его отличал не просто необычный, но даже несколько жутковатый облик.

Возраст посетителя я сразу оценить не смог; выше среднего роста, так расплывчато заключил я с первого взгляда, — даже сидя, он казался высоким. Худ до неимоверности, чуть ли не истощенный. Кожа невероятной, почти прозрачной белизны. Понятна реакция бедняжки Путаницы. Абсолютно бледные, без каких бы то ни было оттенков лицо и руки в сочетании с особенностями строения фигуры придавали ему вид гостя из потустороннего мира.

Совершенно невероятные — или невероятно совершенные? — черты лица усиливали это впечатление. Тонкой лепки подбородок — губы удивительно выразительного, прекрасного изгиба, нос столь несравненной формы, какую можно увидеть лишь на древнееврейских медальонах, широкий и высокий лоб, как бы воспаривший над лицом, свидетельствует о живости ума и благородстве характера… Такое лицо не сразу забудешь. Радужные оболочки глаз нежно-розового оттенка, белые вьющиеся волосы мягкими волнами ниспадают на плечи. Лицо выражает какую-то смесь остроты восприятия и благорасположенности. Общее впечатление, пожалуй, как от лучащихся серафимов зрелого Мурильо.

Одежда под стать облику. Костюм, галстук, рубашка — все из мягкой ткани цвета слоновой кости. Даже шляпа, покоящаяся на столике, того же цвета. Выделяются лишь блестящие черные башмаки.

Увидев меня, этот неординарный незнакомец поднялся и в освященном веками приветственном жесте протянул вперед длинную тонкую руку. Пожимая его ладонь, я невольно удивился, что она материальна, состоит из плоти, что рука моя не погрузилась в туман. Голос у этого создания полностью соответствовал внешности. Никогда ранее не слышал я столь мелодичных, музыкальных звуков.

— Рад с вами познакомиться, сэр. Мое имя Уайэт, Уильям Уайэт.

Переведя взгляд на его лицо — он намного превышал меня ростом, — я приветствовал мистера Уайэта и жестом предложил вернуться в кресло. Сам я присел на диванчик.

— Извините за визит в неурочное время, хотелось поскорее с вами увидеться. Надеюсь, не слишком спутал ваши планы, — начал объяснения гость.

— О нет, совершенно никакого беспокойства, — заверил я его. — Мы как раз завершили трапезу.

— Вот и отлично. Леди, впустившая меня в дом, выглядела несколько изумленной. Конечно, — усмехнулся он, — я к такой реакции привык, сами понимаете. Кажется странным, что такая мелочь, как пигментация кожи — или, в моем случае, отсутствие таковой, — может вызвать столь сильные переживания, как страх, шок… Даже ненависть…

— Если под «странным» понимать необычное, — развил я далее его мысль, — то я не могу с вами полностью согласиться. Ведь сколь ни прискорбно это свойство, но недоверие ко всему, что хоть как-то отличается от нас, коренится в самой человеческой природе. Да и не только человеческой.

— Возможно, вы правы, — печально кивнул Уайэт. — Если это не просто предрассудок, освященный веками. Но то, что я вам сейчас открою, — добавил он после небольшой паузы, — даже вам покажется странным.

— Интересно, интересно!

— Прежде всего позвольте задать вам вопрос, мистер По. Считаете ли вы, что события, которые мы называем случайными совпадениями, на самом деле являются производными слепого случая? Не кроется ли за такими совпадениями нечто неизвестное нам? Таинственная цель, незримый умысел…

Несколько неожиданный вопрос застал меня врасплох. Я принужден был некоторое время подумать, сосредоточиться.

— Конечно, случаются такого рода совпадения, столь чудесные, неожиданные, что невольно задумаешься, не являются ли они результатом действия какого-то сверхъестественного промысла.

— Именно так. — Уайэт отвел от меня взгляд и снова осмотрел комнату. — Я считаю, например, что нам с вами суждено было встретиться.

Услыхав столь неожиданное заявление, я, извините, выпучил глаза на собеседника.

— Лишь сегодня, — продолжал он, снова уставившись на меня, — я решил отправиться к вам по причинам, которые объясню чуть позже. Представьте себе мое изумление, когда я узнал, что вы занимаете именно эту квартиру. Видите ли, я в этих стенах уже бывал неоднократно; знаком с прежним съемщиком, мсье Деверо, который, кстати, имеет отношение к теме, приведшей меня к вам.

Мое изумление возросло невероятно.

— Я в полном недоумении, мистер Уайэт, — развел я руками.

— Прошу прощения. Сейчас я все объясню. Начну с себя. Я человек независимый. Отец разбогател на торговле мехами и оставил мне значительные средства. Люди обычно рассматривают наследство как щедрый дар судьбы. В общем, они правы. Несмотря на все библейские наставления и увещевания, деньги дают определенные возможности, мистер По. Особенно в моем случае. Мне не нужно зарабатывать на жизнь. Я вовсе не лентяй, но многие сферы деятельности для меня закрыты. Представьте меня, скажем, защищающим подсудимого в зале суда. Или утешающим больного. Или читающим лекцию в университете перед молодежной аудиторией. Меня, возможно, взяли бы к Барнуму, — скривил он губы в сухой усмешке, — но эта карьера мне как-то не импонирует. А деньги и время, которыми я располагаю, позволяют мне выбирать занятия, преследовать цели, которые я сам себе ставлю. Недавно у меня появилась возможность стать обладателем уникального и весьма ценного документа. В связи с этим на сцене появился мсье Деверо, ваш предшественник в этой квартире. Мы встретились случайно, за коктейлем в отеле «Метрополитен». Как вы понимаете, я привык, что на меня все глазеют. Большинство, однако, держат дистанцию. Мсье Деверо не из таких. Он запросто ко мне подсел и сходу начал болтать. Я вовсе не расценил это как наглость или дерзость. Напротив, мне было приятно, что кто-то отнесся ко мне как к обычному посетителю бара и запросто завел беседу. В ходе разговора зашла речь об интересах каждого из нас. Тут-то он и упомянул впервые тот самый документ. Он сказал, что знает его обладателя, живущего на Юге. Почувствовав мой живейший интерес, мсье Деверо предложил посреднические услуги. Он принял на себя обязательства по ведению переговоров и организации покупки, и эти обязательства добросовестно выполнил. Вскоре после того, как я вступил во владение документом, мсье Деверо отбыл в Европу по каким-то срочным делам.

— У меня сложилось несколько иное впечатление относительно обстоятельств его отбытия, — прервал я повествование мистера Уайэта. — Судя по информации, которой располагает домовладелица, он сбежал от кредиторов.

— Неужели? — нахмурился мой собеседник. — Эта новость меня удивляет. Никогда не замечал, что мсье Деверо стеснен в средствах. И гонорар за агентские услуги я ему выплатил весьма приличный. Впрочем, — пожал он плечами, — не так уж хорошо я его знал. Возможно, он не желал афишировать финансовые затруднения. С тех пор как документ оказался в моих руках, я этого французского джентльмена более не видел.

— А что это за документ? Должен признаться, вы взбудоражили мое любопытство.

— Извините меня, мистер По, но пока я не могу вам рассказать о характере документа. Весьма… как бы это выразить… щекотливого, что ли, характера эта бумага; до определенного момента требуется соблюдение строжайшей тайны. Могу лишь сказать, что написан он рукою лица весьма известного и значительного. Одно обстоятельство является решающим в определении его значимости и ценности. Подлинность.

Он откинулся на спинку кресла и добавил:

— Это обстоятельство и привело меня к вам.

— И чем я могу вам помочь?

Вернувшись к прежней позе, Уайэт скрестил чрезвычайно длинные ноги. Мое внимание во время этой процедуры привлекла модель его обуви. Каблук висящего в воздухе правого башмака поражал толщиной. Ни для кого не тайна, что мужчины маленького роста всеми правдами и неправдами, в том числе и высокими каблуками, стремятся добавить себе ложно понятой мужественности. Но в Уильяме Уайэте и без того не менее шести футов росту!

От размышлений на темы ложно понятой мужественности и неумеренно высоких каблуков меня отвлек голос мистера Уайэта.

— Вам, мистер По, возможно, известно, что, как и у иных, мне подобных, у меня весьма слабое зрение. Читать долее нескольких минут я не в состоянии, начинается резь в глазах, текут слезы… Частичное решение проблемы — молодой Гаррисон, младший клерк юридической конторы. Парень сообразительный, весьма толковый. Он приходит ко мне вечерами и читает вслух. Иной раз что-нибудь художественное, иногда периодику. Не так давно он принес с собой «Бродвейские ведомости» с вашей статьей о почерковедении и анализе почерков.

— Теперь мне понятны ваши намерения, — заметил я.

Статью, которую упомянул мой гость, я написал в связи с новомодным увлечением граждан нашего города — наиболее состоятельных граждан — консультациями так называемых «графологов», берущихся по росчерку пера, по образцу почерка вызнать всю подноготную писавшего: его характер, образ жизни и даже предсказать судьбу. Приводя простые и логичные доводы, я не оставил камня на камне от шарлатанских притязаний, показал, что все эти «эксперты» на деле стоят не больше, чем цыганки-гадалки.

Далее я проиллюстрировал их мошеннические махинации информацией о работе подлинных графологов-специалистов, которые на основе объективных научных методов отличают почерк одного человека от почерка другого. В качестве примера я привел случай обнаружения подделки путем поэлементного сравнения двух образчиков на первый взгляд совершенно идентичных документов.

— Вы хотите, чтобы я определил подлинность вашего таинственного документа.

— Совершенно верно. Я не могу показать вам весь документ, но из вашей статьи можно сделать вывод, что для анализа достаточно его малой части.

— Да, вы правы. Абсолютно необходимо, однако, иметь для сравнения второй образец почерка, подлинность которого несомненна.

— К счастью, я обладаю подлинным письмом того же лица, мистер По. Подлинность его не вызывает сомнений.

— В этом случае я не вижу причин для отказа, — решил я. — Разумеется, если время позволит. Работы много, знаете ли…

— Разумеется. Вполне понимаю ситуацию. И готов соответственно вознаградить ваши усилия. Сумма в сто долларов вас устроит?

Сказать, что услышанная цифра меня ошеломила, будет явной недооценкой моего состояния. Мне понадобилось мобилизовать все самообладание, чтобы не выдать изумления. Изобразив на лице то, что я старался выдать за спокойное равнодушие, я беззаботно провозгласил:

— Эта сумма ни в коем случае не кажется мне неразумной. Для человека интеллектуального склада, однако, решающим мотивом являются не деньги сами по себе. Гораздо важнее, насколько поставленная задача отвечает нравственным и интеллектуальным критериям, стимулирует работу ума. В этом отношении ваш случай не вызывает никаких возражений. Итак, я согласен.

— Превосходно, — улыбнулся Уайэт. Даже зубы его поражали неестественной белизной. Он поднялся и взял шляпу. — Не буду более занимать ваше время. — Сунув руку в карман, он извлек оттуда небольшой кожаный бумажник, из которого вынул визитную карточку. — Здесь мой адрес. Скажем, завтра в семь вечера, устроит вас?

Приняв карточку из длинных, сужающихся к ногтям пальцев, я бегло просмотрел ее и кивнул.

— Отправлюсь к вам прямо из редакции. — И мы направились к выходу, где на прощание пожали друг другу руки.

Разные ситуации возникают при общении людей, но одна из наиболее неловких, без сомнения, та, когда гость, уже простившись с хозяином, вдруг затрагивает совершенно новую тему. С такой ситуацией я и столкнулся, провожая Уайэта. Сердечно попрощавшись со мною, он вдруг прищурился и спросил:

— Извините, мистер По, но, судя по выговору, по интонациям, вы южанин. Я не ошибся?

Такого вопроса я, разумеется, не ожидал, но трудностей он у меня не вызвал.

— Я южанин по воспитанию, хотя родился в Бостоне. После смерти матери, известной актрисы Элизабет По, меня в весьма раннем возрасте перевезли на Юг, где я и вырос в одном из уважаемых домов Ричмонда, в Вирджинии.

— Как странно, — задумчиво проговорил Уайэт. — Моя жизнь — зеркальное отражение вашей. Я родился в Вирджинии, а вырос в Бостоне. Нас с вами связывают какие-то нити, мистер По. И долго вы прожили в Ричмонде?

— Детство и юность, за исключением нескольких лет, проведенных в Англии. Затем некоторое время учился в университете Вирджинии, после чего покинул Юг. Вас это интересует в связи с чем-то конкретным?

— Нет-нет, всего лишь праздное любопытство, — пожал плечами Уайэт. — Хм, университет штата Вирджиния… Вы застали в живых его великого отца-основателя?

Под великим отцом-основателем, как, вне всякого сомнения, известно читателю, подразумевался Томас Джефферсон, который не только был инициатором создания университета, но и исполнял обязанности его первого ректора. Джефферсон умер как раз во время краткого моего пребывания в стенах этой школы, но я успел увидеть его несколько раз при посещении библиотеки. Этот хрупкий, но все еще внушительный старец восьмидесяти с лишком лет оставался регулярным посетителем университетского книгохранилища до последних дней жизни. Об этом я поведал Уайэту, брови которого тут же поползли кверху.

— На девятом десятке лет в библиотеку! Вот это интеллект! А какой широкий круг интересов! Знаете, что он и альбиносам внимание уделил?

Я признался в своем невежестве в этом вопросе.

— В его «Виргинских заметках» есть страницы, посвященные альбиносам. Вы, без сомнения, знакомы с этим трудом.

— Да, я штудировал эту книгу в юности. Моя приемная мать, миссис Аллан, подарила мне ее к двадцатилетию. Она и сейчас с почетом хранится в моем доме. В руки я ее, правда, уже много лет не брал.

— Позвольте, я освежу вашу память. Мистер Джефферсон подробно описал известных ему альбиносов, исключительно негров-рабов его знакомых плантаторов. Вы, конечно, знаете, что негры тоже бывают альбиносами. Представьте себе: белее самого белого плантатора, а обречен оставаться в рабстве как негр.

Тут Уайэт спохватился.

— Ох, извините меня, мистер По. Я вас задерживаю своей болтовней о неграх-альбиносах, как будто вам нечем более заняться! Итак, до завтрашнего вечера. — Он приподнял шляпу и зашагал по нашей мрачной лестнице, исчезая в ее колодце, как бледный призрак, погружающийся в темные бездны преисподней.

Мне, конечно, не терпелось поделиться с близкими мыслями о визите Уайэта, но он настолько возбудил мое любопытство последними словами, что я направился не в столовую, а в кабинет. Взяв с полки «Виргинские заметки», я присел к столу и очень быстро обнаружил в книге упомянутое моим посетителем место. Довольно многословно Джефферсон описал порядка семи негров-альбиносов — на основе собственных наблюдений либо на базе «данных из заслуживающих доверия источников».

Вот что он пишет:

Характеристики, в которых все наблюдатели едины, таковы:

бледны они трупною белизною, безо всякой примеси красного либо иного цвета пятен и прожилок; волосы их тоже белы, но коротки, курчавы, грубы, как и у иных негров; сложения они доброго, сильны и здоровы; чувства развиты, кроме как зрение; а рождены от родителей безо всякой примеси белой крови.

Описывает он трех сестер, «собственность полковника Скипворта из Камберленда». Еще двое — взрослая особа женского пола и ее ребенок, «собственность полковника Картера из Албемарла». Шестая — женщина, принадлежавшая «мистеру Батлеру под Питерсбергом». Наконец, мужчина, «единственный из мужчин-альбиносов, о котором у меня имеются сведения», принадлежал некоему мистеру Ли из Камберленда.

Джефферсон добавил сюда же описание еще одного «негра, рожденного черным и от черных же родителей, на подбородке коего в детстве появилось белое пятно. Каковое пятно увеличивалось в размерах по мере роста негра, а к взрослому возрасту простерлось на весь подбородок, губы, челюсть нижнюю и шею под нею. Все пятно одинаково белое и несколько лет уже в цвете и размере не меняется».

Прочитав эти строки, я внезапно вспомнил свои детские переживания. Этот белый подбородок был кошмаром детских лет. Прочитав это описание еще мальчиком, я, как всякий нервный и чувствительный ребенок, испугался за собственный подбородок. Каждое утро, проснувшись, я несся к зеркалу, боясь обнаружить под нижней губой белое пятно, которое вырастет и превратит меня в какое-то страшилище.

Ребенком я, разумеется, не заметил еще одного аспекта джефферсоновского описания. А если и заметил, то не придал значения. Тем сильнее поразил он меня сейчас. Ошеломил меня контекст, в котором автор, поборник свободы, демократии и равенства, рассматривает негров-альбиносов. Эти капризы матушки-природы описаны не в главах, посвященных населению благословенной Богом Вирджинии, а там, где автор рассматривает птиц и всяческих букашек-таракашек региона.

Глава четвертая

Милые дамы семейства моего так же жаждали услышать рассказ о покинувшем дом госте, как я стремился о нем рассказать. Оказалось, что Сестричка украдкой бросила взгляд на альбиноса, когда мы с ним, поглощенные беседой, прощались перед входной дверью. На нее тоже произвела неизгладимое впечатление диковинная внешность Уайэта. Она сразу же приписала бледнокожему посетителю роль некоего вестника судьбы, доброго или недоброго — этого Сестричка не могла понять, как ни силилась.

— На этот вопрос у меня уже готов ответ, — заверил я ее с улыбкой. — В отношении финансовой ситуации нежданный гость явный вестник благополучия. — И я сообщил о щедром предложении посетителя.

— Сто долларов! — всплеснула руками Путаница.

— Не может быть! — ахнула Сестричка.

Я заверил ее, что может. Тут же послышался оживленный щебет о том, что они смогут себе позволить. Новое платье и шляпка для Сестрички, давно назревшая покупка башмаков для ее матери. Я спокойно сидел, наслаждаясь их реакцией. За годы борьбы и лишений мне еще ни разу не выпадала такая удача. Вскоре подошло время отправить Сестричку в постель, и Путаница, опасаясь, что возбуждение не позволит дочери заснуть, подогрела стакан молока. Выпив молоко, жена моя пожелала нам обоим спокойной ночи и, нежно поцеловав меня и матушку, направилась в спальню.

Ретировавшись в кабинет, я занялся сочинением мистера Паркера, просматривая текст и расставляя пометки на полях, готовясь к завтрашнему труду в редакции. Просидев над книгою до полуночи, я пролистал ее до конца, затем совершил все положенные санитарно-гигиенические процедуры и, переодевшись на ночь, улегся в постель. Заснул я мгновенно.

В высшей степени странный сон приснился мне той ночью. Как будто я попал в старую арабскую сказку. Улицы какого-то восточного города, длинные, извилистые и узкие. Множество людей снует по этим улицам, людей совершенно обычных, если не считать цвета кожи. Некоторые зеленоликие, встречаются ярко-оранжевые и вовсе пестрые. Но вот из толпы прохожих выделилась фигура гиганта, закутанного в плащ. Он превосходил ростом всех встреченных мною ранее. И цвет лица его, виднеющегося из-под бледного плаща, поражал снежной белизной.


На следующее утро после завтрака я отправился в редакцию, захватив книгу мистера Паркера и свою рукопись, едкую и остроумную сатиру на макулатурную мазню К. А. Картрайта. Мне так не терпелось выставить этого Картрайта на всеобщее осмеяние, что я решился опубликовать свой памфлет не в «Бродвейских ведомостях», следующего номера которого пришлось бы дожидаться еще не один месяц, а в «Дейли миррор». Эта ежедневная газета печатала меня и раньше, а ее редактор, мистер Моррис, неоднократно давал понять, что внимательно рассмотрит любые мои предложения. Редакцию «Дейли миррор» я собирался посетить утром, по пути в свои «Ведомости».

Нельзя сказать, однако, что месть Картрайту полностью занимала мое воображение. Господствовала в голове мысль о странном вчерашнем альбиносе и его таинственном документе. Я настолько погрузился в размышления о предстоящей стодолларовой работе, что начисто забыл о трагическом происшествии, занимавшем громадный город.

И город тут же напомнил мне о своих заботах. Лишь только я отошел от порога дома, как ухо резанул вопль мальчишки-газетчика.

— Экстренный выпуск! Последние подробности! — надрывался малолетний торговец новостями. — Убийца девочек все еще на свободе! Полиция допрашивает индейцев Барнума! Разъяренная толпа атакует музей!

Барнум мой друг, и я не мог не поморщиться, услышав такого рода известия. Особенно обеспокоила меня фраза о нападении толпы на Американский музей. Я сразу вспомнил вчерашних оборванцев, вызывавших омерзение поведением и вульгарной манерой речи. Не эти ли негодяи штурмовали заведение Барнума? Так как музей находился на полпути между моей квартирой и редакцией, я решил нанести давно запланированный визит «королю зрелищ».

Через десять минут я увидел впереди его заведение. Здание барнумовского зрелищного предприятия бросалось в глаза уже за несколько кварталов. Одержимый страстью к саморекламе, Барнум превратил свою собственность в громадную архитектурную иерихонскую трубу, сокрушающую не слишком прочный разум почтеннейшей публики. Над крышей трепетала на ветру безвкусная пестрятина флагов. Фасад, как свиная туша на схеме разделки в лавке мясника, расчленен плакатами и транспарантами, прославляющими чудеса, коими можно насладиться, попав внутрь. Имя Барнума, выписанное громадными пурпурно-красными буквами, венчает это чудо. Заведение Барнума выделялось на трезвом сером фоне города, как цирковой клоун, вломившийся по ошибке на собрание пуритан.

Вопящий декор дополнял непрерывно дудящий с балкона над входом духовой, с позволения сказать, квартет. Приблизившись, я смог разобрать, что они, как всегда, нещадно фальшивя, превращают популярный «Веночек» из «Лукреции Борджиа» синьора Гаэтано Доницетти в спутанную кучу вырванных при прополке огорода сорняков. Режущая слух, перекрывающая неумолчный уличный шум какофония этих недомузыкантов предназначалась, по моему мнению, не для заманивания посетителей, а для того, чтобы они сбежали внутрь здания в надежде спастись от шума.

Подойдя ближе, я увидел, что, несмотря на ранний час, у входа в музей собралась немалая толпа. Так как люди стояли довольно далеко от входа, было ясно, что они не собираются посетить музей.

Первой моей мыслью было, что толпа образовалась из субъектов, коих я застал здесь накануне. Ан нет. Не считая нескольких уличных мальчишек, люди, собравшиеся перед музеем, как мужского, так и женского пола, оказались одеты прилично. Их взоры были направлены на что-то, чего я пока не мог разглядеть, так как объект внимания находился за углом, на Энн-стрит.

Осторожно, стараясь избежать опасностей интенсивного движения, я пересек Бродвей и увидел, что именно привлекло к себе внимание зевак. Фигуру, высящуюся перед зданием, я узнал с первого взгляда. Трудно было не узнать этого индивидуума даже со спины.

Прежде всего высота фигуры составляла этак футов восемь, великан каланчой торчал над всеми головами. Одеяние также было рассчитано на привлечение внимания публики. Ярко-красный свободного покроя мундир украшали золотые эполеты, на широком кожаном поясе болталась простая кавалерийская сабля в шикарных ножнах, выглядевшая на гигантской фигуре детской игрушкой. На макушке великана краснела турецкая феска с серебряной кисточкой.

Колоритная персона. «Арабский гигант» полковник Раут Гошен, один из наиболее выдающихся персонажей паноптикума Барнума. Он, вроде бы, беседовал еще с кем-то, скрытым его могучим силуэтом. Мне, впрочем, казалось — очевидно, что-то в позе великана подсказало мне эту мысль, — что собеседником его должен оказаться сам мистер Барнум.

Протолкавшись сквозь толпу, я убедился в правильности своей догадки. Хозяин стоял на тротуаре и выглядел совершенно обычно. Даже обычнее, чем обычно, если можно так выразиться. Двойной подбородок кажется еще более увесистым, щеки — более розовыми, внушительный нос, покрытый красными пятнышками и жилочками, — более массивным. Одет аккуратно, в дорогой черный сюртук и серые полосатые брюки, на голове касторовая шляпа. Взгляд Барнума устремлен вверх, где на высоте футов этак в двенадцать закреплен плакат. На полотне грубо намалевана фигура индейского вождя — высокий социальный статус «краснокожего» ясно обозначен обилием перьев в головном уборе. Над головой индейца поднят окровавленный томагавк, в другой руке он держит что-то светлое волнистое, — очевидно, призванное изобразить золотистые волосы некой бледнокожей жертвы женского пола. Из разинутого рта индейца, должно быть, раздается оглушительный победный вопль. Одна нога приподнята, как будто для прыжка. По низу плаката крупными алыми буквами бежит надпись:

СМОТРИТЕ!!!

ВОЖДЬ МЕДВЕЖИЙ ВОЛК — ПЛЯСКА СО СКАЛЬПОМ!

Этот плакат отличается от остальных тем, что изображение на нем загажено — дыры от камней, пятна от гнилых овощей, грязь и еще что-то мерзкое. Досталось и стене вокруг. По жестам участников диалога и отдельным словам, доносящимся до моих ушей сквозь шум уличного движения и скрежет труб барнумовских «музыкантов», я понял, что Барнум велит своему подчиненному снять плакат и вымыть стену. Тут же замечаю и орудия труда: швабру, насаженную на длинную палку, и ведро с мыльным раствором.

Почему Барнум поручил это прозаическое занятие одному из своих артистов, вместо того чтобы направить сюда скромного труженика метлы? Таким вопросом может задаться лишь человек, не знающий Барнума и его философии. С религиозным рвением этот «шоумен» придерживается принципа: никогда не упускай возможности привлечь к себе внимание. Конечно, простой уборщик справился бы с очисткой стены лучше непривычного к такой работе великана. Но кого бы это удивило?

И действительно, присутствие Гошена привлекло внимание не только постоянно растущей толпы, состоящей сплошь из потенциальных посетителей, но и вызвало оживленный интерес водителей: «Привет, крошка!.. Как погода там, за облаками?… Эге-гей, малыш, трубачам тоже носы вытри!..» — то и дело слышались реплики кучеров и седоков из проносившихся бричек, карет и кэбов.

Гошен с царственным спокойствием игнорировал знаки внимания. Он вытянул вверх свои лапищи, сдернул плакат и сбросил его на тротуар, под ноги Барнуму, на лице которого сменяли одна другую недовольные гримасы. Сграбастав швабру, которая в его ручищах напоминала чуть ли не зубную щетку, «арабский гигант» неспешно протер запятнанную кирпичную кладку. Быстро справившись с несложной работой, он оперся на свой инструмент, как Афина на копье, а Барнум обратился к собравшимся в своей обычной крикливой манере рыночного зазывалы.

— Друзья! С тяжестью на душе приветствую я вас сегодня. Солнце сияет, небо синеет — но оно лишь кажется безоблачным. Мрачный нынче день, мрачный для всего города. Вы были свидетелями события, при мысли о котором у меня холодеет кровь; события, потрясающего основы американского образа жизни, великой американской демократии. Я знаю, что вы сейчас думаете. Вы думаете: «О чем это Барнум бормочет? Да, я видел, как восьмифутовый великан содрал со стены здания испорченную картину. Но что тут такого страшного?» — думаете вы. Друзья, позвольте мне занять минуту вашего времени и объяснить, что я имею в виду.

Не боясь показаться нескромным и не ожидая от вас возражений, могу утверждать, что с самого начала моей долгой и богатой приключениями деятельности мною движет лишь один мотив. Я поставил себе целью обеспечить вас, великую американскую публику, самыми изумительными, самыми поучительными зрелищами в истории человечества. Во имя этой цели я не останавливался ни перед какими трудностями, ни перед какими затратами средств и времени. Нет, я не утверждаю, что тружусь себе в убыток. Конечно, и я зарабатываю на жизнь. Человек должен удерживать душу в теле, кормить и одевать семью. Но львиная доля моих средств, сил и времени посвящена лишь этой цели — созданию и развитию места развлечения и просвещения, достойного величайшего города планеты. Удалось мне это? Что ж, судите сами. Гляньте перед собой. Вот гордо высится сооружение, вмещающее в себя наиболее изумительные чудеса христианского мира. Величайший музей, когда-либо построенный человеком, гордящийся более чем сотней тысяч чудес, замечательнейших и любопытнейших экспонатов, включая карликового слона из Пакистана! Здесь вы можете услышать гармонический хор собак-ньюфаундлендов доктора Холла! Здесь выставлена самая полная в мире коллекция морских раковин! Чудовищный аллигатор длиною в двенадцать футов! И многое, многое другое, всего не перечислить. И что же я получаю в вознаграждение своих неустанных усилий? Какова благодарность за самопожертвование, за заботу о благе ближних? Горько, печально мне, скорблю я, дорогие мои друзья, но ответ лежит здесь, у ног моих. Вот перед вами безнадежно испорченная, обезображенная картина, редкое произведение высокого искусства, снятое только что со стены моим помощником, полковником Гошеном, самым рослым великаном из ныне живущих на земле, одним из многочисленных живых чудес моего всемирно известного Зала редкостей. Друзья, если я вам открою, во что мне обошлась эта картина, вы не поверите. Вы скажете, что я приврал. Но я только скажу, что это произведение искусства, как и все остальные, украшающие фасад моего музея, выполнено в Италии, во Флоренции, мастером, изучавшим фрески высокого Ренессанса! Выполнено в стиле великого Джотто. А на что оно теперь похоже?! Безвозвратно потеряно! Безнадежно испорчено толпой грубых, неотесанных вандалов, подстрекаемых к разрушительным действиям безосновательными, клеветническими обвинениями некоторых безответственных печатных органов!

Но здесь, у ног моих, лежит не только погибший шедевр итальянского искусства. Нет! Поруганию подверглось нечто более высокое и ценное. Что же это такое? Я вам скажу. Это основы нашей демократической системы правления. Вдумайтесь, дамы и господа! Разве за это отдавали жизнь герои нашей великой революции? За то, чтобы мы видели принципы свободного самовыражения потоптанными, поруганными уличной шпаной, изгаженными гнилью и нечистотами? Разве этого желали Отцы-Основатели, стоявшие у колыбели нашей славной Республики?.. Кстати, интересующимся историей нашего государства могу сообщить, что недавно я пополнил коллекцию музея подлинной винтовкой с кремневым замком, из которой был произведен легендарный выстрел, услышанный во всем мире, выстрел в битве под Лексингтоном. Это оружие вы можете увидеть в Зале американской истории. В заключение, мои дорогие друзья, позвольте воззвать к вашему чувству патриотизма. Я прошу… нет, я призываю вас продемонстрировать презрение к этому возмутительному акту вандализма. Каким образом? Да просто-напросто убедившись в том, что в стенах музея Барнума нет ничего, что не отвечало бы высоким целям воспитания и просвещения. Чистый, возвышающий, благородный отдых для всей семьи! Посетив музей, вы сможете составить собственное суждение о моих коллекциях, сможете осуществить данное вам Богом и гарантированное американской конституцией право на собственное мнение.

Приглашаю вас, дамы и господа! Музей открыт от восхода солнца до десяти часов вечера, входной билет стоит двадцать пять центов, детям и прислуге пятьдесят процентов скидка; арахис, сласти и освежающие напитки продаются везде!

Завершив таким образом свое эмоциональное выступление, Барнум кивнул гиганту, который нагнулся, одной рукой сгреб в горсть край полотна, другой прихватил ведро и швабру. Повернувшись на каблуках, полковник Гошен проследовал к служебному входу, волоча за собой испорченную картину. За ним тянулся хвост из прыгающих и вопящих мальчишек.

Барнум задержался, наблюдая оценивающим взглядом, как значительная часть слушателей направилась прямиком к кассе. После этого он повернулся, чтобы последовать за сабленосным своим уборщиком.

Вплоть до этого момента он меня не замечал, так как я остановился хотя и близко, но несколько сбоку, вне угла его обзора. Теперь же взгляд Барнума зацепился за меня и заставил его остановиться. Он широко улыбнулся и направился в мою сторону.

— По! — воскликнул он, схватил мою ладонь и встряхнул так сильно, что я испугался, как бы руки не лишиться. — Бог мой, как я рад тебя видеть! Дай-ка взглянуть на тебя… Да ты отлично выглядишь, ни днем не старше, чем в последний раз.

Я ответил ему сердечным приветствием, отпустив комплимент по поводу его внешности и отметив, что он стал даже как-то крепче за время визита в Европу.

— Крепче? Ха-ха, скажи уж попросту, что я разжирел! Нет-нет, не возражай, так оно и есть. Как выражаются наши французские кузены, avoir du poids, добавил «мер и весов». Куда денешься, друг мой, с этой французской кухней… они так кормят, так кормят… не оторваться! Нигде в целом свете такой кулинарии не встречал. Все эти крем-соусы, подливки, мясные и кондитерские деликатесы… Удивляюсь, как они сами там живут всю жизнь и не лопаются по швам. Останься я во Франции еще на месяц, и мог бы сам себя выставить в музее. Барнум — Бездонное Брюхо! Самый жирный шоумен планеты!.. Но скажи мне, По, дружище, каким ветром тебя ко мне занесло? Подошел полюбоваться на этот иллюзион? — он показал на пустую свежевымытую стену.

— Да, действительно… — замялся я. — Я уже давно собираюсь отдать визит вежливости по поводу вашего возвращения домой, любезный друг, а тут этот инцидент, вопли газетчиков… Поэтому я и появился сейчас.

— Благодарен тебе за беспокойство, друг мой, да, — вздохнул он. — Гадкая история, ничего не скажешь. Но давай-ка пройдем в мою контору, поболтаем. Спасибо, что заглянул.

Подхватив меня под руку, Барнум устремился к боковому входу, завел меня внутрь, направился к подвальной лестнице и далее пошел впереди, указывая путь.

Коридоры музейного подвала, как я помнил по предыдущим посещениям, представляли собой тускло освещенный запутанный лабиринт. Мало того что они не отличались шириной, так еще и заставлены были всяческими бочками, ящиками и клетками с постоянно прибывающими новыми приобретениями. Даже просторные залы и галереи пяти этажей музея не могли вместить всей барнумовской коллекции.

Барнум провел меня по своим жутковатым подземным лазам, на стенах которых кое-где тихо шипели мелкие змейки газовых светильников, испускающих призрачный свет — казалось, они лучатся таинственным полумраком. Вот на меня из-за поворота злобно уставился африканский страус — чучело, разумеется, — далее распялила лучи громадная морская звезда не менее трех футов в размахе. Зияют пустые глазницы человеческого скелета, запертого в карцерной клетке, рядом Анна Болейн нянчит свою отрубленную голову. Выпятив бесстыдно обнаженную грудь, нагло уставилась вдаль деревянная кукла — женская фигура с носа пиратского парусника. На эскимосские собачьи санки уложен мумифицированный труп древнеегипетского дикого козла, который уже никуда не смотрит: его впавшие веки сомкнуты. В углу стоят две — парные — средневековые алебарды, свисает чуть не с потолка челюсть кита… на что только не наткнешься в подземных коридорах-сокровищницах!

Наконец мы добрались до двери кабинета Барнума. Хозяин отпер святая святых, прибавил освещение и впустил меня внутрь, приглашающим жестом указав на одно из мягких кресел, сосредоточенных в центре комнаты.

— Разгрузи ноги, дружище.

Сам Барнум уселся за массивный письменный стол с ножками в виде когтистых птичьих лап, крепко обхвативших деревянные шары.

— Устраивайся поудобнее. Сигару? Нет? Ну, я закурю, с твоего разрешения.

Он извлек из резной шкатулки красного дерева громадную гавану, отрезал кончик специальной настольной гильотиной и прикурил от фосфорной спички.

— Ф-фу… Так-то лучше… То, что доктор прописал… Добрый сигарный дым — лучшее средство для успокоения нервов. Жаль этого плаката, честно. Лучшее произведение Освальда! Он на него целых полдня угробил.

— Э-э… Освальда?

— Мой новый сотрудник. На все руки от скуки. Выдумывает и малюет лозунги и плакаты. Рожден для этого! Пойми меня правильно, я вовсе не собираюсь утверждать, что он лучше старых мастеров. Грубовато, да. Но в них есть что-то более важное. Они живут!

Конечно, я не купился на публичное заверение Барнума, что его реклама вышла из-под кисти флорентийского художника. Изображение индейского воина отнюдь не отличалось утонченностью. Тем не менее — я не мог этого не признать — несмотря на грубость, примитивность — возможно, именно по этой причине — оно обладало странной выразительностью, неоспоримой силой воздействия.

— А каковы реальные обстоятельства разрушения этого рекламного плаката?

— Обстоятельства? — Барнум выдул громадный клуб сизого дыма. — Нападение банды злобных и трусливых юнцов, вот каковы обстоятельства. Вчера появились возле музея ближе к вечеру. Видел бы ты их! Серое быдло… На их фоне австралийские бушмены-людоеды из моей Галереи этнографических чудес покажутся изысканными денди.

— Мне их довелось видеть. Вчера я проходил мимо и заметил группу из дюжины молодых людей праздного вида, весьма подозрительных по одежде и манерам.

— Вот-вот, по манерам. Отбросы из Бауэри. Цветочки с уличных перекрестков. Я к ним вышел. Попросил пройти своей дорогой. «Стоим, где хотим. Здесь свободная страна!» — огрызнулись они. Наглые щенки. Я не против свободы, По. Я такой же патриот, как и любой другой. Я патриот до мозга костей! Бог мой, да видел бы ты мой праздник в честь Четвертого июля. Грандиознейшее представление в истории зрелищного бизнеса! Больше сотни исполнителей в костюмах эпохи Американской революции, от Бостонского чаепития до битвы при Саратоге. Роскошные фейерверки! Столько шику! Не этой помойной шушере учить меня принципам демократии…

Барнум возбужденно взмахнул сигарой, с которой сорвался мини-фейерверк искр, посыпавшихся на стол.

— Значит, вам не удалось уговорить их разойтись.

— Ну не стоять же мне там вечно. Не у всех есть время подпирать углы да фонарные столбы днями напролет. К тому же я не знал, что они замышляют. Только я удалился, как они принялись собирать всякую дрянь: гниль да помои, мусор, даже дерьмо лошадиное, не поверишь! Дали залп — и смылись. Я вылетел с силачами да гигантами, с зулусами… Куда там! Их и след простыл.

Откинувшись на спинку кресла, король зрелищ присосался к сигаре.

— Я вот что скажу тебе, По, малыш мой, может, ты и удивишься. Я не слишком обижаюсь на эту мразь. Ведь не станешь же ты бранить свинью за привычку валяться в грязи. Или крысу за то, что она питается отбросами в канализации. Они действуют согласно дарованной им Господом природе. А вот мерзавец Беннет действительно заслуживает обвинения и осуждения. Вот кто настоящий зачинщик этого безобразия! Он разжигает страсти своей беспочвенной клеветой. И вполне способен довести дело до кровавого финала. Поверь мне, я такое видывал. Разозленная нечисть, вылезающая из трущоб, как крысы из подвалов… Это похоже на нашествие варваров на Рим. И больших усилий не требуется, особенно в такую адскую погоду, когда все взвинчены до точки кипения. Эта скотина Беннет с огнем играет.

— Но зачем? Каковы его движущие мотивы?

— Ох, дружище, ты меня удивляешь. Ты ведь блестящий аналитик, у тебя такой тонкий ум — и такая наивность. Ответ на поверхности… как мой нос, виден ясно. Зависть, малыш мой. Просто-напросто зависть. Его язвит мой успех. Жжет, покою не дает. Он, возможно, ночей не спит, придумывая, как мне нагадить. Это ж надо — обвинить моего Медвежьего Волка в таких гнусностях! Убийство и скальпирование девочек! Такой гнусной чуши я еще не слыхивал. А поверь, я много чего в своей жизни слыхал.

Цвет лица Барнума в этот момент заставил меня приподняться в кресле. Я испугался, как бы его не хватил апоплексический удар.

— Верно-верно, — поспешно вставил я. — Из всего, что я прочитал в газетах, видно, что меньше всего вероятность того, что это преступление совершил индеец племени кроу, следовательно, и не Медвежий Волк.

— Точно, друг мой, совершенно точно. Не скажу, что старик Волк ангел. Куда там! Весь в крови, столько намахал своим томагавком; да и скальп, с которым он пляшет, не игрушечный, его собственной выделки… Так это ж когда было! Бог меня благослови, он ведь куда как старше меня. Ему же за шестьдесят! Со скрипом ноги поднимает, когда пляшет, ревматизм мучает. А уж лентяй!.. Сидел бы целыми днями за бифштексом да за картами с Джоном Хансоном Крэгом, моим Толстяком из Каролины.

— Какие можно принять контрмеры в ответ на действия Беннета?

— Что ж, подобное подобным… Применить его собственное оружие. Ежедневную прессу. Вот, глянь, дружок.

Барнум вытянул средний ящик письменного стола и вынул из него лист бумаги, который передал мне.

— Сегодня утром сочинил, — не без гордости пояснил Барнум, когда я принял исписанный листок.

На листке была набросана явная рекламная заметка в виде газетной статьи. Самореклама мистера Барнума. Заголовок выделен заглавными буквами: БАРНУМ — ОБЛАДАТЕЛЬ ПРИЗА «БЛАГОДЕТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»! АМЕРИКАНСКИЙ МУЗЕЙ — САМОЕ ПОЛЕЗНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ТАКОГО РОДА ВО ВСЕМ ХРИСТИАНСКОМ МИРЕ!

Из текста следовало, что Барнум недавно определен как «Человек Года» представительным форумом ведущих деятелей церкви и образования Соединенных Штатов. Ему присуждена золотая медаль («из чистого золота» — гласил текст) за «неустанные усилия по защите идеалов нравственной чистоты и моральных устоев» общества. Текст статьи сопровождался подборкой высказываний, типичным образчиком которой могло служить суждение некоего «преподобного Мики Биллингворта», который якобы изрек: «Если не считать самой христианской церкви, то невозможно найти столь полезное и воодушевляющее заведение, как Американский музей. Каждому мужчине, каждой женщине, каждому ребенку нашей страны кроме еженедельного посещения храма Господня следует наведываться и в музей мистера Барнума».

— Примите мои поздравления, сэр, — сказал я, прочитав статью. — Я, правда, к стыду своему, не слышал о таком комитете… э-э… «по поощрению нравственности в общественных развлечениях».

— Неудивительно, неудивительно, — утешил меня мистер Барнум, придавив пенек докуренной сигары ко дну пепельницы. — Нет такого комитета на свете. Его нет в буквальном смысле. Но по сути-то здесь все верно. Смысл важнее буквы! Кто оспорит факт, что мой музей — лучшее семейное развлечение? И большинство этих высказываний подлинные. Ну, может быть, и не совсем большинство. Но есть и стопроцентно подлинные.

За долгие годы знакомства с Барнумом я слишком привык к его способам ведения дела, чтобы выказывать какие-либо признаки возмущения, негодования, неприятия иного рода. Положив бумагу на стол, я просто спросил:

— И куда направится эта статья?

— На первую полосу завтрашней «Миррор». Генри Моррис мой добрый друг. Кроме того, он Беннета ненавидит не меньше, чем я.

— Интересно, я ведь тоже собираюсь заглянуть к Моррису. У меня для него рукопись.

— Правда? — обрадовался Барнум. — Сделай одолжение… — он схватил еще один листок, набросал на нем записку, сложил и сунул в конверт вместе с рукописью статьи, — …отдай это Моррису. На курьере сэкономлю.

— С удовольствием, — пообещал я, засовывая конверт в карман, к лежавшей там рукописи. — Наверное, мне пора откланяться.

— Так скоро? Я еще не успел спросить тебя о твоих милых дамах.

— Они обе в добром здравии, — заверил я. — Хотя хрупкое здоровье Вирджинии внушает опасения. Обе они с восторгом восприняли ваш щедрый подарок — как и я сам. Прекрасные, редкие лакомства из далекой Европы. Примите нашу искреннюю благодарность…

— Не стоит благодарности, — отмахнулся Барнум. — И мои наилучшие пожелания обеим. Они желанные гости моего музея в любой день, включая выходные и праздники.

— Непременно, — ответил я, поднимаясь. — Что ж, всего доброго. Мне уже и в свою редакцию пора, а еще к Моррису в «Дейли миррор»…

— Все, все, не задерживаю, — Барнум тоже вскочил, как будто подброшенный пружиной, и широким шагом вышел из-за стола. — Я ведь тоже не бездельник. Сейчас прежде всего найду Освальда и попрошу его сочинить новый плакат, взамен трагически погибшего.

Я уже направился к выходу, но, услышав эту фразу, задержался.

— Вряд ли следует сейчас, с учетом взрывоопасной ситуации, восстанавливать утраченный плакат на прежнем месте. Негодяи воспримут это как неприкрытый вызов.

— Ты прав, мой мальчик, не стоит раздувать пламя. Но и пустовать такое место не должно ни в коем случае. Зияющая дыра — это раз. Рекламное пространство — это второе и главное. Вывешу-ка я там рекламу, скажем, живой анаконды… Или дрессированных цыплят матушки Кэри. Нет, вот! Он мне там намалюет мсье Вокса! Точно, знаменитый мсье Вокс![4]

— К сожалению, впервые слышу.

— Ну, у меня он новичок. Но уже прославился, удивительно, что ты о нем не знаешь. Известен во всем цивилизованном мире! Чемпион среди чревовещателей! Чудо света! Это тебе не какая-нибудь там хохмочка вроде парня с парой куколок. То есть куклы тоже имеются, не спорю… Для невзыскательной публики. Но это лишь часть его программы. Он разыгрывает целые сцены из классики, используя манекены героев, изготовленные лучшими мастерами. Разумеется, говорит за всех героев. Послушал бы ты сцену смерти Дездемоны в его исполнении! Бог ты мой, да аудитория ревмя ревет всякий раз!

Замечание о чревовещательском варианте классической (хотя и страдающей некоторым неправдоподобием мотивировок) трагедии Шекспира «Отелло» переполнило чашу моего терпения. С трудом удерживаясь от взрыва презрительного смеха, я выдавил из себя:

— З-замечательно.

— О, разумеется! — не заметил иронии мой собеседник. — Ты просто должен это увидеть. И дам своих захвати.

Кивая и улыбаясь Барнуму, я ретировался к двери.

Глава пятая

Выйдя из музея, я направился в редакцию «Дейли миррор», находившуюся на Нассау-стрит. Шагая по Бродвею, я возвращался мыслями к разговору с Барнумом.

Нападение на музей — само по себе всего лишь мелкий акт вандализма, свойственного любому обществу, — в данной ситуации было признаком надвигающейся опасности. Подонки из Бауэри, ответственные за этот акт, презирая полезный труд, тратили свою энергию на деятельность разрушительную. Потребовалось не слишком много усилий, чтобы организовать их в бешеную толпу, сметающую все на своем пути. Бунты черни из трущоб Нью-Йорка случались с устрашающей регулярностью. Один из них даже был увековечен экспозицией в музее Барнума.

Я имею в виду, разумеется, «Докторский бунт», потрясший Манхэттен полвека назад. Основой этого прискорбного события послужило возмущение широкой публики вампирской — и в те времена не слишком редкой — практикой ограбления могил.

Из-за законодательных ограничений того времени, допускающих анатомическое вскрытие лишь тел неимущих и казненных преступников, медикам катастрофически не хватало трупов для анатомических исследований и обучения студентов. Такая ситуация принуждала профессоров хирургии и их студентов прибегать к отчаянным — и не всегда законным — методам.

Яркий пример — великий Уильям Гарвей, чей классический труд «De moto cordis et sanguinis»[5] представляет собой краеугольный камень науки о человеке. В своем стремлении исследовать систему кровообращения он вынужден был использовать трупы умерших естественной смертью ближайших родственников, отца и сестры. Еще более разительный пример — французский хирург Ронделе, профессор школы медицины в Монпелье. За неимением материала для обучения студентов он пожертвовал телом собственного умершего ребенка.

Пожалуй, не следует удивляться тому, что решение, к которому пришли Гарвей и Ронделе, — использовать собственные семьи как источник анатомического материала — не получило широкого распространения среди их коллег. Вместо этого анатомы решили обратиться туда, где этого материала было в избытке: на кладбища. Первыми извлекателями трупов были, скорее всего, сами медики да их студенты. Впоследствии ограбление могил стало профессией так называемых «воскресителей», выкапывавших свежезахороненные трупы и поставлявших полученный таким образом анатомический материал медицинским школам.

Разумеется, информация о том, что безвременно почившие родные и близкие могут покинуть место упокоения и оказаться на анатомическом столе, привела к непопулярности вскрытия трупов как такового. Особенно сильно затронутыми оказались чувства беднейших слоев населения, вероятность посмертного странствия для которых была гораздо выше (состоятельные все же прятались после смерти в прочные склепы и саркофаги). Суеверный страх, отвращение, даже открытая ненависть к анатомам и их студентам охватили все слои населения.

На этом мрачном фоне и случился в Нью-Йорке конца восемнадцатого столетия «Докторский бунт».

Толчком, как водится, послужил незначительный эпизод. Некий подросток, имя которого история не сохранила, влез по лестнице-стремянке, оставленной рабочими у стены Нью-Йоркского госпиталя, и, движимый естественным любопытством, заглянул в окно анатомической лаборатории. Там студент-медик как раз исследовал руку, только что отрезанную от женского трупа.

Заметив зрителя, студент, недалеко ушедший от зеленого детства, помахал отрезанной рукой в воздухе, объявив, что рука эта принадлежит матери заглянувшего в окно мальчишки.

Случаю было угодно, чтобы мать мальчика действительно недавно умерла, а погребли ее на кладбище церкви Троицы. Перепуганный подросток ссыпался с лестницы и устремился к отцу, каменщику, работавшему на Бродвее. Возмутительная новость стала известна всем товарищам родителя, которые, похватав рабочие инструменты и размахивая ими как вполне подходящим оружием, устремились к госпиталю и начали крушить здание, чуть не атаковав нескольких подвернувшихся студентов, избежавших ранений, а возможно, и смерти только благодаря своевременному вмешательству властей.

В госпитале толпа обнаружила множество различных частей тел, но понять, кому они принадлежат, возможности не было. Тогда кто-то предложил отправиться на кладбище и проверить могилу почившей жены каменщика. Увеличивавшаяся с каждой минутой толпа решительно направилась на кладбище.

На кладбище возмущенные люди добыли лопату и приступили к мрачной процедуре. Гроб вынули на поверхность и вскрыли.

Каковы же были удивление и ужас собравшихся, когда они увидели, что под крышкой пусто!

Что тут началось! В течение суток толпа, выросшая до пяти тысяч человек, громила и грабила здания Колумбийского колледжа, квартиры городских докторов, осадила муниципальную тюрьму, в которой искали убежища сбежавшие врачи и студенты.

Потребовалось вмешательство высокого начальства. Разрешением ситуации занялись губернатор Джордж Клинтон, мэр Джеймс Дюэйн, главный судья Роберт Ливингстон, а также мистер Джон Джей, тогдашний секретарь Конгресса по иностранным делам. Их усилия ни к чему не привели. Толпа забросала их камнями, один из которых вывел из строя мистера Джея, лишив его сознания. Бунт удалось подавить только после того, как были вызваны войска и открыта стрельба. Потеряв несколько человек убитыми, толпа рассеялась.

Прошло с той поры уже полвека, но в памяти жителей города этот эпизод сохранился отчасти благодаря самому мистеру Барнуму, в музее которого событию этому посвящена целая витрина, под стеклом которой хранится, в частности, рука, якобы принадлежавшая тому самому женскому трупу, из-за которого и произошли упомянутые события. Подлинность руки, как и в случае многих других экспонатов музея, весьма сомнительна. Разумеется, способа установить эту подлинность не существует.

Не подлежит сомнению, однако, тот факт, что Барнум сам оказался в положении, весьма напоминающем положение докторов и студентов во время «Докторского бунта». Он стал центром всеобщего внимания в чрезвычайно неустойчивой ситуации, чреватой взрывом и гражданскими беспорядками.

Внешних признаков грозящего возмущения заметно не было. По пути в редакцию «Дейли миррор» я всматривался в лица пешеходов, как обычно торопящихся по своим делам и не интересующихся более ничем. Но прочное здание может рухнуть при внезапном подземном толчке, так и город мгновенно погрузится в хаос от соответствующего побудительного импульса.

Ситуация складывалась зловещая. Соображения Барнума относительно возраста и состояния здоровья Медвежьего Волка лишь подкрепляли мою уверенность в невиновности индейца. Но пока он остается под подозрением, не предпринимается ничего, что могло бы привести к обнаружению настоящего преступника. Конечно, полиция Нью-Йорка полна решимости схватить негодяя, но у них, как всем прекрасно известно, нет ни опыта, ни умения, необходимых для обезвреживания преступников, демонстрирующих степень изощренности чуть выше средней. Значит, следует ожидать повторения ужасного злодеяния. Преступник между тем оказался еще более омерзительным, нежели предполагалось. В этом мне еще предстояло убедиться.


Помещения редакции «Дейли миррор» находились на третьем этаже. Едва успев подняться по лестнице, я натолкнулся на человека, которого искал.

Невысокий и коренастый мистер Моррис, лет этак шестидесяти, выделялся массивной головой с густой седой шевелюрой. Над глазами нависали кустистые брови, тоже седые. Он стоял в коридоре и шевелил толстыми сочными губами — как выяснилось, когда я подошел ближе, разговаривал с молодым человеком, мне совершенно неизвестным.

В отличие от остальных городских газетных деятелей его масштаба, известных грубостью и диктаторскими замашками, Моррис поражал дружелюбием и видимой мягкостью в общении. В данный момент, однако, он выглядел непривычно. Еще издали я заметил мрачное выражение его лица. Он читал что-то с листка, зажатого в руке, и становился все мрачнее. Читая, покачивал головой и еле слышно недовольно цокал языком.

Моррис настолько глубоко погрузился в чтение, что не заметил моего приближения. Я подошел к нему и остановился. Стоявший рядом с Моррисом брюнет с болезненно бледным угловатым лицом и выступающим массивным подбородком выглядел лет на двадцать пять. Он приветственно кивнул, с любопытством рассматривая меня из-под выгнутых крутыми дугами бровей.

Моррис проворчал что-то и оторвался от бумаги.

— По! — удивленно воскликнул он. — Откуда вы взялись?

— Только что подошел, — сообщил я. — Не хотел мешать.

— До полусмерти напугал. Как будто из воздуха материализовался, как фокусник Барнума.

— Нет, появился я не из воздуха; более мирским, пешеходным способом, но, в частности, и по поручению мистера Барнума.

Я тут же извлек из кармана и вручил Моррису конверт от Барнума. Моррис быстро вытащил листки и ознакомился с содержанием.

— Обычные фокусы Финеаса, — хмыкнул он. — Что же, сделаю, отчего не сделать. Всегда рад оказать услугу старому другу. — И он снова уставился на меня. — Что у вас еще? Ведь не только из-за этого вы сюда пришли!

Я подтвердил верность его предположения и объяснил цель своего визита. Сообщил о наглом письме К. А. Картрайта и постарался заинтересовать редактора своей остроумнейшей сатирой. Вручив последнюю Моррису, я скромно выразил надежду, что он сможет найти для нее место в одном из номеров газеты, и подчеркнул, что оплатой могу пренебречь, удовлетворившись фактом публикации.

— Опять ваши литературные дрязги, да? — усмехнулся Моррис. — Ладно, ладно, цапайтесь, мне только на руку, от ваших склок тираж растет. Вы, однако, подумайте, прежде чем затевать ссору с этим Картрайтом. Не встречался с ним, но слухом земля полнится. Вздорный парнишка, нешуточный.

— Я тоже с собой шутить не позволю, — твердо заявил я.

— Хорошо, хорошо, — сразу согласился Моррис, засовывая мою рукопись в карман двубортного сюртука. — Прочитаю, как только выдастся свободная минутка. Если на самом деле такая веселенькая штучка, как вы охарактеризовали, то будет желанным отдохновением после этой гадости.

Последнее относилось к листку, который он увлеченно читал перед моим приходом.

— Какого плана гадость?

— Результаты вскрытия Розали Эдмондс. Убитой бедняжки. — Он мотнул подбородком в сторону молодого человека. — Таунсенд добыл. Вы еще не знакомы? Джордж Таунсенд, лучший в городе репортер отдела новостей. Эдгар Аллан По, — представил он нас друг другу.

— Автор «Ворона», — кивнув, дополнил молодой человек. — Адское стихотворение. Ничего более жуткого не читал.

— Если не считать этого, — снова указал Моррис на листок, зажатый в левой руке. — Даже вы такого не сможете вообразить, По. Хотите взглянуть?

Он протянул мне листок.

С первой же строчки я почувствовал приступ дурноты. Голова закружилась, как будто я стою у края высокой скалы и смотрю в бездну. Моррис верно отметил, что я в своих работах, учитывая нездоровую страсть публики к сенсациям и ужасам, часто нагнетаю обстановку и не гнушаюсь мрачными сценами. Но ничто в моих опусах не могло даже отдаленно сравниться с фактами коронерского заключения.

Увечья, нанесенные юной жертве, оказались гораздо тяжелее, чем указывалось в газетах. Кроме свирепо сорванного скальпа — даже уши оторвались от головы — жертва оказалась лишенной глаз. Углы рта взрезаны ножом, как будто убийца стремился начертить на лице мертвую улыбку, придав голове жертвы сходство с тыквой-маской в канун праздника Всех Святых. Отрезаны несколько пальцев. Причина смерти — страшный разрез горла, до самого позвоночного столба. Трезвое, лишенное эмоций описание судебного медика только сгущало кошмар содеянного. Даже упоминания о самых безобидных из нанесенных ранений, о кровоподтеках от веревок на лодыжках, вызывали невыносимое отвращение.

Особое внимание привлекало сообщение о разрезе с правой стороны живота, сразу под ребрами. Исследовав эту рану, медицинский эксперт обнаружил, что у трупа отсутствует печень! Так как печень не нашли, становилось ясно, что убийца нашел для нее какое-то применение, наряду со скальпом и отрезанными пальцами.

Заканчивая чтение, я услышал голос Морриса.

— Как вы, По?

Судя по вопросу, можно было заключить, что шок, ужас и отвращение каким-то образом отразились на моем лице. Действительно, я ощутил, что лоб у меня взмок. Вернув бумагу, я успокоил Морриса.

— Да, со мной все в порядке. Конечно, трудно быть спокойным, когда читаешь такое. Вы совершенно правы, никакая фантазия не превзойдет этого реального, невыдуманного ужаса. Публикации в газетах лишь намекали на тяжесть увечий.

— Конечно, — подтвердил Моррис. — Подобное в газетах полностью не напечатаешь. Слишком тяжелый материал. Мне и то тяжело читать, особенно об изуродованном лице ребенка.

Он покачал головой и вздохнул, прежде чем продолжить.

— Что за чудовище могло сотворить такое над другим живым существом, да еще над ребенком!

Дурнота, вызванная чтением медицинского заключения, несколько отступила, я смог соображать яснее.

— Чтобы ответить на этот вопрос, нам следует подавить естественное отвращение к жестокости преступления и попытаться занять беспристрастную позицию специалиста. Того же судебного медика, к примеру. Только таким образом можно рассматривать документ не как источник нездоровых эмоций, но как полезную информацию о психологии преступника, что сужает круг поиска. Особенно важным кажется мне факт удаления печени ребенка.

— Я тоже об этом думал, — вставил молодой репортер. — То же самое случилось с девочкой Добса.

— И что вы об этом думаете, По? — сузил глаза Моррис.

— Как ни неприятно высказывать такое предположение, но вывод напрашивается сам собой. Именно, что среди прочих омерзительных качеств этого существа, убийцы, числится и склонность к антропофагии.

— Как? — в один голос воскликнули оба.

— Каннибализм… Людоедство… — объяснил я ужасный термин.

Мое предположение ошеломило Морриса и Таунсенда. Оба стояли молча, с раскрытыми ртами.

— Хотя сама мысль о людоедстве противна чувствам цивилизованного человека, — продолжал я, — в нашей природе изначально заложен вкус к человеческому мясу. Повсеместность запрещений этого явления говорит о том, что данная склонность универсальна. Среди практикующих людоедство печень считается деликатесом. То, что монстр, убивший девочек, вырезал печень у обеих и захватил органы с собой, установлено бесспорно. Из отчета эксперта следует, что, в отличие от остальных беспорядочно нанесенных увечий, в отношении печени преступник проявил аккуратность и осторожность.

— Да-а, такого я, пожалуй, еще не слыхивал, — ужаснулся Моррис. — Надеюсь, что вы ошибаетесь, По. А если нет, то этот мерзавец Беннет может оказаться прав. Тогда убийца индеец. Тот самый Большой Босс Кроу Как Его Там.

— Ничего подобного, — возразил я. — Если я прав, то вождь Медвежий Волк в качестве убийцы отпадает. Есть в Америке индейцы-людоеды, не спорю, но племя кроу к ним не относится.

