КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 438730 томов
Объем библиотеки - 608 Гб.
Всего авторов - 207173
Пользователей - 97842

Впечатления

Serg55 про Башибузук: Господин поручик (Альтернативная история)

как-то не связано с первой книгой, в третьей что ли встретяться ГГ?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Захарова: Оборотная сторона жизни (Юмористическая фантастика)

а где продолжение?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
martin-games про Теоли: Сандэр. Царь пустыни. Том II (Фэнтези: прочее)

Ну и зачем это публиковать? Кусочек книги, которую автор только начал писать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Богородников: Властелин бумажек и промокашек (СИ) (Альтернативная история)

почитал бы продолжение

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
martin-games про Губарев: Повелитель Хаоса (Героическая фантастика)

Зачем огрызки незаконченных книг публиковать?????

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Tata1109 про Алюшина: Актриса на главную роль (Детективы)

Не осилила! Сломалась на середине книги.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Зорич: Ты победил (Фэнтези: прочее)

Вторая часть уже полюбившейся (мне лично) СИ «Свод равновесия» (по сравнению с первой) выглядит несколько «блекло», однако это (все же) не заставляет разочароваться в целом. Не знаю в чем тут дело, наверное в том — что если часть первая открывает (нам) некий новый и весьма интересный мир в жанре «фентези», то часть вторая представляет собой лишь некое почти детективное (с элементами магии) расследование убийства некого особо-уполномоченного лица (чуть не сказал «особиста»)) на каком-то затерянном острове, расположенном в далекой-далекой провинции.

В связи с этим (в первой половине книги) у читателя наверняка произойдет некое «падение интереса», однако (думаю) что это все же не повод бросать эту СИ, не дочитав до финала. Кстати, (по замыслу книги) ГГ (известный нам по первой части) так же сперва воспринимает свое назначение, как некую почетную ссылку (мол, спасибо на том, что не казнили)... но вскоре события (что называется) «понесутся вскачь».

Глупо заниматься пересказом «происходящего», однако нельзя не отметить что «вся эта ситуация» продолжает неторопливо раскрывать «тему данного мира» (и неких уже известных персонажей), пусть и не со столь «яркой стороны» (как это было в начале), но чем ближе к финалу — тем все же интереснее...

В искомом финале нас ожидают масштабные «разборки» и «ловля на живца» (в которой как ни странно наживка в виде гиганских червяков, играет совсем не последнюю роль)). Резюмируя окончательный вердикт — эту СИ буду вычитывать дальше... хоть и без особого фанатизма))

P.S И конечно эту часть можно читать вполне самостоятельно (без учета хронологии), однако желательно сперва прочесть часть первую, иначе впечатления от прочтения (в итоге) останутся вполне посредственными.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).

Портрет Кати Е. (fb2)

- Портрет Кати Е. 745 Кб, 34с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Валерий Михайлович Воскобойников

Настройки текста:



Валерий Михайлович Воскобойников Портрет Кати Е.

Есть девочки, которых никогда не назовут мальчиком. А Катю называют часто.

— Хулиган противный, слезай с забора сейчас же! — кричат дворники Кате.

И Катя слезает.

— Мальчик, ты не там переходишь улицу, — говорит, проезжая, милицейская машина.

И Катя переходит там.

Ночью маме снятся кошмары. Ее дочь сидит на паруснике, на самой вершине Адмиралтейской иглы и помахивает ногами. Внизу свистят дворники и милиционеры, но Катя слезать не хочет.



— Почему ты не обращаешь внимания на записи в дневнике? — говорит Катина мама Катиному папе наутро.

А папа вздыхает и по-прежнему не обращает внимания.

Наконец мама не выдерживает. На родительском собрании она берет слово.

Собрание решает: Катю пересадить к Дорину.

— Такая хорошая девочка, а болтушка, — говорит Василиса Аркадьевна, классный воспитатель, — это последний шанс.

— Дорин из тебя человека сделает, — говорит мама вечером после собрания.

А Катя молчит. Она расчесывает волосы на ночь и все равно молчит. А обычно она в это время разговаривает со скворцом Петькой или сама себе напевает.

«Кто же будет сидеть с Ниной?» — думает Катя. Нина — любимая Катина подруга. Сейчас ее в школе нет. Сейчас Нина болеет свинкой.

Дорин с первого дня первого класса был отличником. Он получал всегда одни пятерки. Даже четверки у него появлялись редко.

Если в школе устраивали торжественный митинг — Дорин на нем выступал. Если дарили цветы уважаемому человеку перед строем дружины — это делал Дорин.

Однажды класс в полном составе сбежал с уроков на фильм «Шпиона лови в себе». Дорин сбежал тоже. Он добежал до кино со всеми, а у касс незаметно скрылся и побежал в обратную сторону, то есть в школу.

Другому за это попало бы от класса. Но к Дорину все привыкли, от него этого ждали. И ему было хорошо, хотя всему классу потом было, конечно, плохо.

Если в перемену шумели, спорили о футболе, Дорин молчал за своей партой. Говорили о космонавтах, Дорин тоже молчал. Девчонки обсуждали одежду учителей, Дорин, конечно, молчал. Он был самым тихим в свободной от уроков жизни класса, этот Дорин.

* * *

Такого тумана Катя не видела ни разу в жизни. Как будто это и не туман вовсе, а военная дымовая завеса, пущенная кем-то специально, чтобы люди не могли попасть на свою работу, опоздали в школу, чтобы автобусы останавливались толпой на каждом перекрестке, а потом неуверенно переезжали улицу. Туман бродил вокруг светофоров, слепил фары машинам.

Катя понюхала туман. Он, оказывается, имел запах. Он пах старыми мокрыми щепками.

Можно было заблудиться и прийти в школу на второй урок, но тут попался на дороге Дорин. Вернее, Катя попалась ему и Дорин ее обогнал.

У них в классе мальчишки не здороваются при встрече на улице, если встреча не специальная. Отводят глаза, будто не узнают. А Дорин здоровается. Он и с учителями здоровается со всеми. И дверь им открывает, оставаясь сам позади.

— Здравствуй, Ермолова, — сказал Дорин и обогнал ее на несколько шагов.

— Дорин, а Дорин! — крикнула ему Катя. — А меня на твою парту сажают.

— Как на мою? — удивился Дорин.

Он забыл, что до звонка всего чуть-чуть, и дал догнать себя Кате.

— А так, на твою. Василиса Аркадьевна моей маме вчера сказала.

— А кто это попросил?

— Очень нужно, конечно, не я.

— Куда же меня пересадят? — расстроился Дорин.

— Тебя никуда. Ты рядом со мной будешь сидеть, чтобы исправлять меня. Это все Василиса Аркадьевна сказала.

— Раз сказала, значит, нужно, — вздохнул Дорин и снова пошел быстрыми шагами.

Катя еле успевала за ним. А бежать не хотелось. Что она, физкультурник, что ли? Он будет идти по улице, а она рядом с ним бежать. И она отстала. Но в школу все-таки успела. И пальто сдала до звонка, и в класс вошла, и только тогда зазвенел звонок.

Первый урок был легкий — рисование.

— Дорин, а Дорин, — сказала Катя.

— Молчи, — сказал Дорин.

— Смотри, кто-то по стене ползет.

Дорин не отвечал и на стену не смотрел.

— Дорин, убери с моей половины локоть.

— Не болтай.

Он писал сегодняшнее число, облизывая нижнюю губу, и очень старался. А Катя уже написала.

— Привык один всю парту занимать.

Дорин молчал.

Катя провела пальцем по парте.

— Эта половина моя, эта — твоя.

— Я и так на своей сижу.

— Вот это ты видел? Вот этот мой кулак?

— Катерина Ермолова! — крикнул учитель. — А я слышал, ты исправляешься.

В дневнике Кати он написал замечание: «Показывала кулак на уроке рисования».

Вечером Катя вышла во двор. Во дворе гуляли малыши. Они ходили вокруг деревянной горки и не могли на нее забраться. Родители малышей скалывали детскими лопатками лед с лесенки. Наконец лед весь скололи и родители по разу съехали вниз. Некоторым понравилось, и они прокатились еще по разу. Потом стали кататься малыши. Но малыши были неорганизованными. Один стоит на горке и кричит вниз, чтоб ему освобождали дорогу, а потом съедет и сам становится на этой дороге.

Катя предложила кататься вагончиками. Все цеплялись друг за друга и ехали вниз. Внизу у конца ледяной дорожки получалась куча мала. Когда Катя в третий раз вылезла из этой кучи вся белая, в ледяной трухе, ее остановила женщина в красивой шубе.



— Вероятно, ты Катя Ермолова?

— Я. А как вы узнали?

— Да так вот, по рассказам, — усмехнулась женщина.

Катя привела ее к своей квартире.

Дверь открыл Катин папа с ножом в руке. Он, если что делал, то всегда забывал положить вещь, которой работал, на место, когда звонили, и шел с этой вещью открывать.

