КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 409928 томов
Объем библиотеки - 546 Гб.
Всего авторов - 149432
Пользователей - 93353

Последние комментарии

Впечатления

kiyanyn про Нилин: Пандемия (Детективная фантастика)

"Страшно, аж жуть" (с)

Особенно актуально во время распространения уханьского вируса... только вот все впечатление от книги испортили космические рояли в лице инопланетян. Из-за них оценка книге - плохо.

Ну и еще - не бывает такой пандемии, чтоб вымерли все (не говорю уж - все млекопитающие)...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Римшайте: Академия Грейд-Холл. Ведьма по призванию (Приключения)

боян на бояне, рояль на рояле, всё это уже читалось-перечиталось. кто впервые читает лфр, может быть, и интересно, для меня нет.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Римшайте: Лакей по завещанию (Детективная фантастика)

прекрасно. и видно, как отношения развиваются, и детектив чудесен. интрига держит до конца.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Римшайте: Секретарь дьявола или черти танцуют ламбаду (Любовная фантастика)

прекрасная, милая, деловая сказка. со страданиями, конечно, куда ж деться.) но читается моментально и с интересом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
стикс про серию twilight system

не плохая серия

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Проект таёжного дьявола (Фэнтези)

2016 год. на блинчиках с творогом на завтрак я читать прекратил. зато вычленил всё-таки годы повального клонирования этих блинов-оладий во всех лфр: 2015-2016, для особо тупых авторш ещё и 2017-18. в КАЖДОМ рОмане они жрут эти блины! блины-оладьи, оладьи-блины, аристократы жрут, дегенераты, попавшие в параллельные миры попаданки делают изумительное блюдо "блин" и местный король-принц-лорд балдеет! какое блюдо! молоко у них в параллелях есть, мука есть, яйца тоже, пекут пироги, торты, пирожки, а до блинов не додумались! тупые какие параллельтяне, блин.
или авторши, из райцентров понаехавшие, где блин - королевская еда на завтрак, обед и ужин, и великое ЛАКОМСТВО для нагрянувших гостей. потому что ничего другого на стол от нищеты голимой поставить и нечего. ну и нечего этим было хвалиться, рОманы сочиняя. из которых "на раз" вычленяется место рождения очередной "специалистки" по аристократам-королям-лордам. не позорились бы, кошёлки.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Единственная, или Семь невест принца Эндрю (Детективная фантастика)

весело и ненапряжно. очень приятная вещь.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Мармион. Повесть о битве при Флоддене (fb2)

- Мармион. Повесть о битве при Флоддене 380 Кб, 105с. (скачать fb2) - Вальтер Скотт

Настройки текста:



ВАЛЬТЕР СКОТТ

МАРМИОН

ПОВЕСТЬ О БИТВЕ ПРИ ФЛОДДЕНЕ

В ШЕСТИ ПЕСНЯХ


Издание подготовили В. П. Бетаки и Г. С. Усова


ОТ ПЕРЕВОДЧИКА


Поэма, или роман в стихах, Вальтера Скотта «Мармион» является самым большим по объему из поэтических произведений «Чародея Севера» (так называли в Англии писателя после выхода в свет его «Песен шотландской границы» и «Песни последнего менестреля»). Но именно «Мармион» вознес Скотта на вершину его поэтической славы.

Для своих современников (как в Англии, так и в Шотландии) автор «Мармиона» был прежде всего поэтом. Недаром первые свои прозаические произведения Скотт издавал под псевдонимом. Однако в наше время, особенно в России, акценты поменялись.

Если проза Вальтера Скотта — в основном исторические его романы — известна большинству русских читателей с детства, то едва ли можно это сказать и о его поэзии, из которой в России давно известны только баллада «Замок Смальгольм» («Иванов вечер») в переводе В. А. Жуковского да «Разбойник» (вставная песня из поэмы «Рокби») в переделках Ивана Козлова (в начале XIX века) и Эдуарда Багрицкого (в начале XX века).

Две поэмы (из девяти) и с полсотни стихотворений Скотта, большей частью переведенные впервые, вошли в двадцатитомное Собрание сочинений писателя, изданное «Художественной литературой» в 1960— 1965 годах.

В 1959 году в связи с намерением издательства «Гослитиздат» выпустить Собрание сочинений Скотта Татьяна Григорьевна Гнедич, руководившая семинаром перевода английской поэзии, подала мне идею перевести вставную легенду («Рассказ трактирщика») из «Мармиона». Работая над отрывком, я увлекся этим произведением и перевел его почти полностью, а в конце 1961 года предложил его в издательство.

Однако изложенные во вступлении к Песни первой «консервативные политические взгляды автора» и особенно «апология» двух современных Скотту крупнейших политических деятелей Англии — Вильяма Питта Младшего и Чарльза Фокса — стали неодолимым препятствием на пути к публикации поэмы в СССР. В результате в 19-й том (1965) Собрания сочинений Вальтера Скотта из «Мармиона» вошли только две вставные баллады: «Лохинвар» и «Песня пажа».

Творческая манера Скотта (как в прозе, так и в поэзии) отличается большой точностью и подробностью описаний. Поэтому мне показалось интересным проехать по всем местам, описанным автором в поэме. Об этой поездке я подробно рассказываю в путевых записках «По следам лорда Мармиона» (см. с. 339—356 настоящего издания).

Теперь, почти сорок лет спустя после начала работы над переводом поэмы, «Мармион» наконец-то выходит, и этот перевод я посвящаю памяти его первого редактора Татьяны Григорьевны Гнедич.

Василий Бетаки.

Франция, Медон


ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ


Едва ли можно ожидать, что автор, которого публика почтила похвалой, не попытается снова злоупотребить ее великодушием. Однако следует полагать, что автора «Мармиона» не может не беспокоить успех его произведения, так как он сознает, что второе появление в печати грозит ему потерей той репутации, которую принесла ему первая поэма. Предлагаемое повествовав ние излагает приключения вымышленного героя; но названо историей Флодденской битвы, потому что судьба героя связана с этим памятным поражением и с теми причинами, которые к нему привели. Автор стремился с самого начала сообщить читателю точные исторические сведения и подготовить его к пониманию обычаев и нравов той эпохи, когда происходит действие повести. Любое историческое сочинение, тем более попытка эпического произведения, выводит за рамки первоначально задуманного романтического рассказа; но, если судить по популярности «Песни последнего менестреля», автору позволительно надеяться, что попытка нарисовать нравы феодальных времен в более широком масштабе по ходу более интересного рассказа не будет отвергнута публикой.

Действие поэмы начинается в первых числах августа и заканчивается поражением при Флоддене 9 сентября 1513 года.

Ашестил, 1808.


ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1830 ГОДА


То, что мне предстоит сказать относительно этой поэмы, можно выразить кратко. В предисловии к «Песне последнего менестреля» я упомянул обстоятельства, связанные с моими литературными занятиями, которые побудили меня отказаться от почетной профессии ради значительно менее надежного литературного поприща. Назначение мое в шерифство Селькирка заставило меня переменить место жительства. Поэтому я покинул свой милый домик на берегу Эска ради еще более «милых Твида берегов», дабы подчиниться закону, который требует, чтобы шериф, по крайней мере определенное количество месяцев в году, проводил на подведомственной ему территории. Мы нашли восхитительное убежище в доме моего близкого друга и кузена, полковника Рассела, в Ашестиле, так как дом этот оказался свободным на время отъезда хозяина в Индию на военную службу.

Дом был вполне достаточным для моих нужд, а также для приема небольшого числа гостей. Расположение его необычайно красиво: он стоит на берегу прекрасной реки, воды которой весьма благоприятны для рыбной ловли, и окружен остатками девственных лесов и холмами, изобилующими дичью. Что касается общества, то мы жили, согласно прочувствованной фразе Писания, «среди своих» и, так как расстояние от столицы составляет всего тридцать миль, были вполне досягаемы для наших друзей из Эдинбурга, где мы проводили пять или шесть месяцев в году, когда шли зимние и летние судебные сессии.

Примерно тогда же в моей жизни произошло важное событие. Из влиятельных сфер мне подали надежды, обещая избавить меня от тревоги и беспокойства, кои в ином случае я бы ощущал как человек, от неверных средств которого зависит процветание семьи и чье положение тем менее устойчиво, что он в той или иной степени зависит от благосклонности публики, всегда, как известно, капризной; правда, только справедливо будет добавить, что я на себе этого не испытал. Мистер Питт, обратившись к моему близкому другу, достопочтенному Уильяму Данбару, ныне лорду-канцлеру Шотландии, выразил желание, чтобы мне при случае оказали необходимую поддержку; и, поскольку мои намерения были обращены скорее к будущему, нежели к обеспечению своих потребностей в настоящее время, удобный случай мне помочь скоро представился. Один из так называемых Главных клерков Судебной Коллегии (а они являются официальными лицами, занимая важные и ответственные посты и пользуясь определенным доходом), который прослужил свыше тридцати лет, почувствовал в связи с преклонными годами и сопутствующей этому возрасту глухотой желание оставить официальный пост. Согласно тогдашнему закону, такому лицу полагалось договориться с будущим преемником, который получал его место при условии, что он либо выплатит сразу изрядную сумму денег своему предшественнику, либо в течение всей его жизни будет отдавать ему известный процент своего дохода.

Мой предшественник, заслуги которого были чрезвычайно велики, выговорил себе пожизненный доход, с тем чтобы я получал вознаграждение после его смерти, а обязанности, связанные с должностью, начал выполнять немедленно, сняв с себя свою должность в суде. Мистер Питт, однако, в это время скончался, его министерство распустили и заменили другим, известным под названием: Министерство Фокса и Гренвилла.

Мое дело настолько продвинулось, что мое назначение лежало в канцелярии, подписанное его величеством, но из-за поспешности или же по ошибке интересы моего предшественника не были, как принято в этих случаях, оговорены в бумаге. А поэтому, хотя требовалось всего только уплатить вступительный взнос, я при этих обстоятельствах не мог по совести принять свое назначение, поскольку, случись мне умереть раньше джентльмена, место которого мне надлежало получить, он мог потерять свое законное обеспечение, уже оговоренное.

Я имел честь повидаться по этому вопросу с графом Спенсером, и он самым любезным образом дал указания составить документы так, как и предполагалось первоначально; добавив, что, так как дело это получило королевскую санкцию, он видит только акт справедливости в том, что охотно сделал бы и в качестве одолжения. Я ни разу не виделся с мистером Фоксом ни по этому вопросу, ни по каким-нибудь другим, никогда я не обращался к нему ни с какими просьбами; понимая, что, поступи я таким образом, я мог бы заставить предположить, что исповедую политические взгляды, противоположные тем, каких всегда придерживался. Однако, если бы речь шла о нем как о частном лице, я не смог бы назвать человека, одолжением которого я гордился бы больше, когда бы он оказал мне такую честь.

По этому уговору я должен был получить после смерти моего предшественника вознаграждение, вполне соответствовавшее моим желаниям; однако, поскольку пять или шесть лет спустя закон о содержании престарелых чиновников изменился по сравнению с теми правилами, которые требовали договоренности с лицом, занявшим место впоследствии, мой коллега воспользовался преимуществами этого изменения и, приняв пенсию, положенную ныне в подобных случаях, великодушно предоставил мне получать жалованье.

Однако, хотя я и приобрел в то время определенный доход, дававший мне надежду на спокойную пристань в старости, я не избавился от некоторой доли тревог и треволнений, вызванных враждебными течениями и приливами, какие так часто встречаются в продолжение нашего путешествия по жизни. В самом деле, публикация следующего моего поэтического опыта была значительно ускорена одной из тех несчастных случайностей, которых невозможно ни избежать, ни предвидеть.

Я принял благоразумное решение вложить в мои произведения немного больше труда, чем доселе в них вкладывал, и не хотел снова слишком поспешно объявлять себя кандидатом на литературную славу. Соответственно с этим решением некоторые части поэмы, которая в конце концов получила название «Мармион», отрабатывались с великим тщанием, хотя прежде я редко проявлял подобное рвение.

Не мне судить, стоит ли это произведение потраченного труда, но мне, возможно, будет дозволено сказать, что период создания его был одним из самых счастливых в моей жизни; настолько счастливым, что я и теперь с удовольствием вспоминаю некоторые из уголков, в которых сочинялись те или иные отрывки. Наверно, именно благодаря этому вступления к некоторым песням сделаны в виде личных посланий к моим близким друзьям; возможно, что в посланиях этих я упоминал, более чем необходимо или принято, мои домашние занятия и развлечения — многоречивость, которую могут извинить те, кто помнит, что я был еще молод, легкомыслен и счастлив, и что, «когда душа полна, уста не умолкают».

Несчастье, которое как раз тогда и случилось с моим другом и близким родственником, вынудило меня изменить благоразумному намерению не выпускать в свет мою поэму без величайшей осмотрительности: скорейшая публикация ее оказалась если не необходимой, то во всяком случае желательной. Издатели «Песни последнего менестреля», ободренные успехом этого произведения, охотно предложили за «Мармиона» тысячу фунтов. Так как эта договоренность вовсе не держалась втайне, она дала лорду Байрону, который тогда находился в состоянии войны со всеми бумагомарателями, повод включить меня в свою сатиру, озаглавленную «Английские барды и шотландские обозреватели».

Я никогда не мог постигнуть, каким образом соглашение между автором и его издателем, если оно удовлетворяет обе стороны, может стать предметом осуждения какой бы то ни было третьей стороны. Я не предпринимал никаких необычных или недозволенных мер для увеличения цены товара, я ничуть о ней не торговался, но тотчас принял щедрое, как мне показалось, предложение издателей.

Эти джентльмены во всяком случае не сочли, что прогадали от договоренности, ими самими составленной; напротив, продажа поэмы настолько превзошла все их ожидания, что побудила их снабдить погреба автора тем, что всегда считалось приятным подарком для молодого шотландского домовладельца, а именно — бочкой превосходного кларета.

Я заканчивал поэму со слишком большой поспешностью, чтобы иметь возможность хотя бы смягчить, если не совсем убрать ее основные недостатки. Природа вины Мармиона — хотя подобные примеры встречались в феодальную эпоху — тем не менее недостаточно характерна, чтобы считать ее показательной для данного периода: подделка документов — преступление, присущее, скорее, коммерческому веку, нежели веку гордому и воинственному. Этот грубый недостаток надо было бы исправить или смягчить. Однако, пройдя через муки творчества, я оставил дерево лежать там, где оно упало. Помню, как мой друг, доктор Лейден, бывший тогда на Востоке, написал мне яростный протест по этому поводу.

Я тем не менее всегда придерживался того мнения, что исправления, сами по себе разумные, производят плохое впечатление, когда сделаны после публикации. Никогда автора не осуждают так решительно, как после его собственных признаний, и у него всегда найдутся сторонники и защитники среди читателей, пока он сам не отступится от своего дела. Я поэтому не был склонен дать материал для собственного осуждения; по счастью, новизна предмета и, если мне позволено так выразиться, известная сила и живость описания сгладили многие несовершенства.

Таким образом, это второе испытание терпения публики, обычно самое гибельное, ибо она тогда наиболее склонна судить сурово то, что в первом случае приняла, возможно, с неразумной благосклонностью, но в моем случае вторая попытка оказалась решительно успешной. Мне посчастливилось выдержать это испытание благополучно, и тиражи первых изданий между 1808-м и 1825 годами составили около тридцати шести тысяч экземпляров, не считая значительного числа проданных за последнее время.

Я не буду теперь распространяться о «Мармионе» и в нескольких предварительных словах о «Деве озера», последней моей поэме, которая заслужила выдающийся успех, продолжу выполнение взятой на себя задачи — рассказывать об источниках моих произведений.

Абботсфорд, апрель 1830.


МАРМИОН


ПОЭМА


Пускай горянка нам споет

О битве, где любимый пал!

Шотландский бард струну рванет

Ведь враг победу одержал!

Лейден

Достопочтенному

Генри, Лорду Монтегю

и прочая и прочая

посвящает этот рыцарский роман

Автор


ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЕРВОЙ


Вильяму Стюарту Роузу, эсквайру

Ашестил. Эттрикский лес.


Ноябрьский день глух и суров, Ноябрьский лист сух и багров, А летом — бросишь взгляд в овраг —Дремучий лес разросся так,

Что и не видно: где же там

Ручей, журчащий по камням.

Теперь среди нагих ветвей

Ворчит рассерженный ручей

И пену тёмную стремит

По гулким скалам в бурный Твид.

Давно листвы осенней нет,

Померк холмов багряный цвет,

Их отсвет больше не дрожит

В твоей воде, прекрасный Твид!

И вересковый склон отцвел,

Теперь он скучен, желт и гол…

Все давят тучи-исполины.

И овцы тянутся в долины,

Где бледный луч преддождевой

Скользит над чахлою травой,

А стадо кротко и уныло

Глядит на зимнее светило.

И выцвели холмы вокруг,

И в плащ закутался пастух.

Его лохматые собаки

Забыли звонкий лай и драки,

Поджав пушистые хвосты,

Не носятся они кругами.

Бредут в преддверье темноты,

Лениво шевеля ногами,

Да подымая робкий взгляд,

На ветер изредка скулят.

И сорванцы мои притихли:

Пора осенняя для них ли?

Не знают сами, отчего’

На ум нейдет им озорство.

И хоть без слез их хмурый взор, Как подобает детям гор, —Мои мальчишки, вспоминая

Луга и маргаритки мая,

Порой тоскливо говорят

Про птиц весенних, про ягнят, Украсит ли увядший сад

Боярышника яркий цвет,

Вернется лето или нет?

Вернется, мальчики! Опять

Вам будет солнце гор сиять,

И снова ворохи цветов

Вы изведете для венков,

Опять увидите ягнят,

И птичьи песни зазвенят,

И вновь — для игр так коротки —Помчатся летние деньки!

Немой природе всякий раз

Жизнь возвращает вешний час.

Она опять на мощный зов

Лугами, полными цветов,

Откликнется весне в ответ —

И зимней грусти нет как нет!

Но в жизнь твою, моя страна,

Придет ли в этот раз весна?

Когда, какой, чей властный зов

Поднять сумел бы из гробов

Воителя и мудреца?

Тот мощный ум, что до конца

Британии служил,

Ту руку, что сжимала меч,

Чтоб наши берега сберечь?

О, кто бы разбудил

Тех двух великих?! Где та сила?

Да, солнце дарит жизнь цветам, Но луч его бессилен там,

Где плачет Слава над могилой, В которой Нельсон погребен,

Где Питт вкушает вечный сон

Под тяжестью плиты унылой…

Пусть эти имена хранит

В глубинах сердца каждый бритт.

Мой друг, а знает ли твой сын

О том, кто в битве средь пучин

Флот вражий обратил во прах

И сгинул в Кадикских волнах?

Подобна молнии была

Вся жизнь его — как только мгла

Сгущалась над его страной,

Сверкал он вспышкой грозовой!

И вот на дальнем берегу

Он, нанеся удар врагу,

Сверкнул в последний раз…

Но не забудем и о том,

Кто направлял сей Божий гром, Кто в должный день и час

Ужасный насылал удар

На Эресунн и Трафальгар,

Кто был рожден для славных дел, Кто видеть далеко умел,

Но за грехи страны своей

Недолго прожил он.

Служил он до последних дней

Тебе лишь, Альбион,

И грязной алчности металл

Он всей душою презирал,

Над своевольною толпой

Вознес недрогнувшей рукой

Права Закона одного!

Не презирая никого,

Он рвенью каждого сумел

Дать множество достойных дел

И, своеволие смиряя, он

Поставил целью вольности Закон!

О, если б жил он — пусть безвластный! —Сей одинокий часовой,

Он всех бы поднял в час опасный

Своей тревожною трубой!

Он, как маяк, назло туманам,

Светил британским капитанам,

Как верный столп надежно, он

Держал шатающийся трон…

Но столп упал. Угас маяк.

И звук трубы ушел во мрак.

Но даже в свой последний день, Когда сгустилась смерти тень, Он всей Британии штурвал

Слабеющей рукой сжимал!

И не желая отдохнуть,

Он вел корабль в опасный путь, Пока штурвал тяжелый вдруг

Не вырвался из мертвых рук.

И ежели во всей стране

Хотя б один найдется храм,

В котором мир снисходит к нам, Храм, где забыли о войне,

Храм, где колокола звенят,

А не воинственный набат, —

Храм, где на этот мирный зов

Сойдется горстка пастухов, —

В молитве голову склони

И благодарно помяни

Того, кто волей дорожил,

Кто мир и веру сохранил. —

Пусть каждый здесь, среди могил, Слезою мрамор сей почтит:

Под этим камнем — Вильям Питт!

Его соперник рядом с ним.

Обоих равно мы почтим!

Фокс рядом с Питтом погребен, Соперника достоин он!

Почтим его талант и ум,

Игру его высоких дум:

Как с легкостью — свидетель Бог —Он в суть вещей проникнуть мог

И ничего не упускал,

И, лишь продумав всё, — решал.

Да, с ним уснул в могиле сей

Каскад фантазий и страстей.

Ошибок он не избежал —

Но ведь всегда добра желал!

Слезы твоей достоин он.

Священ его последний сон.

Тут, где навек нашли покой

Поэт, король или герой,

Где храмовый укрыл предел

Тех, кто сражался, правил, пел, Где эхом до сих пор звенят

Изгибы каменных аркад —

Тут словно ангелы твердят:

«Мир людям на земле людей!»

И если есть в душе твоей

Пристрастье — пусть оно молчит: Ведь умер Фокс как истый бритт!

Когда в смирении немом

Пред бонапартовым ярмом

Европа голову склонила,

Когда России мощь и силу

В Тильзите продал робкий раб —Фокс показал, что он не слаб!

Не вверг он Англию в позор,

Отверг постыдный договор,

Флаг непокорный поднял он!

И волей неба помещен

За твердость в этот Пантеон!

От веку мрамор — страж могил —Таких двух рядом не хранил —

Сверхчеловеческая сила

Их над толпою возносила!

Вознею партий никогда

Их не унизилась вражда!

Казалось — дрогнул шар земной

Пред титанической борьбой!

Достоин встать британский дух

Под знамя каждого из двух.

Пока Британия стоит,

Не будет в мире звук забыт

Имен столь славных — Фокс и Питт!

Колдун не мог бы никакой

Гордиться мощью столь же грозной, Хотя бы он своей рукой

Вдруг сделал океан рекой

И сбросил с небосвода звезды!

Смягчись, людская гордость! Тут

Соперники нашли приют;

Не разделенные враждой:

Ты одного почтишь слезой —

Оплакан будет и другой,

Над Фоксом реквием звучит,

А эхо над тобою, Питт!

Уснула с ними их вражда…

Не говори же никогда,

Что жребий их столь разным был: Он сам их здесь соединил!

Ищи среди людей живых —

Найдешь ли ныне двух таких?

Так спите! В свой последний час

Природа-мать разбудит вас!

Стон всей отчизны не пронзил

Свинцовый сон глухих могил…

И только арфа не молчит:

Хоть песнь и тщетна, но звучит.

Шотландский менестрель звенит

Над вами рыцарской струной —

Тот бард, которого почтили вы хвалой…

Помедли, грустное виденье!

Могу ли враз с великой тенью

Расстаться, если тема эта

Еще звучит в душе поэта?

Бег вдохновенья не унес

Дань восхищенья, грусти, слез.

О, если б я все чувства мог

В один весенний влить поток!

Но нет, увы, давно уж поздно…

Все призраки ушедших дней

Растают, как узор морозный

При свете утренних лучей:

Исчез готический портал,

И камень гробовой пропал,

И только хора долгий звук

Стихает медленно вокруг…

Вновь — одинокая долина,

И мрачных пастбищ седина,

И ферма за оградой длинной

Так молчалива и черна.

Вон — роща дикая, и в ней

Я слышу голоса детей…

Их крик промчится и замрет,

Растает в шуме темных вод.

Так мне природа говорит,

Иная песнь в тебе звучит —

Тебе с натурою твоей

Не петь героев и вождей,

А слушать ветер средь полей,

Да шорохи нагих ветвей,

Бросать тростинки в темный Твид

Под звуки песни, что кружит

Вдали, качаясь на реке,

Когда с ведерком налегке

Спешит молочница домой,

Или сидеть за той межой

Да слушать, как старик-пастух

Ведет неспешный свой рассказ

И опасается подчас

Легендой утомить твой слух:

Наивно думает старик

О том, что будет вдруг она

И неискусна и скучна

Тому, кто «знает все из книг».

Но ты, мой Роуз, ты мог бы всем

Сказать, как много ты читал

Романов, повестей, поэм,

Где дух народный оживал!

Ты сам бывал по-детски рад

Старинной музыке баллад…

И чувства, оттесняя разум,

Владеют нашею душой,

Когда мы слышим вновь рассказы

О рыцарях в броне стальной.

Ведь древних песен власть сильна, Ведь барда прежнего струна

Сильней, чем времени рука,

И ведь поныне нам близка

Та песнь, в которой Ланселот

Беседу с мертвецом ведет,

Презрев могучих духов власть, Когда его к Джиневре страсть

Зовет в неведомую даль

И ищет он Святой Грааль…

Но лишь во сне мог видеть он

Святую чашу вновь и вновь:

Ведь рыцарь не был причащен,

И беззаконная любовь

Мешает подвигам святым!..

И вот Тарквиний гордый с ним

Сразился… Рыцарь победил,

Всех пленников освободил…

Да был ли в Англии поэт,

Что презирал сказанья? Нет!

Их Мильтон ввел и в рай, и в ад, И Спенсер был их блеску рад,

И Драйден был уже готов

Воспеть все тот же Круглый Стол, Но грубый королевский двор

Принудил барда (о, позор!)

Писать поденщину за плату!

И вот пришлось лауреату

Придворной черни угождать,

В их вкусе пьесы сочинять,

Так свой талант губя и профанируя, Он занялся никчемною сатирою!

Но, славой тех имен согрет,

Дерзнет и нынешний поэт,

И на ристалище романа

Он хочет преломить копье,

Найти убежище твое,

Дух рыцарства! Тот замок странный, Где силой злого талисмана

Ты погружен в волшебный сон,

Пока злодействуют тираны

И мир неправдой покорен!

Пусть арфа Севера пробудит

Тебя от векового сна

И в странствиях тебя она

Сопровождать бессонно будет!

Она с тобою в путь спешит,

Тебе вручив копье и щит!

Да оживут меч, шарф, плюмаж,

Колдунья, великан и паж,

Волшебник в призрачной стране, Дракон и дева на коне,

Под сенью сказок колдовской

Ты тайны древние открой,

И пусть нас всех чаруют вновь

То поединок, то любовь,

Честь с незапятнанным щитом,

Страх пред невиданным врагом, Дух львиный с золотым мечом,

И твердость рыцарской руки,

И верность, смерти вопреки.

Мой друг! Хвалу ты заслужил:

Ты песнь былую возродил

Под сенью итонских дубов,

Где кроны помнят всех певцов

Еще с тех пор, как менестрели

Легенды об Артуре пели.

И ты струной своей звенел:

Ты снова Бевиса воспел,^

И песнь была полна чудес:

Король твой рыжий въехал в лес

С охоты и в глуши лесной

Был ранен егерской стрелой…

А злая воля колдуна

Была отвагой сметена…

Ты нам сказанье обновил

И Амадиса не забыл:

Как буря, галльский рыцарь твой

Летел за Ориану в бой!

Мой друг, ты восхитил меня —

Ведь слогом нынешнего дня

Ты Партенопекса воспел!

А вот теперь и я посмел

К тебе явиться с песнею моей: Вот рыцарский роман о славе прежних дней.


ПЕСНЬ ПЕРВАЯ


ЗАМОК


1

День догорал на гребнях скал, Закат на мощный Норем пал

И ночь уже глядит

В решетки амбразур тюрьмы,

На Чевиотские холмы,

На убегающий от тьмы

Сереброструйный Твид.

Вверху, как призраки, длинны, Ходили стражи вдоль стены,

Оружием звеня,

И ослепительный закат

Сверкал на панцырях солдат

Последней искрой дня.

2

Как солнца луч в закатный час, Георгиевский стяг угас,

А слабый ветерок,

Скользя над башней, трогал стяг, Но ткань тяжелую никак

Пошевелить не мог.

Ушли дозорные в обход,

Гремит засов стальной,

Над мрачной аркою ворот

Шагает мерно взад—вперед

Суровый часовой,

Звучит неясно со стены

Седая песня старины.

Но вдруг, услышав стук копыт, На холм Хорнклиффский он глядит: Щетиной копий холм покрыт,

И знамя в вышине.

И оторвавшись от рядов,

Как молния от облаков,

Помчался всадник вдоль холмов

На гордом скакуне.