— Тогда другой краснокожий дикарь, который «относится».

— Что он дикарь, спору нет. Такое преступление может совершить лишь существо, которому чужды все ценности цивилизации. Что касается цвета кожи, то тут нельзя прийти к определенному выводу. Как показывают исторические материалы, примитивные племена отнюдь не обладают монополией на варварство и дикарство. Преступления неимоверной жестокости совершались как белыми, так и людьми иных цветов и оттенков кожи по всему миру и во все времена.

— Да, мы, двуногие, — мерзкие твари, не возражаю, — вздохнул Моррис. — Но все же такого гадкого случая я еще не припомню. А я ведь уже сорок лет в газетном бизнесе. Скажу я вам, ребята: чем дольше живу, тем больше огорчает меня чертов род человеческий.

Наступила пауза. Моррис встряхнул своей львиной гривой, скатал копию отчета судебного медика в трубку и хлопнул этой трубкой по ладони.

— Пора за работу, — решительно объявил он. — Мне пора, и вам пора, Таунсенд.

Молодой репортер повернулся ко мне, протянул руку, улыбнулся и продекламировал:

— Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол…[6]

Цитата из моего стихотворения «Ворон» показала, что Таунсенд не поленился выучить его наизусть. Такие мелочи всегда приятно щекочут самолюбие автора. Я с чувством пожал его руку и выразил свою признательность.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — сказал на прощание Таунсенд.

— Буду очень рад, — заверил я молодого человека, не подозревая, как скоро и при каких ужасных обстоятельствах придется нам увидеться вновь.

Глава шестая

Не прошло и двадцати минут, как я оказался за своим столом в редакции «Бродвейских ведомостей» и раскрыл отчет мистера Паркера о его приключениях на Диком Западе.

После посещения моей квартиры странным альбиносом мысли мои не слишком тяготели к редакционным вопросам. Но я вызвал в памяти прощальную фразу Морриса: «Пора за работу!» Открыв опус Паркера, я отринул мысли о кошмарных убийствах, о таинственном документе мистера Уайэта, о подонках у музея Барнума и занялся анализом путевых заметок.

Как водится, мой обзор, коим я занимался весь остаток первой половины рабочего дня, представлял собою образец непредвзятости и объективности. Я добросовестно обратил внимание на бесспорные достоинства рецензируемого документа: в первую очередь прекрасное качество бумаги, на которой он напечатан, отменное полиграфическое исполнение, а также отличный тисненый сафьяновый переплет, — и только после этого обратился к его недостаткам, к каковым отнес деревянный стиль, никуда не годную структуру, незрелость концепции и неряшливость исполнения.

Среди многочисленных изъянов, которыми пестрит книга, самый, пожалуй, существенный — неубедительный подход к образу Кристофера «Кита» Карсона, прославленного следопыта и истребителя индейцев. Паркер утверждает, что встречал Карсона. Он утверждает, но так ли это? Портрет Карсона настолько схематичен, бесплотен, идеализирован, что появляются сомнения в верности этого утверждения.

В изображении Паркера Карсон — фигура эпическая, словно вышедшая из мифов Гомера или из легенд о короле Артуре. Его добродетели, такие как рыцарство и галантность, удачно сочетаются со смертоносной мощью. Мягкий, доброжелательный, изящный, красивый — образ чуть ли не женственный, — но в совершенстве владеющий всеми мыслимыми орудиями убийства; лихой, смелый боец, легендарный воин, как по своей усадьбе разгуливающий по непроходимым лесным дебрям Запада.

Подвиги этого титана затмевают деяния Геракла или Ланселота. Паркер наблюдал своими глазами, как Карсон разделался с дюжиной воинов племени Черная Нога на реке Шошоне. В другой раз, пораженный в плечо стрелою команчей, этот супермен верхом догнал повозку, перепрыгнул на место кучера и остановил понесших лошадей.

Наиболее невероятный подвиг из всех перечисленных Паркером Карсон совершил однажды октябрьским вечером, когда автор со спутниками устроили привал на берегу реки Колорадо. Внезапно перед ними возникла огромная толпа воинов-апашей, несколько сотен, согласно оценке Паркера. Возглавлял их вождь, аскетичную физиономию которого украшал длинный зигзаг шрама. Индейцы поначалу демонстрировали признаки миролюбия, но очень скоро Паркер и его спутники поняли, что миролюбие это напускное. И тут Карсон, проводник экспедиции, спокойно приблизился к вождю и мягко, но решительно объявил, что дает пять минут, чтобы тот убрался вон со всем воинством.

— А если нет? — полюбопытствовал вождь краснокожих.

— Тогда я убью тебя, а остальные без вождя разбегутся, — растолковал Карсон непонятливому предводителю.

Несколько напряженных мгновений вождь испепелял взглядом отважного героя. Потом не выдержал, понял, что Карсон не шутит, вскочил на свою лошаденку и был таков со всей армией головорезов.

Я процитировал этот эпизод в своем обзоре как наиболее наглядный пример склонности автора к сильному преувеличению, если не к откровенной выдумке. Здесь Паркер не только бесцеремонно обращается с фактами, но и проявляет открытое пренебрежение к читателю, недооценивая его интеллект и считая, что тот «все сожрет». Какой читатель настолько наивен, чтобы всерьез поверить, что один человек, скольких бы пядей во лбу или аршин в плечах он ни был, обратит в безудержное бегство целую армию апашей? Даже моему давнишнему товарищу полковнику Дэвиду Крокету[7] не под силу подобное, при всей его сноровке и отваге.

Я признал, что повествование Паркера содержит множество захватывающих сцен. Однако от работы, претендующей на документальный характер, читатель вправе требовать не эмоций, а фактов. Заключил я свой обзор выводом о том, что в качестве приключенческой повести в духе занимательной (хотя и безнадежно детской) саги мистера Купера «Кожаный Чулок» стряпня мистера Паркера могла бы послужить иному невзыскательному читателю досуговым чтением, но как серьезное повествование о путешествии, как отчет о личном опыте она, как минимум, крайне неудачна, если не заполнена откровенной и циничной ложью.

Завершив обзор, я занялся множеством текущих мелочей, сопровождающих издание любого литературного журнала. Пришла пора перекусить. Перед визитом к Уайэту я домой не собирался, потому решился посетить ближайшую забегаловку Суини. Объявление в витрине обещало клиенту полный ужин за пятнадцать центов. Цыплячье фрикасе с лапшой меня не разочаровало, и к Уайэту я направился в приподнятом настроении. Обиталище его, согласно визитной карточке, находилось на севере Вашингтон-Сквер-Парка.

Вечер радовал тишиной и подобием прохлады. Жара спала, приближались сумерки. Проходя через уже опустевший парк, я ощутил необыкновенную легкость на душе. Частично, конечно, ее навеивала зелень деревьев, умиротворенность пустынных аллей, едва заметное дыхание свежего ветерка. Правда, место это, учитывая историю, весьма безрадостное. Здесь хоронили жертв ужасной эпидемии желтой лихорадки 1798 года. Но кто сейчас помнит об этом! Нынче Вашингтон-Сквер — приятный фешенебельный район Нью-Йорка. Приятное роение мыслей оформилось в эфемерные, восторженные строки мистера Эмерсона, сложившиеся в его голове как-то вечером в процессе пересечения простого пустыря.

Еще одной причиной легкомысленного настроя послужило предвкушение предстоящего получения изрядной суммы, что облегчит условия существования моего семейства.

Миновав парк, я пересек вымощенную булыжником улицу и задержался перед домом Уайэта. Элегантное кирпичное здание, декорированное по фасаду в новогреческом стиле, уже успевшем выйти из моды. Справа и слева — его братья-близнецы. Мраморное крыльцо ступенями вздымается к утопленному в фасад входу, фланкированному двумя ионическими колоннами, поддерживающими оголенный треугольный фронтончик.

Сумерки набирали силу, высокие окна по обе стороны от входа посылали во тьму мягкие световые улыбки, подбадривали и приглашали внутрь. Тут я удивился, обратив вдруг внимание на то, что окна эти закрыты, в отличие от остальных окон дома и окон соседних домов.

Поднявшись к внушительному порталу, я обхватил рукою увесистую латунную колотушку и возвестил о своем прибытии несколькими уверенными ударами в надраенную до блеска пластину из того же металла, прикрепленную к двери. Стук разнесся далеко по затаившейся во тьме улице, отозвался эхом в притихшем доме, но не вызвал желаемой реакции хозяина или его прислуги. Я повторил попытку — с тем же успехом. Никого. Тьма — и больше ничего.

Озадаченный — и уже изрядно обеспокоенный — таким оборотом обстоятельств, я подумал, что Уайэт, возможно, забыл о своем приглашении. Но нет, вряд ли это возможно. Ведь он всем своим видом подчеркивал важность поставленной передо мною задачи, явно был заинтересован в скорейшем ее решении. И освещенные окна у входа дают понять, что есть в доме живая душа.

Я застыл в недоумении, не зная, что предпринять, как вдруг услышал какой-то приглушенный звук, донесшийся из-за двери. Звук столь слабый, что не было уверенности, слышал ли я его или мне просто почудилось. Я прижался ухом к двери и напряг слух. Прошло несколько секунд, и я снова воспринял какой-то полухрип… полустон, заставивший зашевелиться волосы на затылке.

Звук этот могла исторгнуть из уст человеческих лишь смертная мука, невыносимые страдания!

Я бессознательно ухватился за ручку двери… Тщетно. Дверь заперта изнутри. До окон не добраться. Скорее повинуясь рефлексам, нежели действуя осознанно, я сбежал по лестнице и понесся к углу здания. К конюшням, в хозяйственный дворик, вел узкий проезд, отгороженный не слишком высоким деревянным забором. Я одолел забор и устремился к черному входу. Задняя дверь тоже заперта.

В отчаянии я оглядел задний фасад и увидел, что одно из окон приоткрыто, скользящая рама его приподнята. Окно это, однако, находится на высоте примерно восьми футов. К счастью, природа не обделила меня физическим здоровьем и ловкостью. К тому же в юные годы я вел образ жизни, всячески способствующий развитию силы и сноровки: бегал, прыгал, плавал, вызывая восхищение друзей и знакомых. И моя сидячая редакторская деятельность не успела свести на нет наследие активных юных лет.

Подойдя к стене под открытым окном, я чуть присел и подпрыгнул, воздев руки. Ухватившись за подоконник, я подтянулся и мигом оказался в доме Уайэта.

В первом на моем пути помещении было темно, но впечатление у меня создалось такое, будто это небольшой рабочий кабинет. Сквозь открытую дверь в глубине дома виднелись отблески света. Оттуда же, откуда падал свет, снова донесся до меня ужасный звук, но гораздо более отчетливый. Я рванулся по длинному коридору, устремляясь к освещенной комнате. На пороге меня чуть было не пригвоздил к месту приступ какого-то неосознанного ужаса. Занесенная для очередного шага нога повисла в воздухе. Пришлось напрячься и усилием воли заставить себя продолжить движение.

На мгновение застыв в двери, я зажмурился от яркого света. Снова открыл глаза и увидел перед собою обширную гостиную, почти залу, с прекрасной меблировкой. В центре — монументальное чиппендейловское кресло красного дерева. В кресле сидел… нет, не сидел. Человеческая фигура в кресле вытянула ноги далеко вперед, руки свисали с подлокотников, голова откинута назад и вбок, на спинку.

Сначала, до того, как мое ошеломление перешло в ужас от осознания увиденного, у меня создалось мимолетное впечатление, что передо мною мистер Джо Пентланд, знаменитый клоун из цирковой труппы Барнума, постоянно выступавший в Американском музее в характерном одеянии белого цвета с красными горошинами величиною с изрядное яблоко каждая. Напудренное белое лицо, нарисованная улыбка до ушей, красная шапочка и здоровенные красные перчатки.

В следующую секунду реальность чуть не свалила меня с ног. Мне стоило неимоверных усилий не потерять сознания, не рухнуть на пол. Нет, не Джо Пентланд в красно-белом костюме лежал в кресле. Уильям Уайэт, весь запятнанный собственной алой кровью, умирал на моих глазах. Несчастный не только страдал от нескольких смертельных ранений, но и перенес ужасные, невообразимые пытки.

Как читатель, без сомнения, помнит, я с трудом перенес чтение протокола осмотра тела бедной Розали Эдмондс. Можно вообразить, что я ощутил, столкнувшись с подобным кошмаром наяву. Мозг разрывался, в груди колотилось уже не сердце, а молот. Возможно, организм мой не выдержал бы этого взрыва сознания, но в этот момент с уст умирающего снова сорвался жалкий неясный стон. Живое существо из последних сил цеплялось за еще теплившиеся в нем остатки жизни. И я рванулся вперед, переполненный желанием хоть чем-нибудь помочь, облегчить его страдания.

В том, что Уайэт умирает, не было никаких сомнений. Более того, странным могло показаться, что он еще не умер. С головы несчастного был сдернут скальп; то, что показалось с первого взгляда красным колпачком, представляло собой кровавую мешанину из набухших пульсирующих вен, разрушенных тканей и сочащейся крови. Руки его оказались примотанными к подлокотникам кожаными ремнями. Все пять пальцев правой руки и большой палец левой отрезаны.

Изо рта пузырилась кровавая пена — сначала я подумал, что причиной этому являются повреждения внутренних органов от двух колотых ран в области грудной клетки. Из этих ран тоже обильно струилась кровь, подтверждая предположение, что жить страдальцу оставалось считанные минуты.

Я остановился перед умирающим, не зная, что делать дальше. Его веки внезапно затрепетали, глаза открылись и уставились на меня. Казалось, он меня узнал. Губы его зашевелились, издав неясный всхлип. Взгляд переместился с моего лица куда-то вперед. Чтобы лучше разобрать издаваемые им неясные звуки, я пригнулся и шагнул ближе. При этом ногой я наступил на нечто вроде куска сырого мяса. Рефлекторно я отдернул ногу и взглянул вниз. И рефлекторно же издал вопль, поняв причину обильного кровотечения изо рта Уайэта.

На ковре валялся отрезанный язык!

Подавляя позывы тошноты, я наклонился к губам Уайэта. Из немеющих губ доносились неясные стоны и хрипы. Почудилось на мгновение, что я слышу «о-о-он…».

Я понял, что умирающий пытается донести до меня что-то важное, какую-то информацию о преступнике, может быть, даже назвать его имя.

— Он? — повторил я. — Ну, ну, кто он?

Но Уайэт не смог больше ничего произнести. Правая нога судорожно заколотилась об пол, возвещая смертные судороги агонии. Из глотки вырвался булькающий хрип, глаза закатились, тело выгнулось дугой… И милосердная — иначе не скажешь — смерть прервала его страдания.

Часть вторая ЧЕЛОВЕК С ЗАПАДА

Глава седьмая

Уильям Уайэт был мне едва знаком. Лишь однажды я встречал его прежде и разговаривал с ним в течение часа в своей гостиной накануне убийства. Однако этого часа хватило, чтобы составить представление о его личности.

Он остался в моей памяти как человек редких достоинств и высоких моральных качеств. Личные физические характеристики, особенности организма позволили ему испытать на себе все «прелести» невежества и лицемерия человеческого общества. Тем не менее он не озлобился, жизнь не ожесточила его. И то, что такая достойная, такая выдающаяся личность подверглась столь неслыханной жестокости, казалось мне верхом земной несправедливости. Трагизм ситуации усугубило то обстоятельство, что смерть Уайэта уже через несколько часов привела к всплеску насилия и варварства.


Лишь только Уайэт испустил последний вздох, я понесся к парадной двери, отпер ее и завопил во всю мочь, призывая на помощь.

За несколько месяцев до описываемых событий полиция Нью-Йорка как будто родилась заново. До реформы порядок в городе охраняли так называемые «кожаные загривки», плохо оплачиваемые патрульные, щеголявшие кожаными шлемами. И вот сонных ночных сторожей сменила профессиональная «звездная полиция», названная так по форме личных блях, сверкавших на груди героев правопорядка.

Один из этих полицейских нового толка и оказался поблизости, дежуря на аллеях прилегающего к дому Уайэта парка. Услышав мой крик, он тут же устремился на помощь. Ко мне на крыльцо взбежал крепко сбитый молодой человек с маленькими, несколько поросячьего вида глазками, которые чудесным образом расширились до невероятных размеров, когда он в ответ на свой вопрос «Что случилось?» услышал мой нервный выдох: «Убийство!»

Я схватил его за руку и поволок внутрь. Увидев место происшествия, полицейский открыл рот и мертвенно побледнел, однако не растерялся и, гаркнув мне: «Сидите здесь!», понесся за подкреплением. Оставшись один, я прошаркал к удобному мягкому креслу в углу комнаты и со стоном рухнул в него, совершенно обессиленный.

Я так и сидел в этом кресле, когда, примерно через час, в комнате Уайэта уже толпились с полдюжины официальных лиц, прибывших по вызову юного стража порядка. Присутствовал и он сам. Как я узнал позже, звали его Бойл. Старший полицейский чин, высокий, крепкий и постоянно хмурый капитан Даннеган, порыкивал командным голосом.

Присутствовали также коронер мистер Коутс, как-то в лад обстановке напоминавший ходячий труп, а также упитанный судебный медик доктор Лайл Хоникатт, как говорили, в своем ремесле крупный специалист. Двое последних закончили обследование тела бедного Уайэта, перенесенного с кресла на ковер и теперь милосердно прикрытого белой простыней. Над проступившими сквозь простыню кровавыми пятнами уже вились зеленые, отливающие радужными переливами мухи.

Капитан приказал открыть окна, чтобы развеять душную атмосферу помещения, в котором уже угадывалась сладковатая трупная отдушка. Сидя вплотную к окну, я воспринимал доносящийся через него гул голосов все возраставшей толпы, состоявшей, по моему предположению, главным образом из многочисленных праздношатающихся.

Время от времени снаружи за подоконники цеплялись чьи-то пальцы, и снизу всплывала любопытная физиономия, очевидно принадлежащая телу, подпираемому снизу плечами делегировавших разведчика любопытствующих. Капитан Даннеган, заметив очередную пару выпученных глаз, взрыкивал в направлении окна, и физиономия тотчас исчезала. Один из верхолазов, правда, осмелился ослушаться приказа, но тут же получил дубинкой по пальцам и с воплем провалился вниз.

Почти сразу после прибытия капитан подробно допросил меня. Я рассказал ему всю историю, начиная от появления Уайэта в моем доме предыдущим вечером и вплоть до обнаружения несчастного. Стараясь не впадать во многословие, я рассказал и о том, как стучал в дверь, как услышал подозрительный звук, проник в дом через заднее окно и как прибыл к месту трагедии.

Когда я закончил, капитан, все время внимательно меня рассматривавший прищуренными глазами, сразу проявил интерес к документу, о котором вел речь Уайэт. Я ответил, что не представляю, что это за документ, так как его владелец предпочел не упоминать его содержания. Узнал я лишь о том, что написан он рукою человека весьма важного и известного, что и делало бумагу столь ценной и привлекательной для любого, кто узнал бы о ее существовании.

Тут капитан Даннеган нахмурился еще больше, хотя казалось, что дальше некуда.

— М-да, ограблением здесь не пахнет, — проворчал он. — В комнате ничего не тронули. Как и во всем доме.

Действительно, поражал порядок в помещении, что особенно контрастировало с неистовостью нападения на несчастную жертву. Как будто горничная только что вышла из комнаты, закончив уборку. Единственное исключение — центральная часть комнаты вокруг кресла.

— Убийство, тяжкий случай, и ясно, кто орудовал, — продолжал капитан Даннеган. — Скальп! С-скотина… И двух дней не прошло, снова ударил.

— Да-а, очевидно, так, — еле слышно протянул я.

Прежде чем продолжить расследование, капитан, разъяснив, что у него еще могут возникнуть ко мне вопросы, приказал мне оставаться в доме Уайэта, не покидая помещения без его разрешения. Я заверил его, что, разумеется, остаюсь в распоряжении полиции.

Вряд ли читатель удивится, если я скажу, что организм мой, весьма чуткий и нервный, был на грани срыва от навалившихся трагических событий. Таким образом, ограничение свободы перемещения не принесло мне дополнительных огорчений. Хотя глаза я закрыл, главным образом не вследствие усталости, а чтобы не видеть сцену трагедии и прикрытые простыней останки Уайэта, сознание мое тут же отключилось, и я погрузился в тяжелый сон, напоминающий летаргию.

Как долго я плавал в колодце забытья, сказать не могу, но, постепенно всплывая, услышал я вдруг свое имя и ощутил мягкое сотрясение руки. Я нервно выпрямился и огляделся, не сразу сообразив, где нахожусь. Взгляд мой уперся в глаза мистера Джорджа Таунсенда, молодого моррисовского репортера из «Дейли миррор».

Увидев знакомую физиономию — хотя и едва знакомую — после всего пережитого, я ощутил прилив радости и благодарности. С чувством пожав ему руку, я спросил, каким образом он очутился на месте происшествия.

Он объяснил, что, по обыкновению, задержался в редакции, где его и застало известие о новом несчастий. Он тут же все бросил, вскочил в кэб и посулил кучеру полдоллара чаевых за быструю доставку.

— Сейчас их здесь будет больше, чем мух над трупом, — заверил он меня, имея в виду своих конкурентов из других газет. — Новость летит по городу, как пожар по сухой саванне. А вас-то, мистер По, каким ветром сюда занесло?

Я сообщил ему, что первым обнаружил жертву, и он сразу взволновался. Из кармана его тотчас выскочили блокнот и короткий карандаш, он присел рядом на край дивана и засыпал меня вопросами. И вот я снова рассказываю о Уайэте и своей роли во всем случившемся, а Таунсенд строчит в блокноте, не пропуская ни единого слова. Я уже заканчивал повествование, когда в комнате появился еще кто-то. При этом возникло ощущение, что появилось что-то лишнее, мешающее. Таунсенд тоже с неудовольствием покосился в сторону помехи.

Высокий и неестественно узкоплечий джентльмен, одетый весьма респектабельно, вошел в комнату и направился к капитану Даннегану, обращаясь к нему чрезвычайно недовольным тоном. Мы видели лишь его спину да воспринимали сильный шотландский акцент.

— Беннет, — нахмурившись, шепнул Таунсенд.

Джеймс Гордон Беннет, издатель «Нью-Йорк геральд», относился к наиболее видным обитателям города, сравнимым по известности с такими бонзами, как Джон Джекоб Астор, Корнелиус Вандербильд и, конечно, Финеас Тэйлор Барнум. Никогда еще я его не видел, но, как и все жители города, за исключением, разве что, самых темных, знаком был с вехами его славной американской биографии. В юные годы его готовили к духовной карьере. Но однажды в руки ему случайно попала «Автобиография» Бенджамина Франклина, и он забыл о призвании священника. Направив стопы в Америку, он прибыл в Нью-Йорк девятнадцатилетним юнцом без гроша и без друзей. После десятка лет злоключений он напал на золотую жилу: появление грошовой газетенки «Геральд», первой ласточки так называемой «пенни-прессы», знаменовало революцию в газетном деле. «Нью-Йорк геральд» апеллировала к рядовому массовому читателю, к его уровню грамотности и к его неразвитому вкусу, тяге к сенсациям, всякого рода «клубничке» и прочему в том же духе.

Кроме набора и печати, Беннет долгое время сам выполнял все основные функции в своей газете: собирал информацию, писал статьи, продавал тираж, принимал объявления. Годы и годы он работал по восемнадцать часов в сутки. Чрезвычайное усердие и способность упорно трудиться принесли ему финансовый успех, позволили превзойти кумира юных лет, доктора Франклина.

Даже теперь, когда вникать самому во все вопросы уже не было необходимости, он не ограничивался общим руководством, — не гнушаясь низовой репортерской работой, лично появлялся в местах наиболее значительных событий. Именно этому обстоятельству мы и были обязаны его присутствием в доме Уайэта.

Насколько я слышал, в деловых вопросах Беннет был безупречно честен. Благодаря ожесточенной целеустремленности славился он и трудным характером, вспыльчивостью, нетерпением ко всякого рода возражениям и противоречию; в выражениях не стеснялся. Подтверждала эту характеристику и манера его беседы с капитаном.

— Это возмутительно! Народ этого не потерпит! Сколько еще вам надо трупов, чтобы арестовать преступника?

— Мы делаем все, что можем, — мрачно ответил капитан, явно сдерживая свой, тоже бурный темперамент. — Чтобы арестовать подозреваемого, надо иметь подозреваемого.

— А этот кровожадный дикарь Барнума?

— С Барнумом я говорил. Он клянется, что его краснокожий к преступлениям не причастен.

— Вот уж нашел, кому верить! — возмущенно воскликнул Беннет. — Величайшему шарлатану! Человеку, который сам себя публично провозглашает королем жуликов!

— На меня он произвел иное впечатление, — упрямо защищался капитан.

— Да, Барнум прав, — презрительно фыркнул Беннет. — Действительно, на земле каждую минуту рождается лопух. Даннеган, дело ведь нешуточное. Город готов взорваться. Если немедленно что-нибудь не предпринять, граждане примутся за дело сами.

— Трудно что-то предпринять, стоя тут и болтая с вами, — огрызнулся Даннеган. — Извините, мистер Беннет, мне некогда.

Капитан стоял во время разговора в углу, и Беннет, чтобы пропустить полицейского, вынужден был отступить и развернуться. Тут он меня и заметил.

— Кто этот парень в кресле?

— По. Он нашел тело.

— Гм, По? Ну-ну.

Беннет развернулся на каблуках, решительно направился ко мне и остановился перед креслом. Впервые я оказался лицом к лицу со знаменитым издателем.

Привлекательных черт в лице Беннета мне обнаружить не удалось. Голова внушительных габаритов, лицо совершенно бескровное. Изрядный нос крючком. Губы тонкие, плотно сжатые, а зубы, когда он открыл рот, оказались разномерными и кривыми.

Но хуже всего оказались темно-карие глаза газетчика. Я много о нем слышал, но не знал, что он страдает в тяжелой форме таким недостатком зрения, как страбизм. Иначе говоря, он страшно косил на оба глаза. Сила его личности, однако, настолько компенсировала этот дефект, что внешность Беннета не вызывала насмешливого пренебрежения, как часто случается с несчастными косоглазыми.

Вытащив из внутреннего кармана сигару, Беннет закурил и, сдвинув дымящую соску в угол рта, уставился на меня.

— Значит, вы — тот самый По?

Я подтвердил правильность его высказывания кратким кивком головы.

— Тот самый По, который помог Барнуму с убийствами красных роз в прошлом году?

Беннет упомянул, как читатель, без сомнения, понял, нашумевшую историю серийных убийств прошлой весной, когда пострадавших находили без рук и с красными розами, зажатыми в зубах. Моя роль как помощника Барнума — явное преуменьшение моих заслуг, и благодарить за это я должен самого Барнума, бесстыдно приписавшего себе всю славу в интервью прессе и при любых иных контактах с публикой.

— Да, я тот самый человек, который, сотрудничая с мистером Барнумом, обнаружил первоисточник упомянутых жестокостей, — откорректировал я фразу Беннета в соответствии с истинным положением вещей.

— Оч-чень занимательно, — иронически ухмыльнувшись, проронил Беннет. — О-очень удобно.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, не поняв фразы, но задетый интонацией.

— Да ничего особенного. Интересное совпадение. Труп еще тепленький, а дружок мистера Барнума уже на месте. Будь я болезненно подозрительным, я бы предположил, что он вас направил, чтобы скрыть улики до прибытия полиции.

Настолько наглого и возмутительного обвинения я не ожидал. Даже когда я собрался с духом, ответ мой оказался сбивчивым и несколько бессвязным.

— Ваше заявление, мистер Беннет, вызывает мой живейший протест. Предположить, что я появился здесь, чтобы, как вы утверждаете, помешать отправлению правосудия… Это не просто оскорбление, это клевета! Ваше положение не дает вам права выдвигать беспочвенные обвинения против кого бы то ни было. Напротив, оно налагает на вас известные обязательства, требует придерживаться норм морали и справедливости. Вы же эти нормы нарушили, грубо обвинив меня в неэтичном, даже в преступном поведении.

Казалось, вспыльчивый и нескладный характер моей отповеди только усилил впечатление, произведенное ею на Беннета. Глаза его сошлись еще ближе к переносице, он поднял обе руки ладонями наружу, как бы сдаваясь и сдерживая мои дальнейшие излияния.

— Хорошо, хорошо, может быть, я неправ. — Он полез в карман и вытащил блокнот и карандашик, такие же, как у Таунсенда. — А вот почему бы вам не рассказать, как это все случилось? И ваша история слово в слово появится в завтрашней «Геральд».

До сих пор юный Таунсенд молча сидел на диване, переводя глаза с меня на Беннета и слушая нашу перепалку. Тут он, однако, вскочил и прыгнул между мною и конкурентом.

— Извините, мистер Беннет, но мистер По не может этого сделать. Он уже обещал мне эксклюзивное интервью.

Кольнув взглядом Таунсенда, Беннет недовольно поморщился.

— А вы кто такой, черт побери?

— Джордж Таунсенд, «Дейли миррор».

— A-а, лапы Морриса, — оскалил зубы Беннет и повернулся ко мне. — Что скажете, мистер По?

Таунсенд, разумеется, несколько преувеличил. Я ничего ему не обещал. Но в то же время, несмотря на явные выгоды, проистекающие из благорасположения такого могучего магната, как Беннет, я совершенно не был расположен выполнять какие-либо его желания. Напротив. Его клеветнические нападки, его открыто враждебное отношение к моему другу Барнуму… К тому же я испытывал некоторую симпатию к Таунсенду, поклоннику моей поэзии, и к его работодателю Моррису, в кармане которого, возможно, все еще покоилась моя блестящая сатира на К. А. Картрайта…

— Мистер Таунсенд совершенно прав, — не моргнув глазом, ответил я Беннету. — Он единственный представитель прессы, с которым я намерен делиться информацией по данному вопросу.

— Ладно, — Беннет вытащил изо рта сигару. — Обойдусь и без вашей помощи. Я освещал убийства в этом городе, еще когда вы оба грудь сосали.

Вульгарность этого замечания, да еще из уст лица, когда-то собиравшегося посвятить себя духовному служению, на мгновение лишила меня дара речи. Беннет резко отвернулся и направился к месту, где коронер и судебный медик все еще совещались над прикрытым телом Уайэта. Естественно, газетчик посчитал необходимым осмотреть тело. Он перекинулся словечком-другим с коронером и врачом, опустился на колени, решительно схватил простыню за угол и откинул ее, выставив на обозрение изуродованный труп.

Открывшееся зрелище ничуть не утратило своей ошеломляющей силы. Мертвое тело выглядело еще ужаснее, нежели умирающий, агонизирующий Уайэт. Комната завертелась перед моими глазами.

— По, вам дурно! — обеспокоился Таунсенд.

— Признаю, — слабо выдохнул я. — Знаете, столько сегодня накопилось…

— Вам пора покинуть этот дом, — решительно заявил Таунсенд. — Давайте, я вас провожу. По пути побеседуем.

Приняв его предложение, я направился на поиски капитана. Тот расположился в кабинете хозяина дома и раздавал какие-то распоряжения и указания своим подчиненным, включая и молодого Бойла, первым прибежавшего на мой зов. Я извинился за вторжение и попросил разрешения, в случае, если мое присутствие не является более необходимым, отправиться домой.

Очевидно, вид мой еще красноречивее давал понять, что пора мне на отдых, так как капитан, лишь взглянув в мою сторону, тотчас согласился меня отпустить, напомнив лишь, что в ближайшие дни я должен оставаться в пределах его досягаемости. С чем я немедленно согласился. В сопровождении Таунсенда я покинул несчастный дом.

Народу перед домом оказалось намного больше, чем я предполагал, слушая доносящиеся в комнату звуки. В колеблющемся свете газовых уличных фонарей я определил толпу голов в двести. Люди сидели на крыльце, стояли на тротуаре, бродили по проезжей части улицы и группками толклись в аллеях парка.

Мы с Таунсендом оказались первыми, покинувшими дом за долгий промежуток времени. Толпа сразу загудела.

— Во, кто-то выходит!

— Чё там, ребята?

— А правда у него скальпа нет?

— И язык вырван!

— Что полиция говорит?

— Это барнумский красный, да?

Из реплик следовало, что по толпе циркулируют всевозможные слухи и версии, иные вполне правдоподобные, другие дикие и абсурдные. Мы с Таунсендом пробрались сквозь толпу, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания, и отправились в направлении моего дома.

Свежий ветерок несколько развеял тягостные впечатления, я почувствовал себя лучше. Но затем беспокойство мое снова возросло. Проходя по улицам, я заметил темные фигуры, группами направлявшиеся в том же направлении, что и мы. Многие сжимали в руках какие-то предметы. При свете фонарей мне удалось разглядеть палки, доски, даже (так мне показалось) ружья.

На Бродвее людей стало больше. За один-два квартала от Энн-стрит мы остановились. Спереди доносился гул голосов, ночь разорвало какое-то зарево.

Одновременно осознав случившееся, в один голос мы воскликнули:

— Они штурмуют музей Барнума!

Глава восьмая

Осознание факта, что музей моего друга Барнума атакует разъяренная толпа, поразило меня, как электричество от батареи Гальвани. Усталость куда-то исчезла и уступила место прилившей к мышцам и мозгу энергии. Я без единого слова припустил бегом в направлении Энн-стрит, сопровождаемый перестуком башмаков Таунсенда.

Через мгновение я увидел здание музея Барнума. Перед ним кишела темная масса. Сердце сжалось от отвращения. Я забился в дверную нишу закрытой парикмахерской напротив, не отрывая взгляда от знакомого здания.

Мало что на свете гаже, нежели вид взбешенной безжалостной толпы. Если наблюдать с безопасного расстояния, то самые разрушительные явления природы — громадный водоворот Мальстрем, лавина в Гималаях, тайфун в южных морях — внушают восторженное, возвышенное чувство. О толпе такого не скажешь. Напротив. Трудно вообразить более неестественное и отталкивающее явление, нежели сборище человеческих существ, сознательно отвергших всякий, хотя бы и жалкий, остаток дарованной Господом индивидуальности и слившихся в грубую, бессмысленную общность с единственной целью объединить ненависть и сеять разрушение.

Толпа, собравшаяся перед музеем Барнума, выглядела еще омерзительнее, нежели обычная. Прежде всего ее многочисленность. По моей оценке ее составляли не менее пяти сотен голов. На этом перекрестке, разумеется, часто толпился народ. Но даже когда в прошлом году зеваки сбежались полюбоваться Священным Жуком Погибшей Атлантиды, такой толчеи не было.

Состав толпы тоже сильно отличается от обычной веселой разряженной публики. Исключительно взрослые мужчины, одетые плохо, иные в лохмотьях. Публика того же пошиба, что и вчерашние подонки. Физиономии мрачные, искаженные гримасами ненависти и гнева. Многие явно пьяны, почти у всех оружие: дубинки, вилы, молотки, топоры. Вопят что-то нечленораздельное, слышна плохо артикулированная ругань.

Под стать сценарию и освещение места действия. Множество факелов бросали на потные физиономии собравшихся жуткие, адские отблески. Зрелище это невольно извлекло из подвалов памяти гротескные адские фантазии Иеронимуса Босха, фантасмагории которого — наиболее яркий образец тех кошмаров, которые могут терзать человеческий мозг.

Из своего наблюдательного пункта я иногда ясно воспринимал отдельные фразы, болтовню, выкрики и даже бормотание публики, осадившей дворец Барнума. Удивила не столько быстрота распространения слухов, сколько степень и скорость их искажения при передаче. Кто-то клялся и божился, что последняя жертва — двухлетний ребенок, разорванный на части. Другой утверждал, что нападению подверглась зрелая девушка, потерявшая не только скальп, но и не могу повторить, что еще. Третий точно знал, что убийца полностью истребил многочисленное семейство.

Подбежал запыхавшийся Таунсенд.

— Бог ты мой, — ахнул он, — дело-то, кажется, нешуточное.

Прежде чем я смог что-то ответить, внимание мое привлекло какое-то движение на балконе над входом в музей, где обычно днями напролет сверкали трубы музыкантов. Там появилась человеческая фигура, и я узнал ее в свете многочисленных факелов.

Барнум.

За долгие годы знакомства мне неоднократно представлялась возможность убедиться в его личном мужестве, готовности к отчаянным поступкам, подкрепляемой несокрушимой верой в свою счастливую звезду, в силу воли и способность убедить кого угодно в чем угодно. Нельзя сказать, что железная его уверенность в себе была полностью необоснованной. За долгую карьеру ему неоднократно удавалось убедить серьезных, казалось бы, людей, признанных даже мудрыми, в том, например, что некая дряхлая старуха-негритянка — 161-летняя нянюшка Джорджа Вашингтона, что мумия обезьяны с приспособленным к ней каким-то образом рыбьим хвостом представляет собой останки реликтовой русалки…

Здесь предстояло справиться с задачей потруднее. Одно дело — втереть очки доверчивой публике, подсунув ей упомянутых «Джойс Хет» или «Фиджийскую Наяду», совсем другое — уговорить мирно разойтись распаленную ненавистью вооруженную толпу. Похоже было, что именно этого и собирается добиться король зрелищ.

Барнум подступил к кованым перилам балкона и поднял обе руки с видом суверенного монарха, призывающего своих подданных захлопнуть рты и внимательно слушать. По мере того, как толпа постепенно осознавала его присутствие, шум действительно затихал, и вот уже Барнум смог начать свое выступление перед великим американским народом.

— Да что же это такое, господа! — разнесся над обширным пространством городской магистрали зычный голос хозяина музея. — Я призываю вас прекратить безобразие и разойтись по домам! Как вы себя ведете? Вы что, в Европе? Да, у них там такое случается: штурм Бастилии, осада замка, то, сё… Но у нас ведь здесь Америка, благословенная Богом Америка, вы, должно быть, забыли! У нас не принято нападать среди ночи на законную собственность граждан.

— Отдай краснокожего! — раздался резкий окрик снизу. — Он убил еще одного!

— Выдай сукина сына, Барнум!

— Итак, джентльмены, вас интересует вождь Медвежий Волк? Добро пожаловать, музей открыт от восхода до десяти вечера, входная плата всего двадцать пять центов, а оружие не забудьте оставить дома. Американский музей — прекрасное место отдыха для всей семьи. Никаких непристойностей, распитие алкогольных напитков строго возбраняется. А теперь, джентльмены, будьте столь добры…

Договорить ему не удалось. Из толпы вылетел и размазался по его груди помидор. За ним тут же последовали иные метательные снаряды. Неудачливый оратор отшатнулся и поднял руки, защищая лицо, но в этот момент в его голову угодил булыжник размером с мужской кулак. Шляпа кувыркнулась с головы Барнума, он тяжело рухнул назад.

Толпа взвыла и рванулась вперед. Передние ряды ворвались в здание.

— Он ранен! — воскликнул я, приподнявшись на цыпочки и тщетно пытаясь разглядеть упавшего Барнума. — Надо ему помочь!

— Как туда проберешься? — мрачно указал Таунсенд на штурмующую вход людскую массу.

Меня охватило отчаяние беспомощности. Быть рядом с раненым другом и не иметь возможности помочь ему!

Внезапно меня озарила идея. Я схватил Таунсенда за руку и потащил его из нашего укрытия на тротуар, в направлении музея.

— Бежим! Я знаю, как туда попасть!

Никто не обратил на нас внимания. Толпу в данный момент интересовала лишь входная дверь музея. Мы бегом пересекли Бродвей, нырнули за угол и, огибая пятна света под уличными фонарями, подбежали к боковому выходу, скрытому в кромешной тьме.

Остановившись перед дверью, я схватился за ручку, мысленно моля Провидение, чтобы дверь оказалась незапертой. Увы, молитву мою не услышали. Я повернулся к Таунсенду.

— Заперто. Все пропало.

— Ну, эт-то мы еще посмотрим, — возразил мой спутник, и я тут же услышал характерный звук чирканья фосфорной спички. Из тьмы вынырнуло лицо репортера.

— Посветите. — Таунсенд вручил мне спичку, сунул руку в карман и извлек оттуда небольшой складной нож. Он открыл нож, опустился на одно колено и занялся замком. Огонек спички уже начал подогревать кончики моих большого и указательного пальцев, когда раздался негромкий металлический щелчок, сопровождаемый довольным хмыканьем репортера. Он вскочил, схватился за ручку, легко повернул ее — и вот дверь уже распахнулась перед нами.

— Результаты интервью с неким Колмэном, — пояснил он, пряча нож в карман.

— Этот Колмэн может гордиться своим учеником, — отозвался я. — Здорово у вас получилось. — И я потащил Таунсенда в подвальный лабиринт.

В голове моей в этот момент сложился план — если это можно назвать планом, — как пробраться подвальными ходами до фасадной части здания, а потом смешаться с толпой и подняться на балкон к Барнуму. По мере продвижения вдоль подвальных коридоров я этот план пытался обдумать и развить; в голову пришла идея вооружиться. Во-первых, чтобы не отличаться от остальных бандитов, во-вторых — для самозащиты в случае надобности. Таунсенд тотчас подхватил эту идею — а также и «трезубец римского гладиатора», торчавший в одном из углов. Я подобрал дубину полинезийского дикаря, «которой убили капитана Кука».

И вот мы бежим по главной лестнице. Хаос превышает мои наихудшие ожидания. Толпа стремится к спальням верхнего этажа, но многие не желают утруждать себя восхождением и уже буйствуют в залах. Свободное волеизъявление народа: разлетаются в стороны щепки косморамы «Пожар московский», слетают восковые головы с плеч римских граждан, увлеченных лишением жизни любимого вождя Юлиуса Цезаря, растекается по полу водица действующей модели Ниагарского водопада. Кровь стынет в жилах от воплей милых соотечественников.

Этому буйству мы с Таунсендом можем противопоставить лишь беззвучную мольбу о скорейшем прибытии полиции. Главная задача — спасти Барнума. Продолжаем подъем.

— Слушайте, По, — негромко говорит вдруг Таунсенд, приводя в возможно больший беспорядок свою одежду. — Мой репортерский долг призывает меня туда, — он мотнул головой вверх. — Справитесь сами?

Я заверил, что смогу разобраться самостоятельно, призвал его соблюдать осторожность — и наши пути разделились.

Направившись к балкону, я смог сделать, однако, лишь несколько шагов. В правое плечо внезапно вцепилась здоровенная лапа. Я вскрикнул от неожиданности и резко обернулся.

Передо мной возвышался субъект громадного роста, футов шести с четвертью, с массивной грудной клеткой и толстенными ручищами. Угловатая голова покоилась на плечах, казалось, без какого-либо участия шеи, которой у него вовсе не наблюдалось. Одежда не только рваная, но и не по размеру: рукава куртки дюйма на два не дотягивались до запястий. Зловонное дыхание обильно сдобрено — «облагорожено» — парами дешевого алкоголя.

Не габариты этого существа поразили меня, не причудливая ободранность его одеяния, не черты того, что должно было называться лицом, — в чертах лица его нельзя было заметить ничего особенного. Выражение, застывшее на его физиономии, поразило меня, как молния среди чистого поля. Не доводилось мне еще такого видеть. Мелькнула незваная мысль, что если бы Ретч[8] его встретил случайно, то непременно избрал бы моделью для своего нечистого духа.

Пытаясь впоследствии реконструировать по памяти это чудовищное явление, я смог разложить выражение его физиономии на такие составляющие, как алчность, жестокость, коварство, озлобление, а также животная смекалка, не регулируемая рамками моральных норм. Неплохая иллюстрация таких качеств, как греховность и злодейство, для учебника по френологии доктора Фаулера.

Уставившись на меня, явление это выплюнуло вопрос:

— Куда спешим, милок?

Памятуя, что изображаю из себя члена преступного сообщества, я принужденно ухмыльнулся:

— Э-э… Обследую помещения в поисках ценного имущества, которому можно причинить бессмысленный и наиболее непоправимый ущерб.

— Чего? — не сразу понял меня субъект. — Ну, ты даешь! Языком виляешь, как сучка хвостом. — Он переместил лапу на лацкан моего сюртука, смял его, щупая ткань толстыми сальными пальцами. — Клевый на тебе прикид, — ухмыльнулся он.

Из-за постоянной нехватки средств одеяние мое, правда, пребывало в плачевном состоянии; сохранять видимость хоть сколько-нибудь приличного вида помогало портновское мастерство бесценной Путаницы. Однако в сравнении с туалетом моего визави костюм мой, несомненно, блистал королевской роскошью.

— Совершенно верно, — согласился я, отступив на шаг, чтобы высвободиться из хватки нового знакомого. — Одежда эта принадлежала некоему джентльмену, дом которого мы разграбили в ходе гражданских беспорядков несколько ранее.

Собеседник не сразу сообразил, что делать дальше, очевидно, вследствие состояния сильного алкогольного опьянения, о котором красноречиво говорил весь его облик.

— А каковы ваши намерения, добрый человек? — быстро перешел я в наступление.

Тут он почему-то сообразил быстро. Обнажив в ухмылке некоторое количество оставшихся во рту зубов, он извлек из-под лохмотьев старинный двуствольный пистолет.

— Охотник я. На Барнума охочусь. Успокою хлопотуна, чтоб не бузил больше.

Хладнокровность, с которою он преподнес это сообщение, отозвалась у меня холодком меж лопатками.

— Прекрасная идея! — воскликнул я тут же. — Пусть получит по заслугам. Я с вами, друг!

— Ладно, малыш! — верзила хлопнул меня по плечу, и я слегка покачнулся. — За мной! — Он повернулся и зашагал в сторону балкона.

Тем, кто меня хорошо знает, не надо объяснять, что я противник насилия. Но если речь идет о защите моих друзей и близких, я не остановлюсь перед применением грубой физической силы. Настал именно такой момент. Я поднял тихоокеанскую боевую дубину обеими руками и с силой опустил ее на голову злоумышленника.

К сожалению, эффект оказался гораздо слабее ожидаемого. Частично из-за значительной разницы в росте, частично по причине неудобного угла размаха, удар не оглушил противника. Он удивленно крякнул и резко развернулся в мою сторону, споткнувшись при этом и упав на колени. Подняться ему я не позволил. Второй удар распластал его по полу вниз лицом. Раскинув руки, бандит выронил пистолет, отлетевший на несколько футов.

Не теряя времени, я перепрыгнул через его тело и побежал к балкону. Когда я там появился, Барнум только-только пришел в себя. Он поднялся на колени, кончиками пальцев исследуя шишку на виске.

Я присел рядом. Барнум поднял на меня несколько мутноватый взор и пробормотал:

— По, мальчик мой. Как ты сюда… О-ох! Ну и фонарь! Гусиное яйцо! Как будто вторая голова выросла. Уф-ф… Чисто Гарвел Фелпс, Уникальный Мальчик-Гидра. Что, к дьяволу, стряслось?

Я помог ему подняться и пройти в помещение, где он оперся на витрину с коллекцией раковин, все еще бережно придерживая шишку.

— Барнум, у вас начисто отшибло память? — обеспокоился я.

— A-a, вспомнил! Камнем снизу… Хорош камушек. С мой исландский метеорит будет, из Зала Астрономических Чудес… Х-ха! Дожили! Чернь камнями забросала! Кого? Ф. Т. Барнума, Наполеона Зрелищ! Солнце Мира Развлечений! Всегда успех! Никогда еще в жизни… Думал ли я, что когда-нибудь… Ну, было, правда, давно… разок-другой… Во время гастролей по Югу с Великим Научно-Развлекательным Цирком, м-да… волшебный фонарь профессора Парелли закидали. В лекции «Чудо Рождения», видишь ли, безнравственность им привиделась… Так когда это было!.. Ох… Что за грохот? Что там такое?

— Шум слепого и бессмысленного разрушения, мистер Барнум, — мрачно пояснил я. — Толпа громит ваш музей, друг мой. Как только вас подло оглушили камнем, они сразу же ворвались в помещения. Большинство направилось наверх искать Медвежьего Волка, но значительная часть предалась буйству в залах.

— Ка-ак!? — рассвирепел Барнум. — Бесчинства в моем музее! Мерзавцы! Я им покажу! Пошли, По. Мы поставим их на место. Я мобилизую свои силы. Итальянский Силач! Арабский Гигант! Венгерский Кинжалометатель! Турецкие Стражи Гарема! Мы их проучим!

Он схватил меня за руку и потащил за собой. Я, однако, не позволил ему сделать ни шагу.

— Я вполне вас понимаю, — проникновенно заверил я его. — Но не следует стремиться навстречу неминуемой гибели. В этой толпе есть негодяи, которые поставили себе цель найти вас и уничтожить, как ни нелепо это звучит. Только что я столкнулся с одним из таких злодеев, и лишь мое боевое мастерство позволило с ним совладать. — Я вытащил из-за пояса двуствольный пистолет и продемонстрировал его Барнуму.

Мой призыв, однако, не произвел желаемого действия.

— К черту риск! — крикнул Барнум. — Что ж мне, стоять и смотреть спокойно, как происходит крупнейшее безобразие со времен разорения Рима варварами?

— Вы не осознаете масштабов опасности, — не сдавался я. Тут послышались чьи-то торопливые шаги. К нам кто-то приближался. Я замер.

Опасаясь, что очнулся сваленный мною негодяй, я прижал указательный палец к губам, призывая Барнума к соблюдению тишины. Взяв пистолет наизготовку, я уставился во тьму. Хотя со времен военной академии в Вест-Пойнте с оружием я дела не имел, там я показал себя снайпером и не сомневался, что смогу управиться с допотопным пистолетом.

Из темноты вынырнула фигура, и я испустил вздох облегчения. К нам спешил Джордж Таунсенд.

Опустив пистолет, я шагнул ему навстречу, и он резко остановился.

— Мистер По! А я вас с Барнумом разыскиваю.

— Уже нашли, уже нашли, молодой человек, — выступил вперед Барнум. — Вот мы оба перед вами, в натуральную величину. А вы, извините, кто такой?

Таунсенд торопливо представился и поведал нам о том, чему был свидетелем.

— Сначала они не знали, где искать. Потом обнаружили вашего сотрудника.

— Освальд, — догадался Барнум. — Он задержался, готовил завтрашний конкурс на самого пухлого младенца.

— Они приставили к его виску пистолет, — продолжал Таунсенд, — и заставили сказать, где живет Медвежий Волк. Потом вся толпа понеслась наверх, на шестой, чердачный этаж. Нашли вождя. Остальные пытались его защитить, даже Генерал Том-с-Ноготок.

— Он бравый малый, генерал, — закивал Барнум. — Двадцать пять дюймов отваги.

— Да только ничего не вышло, — махнул рукой Таунсенд. — Громадная толпа, как стая гиен. Индеец лихо защищался, только толпой и осилили. Еще больше разозлились. Ведут вниз. Ясно, что хотят вздернуть на уличном фонаре.

— Надо срочно вызвать полицию, — вполне разумно решил Барнум.

— Конечно, — обрадовался я его отрезвлению. — Это единственная надежда положить конец произволу негодяев.

— Самое время, — присоединился Таунсенд. — Сейчас можно ускользнуть незаметно. Верхние еще не спустились. А нижние слишком заняты погромом в залах.

Услышав это замечание Таунсенда, «король зрелищ» побледнел, развернулся и понесся к лестнице. Мы с Таунсендом последовали за ним. Пробегая мимо места, где я вывел из строя потенциального убийцу Барнума, я увидел, что негодяй все еще лежит на полу в той же позе. Меня пронзила мысль, что удар мой оказался смертельным. Однако в то же мгновение «убитый» пошевелился и еле слышно застонал.

На громадной парадной лестнице никого не было, но только мы к ней подбежали, как услышали гул и рокот толпы, — сверху появились злоумышленники, подталкивающие перед собой индейского вождя, руки которого оказались связанными за спиной. На шею Медвежьего Волка мерзавцы накинули петлю, он шествовал под прицелом пистолетов и ружей некоторых участников нападения.

Медвежий Волк, как и большинство индейцев его племени, выглядел весьма внушительно. Одет он был в рубаху из буйволовой кожи, на ногах длинные кожаные гетры. Ростом он превышал большинство окружающих его погромщиков. Длинные седеющие волосы двумя косами собраны по бокам. Чеканные черты не выражали никакого испуга или смятения. Даже плененный, он излучал силу и достоинство.

Мгновенно Барнум оказался на пути толпы. Поступок, нечего сказать, отважный. В сердце моем тревога за него смешалась в этот момент с восхищением его смелостью.

— Стоп! — крикнул он. — Я запрещаю выводить этого человека из принадлежащего мне здания.

— Уйди, Барнум, или и тебя пристегнем к этому убийце, — мгновенно отреагировал очевидный лидер толпы, человек с вытянутым лицом и острыми чертами, над бровью которого краснел громадный, похожий на насосавшегося клеща карбункул. На сгибе одной его руки болтался моток веревки, конец которой в виде петли окружал шею Медвежьего Волка. Другой рукою он сжимал пистолет со взведенным курком.

— Вопиющая наглость! — воскликнул Барнум. — Человек этот мой! С ним подписан официальный контракт на год. Я доставил его с Дальнего Запада. Только на доставку ушли бешеные деньги! Я требую немедленно прекратить безобразие, освободить этого человека и покинуть мою территорию.

Обладатель карбункула открыл рот, чтобы ответить, но тут глаза его прищурились, на физиономии проявилось какое-то выражение недоумения, растерянности.

Глядя на него, я понял, что взгляд негодяя направлен куда-то за плечо Барнума. Туда же смотрели и несколько его сотоварищей. Да и сам Медвежий Волк устремил взгляд в ту же точку.

Что они там увидели, я сообразить не мог. Когда я повернул голову и посмотрел в том же направлении, я понял, что такое я не был готов увидеть.

Глава девятая

Одинокая мужская фигура. Некто неизвестный спокойно стоял возле кассы, спокойно смотрел на лестницу. Могу заверить, что даже внешность незнакомца бросалась в глаза, но не так, как бросается в глаза внешность барнумовских музейных уникумов: гигантов и карликов, толстяков и живых скелетов, безруких и двухголовых. Напротив. В отношении физиологии совершенно нормальный представитель прямоходящих homo sapiens, homo erectus. Разве что сложением крепче среднего уровня. Не стар, но и не юнец. Росту около среднего, худощавый. Лицо, насколько можно разобрать с такого расстояния, сухое, продолговатое, загорелое. Симпатичное, надо признать, впечатляющее, с правильными чертами.

Были и неординарные признаки. Начать с одежды. Оленья кожа с бахромой на груди и рукавах. Под стать этому брюки, заправленные в высокие сапоги, тоже кожаные. Пояс сложной конструкции, целый арсенал. Кобура с невиданного типа пистолетом, от которого видна лишь орехового дерева рукоять. Шейный черный платок повязан свободно, а на голове черная шляпа с широкими полями и кожаной отделкой. Конечно, на Дальнем Западе такой наряд удивления бы не вызвал, но здесь, на Манхэттене, казался несколько неожиданным.

Не менее достойной внимания казалась и манера поведения незнакомца — даже когда он стоял без движения. Поза, то как он стоит. Расслабленная, выражающая полную уверенность в себе, какую можно видеть у великолепного (хотя и странного с точки зрения пропорций) микеланджеловского Давида во Флоренции. Итальянцы называют это contrapposto. Вес тела сосредоточен на правой ноге, соответствующая рука свободно опущена. Левая нога слегка выставлена вперед. Сохраняя полную непринужденность позы, он умудрялся излучать ауру силы сжатой пружины, латентную энергию. Создавалось ощущение, что постоянная готовность может мгновенно перейти в адекватную — если понадобится, то и смертельную — реакцию при любом внешнем воздействии.

Оценив ситуацию, он неспешно шагнул к месту действия. Походка пружинистая и несколько враскоряку, кавалерийская. Видно было, что в седле он проводит немало времени. В наступившей абсолютной тишине его каблуки оставались единственным источником звука.

Когда он оторвался от кассы, я заметил там еще какие-то признаки жизни. В тени остался какой-то малыш, одетый аналогично, но без головного убора. Одну руку мальчик держал на спине собаки-полукровки, внимательно наблюдающей за продвижением незнакомца в оленьей коже.

Хозяин собаки тем временем уже подошел к лестнице и поднял голову, направив взгляд стальных глаз из-под полей надвинутой низко на лоб шляпы вверх.

Хотя он не произнес еще ни слова, в его облике и поведении было нечто, заставившее даже Барнума отступить на шаг, чтобы дать ему дорогу. Король зрелищ явно пребывал в недоумении.

Молчание нарушил вожак толпы, с напускным радушием щедрого хозяина предложивший:

— Добро пожаловать, друг! Приглашаем на праздничек с пеньковым галстучком.

Незнакомец тут же ответил голосом негромким и мягким, но не без скрытой угрозы.

— Извините, ребята, но праздник окончен.

Вожак от неожиданности чуть не поперхнулся.

— Как? Глянь-ка на него! Из какого леса вылез?

— Прошу прощения, ежели не нравлюсь, — усмехнулся незнакомец. — Выходной костюм дома забыл. Не знал, что здесь такая тонкая публика, как ваши милости.

Вмешался другой член банды, стоявший рядом с индейцем и прижимавший ствол ружья к его боку. Здоровенный громила с массивной нижней челюстью.

— Хватит чесать язык с этим выгребанцем, Пит. Пошевеливаемся, время не ждет.

Незнакомец как будто его не услышал. Он указал подбородком на Медвежьего Волка.

— Что он натворил?

— Да ты и вправду из лесу выскочил! — подивился вожак. — Ничего особенного не натворил, сущие пустяки. Покрошил народишку кучку, да скальпов парочку снял, всего делов-то. Только сегодня целую семью вырезал.

Повернувшись на каблуках, незнакомец обратился к индейцу на грубом гортанном языке, который, как я понял, был каким-то диалектом сиу, понятным племени кроу. К сожалению, мои познания в языках ограничиваются латынью, греческим, ивритом, немецким, санскритом и всеми романскими, включая румынский и провансальский. Племенные языки индейцев для меня — тайна за семью замками, так что я лишен возможности передать, о чем говорил пришелец. Несколько раз прозвучало словосочетание, похожее на «дапиек абсарока».

Интересно было наблюдать за Медвежьим Волком. Как я уже упомянул, даже отчаянное положение, в котором он оказался, не сломило его. Но, услышав слова незнакомца, он как-то встревожился, чуть ли не вздрогнул.

Через несколько мгновений, обменявшись фразами с пленником толпы, пришелец повернулся к главарю смутьянов и сказал:

— Он не виноват. Отпустите его.

— Ха! А вдруг не послушаемся? — презрительно ухмыльнулся тот, кого назвали Питом.

Незнакомец молча положил руку на рукоять пистолета.

Ухмылка Пита погасла, но тут же снова возродилась в каком-то искривленном варианте.

— Что, всех нас перестреляешь?

— Нет, — отчеканил незнакомец. — Не всех.

Немая сцена. На какое-то мгновение все замерли и даже затаили дыхание. Затем последовала такая бурная вспышка действий, что для описания ее потребуется гораздо больше времени, чем она длилась.

Как будто по сигналу, главарь и тот здоровяк, который назвал его Питом, вскинули оружие в направлении незнакомца. С быстротой египетской кобры тот выхватил пистолет из кобуры. Два выстрела, слившихся в один — и вожак с криком рухнул на колени, схватившись за окровавленную кисть правой руки. Другая пуля поразила левое плечо второго бандита, отброшенного выстрелом и подхваченного стоявшими за ним.

И снова все замерло. Лишь от ствола оружия незнакомца лениво поднимался сизоватый дымок. В воздухе запахло жженым порохом, в ушах стоял звон от двойного выстрела. Тут я заметил крадущегося сзади бандита с ястребиным носом и пиратской черной нашлепкой на глазу. Он выскочил из зала Великой Косморамы и устремился к незнакомцу с занесенной над головой деревянной дубиной, толстый конец которой был густо усажен металлическими шипами.

Я открыл рот, чтобы предупредить храбреца об опасности, но не успел издать ни звука. Раздалось глухое рычание, скрежет когтей о каменные плиты пола, и собака незнакомца, подпрыгнув, сомкнула челюсти на руке «пирата» с разбойничьей дубиной. Раздался дикий вопль укушенного, он выронил дубину и упал, извиваясь и стараясь освободиться от мертвой хватки собачьих челюстей. Кто знает, что стало бы с его рукой, если бы незнакомец, не поворачивая головы, не бросил собаке краткое:

— Пес!

Собака тотчас оставила свою добычу в покое и, еще разок взрыкнув, затрусила обратно, к мальчику, скромно стоявшему в тени.

За несколько мгновений трое самых активных участников нападения на музей вышли из игры, в их числе и главарь орды бандитов. Скорость и беспощадная эффективность действий незнакомца ошеломила толпу. Но вечно это ошеломление не продлится. Они сейчас опомнятся и тогда… Каким бы могучим воином ни был этот храбрец, но он один. Что он теперь намерен делать? — мучил меня вопрос.

