КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 398016 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 169134
Пользователей - 90506

Последние комментарии

Загрузка...

Впечатления

argon про Бабернов: Подлунное Княжество (СИ) (Фэнтези)

Редкий винегрет...ГГ, ставший, пройдя испытания в неожиданно молодом возрасте, членом силового отряда с заветами "защита закона", "помощь слабым" и т.д., с отличительной особенностью о(отряда) являются револьверы, после мятежа и падения государства, а также гибели всех соратников, преследует главного плохиша колдуна, напрямую в тексте обозванным "человеком в черном". В процессе посещает Город 18 (City 18), встречает князя с фамилией Серебрянный, Беовульфа... Пока дочитал до середины и предварительно 4 с минусом...Минус за орфографию, "ь" в -тся и -ться вообще примета времени...А так -забавное чтиво

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Горец (Старицкий)

Читал спокойно по третью книгу. Потом авторишка начал делать негативные намеки об украинцах. Типа, прапорщики в СА с окончанем фамилии на "ко" чересчур запасливые. Может быть, я служил в СА, действительно прапорщики-украинцы, если была возможность то несли домой. Зато прапорщики у которых фамилия заканчивалась на "ев","ин" или на "ов", тупо пропивали то, что можно было унести домой, и ходили по части и городку военному с обрыганными кителями и обосранными галифе. В пятой части, этот ублюдок, да-да, это я об авторе так, можете потом банить как хотите! Так вот, этот ублюдок проехался по Майдану. Зачем, не пойму. Что в россии все хорошо? Это страна которую везде уважают? Двадцатилетие путинской диктатуры автора не напрягают? Так должно быть? В общем, стало противно дальше читать и я удалил эту блевоту с планшета.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
Serg55 про Сердитый: Траки, маги, экипаж (СИ) (Альтернативная история)

ЖАЛЬ НЕ ЗАКОНЧЕНА

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
kiyanyn про Караулов: Геноцид русских на Украине. О чем молчит Запад (Политика)

"За 23 года независимости выросло поколение людей, которое ненавидит Россию."

Эти 23 года воспитания таких людей не смогли сделать того, что весной 2014 года сделал для воспитания таких людей Путин, отобрав Крым и спровоцировав войну на Донбассе :( Заметим, что в большинстве даже те, кто приветствовал аннексию Крыма, рассматривая ее как начало воссоединения России и Украины, за которым последует Донбасс и далее на запад - сейчас воспринимают ее как, в самом мягком случае, воровство :(, а Путина - как... ну не место здесь для матов :) Ну вот появился бы тот же закон о языках, если бы не было мотивации "это язык агрессора"? Может, и появился бы, но пробить его по мирному времени было бы куда сложнее...

А дальше, понятно, надо объяснить хотя бы своим подданным, почему это все правильно и хорошо, вот и появляется такая, с позволения сказать, "литература" - с общей серией "Враги России". Уникальное явление, надо сказать - ну вот не представляю себе в современном мире государства, которое будет издавать целую серию книг о том, что все вокруг враги... кстати, при этом храня самое дорогое для себя - деньги - на вражеской территории, во вражеских банках, и вывозя к врагам детей и жен (в качестве заложников или как? :))

Рейтинг: -2 ( 4 за, 6 против).
plaxa70 про Сагайдачный: Иная реальность (СИ) (Героическая фантастика)

Да-а, автор оснастил ГГ таким артефактом, что мама не горюй. Читать, как он им распорядился, довольно интересно. Есть и о чем подумать на досуге. Вобщем вполне читабельно. Вроде есть продолжение?

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
ANSI про Климова: Серпомъ по недостаткамъ (Альтернативная история)

Очень напоминает экономическую игру-стратегию. А оконцовка - прям из "Золотого теленка" (всё отобрали))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Интересненько про Кард: Звездные дороги (Боевая фантастика)

ISBN: 978-5-389-06579-6

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
загрузка...

Испанский театр (fb2)

- Испанский театр (пер. Татьяна Львовна Щепкина-Куперник, ...) (а.с. БВЛ. Серия первая-39) (и.с. Библиотека всемирной литературы (ХЛ)-39) 3.92 Мб, 429с. (скачать fb2) - Агустин Морето - Хуан Руис Аларкон - Феликс Лопе де Вега - Педро Кальдерон де ла Барка - Тирсо де Молина

Настройки текста:



ИСПАНСКИЙ ТЕАТР

ЛОПЕ ДЕ ВЕГА

ТИРСО ДЕ МОЛИНА

ХУАН РУИС ДЕ АЛАРКОН

ПЕДРО КАЛЬДЕРОН

АГУСТИН МОРЕТО

Перевод с испанского

Составление, вступительная статья и примечания Н. Томашевского

Н. Томашевский ИСПАНСКИЙ ТЕАТР ЗОЛОТОГО ВЕКА

На родине Хуана Руиса де Аларкона, в центральной Мексике, между Морелией и Толукой, есть поразительное по красоте место. Называется оно «Тысяча вершин». Издали вершины эти сливаются в однообразную гряду. И лишь попав туда, обнаруживаешь, как не похожа одна вершина на другую по своей форме, цвету, растительности. Нечто подобное происходит с испанской комедией Золотого века. На удалении трех веков стираются индивидуальные приметы, расплываются контуры фигур. Не потому ли на позднейших портретах Лопе де Вега, Тирсо де Молина, Хуан Руис де Аларкон, Педро Кальдерон и Агустин Морето так походят друг на друга, что сливаются в один общий условный портрет? Не потому ли в иных переводах персонажи их пьес говорят на удивление одним языком? Не потому ли, наконец, все эти Дьего, Исавели, Тристаны выбегают на сцену современных театров в костюмах одного покроя, фехтуют, «целуют ноги», обмахиваются веерами, паясничают и бренчат на гитаре? Между тем кто бы усомнился даже по альбомам со скверными репродукциями, что Эль Греко вовсе не походит на Веласкеса, а Мурильо на того и другого?

Время сыграло с драматургами Золотого века злую шутку. В восприятии рядового читателя или зрителя их комедии сливаются в нечто однообразное, могущее без труда сойти за сочинение под коллективным псевдонимом «Лопе де Вега». А ведь Золотой век испанской комедии — это но только почти сто лет торжества беспримерной по оригинальности национальной драматургии, но и эволюции этой драматургии, общие стилевые черты которой никак не скрадывают мощной творческой индивидуальности ее создателей и приверженцев.

Как всякая художественная система, испанская драматургия Золотого века имела свое начало и свой конец. Возникнув в 80-е годы XVI века, она узнала годы расцвета (шестисотые годы — тридцатые годы XVII в.) и годы одряхления. К концу своего существования (пятидесятые — семидесятые годы) она выродилась в манеру. С момента, когда окончательно исчезла культурно-историческая подоплека, вызвавшая ее к жизни (40-е гг.), она, в сущности, была уже обречена.

А такой подоплекой явилась двойственность культуры зрелого западноевропейского Возрождения и ее испанская национальная подоснова.

* * *

Еще в конце первой четверти XVI века почти одновременно создаются произведения, весьма наглядно характеризующие двойственность культуры Возрождения: «Книга о придворном» Бальдесаре Кастильоне и «Комедия о придворном» Пьетро Аретино. Сидя в Толедо, где он проживал в качестве папского посла при Карле V, Кастильоне не без меланхолии отделывает свой трактат. В нем он рисует облик «универсального человека» (uomo universale), идеального дворянина, человека, наделенного всеми возможными добродетелями: беззаветно храброго воина, изящного собеседника, человека умеренного в своих потребностях, благожелательного, неподкупно честного и прямого, целомудренного в любви, эрудита, ценителя муз. Словом, Кастильоне создал воображаемый персонаж, некую абстракцию, в которой лишь очень смутно проступали конкретные признаки реального человека. Картина «uomo universale» несколько напоминает переданный Стендалем исторический анекдот, согласно которому некий довольно талантливый художник, позаимствовав для своего полотна у многих великих мастеров — у кого голову, у кого позу, принес свой труд Микеланджело, интересуясь его мнением. «Все это прекрасно, — сказал Микеланджело, — но что станется с вашей картиной в день Страшного суда, когда каждому будут возвращены все части его тела?» Кастильоне еще не предвидел дня Страшного суда. Зато его предвидел другой итальянец, который рыскал в это время по Риму и, так сказать, «на площади» наблюдал то, что Кастильоне видел в залах самых блистательных дворов Европы, начиная от Урбинского дворца Гвидубальдо де Монтефельтро и кончая дворцами римского папы и императора Карла V. Пророчествуя о неминуемом сожжении Рима, этого «нового Вавилона», Пьетро Аретино создал другой, гораздо более реалистический портрет «идеального дворянина». «Главное, что должен уметь такой придворный, — утверждал Аретино, — это быть азартным игроком, завистником, развратником, еретиком, льстецом, злоязычником и сквернословом, неблагодарным, невеждой, ослом; он должен уметь заговаривать зубы, изображать нимфу и быть по необходимости то мужиком, то бабой». На первый взгляд может показаться, что мы имеем дело с простой полемикой между двумя авторами, которые, ко всему прочему, изрядно недолюбливали друг друга лично. На самом дело все обстоит значительно сложнее. Речь идет о двух резко противопоставленных общественных и литературных сознаниях, отражающих двойственность культуры века.

С конца XV века в мире происходят колоссальные изменения. На родине Возрождения, в Италии, усиливается процесс рефеодализации, укрепляются, становясь наследственными, личные тирании, загнивает папство и католическая церковь, развивается ересь, надвигается реформа. Вслед за великими географическими открытиями идет завоевание гигантских территорий за океаном, в Азии и Африке. В ряде стран складывается прочная буржуазия, приходит в упадок потомственное дворянство, наблюдается тенденция к созданию крупных абсолютистских государств-наций. Но, странным образом, в уютные залы княжеских дворцов, где Кастильоне собирал разговоры изящных дам и кавалеров, эти бурные события времени, кажется, даже не проникали. Там все еще витал рыцарский дух. Купол церкви Санта Мария Маджоре в Риме украшается золотом, содранным солдатами Кортеса с ацтекских храмов в Мексике, но собеседники Кастильоне предпочитают вспоминать не о современных кондотьерах, а о рыцарях Круглого стола. Со всем тем рыцарский дух был уже не выражением каких-то общих идеалов, религиозных или патриотических. Он служил лишь «личному украшению», служил основой кодекса «истинного дворянина». Книга Кастильоне стала настольной для всех европейских дворов, не нося ничего специфически итальянского, испанского или французского. «Универсальный человек», воспетый Кастильоне, является не литературной трансформацией действительности, но целостным преодолением этой действительности. Конструкция «универсального человека» покоится на незыблемых категориях. Реальное содержание этого человека служит иллюзии.

Но Кастильоне (подобно великому своему современнику, Ариосто) — лишь одна сторона культуры XVI века; свидетельство того, что рядом с реальностью фактов существовала автономная реальность искусства и стилизованной жизни.

Понятно, что в такой системе декоративное чувство господствовало над всеми другими инстинктами и потребностями духовной и реальной жизни. Это автономный, замкнутый мир. В условиях малой доступности культуры для широких слоев населения влияние этого замкнутого искусственного мира на узкий круг тогдашних грамотеев было огромно. Идеал благородного человека еще и в XVII веке в значительной степени схож с идеалом, начертанным в «Книге о придворном» Кастильоне. Его мы легко отыщем в испанской драме того же Лоне де Вега.

Наряду с этим автономным и искусственным миром с его вымышленным образцом «совершенной» личности существует другой мир, реальный. В этом мире личность изымается из героизированной идеальной жизни. Она вписывается в коллективное социальное бытие, обнаруживает беспокойство, нередко анархический бунт, авантюризм. Герою противопоставляется антигерой, странствующему рыцарю — странствующая куртизанка, изящному придворному — плут и пройдоха. В мир такого сорта и вводит нас своей «Комедией о придворном» Пьетро Аретино.

В области теории древний спор Аристотель — Платон продолжался. Если учено-гуманистический период Возрождения выдвинул на первый план теорию незыблемого образца, канона красоты, то зрелое Возрождение — теорию подражания природе. Понятно, что пересмотру должны были подвергнуться взгляды как на искусство в широком смысле слова, его задачи и методы, так и на самое место художника, его назначение. Теория подражания природе оказалась перспективнее. Она была воспринята передовыми художниками Возрождения, благодаря ей были сделаны решающие художественные открытия, надолго определившие дальнейшее развитие искусства.