У частокола под стеной

Под башнею сторожевой

Трубит он в звонкий рог.

И часовой спустился в зал:

Знакомый издавна сигнал

Он не узнать не мог.

И призывает капитан

Слуг, мажордома и дворян:

4

«Бочонок старого вина,

Паштеты принесите!

Дворецкий, музыка нужна:

Поставь у каждого окна

По менестрелю, старина.

Вы, трубачи, трубите!

Герольды, все на главный вход: Лорд Мармион ждет у ворот.

Эй, пушкари, палите!»

И сорок молодых стрелков

К воротам собрались.

Тяжелый загремел засов,

Решетка между двух столбов

Скользнула вверх, и через ров

Подъемный мост повис.

5

На мост въезжает Мармион.

К его седлу шлем прикреплен,

И сбруя чалого коня

Колышется, слегка звеня,

Увидеть мог привычный глаз,

Что рыцарь был в бою не раз.

Загар, разлитый по щекам,

Глубокий беловатый шрам,

Разлет бровей и жесткий взгляд

О вспыльчивости говорят.

И все же мыслей глубина

В чертах лица его видна.

Шлем на челе впечатал след,

Кудрей коротких черный цвет

Не по вине преклонных лет

Был тронут сединой.

Лорд был силен и угловат,

В боях кидался в самый ад,

И видно было — он солдат,

Не щеголь записной.

6

И весь он, с головы до пят,

Закован в сталь миланских лат.

Его тяжелый шлем блестит,

Насечкой золотой покрыт,

И, крылья распахнув, сидит,

Чернея, сокол, как живой,

На гребне шлема, а другой,

Что на щите изображен,

Лазурным полем окружен.

И надпись на щите гласит:

«Кто помешал мне — тот убит».

И держит лорд одной рукой

Уздечки бархат голубой,

А голубой чепрак под ним

Расшит узором золотым.

7

Слегка опередив отряд,

За лордом два пажа спешат.

Обычно сквайры молодые

Служа баронам как пажи,

Мечтали славу заслужить,

А с ней и шпоры золотые.

Прекрасно ездили верхом,

Владели луком и мечом,

Плясать умели на балах,

И резать мясо на пирах,

И звонкий сочинив куплет,

Пропеть особе юных лет.

8

За ними ехали верхом

Оруженосцы вчетвером.

Они, уздечками звеня,

Вели запасного коня

С тяжелым рыцарским копьем

И вьючных мулов с багажом.

Один из этих четверых

Держался сзади остальных.

Был у него над головой

Флажок узорный, голубой,

А сокол, смел и чернокрыл,

На шелке голубом парил.

За ними ехал, по два в ряд,

Из двадцати стрелков отряд.

Чернели соколы у них

На длинных куртках голубых.

Из этих двадцати любой

Был дружен с меткою стрелой,

Лук трехаршинный напрягал,

Все тонкости охоты знал.

У каждого из них была

Рогатина возле седла.

Нелёгкий путь они прошли:

Одежда, сбруя — всё в пыли.

9

И капитан велел тогда

Для встречи гостя в два ряда

Построить гарнизон.

И встали с копьями в руках,

С мушкетами и в шишаках

Солдаты с двух сторон,

И менестрели были тут;

Пушкарь, готовый дать салют,

Держал в руке запал.

И старый Норем потрясен:

Такого ликованья он

От века не видал.

10

Блеснули трубы, и взлетел

В салюте копий ряд,

Над головами прогремел

Торжественный раскат,

И долго Мармиону вслед

Летел приветствий гром,

А рыцарь пригоршни монет

Разбрасывал кругом.

«Добро пожаловать, барон!

Будь славен много лет,

Отважный, щедрый Мармион,

Земли английской цвет!»

И

Стоят вдвоем перед крыльцом

В камзолах, шитых серебром,

Герольды у дверей.

Отлично зная все гербы,

Они должны под звук трубы

Приветствовать гостей.

«Да здравствует лорд Фонтеней, Лорд Люттерворд, лорд Скривелбей

И Темвортский шериф!»

Слез Мармион с коня, и вот

Вверх по ступеням он идет,

Герольдов одарив.

«Будь славен, щедрый Мармион, Лорд в шлеме золотом.

Ты в грозных битвах защищен

Прославленным щитом!»

Он вместе с ними входит в зал, Там все уже стоят.

И клич герольдов прозвучал

И трубы вновь трубят:

«Пожаловал лорд Мармион!

Любой из вас слыхал

О том, как в поединке он

Победу одержал.

О том, как Ральф де Вильтон был

Повержен в том бою —

Невесту лорду уступил,

А земли — королю».

«Был Мармион неодолим,

Одолевая зло.

Мы сами видели пустым

Де Вильтона седло.

Плюмаж де Вильтона он взял,

Решив врага судьбу,

И щит пробитый привязал

К позорному столбу.

О, рыцарь Сокола! Всегда

Будь славой наших дней.

Так честь и место, господа,

Для лорда Фонтеней!»

13

Навстречу сам лорд Хэрон встал, Сэр Хью, барон Твайзелл,

Провел он гостя через зал

Туда, где сам сидел.

Он лорда усадил на стул

Со спинкою резной, —

И снова в зале смех и гул,

И снова пир горой.

И грубый бард, рванув струну, Опять запел про старину:

«Как жестокие Тирволлы и Ридли сыны, И Виллимотсвик

И тяжелый Дик,

И Хьюго Ховдон, и Билл-Со-Стены, Схватив сэра Элбэни Фитерстонхов, Сразили его в лесу Мертвецов».

С трудом балладу до конца

Дослушал Мармион,

Но все же наградил певца

Довольно щедро он:

Вниманье дам и звон струны

Должны быть вознаграждены.

14

«Прошу тебя, — сказал сэр Хью, —Подольше здесь пробыть,

Усадьбу скромную мою

Вниманием почтить.

Ведь копья дело здесь найдут, И конь не загрустит:

Без всяких стычек редко тут

Неделя пролетит!

Умеют горцы управлять

Конем, владеть копьем.

Святой Георгий! Как тут спать

В соседствии таком?

Останься! Напряжен, как лук,

Наш северный кордон.

Прошу во имя дамы!» Вдруг

Стал мрачен Мармион.

15

Тогда хозяин подал знак,

Слуга вино поднес

И гостю кубок налил так,

Что через край лилось.

«Скажи-ка мне, лорд Мармион,

Куда отправил ты

Юнца, который подносил

Тебе вино? Паж этот был

Столь редкой красоты!

Я в замке Рэйби в прошлый раз

Заметил на балу:

Тайком слезу с прекрасных глаз

Он смахивал в углу.

Такой ли нежною рукой

Щит чистить, меч точить стальной

Или коня седлать?

Скорей подстать его рукам

Иметь привычку к веерам

И шелком вышивать.

Скорей бы даме подошел

Волос кудрявый ореол.

А кожа так бледна!

Когда вздыхал он, то камзол

Вздымался, как волна.

Пажа ты даме уступил,

Или, сказать честней,

Красавец этот просто был

Красавицей твоей?»

16

Лорд Мармион, едва стерпев

Столь каверзный вопрос,

Сдержал уже вскипевший гнев

И глухо произнес:

«Паж не привык, подобно нам,

К суровым северным ветрам,

И, если хочешь знать, барон,

Остался в Линдисфарне он.

А ты мне лучше бы сказал,

Где леди Хэрон? Этот зал

Сегодня много потерял.

Быть может, лучшая из дам

Отправилась к святым местам?» —Спросил с усмешкой Мармион.

Он был вполне осведомлен

Об этой даме. И молва,

Наверное, была права.

17

Насмешку не приняв всерьез,

Ответил так сэр Хью:

«Вполне понятен твой вопрос,

Но пташечку мою

Держать не стоит под замком:

Ведь Норем — все же мрачный дом —Решетки, рвы, стрельба.

Для яркой птички лучше нет,

Чем двор прекрасной Маргарет.

Ведь наша жизнь груба…

Для сокола есть колпачок,

Ошейник для борзой,

Но где отыщешь поводок

Для дамы молодой?

Пусть в поднебесье пташка вьется, Устанет — и домой вернется».

18

«Что ж, если леди Хэрон там,

Я твой привет ей передам:

Я послан нашим королем

К шотландскому двору…

Позволь просить тебя о том,

Чтоб завтра поутру

Ты провожатого нам дал:

В Шотландии я не бывал,

Сколь помнится, с тех самых пор, Как поддержал шотландский двор

Уорбека,- того фламандца,

Казненного как самозванца.

А лорд Серрей войска повел,

Чтоб от него спасти престол.

В тот самый день с лица земли

Мы башню Эйтона смели».

19

«Всегда помочь тебе готов!

Немало в Нореме стрелков

Из тех, что в Данбаре гуляли, Из Лодердейла скот угнали,

И, навестив отцов святых,

Все пиво выпили у них,

А возвращаясь из гостей,

Решили в Гринлоу забраться,

И подожгли, чтоб посветлей

Там было дамам одеваться!»

«Что ж, если бы я шел с войной, Я стражи б не хотел иной,

Но с мирной целью еду я:

Узнать, зачем во все края

Король шотландский весть послал

Собрать войска. Когда б я взял

С собою этих молодцов —

При виде вражеских щитов

Они не в срок нарушат мир,

Чтоб в тех щитах наделать дыр!

Дай только повод — все они

Спешат дорваться до резни!

Нет, нынче мне герольд нужней, Чем войско. Уж монах, скорей, Священник или пилигрим,

Стать мог бы спутником моим…»

21

Подумал капитан лихой

И по лицу провел рукой.

«Я рад помочь тебе всегда,

Да вот с герольдами беда:

Кому я, кроме них, могу

Там, на шотландском берегу,

Дела доверить? Этот дом

Епископ выстроил, и в нем

Священники, конечно, есть,

Но всех — по пальцам перечесть!

Наш добрый капеллан?.. Он сам

Ни разу не заехал к нам

С тех пор, когда в последний раз

Шотландцы осаждали нас.

Раз в день мы ели, видит Бог!

А он отлично нам помог:

Сбежавши в Данбар в грозный час, Молился издали за нас!

Викарий Норема тут есть,

Но он в седло не может сесть…

Шорсвудский поп — скажу о нем, Он справится с любым конем,

Но грубиян — и драться рад

Почище всех моих солдат!

Брат Джон из Тилмута — вот он

Сгодился бы. Здоров, силен,

И выпить не дурак… Он знал

Все замки, всюду побывал:

Желанный гость везде, где пьют, Будь то Ньюкасл иль Холируд.

Но редко покидает нас

С тех пор, когда в недобрый час

Твид переплыл под праздник он, Чтоб баронессу Элисон

Наставить в вере, и барон

Его с женой своей застал…

Джон без подрясника удрал,

А старый хрыч поклялся в том, Что если Джон не то что в дом, А хоть в Шотландию придет —Без покаяния умрет!»

22

Встал юный Селби. Робко он

Отвесил рыцарям поклон

И с дозволенья сэра Хью

Учтиво начал речь свою:

«Мой добрый дядя! Горе нам,

Когда бы с братом Джоном там

Случилось что-нибудь! Ведь он

На шутки мастер, братец Джон.

Он кубок осушить не прочь,

Сидеть за картами всю ночь,

Когда в полях глубокий снег

(Ни на охоту, ни в набег!) —

Он самый нужный человек!

Да как мы будем без него

Горланить песни в рождество?

Ведь потерять-то может он

Не рясу и не капюшон.

Уж лучше пусть у камелька

Печет он яблоки пока

Да пиво знай глушит, Бог с ним!

А вот вчерашний пилигрим…»

«Ты прав, племянник! Ей-же-ей, Что ж, продолжай, да посмелей».

23

«Вчера пришел к нам пилигрим.

Он посетил и вечный Рим,

И в Палестине побывал, —

Он гроб Господень целовал! —

Он побывал и там, где свят

Ковчегом славный Арарат,

И там, где посуху людей

Провел чрез море Моисей.

Был на холмах Синая он,

Где дан Израилю закон

В сверканье молний и громов,

При содрогании холмов…

Он вам бы мощи показал

И на досуге рассказал

Про грот, где шелестят оливы, В горах Сицилии счастливой,

Там, где высокая скала,

Где к Богу Розали ушла.

24

Молился странник, твердый в вере, Фоме Святому в Кентербери,

Молился в Норвике веселом

Георгию с копьем тяжелым,

На севере бывал не раз,

Во всех монастырях молясь

Святому Катберту и Беде.

Он мало спит и об обеде

Не помышляет он. А пьет

Из чистых струй озерных вод.

Вот он хороший проводник,

А Джон — лишь пиво пить привык.

И спьяну он бы только мог

Знакомых не узнать дорог».

«Спасибо, — молвил Мармион, —Да если бы святой брат Джон,

Сей муж, достойный всех похвал, Из-за меня в беду попал,

Я б неподдельно горевал.

Пусть лучше этот пилигрим

Пойдет проводником моим,

Как будто я — его святой,

Но вместо четок и мощей,

Дам горсточку святых вещей

В одежке золотой.

Ведь я люблю таких бродяг:

Они про каждый холм в пути

Споют вам песню или так

Расскажут столько всяких врак —С ним будет веселей идти!»

«Ах, добрый сэр! Скажу я вам, —Паж палец приложил к губам, —Он знает много штук таких,

Которых из священных книг

Не почерпнешь… О чем-то он

Бормочет, будто бы сквозь сон.

Мы прошлой ночью слышим вдруг

В его каморке странный звук —Сказать по правде, не пойму,

С кем разговаривать ему?

А все же кто-то отвечал.

К утру он только замолчал.

Поверьте, это неспроста,

Как видно, совесть нечиста.

(Так говорил нам братец Джон!) Его-то быстро клонит в сон:

На четках успевает он

Семь „богородиц” отсчитать

Да щелкнуть „верую” раз пять»

«Пусть, — молвил Мармион, — ей-ей, Я не боюсь таких вещей.

Будь он знаком хоть с сатаной, Он все-таки пойдет со мной!

Хотел бы я, чтоб в этот -зал

Немедля ты его позвал».

Монах неспешно в зал вошел

Закутан в черный капюшон.

Чуть ниже каждого плеча —

Изображение ключа

Апостола Петра.

Висит распятье на груди,

И раковина впереди

На шляпе без пера.

Вошел он с посохом, с сумой

И с ветвью пальмовой сухой,

И весь его суровый вид

Красноречиво говорит,

Что ноги странника прошли

Дорогу из Святой Земли.

28

Он был широкоплеч, высок —

Никто из рыцарей не мог

Сравниться с ним: суров и строг, Не видя никого,

Так царственно вошел он в зал, Так величаво прошагал,

Напротив Мармиона встал

И молча на него

Совсем как равный посмотрел.

Монах был тощ, смертельно бел

И улыбнуться не хотел.

Наверно, в этот час,

Будь здесь его родная мать,

И та бы не смогла узнать

Его лица: седая прядь,

Да дикий пламень глаз.

Опасность, долгий путь, нужда

Черты меняют навсегда,

А страх, опередив года,

Приносит снег седин.

Скитанья, голод, тяжкий труд

Блеск беззаботных глаз сотрут, Отчаянья жестокий кнут

Исхлещет до морщин…

Блажен, кто был судьбой храним, Не так, как этот пилигрим.

29

На предложенье Мармиона

Ответил он определенно:

Да, он пойдет с отрядом. Но

Ничто в дороге не должно

Задержкой быть для них:

Он дал обет, что в час ночной

Помолится в пещере той,

Где пел молитвы Рул Святой

Под рев валов морских

И вступит сам, ногой своей,

В Святого Филана ручей,

Что изгоняет из людей

Безумные мечты и бред.

«Святая Дева даст ответ,

Решение свое, —

И пусть пещера иль ручей

Вернут покой душе моей

Или возьмут ее».

30

Подходит время сну. И вот

Массивный кубок паж несет,

Он на колено с ним встает

И лорду подает.

Из кубка первым гость отпил,

Хозяин тост провозгласил

За гостя — и вино пустил

По кругу в свой черед.

Не пил лишь мрачный пилигрим, Хоть паж, склонившись перед ним, Настойчиво просил. Но вот

Сэр Хью рукою знак дает —

Смолкает арфы звук,

И замок тонет в тишине,

И только стража по стене

Свершает мерный круг.

31

Встав на рассвете, Мармион

Вошел в часовню. Братец Джон

Закончил мессу побыстрей:

Обильный завтрак ждал гостей.

Трубит рог Мармиона сбор,

И кубок рыцарю во двор

Выносит паж (весь ритуал

Лорд Хэрон свято соблюдал).

Лорд Мармион перед крыльцом

Благодарит сей добрый дом

И, пропустив отряд вперед,

Последним едет из ворот.

И громкий, медный трубный глас

Уже шотландский брег потряс,

Грохочет пушка со стены,

И снежно-белый дым

Достиг шотландской стороны,

И ветерком гоним,

Рассеялся в теснинах гор,

И снова синим стал простор.


ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ВТОРОЙ


Достопочтенному Джону Марриоту.

Ашестил. Эггрикский лес.

И пуст и гол суровый дол,

Где лес, когда-то пышный, цвел: Его под корень кто-то свел…

А прежде тут паслись олени,

В полдневный зной искали тени…

Лишь терн, который триста лет

Под облысевшею горой

Стоит, нацелив копий строй

На дол, на темный бересклет —Он мог бы рассказать один

О прежней пышности долин.

Упорный терн, он не забыл,

Как ветер горный шевелил

Листву раскидистых дубов

По склонам небольших холмов

И как, прильнув к скале кривой, Рябина рыжей головой

Качала по ветру над ним.

А сосны по горам крутым

Сменялись порослью берез,

И вдоль ручьев ольшаник рос…

Терн не забыл, как поутру

Дрожит осина на ветру…

«В моей тени, — сказал бы он, —Олень вкушал полдневный сон,

А волки выли на луну,

Прервав ночную тишину.

Не зря лощинка и поныне

Зовется Волчьей… Тут в долине

Вепрь, пробираясь вдоль реки, Об этот ствол точил клыки,

А там, в весенних рощах, там

Резвились лани по холмам

И живы в памяти моей

Охоты прежних королей:’

Толпа вассалов и гостей

Летит, разряженная ярко

От башни старого Нью-Арка…

Ржут кони и рога трубят

И зелен лесников наряд,

И молча соколы сидят

У ловчих на перчатке,

А где-то ниже вдоль реки

Рассыпаны в кустах стрелки

В причудливом порядке.

Крадется егерь меж кустов,

Ведет на своре стройных псов, И ждет, когда лягавых лай

Добычу выгонит на край

Леска из зарослей густых,

Тогда спускает он борзых,

Что распластавшись по кустам, Летят за зверем по пятам…

Стрел свист и аркебузы гром —Двоится отзвук за холмом

И долго эхо скал хранит

Лай, зов рожков и стук копыт…»

Преданий целый рой живет

О гордой пышности охот.

В долинах наших до сих пор

Стреляли в Эттрикском лесу

Оленя, вепря и лису —

Но что нам прежний пышный двор!

Охота наша веселей,

Чем все охоты королей!

Ты помнишь, милый Марриот,

Моих борзых веселый лёт?

Хоть их немного, но зато —

Таких борзых имел ли кто?

Охота кончена? У нас —

Неисчерпаемый запас

Легенд, преданий и стихов,

Всё — мудрости былых веков.

И верно — где же, как не тут

Поэзии найти приют? —

Тут каждый холмик и ручей

Легендой славится своей!

А нынче — одиноко мне:

Ноябрь долину усыпил,

И опустелый Баухилл

Вздымает башни в тишине.

Давно не слышит вольный йомен

Ружья знакомого в горах

И на своих простых пирах,

Гордясь Баклю старинным домом, Пьет за вождя шотландских грр, Ведя за чашей разговор.

Усадьба спит. Ничья рука

Не прибирает цветника.

Соседский сад отцвел, и в нем

Никто цветы не поливает,

Там фей прелестных больше нет, Подобных эльфам, что Джанет

Видала летом за холмом

В их танце, легком и немом:

Тут в ноябре их не бывает.

Уехал и соседский сын, —

А по лесам, бывало, он

Бродил, как юный Оберон.

Шериф же, твой слуга покорный, Теперь охотится один

В долине голой и просторной.

И далеко отюда та,

Чья так небесна красота,

Что эльфов гордая царица

С ней не посмела бы сравниться!

И вот грустит твой друг-поэт, Что до весны ее здесь нет,

И в бедной хижине вдова

За прялкою сидит одна,

А летом, помнится, едва

Шаги послышатся, она

Встречать выходит на порог

Ту, с кем послал ей помощь Бог, Кто щедро кормит круглый год

Ее и двух ее сирот.

Ревет, в холмах плутая, Твид, Широкий перекат кипит,

Вот и остались я да он.

Уехал мой сосед барон,

Уехали с ним сыновья…

В горах так часто с ними я

Гулял… Мне не хватает их,

Правдивых, славных и простых —Ведь право, в возрасте таком

Ум не враждует с языком.

И об Уоллесе рассказ

Их щеки зажигал не раз!

Порою чувствовал я сам,

Притронувшись к своим щекам,

Что разницы меж нами нет,

Хоть мне давно за тридцать лет…

Эх, мальчики! Свой юный пыл

Еще никто не сохранил…

Как плыть рекой, бегущей с гор, Течению наперекор?

Ударит в парус вихрь страстей, И к берегу не повернуть!

Судьба, кипя среди камней,

Заставит продолжать свбй путь…

Но время страсти приглушит,

И ваша память оживит

Холм одинокий и ручей,

Где столько безмятежных дней

В горах Шотландии родной

Вы в детстве провели со мной…

Кто вспоминал друзей далеких, Тот одиноким был вдвойне,

Но в этих мыслях одиноких

Как тихий факел светит мне

Любовь к осеннему покою.

В душе чувствительной она

Так незаметна и скромна,

Что все труды и всё мирское

Ей пробудиться не дают…

Но зов ее я слышу тут,

Где осенью холмы немые

Несут смирение страстям,

По молчаливым берегам

Над озером Святой Марии.

Тут не плеснет ничье весло.

Тут — одиноко и светло.

Прозрачна синяя вода

И не растет в ней никогда

Ни трав болотных, ни осок.

И лишь серебряный песок —

Полоской, там, где под скалой

Вода встречается с землей.

И нет в зеркальной сини мглы, И светлые холмы круглы.

Так одиночество покоя

Хранится этой пустотою,

А вереск розов и космат,

Да сосны редкие торчат.

Ни рощ, ни заросли густой —

Да и лощинки ни одной,

Где приютиться б мог пастух…

Молчанью, что царит вокруг,

Не прекословит звон ручьев,

Сбегающих с пустых холмов,

А в летний полдень этот звон

Невольно навевает сон,

Лишь грубо бьют среди камней

Копыта лошади моей…

Лишь одиночество одно —

Вот всё, что здесь душе дано.

Нет ни следа души живой,

Зато тут — мертвые со мной.

И хоть враждебный феодал

Давно часовню разобрал,

Находит отдых от трудов

Крестьянин тут, где прах отцов

Был схоронен в былые дни,

Тут, где молились все они.

Да, если б в старости моей

Устал я от борьбы страстей,

И связи с жизнью оборвал,

То верно бы остаток дней

В долине этой коротал.

У озера, где все молчит,

Восстановил бы старый скит —

Простую келью из камней

(Как Мильтон некогда мечтал)

И наблюдал бы вечерами,

Как день, скрываясь за горами, Уходит от ползущей мглы

С вершины Бурхопской скалы.

Когда уже угас закат,

Но отсветы еще дрожат…

«Вот так же, — думал я б тогда, Уходит радость навсегда,

Талант и юность… Где их след?

И вот — ты одинок и сед.

Гляди ж на темный строй вершин, На лес, не пророни ни слова,

При виде Драйхопских руин

О Розе Ярроу вспомни снова…»

И слыша в час предгрозовой,

Как бури мрачные крыла

Шуршат за дальнею горой,

Я б мог, когда гроза пришла,

Сесть на могилу колдуна —

Священника, что погребен

За кладбищем (был проклят он, И камень вечно затенен

Стеной, и мимо свет скользит!

Так суеверие твердит).

Сидеть и слушать мрачный рев

Озерных пенистых валов,

Следить взмах крыльев-парусов, Что над клокочущей волной

Взмывают снежною стеной,

И лебедь вновь отваги полн

Стремится грудью в пену волн!

И лишь когда упорный град

Расправится с моим плащом,

Я встану, поверну назад,

Уйду в мой одинокий дом,

У лампы сяду, чтоб опять

Над странной сказкой размышлять.

Ее мистический полет

Всю трезвость мысли унесет,

И нелюдские голоса

Пронижут мокрые леса.

Иль это — выпей дальний крик?

И мне покажется, что вот

Воскрес колдун! Сейчас старик

Свой скит потребовать придет.

Его одежда так странна…

Такое может лишь присниться…

И усмехнусь: Зачем страшиться

Созданий собственного сна?

Пусть всё, что жду я от судьбы —Уход от жизненной борьбы,

Но думать хочется, что это —

Поступок мудрый для поэта:

Ведь жертвой благородной он

На размышленья обречен,

А размышленья дарят нам

Еще ступеньку к небесам.

Но тот, в чьем сердце мира нет, Не видит этот тихий свет,

Как мой мятежный пилигрим:

Ему покажется чужим

Холмов величественный сон:

Скорей на месте будет он

Средь грозовых и диких сцен

Над горным озером Лох-Скен!

Там горизонт от туч лилов,

Там в молниях полет орлов

Над бешенством реки,

Над черною ее волной,

Над белопенною каймой,

И в брызгах радуги кривой

Скрывает островки

Рычащий водяной разлом.

В водоворот упавший гром,

Как водопад со скал кривых

Ныряет, словно он

Пещеры демонов ночных

Мыть вечно обречен

Тех, что в подножьях гор живут

И скалы черные трясут.

Здесь был бы рад мой пилигрим

Упиться миром штормовым,

И, стоя на краю скалы

Средь надвигающейся мглы,

На дно ущелья бросить взгляд, Где исчезает водопад,

Летя, как белые хвосты

Коней, бегущих с высоты,

Где пенною волною он

В глубь Моффадейла устремлен!

Ты, Марриот, не раз меня

Потешил, арфою звеня,

Теперь же в свой черед

Я расскажу тебе о том,

Кто горькою судьбой влеком,

Кто с посохом идет.


ПЕСНЬ ВТОРАЯ


МОНАСТЫРЬ


1

Тот бриз, что над рекой скользнул, Дым разогнал, волной плеснул, Развеяв утра сон,

Когда салют отгрохотал,

И замок Норем покидал

Со свитой Мармион —

Тот бриз достиг, летя игриво, Нортумберлендского залива

И, силу обретя свою,

Дохнул в залив дыханьем полным, К Святому Катберту65 по волнам

Понес под парусом ладью.

Кипела пена на бортах,

Ладья плясала на волнах,

Как будто шла домой.

Был весел шкипер и матрос:

Так радостно врезался нос

В зеленый вал морской.

Была погода весела,

И будничная жизнь была

Полна сегодня интереса:

На палубе мать-приоресса

Сидела в кресле среди них

И с ней из Витби66 стен святых

Послушниц стайка молодых.

Как птицы, что летят весной

Из тесной клетки в рай лесной, Плывут они в простор морской

От Хильды стен святых.

И жизнь, обычная для нас,

Чуть приоткрывшись в первый раз

Для юных любопытных глаз,

Так удивляла их!

С благоговением одна

На паруса глядит.

Другая — чуть плеснет волна —Слова молитв твердит

И от борта бежит стремглав,

Тюленью морду увидав

Над пеною морской,

А третья, словно глядя в даль, Одергивает вниз вуаль,

Затем, чтоб взгляд мирской

Нескромно не задел черты

Её безгрешной красоты…

А может быть, как знать?

Чтоб нежной ручки белизну

И стройной талии волну

Матросам показать…

Но лишь послушница одна

Да аббатисса-мать грустна…

3

Надевши в юности клобук,

Покинула придворный круг

Мать-аббатисса, что когда-то

Была и знатной и богатой,

Когда-то, добрая душой,

Она блистала красотой,

Но, рано мир оставив сей,

Вовек не ведала страстей.

Что ей любовь? Сей звук пустой

С позором связан и тщетой.

Ее надежда, радость, страх —

В монастыре, в его стенах.

Цель жизни у нее одна:

Пеклась лишь об одном она —

Как на монашеском пути

Святую Хильду превзойти.

Она наследство отдала,

В общине башню возвела,

Покрыв причудливой резьбой

Часовенку своей Святой.

Творила много всяких благ.

Ее благословлял бедняк,

И странник, утомясь в пути,

Всегда в обитель мог зайти.