К счастью, ответ пришел со стороны. Собака еще не успела вернуться к мальчику, как со стороны входа донесся громкий шум, и в музей ворвалась полиция во главе с капитаном Даннеганом, сходу зарычавшим на погромщиков:

— Стоять на месте! Сложить оружие! Отпустить этого человека!

Полицейские набросились на толпу бандитов, которые даже не пытались оказать сопротивление. Барнум с распростертыми объятиями направился к незнакомцу, который спокойно вложил пистолет в кобуру и встретил «короля зрелищ» непонимающим взглядом.

— Дорогой мой, я хочу вас поздравить! — сиял Барнум. — Хочу пожать вашу мужественную руку! Бог мой, со времен Ахилла под Троей такого в мире не случалось! Да Александр Македонский по сравнению с вами просто ребенок! Кто вы, как вас зовут, скажите мне имя, чтобы я мог увековечить его на стенах моего музея. Я выбью ваш профиль на бронзовой доске. Выставлю восковую группу в честь этого события! Выпущу вашу красочную биографию!

Незнакомец спокойно выслушал эту тираду, чуть помедлил и ответил.

Не думал я, что после всех событий что-то еще сможет меня поразить. Но ответ этот поверг меня в шок.

— Карсон, — представился незнакомец. — Друзья зовут меня Кит.

Глава десятая

Прошло три четверти часа. Вместе с полудюжиной других действующих лиц я сижу в удобном рабочем кабинете Барнума. Рядом со мной Джордж Таунсенд строчит в своем репортерском блокноте. Напротив устроился капитан Даннеган. Рассеяв толпу и отправив под арест наиболее ему приглянувшихся смутьянов (включая и раненных Карсоном), он оставил своего помощника распоряжаться в музее и ретировался в кабинет Барнума, чтобы вникнуть в детали происшествия.

Вождь Медвежий Волк застыл в дальнем углу кабинета. По виду его нельзя было заключить, что смерть только что дышала ему в лицо. Он стоял совершенно неподвижно, скрестив руки на груди, с непроницаемым выражением лица, и смотрел на Карсона, который небрежно полустоял, полусидел на столе.

Пятилетний мальчик — как я впоследствии узнал, сын Карсона по имени Иеремия — крепко спит на диване у стены. Чертами лица он сильно напоминает отца, но кожа у него намного темнее, и волосы не светлые, как у Карсона, а цвета воронова крыла. Перед диваном свернулась кольцом собака, принявшая столь активное участие в суматохе еще не закончившейся ночи, откликающаяся на кличку «Пес» и, похоже, не имеющая никакого иного имени.

Сам «Наполеон зрелищ» устроился за своим обширным рабочим столом, поглядывая на Карсона с видом гурмана, которому повар только что подал лакомую вырезку молодого оленя. Как только Барнум узнал, кого ему послала судьба, он впал в состояние возбуждения, время от времени даже потирал руки. Казалось, он забыл об ущербе, нанесенном его музею бесчинствующей толпой. Конечно, разум его обладал невероятной силой, способностью не терять присутствия духа. Случались и ранее в его карьере катастрофы, из которых он выходил окрепшим, восставал из пепла, как птица Феникс. Время от времени его махинации вызывали громкие скандалы; порой неожиданно умирали самые популярные — и прибыльные — звезды его шоу; несколько лет назад пожар уничтожил значительную часть его коллекций. Подозреваю, впрочем, что он умел выгодно застраховать свою собственность.

И вот сейчас в мозгу Барнума вертелись валики и шестеренки счетной машины, он калькулировал варианты наиболее рационального использования нежданного щедрого дара судьбы.

Рядом со столом Барнума обмяк, расплылся на стуле невысокий, полный субъект средних лет с обширной лысиной; от прически его остались лишь две растрепанных кочки на висках. Субъект часто моргал большими голубыми глазами, морщил сочные красные губы и нервно тряс висячим подбородком, напоминающим бородку индюка. Освальд, помощник Барнума, мастер на все руки, «великий флорентийский живописец», под дулом пистолета выдавший озверевшей толпе индейца. События ночи совершенно раздавили Освальда; чтобы успокоить его расшатанные нервы, Барнум пожертвовал своему ассистенту сигару. Руки Освальда тряслись, и с сигары то и дело срывались крохотные лавины пепла, осыпавшие грудь, живот и ноги курильщика.

Что касается моих нервов, то серия ударов, нанесенных событиями сумасшедшего, казавшегося бесконечным дня, довела их до какого-то состояния онемения, до какого-то перманентного ошеломляющего недоверия, начиная с того момента, когда Карсон назвал свое имя.

Это не означает, что я сомневался в подлинности Карсона, что я считал этого человека самозванцем. Как раз истинность образа и произвела на меня такое неожиданное впечатление. Внешность этого поджарого, загорелого следопыта полностью соответствовала описанию мистера Паркера. Подвиги, которые я считал преувеличением и выдумкой, казались в свете того, чему я только что был свидетелем, совершенно естественными. Приходилось в очередной раз признать избитую истину, что жизнь зачастую готовит нам сюрпризы, превосходящие невероятностью своею самые смелые выдумки фантазеров-литераторов.

В Нью-Йорке Карсон появился, движимый вполне объяснимыми мотивами. Он как раз объяснял капитану полиции, что пришел по следу. По следу человека. Когда след приведет к цели, этого человека ждет смерть.

— Этого еще нам не хватало! — мрачно бросил Даннеган. — Подробнее, пожалуйста.

Цель его поисков — некий Джонсон.

— Во всяком случае, он так себя называет. Разные люди называют его по-разному. Для племени Медвежьего Волка он «дапиек абсарока», убийца кроу. Многих индейцев этого племени прикончил Джонсон. Но не пренебрегает он и другими жертвами. Черная Нога, плоскоголовые, арапаго тоже страдали от него. Они называют его Красной Смертью. Он рыжий — волосы рыжие, бородища по грудь рыжая, с красным отливом. Приятели зовут его Пожирателем Печени или просто Джонсон-Печенка.

Это прозвище приклеилось к Джонсону из-за его специфической привычки, объяснил далее Карсон. Даже на Диком Западе пристрастие Джонсона рассматривается как отвратительная аномалия, отвергаемая как белыми, так и индейцами.

Джонсон — людоед.

Услышав это слово, Освальд, все еще сосавший сигару, резко вдохнул, поперхнулся дымом и зашелся в приступе кашля. Карсон спокойно выждал, пока художник снова придет в себя.

Не довольствуясь обычными трофеями — доказательствами доблести победителя, такими, как скальпы, пальцы, уши, Джонсон пожирает плоть убитых. Его стандартная процедура — взрезать живот жертвы справа пониже ребер, вырвать печень и сожрать ее еще теплую.

— Черт, но зачем? — вырвалось у Даннегана.

— Должно быть, ему по вкусу, — пожал плечами Карсон.

Таунсенд оторвался от блокнота и многозначительно посмотрел на меня. Очевидно, сообщение об отвратительной особенности джонсоновского меню вызвало у него ту же мысль, что промелькнула и в моей голове.

Барнум возмущенно вскинул руки.

— Сырая печень! Бог мой, о такой гадости я не слышал даже среди дикарей в джунглях. Никакой уважающий себя людоед не падет так низко. Взять моего полинезийского каннибала принца Коковоко. Он в рот не возьмет куска человеческого мяса, если оно как следует не прожарено. Но скажите, Кит, почему вы думаете, что найдете этого негодяя на Манхэттене?

— Узнал у Дэла Гью. Дружок Джонсона. Они вместе охотились на бобров.

— Угу, угу, — закивал Барнум. — А этот… Дел Гью, значит, сразу к вам пришел и…

— Нет, у нас с Джонсоном общих дружков не водится. Не он ко мне, а я к нему. И я его… убедил.

Наслышанный о закаленности и выносливости охотников Дикого Запада, о их стойкости и способностях переносить тяготы и лишения жизни в лесу, я не поверил бы в способность кого бы то ни было «убедить» такого лесного бродягу. Однако речь вел человек, в «убедительности» аргументов которого я тоже не сомневался.

Я кашлянул, прочищая горло, и подтвердил истинность информации Дела Гью.

— Без сомнения, мистер Карсон, человек, которого вы ищете, находится в Нью-Йорке. Более того, он уже успел совершить ряд тяжких преступлений, зверских убийств.

Хотя я адресовался к скауту, первым отреагировал капитан Даннеган. Полицейский видел меня покидающим дом Уайэта с целью направиться домой. Застав меня в музее, он сразу заподозрил что-то недоброе и тех пор посматривал на меня исподлобья, как будто ожидая какой-то гадости с моей стороны. Хотя я объяснил ему обстоятельства, приведшие меня в барнумовские владения.

— Что вы, черт возьми, имеете в виду, По?

Не успел я ответить на этот грубо заданный вопрос, как вмешался Таунсенд.

— Разве вы не читали отчет медицинской экспертизы о теле девочки Эдмондсов, капитан?

— Я на службе не для того, чтобы чтением развлекаться, — огрызнулся Даннеган, давая понять, что склонность к чтению немногим лучше, чем тяга к человеческому мясу, хотя и не столь мужественная. — Чтением вы с вашим другом занимайтесь.

Игнорируя оскорбительный ответ капитана, я повернулся к Карсону.

— Упомянутый моим другом мистером Таунсендом документ перечисляет увечья, нанесенные десятилетней девочке, одной из жертв жестокого убийцы. Среди прочих страшных ран у девочки нашли отверстие под ребрами, кроме того, исчезла печень. Ранее убийца так же надругался еще над одной девочкой, семилетней Энни Добс. Логично предположить, что убийца употребил эти органы в пищу. Я тоже читал этот отчет, и у меня создалось такое же впечатление. Эти факты дают возможность прийти к заключению, что преследуемый вами человек находится в Нью-Йорке.

Карсон присмотрелся ко мне и спросил:

— Вы не из судейских будете, мистер По?

— Нет-нет, я по профессии литератор, один из ведущих в Нью-Йорке. Поэт, критик, писатель; мистик и фантаст. Но я принял посильное участие в раскрытии нескольких нашумевших убийств как здесь, так и в Балтиморе и своей склонностью к рациональному логическому анализу оказался полезным для успешного завершения расследования этих преступлений.

— «Посильное участие!», «Оказался полезным!» — воскликнул Барнум. — Да ты, мой друг, чудо природы, колосс интеллекта! Скромный вот только чересчур. А до чего наблюдателен! Соколиный взор! Вникает в мелочи, которых я без лупы не замечу.

Этот пламенный поток приятных, надо признать, излияний остудил вопрос Даннегана.

— Если этот Джонсон работал во всех трех случаях, какого черта он не вырезал печень у Уайэта? Что по этому поводу заметил соколиный взор? — презрительно глянул он в мою сторону.

— Уайэт — это кто? — спросил Карсон.

— Мистер Уильям Уайэт — последняя жертва маньяка, — объяснил я. — Он жестоко убит минувшим вечером. Его смерть послужила поводом для насилия, которому положило конец ваше столь своевременное и эффективное вмешательство. Мне довелось, прибыв в дом к Уайэту по его приглашению, обнаружить изуродованное тело хозяина, еще не успевшего испустить дух. Несчастный попытался что-то сказать, но кроме едва разборчивого «он» не смог ничего выговорить. Язык ему убийца тоже отрезал.

— Относительно вашего язвительного замечания, капитан, — повернулся я к полицейскому, — могу признать, что детальный осмотр несчастной жертвы мною произведен не был, что и неудивительно, если принять во внимание все сопутствующие обстоятельства. Однако я все же успел заметить, что разрезы в абдоминальной области, свидетельствующие об изъятии печени, отсутствуют. Что ни в коей мере не исключает подозрений, что преступник один, а именно Джонсон. Возможно, например, что-то помешало убийце… например, мой приход. Не забывайте, что в случае с убитыми девочками он помех не встретил.

Капитан только хрюкнул в ответ.

— Похоже, так оно и было, — кивнул Карсон, внимательно выслушав мои соображения. — К тому же Джонсон многих убитых не ел. Для него убийство — любимое развлечение. Даже когда сыт был по горло, не упускал возможности убить человека.

— Ужас, ужас! — воскликнул Барнум. — Поверьте, Кит, я знаю цену нашему брату двуногому, иллюзий не питаю. Барнума можно воспринимать по-разному, но простачком да наивнячком его вряд ли кто считает. Много повидал, о злобности и испорченности рода людского могу толстенную книгу написать. Но о таком выродке впервые слышу. Такой мерзавец среди славных трапперов Великих Скалистых Гор, с риском для жизни пробивающим стезю цивилизации. Если б кто другой рассказал, не поверил бы!

Карсон в ответ на эту тираду чуть приподнял бровь, что, с учетом крайней скупости его на проявления эмоций, мимику и жесты, было красноречивым свидетельством удивления.

— Разные люди по разным причинам отправляются в горы, мистер Барнум. И пробивание пути для цивилизации отнюдь не на первом месте в этом списке. Некоторые из-за денег… хотя я что-то богатого траппера ни разу не встретил. Другие бегут от чего-нибудь.

— От чего, например? — спросил Таунсенд, не переставая записывать слова Карсона.

— Например, от прошлого. А кого-то устраивает дикая воля. Горы могут убить вас, но свобода Божьего края притягивает.

— К какой из этих категорий можно отнести Джонсона? — спросил я.

— Ни к какой. Таких привлекает не свобода, а произвол. Твори, что хочешь, закона нет. Никого не волнует то, что Джонсон там вытворяет. Все им восхищаются. Он бы и по сей день охотился на индейцев, если бы не ошибся в выборе жертвы. Убил того, кого не следовало убивать.

— Кого? — воскликнул Барнум.

Карсон посмотрел на спящего сына, тем временем повернувшегося на бок.

После этого он ответил тоном настолько мрачным, что у меня волосы зашевелились на затылке.

— Мою жену.


Хотя слава Карсона в значительной степени основывалась на собственных его подвигах именно в качестве охотника на индейцев, его враждебность ограничивалась теми племенами, которые непримиримо ненавидели белых и открыто сопротивлялись прогрессу цивилизации. Степень его терпимости к индейцам соответствовала степени их лояльности к белым пришельцам, и с некоторыми племенами он поддерживал весьма доброжелательные отношения.

Не отличаясь от большинства белых охотников, в умах которых самые дикие предрассудки в отношении индейцев уживались с сердечным расположением к «краснокожим», он перенимал привычки и обычаи этих лесных «дикарей» и даже породнился с племенем арапаго, взяв в жены юную индианку Ваа-Ниби, дочь вождя. Имя ее в переводе на язык белых означало «Поющая Трава». Карсон женился на ней весною 1839 года. Процедура эта, лишенная всякого налета ханжеской сентиментальности, свойственной устоявшимся у бледнолицых традициям, более напоминала торговую сделку. После длительных переговоров Карсон согласился отдать в уплату за невесту одну винтовку, два больших охотничьих ножа, а также оговоренное количество сахара и соли. Брачный союз скрепили согласно принятым у арапаго обычаям, после чего Карсон забрал молодую жену из племени. Менее чем через год родился сын, Иеремия.

Не отличаясь излишней разговорчивостью, Карсон мало что поведал о своей жене. По манере его высказываний я смог, однако, заключить, что относился он к ней весьма нежно, отличаясь от большинства трапперов, рассматривающих своих индейских скво как прислугу и постельное удобство.

Несколько лет Карсон спокойно жил с женой и сыном в деревянной хижине на берегу горной речки, но осенью 1844 года — примерно за девять месяцев до его прибытия в Нью-Йорк — произошла ужасная трагедия. Вернувшись с охоты — его не было дома около недели, — он увидел, что хижина сгорела, жена его зверски убита, а сын исчез.

К счастью, ребенку удалось спрятаться в лесу, забравшись в выгнивший изнутри ствол упавшего дерева, и переждать опасность. Физически мальчик не пострадал, но в результате потрясения потерял дар речи. Жестами он смог, однако, поведать достаточно много, чтобы отец понял, кто был виновником трагедии. К тому же на теле Ваа-Ниби под ребрами зияло красноречивое отверстие.

Вскоре после этого выяснилось, что Джонсон покинул местность, когда обнаружил, что убитая им скво — жена прославленного следопыта. Карсон же, навестив Дела Лью, направился на восток вместе с сыном и своей верной собакой.

В самом конце долгого путешествия, на пароме, готовившемся ошвартоваться у пирса на Манхэттене, Карсон услышал разговор попутчиков о барнумовских чудесах, в частности о пляске со скальпом, которой развлекал публику вождь Медвежий Волк. Сразу созрело решение навестить индейца, как ни мал был шанс выведать у него что-либо о Джонсоне. Высадившись на берег, Карсон прямиком направился в музей Барнума и нежданно-негаданно оказался в гуще событий.

Карсон замолчал. После короткой паузы полицейский капитан изрек:

— Да, ваш Джонсон — действительно подарочек. Но с чего он именно в Нью-Йорк направился?

— Скорее всего, раньше здесь бывал, — сразу ответил Карсон. — Местность знакомая. Легкая добыча разгуливает под носом, под нож просится. Да и укрыться в этих ваших каменных джунглях легче легкого.

— Точно описать его можете? — спросил капитан.

— Видел однажды на рандеву.

Заметив удивленное выражение лиц присутствующих, скаут вкратце объяснил характер ежегодных охотничьих слетов, когда сотни охотников спускаются с гор, чтобы продать пушнину, запастись припасами и, не в последнюю очередь, пообщаться между собой. Во время такого шумного сборища летом 1842 года Карсон и увидел Джонсона-Печенку, которого до этого знал только понаслышке.

— Высокий. Шесть футов два дюйма, в мокасинах, пожалуй, шесть и три. Волосы ярко-рыжие, густые, борода по грудь. Брови косматые, кустами, тоже рыжие. Силы на троих. Видел я, как повздорил он с братьями Бейдлерами, тоже не хилые ребята. Схватил их за шкирки и лбами звезданул — на землю оба упали уже мертвыми.

— Х-ха! — торжествующе воскликнул Барнум.

— Что случилось? — вырвалось у меня.

— У меня мозги скрипнули, — сообщил Барнум. — Великолепная идея. Освальд в два счета соорудит портрет этого Джонсона по описанию Кита. Освальд, дружок, ведь так?

— Постараюсь, мистер Барнум, — дрожащим голосом откликнулся Освальд.

— Никаких «постараюсь». Ты запросто с этим справишься. По, ведь вы видели его работы. Да и весь город… гм… да… В общем, это виртуоз графики, второй Леонардо! Освальд, сейчас же сочинишь портрет под руководством мистера Карсона, и завтра утром Моррис тиснет его в «Миррор». Конечно, тиснет, это ж такой шанс! Как, мистер Таунсенд?

— Да, думаю, вы правы.

— Еще б не прав! Завтра морда Джонсона во всю первую полосу! И каждый будет знать, кого ловить. Мы его живо сцапаем!

— Вреда не будет, — согласился Карсон. — Но пользы тоже особой не жду. Джонсона так просто не возьмешь. Поймать его сложно. Но я поймаю.

— И что тогда? — спросил Даннеган.

Карсон ничего не ответил. По выражению лица скаута, однако, нетрудно было понять, что ожидает убийцу его жены.

Даннеган помолчал и задал следующий вопрос:

— Могу я ознакомиться с вашим оружием?

Карсон, большие пальцы которого покоились за поясом по обе стороны от пряжки, мгновение помедлил, потом его правая рука скользнула к кобуре. Ловким движением он извлек пистолет и протянул его полицейскому рукояткой вперед.

— Слышал я о таких, — в тоне светской беседы изрек Даннеган и признался: — Но вижу впервые.

— Кольт-Паттерсон, — сообщил Карсон, с сожалением глядя на свое оружие.

— Пять выстрелов без перезарядки! — причмокнул полицейский. — Вот это да!

— Да, иногда очень помогает, — скромно признался Карсон.

Капитан встал и сделал то, чего не ожидал никто из присутствующих, кроме, пожалуй, самого Карсона. Таунсенд даже негромко ахнул. Полицейский сунул револьвер себе за пояс.

— Извините, мистер Карсон, вынужден оставить это у себя. Не могу допустить, чтобы вы разгуливали по городу и стреляли в подозреваемых на улицах. Здесь не Запад. Я благодарен вам за помощь в музее, но далее поведу дело сам.

Хотя мне это и претило, но несимпатичного полицейского капитана вполне можно было понять. Приходилось признать обоснованность его позиции. Какими бы безупречными и высокоморальными мотивами ни руководствовался Карсон, он оставался одиночкой, частным лицом, действующим вне рамок закона. Более того, высокопоставленный полицейский офицер и не должен был поступить иначе. Разумеется, Даннегану хотелось продемонстрировать, кто здесь главный.

Под взглядом скаута, однако, полицейский почувствовал себя неуютно и даже сглотнул. В комнате повисла напряженная тишина.

Напряжение разрядил вождь Медвежий Волк. Он внезапно нарушил молчание и заговорил, обращаясь к Карсону на своем гортанном языке. Карсон ответил ему на языке кроу, после чего вождь заключил беседу одной фразой, сопроводив ее кратким выразительным жестом: выставил перед собой правую руку ладонью вниз и резко развернул ладонь, как бы обозначив опрокидывание чего-то… или кого-то.

— Вы о чем? — подозрительно спросил Даннеган.

— Вождь спросил меня, и я ему ответил, что вы теперь беретесь за Джонсона-Печенку самостоятельно.

— Ну и что он?

Карсон ответил, чуть помедлив и с каким-то намеком на улыбку.

— Он сказал, что вы… храбрый парень.

Даннеган удовлетворенно хмыкнул. Он не видел жеста старого индейского вождя. Я же с первого слова Медвежьего Волка не отрывал от него взгляда. Не зная, как я уже упоминал, языка кроу, я имел кое-какое представление о знаковой системе общения тех несчастных, кои лишены дара речи и слуха. Однажды я рецензировал том справочника Галлуаде Томаса Хопкинса. И мне бросилось в глаза разительное сходство жеста индейского вождя с движением глухонемых, означающим глагол «пропасть, погибнуть, исчезнуть».

Полагаю, Карсон не вполне точно перевел ответ Медвежьего Волка. Не о храбрости капитана говорил вождь, а, скорее всего, о том, что пропала его дурная голова.

Глава одиннадцатая

Домой я вернулся около двух часов ночи. Мое дорогое семейство уже успокоилось в ночном забытьи. Войдя в свою спальню, я ощутил чувство благодарности к заботливой Путанице, оставившей на ночном столике горящую лампу, приготовившую постель и взбившую подушки. Под лампой лежала написанная ее детским почерком записка, оповещавшая, что они отправились отдыхать, надеясь, что со мной ничего не случилось и что я просто задержался у мистера Уайэта.

Хотя усталое мое тело стремилось поскорей забиться под одеяло и забыться сном, испить непентес забвения, я все же нашел в себе силы написать краткий ответ, сообщив в нем, что вечер мой оказался насыщенным событиями невероятными и весьма неприятными. Горя желанием скорее поделиться новостями с нею и с Сестричкой, я все же попросил дать мне возможность восстановить растраченные запасы жизненной энергии и к завтраку не будить. Записку я сложил вдвое и положил перед дверью, чтобы тетушка увидела ее утром.

Слагая с себя одеяния, я столкнулся с двумя неожиданными сюрпризами. Первым открытием оказался двуствольный пистолет, изъятый у пьяного громилы, коего я оставил валяться без сознания на полу в музее Барнума. Несмотря на изрядный вес и громоздкость оружия, я умудрился совершенно о нем забыть, пистолет так и остался торчать у меня за поясом. Что ж, не так это и удивительно, если учесть все, что мне пришлось пережить.

Удалив оружие из-за пояса, я положил его на бюро и решил, что завтра подумаю, что с ним делать.

Второе открытие оказалось совершенно противоположного свойства. Вместо того чтобы обнаружить нечто неожиданное, я вдруг понял, что лишился одной из принадлежавших мне вещей, а именно — бумажника. Тщательно обыскав еще раз всю одежду, я окончательно убедился в его отсутствии и предположил, что он выпал из кармана в течение изобиловавшего событиями вечера. Возможно, тогда, когда я перелезал через забор или когда влезал в окно особняка Уайэта… да и других возможностей не счесть. Не стоило, впрочем, отрывать от сна время на размышления о том, где я мог лишиться бумажника. Этим его не вернешь.

Предположение, что меня потрясла или хоть как-то расстроила потеря бумажника, окажется неверным. Я ощущал лишь неодолимую тягу ко сну. Все остальные чувства и ощущения размылись и отступили на задний план. Да и переживать не из-за чего, в бумажнике не содержалось ничего ценного. Все содержимое его составляла визитная карточка Уайэта, несколько моих собственных визиток с именем и адресом да вырезка из лондонской «Таймс», высланная мне английским почитателем. Газета сообщала, что королева Виктория выразила восхищение моим стихотворением «Ворон».

Денег в бумажнике не было совершенно, так как вся моя наличность выражалась суммою несколько меньшей доллара, следовательно, состояла полностью из монет, звякавших в брючном кармане. Урон, нанесенный потерей бумажника, ограничивался, таким образом, стоимостью самого бумажника. А возраст — и почтенный возраст этого объекта существенным образом сказался на его состоянии.

Короче говоря, удостоверившись в потере бумажника, я слегка пожал плечами, быстренько завершил приготовления ко сну и, нырнув в постель, сразу заснул мертвым сном.


Проснулся я в смятении и недоумении. Лежа с закрытыми глазами, я пытался разобраться в странном сне, привидевшемся мне ночью. Напоминавший серафима снежно-белый человек, погибший ужасной смертью, мятеж разнузданной толпы, явление бесстрашного героя, усмирившего бунт… Открыв глаза, я сразу увидел на бюро неуклюжее двуствольное оружие и резким рывком уселся на кровати. Нет, это вовсе не сон!

По интенсивности льющихся в окно потоков света и по неукротимому чувству голода я понял, что утро уже переходит в полноценный день. Очевидно, Путаница обнаружила мои письменные директивы и последовала им, позволив мне выспаться вволю. Я со стоном поднялся — мышцы ныли после напряжения предыдущей ночи, — подошел к бюро и глянул на свои карманные часы. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что стрелка уже перевалила через цифру одиннадцать!

Быстро умывшись, я облачился в дневные одеяния и покинул комнату. Выйдя, я сразу воспринял ласкающее слух щебетание милых сердцу моему существ; звуки, более приятные для слуха моего, чем колебания струн Эоловой арфы. Движимый желанием поскорее увидеть моих милых дам и поведать им о своих приключениях, я устремился к источнику столь живительного шума.

Матушка и дочка устроились друг напротив друга: Путаница в кресле, Сестричка на кушетке, приютив на коленях дремлющую Каттарину. Увидев меня, обе они вскочили — спокойный сон пушистого создания этим действием оказался нарушен, кошка кувырнулась на пол и, возмущенно мяукнув, отпрыгнула с дороги. Дамы устремилась ко мне, и я принял их в свои нежные объятия.

— Ох, Эдди, — озабоченно воскликнула тетушка. — Дай на тебя глянуть. Мы так волновались!

— Слава богу, ты смог хорошенько выспаться, — нежно проворковала супруга, адресуя мне нежнейшую улыбку. — Ночью ты, конечно же, вернулся совершенно разбитым.

— Твое определение состояния моего наилучшим образом соответствует действительности, дражайшая моя. Бурные события предыдущего вечера в самом деле заставляют меня чувствовать себя судном, вышедшим в плавание при тихой, ясной погоде, нежданно застигнутым ужасным штормом и выброшенным на береговые рифы.

— Бедный мальчик! — покачала головой Путаница. — Ничего, я знаю, чем горю помочь. Посиди пока с Сестричкой, а я сейчас, скоренько управлюсь.

И она тут же скрылась в направлении кухни, а Сестричка, взяв меня за руку, подвела к кушетке. К этому моменту я уже смог заключить по особенностям поведения моих дорогах жены и тещи, что они вовсе не пребывают в неведении относительно моих злоключений предыдущей ночи. Действительно, усаженный на кушетку, я тотчас увидел на столике рядом с уютным диванчиком номер «Дейли миррор».

— Газета свежая? — осведомился я.

— Да, — подтвердила Сестричка. — Матушка только что принесла. Она выскочила купить яиц к завтраку и вернулась совершенно взбудораженной. Весь город жужжит о вчерашних событиях.

Я протянул руку к газете. Лишь одна колонка первой полосы оказалась посвященной решению президента Полка блокировать мексиканские порты тихоокеанского побережья. Практически всю первую страницу занимал материал об убийстве Уайэта и событиях в Американском музее. Мое имя жирно выделялось в одном из заголовков:

КОШМАРНОЕ УБИЙСТВО ОБНАРУЖЕНО ЗНАМЕНИТЫМ АВТОРОМ КОШМАРНЫХ ИСТОРИЙ МИСТЕРОМ Э. А. ПО!

Заметка, сочиненная Джорджем Таунсендом, не только отводила мне почетное место в пантеоне американской литературы, но и заключалась сообщением, что вскоре читатели «Миррор» смогут ознакомиться на ее страницах с новой едкой сатирой, «типичным образцом знаменитого стиля саркастической критики мистера По». Разумеется, речь шла о памфлете, который на глазах моих отправился в карман мистера Морриса.

В другой обстановке мне было бы чрезвычайно приятно прочитать столь льстивые строки о моем творении. Но события предыдущего дня оказались столь замечательными, что склока с К. А. Картрайтом показалась чем-то малозначащим на их фоне.

Я увлеченно знакомился с содержанием первой полосы, Сестричка сидела рядом и тоже смотрела в газету.

— О, Эдди, неужели этот человек действительно так ужасно выглядит? — воскликнула вдруг она, схватив меня за руку.

Этот возглас исторг из ее груди рисунок в центре первой страницы, выполненный интенсивно, в эмоциональной манере (хотя и грубо). Читателя сверлила свирепым взглядом действительно кошмарная физиономия. Крупная надпись над рисунком вопрошала:

ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?

Под рисунком значилось, что автор изображения — «мистер Горацио Дж. Освальд, знаменитый художник заведения мистера Ф. Т. Барнума», и сообщалось, что изображен на портрете Джонсон-Печенка, дикий охотник, по подозрению в зверских убийствах разыскиваемый полицией, а также преследуемый «легендарным скаутом, истребителем индейцев Кристофером „Китом“ Карсоном».

Как читатель понял по реакции Сестрички, творение Освальда выглядело настолько мрачным, гротескным, свирепым, что закрадывалось сомнение, а человеческое ли существо изображено на рисунке? Пожалуй, облик этот напоминал, скорее, злых духов из мифологии древних индусов.

Массивную голову венчала шапка густых, спутанных волос (на рисунке черных, но в тексте пояснялось, что цвет их интенсивно-рыжий). Густые сросшиеся брови как будто приклеены над глазами, выпученными как-то дико и нелепо. Нос зияет раздутыми, как у взбудораженного жеребца, ноздрями. Рот, виднеющийся в густых зарослях образующих единый массив бороды и усов, застыл в безмолвной угрозе. До какой степени образ, созданный Освальдом, схож с оригиналом, я судить не мог, но при всем несовершенстве он передавал яркое впечатление злого начала.

— Не приходилось с ним встречаться, дорогая, — ответил я Сестричке. — Не могу судить о портретном сходстве, но с описанием, данным Карсоном, этот рисунок сходится.

— Значит, это тоже правда? — в голосе супруги послышалось почтительное удивление. — Действительно в музее появился Кит Карсон?

— Вполне понимаю твое удивление, — ответил я, не отрываясь от газеты. — События минувшей ночи отличаются достаточной степенью невероятности. И тем не менее я могу это подтвердить.

— Ужасная ночь! — Сестричка сочувственно сжала мою руку. — Неудивительно, что ты так утомился, дорогой. Бедный мистер Уайэт! Мне его так жаль! А какой удар для тебя, когда ты его нашел!

— Да, зрелище весьма, весьма неприятное. Боюсь, эта картина будет преследовать меня еще долго… Месяцы, если не годы… — Я зажмурился и тряхнул головой, пытаясь отогнать ужасное видение.

В этот момент в гостиной появилась Путаница с подносом, нагруженным распространяющей соблазнительные ароматы едой: свежеподжаренные тосты, разных видов сыры, сваренные вкрутую куриные яйца, клубничное варенье и чай. Голод оказался сильнее страшных видений; страдания несчастного мистера Уайэта поблекли и отступили, я набросился на еду, как представитель хищных и прожорливых Panthera leo низвергается на беззащитную добычу.

Путаница вернулась в кресло, села, сложив руки на обширном своем животе и с доброй улыбкой наблюдая за моими трудами. Сестричка тоже сидела молча, не желая меня отвлекать. Некоторое время в гостиной господствовала тишина, самым громким звуком мне показался шорох ножа о тост, когда я намазывал на него клубничное варенье.

Внезапно с улицы донесся какой-то шум, указывающий на то, что под нашими окнами образовалось скопление народа. Каттарина, устроившаяся было на подоконнике, тоже повела себя странно: уставившись вниз, она выгнула спину и издала протяжный недовольный вой, раздраженно размахивая хвостом.

— Бог мой, что с тобой, кошечка моя? — забеспокоилась Путаница. Она встала, подошла к окну, выглянула на улицу и тоже издала какой-то слабый возглас, выражающий удивление.

— Что там такое, мама? — спросила Сестричка, подходя к матери.

Я как раз отправил в рот последний кусочек яйца, поэтому без особых сожалений оторвался от подноса и присоединился к своим дамам.

— Эдди, — еле слышно выдохнула Сестричка. — Это… он?

— Да. Как он сюда попал, не имею представления, даже не спрашивай.

Внимательные взгляды, и не только нашей троицы, были устремлены на Кита Карсона, стоявшего на тротуаре возле входной двери нашего дома. Рядом с ним стоял его сын Иеремия. С ними была и собака, явившаяся причиною возмущения нашей кошки.

На шум выглянула наша домохозяйка, седая полная женщина. Заметив интерес Карсона к ее владению, она вступила с ним в разговор и почти тут же указала вверх, на наши окна. Следуя ее жесту, Карсон посмотрел вверх и встретился со мной взглядом.

— Доброе утро, мистер По. Прошу уделить мне несколько минут.

— Разумеется, — ответил я. — Прошу вас, поднимайтесь.

Скаут поблагодарил за приглашение и, положив руку на плечо сына, вошел в дом.

— Ох, Господи! — всполошилась тетушка. Она окинула гостиную встревоженным взглядом, хотя комната, на мой взгляд, содержалась в полном порядке. Подскочив к столику, теща моя схватила с него поднос с использованной посудой и исчезла в кухне. Сестричка тем временем оказалась у зеркала, озабоченно поправляя прическу и растирая щеки, дабы вызвать на них румянец.

Несколько развеселившись при виде этой оживленной реакции, я направился в прихожую и открыл дверь. Каблуки отстучали по деревянным ступеням, и вот гости уже входят в наше обиталище.

— Извините за неожиданное вторжение, мистер По.

— Добро пожаловать, мистер Карсон, мы рады вам в любое время, — ответил я и повернулся к Карсону-младшему. — И Иеремия наш желанный гость, — улыбнулся я мальчику, скромно опустившему глаза и уставившемуся на свои маленькие мокасины.

Наряд Карсона отличался от вчерашнего лишь одной, но весьма существенной деталью. На кожаном поясе отсутствовала кобура, снятая за ненадобностью после конфискации оружия капитаном Даннеганом.

Войдя в гостиную, мы увидели стоящих в центре комнаты дам семейства, изо всех сил пытавшихся казаться спокойными.

— Мистер Карсон, — обратился я к следопыту, — позвольте представить вам мою тетушку, миссис Марию Клемм.

— Очень приятно, мэм, — Карсон снял шляпу и склонил голову.

— А это, — указал я на Сестричку, — ее дочь Вирджиния, которую я имею счастье называть моею женой.

— Очень приятно, — повторил Карсон с еще одним кивком.

Вирджиния присела в изящном реверансе.

— Встреча с вами — замечательное событие, мистер Карсон, — защебетала она. — Не знаю, сказал ли вам Эдди, но я как раз читала о вас в книге, написанной мистером Паркером, встречавшимся с вами в Скалистых Горах.

— Что-то я такого не припомню, — отреагировал Карсон.

— Зато он вас хорошо запомнил. Просто чудо, как он о вас там пишет.

— Не стоит верить всему, что в книгах пишут, миссис По. У писателей слишком живое воображение.

— О, в этом я убедилась, — засмеялась Сестричка, кивнув в мою сторону.

— А кто этот симпатичный молодой человек? — спросила тетушка, улыбаясь сыну Карсона.

— Мой мальчик, Иеремия. Неразговорчивый парень.

— Очень приятно, Иеремия. А какая у тебя интересная штучка на шее! — хлопотала вокруг мальчика тетушка.

Последнее замечание относилось к блестящему белому диску, висевшему на шее мальчика на кожаном шнурочке. Впоследствии Карсон рассказал мне, что этот амулет изготовлен из лопатки бизона.

— Это у него от матери, — кратко пояснил Карсон.

— Мы вам глубоко сочувствуем, мистер Карсон, — проникновенным голосом сказала Сестричка, узнавшая об убийстве жены Карсона из газеты. — Ужасная потеря для вас и для мальчика.

— Благодарен вам, миссис По.

— А это то самое чудесное создание, о котором мы прочитали в газете, — наклонилась Сестричка к собаке, беспокойно оглядывавшей комнату, должно быть, учуяла присутствие кошки. Последней, однако, нигде не было видно.

— Может, и не чудесное, но пес надежный, — ответил Карсон.

— Чашку чаю, мистер Карсон? — предложила Путаница.

— Спасибо, мэм, но у нас мало времени.

— Ну, у Иеремии время найдется… Вот! У меня для него кое-что есть. — Она сунула руку в карман передника и вынула оттуда кулечек леденцов, которые я купил у китайца.

Иеремия глянул на предложенное лакомство и тотчас перевел взгляд на отца. Тот кивнул, и мальчик мгновенно сунул леденец в рот.

— Спасибо, мэм, — сказал Карсон. — Похоже, ему по вкусу.

— Чудесный мальчик, — улыбнулась Сестричка.

Действительно, мальчик унаследовал лучшее от внешности обоих родителей. Правильные черты лица отца лишь оттенялись, подчеркивались темными волосами и слегка выступающими скулами, доставшимися от матери.

— Согласен, — чуть улыбнулся Карсон и взъерошил волосы сына. — На мать похож. Я ведь из-за него к вам пришел.

— Да? — вырвался у меня от неожиданности возглас удивления.

— Надеюсь оставить его у вас до вечера. У меня свои дела.

— Я так понимаю, что вы продолжите охоту на Джонсона, несмотря на предупреждение капитана Даннегана?

— А для чего я сюда приехал? — мрачно спросил Карсон.

— Конечно, конечно, — вмешалась тетушка Путаница. — Мы рады мальчику. Иеремии у нас будет хорошо.

— Ночь мы провели в музее, — продолжил Карсон объяснения. — Мистер Барнум не хотел отпускать, предложил оставаться, сколько угодно. Но… не место там для мальчика. Народ-то, конечно, у Барнума хороший. Так вокруг него хлопотали… Особенно бородатая толстушка…

— Вилли Шницлер, — вставила Сестричка. — Очень душевная женщина.

— Да, сразу видно. И Том-с-Ноготок, и два китайца, которые ребрами срослись, и девушка без рук, без ног. Только суматошно там очень. Барнум не хотел меня отпускать. Он сейчас закрыл музей, чтобы привести все в порядок после погрома. Он и предложил мне к вам пойти. Сказал, что дамы с удовольствием присмотрят за моим малым.

— И он совершенно прав! — лучилась улыбкой Путаница.

Мальчик тем временем осматривал комнату. Судя по выражению его лица, обстановка произвела на него благоприятное впечатление. Конечно, наше скромное жилище — далеко не дворец, но ведь он привык к бревенчатой хижине в лесу Скалистых Гор.

— А где вы собираетесь поселиться? — спросила Путаница.

— Еще не задумывался над этим, мэм.

— Почему бы не обратиться к нашей домохозяйке? — вмешалась Сестричка. — Внизу много места.

Это предложение поразило меня разумностью, и я тотчас подхватил:

— Да, конечно, она давно овдовела, дети выросли и разъехались, ее квартира почти вся пустует. Больше того, — добавил я, зная, что не все хозяева терпят жильцов с животными. — Она любит собак. У нее самой раньше было несколько собачек, но сейчас по причине слабости здоровья ей тяжело за ними ухаживать.

— Я сама с ней поговорю, если вы не против, — предложила тетушка.

— Спасибо, мэм. Буду вам очень обязан. А теперь, если не возражаете, я отправлюсь.

— Можно поинтересоваться, мистер Карсон, относительно ваших планов? — задержал я его.

— Делать дело, ради которого я здесь. Искать Джонсона.

— И откуда вы планируете начать?

— Где след свежее.

— Иными словами, там, где Джонсон отметился своими гнусными преступлениями?

— Точно так.

Я выпрямился во весь рост и торжественно обратился к скауту:

— Мистер Карсон, позвольте предложить вам свою помощь. Я готов… Нет, я жажду поддержать вас в преследовании негодяя, причинившего столь тяжкие страдания вам, вашему сыну и многим другим людям.

Мое пылкое выступление вызвало у жены и тещи удивленные возгласы. Честно говоря, я и сам себе удивился, так как вырвалось это у меня само собой, из глубины души.

Если, однако, вдуматься, то мое предложение помощи не было столь уж неожиданным. Решимость Карсона вызвала в глубине моей души живейший отклик. Его облик и поступки взывали к тому мужественному началу, которое скрывается в глубинах человеческого сознания. Усиливало мотивацию и то, что я стал свидетелем злодеяний преступника, — страданий и смерти одной из его жертв, Уильяма Уайэта.

Какое-то мгновение Карсон молча смотрел на меня.

— Спасибо, мистер По, но я привык рассчитывать только на себя.

— Естественно, — не отступался я. — В далеких уголках Запада, в пограничных регионах, вдали от форпостов цивилизации необходимо умение обходиться без чьей-либо помощи. Но ведь сейчас вы вступаете на незнакомую территорию. Кто-кто, а вы-то должны понимать, как важно иметь проводника. Если бы не ваше искусство следопыта, то мистер Фремонт не достиг бы Калифорнии.

Последнее замечание относилось к знаменитому исследователю Джону Фремонту, экспедиции которого Карсон сопровождал к западу от Миссисипи в качестве проводника и знатока местности.

— Ну, об Калифорнию он бы и без меня споткнулся, — улыбнулся скаут и оценивающе смерил меня взглядом. — Странное дело, кто-то ведет меня. Вы правы, думается мне.

— Но, Эдди, это же опасно, — забеспокоилась Путаница.

— Ваша забота о моей безопасности трогает меня до глубины души, дражайшая тетушка, но соображения личной безопасности не могут возобладать над чувством долга и ответственности гражданина и человека.

— Не беспокойтесь, мэм, я прослежу, чтобы с мистером По ничего не случилось.

— Ну что ж, — улыбнулась Путаница. — Вполне справедливо. Я позабочусь о вашем мальчике, а вы о моем.

Карсон сжал плечо сына.

— Веди себя как следует, сын, слушайся этих леди.

Погрозив нам пальцем, тетушка взяла мальчика за руку и повела в кухню. Собака потрусила за ними.

— Пора, — кратко бросил Карсон, надевая свою черную широкополую шляпу.

— У меня еще одно предложение, мистер Карсон.

— Лучше просто — Кит. Мы теперь партнеры.

— Прекрасно, Кит. Я заметил, что публика живо реагирует на ваш наряд, весьма необычный для города. Как только сообразят, что вы — знаменитый Кит Карсон, вокруг нас соберется толпа. А это негативно отразится на нашей активности. Предлагаю вам сменить одежду на типичный наряд горожанина.

— Верно сказано, мистер По…

— Эдди, — подсказал я.

— …Эдди, но у меня с собой ничего больше нет, а время терять на магазины не хочется.

— И не надо. Момент, — и я исчез в своей комнате. Гардероб мой, конечно, скуден, но запасные брюки и сюртук в нем имелись. Схватив их, а также свежую рубашку, полосатую серую жилетку и серый галстук, я быстро вернулся в гостиную и вручил все это скауту.

— В кабинете можно переодеться. Справа от входной двери.

Он окинул взглядом одежду, кивнул и исчез в указанном направлении.

Сестричка посмотрела на меня с сомнением и с таким же сомнением в голосе спросила:

— Думаешь, на него налезет твоя одежда, Эдди?

— Почему нет? — удивился я. — Мы почти одинакового роста.

Я понял, что впечатление, производимое Карсоном на окружающих, делает его в их глазах выше ростом и шире плечами. Вернувшись, Карсон подтвердил мое предположение. Одежда моя сидела на нем весьма неплохо.

— Не привык я к такому… — пробормотал Карсон, оглядывая себя.

— Эдди, вы похожи, как братья-близнецы! — вырвалось у Сестрички.

Разумеется, это утверждение моей дорогой супруги чересчур эмоционально и далеко от истины. Карсон сероглазый блондин, обветренный, загорелый и чисто выбритый; я же жгучий брюнет, глаза у меня весьма темные, а кожа лица слишком бледна; верхнюю губу украшает полоска подстриженных усов. Но одинаковая одежда действительно придавала нам какое-то сходство, возможно выявляя внутреннее родство характеров.

Покончив с маскарадом, мы с Карсоном простились с Сестричкой и проследовали к выходу, где я снял с крюка касторовую шляпу и насадил ее на голову. Такого рода предмет в моем гардеробе не дублировался, но в этом не было необходимости: Карсон не собирался расставаться со своим привычным головным убором.

Я уже отворил дверь, когда Карсон, подходя к порогу, горестно глянул вниз и вздохнул.

— Чувствую себя, как голый.

Пояснений мне не требовалось. Конечно, он не мог привыкнуть разгуливать невооруженным. И сразу в голове моей мелькнула своевременная мысль. Задержав его на пороге, я рванулся в спальню и тут же выскочил обратно с двуствольным трофеем.

Карсон внимательно осмотрел врученный ему пистолет, особое внимание уделил спусковому механизму, осмотрел стволы, взвесил оружие, примерил к руке… Потом ловко провернул несколько раз вокруг указательного пальца и сунул за пояс.

Застегнув сюртук так, чтобы оружия не было видно, он с мрачным удовлетворением отметил:

— Не слишком много, да все ж лучше, чем ничего. Ça ira![9]

Часть третья ПОИСКИ ПО СЛЕДУ

Глава двенадцатая

Сент-Джонс-Парк на Гудзон-сквер, в котором в среду утром обнаружили изуродованные останки десятилетней Розали Эдмондс, слыл когда-то центром одного из наиболее фешенебельных районов Манхэттена. Спроектированный талантливым архитектором, засаженный живописными купами разнообразных пород деревьев: катальпа, серебристая береза, каштан — этот зеленый уголок служил местом отдохновения состоятельных обитателей близлежащих импозантных строений.

В недавние годы, однако, местность неузнаваемо изменилась. Состоятельная публика сбежала на север, за 14-ю улицу, спасаясь от наплыва переселенцев. Некогда прелестный миниатюрный парк потерял свою привлекательность. Газоны более не подстригались, заросли сорняками, заполонившими также цветочные клумбы и рабатки; ветер шуршал рваными газетами, на аллеях валялся никем не убираемый мусор. Чинно прогуливающиеся под руку парочки сменились какими-то маловразумительными фигурами обоего пола, не имеющими пристойного дома и слоняющимися где попало в любую сколько-нибудь терпимую погоду.

Несмотря на желание поскорей приступить к делу, Карсон отказался от моего предложения воспользоваться омнибусом, и мы отправились пешком. Причины скаут не объяснил, но по тому, как он постоянно осматривался по сторонам, подозреваю, что ему хотелось освоиться с местностью, проникнуться характером новой для него среды.

Сменив одежду, Карсон почти не привлекал внимания пешеходов. Если не считать его шляпы и походки, он ничем не выделялся из серой толпы городских обитателей. Никто за нами не бежал, никто не приставал к знаменитому следопыту с расспросами.

Шагали мы в основном молча. Отчасти потому, что внимание Карсона было посвящено окружающей обстановке, отчасти благодаря его сдержанности и природной молчаливости. Иногда он задавал мне вопросы. Самым большим из населенных пунктов, которые он до этого посещал, был заштатный городишко Санта-Фе, и, разумеется, его интересовала архитектура Нью-Йорка, обитатели мегаполиса и их странные привычки. Что это за высокое здание на Бродвее, в которое постоянно входят и из которого выходят разряженные дамы и господа? Кто эти смуглые уличные музыканты, вертящие ручки органчиков-шарманок, и для чего у их ног прыгают разряженные обезьянки? Зачем эта худая девочка в лохмотьях продает бумажные цветы? На каком языке возбужденно общаются эти странные бородатые люди в темных одеждах и причудливых шляпах?

Отвечая на вопросы гостя с Дальнего Запада, я тоже умудрялся выудить из него ту или иную информацию, в основном о предмете нашего поиска. Джонсон прославился среди горных охотников не только силой и свирепостью, но и искусством следопыта, знанием леса.

— Говорят, он мог понюхать пепел дотлевшего кострища и определить, сколько индейцев и какого племени сидели у костра.

— Явное преувеличение! — отмахнулся я. — Такое никому не под силу, каким бы тонким обонянием он не обладал.

— Не спорю, не спорю, — согласился Карсон. — Но довелось мне встречать и очень чутких на нюх трапперов.

Карсон рассказал историю, иллюстрирующую нечеловеческую жестокость Джонсона, благодаря которой он стал столь популярной фигурой среди обитателей диких лесов. Несколькими годами ранее он с группой приятелей, включавшей и Дела Гью, застал врасплох группу индейцев сиу, около двух дюжин воинов, отдыхавших на берегу Милк-ривер. С убитых индейцев сняли скальпы, Джонсон, как водится, вырезал и сожрал в сыром виде печень вождя.

Но и этого ему показалось мало. Он приказал своей команде отрубить у трупов головы, выварить их в котле, чтобы отделить мясо от костей. Черепа насадили на две дюжины шестов и воткнули вдоль берега рядочком, на радость пассажирам речных судов.

— Таких страстей я еще не слыхивал! — ужаснулся я. — Что же это за человек, который способен на столь извращенные зверства? Такое и помыслить-то страшно!

— Нехороший человек, злой.

— Я не кровожаден, — заверил я Карсона. — Но уверен, что такое чудовище следует уничтожить. Чем скорее, тем лучше.

— Сначала его найти надо, — напомнил Карсон.

Я спросил, видел ли Карсон портрет Джонсона, выполненный Освальдом.

— Да, мистер Барнум показал.

— И что, похож, как вы считаете?

— Не сказал бы. Больше похож на деревянные шаманские маски, как у Ассинибойнов.

— Вот-вот, мне он тоже с первого взгляда маску напомнил. К тому же вряд ли Джонсон настолько глуп, чтобы не принять мер к изменению внешности. Сбреет бороду, волосы покрасит сапожной мазью или чернилами.

— Вероятно.

Наконец мы увидели впереди небольшой парк, цель нашего пути. Пересекая Лэйт-стрит, Карсон задержался. Кучер-угольщик, коренастый субъект с широкой грудью и толстенными, поросшими густой шерстью, похожими на медвежьи лапы руками, спрыгнул с сиденья и принялся безжалостно хлестать лошадь. Хилая кляча остановилась среди улицы, очевидно не в состоянии тянуть далее перегруженную телегу. Непрерывно ругаясь, возчик осыпал свою лошаденку ударами, а она ржала и стонала от боли, вздрагивая от каждого удара.

Выражение лица Карсона не изменилось, но по напряженным чертам его я понял, что он готов вмешаться.

— Кит, я понимаю ваше возмущение, — попытался я его урезонить. — Ваша реакция делает вам честь, но, к несчастью, это совершенно обычное явление в нашем городе, особенно распространенное среди низших классов. Ваше вмешательство неизбежно привлечет к нам внимание, которого следует всеми способами избегать.

— Я только словечком с ним перекинусь, — пообещал Кит Карсон.

Минуты не прошло, как угольщик, несмотря на кнут, грудь размером с пивную бочку и перевес в массе, растянулся на мостовой, орошая булыжники кровью из разбитого носа.

— Пошли дальше, — бросил на ходу Карсон.

— Весьма своеобразное понимание фразы «перекинусь словечком», — заметил я, входя в парк. — Я из ваших уст ни слова не услышал.

— Он меня понял, — заверил следопыт.

Не посещал я этот район более полугода. Уже тогда в парке заметны были признаки запустения. Теперь же его состояние меня просто-напросто шокировало. Заросший, замусоренный, аллеи завалены сломанными ветками кустов и деревьев. И безлюдный. Лишь кое-где виднеется несколько фигур: плохо одетые люди, с землистыми лицами, представители беднейших слоев населения. Два юнца в изношенной одежке забавляются игрой в ножички. Рядом с ними в траве сидит маленькая девочка, срывает созревшие одуванчики и сдувает с них белый пух, любуясь плавным полетом семечек-пушинок. Опираясь на суковатую палку, по дорожке плетется седая старуха в накинутом на плечи рваном шерстяном платке. Время от времени она нагибается и исследует мусор на предмет пригодности для дальнейшего употребления. На сломанной скамейке, сколоченной из реечек, навалена куча грязного тряпья, при ближайшем рассмотрении оказывающаяся спящим бродягой. Да мы с Карсоном. Вот и все представители человечества на этом обширном участке громадного города.

Карсон на мгновение замер у входа, обводя парк внимательным взглядом. В газетах сообщалось, что труп девочки обнаружен в парке, но точное место не указывалось. Карсон что-то, очевидно, заметил, так как вдруг быстро шагнул вперед. Я устремился за ним. Он подошел к кустарнику, отделявшему живой изгородью парк от проходящей с северной стороны Вестри-стрит.

Все так же молча Карсон опустился на одно колено и принялся исследовать землю. Трава вокруг была смята, истоптана до земли. Теперь я понял, что он обнаружил место, где нашли труп девочки. Здесь топтались не только полицейские и газетчики, но и неизбежные зеваки, жадные до любого рода новостей, расцвечивающих их пустую, серую жизнь. Но как Карсону удалось определить это место с другого конца парка!

Я разразился было льстивой тирадой, похвальным словом наблюдательности следопыта, но он тотчас прервал меня:

— Ш-ш-ш! — зашипел он, приложив палец к губам.

Несколько мгновений он таким коленопреклоненным образом исследовал траву и почву, даже просеял щепотку земли меж пальцев. После этого встал и посмотрел на кусты зеленой изгороди. Когда-то они регулярно подстригались усердными садовниками, — верхнюю плоскость можно было проверять плотницким уровнем. Сейчас изгородь, предоставленная природе и произволу парковых завсегдатаев, разрослась самым диким образом.

Карсон сосредоточился на участке изгороди, на первый взгляд ничем не выделяющемся на общем фоне. Присмотревшись внимательнее, я заметил, однако, некоторую неоднородность, промежуток между ветвями; как будто кто-то недавно побеспокоил заросли. Карсон раздвинул ветки руками и выглянул через образовавшийся просвет. Стоя за ним в высокой траве, я попытался понять, что он обнаружил.

Через мгновение скаут выпрямился, отступил от зарослей и повернулся ко мне:

— Да, это он, — сказал он совершенно спокойно.

— Я тоже так думаю. Но на каком основании вы утверждаете с такой уверенностью? Обнаружили отпечаток ноги?

— Нет, — покачал головой следопыт. — Тут все растоптано. Как стадо бизонов пронеслось.

— Тогда что?

— Запах.

От столь неожиданного ответа я лишился дара речи. Наконец, несколько оправившись и откашлявшись, я обратился к своему партнеру с такими словами:

— Ни в коем случае не подвергая сомнению ваше утверждение, я не могу представить себе, Кит, как живое существо может воспринять, э-э… ароматический образ другого живого существа по прошествии нескольких дней. В моем представлении это уже граничит с потусторонними способностями и явно превосходит обонятельный фокус с выгоревшим индейским костром, который вы приписали Джонсону.

— Я не назвал бы это чудом, Эдди. Джонсон с десяток лет бобров ловит. Бобровый дух ничем не отобьешь.

Из дневников мистера Паркера, а также из других источников я почерпнул некоторые сведения о методах, применяемых горцами Запада для добычи этих животных. Определившись с потоком, в котором интересующие его звери водятся в достаточном количестве, охотник устанавливает на мелководье ловушки. В качестве приманки чаще всего применяют «бобровую струю», продукт специфической железы взрослого самца. Запах этого масла вводит в заблуждение бобра-хозяина, полагающего, что на его территорию посягнул чужак. Он бросается на разведку и попадает в ловушку.

Замечание Карсона о долгих годах бобрового промысла Джонсона позволило мне прийти к заключению, что регулярное применение в качестве приманки обладающих устойчивым обонятельным воздействием веществ имеет следствием усвоение запаха этих веществ субъектом, их применяющим. Данный запах неощутим для обычных индивидов, но существо, само выживание которого в суровых условиях Скалистых Гор зависит от способности ориентироваться по еле уловимым аномалиям окружающей среды, способно его воспринять и найти применение полученной таким образом информации.

— К каким еще заключениям вы пришли относительно Джонсона?

— Вошел здесь с телом. Вышел здесь же.

— Полагаю, — решил я, — что он выбрал именно это место для проникновения в парк, чтобы свести к минимуму вероятность обнаружения. Вашего внимания, разумеется, не избежал тот факт, что с обеих сторон от входа в парк возвышаются два столба, увенчанные фонарями; здесь же в ночное время господствует полная тьма. Джонсон глубоко испорченный человек, но бесшабашно отчаянным его не назовешь. Он не только избавился от тела во мраке ночи, когда улицы пустынны, но и принял дополнительные меры предосторожности, выбрав для входа в парк место, погруженное во тьму.

— Думаете, его берлога в прилегающем районе?

— Считаю это в высшей степени маловероятным. Именно в силу только что упомянутой мною осторожности Джонсона. Выбрать жертву в районе проживания мог лишь неосмотрительный и бесшабашный преступник. Одна из черт характера Джонсона, без сомнения, — дьявольская хитрость. Кроме того, все его преступления совершены в разных районах города. Следовательно, по месту совершения преступлений мы не можем судить о местонахождении логова преступника.

— По вашему мнению, он утащил ее куда-то, убил, а потом обеспокоился приволочь обратно?

— Да, моя гипотеза именно такова. Я даже рискну предположить, что он проделал значительный путь с останками девочки, для чего понадобилось средство передвижения. Обратите внимание на дом через дорогу.

Карсон направил взгляд в сторону трехэтажного кирпичного жилого дома с высоким крыльцом, еще не утратившего полностью былую элегантность.

— Обратите внимание на столб на краю тротуара перед этим домом. Этот столб расположен как раз напротив места, выбранного Джонсоном для проникновения в парк. Не будет безосновательным предположить, что место это и выбрано именно потому, что рядом находится столб, к которому можно привязать лошадь. Преступник оставил здесь свое транспортное средство и направился с ужасной ношей к зеленой изгороди.

— Очень возможно, — согласился Карсон.

— Нет, правда, что заставило Джонсона после убийства похищенного ребенка идти на дополнительный риск — его ведь могли обнаружить при транспортировке трупа? Вероятно, причиной тому его извращенная натура, желание причинить как можно больше горя, подбросив изуродованные останки туда, где их могли обнаружить знакомые, соседи или даже родственники покойной.

— Он гнусная скотина, это верно. Девочку, говорите, сильно изуродовал?

— Настолько, что даже чтение протокола осмотра тела далось мне с трудом. Чем вызван ваш вопрос?

Карсон отступил на шаг и присел, упершись руками в колени. Я принял такую же позу, сев рядом.

— Что-нибудь замечаете? — спросил следопыт, указав на участок обнажившейся почвы.

Я направил взгляд в указанное место и напряг органы зрения, прежде чем ответить отрицательно.

— В чем и суть. Было б это здесь — крови было бы немерено. А так… Ни следа, ни кровиночки; ни на траве, ни на земле, ни на камушке.

Я чуть помолчал, обдумывая фразу Карсона. И вдруг меня снова охватил ужас, тело пронзила судорога.

— Значит, — дрожащим голосом произнес я, — тело было совершенно обескровлено. Он выпустил из девочки всю кровь.

— И я об этом.

— Теперь понятна деталь, ранее поставившая меня в тупик. Лодыжки жертвы преступник туго перетянул веревкой. Согласно сообщению в газете, для того чтобы девочка не смогла убежать. Но обычно пленников связывают по рукам и ногам, то есть запястья тоже. Вот почему этот мерзавец связал только ноги!

— Да, — мрачно сказал Карсон. — Он подвесил ее за ноги и перерезал глотку. Так свиней подвешивают.

— Боюсь, так и случилось, — чуть не прошептал я. — Хотя даже при мысли об этом дурно становится.

— И это может в любой момент повториться, если мы ему не помешаем, — сказал Карсон, поднимаясь.