Тот же Аретино писал: «Гомер, сочиняя Улисса, плевать хотел на науки (поэзия, согласно воззрениям педантов, относилась к науке, что прямо вытекало из бытовавшего взгляда на поэзию как на свод определенных правил и предписаний. — Н. Т.), но зато знал обычаи и людей. А потому и я пытаюсь изобразить природу людей с живописностью, с коею достойный восхищения Тициан выписывал то или другое лицо». Себя же Аретино скромно аттестовал «секретарем природы, диктующей, что́ надобно писать». На обвинения ученых педантов, утверждавших, что-де Аретино «богат дарами природы и выклянчивает милостыню у искусства», он отвечал: «…не ясно ли, что дикорастущий салат куда вкуснее парникового?»

Утверждение природы как единственного источника и образца для подражания имело важнейшее значение для пересмотра роли художника. Из ученого педанта он превращался в творца, единственного и неповторимого, как сама природа. Роль творческой индивидуальности неизмеримо возрастала.

В теории подражания природе заложены уже зерна будущего искусства. Не случайно один из лучших знатоков позднего Возрождения мог сказать об Аретино: «Когда он утверждает первородность личности художника, он близок к романтикам, к их субъективизму, когда провозглашает примат объективной природы — к реалистам».

Роли художника уже не только в искусстве, но и в обществе отводилось такое значение, что в условиях кризиса эпохи Возрождения, когда искали разнообразных выходов из создавшегося положения, был указан и такой: подменить право сильного (абсолютного государя) правом гения (художника). В кружке «художественного триумвирата» в Венеции (Аретино — Тициан — Сансовино) была разработана целая, если так можно выразиться, «теория артистократии». «Артистократия» призвана была урегулировать мир духовным своим воздействием. Если отвлечься от утопичности самой идеи «артистократии», то одно все же остается несомненным: именно тогда получил распространение современный взгляд на роль художника как воспитателя и преобразователя общества. Творчество было признано огромной духовной силой, конкурирующей с политикой, религией, философией. Не обошлось в тогдашних условиях и без появления множества «кондотьеров пера». Вот уж поистине время, когда перо было «приравнено к шпаге»! (Уподобление, введенное в поэзию в конце XVI века.)

Стало быть, к моменту складывания испанской национальной драматической системы в культуре Возрождения прояснилось следующее: все большее и большее распространение получала теория подражании природе, неизмеримо выросла роль индивидуальности художника, возросло его влияние в обществе, расширилась тематика, преимущественно связанная с современным бытием и национальным прошлым, обострился интерес к проблемам родного языка и национальной поэтической формы.

* * *

В истории западноевропейского театра первую попытку всерьез реформировать драматургию предприняли итальянские комедиографы. Именно они (Макиавелли, Биббиена, Аретино), вооруженные теорией подражания природе и ненавистью к педантам, поняли бесплодность наивной попытки своих предшественников «обвенчать белую розу с черной жабою», то есть напялить греко-римские комедийные одежды на своего современника. Им было совершенно ясно, что античная кладовая исчерпала себя. Теренций и Плавт могли оставаться примером понимания нужд своего времени, но не источником и незыблемым образцом. Источником стала действительность и отечественная новеллистика. Оттуда черпались фабулы, персонажи, языковые формулы, оказавшие влияние и на структуру комедий. Казалось бы, комедиография решительно обратилась к действительности и национальным традициям, обещая новую эру в драматургии и театре.

Однако подлинного переворота не произошло. Нашлись в большом количестве подражатели, но реформа не была углублена. Несмотря на громадный историко-литературный и историко-театральный интерес, итальянская свободная литературная комедия не стала началом живучей театральной традиции. В сущности, начав с оппозиции «неоаристотелевскому» ученому классицизму, отталкиваясь от жизни, а не от «литературы», она, вопреки намерениям ее зачинателей, осталась при «пиковом интересе». Парадоксальным образом ее потребителем оказался тот самый «придворный», который зачитывался книгой Бальдесаре Кастильоне. За пределы пышных дворцовых спектаклей (порой в декорациях таких художников, как Рафаэль) комедия не вышла. Сам папа до слез смеялся над непристойными проказами героев и охотно выслушивал забавные тирады против распущенности двора и курии. По существу, комедия была беззлобной, несмотря на сатирические стрелы. Она не выносила сора из избы. Можно было смеяться. Никаких «обобщений» высокопоставленные зрители из нее не делали. В комедии усматривали лишь занятную литературно-полемическую направленность. Личные обиды в счет не шли. Лучший знаток нравов того времени Стендаль рассказывает: «Мессер Бьяджо, церемониймейстер Павла III, сопровождавший его при осмотре наполовину оконченного «Страшного суда» Микеланджело, сказал его святейшеству, что такое произведение было бы более уместно в трактире, чем в папской капелле. Едва папа удалился, как Микеланджело по памяти написал портрет мессера Бьяджо и поместил его в аду в образе Миноса. Грудь ему, как мы видели, обвил несколько раз ужасный змеиный хвост. В ответ на настойчивые жалобы церемониймейстера Павел III сказал в точности следующее:

— Вы знаете, мессер Бьяджо, что я получил от бога полноту власти на небе и на земле; но в аду я не имею никакой силы; поэтому так уж и оставайтесь».

Конечно, не все кончалось так идиллически. Порой за сатирические стрелы литераторам и художникам приходилось расплачиваться тяжелыми увечьями, но в целом это не рассматривалось как зловредное желание «все ниспровергнуть власти». Осмеянию подвергались не социальные и религиозные основы общества, а либо конкретные личности, либо частные явления, либо персонифицированные абстракции («ученый педант», «хвастливый воин», «сводня» и т. д.), то есть своего рода «бытовые маски». Следует учитывать и то обстоятельство, что уверенность потребителя комедий в своей правоте и силе была столь неколеблмой, что никакая насмешка не смущала его покоя. Другое дело, что тог же самый высокопоставленный потребитель, едва историческая почва зашаталась под ногами, поспешил включить многие, еще недавно смешившие его комедии в списки запрещенных книг. Но это уже задним числом, в минуту, когда у страха глаза велики.

Таким образом, в Италии талантливо начатая реалистическая комедия, не найдя должной аудитории, превратилась в пустое развлекательное действо, формализовалась и заняла низшее место в жанровой иерархии победившего академического классицизма.

В чем-то схожим путем шло развитие испанского театра. Как и в Италии, кризис и двойственность культуры Возрождения ощущались в Испании явственно. Как и в Италии, видимость и действительность не только обнажились, но и стали источником комического и сатирического в литературе. Достаточно напомнить в этой связи знаменитейший плутовской роман «Ласарильо из Тормеса». Мытарства этого «первого плута» в мировой литературе начинаются в год катастрофы при Джербе (1511), когда могущественные силы испанцев терпят поражение от мусульман, и кончаются в год триумфального возвращения императора Карла V в Толедо после разгрома войск «христианнейшего» французского короля Франциска I при Павии. Это последнее обстоятельство резко дисгармонирует с мнимым благополучием Ласаро и его полным моральным падением. Быть побитым неверными и избить своих, правоверных (Испания). Всю жизнь мучиться из-за корки хлеба и под конец жизни есть сытно, торгуя телом жены (Ласаро).

Но при определенном сходстве ситуаций, в которых развивались литературы Италии и Испании, между ними существовали и серьезнейшие различия. Во времена Карла V и Филиппа II Испания представляла собой не конгломерат разрозненных тираний, а централизованную абсолютистскую монархию, которая находилась в зените военного и политического могущества (хотя и с признаками загнивания, которые так верно подметил анонимный автор «Ласарильо из Тормеса»). Мало того, в области внутренней политики монархия успешно вела борьбу с феодальным своеволием и, в сущности, с ним покончила. Феодалы превращались в послушных высокопоставленных администраторов. В борьбе с феодальным своеволием монархия находила поддержку в народе. Пожалуй, это был единственный пункт, где интересы монархии и народа еще совпадали. В народной памяти были свежи отголоски недавно завершившейся многовековой героической борьбы с мавританскими завоевателями (реконкисты). Горожане ощущали себя по-прежнему свободными гражданами и вместе с сельскими общинами пытались бороться за свои права и вольности (фуэросы). Словом, положение осложнялось (или облегчалось!) тем, что категория людей, потребителей культуры, была куда более многочисленной и неизмеримо более активной, чем в Италии. Очень прочны были традиции народной поэзии. Романсы (лиро-эпические песни героического, повествовательного, любовного и бытового содержания) были чрезвычайно распространены — от сельских и рыбачьих домишек до королевского дворца и от метрополии до обеих Индий, африканских берегов и других самых отдаленных земель, куда судьбе было угодно забросить испанцев.

Понятно, что в этих условиях почва для формирования национального театра была несколько иная. Литературный театр (средневековые площадные формы — не в счет) появился, собственно, в XVI веке. В его распространении в Испании особо выдающуюся роль сыграл Торрес Наарро. Из Неаполя, где он жил некоторое время под покровительством известной поэтессы классицистского направления Виттории Калонна, он вывез основные театральные свои впечатления. Его собственные пьесы мало отличались от итальянских ученых комедий, построенных по всем правилам драматического искусства, как его понимали гуманисты (пять актов, прологи, эталон — античность). В том же итальянизированном духе продолжали работать и другие драматурги, не исключая и замечательнейшего из них Лопе де Руэда. Однако учено-гуманистический, в основном, итальянизироваиный театр пустить прочных корней на испанской почве не успел. С появлением в 70–80-х годах XVI века значительного количества профессиональных актерских трупп, выступавших перед городскими аудиториями, возникла потребность в драматургии не ученого толка. Зритель требовал репертуара, понятного ему по духу и культурному цензу. В качестве компромисса с народным зрителем появляются сочинения, в которых, при сохранности формы ученой драмы итальянско-классицистского образца, используются сюжеты, хорошо знакомые испанскому зрителю по традиционным романсам. Таковы, например, сочиненные Хуаном де ла Куэва «Комедия о смерти короля Санчо и вызов Саморе» или «Комедия об освобождении Испании Бернардо дель Карпьо». У Хуана де ла Куэва, этого, по справедливости, «крестного отца» новой испанской драматургии, уже появляется смешение трагического и комического, использование стихотворных размеров народной поэзии.

Борьба за свободный от произвольно установленных правил и доступный народному зрителю театр не была легкой. Сторонники охранительных позиций из среды придворных гуманистов не гнушались писать меморандумы на высочайшее имя с просьбой запретить «порчу вкусов и нравов». Вопрос стоял так: «Театр для избранных или театр для всех?»

* * *

Испанцы создали театр «для всех». Его создание и утверждение в правах справедливо связывается с именем Лопе де Вега (Лопе Фелис де Вега Карпьо, 1562–1635). Именно его титаническая фигура стоит у начала оригинальной испанской драмы. Новое драматическое искусство и Лопе де Вега почти синонимы. В своих панегириках на смерть Лопе де Вега итальянские поэты недаром называли его «Колумбом поэтических Индий». Он сумел сделать то, чего не сделали его итальянские предшественники. Из двойственности культуры Возрождения, примирив, так сказать, Кастильоне и Аретино, Лопе де Вега сумел извлечь новый, полный жизненной силы аффект. Он суммировал идеал и реальность, подражание природе и следование высоким образцам. Потому-то, по справедливому замечанию одного ученого, в творчестве Лопе де Вега, даже в наиболее народных его произведениях, «никогда не отсутствуют черты ученой ренессансной культуры».

«Колумбу поэтических Индий», «Чуду природы», «Океану поэзии», как восторженно именовали Лопе его благодарные соотечественники, принадлежит поистине необозримое количество произведений. Но подсчетам лорда Голланда, одного из первых серьезных биографов Лопе де Вега, из-под пера Лопе вышло около двадцати миллионов стихотворных строк, но считая внушительного количества прозы и писем. Этого хватило бы на целое поколение писателей. Шутка сказать, за неполных семьдесят три года жизни Лопе создал целую литературу! Если считать, что начал он профессионально писать с двенадцати лет, то, следовательно, на протяжении шестидесяти лет работы он должен был в среднем создавать по 34 000 стихотворных строк в год или чуть менее ста строк ежедневно. При этом Лопе де Вега отнюдь не был ни графоманом, ни кабинетным червем. Событий в его жизни хватило бы на добрый десяток увлекательных авантюрных жизнеописаний. Он знал годы нищеты и безвестности, взлеты беспримерной славы, разочарование в друзьях, искреннюю преданность, самую пылкую любовь и жестокие измены, дуэли, похищения, тюрьмы, участие в военных походах, раскаянья и новые прегрешения. Имя его еще при жизни было окутано легендами. Тем удивительнее кажется его плодовитость.