4

Она поддерживала славу

Бенедиктинского устава:

Одежда грубая черна,

Монахиня лицом бледна.

Давно в суровом покаянье

Угасло юности сиянье.

Она любила послушанье,

Но строгой вовсе не была,

И добротою привлекла

Сердца монахинь. А сейчас

Настал ее несчастный час:

В число судей приглашена,

Со скорбью ехала она

На Остров, где с аббатом старым

И аббатиссою другой,

Согласно с грозною главой

Бенедиктинского устава,

Двоих преступников судить

Придется ей… А может быть, —И к смерти их приговорить…

5

Что я о юной Кларе знаю?

Прекрасная и молодая

Послушница, она была

Несчастлива, но так мила!

Жених ее иль мертвым пал,

Или предательски бежал.

И скоро родичи ее

Потребовали снисхожденья

К тому, кто был влюблен в нее

Или, верней, в ее владенья…

Жестокий выбор! И должна

Принять монашество онаИ скрыть во мраке стен святых

Надежд увядшие цветы.

6

Глядела на бушприт она.

Казалось, каждая волна

Ее вниманье привлекала,

Казалось, их она считала,

Но нет! Не видел скорбный взгляд

Бегущих волн белесый ряд.

Нет, унеслась она душой

К пустыне, знойной и скупой,

Где нет ни волн, ни ветерка,

Где чья-то грубая рука

Поспешно тело зарывала

В песок — до первого шакала.

Какую боль, какой укор

Бросает в небо скорбный взор!

7

Да, красота и кроткий взгляд

Любого зверя укротят…

Не зря поэты говорят,

Что сам косматый царь лесной

Перед добром и красотой

Мгновенно гнев смиряет свой.

Но что жестокий нрав зверей

Пред пламенем людских страстей?

Так ревность черною стезей

В союзе с жадностью тупой

Отраву и кинжал несла

Для той, чья жизнь не знала зла…

И вот на Острове Святом

В темницу запертые, двое

С их неизбывною виною

Должны предстать перед судом.

8

Корабль прошел вблизи холмов

Нортумберлендских берегов.

Селенья, башни среди гор

Монашеский пленяли взор,

А дальше, Вирмут заслонив,

Аббатство Тайнмут и залив.

Мелькнул в деревьях Ситон-Холл, Где жил могучий Делавол.

Струили в море шумный бег

Через леса Блайт и Вонсбек.

Остался сзади Видрингтон

(Героями прославлен он).

Вот остров Кокета прошли,

Хвалу святому вознесли.

Вот миновали Элн, а вот

Воркворт, которым Перси род

Всегда гордился. А потом

Бурунов пенных слыша гром,

И осеня себя крестом,

Прошли Данстанборо и грот.

Суровый Бамборо проплыв,

Где хмуро со скалы в залив

Глядит угрюмый замок Иды,

Полюбовались новым видом —

И вот пред носом корабля

Святого Острова земля.

9

В час наивысшего прилива

У стен монастыря бурливо

Шумел неугомонный вал.

Он в час отлива отступал:

Пройти на остров странник мог, Не замочив обутых ног,

И волны дважды в день смывали

С песка глубокий след сандалий.

Корабль влетает в порт — и вот

Перед глазами предстает

Стен замка каменный наряд

И монастырских зданий ряд,

И с моря издали видна

Аббатства древняя стена.

10

Строй полуциркульных аркад,

Нахмурившись, за рядом ряд,

Тянулся, тяжко придавив

Столбов приземистых массив —

Древнейших зодчих труд.

Пред их суровостью бледнел

Ажурный стрельчатый придел,

Что по-готически взлетел

Среди саксонских груд.

Напрасно северный пират

Бросал на остров хищный взгляд —Тут даже моря злобный вал

Лицо о скалы разбивал —

Двенадцать громовых столетий

Неколебимы стены эти.

Пусть, форму изменив слегка,

Позднейших мастеров рука

Оставила свои следы,

И пусть от ветра и воды

Крошатся стенки ниши той,

Где некогда стоял святой,

И на колоннах ветер стер

В песчаник врезанный узор —

Но, словно ветеран, стоит

Аббатства древнего гранит.

11

Ладья под самою стеной.

Запели девы гимн святой,

Он слился с ветром и волной,

Шумящей возле скал.

А над песчаной полосой,

Вплетая голоса в прибой,

Хор встречный зазвучал.

И в гавань пред монастырем

Монахини, оставя дом,

Идут с хоругвью и крестом,

И, выйдя из ворот,

Чтоб гостьям угодить своим,

Они подхватывают гимн,

И он вдоль стен плывет.

Миряне на берег спешат

И тянут барку за канат,

Звучит веселый смех.

И аббатисса в клобуке

В накидке и с крестом в руке

Благословляет всех.

12

Стол гостьям в трапезной накрыт, Но каждая пройти спешит

По всем местам святым —

И в галерею, и в собор,

Там, где мирской нескромный взор

Не помешает им.

Так бродят все они, пока

Роса и холод ветерка

Прогулку их не прекратят.

Вот у огня они сидят,

Беседуя о том,

Чей знаменитее святой,

И хвастают наперебой

В усердии своем.

Недаром поговорка есть,

Что честь святых — монашья честь.

13

Сестра из Витби говорит

О том, как был монах убит:

Охотникам не повезло —

На чернеце сорвали зло,

И три барона с этих пор

Раз в год на монастырский двор

Прислуживать идут.;

Под Вознесенье каждый год

Брюс, Перси, Герберт у ворот

Склонив колена ждут.

Еще чудеснее рассказ

О том, как некогда у нас

Жила саксонская принцесса,

О том, как Хильда в чаще леса

Святой молитвою своей

Преображала в камни змей.

Такие кольца из камней

Находим мы в монастыре…

А если галки на заре

Над башней Витби пролетят —

Они, забыв свой путь, кружат

И падают, роняя перья,

На плиты пред святою дверью.

14

А девы Катберта в ответ

Поведали, как много лет

После кончины их Святой

Никак не мог обресть покой.

Датчане монастырь сожгли,

Монахи с острова ушли,

Потом по северным горам

И по болотистым полям

Они от моря и до моря

Семь лет носили гроб и горе.

И вот в Мелрозе наш Святой…

(Мелроз при жизни он любил),

Но здесь, не обретя покой,

О чудо! Он уплыл!

Его гранитный саркофаг

Плыл по теченью вниз, да так, Как будто легкой лодкой был!

Приплыл он в Тилмут, но не там

Окончил путь свой по волнам:

Все плыл и плыл на юг.

Он древний Честер миновал,

Его и Риппен увидал,

Но завершен был круг

Лишь в Дареме среди могил

Монашеских, куда приплыл

По речке гроб его… Потом

Неведомо каким путем

Он в Даремский собор попал

Под плиты пола в толщу скал.

Никто не ведает, где он

Над Виром в храме погребей,

И только три святых отца,

Что клятвой связаны суровой

Вовек не проронить ни слова,

Всю тайну знают до конца.

15

Его чудес не перечесть:

Шотландского монарха честь

И храбрость лотиан

Пред ним развеялись, как дым, (Хотя под знаменем своим

Король привел гальвегиан

Германцев и датчан).

Да, Катберт и Альфреда спас!

Ведь меч Альфреда в добрый час

Прогнал датчан… Святой хранил

Наш север, и не допустил,

Чтобы Вильгельм, напав на нас, Нортумбрию опустошил.

16

А правду ль говорят о том,

Что, мол, на Острове Святом

Ночами Катберт на скале

Шлифует камушки во мгле?

Так в Витби рыбаки

Рассказывали, что порой

Видали призрак над скалой

И наковальни звон глухой

Слыхали у реки

Пред бурею в полночный час…

Но простодушный сей рассказ

Как суеверия пустые

Отвергли сестры их святые.

А в этот самый час, пока

Они сидят у камелька,

В часовне тайной под землей

Суд собирался роковой.

Когда Колвулф84 ушел от мира, Сложив корону и секиру,

Для покаяния в скале

Пещеру он прорыл.

Темней нет тюрем на земле,

Мрачнее нет могил.

И этот каменный подвал

Стал склепом покаянья.

Он быстро зренье притуплял,

И слух, и осязанье.

Прелат Сексхелм велел, чтоб он

Стал местом тайных похорон

Для грешников, исчадий зла,

Которых церковь прокляла.

Здесь — пыточный подвал теперь.

И если иногда сквозь дверь

И толщу камня жуткий стон

Был на поверхность донесен —

Тот, кто случайно услыхал,

На храм крестился и вздыхал

О грешниках, что в час ночной

Рыдают над своей судьбой.

18

И, хоть в обители святой

О тайном склепе под землей

Преданья смутною волной

Ходили меж людей,

Никто не знал, где вход в него, Кроме аббата самого

Или поверенных его,

А жертв и палачей

Вводили, завязав глаза,

Туда, где за слезой слеза

Точила камни темных плит,

Стирая цифры давних дат,

И плесневеющий гранит

Пятой веков был в землю вмят.

И своды, грубою дугой

Нависшие над головой,

Тонули в темноте немой.

Висящий на цепи стальной

Светильник дымный с этой тьмой

Едва боролся, и ползла

Она из каждого угла.

В ней смутный свет едва дрожит, Ужасный осветив синклит.

19

Тут главы трех монастырей

Сошлись, вершить свой тайный суд.

Скамья из камня для судей,

Железный стол. На нем статут

Бенедиктинцев. В тусклом свете, Вглядевшись, мы б могли заметить

Из Витби аббатиссу-мать.

И чтобы слез не показать,

Она свою вуаль

Пониже опустить спешит:

Ведь так никто не разглядит,

Что грешников ей жаль.

В плаще широком рядом с ней

Из Тайнмутских монастырей

Наместница сидит.

Строга, молитвенно бледна —

Но все равно хранит она

Высокомерный вид.

А третий — старец древних лет, Чей взор навек утратил свет.

Вовек он жалости не знал.

Лик — только твердость выражал, В нем состраданья нет!

Аббатом Катберта он был,

Святым на острове прослыл

Седой анахорет.

Перед столом стояли двое,

Одною связаны судьбою.

Из этих грешных душ одна

Интересует нас… Она?

Да, плащ и пажеский камзол

Не выдавали слабый пол…

Большой берет на лбу высоком, Колет, расшитый серебром,

И Мармиона черный сокол

Парит на поле голубом.

Вот приоресса знак дает

Монаху-палачу, и тот

Снял с грешницы берет —

И вдруг, рассыпавшись, упал

Волос роскошных светлый вал,

Полузакрыв колет.

И был любой из судей прав,

В ней Констанс Беверли узнав.

Сестра из Фонтевро, она

В реестры мертвых включена

Давным-давно: прощенья нет

Сестре, нарушившей обет!

21

Стояла у стены она —

Прекрасных локонов волна

Клубилась за кольцом кольцо,

Но бледное ее лицо

Хранило строгость и покой,

Светилось твердостью такой,

Что, если б не движенье глаз, Не вздох, — казалась бы сейчас

Она не женщиной живой, —

Скорей, фигурой восковой!

Так пред судом была она

Тиха, прекрасна и бледна.

Другой был (грязная душа!)

Подвластен страху одному.

Такому совесть ни к чему.

Такой готов за полгроша

Убить, кого велят ему.

В нем над скотиною вовек

Не подымался человек.

Такие — клад для сатаны,

Им угрызенья не страшны,

Не призрак им внушает страх —Страх смерти, вот что в их сердцах

Царит! Там чувствам места нет!

Был в рясу негодяй одет,

Он плакал, он стенал и выл,

Он, корчась на полу, молил

Судей и ползал пред столом,

Как пес под егерским кнутом.

А дева, стоя у стола,

Без слез судьбу свою ждала.

23

Как он вопит! И как бледна

В молчанье мертвенном она!

На темной плоскости стены

Две ниши узкие видны,

И в каждой — скудная еда:

Пучки кореньев, хлеб, вода…

Кому пришлось туда войти,

Тому обратно нет пути!

У каждой ниши встал монах,

Как страж недвижный на часах, В бенедиктинском клобуке,

С чадящим факелом в руке.

И, отражаясь от стены,

Бьют в ниши тусклые лучи,

В багровой полутьме видны

Лопатки, известь, кирпичи…

Обычно этих палачей

Искала церковь меж людей,

Которых в келью привела

Дорога зависти и зла,

Кто ненавидел род людской,

Или хотел епитимьёй

Смыть преступленья след,

И дело черное свершал,

Как церкви преданный вассал,

И отпущенье получал

За грех минувших лет,

Когда во славу всех святых,

Убив остатки чувств своих,

Он шел, куда вели его,

Не зная, как и для чего.

25

И вот встает слепой аббат,

Чтобы сказать о том,

Что судьи грешников велят

Замуровать живьем.

Но та, кого должны казнить,

Пытается заговорить.

Собрав остатки сил, она

Старается, как мел, бледна,

Дрожь искаженных губ сдержать

И слово внятное сказать.

И дважды с этих уст немых

Сорвался голос и затих.

И дважды в тишине глухой

Был слабо слышен за стеной

Набег валов морских

(Хотя бурлящая волна

И в бурю не всегда слышна

Сквозь толщу стен глухих).

26

Но наконец зажегся взгляд,

И губы больше не дрожат,

И вспыхнул на щеках

Больной рассвет, совсем как тот, Что озаряет Чевиот,

Пылая на холмах.

И голос из последних сил

Молчанья стену проломил,

Звуча, как в пустоте,

И страшно было наблюдать

Такой решимости печать

На хрупкой красоте!

27

«Я милосердия не жду

И обращаюсь я к суду

Совсем не потому —

Мне и молитвы не нужны,

И отпущенья не важны.

Мой грех искупит хлад стены,

А мессы — ни к чему…

Меня молил мой лживый друг

Забыть про келью и клобук.

И вот три года каждый день

Я паж его, рабыня, тень,

Забыв о гордости своей,

Седлала для него коней!

Я для него пренебрегла

Всем, чем могла и не могла,

Я даже душу предала —

И вот награда! Лицемер

Решил, что Клара Глостер Клер

Прекрасней, и тогда на ней

Он (ради замков и полей)

Жениться вздумал и забыл,

Что прежде Констанс так любил!

Но стар, как мир, рассказ такой.

Распоряжайся я судьбой —

Я никогда бы не прочла

Страницу горькую о той,

Что предана, как я, была

За мусор золотой.

Король любимца ободрял,

На Клару тщетно предъявлял

Свои права жених.

Перчатку бросил Мармион:

Жених в измене обвинен —

Пусть Бог рассудит их!

Но кто же прав?

И клятвы дав,

Садятся в седла, копья взяв —Бой краток и жесток,

И по толпе прошло, как шквал: Де Вильтон пал, де Вильтон пал!

За Мармиона Бог!

Скажите вы, вы, кто твердит,

Что суд небесный охранит

Невинного в бою,

Как правого покинул Бог,

Как даровать победу мог

Бесчестному копью?!

Что Вильтон чист и всё — навет, Вот этот подтвердит пакет!

29

Так и не стал лорд женихом:

Бежала в Витби в Божий дом

Несчастная де Клер,

Воскликнул Генрих: “Вот те на!

В монастыре! Да пусть она

Хоть десять раз посвящена —

Быть ей твоею, сэр!”

К шотландцам послан Мармион…

А я? Мой жребий предрешен.

Вот этот трус подговорен

Был мной, и согласился он

За несколько гиней

Отправиться к святым мощам

И с помощью лекарства там

Открыть дорожку к небесам

Сопернице моей!

Но струсил он в недобрый час

И погубил обоих нас.

Я вам открыла мой секрет.

Так мне велит не совесть, нет, Но пусть уж, если не моим,

Не будет Мармион ничьим!

Пакет я долго берегла

На случай, если б предала

Меня надежда. Что ж молчать?

Лишь королю пакет отдать —

И всё. Тогда бы Мармион

Был неминуемо казнен!

Хоть я б от горя умерла!..

Вершите же свои дела.

Вы, слуги смерти! Пусть опять

Молчать могла б я и страдать —Что изменится? Всё равно

Всё в мире смерти отдано,

Чуть медленней или быстрей —

Мне не избегнуть встречи с ней…

31

В могиле я страшней для вас:

Ведь если вдруг в недобрый час

Раскаявшийся Мармион

Вернется, гневом распален, —

Тогда помочь рабам своим

Не сможет ваш кровавый Рим!

Лорд вам сумеет так отмстить, Что вы бы, верно, предпочли,

Чтоб к вам с разбоем погостить

Пираты датские пришли!

Гнев короля жестокой тенью

Грядет на крыльях разрушенья!

Все ваши алтари дрожат,

Распятья гнутся и трещат!

И скоро этот склеп глухой

Промоет ветром и волной,

И если странник средь камней, Отыщет несколько костей

В руинах этих мрачных, он,

О зверстве клириков не зная,

Немало будет удивлен:

Что за реликвия такая?»

32

Жестокий взгляд, суровый вид, И ровно по спине разлит

Ее волос поток прямой,

Что прежде — был крутой волной, А голос, дикий и стальной,

Звенит пророческой струной.

И судьи в ужасе молчат,

А их оцепеневший взгляд

За бурей мстительной следит,

И жертвы вдохновенный вид

Всех в камень превратил вокруг: Ни слова, ни движенья рук.

Они сидят, как неживые,

Лишь факелы во тьме дрожат…

Но к потолку зрачки слепые

Возводит медленно аббат:

«Сестра, избавься от скорбей!

Брат грешный, мир душе твоей!»

И вот синклит оставил сей

Склеп горя и грехов.

В подвале казней и смертей

Уж не слышны шаги судей,

Идет работа двух зверей —

Бездушных мясников…

Еще позорней и страшней

Другим рассказывать о ней…

33

Вверх сто ступеней винтовых —И свежий бриз овеет их.

Оставлен роковой подвал.

Но по дороге их догнал

Все поглотивший стон:

И судьи крестятся, дрожа,

По узкой лестнице кружа

Под колокольный звон.

Бил колокол за упокой,

И храмов дальних звон глухой

Он мерным гулом покрывал,

И эхо Нортумбрийских скал

В ночи над морем раскачал.

Вот звон до Воркворта дошел,

Отшельник «верую» прочел.

До Бамборо донесся звон —

Крестьянин бедный пробужден

В час неурочный, слыша гул,

Молиться начал — и заснул.

Гул долетел на Чевиот —

Олень вскочил в тиши болот,

Понюхал воздух над холмом,

Ноздрями поведя кругом,

И лег, забывшись чутким сном, Дрожа и слушая, как звон

В горах далеких повторен.


ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ТРЕТЬЕЙ


Уильяму Эрскину, эсквайру.

Ашестил. Эттрикский лес.


Как стая белых облаков

Над светлой зеленью лугов

Бросает вниз то тень, то свет, Так в жизни, пестрой, словно плед, Тоске и радости опять

Друг друга суждено сменять;

Как в северных горах ручей

Прерывисто среди камней

Струится все быстрей, быстрей, Но лишь достиг равнины он —Плывет медлительней, чем сон, И вьет серебряную нить,

Журча, что некуда спешить;

Как легкий бриз береговой,

Чей голос над густой травой,

Непостоянством муча слух,

То стихнет, то взовьется вдруг; Так романтический рассказ

Звучит причудливо подчас:

Кружит, порхает, вьется он,

Как утренний неверный сон,

Как шорохи сухой листвы

Среди вздыхающей травы.

Лишь вольный ветер да река,

Да мчащиеся облака

Над пляской света и теней,

Или петляющий ручей

Сравнятся с песнею моей…

Беги ж, капризнее ручья,

Ты, повесть вольная моя!

Но, право, Эрскин дорогой,

Ты помнишь сам, как мы с тобой

Нередко спорили о том,

Что значит вольничать стихом.

Когда порядка в мыслях нет,

Когда сменяют тени свет,

Моей капризной музы пенье

Вдруг, на какое-то мгновенье, Высокий обретало строй,

И суд великодушный твой

За это многое прощал,

И величаво призывал,

Чтобы перо я обуздал,

Чтоб классикам я подражал…

И вот опять ты говоришь:

«Ах, Скотт, когда ж ты укротишь

Полет фантазии своей?

Как много драгоценных дней

Ты потерял! Поныне Скотт

Прямой дороги не найдет!

Средь бардов варварских времен

Бренчит на грубой арфе он!

Иль наши дни не дали тем

Для од, возвышенных поэм

И для классической строки?

Пиши о Брунсвике стихи!

Ведь быть воспетой заслужила

Его почтенная могила!

А ты — двух строк не написал

И даже не почтил слезой

Того, кто за свободу пал!

Наш современник, наш герой!

Европе всей противустал

Под Бранденбургскою звездой!

Но сщтлый луч ее погас

Под Иеною в несчастный час.

Да, волю неба изменить

Нам не дано… А может быть —Когда бы жив остался он,

Раздавлен был бы тот дракон,

Тот бич Европы, тот тиран,

Тот ужас сопредельных стран!

О, Брунсвик, не пришлось тебе

Спасти наперекор судьбе

Честь Пруссии на поле боя,

Когда за меч взялась она,

Но без щита была должна

Склониться перед злой судьбою.

Пусть был ты доблестен и смел, Но тщетно все: ты не сумел

Германию спасти.

Осталось только умереть —

И как перенести

Боль за ограбленные грады

И за разбитые гербы,

Возможно ль жить с позором рядом

И голос боевой трубы

Смирять? И чувствовать свободным

Себя? Кто ж стыд перенесет

За то, что титулы безродным

Монарх безродный раздает?!

Свершилось. Благородный воин

Почетной смерти удостоен…

Но славный час отмщенья ждет: Арминий89 новый перед боем

Исполнен ярости, придет

Свой меч точить рукою сильной

О камень Брунсвика могильный!

Или напомни нам о том,

Кто, алым осенен крестом,

Крушил твердыни сарацинов,

Веслом владея и мечом,

В морях, на суше, ночью, днём

Всех побеждал, пока не сгинул.

Или поведай нам о том,

Чей голос был — как Божий гром, Кто над оседланной волной

Смертельной тешился игрой…

Когда закованный в металл,

Пред русским флотом швед предстал, Или о том, кто в реве боя,

Пав на египетский песок,

Сорвал слабеющей рукою

С завоевателя венок!

Пиши!

А может быть, дерзнешь

Соперничать с той чаровницей, Которая смогла решиться

Струны трагическую дрожь

Вновь разбудить? Вдруг — жребий твой

Нарушить арфы той покой,

Что двести лет висит в молчанье

Над Эйвоном, святой рекой,

И вздрогнет Стратфорд от звучанья

Струн старых под твоей рукой?

Сними ту арфу с бледной ивы

И разбуди, бренча на ней,

И голос речки молчаливой,

И клич эйвонских лебедей,

Чтоб темной рощи тихий мир

Подумал, что воскрес Шекспир!»

Вот так меня ты, Эрскин, хвалишь

За то, что вовсе не мое,

И хочешь, чтобы расточали

Мы время скудное свое

На то, о чем писать не нам,

А выдающимся умам…

И ты, мой друг, не оценил

Власть тайную безмерных сил,

Которым разум подчинен

И на цепи влачится он,

И нам уж не принадлежит?

Но этих сил источник скрыт:

Не то, родившись вместе с нами, Часть сердца нашего они,

Не то с привычками, страстями

И вкусами возникли сами

В младенческие наши дни?

Спроси бельгийца, почему

Под ярким, знойным небом Явы

Совсем не хочется ему

У скал в прозрачных водах плавать, Вдыхать прохладный воздух гор, Когда сырых низин простор,

Канал унылый и прямой

Да белый домик над водой,

Да парус, что едва скользит

Средь облетающих ракит, —

Ему дороже дальних стран:

Он любит бледный свой туман.

А наш обветренный мужик,

Укутанный в свой рваный плед, Который в горы с юных’лет

Стада овец гонять привык?

Спроси, доволен был бы он,

Когда б он был перенесен

В долины Англии? И даже

Среди зеленого пейзажа,

Где шпиль вплетен в листву лесов, Где изгороди из цветов

Среди смеющихся лужаек —

Он знал бы: это — жизнь чужая!

Вовек не променял бы он

Свой Геррис-Лейк ни на Девон, Ни даже на Озерный край!

Зачем ему цветочный рай?

Когда в старинных грубых сказах

Всплывает память детских дней, Меня охватывают разом

Все чувства юности моей.

К той старой башне под скалой

Летит фантазия стрелой,

Я ритмам диких песен рад,

Старинной грубости баллад…

Меня взрастили склоны гор,

Их темный, бархатный ковер!

А не торжественный поток,

Что оду к жизни б вызвать мог, Не легких рощ полдневный вид, Что песни о любви дарит…

Простой ручей, что будит вдруг

Пастушеской свирели звук,

Едва ли музами любим!

Но вдохновением своим

Обязан я холмам крутым,

Тебе, зеленый горный лес,

Бездонной синеве небес!

Я с детства раннего видал

Нагроможденья диких скал,

К желтофиоли я привык

И к нежной густоте травы…

Ребенком был я одинок,

И мне дороже всей земли

Был тихий горный уголок,

Где жимолостью поросли

Седые стены башни той…

Казалось мне, что красотой

С ней не сравнится ни одно

Созданье рук людских.

Но становилось уж темно

Среди кустов густых…

Мой детский ум был зачарован, Когда рассказывали мне,

О том, кто, на лихом коне

В долины с посвистом суровым

Спустившись, мчался вдоль болот

Туда, за синий Чевиот…

И грозный совершив налет,

Он в эту башню, в замок свой, Вернувшись позднею порой,

Вновь пировал среди друзей

С отважной шайкою своей.

И кажется, что до сих пор

Наполнен шумом серый двор,

И конский топот воздух рвет

Под гулкой аркою ворот,

Решеток ржавых лязг и звон

И — лица в шрамах из окон…

Ах, повести былых времен!

О ведьмах и о колдунах,

О славных битвах и пирах,

О женских чарах и о том,

Кто как умел владеть мечом,

Как от южан спасали нас

Брюс и Уоллес в грозный час,

Когда с холмов шотландских тек

Всех кланов смешанный поток

И алые ряды98 смывал…

Я каждый бой переживал

По многу раз в своем углу.

При лампе, лежа на полу,

И строй отрядов боевых

Из мелких ракушек речных

Выкладывал, передвигал

И весело воображал,

Как рвется в бой шотландский грозный лев, Ряды мундиров красных одолев.

Вновь как живые предо мной

Здесь, у вечернего огня,

Все те, кто вырастил меня:

Владелец статный и седой

Донжона, крытого соломой,

Мой старый дед, хозяин дома,

Он помнил род старинный свой, Со всеми прост и добр был он, Был мудр, хотя и не учен,

И строг и справедлив он был:

Соседей меж собой мирил

Надежней всякого суда.

И слушались его всегда!

Нередко в предвечерний час

Священник сиживал у нас.

Я был, пожалуй, дерзок с ним —С ним, и ученым и святым,

(Еще я мало понимал

И речь его перебивал,

Не к месту шуточки вставлял…).

Я был мальчишкой дерзким, смелым, Был избалован до предела,

Всех Задевал, повсюду лез

И своевольничал, как бес.

Ну, в общем был я сорванцом.

И как, рассудок сохраня,

При воспитании таком

Ждать классицизма от меня?

Помилуй, Эрскин, дорогой!

Высокий стиль, увы, — не мой!

Пускай заботливой рукой

Ты подрезаешь виноград

И стебель розы благородной,

Но жимолость оставь свободной: Пусть ножницы ей не грозят!

И вереск дикий по холмам

Растет, как хочет, тут и там…

Нет, нет, мой друг!

Твоих похвал,

Дававших столько свежих сил,

Я безусловно не забыл,

Меня ты часто ободрял.

Спасибо и за строгий суд

Над неуклюжею строкой,

Над мыслью плоской и пустой,

Но слушай, Эрскин, дорогой,

Не будь с поэтом слишком крут!..

Беги капризнее ручья

Ты, повесть вольная моя!


ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ


ХАРЧЕВНЯ


1

День целый длится переход.

Монах ущельем их ведет.

Где, пробегая меж камней,

В березках прячется ручей.

Они свой путь не вдоль реки,

А по горам избрали:

В долинах вольные стрелки

В те времена гуляли.

К добыче, жаждою полны

И злобой вооружены,

На воинов чужой страны

Они б тотчас напали.

Порой с утеса на отряд

Олень бросал пугливый взгляд, Глухарь над вереском взлетал, Лань выбегала из-за скал,

Ловя тревожно каждый звук:

Не зазвенит ли грозный лук?

И куропатка над скалой,

Над каменистою тропой,

Вспорхнув, сверкала белизной.

Прошли вершину Ламмермура.

Их путь лежал на Север хмурый.

В долину к вечеру сошли,

Внизу туманы залегли,

И старый Гиффорд встал вдали.