Я тоже выпрямился, причем голова сразу же закружилась, вероятно от представившейся мне ужасной картины: изуродованное маленькое тело свисает над каким-то ведром или корытом, как туша забитого на ферме животного. Я закрыл глаза и замер.

Головокружение почти прекратилось, когда за моей спиной раздался высокий, ломкий голос. Повернувшись и открыв глаза, я увидел сморщенную старушонку, ту самую, которая рылась в мусоре на парковых дорожках. Спутанными седыми космами, слезящимися глазами, иссохшею фигурой и крючковатым носом она напоминала одну из зловещих макбетовских ведьм.

— Прошу прощения, — обратился я к ней. — Вы что-то сказали?

— Вы видели ее? — повторила она вопрос, зябко кутаясь в изодранный, свисающий лохмотьями платок.

— Ее? — переспросил я. — Вы о девочке Эдмондсов, Розали?

Глаза ее удивленно расширились.

— Розали? Так ее звали? Я, кажется, иначе помню… — Она медленно покачала головой из стороны в сторону. — Так давно… Так давно это было… Так давно прошло…

— Вы знали девочку, мэм? — спросил Карсон.

— Знала ее? — вскинулась старуха. — Вот! — Она задрала подбородок и подняла костлявый указательный палец правой руки к иссохшей морщинистой шее. — Вот, смотрите!

Не хотелось мне к ней приближаться, но пришлось. Я пригнулся и увидел, что шею окружала узкая полоска ткани, испачканная и обтрепанная. Не сразу я понял, что давным-давно эта тряпочка была розовой ленточкой. Такими лентами девочки обыкновенно украшают волосы.

— Вы хотите сказать, что эта полоска шелка принадлежала маленькой жертве? — усомнился я.

— Да, да, — закивала старуха. — Это ее любимая. Я сберегла. Скажите мне, когда найдете ее, джентльмены.

Повернувшись к спутнику, я зашептал, словно вспомнив, что служу проводником Карсона по джунглям Нью-Йорка:

— Город кишит такими несчастными, Кит. Она выжила из ума от лишений и преклонного возраста. Старческий маразм. Безнадежно non compos mentis[10] Ничего мы от нее не узнаем.

Карсон согласно кивнул и сунул руку в карман. Последующими действиями он вверг меня в состояние глубокого изумления. Из кармана появился кожаный кошелек, а из кошелька — новенький серебряный доллар. Этот доллар он вложил в ладонь старухи, сразу ошеломленно уставившейся на монету.

Осознав наконец, что поблескивает у нее в руке, она отвернулась и, не проронив ни звука, торопливо зашаркала прочь, опираясь на узловатую клюку.

Глава тринадцатая

День клонился к исходу. Карсон поторапливал, и мы направились к месту последнего злодеяния Джонсона, в резиденцию Уильяма Уайэта на Вашингтон-сквер. Мы шагали по шумным улицам; товарищ мой хранил молчание, которое я использовал для размышлений по поводу его уникального характера. Доброе и отзывчивое сердце билось в груди Кристофера Карсона. Дважды я стал свидетелем того, как он без колебаний выступил в поддержку нуждающихся. Сначала защитил несчастное четвероногое, клячу свирепого угольщика, затем помог полубезумной старухе.

Но действия гостя с Дикого Запада могли носить совершенно иной, пожалуй, противоположный характер. Рядом со мною вышагивал по Манхэттену умелый и беспощадный боец, молниеносную реакцию и эффективные действия которого мне довелось наблюдать в Американском музее… Да и за лошадь он вступился, прямо скажем, своеобразно. Это странное сочетание нежности и жестокости, альтруизма и насилия отметил и мистер Паркер в своих дневниках. Вот один из запомнившихся мне анекдотов с участием Кристофера Карсона.

Зимою 1833 года одного из добрых знакомых Карсона, траппера-француза Антуана Робиду, обокрал его наемный рабочий — увел полдюжины лучших лошадей. Зная Карсона как лучшего следопыта, Робиду попросил его догнать вора. Через два дня Карсон вернулся со всеми украденными лошадьми.

Когда благодарный Робиду поинтересовался подробностями подвига скаута и, в частности, судьбой вора, Карсон равнодушно пожал плечами.

— Пришлось пристрелить.

Приводя эпизод в книге, Паркер обратил внимание на это краткое высказывание, которое, по его мнению, наилучшим образом характеризовало противоречивость натуры следопыта, в которой сочетались самоотверженность, мягкость и холодная беспощадность. Теперь, шагая рядом с Карсоном, я, в свою очередь, размышлял над загадочной душою моего нового знакомого, готового в любой момент проявить христианское милосердие и выступить жестоким мстителем, носителем начал доброго и разрушительного, воплощения сочувствия ближнему и сеятеля смерти.


Прибыв к северной части Вашингтон-Сквер-Парка, мы с Карсоном на мгновение остановились напротив дома Уайэта. Прямо перед крыльцом собралась небольшая группа, судя по приличному виду — местные обитатели. Взгляды собравшихся то и дело обращались к фасаду двухэтажного здания, в котором накануне произошли столь трагические события. Ни одного полицейского перед домом я почему-то не заметил.

Следовало ознакомить Карсона с тем, что было известно мне, и я рассказал ему о приключениях предыдущего вечера, начиная с прибытия по приглашению Уайэта. Я сообщил, как безуспешно стучал в дверь, как проник в дом, обнаружил жертву, как прибыла полиция и чем она занималась. Карсон внимательно слушал, одновременно изучая окружающую обстановку.

По окончании моего рассказа он повернулся ко мне и сказал:

— Надо внутри осмотреться.

Он пересек улицу и направился к парадной двери.

Шагая за ним, я выразил сомнение в возможности проникнуть в дом таким путем.

— Попытаемся, — кратко ответил Карсон.

Мы с уверенным видом прошли сквозь толпу, расступившуюся при нашем приближении. Поднявшись на крыльцо, мы убедились в том, что дверь заперта. Полиция позаботилась о недоступности имущества покойного как для воров, так и для вездесущих искателей сувениров.

— Замок взломать ничего не стоит, — задумчиво процедил Карсон.

— На глазах у такого количества зрителей данное действие было бы в высшей степени неразумным.

— Обойдем, — предложил Карсон.

Мы спустились с крыльца и направились вдоль фасада. Тут же некий хорошо одетый пожилой господин отделился от группы собравшихся и подошел к нам. Лицо подошедшего, изрытое оспой, украшала седая «козлиная» бородка.

— Извините, вы из полиции, господа?

— Нет, — отрезал Карсон.

Мне показалось, что от этого человека можно что-то узнать, и я тут же вмешался.

— Мы не служим в полиции, сэр, но помогаем ей преследовать преступника, виновного в ужасном убийстве, совершенном в этих стенах. Вы местный житель?

— Хасвелл. Чарльз Хасвелл. — Он прикоснулся к полям высокой шляпы. — Сосед из номера двадцать шесть.

— Вы, полагаю, добрый знакомый пострадавшего?

— Пожалуй, близким знакомым не назовешь. При встрече здоровались, иной раз парой слов перекинемся, даже побеседовать довелось на улице разок-другой. — Он сокрушенно покачал головой: — Кто бы мог подумать! Как по голове ударили. Только что узнал. Даже не верится.

— Как — только что? — удивился я. — Все по соседству сразу всколыхнулись. Газетчики кричали на каждом углу.

— Так-то оно так, да меня в городе не было. Вот, вернулся, надо бы полиции сообщить.

— О чем? — прищурился Карсон.

— Странная штука вчера случилась. Очень странная.

— Прошу вас, продолжайте, — насторожился я.

— Вчера встретились мы с ним случайно на улице. Недели две не виделись. Я ему рассказал о книге, как раз дочитал. Пунические войны. Он интересовался историей, знаете ли. Книги любил, хотя зрение у него — хуже некуда. Да, о книге я ему рассказал, а имя автора из головы вылетело. Память, знаете, уже не та. И как раз перед отъездом вспомнил имя. Надо, думаю, ему сказать, пока снова не забыл. Вышел из дому и поднялся к нему на крыльцо. Постучал. Слышу — шаги, почти сразу. «Кто там?» — спрашивает. «Чарли Хасвелл, — отвечаю. — Вспомнил я автора. Артиний». «Спасибо», — отвечает. И ушел.

— Полагаю, странным в этом эпизоде вам кажется то, что сосед ваш не открыл дверь.

— Ни на щелочку.

— А вы уверены, что слышали голос мистера Уайэта?

— Конечно! — уверенно воскликнул Чарльз Хасвелл. — Его голос ни с каким другим не спутаешь. Как флейта.

— А не сможете ли вы припомнить, в какое время это произошло?

— В семь тридцать две я вышел из дому.

— Такая точность? — удивился я.

— Я ведь на пароход направлялся, к Батарейным причалам. Все время на часы поглядывал.

— Понятно. Что ж, мистер Хасвелл, я вам весьма благодарен за информацию. Возможно, ваше сообщение поможет определить преступника. А теперь извините, нам с другом нужно продолжить расследование.

Мы с Карсоном свернули в проезд между домами.

— Что скажете об этом старике? — спросил меня Карсон.

— В высшей степени интересные сведения. Только вот с чем это связать? В первую очередь хронология. Хасвелл утверждает, что из дому вышел в семь тридцать две вечера. Пусть походка у него стариковская, медленная, но все равно, от его двери до порога Уайэта полминуты ходьбы, не больше. Поднялся на крыльцо, постучал. Откликнулся хозяин почти сразу, Хасвелл это отметил. Еще одна-две минуты. Обмен репликами через дверь, таким образом, состоялся самое позднее без двадцати пяти, без двадцати шести восемь.

А как раз в это время я оплатил счет в ресторанчике Суини, где принял легкий ужин перед походом к Уайэту. И при выходе посмотрел на свои часы. От Суини до дома Уайэта не больше полумили. Шел я скорым шагом, отчасти потому, что не терпелось приступить к работе, отчасти наслаждаясь процессом быстрой послеобеденной прогулки, столь полезной для здоровья. Хотя на часы я более не смотрел, но достиг места назначения в семь сорок пять, примерно через десять минут после беседы Хасвелла с соседом. В этом причина моего недоумения. Возможно ли, что Уайэт, совершенно здоровый и невредимый, всего через десять минут оказался в таком ужасном состоянии? Неужто этот Джонсон смог совершить все злодеяния в столь краткий промежуток времени?

— Знавал я умельцев, которые за десять минут бизона разделывали, — пожал плечами Кит Карсон.

Я содрогнулся, вспомнив, каким зверствам подвергся бедный Уайэт. То, что сделал с ним преступник, действительно напоминало разделку охотником туши добытого бизона.

Мы вошли в задний двор дома Уайэта. Преодолеть деревянный заборчик труда не составило. Карсон внимательно, так же как и после входа в Сент-Джонс-Парк, осмотрелся и осведомился, каким путем я проник в дом.

— Через окно, — ответил я, указав вверх. — Рама была чуть приподнята. Сегодня оно, как видите, закрыто. Очевидно, полиция постаралась перекрыть пути проникновения в дом.

— А дверь?

— Дверь была заперта, — сказал я и подергал за ручку. — И сейчас заперта.

Тут меня озарила идея. Я вынул из кармана нож, открыл малое лезвие и пригнулся к замку.

— Вчера мистер Таунсенд, молодой репортер из «Миррор», одолел таким образом замок. Я внимательно наблюдал. Попытаюсь применить полученный опыт.

Введя лезвие в замочную скважину, я начал манипулировать механизмом, стараясь повторить подвиг Таунсенда. Это мне, однако, не удалось.

— Попробуем иначе, — решил Карсон.

Он подтянул вверх правую штанину, обнажив голенище сапога, из которого торчала роговая рукоять ножа. Нож оказался весьма зловещего вида, с мощным клинком длиною примерно в восемь дюймов.

Я уступил Карсону место у двери. Он ввел лезвие ножа в щель между дверью и косяком, обхватил рукоять так, будто держал зубило, и использовал сжатый кулак в качестве молотка. Замок с негромким щелчком выломался, дверь повернулась на петлях.

Засунув нож в сапог и опустив штанину, Карсон вошел в дом, я последовал за ним. Мы поднялись по узкой лестнице и попали в гостиную.

От неожиданности я ахнул. Предыдущим вечером, как читатель, без сомнения, помнит, комната, несмотря на дикость обращения с ее хозяином, осталась в относительном порядке. Теперь же все оказалось перевернутым вверх дном. Стулья и кресла опрокинуты — валяются на боку либо уставились ножками в потолок. Декоративные предметы на этажерке розового дерева сдвинуты либо свалены в кучу. Ящики хеплуайтовского секретера выдвинуты, содержимое в них перерыто. Даже диванные подушки скинуты на пол.

Карсон осторожно и внимательно передвигался по комнате, обходя разбросанные предметы и переступая через них.

— Похоже, Печенка совсем свихнулся.

— Никто, видевший страшные увечья его жертв, не усомнится в верности вашей оценки состояния его рассудка. Однако беспорядок, который вы здесь наблюдаете, учинил не этот дьявол, но наши стражи порядка.

— Даннеган и его люди?

— Именно так. К сожалению, у нашей нью-йоркской полиции таковы методы расследования. В поисках улик они буквально разносят в пух и прах место преступления. Возможно, кстати, что Даннеган приказал людям искать документ, о котором я ему сообщил.

— Документ… — задумчиво повторил Кит Карсон, остановившись перед камином, мраморную полку которого поддерживали две псевдоклассические кариатиды, сплошь задрапированные античными складками.

— Теперь о причине моего прихода, — продолжал я объяснение. — Мистер Уайэт пригласил меня, чтобы проверить аутентичность какого-то таинственного документа. К сожалению, я об этом документе ничего не знаю, кроме того, что его считают весьма ценным.

Карсон тем временем присел перед камином. Я подошел к нему и увидел, чем он любуется.

Крохотная кучка пепла.

— Что бы это могло быть? — спросил Карсон, осторожно касаясь пепла указательным пальцем.

— Возможно, остатки зимнего огня, — предположил я, сам себе не веря. Наблюдения прошлого вечера позволили заключить, что прислуга содержала дом мистера Уайэта в образцовом порядке. Разумеется, камин по окончании отопительного сезона был тщательно вычищен.

Карсон подтвердил мои мысли. Он растер ничтожную крошку пепла большим и указательным пальцами и объявил:

— Вчерашний пепел, не старше.

— И… можете сказать, что это было?

— Бумага, скорее всего. Может, ваш документ.

Он снова побеспокоил кучку и вытащил из нее что-то весьма небольшого размера. Взяв это нечто с осторожностью энтомолога, прикасающегося к нежным крылышкам представителя семейства Papilionidae[11] он протянул обнаруженный предмет мне. Это оказался чудом уцелевший кусочек сильно обуглившейся бумаги овальной формы длиною не более полудюйма.

Приняв хрупкую, почти невесомую чешуйку из пальцев Карсона, я впился в нее глазами. Две буквы, выписанные некогда четко и ясно, но теперь едва угадываемые: Lo.

— Маловразумительный фрагмент, — заключил я. — Даже невразумительный. Все-таки следует его сохранить.

Продолжая осматриваться в комнате, я задержался у шкафа-секретера красного дерева. Было заметно, что полиция уделила особенное внимание этому предмету. Люди Даннегана выдвинули его ящики на всю длину, перерыли бумаги. Книги на полках секретера тоже перерыты, взъерошены, всунуты обратно кое-как. На полу валяются листки, брошюры, письменные принадлежности.

Я нагнулся и поднял с пола чистый конверт. Вложив в него недогоревший остаток документа, я сложил конверт вдвое и засунул его в карман сюртука. Поворачиваясь к Карсону, я обратил внимание на издание мистера Уильяма Ллойда Гаррисона.[12] Аболиционистский «Либерейтор» валялся на полу возле моей левой ноги. Из высказываний Уайэта я понял, что он живо интересовался, возможно, даже участвовал в движении за отмену рабства.

— Что-то интересное? — спросил Карсон.

Я открыл рот, чтобы ему ответить, но тут же замер.

Кто-то отпер входную дверь.

Карсон, разумеется, тоже услышал шум. Он поднял палец к губам, шагнул к стене в стороне от входа и замер с мгновенно оказавшимся в руке пистолетом. Стволы пистолета смотрели в потолок.

Последующие моменты я вспоминаю как один из наиболее напряженных эпизодов моей жизни. Стоя лицом к двери и ожидая появления неизвестного, я чувствовал, как бешено колотится сердце, и подозревал, что чуткое ухо следопыта воспринимает мой пульс. Каждый шаг в коридоре укреплял мою уверенность, что сейчас в комнате появится Джонсон, по какой-то таинственной причине вернувшийся на место своего последнего преступления. Кровь стыла в жилах, во рту стало сухо.

В дверном проеме появилась высокая, нескладная фигура. Вовсе не дикий здоровяк с Дальнего Запада шагнул в комнату, а узкогрудый худой юнец лет восемнадцати-девятнадцати от роду. Вошел и замер, испуганно выпучив глаза и разинув рот. От стены раздался спокойный голос Карсона:

— Подними руки, друг.

Молодой человек среагировал мгновенно и весьма неожиданным образом. Он вскрикнул, вскинул руки и рухнул на пол без сознания.

— Пугливый, — заметил Карсон, осторожно спуская курки и засовывая оружие за пояс.

Пульс мой заметно замедлился, кровь возобновила спокойный ток, во рту появилась влага.

— Да, действительно, чрезвычайно робкий молодой человек.

Карсон нагнулся и слегка коснулся щеки юноши.

— Проснись, сынок.

— Я не вор, — простонал молодой человек. — Не стреляйте!

Он уселся на полу, вытянув руки вверх. Руки под стать фигуре: длинные, тонкие. Голова невелика, сидит на длиннющей худой шее. Нервно скачет под кожей здоровенный кадык. Подбородок слабый, неразвитый. Как бы компенсируя этот недостаток, природа наградила его грандиозными ушами с висячими мочками и значительного размера носом, несколько схожим с клювом обычного Larus argentatus, морской чайки. Глаза большие, бледные, круглые… возможно, от испуга. Шляпа слетела с головы при падении, обнаружив спутанную каштановую шевелюру. Внешность никак нельзя было назвать располагающей.

— Вставай, сынок, — сказал Карсон. — Мы тебя не обидим.

Молодой человек огляделся и неуклюже поднялся с пола.

— Вы не полицейские? — спросил он тонким голосом.

— Нет, мы проводим собственное расследование, — сообщил я ему.

Глаза молодого человека стали еще больше.

— Я знаю, кто вы. Вы мистер По. А вы… Вы Кит Карсон!!!

— А вы кто? — сразу же поинтересовался скаут.

— Пратт. Гарри Пратт, — возбужденно выпалил молодой человек. — Даже не верится. Мистер По и мистер Карсон во плоти! Вот это да! Я о вас только утром в «Миррор» читал. Вы, конечно, ловите убийцу, этого Ливерного Джека, как его…

— Вы правы, именно эта миссия привела нас сюда, — подтвердил я его догадку. — А что привело сюда вас?

— Меня? О, я помощник мистера Уайэта. У него, видите ли, зрение слабое, вот он и нанял меня, чтобы я ему читал.

Я вспомнил, что Уайэт упоминал молодого человека по имени Гаррисон именно в связи с этой функцией.

— Да, это я, — согласился молодой человек, когда я сослался на это высказывание покойного. — Но все зовут меня просто Гарри. Кроме мистера Уайэта. Он очень строго соблюдает правила приличия. Нет, он не педант, просто очень утонченный человек. Настоящий джентльмен. — В голосе молодого человека появились горестные нотки. — И почему кто-то захотел причинить ему зло…

До этого момента внимание Гаррисона Пратта уделялось лишь Карсону и моей персоне. Но вот он начал оглядывать помещение и заметил следы крови на месте, где погиб Уайэт.

— О, бог ты мой, — вырвалось у него.

Опасаясь, что он снова впадет в бессознательное состояние, я постарался его отвлечь.

— Возможно, вы этого не знаете, Гарри, но мое присутствие здесь объясняется именно вашей инициативой, — обратился я к нему как можно более дружественным тоном. — Ведь это вы привлекли внимание мистера Уайэта к моему очерку.

— Что? — несколько рассеянно откликнулся Пратт. — А, да, статья в «Бродвейских ведомостях». Мистер Уайэт очень заинтересовался ею. Не знаю даже почему. Мне очень понравилось. Поэтому я ее и прочитал ему. И удивился, как он сразу разволновался.

— Причина в желании мистера Уайэта убедиться в подлинности важного для него документа. Он надеялся сделать это с моей помощью.

На физиономии Пратта отразилось недоумение.

— Я этого не знал.

— Мистер Уайэт обладал каким-то неизвестным документом, который — в случае подлинности — имел колоссальное значение. Вы ничего об этом не слышали?

— Нет, сэр, — с жаром заверил молодой человек. — Важный документ… Хм… Я с удовольствием помог бы вам, но… — Он пожал узкими плечами.

— Когда вы в последний раз были здесь? — вмешался Карсон.

— За несколько дней до… до этого… — молодой человек кивнул в сторону пятен запекшейся крови.

— По способу вашего появления можно заключить, что у вас есть ключ от дома, — сказал я.

— Да, это так. Мистер Уайэт дал мне его зимой. Он не хотел, чтобы я мерз снаружи, если его не будет дома.

— Заботливый, — заметил Карсон.

Пратт сглотнул, адамово яблоко на горле его дико подпрыгнуло.

— Да, такой он был… Настоящий джентльмен. Он, конечно, не хотел бы, чтобы что-то случилось с моим Батлером.

— Извините? — не понял я.

— Здесь моя книга. Сейчас покажу.

Осторожно обогнув забрызганную кровью часть комнаты, Пратт направился к шкафу-секретеру. Присев возле него, он принялся рыться в нижних полках и в вываленных на пол книгах.

— Вот этого я и боялся, — бормотал он. — Ага, нашел! — раздался тут же его облегченный возглас. Он поднялся и зашагал обратно, сжав в руке свое сокровище.

— Вот, — протянул он мне книгу.

Я принял у него том, открыл титул и увидел, что держу в руке старое, но хорошо сохранившееся издание знаменитого бурлеска Сэмюэля Батлера «Гудибрас»[13] произведения, замечательные достоинства которого лишь слегка запятнаны повсеместными погрешностями стиля, тона и формы.

— Я им очень дорожу, — признался молодой человек, принимая книгу обратно. — Принес только на прошлой неделе и не успел дочитать. Мистер Уайэт предложил, чтобы я не носил книгу с собой, а оставил у него. Когда я услышал, что произошло, то решил забрать ее, пока не поздно. Очень редкая книга.

Произнося это, он поглаживал сафьяновый переплет, как будто ласкал горячий лоб любимой, пораженной тяжелой болезнью.

— Что ж, Гарри, рад, что с вашей книгой ничего не приключилось. А теперь нам с мистером Карсоном надо заняться делом.

— Может, я смогу помочь? — вызвался Гарри. — Документ поискать.

— Спасибо, сынок, сами справимся, — отмахнулся от него Карсон.

— Что ж… Но в случае, если понадоблюсь, можете найти меня в юридической конторе мистера Лоу на Мэйден-лейн. Я там младший клерк.

Молодой человек распрощался и направился к двери. Тут я спохватился.

— Гарри, еще вопрос. Скажите, бывал ли кто-либо у мистера Уайэта при вас?

На лице молодого человека отразилась работа мысли, он чуть подумал и ответил:

— Да, когда вы спросили, я сразу вспомнил. Несколько месяцев назад. Недели две подряд приходил какой-то довольно молодой джентльмен. Очень эффектный господин.

— Весьма общее определение. Уделите больше внимания описанию внешности гостя, Гарри.

— Значит, так. Невысокий, но мощный. Осанка гордая. Голова вскинута, плечи расправлены, держится прямо. По-королевски, можно сказать. Плащ черный с красной подкладкой. Красивый. Волосы темные, волнистые. Шрам на лице, но он его не портил. Вот, пожалуй, и все, что помню.

— Большое спасибо. А причины посещения не знаете?

Молодой человек покачал головой.

— Нет. Мистер Уайэт беседовал с ним в другой комнате. Недолго, десять, от силы пятнадцать минут. После его ухода мистер Уайэт возвращался, и мы продолжали чтение. Он об этом человеке никогда не говорил, а я, разумеется, не спрашивал.

Получив эти сведения, я поблагодарил Пратта за содействие и заверил, что в случае надобности мы найдем его в конторе. Он покинул комнату, зажав под мышкой своего Батлера, — нескладный молодой человек в болтающейся, как на вешалке, одежде.

— Насади этого парня на шест, — заметил Карсон, когда внизу хлопнула дверь, — и получится хорошее пугало. — Потом он глянул на меня. — Ну как, Эдди?

— Все в порядке, — заверил я его.

По правде, однако, я был в этот момент полон разочарования. Мало что вызывает большую досаду, нежели наличие чего-то, какой-то мелочи, которая крутится в голове, но никак не поддается осознанию. И именно такая ситуация сложилась сейчас. Описание гостя мистера Уайэта, данное Праттом, задело в моей памяти какую-то струну, вызвало уверенность, что встречал я где-то этого импозантного брюнета с вьющимися волосами.

Но где?

Глава четырнадцатая

Пратт ушел, и мы с Карсоном приступили к поискам. Работа продолжалась до темноты. Мы обыскали весь дом, все помещения, все шкафы и полки. Но поиски наши ничем не увенчались. Не обнаружили мы и никакого документа, который предположительно мог бы представлять значительную ценность. Это утвердило нас во мнении, что кучка золы в камине представляла собой все, что осталось от тайны мистера Уайэта.

Завершив поиски, мы покинули дом тем же путем, каким в него проникли, через заднюю дверь. Обогнув угол дома и выйдя на Пятую авеню, Карсон сказал:

— Неплохо бы перекусить, Эдди. Есть здесь какая-нибудь приличная едальня неподалеку?

Так как я и сам с самого завтрака не подкреплял организм ничем питательным, то тоже ощущал интенсивное чувство голода. Не менее остро я ощущал, однако, что после недавней трапезы у Суини я не мог позволить себе другую по причинам финансового характера. Пытаясь разрешить сие затруднение, я почувствовал, что вдобавок также испытываю затруднение в выборе пристойного ответа.

Карсон чутьем следопыта определил характер моих затруднений и добавил:

— Я плачу.

— Нет, нет, как можно, — запротестовал я. — Вы гость в моем городе.

— Я считаю иначе, — возразил скаут. — Вы оказываете мне услугу. Меньшее, чем я вам обязан, — поддерживать ваши силы. Кормить.

Я вынужден был признать определенную логичность и правомочность его точки зрения.

— Если вы рассматриваете проблему под таким углом зрения, я не могу отвергнуть ваше щедрое предложение. Позвольте мне предложить вот что. В Нью-Йорке множество устричных ресторанчиков. Как гостю города вам будет интересно познакомиться с этой его гастрономической особенностью.

Выяснилось, что устриц Карсон в жизни не пробовал, и из любопытства он сразу согласился. Мы направились в ближайшее устричное заведение «У Ладлоу». Снизу — ресторанчик спрятался в полуподвале — доносился шум и характерный рыбный дух. Спустившись по короткой лесенке и толкнув дверь-вертушку, мы оказались в битком набитом, звучном и пахучем устричном погребке.

Глянув на своего попутчика, я заметил, что он слегка повел губами, возможно осваиваясь с непривычной обстановкой: сильный запах весьма, впрочем, привлекательного характера, неослабевающий шум, болтовня любителей устриц, звяканье посуды, выкрики официантов и поваров — ресторан вибрировал от шума. Для человека, уши которого привыкли к лесной тишине, для которого еле слышный треск сломавшейся веточки уже может означать опасность, это звукоизвержение могло показаться оглушительным.

Через минуту к нам подплыл представительный господин средних лет с грубыми, словно вырубленными чертами лица, василькового цвета глазами и ржавыми волосами такой густоты и курчавости, что напоминали шерсть овцы-мериноса. Он обратился к нам с подчеркнутой вежливостью. Я сразу подумал, что это сам Ладлоу.

— Прошу за мной, джентльмены, — пригласил толстяк и провел нас мимо густо обсаженного клиентами бара через наполненный дымом зал к маленькой нише в глубине. Повесив шляпы на латунные крюки, мы уселись и получили два довольно затертых меню. Ладлоу пожелал нам наесться «от сердца» и поспешил обратно ко входу, встречать новых гостей.

В меню значилось великое множество устриц — разных сортов и из разных мест: Кейп-Код, Чезапик, Блу-Пойнт, Линн-Хейвен, Мэттитак, Пеконик… И в разном виде: сырые, вареные, жареные, маринованные. Гурманам предлагались устрицы тушеные, устричный пирог, рыба под устричным соусом, а также блюдо, обозначенное как poulet à la Ludlow’s, представлявшее собою вареного цыпленка, фаршированного устрицами.

Едва мы успели ознакомиться с меню, как перед нами вырос коренастый официант в заляпанном переднике.

— Что предпочитаете, Эдди? — осведомился Карсон.

— Глаза разбегаются, — откровенно признался я. — Но я не в силах устоять перед устричной тушенкой. Она по праву считается spécialité de la maison.[14]

— Мне то же самое.

— Что пьем? — деловито осведомился официант, карябая наш заказ в блокноте.

Карсон заказал пиво.

Для меня выбор напитка очень часто связан со значительными затруднениями. Вследствие весьма тонкой конституции моей нервной системы и ее неординарной чувствительности к стимулирующим воздействиям алкоголя я всегда в высшей степени щепетилен и осторожен в отношении возлияний. Вопреки необузданной клевете недоброжелателей, ничтожность личности коих соответствует микроскопическим дозам их таланта, меня нельзя обвинить в невоздержанности.

В то же время, будучи прекрасно воспитанным джентльменом с Юга, я позволяю себе принимать скромные дозы живительной влаги, когда сложившаяся обстановка и правила общения этого настоятельно требуют. Сейчас сложилась именно такая ситуация. Предложение Карсона оплатить мою трапезу делало меня его гостем. Позволить радушному хозяину пить в одиночку осмелился бы лишь неблагодарный, даже грубый, не побоюсь этого слова, гость.

В силу этих соображений я заказал большую кружку ромового пунша.

— Сию минуту, — обронил официант и исчез в дымных глубинах шумного заведения.

В процессе обследования обиталища Уайэта Карсон сохранял сосредоточенное молчание и почти не открывал рта. Теперь же, когда наступила пауза между принятием заказа и его исполнением, я воспользовался возможностью и спросил его, что нового он почерпнул из наших трудов.

— Маловато. Там же стадо коровье топталось.

— А запах Джонсона? — спросил я, все еще находясь под впечатлением обонятельных чудес, продемонстрированных Карсоном в Сент-Джонс-Парке.

Карсон покачал головой.

— От ребят Даннегана разит так, что больше никакого запаха не учуешь. Им бы мыться почаще не мешало.

Я понимающе кивнул. Даже моих обонятельных способностей, существенно уступающих уникальному обонянию следопыта, хватило, чтобы ощутить вонь застоявшейся атмосферы гостиной Уайэта, в которой к тому же полицейские наглухо закупорили все окна. Кровь, пот да громадная сигара Джеймса Гордона Беннета преобладали в этом обонятельном винегрете.

— Ваше замечание о свойствах атмосферы в гостиной Уайэта затрагивает весьма интересный аспект, — оживился я. — Как вы, без сомнения, заметили, окна верхнего этажа распахнуты настежь, включая окно спальни хозяина. И это вполне естественно, учитывая погодные условия в городе в последние дни. Почему же тогда Уайэт, принявший все меры по вентиляции верхнего этажа, не сделал то же и внизу? Напрашивается предположение, что окна нижнего этажа были закрыты не хозяином, а вторгшимся в дом убийцей. По какой причине? Напрашивается ответ: чтобы никто не услышал криков жертвы.

Давайте примем во внимание еще несколько обстоятельств, — продолжал я. — Мы знаем, что убийца привязал Уайэта к креслу. Мы также знаем, что, в отличие от Энни Добс и Розали Эдмондс, у него не взрезано горло. Уайэт даже не успел умереть до моего прибытия. Сведя воедино эти факты, включая закрытые Джонсоном окна, неизбежно приходим к выводу, что убийца переступил порог дома с целью не просто убить хозяина, но и подвергнуть его пытке. Опять спросим себя: для чего? Из похотливого пристрастия к созерцанию чужих страданий? Но это лишь часть истины. Ведь ранее он обходился без столь затруднительных попутных действий, как тайное проникновение в дом, привязывание жертвы к стулу, закрывание окон и так далее. Нет. Следует вывод, что Джонсон подверг несчастного Уайэта мучениям не ради развлечения, но для того, чтобы узнать что-то. А именно — где спрятан этот таинственный документ. И именно это объясняет идеальный порядок в доме. Джонсону не было необходимости обыскивать дом, он узнал о местонахождении бумаги из уст ее владельца.

— А язык? — спросил Карсон. — К чему вырезать язык у того, от кого что-то хочешь услышать?

— Наиболее вероятное объяснение — язык убийца удалил уже после того, как узнал все, что ему было нужно. Ведь вы сами нашли свидетельство того, что Джонсон преуспел в осуществлении своего намерения.

— То есть он сжег бумагу?

— По всем признакам именно так.

Карсон чуть поразмыслил и отметил еще одно обстоятельство.

— Вы сказали, что Джонсон тайно проник в дом.

— Совершенно верно. Полагаю, тем же путем, что и я, через то же окно заднего фасада.

Карсон, не раздумывая, отверг мое предположение.

— Таким путем он мог улизнуть. Но внутрь попал иначе. К окну ведет лишь одна цепочка следов — ваших.

— Каким же образом он оказался внутри? — удивился я. — Неужели Уайэт сам открыл ему дверь?

— Возможно.

— Невероятно! Пригласить в дом совершенно незнакомого человека свирепого вида. Разве что… — вырвалось у меня в порыве какого-то озарения.

В этот момент появился наш официант с подносом.

— Прошу вас, господа.

Он поставил перед каждым из нас по громадной дымящейся посудине, опустив рядом заказанные напитки. Перед тем как удалиться, он водрузил в центр столика корзинку с крекерами.

Карсон изучающим взглядом уставился в свою тарелку. На лице его отразилась некоторая неуверенность. Надо признать, что миска устриц может произвести на непривычного едока гнетущее впечатление. Прежде всего обратим внимание на неприглядный облик главного ингредиента. Устрицы, деликатес со смачным ароматом, с виду весьма неаппетитны. К тому же порции у Ладлоу известны своей необъятностью. Дюжины жирных, поблескивающих мертвенным молочным блеском моллюсков горами громоздились перед каждым из нас.

Сомнения, однако, недолго одолевали моего товарища. Подстегиваемый голодом, он втянул носом соблазнительный аромат. Мы заткнули за воротники чистые салфетки, схватили ложки и, извините за несколько вульгарное, но весьма подходящее по смыслу словцо, «врылись» в свои порции.

Не могу сказать, что я мало слышал и читал об охотниках и трапперах Дальнего Запада, об их грубости и неотесанности, вполне объяснимых средою обитания. Тем больше удивлен я был, наблюдая за застольными манерами Карсона. Он ел — нет, вкушал пищу — с утонченностью английского аристократа. Ловкость его тем более бросалась в глаза, что некоторые устрицы оказались настолько гигантскими, что перед тем, как отправить их в рот, приходилось разрезать на три-четыре части. На салфетке следопыта за все время застолья так и не появилось ни одного пятнышка, ни одна капелька подливки не оросила скатерть возле тарелки Карсона.

Сначала мы жевали молча, увлеченные лишь процессом насыщения, беседа наша свелась к немногим кратким замечаниям относительно качества поглощаемой пищи. Карсон одобрительно заметил, что еда «нормальная». Постепенно, однако, грудь моя переполнялась теплыми товарищескими чувствами, вызванными, без сомнения, вкусной и питательной пищей и подогретыми необычайно крепким ромовым пуншем. Из меня полились слова. В ответ на вопрос скаута о характере моей работы я пустился в детальное описание своего творчества, уделив особое внимание нескольким произведениям, которые, как это ни горько, не принесли мне успеха материального, но по праву считаются недосягаемыми образцами одной из наиболее возвышенных форм творчества, краткого прозаического повествования.

Я подробно изложил сюжеты рассказов «Вильям Вильсон», «Лигейя», «Колодец и маятник» и еще одного-двух и тут заметил, что Карсон, оставаясь вежливым и внимательным слушателем, не слишком стремился скрыть своего невысокого мнения о тех, кто зарабатывает на жизнь сочинением художественных литературных произведений.

Сначала он не хотел открывать причину этого предубеждения, но затем согласился, видя мой горячий интерес. Случилось это несколькими годами раньше.

Осенью 1842 года, поведал Карсон в своей лаконичной манере, на некого Уайта, продвигавшегося со своей женой по тропе Санта-Фе, напали апаши Джикарилла. Уайта убили, жену прихватили с собой. Когда в Таосе об этом узнали, на поиски отправилась спасательная экспедиция, а повел ее Карсон.

— Нашли место. От Уайта немного осталось. Индейцы привязали его к колесу и поразвлеклись вволю. Остатки клевали птицы. Мы похоронили, что наскребли, и пустились в погоню. Трудный маршрут. Сложная местность. Неделю гнались. Догнали вечером, напали на лагерь. Перебили всех до единого. Но миссис Уайт это не помогло. Ее закололи минут за десять, и, может, из сострадания. Успела она намучиться.

— Намучиться — как? — спросил я, побуждаемый нездоровым любопытством и уже боясь того, что могу услышать в ответ. Карсон, однако, отказался уточнять характер доставшихся на долю миссис Уайт мучений, сказав, что не хочет портить мне аппетит.

Этот ответ лишь раздразнил мое воображение. Я внутренне содрогался от картин истязаний бедной женщины, представавших перед моим внутренним взором. Отогнав эти болезненные видения, я обратился к Карсону:

— Страдания несчастной миссис Уайт вызывают у меня глубокое сочувствие, но я не понимаю, какая связь между ними и вашим презрением к создателям прозы.

Карсон насадил на зубцы вилки и как раз отправил в рот большую устрицу, так что, соответственно этикету, задержался с ответом на время, необходимое для пережевывания пищи.

— Мы ее пожитки нашли. Среди прочего наткнулся я на мелкую книжонку. Называлась она «Кит Карсон, Король Гор». Похоронили мы миссис Уайт, и я заглянул в книжку. Никогда в такие помои не нырял! — воскликнул он с горечью в голосе. — Я великий герой, один с целой армией сражаюсь, индейцев сотнями крошу. Бедная миссис Уайт знала, что я где-то неподалеку, за эту книжонку держалась, как за Библию. Молилась, чтобы я появился и ее спас.

Карсон нахмурился.

— Такое нелегко проглотить, Эдди. Можно сказать, что этот поганый писака умышленно наврал бедной женщине.

Я секунду молчал. Вполне понятно, что Карсону претило, что его представляют каким-то полубогом в оленьей шкуре. Оправдано и его презрение к борзописцам жанра «кровь и молния», подсовывающим легковерной публике то, чего, в общем-то, эта публика и жаждет: вранье и дикие преувеличения. Но зачем же за грехи этих литературных халтурщиков осуждать все сословие тружеников пера?

Я открыл рот для возражения, но в этот момент обнаружил, что наше уединение нарушено. Кто-то остановился у стола. Подняв глаза, я увидел женщину весьма яркой наружности, явно старше тридцати лет. В пору расцвета она, очевидно, была весьма привлекательной. Даже сейчас, когда возраст и распутный образ жизни огрубили ее черты, лицо привлекало большими глазами с изумрудным отливом, полными губами и изящным, с легкой горбинкой, носом. Густые рыжие локоны убраны наверх и удерживаются двумя вычурной формы заколками.

Дарованная ей природой красота претерпела, однако, необратимые изменения к худшему в результате беспутства, если не разврата. Лицо покрыто толстым слоем румян, губы напомажены. Алое платье бесстыдно выставляет напоказ руки и грудь. По чрезмерной раскованности поведения и вызывающему покрою платья можно сделать вывод, что она принадлежит к тем женщинам, которыми кишат затененные проулки и притоны пораженного пороком мегаполиса.

За спиною женщины остановился молодой человек с острыми чертами лица, лет на десять ее моложе. Блестящие бриолином волосы, зеленый бархатный жилет с филигранными пуговицами, пестрый шейный платок, облегающие панталоны в клетку позволили заключить, что перед нами один из представителей многочисленной общины городских воров, сводников и мошенников. Молодой человек был изрядно пьян. Осоловелым взглядом сверлил он женщину, оценивающе озирающую Кита Карсона.

— Я не ослышалась? — нечеткая артикуляция свидетельствовала о том, что женщина также отдала должное алкогольным напиткам. — Вы и вправду Кит Карсон? — Очевидно, она услышала нашу беседу, проходя со спутником к выходу.

— Да, мэм, — спокойно ответил скаут, не поднимая на нее взгляда.

— Х-ха! — воскликнула она. — Я вас совсем не таким представляла. Думала… думала вы… покрупнее. Джимми, ты не думал, что он покрупнее? — повернулась она к своему спутнику, который, казалось, уже был не в состоянии ни о чем думать.

— Не з-знаю, — пробормотал тот мрачно. — П’шли отсюда, Нелл.

— А вы симпатичный, — продолжила женщина, снова повернувшись к Карсону. Она наклонилась, оперлась одной рукой о стол, другую протянула к лицу скаута и пощекотала его подбородок указательным пальцем.

— Да и ваш дружок тоже милашка, — повернула она голову ко мне.

Это бесстыдное, необузданное проявление кокетства вызвало в моей душе вспышку возмущения, отразившуюся и на щеках моих. Реакция спутника Нелл оказалась, однако, еще более бурной.

— Эй, Нелл, кончай! — крикнул он, схватив ее за руку и оторвав от стола. — Ты со мной!

— Хорошо, хорошо, — проворчала она, вырывая руку из его хватки. — Голову мне только не откуси.

— Я тебе не только голову оторву. Веди себя как следует. — Он посмотрел на Карсона и презрительно ухмыльнулся. — Чё ты в нем нашла? Тоже, герой! Угробил двух девчушек, вот и все его подвиги.

— Ты что, дурак неграмотный? — возмутилась Нелл. — Газет не читаешь? Девчонок другой болван убил, Джонсон звать.

— Сама ты дура безграмотная, соображать надо, — прорычал в ответ ее неотесанный спутник. — Если бы не этот, Джонсон сидел бы себе в горах. А твой герой его выгнал. Джонсон бил себе спокойненько индейцев, никому не мешал, наоборот. Чем меньше краснокожих, тем лучше. Слава богу, здесь их уж совсем, почитай, не осталось. Всех бы их…

Что еще собирался высказать разошедшийся молодой негодяй, мне узнать не довелось. Карсон молниеносным движением схватил его за шейный платок и пригнул к столу так, что нос подонка оказался на одном уровне с нашими тарелками и стаканами, в нескольких дюймах от них.

— Мы достаточно от тебя узнали, друг, — сообщил ему следопыт, не повышая голоса. Это спокойствие лишь подчеркивало угрозу, звучавшую в доброжелательно произнесенных словах. — Ты понял?

Костяшки пальцев Карсона уперлись в подбородок юнца, лицо которого налилось кровью. Он попытался кивнуть и что-то булькнул.

Карсон разжал пальцы и слегка оттолкнул молодого человека, отлетевшего на несколько шагов. Его рыжеволосая спутница, подавив смешок, подхватила ошеломленного мерзавца под руку и повлекла прочь. Уходя, она повернулась к Карсону и подмигнула ему так выразительно, что краска стыда залила мое лицо.

Безнадежная парочка удалилась, и я протянул руку к кружке. Несколько удивившись, что пунша осталось лишь на донышке, я опрокинул в себя остаток.

— Позвольте мне выразить сочувствие по поводу вульгарных признаков внимания, оказанных вам этой скандально непристойной особой женского пола, Кит.

— Да она еще ничего. Просто пообщаться захотела. Вот друг ее мне гораздо меньше приглянулся.

Он выдернул салфетку из-за воротника.

— Кажется, хватит. Как вы, Эдди?

Говоря по правде, хотя я не одолел еще и половины порции, голод меня перестал терзать уже давно. Даже смотреть в тарелку больше не хотелось.

— Боюсь, если я введу в организм еще хоть крошку этого весьма питательного морского продукта, мои органы пищеварения не справятся с чрезмерной нагрузкой, — оживил я застольную беседу изысканной шуткой. — Уходим?

Карсон подозвал официанта и оплатил счет. Мы встали из-за стола, и я тут же почувствовал приступ головокружения. Полагаю, это легкое недомогание имело место вследствие особенной крепости выпитого мною пунша, охмеляющее воздействие которого усиливалось и длительным воздержанием от употребления алкогольных напитков.

Выйдя на улицу, я сразу почувствовал себя лучше. После захода солнца стало прохладнее, вечерний воздух оказывал освежающее воздействие на организм, измученный дымом и испарениями устричного погребка.

Шагая в направлении моего семейного гнезда, я невольно обратился мыслями к рыжеволосой распутнице и ее малопривлекательному сопровождающему. Что-то связанное с этой парой нечистых беспокоило меня, грызло душу, можно сказать. Определить источник своего беспокойства я, однако, не сумел, как ни пытался. Очевидно, постэффекты моего возлияния в погребке отрицательно сказывались на ходе мыслительных процессов.

Карсон привычно хранил молчание. При свете уличных фонарей можно было заметить, что выражение лица его отражало напряженную работу мысли. Естественно, его тоже беспокоили многочисленные неувязки и нестыковки ситуации.

Но вот мы приблизились к пункту назначения, и все мысли о паре представителей худшей части человечества оставили меня, уступив место предвкушению наслаждения обществом моих дорогих Сестрички и Путаницы. Свет окон верхнего этажа притягивал, торопил, я уже представлял, как они расскажут, чем занимались в течение дня, куда ходили с Иеремией, маленьким сыном Карсона. Сойдя с тротуара, я направился через проезжую часть, пустынную ввиду позднего часа.

Уже на середине улицы я заметил, что Карсона рядом со мной нет. Остановившись, я обернулся и увидел, что скаут стоит на краю тротуара, глядя на полосу неба, виднеющегося между крышами домов.

— В чем дело, Кит? — спросил я его.

— Не слишком много звезд вы здесь видите, — промолвил он голосом, в котором угадывалась примесь печали. Эта сторона характера Карсона мне открылась впервые.

— Да, конечно, — согласился я. — Если сравнивать с просторами Запада, где можно подняться ночью на вершину горы и наслаждаться созерцанием обширнейших просторов Вселенной, несравненными красотами небес…

— Верите в небеса, Эдди?

— Разумеется. Ибо разве не слышим мы в трогающей душу музыке высокой поэзии отзвуки высшей, божественной, небесной красоты царства ангелов?

— Не все верят в ангелов, — сказал Карсон, опуская взор и ногу на мостовую. — И в небеса не все верят. Индейцы, например. К примеру, племя моей жены. Их мертвые попадают в такой же мир, как и наш. Лагерь Другой Стороны, так они его называют. Те же горы, те же животные, те же…

Внезапно Карсон замолчал, замер и напрягся. В свете газового фонаря я различил на лице скаута выражение сосредоточенного внимания. И тут же меня оглушил грохот стремительно приближающейся повозки, цокот копыт и лязг металлических колесных ободов о булыжную мостовую. Голова моя инстинктивно повернулась в сторону источника шума, и кровь застыла в жилах.

На меня неслась парная пожарная упряжка! Две лошадиные морды с разметанными над ними гривами стремительно приближались, а я, оглушенный неожиданностью и заторможенный воздействием пунша, замер, как замирает на месте представитель вида Herpestes edwardsi, индийский мангуст, загипнотизированный взглядом кобры. Я представил, как в следующий момент превращусь в ужасную массу переломанных костей, разорванной плоти и брызжущей крови. Я закрыл глаза и вознес к небесам безмолвную молитву — единственное, что я мог сделать в этот ужасный момент.

Тут я ощутил сильнейший толчок, лишивший мою грудь воздуха, и полетел на мостовую. Бешеный пожарник прогрохотал в каких-то дюймах от того места на мостовой, куда я рухнул под тяжестью тела Карсона, который, не помышляя о своей безопасности, в мощном прыжке отбросил меня в сторону в последний момент.

Грохот повозки удалялся. Карсон перевалился с моего тела в сторону, вскочил и посмотрел вслед удаляющемуся экипажу. Затем повернулся ко мне и протянул руку, помогая подняться.

— Вы в порядке. Эдди?

Не сразу смог я ответить. Восстановив способность дышать, я открыл наконец рот и произнес:

— Благодаря вашим самоотверженным и своевременно предпринятым действиям, я совершенно не пострадал. Единственным негативным следствием этого прискорбного инцидента является незначительный ушиб правой руки вследствие падения на мостовую.

— Он даже не пытался затормозить, — задумчиво молвил Карсон. — А ведь не заметить вас никак было нельзя. Свету здесь хватает.

— Объяснение этому я готов дать немедленно, — продолжил я речь, полностью овладев собой. — Прискорбной чертой нашего города является то, что добровольные пожарные дружины формируются большей частью из представителей беднейших, можно сказать, деградировавших жителей трущобных окраин. Для большинства из этих так называемых пожарных членство в дружине равнозначно разрешению управлять своими повозками, как им заблагорассудится. Однажды на моих глазах пожарный обоз врезался в переполненный пассажирами омнибус, опрокинув его и высыпав людей на мостовую. Нередки случаи, когда пожарные, следуя к месту возгорания, причиняют больший ущерб, чем пламя пожара.

— Пожара-то поблизости никакого нет, насколько я могу судить, — Карсон вытянул руку в направлении движения пожарной повозки. — Видите там хоть какой-нибудь отблеск?

Я всмотрелся в указанном направлении и, действительно, не заметил в темном небе никакого зарева, обычного в случае городских пожаров.

— Нет, ничего не видно.

— И не слышно. И запаха нет.

— Возможно, возгорание имеет место где-то вдали, вне радиуса вашего весьма острого восприятия.

— Возможно, — с явным сомнением согласился со мною Карсон.

— В любом случае, Кит, я обязан вам самим фактом своего существования. Идемте скорее, я хочу поведать дорогому моему семейству, как вы вырвали меня из пасти смерти.

Лишь только уста мои покинули эти слова, как я ахнул, пораженный внезапным озарением.

— Что еще стряслось? — спросил Карсон.

— Понял! — воскликнул я. — Вот решение загадки, мучившей меня по дороге домой. Это началось с реплики, брошенной этой негодной особой по имени Нелл. Она предположила, что партнер ее «не откусит ей голову». Помните этот момент, Кит?

— Ну и что?

— Ну ладно. Главное вот что: это замечание вызвало у меня какие-то полузабытые ассоциации, которые прояснились, как только я сам упомянул «пасть смерти».

Я схватил Карсона за руку и крепко сжал ее.

— Это был Мазеппа!

— Не понимаю, Эдди.

— Во время разговора с Гарри Праттом я спросил его, принимал ли мистер Уайэт гостей. Как вы, без сомнения, помните, Пратт ответил утвердительно, сообщив, что в доме появлялся джентльмен весьма примечательной наружности. Невысокий, но сильный, гордый, привлекательной внешности, с роскошными черными волосами и шрамом на физиономии. Мне сразу же показалось, что Пратт описывает какую-то персону, уже мною хоть раз где-то встреченную. Я мучительно размышлял, но не мог вспомнить. И вот теперь все прояснилось. Это был Мазеппа.

— Кто?

— Великий Мазеппа! Всемирно известный укротитель львов мистера Барнума, не так давно трагически погибший. Свирепый обитатель джунглей, лев Аякс, раздробил укротителю череп во время коронного номера, когда Мазеппа сунул голову в разверстую львиную пасть.

Глава пятнадцатая

Карсон несколько охладил мой пылкий восторг по поводу определения личности таинственного посетителя Уайэта. Он предположил, что среди многотысячного населения Нью-Йорка может найтись еще кто-либо, вполне подходящий под описание, данное Праттом. Вынужденный с этим согласиться, я все же не утратил уверенности, что указанный индивидуум — именно Великий Мазеппа.

В чем мы с Карсоном сошлись, так это в необходимости посетить заведение Барнума и, чтобы внести ясность в обсуждаемый вопрос, побеседовать с ближайшими знакомыми Мазеппы. Возможно, кто-либо из них сможет пролить свет на связь между укротителем и Уильямом Уайэтом.

Приняв это решение, мы вошли в дом миссис Уитэйкер и поднялись по лестнице.

Войдя в квартиру, мы сразу же направились в гостиную. Глазам открылась картина невыразимой прелести. Яркий свет аргановых светильников заливал наших дорогих близких, мирно наслаждавшихся вечерним домашним уютом. В кресле восседала госпожа Мария Клемм в своем обычном темном одеянии и белом кружевном чепчике. Она трудилась над вышивкой, композиционным центром коей выбрала девиз «Господь благословит вас!». К этому лозунгу устремили свой полет, вытянули стебельки и головки всевозможные птички, бабочки, цветочки и ягодки, вышитые в различной технике этого вида изобразительного искусства.

Напротив, на кушетке, расположилась моя милая жена. На коленях она придерживала открытую книгу. В этот момент она как раз коснулась кончиком указательного пальчика правой ручки своего высунутого язычка, розового и весьма изящного: Сестричка собиралась перевернуть страницу. Левой рукой она обнимала за плечи и прижимала к себе сына Карсона Иеремию, уже прикрывшего глаза и склонившего голову. Видно было, что мальчик задремал, слушая чтение.

И как детали, завершающие эту идиллическую картину, подчеркивающие ее ангельский мирный характер, в центре комнаты на ковре рядышком свернулись клубочками собака Карсона и наша прелестная кошечка Каттарина.

Путаница, увидев нас, тотчас отложила свою вышивку. Встав, она обошла возлегших вплотную друг к другу животных и подошла к нам. Сестричка, не желая тревожить заснувшего мальчика, подняла голову, тепло улыбнулась и приветственно помахала свободною рукой.

— Эдди! Мистер Карсон! — воскликнула Путаница. — А мы-то вас ждем не дождемся. Как у вас дела?

— День до предела насыщен событиями разнообразнейшего свойства, порою весьма драматическими, — сообщил я. — Не далее как несколько мгновений назад я едва избежал — благодаря реакции нашего доброго друга — серьезных, возможно, даже фатальных повреждений организма. Меня чуть не сбила пожарная повозка.

— Господи боже мой! — всплеснула руками Путаница.

— Ты не ранен, Эдди? — встревоженным тоном спросила Сестричка. Несмотря на явную озабоченность, она не повысила голос, чтобы не испугать ребенка.

— Если не считать некоторого беспокойства, причиненного моей правой руке, на которую я упал, когда мистер Карсон бросился мне на помощь, нимало не заботясь о собственной безопасности, то я совершенно не пострадал, благодарю, — заверил я ее.

— О, мистер Карсон! — воскликнула Путаница, схватив правую ладонь скаута обеими руками и сжав ее в порыве благодарности. — Спасибо вам огромное за нашего мальчика!

— Не стоит, мадам, что вы, право… — пробормотал Карсон, смущенный этим душевным порывом доброй женщины.

— Ну-ка, Эдди, покажи мне руку, — повернулась ко мне тетушка.

— О, дорогая тетушка, нет никаких причин для беспокойства. — Я несколько раз поднял и опустил руку. — Видите, конечность моя функционирует совершенно нормально, весь ущерб ограничивается несколько болезненным ушибом, повлекшим за собою незначительную гематому, то есть, если применить простонародное обозначение, синяк.

— Хорошо, проходи, садись вот тут… — Путаница схватила меня за руку и провела к кушетке. — И вы присаживайтесь, мистер Карсон.

— Ничего, спасибо, мэм, — отозвался скаут.

Я позволил Путанице усадить себя рядом с Сестричкой и дремавшим мальчиком, который оказался между нами.

— Мистер Карсон, не хотите присесть? — Путаница указала на освобожденное ею кресло.

— Не беспокойтесь, мэм. Не обращайте на меня внимания.

— Ну что ж, — сказала Путаница и вернулась в кресло.

— Пожалуйста, расскажи нам о событиях вашего дня, — обратился я к своей милой жене. — Нам это чрезвычайно интересно.

— О, мы прекрасно провели время. Гуляли с Иеремией по Бродвею.

— Надеюсь, ты не слишком переутомилась, — вставил я, озабоченный, как всегда, состоянием ее в высшей степени хрупкого здоровья.

— Ничуть. Прекрасная прогулка. Давно не получала такого удовольствия. А с Иеремией еще интересней. Мы шагали, держась за руки, он все время спрашивал, а я отвечала, объясняла, показывала. Он всем живо интересовался. Видели бы вы, как он оживился у витрины магазина мистера Джадсона, где выставлены игрушки! Потом мы вернулись домой, перекусили. И уселись в гостиной, поджидая вас. Я читала Иеремии «Книгу эскизов» мистера Ирвинга.

— Неудивительно, что ребенок погрузился в сон, — пошутил я. — Сколь бы высоко не расценивали мистера Ирвинга как стилиста, его произведения зачастую можно сравнить с транквилизирующими средствами, они усыпляют читателя своей безжизненной вялостью. Ты меня удивляешь, Сестричка, почему бы не выбрать для чтения один из моих рассказов?

— Действительно, — несколько иронически отозвалась моя дорогая жена. — Например, историю молодого невротика, раскрошившего свою жертву в рагу, которое потом зарыл под полом? Или рассказ о психопате, который заманил друга в подземелье и замуровал живьем? Или…

— Понимаю, понимаю, дорогая, — поднял я обе руки, сдаваясь. — Признаю, что эти сюжеты не для молодого человека столь незрелого возраста.

Одарив меня чарующей улыбкой, означающей, что поддразнивает она меня любя, Сестричка повернулась к скауту.

— Прекрасный мальчик, мистер Карсон. Знаете, он начал обучать меня индейскому языку жестов. Вот, смотрите.

Сестричка выполнила свободной рукой ряд изящных жестов, сначала указав на глаза, затем описав указательным пальцем кружок у левой груди, после чего вытянула руку с неплотно сжатыми пальцами и быстро раскрыла ладонь, растопырив пальцы в стороны.

— Неплохо, — улыбнулся Карсон. — Вы способная ученица, миссис По.

— Признаю, что я оказался не в состоянии получить полное представление о переданной тобою информации, дорогая, — покачал я головой. — Несмотря на некоторое поверхностное знакомство с предметом.

— Так индейцы приветствуют друзей, — пояснила Сестричка.

— Это значит, что она очень рада вас видеть, — уточнил Карсон. — Облака рассеиваются, солнце сияет в ее сердце, когда глаза видят ваш облик.

— Какая прелесть! — умилилась тетушка, сияя гордостью за выдающиеся способности дочери.

— Да, мэм, — согласился Карсон. — Индейцы склонны выражаться цветасто и поэтично.

— Между прочим, мистер Карсон, — обратилась к нему моя теща. — С миссис Уитэйкер мы переговорили, она сразу согласилась принять вас с Иеремией. И с собакой, конечно.

— Премного благодарен, мэм, — откликнулся Карсон, переведя взгляд с сына на живописную пару на ковре. — Никогда еще не видел, чтобы этот пес так мирно дремал рядом с кошкой.

— Необычно, правда? — сказала Сестричка. — Но они сразу же поладили.

— Действительно, в высшей степени любопытный феномен, — согласился я. — Мне в связи с этим вспоминается популярный аттракцион мистера Барнума «Счастливое семейство». — И я объяснил, что имею в виду номер, в котором большая клетка заполняется многочисленными природными, естественными врагами: совами и мышами, лисами и кроликами, в общем, хищниками и их живыми деликатесами. И все они мирно сосуществуют, ограниченные пространством общей клетки.

— Это и в самом деле замечательно, — оживленно закивала головой Сестричка. — Как на картине мистера Хикса «Мирное царство».[15] Надо бы сводить Иеремию, показать. Уверена, ему понравится.

— Наверно. Сейчас я его, пожалуй, сведу вниз да уложу спать.

— Ждем вас к завтраку, — пригласила тетушка.

— Спасибо, мэм, — поклонился Карсон.

Пожелав нам спокойной ночи, скаут подхватил на руки спящего сына и бесцеремонно поддел носком сапога спящую собаку. Та недовольно проворчала что-то себе под нос, поднялась и поплелась следом.

Примерно полчаса после ухода Карсона мы оставались в гостиной, посвятив это время моему полному отчету о приключениях дня. Наконец, когда часы на камине пробили десять, Сестричка подняла оба сжатых кулачка на уровень плеч, потянулась и сладко зевнула.

— Меня не удивляет, что ты так устала, дорогая, — обратился я к ней. — В виду общей слабости твоего здоровья столь длительная прогулка с Иеремией тебя чрезмерно утомила.

— Идем баиньки, дорогая, — поднялась с кресла Путаница. — Пора в постельку.