Как в количественном, так и в качественном отношении (вовсе не сбрасывая со счетов эпические поэмы, сонеты, прекрасные романсы и прозу) наиболее интересную часть наследия Лопе для последующих времен составляет все же его драматургия. До нас дошли 474 пьесы из общего числа 1500 (или по другим сведениям — 1800–2200), им написанных. Известны также названия еще 260 пьес, безусловно принадлежащих его перу. Многое из дошедшего носит следы всевозможных «доработок», изменений, вставок, сделанных как издателями, так и актерами.

Для приведения в порядок этого гигантского наследства потребовались усилия многих поколений ученых. Но и теперь еще невозможно утверждать, что существует действительно научное, надежно прокомментированное издание всех его драматических произведений. И в хронологии и в текстах белых пятен сколько угодно.

Не многим лучше обстоит дело и с биографией Лопе. До 70-х годов прошлого века, пожалуй, единственным источником служила посмертная биография-панегирик, сочиненный учеником, другом и горячим почитателем великого драматурга Хуаном Пересом де Монтальваном. Биографию эту можно было бы назвать «агиографической», уж настолько иконописным предстает из нее Лопе. Монтальван не жалел красок, чтобы изобразить благостность, аскетизм и глубочайшую религиозность своего учителя. Публикация в 70-х годах XIX века писем Лопе де Вега к его покровителю герцогу де Сесса внесла существенные поправки в монтальвановское «житие». Дальнейшие разыскания и тщательный анализ художественных произведений Лопе, содержавших автобиографические признания, помогли ученым восстановить более правдоподобный его облик.

Лопе де Вега родился в Мадриде 25 ноября 1562 года в семье золотошвея Фелиса де Вега. Одиннадцати лет он был отдан в иезуитскую школу, где обучался риторике, латинскому и греческому языкам. С 1576 по 1578 годы Лоне учился в университете Алкала де Энарес. Затем следуют годы службы секретарем у вельможи, ссылки (за скандальную связь с актрисой Осорьо), военной службы, работы для театральных трупп, опять секретарской работы, возвращения в Мадрид, беспросветной нужды, брака по расчету и снова нужды. Подкрадывается старость, а с ней — новые беды. Погибает в кораблекрушении единственный сын. Дочь похищена придворным повесой. 27 августа 1635 года Лопе де Вега умирает, и его смерть превращается во всенародный траур.

За свою бурную и на редкость неустроенную жизнь Лопе де Вега испытал много. Несчастных дней он видел несравненно больше, чем счастливых. Только редкостное жизнелюбие и фанатическая преданность искусству позволили ему, наперекор невзгодам, создать новую «театральную империю» и стать, по выражению Сервантеса, ее «самодержцем».

Империя создавалась с трудом и не сразу. Лопе опирался на опыт предшественников, искал, импровизировал. Первые решения бывали нередко компромиссными, привычное литературное сознание сталкивалось с живым ощущением. Мало было являться сторонником традиционной народной поэзии, культивировать романсы и исповедовать платоновские идеи о природе. «Привнесение» их в драматургию механически еще не решало дела. Были, например, случаи, когда некоторые современники Лопе дюжинами вводили романсы в текст пьесы, но от этого сам принцип классицистской драматургии не менялся. Или брались сюжеты из отечественных преданий и романсов, знакомых широкой публике, а античные котурны и самый дух оставался прежним, «ученым». Становилось все очевиднее, что обновление может быть лишь целостным, от построения сюжета до языковых и стихотворных средств. Надо было подвергнуть коренному пересмотру как цели, так и средства драматического искусства. К концу XVI века Лопе практически уже доказал преимущество и историческую правоту своей реформы, но с теоретическим ее обоснованием не спешил. Отчасти, может быть, не желая «дразнить гусей» — ученых теоретиков, отчасти — за недосугом. Он предпочитал отшучиваться и делать свое дело. Но то, что уже к тому времени смысл новой школы был им точно сформулирован, — сомнению не подлежит.

На фронтисписе издания 1602 года своих «Рифм» Лопе де Вега помещает девиз: «Добродетель и Благородство, Искусство и Природа». Этот девиз проницательно расшифровал замечательный испанский филолог Рамон Менендес Пидаль: «Природа выше искусства, благородство выше добродетели, так как благородство есть природное душевное величие. Добродетель же достигается усилием воли, это есть верность моральным предписаниям». В этом девизе, пусть несколько загадочно-афористичном, «Лопе де Вега, — продолжает Менендес Пидаль, — выразил тесную взаимосвязь между тем, что есть в жизни, и тем, что есть в литературе: моральные предписания порой могут быть попраны властью любви (Лопе де Вега делал в царстве воли исключение для любви. — Н. Т.), и тогда добродетель может найти убежище в природном благородстве души; строгие правила искусства могут и должны быть нарушены в драматургии, для того чтобы она была в состоянии достичь самых высоких вершин поэзии, чего требует от драматурга великая мать-природа».

«Новое руководство к сочинению комедий в наше время», которое Лопе де Вега написал через семь лет после этого девиза, как раз и посвящено обоснованию новых принципов. Суть его сводится к нескольким основным положениям. Прежде всего надо отказаться от преклонения перед авторитетом Аристотеля. Аристотель был прав для своего времени. Применять выведенные им законы сегодня — нелепо. Законодателем должен быть простой люд (то есть основной зритель). Необходимы новые законы, соответствующие важнейшему из них: доставлять наслаждение читателю, зрителю. К слову сказать, через много лет другой гениальный драматург, Мольер, почти дословно воспроизведет слова Лопе де Вега. В «Критике «Урока женам» Мольер скажет: «На мой взгляд, самое важное правило — нравиться. Пьеса, которая достигла этой цели, — хорошая пьеса. Вся публика не может ошибаться… ибо если пьесы, написанные по всем правилам, никому не нравятся, а нравятся именно такие, которые написаны не по правилам, значит, эти правила неладно составлены». Замечательно, что и величайший трагик Расин тоже с полным сочувствием повторяет эти слова! Значит, время приспело, но первым их произносит Лопе де Вега.

Останавливаясь на пресловутых трех единствах, законе, выведенном учеными теоретиками Возрождения из Аристотеля, Лопе оставляет как безусловное только одно: единство действия. Несколько забегая вперед, заметим, что сам Лопе и, особенно, его ученики и последователи довели этот закон до такого абсолюта, что он порой превращался в обузу не меньшую, чем единства места и времени у классицистов. Что касается двух других единств, то тут испанские драматурги действительно поступали с полной свободой. Хотя во многих комедиях единство места, в сущности, сохранялось, что вызывалось частично техникой сцены, частично — чрезмерным соблюдением единства действия, то есть предельным его концентрированием (пример — «Дама-невидимка» Кальдерона). Вообще надо сказать, что как во времена Лопе де Вега, так и в полемике романтиков с классицистами вопрос о «законе трех единств» приобретал чуть ли не первостепенное значение в теоретических спорах, но практически с ним считались только исходя из конкретных нужд того или другого произведения (неудачные образцы «полемической» драматургии, вроде «Кромвеля» В. Гюго, в данном случае принимать в расчет не следует).

Говорит в своем «Руководстве» Лопе и о принципиальном смешении комического и трагического. Как в жизни — так и в литературе. Ратуя за смешение, Лопе, таким образом, задним числом обосновывает уже сложившийся и утвердившийся в правах тот вид драматического сочинения, который получил название «комедии». Дело в том, что Лопе и его соратники все свои трехактиые стихотворные пьесы называли «комедиями», независимо от их содержания. В эпоху молодого Лопе термин «комедия» имел боевое, полемическое значение. Им обозначались пьесы, построенные на принципиальном смешении трагического и комического во имя большего жизненного правдоподобия. Такое понимание «комедии» пионерами национальной школы было резко противопоставлено чисто формальному пониманию «комедии» как специфического жанра (противоположному трагедии) приверженцами учено-классицистской системы, основанной на поэтике Аристотели и практике римского театра Сенеки и Теренция. Сторонникам обновления театра в Испании было ясно, что новое содержание, требования многочисленных зрителей из народа, желавших видеть на сцене жизнь в ее хитросплетениях, вызывали потребность в каких-то новых драматургических формах, которые с большей гибкостью могли бы выразить это новое содержание. Появились некоторые виды драматических сочинений, промежуточных между комедией и трагедией в классицистском понимании. Возмущенные хранители ученых традиций называли эти новые виды «чудовищным гермафродитом», а подшучивавший над их возмущением Лопе де Вега — более изящным и классичным словом «минотавр».

Не надо, однако, думать, что жанровая свобода национальной школы так уж безоговорочно противостоит ригоризму классицистской иерархии. Жанровые полюса остались и у Лопе с его сторонниками. Осталась у новаторов в значительной степени и жанровая закабаленность языка. Дело в том, что мышление культурной части публики продолжало оставаться жанровым. А процент этой публики непрерывно возрастал но мере аристократизации театра. Сам Лопе последнего периода испытал это на себе. Взяв установку на угождение вкусу зрителя, нельзя было с этим не считаться. Лопе де Вега умер, еще не успев в полной мере ощутить некоторых неизбежных последствий, заложенных в самой его теории. Исходя из бесспорного положения, что только современный зритель — судия, он сформулировал некоторые правила в отмену одряхлевшим. Рекомендуя, к примеру, пользоваться тем или другим стихотворным размером (для изъяснения любовных чувств — одним, для рассказа — другим, и т. д.), он поставил это в зависимость не от конкретного персонажа и не от конкретной ситуации, а исходя из абстрактного «вообще». При чуткости Лопе де Вега эти рекомендации для него самого отрицательного значения иметь не могли (не говоря уж о том, что он вывел их из собственной прошлой практики). Его ухо было поразительно восприимчиво к малейшим колебаниям в настроениях зрителя. Рикардо дель Туриа, современник Лопе, рассказывает, что, «присутствуя на представлениях как своих, так и чужих пьес, Лопе де Вега имел обыкновение брать на заметку приемы, которые вызывали восторги публики и рукоплескания… чтобы потом включить в свои новые пьесы». Но на других авторов некоторые наставления Лопе оказали отрицательное влияние. Опыт они приняли за обязательную регламентацию, гениальную интуицию за стабильный учебник и стали действовать «по системе» Лопе, тогда как истинный смысл ее заключался в понимании своевременности и непрерывности движения. В конце концов наступил момент, когда живая практика Лопе окостенела, превратилась в катехизис. И когда подул из-за Пиренеев ветер модного французского классицизма — очнулся от спячки траченный молью классицизм отечественный. Анемичные эпигоны, расшаркиваясь, уступили им место на сцене. Впрочем, как это произошло — пойдет речь ниже.

Пока что, при жизни Лопе, вопрос еще так не стоял, и «театральная империя» казалась столь же незыблемой, как, по донесениям Контарини, венецианского посла в Мадриде, казалась незыблемой сама испанская монархия.

В колоссальном по тематическому и жанровому диапазону творчестве Лопе де Вега (от религиозной драмы «Сотворение мира» до плутовской комедии «Молодчик Каструччо») наибольший практический и исторический интерес представляют две самые большие количественно и качественно группы пьес: народно-героические драмы и бытовые комедии.

В серии народно-героических пьес Лопе воссоздал для сцены основные эпизоды национальной истории от последнего вестготского короля (VIII в.) до царствования Карла V и Филиппа II (XVI в.). Основой служили исторические хроники, предания, эпические песни и романсы. Этой народной поэзией испанские драматурги пользовались и до Лопе, но только ему удалось слить романс и театральное действие в органическое единство. Для него романс являлся не просто неисчерпаемой кладовой для сюжетов, тем и образов, но и чем-то значительно большим. В прологе к стихотворному сборнику 1604 года Лопе говорил: «Я, как истинный испанец, не в состоянии не считать этот жанр (романс. — Н. Т.) достойным всяческого уважения, поскольку он соответствует природе нашего языка». Иными словами, писатель указывал на связь художественного произведения с существом и культурными традициями создавших его людей. Романсная основа новой испанской драматургии связывает эту последнюю с самыми живительными национальными традициями.