Женщина в шубе странно посмотрела на большой кухонный нож в папиной руке и сказала:

— Я мама Левы Дорина.

Папа засмущался и спрятал нож за спину. Женщина еще раз странно посмотрела на папу и вошла в квартиру.

А Катя вернулась на горку. Но там стало ей неинтересно, потому что интересней было бы послушать разговор папы с доринской матерью.

— У тебя опять замечание, — сказала Катина мама вечером за чаем. — Ну зачем ты показывала кулак Леве Дорину?

Катя молчала.

— Разве я показываю папе кулак? Что ты молчишь? Скажи, я показываю?

Папа вынул платок и стал в него сморкаться. Было похоже, что он в этот платок смеется.

— Ты не молчи. Ты скажи, я показываю кулак кому-нибудь на улице? — настаивала мама.

— Нет, — сказала Катя тихо.

— А ты вот показываешь. Человеку, который тебя исправляет.

— Я больше не буду в следующий раз.

— Ты каждый день говоришь свое «больше не буду».

— И нет. Про кулак не говорила. Про плоты и про рваное платье говорила, а про кулак — ни разу.

— Ладно, — сказал папа, — пошли играть в шашки.

— Нет, ты подожди. Ты видишь, я ее воспитываю.

Но папа уже ушел в комнату.

Про разговор с матерью Дорина он ничего не сказал. Или разговор был такой секретный?

* * *

В комнате у Кати жил говорящий скворец Петька. Этот скворец раньше принадлежал тунеядцу Ляпину с первого этажа. Про Ляпина все говорили, что у него светлая голова, но он сбился с пути. И терпели его художества, пока не кончилось терпение.

Ляпин ловил птиц и торговал ими на рынках. А дома у него постоянно жил в своей клетке скворец Петька. И Ляпин научил его говорить. Когда у Ляпина было хорошее настроение — Петька учился хорошим словам, когда настроение было разное — Петька учился словам разным.

Однажды была выставка птиц, и Петька занял там первое место среди скворцов по чистоте выговора. Его пригласили участвовать в телевизионной передаче. Ляпин к этой передаче купил себе белую рубашку и занял галстук у Катиного отца.

Передача называлась «Привет вам, птицы». Сначала артистка прочитала рассказ писателя Виктора Голявкина, который тоже так назывался — «Привет вам, птицы», а потом выступал скворец Петька. Его клетка стояла на высокой круглой тумбе под яркими прожекторами, от которых шел жар. И когда к Петькиной клетке оператор подвез камеру, а с другой стороны подсунули микрофон, Петька вдруг вместо «доброго утра» или «ну-ка, ну-ка» закричал: «Привет дуракам! Привет дуракам!»

— Ой-ой! — испугался оператор и сел около камеры на пол.

— Ох, — зажал уши режиссер, а потом стал пить воду большими глотками прямо из графина.

А тунеядец Ляпин бегал вокруг клетки, стучал кулаком по решетке и грозил разными словами.

После этой передачи некоторые телезрители написали коллективное письмо в газету о том, что их несправедливо презирают.

А тунеядца Ляпина судили общественным судом жильцы дома.

И теперь Ляпин исправляется на заготовках леса, а скворец Петька исправляется в комнате у Кати.

Птицы быстро забывают разные слова, если при них не повторяют эти слова люди. Но Петька еще не все забыл, зато тунеядец Ляпин уже исправился и пишет в домовый комитет письма, в которых обещает поступить на завод учеником пожарного, а по телевизору никогда больше не выступать, сколько бы его ни звали.

* * *

На следующий урок рисования учитель принес фарфоровый кувшин и деревянную подставку. Подставку он поставил на стол, кувшин на подставку.

— Всем видно? — спросил он.

— Всем! — ответили все.

— Тогда рисуйте. Не забудьте о светотени.

Катя рисовала плохо. Она смотрела, как проводит прямые линии Дорин, и удивлялась, как это у него правильно получается. Даже ручка изгибается так же плавно, как у кувшина.

Она протерла бумагу до дырки в одном месте, и наконец у нее получилось что-то похожее. А время еще оставалось.

И Катя нарисовала цветы. Сначала колокольчик. Тонкий стебель и головка наклонились вниз, потом ромашку. Ромашка получилась широкая, как парашют. Еще одну ромашку.

— Что ты делаешь? — удивился Дорин. — Мы же с натуры рисуем.

— С какой еще натуры?

— С простой. Нельзя рисовать лишнего. Сотри цветы.

— Подумаешь, воспитатель! Не хочу я их стирать.

И учитель ее услышал. Дорина не слышал, а ее так сразу.

— Ермолова, — сказал учитель, — сейчас я к тебе подойду.

И подошел.

— Кувшин нарисован почти верно. Вижу, ты исправляешься. Зато цветы, придуманные тобой, протыкают кувшин насквозь. Представь: разве это возможно? В следующий раз поставлю за такую фантазию два.

И он показал, как должны стоять в кувшине эти цветы.

* * *

На сбор отряда Катя ехала в автобусе. Она сидела у окна и смотрела на улицу.

Впереди ехал тоже автобус, и Катин стал догонять его. Вот они поехали уже рядом. Из того автобуса на Катю смотрел парень.

Он тоже сидел у окна. Он посмотрел на Катю и подмигнул ей. Тут Катин автобус стал обгонять парня, и Катя помахала рукой: «До свидания». А парень покачал головой и снова подмигнул. Они поехали вровень и продолжали друг другу подмигивать и улыбаться.

Парень снова подмигнул, но Катин автобус рванулся вперед изо всех сил, Катя показала парню язык и скоро забыла про него. Но на перекрестке их автобусы снова поравнялись, и парень сделал Кате нос: приставил к своему носу большой палец, а остальными пальцами подрыгал в воздухе.

Тут он начал отставать уже окончательно, и Катя сделала нос сразу двумя руками: «Вот тебе, получай».

А потом начался сбор отряда. Вернее, он никак не мог начаться, потому что все ждали нового пионервожатого.

— Ваш вожатый — рабочий с шефского завода, — сказала Василиса Аркадьевна.

Все его ждали, и он наконец вбежал. Это был тот самый парень, который отстал от Кати в своем автобусе.

— Извините, проехал лишнюю остановку, — сказал он, тяжело дыша.

— Это ваш новый пионервожатый, — сказала Василиса Аркадьевна, — он с вамп будет знакомиться, а я пока выйду.

И знакомство началось.

Все зашумели, кто как захотел, а пионервожатый стоял у стола и открывал рот, но сказать ничего не мог.

Все кашляли, чихали, мяукали, смеялись. Молчали только Катя и Дорин. Дорин молчал, потому что он был командиром отряда, и потому, что он молчал всегда. А Катя молчала, потому что пионервожатый получался ей как бы хорошим знакомым, знакомей, чем многие люди.

Вдруг пионервожатый отошел от стола, остановился посреди класса и сделал стойку на руках. Он стоял так, на руках, долго. Ноги у него покачивались вперед-назад, и сам он изогнул шею и смотрел в потолок.



Все сразу стихли. Но в это время дверь открыли завуч с директором. Завуч вошел в класс, говоря директору что-то через плечо назад и не видя стоящего на руках посреди класса пионервожатого. А директор открыл рот, прислонился к двери и полез в карман за таблетками. От сердечной боли. И завуч, наконец, тоже увидел, тихо сказал: «Извините» — и стал пятиться в коридор. Они оба, директор и завуч, захлопнули за собой дверь и куда-то быстро побежали по коридору. Тут пионервожатый вскочил на ноги, тоже выбежал в коридор и тоже побежал куда-то, наверно, догонять их.

Больше в класс он уже не вернулся. Зато вернулась Василиса Аркадьевна. Она сказала, что сбора не будет, и чтобы все без разговоров быстро шли по домам.

* * *

— Моя мама и я приглашаем тебя в гости, — сказал Кате Дорин.

— Зачем?

— Как зачем? Ей ведь нужно узнать, с кем я сижу на уроках.

И Дорин сказал адрес.

— Ты должна тщательно причесаться, — сказала Катина мама дома, — и уши проверь, и ногти.

— А вот и Катя. Левушка, это Катя! — сказала мать Дорина очень радостным голосом, когда Катя пришла к ним.

И Дорин вышел в прихожую.

— Раздевайся, Катя. Шапку на этот столик, — говорила мать Дорина.

И Катя разделась, положила шапку на столик.

Потом они с Дориным пошли в комнату. В комнате у Дорина был свой секретер. Дорин показал, как ловко откидывается у него стенка и делается столом.

— Места занимает не много и приучает к порядку, — сказал он.

— Это Жюль Верн, да? — увидела книги Катя. — Я «Дети капитана Гранта» читала. А «Таинственный остров» мама все обещает принести, а не несет. Говорит, на работе у них очередь.