Мы тепло распрощались, и Сестричка в сопровождении матери удалилась в спальню. Прежде чем самому отправиться спать, я навестил кабинет, где зажег настольную лампу, вытащил из кармана и положил в центральный ящик стола конверт, содержащий крошечный фрагмент обугленного листа бумаги, извлеченный Карсоном из камина Уайэта. После этого погасил лампу и отправился в спальню.

Освободившись от одеяний, я обнаружил, что часть правой руки моей непосредственно под плечом не только ушиблена, но и довольно сильно разодрана. Я подошел к умывальнику, тщательно промыл с мылом пораженное место, облачился в ночные одежды и со стоном облегчения опустился в постель.

Заснул я практически сразу, но разум мой, подвергшийся в течение богатого событиями дня воздействию множества раздражителей, не получил от сна желаемого освежения. Во сны мои вторглись события и существа в высшей степени беспокоящего свойства.

На меня свалилось множество бед. Исчезло ложе мое, и, откуда ни возьмись, набросилась на меня толпа свирепых демонов, рвущих плоть мою слюнявыми зловонными челюстями. Потом вдруг я оказался обнаженным средь раскаленных песков Сахары. Гроза тропиков, звериный властелин лев издал рык и прыгнул на меня, и вот его клыки уже дробят мой череп. Тут же антураж сменился, и я уже увяз по колено в топком болоте: передо мною множество громадных деревьев, серые стволы их теряются в вышине, а корни погружены в черную, зловеще притихшую жижу.

Вдруг один из толстых змеевидных корней ожил и заскользил по моей ноге; подобно экземпляру рептилий Pithoninae охватил лодыжки, сдавливая и сдирая с них кожу, причиняя адское жжение, чудовищную боль. Я забился, задергался, пытаясь высвободить ноги — тщетно! Все усилия мои лишь побудили чудовище сильнее сжать мои лодыжки.

К счастью, в этот момент я проснулся. Усевшись, сразу увидел — ибо в окно уже светило утреннее солнце, — что ноги запутались в постельном белье. Освободить их труда не составило, но тут я осознал, что жжение вовсе мне не почудилось. Лодыжки оказались сплошь покрыты десятками мелких бугорков весьма неприятного вида, несколько напоминающих характерную сыпь, вызываемую обыкновенно контактом кожи с листьями болотного кустарника Rhus vernix, более известного, как сумах ядовитый. Озадаченный появлением этих невероятно беспокоящих меня новообразований, я принялся их неистово расчесывать, каковое действие скорее усугубило мои страдания, нежели облегчило их.

В этот момент я воспринял приглушенный шум голосов, донесшийся до слуха моего сквозь дверь спальни. Встав с постели, я на скорую руку совершил водные процедуры, оделся и проследовал на шум в столовую.

Комнату наполнял восхитительный сложный аромат, состоящий из запахов свежесваренного кофе, поджаренного бекона, теплых сливочных булочек и фирменного ревеневого джема тетушки. Карсон и Иеремия уже восседали за столом — скаут во главе стола, сын его рядом с Сестричкой. Завидев меня, тетушка подняла голову от тарелки со сваренными вкрутую яйцами, которую как раз ставила на стол.

— О, Эдди, я как раз собиралась тебя будить к завтраку. Как ты себя чувствуешь, мальчик мой?

— Не могу похвастаться, к сожалению, — печально улыбнулся я.

— Ах ты господи! Рука болит? — забеспокоилась тетушка.

Тут следует отметить, что неприятные ощущения в нижних конечностях настолько сосредоточили на себе мое внимание, что о повреждении верхней я совершенно забыл. Согнув и разогнув руку, я ответил:

— Рука причиняет мне некоторое беспокойство глухой болью и негибкостью, но не она причина моей озабоченности, которая проистекает из наличия странного скопления мелких, но язвящих кожу таинственных ранок, появившихся за ночь на обеих лодыжках.

— Ранки? — ужаснулась тетушка. — Что за ранки?

Я отодвинул от стола один из стульев, уселся на него, закинул левую ногу на правое колено, завернул брюки и, закатав носок вниз, продемонстрировал воспаленную лодыжку.

— О небо! — воскликнула Сестричка. — Гадость какая. Что это такое?

— Насколько я вижу отсюда, — отозвался Карсон, поднося чашку к губам, — вас здорово объели чиггеры,[16] Эдди.

Немногие из членов семейства Trombidiidae более пагубны для человечества, нежели larvae, то есть личинки клещей-чиггеров. Эти крохотные существа в весенние и летние месяцы оккупируют побеги всевозможных растений. Прикрепившись к обнаженному участку кожи неосторожно приблизившегося к ним человека, они впрыскивают сильнодействующий слюнный секрет, разлагающий клетки и позволяющий им высосать питательную жидкость при помощи хоботка. Хозяин же, в данном случае ваш покорный слуга, в течение недели и более ощущает в результате этого прискорбного контакта нестерпимый зуд в пораженном участке тела.

— Но каким образом мог я войти в контакт с этими гадкими существами? — поразился я.

— В траве, в парке, полагаю, — сообщил Карсон.

Я сразу понял, что скаут прав. Заросшие газоны Сент-Джонс-Парка представляли идеальную среду обитания для этих паразитов.

— А как же вы, Карсон? Вы в равной степени подвергались риску нападения этих мерзких существ. Но, как я понимаю, вы не ощущаете никакого дискомфорта.

— Со мной все в порядке, — успокоил меня Кит Карсон. — Полагаю, мои сапоги — неплохая защита.

Тот, кто не испытал на себе всех последствий нападения этих мерзких насекомых, не в состоянии понять моих страданий. Нестерпимый зуд побуждал меня немедленно впиться ногтями в кожу и бешено расчесывать ее. Сверхчеловеческих усилий стоило мне воздержаться от этого опрометчивого действия, ибо понимал я, что таким поступком могу не только усугубить дискомфорт, но и подвергнуться опасности заражения крови.

— Что же делать? — в отчаянии воскликнул я. — Зуд в обеих лодыжках совершенно непереносим!

— Подожди, Эдди! — обратилась ко мне теща. — Помнишь чудесный бальзам, который ты купил для Сестрички прошлым летом, когда ее комары замучили?

— М-м-м… Да-да, — вспомнил я после секундного раздумья. — «Славное Средство от Зуда Доктора Китреджа».

Действительно, я приобрел упомянутое средство прошлым летом. Мы тогда жили за 86-й улицей, в деревне. Лето выдалось влажное, Сестричка сильно страдала от комаров. Во время одной из моих вылазок в город я посетил аптеку Дайчинка на Барроу-стрит. По рекомендации хозяина, заверившего меня в эффективности чудодейственного средства для всех случаев кожного раздражения, от экземы до стригущего лишая и золотушных язвочек, я купил склянку за почти непозволительную для меня сумму в пятьдесят центов. Вложение оказалось, однако, не пустой тратой средств. Хотя от бальзама слезала кожа, но зуд, действительно, утихал, Сестричка почувствовала себя гораздо лучше.

— Тетушка, дорогая, там еще что-то осталось? Если да, прошу, сюда его как можно скорей! — возопил я.

Добрая моя теща выскочила из комнаты и почти тут же вернулась с двумя бинтами и пинтовой бутылью слизи несколько отталкивающего вида. Я тут же втер некоторое количество средства в свои многострадальные лодыжки и обмотал их бинтами.

— Что там намешано? — поинтересовался Карсон, морща нос.

— Согласно информации на этикетке, основные ингредиенты состава — азотная кислота и ртуть в сочетании с веществом, точное название которого производитель не сообщает.

— Медвежьим жиром несет, — определил следопыт.

Душок от прославленной панацеи действительно исходил специфический. Однако я сразу же почувствовал облегчение. Жжение утихло и сменилось легким, едва уловимым пощипыванием.

Зуд в ногах сменился урчанием желудка. Я набросился на завтрак и отвлекся лишь однажды, когда пес Карсона подобрался ко мне под столом и стал тереться о колени, пока не выклянчил кусок бекона.

Покончив с завтраком, мы обсудили планы на день. Иеремия снова проведет день с Сестричкой и Путаницей, ко взаимному удовольствию всех троих. Мы с Карсоном тем временем отправимся в музей Барнума и разыщем знакомых Мазеппы.

Едва мы успели обсудить этот вопрос, как кто-то постучал в дверь. Удивленно глянув на меня, как бы говоря: «Кто бы это мог быть в столь ранний час?» — тетушка поднялась и вышла в прихожую. Через минуту, в течение которой до нас доносился приглушенный диалог между моей тещей и неизвестным посетителем, она вернулась с корзиной, наполненной всевозможной едой.

— Миссис Уитэйкер. Вот, корзину доставили. Тебе, Эдди.

— Неужто? — удивился я. — Кто, э-э, доставил?

— Посыльный, должно быть, кто ж еще. Миссис Уитэйкер не сказала.

— Интересно, что там, — загорелась любопытством Сестричка. Она протянула руку к поставленной на стол корзине и принялась выкладывать содержимое на стол. Перед нами появилась роскошная гроздь аппетитного винограда, затем дюжина севильских апельсинов, сыры нескольких сортов, банка пряной маринованной цветной капусты, вторая банка, содержащая клейкую массу — по виду тушенка из смеси томатов и гомбо,[17] — и пряный медовик, завернутый в белую бумагу.

— Но карточки здесь нет, — заметила Сестричка тоном, показывающим, что она не обнаружила главного объекта своего любопытства.

— Конечно же, это наш добрый друг мистер Барнум, — высказал я догадку. — Я как раз поблагодарил его за гостинцы из Европы. Теперь, возможно, в знак признательности за поддержку во время музейного мятежа, он решил послать нам еще один подобный дар.

— Прекрасный человек мистер Барнум! — воскликнула Путаница. — А люди всегда о нем такие гадости болтают, ужас! Ты должен его поблагодарить, Эдди.

— Как только увижу, — горячо заверил я добрую женщину, направляясь с Карсоном к выходу из столовой.

— Я пока это приберу; вечером, когда вернетесь, и попробуем. — Тетушка неспешно начала укладывать продукты обратно в корзину. — И ради бога, Эдди, будь осторожнее на улицах. Я сегодня ночью едва глаза сомкнула, все об этих пожарниках думала. Этот окаянный город и так опасен, даже без негодяя Джонсона.

Глава шестнадцатая

Дабы устранить последствия ночного штурма, Барнум временно закрыл музей для доступа публики, как сообщил мне Карсон. Поэтому я не ожидал застать перед входом обычно оживленной толпы. К удивлению своему, однако, приближаясь с Карсоном к заведению Барнума, я увидел скопление народа.

Первым невольно проклюнулось беспокойство: неужели хулиганье, напавшее на музей, вернулось, чтобы возобновить свои разбойные действия? Подойдя ближе и приглядевшись, я понял, что это не так. Толпа состояла из респектабельной публики, некоторых взрослых сопровождали дети.

— Что там происходит? — заинтересовался и Карсон.

— Не могу сказать точно, но, насколько я знаю Барнума, он воспользовался случаем, чтобы привлечь внимание публики даже при закрытом музее. Он в таких делах непревзойденный мастер.

Мое предположение тут же подтвердилось. Пробираясь сквозь толпу, мы обнаружили объект внимания собравшихся. Перед главным входом в музей расхаживал крепкий, несколько тяжеловатый парнище с густой шевелюрой черных волос и здоровенными усищами. От пояса вниз его плоть скрывали какие-то странноватые брюки типа матросских. От пояса вверх одежды на нем не было никакой. Вид голого по пояс человека на Бродвее уже вызвал бы повышенное внимание. Но недостаток одежды на странном джентльмене с лихвой возмещал «художественный декор» торса, лица, шеи и рук, сплошь покрытых татуировкой.

Разумеется, я сразу узнал этого индивида: не кто иной, как «капитан Аристидес Констентенус», одно из множества «невиданных чудес» Барнума, священнодействовал перед входом в музей. Согласно сочиненной для него легенде, изложенной со множеством красочных подробностей в посвященном ему буклете, в незрелом возрасте Констентенуса захватили пираты-берберы и мучили его месяцами и годами, накалывая на кожу пленника все новые и новые экзотические сюжеты. Разумеется, эта история, как и многие подобные, была натуральнейшей «лапшой» на уши всеядной доверчивой публике. В действительности (как однажды поведал мне Барнум) под псевдонимом Констентенус скрывался несколько эксцентричный, но довольно приятный и общительный бруклинский работяга по имени Оскар Шмидт, ощутивший еще в зеленом детстве неодолимую тягу к сцене и лицедейству, но начисто лишенный каких-либо исполнительских талантов. Задумав превратиться в ходячий аттракцион, он и подверг свое тело сомнительной процедуре татуирования.

Сейчас Шмидт-Констентенус распределял в толпе листовки из толстой стопки, которую держал в руке. Заглянув через плечо одного из счастливых обладателей такого циркуляра, я сразу узнал рекламный стиль Барнума. Вверху — портрет «короля зрелищ», окруженный аурой из расходящихся лучей и лозунгом: СОЛНЦЕ МИРА РАЗВЛЕЧЕНИЙ, ДАЮЩЕЕ СВЕТ ОТРАЖАЮЩИМ СВЕТИЛАМ. Сам текст гласил:

ПРИХОДИ САМ! ПРИХОДИТЕ ВДВОЕМ! ПРИХОДИТЕ ВСЕ!

ОТКРЫТИЕ ОБНОВЛЕННОГО АМЕРИКАНСКОГО МУЗЕЯ Ф. Т. БАРНУМА — ЗАМЕЧАТЕЛЬНЕЙШЕЕ ИЗ ЗРЕЛИЩ!!


СУББОТА, 7 ИЮНЯ 1845

ГАЛА-ПРЕДСТАВЛЕНИЕ!

ОШЕЛОМЛЯЮЩИЕ ЭФФЕКТЫ!

ПОРАЖАЮЩИЕ ВООБРАЖЕНИЕ АТТРАКЦИОНЫ!

ЧУДЕСНЫЕ ВЫСТАВКИ!


СМОТРИТЕ!!!!

Живой гиппопотам — древнее чудище Священного Писания — первый и единственный колосс в Америке!


СМОТРИТЕ!!!!

Невероятные близнецы из Каролины — неразделимо объединены с момента рождения, но совершенно самостоятельны во многом, очень многом!!


СМОТРИТЕ!!!!

Мировая премьера!!!

«Большой мятеж» или «Нью-Йорк в огне»

грандиознейший спектакль всех времен и народов!

в главной роли генерал Том-с-Ноготок, самый маленький карлик планеты!


СВЫШЕ 100 000 КУРЬЕЗОВ ДЛЯ ВАС!

СТЕРЕОПТИКОН И КОСМОРАМА!

БОЛЬШИЕ АКВАРИУМЫ!

ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ, КОНХОЛОГИЧЕСКАЯ, НУМИЗМАТИЧЕСКАЯ КОЛЛЕКЦИИ!

НЕСМЕТНЫЕ БОГАТСТВА ЖИВОЙ ПРИРОДЫ!

МУЗЕЙ ВОСКОВЫХ ФИГУР, ИСТОРИЧЕСКИЕ РЕЛИКВИИ!

БОГЕМСКИЕ СТЕКЛОДУВЫ ВУДРАФА!

ФРЕНОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ И КАРТЫ ПРОФЕССОРА ЛИВИНГСТОНА!


Все это вы можете увидеть — всего за 25 центов!!

Дети до 10 лет — полцены

Кроме выходных и праздников

Пробравшись сквозь толпу, мы с Карсоном подошли к Констентенусу, задержавшемуся возле группы подростков. Полноватая конопатая девчушка лет десяти-одиннадцати, указывала пальцем в середину объемистого живота «жертвы пиратов».

— Это страшилище? — переспросил Констентенус, опуская голову и глядя на картинку, привлекшую внимание малолетней поклонницы: большая полосатая змея, свернувшаяся в клубок. — О, это большая ядовитая мамба африканских тропиков. Жестокий кашгарский хан своими руками выколол ее на мне. Целую неделю я провел, связанный по рукам и ногам. Больше тысячи уколов, и каждый жег, как раскаленная кочерга!

— М-можно потрогать? — спросила девочка, замирая от ужаса и желания.

Констентенус мгновение помедлил, казалось погрузившись в размышления.

— Гм… Что ж, потрогай. Обычно я этого не разрешаю бесплатно. Но ты, кажется, девочка хорошая, послушная. Валяй!

Девочка медленно вытянула руку и коснулась кончиком пальца кожи Констентенуса. В этот момент его брюшные мышцы мгновенно напряглись, татуированная змея дернулась, как будто готовая развить кольца и спрыгнуть с обширного пуза. Девочка отдернула руку и взвизгнула от ужаса и восторга, вызвав взрыв веселья у окружающих.

Констентенус тоже мягко хохотнул, оставил девочку с открытым ртом переживать случившееся великое событие недолгой ее жизни и повернулся в нашу сторону. Глаза его — единственная часть лица, свободная от татуировки, — остановились на нас с Карсоном.

— О, мистер По, — воскликнул он, протягивая мне руку, которая, казалось, была обтянута тугой перчаткой, покрытой изысканной вышивкой. — Очень рад вас видеть, сэр, очень рад. Что вас к нам привело в столь ранний час?

Удивляясь себе, я ощутил какую-то почтительную дрожь, пожимая руку одному из живых курьезов Великого Барнума, вместе с тем подсознательно опасаясь, что эта расписная конечность передаст мне нечто, нежелательное для организма живого существа. Я преодолел себя, крепко стиснул протянутую руку и сообщил, что цель нашего визита — контакт с мистером Барнумом.

Усы Констентенуса взметнулась в направлении главного входа.

— Он наверху, на втором этаже. В последний раз я там его видел. Инвентаризацию проводит. Входите, мистер По, дверь не заперта.

Я поблагодарил мистера Шмидта и вместе с Карсоном вошел в обширное и непривычно пустынное фойе музея. Ранее я проходил здесь лишь сквозь оживленные толпы любопытствующих. Сейчас же в вестибюле господствовала безжизненная тишина большого галикарнасского мавзолея. Шаги наши вызывали звучный отклик, как будто усиливаясь при многократном отражении от стен и потолка.

Действительно, Барнум оказался на втором этаже, в Зале Американской Истории. Пригнувшись к небольшой витрине, водруженной на деревянную подставку, он что-то быстро записывал в блокнот. Поодаль я заметил Освальда, ассистента Барнума. «Великий живописец», вооруженный вместо кист и шваброй, сметал в кучу осколки разбитого стекла, щепки и другие свидетельства вторжения погромщиков.

Оглядевшись, я понял, что ущерб от вторжения современных вандалов сравнительно невелик. Никак не пострадал ялик (якобы тот самый), на котором Вашингтон пересек Делавер-ривер в Рождество 1776 года, все так же зияла жерлом пушка (как утверждалось, та самая), из которой стрелял Джон Пол Джонс в битве между «Боном Ричардом» и «Сераписом»,[18] все так же возвышался в зале эшафот (претендующий на подлинность), с которого Натан Хэйл[19] провозгласил свою бессмертную декларацию патриотизма. Стеклянные витрины погромщики, однако, по большей части, разнесли вдребезги, стремясь поживиться тем, что легче унести и спрятать.

Барнум, увлеченный инспектированием витрины, заметил нас, лишь когда мы подошли вплотную. Он оторвал взгляд от витрины и воскликнул:

— По, малыш мой! Рад тебя видеть! А это вы, Кит? Святители небесные, да вас родная мать в этом наряде не узнала бы! Типичный городской франт!

— Смешался с аборигенами, — улыбнулся Кит Карсон. — Идея Эдди.

— Ввиду того, что Кит пользуется громадной популярностью, — объяснил я, — он неизбежно привлек бы к себе внимание своим западным облачением, что помешало бы нам в наших изысканиях. Поэтому я и решил, что лучше ему одеться поскромнее.

— М-да? — вид у Барнума был несколько озадаченный. Ему претила сама идея избегать внимания публики, вместо того чтобы его привлекать. — Что ж, в ваших обстоятельствах это, пожалуй, целесообразно, — со вздохом признал он. — В любом случае очень рад вас видеть, ребята. А чему-то порадоваться мне сейчас очень не мешает. Последние два дня мне мало радости принесли. Сплошные огорчения. Проклятые варвары! Вот, смотрите сами! — он показал на витрину.

Стекло небольшой витрины было разбито вдребезги, содержимое исчезло. Остался квадрат черного бархата размером около двух квадратных футов и табличка с каллиграфически выполненной от руки надписью: ПОДЛИННЫЙ ТЕКСТ ДЕКЛАРАЦИИ НЕЗАВИСИМОСТИ НА ПОДЛИННОМ ПЕРГАМЕНТЕ!

— Ох ты! — вырвалось у меня. — Есть из-за чего расстроиться. Ценность документа трудно представить. Значит, здесь хранился оригинал?

— Конечно! — с жаром заверил Барнум. — Смотря, конечно, что понимать под оригиналом. Это, правда, не оригинальный оригинал. Пытался я его добыть, да куда там! Эти бюрократы из правительства уперлись, и ни в какую! Национальное достояние, то, сё! Но у меня лучшая копия, какую можно добыть за деньги. Немец один делал, Анбиндер. Лучший каллиграф цивилизованного мира. И лучший пергамент, как и указано. Кучу денег заплатил.

— Понятно, — сухо заметил я, несколько раздосадованный тем, что сходу не уловил подлинного смысла подлинно барнумовской казуистики.[20] — Пропажа, полагаю, не столь катастрофическая. Все же весьма сожалею, что ваш музей понес тяжкие потери.

— Да, много работы предстоит, — Барнум указал на своего помощника, который отставил швабру в сторону и занялся отшибленной головой восковой фигуры Эндрю Джексона, обезглавленной ударом какого-то бесчинствующего бандита.

— Ладно, нечего скорбеть о потерях, надо смотреть вперед и видеть светлые стороны, вот мой девиз. Во всяком случае, эти негодяи не добрались до моих подлинников, до исторических документов. У меня внизу их куча. Рукописный экземпляр инаугурационной речи Вашингтона, заметки доктора Франклина о знаменитом эксперименте с воздушным змеем, подлинный Mayflower Compact.[21] Астор уж который год пытается его у меня выкупить. Каждый раз, когда я у него бываю, он обязательно улучит момент, отведет меня в сторонку и опять за свое: «Ладно, Финеас, кончай ломаться, назови цену. Я должен заполучить эту реликвию». Ха! Да я скорее свою жену продам!

Ввиду известной склонности короля зрелищ к гиперболизации я посчитал бы и эту последнюю фразу явным преувеличением, однако, будучи представленным миссис Барнум, я не имел причины сомневаться в искренности данного утверждения.

— Скажите мне, ребята, как ваша охота? Напали на след этого людоеда Джонсона?

— На данный момент о его местопребывании нам ничего не известно, — сообщил я Барнуму. — Однако мы упорно и тщательно исследуем все хоть сколько-нибудь заметные следы. Один из таких следов и привел нас сюда сегодня. Нас интересует ваш знаменитый укротитель, покойный Мазеппа Вивальди.

— Великий Мазеппа? Бог ты мой! А он-то каким боком замешан в эти ужасные дела?

— Может, и вовсе не замешан, — успокоил Барнума Кит Карсон.

— Да-да. Наш интерес к нему основан на неопределенной, неконкретной информации. Нам хотелось бы, чтобы вы рассказали все, что о нем знаете, не исключая мелочей.

— Да я о нем ничего и не знаю, — разочаровал меня Барнум. — Только рабочие контакты. Едва был знаком с беднягой. Девиз Барнума — не смешивай дело с отдыхом. Впрочем, Мазеппа казался неплохим парнем. Из старой бостонской семьи, насколько мне известно.

По официальной барнумовской мифологии Великий Мазеппа, отпрыск одного из правящих родов Италии, сбежал из дому, влекомый зовом бескрайнего моря, и в результате кораблекрушения оказался на африканском побережье, где присоединился к труппе бродячего цирка и выучился на укротителя. То, что эта легенда оказалась очередной фабрикацией, меня вовсе не удивило. Как и Оскар Шмидт, преобразившийся в капитана Аристидеса Констентенуса, почти все барнумовские исполнители и живые курьезы-экспонаты снабжались экзотическими биографиями, придававшими им налет таинственности и романтичности, возбуждавшими интерес публики.

— Хоть имя-то его настоящее вы знаете? — спросил я Барнума.

— Дадли. Томас Дадли. Пожалуй, и все, что я о нем знаю. — Он вздохнул и покачал головой. — Такой талантище, уникальный артист! Бог меня благослови, как на него народ валил… А женщины! Липли, как мухи! Насмотреться не могли. Конечно, красавец-мужчина, настоящий Аполлон! И кудри черные до плеч. Ужасная потеря, невосполнимая. С чего этот старый дурак Аякс вдруг вздумал пасть захлопнуть… До сих пор не могу успокоиться. Этот лев был кротким, как котенок. Конечно, пришлось его после этого пристрелить. После того как эти кошки отведают человеческой крови, они, говорят, становятся опасными.

— Если б только кошки, — мрачно заметил Карсон. — И люди такие встречаются.

— Да-да, — подтвердил я. — Мы как раз такого и ищем. И если не найдем как можно быстрее, аппетит его проявится снова. Скажите, — обратился я к Барнуму, — кто из ваших служащих лучше знаком с Мазеппой?

Барнум задумался.

— М-м-м-м… Сделаем так. — Он повернулся к помощнику и подозвал его. — Освальд, милый, подойди на минутку!

Освальд как раз закрепил восковую голову на плечах манекена. Он подошел к нам, и Барнум произнес:

— Если кто нам и поможет, так это Освальд. Он весь день расхаживает по музею. Там починит, тут подправит. Много не говорит, но глаза и уши открыты. И все ему доверяют, бог знает с чего. Что-то у него в лице доверительное.

Я в лице Освальда ничего особо доверительного не заметил. На нем застыло какое-то нерешительное изумление. Тем не менее, обменявшись с ним приветствиями, я задал вопрос о Мазеппе и его знакомых.

Освальд нахмурился, поднял руку и ущипнул себя за увесистый подбородок. Через мгновение он ответил следующим образом:

— Кажется, Мазеппа и мсье Вокс были большими друзьями.

— Мсье Вокс? — повторил я.

— Мой всемирно известный чревовещатель. Помнишь, я тебе о нем говорил?

— А, да, — вспомнил я. — Кукольный «Отелло».

— Вот-вот. Потрясающее зрелище!

— А где его можно отыскать?

— Минут двадцать назад видел его в театре, — сказал Освальд. — Это наверху. Он проверял свое имущество.

— Что ж, мы приносим извинения и откланиваемся. Пойдем в театр.

— Конечно, дружище. Я тебя и так хотел с ним познакомить. — Барнум поднял вверх указательный палец. — Большой поклонник твоего творчества, знаешь ли. То-то он обрадуется тебе!

Расставаясь с Освальдом и Барнумом, я мучился какой-то недосказанностью, как будто забыл о чем-то важном. Не следовало, однако, тратить время на размышления. Мы с Карсоном вернулись к лестнице и продолжили путь наверх, где находился обширный театральный зал музея. Театр свой Барнум использовал весьма интенсивно. Здесь проводились всяческие конкурсы, вроде соревнования на самого толстого младенца, ставились популярные мелодрамы, сюда собирался народ на лекции о воздержании от вредных привычек, на выступления всевозможных светил и шарлатанов.

Мы поднялись до пятого этажа, и тут Карсон спросил:

— Эдди, а без меня вы с этим Боксом не справитесь?

— Уверен, что смогу провести беседу с чревовещателем самостоятельно, без вашей поддержки, Кит. А что?

— Я бы к Медвежьему Волку заскочил на минутку.

— Отлично.

Не зная, сколько времени займут наши визиты, мы договорились встретиться у скелета мастодонта в фойе примерно через сорок пять минут. После этого Карсон отправился искать индейца, а я направил стопы к театральному залу — все еще мучимый ощущением важности того, что я забыл сказать Барнуму.

Глава семнадцатая

Войдя в театр, я на минуту задержался, осматриваясь. Огромный зал, заполненный рядами затянутых бархатом кресел, погружен в полутьму. Свет пробивается лишь из-за кулис, слева. Я чуть постоял, позволяя глазам привыкнуть к темноте, и зашагал по центральному проходу.

Дойдя до передних рядов, я различил смутное бормотание. Поднявшись на просторную, совершенно пустую сцену, я прошел за занавес и попал в пространство, заполненное множеством характерных для закулисной театральной жизни предметов. Вокруг торчали стойки и вешалки для костюмов, грубо размалеванные задники, беспорядочно расставленный и разбросанный реквизит, включая египетские колесницы из помпезного библейского шоу «Иосиф и его братья».

Тут я уже смог разобрать, что говорящих на сцене двое. Оба мужского пола, хотя разного возраста и характера. Один голос, судя по высокому тембру и несколько нахальной манере речи, принадлежал юнцу пубертатного периода, другой собеседник был явно намного старше. Слова сливались в неразличимый гул, но по тону высказываний можно было понять, что они ожесточенно спорили.

Обогнув пустыню, из песков которой на меня мрачно взирал сфинкс (задник того же библейского «Иосифа»), и чуть не стукнувшись лбом о картонную финиковую пальму, я увидел источник звука.

На стульчике из реечек восседал весьма упитанный розоволикий джентльмен моложавой внешности, резко контрастировавшей с волосами белоснежной седины, очевидно преждевременной. Волосы, разделенные на прямой пробор, шелковистыми волнами ниспадали на плечи джентльмена. Определить возраст на глаз при столь противоречивой наружности казалось весьма сложным, но я все же осмелился предположить, что он не старше сорока пяти — сорока шести лет. Лицо нельзя назвать неприятным, но очень уж сильно его портили выпирающие, почти свисающие под тяжестью излишнего жира щеки, да и нос был как-то вызывающе вздернут вверх. Джентльмен был одет в серые панталоны и клетчатую жилетку, из-под которой виднелась рубаха, не прикрытая сюртуком, снятым для удобства и наброшенным на спинку стула.

Ранее я этого господина не видел, но сразу понял, что передо мною мсье Вокс. Это следовало и из его занятия в описываемый момент. Он увлеченно беседовал с куклой размером с семилетнего ребенка. Манекен восседал у него на коленях. Голова деревянного мальчика, искусно вырезанная из дерева, чрезвычайно, можно сказать, до жути напоминала самого чревовещателя физиономией и прической — такие же локоны, розоватые щеки, даже немигающие серые глаза весьма напоминали оттенком глаза мсье Бокса. На лице куклы застыло выражение бесовского, если не дьявольского озорства и упрямства.

Мсье Вокс, увлеченный своим занятием, сначала совершенно не обратил внимания на мое появление, дав мне возможность понаблюдать за ним в течение нескольких минут. Квалификация вентрилоквиста вполне соответствовала восторженной характеристике, данной ему мистером Барнумом. Губы его совершенно не шевелились в процессе речи, угадывалось лишь едва заметное колебание шеи в области глотки. И хотя рот куклы открывался и закрывался механически, неестественным образом, все же создавалась иллюзия, что восседающий на коленях мсье Бокса гомункулус живет какою-то своей жизнью.

Я подошел, когда эта пара вела беседу о поведении — весьма неудовлетворительном поведении — маленького неслуха в школе. Школьника звали, как я понял, Арчибальд.

— Итак, Арчи, тебе не нравится ходить в школу, — подвел промежуточный итог беседы «недовольный отец» мсье Вокс.

— Ходить нравится, очень нравится. Ходить, бежать, ворон пугать, скорей, скорей, скорей… — затараторил малый. — А сидеть в этой противной школе… Ффу! Не нравится, — прогундосил он.

— А что тебе в школе больше всего не нравится?

— Училка. Противная, страшная. На святого похожа.

— На какого?

— На святого Бернара. Зубы у нее, зубищи… Как штаны.

— Что значит «как штаны»? Черные, что ли?

— Нет, она их на ночь снимает.

— Ну и что в этом страшного?

— Ничё. Отвратная.

— Следи за речью, Арчи.

— За какой печью?

— Не надо говорить «ничё». Произноси «ни-че-го».

— Как же мне не говорить ничё, когда ты все время пристаешь с расспросами?

Мсье Вокс замолчал, прикрыл глаза, словно внутренне набираясь терпения, потом предпринял еще одну попытку.

— Давай-ка, Арчи, попробуем вместе. Раз, два, три! Ни-че-го! Ну, что ж ты молчишь?

— Ты сказал «ничё», я и не говорю «ничё». Я послушный!

Тут я, все еще стоя у края «бескрайней пустыни», у ствола финиковой пальмы, невольно прыснул со смеха при виде того, как «папаша» закатил глаза к темному потолку. Чревовещатель тут же повернул голову в мою сторону, выгнул дугами брови и бодро воскликнул:

— О, публика, к тому же благодарная, хотя и немногочисленная. Кто вы такой, добрый человек?

Придав солидность позе и выражению физиономии, я ответил:

— Извините за вторжение, я невольно помешал вашей репетиции. Мое имя По. Эдгар Аллан По. Помощник мистера Барнума подсказал, что я смогу вас здесь застать.

Реакция артиста оказалась неожиданной. Как только я упомянул свое имя, глаза его расширились до отведенных природой пределов, рот открылся, с губ сорвалось удивленное восклицание. Вскочив, он вытащил правую руку из нутра своей куклы, усадил деревянного Арчибальда на стул и заспешил ко мне.

— Господь Всемогущий! — воскликнул он, тормозя уже передо мной. — Поэт По! Автор возвышенного шедевра, гениальный создатель бессмертного «Ворона»!

— Он самый, — скромно склонил я голову.

— Потрясающе! Просто дар речи потерял, впервые в жизни! Я к мистеру Барнуму все время пристаю, чтобы он меня с вами познакомил. Он говорил вам о моей идее?

— Нет, не упоминал. Он сказал, правда, что вы восхищены моим творчеством.

— Он так и сказал? Что ж, впервые в жизни мистер Барнум недооценил что-то. Восхищен? Я преклоняюсь, я обожествляю ваши творения. Со времен Гомера человеческий гений не создал ничего подобного «Ворону»!

Такая характеристика моего детища не могла не наполнить мою душу сладким елеем тихого удовлетворения.

— Вы все же слишком добры ко мне, — скромно возразил я. — Вот, например, Шекспир и Милтон в нескольких своих произведениях поднимаются примерно до тех же высот, не превосходя, разумеется, моего создания по оригинальности или концептуальному подходу.

— Ерунда! — отмахнулся Вокс. — Ничего нельзя рядом поставить. Но скажите, мистер По, мистер Барнум действительно вам о моем замысле не сказал?

— Даже не представляю, о чем вы ведете речь. Но с удовольствием выслушаю, если вы мне объясните.

— Это касается вас и вашего шедевра. Итак, дело вот в чем. Видите Арчи? Вон, расселся на стуле, шалунишка. Я как раз проверял, как он функционирует. Эти бездельники, видите ли, слегка его зашибли во время разбоя. А он ведь звезда моего шоу, кассовая звезда.

— Не удивлен, — вежливо согласился я. — Сам убедился, краткое время наблюдая за вашей столь занимательной беседой.

— Но это для толпы, мистер По. Это лишь один аспект моей работы. Не все же хохотом массу услаждать. Я интересуюсь и высокой поэзией, серьезной драмой. Привить публике интерес к классике…

— Да, мистер Барнум рассказывал о ваших экспериментах со сценой смерти Дездемоны.

Вокс рьяно закивал головой.

— Именно! У меня целый набор шекспировских персонажей: Гамлет, Макбет, Король Лир… И Отелло, разумеется. Кошмарный тип, черный как сажа. Вы бы глянули, как реагирует публика, когда этот здоровенный обезумевший негр лишает жизни бедную белую женщину. Все только ахают от ужаса.

Меня несколько удивило, что этот ценитель высокого искусства отозвался о благородном, хотя и чрезмерно импульсивном мавре как о «здоровенном обезумевшем негре». Такую характеристику Отелло мог бы дать, пожалуй, Яго. Однако я просто заметил:

— Да, и вправду, это один из наиболее захватывающих моментов в мировой литературе.

— Как раз то, что любит публика. Мрак, трагедия, надрывы… И тут я перехожу к вам.

— Ко мне?

— Да! Я хочу поставить «Ворона»! — с видом триумфатора заявил Вокс.

Это известие настолько ошеломило меня, что я замер, уставившись на розовощекого седовласого собеседника.

— То есть, — начал я наконец недоверчивым тоном, — вы хотите представить «Ворона» на сцене в исполнении ваших манекенов?

— Намного лучше! Настоящий ворон! — и он разразился потоком объяснений.

Вкратце они сводились к следующему: Вокс хотел — разумеется, с моего разрешения — в конце каждого из трех ежедневных представлений декламировать мою знаменитую балладу. А на плече его при этом будет восседать живой ученый ворон! И в тех местах, где по тексту эта зловещая птица выкликает свое Nevermore, Вокс с помощью своего чревовещательского таланта вкладывает эту реплику в клюв ворону. Таким образом он собирался по-новому истрактовать мой шедевр.

— Вы только представьте себе, — Вокс поднял правую руку, примерно как дети делают это, играя в «театр теней», изобразил из нее птичью голову и звучно продекламировал:

Я воскликнул: — Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!
Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор
Занесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу,
Мне скажи, дано ль мне свыше там, у Галаадских гор,
Обрести бальзам от муки там, у Галаадских гор? —
Каркнул ворон…[22]

Тут Вокс многозначительно на меня глянул, обозначил указательным и большим пальцами правой руки разинутый птичий клюв — и раздался жуткий каркающий возглас:

— Nevermore!

Даже сейчас, когда голову ворона Вокс имитировал своей пятерней, душа моя отозвалась на этот экспромт жутковатой реверберацией. Легко представить себе реакцию неискушенной публики, в соответствующих декорациях услышавшей этот адский отзвук из клюва настоящей птицы.

Душу мою раздирали сомнения. С одной стороны, нельзя не приветствовать желание ознакомить массы с высокой поэзией. Ведь моя собственная активность в качестве литературного критика направлена именно на это, на повышение, прямо скажем, прискорбно низкого уровня развития населения.

В то же время мне претило осознание того, что мою поэму преподнесут публике в мишурной, безвкусной, даже вульгарной обстановке барнумовского заведения.

Вокс, внимательно за мною наблюдая, тут же вмешался в ход моих мыслей.

— Естественно, вы по справедливости получите свою долю прибыли. Скажем, половину выручки от продажи сувениров.

— Э-э… Сувениров?

— После представления публика сможет приобрести маленькие фигурки: бледный бюст Паллады с черным вороном на плече; специальное иллюстрированное издание вашей поэмы с портретом автора… и далее в том же духе. Вы удивитесь, узнав, сколько приносят такие сувениры. За свою брошюру «Вокс о вентрилоквенции» я огребаю в неделю полсотни долларов, шестьдесят, а то и больше. Разумеется, я понимаю, что поэт далек от грубых меркантильных соображений, но лишние деньги в кармане, да еще не во вред высокому искусству, не помешают.

— Вы правы, разумеется, интересы выгоды не играют роли в моих соображениях на эту тему. Решение мое должно базироваться исключительно на эстетическом аспекте вашего предложения.

— Еще бы, еще бы…

— Гм, пятьдесят-шестьдесят долларов?

— Не меньше!

Я нахмурился, сосредоточился, вздохнул и решился.

— Признаю, что ваша идея меня заинтересовала. Взвесив все «за» и «против», я склонен принять предложение.

Мой ответ вызвал радостное оживление у чревовещателя. Он чуть не подпрыгнул.

— Чудесно!

От полноты чувств Вокс как следует хлопнул меня ладонью по правому плечу.

Физиология наша в своей неповторимой универсальности такова, что порой существенные воздействия извне не вызывают заметных последствий, а в другой раз какая-то едва ощутимая мелочь приводит к необратимым, даже фатальным итогам. Смертельная раковая опухоль при зарождении своем отзывается не стоящей внимания легкой болью, а легкий порез мизинца острым срезом бумажного листа не дает заснуть всю ночь.

Ссадина, полученная от падения на булыжную мостовую, — явный пример легкого повреждения организма — оказалась в высшей степени болезненной. Читатель легко представит мою реакцию на воодушевленный жест чревовещателя. Хотя я и смог подавить вопль, но тело мое непроизвольно содрогнулось, и левая рука сама собой рванулась к раненой правой конечности.

— Боже мой! — встревожился Вокс. — Что с вами, мистер По?

Мгновение я не мог вымолвить ни слова, затем боль отпустила, и я смог разжать зубы и объяснить обстоятельства моего ранения.

— Слава Киту Карсону, храни его Бог, — провозгласил Вокс по окончании моего рассказа. — Ведь что на улицах творится! Форменное безобразие! Такой город, как Нью-Йорк, не может обзавестись профессиональными пожарными. От этих добровольцев вреда больше, чем от пожаров.

— Полностью с вами согласен. Почти слово в слово то же самое я и Карсону сказал после инцидента. И все же есть в данном случае и положительная сторона, подтверждающая известную истину, что и в дурном можно найти нечто доброе. Нет худа без добра, как говорят в народе.

— Что вы имеете в виду?

— Я вспомнил нечто весьма важное.

— Я тоже вспомнил, что отвлек вас от цели вашего прихода. Извините. Итак, что привело вас ко мне?

— Вы, без сомнения, знаете, что мы с Китом Карсоном идем по следу преступника, известного как Джонсон-Печенка и ответственного за целый ряд преступлений.

— Разумеется. Этим все газеты полны. — Вокс нахмурился так, что брови его встретились на переносице. — Вы хотите сказать, что этот Джонсон как-то связан с нашим музеем?

— Это мне неизвестно. Сейчас меня интересует все, что касается вашего покойного коллеги Мазеппы Вивальди. Вы с ним дружили, по словам мистера Освальда.

При упоминании имени Мазеппы на лице чревовещателя отразилось удивление.

— Не знаю, уместно ли слово «дружили», но, вне сомнения, поддерживали добрые отношения. Какое отношение может иметь к этим убийствам мистер Мазеппа?

Как бы не расслышав этого, я задал следующий вопрос:

— Скажите мне, упоминал ли когда-либо мистер Мазеппа знакомого по имени Уайэт?

Задумчиво хмурясь, Вокс засунул в жилетный карман большой и указательный пальцы и извлек оттуда продолговатую серебряную коробочку. Откинув украшенную гравировкой крышку, он протянул коробочку мне.

— Прошу.

Движением руки я отказался от предложенного угощения.

— Я с этим в высшей степени едким веществом ознакомился в студенческие годы, в университете штата Вирджиния. Пережил приступ чихания и не получил ни малейшего удовольствия.

— Естественно, с непривычки, — согласно кивнул Вокс. — А я уж много лет табак нюхаю. Очищает носовую полость. Правильное дыхание для вентрилоквиста — половина успеха.

Большим и указательным пальцами левой руки он захватил щепотку нюхательного табаку и отправил ее в ноздри. Глубоко вдохнув, он вынул платок и вытер нос. Закрыл табакерку, вернул ее в карман жилетки и возобновил упражнения в нахмуривании бровей.

— Да, действительно, — сказал он наконец, — Мазеппа упомянул однажды имя мистера Уайэта. Незадолго до его смерти я с ним встретился на выходе из музея. Он, похоже, торопился, и я спросил, куда он так спешно направляется. Вот тогда-то он и сказал, что идет к этому джентльмену.

Я встрепенулся. Итак, я оказался прав. Именно Великого Мазеппу видел Гарри Пратт в доме Уайэта.

— Ваш друг не упоминал цель визита?

— Не припомню. Но какое отношение, извините за любопытство, имеет это к вашему расследованию?

— Дело в том, что человек, к которому Мазеппа направлялся, не кто иной, как мистер Уильям Уайэт, убитый два дня назад преступником, по следам которого идем мы с Карсоном.

— Бог мой, вы имеете в виду убитого альбиноса! Я как-то не сопоставлял, не связывал… — Он покачал головой и добавил: — Странно, что у них с Мазеппой общего? Да и какое отношение к его смерти имеет Мазеппа? Ведь он погиб больше месяца назад.

— На этот вопрос у меня нет ответа. Я даже не знаю, существует ли здесь какая-либо связь. Пока что я хочу найти как можно больше данных, которые бы помогли пролить свет на мотивы убийства мистера Уайэта. Можете вы мне рассказать что-либо о Мазеппе?

— Да если бы я что-то знал! Конечно, мы с ним хорошо относились друг к другу, но что он делал в свободное время, тем более вне музея, я не знаю. Знаю, что он из Бостона. Что настоящее его имя — Томас Дадли. Пожалуй, и все.

Это я уже слышал от Барнума. Возбужденное предчувствие чего-то нового сменилось горьким разочарованием.

Я открыл рот, чтобы попросить мсье Бокса напрячь память и попытаться вспомнить что-либо новое о погибшем друге, но не успел вымолвить ни слова, как услышал свое имя. Кто-то продвигался к нам по темному зрительному залу. По приглушенному голосу подходившего я понял лишь, что это мужчина. Предположив, что это Карсон или Барнум, я сложил руки рупором у рта и крикнул:

— Я за кулисами с мистером Боксом!

Предположение мое оказалось, можно сказать, дважды неверным, ибо я увидел показавшегося из зала Джорджа Таунсенда. Он пробрался к нам через лабиринты закулисья и крепко пожал мне руку.

— Признаюсь, не ожидал вас здесь увидеть, — выразил я свое удивление, представив репортера «Дейли миррор» чревовещателю. — Каким образом вы меня нашли?

— Дело несложное, — ответил Таунсенд. — Заскочил к вам домой, там мне сказали, что вы у Барнума. Здесь я отыскал Барнума, который и направил меня сюда.

— Что же привело вас ко мне? — спросил я, ощущая легкое беспокойство. — Сколь ни легкой оказалась процедура обнаружения моей скромной персоны, вряд ли может так случиться, что вы пустились в путь без достаточно веской причины?

Таунсенд кивнул, искоса глянув на Бокса. Тот намек понял и тут же вспомнил о неотложных делах. Извинившись и собираясь уходить, он напоследок вернулся к волнующей — теперь нас обоих — теме.

— Не могу выразить, насколько я увлечен постановкой вашего «Ворона», мистер По. Собираюсь инсценировать его, когда откроют музей после ремонта. Если вспомню что-либо о Мазеппе, тут же дам вам знать.

Вокс подошел к своей кукле, засунул правую руку в ее спину, поднял и посадил на левую. Манекен тут же чудесным образом ожил. Он крутанул головой и, уставившись на Бокса, запричитал:

— Ну, наконец-то! Я уж думал, ты никогда болтать не кончишь.

— Но-но, Арчибальд! — строго одернул его Вокс. — Мы с мистером По обсуждали очень серьезные вопросы. Он старается раскрыть страшную тайну.

— Ха-ха! Уж он-то что-нибудь придумает. Он не такой болван, как некоторые из нас. Я не о себе, конечно.

— Арчи, твои грубости мне надоели.

— А меня твои приставания доели.

— Все, Арчи, хватит. Попрощайся с господами.

— До свиданья, господа! — Арчи чинно поклонился, и тут же из его рта высунулся, мелькнул червячком и снова спрятался маленький ярко-красный язычок. Вокс тоже поклонился, но язык почему-то не продемонстрировал. Странная парочка исчезла в лабиринте реквизита.

Лишь только они исчезли, я повернулся к Таунсенду и обратился к нему со следующими словами:

— Прошу вас немедленно сообщить мне причину, коя заставила вас меня разыскивать.

Таунсенд молча полез в карман и извлек оттуда сложенный вдвое листок писчей бумаги. Лист этот он также молча вручил мне.

Я повернул листок к свету и прочел следующее сообщение:

По!

Я вас предупреждал.

Пришла пора расплаты.

К. А. К.

— Картрайт, — пробормотал я.

— Сегодня утром поступило в редакцию. Еще одна писулька с угрозами адресована мистеру Моррису. Очевидно, Картрайт не слишком обрадовался публикации вашей сатиры.

— И мистер Моррис всерьез отнесся к этим угрозам?

— Достаточно всерьез, чтобы тут же сообщить в полицию. Насколько я знаю, этот Картрайт ревностно относится к своей особе и не слишком уважает критиканов. Потому-то мистер Моррис сразу отправил меня вас искать. Он полагает, что вам угрожает непосредственная опасность.

— Возможно, Кит был прав относительно ночного инцидента.

— Уже инцидент? — насторожился Таунсенд.

— Меня чуть не сбила несущаяся во весь опор колесница, а точнее, колымага пожарного обоза. Я переходил через улицу перед своим домом. Зная манеру езды этих горе-пожарных, выходцев из самых захолустных и заброшенных трущоб, я сначала принял происшествие за случайный инцидент. Карсон же, чьей молниеносной реакции я отныне обязан существованием, заподозрил иное, особенно в свете отсутствия в окрестности всяких признаков возгорания.

— Карсон совершенно прав. Прошлой ночью в городе вообще не было пожаров, на которые кто-то выезжал. Я веду пожарную рубрику в «Миррор».

— Таким образом, возница данного пожарного средства покушался на мою жизнь?

— Боюсь, что так. Эти пожарники отнюдь не мальчики из церковного хора. Многие входят в банды. «Бочки и Затычки», «Мертвые Кролики», «Тараканья Гвардия». Прелестная публика! Вот, к примеру, Паинька Мак-Линн. Слышал о таком?

— Это имя мне незнакомо.

— Бывший вожак «Шкуровязов». Встречался с ним, когда стряпал репортаж о преступности в Бауэри. Просто душка! Он раз выпустил рекламные листовки с прейскурантом услуг. Зубы выбить — пять долларов. Нос сломать — десять. Уши оторвать — пятнадцать. И так далее, вплоть до «мокрого дела». Это уж не меньше сотни, в зависимости от технологии. Пристрелить, прирезать, придушить, отравить…

— Полагаете, что Картрайт мог нанять одного из этих недостойных, чтобы посягнуть на мою жизнь?

— Мистер Моррис придерживается именно такого мнения. Поэтому он и послал меня к вам.

Доведенная до меня Таунсендом информация — о том, что я представляю собой потенциальную цель наемного убийцы, — произвела на меня двоякое впечатление. Меня охватила естественная тревога, смешанная с презрением к гнусному характеру Картрайта. Презрение это относилось не к желанию упомянутой персоны ответить ударом на удар. Напротив, желание отплатить за оскорбление прямым физическим воздействием — совершенно естественная реакция, на мой взгляд. Я и сам никогда не оставлял безнаказанными посягательства на мое доброе имя, девиз мой — Nemo me impune lacessit, что означает: никто не оскорбит меня безнаказанно.

Выросший в Вирджинии, где рыцарский кодекс регулирует les affairs d’honneur,[23] я привык встречать такие посягательства обычным для южанина освященным временем вызовом на кровавый поединок. Нанимать же для возвышенной цели низкорожденного негодяя, как это сделал Картрайт, казалось мне предприятием, достойным презрения.

— Полагаю, следует поставить в известность мистера Карсона, — решил я, глянув на свои карманные часы. — Нам с ним уже пора встретиться.

Мы с Таунсендом вышли из театра. Путь наш пролегал мимо Большого Таксидермического Салона, в котором Барнум демонстрировал множество чучел всевозможных животных: антилопы и медведи, пумы и верблюды, слоны и лисы; горные козлы, гиппопотамы, ягуары… — сотни замерших на подставках фигур. Здесь же представлены акульи челюсти, рога газелей, панцирь гигантской галапагосской черепахи и ошеломляющее количество иных, не менее завлекательных экспонатов. Мой взгляд, однако, приковала к себе группа возле самого входа. Я остановился и повернул в салон.

— Нам сюда? — удивился Таунсенд.

Тьму в зале рассеивали лишь несколько газовых светильников дежурного освещения. Из лестничного колодца, однако, падало достаточно света, чтобы разглядеть экспозицию в деталях.

На круглой платформе высотою примерно в два фута и диаметром около десяти, окруженной невысоким ограждением для сдерживания особенно активных посетителей, был представлен последний миг жизни знаменитого укротителя. Кукла, изображавшая Мазеппу, стояла на коленях, облаченная в запятнанную запекшейся кровью одежду. Голова, покрытая черными, лоснящимися от помады волосами, засунута в разинутую пасть сидящего льва. Рядом витрина с кнутом, трехногой табуреткой и — на отдельной полочке — банкой с этикеткой: «Крем для волос „Эксцельсиор“ майора Мичема».

— Великий Мазеппа, — сказал Таунсенд.

— Да, — проронил я, пристально глядя на восковую физиономию, размалеванную алой краской, призванной изображать кровь, обильно хлещущую из расколотого львиными зубами черепа укротителя.

— Что вас в нем так заинтересовало? — спросил Таунсенд.

— Не знаю пока, до какой степени повлияет этот факт на наше расследование, но я только что выяснил, что Мазеппа посещал мистера Уайэта.

— Интересно, — оживился репортер. — Кстати, я был здесь, когда это случилось.

— Вы хотите сказать, что видели, как погиб Мазеппа? — в изумлении повернулся я к Таунсенду.

— Совершенно верно. Ко мне как раз приехала племянница из Филадельфии, крошка Мэри Бетт. Горела желанием увидеть барнумовские чудеса. Ну и увидела. Только этот макет и сотой доли того ужаса не отражает.

— Могу себе представить…

— Не думаю, — мрачно проронил Таунсенд. — И не надо. Поверьте, я множество трагедий освещал, видел раскромсанные в куски трупы. Но это оказалось еще ужасней. До ста лет доживу, а не забуду. Особенно звуки.

— Звуки?

— Да. Лев сначала как будто кашлянул, и сразу — хрясь!

По спине моей пробежал холодок. Я представил, как кости черепа Мазеппы трещат, сжатые мощными львиными челюстями.

— Кошмарный конец, — поежился Таунсенд. — Послужить льву вторым завтраком.

Упоминание о еде вызвало в моем мозгу неожиданную вспышку.

— О! — воскликнул я.

— Что?

— Вспомнил, что надо Барнуму передать. Пошли.

Барнум как раз внимательно рассматривал настоящие сапоги для верховой езды, снабженные полым каблуком-тайником для сокрытия документов. Сапоги якобы принадлежали архипредателю генерал-майору Бенедикту Арнольду. Заслышав наши шаги, Барнум обернулся.

— Ну как, мистер Таунсенд, нашелся наш Эдгар По?

— Да, мистер Барнум, я сразу его обнаружил, где вы и сказали.

— Как тебе Бокс показался, По, дружище? — обратился Барнум ко мне.

— Вашу оценку его способностей как чревовещателя ни в коей мере не назовешь преувеличенной.

— Ага, я же говорил! Это же титан! На сто голов выше любого другого чревовещателя. Верь мне, я их и навидался, и наслушался. Наслышался. Синьор Блиц, Алессандро Веттермаре, Кристофер Сагг, пресловутый «мастер внутренней элоквенции»… Х-ха! Детишки в сравнении с нашим гением, любители. Все равно, что заики из начальных классов рядом с Цицероном. Ты еще не знаешь, на что он способен. Да его Арчибальд высвистывает всю Casta Diva из «Нормы» Беллини, а сам маэстро в это время попивает молочко. А как он твоими стихами восхищается!

— Действительно, — согласился я. — Его трактовка моего «Ворона» произвела на меня впечатление, и я согласился на инсценировку этого произведения.

— Да это просто здорово! Публика с ума сойдет. Придется давать дополнительные представления. Финансовые детали обсудили?

— Я полностью удовлетворен всеми деталями соглашения.

— Прелестно, прелестно. Рад, что заработаешь шекель-другой. Побалуешь своих милых дам.

— Что касается милых дам. Обе они, и тетя Мария и Вирджиния, в высшей степени благодарны вам за последнюю посылку. Как, разумеется, и я сам. Позвольте выразить вам глубочайшую признательность.

— Спасибо, спасибо, дружок, — озадачился Барнум, — только я что-то не понимаю, о чем ты ведешь речь. Что за посылка?

— Как, а корзина с продовольствием сегодня утром?

— Продовольствие, — наморщил лоб Барнум. — Корзину я послал, вернувшись из Европы, точно. Как приехал, так и заказал подарочный набор в «Парк энд Тилфорд», лучшие продавцы деликатесов во всем городе, да и в Новом Свете. Барнум выбирает лучшее, сам понимаешь. Все лучше и лучше — мой девиз. Только ведь когда это было-то…

— Значит, вы не отправляли нам корзину этим утром? — спросил я, холодея от недоброго предчувствия.

— Мальчик мой, я бы сказал тебе, если бы послал, чего тут скрывать. Должно быть, какой-нибудь твой поклонник… По, что с тобой? Ты побелел, как призрак!

Я был не в состоянии отвечать. Круто развернувшись и испустив вопль, я бросился к лестнице.

Глава восемнадцатая

Карсон уже поджидал меня возле скелета мастодонта, изучая ископаемое скучающим взглядом. Скелет этот, отрытый на ферме под Скенектеди, штат Нью-Йорк, Барнум купил за огромную сумму в три тысячи долларов и с большой помпой выставил на обозрение прошлой зимой. Поздоровавшись с Таунсендом, следопыт заметил на моем лице выражение крайнего расстройства и поинтересовался, что случилось.

— Нам следует немедленно отправиться домой, — сказал я. — Боюсь, что над нашими близкими сгустились тучи. Я все объясню по дороге.

Оказавшись вне музея, мы втроем направились к моему обиталищу. Я пустился в объяснения, возвысив голос, дабы перекрыть уличный шум.

— Я уверился, что ночной инцидент с несущейся во весь опор пожарной колесницей не был случайностью, как вы и подозревали, дорогой Кит. Более того, я убежден, что это предумышленное нападение устроено наемным убийцей. Неудача первой попытки побудила его предпринять вторую, чтобы добиться желаемого результата и тем самым выполнить условие, необходимое для получения гонорара. Мистер Таунсенд — я кивнул в сторону шагающего рядом репортера — рассказал мне о бандите из Бауэри, который распространял прейскурант на услуги своей шайки, и упомянул об отравлении как о способе убийства. Сопоставляя эту информацию с фактом получения продовольственной корзины от неизвестного лица, я не мог не впасть в беспокойство, когда узнал, что подарок этот прислан не нашим другом Барнумом.

— Корзина с отравленными продуктами? — спросил Карсон.

— Я этого сильно опасаюсь. Молю небеса, чтобы я оказался не прав. Или же, если я прав, чтобы эти дары остались нетронутыми до нашего возвращения.

Мы очень торопились и вскоре прибыли к нашему домику, выглядевшему светло и беззаботно в ярких солнечных лучах. Ворвавшись во двор через калитку, я увидел миссис Уитэйкер, с лейкой в руках склонившуюся над цветочной рабаткой. В нормальных обстоятельствах я не преминул бы остановиться и перекинуться с доброй женщиной несколькими ничего не значащими, но способствующими поддержанию духа замечаниями о погоде, о цветении природы, о новостях нашей округи, города и всего мира, но сейчас я лишь кивнул ей и почти бегом устремился ко входу.

И вот я уже колочу в дверь квартиры, с замиранием сердца ожидая ответа. Через несколько мгновений (показавшихся мне вечностью) изнутри послышались шаги. Дверь открылась, я увидел перед собою милое лицо Путаницы, испуганно воскликнувшей:

— Эдди! Что с тобой?

Я переступил через порог и схватил тещу за плечи.

— Тетушка, дорогая, вы все целы?

— Д-да, у нас все в порядке, — удивленно ответила она. — Все живы-здоровы, слава Богу.

Подтверждая ее слова, в этот момент в прихожую высунулись Сестричка и Иеремия.

— Что случилось, Эдди? — спросила моя дорогая жена. Иеремия молча смотрел на меня внимательными глазами.

— Ничего-ничего, теперь все в порядке, раз я убедился, что вы невредимы.

Карсон подошел к сыну и ласково взъерошил его волосы.

— Ты хорошо себя вел, Иеремия?

Мальчик улыбнулся и подтверждающе кивнул.

— Вы уже знакомы с мистером Таунсендом, — указал я на журналиста, скромно мявшегося у дверей со шляпой в руках. — Мы все обязаны ему — он указал на грозившую нам опасность.

Путаница ахнула и всплеснула руками.

— Тетушка, дорогая, скажи мне, где та корзина со съестным, которую доставили утром?

— Да так на кухне и стоит, на столе.

— И никто к ней не прикасался?

Сестричка покачала головой.

— Мы с Иеремией все время рисовали в гостиной.

— И я не трогала, — заверила тетушка.

— Благодарение небу! — облегченно вздохнул я, повернулся и отправился в кухню с целью обследовать вызвавшую такое беспокойство посылку анонимного отправителя.

Перешагнув через порог кухни, я замер.

Опрокинутая корзина валялась на полу. Содержимое ее рассеялось по всей кухне. Внимание мое сосредоточилось на увесистом клине чеддера, в котором отсутствовал неровно вырванный кусок. Пол рядом с фрагментом сырной головы был усеян желтого цвета крошками. Сердце мое сжалось в предчувствии, так как я уже понял, что сейчас увижу.