В народно-героических драмах с наибольшей четкостью выразились и социально-политические воззрения Лопе. Коротко их можно было бы определить так: идеалом является союз просвещенного абсолютного монарха и народа. Лопе де Вега (как, впрочем, и его единомышленников и учеников по театральной реформе) устраивала (хотя и с оговорками) сословная монархия с четким разделением прав каждого сословия. Антифеодальная настроенность Лопе не подлежит сомнению. В этом он был последователен и определенен. Что касается основной социальной идеи Лопе, то трудно сказать, в какой степени понимал он ее утопичность. По некоторым натяжкам в разрешении конфликтов в пьесах вроде «Звезды Севильи» можно предположить, что полной веры в реалистичность идеи у Лопе не было. В этом смысле показательна замечательная драма Лопе до Вега (быть может, лучшая во всем испанском театре) «Фуэнте Овехуна». В конфликте между населением Фуэнте Овсхуны и командором появление короля не разрешает этого конфликта, а только санкционирует уже готовое его разрешение. Лопе оставляет вопрос открытым: что было бы, если виновник смерти командора был обнаружен? Что было бы, если б командору удалось бежать? Милосердие, которое король проявляет к восставшему против него магистру, тоже ставит под некоторое сомнение реальность альянса между народом и короной. То, что в последующие века пьеса Лопе де Вега воспринималась как абсолютно революционная, заставляет сильно сомневаться в том, что формула «король и народ» была для Лопе де Вега уж так безусловна. Ведь дело не в искажении пьесы со стороны будущих постановщиков, дело в том, что сам текст дает основания для такого ее прочтения. Но даже при самом «благонамеренном» прочтении дальше скептической формулы «на короля надейся, но сам не плошай» пойти было трудно. В еще большей степени заставляет усомниться в незыблемости веры Лопе в утопию народной монархии его авторское эмоциональное отношение к своим персонажам. Что может быть условнее, бледнее, немощнее, чем обрисовка короля Фердинанда? И что может быть теплее и красочнее, чем фигуры даже второстепенных персонажей из народа, выписанных в этой пьесе? Таких примеров можно привести в творчестве Лопе де Вега великое множество. Демократизм Лопе де Вега, его чутье и чувство реальности неизбежно должны были привести его к серьезным сомнениям. Действительность давала для этого ежеминутные поводы.

Другую категорию пьес Лопе де Вега, не менее замечательную и не менее важную, составляют его комедии. В основе любой комедии Лопе лежит всепобеждающая любовь. Любовь неизменно опрокидывает все препятствия, ломает сословные рамки, побеждает эгоизм, господствует даже над волей. Менендес Пидаль убедительно доказывает, что Лопе обязан романсам не только своими первыми драматическими темами, главными эстетическими тенденциями и первыми литературными успехами. Он им обязан и тем, что они определили его этические взгляды на любовь. Пидаль пишет: «Огромное впечатление на Лопе произвел замечательный романс о графе Кларосе. Страсть графа Клароса и инфанты Клары-Ниньи торжествует, очищаясь от всего, что давало бы возможность рассматривать ее с точки зрения государственных интересов как преступление, а по отношению к небесам как грех. Архиепископ, обращаясь к графу, полностью освобождает его от ответственности: «Ведь погрешения, вызванные любовью, достойны прощения».

От этой мысли Лопе не отказывался на протяжении всего своего литературного творчества. Переносил это Лопе и на свою жизнь. Сетуя на сплетни, которые распространяли о нем враги и завистники, он писал в одном письме: «…по воле судьбы у меня не было иной порочной страсти, кроме природного влечения к любви».

В любовных комедиях Лопе не имел равных себе в испанской драматургии. Он мог уступать Тирсо или Аларкону в разработке характеров, в технике построения интриги Кальдерону и Морето, но в искренности и напоре чувств они уступали ему, все вместе взятые.

Согласно схеме, во всех комедиях такого вида любовь — это всегда «бег с препятствиями», где финиш — награда. В большинстве случаев, особенно у последователей Лопе, интерес зиждется на максимальном нагромождении препятствий. В таких комедиях интерес представляет преодоление препятствий, а не самое чувство. Иначе в лучших комедиях Лопе де Вега. Там интерес держится прежде всего на развитии чувства. Оно и есть главный предмет комедии. В этом смысле замечательна публикуемая в настоящем томе «Собака на сене». В ней любовь шаг за шагом сметает сословные предрассудки, преодолевает эгоизм и постепенно, но без остатка наполняет все существо героев высшим своим смыслом.

Лопе дал множество образцов для разных видов любовной комедии: и для комедии «интриги», и для «психологической» комедии, и «морально-назидательной» комедии. Но в лучших образцах всегда присутствовало чувство как главный стержень действия. Буквально все разновидности комедии, которые потом, под пером его учеников, с переменным успехом заполняли испанские театры, были заданы великим учителем. Со временем они превратили их в схемы. Остались любовные комедии «без любви».

Роль Лопе де Вега в развитии испанского театра несравнима с ролью никакого другого драматурга. Им были заложены все основы. Незадолго до смерти, завещая свою «театральную империю», «Самодержец» писал: «Творческая плодовитость, которую некоторые склонны недооценивать, меня привлекает, как и обильные нивы; несомненно, что возделанный по всем правилам искусства сад гораздо менее привлекателен, нежели необъятное поле…»

Как итальянцы предпочли в конце концов «парниковый салат дикорастущему», так и наследники Лопе предпочли «возделанный по всем правилам сад» «необъятному полю». Но это уже вина не Лопе.

* * *

В сравнении с «Океаном поэзии» драматургическое наследие Тирсо де Молина (псевдоним Габриэля Тельеса, 1583? — 1648) не поражает своими размерами. До нас дошло 86 комедий из общего числа 400, им написанных. Тут, как и в случае с Лопе де Вега, не следует поражаться проценту утерянного. Скорее надо поражаться проценту сохранившегося. Во времена столь впечатляющей творческой плодовитости авторы, работавшие непосредственно для сцены, не тряслись над своими рукописями. Они их отдавали в собственность актерам, те ставили спектакль, потом, нередко даже без ведома автора, перепродавали другим труппам. Рукописи покрывались двойным, а то и тройным слоем поправок, искажений, вставок. В конце концов они либо терялись где-нибудь в переездах, либо доходили до печати в изуродованном виде. При всем том испанским драматургам, в сущности, даже везло. Фанатическая приверженность тогдашнего зрителя к театру помогла сохранить творчество его кумиров в значительно большей степени, чем их собратьев в других странах.

И все же, несмотря на чрезвычайную прижизненную известность, Тирсо де Молина был забыт сразу после своей смерти. Почти двести лет о нем не вспоминали даже серьезные знатоки испанского театра. И подобно тому как Мендельсон «открыл» великого Баха или в наше время сюрреалисты «открыли» замечательного художника XV–XVI веков Иеронимуса Босха, так испанский филолог и писатель романтического направления, известнейший собиратель народных романсов Агустин Дуран «открыл» в 30-х годах прошлого века Тирсо де Молина. О нем заговорили, стали ставить на театре, стали изучать. И нынче он занял по праву одно из первых мест в истории испанского и западноевропейского театров.

Впрочем, несмотря на все разыскания, в писательском и человеческом облике Тирсо де Молина остается еще очень много неясного. Начать хотя бы с его биографии. Отсутствие достоверных фактов, связанных с жизнью Тирсо, позволяло и позволяет биографам делать порой самые фантастические домыслы о «двойной» его жизни, основанные лишь на априорной несовместимости монашеского звания с писанием светских пьес нередко соблазнительного содержания.

Родился Габриэль Тельес в Мадриде. Но когда именно — неизвестно. Называются даты с расхождением до десяти лет. Но наиболее аргументированным предположениям, родился он в 1583 году. Кто были его родители — тоже неизвестно. Точно известно, что учился Тирсо в прославленном университете Алкала де Энарес, по-видимому, так и не окончив его. В 1600 году Тирсо принимает монашеский постриг в Мадриде. По делам своего ордена он исколесил всю Испанию. Бо́льшую же часть жизни провел в любимом своем городе Толедо, где, по всей вероятности, познакомился в 1604 году с Лопе. В Толедо же, в 1606 году, началась и драматургическая деятельность Тирсо. Толедские архивы открывают нам, что летом 1615 года труппа Педро де Вальдеса представила в «Месон де фрута» одну из известнейших комедий Тирсо де Молина «Дон Хиль — зеленые штаны», вызвавшую, кстати сказать, саркастический отклик Лопе де Вега, который назвал ее «нелепой комедией монаха-мерсенария». В 1616 году Тирсо отправляется проповедовать в заокеанские владения Испании, на остров Сан-Доминго. Там проводит два года и снова возвращается в Испанию. Поселяется в Толедо, часто наезжая в Мадрид. В Мадриде принимает участие в заседаниях Поэтической мадридской академии, которая собиралась в доме Себастьяна Франсиско де Медрано, вывезшего из Италии вкус к подобного рода сборищам. В разгоревшихся тогда спорах вокруг поэта Гонгоры и изощренного стиля вообще Тирсо де Молина принимает сторону Лоне де Вега. По своим эстетическим пристрастиям Тирсо неизменно остается в одном лагере с последователями Лопе. В 1625 году «Хунта де реформасьон», ведавшая исправлением нравов, обрушила на Тирсо постановление: за писание комедии, несовместимых с монашеским званием и направленных к порче нравов и добрых обычаев, он высылался в один из дальних монастырей. Дело, однако же, чьими-то стараниями было в конце концов улажено, без тяжелых для автора последствий. Умер Тирсо в 1648 году в относительном материальном благополучии настоятелем монастыря в городе Сория.

Как драматург Тирсо де Молина развивался в направлении, указанном Лопе. Об этом свидетельствует как художественная практика Тирсо, так и его теоретические декларации. Наиболее полно свои взгляды Тирсо изложил в «Толедских виллах» (сборнике новелл и пьес, 1621). Защищая Лопе и созданную им театральную систему от нападок, Тирсо обставляет подробными доводами преимущество «писания с натуры», бессмысленность следования канувшим в Лету предписаниям и образцам («Хороши были бы наши музыканты, — иронически замечает Тирсо устами своего героя, — если бы они, основываясь на том, что первые творцы музыки извлекли из удара молота о наковальню закон о различии регистров и гармонии, продолжали бы разгуливать с тяжелыми орудиями Вулкана»), аргументирует преимущество «свободной комедии», не скованной законами узких жанров. Об этом последнем обстоятельстве Тирсо пишет так: «В природе искусственной прививкой создаются каждый день новые плоды. Что же удивительного, что комедия, подражающая жизни и природе, изменяет законы, унаследованные ею от предков, и искусно прививает трагическое к комическому, создавая таким образом приятную смесь двух этих творческих родов. Стоит ли поражаться, что при наличии в ней обоих этих элементов она выводит героев то серьезными и важными, как в трагедии, то шутливыми и забавными, как в комическом жанре». И дальше Тирсо защищает своего учителя от академической критики. Особого внимания заслуживает тот довод Тирсо, где он говорит, что практика Лопе де Вега является вовсе не результатом угождения простой публике, но результатом «сознательной художественной политики».

Со всем тем, признание общих принципов вовсе не означает, что между драматургией Лопе де Вега и Тирсо де Молина можно поставить знак равенства. Если коснуться, например, такого общего вопроса, как жанровая классификация, то, при наличия в системах обоих драматургов одних и тех же видов пьес, нетрудно заметить, что количественно (в процентном отношении) они образуют разные соотношения. Так, у Тирсо значительно меньше, например, драм героических, а в бытовой комедии Тирсо отдает гораздо большее предпочтение комедии интриги (вроде комедии «Дон Хиль — зеленые штаны»). Большее внимание Тирсо уделяет и духовным драмам (типа «Осужденный за недостаток веры»).

Этот внешний, формальный казалось бы, показатель свидетельствует, однако, о более существенных расхождениях в литературном сознании и жизненной позиции обоих драматургов.