— Я тоже еще не читал. Мне недавно еще подарили. Для развития воображения, — сказал Дорин.

Пришла мама из кухни.

— Сейчас Левушка нам поиграет на скрипке, а потом будем пить чай, — сказала она, — ты, Катенька, не возражаешь?

Катя не возражала.

Дорин вынул скрипку из футляра, который лежал за секретером, и прижал ее подбородком к плечу.

— Может быть, ты, Катенька, хочешь исполнить что-нибудь? — спросила доринская мама.

— На скрипке? — удивилась Катя. — Я не умею. Я вообще ни на чем не умею. У нас наверху сосед — артист, он целый день играет на пианино — все слышно.

— Тебе, Катя, очень пошла бы скрипка, — сказала доринская мама, и Дорин заиграл.

Потом они пили чай с круглым печеньем «Мария», говорили про погоду, а Дорин говорил про уроки.

— Тебя до которого часа отпустили? — спросила доринская мама.

— Не знаю, — сказала Катя.

— Мы с Левой тебя проводим.

В прихожей на полках под потолком стояли разные книги.

— Меня вот по этой книге воспитывают, — показал Дорин на самую толстую в блестящей желтой обложке, — а тебя по какой?

Его мать как раз вышла на кухню проверить газ.

— Меня? — удивилась Катя. — Не знаю. Просто так, наверно, без книг.

— Ну, значит, они от тебя скрывают. Я случайно прочитал ту книгу. Теперь знаю даже вперед, как в следующем году будут меня растить. Там все по годам размечено.

На улице доринская мама взяла Катю за руку, сама пошла посередине, и так они дошли до Катиного дома.

* * *

Фамилия Козодоя была Козодоев. Но все ребята звали его Козодой. Он жил в соседнем с Катиным дворе. И Катя раньше была с ним в детском саду в одной группе.

В эту зиму Козодой вдруг начал кидаться снежками. Никогда не кидался и вдруг начал. Идет Катя в булочную — уже ждет ее Козодой с готовым снежком.

— Дурак! — кричит ему Катя.

А на обратном пути Козодой подкарауливает снова.

Однажды увидел Катю в форточке и тоже кинул. Катя спряталась за окно, а снежок влетел в комнату и разбился на паркете. От него растеклась грязная вода.

— В меня, между прочим, снежками не кидаются, — сказала тогда мама.

— А я-то при чем! — обиделась Катя.

— Как знать, — улыбнулся папа.

Катя шла с Дориным из школы. Им ведь по дороге. И вдруг прямо о Катину шапку ударился крепкий снежок. Ударился и сбил шапку набок.

На углу стоял Козодой и готовил еще два снежка.

— Козодоище! — хотела крикнуть Катя.

Но Дорин вдруг втянул голову в плечи, будто в него, а не в Катю целился Козодой, и сказал:

— Пошли быстрее, лучше не связываться.

* * *

— А теперь ты должна пригласить Леву к себе, — сказала Катина мама.

— Почему должна?

— Это долг вежливости. Если ты была в гостях, то обязательно должна пригласить к себе хозяев.

В субботу был Катин день рождения.

На день рождения пришли Катины двоюродные сестры Маша и Даша. И пришел Дорин.

Дорин подарил большую книгу «Искусство вышивки».

Катя повела всех к себе в комнату и показала камни, которые ей подарил дядя, геолог.

— Смотрите, смотрите, — говорила она, — это ирризирующий шпат. Повернешь так — камень как камень, а вот так, — во, видите, как он сразу внутри засветился.

Дорин взял этот ирризирующий шпат, покрутил его, положил на место.

— На картине художника Куинджи «Лунная ночь на Днепре», — сказал он, — вот там вода светится по-настоящему.

И девочки все замолчали, потому что они еще не видели этой картины Куинджи.

Потом в комнату пришел папа. Он принес керосиновую лампу, погасил свет и стал показывать разных зверей и людей на стене. Он держал руки перед горящей лампочкой, сжимал и разводил пальцы, а на стене звери разевали пасть, два петуха наскакивали друг на друга, а старик Мокей смешно хватал себя за бороду и кланялся зрителям.

Потом все пили лимонад и ели разную еду, которую целый день готовила мама.

Потом разговаривали со скворцом Петькой. Он был в хорошем настроении и кричал: «Красота! Красота!» Но когда на него перестали обращать внимание, он вдруг подпрыгнул в клетке и сказал ясным голосом тунеядца Ляпина:

— Морда, дай порубать скворушке.

И все смутились, а Катин папа сразу накрыл клетку покрывалом, чтобы Петька подумал, что наступила ночь и заснул.

Все стали играть в игру «хлоп-хлоп, топ-топ». И Катин папа играл, и мама тоже. А Дорин вдруг сказал, что сделает сейчас стойку на руках, как тот пионервожатый.

Его отговаривали, но он все равно пытался встать на руки у стены, но не встал, а растянулся поперек комнаты и стал изображать умирающего, и все смеялись, и он тоже.

Потом пошли на улицу. Сначала посадили сестер Машу и Дашу в троллейбус. Мама вернулась домой мыть посуду. А Катя с папой пошли провожать Дорина. Папа сказал, что он на минутку отлучится в магазин, а потом их догонит.

И только он отошел, как сразу подскочил к ним Козодой.

— Ты, — сказал он Дорину, — иди сюда.

— Не ходи — испугалась Катя и взяла Дорина за руку.

Но Дорин сжался, втянул голову в плечи, как в прошлый раз, и поплелся за Козодоем. Они скрылись в парадной.

Катя оглянулась, не догоняет ли их папа. Папа их не догонял. Тогда она тоже вошла в парадную.

В парадной, прижавшись в угол, стоял Дорин, а перед ним махал кулаками Козодой.

— Придешь сюда? — спрашивал Козодой и замахивался.

Дорин каждый раз вздрагивал, но молчал.

Вдруг он увидел Катю и сказал тихо:

— Больше не приду.

Козодой тоже увидел Катю и закричал обрадованно:

— Только приди! Приди попробуй!

И сбил с Дорина шапку.

Дорин молча нагнулся за шапкой. Козодой вдруг обхватил его голову и начал пригибать к полу.

А Катя подскочила к ним, схватила доринскую шапку и стала колотить этой шапкой Козодоя по спине. Но Козодою это было не больно, он все больше пригибал Дорина за голову к полу, и они оба громко кряхтели.



И тут вдруг Катя увидела красное большое ухо, которое торчало у Козодоя из-под шапки. Она вцепилась в это ухо изо всех сил и стала его дергать в разные стороны.

Козодой завизжал диким голосом, шапка ого тоже упала на пол, он выпустил Дорина и все визжал и дергал головой вслед за ухом. Катя от этого визга никак не могла выпустить ухо, а все тянула его, тянула, и сама тоже кричала. А Дорин вдруг громко заплакал, хотя ему-то теперь уж плакать было поздно.

В парадной стоял страшный крик, но никто по-прежнему не входил. Потом вбежал человек, и оказалось, что это Катин отец.

Катя сразу выпустила Козодоево ухо. Козодой схватил свою шапку и выскочил на улицу, А Дорин продолжал еще всхлипывать.

— Ну что, в милицию идти или домой? — спросил Катин папа.

— Домой, — сказала Катя. Дорин ничего не сказал. Он отряхивал свою шапку.

Папа поправил на Дорине пальто, и они вышли на улицу.

— Молчать будете или рассказывать? — спросил папа на улице.

— Молчать, — сказал Дорин.

И так они молча дошли до его дома.

Только папа иногда улыбался своим мыслям, но такая уж была у него привычка.

* * *

Лучшая Катина подруга Нина болела свинкой. Она недавно начала болеть, а Катя слышала, что свинкой болеют долго. Катя решила не говорить ей о переселении к Дорину. Зачем ее волновать, пусть скорее поправляется.

Встречаться с Ниной не разрешали — ведь свинка заразная. Катя звонила, и дверь открывала Нинина мама. Катя передавала приветы от себя и от класса, а Нинина мама — от Нины.

Иногда Кате с Ниной удавалось поговорить через окно.

— Здравствуй, — махала Нина рукой за двумя стеклами на своем третьем этаже.

— Здравствуй, — отвечала ей Катя, приминая снег.

Потом они смотрели друг на друга и улыбались.

Потом они расходились.

Нина махала рукой, Катя ей отвечала. Нина ложилась в постель выздоравливать, а Катя шла домой.

* * *

— Пойдемте в Русский музей картины смотреть, — сказала Катя в воскресенье утром.

— Очень хорошо, — сказала мама, — давно хотела вам предложить.

Папа быстро побрился, и они поехали в музей.

В музейной раздевалке было много людей. Все они торопились раздеваться и уходили вдаль по коридору. А некоторые сразу бежали в зал с вывеской «Буфет».

Музей начинался со второго этажа, и Катя с родителями поднялась по широкой лестнице.