В следующее мгновение мои опасения подтвердились. Оглядев кухню, я заметил в углу неподвижное тело верного пса Карсона. Вскрикнув, я бросился к бедной собаке. Она еще дышала, не открывая глаз. Из уголков рта сочилась зеленоватая пена, язык мокрой тряпкой свисал на пол. Грудная клетка судорожно сокращалась, из горла вырывался зловещий свист. Я сразу понял, что бедное животное обречено.

Тут же за моей спиной послышался шум. Привлеченные моим криком, в кухню вбежали остальные. Я различил охи и ахи тетушки, вздох ужаса, исторгнутый из груди моей нежной супруги, негодующий рык Таунсенда. Даже всегда молчавший мальчик издал жалобный дрожащий стон. Лишь голоса Карсона я не услышал.

Через мгновение он присел рядом со мной. Угловым зрением я заметил, что черты лица его обострились. Бегло глянув на собаку, он повернул голову к Сестричке.

— Мэм, уведите мальчика, прошу вас.

— Пойдем, Иеремия, — всхлипнув, произнесла Сестричка и, обняв Иеремию за плечи, вывела его из кухни.

— Ох, Эдди, — обратилась ко мне подошедшая Путаница. — Да что же это такое творится?

— То, чего я опасался, — ответил я ей. — Корзину с продуктами послал не наш друг мистер Барнум, как мы предположили, а смертельный враг, поставивший перед собою цель нас уничтожить. Содержимое пропитано смертельным ядом. Ничего не подозревавшая несчастная собака отведала отравленных продуктов и пала жертвой зловредного зелья. Ее постигла участь, предназначенная мне.

Тетушка в ужасе заламывала руки, а меня пронзила еще одна ужасная мысль.

— Где Каттарина?

Зная пристрастие нашей любимицы ко всякого рода молочным продуктам, я вдруг испугался, что она тоже отведала отравленного сыра.

— С ней ничего не случилось, — заверила меня тетя Мария. — Она так и спит на моей кровати. Схожу проверю, на всякий случай.

Она повернулась и вышла из кухни.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил подошедший Таунсенд.

— Чем тут поможешь, — вздохнул Карсон.

Это замечание лишь подтвердило мои худшие предположения. Присев возле умирающей собаки, я, Карсон и Таунсенд беспомощно следили, как затихает ее дыхание. Для человека, сочувствующего страданиям бессловесной твари, такое состояние непереносимо. Когда наконец бедное животное испустило последний вздох, я с трудом сдерживал эмоции.

Выражение лица скаута совершенно не изменилось. Лишь в глазах его появился недобрый блеск да губы сжались крепче обычного, указывая на переживаемые им чувства скорби, ярости и решимости.

— Поговорю с парнем, — бросил он, вставая и выходя из кухни.

Я тоже выпрямился и даже покачнулся, почувствовав, что нетвердо держусь на ногах.

— С вами все в порядке, мистер По? — спросил обеспокоенный Таунсенд, уже стоявший рядом со мной.

— Да, хотя я, конечно, подавлен этим трагическим зрелищем. Следует предать земле это несчастное создание. Просто выбросить его было бы жестокой несправедливостью. Я подойду к миссис Уитэйкер и попрошу разрешения похоронить собаку на заднем дворе.

— Верная мысль. А я тем временем займусь этим, — он указал рукой на продукты, беспорядочно разбросанные по полу.

— Только не прикасайтесь ни к чему голыми руками.

— Понятно. — И он вытащил из кармана брюк платок.

Я оставил Таунсенда на кухне и заспешил в передний двор, где миссис Уитэйкер все еще возилась с цветами. Чтобы не пугать домовладелицу, я сказал ей, что собака Карсона подавилась костью охлаждавшейся на тарелке вареной курицы. Затем испросил разрешения на погребение собаки, объяснив это тем, что просто выбросить труп любимого животного значило бы нанести удар по чувствам мальчика. Добрая женщина тут же дала согласие. Я сердечно поблагодарил ее и направился за дом, где, взяв из садового сарайчика лопату, скинул сюртук, закатал рукава и выкопал яму в углу двора, удаленном от туалета. Завершив работу, я воткнул лопату в холмик земли и отправился домой.

Кроме Карсона, который куда-то девался, все собрались в гостиной. Я поразился сдержанному поведению Иеремии, сидевшего между тетушкой и Сестричкой. Мальчик, без сомнения, скорбел об утрате четвероногого друга. Эта скорбь выразилась в его первоначальной реакции. Но сейчас, в отличие от сидевших рядом с ним женщин, на лицах которых ясно читались переживаемые ими чувства, Иеремия не проявлял никаких признаков эмоций, лицо его сохраняло полное спокойствие. Я объяснил это стоическим характером расы, к которой принадлежала его мать, и железным самообладанием отца-воспитателя.

Подойдя к молча стоявшему возле этажерки розового дерева — наследства мсье Деверо — Таунсенду, я спросил его о местонахождении Карсона.

— Он вышел несколько минут назад, — ответил Таунсенд. — Куда идет, не сказал.

Едва репортер закрыл рот, как вошел Кит Карсон. В руках он держал небольшое индейское одеяло, украшенное своеобразным геометрическим рисунком. Пройдя в кухню, Карсон почти тотчас вернулся оттуда с обернутой одеялом собакой.

— Давайте похороним его, — просто сказал Карсон, остановившись в дверях.

Мы последовали за скаутом во двор, где к нам присоединилась миссис Уитэйкер. Уложив тело животного в выкопанную мною яму, Карсон снял шляпу и, глядя на могилу, произнес:

— Он был мне верным другом. Отличный следопыт. Часто выручал меня. Трудно будет найти ему замену.

После этого Карсон повернулся к сыну и спросил:

— Хочешь что-нибудь добавить, Иеремия?

На лице мальчика проявились признаки одолевавших его эмоций. Последовала серия быстрых жестов — одно из движений выглядело так, как будто он отрезал волосы, — Иеремия провел ладонями по лицу и в заключение скрестил два указательных пальца.

— Что он сказал? — дрожащим шепотом спросила тетушка у Сестрички.

Промокнув глаза кружевным платочком, моя дорогая жена хрипло прошептала в ответ:

— Он скорбит о потере друга.

Карсон сжал плечо сына, после чего надел шляпу на голову и взялся за лопату. Он заполнил яму землей и утрамбовал ее, похлопав лопатой по холмику. Миссис Уитэйкер подошла к свежей могилке и возложила на бугорок земли срезанную в садике розу. Она повернулась к нам и сказала:

— Позвольте пригласить вас на чашку чаю. И бисквит я недавно вынула из духовки.

— Большое спасибо, миссис Уитэйкер, — откликнулась Путаница. — Мы вас не обременим?

— Ни в коей мере, — заверила домовладелица.

— Пойдем, Иеремия, — Сестричка протянула руку мальчику. Иеремия крепко сжал ее руку и посмотрел на отца.

— Иди, иди, Иеремия, — кивнул Карсон.

— А вы, мистер Карсон? — обратилась к нему миссис Уитэйкер.

— Извините, мэм, у меня срочное дело.

— Вы с другом к нам присоединитесь, мистер По?

— Благодарю вас, миссис Уитэйкер, но мы с Китом.

— Только не наделайте глупостей, ребятушки, — озабоченно нахмурилась тетушка.

— Не беспокойтесь, мэм.

Женщины с Иеремией проследовали в дом через черный ход, а мы втроем остались у могилки. Как только они удалились, Карсон повернулся ко мне.

— Знаете адрес этого Картрайта, Эдди?

Я вынул из нагрудного кармана конверт с угрожающим письмом Картрайта.

— Кортленд-стрит, сорок шесть.

Карсон мрачно кивнул.

— Пошли.

Глава девятнадцатая

Зуд от укусов чиггеров снова невыносимо усилился, и я поспешил наверх, чтобы нанести на свои воспаленные лодыжки новый слой средства доктора Китреджа. После этого я спустился к товарищам, ожидавшим меня перед домом.

Во время прежних наших путешествий по городу Карсон настаивал на пешем способе передвижения. Теперь же он сам предложил воспользоваться экипажем, тем более что дом Картрайта находился достаточно далеко от моей квартиры. Мы остановили карету и приказали кучеру как можно быстрее доставить нас на Кортленд-стрит.

Во время поездки Карсон не проронил ни слова, но выражение его лица не оставляло сомнений, что он готов к решительным действиям. Я со своей стороны тоже придерживался железной уверенности в том, что Картрайт заслуживает беспощадного и жестокого наказания. Он не просто уничтожил невинное преданное четвероногое существо, но подверг смертельной опасности жизни самых дорогих для меня существ. Лишь счастливая случайность спасла их и сына Карсона от той же участи, что постигла несчастного пса.

За такое преступление любая кара казалась слишком мягкой, и я сожалел лишь о том, что не мне доведется покарать негодяя. Ибо Карсон, судя по выражению его лица, роль мстителя отвел себе.

Менее чем через двадцать минут мы прибыли к месту назначения. Место, где проживал Картрайт, еще не так давно относилось к наиболее фешенебельным районам Манхэттена. Сейчас, однако, аристократические особняки уступили место громоздким складским корпусам. Лишь кое-где между неуклюжими коммерческими зданиями-коробками еще торчали старинные дома. В одной из таких обветшавших, но все еще импозантных построек, очевидно, и обитал Картрайт.

Наша повозка остановилась перед сорок шестым номером. На лице Карсона, сидевшего у окна, отразилось удивление, и я, вытянув шею, тоже выглянул в окошко и понял, что привлекло внимание следопыта.

Перед домом номер сорок шесть на тротуаре толклась группа людей. Они оживленно обсуждали что-то, то и дело тыча руками и кивая в сторону дома. При первом же взгляде на них я ощутил беспокойство. Такие сборища, напоминающие стаи падальщиков, собирающихся к месту наживы, всегда означают что-то недоброе.

Следующая картина, которую воспринял мой взгляд, еще больше встревожила меня. Над сточным желобом у края тротуара стоял, согнувшись чуть ли не вдвое, молодой полицейский и извергал в канаву содержимое своего желудка.

— Что за дьявольщина, — пробормотал Таунсенд, тоже выглянувший в окно кареты.

Карсон уже выскочил на мостовую и расплатился с извозчиком. Мы последовали за скаутом и втроем направились к полицейскому, кое-как выпрямившемуся и с тихим стоном протиравшему рот тыльной стороной руки. Подойдя к юному стражу порядка, я заметил на его слегка позеленевшем лице изумление и тут же изумился сам. Я узнал в нем Бойла, того самого постового, который откликнулся на мои крики о помощи двумя днями ранее, когда я обнаружил убийство Уайэта.

— Мистер По! — воскликнул Бойл. — Как вы быстро прибыли!

— Не понимаю, — озадаченно нахмурился я.

— Пяти минут не прошло, как капитан Даннеган отправил за вами гонца.

— Даннеган здесь? — спросил Карсон.

Бойл кивнул и вытянул дрожащий палец в сторону дома.

— Там, внутри.

— Мы приехали не по вызову капитана, — пояснил я. — Мы здесь, чтобы увидеть мистера Картрайта по чрезвычайно важному делу.

Бойл открыл рот, казалось, для ответа. Но тут же выпучил глаза и прижал ко рту руку. Заурчав и забулькав, он отвернулся от нас и снова сложился над канавой в повторном приступе рвоты.

— Пошли, — поморщился Карсон.

Протолкавшись сквозь толпу, мы поднялись на крыльцо и, пренебрегая потускневшей латунной колотушкой, переступили через порог.

— Недоброе что-то. Нутром чую, — мрачно буркнул Таунсенд.

Лишь только мы оказались в помещении, я ощутил сильнейшее негативное воздействие едкой атмосферы, наполовину состоявшей из испарений грандиозного, судя по силе запаха, количества кошачьих экскрементов.

— Ф-фу! — задохнулся Таунсенд, морща нос.

— Да, запашок, — согласно склонил голову Карсон.

Действительно, в воздухе, казалось, плавал желтоватый туман кошачьих выделений. Читатель, надеюсь, смог составить представление о нежных чувствах моих к милым четвероногим спутникам нашим, животным вида Felis domestica, кошкам домашним. Однако не следует доводить естественную и похвальную человеческую наклонность до таких гротескных извращений!

Остановившись в холле, мы услышали доносящийся сверху приглушенный гул голосов. Поднявшись по широкой лестнице, размашистой дугою ведущей к верхним помещениям, мы проследовали по широкому проходу, блеклые стены которого словно взрывали яркие пятна: множество картин современных художников в причудливых золоченых рамах украшало жилище Картрайта. Голоса доносились из большой комнаты, которая оказалась библиотекой. Освещение здесь обеспечивал большой стеклянный шар под потолком, посылавший вниз мягкий, таинственный свет.

В отделке помещения доминировал тусклый алый цвет: шторы, ковер, обои… Из мебели, кроме книжных полок, лишь сафьяновое кресло да стол с восьмиугольной столешницей, затянутый зеленым сукном. И еще небольшая кушетка-канапе с обивкой красных оттенков и письменный стол. Последний, правда, скрывала группа крепко сбитых граждан, офицеров нью-йоркской полиции. Лишь уголок письменного стола виднелся из-за их темных фигур. Полицейские стояли, отвернувшись от двери, и о чем-то оживленно беседовали.

Тут же мы получили и объяснения по поводу неприятного запаха. На полу, на подушках диванчика, в кресле, на столе расположились не менее дюжины кошек самого разнообразного обличья. Очевидно, Картрайт принадлежал к тому особому виду людей, которые, не обладая необходимыми качествами для создания тесных связей с себе подобными, стараются избежать пугающей их изоляции, окружив себя невероятным количеством домашних животных.

Лишь только мы вошли в библиотеку, как одному из этих созданий — маленькой серой в полоску кошке — вздумалось метнуться куда-то мимо моих ног. Я нечаянно наступил на кошачий хвост — и дикий вопль оскорбленного животного не только заставил сердце мое подпрыгнуть в груди, но и привлек внимание офицеров. Сразу же узнавший меня капитан Даннеган, центральная фигура группы у письменного стола, не меняя всегдашнего мрачного выражения лица, воскликнул:

— По! Черт побери…

Принудив сердце замедлить бешеное биение, я откашлялся и обратился к капитану с такими словами:

— Из вашего выражения изумления, капитан Даннеган, я могу заключить, что вы, как и полицейский Бойл минутою раньше, не в состоянии объяснить моего столь скорого прибытия. Действительно, курьер ваш еще не достиг дверей дома моего. Да он там меня и не застанет, ибо я уже здесь. Дело в том, что мы уже направлялись сюда, еще до того, как ваш посланец пустился в путь.

— Да ну? — ответил Даннеган, с изумлением осматривая нашу группу. — И чего вас сюда потянуло?

Ответил Карсон:

— С Картрайтом хотелось побеседовать.

— Х-ха… — фыркнул Даннеган. — Что ж, добро пожаловать! — Он отпихнул стоявшего рядом с ним подчиненного в сторону, сам шагнул в противоположную, открыв нам для обозрения центральную часть письменного стола.

В жизни иной раз встречаются ситуации, когда мы сталкиваемся со столь неожиданными, неестественными, нелепыми зрелищами, что сначала не можем понять, что именно находится перед нами, на что устремлен наш взор. Наши глаза воспринимают окружающую обстановку, убеждая в ее реальности. Но разум, сопротивляясь этой ужасающей реальности, отказывается осознать воспринимаемое зрением.

Именно такое зрелище открылось нашим взорам. Упитанный, хорошо одетый джентльмен мирно сидел за своим столом в своей личной библиотеке. Но джентльмен этот подвергся изощренным надругательствам. Его окровавленная оскальпированная голова была откинута назад под неестественным углом. Глотка взрезана так, что кажется, голова вот-вот отвалится. Кровью залиты одежда и стол.

Это я осознал сразу. Чего я не мог понять — точнее, стремился не понимать — это некая странность его костюма. На груди болтался в высшей степени необычный галстук, необычных размера, толщины и текстуры. Галстук этот свисал со взрезанной шеи и был густо покрыт кровью, что еще более мешало разглядеть эту уникальную деталь туалета.

Не знаю, как долго я глазел на убитого хозяина дома. Смутно помню странно прозвучавший выдох Карсона, похожий на шипение разозленной змеи, да еле слышное бормотание Таунсенда:

— Бох-х-х ты мой!

Наконец рассудок мой прекратил сопротивляться, воспринял и усвоил информацию, предоставленную органами зрения, и на меня навалился приступ дикого головокружения. Я отпрянул и рухнул в сафьяновое кресло, чудом не раздавив метнувшегося с сиденья рыжего крапчатого кота.

Сжав виски руками, я несколько мгновений сидел неподвижно, ожидая, когда прекратится головокружение.

С шеи Картрайта свисал не пропитанный кровью галстук. На груди убитого болтался его собственный язык. Очевидно, убийца, взрезав глотку жертвы, вытянул его через рану и оставил в таком положении.

Постепенно головокружение ослабло. Я поднял голову и огляделся. Карсон стоял у стола, изучая обстановку. Таунсенд удалился в уголок и что-то строчил в репортерском блокноте.

— Похоже, что мистера Картрайта навестил ваш друг Джонсон, — сказал Даннеган.

— Возможно, — неопределенно ответил Карсон. — И, похоже, он кой-чего нахватался у апачей.

— Чего именно? — поинтересовался Даннеган.

— Старый фокус мескалеро. Они иногда так развлекаются с пленными.

— Ничего себе развлечение! — возмутился Даннеган. — Проклятые краснокожие дикари!

Карсон покосился на капитана.

— Я тут в Сан-Луи разок заглянул мимоходом. Там толпа развлекалась с негритенком лет тринадцати. Он белую шлюху обидел. Что они с ним выделывали! По сравнению с тем представлением у вас здесь просто детский утренник. А как веселились! Приличная публика, сплошь белые, ни одного краснокожего. Так что встречаются дикари разного цвета, капитан.

Даннеган неопределенно хмыкнул и повернулся ко мне.

— Я вот не могу определиться с вами, мистер По. Каким боком вы со всем этим связаны?

— Э-э… Что вы имеете в виду? — промямлил я.

— Сначала Уайэт, теперь Картрайт. Насколько я могу судить, их объединяет только два обстоятельства: то, что их разделал этот проклятый Джонсон, и то, что они как-то связаны с вами.

— Я больше всех удивляюсь этому совпадению, — ответил я, вспыхнув от возмущения. — Не хотите ли вы предположить, что я как-то замешан в этих ужасных преступлениях?

— Ничего я не хочу предполагать, просто удивляюсь.

— Можно спросить, капитан, как вы узнали о преступлении? — донеслось из угла, в котором обосновался Таунсенд.

— Ваш босс, мистер Моррис, сообщил об угрозах. Я послал пару своих людей разобраться. Вот и разбираемся.

— Благодарю. А мистер По зачем вам понадобился?

— На столе Картрайта нашли писульку. Он, похоже, ее и намарал.

Капитан шагнул к моему креслу. Вытащив из кармана листок, он протянул его мне.

Принимая листок, я заметил, что это обычная писчая бумага, сложенная вчетверо и запятнанная свежей кровью. Аккуратно придерживая листок за края, я принялся за чтение.

— Что там? — спросил Таунсенд, подходя к креслу сзади.

Я дочитал до конца и лишь затем ответил:

— Письмо Картрайта адвокату. Просьба возбудить судебный процесс о клевете и оскорблении личности. Против меня.

Даннеган бесцеремонно выхватил письмо из моих рук и вернул в свой карман.

— Что за дрязги у вас с Картрайтом, По? — спросил он, буравя меня мрачным взглядом.

— В качестве редактора солидного ежеквартального литературного обозрения, — объяснил я, — я имел случай опубликовать свой в высшей степени взвешенный и обоснованный анализ последнего произведения Картрайта. Неадекватно реагируя на содержание моего обзора, мистер Картрайт прислал мне настолько грубое письмо, полное необоснованных нападок, что я сочинил уничижительную пародию на его опус. Публикация этой сатиры на страницах «Дейли миррор» подвигнул а Картрайта на угрозы в адрес мистера Морриса и меня лично; угрозы не вполне явного характера.

— Теперь явного, — бросил Даннеган. — Хотел вам обоим клизму вставить в суде.

— Похоже, — пробормотал я в ответ на это в высшей степени вульгарное, хотя, по сути, и верное замечание.

Даннеган, судя по выражению физиономии, хотел сморозить еще какую-то гадость в мой адрес, но тут он заметил что-то за моей спиной и крикнул:

— Коутс! Наконец-то изволили пожаловать.

Я высунул голову из-за спинки кресла и глянул назад. В дверях стоял высокий, тощий коронер, которого я уже встречал в квартире Уайэта.

— Великий боже! — воскликнул Коутс. — Что тут случилось?

— Опять бойня, — просветил его капитан и, обращаясь к нашей троице, отрезал: — Вам пора домой, ребята. А нам пора работать.

— Уверены, что помощь не нужна? — спросил его Карсон.

— Я очень прошу вас, мистер Карсон, заняться своими делами и не мешать профессионалам делать свое дело.

Глядя Даннегану в глаза, Карсон спокойно промолвил:

— Как прикажете. Пошли, Эдди.

Продемонстрировав абсолютную некомпетентность в доме Уайэта, Даннеган и его люди — я в этом не сомневался — провалят расследование и здесь. Протестовать, однако, не имело смысла.

Кроме того, мне не терпелось покинуть этот провонявший кошачьей мочой виварий, уйти из дома, отмеченного проклятием убийства. Чувствовал я себя в тот момент примерно как полицейский Бойл. Поднявшись из кресла, я быстро вышел из комнаты, преодолел лестницу и вышел на крыльцо, где остановился, глубоко дыша.

Сзади послышались шаги моих товарищей, также с облегчением покинувших место трагического события.

Сунув блокнот в карман, Таунсенд сказал:

— Срочно мчусь в редакцию. Скоро сюда заявится толпа нашей братии. Надо сообщить об убийстве мистеру Моррису и сразу взяться за обработку материала.

Попрощавшись с нами, репортер исчез.

Игнорируя вопросы толпившихся снаружи любопытных, мы с Карсоном вышли на улицу и направились по Кортленд-стрит в западном направлении. Не останавливаясь, дошли до Гринвич и притормозили у входа в конюшню, из которой доносилось приглушенное ржанье и стук копыт.

— Как настроение, Эдди? — спросил Карсон.

— Вынужден признать, что развитие событий совершенно сбивает меня с толку. Предположение, что Картрайт стоит за обоими покушениями на мою жизнь, кажется теперь крайне сомнительным, если не абсурдным. Совершенно очевидно, что он собирался отомстить за оскорбление, но не посягая на мою жизнь, а цивилизованными средствами, обратившись в суд. Таким образом, неясно, кто же стоит за двумя попытками убить меня, если это не Картрайт?

— Ответить может только сам Печенка. И сейчас, пожалуй, подошло время, когда его можно об этом спросить.

— Не понимаю?! — устремил я изумленный взор на невозмутимое лицо следопыта.

— Насколько я наслышан, этот тип от крови заводится настолько, что ему требуется разрядка. Регулярно он, обвешанный новыми скальпами, появлялся в городишке, требовал шлюху, ящик бутылок и на пару дней зарывался на дне.

— Вы хотите сказать, — спросил я с гримасой отвращения, — что преступные деяния возбуждали его плотские вожделения?

— Можно и так.

Тело мое пронзила судорога омерзения, когда я воспринял эту ужасающую информацию. Конечно, я читал о подобных явлениях. О французском маньяке Жиле де Рэ, о венгерской графине Елизавете Баторий, похоть которых подогревалась актами жестокости и кровью.[24] Однако я не сомневался, что подобные извращения — пройденный этап в развитии человечества. Существование подобного изверга в наши просвещенные дни не укладывалось в мое представление о мире.

— Очень возможно, что после подвигов у Картрайта его потянет на клубничку, — продолжил Карсон. — И не в шикарный бордель, а в самый низкопробный и дешевый притон. Вот там бы его и поискать.

— Следует испробовать эту возможность.

— Куда пойдем? — обратился скаут к знатоку местных достопримечательностей.

— Нью-Йорк, к великому моему прискорбию, переполнен домами с дурной репутацией, начиная с роскошных заведений и кончая грязными норами. Если Джонсон предпочитает последние, то поиск можно ограничить лишь одним районом.

— Ну, ну, — прервал Карсон поток моего красноречия.

— Пять Углов.

Часть четвертая ПУЛЯ ДЛЯ МЕРЗАВЦА

Глава двадцатая

Сосредоточенный вокруг стыка пяти кривых, косых и нечистых улиц район нижнего Манхэттена назывался Пять Углов и славился как царство нищеты и порока. Репутация его утвердилась, можно сказать, во всемирном масштабе. Чарльз Диккенс во время своей знаменитой поездки по Соединенным Штатам настоял на посещении этого квартала, желая почерпнуть информацию для сравнения с не менее знаменитыми трущобами Лондона. Опубликованные впоследствии впечатления от посещения сего локуса — острые (хотя и исходящие из ложных посылок) путевые дневники данного автора под названием «Американские заметки» — прославили Пять Углов во всех странах цивилизованного мира как место, где непереносимые страдания соседствуют с неисцелимым грехом.

За время проживания на Манхэттене нога моя ни разу не ступала на разбитые мостовые этих ужасных кварталов. Ни один уважающий себя человек не отважился бы нырнуть в эту кошмарную бездну. Такое безрассудство считалось сродни самоубийству. Даже полицейские едва рисковали там появляться, особенно с наступлением темноты. Лишь высоко развитое чувство гражданской ответственности да сознание, что радом находится столь надежный и мужественный товарищ, подвигнули меня отважиться ступить в район, где сам воздух напитан духом преступления и порока.

Расположенная на расстоянии не более полета пули от бурлящего делового Бродвея с его кичливыми роскошными дворцами, клоака Пяти Углов щеголяла зловонными развалинами и обширными лужами на разбитых мостовых. Перейдя пограничную Баярд-стрит, мы попали в царство нищеты, мрака и позора. С обеих сторон торчали какие-то покосившиеся деревянные курятники, казалось подпиравшие друг друга, столь часто они были понатыканы. Дыры на мостовой поросли клочками грязной травы. Стоки были забиты вонючей грязью, отравляющей воздух.

Провожаемые открыто враждебными взглядами оборванных и мрачных обитателей, мы с Карсоном шагали по узким извилистым улочкам. Здесь мы снова столкнулись с неожиданностью. Хотя дома с дурной репутацией встречаются в разных районах Манхэттена, чаще всего они, однако, не слишком выделяются на фоне общей застройки. Более того, в так называемых респектабельных кварталах их владельцы всячески стремятся замаскировать истинный характер своих заведений.

Здесь ситуация оказалась совершенно иной. Проституция прославлялась на каждом углу. Казалось, в каждой развалине размещается бордель. Женщины всех возрастов, рас, национальностей и комплекций стояли в дверях с обнаженными руками и бесстыдно выставленными грудями, зазывая прохожих в самой неприкрытой и грубой форме. Проходя по Малбери-стрит, я чувствовал, что уши у меня пылают, оскорбленные столь шокирующими и гадкими призывами.

Через десять минут прогулки в такой оскорбительной для порядочного человека обстановке мы задержались на углу Кросс-стрит и Перл-стрит. В нескольких ярдах от нас воодушевленно хрюкали три свиньи, роясь в кухонных отбросах, извергнутых из опрокинутой помойной бочки. За свиньями — и за нами — наблюдала старая карга с торчащими из подбородка в разные стороны седыми волосками, сидевшая на деревянном ящике и сосавшая глиняную курительную трубку.

Повернувшись к Карсону, я заметил на его лице, освещенном тусклым светом уличного фонаря, признаки отвращения. Разумеется, человек, проведший жизнь на просторах Запада и попавший в район Пяти Углов, должен утвердиться в предубеждении против пороков урбанистического образа жизни. Там он встречался с насилием, невежеством, жестокостью, но был свободен от атмосферы распада и испорченности, пронизывающей каждый квадратный дюйм кошмарных городских трущоб.

— Такого я за всю жизнь не видел, — сказал, помолчав, Карсон. — Вы точно выбрали место, Эдди.

— Нашим поискам могло бы помочь уточнение предпочтений Джонсона в его предосудительных развлечениях.

— Вы о чем?

— Как вы, без сомнения, заметили, бордели в этом адовом районе предлагают клиентам товар на любой вкус. Некоторые специализируются на молоденьких, едва созревших девушках, другие приглашают любителей негритянок и мулаток. Есть заведения для любителей полных женщин. Спектр предложения соответствует потребительскому спросу. Зная, какой тип женщин более привлекателен для Джонсона, мы могли бы сузить диапазон поиска.

— Откуда мне знать, — отозвался Карсон. — Там, откуда он прибыл, выбор не слишком велик. Одно я знаю определенно. Из того, что я о нем слышал, можно понять, что Печенка на юбке не зацикливается. Его тянет к выпивке и к игре, кутит он с размахом.

— Я понял вас. Это тоже полезные сведения. Здесь множество и таких притонов, но наиболее знаменитый, конечно, — салун одноглазого Динаху на Орандж-стрит.

— Пошли.

Упомянутое заведение располагалось поблизости, и через две-три минуты мы оказались на месте. При одном взгляде на вывеску, на изъеденный фасад здания, слепые окна, мрачный вход я окончательно упал духом. Хотя солнце едва село, в дверь салуна уже вливался поток непотребнейших оборванцев, оскорбляющих слух мой бранью и вульгарным, непристойно громким смехом.

Карсон оставался совершенно спокоен, однако я заметил, как он проверил — или поправил — пистолет, скрытый полой сюртука.

Огибая грязь и переступая через лошадиные испражнения, мы пересекли улицу и вошли в заведение Динаху. Тут же мои органы чувств подверглись интенсивному воздействию всевозможнейших раздражителей самого неприятного свойства. Воздух в этом помещении, придавленном низким потолком, насыщала невообразимая смесь миазмов, состоящая из дыма дешевых сигар, испарений немытых тел и паров всяческой алкогольной бурды. Из дальнего угла доносился какой-то скрежет, извлекаемый пьяным скрипачом из своего инструмента с такой потрясающей немузыкальностью, что в сравнении с ним бездарные музыканты Барнума показались бы виртуозами. Раскрашенные Иезавели, восседая на коленях партнеров, оглашали помещение взрывами резкого, неестественного смеха. Сброд, сгрудившийся вокруг игорных столов и спускавший в фараон невесть как добытые деньги, не стеснялся в выражениях.

Осмотревшись в помещении, мы с Карсоном направились к длинной стойке бара, у которой беспорядочно толклась и шумела публика того же пошиба.

В ожидании хозяина, отпускавшего какие-то ядовитые напитки у дальнего конца стойки, я рассматривал висящую на стене напротив картину в потрескавшейся и облупившейся золоченой раме. Изображенная на полотне пышнотелая красотка возлежала на бархатной кушетке, кокетливо прикрыв бедра каким-то крохотным клочком ткани. Обращала на себя внимание, однако, не практически полная обнаженность натуры, а откровенно непристойная, похотливая улыбка, с которой она смотрела на зрителя. Грязная, невероятно закопченная от долгого присутствия в этом помещении и засиженная мухами картина как нельзя больше подходила к грязной обстановке притона.

От созерцания шедевра станковой живописи меня оторвал добравшийся до нас владелец заведения, неприятный тип со впалыми, землистого оттенка щеками, кожаной нашлепкой на одном глазу и рваным шрамом от виска до подбородка. Сверкнув на нас из зрячей глазницы, он грубо спросил, чего нам надо.

— Пиво, — ответил Карсон.

— И мне, — добавил я.

Через мгновение Динаху брякнул перед нами две засаленные кружки с зазубренными краями, наполненные зеленовато-желтой жидкостью с шапкой какой-то сернистой пены. Я пригубил свою и чуть не выплюнул жидкость, вкусом напомнившую мне пропитанную кошачьей мочой атмосферу дома Картрайта. Сделав над собою усилие, я проглотил это пойло.

Карсон чуть приподнял свою кружку, поморщился и поставил ее обратно.

— Вот это да… — пробормотал он чуть слышно.

— Пиво не нравится?

— Это, стало быть, пиво… — повторил скаут, как прилежный ученик.

— Прощения просим, коли не угодили на ваш нежный вкус, милостивые господа. Что привело долбаных денди в наши края? Юбчонку желаете?

— Нет, мужичонку, — ответил Карсон.

Динаху искривил в усмешке безгубый рот.

— Есть тут и для «голубых» заведения, но мое не из их числа.

Как бы не расслышав, Карсон повернулся ко мне.

— Картинка с собой, Эдди?

Изображение Джонсона, выполненное Горацио Освальдом и помещенное на первой полосе «Дейли миррор» я носил с собой, надеясь, что оно, при всем несходстве с оригиналом, поможет опознать злодея. Я передал газетную вырезку Карсону, который развернул ее перед Динаху.

— Такого видел? Шесть футов два, может, и все три. Рыжий.

Почти не взглянув, Динаху отрицательно покачал головой.

— Не слишком вглядываешься, — заметил Карсон.

— Все, что надо, я всегда вижу. Послушайте, милейшие, почему бы вам не убраться отсюда ко всем чертям?

Скосив взгляд на Карсона, я заметил в чертах его лица еле заметные изменения. Такое же выражение я замечал на его лице дважды: перед тем, как он отдубасил возчика у Сент-Джонс-Парка, и в карете на пути к дому Картрайта, когда он собирался отомстить за смерть любимой собаки. Я уже приготовился к тому, что владелец заведения сейчас уляжется на пол за стойкой.

Тут, однако, за нашими спинами раздался грохот и крик. Резко обернувшись, я увидел, что за одним из полудюжины карточных столов вспыхнула ссора. Худощавый молодой человек отбросил стул, вскочил и, стоя, тряс кулаками перед носом игрока, сидящего напротив. Тот, казалось, не замечал угроз, сидел неподвижно, массивной спиною к нам. Остальные игроки за этим столом отъехали вместе со стульями подальше, освободив место.

— Жулик поганый! — кричал молодой человек, раскрасневшийся от гнева. — Я все видел! Ты затер карту! — Его голос заполнил помещение. Все затихли, даже скрипач прекратил терзать инструмент.

— Отдавай мой проигрыш, до последнего цента! — вопил молодой человек. — Мне плевать на твою кубатуру, не очень-то испугался! — Он наклонился и протянул руки к деньгам, лежавшим перед противником.

Тут последовала молниеносная, неожиданная для такой массы реакция. Правая рука сидящего взметнулась вверх, в ней что-то сверкнуло, и молодой человек, задохнувшись, выпрямился и схватился за шею. Из-под пальцев его обильно струилась кровь.

— Ч-черт! — выругался Динаху. — Весь пол мне зальет, придурок.

Он живо обежал прилавок бара и подскочил к молодому человеку как раз в момент, когда тот рухнул. Умирающий еще не успел упасть на пол, как цепкие руки бармена вцепились в него. Непрерывно чертыхаясь, Динаху поволок молодого человека к двери, оставляя на полу кровавый след. Вышвырнув тело на улицу, Динаху мгновенно вернулся. К набору пятен на его переднике добавились следы только что пролитой крови.

— Бенни! — заорал он.

На зов откуда-то выполз сухой как щепка, сутулый старик.

— Слушаю, мистер Динаху, сэр! — прошамкал старик беззубым ртом.

— Шевели своим костлявым задом! Убрать здесь! — Динаху ткнул рукой в сторону кровавых луж. — За что я тебе плачу?

— Слушаю, мистер Динаху, сэр! — как попугай, повторил старик и поплелся куда-то, очевидно за своими нехитрыми рабочими инструментами.

В помещении уже восстановился прежний ритм жизни. Так же надрывалась скрипка, изображая модную «Угольно-черную розу», так же визгливо хохотали проститутки.

Стоя спиной к бару, я пытался унять дрожь в руках. Потрясенный увиденным, я почувствовал искушение снова приложиться к пивной кружке, и сдержал меня лишь оставшийся от первой попытки омерзительный гнилой привкус во рту.

— Боюсь, что в этой мерзкой норе мы ничего не обнаружим, — обратился я к Карсону нетвердым голосом.

Следопыт, на которого все происшедшее, казалось, не произвело никакого впечатления, согласно кивнул.

— Джонсона здесь не видно. У этого сброда о нем ничего не узнать.

— Возможно, пора покинуть это место, — предложил я.

— Возможно.

Этот ответ Карсона вызвал в моей груди чувство облегчения, какого не ощущал и сам Данте, поднимаясь из бездны Ада.

Тут я, однако, почувствовал, что за мной наблюдает кто-то со стороны, кто-то, кто находится вне поля моего зрения. Повернув голову влево, я встретился взглядом с одной из представительниц женского пола, промышляющих продажей своего тела в заведении Динаху. Очевидно, она незаметно подошла, когда я беседовал с Карсоном. Опершись безвкусно унизанной перстнями рукой о стойку бара, она уперла другую в вызывающе выставленное бедро. Из выреза алого платья чуть не вываливалась пухлая молочно-белая грудь. Когда она увидела мое лицо, выражение ее грубой физиономии, которую, впрочем, нельзя было назвать отталкивающей, резко изменилось с любопытно-оценивающего на похотливо-ликующее.

Я же, как ни пытался, не смог вспомнить, где я встречал это лицо.

— А я ведь так и подумала, что это вы оба! — воскликнула она, нечетко выговаривая слова под влиянием дешевого виски. — Как мило с вашей стороны. Разыскали меня все-таки, молодцы.

Услышав этот голос, я вспомнил, где мы встречались. В устричном погребе Ладлоу ее спутник, которого Карсон вынужден был утихомирить, называл ее Нелл.

Карсон узнал ее сразу. Он вежливо улыбнулся и сказал:

— Извините, мэм, мы здесь по другой причине.

— И очень зря. — Нелл надула губы. — Все равно лучше меня не найдете, не старайтесь.

Карсон подсунул ей иллюстрацию. Нелл прищурилась, наморщилась, всмотрелась.

— Видала я за свою жизнь уродов, но такого… нет, не видела.

Она вернула картинку скауту и покачала бедрами.

— Может, я вам чем другим помогу…

— Спасибо, — ответил Карсон, пряча иллюстрацию. — Нам пора.

— Ой, бросьте! Чего, меня испугались, такой милашки? А еще великий Кит Карсон! Говорят, вы классный наездник. Пошли наверх, я вам такую скачку устрою! И вашему другу дам поскакать. Он тоже ничего.

Легко представить себе мою реакцию на ее слова. Я ощутил не только отвращение, услышав шокирующее приглашение проститутки, но и тревогу, когда она громко произнесла имя моего друга. Весьма вероятно, что этот притон посещали и те, кто принимал участие в погроме барнумовского музея и кому Карсон так удачно встал поперек дороги. Конечно, они не испытывали теплых чувств в отношении следопыта.

Еще до того, как Нелл назвала Карсона по имени, я заметил недружественные взгляды в нашу сторону. Теперь же на нас сконцентрировалось враждебное внимание толпы. Некоторые игроки положили карты на столы. Другие ссадили с коленей женщин и встали. Стоявшие у бара повернули головы в нашу сторону.

— Точно, это он! — услышал я чей-то голос.

— Переоделся, собака. Да морду не спрячешь.

К нам неспешно подтягивались примерно с дюжину головорезов. Выглядели они как братья — одинаковые низкие лбы, жилистые шеи, массивные челюсти, горящие ненавистью глаза.

— Я могу вам чем-то быть полезен, джентльмены? — беззаботно спросил Карсон, обведя их взглядом и опершись локтями на стойку.

Во рту у меня пересохло, сердце бешено прыгало в груди.

В этот момент несколько человек из стоявших перед нами отлетели в сторону, и перед нами появилась громадная фигура. Я сразу понял, как по его габаритам, так и по одежде, что это тот самый субъект, который минуту назад заколол молодого человека за карточным столом. Его в высшей степени отталкивающая физиономия выражала смесь дикой злобы, кровожадности и дьявольского ликования.

— Чтоб меня черти драли! — прорычал субъект. — Это ж он же ж!

Я почувствовал, что ноги мои стали ватными, а кровь застыла в жилах.

Замечание субъекта относилось не к Карсону.

Оно относилось ко мне!

Глава двадцать первая

— Удачный денек! — веселился свирепый субъект. — Надо ж, как тебя сюда занесло!

Легко понять, с каким ужасом я воспринял слова громадного бандита. Сначала я надеялся, что произошла какая-то ошибка, что он принял меня за кого-то другого. Тем больше ошеломили меня следующие фразы негодяя.

— Ох, и трудно же тебя ухлопать, По! Как ты еще жив, сукин сын?

Я узнал его по зубам — и по отсутствию таковых. Изо рта моего вырвался крик, колени, казалось, стучали на весь зал.

— Я вас узнал! — воскликнул я.

Этот свирепый тип оказался тем самым погромщиком, которого я встретил в музее Барнума и который собирался убить Барнума. Как хорошо помнит читатель, мне удалось одолеть его, несмотря на громадную разницу в физических возможностях. И я овладел тогда его двуствольным пистолетом, находившимся сейчас за поясом Карсона.

Глядя на безобразную физиономию бандита, я внезапно понял, что скрывается за его словами.

— Как я понимаю, — пробормотал я, — именно вы несете ответственность за покушения на мою жизнь. Это вы пытались сбить меня пожарной повозкой.

Громила выплюнул мне под ноги табачную жвачку и кивнул громадной головой.

— Ага!

— И доставка корзины с отравленным продовольствием — тоже ваших рук дело?

— Ну дак! — он самодовольно кивнул несколько раз подряд, довольный своей столь хитроумной выдумкой.

Судя по драной одежонке негодяя, указывающей на скудость финансов, можно было заключить, что продукты он украл у какого-нибудь зазевавшегося торговца и обработал их впоследствии дешевым препаратом мышьяка, каким-нибудь крысиным ядом.

— Да, жратва — тоже мой подарочек. Только вот какого дьявола ты до сих пор не подох, собака?

Полагая, что следует как можно дольше отвлекать его внимание разговором, я ответил так:

— Лишь случайность спасла меня от употребления в пищу отравленных вами продуктов. Однако не могу понять, как вы обнаружили мой адрес?

Негодяй самодовольно хмыкнул. Он запустил руку в карман сильно поношенных брюк и извлек на свет небольшой предмет, коим помахал перед моим носом.

— Знакомая штучка?

Негромкий возглас удивления сорвался с моих губ. Он держал в руке мой утерянный бумажник!

Мой мозг внезапно извлек из глубин памяти картину: при нашей встрече в Американском музее сей достойный всяческого осуждения субъект, демонстрируя полное отсутствие хороших манер, схватил сальными пальцами мой сюртук, мял ткань, из которой сшит этот предмет гардероба, и неумеренно восхвалял его качество. Только теперь осознал я, что не покрой одежды был предметом интереса негодяя, а содержимое карманов, которое он и исследовал, надо признать, с некоторым успехом. Так как в бумажнике находились визитные карточки с моим именем и адресом, ясно, откуда он узнал, где я живу.

— В тебе, кажись, жизней больше, чем в кошке трахучей, милок. А как с кошки шкурку спускают на перчатки, знаешь?

Бумажник мой исчез в неведомых глубинах драного подобия сюртука, декорировавшего могучую фигуру негодяя, а вместо него в руке появился клинок, которым он заколол злополучного картежника.

— Пристрелил бы я тебя, как распоследнюю собаку, да ты мою пушку стибрил, — угрожающе пророкотал мерзавец, демонстрируя вопиющую непоследовательность в обозначении зоологических аналогов моей персоны. — Ничего, потружусь на благо родины.

Он поднял кинжал и тяжело шагнул ко мне. Неописуемый ужас сковал мои члены, сжал тугим обручем голову. Взгляд мой неотрывно следил за острием кинжала, направленного мне в грудь.

В этот момент в зале царила полная тишина, все с напряженным вниманием следили за развитием событий. Молчал и Карсон. Но вдруг раздался его негромкий спокойный голос.

— Твоя пушка здесь.

Гигант хрюкнул и повернулся к скауту. Я тоже повернул голову в его сторону.

Карсон оторвался от стойки бара и стоял выпрямившись и опустив руки. Сюртук он расстегнул, выставив на обозрение заткнутый за пояс двуствольный пистолет.

Свинячьи глазки великана слегка расширились при виде знакомого оружия.

— Во! Мой, мой! Дай сюда!

— Возьми, — пригласил Карсон.

— Возьму, индейская шестерка! И кишки твои скребаные вырежу! — разъярился владелец пистолета.

Динамичность его речи не вызвала, однако, кинематических изменений в статусе конечностей. Негодяй застыл на месте, с ненавистью уставившись на Карсона. Казалось, он проводит калькуляцию — с учетом расстояния, отделяющего его от скаута, — быстроты реакции и возможной скорости движения острия кинжала и дула пистолета. Похоже, что баланс вычислений его не вполне удовлетворял.

Тут я заметил какое-то едва уловимое изменение в тупых чертах физиономии гиганта. Взгляд его слегка сместился, уголки рта чуть шевельнулись, обозначая злорадную усмешку.

Тишину нарушило щелканье взводимого курка.

Глянув через плечо, я увидел, что бармен стоит за стойкой с ружьем в руках и дуло этого ружья приставлено к затылку Карсона. Очевидно, в притонах такого типа, где посетители по большей части вооружены, хозяева тоже обеспечивают себя оружием.

— Шевельнешься, Карсон, — вмиг мозги вышибу.

Стремительность последующих действий невозможно описать пером. Динаху еще не договорил, как Карсон выполнил грациозное, плавное и молниеносное движение, схожее с прыжком королевского бенгальского тигра в цирке Барнума. В нырке он выхватил из-за пояса пистолет — поворот, выстрел, — и с криком боли Динаху выпускает оружие, со стуком упавшее на стойку, отшатывается и хватается за раздробленное пулей левое плечо.

Застывшее напротив меня чудовище, рыча, бросилось на Карсона с занесенным кинжалом.

Второй молниеносный поворот скаута, второй выстрел — бандит роняет кинжал и, отброшенный выстрелом, отшатывается назад. Схватившись обеими руками за грудь, он с хрипом грохнулся на пол.

За считанные мгновения Карсон вывел обоих самых опасных противников hors de combat.[25] Я едва верил тому, чему оказался свидетелем.

Карсон выпрямился, держа пистолет, от стволов которого поднимался сизый дымок. Из толпы раздались голоса:

— Вперед, ребята! Бей гада! Он разрядился!

Тут же дюжина бандитов ринулась на Карсона. Первый свалился с проломленным рукоятью пистолета виском, второй отшатнулся, булькнув и схватившись за горло, в которое врезался кулак. Тут же пистолет полетел в лоб третьего атакующего, свалив его на бегу.

Противник обладал, однако, подавляющим численным перевесом. Еще один из негодяев отбил дно бутылки и замахнулся ею на Карсона. Отбив удар, скаут задел рукой острые края разбитого сосуда. Из уст Карсона послышался стон боли, а бандит замахнулся для второго удара, нацеленного в лицо Карсона.

Тут я наконец ожил. Схватив со стойки ружье Динаху, я направил его в лицо бандита с бутылкой и повелительно промолвил четким, ясным голосом:

— Немедленно откажись от своего подлого замысла! Я не замедлю разрядить это оружие в каждого, кто продвинется хотя бы на дюйм!

Мое предупреждение произвело желаемый эффект. Нападавшие замерли, бросая полные ненависти взгляды на нас обоих и на ствол ружья.

— Вы ранены, Кит? — тревожно обратился я к товарищу.

— Пустяк, царапина, — ответил он, забирая у меня ружье. Схватив оружие одной рукой, он направил ствол на негодяя с осколком бутылки.

— Брось!

Бутылка тут же звякнула об пол у ног мерзавца.

— Пошли, Эдди, — сказал Карсон.

Мы попятились к выходу. Карсон держал под прицелом группу бандитов, не предпринимавших никаких попыток к нашему задержанию.

Задержавшись на пороге, Карсон бросил на прощание:

— Первый, кто выйдет, тут же ляжет.

И вот мы уже на улице. Сходя с тротуара на мостовую, я обо что-то споткнулся. К ужасу моему, это оказалось безжизненное тело молодого человека, заколотого моим музейным знакомцем. Его вышвырнули в сточную канаву, как кухонный мусор, оставив истекать кровью.

Мы быстро зашагали по Орандж-стрит. Оглянувшись, я удостоверился, что из двери заведения Динаху так и не вышел ни один человек. Очевидно, бандиты восприняли предупреждение Карсона всерьез.

Не замедляя шага, мы дошли до границы трущобного района. Ружье Карсон засунул в желоб напротив лавки какого-то старьевщика на углу Баярд-стрит.

Достигнув относительно безопасной Уокер-стрит, мы остановились. Карсон вынул платок и перевязал кровоточащую руку.

— Я опасаюсь, Кит, — обеспокоенно произнес я, — что ваш железный характер заставляет вас недооценивать серьезность ранения. Мне кажется, что оно гораздо тяжелее, нежели вы считаете.

— Бывало и похуже, — успокаивающе заверил он.

— Возможно. Тем не менее следует поскорее вернуться домой и показать руку тетушке, которая знает толк во врачевании.

Карсон согласился и остановил наемную карету. Сидя друг напротив друга в темном экипаже, трясшемся по мостовой Бродвея, мы обменялись впечатлениями от драматических событий нескольких прошедших часов. Крайне неприятные и весьма опасные события эти позволили, по крайней мере, заключить, что преступник, покушавшийся на мою жизнь, виноват в смерти собаки следопыта.

— Меня несколько удивляет, почему он так настойчиво стремился меня уничтожить. Не такой уж большой вред я ему причинил. Ну заработал он шишку на затылке, ну лишился пистолета… Так ведь это предотвратило убийство мистера Барнума!

— Такому мерзавцу не нужен веский повод, чтобы кого-то укокошить, — пояснил Карсон.

— Пожалуй, вы правы, — вздохнул я. — Как вы думаете, Кит, он убит?

— Если нет, то, разве что, чудом. Так или иначе, он нам теперь долго не сможет помешать.

Ввиду позднего часа движение на улицах почти замерло, и вскоре мы прибыли домой.

Войдя в дом, мы поднялись по лестнице к моей квартире. В доме стояла тишина, было темно. Освещалось лишь окно нашей кухни. Там, в кухне, мы и застали тетушку Марию, за чашкой позднего чаю читавшую дневной выпуск какой-то газеты. Внимательный взгляд ее тотчас остановился на платке, стягивавшем руку Карсона.

— Ай-яй-яй! Эдди! Мистер Карсон! Да что же это такое?

— Я в полном порядке, тетушка, дорогая. А вот мистер Карсон нуждается в вашем немедленном внимании, так как поранил руку, и, боюсь, гораздо серьезнее, чем считает.

— Да ничего страшного, — успокоил скаут.

— Ну-ка, покажите руку, мистер Карсон, — приказала Путаница, подводя Карсона к столу.

— Как ваша дочь и Иеремия? — спросил Карсон, присаживаясь у стола.

— Иеремия внизу у миссис Уитэйкер, — ответила тетя Мария, садясь рядом со скаутом, — а Вирджиния после всех этих передряг почувствовала слабость и пораньше отправилась в постель, почти сразу, как Иеремия ушел.

— С ней все в порядке? — обеспокоенно спросил я, садясь напротив тетушки и Карсона.

— Все в порядке, просто утомилась, бедняжка, — как-то неуверенно улыбнулась Путаница.

Она наклонилась над рукой Карсона и осторожно размотала ее. Белоснежный вначале платок покрылся теперь пятнами крови.

— Боже мой! — воскликнула добрая женщина, увидев обнажившуюся рану.

Хотя я и подозревал, что рана серьезнее, чем признал сам пострадавший, но такого увидеть не ожидал. От взрезанной руки отставал большой кусок кожи неправильной формы, обнажая кровоточащую ткань.

— Очень, очень худо, — покачала головой Путаница. — Надо бы к доктору, мистер Карсон.

— Не слишком верю докторам, — спокойно сообщил Карсон, с любопытством рассматривая рану.

— Но ведь тут же шить надо.

— Да, пожалуй, — согласился скаут. — Будьте добры, мэм, иглу и прочную нитку из вашего набора для шитья.

— Так я ведь не сумею, мистер Карсон, — чуть не плача, пожаловалась тетушка.

— Да вам и ни к чему.

Мы с тетей Марией уставились на Карсона в четыре расширенных глаза.

— Н-не будете ж вы сами… — запинаясь, произнесла наконец тетя.

— Сам, все сам, мэм.

Из повествования Сэмюэля Паркера я уже почерпнул сведения о хирургических навыках моего друга. Еще в молодости — было тогда Карсону лет около шестнадцати — группа искателей приключений пустилась по тропе Санта-Фе. Один из приятелей Карсона, по имени Бродус, разряжая свой карабин, пострадал от случайного выстрела. Заряд попал в правую руку, рана загноилась. Развившаяся гангрена требовала срочного хирургического вмешательства. Бродус впился зубами в кожу, и друзья отпилили руку простой плотницкой пилой. Перерезанные артерии прижгли раскаленным тележным шкворнем, обрубок руки обильно залили дегтярной тележной смазкой. Карсон принимал участие в этой импровизированной ампутации. Интересно, что рана Бродуса полностью затянулась прежде, чем группа достигла места назначения.

И все же одно дело — читать, совсем другое — столкнуться с чем-то подобным в реальной жизни. Повторяя вслед за тетушкой, я пролепетал:

— Вы всерьез решились сами проделать данную процедуру?

— А что в этом такого, Эдди?

Путаница поняла, что он не шутит, и поднялась от стола.

— И, если не трудно, мэм, немного кипятку, — попросил Карсон вдогонку.

Через минуту Путаница вернулась с корзиной для шитья. Она вынула оттуда катушку и иглу, вдела нитку в ушко. Карсон тем временем смочил платок и смыл с раны кровь. Приняв иглу с ниткой, он положил раненую руку на стол и попросил Путаницу придержать края раны. Дрожащими пальцами она сжала сшиваемые ткани.

Карсон прокалил конец иглы над вытяжным стеклом лампы и принялся за работу.

Как только он поднес иглу к руке, я прикрыл глаза рукой. Может показаться странным, что сочинитель историй, изобилующих жуткими сценами, не переносит вида даже мелкой хирургической операции. Однако я держал глаза закрытыми до того момента, когда Карсон промолвил:

— Готово.

Открыв глаза, я увидел, что он поднял раненую руку ко рту и перекусил нитку. Бледная Путаница поднялась из-за стола.

— Подождите, — сказала она и быстрым шагом покинула кухню. Менее чем через минуту она вернулась с перевязочным материалом и бутылкой, которую я сразу узнал. Доктор Китредж расхваливал на этикетке свой бальзам не только как средство против зуда, но и в качестве панацеи от всевозможных ожогов, порезов и воспалений.

Карсон сморщил нос от чрезмерного аромата дезинфицирующего средства, но позволил тетушке нанести на руку изрядный его слой и перевязать рану.

— Как новая! — сказал он, несколько раз согнув и разогнув пальцы. — Благодарю за помощь, мэм. Теперь можно отправляться на ночлег.

Я проводил его до двери квартиры. На пороге мы немного задержались. Я выразил сожаление, что визит к Пяти Углам не помог нам обнаружить Джонсона.

— Ладно, зато другого сукина сына прикончили, — утешил меня Карсон.

— Действительно, этот факт несколько компенсирует наш неуспех, — признал я. — Однако что делать дальше, в каком направлении двигаться?

— Об этом лучше подумать на свежую голову, завтра утром.

Дружески хлопнув меня по плечу, Карсон направился вниз, в квартиру миссис Уитэйкер.

Я вернулся в кухню и застал тетушку сидящей за столом с мрачным, траурным выражением лица.

— В чем дело, тетушка, дорогая?

— В чем дело? О вас думаю, вот в чем дело. Что с вами случилось?

Наша семья всегда жила в атмосфере полного доверия и абсолютной честности, поэтому мне не хотелось обманывать милую тетушку. Более того, утренние газеты раструбят по городу горячую новость о жестоком убийстве на Кортленд-стрит.

В то же время не хотелось тревожить добрую женщину и портить ей настроение. Поэтому я преподнес ей несколько облегченный вариант событий, происшедших после похорон несчастной собаки. В завершение рассказа я заверил тетушку, что, хотя объект мести следопыта, Джонсон, разгуливает на свободе, мы можем более не опасаться негодяя, презентовавшего нам отравленную пищу.

Мои объяснения и заверения не возымели, однако, желаемого действия. Теща моя смотрела недоверчиво и обратилась ко мне с такими словами:

— Ох, Эдди, я, конечно, не понимаю и половины из того, что ты сочиняешь, но что касается твоей личной безопасности, тут ты мне очки не вотрешь. Вижу я, что не хочешь ты сказать мне правду; вижу, что могло все хуже обернуться. Ведь если даже такой лихой боец, как мистер Карсон, чуть руки не лишился, то что же могло случиться с тобой!

— Эдди, — тоном заклинателя продолжила она после краткой паузы, — ты должен мне пообещать немедленно прекратить эту возню. Пусть другие разбираются, кому положено. Что произойдет с нами, с Вирджинией, если с тобою что-нибудь приключится?

Я успокаивающе пожал ее руку.

— Ничего со мной не приключится. Вы меня недооцениваете, дражайшая тетушка. Да если бы не моя отвага и молниеносная реакция, мистеру Карсону пришлось бы гораздо…

Тут мою речь прервал топот на лестнице. Через мгновение входная дверь квартиры распахнулась, и, к безмерному удивлению своему, увидел я пред собою следопыта.

Никогда еще не видел я в лице его столь явно выраженной тревоги. Кожа, обтягивающая заострившиеся черты, приобрела призрачную бледность.

Взгляд мой упал на руки Карсона, сознание отметило их режуще красный цвет. Невольно подумалось, что открылась рана, но я тут же понял, что это не так, ибо кровь покрывала обе ладони.

— Кит! — воскликнул я. — Что случилось?

— Он… унес его!

Я в недоумении встряхнул головой.

— Печенка… Иеремию.

Глава двадцать вторая

— Иеремию? — воскликнул я, как громом пораженный этим сообщением. Язык мой отказывался повиноваться. — Как?

— Ворвался в дом. Задняя дверь взломана.

Ужасная ирония судьбы! В то время, как мы с риском для жизни охотились на Джонсона по злачным местам городских трущоб, он вторгся в нашу святая святых.

— А миссис Уитэйкер? — дрожащим голосом спросила Путаница.

В ответ Карсон мрачно покачал головой. Жест этот предполагал лишь одно, самое ужасное истолкование.

— Бедняжка, — со слезами на глазах прошептала тетушка, прижав руки к груди.

— Пошли, Эдди.

Я попросил тетушку запереть за нами дверь и быстро последовал за Карсоном.

Первым, что бросилось в глаза при входе в нижнюю квартиру, оказалось изуродованное тело ее хозяйки. Труп лежал на спине посреди прихожей. Сразу же увидел я и то, что несчастная миссис Уитэйкер подверглась, среди прочих издевательств, и той процедуре, которая принесла Джонсону его прозвище. Горло взрезано, платье разорвано, а под ребрами справа зияет рана, ясно показывающая, что убийца вырезал орган, являющийся для него желанным деликатесом. Не забыл Джонсон и о скальпе, сорвав с головы обширный участок кожи с волосяным покровом. Обнаженный череп жутко поблескивал в свете комнатной лампы.

Большая лужа крови образовалась сбоку от тела домовладелицы. Отсюда я заключил, что Карсон, обследуя повреждения, уже перевернул труп, лежавший первоначально лицом вниз. Этим объяснялось не только теперешнее положение тела, но и состояние рук следопыта, испачканных кровью.

— Кровь свежая, — проронил Карсон.

— Это дает нам шанс, — подхватил я. — Судя по похищениям девочек, Розали Эдмондс и Энни Добс, этот мерзавец направился с Иеремией в свое логово, где никто не помешает его злодеяниям. Действуя быстро, мы еще можем спасти вашего сына.

— Надеюсь, — Карсон покосился на окровавленный труп миссис Уитэйкер. — На сегодня нажрался, скотина.

Я содрогнулся, представив себе омерзительную трапезу отпетого негодяя. Карсон повел меня по цепочке кровавых следов в небольшую комнатку, спальню Иеремии.

Лунный свет, вливаясь через распахнутое настежь окно, превращал ночную тьму в таинственный полумрак. Подойдя к комоду, Карсон вынул из маленькой коробочки фосфорную спичку и зажег лампу.

Судя по беспорядочно раскиданным постельным принадлежностям, здесь произошла ожесточенная схватка. Мальчик, очевидно, проснулся при приближении похитителя и оказал ему сопротивление. То, что тетушка и Сестричка не слышали шума из комнаты, находящейся как раз под их спальней, означало, что Иеремия дрался молча, не звал на помощь. Или же Джонсон зажал ему рот.