У Тирсо уже не было того заряда жизненного оптимизма в оценках действительности, которое придавало такую ясность и гармоничность многим пьесам его старшего современника и учителя. Глядя на окружающий мир как бы «из одного окна», они видели его по-разному. Мир этот казался Тирсо куда менее обнадеживающим. Потому-то он и описал его злее, жестче. Вот каким рисовалось Тирсо испанское настоящее:

«Настоящее полно плутовства, если нам не поможет небо. Сейчас в ходу медные деньги, царят Венера и Вакх, лесть строит дома, правда удит рыбу, невинность приносит вред, а честолюбие поступило в монашенки. Знание стало тщеславием, талант — невежеством, ложь — проницательностью; быть разбойником — значит проявлять величие. Хорошо живется тому, кто на все соглашается… ну вот и все, что можно сказать о настоящем времени» (комедия «Бог в помощь, сын мой»).

Тирсо не собирался «хорошо жить» такой ценой. Со многим он никак не мог согласиться. Не оттого ли и был он загнан в 1625 году в захолустье? Его антифеодальная направленность и критика в адрес правящего дворянского сословия очевидны. Критически оценивая действительность, Тирсо тем не менее не был чужд и позитивной направленности. Его позитивная программа выражается чаще всего в пьесах духовного содержания. Принадлежа к монашеству гораздо менее формально, чем его учитель, Тирсо пытается разрешить зло на религиозно-этической основе. В духовных пьесах Тирсо (помимо тем узкотеологического значения) звучат мотивы покаяния, возмездия, вспыхивают обличительные молнии.

Тирсо живописал «страсти» той Испании Золотого века, когда жесткий моральный кодекс соседствовал с распущенностью, самоотречение с жаждой наслаждения, толстая позолота алтарей с повальным нищенством. И какой бы род комедии Тирсо мы ни взяли, всегда в большей или меньшей степени мы обнаружим там критику этой Испании. Присутствует она в пьесах как религиозного содержания, так и в тех комедиях, которые, казалось бы, построены на чистой интриге.

Духовная драма («Осужденный за недостаток веры») и комедия интриги («Дон Хиль — зеленые штаны») — два жанровых полюса (трагедия — комедия), к которым тяготел Тирсо. Оба этих типа сыграют выдающуюся роль в дальнейшем развитии испанской драматургии. Первый получит высшее развитие в драмах Кальдерона, второй достигнет технического совершенства под пером Морето.

Между этими двумя группами пьес у Тирсо мы находим еще несколько драматических сочинений, в которых присутствуют черты обоих видов. Среди них — знаменитейший «Севильский озорник, или Каменный гость», положивший начало нескончаемой галерее «Дон-Жуанов» в мировом театре от Мольера и Пушкина до Макса Фриша а Фигерейду.

«Севильского озорника» (написан, вероятнее всего, между 1618 и 1621 гг., но не позднее 1628 г.) уже не раз сближали с «Осужденным за недостаток веры». В самом деле, как тут не вспомнить о конце Хуана Тенорьо и конце душегубца Энрико, спасшего свою душу? Как не сравнить судьбу Тенорьо и судьбу Пауло, сгубивших свою души? Выдающийся советский испанист К. Н. Державин справедливо подметил, что в «Севильском озорнике» наблюдается попытка «разрешить все сквозь призму нравственного богословия и религиозной этики», с той, правда, существенной разницей, что никаких теологических разработок вопросов покаяния, милосердия, истинной веры Тирсо тут не дает.

В отличие от религиозно-тезисных пьес Тирсо, его «Севильский озорник» — пьеса все же по преимуществу философско-психологическая, построенная на счастливо найденном характере. Хуан Тенорьо — отпрыск знатного рода, богач, храбрец, щепетильный в вопросах дворянской чести (он и гибнет-то из-за слова, данного им командору!), блестяще образованный, словом, почти «uomo universale». Главенствующая страсть Хуана Тенорьо — жажда наслаждений. Ей в угоду он готов пойти на любой риск, на любой обман. Но замечательно у Тирсо еще и то, что Хуан Тенорьо поступает со своими жертвами без всякого душевного смятения не только в силу полной нравственной свободы от каких-либо устоев, моральных обязательств или религиозных принципов (оставаясь верующим!). Он поступает так еще и потому, что твердо уверен в безнаказанности. Он прямо так и заявляет Каталинону:

Ну, что ты трусишь?
Иль забыл, кто мой родитель?
Он — любимец короля
И судья.

В самом деле, какие основания у него бояться, когда отец его — ближайший к королю придворный, да и сам он королевский любимец? Ему все сходит с рук. Замечательно и то, что эта краска — не просто прихоть художника. Она имеет под собой точную социальную подоплеку и исторический адресат. Во времена создания «Севильского озорника» разыгрался один из очередных скандалов с фаворитами, этим настоящим бичом Испании того времени. Таким образом, мысль сделать первого в мировой литературе «соблазнителя женщин» королевским фаворитом и сыном фаворита вряд ли является простой художественной интуицией и случайным совпадением. И финал пьесы — не просто наказание порока, а наказание явления, с которым общество не в силах справиться. Ведь если бы это было не так, то почему бы Тирсо, — по примеру множества чужих, да и своих пьес, — было не привлечь для решающей сцепы короля? Все нити преступлений Хуана он уже держал в руках. Оставалось только отправить Хуана на казнь и счастливо соединить влюбленных. Эту традиционную роль короля в пьесах испанских драматургов Тирсо почему-то решил разделить: «кесарю кесарево», а «богу богово». Зло представлялось ему столь сильным, что он решил передоверить его искоренение небу.

Как в «Севильском озорнике», так и в комедиях Тнрсо де Молина, не исключая комедий интриги, происходит трансформация лопевского «галана» (героя-влюбленного). Тирсовский «галан» уже не обладает тем преувеличенным благородством и добродетелями, которыми, не без влияния «идеального дворянина», обладают «галаны» любовных комедий Лопе де Вега. Тирсо соскабливает с них позолоту, оставшуюся от эпохи Возрождения. В случае с Хуаном Тенорьо, например, он доводит внешние черты лопевского «галана» до абсурда, но лишь для того, чтобы обнажить его истинное лицо. В доне Мартине (из комедии «Дон Хиль — зеленые штаны») он сразу снижает традиционного «галана», обнажая низменные мотивировки его поступков. «Галан» у Лопе действует напролом для достижения конечной цели всех своих помыслов — завоевать любимую. Если он и грешит порой против морали, то только для достижения этой благородной цели. Конечная награда — счастливый брак. Эта награда достается ему и за силу чувств, и за личные достоинства. «Галан» у Тирсо — ближе к реальности, часто даже неприглядной реальности. Любовь для него редко бывает конечной целью, венцом счастья. Чаще — она лишь средство удовлетворения прихоти или еще более прозаических материальных нужд.

Кажется, что в творчестве Тирсо происходит прощание с героем, выдуманным Бальдесаре Кастильоне. Время больше в нем не нуждается. Он не нужен уже как «образец», несбыточный идеал, имевший прежде какое-то позитивное значение. Идеальные «галаны» из героев постепенно превращаются в антигероев. «Галан» у Лопе в значительной мере принадлежал все к той же автономной реальности художественного вымысла, того абстрактного ренессансного идеала, который существовал параллельно реальности фактов. В системе, созданной Лопе де Вега и углубленной его последователями на основе теории подражания природе, места для всякого рода литературных фикций и иллюзий не оставалось.

* * *

Хуан Руис де Аларкон-и-Мендоса (1581? — 1639) был уроженцем Мексики (провинция Таско, где находились знаменитые серебряные рудники). В соборе города Таско, одном из замечательнейших памятников так называемого «колониального барокко», и сейчас можно видеть портрет Аларкона, хотя и сильно, по-видимому, приукрашенного. Аларкон гордился своим добротным дворянским происхождением. Эта черта в отпрыске давно оскудевшей семьи в сочетании с малопривлекательной внешностью делали его предметом постоянных насмешек со стороны собратьев по перу, не исключая самого Лопе де Вега.

Аларкон начал свое образование в Мексике, но в 1600 году перебрался в Испанию, чтобы изучать право в одном из лучших тогда европейских университетов — в Саламанке. 1604–1608 годы Аларкон проводит в Севилье, где занимается адвокатской практикой, затем возвращается в Мексику (с эскадрой, на которой плыл также Матео Алеман, автор знаменитого плутовского романа «Гусман из Альфараче»). Получив место адвоката в Аудиенсии (Новая Испания) и начав читать лекции по праву, он все же особой карьеры в Мексике не сделал, и вот в 1614 году он снова в Мадриде, куда перебирается уже окончательно. Благодаря протекции президента Совета по делам Индий, Аларкой получает хорошо оплачиваемое место докладчика Совета и в свободное время (которого, как утверждали злые языки, оставалось довольно много) отдается всецело литературе.

По сравнению с другими корифеями испанского театра XVII века особой плодовитостью Аларкон не отличался. Им было опубликовано всего два сборника пьес: восемь пьес в первом (1628) и двенадцать во втором (1634).

Согласно справедливой традиции, Аларкона числят в созвездии Лопе. Но был он, по-видимому, звездой такой яркости, что тот же Монтальван имел право утверждать: «Аларкон располагает свои комедии с особой новизной и необычностью». Следовательно, уже современников поражало в Аларконе что-то такое, что резко выделяло его из среды драматургов — приверженцев национальной системы. Мнение Монтальвана подтверждается и пристрастным отношением к Аларкону со стороны коллег. Что-то раздражало в нем, что-то казалось отступничеством, что-то неуместным новаторством.

Дело в том, об этом уже говорилось выше, что у зрителя наибольшей популярностью пользовались любовные комедии (в духе Лопе) и комедии интриги (в духе Тирсо). Аларкон, хотя и написал несколько комедий «в духе» Лопе и Тирсо, все же основными своими вещами как бы опровергал самый принцип таких комедий. Ему представлялось неразумным, противным здравому смыслу и цели искусства строить действие пьесы на случайностях, механических совпадениях, всяческих qui pro quo (он никак не предполагал, что позднейшая критика подведет под калейдоскоп случайных и нелепых совпадений, переодеваний и «домов с двумя выходами» философскую базу и построит целую «эстетику случая», отражающую бессилие человека в условиях загнивающего феодально-абсолютистского строя). В таких пьесах герой зачастую превращался в бездушную марионетку, которой по своему произволу управлял случай-режиссер. Поэтому основной упор в лучших своих комедиях Аларкон делал на психологическую мотивировку поступков героя. Обычно Аларкон, строя характер, отбирал в нем какую-то одну ведущую черту. Например, лживость (комедия «Сомнительная правда»), злословие («И стены имеют уши»), эгоизм («Нет худа без добра»), неблагодарность («Исполнение обещаний»). Она-то — эта черта — и становилась пружиной всего действия. Большой поклонник Аларкона, знаменитый французский драматург Корнель, воспользовавшийся для своей комедии «Лжец» «Сомнительной правдой» (первоначально приписав ее ошибочно Лопе), с успехом ввел аларконовский принцип комедии в европейский обиход. Видимо, опыт Аларкона не прошел бесследно и для самого Мольера. Он тоже ряд своих комедий строил на одной ведущей черте (скупость, лицемерие и т. д.). Замечание Пушкина, звучащее легким упреком, о том, что у Мольера такой-то «скуп, и только», легко можно было бы переадресовать Аларкону. И позиция Аларкона (как и Мольера) была в данном случае совершенно определенной. Преследуя воспитательные, «исправительные» цели, Аларкон осуждал не только какой-то один человеческий порок, но и совершенно конкретное зло, поразившее современное ему общество.

Если испанские коллеги Аларкона видели в такого рода его комедиях «отступничество от заветов учителя», неуместное новаторство или даже «плоское морализирование», то иначе реагировала среда, против которой обращены были комедии Аларкона. Они вызывали раздражение тех, кто узнавал себя на сцене. Оказалось, что положительная и вполне христианская мораль Аларкона очутилась в оппозиции к официальному кодексу «идеального дворянина». Аларкон защищает обычную человеческую мораль. Идеальная мораль дворянина как «универсального человека» стала в Испании удобной маскарадной маской. А под маской находилась мораль совершенно другого толка. Под маской «идеального дворянина», скроенной когда-то Кастильоне, оказался далеко не идеальный дворянин, которого списал с натуры Пьетро Аретино. Критика в адрес «голых королей» воспринималась, понятно, как клевета и пасквиль на все дворянское сословие. А сословие это к тому времени составляло уже значительную часть зрителя.