На всех стенах висели картины. Некоторые картины были даже нарисованы на потолке.

Люди останавливались у разных картин, — кому на какую нравилось смотреть, а некоторые рассматривали картины, сидя посредине зала на диванчиках с бархатным верхом.

Катя не знала, какая картина ей нравится больше, и поэтому крутила головой во все стороны.

Вдруг в одном зале она даже вздрогнула, такая это была большая картина и столько людей на ней переживало разные ужасы. Все бежали куда-то в одну сторону, со страхом озираясь, а сзади, над всеми, над падающими домами и статуями, даже над небом, светилось ужасное пламя. Картина называлась «Последний день Помпеи».

— Это город, который погиб от извержения вулкана, — шепнула мама.

В центре картины, в толпе, стоял художник. Этот художник, оказывается, и был автором картины — художником Брюлловым. Он хотя и жил через сотни лет после того бедствия, но так сильно представлял себе ужас тех людей, что поместил себя среди них.

Рядом висели разные портреты, и Катя несколько раз хотела к ним подойти, но снова возвращалась к Помпее.

Вдруг она увидела Дорина.

Дорин писал что-то в блокноте. Вот он отошел от очередной картины, подошел к другой, прочитал внизу надпись, что хотел изобразить художник, полистал блокнот, поставил птичку в каком-то списке, мимоходом взглянул на картину и пошел к следующей.

Следующей была Помпея. Про нее он тоже прочитал, тоже взглянул мельком, тоже поставил птичку и пошел дальше.

Так он обошел все картины в этом зале и увидел Катю.

— Здравствуй, — сказал он ей. — Здравствуйте, — сказал он Катиным родителям.

— Смотри, какая картина — показала Катя на Помпею.

— Картина художника Брюллова, написана маслом, — Дорин взглянул в блокнот, — в тысяча восемьсот тридцать третьем году. Изображает…

— Все точно, — сказал Катин папа и улыбнулся.

— Выставка детских рисунков. Когда же мы пойдем на выставку детских рисунков? — спросила мама.

На многих дверях висели стрелки «К выставке детских рисунков».

И они пошли по этим стрелкам, как летом в игре на местности.

— Я тоже пойду с вами, — сказал Дорин, — сегодняшнее задание я выполнил.

— Какое задание? — спросила Катя.

— Как какое? По знакомству с русской живописью. Культурному человеку необходимо знать живопись.

В длинном коридоре висели детские рисунки. Сначала художники были совсем маленькие — младшего детсадного возраста. Такие рисунки Катя тоже могла бы нарисовать, только не знала, что их можно отдать на выставку.

На одном рисунке два человечка, составленные из кружков и палочек, вели за руку третьего. Рисунок назывался «Мы идем в детский сад».

Дорин не стал смотреть на эти детсадовские рисунки, он вообще ни на что смотреть не стал, а сел на стул и начал проверять список в блокноте.

Дальше по коридору висели рисунки школьников: «Первое мая», «Мы — космонавты» и разные другие.

И вдруг один рисунок показался Кате очень знакомым. Она и не видела его никогда, а все равно девочка, которая была там нарисована, кого-то напоминала. На рисунке было только одно девочкино лицо — и больше ничего.

Папа посмотрел на этот рисунок, потом на Катю, потом на надпись и сказал:

— Ого!

Мама тоже прочитала и тихо сказала:

— Отойдем, люди увидят.

И взяла Катю за руку.

И тут Катя рассмотрела подпись под этим рисунком: «Иван Козодоев. Портрет Кати Е.».

Она даже в сторону отбежала и стала оглядываться, не заметил ли кто. Никто не замечал. И еще ей показалось, что обязательно где-нибудь здесь за людьми прячется Козодой. Но Козодоя тоже не было видно.

Рядом с ее портретом висели два рисунка, тоже козодоевских, она боялась теперь подойти туда близко и смотрела издалека. На одном был нарисован их двор. Катя даже свое окно нашла на втором этаже, а на другом рисунке — герои книжки писателя Сахарнова Рам и Рум — смешные механические человечки.

Кате все казалось, что Козодой где-то здесь прячется за людьми, и она не переставала оглядываться.

А Дорин сидел по-прежнему на стуле и проверял список в блокноте.



Они шли из музея и молчали. Потом мама заговорила про тучи на небе, Дорин про школу, а Катя боялась, вдруг начнется разговор про ее портрет. Но разговор такой не начался.

* * *

Катя любила читать стихи. Стихотворение про осень и про вечер она еще в начале года прочитала, когда выдали учебники. А теперь Василиса Аркадьевна задала это стихотворение выучить. Но не полностью, а только ту половину, где про осень. А Кате больше нравилась другая половина — про вечер. Она решила выучить обе половины вместе и долго учила дома.

— Все уроки сделала? — спросил Дорин на другой день перед занятиями, — сейчас проверим.

И Катя рассказала ему стихотворение.

— Зачем ты про вечер учила? Не задавали ведь? — удивился Дорин.

— Понравилось, и выучила. Я про вечер больше люблю.

— Это ты рассмешила! Учить нужно то, что задано. Думаешь, почему я отличник? Я делаю только что задано. А ты говоришь — люблю. Одно любишь, значит, другое — не любишь, одно, значит, выучишь, а другое — нет. Так отличником никогда не станешь. Мало ли что кому нравится.

Катя ему ничего не ответила.

Потом пришла Василиса Аркадьевна.

— Кузьмичев, — вызвала она.

Кузьмичев спутал все строчки, и Василиса Аркадьевна начала хмуриться.

— Зеленова, — вызвала она.

Зеленова сказала, что стихотворение она читала, и ей все ясно, что хотел выразить в нем автор, а выучить она не успела, потому что мама забыла ключ от квартиры.

Василиса Аркадьевна посадила ее, не дослушав, и стала искать в классном журнале, кого бы еще вызвать.

Катя всегда чувствовала, когда ее хотят спросить. То ли сердце не так начинало биться, или еще что происходило неясное, но она всегда знала: вот сейчас скажут: «Ермолова».

— Ермолова, — сказала Василиса Аркадьевна.

Катя вышла к столу и начала стихотворение. И вдруг забыла строчку про осень.

Ей подсказывали, ей рисовали пальцами в воздухе, но она никак не могла вспомнить эту строчку, и без нее стихотворение не говорилось, не могло продолжаться дальше, забывалось все.

— Медленно ты, Ермолова, исправляешься, — сказала Василиса Аркадьевна. И поглядела на Катю и на Дорина одновременно.

— Я дальше знаю, про вечер. Я учила, — сказала Катя.

— Не оправдывайся, — поморщилась Василиса Аркадьевна, — придется поставить тебе двойку.

— Она учила, я ее проверял, — вступился Дорин.

— Значит, плохо проверял.

И только Катя взяла свой дневник со свежей еще двойкой, только села на свое место, как сразу вспомнила ту строчку про осень и дальше все вспомнила. Но было уже поздно, Василиса Аркадьевна стала рассказывать новый материал, а стихотворение задала повторить к следующему разу. И на Катю больше она не глядела.

* * *

На улице Катя увидела спину. Спин, конечно, на улице много, как и животов, и голов, но эта спина при виде Кати сразу спряталась в подворотню.

Катя прошла мимо подворотни — спины уже не было. Потом Кате захотелось оглянуться. Сама не могла объяснить почему, а очень потянуло ее оглянуться. Оглянулась и сразу наткнулась глазами на Козодоя. Козодой стоял на краю панели у столба и смотрел прямо на Катю. Увидел, что она тоже смотрит, вздрогнул, будто хотел спрятаться за столб, но не спрятался, а остался стоять на месте, не отводя от Кати глаз.

И Катя убежала от него в ателье «Шейте сами». В ателье было пусто — одни закройщицы у столика, и Катя, постояв рядом с телефоном-автоматом две минуты, вышла на улицу. Козодоя она больше не увидела.

* * *

Кате пришла посылка из Ферганы. На извещении сначала стояли имя и отчество Катиного папы, а потом в скобках ясно было написано: «для Кати».

В Фергане жил сейчас Катин дядя, геолог. Наверно, это от него посылка.

— Не нужно ей никаких посылок, — сказала Катина мама, — пусть исправляет двойку.

Но потом мама сжалилась или папа ее уговорил, и она отпустила Катю на почту вместе с папой.

Это был маленький фанерный ящичек. Катя взяла его осторожно — вдруг тяжелый.

Но ящик оказался неожиданно легким. В верхней крышке были просверлены четыре дырки.

Катин папа принес клещи с кухни, и через минуту крышка была откинута.

— Зачем нам вата? — удивилась мама, заглянув в посылку.

Она сняла один слой ваты, потом еще слой, и вдруг показалось что-то костяное, круглое, темное.

— Черепаха! Черепаха! — крикнула Катя.

Черепаху положили на стол. Это была маленькая черепашка с твердым красивым панцирем. Головы и ног у нее не было видно. Вероятно, она спала.