Осматривая место происшествия, я заметил на белых простынях спутанные клочья черных волос. Подумав было, что это волосы Иеремии, я поднял один из клочков и поднес поближе к лампе, где и обнаружил, что на пальцах моих эти волосы оставляют чернильный след.

— Сажа от лампы, — понял я причину загрязнения пальцев.

— Где? — откликнулся Карсон, тут же оказавшийся рядом.

Я показал ему испачканные сажей большой и указательный пальцы и сказал:

— Мы совершенно верно предположили, что Джонсон предпримет попытки к изменению внешности, изменив цвет волос на менее броский. Эти волосы не принадлежат Иеремии, как я сначала подумал, но явно вырваны из головы похитителя.

Смотрите, — продолжил я, поднося волосы к лампе, чтобы Карсон мог лучше увидеть. — Видно, что они натурально рыжие. Из-под краски просвечивает естественный цвет. Ваш сын вырвал их из головы Джонсона, оказав преступнику ожесточенное, хотя и безуспешное сопротивление.

— Он у меня боец, — не скрывая отцовской гордости, подтвердил Карсон.

Кровавые отпечатки подошв показывали, что, захватив ребенка, Джонсон проследовал к окну, через которое и выбрался наружу. Карсон перемахнул через подоконник и припал к освещенной лунным светом траве газона. Я последовал за ним. Вот он выпрямился, шагнул к маленькой калитке заднего двора и вышел наружу. Обогнув дом, он вышел на улицу, обшаривая глазами мостовую. Снова нагнулся и поднял что-то с тротуара. В свете уличного фонаря я различил в руке его какую-то вещицу: подойдя ближе, я узнал индейскую подвеску, принадлежавшую жене Карсона; Иеремия не снимал ее даже на ночь. Кожаный шнурок оказался развязанным. Возможно, он развязался в пылу борьбы, но вероятнее, находчивый мальчик сам развязал шнурок и умышленно обронил амулет, пытаясь дать сигнал отцу.

Карсон спрятал подвеску в карман и зашагал дальше. Остановился он чуть не в квартале от дома миссис Уитэйкер у торчавшего из края тротуара столбика.

— Здесь он лошадь привязывал. Туда направился. — Карсон махнул рукой на восток, указав направление.

Даже при дневном свете преследование похитителя в лабиринте булыжных мостовых оказалось бы практически невозможным. В ночной тьме вероятность успеха такого предприятия сводилась к нулю.

— Все. Больше ничего не чую, — как бы подтверждая мои мысли, проронил Карсон. — Есть хоть какая мысль, Эдди?

Сосредоточившись на непреодолимых трудностях стоящей перед нами задачи — обнаружить логово Джонсона и спасти мальчика, — я отчаянно подстегивал мозг. И это принесло плоды. Внезапно меня озарила всплывшая откуда-то из бездны подсознания мысль. Разумеется, наши способности логически мыслить, если они должным образом развиты, могут помочь решению весьма сложных проблем. Но случается также, что решение возникает как бы само собой, поднимается из неизведанных глубин души.

— Что, Эдди? — с надеждой спросил Кит Карсон, острым взором следопыта заметив изменения на моей физиономии.

— Сейчас озарило, — возбужденно ответил я, хватая его за руку. — Помните, сегодня я спрашивал, еще до визита на Пять Углов, о плотских предпочтениях Джонсона? Мы так и не пришли к какому-либо заключению. А вот о его вкусе в отношении меню, как ни ужасна эта тема, можно получить представление. Ваш сын — последняя жертва, но до этого были похищены две девочки. Можно прийти к заключению, что этот монстр предпочитает детей, независимо от пола.

Скажите, Кит, — продолжал я, — не случались ли там, в ваших горах, необъяснимые исчезновения детей?

Карсон сразу же кивнул.

— Бывало. Иногда из хижины исчезал малыш, мальчик или девочка. Думали, конечно, что это дело рук индейцев.

— Возможно, что не индейцев.

— Джонсон, — отрезал скаут.

— В свете того, что мы знаем о его modus operandi[26] вполне вероятно.

— А что нам от этого толку?

— Во время нашей первой беседы о Джонсоне в кабинете мистера Барнума вы высказали гипотезу, что негодяй прибыл в Нью-Йорк потому, что он здесь проживал ранее. Ваше предположение подтверждает и уверенность, с которой он скрытно передвигается по городу. Итак, исходим из того, что он бывший житель Манхэттена. Далее предположим, что его вкус к детской плоти развился не после прибытия на запад, а раньше, здесь, в Нью-Йорке.

— Ну, ну…

— Во время того же упомянутого мною сейчас разговора вас спросили о причинах, приведших Джонсона в горы Запада. Вполне возможно, что он скрылся там от правосудия, совершив тяжкие преступления.

— Возможно.

— Постарайтесь вспомнить по возможности более точно, когда Джонсон появился в Скалистых Горах.

— Девять, может, и десять лет назад.

— Здесь я вижу хоть какую-то потенциальную зацепку. Предположим, что девять-десять лет назад Манхэттен потрясла серия преступлений против маленьких детей. Преступник, избегая ареста, покинул город и скрылся в бескрайних просторах Дикого Запада, прикрывшись именем Джона Джонсона и получив впоследствии известность как Джонсон-Печенка. Если мы сможем установить его настоящее имя, его прежний адрес или район проживания, то наши шансы на успех неизмеримо увеличатся.

— Что надо делать?

В голосе Карсона я услышал отчаянные нотки. Отец, знающий, что каждое мгновение промедления приближает смерть единственного горячо любимого сына, горел желанием действовать немедленно.

— Бегом на Бродвей, хватайте экипаж и сюда, — вымолвил я уверенным тоном.

Карсон мгновенно сорвался с места и исчез в направлении Бродвея, а я взбежал на крыльцо маленького домика по соседству. Здесь проживало семейство Расселов. Юный сын мистера Рассела, крепкий и быстроногий парень восемнадцати лет от роду, был причиной моего вторжения в ночной покой этого семейства.

Я огласил окрестности громким стуком во входную дверь Расселов и вскоре услышал шаги. Дверь приоткрылась, и передо мной возникла заспанная физиономия хозяина. Ошеломленный paterfamilias[27] недоуменно хлопал глазами, пытаясь понять, что происходит.

Его затуманенные сном глаза расширились, когда я сообщил, что миссис Уитэйкер зверски убита в своем доме, и попросил уведомить полицию.

Он едва успел заверить меня в том, что немедля пошлет сына в участок, как по мостовой зацокали копыта подъезжающей кареты. Я сбежал с крыльца и прыгнул в открытую Карсоном дверцу, велев вознице как можно скорее доставить нас к резиденции мистера Морриса на Нассау-стрит.

Глава двадцать третья

Из немалого опыта общения с представителями «четвертого властного сословия» я усвоил, что жизнь в редакциях не затихает и глубокой ночью. Потому и надеялся, несмотря на столь поздний час, застать в издательстве «Дейли миррор» Джорджа Таунсенда.

Я не обманулся в своих ожиданиях. Быстро поднявшись на второй этаж здания, мы застали молодого репортера в редакции. Он сидел за письменным столом и при свете настольной лампы строчил что-то на листе бумаги. У локтя его, возле края стола, покоились тарелка с недоеденным сэндвичем с ветчиной, фаянсовая кружка и кувшин. Эти предметы наводили на мысль, что напряженная работа его не прерывалась уже долгое время, делая невозможным прием пищи в должной обстановке.

Рядом с ним стоял и сам глава редакции, мистер Моррис, сжимая в руке исписанный лист. По его внимательному взгляду и позе хищника, приготовившегося к прыжку, я понял, что испеченный Таунсендом материал без промедления отправится к наборщикам типографии.

Оба газетчика подняли головы и взглянули на нас. Лица их тотчас отобразили изумление, вызванное не столько фактом нашего появления, сколько выражением озабоченности на наших лицах и видом покрытых кровью рук Карсона.

— Бог мой! — воскликнул Моррис. — Что стряслось?

Таунсенд бросил перо на стол, отодвинул стул, вскочил и бросился нам навстречу.

— Мистер По! Мистер Карсон! В чем дело?

В иных, менее печальных обстоятельствах, я, разумеется, полностью изложил бы события, участниками коих нам довелось стать. Однако, дорожа каждою секундой, я лишь в общих словах обрисовал нашу экспедицию в район Пяти Углов, упомянул о стычке в салуне Динаху и о ее взрывном dénouement.[28] сразу перешел к страшному открытию, сделанному Карсоном по прибытии в помещения нижнего этажа дома на Эмити-стрит.

Весть о похищении сына Карсона исторгла из уст издателя и его сотрудника вздох ужаса.

— Дорогой друг, — обратился к Карсону мистер Моррис, положив руку на плечо скаута. — Не могу выразить всю глубину сочувствия… Если я могу чем-то помочь, то приложу все усилия, чтобы выручить вашего мальчика из беды.

— Полностью присоединяюсь, — заверил Таунсенд.

Карсон поблагодарил обоих газетчиков и сказал:

— Эдди считает, что Джонсон мог отметиться в Нью-Йорке этак лет десять назад. Что он здесь жил и мог погубить не одного ребенка еще в то время.

— Именно так, — подтвердил я. — Если мое предположение верно, то материалы можно найти в газетах тех лет. А из этих материалов можно будет почерпнуть сведения о месте проживания преступника, о районе, с которым он лучше всего знаком, и о том, где он мог найти прибежище, вернувшись в Нью-Йорк.

Еще не договорив, я заметил, что доброе лицо Морриса помрачнело.

— Очень печально, но архивы «Дейли миррор» уничтожены в подвале, залитом штормовым ливнем в прошлое лето. Тех выпусков более не существует.

Сердце мое упало от столь неожиданного разочарования. Губы Карсона сжались так крепко, что, казалось, почти совсем пропали.

Моррис, однако, продолжал, сосредоточенно прищурившись и потягивая себя за нижнюю губу большим и указательным пальцами левой руки.

— Однако подождите отчаиваться. Я сам помню, что около десяти лет назад имел место случай исчезновения ребенка. «Дейли миррор» тогда не было и года, я сам собирал материал, сам его обрабатывал, чуть ли не набирал сам. Был в доме пропавшего ребенка в Бауэри, говорил с матерью. Бедная женщина тронулась рассудком от такого удара. Она все показывала мне розовую ленточку. Ленточка осталась на подушке в спальне ребенка.

— Розовая ленточка! — воскликнул я возбужденно.

— Да, — удивленно вскинул на меня глаза пожилой газетчик.

Я повернулся к Карсону.

— Кит, сумасшедшая старуха-нищенка в парке, которой вы так щедро подарили серебряный доллар — помните ее?

Скаут не сразу сообразил, о чем я веду речь. Но вот его строгое лицо оживилось.

— Примите нашу благодарность, мистер Моррис. Вы сообщили нам очень важные сведения. Мы немедленно отправляемся туда.

— Я с вами! — воскликнул Таунсенд, вопросительно глядя на своего работодателя.

— Конечно, — кивнул Моррис. — И возьмите мою карету. Она перед входом. Кучер, конечно, дремлет на козлах. Просто пихните его в бок и скажите, куда ехать.

Мы поблагодарили издателя и повернулись, чтобы спешно покинуть помещение.

— Момент! — задержал нас мистер Моррис. Вынув из кармана белоснежный платок, он обильно смочил его водой из кувшина, стоявшего на столе Таунсенда, и протянул платок Карсону.

— Большое спасибо, — кивнул Карсон.

И мы поспешили к выходу. Карсон на ходу стирал с рук запекшуюся кровь несчастной вдовы. Мутные капли воды с рук скаута падали на пол, на ступени лестницы, отмечая наш путь.

* * *

Через пятнадцать минут мы прибыли к месту назначения. Оставив карету у входа, мы вбежали в парк и приступили к поискам.

Не знаю, довелось бы нам найти старуху-нищенку, не будь ночь столь ясной, а луна столь яркой. Нашел ее, разумеется, Карсон, руководствуясь своим необыкновенным чутьем. Уже через несколько минут он вытянул руку вперед и кратко изрек:

— Там!

Повернув голову в указанном направлении, я заметил под кустами какую-то кучку тряпья, выброшенного бродягой или каким-нибудь неряхой, окрестным жителем. Не успел я открыть рта, чтобы осведомиться о причине, обратившей внимание следопыта на эту кучу, как Карсон уже зашагал туда. Мы с Таунсендом последовали за ним. Подойдя ближе, я понял, что под тряпьем сжалось во сне человеческое существо.

Карсон нагнулся и прикоснулся к плечу спящего создания, которое тут же с испуганным вскриком устремилось прочь на всех четырех конечностях, быстро перебирая руками и коленями. Удалившись на безопасное, с ее точки зрения, расстояние, старуха-оборванка — а это оказалась именно она — поднялась на ноги. Плотно запахнувшись в драный платок, она хрипло выкрикнула:

— Отстаньте! Не трогайте меня!

— Не тронем, — успокоил ее следопыт. — Меня зовут Карсон. Помнишь меня?

Старуха прищурилась, почти зажмурив глаза, и улыбнулась.

— Ты тот приятный парень, который подарил мне красивую монетку.

— Точно, — подтвердил Кит Карсон.

Нищенка вытянула грязную ладонь.

— Да-ай еще! — протянула она. — Есть у тебя еще одна?

— Есть, конечно, есть, — заверил Карсон и снова извлек из кармана кожаный кошелек. Он быстро вынул оттуда серебряный доллар и показал старухе.

Со скоростью, удивительной для такого ветхого существа, несчастная нищенка засеменила к Карсону, протянула руку, чтобы схватить монету, — но доллар вознесся над ее головой на недосягаемую высоту; костлявые узловатые пальцы ее сомкнулись, схватив пустоту.

— Сначала скажи мне кое-что, — услышала она из уст Карсона.

— Что, что?

— Вот что, — вмешался я. — Вчера вы показали нам обрывок выцветшей розовой ленточки. Кому принадлежала эта вещь?

— Ей, конечно, ей, — дрожащим голосом, кивая головой, ответила несчастная женщина.

— Ей? — повторил я.

— Моей девочке. Ребеночку моему.

— А что приключилось с вашим ребенком? — продолжил я допрос, напряженно ожидая ответа.

— Пропала, — с надрывом выкрикнула она. — Ночью, из кроватки…

При этом ответе я вздрогнул и глянул на Карсона. Тот смотрел на меня. Мое предположение подтвердилось. Женщина, стоявшая перед нами, — несчастная мать, которую мистер Моррис интервьюировал в Бауэри десять лет назад.

Подавляя волнение, я снова повернулся к женщине и спросил:

— Кто похитил ребенка?

Мгновение молчания показалось долгим. Я стоял, не в состоянии ничего предпринять, выжидая, пока она успокоится и перестанет судорожно дергать ртом. Казалось, в ней кипят самые разнородные эмоции. Когда она заговорила, в ее голосе звучала лишь горечь.

— Он, — прошипела она. В уголках рта ее вспенилась слюна. — Я знаю, что это он. Никто нас не слушал, но мы-то знали, что это Альберт Браун.

Я кипел от возбуждения. Вполне возможно, что мы узнали настоящее имя негодяя, которого искали и который ныне именовался Джонсоном-Печенкой. Инстинктивно я ощущал, что это так. Но все же следовало попытаться удостовериться в этом и получить еще кое-какие сведения.

— Боюсь, что я с ним не знаком, — сказал я, сохраняя внешнее спокойствие. — Можете вы нам о нем еще что-нибудь сказать, об Альберте Брауне?

— Он… Мерзавец! Сосед наш. Когда крошка пропала, я сразу поняла, что это он. И Дэви понял.

— Дэви?

— Муж мой, — поморщилась старуха моей непонятливости. — Он бы убил этого подонка голыми руками. Но тот сразу пропал.

То, что Браун исчез сразу после похищения ребенка, конечно, подтверждало мою гипотезу относительно Джонсона, но все же не являлось окончательным доказательством ее справедливости.

— Где ваш муж? — спросил Карсон.

— Умер. — На глазах женщины выступили слезы. — Говорят, несчастный случай на производстве. В дубильне мистера Доуна. Но я-то знаю, его убило горе. Девочка для него всем была, единственный свет в окне.

В этот момент неослабленное временем горе сломило старую женщину, и она разразилась рыданиями. Меня охватила такая жалость, что, не будь этих отвратительных грязных лохмотьев, я бы обнял ее за плечи и постарался бы утешить.

Карсон, которого несовершенство гардероба нищенки нисколько не смущало, так и сделал. Он ободряюще положил руку на плечо рыдающей старухи и пробормотал:

— Ну, ну, будет…

Это выражение сочувствия меня тем более поразило, что Карсон и сам находился в отчаянном положении. Жизнь его сына висела на волоске, а мы еще не достигли окончательной уверенности, что Браун и Джонсон — одно и то же лицо.

Рыдания наконец затихли. Карсон вложил доллар в костлявую руку старухи.

— Вот ваши деньги, мэм. Вы нам очень помогли. Можете еще что-нибудь рассказать о Брауне?

— О ком рассказать? — спросила она, вытирая глаза концом платка.

— О типе, который украл вашу девочку.

— Девочку? У меня никогда не было девочки. Всю жизнь живу здесь, в зеленом парке. Хорошо здесь. Зимой только холодно. Ничего, я привыкла.

Услышав это, я похолодел. Как по содержанию ее высказывания, так и по изменившемуся тону можно было понять, что боль всплывшего прошлого разрушила ее контакт с реальностью. Она погрузилась в милосердные волны забвения.

Досада охватила меня. Да, Джонсон и Браун — одно и то же лицо. Да, вероятное местонахождение злодея — район Бауэри. Но этого слишком мало. Подойти так близко к решению загадки — и потерпеть неудачу перед последним, решающим шагом! Меня подмывало схватить несчастную нищенку и встряхнуть ее. Глянув на Карсона, я понял, что и его жалость к старухе исчезла. Лицо скаута исказило отчаяние.

Старуха покачала головой и вдруг замерла.

— Что? — спросила она. — Вы спрашиваете о Брауне?

— Да! — вырвалось у нас обоих одновременно.

Лицо нашей столь непредсказуемой собеседницы исказила гримаса ненависти и ярости. Она вмиг как будто превратилась в фурию из древнего античного мифа.

— Он — дьявол во плоти! — проскрежетала она, воздев длани с крючковатыми пальцами, как будто собираясь кинуться на нас. — Большой безобразный дьявол с глазами чернее адской бездны и рыжий, как пламя чистилища!

Глава двадцать четвертая

Ничего более узнать у несчастной старухи не удалось. Выплюнув ненависть к преступнику, лишившему ее дочери, она снова рухнула в бездну смятения. Мы оставили ее в парке, бессвязно бормочущей нечто невразумительное и неразборчивое, дергающейся в судорогах, с лопающимися на губах пузырями слюны и зажатым в кулаке серебряным долларом.

Положительным результатом визита в Сент-Джонс-Парк оказалось уточнение района поисков. Район Бауэри, однако, представлял собой отнюдь не компактную территорию, он беспорядочно раскинулся на значительной площади, включал, кроме того, и собственные «пригороды». Если бы нам удалось хотя бы узнать прежний адрес сумасшедшей, задача бы безмерно упростилась. К несчастью, это оказалось невозможным.

Все же она упомянула в разговоре дубильни Доуна, одну из многих кожевенных мануфактур района, исторически связанного с забоем и переработкой скота. По пути к карете Морриса выяснилось, что Джордж Таунсенд знаком с этим предприятием. Несколько лет назад он писал в газете о несчастном случае с летальным исходом: рабочий отхватил себе руку и истек кровью на месте. Находились дубильни Доуна на Пайк-стрит, почти на берегу реки.

Исходя из того, что семья рабочего, как правило, живет неподалеку от места работы кормильца, мы и велели кучеру как можно скорее доставить нас туда.

Несмотря на поздний час, центральная авеню Бауэри поражала многолюдностью. Народ искал развлечений и находил их в многочисленных танцевальных салонах, кафе, пивных садах, иллюзионах, игорных домах, густо усеявших обе стороны улицы. Далее к востоку, однако, толпа редела, и, когда мы достигли цели, на улицах не осталось практически ни души.

Мы вышли из кареты на перекрестке Пайк- и Монро-стрит и осмотрелись. Застройка здесь не отличалась плотностью, между строениями зияли значительные промежутки. Кроме скромного вида жилищ тут и там возвышались громоздкие складские амбары, шаткие пакгаузы; судя по вони, где-то рядом находилась и скотобойня. На фасадах болтались вывески нескольких лавок.

Ощущая необходимость поторапливаться, мы тем не менее на некоторое время в нерешимости застыли на месте. Стремясь как можно скорее попасть в Бауэри, мы не выработали никакого плана действий. Помог случай, решающая rôle[29] которого в судьбах человеческих еще недостаточно исследована метафизиками. Оглядываясь вокруг, я наткнулся взглядом на витрину ближайшей лавки, предлагавшей покупателям красители, посуду, столовые приборы и кухонные инструменты и принадлежности.

Испустив возбужденный вопль, я бросился к этой витрине. Над выставленными в ней образцами товаров висели многочисленные таблички, прославляющие несравненное качество предлагаемой продукции: отделка упряжи Миллера, очиститель для печей «Восходящее солнце», асбестовые прокладки Тальбота «Чудо», ламповые стекла «Жемчужина», наждачный аппарат Пэйсона, самовыжимающаяся швабра «Триумф», асфальтовый лак Чейза и множество других товаров. Пожалуй, наиболее заметное место среди всех этих пестрых прямоугольников занимало висящее в центре объявление:

БЕСПОДОБНАЯ ЛАМПОВАЯ САЖА ЭЛДИНА!

ЧИСТЕЙШИЙ В МИРЕ ПИГМЕНТ!

НЕЗАМЕНИМА ДЛЯ КРАСОК, ЧЕРНИЛ, ПОЛИТУР!

ТОНЧАЙШАЯ ПЫЛЬ!!!

— Смотрите, смотрите! — указал я на эту табличку.

Таунсенд взглянул в витрину, затем перевел непонимающий взор на меня. Я быстро рассказал о найденных в постели Иеремии окрашенных в черный цвет рыжих волосах.

Затем я повернулся к Карсону.

— Хотя ламповую сажу в городе можно купить где угодно, логично предположить, что Джонсон воспользовался ближайшей возможностью. Предлагаю немедленно переговорить с владельцем лавки.

— А где его искать? — спросил Карсон.

Я указал вверх, на затянутые шторами окна второго этажа.

— Здесь. Как и большинство владельцев торговых предприятий в беднейших кварталах, он, конечно же, живет над своим магазинчиком.

Карсон тут же шагнул к двери и забарабанил в нее неповрежденным кулаком.

Сначала на стук никто не отозвался. Но вот распахнулась створка, и из окна высунулась голова.

— Что за грохот? — спросил возмущенный мужской голос.

— Вы владелец лавки? — спросил Карсон, отступив от двери и подняв голову к окну.

— А вы кто такой? — донеслось сверху.

— Меня зовут Карсон. Кит Карсон.

До сих пор Кит Карсон — согласно моему предложению — старался скрывать свое имя от публики. Теперь безошибочное чутье подсказало ему, что настал момент, когда слава послужит не помехой, но подспорьем в достижении цели.

Интуиция его не обманула. Тон владельца лавки тотчас волшебным образом изменился.

— Кит Карсон? Тот самый? Настоящий?

— Да, сэр. Извините за беспокойство, но дело того требует. Надо переговорить.

— Бегу!

Через несколько мгновений дверь лавки открылась, и мы увидели невысокого худощавого человечка средних лет, держащего в руке горящую свечу в подсвечнике. По состоянию одежды видно было, что он наспех натянул брюки и запихнул в них рубаху, очевидно поднятый нами из постели. Макушка блестела обширной плешью, а нижнюю часть лица, словно компенсируя недостаток растительности на верхней части головы, скрывала роскошная борода. Глаза, устремленные на Кита Карсона, возбужденно сверкали.

— Прошу, прошу, — пригласил он нас внутрь.

Мы вошли в лавку, оказавшуюся узкой и довольно затхлой дырой. Хотя свеча хозяина давала не слишком много света, я различил вдоль стен полки, заставленные множеством всяческих предметов.

— Маллиган, — представился лавочник, остановившись в центре помещения. Осмотрев скаута от носков сапог до шляпы, он снова открыл рот: — Кит Карсон. Я вас несколько иным представлял. Выше и в такой, знаете, одежде… Вот Мэгги-то узнает… Моя миссис. Храпит наверху, ее пушкой не разбудишь. Она ваша поклонница. Все книжки про вас покупает. Да вот вечером только читала… «Кит Карсон — охотник и боец»… Нет, как-то иначе… «Воин в скалах», что ли?

Он еще долго распространялся бы на тему вечернего чтения супруги, но Карсон прервал его.

— Мы очень торопимся, мистер Маллиган. Мы ищем одного человека.

— Этого Джонсона, — закивал Маллиган. — Слышал. Читал. Знаю. Вот мерзавец! — Тут он опешил. — И я могу вам помочь?

Ответил ему я.

— Мы пришли к вам, увидев объявление в витрине. Не можете ли вы вспомнить, покупал ли на днях ламповую сажу человек большого роста и крепкого сложения?

— А ведь действительно, — почти сразу ответил Маллиган. — Пару дней назад. Здоровенный громила купил банку сажи. — Он тихо ахнул. — Это… он?

— Возможно, — ответил я. Пока все сходилось, но хотелось получить дополнительное подтверждение. — Не можете ли вы вспомнить какие-нибудь подробности? Волосы у него ярко-рыжие, потому он и купил ламповую сажу для маскировки. Борода рыжая, еще больше, чем у вас.

— Волос не заметил, шляпа на уши была напялена. А на физиономии ничего, ни бороды, ни усов.

Эта информация меня не слишком разочаровала, ведь я и сам предполагал, что Джонсон сбреет растительность с лица.

— Постойте, постойте, — прищурился Маллиган, задумчиво потягивая собственную бороду. — Вот на что я внимание обратил. Ноги. Он все время нагибался и чесал голени, лодыжки, щиколотки… И ругался. Ох, как он ругался!

Мы с Карсоном переглянулись.

— Он! — вырвалось у меня.

— Очень возможно, — согласился Карсон.

— Что вас в этом убедило? — несколько озадаченно спросил Таунсенд.

Я вкратце описал ему свой прискорбный опыт с чиггерами в Сент-Джонс-Парке.

— Джонсон, очевидно, тоже с ними познакомился, когда принес туда тело Розали Эдмондс, — пояснил я.

— Случайно не заметили, где он живет? — спросил Карсон у лавочника.

— Да, да! — хлопнул тот себя по сократовскому лбу. — Пара кварталов отсюда. Я случайно увидел, как он выходил! Старая развалюха между Уотер- и Саут-стрит. Ее легко найти, она стоит в глубине, не на краю тротуара. Там раньше была лавка старого еврея Зеркова.

На ходу благодаря его за помощь, мы уже устремились к выходу.

— Может, мне сбегать в полицию? — крикнул он вдогонку. — Я был бы счастлив…

Окончания фразы я уже не слышал. Мы устремились к реке.


Спеша по освещенным луною улицам, я обратил внимание на лицо Карсона. То же привычное чеканное выражение, сжатые челюсти, блестящие глаза. Сосредоточенность на предстоящем деле.

Я разделял его решимость, но в то же время меня беспокоила перспектива встречи с чудовищем. Разумеется, я полностью доверял боевой подготовке Карсона. Нас все-таки трое, соотношение три к одному нельзя назвать неблагоприятным. Но уж слишком внушительный противник противостоял нам. Необычной, уникальной силы, свирепости и жестокости. Кроме того, я сознавал, что Карсон не только не вооружен, но и ранен.

Тем не менее я не давал своему беспокойству возобладать над чувством долга. Главная забота — успеть спасти мальчика.

Указанный Маллиганом дом мы нашли без труда. Он отыскался у самого конца Пайк-стрит, в непосредственной близости от причалов. Мы слышали, как вода плещет у пирса, и чувствовали характерный застоявшийся запах гниющих водорослей. Перед домом валялся всякий хлам, частично различимый в лунном освещении: ржавый железный остов кровати, несколько сломанных тележных колес, опрокинутая древняя чугунная ванна… Очевидно, Зерков принимал у населения металлолом.

Сам дом представлял собою сарай-переросток: большое приземистое строение, одноэтажное, безо всякого наружного декора. Света внутри не было видно. Два окна по обе стороны от входной двери зияли чернотой, как глазницы черепа.

Остановившись у склада на другой стороне улицы, Карсон шепотом проинструктировал нас с Таунсендом.

— Я иду первым, вы — за мной, шаг в шаг.

Мы согласно кивнули, и скаут быстро направился через улицу. Вот он уже шагает через двор, огибая разбросанные предметы. Мы следуем вплотную, соблюдая данную нам инструкцию. Понятная предосторожность, ведь любой шум может выдать нас врагу.

Почти дойдя до дома, Карсон задержался и молча указал рукою вниз. Я глянул в указанном направлении и увидел прикрытый травой продолговатый предмет.

Бобровый капкан поджидал там добычу, распахнув зубчатые пружины-челюсти. Конечно же, хозяин умышленно принял такие меры предосторожности на случай визита нежелательных гостей. И вряд ли этот капкан здесь единственный. Эта ловушка лишь подкрепила уверенность, что мы не ошиблись адресом.

Продвигаясь столь же осторожно, мы подобрались к дому с северной стороны, где присели под окном, черным, как и все остальные.

Карсон осторожно поднялся до уровня подоконника, всмотрелся, прислушался, сначала затенив глаза ладонями, затем использовав их в качестве слуховой трубы.

— Он там, — прошептал Карсон. — И лампа светит, просто окно зачернено. Смолой замазано.

Оглядевшись, Карсон поднял с земли булыжник размером с кулак и вручил мне.

— Досчитайте до десяти и швыряйте в окно.

И он тут же быстро направился к уличному фасаду дома.

Я послушно вел счет, Таунсенд замер рядом. Доведя счет до десяти, я поднял руку и с размаху послал свой снаряд сквозь стекло.

Зазвенело разбитое стекло, окно осветилось изнутри, и тут же раздался оглушительный грохот. Над моей головой свистнула пуля, чуть не задев волосы, наружу вывалились уцелевшие после удара камнем осколки стекла. Одновременно до нас донесся скрежет входной двери, выбитой Карсоном одним мощным ударом.

Таунсенд мгновенно вскочил и нырнул в окно. Я немедленно последовал за ним.

Первое впечатление от помещения, в котором я оказался, — полнейший хаос. Интерьер, освещенный единственной тусклой лампой, поражал захламленностью, а обоняние воспринимало сырость, затхлость, запах гнили и плесени. На полу вдоль стен громоздились кучи пришедших в полную негодность предметов, всякая дрянь свисала с вбитых в стены крюков: какие-то хомуты, сбруя, решета, ведра, бочарные обручи…

С противоположной стороны доносился шум схватки. Находившаяся там входная дверь косо висела на одной петле, выбитая мощным ударом Карсона. Перед дверью скаут сражался с гигантом, рядом с которым страшилище, уложенное пулей Карсона в салуне Динаху, показалось бы малышом. Таким предстал перед моими глазами Джонсон-Печенка.

Ниже пояса тело его прикрывали штаны из выделанной оленьей кожи. Выше пояса одежды на нем не было никакой, зато тело обильно покрывала рыжая шерсть, усиливающая сходство с животным. Мощные руки отличались неимоверной длиною. Голову закрывала густая шапка неестественно черных волос.

Карсон и Джонсон сцепились в смертельном поединке. Уступая противнику в габаритах и массе, Карсон тем не менее держался стойко, пытаясь улучить момент, чтобы добиться решающего перевеса.

Внезапно они упали и, не пытаясь подняться, начали неистово колошматить друг друга. Казалось, стены дрожали от их ударов. Я лихорадочно оглядывался, выискивая какое-нибудь подходящее оружие, чтобы прийти на помощь другу. Таунсенд уже подхватил разряженное ружье и схватил его обеими руками за ствол, на манер дубины. Он подбежал к поединщикам и пытался улучить момент, чтобы нанести удар без риска попасть по Карсону. Однако борьба велась столь интенсивно, противники перекатывались и дергались столь непредсказуемо, что репортер никак не мог подобраться вовремя и с удобной стороны.

Оглядываясь в поисках оружия, я вдруг увидел нечто, исторгшее вздох из моей груди. Я увидел Иеремию. Совершенно обнаженный мальчик свисал с балки, подвешенный вверх ногами на толстой веревке, охватывающей лодыжки. Изо рта торчала грязная скомканная тряпка, которую удерживал шнурок, завязанный на затылке. Излишняя жестокость, если учесть, что ребенок не мог говорить.

Мы прибыли в критический момент. Видно было, что Джонсон собирался убить свою добычу. Под Иеремией на полу стояло жестяное корыто, покрытое толстым слоем старой запекшейся крови.

Невольно я рванулся к Иеремии, чтобы облегчить его положение. По неестественно обесцвеченным ступням было видно, что нарушение кровообращения может вскоре привести к омертвению тканей.

Рядом с Иеремией, всего в нескольких футах, у стены стоял еще один объект, привлекший мое внимание. Тонкий шест, с которого свисали три человеческих скальпа. По длине, цвету и текстуре волоса я заключил, что два из них сняты с девочек — без сомнения, Энни Добс и Розали Эдмондс, — а на третьем узнал знакомые седые волосы нашей квартирной хозяйки миссис Уитэйкер.

Я отвел взгляд от ужасной находки и оглядел пол, ища подходящий предмет, чтобы освободить мальчика. Заметив зазубренный кусок жести, я поднял его, подхватил Иеремию одной рукой и принялся пилить веревку другой. Вскоре она лопнула с легким хлопком. Я опустил мальчика на пол, снял с себя сюртук и укрыл его, заверив, что больше ему ничто не угрожает.

В тот же момент я услышал звук настолько меня встревоживший, что волосы дыбом поднялись на затылке: демонический торжествующий вопль раздался там, где происходила схватка. Повернув голову, я с ужасом увидел, что победителем вышел Джонсон. Он поднимался с пола с выражением злобного торжества на физиономии, а Карсон неподвижно замер на полу с окровавленной головой.

Джонсон не успел подняться, как Таунсенд, издав яростный вопль, с силой опустил на его голову приклад ружья. Окажись удар удачным, череп Джонсона, вне всякого сомнения, раскололся бы надвое. Однако гигантская фигура оказалась на диво подвижной. Монстр молниеносно уклонился от просвистевшего рядом и расколовшегося об пол приклада и выбросил вперед громадный кулак. Репортер отлетел на несколько шагов, схватившись рукой за разбитый нос, из которого хлестала кровь. Джонсон шагнул за ним, схватил за грудь и с силой швырнул в стену. Отступив на шаг, он уставился на жертву.

Я содрогнулся, увидев, как Таунсенд врезался в стену, ожидая, естественно, что его безжизненное — мертвое, раздробленное от удара — тело сползет вниз. То, что я наблюдал, сначала показалось мне какой-то чертовщиной. Тело Таунсенда осталось в подвешенном состоянии! Подошвы башмаков его не доставали до пола фута на три. Казалось, он левитирует.

Джонсон загрохотал от удовольствия. Он явно наслаждался зрелищем. Тело Таунсенда сотрясали судороги, руки и ноги беспорядочно дергались, потом послышался булькающий звук, и изо рта тут же хлынула струя алой крови.

Когда в мозгу моем забрезжило понимание случившегося, меня охватил такой ужас и омерзение, что лишь страшным усилием воли я удержал сознание, готовое от меня ускользнуть. Ничто пережитое с тех пор не изгладит из моей памяти картины смерти Таунсенда.

Мой юный друг напоролся на один из многочисленных крюков, торчащих из стены. Точнее сказать, Джонсон насадил его на крюк, чтобы доставить себе ублюдочное удовольствие. Конец крюка прошел насквозь и высунулся спереди, окруженный кровавым пятном.

Джонсон еще раз расхохотался, отвернулся от затихшего тела и направился ко мне, нагнувшись лишь однажды, чтобы подобрать с пола железную рукоять от насоса.

Смерть моя шагала ко мне, а я ничего не мог ей противопоставить. Ужас пережитого лишил меня возможности действовать, полностью парализовав. Да будь я даже способен что-либо предпринять, каковы были бы мои шансы против монстра, с легкостью разделавшегося с двумя более мощными противниками?

Через мгновение Джонсон остановился передо мной. Он напомнил мне великана из детской сказки, людоеда с дубиной, встретившего героев на верхушке волшебного бобового дерева.

Джонсон хмыкнул и занес надо мной рукоятку насоса. В ожидании удара, который, без сомнения, положит конец моему земному бытию, я малодушно закрыл глаза.

Только я успел это сделать, как услышал взбешенный рев. Сразу вслед за этим раздался другой звук — железный стержень звякнул об пол.

Я открыл глаза и снова не смог ничего понять.

Джонсон стоял надо мною, с выражением крайнего изумления рассматривая свою окровавленную правую руку, из которой торчал пронзивший ее насквозь нож. Я сразу узнал рукоять этого ножа.

Этот нож я видел у Карсона, когда он засовывал его в сапог, этим ножом он вскрыл заднюю дверь дома Уильяма Уайэта. В суматохе прошедших суток я совершенно забыл о его существовании.

Быстро окинув взглядом помещение, я возликовал, сердце мое подпрыгнуло в груди от радости. Позади Джонсона стоял Кит Карсон, не успев даже опустить руку, из которой только что вылетел нож. Разбитая и кровоточащая голова не помешала ему точно бросить нож и снова спасти мне жизнь.

Джонсон схватил нож здоровой рукой и вырвал его из раны, но Карсон уже наклонил голову и, подобно четвероногому представителю вида Oreamnos americanus, известному в народе как горный козел, врезался в тушу врага, точно в солнечное сплетение. Джонсон с грохотом рухнул на пол.

В руках Карсона тут же появилась оброненная его врагом рукоять насоса. Следопыт размахнулся и опустил стержень на голову врага. И снова Джонсон избежал смерти. Он вывернул шею, но полностью уклониться от удара не смог. Стержень царапнул его по виску. Джонсон издал стон, закатил глаза и потерял сознание.

Карсон повторно занес стержень, чтобы нанести противнику coup de grâce.[30] Во взгляде следопыта светилась такая неумолимая ненависть, что у меня опять зашевелились волосы на затылке и опять сами собой опустились веки. Хотя я не ощущал и капли жалости к сраженному чудовищу, быть свидетелем его казни, даже многократно заслуженной, мне не хотелось.

Но Карсону не довелось нанести негодяю смертельный удар. От входной двери донесся шум, раздался топот множества обутых в крепкие сапоги ног и прозвучал знакомый уже начальственный рык:

— Не двигаться! Всем оставаться на местах!

В следующий момент нас окружили не менее полудюжины человек. В основном здесь присутствовали полицейские в форме. Во главе сил правопорядка прибыл сам капитан Даннеган, который и принялся командовать, не успев даже ворваться в помещение.

Оглядываясь вокруг, я заметил человека, указавшего нам дорогу к логову Джонсона. Мистер Маллиган, очевидно, осуществил свое намерение и немедленно после нашего визита понесся за полицией.

Даннеган, боясь, что мы не справимся с опасным преступником, поспешил на выручку во главе ударной группы. Помощь, однако, ему довелось оказать в первую очередь самому преступнику, жизнь которого наверняка оборвалась бы, появись полиция на секунду позже.

Глава двадцать пятая

Легко представить реакцию населения гигантского города, узнавшего о поимке преступника, который терроризировал Манхэттен. Прежде всего, конечно, люди ощущали возбуждение и облегчение, но тут же возникало алчное любопытство к деталям поиска и задержания Джонсона. Интерес нью-йоркцев к малейшим подробностям привел к тому, что газеты раскупались в неимоверных количествах. Редкий мальчишка-газетчик не распродавал товара, простояв лишь несколько минут на своем углу.

Газетные отчеты отдавали должное оперативности полиции, но, разумеется, львиная доля внимания, благодарности и даже поклонения публики уделялась Киту Карсону. Как ни претила ему роль героя, кумира толпы, как ни предпочитал он оставаться обыкновенным, не выделяющимся на общем фоне человеком, храбрость, стойкость и целеустремленность следопыта, проявленные в ходе преследования преступника, не могли не способствовать росту его и без того громадной популярности. Пресса изображала его не иначе как американским полубогом, рожденным и возросшим на земле Нового Света в противовес мифическим героям прошлого: Персею, Беовульфу, Святому Георгию.

Моему вкладу в успешное разрешение случая тоже уделялось достаточное внимание (за исключением «Геральд», издатель которой, Джеймс Гордон Беннет, затаил на меня зло за отказ сотрудничать с ним в освещении убийства Уильяма Уайэта). Хотя в какой-то степени и польщенный признанием моего — бесспорно, существенного — вклада в расследование — ведь без моего участия преступник, вероятно, еще разгуливал бы на свободе, — я предпочел бы суетному вниманию публики возможность мирного существования, посвященного заботе о родных и близких, в первую очередь о любимой жене моей, Вирджинии.

В связи с этим не могу не отметить, что в то время, как население города радовалось избавлению от чудовища, мое настроение отличалось подавленностью, если не мрачностью. Частично это объяснялось ужасной смертью Джорджа Таунсенда, героизму которого при спасении сына Карсона также уделялась немалая толика внимания. Мистер Моррис посвятил своему трагически погибшему репортеру первую полосу одного из выпусков «Дейли миррор» и сам сочинил прочувствованный некролог. Хотя знакомство с Таунсендом оказалось кратким и мимолетным, он успел оставить в душе моей самое благоприятное впечатление, которое и пребудет со мною во все дни жизни моей.

Мучило меня беспокойство о состоянии здоровья дорогой моей Сестрички. Легкоуязвимая даже в лучшие времена, под воздействием ужасающих событий, докатившихся и до нашего дома, — смерти от яда собаки Карсона, убийства домовладелицы миссис Уитэйкер, похищения Иеремии… — она совсем завяла, как-то надломилась. Разумеется, она от души радовалась спасению мальчика, поимке убийцы, моему возвращению в добром здравии, но потрясения прошедших дней нанесли непоправимый вред ее самочувствию.

Поэтому я почувствовал громадное облегчение, когда, менее чем через сутки после поимки Джонсона, Кит Карсон и Иеремия появились у нашего порога — и оба весьма неплохо выглядели. Они провели некоторое время в нью-йоркской городской больнице, залечивая телесные повреждения. К счастью, повреждения эти оказались весьма поверхностными. Страшного вида рана на лбу Карсона представляла собою ссадину, кожа на лодыжках Иеремии тоже не сильно пострадала от веревки. Остальные синяки и шишки на крепких, тренированных телах как отца, так и сына не заслуживали даже упоминания.

Иеремия также проявлял все признаки душевного потрясения, и врачи сочли необходимым погрузить его в глубокий восемнадцатичасовой сон при помощи инъекции морфина. Проснулся мальчик в гораздо лучшем состоянии.

Возвращение наших гостей с Запада привело меня в неописуемый восторг. Само их присутствие, как я уже имел возможность убедиться, благотворно сказывалось на состоянии здоровья моей жены, которая сразу же после похорон собаки Карсона слегла и более не покидала постели.

Я не ошибся в своих предположениях. Как только Сестричка увидела мальчика, краска вернулась на ее щеки. Впервые за два дня она покинула постель. Иеремия тоже обрадовался, увидев Вирджинию, и сразу бросился ее обнимать, как обнимал ранее утраченную при столь трагических обстоятельствах родительницу свою.

Поскольку нижний этаж дома хранил тяжкую атмосферу развернувшихся там ужасных событий, мы пригласили Карсона с сыном остаться в нашей квартире. Иеремии для сна отвели кушетку в гостиной, а Карсон, для которого сон и на земле сырой был не в диковинку, вполне мог раскатать свою постель на полу. Разумеется, такое решение подходило лишь в качестве временного, но Карсон, не приемля образа жизни городских обитателей, горел желанием вернуться в родные горы. Миссия его завершилась, запертого в тюрьме Джонсона ожидала неизбежная смертная казнь.

Сестричка, стараясь оттянуть неизбежное, воззвала к отцовским чувствам скаута. Указывая на необходимость дать мальчику оправиться после столь тяжких потрясений, она упросила Карсона остаться еще на недельку.


Нет нужды сообщать читателю, что за время охоты на Джонсона я даже в мыслях не возвращался к своей основной работе, совершенно пренебрегая служебным долгом и обязательствами перед работодателем. Неделя прошла с того момента, когда я покинул редакцию «Ведомостей». Об этом и не преминул напомнить мне мистер Бриггс, владелец журнала. Письмо от него доставили в мой дом около двух часов пополудни в четверг, пятого июня. Посвятив первые строки письма восхвалению моих подвигов, за которыми он внимательно следил, штудируя ежедневную прессу, мистер Бриггс сменил затем тон письма на более прозаический и напомнил, что талант и усердие мои настоятельно необходимы, дабы обеспечить своевременное появление на свет очередного номера нашего журнала, работа над которым застыла на мертвой точке. Далее он, совсем уже прозаически, напомнил, что, как владелец доли нашего предприятия, я должен заботиться о финансовом успехе издания не только ради него, мистера Бриггса, но и ради благосостояния своего собственного семейства.

Вследствие этого напоминания — намека на негативные финансовые последствия моего столь долгого отсутствия — я проникся чувством ответственности и решил немедленно отправиться в редакцию. Хотя день уже клонился к закату, времени для работы оставалось еще достаточно, к тому же рабочий день можно продлить и до позднего вечера. Я ничего не имею против сверхурочных занятий. И уж, во всяком случае, мое появление в конторе уверит мистера Бриггса в моем серьезном отношении к ответственному положению, которое я занимаю в нашем совместном предприятии.

Перед тем как покинуть дом, я нанес на лодыжки очередную порцию бальзамического средства доктора Китреджа. Зуд в ногах хотя и поутих, но полностью еще не исчез, и я решился еще раз прибегнуть к помощи этого чрезмерно ароматного вещества. Окончив санитарную процедуру, я направился в гостиную, где застал мирную, услаждающую взор картину. Путаница занималась рукоделием — трудилась над вышивкой; Сестричка выполняла карандашный портрет Иеремии, восседавшего на ковре со скрещенными ногами и сложенными на груди руками. Шею его снова украшал амулет матери. Карсон, правда, отсутствовал. Покинув дом с утра по каким-то своим делам, он задержался где-то в городе.

Попрощавшись с ближними, я вышел из дому и почти сразу же встретил следопыта, направлявшегося к нашему жилищу со свертками в руках. Я тепло приветствовал его.

— Куда направляетесь, Эдди? — поинтересовался Карсон.

Я вкратце ознакомил его с причиной и целью моей вылазки, сообщив о беспокойстве мистера Бриггса. Затем, указав на свертки, отягощавшие его руки, выразил интерес к их содержимому.

— Да так, подобрал кое-что в городе. По большей части, подарки.

— Подарки?

— Складной нож для Иеремии. Очень неплохой нож. Ему понравится. Для тетушки вашей — зеркало в серебряной рамке. Да зонтик веселенький для миссис По.

— О, Кит, вы очень щедры! Уверен, что Сестричка и тетушка возрадуются.

То, что Карсон не просто взял на себя труд купить для моих дорогих дам подарки, но и проявил понимание специфических женских наклонностей, вполне соответствовало моему представлению о его характере, в котором чисто мужские достоинства уживались с высокоразвитыми чуткостью и деликатностью.

— И для вас есть кое-что, — указал он подбородком на самую громоздкую упаковку. — Шмотки. На Орчад-стрит выбрал.

Сказать, что меня тронуло это проявление внимания, было бы явным преуменьшением.

— Что вы, право, Кит, зачем же, не надо… — забормотал я.

— Надо, надо, — улыбнулся Карсон.

По правде сказать, интенсивность нашей деятельности в последние дни способствовала существенному ухудшению состояния выданной мною Карсону одежды.

Скаут рассказал мне, что в городе он наведался в «Могилу»,[31] поинтересовался ходом расследования дела Джонсона. Посетил капитана Даннегана. Тот поведал, что Джонсон равнодушно относится к своему теперешнему положению, проявляет вызывающую беззаботность, каковую он, капитан, считает показной, неискренней. Джонсон даже нагло заявил, что на виселице ему болтаться не суждено, а полиция еще пожалеет о дне, когда его задержала. В отличие от большинства убийц, поначалу запирающихся и отрицающих свою вину, Джонсон как будто наслаждается злодеяниями и даже бахвалится ими.

— Джонсон и тот Альберт Браун, похитивший дочь несчастной женщины из Сент-Джонс-Парк, — это одно и то же лицо? — спросил я.

Карсон кивнул.

— Он самый. Та бедная девочка и была его первой жертвой. Сразу после этого он удрал из города. Говорит, всегда тянуло на запад. И отец девочки на него охотился.

В своих последних преступлениях, то есть в убийстве и людоедстве в отношении Энни Добс, Розали Эдмондс и затем миссис Уитэйкер, Джонсон не только признался, но и столь красочно и подробно расписал их, что побледнели самые закаленные из присутствовавших на допросе.

— А что касается убийства Уильяма Уайэта и К. А. Картрайта? Ими он должен не меньше гордиться.

— Отпирается. Говорит, что впервые о них слышит и никакого отношения к ним не имел.

Я настолько удивился услышанному, что разинул рот и безмолвно уставился на Карсона.

— А вы как считаете? — спросил я наконец.

— Может, врет. К правде у него отношение… да никакого у него отношения к правде. Соврет, не дорого возьмет. Все равно повиснет, — пожал плечами Карсон. — А для меня это главное.

На этом мы завершили беседу. Карсон со свертками направился к нашему дому, а я продолжил путь к Бродвею.

Как в целях экономии, так и для упражнения организма, я обычно одолевал маршрут на работу и обратно древним, дарованным нам природой пешим способом передвижения. Времени для полезной деятельности на благо журнала, однако, оставалось не так уж много, и я решился воспользоваться услугами общественного транспорта. Поднявшись в омнибус на углу Бродвея и Уокер-стрит, я уселся и погрузился в размышления, не обращая внимания ни на ближайшее окружение, ни на толчки и рывки повозки, влекомой по мостовой среди интенсивного потока городского движения.

Информация, доведенная до моего сведения Карсоном, меня глубоко обеспокоила. Какая причина могла заставить Джонсона отрицать убийства Уайэта и Картрайта? Разумеется, Карсон прав, утверждая, что Джонсон способен на ложь. Однако с учетом той извращенной и наивной гордости, с которой он похваляется остальными зверствами, подобная скромность отпетого изверга кажется неестественной. Итак, возможно, Джонсон не искажает действительность, утверждая, что непричастен к убийствам в домах у Вашингтон-Сквер-Парк и на Кортленд-стрит.

Тут память услужливо подсунула мне еще один забытый зрительный образ. Ужасы того вечера, особенно гибель Джорджа Таунсенда, заслонили эту странность, отвлекли от нее мое внимание. Тем сильнее она подействовала на меня сейчас.

Спеша на помощь Иеремии, я, как, вне сомнения, помнит благосклонный читатель, обратил внимание на своеобразный «тотемный жезл», с которого свисали «охотничьи трофеи» негодяя, три женских скальпа. Даже тогда я успел ощутить мимолетное удивление тому обстоятельству, что их только три и все они женские. Где же скальпы Уайэта и Картрайта, подумалось мне тогда. Весьма маловероятно, что Джонсон хранит их отдельно. У индейцев, достойную осуждения привычку которых позаимствовал Джонсон, предметом особенной гордости являлось именно количество этих безобразных трофеев. В племени крик, к примеру, взрослого воина, боевой жезл которого украшало менее семи скальпов, не воспринимали всерьез.

Сейчас на этой несообразности сосредоточилось все мое внимание. Получается, что скальпы с Уайэта и Картрайта снял не Джонсон?

Еще одна странность замаячила в памяти. В Сент-Джонс-Парке острое обоняние Карсона подсказало ему, что до него там побывал Джонсон. В жилищах Уайэта и Картрайта этого не произошло. Я объяснял это удушливостью атмосферы в обоих домах. У Уайэта — вонь сигарного перегара, пота полицейских и запах крови жертвы; у Картрайта — кошачья моча. Но сейчас напрашивалось иное, более зловещее объяснение отсутствия запаха Джонсона — отсутствие его самого в обоих случаях!

А если вспомнить о документе, для аутентификации которого я и прибыл к мистеру Уайэту! Убийца явно охотился за ним. Какой интерес мог представлять этот документ для Джонсона-Печенки, грубого животного, гонимого лишь извращенным стремлением причинять боль, пытать, убивать и пожирать!

Все эти соображения вкупе привели меня к нерадостному выводу. Не Джонсон убил Уильяма Уайэта и К. А. Картрайта. Их убил некто неизвестный, дикостью и жестокостью исполнения своего замысла пытавшийся отвести подозрения от себя и направить их на Джонсона.

Кто же этот убийца?

Кто-то из знакомых Уайэта, решил я. Во-первых, он знал о существовании документа. Во-вторых, Карсон заверил, что убийца вошел в парадную дверь.

Но как сюда вписывается убийство Картрайта? Как отметил капитан Даннеган, единственное, что объединяет этих двух незнакомых друг с другом людей, — знакомство со мною. В этом случае убийца, кроме знакомства с Уайэтом, должен располагать сведениями о моей работе и о трениях с Картрайтом.

Кто же из известных мне людей удовлетворяет этим критериям?

Когда я ответил на поставленный мною же вопрос, из уст моих, должно быть, вырвался вполне воспринимаемый на слух звук, так как пассажиры омнибуса с любопытством на меня уставились.

Я повернулся к окну. Увидев, что мы приближаемся к Мэйден-лейн, я отказался от первоначального намерения доехать до своей конторы, вскочил с сиденья и попросил возницу высадить меня здесь и сейчас. Спрыгнув на мостовую, я припустил во весь опор.

Глава двадцать шестая

Замечено, что всяческие перлы так называемой народной мудрости часто превращаются в штампы, в клише. Без сомнения, это относится и к старинному наблюдению, что «о книге не следует судить по обложке». Этой банальностью я полностью пренебрег, составляя мнение о Гарри Пратте, молодом клерке из конторы правоведа, нанятом Уильямом Уайэтом для чтения вслух и до полусмерти напуганном мною и Карсоном в доме его убитого нанимателя.

Не только хрупкое сложение и слабость психики ввели меня в заблуждение — сейчас я уже уверился, что жестоко заблуждался! Меня обманула также его начитанность, склонность к книгам, восторженное отношение к моим собственным творениям. Как мог столь физически хилый, столь кроткий, столь проницательный в отношении литературы человек оказаться способным на такое невероятное по жестокости убийство?

Если предположить, что я прав, допуская существование второго, неизвестного преступника, кто, кроме Пратта, соответствовал моему представлению о злоумышленнике? Доступ к квартире Уайэта, знакомство с моими трудами и, вероятно, наслышанность о моей с Картрайтом вражде…

Однако для полной уверенности в правоте моей гипотезы я нуждался в подтверждении. С этой целью я собирался посетить Пратта по месту трудовой деятельности и методом хитро расставленных вопросов загнать его в ловушку, заставить признать достаточно весомые факты, чтобы убедиться в его виновности.

Из высказываний Уайэта и самого Пратта я понял, что он работает у некоего Лоу, контора которого располагается на Мэйден-лейн. Продвигаясь по этой узкой и кривой улочке, я вскоре заметил невзрачное трехэтажное здание, кирпичный фасад которого облепило множество мелких вывесок-табличек, указывающих на занятия съемщиков. Вот, к примеру, Джордж Бриджес Браун, брачный посредник. Рядом — агент по недвижимости Генри Уиш. Далее — дантист Дж. П. Ладлоу, гравер Мирон Берт, часовщик такой-то и еще с полдюжины иных, среди которых и

АЛЕКСАНДЕР ЛОУ, ЭСКВАЙР,

ПОВЕРЕННЫЙ В ПРАВОВЫХ ВОПРОСАХ

Я взлетел по лестнице и оказался в затхлой, узкой, скудно освещенной конторской комнате, в которой восседал плотный господин средних лет. Господин этот, коего я сразу принял за самого мистера Лоу, занимал место за большим письменным столом, заваленным горами бумаг. За конторкой, чуть в стороне, трудился древних лет писарь. Скрип пера его приветствовал меня при входе. Более никаких звуков я поначалу не воспринял. Оглядевшись, я не заметил в конторе более никого. В дальнем углу находился еще один письменный стол, поменьше, и тоже заваленный бумагами. Но стул у этого стола не украшала ничья фигура.

Представившись хозяину в качестве знакомого Пратта, я осведомился о местонахождении его клерка.

— Сам удивляюсь, — с выражением легкой озабоченности на лице ответил мистер Лоу. — Я, знаете, даже несколько обеспокоен. Он утром не появился. Не похоже на него. Очень порядочный молодой человек, аккуратный и исполнительный.

— Уж не заболел ли, — высказал я предположение.

— Возможно, возможно, — охотно подхватил Лоу. — В последние дни он, знаете ли, какой-то, м-м, не такой…

— То есть?

— Трудно сказать… Как будто что-то его тревожит. Подавленный, расстроенный. Как считаете, Милбурн?

Последний вопрос Лоу адресовал писцу, не обратившему на мой приход ни малейшего внимания и продолжавшему усердно скрипеть пером.

— Весьма верно подмечено, мистер Лоу, сэр, — отозвался тот голосом, напомнившим мне шорох сухих осенних листьев. — Считаю, что весьма подавленный у него вид.

— Пожалуй, я бы его навестил… — задумчиво и как бы не вполне уверенно высказался я.

— Прекрасная мысль! — отозвался Лоу. — Я и сам подумывал, не отправить ли Милбурна в разведку, да ведь из старика уже не тот курьер. Хорошо, что хоть по лестнице утром сам взбирается. А, Милбурн?

— Истинная правда, мистер Лоу, сэр! Кое-как, кое-как… — донеслось от конторки.

Неловко было признавать, что я, знакомый Пратта, не знаю, где он проживает.

— Видите ли, мистер Лоу, я давно не посещал Гарри, боюсь, что не найду… — начал я неуверенно, боясь возбудить у хитрого законника подозрения.

Лоу, однако, сразу сообщил, что молодой человек живет на Голд-стрит, 48, совсем рядом.

— Раз уж вы к нему пойдете, может, захватите и книжку, — добавил он, указав на незанятый стол. Взглянув в направлении его жеста, я заметил на кипе бумаг тоненький томик в твердом переплете зеленой кожи.

— Если Гарри заболел, то это его развлечет, — продолжал Лоу. — Посмотрели бы вы на него во время перерыва. Сидит себе, сэндвич щиплет да хихикает над этой книжицей, каждой строчке радуется.

Я подошел к столу, взял книгу и раскрыл ее. Тот самый экземпляр «Гудибраса» Сэмюеля Батлера, за которым Гарри Пратт приходил на прошлой неделе к Уайэту. Уже собираясь закрыть книгу, я заметил на обороте обложки табличку с гравировкой: «Ex libris Л. Гаррисона Пратта».

— Л. Гаррисон Пратт? — удивился я вслух.

— О да, его полное имя. Л. означает Лохинвар. Придумали, тоже, имя для ребенка! Гарри его терпеть не может и никогда не употребляет.

— Должно быть, отец его страстный поклонник сэра Вальтер Скотта, — задумчиво предположил я. — Имя это принадлежит доблестному юному рыцарю, герою трогательной, хотя, к сожалению, и безнадежно устаревшей поэмы «Мармион».

— Конечно, конечно. Я вам верю. Удивительно, как только родители своих детей ни называют. Поверите, мне однажды попался клиент по имени Плотинус Плинлиммон.[32]

— Это что, — проскрипел со своей высокой табуретки мистер Милбурн. — Знал я одного парня по имени Бен Довер.[33]

— Да ну? — изумился Лоу. — Бен Довер! Ха-ха-ха!

Тут я вежливо извинился, откланялся и оставил контору.

Шагая к жилищу Пратта, я обдумывал только что полученную информацию. В резиденции Уайэта, как, конечно, помнит читатель, Карсон обнаружил в пепле крохотный фрагмент рукописи. Мы смогли различить на этом обугленном клочке бумаги две буквы: Lo. Но ведь точно так же начинается и имя Пратта! Если это так, то напрашивается предположение, что уничтоженный документ носил опасный для молодого человека характер. Пратт стремился уничтожить документ, в чем и преуспел. Уайэт же, с этим документом знакомый и содержание его прочитавший, подлежал уничтожению по той же причине. Таким образом, темная тайна Пратта осталась нераскрытой.

Менее чем через пять минут я достиг дверей дома на Голд-стрит. Четырехэтажное строение, судя по фасаду, когда-то представляло собой особняк, частную резиденцию состоятельного владельца. Теперь же, как и многие другие, дом поделили на множество квартир и закутков, в которых проживала менее респектабельная публика.