Публикуемая в настоящем томе комедия Аларкона «Сомнительная правда» написана в 1616–1618 годах. Построена она на обличении лживости. Если учесть, что именно в годы ее создания разразился скандал, связанный с правлением временщика, герцога Лермы, когда выяснилось, что благополучие страны является сплошным мифом, основанным на фантастическом тотальном вранье, фальши и липовой отчетности, то станет понятным, куда метил своей комедией Аларкон. Чего стоило, например, одно вдохновенное, роскошное вранье дона Гарсии (выдержанное, кстати, в вычурном гонгористском духе) о празднике, который он закатил в загородном мадридском парке! У демократической публики, которая заполняла театры под открытым небом (так называемые «коррали»), естественно напрашивалась аналогия: не таким ли ошеломляющим враньем являются официальные уверения о том сплошном «празднике» для всей Испании, который обещает ей герцог Лерма? Как и полагается моралисту и адвокату, Аларкон выступил с критикой не злобной и не суровой, но достаточно твердой, быть может, чуть похожей на назидание. Через несколько лет Тирсо де Молина, со свойственным ему проповедническим темпераментом, обрушится в «Севильском озорнике» буквально с «громами и молниями» на очередное бедствие, постигшее Испанию, — на фаворитизм и полную бесконтрольность в действиях, которые граф-герцог Оливарес (новый временщик) сделает нормой общественной и государственной жизни. Оказалось, что монах и адвокат повели атаку на совершенно разложившееся правящее сословие, один — грозя небесной карой, другой — призывая к соблюдению элементарной земной морали. И как бы умерены в своей критике ни были авторы, оба они стали сразу же опасны и подозрительны. Монаху попытались заткнуть рот запретом писать пьесы и высылкой в дальний монастырь, адвокату — своего рода обструкцией и насмешками. Призывы «одуматься», с которыми обращались в своих пьесах Аларкон и Тирсо, были куда более лояльными, чем откровенная издевка, которую позволяли себе итальянские комедиографы сто лет назад. Но изменились времена. Для властей была опасна уже любая критика. Правоты своей даже не чувствовали. Но сила оставалась силой. Оба драматурга расстались с театром. Тирсо посвятил остаток жизни написанию истории своего ордена. Аларкон мирно провел последние годы в кресле докладчика Королевского совета по делам Индий.

* * *

Ровно через сто лет после рождения Лопе де Вега его ученик и наследник по театральной империи Педро Кальдерон (1600–1681) сочиняет ауто «Мистический и подлинный Вавилон» (1662), в котором, иносказательно обращаясь к согражданам, утешает:

Слезы, друзья, осушите,
И хоть положение, в коем
Вы очутились, ужасно,
В отчаянье не впадайте.
Вас не покинет господь.

Между «Учителем танцев» Лопе и «Мистическим Вавилоном» Кальдерона лежит не только промежуток в три поколения — иными словами, промежуток между ранней юностью и почтенной старостью, — но целая историческая пропасть. Появилось иное общественное и литературное сознание, иные вкусы. Отгремела Тридцатилетняя война, отпали Нидерланды, фактически отложилась Португалия вместе с ее гигантскими заокеанскими владениями, бунтовала Каталония, господство на морях было сломлено. Внутри страны — хозяйственная разруха, господство инквизиции, полная утеря прав третьего сословия. Литература и театр в загоне. С улицы им пришлось перейти в салон. Для широкой публики оставались лишь священные ауто — одноактные пьесы богословского или религиозно-утешительного содержания. Светская литература была ограничена запросами весьма узкого круга потребителей, преимущественно из дворянского сословия.

Педро Кальдерон де ла Барка родился 17 января 1600 года в Мадриде в семье секретаря королевского казначейства.

Восьмилетним мальчиком Педро был отдан на воспитание в мадридский «Колехьо имперьяль», который содержали иезуиты. По окончании колледжа Кальдерон поступил в университет Алкала де Энарес, затем перешел в Саламанкский университет, где изучал гражданское и каноническое право, готовясь согласно желанию матери к духовной карьере. Однако из-за семейных неурядиц Кальдерон вынужден был прервать учение и вернуться в Мадрид.

Первую свою комедию Кальдерон на писал, когда ему было тринадцать лет. Юношей он участвует и поэтических состязаниях и удостаивается похвалы Лопе де Вега.

После 1623 года следы пребывания Кальдерона в столице теряются, и по ряду косвенных свидетельств можно предположить, что 1623–1625 годы он провел в Северной Италии (преимущественно в Милане) и, может быть, во Фландрии.

Вернувшись в Мадрид, Кальдерон всецело отдается театру. К началу 30-х годов репутация Кальдерона как одного из лучших драматургов Испании прочно установилась.

Однако, несмотря на литературные, светские и даже бранные успехи (Кальдерон принимал участие в войне в Каталонии), 40-е годы были для Кальдерона мрачными. Погибают два его брата. В 1648 году умирает возлюбленная Кальдерона, от которой у него на руках остается годовалый ребенок (тоже вскоре умерший). К личным горестям примешались и другие, поставившие на карту не только материальное благополучие драматурга, но и его дальнейшую литературную судьбу. Испанская государственность трещит по всем швам. Феодальные заговоры, экономическая и политическая разруха вносят в жизнь испанского общества дезорганизацию, упадочные настроения, вызывают оживление самых темных социальных сил. Мракобесие церковников усиливается придворным ханжеством. Во взглядах на театр меняется позиция даже такого завзятого театрала и изрядного актера-любителя, как король Филипп IV. Начинается гонение на театр. Известный моралист Антонио Контрерас свидетельствует, что закрыто было не только большинство столичных и провинциальных театров (разрешение играть в Мадриде получила лишь одна труппа), но и последовал полный запрет на постановку любовных комедий. Дозволялись только пьесы на исторические, мифологические и священные сюжеты. Категорически возбранялось выводить в комедиях незамужних женщин и жен неблагонравных. Причем женщины должны были являться на сцене без украшений и соблазнительных нарядов.

Гонение на театр и личные горести повлияли на решение Кальдерона принять духовный сан. В 1653 году Кальдерон получает должность настоятеля собора в Толедо. Назначению Кальдерона пробовал было воспротивиться патриарх Обеих Индий Алонсо Перес де Гусман, заметивший, что писание пьес несовместимо с подобной должностью. Однако сам вскоре заказал Кальдерону ауто для праздника Тела господня. Кальдерон отвечал горделивым письмом: «Либо нечестиво писать пьесы, либо нет; если нет — то не мешайте мне, если нечестиво — не просите». Тем не менее, начиная с 1651 года, Кальдерон перестал писать светские пьесы, если не считать пышно постановочных действ, рассчитанных на дворцовые спектакли. Последние годы жизни он посвящает свой досуг почти исключительно писанию ауто для Мадрида, Толедо и других больших городов. Умер Кальдерой 25 мая 1681 года.

К настоящему времени мы располагаем примерно 120 комедиями, 78 ауто и двумя десятками интермедий, бесспорно принадлежащими Кальдерону. К этому надо еще прибавить некоторое количество лирических стихотворений, две поэмы и трактат «Апология комедии», к сожалению, безнадежно утраченный.

Театр Кальдерона (как и театр его предшественников — Лопе, Тирсо и Аларкона) обычно подразделяют по тематическому признаку — на исторические, философские, религиозные, бытовые комедии и т. д. Такое подразделение помогает, правда, ориентироваться в трудно обозримой продукции этих драматургов, но существу дела помогает мало. Гораздо важнее с практической и теоретической точки зрения была бы — пока еще отсутствующая — надежная жанровая классификация. Дело в том, что, несмотря на всю свободу испанской комедии национальной системы, у приверженцев этой системы все же оставалось очень четкое ощущение жанра (трагедия — комедия). И это ощущение налагало на них обязательства едва ли менее жесткие, чем на драматургов-классицистов. Без учета жанрового разнообразия испанского театра XVII века всегда есть опасность не только не понять сценическую природу пьесы, но и извратить реальное ее содержание. Например, одну и ту же тему (допустим, излюбленную в испанской драме того времени тему чести) драматурги решают по-разному, в зависимости от жанра, скрытого общим термином «комедия». Так, в пьесах, тяготеющих к трагедии, восстановление чести требует кровавой развязки («Кордовские кавалеры» Лопе де Вега, «Врач своей чести» Кальдерона); в пьесах, тяготеющих к комедии, развязка может быть самая разная, вплоть до гротескной. И, что еще важнее, в зависимости от жанра меняется самый характер разработки темы.

В наследии Кальдерона пьесы, тяготеющие к трагедии (романтики, согласно своей эстетике, называли их «драмами»), составляют наиболее интересный раздел. Именно они доставили Кальдерону всемирную славу и долгое время побуждали многих романтиков ставить его выше Лопе де Вега и чуть ли не вровень с Шекспиром. Достаточно назвать такие знаменитые произведения Кальдерона этого жанра, как «Жизнь есть сон», «Саламейский алькальд» или публикуемый в этом томе «Стойкий принц».

Философские драмы — высшее достижение Кальдерона. Именно здесь он превосходит своих предшественников и современников.

«Стойкий принц» относится к числу самых грандиозных замыслов Кальдерона. Пытаться определить принадлежность этой пьесы к той или другой категории его драм очень трудно. Тут все будет зависеть от того, на какую сторону ее многообразной проблематики обратить внимание. Знаменитый исследователь испанской литературы Менендес-и-Пелайо относил, например, «Стойкого принца» к агиографическому роду сочинений, видел в нем драматизованное «житие». Другие относили пьесу к религиозно-философским драмам, усматривая в ней прежде всего апофеоз веры, дающей человеку бессмертие. Некоторые (сейчас их едва ли не большинство) относят «Стойкого принца» к драмам чести. Дело в том, что в «Стойком принце» слито несколько тем, подпирающих и проясняющих друг друга. Из них, как кажется, наибольший интерес представляют две — тема свободы человеческого духа и тема чести. Первая связана с попыткой Кальдерона решить загадку смерти. Вторая — с решением загадки жизни.

Если оставить в стороне богословские ауто Кальдерона, то в светских пьесах религиозность Кальдерона дает только нравственную окраску развиваемым в них идеям, а вовсе не представляет собой догматических утверждений. Во многих своих драмах и комедиях Кальдерон предстает певцом свободы. Свободы, разумеется, не в современном социальном смысле, а свободы, мыслимой как самоосвобождение человека через величие его духа, характера. Свобода — в толковании Кальдерона — это свобода стоика, основанная на духовном преодолении нужды, принуждения, личных влечений. Этот идеал свободы Кальдерон особенно полно выразил в «Стойком принце». Смерть для Кальдерона не представлялась страшной, потому что духовное «я» не было для него разрушимым. Когда человек во исполнение собственной свободной воли расстается с земной жизнью, для Кальдерона это не катастрофа. Это может быть катастрофой для малодушных, цепляющихся за «короткие миги жизни».

Второй темой, получившей тщательную разработку в «Стойком принце», является тема чести. Собственно, здесь вернее было бы говорить даже не о двух темах, а о двух сторонах одной общей темы духовной свободы человека, которая начинается с победы человека над самим собой, над окружающими его невзгодами и тем самым приводит к торжеству над смертью. Без решения этой второй темы первая не имела бы смысла. Свобода человеческого духа достигается только примерной жизнью. В сущности, свобода и бессмертие (не в догматическом понимании) — это и есть славно, честно прожитая жизнь. Такая жизнь, согласно Кальдерону, приравнена к чести. В этом-то смысле и можно говорить о том, что в данном случае тема чести является лишь одной из сторон темы свободы человеческого духа.

Инфант дон Фернандо, наследный португальский принц, является воплощением этих идей Кальдерона. Кальдерон разрабатывает в пьесе подробнейшую шкалу моральных добродетелей человека и гражданина. Он намеренно ломает здесь сословные и национальные рамки. Честь в данном случае выступает как необходимое качество «всякого человека, так же как и принца, стойкого в своем рабстве». Честь — это «ось, на которой вращается не только христианский мир, но и все миры, составляющие вселенную. Честь вдохновляет все достойные и самоотверженные поступки: она трудный долг, который дает человеку самые священные права. На ней зиждется достоинство, высокое благородство человеческой жизни» (Менендес Пидаль).