Их не встречают у ворот:

Никто их в Гиффорде не ждет.

И господина дома нет —

Уехал в Эдинбург чуть свет.

Осталась госпожа одна.

Из осторожности она

Велит не опускать мостов

Ни для друзей, ни для врагов!

Вдруг — на краю деревни — дом, Плющ и бутылка над окном,

И Мармион перед крыльцом

Остановил коня:

В харчевне можно ночь пробыть, Тут будет что поесть, попить

И место у огня.

Все спешились, и сонный двор

Наполнился бряцаньем шпор.

В конюшню лошадей ведут,

Ячмень в кормушки им кладут,

Хозяин бойкий тут как тут,

Хлопочет, ловок, суетлив,

Гостей заране оценив.

3

Шумя, расселись за столом.

Перед огромным очагом.

Огонь харчевню осветил.

Вверху свисает со стропил

Гусей копченых ряд,

Нога оленья, а за ней

Клыкастых вепрей и свиней

Окорока висят.

И утварь всякая кругом

У очага, за очагом —

Всё на своих местах,

И по обычаю тех лет

В харчевне недостатка нет

Ни в копьях, ни в щитах.

И, колыхаясь при огне,

Гуляют тени по стене

Над возвышеньем, где одна

Дубовая скамья видна.

Лорд Мармион на ней сидит,

Хозяин кубками гремит,

И темный эль, густой, как мед, Он весело к столу несет

И расторопно подает.

4

Гудел веселый круг стрелков,

Смех заглушал звучанье слов.

Весельем общим заражен,

Порой смеялся Мармион.

Он в залах замков и дворцов

Был гордецом из гордецов,

Зато в походе мог, как брат,

Привлечь сердца простых солдат…

Солдатам нужен вождь такой,

Который с ними заодно,

Кто славен щедрою рукой,

Кто любит песни и вино,

В кругу красавиц — кавалер,

В боях — всем воинам пример,

Как март, неистов, свеж, как май…

С таким — хоть в самый дальний край, Хоть в Индию, в палящий зной, Хоть в холод Земблы ледяной.

5

Свой посох сжав худой рукой,

Напротив пилигрим стоял,

И капюшон почти скрывал

Лицо в тени густой.

Следил за лордом молча он.

В ответ, нахмурясь, Мармион

Взгляд бросил через стол —

И начался безмолвный спор…

Но, погасив недобрый взор,

Монах глаза отвел.

Веселый гул пошел на спад —

Уже стрелки не так шумят,

Не пьется, не поется им.

Чернобородый пилигрим

Вниманье их привлек,

Так мрачно взор его сверкал,

И так зловеще он молчал!

Соседу на ухо сказал

Испуганный стрелок:

«Святая Дева! Что за взгляд!

Как бледен лик, но как горят

Глаза в тот миг, когда дрожат

В них отблески огня!

Как он на лорда посмотрел!

Я взгляд такой бы не стерпел, Хотя б за это лорд велел

Мне подарить коня!»

7

Но этот суеверный страх,

Что в их сердца вселил монах, Рассеять Мармион хотел:

«Фитц-Юстас, ты б хоть песню спел! —Так он пажу сказал, —

Ужель не знаешь ни одной,

Чтоб скоротать досуг ночной?

Я что-то задремал!»

8

«Охотно, — юноша в ответ, —

Но лучшего певца здесь нет,

Я не порадую ваш слух…

Вот Констант, наш веселый друг, Искусно арфою владел

И лютнею, а как он пел!

Дрозд в светлый Валентинов день, Укрывшись под лесную сень,

Иль лунной ночью соловей —

И те не спели бы нежней!

По чьей вине в недобрый час

Те песни отняты у нас?

Кто слышит их? Скала в волнах?

Или скучающий монах?

Кто их обрек на долгий плен

Средь Линдисфарнских серых стен?

Попробую по мере сил

Спеть ту, что Констант так любил».

9

Напев Фитц-Юстаса звучал,

Как ветер средь шотландских скал.

Он переполнен был тоской.

Нередко я напев такой

Слыхал в Шотландии моей,

Он лился из долин, с полей,

Рождаясь где-то за холмом,

Где колос падал под серпом,

То резкий голос запевал,

То песню дикий хор взвивал,

И я подолгу в тишине

Внимал ей, и казалась мне

Та песня — жалобой людей,

Лишенных родины своей…

И думал я: «С какой тоской

Звучит она в земле чужой,

В Канаде, у озер без края,

В Кентукки, там, где глушь лесная, Иль в Сусквеганне у болот,

Когда изгнанник запоет,

Вернув себе в чужом краю

Хоть в песнях — родину свою!»

10

ПЕСНЯ

Где ты найдешь покой,

Окончишь муки,

Гонимый злой судьбой,

С милой в разлуке?

Вдали от бурь морских,

В роще молчаливой,

Среди цветов лесных,

Под грустной ивой.

Хор:

Пухом ему земля

Под грустной ивой…

Там полуденный зной

Ручьи освежают,

А бури стороной

Вдали пролетают,

Роща глубокой тенью

Горе остудит,

Вовек тебе пробужденья

Не будет, не будет…

Хор:

Не будет, не будет!

И

А где найдешь покой,

Ты, кто деве милой

Сердце разбил тоской,

Кто изменил ей?

В проигранном бою,

В поле открытом

Найдешь ты смерть свою,

В землю не зарытый…

Хор:

Будет он там лежать,

В землю не зарытый…

Орел будет бить крылом

На поле бранном,

А волк злым языком

Кровь лизать из раны,

На вечное презренье

Тебя осудят,

Вовек благословенья

Тебе не будет…

Хор:

Не будет, не будет!

12

Замолк последний грустный звук, Настала тишина вокруг,

Но рыцарь потерял покой,

Задумчив он сидел,

Как будто и его такой

Позорный ждет удел;

В свои раздумья погружен,

Он обо всех забыл,

На стол облокотился он,

Лицо плащом прикрыл…

О чем в тот миг подумал он?

Не знаю я, но убежден,

Что даже тот его вассал,

Который стремя подавал,

За все поместья в час такой

Не поменялся б с ним судьбой!

13

О, совесть, болью горьких дум

Терзаешь ты высокий ум!

Страх душит низкие сердца,

А ты — мучитель храбреца.

И он, с тобой вступая в спор, Преодолеет твой укор,

Хоть и страдает он душой

От ран в борьбе с самим собой.

И улыбнувшись, Мармион

Сказал: «Фитц-Юстас, слышишь звон?

Не странно ль, что пока ты пел, Как будто колокол звенел,

Как будто бы в монастыре,

Звонят по умершей сестре,

Что значит этот звук?»

Вдруг, резко обернувшись к ним, Весь день молчавший пилигрим

Сказал: «То умер друг!»

И Мармион, чей твердый дух

Бывал к любым ударам глух,

Кто и монарху в час иной

Простить не мог бы взгляд косой, Кто дерзких сдерживал стрелков

Неодолимой властью слов —

Суровый гордый Мармион

Вдруг был подавлен и смущен:

Он вздрогнул, взор отвел

И, уловив укор в словах,

Что мрачно произнес монах,

Ответа не нашел…

Когда, невидимый для всех,

Лежит на сердце тайный грех,

Будь ты хоть храбрецом —

Тебя былинка устрашит,

И мудреца дурак смутит,

И принц надменный замолчит

Перед своим рабом!

15

Недаром рыцарь был смущен:

Ведь сам же Констанс предал он, Но мог ли он предполагать,

Что приговор произнесен,

И что своей рукою он

Помог ее замуровать?

Давно уж он устал от слез,

Укоров ревности, угроз,

Когда ж в ревнивом ослепленье

Она пошла на преступленье —

Ее безумством возмущен,

Беглянку церкви выдал он

(Но не как жертву — как рабу), Чтоб месть ее, ее судьбу

От глаз людских укрыл стеной

Навеки монастырь чужой!

Он гордым Генрихом любим,

Ему ли страшен папский Рим?

За сотню фунтов грех любой

Ему простится сам собой!

Так просто рассудив, он сам

Путь к жертве указал попам.

В его отряде каждый знал,

Что паж в пути от них отстал, Что лорд не взял его сюда,

Щадя незрелые года,

А кто побольше знал — так он

Молчал: ведь гневный Мармион

Не потерпел бы, чтоб вассал

Свой нос в его дела совал.

16

И совесть рыцаря спала —

Ведь Констанс далеко была,

Что угрожать могло бы ей

Вдали от мира и людей?

Ничто. Но Мармиона вдруг

Ее любимой песни звук

Встревожил, пробуждая вновь

Сомненья, совесть и любовь…

А этот мрачный пилигрим!

Три слова, сказанные им,

Повергли Мармиона в страх.

Про тайный суд в монастырях

Он вспомнил, и в душе опять

Воскресла та, кого предать

Он не задумался. Она

Была прекрасна и нежна,

Совсем такая, как тогда,

Когда, краснея от стыда,

Из монастырских стен ушла,

И хоть испугана была

Побегом дерзостным своим,

Погоней — но осталась с ним,

И наконец увидел он,

Что страх любовью побежден!

17

«Увы, — он думал, — этих лет

Неизгладим жестокий след,

Куда девался робкий взгляд?

Походы и мужской наряд

Убили женский стыд и страх —

Нет краски на ее щеках,

Как в радости дика она,

Как в горе по-мужски страшна, Отдав — и я тому виной —На небе рай, а здесь покой!

Зачем, — так он себе сказал, —Со стебля розу я сорвал?

Зачем убил все то, что в ней

Любовью пробудил своей?

Ей мирный монастырь теперь —

Тюрьма, где мрачной кельи дверь

На ключ закрыта, и кипит

Душа от гнева и обид!

Устав монастыря терпеть?

И покаяния? И плеть?

А может быть, судьбу кляня,

Она… И все из-за меня!»

Он дважды, порываясь к ней,

Вставал, чтоб крикнуть: «На коней!»

И дважды страсть и гордость в нем

Боролись, как вода с огнем,

И, отступая в той борьбе,

Он дважды говорил себе:

«Да, я велел им, чтоб она

Была свободы лишена…

Но даже локон золотой

Они, боясь за остров свой,

Не тронут грубою рукой!»

18

Пока в душе его больной

Любовь и гордость меж собой

Вели непримиримый бой

(Я помню ураган такой

Над Веннахарскою волной),

Хозяин, с кубками в руках,

Услышав, что изрек монах,

Сказал: «Почтенный пилигрим,

По землям странствуя чужим,

Вы всё видали там,

И что кого в грядущем ждет,

Вы узнаете наперед

По звездам и по снам.

Но рыцарь, если только он

Отважным сердцем наделен,

Сумеет тоже, может быть,

Свое грядущее открыть —

О том у нас легенда есть,

Коль будет слушать ваша честь».

Лорд согласился, и тотчас

Хозяин начал свой рассказ.

19

ЛЕГЕНДА

(Рассказ хозяина харчевни)

«Немало лет прошло и дней

(Священник скажет вам точней) С тех пор, как на шотландский трон

Сел Александр (был третьим он, Кто имя славное носил).

Он как-то Гиффорд посетил.

Сэр Хьюго, наш тогдашний лорд, Отважен был, суров и тверд.

Ему (а был он всех мудрей)

Служили демоны ночей.

Преданье наше говорит,

Что им же Гоблин-Холл прорыт.

Когда б, сэр рыцарь, на денёк

Вы задержались, я бы мог

Вам ту пещеру показать.

Ее пределов не видать

Ни вглубь, ни вширь. Она лежит

Под замком. Вход в скале пробит.

Поверьте, сделан свод такой

Не человеческой рукой,

Нет, лишь по слову колдуна

Могла быть создана она!

Мой дед рассказывал о том,

Что крики, дикий вой и гром

Ужасных адских мастеров,

Пришедших на хозяйский зов,

Звучали, словно грозный вал

У Данбарских гранитных скал.

20

Король был думами смущен,

Недаром в Гиффорд прибыл он!

На западе, в те дни как раз,

Войска собрать он дал приказ.

Там пенил волны Клайдских вод

Языческой державы флот,

То плыл с норвежцами Хокон

Под сенью боевых знамен,

Он шел на Кайль и Кеннингам,

Грозя прибрежным островам,

И каждый воин был жесток,

Свиреп на вид, плечист, высок…

Лорд Гиффорд из глубин земли

Услышал трубный звук вдали —

К нему король! Рога трубят!

И даже не сменив наряд,

В одежды мага облачен,

Навстречу Александру он

Спешит, но что за странный вид?

Плащ мехом белых лис подбит,

Надвинут до бровей колпак

(Священник говорил, что так

Одет был фараонов маг).

Знак пентаграммы на плечах,хип

А туфли — в звездах и крестах, И странный пояс (говорят —Из кожи мертвеца), и в ряд

Изображения горят

Простого и тройного знака

Для всех созвездий зодиака,

И обнаженный меч в руке

С восточной вязью на клинке.

Он знаться с духами привык.

И был его суровый лик

Худым от бдений и постов.

Зловещий взгляд его зрачков

Отвык от солнца… Даже слуг

Невольно охватил испуг:

Они за черта самого,

Сэр рыцарь, приняли его!

„Я знаю, — хрипло молвил он,

И голос прозвучал, как стон, —Зачем к вассалу своему

Пришел король, а я ему

Сказать не в силах ничего

О том, что ждет страну его!

Но если сердце и рука

Сильны — тогда наверняка

Отвага выручит его

Там, где бессильно колдовство!”

22

„В эфирных сферах над землей

Витает гордых духов рой,

Они земных судеб исход

По звездам знают наперед,

Но я не властен над одним,

Над Тем, Кто помогает им.

Не раз я вызывал Его,

Но безуспешно колдовство

И заклинанья не вольны

Достигнуть адской глубины,

Где недоступный и глухой

Смеется демон надо мной!

Но знай, король, ты тем силен, Что в ночь счастливую рожден, В ночь, что несет жильцам могил

Весть о паденье адских сил!

Твоя отвага, знаю я,

Сильней, чем магия моя!”

„Благодарю! — сказал король, —Ты только встретиться позволь

Лицом к лицу сегодня с ним,

И я клянусь мечом своим

(Меч этот — Ричардом подарен), Клянусь, как дьявол ни коварен —Но будет нынче ночью он

Со мной сразиться принужден!”

„Мне смелость нравится твоя,

В ней кровь Малькольма вижу я, —Сказал колдун, — запоминай:

Отсюда в полночь поезжай

К развалинам, что над холмом

Неровным высятся кольцом,

И, встав у выхода на юг,

Труби — и призрак въедет в круг.

Вглядись — ив облике его

Врага узнаешь своего.

Пришпорь коня — и смело в бой!

Да будет в том бою с тобой

Святой Георгий! Победи —

Узнаешь всё, что впереди,

Но если дрогнешь ты в бою —

Не поручусь за жизнь твою!”

23

Едва пробил полночный час,

В миланский панцырь облачась, Король поехал по равнине

Тропою, что вела к руине.

Вы, верно, холм видали тот,

Где крепость пиктов? Тот народ

Везде, где жил, сооружал

Глубокий ров и круглый вал.

Равнина голая вокруг,

А за стеной — зеленый луг

Пестреет множеством цветов.

Из наших сельских сорванцов

Любой там сотни раз бывал,

Но горе, коль за этот вал

Кто забредет ночной порой

Внутрь этой крепости пустой.

Проломы стен обращены

На все четыре стороны.

Король, увидев южный вход,

Призывно затрубил — и вот

Он видит — с севера на луг

Король английский въехал вдруг!

(В тот год, в тот месяц, ночью той

Сражался он в Земле Святой).

И он пред нашим королем

Предстал на скакуне своем:

Копье английское в руке

И леопарды на щите,

В английский панцырь он одет…

Узнал лишь через много лет

Народ Шотландии о том,

Что Эдвард был его врагом.

24

Король сначала растерялся,

Но, тут же овладев собой,

Навстречу призраку помчался —Скрестились копья! Кончен бой: Король ударил в щит копьем —Враг наземь грохнулся с конем, Но щепка от копья фантома

Нечистой силою несома,

Мелькнув, как змейка на песке, Влетела под забрало,

Потом скользнула по щеке

И кожи клок содрала.

Пустяк! Король с мечом в руке

На землю спрыгнул и мечом

Взмахнул над призрачным врагом, А тот пощады запросил

И все грядущее открыл.

И ясно увидал король

Седую Ларгскую равнину,

Где и сегодня мы порой

Находим кости паладинов,

Оставленные той войной…

Потом себя увидел он

С секирой боевой в руках.

Над вражьей колесницей взмах —И наземь падает Хокон.

И черный ворон бьет крылом

Над гордым датским королем.

Да, говорят, что видел он

Той ночью многие сраженья,

Победы будущих времен,

И непонятные виденья:

То — наших сыновей сыны

В сраженьях Северной войны,

То — заревом пожар ночной

Над Эдинбургом и страной,

То видит — к берегу плывет

Победоносный новый флот…

Как тех видений смысл понять, —Ученым людям лучше знать,

Их истолковывать не нам,

Простым шотландским мужикам!

25

Своих врагов разбил король,

Но с той поры тупая боль

В день поединка каждый год,

Лишь только вечер настает,

Живую рану жгла,

А Гиффорд говорил порой:

“Она, милорд, за дерзкий бой

Расплатою была!”

Давно в аббатстве Данфермлин

Король, наш славный властелин, Почил последним сном,

Немало рыцарей с тех пор

Себе на горе и позор

На том холме крутом

Являлись преломить копьё,

Но всех ждала беда…

И лишь Уоллес да гордый Хей

Узнали о судьбе своей.

Я кончил, господа!»

26

Эль крепок, кубки глубоки,

И развязали языки,

Легенду выслушав, стрелки.

Но рыцарь подал знак —

И прочь со сквайрами ушел,

Стрелки же улеглись на пол,

Раскинувшись, кто как,

Колчан и щит под головой.

Всех утомил поход дневной,

И после многих кубков эля

Стрелки усталые храпели,

И только тени над огнем

Сплетались в сумраке ночном.

27

А паж залез на сеновал,

Зарылся в сено и лежал,

И только плащ его зеленый

Блестел, луною освещенный.

Спал он беспечно: так всегда

Спят люди в юные года,

И он во сне видал

Коней, турниры, гончих псов,

Все что так мило для юнцов,

Или красавицы лицо,

Иль пиршественный зал…

Но сквозь дремоту вдруг ему

Шаги послышались. Во тьму,

Едва проснувшись, смотрит он: Стоит, луною освещен,

В пернатом шлеме, недвижим,

Высокий кто-то перед ним.

Схватился Юстас за кинжал,

Но голос лорда вдруг узнал:

28

«Вставай, Фитц-Юстас, поскорей, Легенда этих дикарей

Мне душу давит, и сейчас,

Когда вплетаются в рассказ

Другие мысли… Как заснуть?

Хоть ветром освежить бы грудь.

Хочу поехать я к тому

Завороженному холму —

Вставай, коня мне оседлай,

Да грохота не подымай:

Не разбудил бы стук подков

Всех этих сонных мужиков.

Уж я никак бы не хотел,

Чтоб повод кто-нибудь имел

Болтать за кружкой, что -меня

Встревожила их болтовня…»

Спустились с лестницы, потом

Пошел Фитц-Юстас за конем,

Его он мигом оседлал,

А рыцарь шепотом сказал:

29

«Мой мальчик, ты слыхал о том, Что в час, как я на свет явился, Святой Георгий (он верхом

Сидел в часовне над окном)

Со своего коня свалился?

Наш попик льстивый утверждал, Что мне святой коня отдал!

Вдруг это вправду — добрый знак?

Тогда — падет волшебный враг!

Я рад сразиться для того,

Чтобы услышать от него

Лишь на один вопрос ответ…

Но всё напрасно, духов нет,

А эльфы что — пустой народ,

Их много пляшет и поет

Под старым дубом в час ночной, Иль где-то над морской волной!»

Так он сказал, уздой звеня,

И вывел из ворот коня.

30

Сначала юноша слыхал,

Как лорд по улице скакал,

Но скоро топот конских ног

Растаял в воздухе немом.

Уж, верно, рыцарь за холмом.

Фитц-Юстас всё еще не мог

Понять, как мудрый Мармион

Мог быть настолько возбужден!

Ему и церковь не указ —

Он это подтвердил не раз,

И вдруг — так суеверно… Как

В глухую полночь поскакать

Куда-то в непроглядный мрак,

Чтоб встречи с духами искать?

Но юноша не понимал,

Что иногда страстей накал

Колеблет ум любой,

Мы от сомнений устаем,

Доверчиво избрав вождем

Каприз судьбы слепой.

31

Нет, паж таких вещей не знал…

Он у ворот спокойно ждал

И вслушивался в ночь — но вдруг

Вдали копыт неровный стук.

И вот увидел он:

Во весь опор, едва живой,

Неверной озарен луной,

Назад по улице ночной

Летит лорд Мармион.

С коня поспешно соскользнул,

Поводья Юстасу швырнул,

Ни слова не сказав притом

О бегстве бешеном своем;

Но сразу выдал лунный свет —

На гребне шлема перьев нет,

В грязи и глине вся броня,

Измазан левый бок коня

(В болото, что ли, падал он?), Паж был немало удивлен…

Но наконец он лег опять

В надежде все-таки поспать…

Сон был прерывист и тяжел,

В кошмарах Юстас ночь провел, И счастлив был до удивленья,

Заслышав жаворонка пенье.


ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ЧЕТВЁРТОЙ


Джеймсу Скину, эсквайру.

Ашестил. Эттрикский лес.


«Где наше прошлое? Куда

Умчались прежние года?» —

Спросил старинный шут однажды.

Он вечно был искать готов

Смысл скрытый всех обычных слов.

Но он, пытавшийся отважно

Растолковать их, — даже он! —Был меньше ими огорчён,

Чем я! Банальные слова,

А вот — кружится голова!

Да ведь знакомы мы с тобой

С тех пор, как, помнится, весной

Бок о бок мчались рядом мы

Через поля, через холмы…

Уж более чем десять лет

Нам светит дружбы ровный свет.

Умчались годы в шуме крыл.

Какой поток их поглотил?

Как в мире водится, всегда

Мелькали радость и беда,

Часы веселья и тоски —

Как клетки шахматной доски.

Ты побывал в чужих краях,

Ты видел и империй крах,

И запустенье в городах…

А я тут дома наблюдал

Людей и нравы… я видал,

Как средь желаний и надежд

Жизнь гонит мудрых и невежд,

И остаются годы те

Воспоминаньем о мечте.

Недели, месяцы и дни, —

Как отсвет снов, ушли они.

Вот так же мы, подобно им,

К бездонной вечности скользим…

И показалось мне с утра’,

Что начал я роман вчера,

Что ни весна не отвлекла,

Ни неотложные дела…

Однако, вот: ноябрь опять!

Когда я начинал писать,

Ноябрь был тоже на дворе…

Ох, эти бури в ноябре!

Темны холмы и берега,

Вдоль Твида залиты луга,

И ветер жалобный принес

Вздох облетающих берез.

Для сонных эттрикских лугов

Готов коричневый покров:

Кружится листьев рой сухой

Над нашей черною рекой

И рвутся в небо все сильней

Нагие ветви тополей,

И, вздыбив рваные бока,

Летят шальные облака,

И лепит мокрый снег с дождем, Не ждет, когда мы в дом уйдем…

Полно работы пастуху:

Теперь нельзя уж на боку

В цветущем вереске лежать,

За облачками наблюдать,

Пока — ты углем, я пером

Трудились оба летним днем,

Болтая с завистью о нем:

Ты рисовал тут, я писал,

А он валялся и листал

Затрепанный огромный том…

Или форельку над ручьем

Выслеживал… А нынче он

Бродить по снегу обречен.

Вечерний пар. Холмы. Ручей.

Краснеет солнце без лучей.

Усталый пахарь за стеной

Осенних вихрей слышит вой,

Звон града по стеклу окна,

Как будто за струной струна

Всё рвутся… Треск ветвей в лесу

Оленя гонит и лису

В кусты, за скалы… Ветра вой

Оповещает пастуха —

Что труд нелегкий, труд ночной

Его зовет, что ночь глуха,

Что дождик теплый не смягчит

Погоду…

Белый вихрь кружит,

Вверху черно, внизу бело

И все поляны замело.

Встает пастух, и псы встают,

Потупя удрученный взгляд,

Очаг оставив и уют,

Ворчат и жалобно скулят,

И он, закутан в толстый плед, Уходит в горы из лесов.

Он свистом ободряет псов,

Те нехотя идут вослед,

И стадо в горы гонит он

Повыше на открытый склон,

Там буря злее, но зато

Сметает ветром снег с плато…

Уже слепил ночной мороз

Сосульки из его волос,

Оглянется — и дом родной

Далекой кажется звездой.

Но вот не виден свет ему.

Лицо он к ветру повернет

И снова медленно идет,

И овцы тащатся во тьму.

Но если сердце дрогнет вдруг —Слабей движенья ног и рук,

Снег смертью овевает лоб,

И не узнать знакомых троп…

А рядом дом (уж не его!),

И помощь близко (от кого?),

А утро, может быть, найдет

Его в сажени от ворот!

С зарею, брезжущей едва,

Выходит из дому вдова,

И в бледном мертвенном рассвете, Когда над ним рыдают дети,

Свидетель горя, старый пес

Хозяина все лижет в нос,

Ещё пытаясь разбудить,

Не понимая, почему…

Скажи мне, Скин, как может быть, Что ты завидовал ему?

Ему завидовать? Но в чем?

Да вот: простой, веселый дом

Да песенки, что под окном

Для Мери распевает он,

Беспечным взглядом вдохновлен, Да летом дуба сень густая,

Пирушка в праздник урожая,

Свирель, да посох, да сума,

Да игр собачьих кутерьма.

Но жизнь аркадских пастухов

Не знала зимних холодов.

Не так ли рок, мой милый Скин, Вдруг все меняет без причин?

Мы видим крылья юных лет

И пляшущий весенний свет —

А осень втайне копит гнев,

Дождями лето одолев!

Вот так же, в назиданье нам,

Жизнь прожил радостно Приам,

А в старости несчастный, он

За меч был взяться принужден!

Блаженны те, кому равно

И счастья и беды дано,

Чьи беды — добрый час смягчит, Чью радость — горе отрезвит…

Таков, мой Скин, был твой удел!

Мирт с кипарисом ты узрел

Сплетенными: когда отец

Твоей невесты под венец

Ее привел, благословил

И вскоре с миром опочил

Твой тесть, твой друг…

И в свой черед

Едва наш Форбс издал в тот год

О друге умершем рассказ,

Как вслед за ним покинул нас…

Да, он — о, память, не остынь! —Был добр и мужествен! Аминь.

О нем не только ты и я

Горюем, — многие друзья

И все, кому он, видит Бог,

На жизненном пути помог!

Кого утешил, обогрел,

Не счесть нам Форбса добрых дел!

А скольким людям помогал

Он так, что и никто не знал?

Осмелюсь грешным языком

Словами Господа о нем

Сказать: «Щит вдов и свет сирот».

И пусть мой стих не приведет

Тебя в унынье! Что ж, добро!

И свято будь его перо,

Что как-то начертало вдруг:

«Друг твоего отца — твой друг».

Так положи на гроб его

Дань уваженья моего —

Вот всё, по совести сказать,

Всё, что я мог ему воздать!

Пускай напев бессвязный мой

Напомнит вновь, как мы с тобой, Забыв о всяческих делах,

Бродили в Эттрикских лесах.

Непринужденный дух бесед

Скакал с предмета на предмет, Петляя, как тропа в холмах…

И если иногда, бывало,

Беседа наша иссякала,

То не старались мы с тобой

Увлечься темою другой —

Довольны были и молчаньем.

Ты занимался рисованьем,

И были под карандашом легки

На старом дубе свежие ростки.

Я тоже занимался делом:

Писал, легендой увлечен,

О рыцаре, который Белым

Был поЧему-то наречен.

У наших ног лежали псы —

Следил ревниво пес за псом.

Настороженные носы —

Они соперники во всем!

Пел жаворонок в вышине,

Ручей бежал по тишине,

И жимолости белый вал

Росистым духом омывал.

Нет, даже Ариэль, и тот

Едва ль счастливее живет!

А сколько зимних вечеров

Мы провели у камельков!

И ветры, как сейчас, зимой,

Все так же выли за стеной.

Камин привычно догорал,

Десяток ламп со стен сверкал, А помнишь пенье наших дам?

И как смешон казался нам

Тот, кто искрящийся бокал

На центр стола отодвигал!

Тогда еще был с нами тот,

Кто у девонских скал живет…

А кто смеялся веселей?

Ты? Я? А может, добрый Рей?

Иль тот, чье имя я б не смог

Вновь повторить?