Но вдруг панцирь вздрогнул, приподнялся, и из-под него показалась нога, обтянутая коричневой кожей, потом еще нога, потом голова на длинной, тоже коричневой шее.

Голова стала поворачиваться в разные стороны.



Мама налила в столовую ложку молока и поднесла к черепахиной голове. Молоко стало убывать.

— Пьет! — обрадовалась Катя.

— Где же мы ее поместим? — сказала мама.

Черепаху поселили в Катиной комнате в коробке из-под обуви.

— Вот тебе, Петька, подруга, — сказала Катя скворцу Петьке.

— Благодарю! Благодарю! — прокричал Петька.

Весь вечер черепаха спала и утром спала тоже.

— Скоро у нас дома будет зверинец, — сказала Катина мама за завтраком.

* * *

В этот день Дорин не пришел в школу. Зато пришла Нина. Нина села за последнюю парту, где сидела раньше с ней вместе Катя, и оглянулась. И увидела Катю. Катя шла как раз к ней. Шла между колонок, улыбалась. Нина тоже заулыбалась.

— А я сижу теперь там, — сказала Катя и махнула рукой куда-то в потолок.

— Где? — сразу насторожилась Нина.

— Она теперь с Дориным сидит, — хихикнули сзади, — исправляется.

— Нин, это не я, это меня посадили.

— Ну и что, сиди, если хочешь, — пожала плечами Нина.

— Нин, у меня черепаха.

— Сиди со своей черепахой на здоровье, — и Нина снова пожала плечами.

— Подумаешь, — тоже дернула плечами Катя и пошла назад к доринской парте.

Так получилась ссора.

Всю перемену Нина болтала с Люськой Бриш. А потом ходила с ней по коридору, обнявшись, и глядела на Катю. А Катя сразу отворачивалась.

Катя и в самом деле принесла с собой черепаху. Черепашка тихо жила в портфеле. На большой перемене Катя стала кормить ее крошками булки, и черепаха их съела. Все стояли вокруг Кати и смотрели, даже Люська Бриш. Только Нина ушла в коридор.

На последнем уроке Василиса Аркадьевна объявила, что Дорин болен.

— Звонила его мама. Леву нужно навестить, — сказала Василиса Аркадьевна.

Класс молчал.

— Кто хочет навестить Леву сегодня?

Все продолжали молчать.

— Неужели всем некогда?

И Катя вдруг почувствовала, что все смотрят на нее. Оглянулась — никто на нее не смотрит. Все заняты своими делами: кто перо у ручки чистит, кто пальцем рисует по парте.

— Я хочу, — подняла она руку, — можно мне пойти к Дорину?

— Очень хорошо, — сказала Василиса Аркадьевна, — у него не опасная простуда.

* * *

— Хорошо, что ты пришла, — встретил Катю Дорин, — а я думал, вдруг другой кто-нибудь.

И сразу закашлял и постукал себя по груди:

— Простудился, видишь. Мама не пустила.

В комнате Дорин открыл секретер, и Катя увидела две синие гантели. Такие, только побольше, всегда возил в своем чемодане Катин дядя.

— Вчера купил их. Мама мне денег дала, а еще вот этот эспандер купил.

— А он зачем?

— Чтоб рука была сильная. Сожмешь камень — пыль посыплется. Я теперь ежедневно занимаюсь спортом.

И он начал бить кулаками подушку.

— А мне черепаху дядя из Ферганы прислал, — сказала Катя.

— Черепаху? А зачем тебе черепаха?

Он продолжал бить подушку.

— Будет у меня жить.

— Собаку — это я понимаю. Воспитывается любовь к животным. И собака — она друг, если большая, конечно. — Он положил подушку на место. — А мне скоро никто не будет страшен. Некоторым, знаешь, во сколько раз удавалось увеличить силу? В пять и две десятых.

Тут вошла мама Дорина. Она, оказывается, давно уже пришла, раздевалась в прихожей и все слышала.

— Культурный человек, — сказала она, — не должен применять силу. Он должен действовать методом убеждения. Правильно я говорю?

— Правильно, — покраснел Дорин и убрал гантели в секретер, а подушку поправил еще раз.

— Катя, вам давно дали квартиру в новом доме? — спросила доринская мама.

— Давно. Три года назад.

— А мы скоро уедем.

— Да-да. Нас переселяют.

— Почему?

— По плану реконструкции микрорайона, — выговорил Дорин важно.

— По крайней мере, у нас будет ванна, — сказала его мама.

* * *

— Здравствуй, девочка, — сказал кто-то рядом с Катей на улице. Катя оглянулась: стоит парень, улыбается, и лицо у него знакомое.

— А я к вам иду все-таки вожатым. Весь цех ходатайствовал.

И Катя его узнала.

— А потом повезу вас в Выборг. Хотите в Выборг на экскурсию?

— Хочу, — сказала Катя, — я люблю в поездах ездить.

— На автобусе поедем. На нашем заводском автобусе.

— На автобусе я тоже люблю. А у меня черепаха есть. Хотите, покажу? Она из Ферганы.

— Да ну? — удивился парень. — Она не простудится?

— Не знаю, — испугалась Катя.

Она все-таки открыла портфель и вынула черепаху. Черепаха или спала, или просто съежилась от холода. Один панцирь, ни головы, ни ног.

— Талантливая у вас черепаха, — сказал парень и пальцем погладил черепаху по спине, — знает, когда выглядывать.

— А мы вас часто вспоминаем.

— Вспоминаете? — обрадовался парень, — меня друг отговаривал, а я — нет, говорю, пойду.

Тут подъехал автобус, и парень побежал к нему. Он встал на подножку, помахал Кате рукой, и автобус тронулся.

* * *

Через несколько дней Дорин выздоровел.

Он пришел в класс рано, посидел рядом с Катей просто так, ничего не делая, потом начал доставать учебники. И вдруг вместе с учебниками он вынул какой-то футляр, очевидно, с очками.

Вынул и сразу спрятал назад в портфель.

— Что это у тебя? Очки, да? — спросила Катя.

— Так, ничего особенного, — сказал Дорин и стал заталкивать портфель в парту.

Потом он спросил:

— А если бы я надел очки, что бы тогда было?

— Не знаю, — удивилась Катя.

— Может быть, у меня в самом деле очки?

— Ну и что?

— Может, мне их носить теперь нужно? Для исправления зрения.

— Носи на здоровье. Конечно, носи.

— Я тебе их покажу сейчас, только ты молчи.

Дорин снова достал футляр и раскрыл его под партой.

— Ой, какие интересные. Можно я примерю?

— Тихо, — оглянулся Дорин, — увидят.

На уроке он один раз надел эти очки, но сразу снял и оглянулся на класс. Никто на него не смотрел. Он надел снова. Снова снял.

— Лева Дорин, ты хочешь что-нибудь сказать? — спросила Василиса Аркадьевна.

— Ничего. Я ничего не хочу сказать, — испугался Дорин.

— Тогда не скрипи партой.

— Это я скриплю. Я нечаянно, — сказала Катя.

— Вот как? — удивилась Василиса Аркадьевна и повернулась к доске.

— Ты теперь как этот… — сказала Катя. Она никак не могла вспомнить какого-нибудь великого человека в очках.

— Как кто?

— Как Лобачевский, — сказала она, хотя ни разу не видела, как выглядит Лобачевский на портрете. Она только слышала о нем по радио вчера вечером.

На следующем уроке Дорин надел очки и больше уже не снимал. Но в коридоре и по улице он ходил без очков.

* * *

В классе давно просили Катю, чтобы она принесла скворца Петьку. И Катя решила принести. Она несла клетку осторожно, клетка была завернута в мамин вязаный платок, чтоб Петька внутри не замерз.

Петька все-таки замерз. Или настроение было у него плохое. Он ничего не говорил, сколько ни просила его Катя. И все ребята просили. Кричали вместо него друг другу «здравствуйте» заводными механическими голосами, а Петька молчал. Он сидел в клетке, съежившись, ни на кого не глядел и лишь иногда переступал ногами.

— Наврала ты все, — говорили некоторые ребята Кате.

Но другие еще верили.

И тут вбежал Симоновский. Тот самый Симоновский, который однажды увел класс на «Шпиона лови в себе».

— Ух и фильм! Такой фильм! — закричал он прямо у двери.

— Где? Какой?

— Шведско-итало-немецко-американский.

— Про что? — шумели ребята. — Как называется?

— Называется «Никто, нигде, никогда». Я его летом видел с родителями на просмотре.

— Когда идет, сегодня?

— Сегодня. Только сегодня и идет. На два и на четыре билетики уже проданы. Вчера успели.

И тут все забыли, как плохо было в тот раз, после того фильма. Снова все решили сбежать с четвертого урока, с пения.

Молчал, как всегда, один Дорин, да Катя. Она все еще уговаривала скворца сказать что-нибудь. Но скворец молчал.