Из побочных, второстепенных по значению тем, разработанных в «Стойком принце», следует отметить любовную, она выражена в схеме: король Феца — Феникс (его дочь) — Мулей — Тарудант. В основе ее решения лежит все тот же тезис свободной воли. Взаимное влечение Феникс и Мулея нарушается желанием короля, который из династических интересов желает выдать дочь за Таруданта, союзного принца. Желание отца терпит поражение. Торжествует воля влюбленных. Этот принцип лежит в основе большинства любовных комедий Кальдерона.

Многочисленные комедии Кальдерона, построенные на любовной коллизии, очень не хитры по своему содержанию. Их героями непременно являются изящный, галантный кавалер и чистая душою, остроумная влюбленная девица. В своих комедиях Кальдерон выводит нравственно здоровых, благородных молодых людей, с первого слова понимающих друг друга. Такие качества, как зависть, ревность, сомнения, возникают большей частью случайно, по опрометчивости одного из героев. Именно поэтому Кальдерон так охотно прибегает ко всяким переодеваниям, причудливым потайным дверям, подземным ходам, перепутанным письмам — словом, к тому арсеналу средств, который современники называли с уважением «lances de Calderón» («приемами Кальдерона»). Персонажам Кальдерона несвойственны низость, пошлость, бесчестность. Но им несвойственны и живые человеческие чувства. Его герои гораздо больше походят на условные маски «галана», «влюбленной», «дуэньи» и т. д.

Исключение составляют преимущественно ранние комедии Кальдерона — конца 20–30-х годов. Такие, например, как публикуемая в этом томе «Дама-невидимка», «Сам у себя под стражей» и некоторые другие. В них Кальдерон следует примеру своего учителя. Герои обладают жизненным правдоподобием, действуют не в силу авторской подсказки «извне», но в силу природной склонности чувств и побуждений. В большинстве же комедий Кальдерона (особенно более позднего периода) заметно стремление к механической мотивированности действия при обнаженной общей моральной направленности. Нравственная христианская основа, которая была свойственна комедиям Лопе де Вега и которая растворялась там в непосредственной жизненности ситуаций, лиц, характеров, в бьющем через край жизнелюбии, у Кальдерона оказалась на поверхности. Развлекательность и проповеднический морализм — почти неизбежные признаки его комедий. В этом отношении симптоматичным является роль случая в построении кальдороновских пьес. «Случай» стал у Кальдерона едва ли не основой организации комедийной интриги. Думается, что это связано с характерным для комедий Кальдерона абстрагированием главной идеи и подчинением этой идее всего механизма пьесы. Для автора важно, чтобы герой поступал так, а не иначе не в силу его внутренних побуждений, а в силу навязанной ему извне авторской мысли, поскольку именно мысль, идея является у него сюжетообразующей силой, а вовсе не характер.

Однако в смутные годы неустроенности, беспокойства за завтрашний день, переоценки всех нравственных и даже бытовых ценностей морализирующий, «утешительный» оттенок комедий Кальдерона, несомненно, зрителя привлекал. Особенно если учесть «поправение» социального состава зрительного зала. Развлекательность интриги, в построении которой Кальдерон почти не имел соперников, отнюдь не противоречила нравственному максимализму авторского задания. Напротив, растерянное от всякого рода неустройств и потрясений общество с удовольствием принимало эти «позлащенные», успокоительные пилюли.

Но возможности жанра, возникшего в испанской драматургии на основе требования подражания природе, были окончательно исчерпаны.

* * *

Заключительный период национальной драматической системы отмечен появлением на испанской сцене таланта не столько оригинального, сколько исключительного по пониманию драматургической техники и умению откликнуться на господствующие вкусы зрителя. Возник он в пору аристократизации испанского театра, когда с демократической традицией было, в сущности, уже покончено.

Таким талантом явился Агустин Морето-и-Кабанья (1618–1669). Уроженец Мадрида, выходец из богатой семьи итальянского происхождения, Морето получил обычное для людей его сословия университетское образование (в Алкала де Энаресе). Свою драматургическую карьеру он начал примерно в двадцатилетием возрасте. Превосходно образованный, с недюжинными версификационными способностями, Морето начал с подражания великим предшественникам. Особенно заметное влияние на Морето оказали Тирсо и Кальдерон. Морето принадлежит довольно много так называемых «рефундиций» (переделок) пьес учителей. Справедливости ради следует сказать, что в сценическом отношении переделки эти безупречны и нередко превосходят оригинал. Рефундиции шли по линии «отсечения» всего того, что могло показаться «лишним» зрителю уже с другим, более «возвышенным» вкусом. Морето угождал тому самому зрителю, которого проницательно разглядел еще Лопе до Вега. В комедии «Умный у себя дома» Лопе жаловался на «тысячу молодых бездельников, которые ухаживают за своей внешностью, как женщины, и которые появились на свет, чтобы стать жертвами собственных усов». Вот этот «усатый» зритель более всего ценил изящество слога и чувств, ненавидел крестьян и горожан, не переваривал подлинных страстей и по-настоящему серьезной проблематики. Морето, несмотря на несомненно критические нотки в некоторых своих комедиях, с виртуозностью, достойной лучшего применения, удовлетворял запросы нового зрителя. Иные «галаны» Морето — это даже не идеализированные герои кальдероновских комедий, а придворные «шаркуны» конца царствования Филиппа IV. Попытки Морето продолжить линию комедий Хуана Руиса де Аларкона к успеху не привели. Отчасти в этом повинен зритель, которого мало привлекало узнавание «самого себя», отчасти — сам Морето, который шел не путем углубления реалистических открытий Аларкона, а путем механическою перенесения его приемов и даже тематики в иную литературную и историческую обстановку. Лишь в нескольких комедиях Морето удается быть не просто замечательным подражателем, копиистом великих мастеров, но вполне оригинальным большим художником. К таким пьесам относятся известная его комедия «За презрение презренье» (кстати, это первая комедия Морето, с которой познакомился русский читатель еще в 1833 году) и «Живой портрет». В смысле донесения до зрителя «правды жизни» последняя комедия особенно примечательна. В ней действуют современники Морето, а не готовые маски, взятые напрокат. Отсюда и тщательная мотивировка поступков героев.

В целом же Морето довел до технического совершенства формальные свойства комедии, разработанные его предшественниками. По-настоящему нового ему сказать было нечего. На Морето завершается почти вековой путь национального испанского театра позднего Возрождения и Барокко.

* * *

Социальная база, питавшая искусство Золотого века, отошла в область прошлого. Драматургия топталась на месте. Сохранение старых схем привело к выветриванию живой основы театра. Идеалы, воодушевлявшие корифеев национального театра, стали чуждыми и непонятными. То, что было когда-то искренностью, правдой, превратилось в ходульность, условную патетику. Правдоподобие сценического действия уступило место простой занимательности сюжета. Когда-то оправданная условность сценического языка стала ощущаться как нарочитая вычурность. Произошло самое страшное, что может произойти в театре: сценическое действие перестало соответствовать восприятию зрительного зала.

Из живого организма испанская национальная драма превратилась в мертвую схему, сильно напоминавшую драматургические конструкции испанских классицистов XVI–XVII веков, пытавшихся вести борьбу с национальной драматической системой Лопе де Вега и его последователей. Стремление к ограниченной игровой площадке (особенно заметное у Кальдерона и его учеников) живо походило на единство места у классицистов, максимальная концентрация действия — на единство времени. Происходил процесс довольно быстрого приспособления национальной драматической системы к исторически иным критериям и потребностям, вернее даже не «приспособления», а почти моментальной ее подмены классицизмом, ее ассимиляции.

Эпоха романтизма воскресила испанскую драматургию Золотого века. У корифеев испанского театра училась и на них равнялась драматическая литература нового времени. Подобно Шекспиру, они зажили повой полнокровной жизнью. И мы ощущаем их как своих современников.

Н. Томашевский

Лопе де Вега ФУЭНТЕ ОВЕХУНА

Перевод М. А. Донского

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Король дон Фернандо.[1]

Королева донья Изабелла.[2]

Дон Родриго Тельес Хирон[3] — великий магистр ордена Калатравы.

Дон Манрике[4] — великий магистр ордена Сантьяго.

Дон Фернандо Гомес де Гусман[5] — командор ордена Калатравы.

Лауренсия — дочь Эстевана.

Фрондосо — сын Хуана Рыжего.

Эстеван, Алонсо — алькальды[6] Фуэнте Овехуны.[7]

Куадрадо — рехидор[8] (член общинного совета) Фуэнте Овехуны.

Хуан Рыжий, Менго, Баррильдо — крестьяне.

Паскуала, Хасинта — крестьянки.

Ортуньо, Флорес — слуги командора.

Леонело — студент.

Симбранос — солдат.

Судья.

Мальчик.

Два рехидора — члены городского совета Сьюдад Реаля.

Крестьяне и крестьянки, солдаты, певцы и музыканты, свита.


Действие происходит в деревне Фуэнте Овехуна и других местах.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Резиденция великого магистра Калатравы в Альмагро.[9]

Явление первое

Командор, Ортуньо, Флорес.


Командор

Магистру ордена известно,
Что прибыл я в Альмагро?

Флорес

Да.

Ортуньо

Заносчив он. В его года!
Вам ожидать юнца невместно.

Командор

Он понял, кто с ним ждет свиданья?
Фернандо Гомес де Гусман!

Флорес

Что взять с него? Ведь мальчуган!

Командор

Не имя, так хотя бы званье
Мое уважить бы он мог, —
Как должно встретить командора.

Ортуньо

Его сбивает с толку свора
Льстецов, — да поразит их бог!

Командор

Путь к доброй славе не таков.
Друзей вербует нам учтивость,
Тогда как глупая кичливость
Лишь умножает нам врагов.

Ортуньо

Когда бы знал спесивец грубый,
Как неучтивостью своей
Приводит в ярость он людей,
Как на него все точат зубы, —
Он прежде, чем кого обидеть,
Себя бы самого убил!

Флорес

И то. Мне, право, свет не мил,
Коль грубость доведется видеть.
Нет, ежели ты грубиян
С особой, по рожденью равной,
Так с подначальными подавно
Ты, знать, безжалостный тиран.
Но не поверю нипочем,
Что он со зла. Мое сужденье:
Юнец, не знает обхожденья.

Командор

Со дня, в который был мечом,
Как рыцарь, препоясан он
И грудь украсил знаком славы —
Крестом магистра Калатравы,
Учтивость для него — закон.

Флорес

Да подождем. Все разъяснится:
Вдруг очернил вас кто-нибудь?

Ортуньо

А можно и в обратный путь.

Командор

Хочу узнать, что он за птица.

Явление второе

Те же и магистр Калатравы со свитой.


Магистр

Прошу прощенья, благородный
Фернандо Гомес де Гусман!
Сейчас лишь от своих дворян
Узнал, что здесь вы.

Командор

Да, холодный
В Альмагро встретил я прием.
А ждать иного был бы вправе:
Мы оба служим Калатраве,
Одной дорогою идем.
За что ваш командор в немилость
К магистру ордена попал?

Магистр

Я, право, дон Фернан, не знал
И огорчен, что так случилось.
Добро пожаловать! Я рад
Вас заключить в свои объятья.

Командор

И эту честь могу принять я
Как должное. Все подтвердят:
Я друг вам и вассал вернейший,
Что доказал в дни смут не раз,
Когда еще ребенком вас
Доверил нам отец святейший.

Магистр

Я знаю. И клянусь крестом,
Что на груди мы носим оба, —
Любить я буду вас до гроба
И почитать вторым отцом.

Командор

Тогда я больше не пеняю.

Магистр

Как судите вы о войне?[10]

Командор

Об этом и хотелось мне
Потолковать.

Магистр

Я вам внимаю.