Да, видит Бог —

Не к месту…

Так от всей души, Свист ветра смехом заглушив,

Мы радовались… Но порой

Вплеталась в разговор живой

Вполне серьезной темы нить:

Как лучше лошадь осадить,

Как за копытами следить…

Конь да оружие… — и вот

Весь длинный перечень забот!

Заботы были за стеной,

А в доме — радость и покой.

Теперь давно не та пора:

Охота, скачки да игра

Давно ушли на задний план…

Пора дописывать роман,

И все же эти вечера

Мне б так хотелось повторить…

И эта мысль, что, может быть, Мы соберемся здесь опять,

Не перестала вдохновлять

Меня и дерзостно зовет

В воображаемый поход,

И я готов скакать бессонно

На Север в свите Мармиона.


ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ


ЛАГЕРЬ


1

Заслышав жаворонка пенье,

Поднялся паж в одно мгновенье.

Едва петух пропеть успел —

Рог Мармиона загремел.

Его веселый, громкий звук

Расшевелил стрелков и слуг:

Спешат седлать коней своих,

Стук, посвист, звон и смех…

Но оказалось — все у них

Неладно, как на грех:

Один найти не может лат,

А у другого щит помят,

И кто-то, выскочив во двор,

Кричит: «Копье шотландец спёр!

Мощами Бекета клянусь,

Что до него я доберусь!»

А Блонт, второй паж Мармиона, Божился, что с коня попону

Снимали. Вот и грязь, и пот!

Уж он виновного найдет!

Сквайр, словно буря, бушевал.

Вдруг старый Хьюберт закричал: «Блонт, помоги! Друзья, сюда!

Сдыхает Бевис, вот беда!

Кто лорду сообщит о том,

Что сделалось с его конем?»

И верно: лошадь на полу,

Сдыхая, корчилась в углу.

Блонт проворчал: «Чего мы ждем?

Ведь поп у нас проводником

Уж, право, лучше б дьявол сам

Указывал дорогу нам!»

2

И лишь Фитц-Юстас мог один

Хоть что-нибудь понять.

Он знал, как мрачен господин, И, всем велев молчать,

Сам к лорду подошел тотчас,

И прозвучал его рассказ

Так просто, словно вовсе он

В событья не был посвящен.

Лорд холодно внимал ему,

Не удивляясь ничему,

Всё выслушал… И приказал

Дать к отправлению сигнал.

3

А Блонт хозяина позвал,

Считал монеты и ворчал:

«Нет, право же — ночлег проклятый

Не стоит этой щедрой платы!

Смотри-ка, что с моим конем,

Не черти ль ездили на нем?

И взмылен, и помят!

Английский крест и блеск мечей

В два счета выгнали б чертей

Из колдовской страны твоей

Обратно в серный ад!

Не дом, а дьявольский притон: Всю ночь какой-то топот, звон…»

Шотландец улыбнулся: «Можно

Чертей прогнать — оно не сложно, Но, добрый господин, когда

С мечом ты явишься сюда —

Запомни, что мечи длинны

У воинов моей страны,

Не промахнется ни один,

Умрешь без боли, господин!»

Но в этот миг трубы сигнал

Слова хозяина прервал.

Как накануне, пилигрим

Встал впереди. Отряд за ним.

4

Их путь широкой шел тропой,

Поросшей ровною травой,

Среди полян, лощин, холмов,

Сквозь сердце Салтонских лесов.

Под сводом сомкнутых ветвей

Стал глуше мерный шаг коней.

«Что за тропа! Вот на такой, —Сказал Фитц-Юстас молодой, —

Обычно странствующий рыцарь

Встречает беглую девицу.

Испуганный и робкий взгляд,

По ветру волосы летят.

Ну, как, скажите, в честь её

С врагом не преломить копьё?

И часто на таких полянах,

Как пишут иногда в романах,

В тиши вознаградит она

Того, чьей дланью спасена».

Так рассуждал пространно он,

Затем, чтоб хмурый Мармион

Свою хандру преодолел,

(А может — просто паж хотел

Свою ученость показать).

Любил Фитц-Юстас почитать.

В имении своем

Он часто в холле у окна

Засиживался дотемна,

Листая толстый том.

Сей том (Фитц-Юстас был им горд!) Печатал Кэкстон иль де Ворд…

И паж болтал, но Мармион

Молчал, в раздумья погружен.

5

Так ехали они, но вдруг

Разнесся эхом трубный звук

Над чащею лесной.

Любой стрелок, конечно, знал, Что не грозил такой сигнал

Атакой боевой,

Но каждый проверяет лук:

Страна чужая, ну как вдруг…

«Поторопи коней!»

Отряд с полмили пролетел;

Лес расступился, поредел,

И стала даль видней.

И только развернули строй,

Как вдруг из глубины лесной

Навстречу им — отряд другой

С четверкой трубачей.

6

Лесное эхо разбудив,

Гарцуют гордо впереди

В лазурных куртках трубачи.

Внакидку алые плащи,

А трубы — каждая с флажком,

И герб Шотландии на нем.

А вот герольды. Их зовут

Мерчмаунт, Айсли, Рутси, Бьют.

Сверкает пурпуром богатым,

Лазурью, серебром и златом

Вся свита Короля Гербов,!^

Чей жезл магический, бывало,

Смиряя распри феодалов,

Легко мирил врагов.

7

Король Гербов был средних лет, И мудрости глубокой след

В чертах суровых пролегал.

Сей вид солидный подобал

Посланцу короля… Но нет,

Вдруг вспыхивало пламя глаз

Такой иронией подчас,

Как в юности, когда сатирой

Пороки века он клеймил,

И ключ Петра переломил,

Лишив прелатов сна и мира.

Он ехал медленно, шажком,

На белом жеребце верхом.

И цапли голубым пером

Украшен был берет,

И до земли со всех сторон

Свисали кисти двух попон,

И был гербами испещрен

Шелков пурпурный цвет.

А на гербе — единорог

Ахейский помещен,

И белой лилии цветок

С татарником сплетен.

Камзол так красками сверкал,

Что глаз не сразу различал

Изображенье льва на нем

(Сей лев был титульным гербом), Ни шлема, ни меча, ни лат —Был безоружным весь отряд…

…До нас дошли со славой вместе

Стихов твоих слова,

Сэр Дэвид Линдзи, Герольдмейстер, Лорд Маунт, Рыцарь Льва!хих

8

Едва подъехал ближе он —

Седло оставил Мармион:

Барон надменный знал, что тот, Кому он почесть воздает,

В свой сан был посвящен

Самим шотландским королем,

Помазан был святым вином,

Корону над его челом

Иаков поднял, а потом

Гербовый перстень он

Надел на палец лорду сам,

Чтоб ведали по всем краям;

Что Короля Гербов страны

Все свято уважать должны!

Свершив приветствий ритуал,

Сэр Дэвид рыцарю сказал:

«Мой сюзерен, поклявшись впредь

Вновь с Генрихом дел не иметь, Предупреждение послал,

Что запрещает въезд послам,

Но уважая лично Вас,

Как рыцаря и полководца,

Назад не вышлет Вас тотчас

И к Вам спиной не повернется.

Меня изволил он послать,

Чтобы как должно Вас принять, И Вам со мною подождать

Аудиенции придется!

Цвет рыцарства простит меня,

Что я не знаю точно дня!»

9

Задержки лорд не ожидал,

Но раздражение сдержал.

А проводник их, пилигрим

(Теперь-то он не нужен им!),

Уже хотел уйти,

Но Линдзи строго приказал,

Чтобы никто не покидал

Отряда по пути.

«И так шпионов хватит с нас —У леди Хэрон острый глаз!» —

Мерчмаунту заметил он,

Так, чтоб не слышал Мармион.

Свернули по тропе направо —

Вот буйный Тайн и переправа.

10

Над крутизною берегов,

Где бурный Тайн стремит свой бег, Стоит КричтаунЛ Здесь готов

Стараньем Короля Гербов,

Для гостя ужин и ночлег.

Встал замок на горе крутой,

По склону — желтый дрок,

А там, в долине, под стеной,

Петляя в тишине лесной,

Где плачут ивы над волной,

Шумит речной поток.

Тяжелых башен тесный круг,

Работа разных лет и рук,

А кладка так прочна,

Что Дуглас об ее массив

Разбился, ярость погасив,

Как пенная волна!

11

Кричтаун, по дворам твоим

Гоняют скот на водопой,

Но этих грубых башен строй

Не раз приютом был моим!

Как часто средь руин твоих,

Бродя по этим старым башням,

Читал я полустертый стих

Девизов на гербах седых —

(Свидетельство заслуг былых,

Иль хвастовства господ иных).

Тут стены сберегают их

В величье грубом и вчерашнем, И до сих пор хранят века

Аркаду галерей,

Не тронула судьбы рука

Тяжелую резьбу цветка

Над лестницей твоей,

И взор пленять не перестал

Высокий стрельчатый портал,

Где над парадным входом в зал

Зубцов карниз не растерял,

Но лишь бездомный скот

Ты в наше время укрывал

От зимних непогод!

Да, и поныне можем мы

Сойти по лестнице крутой

Под тяжкий свод твоей тюрьмы, Иль за петляющей рекой

Следить среди долины дикой

С зубцов, поросших повиликой!

Был замок вовсе не таким,

Когда со спутником своим

Лорд Мармион в него въезжал,

Но невеселый ожидал

Прием приехавших гостей:

Лишь кучка женщин и детей.

Хозяйка вышла — но она

В слезах, тоской удручена;

Уздечку придержал один

Подросток, этой леди сын.

А те, кто меч держать могли —Все с графом поутру ушли.

Не знал граф Хепберн, что поход

Его к могиле приведет,

Что он под Флодденом падет,

И тщетно леди будет ждать

В окошке башни у ворот —

Ей мужа больше не видать!..

Да, это был достойный род,

Но Босвелл, сей злодей кровавый, Покончил с прежней доброй славой.

13

Два дня здесь Мармион гостил, Он принят с почестями был,

Как гость монаршего двора.

Иаков так велел. Он сам

В то время делал смотр полкам

И знал, что не пришла пора

Их показать врагу, пока

Не будут в сборе все войска.

И Мармион тут в замке ждал.

Его нередко развлекал

И утром и после обеда

Сэр Дэвид мудрою беседой,

Тотчас поняв, что Мармион —

Достойный собеседник. Он

Мог оценить и воспитанье,

И взглядов широту, и знанья,

И был с ним обсуждать готов

Труды античных мудрецов

Или политику страны

В вопросах мира и войны.

14

И вот в один из вечеров,

Когда вдоль стен они вдвоем

Прогуливались меж зубцов,

Поэт-герольд сказал о том,

Что рыцаря приезд ни в чем

Не сможет миру послужить:

Ведь небом королю даны

Советы избегать войны

И с Англией дружить!..

(Не внял король и небесам!)

Он всё всегда решает сам!

И Линдзи рассказал тотчас

О чуде (в хрониках для нас

Остался весь его рассказ).

15

РАССКАЗ СЭРА ДЭВИДА ЛИНДЗИ

«У короля дворцов не счесть,

Но славой неизменной

Их превзошел все, сколько есть, Линлитгоф несравненный.

В июньском парке никогда

Не умолкает песнь дрозда,

Свист пеночки зовет туда,

Где пляшет в листьях свет,

Гагара над водой кричит,

И в зарослях олень трубит,

И веселит природы вид,

И грусти места нет!

Вот только наш король один

В июне мрачен, нелюдим,

Вы помните тот давний год?

В июне был переворот…

Не без участья подлеца,

Сын, юным, занял трон отца!

И совесть мучит без конца

Его с тех детских дней,

И вот он, лишь июнь придет,

Замаливает каждый год

Грех юности своей.

16

В линлитгофский приехав храм, Король молился по утрам,

И вот в день годовщины

Епископ мессу отслужил,

Хор пел и колокол звонил,

И горестный король входил

В придел Екатерины.

С молитвой на колени он

Встает под колокольный звон,

В рубахе из холстины,

Вериги тяжкие на нем,

Толпятся рыцари кругом,

Над ними их знамена,

Там среди них я тоже был

(Меня порядком оглушил

Хор и раскаты звона).

Я помню — сквозь витраж цветной

Скользнул луч солнца над толпой, Нет, я определенно

Не спал, но показалось мне,

Что всё произошло во сне:

Вдруг из толпы пред алтарем

Выходит некто в голубом,

Открытый лоб и тонкий нос,

И кудри золотых волос.

Милорд, не смейтесь, если вам

Я слово рыцарское дам,

Что увидав его черты,

В которых столько простоты,

И этот стройный стан,

Подумал я: едва ли был

Художник, что изобразил

Его верней: нам лик явил

Апостол Иоанн!

С непринужденной простотой

К монарху подошел Святой,

Стал перед королем,

Не поклонился, не кивнул,

А только руку протянул

К пюпитру. И потом

Заговорил. А голос сей

Пронзал, казалось, до костей!

„Я послан матерью моей,

Чтобы тебе, король, сказать:

Не смей с Британцем воевать!

Но если ты начнешь войну,

То берегись: не будь в плену

У женщины… Избегнув чар,

Страну не ввергнешь ты в пожар, Иначе — ждет беда!

Ты, Стюарт, мной предупрежден!

И если слышит Бог — пусть он

Хранит тебя тогда!”

Король был страшно изумлен,

Ответить — слов не находил,

Когда же брови поднял он —

Посланец неба уходил…

Мы с маршалом бегом к дверям, Но он, не обернувшись к нам,

Шагнул — и скрылся с глаз,

Как луч, скользнувший по волнам

Над морем в бурный час».

18

Упали сумерки как раз.

Поэт не разглядел,

Что рыцарь, слушая рассказ,

Немного побледнел.

А Мармион сказал: «Со всей

Обычной трезвостью своей

Я верил много лет:

Для сверхъестественных вещей

В природе места нет!

Услышь я Вас тому три дня —

Решил бы точно, что меня

Вы разыграли — ей-же-ей!

Но то, что видел я, — немало

Мой скептицизм поколебало,

И я…» — тут речь прервал барон.

Казалось, что жалеет он

О сказанном, но, может быть,

Хотел он душу облегчить?

И он поэту рассказал,

То, что в харчевне услыхал,

Но про монаха своего,

Про Клару, Констанс — ничего…

А всё, что передумал он,

Передавал, как странный сон:

19

«Я просыпался вновь и вновь,

Сны не давали отдыхать,

И с дикой властью этих снов

Не мог я совладать.

Фантазиями побежден,

Как в лихорадке, возбужден,

Коня в конюшне взял.

При свете ледяной луны

Мне были хорошо видны

И холм, и старый вал.

Проехав через южный вход,

Я затрубил в свой рог — и вот

Мне издали ответил вдруг

Неверный, приглушенный звук.

А может быть, он был всего

Лишь эхом рога моего?

20

Минуты две или одну

Я вслушивался в тишину,

И показалось мне,

Что лгут мои глаза: я вдруг

Им не поверил! В светлый круг

Не призрак выехал на луг,

А рыцарь на коне!

В боях, в турнирах много раз

Бывал я, и в таких подчас…

Сэр Дэвид! Уверяю вас,

Всегда я был бойцом!

Но тут, клянусь вам, я струхнул.

Казалось, ад меня столкнул

С неведомым врагом!

От страха так тряслась рука,

Что подождать пришлось, пока

Я овладел копьем.

21

Вполне понятен результат.

Удар — и разве виноват

Мой конь? Ведь против нас был ад!

Конь — с ног, я — из седла,

И тут же, призрачно легка,

Фантома грозная рука

Меч длинный занесла!

Я бросил вверх ослепший взгляд —Уж лучше б я увидел ад:

Не мог я не узнать

Того, кто озарен луной

Стоял, как мститель надо мной!

Я перестал дышать

От ужаса. Да, я узнал

Того, кто в край чужой бежал, Погиб давным-давно,

Да, это призрак был! Ей-ей:

Ведь не бывает у людей

Таким огнем из-под бровей

Лицо искажено!

Мечом он трижды надо мной

Взмахнул — ив жизни я впервой

Взмолился Троице Святой!

И что же? Враг ужасный мой

Меч в ножны сунул вдруг,

Вскочил в седло и скрылся с глаз.

Луна зашла, и мрак тотчас

Пал на безмолвный луг.

Милорд, поверьте, много было

Причин к тому, чтоб он

Ко мне явился, из могилы

Враждою приведен…

Будь мертвый он, или живой —

Навек он враг смертельный мой!»

22

Сэр Дэвид, подивясь рассказу, Подобный случай вспомнил сразу

В истории и рассказал,

Как возле Норема когда-то

Вот так же адский дух проклятый, В шотландские одетый латы,

На сэра Балмера напал.

И чуть ли не до отреченья

От Господа и от крещенья

Довел его! «Да, говорят,

Что бродит много лет подряд

Близ Ротимуркуса такой

Фантом с кровавою рукой,

Совсем как житель гор,

Закутан он в шотландский плед…

А впрочем, где их только нет!

Возьмите вы хоть Очнаслед,

Дромотчи и Гленмор,

И все же, что ни говорят, —

Эльф, призрак, демон — целый ад

В горах ли, средь болот, —

Тому, кто верой и мечом

Встречает зло, — тому фантом

Беды не принесет,

Пред теми, кто всегда честны, Заветам рыцарства верны,

Враг слаб… И лишь в недобрый час

Опасен меч его для нас,

Когда грызет нас тайный грех, Вина, сокрытая от всех».

Чуть отвернулся Мармион,

И дважды попытался он

Прочистить горло, но

Ни слова так и не сказал,

Лишь руку лорда Маунта сжал,

Потом спустились оба в зал.

Стемнело уж давно.

И оба отдают приказ

О том, что в предрассветный час

Отряды выступят в поход:

Король их в Эдинбурге ждет.

23

Рассвет в дороге их застал.

Я мог бы мысленно пройти

За ними по всему пути —

Не раз его я прошагал!

Там нет ни камня, ни ручья,

Которого не знал бы я!

Но отступленья, в самом деле, Тебе, читатель, надоели!

Пройдя сквозь пущи дрока, мы

Минуем Брейдские холмы,

Ущелья узкую теснину,

А дальше, перейдя долину, —

На холм Блекфордский, на вершину.

24

Блекфорд! Сюда, в твой дикий дрок

Бежал я, прогуляв урок,

И лежа в зарослях ракит,

Шум города я слушал дальний

И колокола гул печальный,

Когда Сент-Джайлс звонит…

Теперь, на месте прежней воли, Желтея, колосится поле,

Всё изменилось! Лишь ручей

Меланхолическим звучаньем

Зовет меня к воспоминаньям .

Ушедшей дружбы юных дней!

25

Пейзаж совсем другим тут стал

С тех пор, как Мармион

С Блекфордского холма взирал

На вересковый склон:

Как хлопья снежных облаков,

Тут были тысячи шатров

Издалека видны,

Их бесконечные ряды

Располагались от воды

До городской стены,^

И кроны вековых дубов,

Остатки заросли лесной,

Прервав неровный строй шатров, Мирили зелень с белизной.

Полки воинственной страны

Все были здесь размещены!

26

От пышных Лоденских полей,

Из Хъебьюда — земли дождей,

От южных Рейдсвикских утёсов, От северных фиордов Росса

Шотландцы-воины пришли.

И слышал Мармион вдали

Толпы неясное жужжанье,

Звон сбруи, конский топот, ржанье…

Король велел вождям

Устроить смотр несметной силы, И солнце раннее скользило

По копьям и щитам.

27

Но тают в утренних лучах,

Как память о ночных кострах,

Рассеянные струйки дыма,

Скрипя, телеги едут мимо —

Обоз бесчисленных полков, —

А за упряжками быков

Лафеты пушек неуклюжих

Ползут и застревают в лужах

(Те кулеврины для войны

Из Франции привезены).

Зловещий дар! В дурные дни

Врагам достанутся они!

А над верхушками шатров

Порхают тысячи флажков —

Зеленых, алых, голубых,

Косых, фигурных и прямых,

Среди султанов, лент, гирлянд

То вымпел, то хоругвь, то бант, А в центре над шатром одна

Со всех сторон была видна

Прямая крепкая сосна,

Что в валунах укреплена.

Штандарт Иакова на ней

Всех флагов выше и видней.

И слабый вест едва-едва

В тяжелых складках колыхал

На ярком флаге контур льва,

Что на дыбы сердито встал.

29

Был этим блеском Мармион

Как полководец восхищен,

Взыграла кровь, стуча в висках, И отблеск молнии в глазах

Сверкнул, как перед боем:

Как сокол, взоры он метал

И сэру Дэвиду сказал:

«Согласен я с тобою,

Что короля ни рай, ни ад

От битвы не отговорят,

Клянусь Георгием, ей-ей,

Будь эта армия моей, —

Ни Бог, ни тысячи чертей

Не навязали б мира,

Пока бы яркий блеск мечей

Не сделался в бою тусклей…

Или в щитах моих людей

Не появились дыры!»

Поэт ответил: «Вид хорош,

Но было бы разумней всё ж,

Чтоб наши короли

Не так ретиво рвались в бой,

Рискуя миром и судьбой

Народа и земли!»

30

И долго лорд глядел с горы

На белоснежные шатры.

За муравейником войны

Холмы Дун Эдина видны,

И камни городской стены

В сиянье утреннем красны,

И башни кажутся темней

От блеска солнечных лучей,

Громады их издалека —

Как грозовые облака,

А замок над крутым холмом,

Как в блеске молнии немом,

Над гребнями далеких круч,

Величественен и могуч.

Мой романтичный город!

Мой Эдинбург! Как он красив,

С горами слит в один массив —Он сам, как эти горы!

А там, на севере, вдали,

Где на Охил лучи легли,

Там блеск вершин пурпурно чист, Как небывалый аметист!

Вот — Файф в оправе берегов,

Вот Престон-бей и Беррик Лоу, И золотой поток струит

Меж изумрудных островов

Широкошумный Фрит…

Фитц-Юстас так был восхищен,

Что вдруг коня пришпорил он

И поднял на дыбы,

Воскликнув: «Есть ли трус такой, Что побоялся б выйти в бой

За власть над этою страной

Против самой судьбы?»

Улыбкой Линдзи отвечал,

А лорд, нахмурившись, молчал.

Литавры, флейты, гул рожков

Смешались с пением псалмов,

Волынок вой перебивал

Гуденье труб и звон цимбал,

Шум до вершины долетал.

А вдалеке — колокола,

Людей заутреня звала.

И Линдзи так сказал:

«Король отправился в собор —

Вот и не молкнет до сих пор

Весь этот гул и звон.

Вы слышите в нем славы гром?

А мне, признаться, о другом

Напоминает он:

Веселый трубный клич охот,

Лесов Фолклендских сень,

И скачку, скачку вдоль болот, Пока уйдет или падет

Затравленный олень!

32

И вот сейчас передо мной

Мой Эдинбург. Одет стеной

Его холмистый трон,

Там шпили храмов и дворцов,

Там неприступный для бойцов

Наш замок и донжон.

И вот, — сказал он, — грустно мне

Подумать, что моей стране

Грозит при неудаче!

Как этот колокольный звон,

Веселый звон — как будет он

Звучать совсем иначе:

Над королем за упокой

Или людей скликать

На стены, чтобы в час ночной

Дун-Эдин защищать!

Но нет! Я говорю, друг мой:

Победу над моей страной

Дешевой не добыть ценой!

Ты видишь сам, лорд Мармион,

Что если грянет бой, то он

Британии сулит

Немало слез и похорон,

Немало панихид!

Хоть ты и много воевал,

Но войск таких ты не видал!»

Отряд спускается с горы,

Туда, где яркие шатры,

И Мармиона до поры

Певец сопровождает:

Сей менестрель шотландских гор

Над арфой длань свою простер, Чтобы шотландский древний двор

Воспеть как подобает!


ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЯТОЙ


Джорджу Эллису, эсквайру

Эдинбург


Осенней радостью забыт

Декабрьский день суров,

И редкий луч едва скользит

Над пустотой снегов,

Так царь, приняв надменный вид, Ь^а барда нищего глядит.

Давно лесной окончен труд,

На стенке ружья отдохнут,

Рогатины и ягдаши…

Камин слегка трещит в тиши.

Терьер курчавый и смешной,

И пойнтер, хмурый, но не злой, И длиннолапый мой борзой —В гостиной тесно у огня.

А в стойле — перетоп коня.

Теперь надолго обречен

Овес жевать в конюшне он…

А дом снегами осажден,

Не часто дверь во двор скрипит, Никто на холод не спешит,

И нет тропинок, кроме той,

Которой ходят за водой.

Газета трижды прочтена

И не поможет нам она

Час сумеречный скоротать…

Тут почту примется ругать

Политик наш: «Порядка нет!»

Тогда жена ему в ответ

Посетует, что, как на зло,

Дороги снова замело,

Припасы подвезут нескоро…

Тогда я уезжаю в город,

Сменить печальные леса,

Зимы глухие голоса

На книги и на разговоры;

И завершаю дни трудов

Весельем светских вечеров.

К чему ж унылою строкой

О нашей бранности земной

Твердить? Тут люстры светят ярко…

Сухие листья грустных слов

Остались у руин Нью-Арка

И в гуще Эттрикских лесов.

Но Эдинбург теперь каков!

Как сильно изменился он

С тех пор, когда был окружен

Зубчатой крепостной стеной

И рвами с темною водой…

Его больверки, бастионы,

Его большие гарнизоны…

И закрывала каждый вход,

Таясь за створами ворот,

Решетка с грозными шипами.

Она со скрипом вверх ползла…

Всё это — давние дела,

Но уж не так давно утрами

Ворота стражник открывал.

А ночью он людей впускал

После закрытия ворот

Через калитку в узкий ход…

Теперь, Дун Эдин, ты не тот:

Как император ты воссел

Среди окрестных гор,

Теперь не замкнут твой предел, Без стен твой пышный двор,

Ты весь залив обнять готов

Руками голубых холмов!

Взнесенный на утес крутой,

Ты, словно облако, лилов,

Но чуть заката луч косой

Скользнет прощально над тобой, Все окна, полные огня,

Ответят отсветами дня!

Свой грозный вид ты потерял —Суровым был, веселым стал!

Не так ли в спенсеровой сказке

Та, что суровей всех была,

С копьем волшебным и ужасным —Вдруг новый облик обрела!

Но даже ей не измениться,

Как изменилась ты, столица!

Любого рыцаря она

Легко на землю повергала,

Но в замке ей, в покое зала,

Кольчуга стала не нужна.

Мальбекко, гости — все глядят: Освобожденная от лат,

Всплеснулась грудь волной,

Отброшены копье и меч,

И волосы струятся с плеч

Рекою золотой.

И те, кого в ночных боях

Она ввергала в темный страх,

Глядят, не проронив ни слова, Побеждены и пленены,

И сам Мальбекко очарован,

И гости ревности полны.

Тот Странствующий Рыцарь Дам

Забыл условья Колумбеллы:

Сэр Сатирин, как ни упрям,

И у него душа горела;

А Паридель — хоть вертопрах —И то почуял скромный страх…

Сама не зная чар своих,

Она всех покорила вмиг!

Вот так и ты, моя столица,

Теперь прекраснее стократ,

Без панцыря и аммуниции,

Как дева Бритомарт без лат!

Пускай твой гордый горный трон

Теперь стеной не огражден,

Но если из твоей короны

Хотя б один зубец упал —

То встал бы граждан мощный вал

Над полем, кровью обагренным, И если прежде звал набат

Их на стену — теперь стоят

Они и сами как стена,

А ты — их мужеством сильна!

Дун Эдин! Снова, может быть,

Гостеприимство проявить

Тебе придется, как тогда,

В те баснословные года,

Когда злым Иорком побежденный

Ланкастер, кроткий Генрих, был

Тобой укрыт от вражьих сил,

Для царственности оскорбленной

Убежищем ты послужил!

И ты, Дун Эдин, мой могучий,

Благословенье заслужил:

Сонм ангелов, спустившись с тучи, Твои заботы разделил.

И вот недавно ты укрыл

Потомка царственных Бурбонов!

Но хватит! Я давно готов

Взор отвести от тяжкой темы

На романтический покров

Моей придуманной поэмы.

Волшебной лампою своей

Я озарю вам королей,

Отважных рыцарей и дам,

Открою сцену колдунам…

Событья жизни суетливой

Готов я оттеснить во тьму,

Дав сочиненью моему

Полет фантазии счастливой!

Прочь, хлад задымленных болот

И злых багровых туч полет!

Кто вечеров июньских тень

Отдаст за мрачный зимний день?

Кто света лунного обман

Отдаст за сумрачный туман?

И что обманет горше нас —

Прекрасных выдумок прозрачность

Иль истинных событий мрачность, Случившихся в недобрый час?