А перед третьим уроком к Дорину в коридоре подошел учитель пения.

— Дорин, я хочу тебя попросить. Ты приведешь на урок всех в зал? — спросил учитель.

Дорин молчал.

— Ты слышал? Ты приведешь? — спросил снова учитель.

— Не знаю, — сказал Дорин.

— Как это ты не знаешь? — удивился учитель.

И Дорин все ему рассказал. И растерянный учитель пошел сразу к завучу. А Дорин пошел в класс. В классе тоже все рассказал.

— В этот раз мы тебе не простим! — возмутились ребята.

— Председатель! Не председатель ты, а предатель! — кричали некоторые.

И только Катя стала его защищать.

— Он же правду сказал?

— Ну и что? — кричали ей.

— Что, он врать должен был, что ли? Ведь правду же?

— Ах правду, ах так?

— Да, так!

Вошел завуч. Все его сразу увидели и замолчали. Одна Катя стояла спиной к двери и продолжала кричать.

— Ермолова, — сказал ей завуч.

Но она не слышала, а все кричала:

— Да, так! Да, так! — И даже показывала язык.

— Ермолова! — сказал завуч громко.

Катя наконец услышала и замолчала.

— Вот кто главный закоперщик, оказывается, — показал завуч рукой на Катю, — а мне говорили, что она исправляется. Ты хотела пойти в кино вместо уроков? Сходи. А вечером часов в пять приведешь ко мне родителей.

Катя молчала. Все молчали тоже.

— Ну, что ты стоишь? Марш из класса! — крикнул завуч неожиданно тонким голосом.

И Катя в тишине стала убирать учебники в портфель. И все получалось у нее очень громко и неуклюже. Потом она закутала платком клетку. А все стояли у парт и молчали. Прозвенел звонок. А все стояли, не сходя с мест, и завуч стоял и молчал.

Катя вышла в коридор. Пошла по лестнице. Вверх, навстречу ей бежали в свои классы опоздавшие ученики, вероятно, из буфета.

Катя медленно одевалась. Потом ей было никак не открыть дверь, потому что мешала клетка. Потом дверь все-таки открылась. Катя вышла на улицу, а дверь громко хлопнула. И хлопнула еще раз. Катя оглянулась. Ее догонял Дорин.

— Я тоже с тобой, — сказал он и засмеялся.

— Ты? — удивилась Катя, — а тебя за что?

— Ни за что. Я сам.

— Как так сам?

— Я чихнул специально шестнадцать раз подряд, и Василиса Аркадьевна отпустила. Чтоб другие не заразились. Нос до сих пор болит. Так я себя чихать заставлял.

— Зачем? — удивилась Катя.

— Мы вместе к твоим родителям пойдем, чтобы они поверили.

И они пошли домой к Кате. Дорин нес Катин портфель, а Катя несла Петьку.



Родители, конечно, работали, и дома никого не было.

Катя повесила клетку на место, а потом сказала:

— Пошли на санках кататься.

Они катались с деревянной горки сначала по очереди, потом вместе, потом снова по очереди. А на улице было так светло, и небо вокруг все синее. И яркое солнце. Оно было очень ярким, но чтобы почувствовать тепло от него, нужно было долго стоять, замерев, и только тогда солнце начинало греть щеку.

На санках кататься им скоро надоело, — каждый раз поднимать за собой. И они стали кататься стоя, держась за руки. Катя не упала ни разу, а Дорин часто падал, но сразу вскакивал и смеялся.

Потом они грелись у Кати дома, кормили черепаху простоквашей, а потом Катя повела Дорина в зоомагазин. В зоомагазине было тепло, и Катя долго стояла около разноцветных рыбок, плавающих между водорослями в аквариумах.

Дорин все удивлялся, как плохо здесь в зоомагазине пахнет. А Кате наоборот этот запах нравился, и она постояла бы еще около змей, если бы не Дорин.

Они вышли на улицу, и Дорин вдруг хлопнул себя по лбу.

— Ну, я! Эх, я! И как я сразу не сообразил! — стал удивляться он. — Как же я сразу не пошел к завучу.

— Так он тебе бы и поверил.

— Поверил бы, точно поверил. Он всегда говорит: «Справедливость — главное в воспитании детей». Это я сам слышал.

И они пошли в школу без Катиных родителей.

— Нет, не поверит. Хуже еще будет, — говорила Катя дорогой, — и ябедать придется.

— Про кого ябедать-то, — говорил Дорин, — весь класс захотел. А ты — нет.

— Вообще-то я тоже хотела.

Завуча они встретили на лестничной площадке. Он нес куда-то связку указок.

— Ермолова, — сказал завуч, уперевшись указками в Катю, — прости, Ермолова, я ошибся. Твой класс понял ошибку и все мне рассказал.

Он протянул Кате свободную от указок левую руку.

— Ты — справедливая девочка, Ермолова. Справедливость — это главное.

А Кате вдруг захотелось заплакать. Слезы потекли сами. Она отвернулась, достала платок из рукава и громко всхлипнула. Всхлипнула и побежала вниз под лестницу, где плачут всегда девчонки, девчонки всей школы.

— Вот ведь как, — сказал завуч и рассыпал указки. И они вместе с Дориным долго их собирали на полу, складывали.

А потом Дорин ждал Катю у лестницы. Мимо проходили какие-то девчонки, косились на Дорина, потому что это ведь было девчоночье место — под лестницей, но Дорин терпеливо ждал.

Наконец Катя вышла, она прошла мимо, как будто и не заметила его.

— Катя, — сказал Дорин.

— Подумаешь, справедливость, — сказала Катя.

— Пойти к твоим родителям? — спросил снова Дорин, хотя идти к родителям было теперь уже ни к чему.

— К каким еще родителям? Я сейчас и не домой совсем иду. Я к одной девочке иду.

И Катя повернулась к Дорину спиной.

А Дорин вздохнул и пошел домой. Он шел по улице один и все вздыхал.

Самый несправедливый конец в этой истории был для Дорина.

* * *

Катя нашла три рубля. Шла из школы и перед самым домом нашла. Видит — бумажка, хотела наступить, а это были деньги.

Впереди на улице было два человека. «Наверно, они потеряли», — подумала Катя и побежала их догонять.

— Дяденька, вы потеряли три рубля? — подбежала она к одному человеку.

— Нет, я потерял тридцать рублей. Тридцать рублей я потерял сегодня на этом деле, — сказал человек, не оглядываясь на Катю.

— А три рубля вы не теряли?

Человек остановился.

— Какие еще три рубля! Какие тебе нужно три рубля, я спрашиваю? — закричал он неожиданно.

— Я не знаю, — сказала Катя, испугавшись.

— Ну и иди от меня.

И Катя пошла. Она догнала второго человека.

— Вы не теряли деньги? — спросила она, догнав.

— Деньги? Много денег? — остановился сразу второй человек.

— Много, — сказала Катя, потому что три рубля было для нее в самом деле много.

— Сейчас посмотрим, — и человек стал рыться в карманах.

Сначала он вывернул карманы из пальто. Там не было ничего, кроме пыли и мятого трамвайного билета. Потом он расстегнул пальто и вывернул карманы пиджака. А Катя все смотрела. Потом он расстегнул пиджак и вывернул карманы брюк. Во всех карманах было пусто.

— Значит, вы потеряли?

— Потерял? Нет, ничего я не терял. У меня их и не было, денег. Говоришь, много нашла?

— Три рубля.

— Мне нужен весь мир, — сказал человек, застегиваясь, — или ничего. А на деньги, ты знаешь, купи знакомым подарки.

И Катя решила купить.

Никогда в жизни у нее не было столько денег. Мама ей давала на праздники тридцать копеек — и все.

Катя зашла в магазин «Галантерея». Можно купить папе бритвенный прибор — вон как сверкает. Но папа бреется электробритвой. Ему прибор ни к чему.

А маме можно купить духи. Или нет, духи дорого стоят, лучше одеколон — огромная бутылка, а всего рубль.

Катя ничего не купила и пошла на базар. По дороге был еще книжный магазин. На витринах лежала книга «Будьте здоровы». И Катя решила подарить эту книгу Дорину, если останутся деньги. А если еще деньги останутся, то купить для скворца Петьки специальные семечки и что-нибудь для черепахи.

На рынке Катя тоже не нашла ничего подходящего.

А на улице к ней подбежала собака. И стала нюхать Катину ногу.

Катя нагнулась к собаке и погладила ее спину. А собака вдруг потянулась к деньгам и схватила половину трех рублей.

— Отдай, — сказала Катя и потянула на себя.



Собака зарычала на Катю и перехватила деньги до самой Катиной руки. Потом вдруг дернула, и у Кати остался один только уголок от денег.

Собака отбежала в сторону.

— Отдай деньги, я на них подарки куплю, — шагнула Катя к собаке.