Не зная, за какой дверью искать Пратта, я постучался в несколько первых попавшихся. Одна из откликнувшихся на стук, пожилая женщина, направила меня на третий этаж, в номер пятнадцатый, где и проживал «этот приятный молодой человек», как она его охарактеризовала. Взбегая по лестнице, я получил возможность ознакомиться с букетом кухонных ароматов, в котором преобладала капуста белокочанная вареная. Обнаружив дверь Пратта, я решительно в нее постучал.

Не получив ответа, я постучал снова. С тем же результатом. Очевидно, Пратта нет дома, подумал я и весьма сильно расстроился. Машинально я взялся за ручку и повернул ее. Дверь подалась.

Медленно открыв дверь, я всунул голову в комнату и громко произнес:

— Хелло, есть кто-нибудь?

Молчание.

Я шагнул внутрь, закрыл за собою дверь и огляделся. Номер пятнадцатый состоял из единственной скудно обставленной комнаты. Ни ковра на полу, ни картины на стене; ничего, смягчающего впечатление крайней — почти спартанской — строгости. Из мебели лишь узкая, аккуратно заправленная кровать, примитивная многоэтажная книжная полка, исполненная из дубовых досок и строительных кирпичей, на которой размещались несколько десятков томов в кожаных переплетах; древний стул красного дерева да шаткий письменный стол, поверхность которого оживляли чернильница, несколько перьев, перочинный нож и тонкий журнал в обложке из мраморной бумаги. Типичное обиталище молодого холостяка-аскета с литературными наклонностями и единственной слабостью в виде небольшой, но неуклонно растущей личной библиотеки.

Незапертая дверь допускала два объяснения. Пратт, не обладая имуществом сколько-нибудь значительной ценности, кроме книг (интересных лишь такому же, как он сам, библиофилу), не считал нужным запирать дверь. Второе — он вышел на минутку и сейчас вернется.

Используя представившуюся возможность, я подошел к столу, положил на него «Гудибраса», поднял журнал и открыл его. Журнал оказался дневником и раскрылся почти в середине. С изумлением смотрел я на красные пятна по краям страниц. Как будто кто-то листал дневник окровавленными пальцами. Взгляд мой упал на запись от 14-го марта:

Вчера вечером к мистеру Уайэту снова приходил таинственный гость, мужчина с роскошными волосами и шрамом на лице, придающим ему лихой вид. Как только он появился, мистер Уайэт, которому я читал «Мартина Чезлвита» мистера Диккенса, попросил меня выйти из библиотеки. Я, разумеется, так и сделал. Любопытство, однако, заставило меня прильнуть к замочной скважине и подслушать разговор. Стыдно доверить такое даже собственному дневнику, но честность требует этого.

Не все удалось услышать, но суть их беседы я все же понял. Незнакомец принес мистеру Уайэту письмо, очевидно написанное рукою автора драгоценного документа, на который мистер Уайэт ссылался в моем присутствии. Хотел бы я узнать, что это за документ! Судя по расслышанным мною фрагментам беседы, ценность его выражается не столько в деньгах, сколько в политическом весе, в значении для дела, которому мистер Уайэт страстно предан, для дела уничтожения рабства.

У меня создалось впечатление, что гость мистера Уайэта завладел принесенным письмом незаконными средствами. Независимо от этого, мистер Уайэт письму весьма обрадовался. Он сказал, что теперь ему нужно лишь найти того, кто сможет квалифицированно сопоставить тексты и подтвердить, что они написаны одной и той же рукой. Как только авторство документа будет доказано без всяких сомнений, сказал он, «у нас появится мощное оружие для борьбы с варварским обычаем наших врагов».

Закончил я чтение с трепещущим от возбуждения сердцем. Прочитанное разочаровало — в частности, оно не содержало никаких сведений о местонахождении таинственного документа — и пролило свет на многое другое.

Прежде всего я узнал о характере документа. Он имеет отношение к теме рабства. То, что Уайэт — противник рабовладения, меня не удивило. Даже во время нашей единственной встречи альбинос резко отзывался о лицемерии и нетерпимости общества. Далее вспомнился обнаруженный в доме Уайэта экземпляр «Либерейтора», издания Гаррисона. Из записи Пратта следовало, что Уайэт пламенный приверженец аболиционистов.

Прояснялась и роль Мазеппы в этой истории. Очевидно, укротитель нашел возможность получить образец почерка интересующего лица, — его частное письмо, для сравнения с документом и установления подлинности последнего.

Где же он мог найти такое письмо? Наиболее вероятное предположение — подтверждаемое и дневником Пратта — Мазеппа тайком посетил собрание редких исторических рукописей мистера Барнума. Читатель уже встречался в моем отчете с упоминанием об архиве короля зрелищ в подвале Американского музея.

Бесспорно, Гарри Пратт, вопреки его заверениям, знал о существовании интересующего меня документа. Тем не менее от моей уверенности, что он убил Уайэта, не осталось и следа. Столь чувствительный юноша, испытывающий угрызения совести из-за пустячной детской шалости, из-за подслушивания у двери, ни в коем случае не мог совершить столь жестокие преступления.

Но на главные мучившие меня вопросы дневник Пратта ответа не дал.

Что это за документ? Где он? Кто убил Уайэта и Картрайта?

Я чувствовал, что ответ на первый вопрос повлечет за собой и разрешение всей цепочки загадок. Само собой пришло решение немедленно направиться в заведение Барнума. Я рассуждал таким образом: письмо, похищенное Мазеппой, вышло из-под руки таинственного автора документа; определив, чье письмо отсутствует в коллекции мистера Барнума, я выйду на личность автора документа. Возможно, удастся прийти к каким-либо выводам и относительно его содержания.

Я положил дневник Пратта на стол, рядом с экземпляром «Гудибраса», и повернулся к двери. При этом взгляд мой скользнул по некоей странности, ранее мною не замеченной.

Прямо напротив письменного стола, перед узкой дверью стенного шкафа поблескивали доски пола, покрытые каким-то жидким красновато-коричневым веществом, сочившимся из-под двери. И вещество это видом своим напоминало кровь.

Похолодев, я приблизился к пятну, дрожащей рукой схватился за стеклянную шарообразную ручку и распахнул дверцу шкафа.

Под мой испуганный вопль обнаженное мужское тело рухнуло из шкафа и растянулось на полу.

Дрожа от ужаса и возбуждения, я уставился на лишенного одежды мертвого Гарри Пратта. Руки его были связаны за спиной, а надругательства, которым он подвергся, оказались совершенно иного рода, нежели те, с коими пришлось столкнуться в предыдущих случаях. Снова мозг мой противился ощущениям органов чувств, не желая воспринимать очевидное.

У Пратта отсутствовали гениталии. На их месте — гладкое, блестящее кровью пятно. А отрезанный половой орган несчастного был засунут в рот.

Глава двадцать седьмая

К горлу поднималась неприятная волна, конечности тряслись, я чувствовал, что силы покидают меня. Крепко сжав веки, чтобы отрешиться от ужасного зрелища, я боролся с организмом, удерживая ускользавшее сознание.

Медленно приоткрыв глаза, не глядя на тело Пратта, я выполз из комнаты и покинул дом. Выйдя на тротуар, я оперся спиною о кирпичную кладку стены здания и, тяжко дыша, через минуту несколько пришел в себя.

Конечно, следовало оповестить полицию. Но передо мной стоит более неотложная задача. Подтвердились мои наихудшие опасения: по городу разгуливает второй убийца, не менее опасный, нежели Джонсон-Печенка. Нельзя терять ни минуты.

Я заспешил в направлении музея Барнума.

Вот уже передо мной здание Американского музея, а из двери его выходит и сам владелец, разряженный, как на парад. Новая касторовая шляпа, тончайшего сукна сюртук, полосатые кашемировые панталоны. В руке блестящая полировкой трость с латунной ручкой в виде трубящего слона. Несмотря на явную спешку Барнум, завидев меня, задержал свое стремительное продвижение к ожидающей у края тротуара карете.

— По, малыш мой! Что с тобою, ради бога? Ты на привидение похож!

— Мне действительно довелось сейчас созерцать нечто более ужасающее, нежели призрак Гамлета-отца на парапете Эльсинорского замка.

— Что ты говоришь! Ужас какой! — воскликнул шоумен. — Да вот беда, я опаздываю на встречу. В городе барон Понятовский. У него ко мне небольшое дельце. Размещение капитала. Может, встретимся здесь через часок?

— Хорошо. Но прежде, нежели вы уйдете, позвольте получить ответ на один вопрос. Во время нашей последней беседы в Зале Американской Истории вы упомянули о расположенном в подвале хранилище редких документов. Не заметили ли вы пропажу какой-либо из единиц хранения?

Глаза Барнума расширились.

— Боже милостивый, По, да ты чародей! Чудеса, да и только! Как ты узнал? Какие-то оккультные таланты… Да ты затмишь мою мадам Созострис, всемирно знаменитую румынку-ясновидящую.

— Итак, некий документ удален из коллекции без вашего ведома неизвестным лицом?

— Вчера только обнаружил, — кивнул Барнум. — Сколько уж туда не заглядывал… А тут решил посмотреть, не найдется ли чего на замену пропавшей Декларации Независимости. Смотрю — нету! Глазам не поверил. Все перерыл. Так и не нашел. Пропало! Как голубь в шляпе у моего всемирно знаменитого фокусника Престо. Ужасающая потеря. Невосполнимая! Это тебе не какая-нибудь фальшивка… да у меня и нет фальшивок, в моем знаменитом музее… подлинное, bona fide собственноручное письмо президента Соединенных Штатов Томаса Джефферсона. Пару лет назад удалось откупить у одного коллекционера в Филадельфии. За бесценок отхватил. Бедняге очень деньги понадобились. Жена больная, бизнес лопнул, кредиторы со свету сживают… Отчаянная ситуация. А мне навар! Кошке смешки, мышке слезки, сам понимаешь. C’est la vie![34] И письмо-то какое! Louisiana Purchase![35]

Последняя фраза Барнума ударом колокола отозвалась в моем мозгу. Вспомнилась первая и единственная встреча с Уайэтом, в завершение которой он спросил меня, не видел ли я Джефферсона в бытность мою студентом, не знаком ли я с его «Виргинскими заметками». В свете интереса Уайэта к личности третьего президента похищение письма именно этого автора казалось вполне объяснимым.

Казалось ясным теперь и то, что пепел именно этого письма обнаружил Карсон в камине Уайэта. Мое предположение, что письмо имело отношение к Пратту, оказалось ошибочным. Lo на обугленном обрывке относилось не к имени Пратта (Лохинвар), а представляло собой две первых буквы в названии штата Луизиана.

Еще одна мысль вертелась в голове. Все имевшие отношение к похищенному письму погибли. Уайэт и Пратт пали от руки убийцы. Мазеппа погиб страшной смертью — однако в результате несчастного случая.

А так ли это?

— Не хочу вас долее задерживать, — обратился я к Барнуму, вытащившему часы и озабоченно уставившемуся на циферблат. — Задам еще один, последний вопрос. О гибели вашего знаменитого укротителя львов Мазеппы. Не заметили ли вы какой-либо странности, сопровождавшей его трагическую гибель?

— Странность в том, что это вообще случилось, — фыркнул Барнум, захлопывая крышку часов и пряча их в карман жилетки. — Я уже об этом говорил. Старик Аякс, который сжевал Мазеппу, — самое добродушное существо, которое я знал на этом свете. Да я домашних кошек видал более опасных! Он действительно вроде кашлянул, когда захлопнул пасть, был какой-то странный звук.

— Вот-вот, — нахмурился я. — Джордж Таунсенд, присутствовавший на том представлении, тоже припомнил какой-то звук.

— Да что ты говоришь! Слушай, это захватывающе интересно, но я должен бежать. Барон старый вояка. Дисциплина, то, се, сам понимаешь. Опоздание — потеря авторитета. Да и дельце того стоит… Океаны денег, бухты и заливы… Знаешь, давай устроим небольшой междусобойчик, когда я вернусь. Через час, не больше!

— Хорошо, — согласился я. — А мне позвольте пока провести время в музее.

— Конечно! — и он прыгнул в карету.

Войдя в музей, который еще не открылся для публики, я поднялся на пятый этаж. Шаги отдавались гулким эхом на пустой лестнице. Вело меня намерение осмотреть экспозицию, посвященную смерти Мазеппы.

Дойдя до таксидермического салона, я переступил порог просторного, мрачного помещения и проследовал прямиком к круглой платформе, перед которой неделю назад беседовал с Джорджем Таунсендом.

Подавив печаль, охватившую меня при мысли об этом достойном молодом человеке, я сосредоточил внимание на экспонатах. Как я уже упоминал, представленная на подиуме скульптурная группа весьма реалистично воспроизводила момент гибели дрессировщика. Мазеппа как раз засунул голову в пасть льва, а лев сжимает челюсти и убивает своего наставника. Восковая фигура, представленная в коленопреклоненной позе перед львом, обладала несомненным портретным сходством, усиленным подлинной одеждой Мазеппы и париком из его волос. Плечи, спину и грудь погибающего украшали настоящие пятна и пририсованные потоки крови.

Рядом в витрине находились вещи, принадлежавшие Мазеппе, включая и помаду для волос.

Ранее я знакомился с этой экспозицией с позиции обычного зрителя. Теперь же требовалось более близкое ознакомление, и я решительно шагнул через ограждение.

Несколько минут я стоял, погруженный в созерцание, задумчиво перекатывая нижнюю губу меж большим и указательным пальцами.

Художник, выполнивший манекен Мазеппы, весьма умело использовал парик и не пожалел помады для волос. Роскошные космы, покрывающие восковую голову, сверкали, чуть ли не светились бриллиантовым отливом.

Я обратил внимание на морду Аякса. При внимательном рассмотрении меня поразило выражение львиной физиономии. Таксидермист расширил ноздри хищника, сузил его глаза, вовсю разинул пасть — в общем, можно было подумать, что он стремится нагнать на зрителя побольше ужаса. Но странное впечатление возникало от этой застывшей маски. Она поразительно напоминала гримасу человека, который собирается чихнуть!

В этот момент меня пронзил некий импульс.

Я перешагнул через ноги картонно-воскового Мазеппы, вытянул руку, откинул крышку витрины и снял с полочки объемистую банку крема для волос. Открыв крышку, я понюхал содержимое…

Тут же тишину зала взорвал мой громовой чих.

Я повторил эксперимент — тот же результат!

Сердце заколотилось. Сунув палец в банку, я извлек оттуда небольшое количество смеси и растер ее между подушечками большого и указательного пальцев.

Странным образом крем этот отличался на ощупь от подобных помад. Задержав дыхание, я поднес банку ближе к глазам и прищурился, напрягая зрение. Легко представить, читатель, мою реакцию, когда в белой гомогенной массе я разглядел некие коричневатые точечки, которые я сразу опознал.

Нюхательный табак!

Я в изумлении ахнул. Итак, интуиция меня не обманула. Смерть Мазеппы вызвал не нелепый случай, а дьявольский капкан, устроенный из львиных челюстей неким изощренным преступным умом. Умышленно подмешанный в крем для волос нюхательный табак воздействовал на обонятельные нервные окончания льва и вызвал его непроизвольную реакцию, заставил хищника чихнуть, захлопнув привычно разинутую пасть. Не кашель услышал Джордж Таунсенд, а звук чихания.

Но кто же выдумал такую дьявольскую шутку? В мозгу зашевелились слабые воспоминания. Кто-то совсем недавно предлагал мне понюхать табак. Кто? Я отчаянно погонял этого ленивого мула, свой мозг, пытаясь выгнать на свет окутанную мраком неузнаваемую фигуру.

— Бог мой! — вырвалось у меня, когда я наконец узнал это лицо.

В этот момент меня заставил вздрогнуть неожиданно раздавшийся рядом высокий насмешливый голосок:

— Я ведь говорил тебе, что он вовсе не болван!

Я резко обернулся. У ограждения платформы стоял тот самый персонаж, чье лицо только что вспыхнуло перед моим внутренним взором.

Мсье Вокс!

На левой руке чревовещателя расположился его alter ego,[36] Арчибальд. Правая спрятана за спиной куклы. Оба снова поразили меня сходством обликов и настроения, какой-то зловещей демонической веселостью.

— Браво, мистер По. Да, это так. Жизнь Великого Мазеппы оборвал простой чих. За понюшку табаку, так сказать, погиб знаменитый укротитель.

— У дедули Шекспира про это написано, «Много чиха из ничего», — загундосил Арчибальд, почему-то не раскрывая рта, несмотря на то что правая рука Бокса скрывалась в недрах куклы.

Игнорируя несколько натянутую шутку куклы, вентрилоквист обратился ко мне со следующими словами:

— Меня не удивляет, что вы раскрыли тайну гибели Мазеппы. Для блестящего ума создателя гениального «Ворона» эта загадка не представляет особой трудности. Вот почему я поставил себе задачей защитить вас.

— Защитить меня? Каким образом?

— Устранив Картрайта.

— Но он не собирался наносить мне физического вреда. Он собирался лишь обратиться в суд.

— Неужели? — скептически ухмыльнулся Вокс. — Откуда мне знать! — прикинулся он удивленным простачком. — Вы ведь совершенно уверенно заявляли, что он нанял пожарника, чтобы вас прикончить. Так вы и молодому репортеру сообщили.

Реконструируя мысленно события того дня, я вспомнил, что по прибытии Таунсенда на сцену чревовещатель удалился, дабы заняться другими делами. Очевидно, «другим делом» оказалось подслушивание нашего разговора из какого-нибудь укромного уголка, откуда он направился к Картрайту и совершил гнусное преступление.

— Э-э… И чем же вызвана такая трогательная озабоченность моей безопасностью?

— Надеждой, что ваш блестящий ум выведет меня на столь драгоценный документ мистера Уайэта. Как вы, без сомнения, смогли понять, попытки узнать его местонахождение от Уайэта и от его пособника, Пратта, оказались безуспешными.

— Несмотря на немыслимые пытки, которым вы их подвергли.

— Совершенно верно, — сокрушенно покачал головой Вокс. — Один ничего не сказал, другой ничего не знал. Впрочем, эти маленькие развлечения служили и еще одной цели.

— Отвести подозрения от себя и бросить их на Джонсона, направить полицию по ложному следу.

— Точно так, — с готовностью отозвался Вокс. — Когда нашли двух девочек без скальпов и печени, я понял, что вполне могу использовать этого психа как прикрытие. Разумеется, творческая личность не может обойтись без своеобразных отступлений от шаблона.

— Вы понимаете под этими отступлениями — в отличие от жестокостей Джонсона — лишение жертв органов речи? У Уайэта язык оказался отрезанным. У Картрайта он висел, как галстук, вытащенный через разрезанную глотку, а Пратту вы заткнули рот его же гениталиями.

— Да, мистер По, — самодовольно признал Вокс. — Да, небольшие артистические импровизации… Вариации Вокса, Великого Вокализатора.

Если в моем мозгу и брезжили какие-то сомнения в психической ненормальности Вокса, то теперь они совершенно исчезли. Хотя искреннее признание моего поэтического гения свидетельствовало о здравом эстетическом суждении, моральные основы в душе этого человека начисто отсутствовали. Вопреки видимости рационального поведения, мне стало ясно, что Вокс безнадежно болен.

— Свойство мимикрии — еще один из ваших талантов, — признал я. — Сосед Уайэта сообщил, что он в вечер убийства подходил к двери и общался с ним через закрытую дверь. Полагаю, что голос, который он слышал и который счел принадлежащим Уайэту, на самом деле — продукт вашего искусства?

— О да, — усмехнулся Вокс, очевидно восхищаясь собой. — Мало кто может потягаться со мною в имитации речи.

— Да брось ты! — вмешался Арчибальд. — Меня тебе слабо подделать.

И снова рот куклы не шевельнулся, хотя у меня создалось впечатление, что голос доносится оттуда.

— Помолчи, Арчи, — досадливо поморщился Вокс. — Подошла очередь мистера По во-ка-ли-зо-ваться. Я хочу услышать от него, где находится документ уважаемого Уайэта.

— Боюсь, вы переоценили мои способности следопыта. Я не только не имею представления, где находится этот документ, но даже о его характере не осведомлен. По сведениям, сообщенным мне мистером Барнумом, можно судить, что автор его — Томас Джефферсон. И это все, что я знаю.

Бокс прищурился и глянул на меня исподлобья.

— О Салли Хемингс слыхали когда-нибудь?

— Как же, слышал. Смазливая рабыня-негритянка, в которую, согласно слухам, распространяемым политическими противниками Джефферсона, он был влюблен и которая в течение сорока лет предполагаемых отношений родила от него нескольких незаконных детей.

Внезапно до меня дошел смысл бешеной — в прямом и переносном смыслах — активности вентрилоквиста.

— Вы хотите сказать, что документ, разыскиваемый вами со столь неординарным упорством и столь неординарными средствами, касается скандальных слухов об отношениях Джефферсона с этой особой?

— К сожалению, это не пустые слухи, мистер По. — Теперь в голосе Вокса звучали нескрываемые горечь и досада. — Документ, о котором идет речь, — страница из личного дневника Томаса Джефферсона. Эта запись без тени сомнения удостоверяет его преступную связь с чернокожей шлюхой.

Яростное ожесточение, с которым Вокс выплюнул последние слова, напомнили мне его высказывание об Отелло во время предыдущей беседы. Очевидно, Вокс не испытывал особенной приязни к черной расе.

Ясно мне теперь было и то, почему Уильям Уайэт, симпатии которого принадлежали угнетенным, рассматривал документ как мощное оружие аболиционистов. Доказательство того, что всеми почитаемый Джефферсон, автор главного политического документа нации, Декларации Независимости, не просто влюбился в рабыню-негритянку, но и зачал с нею нескольких отпрысков, придало бы огромный вес аргументам тех, кто считал негров полноценными членами рода человеческого.

— Могу предположить, что вы стремитесь овладеть данным документом, дабы утаить его содержание от общественности.

— Утаить! — хмыкнул Вокс. — Да я его уничтожу! И уничтожу каждого, кто знал о его существовании! Я в этом уже преуспел. Начал, кстати, с прежнего жильца вашей квартиры, мсье Деверо.

— Деверо? — удивился я и тут же вспомнил, что именно Деверо вывел Уайэта на этот документ. — Я считал, что он отбыл морем в Европу.

— Морем? В море он отбыл, в воду, мелкими кусочками. Рыб кормить.

Содрогнувшись от этого сообщения, я спросил:

— А как этот джентльмен вышел на интересующий вас документ?

— Понятия не имею, — пожал плечами Вокс. — Несколько лет назад он что-то делал на Юге. Гнусный тип, совершенно беспринципный. Его интересовали только деньги. Не знаю, сколько он содрал с альбиноса, но наверняка немало. Разумеется, Уайэт не мог использовать письмо, пока не убедился в его подлинности. Он воспользовался помощью приятеля-аболициониста Томаса Дадли, известного под псевдонимом Великий Мазеппа. Мазеппа «одолжил» у Барнума письмо Джефферсона, касающееся Луизианской сделки. Оставалось найти эксперта, который бы сравнил оба документа и установил истину. Вас, мой дорогой По. Мазеппа сам мне все рассказал. Он воображал, что я разделяю его политические убеждения. Я не стал его разочаровывать.

— А потом вы убили его, перед представлением подмешав в крем для волос табачную крошку.

— Да. Великолепное решение вопроса, правда? Изящный трюк. Могу гордиться своей находкой.

— Но зачем вы сожгли письмо о Луизианском договоре?

— Просто чтобы поиздеваться над Уайэтом. Я сделал это перед его носом. Медленно поднес к письму спичку, поджег его и бросил в камин. Чтобы он перед смертью увидел, что произойдет с его драгоценным письмом, когда оно попадет ко мне в руки.

Что ж, мистер По, — продолжил он, угрожающе сдвинув брови. — Я ответил на все ваши вопросы. Пришла пора вам ответить на мой. В последний раз спрашиваю, где документ?

— Но я не знаю!

— Очень жаль, — сказал Вокс, вынимая правую руку из корпуса куклы. Я понял, почему Арчи не раскрывал рта. Чревовещатель не мог приводить в действие механизм, управляющий челюстью. Рука его сжимала пистолет. И ствол пистолета уперся мне в грудь.

— Вы абсолютно уверены, что не знаете этого? — Вокс усадил куклу на помост, продолжая удерживать меня на мушке.

— Если бы я знал, то не стал бы скрывать, — заверил я его слегка дрожащим голосом.

— Тогда отправляйтесь догонять Деверо, Уайэта и Мазеппу! — вскричал сумасшедший чревовещатель. — Этих Бенедиктов Арнольдов, этих предателей своей расы!

Внезапно меня озарила вспышка прозрения, я как будто почувствовал физический удар.

— Подождите! — выкрикнул я. — Не стреляйте! Кажется, я понял, где находится страница, которую вы ищете.

— Где же? — спросил Вокс, не опуская оружия.

— Там же, где и Уайэт. На нем самом. На кладбище.

Глава двадцать восьмая

Вдобавок к свойственным лишь альбиносам особенностям, то есть снежно-белым коже, волосам и розовым глазам, Уайэт, как помнит читатель, привлек мое внимание своей обувью. Несмотря на весьма высокий рост, он щеголял в туфлях на излишне высоких каблуках.

На мысль о предназначении этой странной обуви натолкнуло меня замечание Вокса о Бенедикте Арнольде. Ранее, беседуя с Барнумом в музее, я заметил витрину с сапогами, якобы принадлежавшими генералу-предателю. Сапоги были снабжены высокими полыми каблуками, в которых Арнольд прятал донесения британцам, нашим тогдашним врагам. Каблуки арнольдовских сапог весьма напоминали каблуки туфель Уайэта.

По-прежнему целясь мне в сердце, Вокс повторил:

— На кладбище? Что вы, к дьяволу, несете?

Я быстро объяснил ему пришедшие мне в голову соображения по поводу сходства каблуков столь разной обуви — военных сапог Арнольда и городских башмаков Уайэта.

— Когда я добрался до Уайэта, — продолжил я свои объяснения, — бедный страдалец еще дышал. И даже издавал какие-то почти неразличимые звуки. Мне показалось, что он применил личное местоимение мужского рода третьего лица единственного числа для обозначения негодяя, напавшего на него. Тут же умирающий перевел глаза в направлении своей правой ноги, забившейся, как мне тогда показалось, в смертной судороге. На самом же деле, вероятнее всего, он глазами, движением ноги и речевым сигналом — пытаясь указать направление: «Вон! Вон там!» — старался привлечь мое внимание к каблуку правой туфли.

— Вот оно что! — Вокс, казалось, ужаснулся коварству своей жертвы и очень на нее обиделся. — Вон куда запрятал! Хитрая бестия! А с чего вы взяли, что он в гробу в тех же башмаках? — вдруг насторожился он.

— Из газетных отчетов о похоронах несчастного мистера Уайэта. В них указывалось, что покойный положен в гроб в той одежде, которая на нем была надета в момент убийства.

Вокс задумался над полученной от меня информацией.

— Вы спокойно можете убрать оружие, мистер Вокс, — несколько нервно обратился я к своему мучителю. — Нет более нужды беспокоиться о пропавшей странице. Она утрачена навечно, погребена и не сможет послужить делу, которому вы столь фанатично сопротивляетесь.

— Извините, мистер По, но я вынужден с вами не согласиться. Никто больше меня не ценит ваш блестящий ум. Но вдруг вы все же ошиблись? Вдруг эта бумажонка выплывет на свет? Я не могу рисковать.

— А что вы можете сделать? Ведь не существует способа проверить, там ли, под землей ли она находится!

— Почему же? — физиономия Вокса исказилась в такую зловещую гримасу, что я содрогнулся. — Не так уж это сложно.


Не прошло и часа, как нас приняли кованые ворота отдаленного загородного кладбища, расположенного к северу от 84-й улицы.

Большую часть пути к этой пустынной, заброшенной местности мы одолели в наемной карете. Вокс вывел меня из музея, подталкивая прижатым к спине дулом пистолета, остановил повозку и назвал кучеру место назначения: Блумингдейл-роуд. Во время поездки вентрилоквист, без всяких побуждений с моей стороны, пустился в рассуждения и сообщил мне кое-что о содержании этой столь весомой страницы дневника. Судя по его словам, Джефферсон признавал свои амурные отношения с негритянкой, начавшиеся в бытность его послом в Париже в 1789 году. Первым плодом этих отношений оказался ребенок мужского пола, названный Томом и скончавшийся вскоре после рождения. Впоследствии, уже в Америке, его негритянка родила еще пятерых младенцев — и всех их зачал хозяин Монтичелло.[37] Четверо из этих пятерых благополучно выжили.

В голосе Вокса слышались все более явные нотки досады, возмущения. Очевидно, он считал это нарушение законов расовой сегрегации намного более тяжким преступлением, чем совершенные им зверства. Да он и не считал свои злодеяния преступлениями, так как служили они высокой, благородной, с его точки зрения, цели.

Все время, пока Вокс изливал свою желчь, я лихорадочно размышлял, что можно предпринять для своего освобождения. Непринужденность, с коей Вокс распространялся о содержании дневника, приводила меня в ужас. Ведь он уже поставил меня в известность о судьбе, которая постигла — либо ожидает — всех, кто знаком с нежелательной для него правдой. Не оставалось никаких сомнений, что и мне уготована та же участь, как только отпадет во мне нужда.

Но я так ничего и не придумал. Выпрыгнуть из несущегося по Бродвею на север экипажа не удастся. Даже если Вокс не пристрелит меня, вряд ли я переживу падение из кареты. Привлечь внимание кучера тоже не удастся. Он не услышит моих криков за стуком колес и цокотом копыт. Броситься на Бокса и попытаться овладеть его оружием? Но курок пистолета взведен, палец преступника, не знающего сомнений и угрызений совести, на спусковом крючке, ствол направлен мне в сердце. Легкое движение — и меня более не существует на этом свете.

И я решил выждать возможного изменения обстановки.

Заметая следы, Вокс велел вознице высадить нас возле 70-й улицы. Подождав, пока карета развернется и исчезнет за поворотом окаймленной разросшимися деревьями дороги, он погнал меня далее пешком.

Ночь выдалась мрачная, пасмурная; небо обложили тяжелые облака, луна исчезла. Сердце мое сдавливала неизбежность предстоящих испытаний: отвратительная и физически нелегкая работа могильщика и неизбежный последующий конец.

Маленькое кладбище, к которому мы наконец вышли, устроилось вдали от людских жилищ, в конце короткого прямого проезда, проложенного сквозь ильмовые заросли. Шорох ветра в кронах, далекий лай какой-то фермерской дворняги да печальное уханье совы — вот и все звуки в этот вампирский час в глухой местности.

Миновав ворота в металлической ограде, мы сразу же обнаружили небольшой деревянный сарай с инструментом. Вокс нашел фонарь, зажег его при помощи фосфорной спички. Передав горящий светильник мне, он выбрал лопату и, удерживая меня под прицелом, повел наружу, на поиски могилы Уайэта.

Нашли мы ее очень скоро. Могилу Уайэта уже обозначили надгробным камнем с его именем. Кроме того, она выделялась на фоне остальных, поросших травою, холмиком свеженасыпанной земли.

Воткнув лопату в надмогильную насыпь, Вокс взял у меня фонарь и повел пистолетом в сторону могилы.

— Пора за работу, мистер По. Скиньте сюртук, закатайте рукава, и — вперед!

— А если я откажусь? — смело спросил я.

— В этом случае, как мне ни жаль, придется разбрызгать ваш гениальный мозг по окружающим нас могилам, — спокойно объяснил Вокс, поднимая пистолет на уровень моей головы.

— Прошу вас! — пригласил я негодяя к дальнейшим действиям. — Вы мне доходчиво объяснили, что ожидает каждого, кто имеет доступ к тайне дневника Джефферсона. Так что я предпочту не подвергать себя излишним физическим усилиям и мучениям духовного характера, неизбежным при выполнении такой гнусной работы.

— Ну что вы, мистер По! — с упреком обратился ко мне обиженный чревовещатель, возводя руки к небесам и на мгновение отводя от меня ствол пистолета. — Как вы могли такое подумать! Неужели вы всерьез считаете, что я способен лишить планету величайшего из ныне живущих поэтов? Лишить грядущие поколения шедевров, которые еще дремлют в вашем мозгу и стекут с кончика пера на бумагу в ближайшие последующие годы… О небо, нет! Кроме того, вы ведь не принадлежите к этим презренным выродкам, не разделяете их убеждений. Вы ведь не просто южанин, но еще и виргинец! И вы сами заинтересованы, чтобы память великого Джефферсона осталась незапятнанной. И чтобы не преуспели в осуществлении своих зловредных начинаний сторонники эмансипации негров.

Мой мозг лихорадочно перерабатывал только что услышанное. И склонял меня принять все за чистую монету. Хотя все его преступные деяния указывали на умственную ненормальность, признание им моего гения явно звучало искренне, как сейчас, так и ранее. Соответствовало действительности и то, что я всегда сторонился какой-либо общественной и политической активности, не участвовал в злободневных кампаниях, игнорировал всю эту мелочную возню, преследуя лишь Идеал Божественной Красоты.

В конце концов я решил поддаться. В худшем случае кончина моя наступит на час-другой позже — период времени, необходимый для выполнения поставленной передо мною задачи. А за этот срок обстоятельства могут и измениться.

Я снял сюртук и вручил его Воксу, который аккуратно повесил сей предмет моего гардероба на надгробный камень Уайэта. Сжав лопату, я приступил к работе.

Задачу облегчала рыхлость неслежавшейся земли, однако из-за отсутствия привычки к физическому труду я вскоре устал, взмок и совершенно вымотался. Мышцы ныли и болели, каждое движение причиняло невыносимую боль.

Физическое страдание усугублялось муками эмоционального плана. Кисловатый запах переворачиваемой почвы, жирное поблескивание комьев — Червь-победитель[38] молча вопил о своем торжестве. Мозг теснила мысль о том неприемлемом для живого существа состоянии, в котором пребывала вязкая масса внизу, под ногами, под крышкой гроба; к которой я приближался с каждым движением, каждым комом выброшенной наверх земли.

Постепенно, однако, мозг мой парализовало милосердное онемение. Я погрузился в какую-то эмоциональную летаргию. Притупилась даже физическая боль, ощущение напряжения мышц тела. Копание превратилось в чисто механический процесс, напоминающий движение барнумовских «автоматов» из Зала Инженерных Чудес.

Не могу сказать, сколько длилось это полузабытье. Вернул меня к действительности приглушенный удар острия лопаты о дерево и последовавший сразу за этим звуком возглас Бокса, маячившего наверху, на краю могилы.

— Вот он! Докопали!

И вот я уже стою на грязной крышке простого соснового гроба.

— Ломайте! Открывайте, живее! — нервно кричит Вокс.

Не желая вскрывать гроб более, нежели необходимо, я просунул штык лопаты в щель между досками крышки там, где должны были находиться ноги покойника, и нажал на рукоять.

Доска скрипнула, подалась, и меня окатила волна невыносимой вони, вырвавшейся из-под крышки. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, колени затряслись. Я отпрянул и вскинул голову, хватая разинутым ртом свежий ночной воздух. Задержав дыхание, я опустился на одно колено и просунул дрожащие руки под крышку, к правой ступне трупа. Переполненный отвращением, я копался под крышкой, пытаясь открутить каблук, но тщетно.

— Стащите башмак и киньте его сюда! — возбужденно кричал Вокс, опустившийся на колени и свесивший голову в могилу.

Я так и сделал. Выпустив лишенную башмака неподатливую и невыразимо вонючую конечность, я с трудом выпрямился и отодвинулся подальше. Выхватив из кармана платок, я прижал его к лицу, борясь с тошнотой, головокружением, отвращением и ужасом, переполнявшим мою душу.

— Здесь! — торжествующе воскликнул Вокс.

Я поднял голову и смутно осознал, что негодяй отложил пистолет и, открутив каким-то образом каблук от выброшенного мною из могилы башмака, вынул из тайника сложенный клочок бумаги. Вот пальцы его уже развернули документ. Постепенно прояснившимся зрением я различил, что Вокс жадно пробегает глазами содержимое документа в тусклом свете фонаря. Лицо его с блестящими глазами напоминало хэллоуиновскую маску-тыкву в канун дня Всех Святых.

Можно было бы предположить, что наступил благоприятный момент для того, чтобы переломить ход событий. В моих руках тяжелая лопата, мерзавец, пленивший меня, отложил оружие и увлекся добычей. К несчастью, однако, я оказался не в состоянии воспользоваться этой возможностью. Могила, в которой я стоял, оказалась ловушкой, даже макушка моя не доставала до ее края. Выбраться из нее незаметно для Бокса невозможно. Мелькнула было мысль использовать лопату как копье, запустить ее в голову врага, но руки не поднимались даже без всякого груза. Я и башмак-то выкинул из могилы со страшным напряжением.

Я застыл, привалившись к стенке вырытого колодца, задавленный собственным бессилием. Оставалось лишь надеяться, что вентрилоквист сдержит слово и дарует мне жизнь.

Ознакомившись с документом, Вокс подобрал пистолет и поднялся на ноги.

— Что ж, мистер По, — обратился он ко мне тоном сердечным и добродушным. — Примите мою искреннюю благодарность и поздравления. Я получил то, чего так долго и усиленно добивался, а вы в очередной раз продемонстрировали свои блестящие мыслительные качества. А также, совершенно для меня неожиданно, свои способности в рытье могил.

— Принимаю ваши комплименты, — сухо ответил я, — однако вторая часть их не вполне верно сформулирована. Могилу я не выкопал, а вскрыл.

— Нет-нет, мистер По. Моя формулировка совершенно точна. Вы выкопали могилу. И вы в ней останетесь.

Он медленно поднял пистолет.

Я замер.

— Но вы же сами сказали, что намерены освободить меня по выполнении этой ужасной работы!

— Я сказал? Неужели? Впрочем, возможно. Столь много слов покинуло мой рот, столь многими голосами они произнесены… Я и сам не всегда понимаю, что правда, что ложь, что фантазия… Извините, мистер По. Что жизнь? Ваш труп сгниет в земле, а поэзия будет вечно витать в высших сферах… А теперь, дорогой друг мой,

Свет гаснет, гаснет… погас!
И все покрывается тьмой.
И с громом завеса тотчас
Опустилась. Покров гробовой…[39]

Сумасшедший чревовещатель декламировал строки из моей оригинальнейшей фантазии «Лигейя», а на меня накатило отчаяние. Я закрыл глаза в пассивном ожидании оглушительного грома, вспышки в мозгу и конца всего, всего…

Грома не последовало.

Вместо него я услышал нечто непонятное: «Вжик!»

За этим звуком раздался звук еще более непонятный — он исходил из привычного ко всяким звукам рта вентрилоквиста, послышался его же булькающий хрип. Открыв глаза, я не сразу оказался способен поверить увиденному.

Вокс еще стоял с широко раскрытыми глазами. Из горла его торчало что-то острое, покрытое кровью, капающей с кончика. Пистолет выпал из руки преступника, ноги подогнулись — и вот он уже лежит на земле.

Я почувствовал, что тоже падаю. Физические и моральные ресурсы организма исчерпались к этому моменту окончательно. В глазах потемнело. Я зашатался и качнулся вперед.

Тут же меня подхватили протянувшиеся сверху сильные руки. Кто-то извлек меня из могилы и уложил на влажную траву лицом вверх. Прояснившимся взором я воспринял две фигуры. Два озабоченных лица склонились надо мною: Кит Карсон и вождь Медвежий Волк!

Я попытался усесться, но Карсон придержал меня.

— Лучше чуток отдохнуть, Эдди.

— Как… — прохрипел я с трудом. — Как, во имя всего святого, вы меня умудрились найти?

— Вождь бдительный, — ткнул Карсон большим пальцем через плечо в сторону индейца, опирающегося на украшенный птичьими перьями лук. Из этого оружия он и выпустил стрелу, завершившую жизненный путь Вокса и сохранившую жизнь мне. — Он заметил, как этот парень, — тот же большой палец качнулся в сторону затихшего навсегда Вокса, — вывел вас из музея. Выглядела ваша парочка странно, да Вождь от него ничего хорошего никогда и не ждал. Уж очень он негров да индейцев не жаловал. Ну, Волк прихватил меня, и мы пустились за вами.

— Не поверил бы, если бы не был свидетелем ваших подвигов следопыта.

— Да так, средние у меня способности, — пожал плечами Карсон. — Куда мне до вождя. Он в аду призрак выследит. Впрочем, ваш случай труда не составил. Эта вонючая грязюка на лодыжках… покойника за милю оживит. — И Карсон потешно сморщил нос.

Я неуверенно поднялся, опираясь на Карсона, и протянул правую руку индейцу. Тот с интересом и некоторым недоумением осмотрел мою ладонь, потом, очевидно, вспомнил значение смешного жеста белых и принял руку.

— Примите мою глубочайшую благодарность, вождь Медвежий Волк, — прочувствованно пролепетал я. — Отныне я перед вами в неоплатном долгу.

Не слишком хорошо понимая «язык Шекспира и Библии» и еще менее — мое невнятное бормотание, вождь верно истолковал мои интонации и издал какие-то подбадривающие звуки.

— А за каким дьяволом он вас сюда заволок, Эдди? — спросил тут Карсон.

— Я все объясню, как только несколько опомнюсь, — ответил я. — Сейчас скажу только, что именно Вокс совершил убийства Уильяма Уайэта и, равным образом, К. А. Картрайта. Он повинен и еще в двух жестоких убийствах, в частности Гарри Пратта.

— Чтоб меня черти взяли, — пробормотал Карсон.

В этот момент я почувствовал слабый запах дыма. Очевидно, Карсон и вождь Медвежий Волк ощутили его в тот же момент, так как мы втроем повернули голову в направлении источника запаха.

Щекотавший наши ноздри дымок поднимался от фонаря. Вытянутая рука Вокса покоилась на крышке фонаря, как раз над его стеклянной вытяжной трубкой. Очевидно, он не умер сразу. Последним усилием он дотянулся до источника пламени и приблизил к нему листок.

Я быстро нагнулся: от страницы дневника ничего не осталось.

Я положил ладонь на грудь Вокса. Сердце не билось. Он лежал безжизненный, как его куклы, а рот искривился и застыл в адской улыбке — улыбке триумфатора.

Глава двадцать девятая

На следующий день я предлагал разные версии происшедших событий разным аудиториям. Сестричка и Путаница, а также, разумеется, Карсон узнали все подробности без малейшей утайки, включая всю информацию о мании Вокса и о характере вызвавшей столь тяжкие беды бумаги.

Барнум тоже получил от меня полный отчет. Безмерно сокрушался он по поводу уничтожения ценнейшего документа из его коллекции. Услышав же о гибели столь весомой страницы из дневника Джефферсона, он, казалось, лишился дара речи. И сразу же разразился многословными тирадами.

— Господи, благослови мою душу грешную! Ой, да такое лучше не слышать! Это же катастрофа! Да пожар библиотеки в Александрии — пустяк, елочный фейерверк в сравнении с этой потерей. Да знаешь ли ты… Да сможешь ли ты… Нет, ты-таки даже представить себе не в состоянии, какие бешеные деньги завертелись бы вокруг этого клочка бумаги! Да мне бы вторую кассу пришлось открыть! Траур, траур… Ты разбил мне сердце, мальчик мой!

В то время как близкие и друзья узнали все, что знал я сам, остальной мир получил от меня несколько усовершенствованный вариант происшедшего. Перед полицией и прессой я разыграл роль непосвященного, не ведающего о содержании документа, сообщив лишь, что наслышан о его высокой исторической ценности и денежной стоимости. Ни намеком не упомянул я, какого рода информацию о взаимоотношениях Джефферсона и Салли Хемингс содержала сгоревшая страница дневника. Без веских доказательств любое мое высказывание вовлекло бы меня в бурю страстей, вызвало бы восторг одних и бешеное неприятие других.

Не имея желания втягиваться в неразрешимый конфликт, я решил вообще воздержаться от высказываний на эту тему. Пусть потомки ломают голову над вопросом о характере связей Отца-Основателя и его чернокожей рабыни.


Переживания по поводу уничтожения бесценных джефферсоновских бумаг не помешали бурной деятельности Барнума по восстановлению музея. Об открытии его после ремонта уже трубили первые полосы газет, уже бойкие юнцы раздавали прохожим красочно оформленные листовки, плакаты на улицах возвещали о предстоящем празднике. Смерть мсье Бокса, приносившего тремя ежедневными представлениями немало барышей, тоже не убавила прыти Барнума.

Более того, благодаря типично американской особенности — бесстыдно искать источник наживы в чем угодно — Барнум добавил к другим новинкам экспозицию, посвященную «Маньяку-Монстру мсье Боксу». Почетное место на этой выставке занимала табакерка с нюхательным снадобьем, послужившим причиной смерти Мазеппы. Присутствовал там и Арчибальд, и галерея шекспировских злодеев, включая Ричарда Третьего, Макбета и Яго, кровавые злодеяния которых, по уверению Барнума, бледнели рядом с «достижениями» дьявольского чревовещателя.

За день до торжественного события мы получили от Барнума конверт, доставленный собственноручно его знаменитым «живым скелетом» Джимом Мак-Кормиком, весьма любезным джентльменом, при росте в пять футов и десять дюймов весившим в одежде всего шестьдесят три фунта. По его усталому виду и по многочисленности следовавшей за ним толпы, состоявшей отнюдь не только из детей, я понял, что он проделал путь от музея пешком. Барнум регулярно использовал корифеев своего музея для подогрева интереса публики.

Освежившись, по настоянию тетушки, стаканом лимонада, Джим отбыл, а я вскрыл конверт. Барнум адресовался ко всему моему семейству, а также к Киту и его сыну. Роскошно оформленная пригласительная открытка извещала нас, что мы будем почетными и желанными гостями на торжественном открытии Американского музея, «Величайшего увеселительного заведения на земном шаре». На обороте открытки я обнаружил строки, начертанные собственноручно «королем зрелищ».

— «Дорогие друзья, — прочитал я вслух. — С нетерпением жду встречи с вами. Карета прибудет к вашему дому в пять часов. Лучшая ложа в театре Американского музея выделена для вас. Предстоит великолепное представление, увлекательнейший спектакль. С наилучшими пожеланиями — ваш покорный слуга Ф. Т. Барнум».

Выслушав это послание, Сестричка захлопала в ладоши. Тетушка лучезарно улыбалась. Карсон реагировал гораздо сдержаннее. На следующее утро он назначил отъезд и не хотел менять планы.

Мольбы Сестрички, а также умоляющий взгляд Иеремии склонили его все же отсрочить отъезд еще на сутки.

— Что ж, останемся еще на день, — вздохнул он и порозовел, когда Сестричка в знак восторженной благодарности запечатлела на его щеке поцелуй.


Возможно, вследствие перевозбуждения супруга моя проснулась на следующее утро с ужасной головной болью, грозившей сорвать посещение барнумовского праздника. Тетушка провела возле ее постели все утро, меняла примочки на лбу и поила дочь с ложечки горячим зеленым чаем. Благодаря заботливому уходу моя дорогая жена к полудню совершенно оправилась и оставила постель, горя желанием осуществить вчерашние планы.

Мы все занялись приготовлениями к вечернему визиту в театр, Карсон же, расставшись с костюмом горожанина и вернув себе облик жителя Дальнего Запада, предпринял поход в полицейское управление. Перед отъездом следовало вернуть изъятый капитаном Даннеганом револьвер. Не уверенный, что успеет вернуться к прибытию за нами кареты, он решил, что отправится к Барнуму прямо из полиции.

В половине пятого мы уже уселись в гостиной в полной готовности, ожидая карету. Сестричка надела свое лучшее платье голубого набивного ситца, матушка ее выбрала обычные вдовьи цвета: черное платье и белый чепец. Тут Иеремия растрогал нас всех до глубины души. Он сидел на кушетке рядом с Сестричкой, рассказывавшей ему сказку Томаса Крофтона Тайлера «Украденное дитя», одну из своих любимых сказок. И вдруг мальчик развязал шнурок, удерживавший на его шее полированный диск из кости бизона — память покойной матери, — и протянул Сестричке ладонь с лежащим на ней амулетом.

Она сначала замерла, как бы не понимая смысла жеста.

— О, нет, Иеремия! — воскликнула она тут же. — Как можно!

Иеремия, не слушая возражений, втиснул амулет в ее руку, после чего сделал несколько быстрых жестов, вызвав на глазах внимательно следившей за ним Сестрички слезы.

— О чем это он? — поинтересовалась Путаница, следившая за сценой с не меньшим любопытством, чем я.

— Он хочет, чтобы эта вещь осталась у меня, — ответила моя милая супруга взволнованным голосом. — Он считает, что здесь заключен дух его матери, который охранит меня от всяческих опасностей.

При этих словах из глаз тетушки тоже выкатились слезинки.

Сестричка еще некоторое время сопротивлялась упорному натиску Иеремии, но все же он настоял на своем. Закрепив шнурок на своей стройной шее, жена моя в трогательных выражениях поблагодарила мальчика.

За несколько минут до назначенного времени мы спустились на улицу. Ровно в пять к нам подкатила карета. Как я и ожидал, на козлах вместо кучера восседал один из живых экспонатов барнумовского паноптикума, Гюнтер-Крокодил, необыкновенно милый и покладистый парень, аномалии кожного покрова которого делали его внешность схожей с поверхностью тела представителя отряда Crocodillia.

Гюнтер спустился с козел и, улыбаясь во весь рот, распахнул перед нами дверцу кареты. Мы расселись, дверца захлопнулась, и карета пришла в движение. Через двадцать минут лошади уже замерли на Бродвее, у входа в Американский музей.

Еще не выйдя из кареты, я заметил, что рекламная шумиха, устроенная Барнумом, принесла плоды. Толпа не умещалась на тротуаре и захватила изрядный кус проезжей части. Люди шумели, гудели, жужжали, суматошно роились — все пребывали в приподнятом, возбужденном состоянии. Такого скопления народу я не наблюдал здесь со злосчастного вечера штурма музея погромщиками.

В отличие от того мрачного, зловещего сборища, сегодняшняя толпа представляла собою веселое зрелище. Все, от малолетнего джентльмена, крепко схватившегося за руку родителя, до франта, сопровождающего даму своего сердца, до почтенной супружеской пары в парадном облачении, были переполнены ожиданием, предвкушением редкостного зрелища. Подогревали настрой толпы жонглер, клоун, шпагоглотатель, два акробата и карлик на ходулях, высланные Барнумом для развлечения собравшихся. Зрители сопровождали замысловатые проделки небольшой труппы смехом и аплодисментами. Выпадали из общей радостной картины лишь прискорбные упражнения барнумовского духового квартета, сотрясающего воздух над толпою нещадно перевранным переложением популярной среди невзыскательной публики песенки «Простушка Пегги с проулка Простаков».

Мы протолкались сквозь толпу и вошли в музей. В фойе Барнум собственной персоной принимал поздравления, приветствовал гостей, раскланивался и рассылал во все стороны улыбки. Завидев нас, он приветственно вскинул руки и возопил:

— О-о-о, По-о-о! И с вами две участницы моего представления! Ах, извините, миссис По, миссис Клемм, я принял вас за сестер Мелек, несравненных дев-красавиц с Черкесских гор. А этот могучий парень — Иеремия! Бог мой, Иеремия, друг, да ты на шесть дюймов вырос за время, что я тебя не видел! Отца твоего что-то не вижу…

Я вкратце обрисовал Барнуму характер занятия Карсона в данное время и пообещал, что знаменитый скаут появится к началу представления.

— Так приятно видеть ваш музей вновь открытым, — улыбнулась моя милая жена. — Все здесь так чудесно…

— Да, — согласно кивала миссис Клемм. — Я уж и забыла, какой у вас роскошный дворец.

— Спасибо, милые дамы, спасибо, очень тронут, — поклонился Барнум, сияя улыбкой. — Все обновил, сверху донизу, не поскупился. Привлек величайшего из живущих архитекторов. Сэр Руперт Смит-Джарвис! Слышали, конечно? Коронованные особы Европы всегда привлекают его для… того, сего… Замок, там, переделать, усадьбу обновить. Кучу денег на него извел! Бочками! Но — не жалею. Гений, затрат стоит. Если хочешь что-нибудь сделать, делай, как следует, вот мой девиз.

По правде, я не заметил в интерьерах заведения каких-либо существенных изменений. Барнум ограничился устранением следов погрома. Да и сэр Руперт Смит-Джарвис оказался мне совершенно незнакомым, хотя о мастерах архитектуры, как прошлого, так и наших дней, я располагаю сведениями достаточно обширными. Скорее всего, знаменитый архитектор оказался очередной остроумной выдумкой знаменитого Финеаса — Фабрикатора Фальсификаций, Маньяка-Мифотворца.

Тут Барнум выхватил из кармана часы, глянул на циферблат и возбужденно щелкнул крышкой.

— Боже всемогущий! Через десять минут поднимут занавес! Быстренько поднимайтесь в ложу! После спектакля увидимся.

Взойдя по лестнице, мы встретились с самим мистером Освальдом, которому Барнум, очевидно, поручил проводить нас к выделенной моему семейству ложе. На помощнике «короля зрелищ» сверкал золотом эполет сшитый по фигуре мундир «королевского синего» цвета, высокие сапоги блестели, ослепляя глаз. Чувствуя себя неуютно в этом роскошном — и довольно нелепом — одеянии, Освальд молча довел нас до дверей ложи и, отвесив томный поклон, удалился.

Огни газовых светильников уже гасли, когда в ложе появился Карсон. Он снял шляпу и опустился на стул рядом с Иеремией. Лицо скаута хранило обычное спокойное выражение, но на поясе висела кобура, из которой торчала рукоять его смертоносного кольта, свидетельствующая об успехе экспедиции в управление полиции.

Ранее мне не раз доводилось присутствовать на представлениях в этом зале, и я хорошо знал, что нас ожидает. Двухчасовое напыщенное зрелище, оглушающее органы чувств, но не дающее пищи для ума, для души. Возвышенные эффекты, глубинные реакции зрителя, которые способна исторгнуть драматургия, оставались вне спектра воздействия барнумовской театральной машины. Последовавшее на сцене действо полностью соответствовало моим ожиданиям. Вся первая половина представления оказалась посвященной всевозможным трюкам, курьезам, вульгарным фокусам, фривольным миниатюрам. Не обошлось без герра Якоба Дрисбаха с его «железными челюстями» — он поднимал зубами сорокагаллонную бочку, до краев наполненную водой. Выступила несколько вызывающе одетая — или, скорее, раздетая — воздушная акробатка мадмуазель Виктория, Королева Воздушной Паутины, появилась ученая пегашка по имени Ньютон, копытом отбивавшая результаты несложных математических вычислений. Барнум, как всегда, потакал вкусам публики, не заботясь о ее развитии и воспитании. Все эти забавы вызвали воодушевленную реакцию зала.

Главная часть вечера началась, однако, лишь после краткого перерыва. Когда поднялся занавес, публика замерла от удивления и восхищения. Эти чувства разделяли мои дорогие жена и теща. Даже я вынужден был признать, что Барнум пошел на определенные затраты финансов и времени.

Декорации и реквизит преобразили сцену, сделав ее весьма похожей на ночной Бродвей у пересечения с Энн-стрит. На перекрестке этом собралась толпа негодяев, готовых к штурму Американского музея. Негодяев из Бауэри изображали несколько дюжин барнумовских служащих, выряженных в живописные лохмотья. Лидера опасных оборванцев изображал «арабский гигант» полковник Раут Гошен. Он неожиданно выразительно, с уместной мимикой и жестикуляцией, произнес несколько длинноватый монолог, призывая свои орды варваров разнести в щепки барнумовское заведение, которое он обозначил как «величественный монумент наук, искусств, культуры и цивилизации», тем самым представляющий ненавистный, нетерпимый жупел для низших классов населения.

Затем сцена мгновенно преобразилась и представила уже фойе музея. Иллюзия «мгновенности» преобразования достигалась за счет поворота громадной платформы с закрепленными на ней декорациями. В пустынный поначалу вестибюль ввалилась толпа Гошена, горя желанием вздернуть вождя Медвежьего Волка. И противостоял этой толпе сам Барнум, Великий и Могучий! Картинно воздев длань, Барнум разразился длинной речью о великих принципах демократии, коими руководствуется наша великая американская нация.

Эта речь растрогала зрительный зал, неоднократно прерывавший оратора взрывами аплодисментов, но совершенно не затронула зачерствевшие души погрязших в пороке бунтовщиков. Более того, она заметно разъярила толпу негодяев. Непочтительно отпихнув Барнума в сторону, они рванулись к лестнице, макет нижней части которой присутствовал на сцене. Через мгновение Гошен и несколько его приспешников уже вели вниз индейского вождя. Медвежьего Волка Барнум каким-то образом уговорил — скорее, принудил — согласиться на участие в спектакле, где старый воин представлял самого себя. Вот уже готова петля — ситуация кажется безнадежной!

Но тут распахнулась входная дверь, и на сцене появилась крохотная фигурка, едва двух футов ростом. Карлик был обряжен в костюм и шляпу, полностью повторяющие наряд Карсона в тот памятный вечер, вплоть до бахромы на груди и рукавах. Роль Карсона в спектакле исполнил Генерал Том-с-Ноготок, талантливейший член труппы Барнума. Его комическая интерпретация различных исторических персонажей, включая Фридриха Великого и императора Наполеона, вызывала заслуженное восхищение публики, включая и британскую королеву Викторию, удостоившую Генерала Тома аудиенции во время европейских гастролей.

Появление карлика аудитория встретила овацией, вставанием с мест и приветственными криками. Том вразвалочку проследовал к краю сцены, небрежно смахнул с головы большую «западную» шляпу, отвесил публике глубокий поклон и кивнул дирижеру оркестра, тут же грянувшего лихой кавалерийский марш. Переждав вступление, крохотный герой вступил со своими куплетами. Голос у него был тонкий, пронзительный, но весьма приятный, и слухом Том отличался замечательным. Начало песенки некий неизвестный современникам (и, без сомнения, потомкам) поэтический гений скомпоновал следующим образом:

Я Кит Карсон, следопыт,
Всюду в Штатах знаменит.
Гудит хвала, летит молва,
И славят все мои дела,
Тра-ла-ла!
От меня не убежит
Ни разбойник, ни бандит;
Защищая справедливость,
Снова Карсон победит!
Да, да, да!

И далее в том же духе.

Это безудержное самовосхваление исторгло из аудитории новый взрыв аплодисментов. Даже Карсона, который мог бы и возразить против представления своей особы двадцатипятидюймовым карликом, песенка эта вовсе не покоробила.

Завершив соло, Том-с-Ноготок повернулся к негодяям и потребовал немедленно освободить Медвежьего Волка. Гошен это справедливое требование тут же отверг, сопроводив отказ презрительным смехом. Вынужденный прибегнуть к более устрашающим мерам, Том-с-Ноготок для начала исполнил воинственную пляску-флинг шотландских горцев. Затем для вящего воздействия крутанул пару сальто, попрыгал на руках и на ногах, заставив противника ошеломленно застыть в ужасе. После этого карлик извлек из-за пояса крохотный пистолет с неожиданно большим числом зарядов и трескучей серией выстрелов выбил из рук бандитов оружие, шумно попадавшее на сцену. Наконец вскочил на услужливо подставленную ладонь гиганта Гошена и нокаутировал последнего мощным ударом в воздух около носа.

Финал и апофеоз: все участники представления собираются на сцене и с воодушевлением исполняют «Колумбия, храни тебя Господь» — кроме Медвежьего Волка, застывшего в стороне с непроницаемым выражением лица и руками, скрещенными на груди.

Зрительный зал хлопал, топал, оглушительно орал «Ура!», «Браво!», свистел и гикал. Немного погодя Барнум, выйдя вперед из толпы актеров, постепенно добился внимания и представил почтеннейшей публике «Нестора прерий, Галахада Скалистых Гор, величайшего, храбрейшего героя, мужественнейшего представителя сильного пола нации — Кристофера! — Кита! — Карсона!!!» Шум возобновился с новой силой, объектом внимания на этот раз оказался, однако, скаут, смущенно поднявшийся с места и без всякого удовольствия принимавший поклонение уставившейся на нашу ложу толпы.


Когда наконец публика, все еще жужжа от возбуждения, начала покидать зрительный зал, мы направились на поиски Барнума, чтобы поздравить его с успехом.

— Да, триумф, иного слова не подберешь, — объявил Барнум. — Величайший вечер со времен Шахерезады. Каков генерал! Боги, боги, видели вы такого гениального исполнителя? Малыш — чистое чудо, девятнадцать фунтов таланта! Я думаю, Кит, вы тоже восхищены его сценическим мастерством.

— Да, интересное было представление, — ответил скаут. — Не припомню, правда, когда я там джигу отплясывал…

— Ну-ну, автор имеет право на художественный вымысел. Нельзя ожидать от пьесы стопроцентной исторической достоверности. Главное — суть схвачена и передана верно, — Барнум воздел указательный палец к потолку. — А тут Том-с-Ноготок неподражаем. Всегда схватывает на лету. Бог