Но кто же арфе будет рад

Дать романтическую силу,

Которой Генриха пленила

Песнь барда сотни лет назад?

Кто к новой жизни призовет

Аккорды тех забытых нот,

Что некогда пропел Блондель,

Героя верный менестрель?

Ты, Эллис, из руин столетий

Спас музу наших древних лет,

Блонделя возвратил на свет,

Напомнив миру о поэте,

И смерти изломал косу,

Разбив забвения сосуд!

О, ты, кто смысл непедантичный

В старинных песнях находил,

И теме скучно-дидактичной

Дал взмахи остроумных крыл,

Ты, всеми бардами ценимый,

Пример достойный и любимый,

Ты всех очаровал вокруг,

Мой критик, поводырь и друг!

Так пусть пример нам служит твой, Но только, Эллис, не такой,

Как тот, когда терпенью нас

Учил ты в свой опасный час!

Спокойным мужеством твоим

Гордимся мы — да не узрим

Еще раз эдакий урок! —

Так больше не хворай, дай Бог!

Ты, знавший барда с первых строк, Моих мелодий дикий строй

Хвалил! И, ободрен тобой,

Как рыцарь я кидаюсь в бой,

Так, чтоб и в южной стороне

Дивились северной струне,

Чтоб нынче увлекались нами

И под виндзорскими дубами.

Пускай бесхитростно проста

Витражей древних красота,

Пускай неровны и просты

Их грубых контуров черты —

Но мощь такая в них видна,

Что, вдохновив певца, она

Являет вновь на свет

Мечи, гербы, плащи, ковры,

Турниры, битвы и пиры —

Весь рыцарства расцвет!


ПЕСНЬ ПЯТАЯ


ДВОР


1

В воротах лагеря отряд.

Открыла стража палисад —

И всё полно движеньем;

Стрелки въезжают по два в ряд, И копья длинные торчат.

Шотландцы на южан глядят

С открытым изумленьем:

Уж очень копья нелегки,

Уж очень луки велики,

Какой же требует руки

Такой огромный лук?

Ведь это просто хвастовство!

Да нет, пробьет стрела его

Металл любых кольчуг!

Едва ль кто смог тогда понять, Что гибели не миновать:

О, как над Флодденом гудел

Смертельный град аршинных стрел!

2

Любой отряд и эскадрон

Приметить успевал барон,

И был немало удивлен

Тем, что в столь маленькой стране

Так подготовились к войне:

Вот дворянин верхом.

Бока фламандского коня

Одела крепкая броня —

И рыцарь движется, звеня

Секирой и копьем.

Вот группа сквайров и пажей

Гарцует по краям полей,

Хвалясь и ловкостью своей,

И быстротой меча,

Вздымая на дыбы коней,

Чтоб конного врага верней

Ссадил удар сплеча!

Суровых горожан отряд

Пешком проходит в блеске лат, В открытых шишаках,

И солнца отблески горят

На их воротниках.

Мелькают пики длинные

Над круглыми щитами,

И палицы аршинные

Усажены шипами.

3

Вот йомен с длинным бердышом.

Он, как положено, пешком,

Кинжал и арбалет при нем,

Или топор стальной,

И — что намного тяжелей —

Запас еды на сорок дней

В котомке за спиной.

Он в куртку темную одет,

А сверху — кожаный жилет

С пластинами стальными.

С угрюмой грустью он глядел:

Ведь он оставил свой надел

И разлучен с родными.

Кто дом починит? Чья рука

В тяжелый плуг впряжет быка?

Но не отыщет места страх

В его задумчивых глазах,

А гнев страшнее в нем,

Чем в тех, кто лихо рвется в бой, Рискуя буйной головой,

Их доблесть — клок травы сухой, Охваченный огнем.

Зато характер не таков

У вольницы лесных стрелков:

Воспитаны войной,

Еще издалека они

Отлично слышат шум резни,

И клич их боевой

Дороже им, чем арфы звон.

(Что мирный день? — бесцельный сон!) Их повседневный труд —Набеги, стычки и разбой

В горах, в болотах в час ночной —И пусть себе идут

Барон за славой, а вассал —

Куда барон его погнал,

Пусть мирный горожанин встал, Спасая свой приход,

А для стрелков набег ночной —И слава, и доход.

Их не смутит, не удивит

Английских луков грозный вид!

Но лорд вниманье их привлек:

Один, толкнув соседа в бок,

Шепнул: «Ринган, гляди, дружок, Как разоделся лорд!

Узнать бы их обратный путь,

Да повстречать их где-нибудь: Добыча — ух ты, черт!

А лорд-герольд сам будет рад

Отдать свой красочный наряд!

Ему дороже голова…

Мадлен! Тебе, голубка,

Из пестрой шкуры лорда-Льва

Такая выйдет юбка!»

5

Подумал Мармион о том,

Что внешностью и языком

Различны кельты меж собой.

Он видел кланов пестрый строй.

Все в разных пледах и плащах; И резко дребезжал в ушах

Волынок дикий вой!

И с любопытством дикарей,

Как на диковинных зверей,

Они на англичан взирали.

Их лица грубы от ветров,

А из-под юбок и штанов’

Колени голые торчали.

Вожди издалека видны:

Палаш немыслимой длины,

Украшенный хитро,

В оленью шкуру вождь одет,

С плеча назад свисает плед,

И воткнуто в его берет

Орлиное перо.

Висит щит круглый на руке,

Сверкают бляхи на щите,

На поясе колчан,

Лук за плечами укреплен,

Но меньше и слабее он,

Чем луки англичан.

А из островитян — любой

С секирой датской за спиной.

Гостей невиданных встречая,

Они кричали всей толпой,

Как чаек вспугнутая стая,

И в их нестройный крик порой

Волынок вмешивался вой.

6

Вот лорд со свитой миновал

Дун Эдина высокий вал,

Его ворота охранял

Отряд вооруженных граждан:

Ведь лагерь горцев и стрелков

У стен — а нрав у них таков,

Что начеку быть должен каждый.

На перекрестках там и тут

Оружье мастера куют

Или кузнец железный прут

Сгибает для подков.

То молотки стучат, то вдруг

Залязгает точильный круг

Железом топоров.

Паж, грум, сквайр, слуги — все спешат, Тот меч несет, а тот — шишак, И кучки городских зевак,

Приняв серьезный вид,

Везде толкутся. Обсужден

Любой приехавший барон:

Чей внук и чем владеет он,

И чем он знаменит.

Сэр Дэвид рыцаря привел

В дом, где готов был пышный стол: Здесь гости отдохнут,

А к вечеру лорд Мармион

Был милостиво приглашен

Приехать в Холируд.

Вот час назначенный настал,

Барон уже готов —

И входит он в дворцовый зал

За Королем Гербов.

7

Гремит весельем Холируд —

Здесь круговые чаши пьют.

Король сегодня в пышных залах

Шотландских чествует вождей:

Им на рассвете приказал он

В поход на юг вести людей.

Монарх блистательный любил

Звон песен и пиров,

Он королем веселым был,

День на турнирах проводил,

А ночью с рыцарями пил

В сверкании балов.

Но всех веселий веселей

Был этот пир последний:

Бросали лампы с галерей

Луч пляшущий и бледный.

Тут менестрель запел, а там

По арфам плыли пальцы дам…

В кафтане пестром, тут как тут, Среди гостей проворный шут.

Бродили маги и труверы,

Сражались в шашки кавалеры,

А кто моложе — по углам

Сердца своих прекрасных дам

Успешно осаждали:

Ведь если на заре в поход

Влюбленный кавалер идет,

То женщина едва ли

Сумеет холодно снести

Его последнее прости!

8

Король навстречу гостю встал.

Он шел через шумящий зал,

И расступались все учтиво.

Его б, наверное, смогли вы

Без всякого труда узнать.

(Хотя он с вежливым поклоном

Снял шляпу перед Мармионом,

Чтоб уваженье показать).

Вид благородный и суровый,

И бархат мантии лиловый,

И мех куницы, и атлас

Невольно поражали глаз.

И на атласном ярком поле

Широкого воротника —

Татарник — символ древней воли —В лиловой вышивке цветка.

А к шпаге из толедской стали

Тянулась перевязь в шелках,

И шпоры звонкие блистали

На белоснежных каблуках.

Берет широкий окаймили

Рубины редкой красоты…

Но Мармиона поразили

Лица монаршего черты.

9

Иаков ростом невысок.

Но стройность крепких твердых ног, Каштановый отлив волос,

Орлиный взор и тонкий нос

О многом говорят.

Король отлично танцевал,

Любил турнир и шумный бал,

И милых дам не забывал,

Пленяя всех подряд.

Как мотылек среди цветов,

Он перед каждой был готов

Вздыхать, склоняться и молить, А иногда и слезы лить…

Но, впрочем, не в привычке дам

Давать отказы королям!

Итак, он весел был и рад

Гуденью праздничного зала,

Но вдруг в нем радость угасала

И затуманивался взгляд,

И боль являлась на лице:

Его давил железный пояс

Напоминаньем об отце.

Но, так же быстро успокоясь,

Лишь только проходила боль,

В порыве радости двойном

Беспечно танцевал король.

Так может овладеть конем

На миг какой-то смутный страх: Он делает неверный шаг,

Но вот — прикосновенье шпор, —И конь летит во весь опор

Среди лесов, долин и гор!

10

Весь двор твердил единодушно, Что сердце короля послушно

Супруге сэра Хью.

Он, лорда Сесфорда убийца,

Чтобы с монархом помириться,

Заложницей в его столицу

Прислал жену свою.

Но не в одну миледи был

Влюблен король. Он получил

От королевы лилий белых

Перчатку, перстень с бирюзой, Чтоб шел на Генриха войной

Он за ее святое дело,

И сам, как рыцарь, за нее

В сраженье преломил копье,

Чтоб трижды мечь он поднял свой, Чтоб трижды вмешивался в бой, Чтобы прошла его нога

Три мили по земле врага,

Чтобы в английском ветре он

Услышал шум своих знамен!

Каприз двух женщин — ив войну

Он жизнь бросает и страну!

Две дамы, ни одна из вас

Не стоила, о нет,

Жемчужных слез, что в этот час

Катились из прекрасных глаз

Шотландской Маргарет!

Она в суровом Литгофе рыдала

Одна, одна среди пустого зала!

11

Там королева слезы льет

Одна, совсем одна

О том, что горе принесет

Шотландии война.

А Холируд шумит и пьет,

И леди Хэрон вдруг встает,

И арфу звонкую берет

С улыбкою она.

Округлой, нежною рукой

Перебирает лад,

Струну настроив за струной,

И грудь вздымается волной.

Откинут капор голубой,

Развязан пышный плат…

Лукавый темный блеск очей…

Как будто чем-то смущена,

На короля глядит она

И на замолкший круг гостей.

То вдруг смеется, то краснеет, То говорит, что не умеет,

Что петь не может и не смеет.

Потом с лукавой простотой

Берет аккорд, за ним второй.

12

ЛОХИНВАР

(Песня леди Хэрон)

Вдоль границы скакал Лохинвар молодой.

Всех коней был быстрей его конь боевой.

Рыцарь ехал без лат, рыцарь ехал без слуг, При нем — только меч, его преданный друг.

В любви безупречен, в сраженье — герой —Нет равных тебе, Лохинвар молодой!

Он лесами скакал, мимо гор, мимо скал, Реку он переплыл, брода он не искал, А когда замок Незерби встал перед ним, Услыхал он, что Эллен венчают с другим.

Соперник трусливый с душою пустой

Взял невесту твою, Лохинвар молодой!

Бестрепетно входит он в Незерби Холл

И вместе с гостями садится за стол.

Ни слова жених — как язык проглотил, Но отец свою руку на меч положил: «Отвечай мне: ты с миром пришел, иль с войной, Иль на свадьбе плясать, Лохинвар молодой?»

«Трижды сватался я, трижды ты отказал, И отхлынуло чувство, как вспененный вал…

Пусть на свадьбе своей уделит мне она, Только танец один, только кубок вина: Из красавиц Шотландии может к любой

Посвататься лорд Лохинвар молодой!»

Наполненный кубок целует она, Рыцарь залпом его осушает до дна, И на пол бросает, ей глядя в глаза: Сквозь улыбку невесты пробилась слеза.

И руки ее рыцарь коснулся рукой: «Что ж, станцуем!» — сказал Лохинвар молодой.

Она так прекрасна, он — статен и смел.

В округе никто так плясать не умел!

Брови хмурит отец, мать в тревоге встает, А жених свою шляпу богатую мнет, И шепчут подружки: невесты такой

Достоин один Лохинвар молодой!

И вот они в танце дошли до дверей.

Он сжал ее руку, шепнул ей: «Скорей!»

Конь стоял у крыльца, лорд ее подсадил

И в седло, словно ветром подхвачен, вскочил.

«Ты — моя! У кого конь найдется такой, Чтоб догнать нас?!» — вскричал Лохинвар молодой.

Вот первыми Грэмы седлают коней, А следом — Масгрейвы в погоню за ней, Ну и скачка была через Кенноби Ли, Но куда там вернуть — и догнать не смогли!

В любви ты так дерзок, в сраженье — герой, Кто сравнится с тобой, Лохинвар молодой?!

13

Король прелестнице внимал

И такт ногою отбивал,

Потом придвинул ближе стул

И слово похвалы шепнул.

Тут хлынули аплодисменты,

В них утонули комплименты,

А леди запахнула плат,

На Мармиона бросив взгляд,

Веселый, ведьмински лукавый,

Гордясь минутной этой славой, Подернула плечом, шаля,

Свою победу презирая,

Как будто тут же забывая,

Что покорила короля.

Взгляд говорил: «Не скрою я —Мы с лордом старые друзья!»

Сидевший с чаровницей рядом,

Король следил за встречей взглядов, Сжав губы… Впрочем, ясно нам, Что не по вкусу королям

Соперничество — будь оно

В улыбке, в слове — все равно…

И холодно рука взяла

Пергамент — грамоту посла.

«Граница вся в огне, — сказал он, —Вы грабите моих вассалов,

То губернатор мой убит,

То замок Бэртона горит.

Когда бы я не отомстил,

Я трона б недостоин был —

С герольдом, не нарушив правил, Я вызов Генриху отправил».

14

Он молча пересек весь зал,

Ему навстречу Дуглас встал —

Граф Ангус — тот, в роду шестой, Тот, что прославился резней

На мрачной Лодерской равнине, Ну, а вельможи и поныне

Дрожат: ведь Дуглас — это тот, Кто с фаворитами покончил,

Кого не зря прозвал народ

«Надень-На-Кошку-Колокольчик».

Монарху вызов бросив, он

Без жалости покинул склон

Прекрасной Лидисской долины,

Где башни рвутся в высоту,

Где берег Босвелла в цвету,

Чтоб снова укрепить старинный

И неприступный Танталлон.

Он больше латы не носил,

Был стар, но все же полон сил, И с жаром юных дней

Противустать он был готов

И гордости временщиков,

И гневу королей.

15

Был Ангус худ, ширококост,

Смотрел сурово и серьезно.

Он схож был с башней, прежде грозной —Всех поражал гигантский рост.

И с белизной седых кудрей

Был в споре черный цвет бровей.

Граф твердо верил, что война

Пока Шотландии вредна:

Сегодня утром на совет

Пришел он для того,

Чтобы разгневать твердым «нет»

Монарха своего.

И вот Иаков Мармиона

Подвел к владельцу Танталлона

И, оглядев замолкший зал,

Посланцу Генриха сказал:

«Лорд Мармион! Вам письма эти

Велят на Севере пробыть,

Пока на мир надежда светит,

И вас уехать попросить,

Пока герольд мой не вернется, Я не могу, но в Танталлон

Поехать вам, лорд Мармион,

С отважным Дугласом придется.

А кстати: волею судьбы

Не схож он с теми, чьи гербы

С его донжона смотрят вниз,

Хотя старинный их девиз

Он носит на мече своем

Но больше спорит с королем,

Чем служит родине мечом!

Да, граф, сегодня мне вручен

Военный приз: я в Танталлон

Овечек божьих к вам направил, Мне на галере их доставил

Патрульный мой морской отряд.

Вы в Линдисфарн их, лорд, свезите…

Ну, а пока пускай творят

Молитвы… хоть о фаворите

Повешенном — им там дней пять

Кочрейна можно отпевать!..» —Сказал — и над его лицом

Прошла, как туча ясным днем,

Смесь гнева со стыдом…

Ответить был не в силах граф.

Он отвернулся, задрожав;

Король не мог перенести

Слез старика. «Ну, граф, прости, —Сказал король и взял

Под локоть старца. — Видит Бог, Я о тебе сказать бы мог,

Как Роберт Брюс сказал

О Дугласах: „Обшарь весь свет —Нигде таких вассалов нет!”

Такого смелого в речах,

Такого храброго в боях

Король еще не знал!

Прости мне, Дуглас верный мой, И вот тебе моя рука…»

А по щекам у старика

Слеза катилась за слезой.

Момент используя такой,

Шепнул монарху мудрый лорд:

«Коль плачет тот, кто вечно тверд, —Так лучше не спешить с войной.

Ребенок плачет просто так,

Причина женских слез — пустяк, Предастся юноша слезам

От шалостей прекрасных дам,

Но слезы воина всегда

Есть знак, что ждет страну беда!

Подумай сам, что это значит,

Когда могучий Дуглас плачет!»

17

Король был очень недоволен,

Что вдруг его монаршей воле

Перечат. «Что ж, — промолвил он, —И смеху, и слезам свой час.

Рассвет в пути застанет нас…

А если в замке Танталлон

Задержится лорд Мармион, —

Пока домой вернется он,

Мы сами будем у него».

Лорд, этой колкостью задетый, Ответил так на хвастовство:

«Мой скромный дом о чести этой

Едва ли мог бы и мечтать,

Но будут вам в пути мешать:

Стрелками Ноттингем богат,

Да и Йоркшир вам будет рад,

И нортумбрийцы угостят,

У Дерби тропы нелегки,

На Озе броды глубоки,

И много связок стрел уйдет,

И много рыцарей падет…

Ведь если здравый смысл презрев

И предпочтя рассудку гнев,

Король границу перейдет —

Зачем?..» Но тут король воззвал: «Милорды! Продолжаем бал!»

Он плащ легко с плеча спустил

И леди Хэрон пригласил.

И грянул менестрель куплеты:

«За Твидом синие береты».

18

Оставим этот шумный бал.

Ведь я еще не рассказал

О злоключеньях дев святых.

В заливе захватили их

Шотландцы, и теперь они

С молитвой проводили дни

В Дун Эдине, но вот

Приказ монарха сообщен

Монахиням: лорд Мармион

Их в Англию везет!

Мать-аббатисса причитала,

Молитвы всем святым читала —

О Констанс думала она…

Дорога с лордом ей страшна.

А чувства Клары каковы?

Читатель, посудите вы.

Меч, что в защиту дан ей был, —Сей меч де Вильтона убил!

Ей больший страх внушает тот, Кто в монастырь ее свезет,

Чем эдинбургский плен!

Но кто бы слушать стал сейчас

Монашки-пленницы рассказ

В тревожный день, в тревожный час

Военных перемен?

Как быть с проводником опасным?

Не избежать его несчастным!

19

Им предоставлен королем

Соседний с Мармионом дом.

Мать-аббатисса у окна

Вдруг увидала пилигрима,

Что проходил случайно мимо.

И, подозвав его, она

Записку пишет, что должна

Ему секрет она открыть,

Касающийся дел церковных,

А также неких душ греховных,

Что надо им поговорить.

Для встречи должен будет он,

Лишь спустится ночная тьма,

Из дома выйти на балкон,

Соединяющий дома.

20

Балкон окутан темнотой.

Там аббатисса и Святой.

За тучи спряталась луна,

На город пала тишина.

Внизу, на улице, где днем

Не умолкал военный гром,

Сейчас был слышен каждый звук: Звенел сверчок, кружился жук…

И хлопанье совиных крыл

Неслось оттуда, где Собор

Вздымал свой острогранный шпиль, А дальше в небо уходил

Тянувшийся до самых гор

Готических фронтонов лес…

Вот лунный луч, сверкнув, исчез

За выступами крыш,

Скользнув по стеклам витража —И снова тьма и тишь.

Лишь где-то факелы, дрожа,

Чадили, освещая путь,

По улицам кому-нибудь

Из тех вельмож, кто покидал

Последний королевский бал.

Мать-аббатисса неслучайно

И час избрала помрачней,

И место для раскрытья тайны

(И менестрель согласен с ней!).

21

Святой отец! Блажен, кто мог

Шаги благословенных ног

Своих направить в те места,

Где гроб Спасителя Христа!

О пилигрим! Молясь Ему,

Внимай рассказу моему!

Де Вильтон в Клару был влюблен, Но знают все, что Мармион

И сам хотел взять в жены Клару —Из рода Глостеров она.

(Я в том же доме рождена!)

И в ревности, вскипевшей яро, Сказал однажды Мармион

(Он был безумно озлоблен),

Что Вильтон — тайный ренегат, Что был Мартину Шверту рад

И с ним вступил в союз

В те дни, когда сей генерал

На нас с бургундцами напал…

Но видно, Вильтон трус,

Лишь потому он, видит Бог,

Врагам в сраженье не помог!

Перчатку бросил Мармион —

Испытанный прием!

В измене Вильтон обвинен,

И перед королем

Он откровенно рассказал,

Что Шверта в Гульдресе знавал, Но он ни в чем не виноват —Пусть это письма подтвердят!

И он за письмами послал.

Ему пакет привез вассал —

Послания, что там лежат,

Яснее ясного твердят,

Что Ральф де Вильтон виноват!

И удивлен, и разъярен,

Прибегнул к поединку он

(Пути Господни знать не нам!), Но победил проклятый лорд:

Быть может, Вильтон дрогнул сам, А может — в вере был нетверд?

Иначе, где ж она тогда,

Всеблагость Божьего суда?

22

А паж, тот, что пакет привез, Увидел, что беда — всерьез,

И сам признался в том,

Что по пути из замка он

Был юной девой обольщен,

И погружен в глубокий сон

Неведомым вином…

Он даже клятвы в том принес —Никто не принял их всерьез.

Лишь Клара верила одна.

Чем Мармиону стать женой,

Конечно, предпочла она

Жизнь Хильде посвятить Святой.

Так множество причин земных

Выводят нас к путям святых…

С времен саксонской Эдельфлед

У нас и не было, и нет

Чистейшей красоты такой,

Достойной звания Святой!

И лишь одна земная в ней

Еще живет черта:

Часами о любви своей

Горюет у креста.

Ее поместья все лежат

Вдоль Теймских берегов.

Там урожай в полях богат,

Бесчисленны стада телят,

И с лаем гончие летят,

И егери не зря трубят

В тиши густых лесов!

Позор обители моей

И мне до окончанья дней,

Грех переполнит меру,

И надо мною рухнет храм,

Когда я это всё отдам

Барону-лицемеру!

Король же хвастался не зря,

Что Клару из монастыря

Вернут насильно… Вдруг указ

Об этом и вручен как раз

Его любимцу Мармиону?

Кто может знать определенно?

23

«Я, пленница во власти зла,

К тебе за помощью пришла.

Тебя молю и заклинаю

Во имя всех твоих шагов

К святыням всех святых гробов, Во имя Церкви умоляю!

Кем Вильтон оклеветан был?

Кто эти письма подменил?

Чья грязная интрига

Таится здесь? И чья вина?

Стыд говорить — она, она,

Монахиня-расстрига!

И может быть, что, не узнав

Ее причудливость и нрав,

Ты был бы очень удивлен:

Ее любовник — Мармион,

И вдруг она — и для чего? —

Спешит устроить брак его!

Но ей бесчестный этот ход

Над Мармионом власть дает:

В его дела посвящена,

Хранила при себе она

Его приказ, конверт, печать —Всё, что могло разоблачать

Бесчестность Мармиона.

Святая Хильда помогла

Раскрыть пути греха и зла

И честь обители спасла,

И Клару от барона!

24

Распространяться смысла нет,

Как мне достался сей пакет —

С ним ехать не должна я:

Ведь рыцарь может по пути

На преступление пойти,

Спаси меня, Святая!

И коль случится мне опять

Твои владенья покидать,

Я наложу епитимью

На душу грешную свою!

Возьми пакет, отец святой,

Тебя преступною рукой

Не остановят! В Кентербери

Тебе всегда открыты двери…

Всё надо Волей передать,

Чтоб Генрих правду смог узнать!

Пусть Бог тебя благословит,

Святая Хильда наградит,

И ночью будем мы, и днем

Служить о здравии твоем…

Чем ты взволнован? Что с тобой?»

Монах дрожащею рукой

Из рук ее берет пакет,

Держась за стену. И в ответ

Ни слова. «Что с тобой?» — но вдруг

Пронзительный далекий звук

В ночи пронесся по холмам.

«Святой Витольд! Что это там?

Смотри! Над городским крестом!

Там — призраки из темноты

Несут гербовые щиты!

Флажок мелькает за флажком!»

Крест городской был водружен

На перекрестке двух дорог,

Тяжелый каменный пилон

И на кресте — единорог.

Кончался башенкой пилон,

И кольцевой кругом балкон,

С которого герольд, бывало,

Читал указы короля.

А вся шотландская земля

Под звук трубы ему внимала.

А ныне… Будь земля свинцом, Тому, кто снес пилон с крестом!

…И вот над цоколем креста

Явилось дикое виденье:

Там колыхалась пустота,

Меняя форму и движенье.

Фигуры смутные, привстав,

С неясным шелестом качались,

То словно падали стремглав,

То, подымаясь, разлетались.

Казалось, там, в тени столпа, Герольдов смутная толпа,

Знамена, ленты и гербы,

Вот-вот, казалось, звук трубы

Над улицей ночной

Прорежет сон. Но вдруг слегка

Свет заскользил издалека.

Так пламенеют облака,

Волнуясь под луной!

Свет разливался и порхал,

Перебегал и затухал,

И грозный вызов прозвучал

Над призрачной толпой:

26

«Все рыцари, кого сейчас

Поименую я,

Внимайте зову! Близок час,

Бароны, графы, принцы — вас

Ждет грозный судия!

Я заклинаю вас грехом,

Что гнезда вьет в сердцах,

И плотских вожделений злом,

Что оскверняют прах,

Гордыней заклинаю вас,

Могилой, стоном в смертный час, И страхом, и стыдом —Явиться через сорок дней

Перед лицом Царя царей

И дать ответ во всём!»

Тут прогремели имена,

И первым (бедная страна!)

Король был назван твой.

Потом Гленкерн, Аргайл, Монтроз, Форбс, Ленокс, Кроуфорд, Босвелл, Росс…

Владыка Мрака длань простер

И громовой трубой

Звал рыцарей обеих стран,

Шотландцев или англичан

Под Флодден в смертный бой.

Ни Мармион, лорд Фонтеней,

Лорд Лютервард, лорд Скрайвелбей, Ни Вильтон, бывший Аберлей, —Никто не позабыт…

Вдруг голос прозвучал другой: «Я отвергаю вызов твой,

Сгинь, сгинь! Я обращусь с мольбой

К Тому, Кто в милости святой

Всех грешников простит».

И тут, терзая воплем слух,

Толпу оставил адский дух,

Настала тишина…

И аббатисса, ниц упав,

Молилась, четки крепче сжав:

Она была одна.

Когда монахини пришли,

Исчезло всё в ночной дали,

И неизвестно было им,

Куда девался пилигрим…

Читатель, переменим сцену:

Оставим Эдинбург пустой.

С утра войска за строем строй

Ушли, покинув эти стены.

И лишь с тревогой и мольбой

Дитя или старик седой,

Или красавица с тоской

Бредут к часовенке святой.

Где ж пилигрим? Где Мармион?

Где Клара? В древний Танталлон

Их велено везти.

Теперь их Ангус опекал,

И он, как Линдзи, приказал,

Чтобы никто не покидал

Отряда по пути.

Лорд ехал справа. А за ним,

Уздой играя, пилигрим

Всё говорил о том,

Что в поле воин и один,

Когда себе он господин,

Что верные родной стране

Свершают чудо на войне!

Казалось, что-то в нем

Переменилось, словно он

Какой-то тайной ободрен…

Так что ж задумал пилигрим?

Где мрачность? Что случилось с ним?

То вдруг коня он горячил,

То усмирял упрямый пыл…

А старый Хьюберт говорил

Растерянно о нем,

Что, кроме лорда своего,

Вовек не видел никого,

Кто б так владел конем!

28

На полчаса отстав от них,

Фитц-Юстас вел отряд,

Сопровождая дев святых.