Но собака отбежала еще дальше, косо оглядываясь на Катю.

Тут мимо проехала машина. В машине бились и грохали пустые бидоны. От этого грохота собака побежала по улице большими прыжками.

Так Катя и не купила ни одного подарка.

Она даже не сказала про эти деньги ни дома, ни Дорину на другой день. Еще не поверили бы.

* * *

Пионервожатый пришел вовремя.

На заднюю парту рядом с Ниной, с бывшей Катиной подругой, села Василиса Аркадьевна. А в другом углу, на стульях — завуч и старшая пионервожатая.

Затем Дорин прочитал план, написанный Василисой Аркадьевной. Спросил кто «за». «За» были все.

И тогда пионервожатый сказал про Выборг.

— Хотим, конечно, хотим! — зашумели все.

— На лыжах покатаемся! — кричали ребята.

— Не на лыжах, а с городом, — заспорили девочки, — с городом познакомимся!

— Тихо! — сказал пионервожатый. И взглянул сначала на свои руки, а потом на пол. Взглянул и убрал руки за спину.

— На лыжах, конечно, на лыжах! — продолжали шуметь ребята.

— Вам сада мало, что ли! — спорили девочки. — Будем с архитектурой знакомиться, с культурной жизнью.

— Тихо! — сказал снова пионервожатый, выставил руки вперед и с удивлением посмотрел на эти свои руки.

А ребята продолжали шуметь. И пионервожатый (он стоял посередине класса) растерянно качнул головой и снова посмотрел на руки. Наверно, он опять готовился сделать стойку.

— Ну, знаете, — стукнул стулом завуч.

И все мгновенно замолчали, и было слышно, как в кармане у пионервожатого пересыпается мелочь, потому что пионервожатый сразу сунул руки в карманы и смущенно заулыбался.

— Ведь мы же с вами беседовали, — сказал завуч при всем классе пионервожатому.

— Беседовали, — вздохнул пионервожатый.

Он опустил голову, а все продолжали молчать.

— Придется нам все-таки подыскать другого товарища.

— Но я не хочу, чтоб другого… У меня и братьев не было, и сестры, и во всем нашем доме ребят не было.

— Может, вам лучше стать акробатом? — спросила старшая пионервожатая. — Вы, говорят, прекрасно делаете стойку.

— Знаю, что прекрасно, у меня разряд.

— Возьмите у нас кружок, акробатический. Там стойка очень необходима, и ребята будут. А пионервожатым — другого.

— Нам не надо другого, — хотела сказать Катя, но пионервожатый вдруг задумался.

— А как же Выборг? — спросил он, сдаваясь.

— Выборг само собой, — сказал завуч, — но только без стойки, — погрозил он пальцем.

* * *

В это утро Катя вдруг узнала, что солнце греет.

Солнце проходило сквозь стекло в автобус, и щека стала очень даже теплой. А рядом сидел Дорин и спал. У него несколько раз падала шапка, Катя ее поднимала, а Дорин не просыпался.

Спереди, сзади сидели все ребята их класса. Были еще Василиса Аркадьевна, бывший пионервожатый и две родительницы из родительского комитета.

Автобус ехал очень быстро. Он даже соревновался с электричкой, но потом шоссе пошло в сторону, а когда снова приблизилось к железной дороге, электрички уже не было, так что неизвестно, кто кого обогнал.

Выборг появился неожиданно, и все ему очень обрадовались, хотели сразу пойти по городу, но Василиса Аркадьевна подвела сначала к столовой.

Столовая только что была пустая. А тут сразу все столики оказались занятыми. Другие взрослые посетители встали в очередь и, облизываясь, принялись разглядывать меню.

Ребята взяли по чаю и развернули завтраки, которые сделали их мамы.

Еды осталось много, и после чая ее сложили в общий чемодан.

А потом пошли в библиотеку.

Почему пошли сразу именно в библиотеку — неизвестно. Если бы пошли сначала куда-нибудь в другое место, то ничего особенного дальше с Катей, наверно, и не случилось бы.

Здание библиотеки было разрушено войной и снова восстановлено. В этой библиотеке у Кати вдруг оторвалась верхняя пуговица от пальто.

— Вы идите, я догоню, — говорила она всем, доставая нитку и иголку, которые всегда у нее были с собой.

Все ушли. Один Дорин остался. Он стал рассматривать таблицы про рост числа читателей по сравнению с дореволюционным временем.

А когда Катя пришила пуговицу и они вышли на улицу, класса вдруг не оказалось поблизости. И слышно его нигде не было. Кругом был сад и ни одного прохожего.

— Они, наверно, там, — показала рукой наугад Катя. Дорин пошел за ней.

Но там парк кончился и начались новые дома.

— Тогда там, — показала Катя в обратную сторону.

Они пошли назад, но вместо библиотеки пришли к старинным зданиям, а когда обошли их кругом, то заблудились совсем.

— Кто потеряется, пусть идет в милицию и не волнуется, — вспомнил Дорин слова Василисы Аркадьевны.

— Нет, в милицию я не хочу.

Они стали ходить наугад, и то выходили к памятнику Ленина на площадь, то вдруг оказывались на железнодорожном вокзале.

А солнце стало таким теплым, что можно было встать у стены и загорать. Отовсюду сверху капала вода, растекалась по тротуарам, а Кате захотелось пить, но ни лимонада, ни мороженого нигде не было.

Дорин подпрыгнул и сорвал с забора сосульку. И себе сорвал. Они шли дальше и лизали эти сосульки.

На скамейке сидел мальчик. Он ловил солнце увеличительным стеклом и прожигал свою шапку. От шапки поднимался дым.

Мимо них по улице два раза промчалась гоночная машина номер семьдесят два. Она была вся такая забрызганная, будто за ней начали гнаться еще с осени.

Потом они увидели музей краеведения. В музее было пусто. Только экскурсовод сидел у входа с секундомером и считал свой пульс.

Он обрадовался посетителям и принялся рассказывать всю историю города. Он сказал, что Выборг — это древний русский город и что некоторые финские племена, которые здесь жили, постоянно хотели присоединиться к России, но им всегда мешали это сделать иноземные захватчики. А с той косой башни на базарной площади ничья невеста не бросалась, как болтают разные старухи, а просто там Василий Шуйский договаривался со шведами идти воевать против Лжедмитрия.

Потом, когда снова вышли из музея, оказалось, что на улице лужи.

И Дорин вдруг поскользнулся и упал в одну такую лужу.

Он сразу вскочил, и было заметно, что ему стыдно: как это он вдруг сам по себе сел в лужу.

— Ладно, — сказал он про пальто, — высохнет — очистится.

— Ничего не очистится. Что же, ты по городу будешь грязным ходить? — и Катя завела его в парк, стала счищать грязь.

— Хватит, — говорил Дорин, — хватит.

Но Катя его не слушала, а счищала грязь своим носовым платком.

И вдруг напротив парка на улице остановился автобус, из автобуса выскочили все ребята их класса и кинулись к ним.

— Это вы нарочно потерялись? Скажите мне честно, — допытывалась потом родительница из родительского комитета, когда автобус поехал в Ленинград.

И хоть Катя говорила, что нет, не нарочно, и даже показывала ту верхнюю пуговицу на пальто, родительница не очень верила и качала головой.

* * *

— Неужели нельзя поближе? — спросила Катя.

Они с Дориным шли из школы к доринскому дому.

— Мама не хочет. В старом фонде нет ванны, а мама о ней мечтает.

— И ехать оттуда час.

— Час и сорок минут, — поправил Дорин, — там новая школа. Мама говорит, прямо с понедельника.

— А меня кто исправлять теперь будет?

— Не знаю.

Они долго шли молча, потом Дорин сказал:

— Если хочешь, я буду приезжать в воскресенье тебя исправлять.

— У тебя музыкальная школа в воскресенье.

— Да, до трех. Ух, она мне надоела!

— Почему?

— Не знаю. Надоела, и все, там многим надоедает. Если б для культурного человека было не обязательно, я бы…

— А в четыре ты обедаешь.

— Да, потом обед. Час сорок к тебе и час сорок назад — три часа двадцать минут.

— Если ты выйдешь из дома в пять, ты не успеешь.

— Да, в восемь я должен быть дома.

— У нас скоро телефон поставят. Можно воспитывать меня по телефону.

— Придется по телефону.

— Или мы будем видеться посередине.

— По какой середине?

— Посередине твоей дороги. На площади у метро. Тогда тебе не час сорок, а только час, и мне всего сорок минут.

Они пришли домой к Дорину. Дома никого не было, и Катя стала помогать укладывать доринские книги.

— Это дневник, видишь? У тебя есть личный дневник?

— Начинала два раза, потом бросала.

Дорин показал свой дневник. У каждой записи стояла мамина пометка, правильная запись или нет.

В конце дневника записи были маленькие, по одному предложению.

«Сегодня я был на дне рождения у Кати Е.».

И мамина пометка: «Не вижу подробного рассказа».

«Вчера купил гантели, а сегодня заболел, и Катя Е. приходила меня навестить».

Здесь уже маминой пометки не было.

«Был на экскурсии в городе Выборге. Это красивый город. Потерялся случайно вместе с К. Е.».

Дневник на этой записи обрывался. В последние дни Дорин ничего не писал.

— Знаешь, я хотел тебя попросить, — сказал Дорин.

— Что?

— Только если она тебе не очень нужна.

— Что? Конечно, не очень.

— Подари мне, пожалуйста, черепаху.

— Хорошо.

— Ты не думай. Я буду ее кормить.

— Хорошо, я принесу ее завтра.

— А я подарю «Таинственный остров». Ты ведь его не читала?

— Нет еще.

Дорин достал книгу из секретера, завернул ее в газету.

— Только я ничего на ней не написал. То есть написал.

Он снова развернул книгу.

«К. Е. от Л. Д.» прочитала Катя на первой странице.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Она пошла надевать пальто.

Дорин стоял у стены и смотрел в сторону.

Она вышла, а Дорин все не запирал дверь, так и стоял у стены, так и смотрел в сторону.

* * *

На улице из подворотни навстречу Кате вышел Козодой. Он приближался к ней медленными шагами, и она хотела повернуться и перебежать на другую сторону или просто завизжать, как в первом классе: «Мама!» Но ничего такого не сделала.

Козодой подошел к Кате и, вероятно, забыл слова, которые думал ей сказать, стоял и молчал. И Катя тоже молчала. Тут можно было шагнуть в разные стороны и пойти своими дорогами: столкнулись случайно и разошлись, и Катя уже хотела это сделать, но Козодой вдруг сказал:

— А этот-то, Дорин, уезжает.

— Сама знаю, — сказала Катя.

Козодой сунул руки в карманы и вдруг спросил:

— Ты зачем на меня тогда так смотрела?

— Когда? — удивилась Катя, потому что на Козодоя она никогда специально не смотрела.

— Летом, когда я обыграл всех в ножички у вас во дворе.

— Я не помню, я не смотрела.

— Как же не смотрела, когда из окна все время только на меня и глядела.

— Я летом на Украину ездила, — вспомнила Катя, — меня летом и дома не было, а у нас жила Ира, моя двоюродная сестра, Ира из Иркутска.

— Из какого Иркутска?

— Из обыкновенного. Моя сестра Ира, дочь дяди Юры.

— А ты?

— А я на Украине.

— Все лето?

— Даже в школу опоздала.

Козодой вдруг замигал глазами и вытащил из карманов руки. Он убрал их за спину, потом провел ими вдоль пальто, потом стал откручивать пуговицу.

Он стоял так перед Катей молча, и Катя сказала:

— Я пойду.

Он не ответил.

Потом вдруг повернулся и побежал по улице. Он бежал, наталкиваясь на взрослых прохожих, спотыкаясь об их ноги, и скоро скрылся совсем.

* * *

Утром на улице был мороз. Катя почувствовала его еще под одеялом.

А потом, когда она заплетала косы, по радио объявили, что в школу идти не надо.

— Ура, — сказала Катя, — сейчас гулять пойду.

— Никуда гулять ты не пойдешь, — рассердилась мама, — в школу нельзя, значит, и на улицу нельзя.

Родители ушли на работу, а Катя осталась дома.

А вечером в шесть часов переезжал в новый дом Дорин. И ждал черепаху. Черепаха весь день сегодня спала и есть почти ничего не стала, только чуть попила.

А мама все не возвращалась. Наконец она пришла и стала греть обед. Было уже пять часов. Потом половина шестого.

Вернулся папа.

— Мам, сегодня Дорин же уезжает.

— Ну и что?

— Я ему черепаху обещала.

— Приедет в вокресенье в гости — возьмет.

— У него музыкальная школа в воскресенье.

— Тогда в каникулы.

Катя ушла в комнату. На кухне мама доставала тарелки. Катя стояла у окна. Глядела во двор. Двор был пуст.

Вдруг подошел сзади папа.

— Залезай быстро в пальто, — папа принес его из прихожей, — быстро, пока мама не слышит.

Он пошел в прихожую, затопал там, зашумел, встал у двери на кухню.

Катя бежала через двор и боялась оглянуться на свои окна.

Потом она бежала по улице к доринскому дому. Правой рукой в кармане она держала черепаху. Даже завернуть ее не успела.

От дома Дорина отъехал грузовик.

Неужели они? — испугалась Катя.



Люди вокруг шли, закутавшись в воротники и шапки. А Кате совсем не было холодно. Она подбежала к доринской двери и стала звонить.

Она звонила долго, пока не заболел палец. Никто не подходил.

Вдруг раздался шум. Потом смолкло. Потом снова зашумело и открылась дверь напротив. Вышел человек.

— В будущем, все у нас в будущем, — говорил этот человек кому-то за дверь, а тот, кому он говорил, смеялся женским голосом.

Потом дверь захлопнулась.

Потом побежал кто-то сверху. Он бежал долго и никак не мог добежать до нижнего этажа. Катя все звонила, хотя уже знала, что за дверью никто не живет.

* * *

А назавтра Дорин пришел в школу.

Он сидел за своей партой и, когда Катя вошла, улыбался.

— А я остаюсь, понимаете, я остаюсь! — говорил он.

— Пошли ко мне после школы, — сказала Катя, — черепаха-то у меня.

— Весь план реконструкции изменили. Мы едем только через год, — радовался Дорин.

— А у нас машина в дом врезалась, — сказал кто-то.

— А у нас человек в окно выпал.

И все стали слушать про человека.

А Дорин продолжал улыбаться.

— Хорошо, что ты остаешься, — сказала Василиса Аркадьевна, — Катя у нас исправилась. Ты ведь исправилась, Катя?

— Не знаю, — сказала Катя.

— Теперь мы сделаем вот что: Катю пересадим назад на старую парту, а к Леве посадим Нину. Ее тоже нужно исправить.

Катя даже не поняла сначала, так она не ожидала все это услышать.

— А я? Василиса Аркадьевна, как же я? — спросила она.

— Ты на свою старую парту…

— Я еще не до конца. — Катя хотела сказать исправилась, но Дорин ее подтолкнул, чтоб она замолчала, и она замолчала.

— Я придумал, — сказал он на перемене, — словами здесь не поможешь, здесь надо действовать.

— Никак теперь не поможешь. Я ведь в самом деле изменилась.

— Ничего ты не изменилась. Вот я — изменился, это да. Ну, слушай, докажи Василисе Аркадьевне, что ты не исправилась, окно разбей, что ли.

— Окно не стоит, холодно.

— Да, окно не стоит. В общем, придумай.

— Попробую.

— Нет, я в самом деле так исправилась, что ничего не могу придумать. Придется мне пересесть.

— Ну, тогда я придумаю.

И Дорин придумал.

— Кто вывинтил все лампочки в классе? — спросила Василиса Аркадьевна на следующем уроке.

— Я! — вскочила Катя, — я их вывинтила.

— Но ты же маленькая, — удивилась Василиса Аркадьевна, — как же ты достала?

— А я на парту залезла.

— Ты, Катя, честная девочка. Это, конечно, нехорошо, то, что ты сделала. Но я прощаю тебя за честность. — Тут Василиса Аркадьевна улыбнулась.

А Катя безрадостно молчала.

— Где мел? Куда делся весь мел? — удивилась Василиса Аркадьевна через пять минут, и с недоверием посмотрела на Катю.

— Ага, это я. Я его в окно выкинула.

— В какое окно?

— Вот в это, кинула через форточку. И чуть стекло не разбила.

Василиса Аркадьевна подошла к стулу, ощупала сиденье и осторожно села.

И вдруг сзади в правом углу класса раздалось мяуканье. Василиса Аркадьевна привстала, все тоже вскочили и увидели рыжего котенка. Котенок бежал между рядами.

И Катя и Дорин видели его впервые.

— Ермолова?.. — спросила Василиса Аркадьевна.

— Не знаю, — испуганно сказала Катя.

А котенок бегал между партами, и к нему со всех сторон тянулись ребята.

В это время в конце коридора раздался громкий лай собаки.

— Вот повезло, — шепнул удивленно Дорин, — хоть она к нам и не относится, из кружка собаководов сбежала, наверное.

Лай делался все громче, приближаясь к Катиному классу. В коридоре захлопали двери, заговорили учителя.

— Ну, Ермолова, — подняла руки вверх Василиса Аркадьевна, и было заметно, что она с трудом удерживается от смеха, — вижу, ты исправилась недостаточно, Ермолова. Будешь по-прежнему сидеть с Дориным. А ты, Дорин, почему улыбаешься? — сказала она уже строго. — Где твое исправляющее влияние?

— Не улыбайся, — шепнула Катя, — где твое исправляющее влияние?