А Мармион был рад

Не попадаться на глаза

Красавице и ждал, пока

Утихомирится гроза,

А королевская рука

Сметет преграду. И тогда

Клара де Клер, вернувшись в свет, Ему сама промолвит: «Да!»…

Любил ли он? Конечно, нет!

Давно уж не был он знаком

С тем чуть мерцающим огнем,

Что гаснет, если вздох и взгляд

Его в свой час не распалят…

Итак, его влекли не страсти:

Над землями он жаждал власти, И был к тому же оскорблен:

Ему де Вильтон предпочтен!

Теперь же, когда цель так близко, Возненавидел Клару он —Ведь чтоб достичь победы низкой, Он преступил честь и закон!

Что ж до любви — то никого

Он, кроме Констанс, не любил

На свете… И любовь его

Подземный склеп похоронил.

29

Вот впереди, как на ладони,

Старинный Берик. По пути,

Увидев, что устали кони,

Фитц-Юстас предложил войти

Под кров монастыря, что рядом

Чернел высокою громадой,

С чьих башен виден был вдали

На грани моря и земли

Суровый черный Басс.182

Вот приоресса к воротам

Спешит воздать почет гостям

В благословенный час.

Смиренно просит отдохнуть,

Пока ладью граф снарядит —

До Витби морем труден путь.

Монахиня благодарит

И спешивается. За ней

Все девы сходят с лошадей.

Когда ж хотела Клара тоже

Седло свое оставить — вдруг

Фитц-Юстас взял узду из рук:

«Мне жаль, что я вас потревожу, Миледи, — так сказал он ей, —Но что поделать — я обязан

Строжайше следовать приказу.

Причина дерзости моей —

Подписанное королем

Письмо, в котором говорится,

Чтоб вы вернулись в отчий дом.

У лорда то письмо хранится.

Он сам домой вас отвезет.

Там лорд Фитц-Клер, ваш дядя, ждет».

30

Домой? И Клара, побледнев,

Похолодела, как свинец,

И, скрыть не в силах страх и гнев, Решила, что всему конец,

Что приговор свой услыхала,

Но аббатисса ей сказала:

«Крепись, дитя! Нет прав у них, Забрав тебя из рук моих,

Одну везти среди солдат!»

«Нет, ваша святость, нет! —

Сказал Фитц-Юстас. — Буду рад

Вам сообщить в ответ,

Что эти семь иль восемь дней

Графиня Ангус будет с ней.

А там — недолгий переход,

И в Англии мой лорд найдет

Достойных спутниц, без сомненья.

Дочь Глостера в свое именье

Прибудет с ними, и ни взгляд, Ни слово лорда моего

Ее в пути не оскорбят.

Поверьте, вежливость его

Не даст ему претендовать

Ни на малейшее вниманье!»

Краснея, смолк он. Но молчанье

Она нарушила опять,

И громко стала порицать

И короля, и графа с ним,

Молилась сразу всем святым

И Мармиона проклинала,

И приорессу призывала.

Но та в ответ сказала ей:

«Увы, сестра, закон для нас —И воля наших королей,

И графа Ангуса приказ.

К тому ж, честней всех честных он —Пусть едет дева в Танталлон!»

31

Поняв, что спорить ни к чему, Приняв обычный важный вид,

Печальным голосом ему

Мать аббатисса говорит:

«Пускай твой дерзкий лорд

Семейной летописи том

Раскроет и отыщет в нем

Повествование о том,

Как дерзостен и горд

Был некий Роберт Мармион:

Из Ковентри монахов он

Изгнал рукой своею!

Но божья месть его нашла:

Конь сбросил гордеца с седла, И смерть барона унесла,

Как низкого плебея!

Бог нас рассудит, Мармион!

Пускай ты горд, богат, силен, А я, смиренная черница,

Но и в Писанье говорится

О том, как слабая Юдифь,

Могучего в грехе сразив,

Смогла…» Тут Блонт вмешался: «Эй, Фитц-Юстас, ну-ка, поживей,

Спаси тебя святой Антоний,

Так мы отряда не догоним!

Ты что, готов стоять тут год

Со шляпою в руках?

Ну, лорд тебя и вгонит в пот —Такую проповедь прочтет,

Что и подумать страх!

Садись в седло, да побыстрей, А притчи подождут, ей-ей!»

32

И Клара уступила силе:

«Нет, прежде буду я в могиле, Чем лорд достигнет своего.

Пусть замки, земли, жизнь возьмет он —Меня женой не назовет он,

Грех смертный стать женой его!

И пусть возьмет меня земля,

Когда по воле короля

Мне нет спасенья даже там,

Где и убийца — видит Бог! —

От кровной мести скрыться мог, А мститель — он бы на порог

Допущен не был в Божий Храм!

Что ж, у меня один приют

Есть в этот час ужасный:

Туда в отчаянье идут,

Там короли не властны —

Лишь там смогу я избежать…

Второю жертвой буду я!

Благослови, святая мать!

Молитесь, сестры, за меня».

Но тут, уздечкою звеня,

Смахнул Фитц-Юстас слезы с глаз, И грубый Блонт на этот раз

Слезу не мог сдержать,

А Юстас что-то говорил

И девушку по мере сил

Пытался утешать…

33

Трех миль, пожалуй, не прошли —Вдруг круто вниз восточный склон, И неожиданно вдали

Возник огромный Танталлон.

Массивен, вытянут в длину,

Он неприступен был в войну.

Он возвышался над скалой,

Где с трех сторон кипел прибой, С четвертой был прикрыт стеной

И рвом, и насыпью двойной.

Минуя внешний частокол,

Отряд подъемный мост прошел,

Затем меж насыпей в проход

Под свод окованных ворот

Идет, на главный двор вступая.

Огромен площади квадрат,

Вдоль стен — построек ровный ряд, И башни разных форм стоят,

Прямую линию ломая.

Там грани башни боевой,

Тут бельведер сторожевой

(С него сигналит часовой,

Когда погода штормовая).

34

Не стоит говорить о том,

Какой оказан был прием

Гостям, о том, как с каждым днем

Сюда (Бог весть каким путем)

Слух новый проникал:

Король Иаков взял Итол,

Ворк осадил и в Форд вошел,

И крепкий Норем пал.

Все это слыша, Мармион

Был неприятно изумлен,

А граф уверен был: вот-вот

И всю Нортумбрию займет

Его король, но как-то вдруг

Прошел довольно странный слух: Твердили все о том,

Что, мол, бездействуют войска

И тают по частям, пока

С шотландским королем

В пирах проводит день и ночь

Лукавая британца дочь…

Но так ли это или нет —

Ищите в хрониках ответ,

Ведь не историк я!

И лишь о битве давних дней,

О прошлом Флодденских полей

Расскажет песнь моя.

Пришло известие о том,

Что стан шотландцев за холмом

Близ Милфилдских полей,

И что английские войска

В Нортумбрию издалека

Ведет сам лорд Сэррей!

Как иноходец боевой,

Что слышит зов трубы,

Лорд горячился: «Боже мой!

Как девка, от пальбы

Я прячусь тут, когда такой

День близится! Вот будет бой!

Ведь если здесь останусь я,

Навек погибла честь моя!

А Дуглас? Кто его поймет?

Да, он со мной уже не тот…»

И Мармион приказ дает

С рассветом выступить в поход.


ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ШЕСТОЙ


Ричарду Хеберу, эсквайру.

Мертон-Хаус, Рождество.


Подкинь-ка дров! Холодный ветер

Пускай за окнами свистит!

Нас Рождество развеселит!

Хоть в нашем, хоть в прошедшем веке, Хоть семь веков тому назад —Большому празднику был рад,

Наверное, любой народ:

Всегда был весел Новый Год!

Еще язычники-датчане

Весельем свой Иол встречали: мши

Ладьи из струганых досок

Вытаскивали на песок,

И всей компанией пиратской

Сидели за пирушкой братской.

Чего тут только не видал

Бревенчатый и низкий зал!

По стенам — топоры, щиты,

И зелень в Новый год,

Столы, понятно, не пусты:

Олень да вепрь, а рядом ждет

Хмельной и темный мед!

Вепрь недожарен? Не беда!

(Дрянь, правду говоря!),

Но пива черного всегда

Лились кругом моря!

А игры? Вот пиратов гордость, Когда со смехом, без затей

Друг в друга запускали горсти

Полуобглоданных костей!

И воспевал свирепый бой

Их грубых скальдов дикий вой, И вдруг в безумном танце мчались, Мечами варварски звеня,

И космы рыжие сливались

С хвостами рыжего огня!’

Таким, наверно, был тот зал,

Где грозный Один пировал!

И наши предки-христиане

Любили тоже Новый год,

Когда с беспечными гостями

В поместье Рождество грядет!

Семейный древний ритуал

Священной ночи смысл давал:

В сочельник — звон колоколов…

В сочельник, мессу отслужа,

Пройдя в сутане вдоль столов, Священник чашу выпивал,

Что подносила госпожа…

В баронском замке светлый зал

Омелой праздничной сиял,

Крестьянин, егерь и вассал

Все вместе, за одним столом

Сидят на празднике ночном.

Гордыня, титулы — всё прочь

Отбрасывалось в эту ночь:

На танец сельскую красотку

Наследник благородный звал,

И тут же душу потешал

Хозяин, как мужик простой,

Вполне народною игрой

В записочки или в трещотку.

Камин гудит, дрова трещат,

И стол трещит от блюд.

Там вместе лорд и сквайр сидят, И вот к столу несут

Сначала блюда солонины,

Сливовый пудинг, а потом —

Выносят слуги вчетвером

Поднос огромный, а на нем

Глядит косматым королем

Клыкастый вепрь. И чебрецом

Увенчан он и розмарином,

И лавром… Егерь сообщал,

Когда и как зверь страшный пал, Каких собак он разодрал

И все подробности картины.

Но пивом кубки вновь полны,

И лентами увиты,

Вот пироги принесены,

Говядина дымит и —

Пирог рождественский румян,

(Хватило бы на целый клан!)

Все веселы — никто не пьян!

Но все ж над всем — сказать решусь —Царил шотландский жирный гусь!

Тут ряженые в холл врывались, Едва ли дверь не сокрушив,

Шальные песни распевались —

Фальшиво, но от всей души!

В нестройном пенье этом скрыт

Мистерий древних след.

Пусть маску сажа заменит,

И пусть костюмов нет,

Пусть этот сельский маскарад

Бесхитростен и небогат —

Но Англия не зря

Веселой на весь мир слыла:

Под Рождество она была

Раз в год и вправду весела,

По чести говоря…

Любой рождественский рассказ

Был сдобрен элем в добрый час, И от веселий Рождества

Полгода кругом голова!

Поныне Север наш хранит

Остатки тех времен:

У нас, где Родственность царит, Не властен и Закон:

Ведь кровь-то все же горячей, Чем под горой ручей!

Вот потому-то Рождество

И провожу я с той семьей,

Откуда вышел предок мой

С огромной, светлой бородой,

Соломенных волос копной,

Он на апостола похож..

Туда я приезжаю — что ж:

«Чтоб трезвость смешивать с вином, Молитву честную с весельем,

И размышления с похмельем…»

Едва ли думал он о том,

Что помянут его стихом:

Помещиком обычным был он,

И мог похвастаться одним:

Лишь тем, что верность сохранил он

Несчастным королям своим.

Дом Стюартов не предал он,

И был земель за то лишен,

Но борода осталась с ним!

Тут, в залах, с детства мне знакомых, Все чувствуют себя как дома,

Тут, где сердечна и проста

Прекрасной дамы доброта,

Где дружба всем как дар дана

И в воздухе растворена.

И что нам буря за окном?

Наполнен музыкою дом,

Беседа легкая несет

На крыльях ночь в ушедший год.

Пусть на деревьях ни листа,

Но Мертон-Холла красота

Не меркнет! И ее хранит,

Усадьбу обвивая, Твид:

Он делает изгиб крутой,

Чтоб не расстаться с красотой, Чтоб в зеркале его расцвел

Второй такой же Мертон-Холл,

Так этот дом меня манит,

И я сюда стремлюсь, как Твид…

И справедливо, дорогой,

Чтоб я был мыслями с тобой:

Как много радостных часов

Под звон ночных колоколов

Мы провели… Так дай покой

Всем словарям, которых тьма!

Оставь латинские тома,

Мученье нашего ума,

Пусть римлянин да древний грек

Достойнейший был человек,

Но время хочет одного:

Чтоб их труды под Рождество

Ты хоть на вечер отложил,

Волшебной сказкой заменил!

«Презреть латинской прозы зов

И бронзу греческих стихов,

Чтоб слушать ржавый звон мечей

Да пенье наших диких фей,

Чтоб троллей, ведьм и колдунов…»

Нет, добрый Хебер, погоди,

Послушай, а потом суди —

Хоть Лейден, милый полиглот,

Уж мне на помощь не придет,

Но рассказать и я могу,

Как на стигийском берегу

Алкида встретил Одиссей,

Тень Полидора ждал Эней…

В «Анналах» Ливия всерьез

Нам встретится «Locutus Bos»

Ох, как напыщен этот бык —

То ль быть он консулом привык, То ль для людей для деловых

Гадать о ценах биржевых…

У всех народов сказки есть…

Да что там Рим! Страх, горе, месть —Мотивы, общие для всех!

И суеверие — не грех.

Хоть на валлийца посмотри:

О древе духов никогда

С ним лучше ты не говори:

За это ждет его беда! мххп

А в пятницу после зари

Нельзя к шотландцу приставать: Ведь просьба сказку рассказать

Швырнет того в холодный пот

Кто изменил сраженья ход

На Майде! Он, боец, герой,

Вдруг задрожит перед тобой —

Ему Царь Эльфов в этот день

Страшней, чем грозной смерти тень: Эльф бродит, мстительный и злой, Дворец покинув травяной,

Незримо в обществе людском…

Скажи, ты Франчемонт видал,

Что нависая над ручьем,

Орлиным кажется гнездом?

Там глубочайший есть подвал —Так наши горцы говорят, —

А в нем цены несметной клад.

Разбойник-лорд жил в замке том, Убийствами и грабежом

Он те сокровища добыл,

В сундук железный их сложил.

Сундук же — егерь сторожит.

И день и ночь над сундуком

В зеленой куртке он сидит

С обычным егерским рожком,

И нож за поясом торчит,

И псы у ног его лежат…

Да, если бы не мрачный взгляд, Испепеляющий — такой,

Что не снести душе живой,

То он бы егерем простым

Казался — тем, кто средь лесов, Трубя в рожок, сзывает псов.

В деревне люди говорят,

Что в тот подвал сто лет подряд

Один священник, черный маг,

Все ходит — но коварный враг

Не уступает, и сундук

Нейдет из сатанинских рук!

Хоть мага темные молитвы

Ввергают черта в дикий стон,

Хотя в пылу словесной битвы

Сундук не раз был поврежден,

То скрепы лопались, то вдруг

Слетал замок, а сам сундук —

На миг распахивался он

И вновь захлопывался. Да —

Ведь может бесконечный бой

В подвале темном под землей

Идти до Страшного Суда:

Пока волшебник не найдет

Того, чему послушен ад:

То слово, коим Франчемонт

Заговорил бесценный клад.

И хоть прошло уже сто лет —

Три буквы есть, а прочих нет!

Я б мог преданье не одно

Назвать — легенд вы тьму найдете

Повсюду — их полным полно;

Оправдан тем старик Питтскотти, Болтун-историк… Я давно

Из книг его списал тот странный

Визит Святого Иоанна

В Линлитгоф… Там же я прочел

Об эдинбургской адской ночи

И о пророчествах… короче,

Я много у него нашел.

(Не говоря уже о том,

Как в Дареме монах с крестом, Готический доспех надев,

Умерил сатанинский гнев!)

И Фордена мы извиним,

За все, поведанное им:

За то, что голову морочил

Нам, рассказав про Гоблин-Холл, Я Гоблин-Холла не нашел!

Но надо ль говорить о том

Тебе, чьи долгие старанья

Прекрасных, редких книг собранье

Свели в гостеприимный дом?

Ты мог бы разные истории

Найти, открыв старинный том.

Ты не похож на тех, которые

Скрывают знанье под замком,

Как Франчемонт: ведь книги им —И не себе и не другим.

Для них старинный фолиант —

Как для сороки бриллиант!

И сколько им веков ни дать —

И трех им букв не угадать!

А ты богатства книжных полок

Как сердце открываешь всем,

Кто радостью познанья полон.

Среди легенд, гравюр, поэм

Ты — как король в стране своей, Ты рад им больше всех гостей.

Но слышишь? Барабан зовет:

Прощай, день Флоддена грядет.

Служенье книгам продолжай,

Будь счастлив и здоров, прощай!


ПЕСНЬ ШЕСТАЯ


БИТВА


1

Пока предвестьем грозных дней

Был самый воздух напоен,

А в замке, в комнате своей,

Беснуясь, думал Мармион

О том, что Дуглас охладел,

О том, что сам он не у дел,

Хоть и заране чует бой,

Как иноходец боевой,

И что теперь едва ли он

Герольдом будет извещен,

Когда покинуть Танталлон, —

Клара де Клер с графиней строгой

Дни посвящала только Богу.

Миледи Ангус, без конца

Молясь за сыновей своих,

Жила среди священных книг,

Не отводя от них лица.

Сей быт старинно-феодальный,

Отменно чопорный, печальный

Для Клары был не тяжелей,

Чем монастырское житье.

Тем более, что враг ее

Не докучал, и вовсе ей

Казалось сносным все как-будто, Но одиночества минуты

Бывали ей всего милей.

А замок, слитый с кручей скал, Над гранью бездны нависал,

И в бурю злобный белый вал

О стены гребень разбивал,

И брызги с ветром пополам,

Свистя, взлетали здесь и там.

В квадратной башне у ворот,

Где над бойницами кривыми

Из камня вырезанный щит —

Герб рода Дугласов висит,

(На темном поле три звезды

И сердце алое над ними),

Есть лесенка. Она ведет

На стены, где из грубых плит

Зубцов неровные ряды

Глядят на бешенство воды.

То вдруг стена сбегает вниз,

То узкий создает карниз,

То вдруг площадку открывает,

То изгибается дугой,

То лесенкой соединяет

Больверки с башней угловой.

Застыл недвижный строй зубцов, Издалека они видны

Над ревом вспененных валов,

Над белым бешенством волны,

Где рушится прибоя вал

На острия гранитных скал.

А там, где грозный Танталлон

Стеной на сушу обращен,

Там башни мощные стоят

И неприступный палисад,

И смелых воинов заслон.

3

Здесь меж зубцов в уединенье

Бродила Клара грустной тенью, И, не мешая размышленью,

Метались чайки над волной,

И медленно вдоль стен скользя, И к морю опустив глаза,

Глядела Клара на прибой.

Казалось, каждая скала

О Витби памятью была…

Ну что ж, ты навсегда сняла

Монашеский наряд,

Бенедиктинский капюшон.

Был Дугласом вопрос решен:

«Клара де Клер, — он ей сказал, —Да кто ж послушницу видал

Вне стен монастыря?»

И вновь на лоб спадают ей

Две пряди солнечных кудрей,

И плащ с каймою золотой

Играет мягкою волной,

И лишь один предмет святой

Остался у неё —

На тонкой цепке крест висит,

В кресте большой рубин блестит, Да на Евангелье горит

Жемчужное шитьё…

Наверно, страшно стало б нам

В рассвете бледном и пустом

Смотреть, как бродит по стенам

Тот призрак, с книгой и крестом, С прекрасным, горестным лицом…

Фитц-Юстас (от безделья он

Стрелял и чаек, и ворон)

Нередко видел, как она

Шла вдоль зубцов, грустна, бледна, Потом божился юный паж,

Что вот — покинула Моргана

Страницы рыцарских романов,

Что красоты такой туманной,

Волшебной и безмерно странной

Не знает мир обычный наш.

4

Однажды Клара в час прилива

Шла вдоль зубцов неторопливо: Увидя парус над волной,

Тотчас подумала: «Домой

Поплыли сестры, в мирный храм

Пресветлой Хильды. Сколько там

Молитв горячих к небесам

Возносится, и сколько раз

На чистый набожный экстаз

Давало небо отклик свой,

Когда явление Святой

Глазам монахинь представало!

А я — ни разу не видала.

Быть может, недостойна я?

Иль так грешна душа моя?

Иль весь огонь моих тревог

Лишь с тем, кто первый их зажег?

И все-таки всегда могла

За добрые твои дела

Я добротой, мать-аббатисса,

И послушаньем расплатиться.

И вот теперь… Позор и стыд: Тиран судьбу мою вершит!

Нет, Мармион, не так-то просто!

Для произвола есть предел!

Мой предок, Рыжий герцог Глостер, Де Клер отважный! Он умел

Возненавидеть произвол!

Да, это был могучий ствол!

Хоть можешь ты сломать побег, Но не согнешь его вовек!

5

Что это? Панцырь тут лежит,

Шлем, латы, поножи и щит.

Как странно, Боже мой!

Нагрудник, кажется, пробит,

Кровь на пластинах говорит,

Что и доспех не защитит,

Когда удар копья пронзит

Металл неверный твой!

Вот так же Вильтон… О, в тот раз

Ни щит, ни истины алмаз,

Ни панцырь рыцаря не спас

От раны роковой!»

И стало ей еще грустней.

И вдруг — де Вильтон перед ней!

Как призрак, дико смотрит он, И радостен, и удивлен.

Не ждите, леди и джентльмены, Подробностей счастливой сцены: Земной художник не готов

К тому, чтоб радугу писать,

Меняющийся бег цветов

Не в силах кисти передать!

И краскам неба не дано

Перенестись на полотно!

Я выразить не в состояньи

Сменяющихся чувств каскад:

Грусть, удивленье, состраданье, Сомненья, страх и колебанья,

Надежду, счастье, упованье,

И страсть, и боль, и рай, и ад…

Так цвет перекрывает цвет,

Так меж собой оттенки бьются, Пока в единстве не сольются,

Чтобы создать любви портрет.

Был сбивчив рыцаря рассказ,

И прерывался он не раз

Вопросом, вздохами, ответом…

Иль излияньем нежных слов…

Но если пропустить всё это —

То вкратце был рассказ таков.

6

ИСТОРИЯ ДЕ ВИЛЬТОНА

Уж я почти не помню дня,

Когда мой враг сразил меня

На том ристалище… Итак,

Я не запомнил, кто и как

Меня унес… И вот в сарае

Очнулся я — и понимаю,

Что старый Остин подобрал

Меня… Ты знаешь, мой вассал, Который нам еще тогда,

Чуть ли не в детские года

Сказал, что помнить мы должны: Мы — друг для друга созданы!

И вот покинут всеми я.

Исчезли слуги и друзья:

С изменником не по дороге!

И только он, старик убогий,

Один ухаживал за мной,

Пока израненный, больной

Лежал я у него.

Его забот мне не забыть!

Когда восстановилась нить

Сознанья моего —

Ну как словами передать? —

Хотел повязки я сорвать,

Выть, землю грызть, вскочить, бежать, Услышав только имя Клары!

Но час за часом — Остин старый

Смог успокоить разум мой…

И вот, покинув брег родной,

Одет, как бедный пилигрим,

Бродяжничал я вместе с ним.

И только что не побирался…

Так среди нищих и бродяг

Мы жили — сам не знаю, как…

За мой рассудок опасался

Он и меня разубеждал,

Когда я мрачно замышлял

Безумие кровавой мести…

Мы долго странствовали вместе, Но заболел он как-то раз,

И тут, почуя смертный час,

Он только об одном просил:

Что если мне взмахнуть мечом

Случится над моим врагом,

Чтоб ради памяти о нем

Я Мармиона пощадил.

7

И вот один, как новый Каин,

Безвестен, нищ и неприкаян,

Я брел, доверившись судьбе,

В Шотландию, монах убогий,

И всюду слышал по дороге

Немало слухов о себе:

Что умер я тогда от раны,

Что я погиб в земле поганых,

Никто меня не узнавал

В широком францисканском платье —Ведь сам себя не мог узнать я

Теперь, когда и плащ я снял,

И эти космы расчесал!

Нечаянно случилось так,

Что повстречался мне мой враг, Короче, я проводником

Неделю состоял при нем.

Лишь Богу подобает мщенье.

Но, вспоминая боль обид,

Я не способен на смиренье,

Когда она в крови горит!

От памяти мне не уйти!

И вот в харчевне по пути

Он уловил мой взгляд,

Что он подумал — я не знал,

Но я в тот миг в душе собрал

Всё, чем ужасен ад!

8

Случайно я одну примету

Напомнил, и в ответ на это

Трактирщик сказку рассказал,

И сельской сказкой возбужденный, Лорд Мармион, вооруженный,

К твердыне пиктов поскакал.

А я доспехи и коня

Тайком у спящих взял…

За призрак принял он меня.

Мы сшиблись, копьями звеня,

И он в болото пал!

Тут я взмахнул мечом — и он

Мое лицо узнал:

Ведь я же снял свой капюшон

И шлем на мне блистал!

Я мщенью дал себя увлечь,

Готов был на три дюйма меч

Вонзиться в грудь его,

Но тут я вспомнил старика —

И дрогнула моя рука,

И я злодея своего

Оставил одного!

Мой добрый Остин! В трудный час

Твой дух мне жизнь и счастье спас!

Ведь если б я врага убил,

Я никогда б не получил

Пакет от аббатиссы Витби,

И мне оправданным не быть бы!

Ты, верно, слышала рассказ

О странной адской феерии?

Не знаю, кто они такие,

Те призраки — ад их родил

Иль это ловкий фокус был,

Чтоб от войны отвадить нас, —Но, вдруг свое услышав имя,

Помянутым в ряду с другими,

Я к небесам воззвал тотчас!

9

Я Дугласу все рассказал —

Ведь он семейство наше знал!

Моим рассказом убежден,

Меня сегодня ночью он

В сан рыцаря вновь посвятил,

А этот панцырь, меч и щит —

Те, от которых в битве бурной

Хотспур205 бежал при Оттербурне!

В них Мертвый Дуглас победил! —Мне это Ангус подарил,

Сказав, что будет до утра

Заделана в щите дыра,

А вмятин пропадет и след.

«Сейчас, — сказал он, — в замке нет

И никого и ничего —

Лишь в холле на стене висят

Меч да набор старинных лат —

Оружье предка моего.

Есть пара старых лошадей

Да горстка женщин и детей:

Мужчины все ушли в поход…

И вот, покуда ночь придет,

Стою на страже. А потом,

Вновь опоясанный мечом,

Уйду, надев доспехи эти,

К Серрею в лагерь на рассвете.

10

Мы снова встретимся, когда

Он приведет тебя туда.

Когда б не короля приказ,

То Дуглас бы тебя сейчас

Оставил здесь, но лорд Серрей —Он из числа родни твоей,

И мне почет окажет он…

А я, трудами закален,

Теперь…»

«О, Вильтон, нам опять

Придется счастьем рисковать?

Опять оружию вверять

Свою судьбу? Да разве нет

Мест, где, покинув шумный свет, Мы можем счастье обрести,

Жить в хижине, овец пасти…

Я буду там с тобой!

Ты покраснел? Да, знаю я,

Не в силах вся любовь моя

Тебе вернуть покой,

Пока враждебной клеветой

Запятнан ты, — иди же в бой!

И дух де Клера — будь с тобой!

Да, Клара воина поймет,

Его позор — ее позор,

Да, Клара нынче пристегнет

Бойцу златые звезды шпор,

И меч вручит и в бой кровавый

Тебя пошлет за новой славой!»

11

Залив молчал. На пиках скал

Полночный луч Луны дремал,

И бледный свет ночной

Сквозь амбразуры проникал

В безмолвный замок, в темный зал, В часовне слабо озарял

Алтарь ее резной.

Здесь был не лишним свет Луны —Хоть два священника седых,

Два ветерана боевых,

Величественны и стройны,

В белесых шрамах и рубцах,

Держали факелы в руках.

И с лунным серебром в ночи

Смешались красные лучи,

И колыхались, озаря

Епископа у алтаря.

Под белой митрой кроткий взгляд —Был прост и скромен сей прелат.

И в грубый век гордился тем,

Что стих вергильевых поэм

Он для шотландцев перевел.

Его епископский престол

Не радовал. А рядом с ним

Стоял суров и недвижим

Его отец, сам старый граф.

И меховую шубу сняв,

И соболиный капюшон,

В одну кольчугу облачен,

Морщинистой рукой

Держал он свой широкий меч

(Главы срубивший с многих плеч —Он знал, что значит бой!).

В своем старинном платье он

Стоял, огромен и силен,

Казалось иногда,

Что древний предок пробужден

В День Страшного Суда:

Тяжелый меч и мрачный взгляд, И сам одет, как век назад.

И вот де Вильтон преклонил

Колена перед алтарем.

Он снова сам собою был!

А Клара сразу побледнела,

Но шпоры на него надела

И опоясала мечом.

Что ей подумалось в тот час?

Меч — друг надежный и отважный, И хоть испытан был не раз,

Он предал рыцаря однажды.

Вот Дуглас плоскостью меча

Касается его плеча:

«Святой Андрей благословил

И сам архангел Михаил —

Вставай же, рыцарь!

Сэр Ральф! За короля, за храм, За даму, лучшую из дам,

Ты должен биться».

И вот, когда де Вильтон встал, Епископ Гевиан сказал:

«И не годится

Тебе печалиться о том,

Что честь поругана врагом,

Господь в величии своем

Воздаст сторицей!»

Де Вильтон зарыдал: «Поверь,

Что, где б ни встретил я теперь

Из Дугласов любого, —

Он братом будет мне!»

«Нет, нет, —Граф Ангус закричал в ответ, —Я повторяю снова —

Иди туда, где лорд Серрей!

Я в бой послал двух сыновей,

Пусть меч твой храброго щадит, Но сбей того, кто побежит!»

13

Вот наступил рассветный час,

И Мармион дает приказ

Созвать во двор стрелков.

И грамота была при нем,

Подписанная королем,

И двух проводников

Дал Дуглас лорду. Старый граф, Кларе де Клер, коня подав,

Шепнул: «Пусть ястреб в небе вьется, Над ним добыча посмеется!»

Отряд за ворота идет,

А лорд остался у ворот

И графу Ангусу сказал:

«Холодный, вежливый прием

Меня, признаюсь, раздражал —

Ведь к вам я прислан королем, Но все же дружески вполне

Расстанемся. Дай руку мне,

Сэр Арчибальд!»

Но Дуглас вдруг, Из-под плаща не вынув рук,

Ответил так: «Мои поля,

Мой дом — во власти короля:

Кого угодно может он

Отправить гостем в Танталлон, Будь то хоть герцог, хоть плебей, Король — хозяин этих стен,

Но властью над рукой моей

Не обладает сюзерен —

Рука моя, милорд! И вам

Её вовек я не подам!»

14

Сдержаться Мармион не мог.

Огонь разгневанный прожег

Обветренную кожу щек:

«Как, мне?.. — И он вспылил. —Когда б не борода твоя,

Так этой бы рукою я

Твой череп размозжил!

Милорд — запомни навсегда,

Кто прислан Англией сюда,

Да кем бы ни был он у нас —

Здесь равен каждому из вас!

И вот перед толпой

Безмолвной челяди твоей…

А вы что мешкаете? Эй —

Беритесь за мечи живей! —

Лорд Дуглас! Я, противник твой, Зову тебя на бой!

И если ты ответишь мне,

Что ты дворян найдешь

Знатней меня в твоей стране —Лорд Дуглас! Это — ложь!!!»

И вздрогнул Ангус, покраснев, На щеки выплеснулся гнев,

И громом пронеслись слова:

«Как?.. В логове напасть на льва?

И думаешь уйти

Отсюда с целой головой?

Нет, ни за что, клянусь святой…

Эй, мост поднять! Эй, часовой, Решетку опусти!»

Лорд шпоры дал коню — и тот

Его выносит из ворот,

И по мосту стрелой —

И, часть плюмажа оторвав,

Решетка тяжкая, стремглав,

Упала за спиной.

15

И дробный перестук копыт

Уже в настил моста гремит,

А мост скрипит, дрожа,

И вверх ползет, но конь летит

Стремительней стрижа…

И вот, едва догнав отряд,

Лорд обернул лицо назад,

На башни смотрит и грозится,

Тряся тяжелой рукавицей.

А Дуглас закричал: «Коней!

В погоню, люди, поживей!»

Но скоро яростью своей

Он все же овладел:

«Пусть этот лорд, — исчадье зла, Но королевского посла

Убить я б не посмел!

Век не бывало, видит Бог,

Чтоб рыцарь совершал подлог!

Не зря я недоволен был,

Когда король его хвалил

За грамотность… Святой Ботан, Спасибо, что сынов моих

Не вразумил! Из всех троих

Один епископ Гевиан.

Писать умеет…

Боже мой,

Смягчи, смягчи мой нрав крутой!

Его б на месте я убил…

Но как он смело говорил!

Клянусь мечом — хоть и подлец, Но он — испытанный боец!

Пусть он — с враждебной стороны, Но тоже не хотел войны!

А как владеет он конем!..»

И граф неспешно входит в дом.

16

В дороге лорд был зол и хмур.

Вот миновали Стенриг-мур.

И лорд сказал стрелкам своим: «Пропал куда-то пилигрим…»

А юный Блонт ему в ответ:

«Ну, пилигрим он, или нет —

Но только замерцал рассвет —

Уехал он. А был одет

Так странно…»

«Как? — спросил барон. —Милорд, сегодня мне сквозь сон

То стук мерещился, то звон,

А на рассвете мост, упав,

Залязгал… Вижу — старый граф

Идет, одет в соболий мех,

Как будто холодно ему!

Ведь летом, вроде, ни к чему…

А ветер шубу, как на грех,

И распахни — глядь, вот те на!

Кольчуга ржавая видна,

Которую он на войне

Когда-то с сарацина снял…

Она висела на стене,

А вечером вхожу я в зал —

И нету! Вдруг слуга ведет

Коня — тот, старый Чевиот,

Прекрасный конь… Эх, как он шел, Хоть стар и на ногу тяжел,

Я слышал, как на днях о нем…»

«Постой ты со своим конем!

Ты, Генри, кроме лошадей…

Фитц-Юстас, может ты скорей

Ответ бы мне разумный дал —

Что он такое увидал?»

17

«Так вот, милорд, мы вместе с ним

Увидели, как пилигрим

С копьем, щитом и весь в броне

На графском выехал коне

В ворота. Показалось мне,

Что на того походит он,

Кто вами в Котсвалде сражен».

«Ах, вот как!», — вскрикнул Мармион.

Пока Фитц-Юстас говорил,

Он все уже сообразил:

«Так вот ты кто такой! —

Пробормотал он. — Как же так, Наслушавшись дурацких врак,

Не догадался я, что враг —

Совсем не призрак никакой,

А человек живой!

Слепец! Один удар копья,

И с Вильтоном бы кончил я!

Он, видимо, не прогадал,

Что Дугласу все рассказал:

Недаром три последних дня

Старик косился на меня.

Вмешается ли лорд Серрей?

Ведь все-таки вины моей

Не доказать, пожалуй.

Но Клары надо избегать…

Да, видно, тот, кто начал лгать, Не обойдется ложью малой.

А пилигрим!!! Да как же так,

Не понял я, что это враг,

Что в мире есть один такой,

Кто взглядом спорить мог со мной!»

18

Так, мыслями отягощен,

Под вечер Твид увидел он

И бернардинскую обитель

(Теперь там только два столба —Что ж, это древних стен судьба, И о минувшем не грустите!)

Живет один отшельник там,

Но стоит он, ручаюсь вам,

Всех, кто носил когда-то

Сандалии и капюшон.

Лорд на ночлег был приглашен

По милости аббата.

Лучом рассвета пробужден,

Взошел на башню Мармион.

Шотландский лагерь видит он

На Флодденских холмах.

Палатки блещут белизной,

Как снег, оставшийся весной

На сумрачных хребтах.

Он видит — в лагере врагов

Перемещение рядов,

Движенье за холмом —

Является за рядом ряд,

И копий острия горят

Под утренним лучом.

То флаги круто развернутся,

То их ряды дугой прогнутся,

То сдвинутся, то разойдутся.

И понял опытный барон:

Шотландцы сверху наблюдают,

Как англичане наступают

Внизу, в лощине, с двух сторон.

Шотландцы с Флодденских холмов

Давно увидели врагов,

Оставивших свой стан ночной,

Как вниз и вверх виясь змеей, Полки английских главных сил

Уже переходили Тилл

Через Твайзелский мост.

По граням каменистых гряд

В ущелье, вниз, за рядом ряд

Тесниной шли отряд в отряд,

Как бесконечный хвост.

Там, где боярышник цветет,

Где Тилл медлительный течет,

По тропке, по уступам скал,

Где темный замок нависал,

Над узким арочным мостом,

В ущелье мрачном и крутом,

Поток людей, поток знамен,

Вползая на лесистый склон,

Большие огибал дубы,

Кустарник мял под звук трубы.

В то утро эхом труб звенел

Хор диких скал твоих, Твайзел, И славных множество вождей

Нашли конец в реке твоей!

А там, где в щедрости лесной

Цветет боярышник весной,

Там, оголяя склон горы,

Путь прорубали топоры.

20

Но почему шотландский строй

Всё медлит, не вступая в бой, Когда поток английских сил

Уже ущелье затопил?

И почему Иаков сам,

Сей рыцарь, сей любимец дам,

Не сделав ничего,

Без всякой ярости глядит,

Как лорд Серрей отрезал Твид

От армии его?

Где слава рыцарских мечей?

О Дуглас! Жезл бери скорей,

Рандольф — ведь ты не трус!

О если б встал на час один

Уоллес во главе дружин,

Или искусный Брюс!

Чтоб грянул над страной моей

Клич: «Правда и святой Андрей!»

И этот день бы увидал,

Как Флодден — Беннакборном стал!

Но час бесценный миновал,

И на холме шотландский стан

Взят в клещи войском англичан!

21

Барон следил издалека,

Как маневрируют войска.

Вдруг закричал Фитц-Юстас: «Эй!

Милорд, вы слышите — Серрей!

Британских барабанов гром

Там, между Твидом и холмом!

Вон пушки, конница, стрелки,

Уже за Тиллом все полки!

Шлем — за ремесленный колпак, Когда окажется не так!

Ещё, ещё! А как идут!

Вон там, где заросли, и тут!

Я вижу шелк знамен!

А копья, копья! Целый лес!

Святой Георгий бы воскрес —

Доволен был бы он!»

«Эй, — крикнул Блонт, — кончай болтать!

Что лорд изволит приказать?»

А Мармион вскричал: «Быстрей, За Твид! Туда, где лорд Серрей!

Король не может отступить —

А значит, битве всё же бьггь!

Тогда должна в тылу у нас

Быть леди Клер в опасный час».

И вот уж лорд в седле сидит…

Кивнув аббату, сделал вид,

Что не расслышал, как аббат

Оставить Клару попросил.

…По склону вниз скакал отряд, А рыцарь сам себе твердил:

«Добычу сокол не отдаст,

Ведь старый ворон может быть

Послушен Дугласу… решить

Ее судьбу… Неровен час…

Нет, пусть она со мной идет…»

Вот через Твид опасный брод:

Левей кипит водоворот.

Въезжает лорд в поток,

Фитц-Юстас рядом с Кларой встал, Коня за повод Хьюберт взял

И перейти помог.

Стрелки нестройною толпой,

Отчаянно борясь с водой,

Скакали, кто как мог.

И каждый лук огромный свой

Нес высоко над головой,

Чтобы с сухою тетивой

Вступить в жестокий бой.

Лорд дал коню передохнуть

И снова продолжал свой путь.

Стрелки сравняли строй —

Летят вдоль берега реки,

И вот, догнав свои полки,

Взошли на холм крутой.

23

Отсюда были с вышины

Две грозных армии видные

Тянулся против строя строй

На север и на юг.

Звучал голодных пушек вой —

Салютов громкий звук.

Как не похож их резкий рев

На грохот нынешних боев!

Вот здесь-то, на холме крутом, Под серым каменным крестом

Остановился Мармион,

И Кларе мягко молвил он:

«Отсюда виден будет бой…

В молитве кроткой и святой

Ты Мармиона помяни…

Не хочешь? Бог тебя храни…

Пока я жив — назло судьбе

Я позабочусь о тебе!

Прощай!..

Фитц-Юстас, Блонт, я вам

Отряда половину дам —

Вы оба остаетесь тут.

Но если вдруг нас разобьют —

Спешите в Берик вместе с ней!

А улыбнется счастье нам —

Жестокая! К твоим ногам

Приду с добычею своей!»

Ответа Мармион не ждал,

Отчаянья в ее глазах

Он попросту не увидал,

А сквайров разочаровал,

У них оставив на руках

Ее, — он знал одно: скорее

Домчаться до полков Серрея!

24

— Лорд Мармион? Вы среди нас?

Что ж, сэр, добро пожаловать!

Рад видеть вас в опасный час, Как воина бывалого!

Сейчас всё объясню я вам:

Левей — лорд Стэнли, тут — я сам, Направо я послал своих

Двух сыновей, там, возле них, —Сэр Брайан Тенстолл… В тыл, назад

Я отослал стрелков отряд

И Дакра с конницей, чтоб ей

Прикрыть того, кому трудней.

А ваше место, Мармион,

Там, в авангарде, у знамен,

Где Эдмунд Тенстолл, адмирал, —Вассалов ваших я послал

Туда. Спешите к ним скорей!

«Благодарю вас, лорд Серрей!»

И, словно бурею взметен,

Сорвался с места Мармион.

И вот — уж в авангарде он,

И там раздался крик:

«Лорд Мармион приехал к нам!»

И, прокатившись по холмам,

Тот крик, внушая страх врагам, Их лагеря достиг.

25

А леди Клер и два пажа

Спокойно на холме сидят.

Луч солнца, на траве дрожа,

Уже склонился на закат.

До них дошел приветствий крик, И Юстас головой поник:

«Ох, недостойно здесь торчать, —Он проворчал, — и видит Бог —Шпор золотых нам не видать!

Смотри-ка, враг шатры поджег!»

Пока он говорил,

Лохматой тучей по холмам

Дым покатился к берегам

Вниз, где струится Тилл.

Клубясь вдоль низких берегов, Окутал дым полки врагов,

Передвижения стрелков

От глаз британцев скрыл.

И крики их не выдают,

И менестрели не поют,

Лишь слышится порой,

Как трубачи солдат зовут

Сигнальною трубой,

Но топот тысячи копыт

Британцам ясно говорит,

Что сам Иаков тут, что он

Спешит, покинув горный трон,

Спуститься, что в густом дыму

Полки сползают по холму…

И вдруг сошлись, взметая прах, С мечами, с копьями в руках,

Мелькая в дымных облаках…

И сразу шум такой,

Как будто злобна и слепа

Воюет дьяволов толпа

Там, в туче над землей!

И смерть, и жизнь — всё в крике том, И наступленье, и разгром,

И ужас смешан с торжеством!

Что было там, в дыму, в пыли —Пажи увидеть не могли.

26

Вдруг ветра свежего порыв

Пронесся с запада, открыв

Сражающиеся полки.

Забились пестрые флажки,

Как чайки в бурю над волной,

И, раздробленные войной,

Выкатываются из мглы

Отрядов бурные валы.

Над ними пеной там и тут

Плюмажи рыцарей плывут,

И Юстас разглядел,

Как там над вспышками мечей

В мельканье копий и коней

Всё безудержней, всё сильней

Шел дождь английских стрел.

Мечи и шлемы — вверх и вниз,

И крики дикие неслись.

И мчался, высоко взнесен,

Твой сокол, гордый Мармион.

Лев Ховарда в лучах горел,

За ним флаг Тенстолла белел…

На трех отважных англичан

Шел Гордонов суровый клан,

И Хантли горские полки,

И пограничные стрелки.

На левом фланге, дымом скрыт, Лорд Стэнли Ленокса громит.

Хоть горцы на лихих конях,

Отбросив и щиты, и страх,

На помощь Леноксу спеша,

Летят — и по два палаша

У каждого в руках, —

Напрасна дикая борьба,

И переменчива судьба.

Шотландцам в центре повезло:

Там знамя Тенстолла легло,

Лев Ховарда упал —

Лишь черный сокол над толпой

Куда-то мчался по кривой,

Хоть крик шотландцев боевой

Взметался и крепчал!

Вот с черным соколом флажок

Волна войны несет

То прямо, то куда-то вбок,

Вверх, вниз, назад, вперед…

Как мачту, в бурю средь валов

Без вантов и без парусов.

Блонт не стерпел: «Ко всем чертям

Святых и небо, если там

Всё пропадет сейчас!

Ты, Юстас, Бог тебя храни,

Молитвы с леди Клер бубни,

А я оставлю вас!»

И, захватив стрелков с собой, Помчался он, врезаясь в бой,

И путь прокладывал мечом.

Флажок взлетел — но вновь кругом

Сомкнулся вражий строй,

Как ветви в сумраке лесном

Над вырванной сосной.

Тогда в седло Фитц-Юстас сел, Но медлил, словно бы не смел, Оставив Клару, мчаться в бой.

Вдруг мимо пролетел стрелой

Конь лорда Мармиона —

Раздуты ноздри, взгляд горит, Седло в крови, узда висит

И порвана попона.

Фитц-Юстас на коня взглянул —И, девушке махнув рукой,

Помчался вниз крутой тропой —И в гуще боя утонул…

28

А Клара? В страшный час одна

Что чувствовать она должна?

Как потрясен был юный ум,

Когда, следя как по холмам

Катился пораженья шум,

Она кричала: «Вильтон там?

Зачем он брошен злой судьбой

В отчаянный, смертельный бой?»

И вдруг два всадника спешат

К холму на взмыленных конях

И раненого на руках

Везут, и кровь стекает с лат, В руке меча обломок сжат,

И панцырь дорогой пробит,

Шлем исковеркан и помят,

И сокол больше не парит…

О, неужели это он,

Высокомерный Мармион?

А Блонт доспехи развязал,

Потом, вглядевшись в цвет лица, —«Клянусь Георгием, — сказал, —Его добили до конца!

Смотри: и череп разможжен!

Прощай, лорд Мармион!»

«Эй, Блонт, — Фитц-Юстас говорит, —Молчи! Он жив — смотри, глядит!»

29

Шлем снят. Глубокий вздох — и вдруг

Лорд дико посмотрел вокруг:

«Где Блонт? Чего Фитц-Юстас ждет?

Эй, стойте, заячьи сердца!

Флажок мой!.. Бейтесь до конца!

Кричите: „Мармион — вперед!”

Клич смолк навек. Мой древний род

Окончился… Страна моя!

С тобой в последних мыслях я!

Эй, Блонт, возьми кольцо скорее —И к Дакру! Пусть он в бой спешит.

Фитц-Юстас, торопись к Серрею, Скажи ему, что я убит,

Что безупречный Тенстолл пал, Остался только адмирал.

Скажи, чтоб Стэнли вел прорыв, И Честер — если Честер жив —Пусть в центр ударят, если ж нет, —Нам больше не видать побед

И Англии живой не быть!..

Эй, дважды, что ли вас просить?

Оставьте умирать меня

Здесь одного. Ну, на коня!»

И вот один остался он.

И Клара в страхе не глядит,

Боль выдавила тихий стон:

«Меня никто не напоит?

Где все, кого мой дом взрастил?

Воды, воды, нет больше сил!»

30

О, женщина! Ты так лукава,

Капризна, как осины тень,

Нередко лжива ты… Но, право, Ты — сущий ангел в скорбный день.

Смертельной мукою свело

Барона гордое чело,

И дева, шлем его схватив,

Бежит к ближайшему ручью,

Обиды разом позабыв,

И страх, и ненависть свою.

Уже склонилась над водой,

Но вдруг отпрянула она:

Ручей, когда-то голубой,

Кровавым сделала война!

Но где воды найти? И вдруг

Ключ светлый перед ней

Алмаза чище. А вокруг —

Ограда из камней,

И слов чернеет полукруг:

«УСТАЛЫЙ СТРАННИК, ПЕЙ

И ПОМЯНИ СИБИЛЛУ ГРЕЙ

В МОЛИТВЕ ИСКРЕННЕЙ ТВОЕЙ!»

Наполнив шлем, она спешит

Туда, где раненый лежит,

И видит: рядом с ним — монах

Стоит с распятием в руках.

Священный долг его призвал

На поле грозного сраженья,

Чтоб он убитых отпевал,

И раненым дал утешенье.

31

Лорд жадно пил, томимый жаром.

Над ним склонилась молча Клара

Омыть лицо ему. «О, кто ты?

Ты — Клара? Констанс? Чья забота?..»

И вспомнив, крикнул: «Прочь,

Не надо исповеди мне!

Я должен ей помочь!

Молиться некогда и не…

…Прости и выслушай рассказ…»

«Нет, Мармион, в твой смертный час

Душа заботиться должна

Была бы не о том…

Что — Констанс? Умерла она

На Острове Святом!»

С земли поднялся Мармион,

Как будто и не ранен он,

Хоть кровь лилась сильней.

«А-а! Это — правда?

Так и знал,

Что правду он тогда сказал!

О, если б всех чертей

Я умолил хоть день мне дать,

Чтоб в Линдисфарн прийти опять —С огнем нагрянуть и мечом,

Убить попов пред алтарем,

Пускай орут в огне!

Я остров превратил бы в ад,

А демон мести был бы рад

И дал отсрочку мне!

Но только этому не быть…

Будь проклят мародер ничтожный, Который смог меня убить,

Будь проклят меч мой ненадежный!

У грешника рука слабей…»

И наземь рухнул лорд пред ней.

32

Она перевязала раны.

Монах молился неустанно,

Но Мармион ему сказал,

Что и молитвы не слыхал:

Здесь рядом женский голос пел: «В проигранном бою,

в поле открытом, Найдешь ты смерть свою,

в землю не зарытый!..»

«Изыди, враг! Смотри, сын мой, На крест Спасителя святой!

Подумай о душе своей!

Немало я видал смертей

И грешников, но в первый раз

Такое вижу, как сейчас!»

Вновь жарче стал притихший бой, И клич донесся громовой:

«Святой Георгий с нами!

В бой, Стэнли!!!»

Вздрогнул Мармион

И, словно светом озарен,

С горящими глазами

Меча обломок роковой

Подняв, он крикнул: «Честер, в бой!

Победа, Стэнли! Враг сражен!»

И смолк навеки Мармион.

33

Уже смеркалось, но как днем,

Теснясь, редеющим кольцом

Вкруг короля, шотландский строй

Вел безнадежный, страшный бой.

Где авангард ваш грозовой?

Где Хоум, где Хантли дикий?

О, если бы в день битвы мог

Тут загудеть Роландов рог,

Чье эхо Карл Великий

Как зов предсмертный услыхал

Вдали от Ронсевальских скал —Шотландцы! Вас бы этот рог

От мародерства остерег!

И повернул бы вспять

Тот день, ужаснейший из дней, Когда средь Флодденских полей

Честь Каледонии моей

Ложилась умирать!

Но что жалеть?..

Средь мрачных мест, Где высится Сибиллы крест,

Не слышен Кларе дальний бой.

И лишь сова кричит порой,

Да мародеры в тьме ночной…

Монах коня подводит ей:

«О леди! Прочь! Скорей, скорей!»

Он Клару проводить спешит

В часовню Тилмута, где Твид

Под стенами шумит.

И до утра у алтаря

Молились. А когда заря

Забрезжила из-за морей,

Сам лорд Фитц-Клер пришел за ней.

34

А там, где вересковый склон

Горячей кровью напоён,

Свистит поток английских стрел; И на шотландцев полетел

За эскадроном эскадрон

Со всех сторон, со всех сторон —Шотландцы не сдаются,

Хоть копья о броню гремят,

И стрелы, словно снег, летят, И рыцари за рядом ряд

Сквозь оборону рвутся.

Но копий лес непроходим:

Лишь падает один — за ним

Встает с копьем другой,

И, как стена, несокрушим

Фаланги плотный строй!

Дерется грум, как дворянин,

Как рыцарь — паж любой…

Но скоро крылья средь долин

Расправил мрак ночной,

Укрыв кровавые поля

И раненого короля.

И силы армии своей

Отводит мудрый лорд Серрей.

Вот так же бурною весной

С полей сбегает снег,

Так — прочь уходит вал морской, Остановив набег —Тот вал, что был могуч и крут, Отхлынул в несколько минут,

И вот потерям счет ведут

Шотландские вожди.

И беспорядочно спешит

Остаток войска через Твид,

И эхо плещет и гудит

У темных скал в груди,

Чтоб средь шотландских гор и дол

Печальным стоном слух прошел, И чтоб навеки этот стон

Был в скорбных песнях сохранен, Чтоб знали внуки сыновей

Про ужас Флодденских полей,

Где сломаным лежит

Копье Шотландии моей

И гордый щит пробит.

35

День тронул острых гор края.

Шотландия! Здесь честь твоя —Здесь рыцари твои легли!

Совсем немногие ушли…

Поверь, что здесь Иаков пал,

Хоть труп никто не опознал —

Изрублен он в бою,

Но пусть душа твоя не ждет,

Что странник царственный придет

Опять в страну свою:

Он в битве жизнью пренебрег,

Разгрома пережить не смог,

Искромсаны остатки лат,

Но верный меч в руке зажат.

…Кто мог судьбу твою

В ту ночь веселья предсказать?

Не я. Я ж буду продолжать

Историю свою.

36

Рассказ мой краток: труп нашли

Подле креста и отвезли

В суровый Личфилд, в южный неф.

Там водружен был барельеф —

Барона мраморный портрет.

Увы! Могилы больше нет:

Ее в день штурма роковой

Фанатик Брук сравнял с землей, За что и поплатился сам,

Благодаренье небесам!

Там прежде был изображен

В высокой нише Мармион,

Простерший руки в небеса,

У ног его — фигура пса,

А всё кругом — и щит герба,

И ниши тонкая резьба —

Сверкало яркой позолотой.

И хоть Фитц-Юстаса заботой

Священник лорда отпевал —

Лорд никогда здесь не лежал:

В его могиле спит другой.

Лесник, шотландец молодой,

Что Ленокса сопровождал

Под Флодден, как его вассал.

Смертельной раной изнурен,

Увидел крест Сибиллы он,

Подполз туда, где лорд лежал, И рядом с Мармионом пал.

Нож мародера искромсал

Обоих — кто б теперь узнал,

Где лорд, а где чужой вассал?

И там, где должен спать барон, Лесник вкушает вечный сон.

37

Трудней сказать, где погребен

На самом деле Мармион.

Неумолимый ход времен

Давно смахнул рукой своей

И скромный крест Сибиллы Грей, И ограждение колодца,

И лишь ручей неспешно льется

С холма, где путники порой

Стоят, взойдя на склон крутой

И поле битвы озирают.

Или подпаски забредают

Сюда, где так орешник густ,

Венки сплетают, сев под куст, И даже не подозревают,

Что здесь, без надписей и плит, Отважный Мармион зарыт.

И если ты туда придешь —

Уйми в душе гордыни дрожь:

Ведь если с правого пути

Случалось и тебе сойти,

А каждый следующий шаг

Ты снова совершал не так —

Ты строго не спеши судить:

Свой грех сумел он искупить —Скажи: «За Англию свою

С мечом в руке он пал в бою!»

38

Едва ли нужно объяснять

Тому, кто сам не смог понять, Что первым в битве Вильтон был.

Он в чаще копий путь пробил,

В седло Серрея подсадил,

Когда под тем был конь убит.

Хоть в «Хрониках» о нем молчит

Достопочтенный Холлиншед —

О Вильтоне ни строчки нет —

Но он всей битвы был душой,

Де Вильтон — Флоддена герой!

Ему опять возвращены

Все земли, титулы, чины;

И предков герб украсил он

Гербами тех, кто им сражен.

Прелестные простушки! Вам

(Тем, кто из вас не понял сам

Невесты чувства), — я опять

Вам не хотел бы объяснять,

Что верность Клары быть должна

Бесспорно вознаграждена!

Венчал их, как известно нам,

Архиепископ Волей сам,

Так их союз был закреплен,

Торжественно благословлен

Фитц-Клерами и королем.

(И шутку я слыхал о том,

Что королевиной рукой

Чулок был брошен в их покой!) И много-много лет потом,

Когда венчался кто-нибудь,

Их не могли не помянуть:

«Пример для всякой юной пары —Любовь де Вильтона и Клары!»


L’ENVOY


Ну что ж, роман пора кончать!

Хочу успеха пожелать,

Мои читатели, всем вам:

Тем государственным мужам,

Что снизошли до этих строк,

Я пожелать одно бы мог:

Кто руки чистыми хранит,

Кто мысль разумную несет —

Тому, кто сердцем патриот,

Чтоб был примером Вильям Питт!

Венков — желаю всем бойцам,

Сплетённых пальчиками дам.

Желаю дамам дорогим —

Пусть рыцари послужат им,

А что я пожелаю вам,

Вам, рыцари? Прекрасных дам.

Побольше знаний грешным нам,

Подушек мягких старикам…

Ну, а тебе, мой дорогой,

Кого рассказ ограбил мой,

Отняв игры часок-другой?

Каникул славных.

А затем

Спокойной ночи всем, всем, всем.


1808. Ашестил, Эттрикский лес.