Командор

Юный дон Родриго Тельес,
Вы — великий наш магистр;
Сан высокий вам доставил
Доблестный родитель ваш,[11]
Отказавшись в вашу пользу
От магистерства, когда
Восемь лет всего вам было.
С тем решеньем согласились
Короли и командоры,
А святейший Пий Второй[12]
И его преемник Павел[13]
Буллами его скрепили.
Было решено при этом,
Что коадъюто́ром вашим
Станет дон Хуан Пачеко,[14]
Доблестный магистр Сантьяго.
Умер дон Хуан, — и вот,
Как ни молоды годами,
Вы — наш вождь единовластный.
Знайте же: вам честь велит
Той же стороны держаться,
Что и весь ваш славный род.
Ваши родичи считают,
Что права на трон Кастильи
После короля Энрике
Получил (через жену)
Дон Альфонсо Португальский[15]
И что мы — его вассалы.
Но на тот же трон кастильский
Притязают Изабелла
И супруг ее — Фернандо,
Арагонский принц наследный.
Ваши родичи права их
Склонны подвергать сомненью,
Признавая лишь Хуану
Как преемницу Энрике;
И кузен ваш предоставил[16]
Кров принцессе и защиту.
Мой совет: собрав в Альмагро
Кавалеров Калатравы,
С бою взять Сьюдад Реаль[17]:
Он — рубеж Андалуси́и
И ворота на Кастилью.
Многочисленного войска
Не потребуется вам:
Ведь обороняют город,
Кроме жителей самих,
Разве горсточка дворян,
Что стоят за Изабеллу,
Чтут Фернандо королем.
И тогда бы вы, Родриго,
Несмотря на юный возраст,
Рты заткнули тем, кто шепчет, —
Мол, для ваших хрупких плеч
Этот крест тяжел чрезмерно.
Поглядите, — ваши предки
Указуют вам на лавры,
Что они в боях стяжали;
Здесь и графы Уруэнья[18],
И маркизы де Вильена[19],
И другие полководцы, —
Столько их, что крылья славы
Поднимают всех с трудом.
Обнажите свой доселе
Непорочно-белый меч
И окрасьте вражьей кровью, —
Пусть алеет, как ваш крест!
Я вас назову магистром
Алого сего креста
Лишь тогда, когда увижу,
Что и меч ваш алым стал.
Два креста должно быть алых:
На груди и у бедра.
Увенчайте же достойно
Храм непреходящей славы,
Что построили отцы!

Магистр

Мой дон Фернандо, решено!
Вы убедить меня сумели.
Я буду в этом правом деле
С родней своею заодно.
Сьюдад Реаль явил гордыню,
Он истинному королю
Противустал, — и я спалю,
Как молния, сию твердыню!
Я молод. Дядя лег в могилу.
Но пусть не мнят ни друг, ни враг,
Что взял с собой в могильный мрак
Он мужество мое и силу.
Свой меч, что непорочно-бел,
Я вынимаю из ножон,
Чтоб, алой кровью напоен,
Как этот крест, он заалел…
Где ваше местопребыванье?
И много ли у вас солдат?

Командор

Немного. Все же мой отряд
Покажет вам в час испытанья,
Что стоит войска: это львы!
Их доблесть пропадает втуне.
В моей Фуэнте Овехуне
Им пополненья нет, увы:
Народ трусливый, мужичье.

Магистр

Так вы перебрались в селенье?

Командор

Теперь везде идет броженье,
А там — спокойное житье.
Вы положитесь на меня.
В поход! Сомнений нет в успехе.

Магистр

Сегодня же, надев доспехи,
С копьем, я сяду на коня.

Фуэнте Овехуна. Площадь

Явление первое

Лауренсия, Паскуала.


Лауренсия

Уехал? Скатертью дорога!
Хоть насовсем бы!

Паскуала

Вот те на!
Неужто не огорчена
Ты этой вестью? Ну, немного?

Лауренсия

Я? Дай-то боже, Паскуала,
Чтоб он оставил навсегда
Фуэнте Овехуну.

Паскуала

Да?
Я недотрог таких знавала.
И все ж в один прекрасный день
Растает девичье сердечко,
Как тает масло рядом с печкой.

Лауренсия

Ну, не скажи: мое — кремень.

Паскуала

Так не уступишь дон Фернану?
Ой, Лауренсья! Говорят:
Не плюй в колодец!

Лауренсия

Как бог свят,
Из этого — я пить не стану.
Поверь, не люб мне командор,
Да и влюбляться толку мало.
Он женится на мне?

Паскуала

Сказала!

Лауренсия

Что ж он предложит мне? Позор?
Припомнить бы тебе не худо,
Что девушек у нас не счесть,
У коих он похитил честь.

Паскуала

И ты спасешься? Веришь в чудо?

Лауренсия

Одно могу тебе сказать:
Ведь командор уж три недели
Меня преследует, но к цели
Не стал он ближе ни на пядь.
Он засылал ко мне своих
Приспешников, тебе известных,
Врунов и сводников бесчестных —
Ортуньо с Флоресом. При них —
Подарки мне, от самого:
Корсаж расшитый, гребень, бусы.
Такие развели турусы
Про господина своего…
Ну, нет! Меня не соблазнят
Они посулами своими.

Паскуала

А где ты говорила с ними?

Лауренсия

Там, у реки. Шесть дней назад.

Паскуала

Эх, глупый ты цыпленок! Скоро
Тебя съедят.

Лауренсия

Съедят?

Паскуала

Съедят!

Лауренсия

Цыпленок будет жестковат
Для столь вельможного сеньора.
Зачем бы, господи прости,
Сеньор влюбился вдруг в крестьянку?
Мне любо, вставши спозаранку,
Огонь на кухне развести.
На завтрак — жареное сало.
Лепешка выпечки своей
С глотком вина — еще вкусней
(Чур, — только б матушка не знала!).
Когда к обеду на огне
Кипит котел с капустой, с мясом, —
Следить за их веселым плясом,
Вдыхая запах, любо мне!
Когда я в поле приустану,
А дел еще полным-полно, —
Прибавить в полдник не грешно
Ломоть свининки к баклажану.
А вечером — кисть винограда
Сорву, когда иду домой,
Минуя виноградник мой, —
Спаси его господь от града!
На ужин — миска овощей,
Приправлю маслом их да перцем,
И — спать. Но прежде, с чистым сердцем,
В молитве повторю своей:
«И не введи во искушенье!»
Такая жизнь мила мне, право.
Мне ни к чему льстецов орава,
Все их посулы и моленья.
Им нашу разве жаль сестру?
Лишь об одном способны печься:
Им ночью надобно развлечься,
Чтобы пресытиться к утру.

Паскуала

Да! Верные слова твои,
Мужчин за дело ты поносишь.
С них благодарности не спросишь, —
Они точь-в-точь, как воробьи.
Зимой, когда не могут птички
В промерзлом поле прокормиться,
Их стайка в дверь твою стучится:
«Чивик! Подайте чечевички!»
Всю зиму кормишь воробьев.
Но вот теплеет, солнце — выше,
Глядь! — воробьи опять на крыше
И не слетаются на зов:
Прошла нужда — ушла привычка.
И ежели ты их стыдишь:
«А где спасибо?» — слышишь с крыш:
«Чирик-чирик! Уйди, чумичка!»
Так и мужчины. Разве нет?
Не жаль им нежного словечка.
Для девушки: «Мое сердечко!
Моя голубушка! Мой свет!»
Но чуть поверишь их словам,
Уступишь, — станешь вмиг «чумичкой»,
А то — такой отметят кличкой,
Что вслух и вымолвить-то срам!

Лауренсия

Нельзя им верить, Паскуала.

Паскуала

Любой обманет и продаст.

Явление второе

Те же, Менго, Баррильдо и Фрондосо.


Фрондосо

Баррильдо! Спорить ты горазд,
Как скажешь, — все отдай, да мало.

Баррильдо

Пускай они рассудят нас.

Менго

Согласен. Только прежде надо
Условиться насчет заклада.
Признают девушки сейчас
Сужденье ваше за ошибку, —
Тогда заклад платите тот,
Что я назначил вам.

Баррильдо

Идет!
А что поставишь ты?

Менго

Я? Скрипку!
Ведь я ее сработал сам.
В округе лучшей нет скрипицы.
Ее и на амбар пшеницы
Я не сменял бы.

Баррильдо

По рукам!

Фрондосо

За мной!

(К Лауренции и Паскуале.)

Прелестнейшие дамы!

Лауренсия

Уж ты не нас ли так зовешь,
Фрондосо? Дамы!..

Фрондосо

Ну и что ж?
Не говорим ли так всегда мы?
Зовем мы школяра — ученым,
Слепого мы зовем — кривым,
Безногого зовем — хромым,
А блудодея — ветрогоном,
Мы скажем «щедрый», если — мот,
И «бережливый», если — скряга,
«Хозяйственный», когда — сутяга,
«Приятный», коль — мордоворот,
Зовем нахала — весельчак,
А пьяницу — простецкий малый,
Пройдоху — человек бывалый,
Умалишенного — чудак,
Коль грубиян, он — прямодушный,
А коль невежда — трезвый ум,
Коль круглый дурень — тугодум,
Коль сифилитик — золотушный,
Мы труса — скромником зовем,
Зовем мерзавца — шалопаем,
Мы зад — спиною называем,
А лысину — высоким лбом,
Брюзгу зовем мы — справедливым,
Сутуловатым — горбуна,
Красноречивым — болтуна,
Глухонемого — молчаливым…
Довольно ли примеров вам?
Язык — он все облагородит.
А значит, и для вас подходит
Название «прекрасных дам».

Лауренсия

И то! Люд городской привык
К учтивостям такого рода,
Но ведь у этого народа
Есть и совсем другой язык.
Они, его пуская в ход,
Врут тоже, но иным манером.

Фрондосо

Не пояснишь ли ты примером?

Лауренсия

Изволь. Там все наоборот.
Твердят про умного — хитрец,
Про рассудительного — спорщик,
Про милосердного — притворщик,
И про отважного — наглец,
Про бескорыстного — болван,
Про справедливого — жестокий,
О добром скажут — недалекий,
О прямодушном, что — мужлан,
Кто любит правду, тот — придира,
Кто вежливый, тот — подхалим,
Кто трезвенник, тот — нелюдим,
А кто радушный, тот — транжира,
О сильном скажут — «вот облом!»,
О рослом — «этакий верзила!»,
Коль счастлив ты — «эк, привалило!»,
А коль несчастлив — «поделом!».
Для них красотка — длинноноса,
Девица-скромница — дурнушка,
А верная жена — простушка…
Ну как, достаточно, Фрондосо?

Менго

Черт! Что ни слово — прямо в цель!

Баррильдо

Не слыхивал такого сроду!

Менго

Знать, в день твоих крестин не воду —
Рассол набухали в купель.

Лауренсия

Ну что? Зачем вы нас позвали?
Вы спорили о чем-то?

Фрондосо

Да.
И просим твоего суда.

Лауренсия

Суда? Вот не было печали!

Фрондосо

Реши — кто прав?

Лауренсия

О чем же спор?

Фрондосо

Послушай и реши по чести.
Считаем мы с Баррильдо вместе,
Что Менго…

Лауренсия

Менго?..

Фрондосо

…мелет вздор.

Лауренсия

О чем же вышел спор?

Баррильдо

Да вот, —
Вещь, признанную целым светом,
Наш Менго, — с гордостью при этом, —
Решительно не признает.

Менго

Не вещь, а звук, пустое слово!

Лауренсия

Да что за вещь-то? Объяви!

Баррильдо

Он говорит, что нет любви.

Лауренсия

Он строг.

Баррильдо

Он глуп! Любовь — основа,
Причина сущего, закон!
Не будь любви — всему конец!

Менго

Я не ахти какой мудрец,
И грамоте-то не учен,
Но только знаю, что стихии,
Враждуя вечно меж собой,
Мир сотворили наш земной.
Мы, люди, — существа земные,
Наш мозг, и желчь, и плоть, и кровь,
Все наши чувства и желанья —
Стихий враждующих созданья,
Где ж взяться-то могла любовь?

Баррильдо

Ты это повторяешь зря:
Наш мир пропал бы в одночасье,
Не будь в нем складности, согласья, —
Любви, иначе говоря.

Менго

И я не отрицал того,
Что ты сейчас назвал любовью:
Да, верно, к складности, к здоровью
Полно любви все естество.
Примеры есть неподалеку:
Когда в опасности щека —
Спешит на выручку рука,
Любовно заслоняя щеку;
А если вовсе плохо дело,
В борьбе с врагом я изнемог,
То пара быстрых моих ног
Спасает от побоев тело.
Когда в опасности мой глаз —
Сомкнутся тотчас мои веки.
Любовь есть в каждом человеке..

Паскуала

Так что же ты морочишь нас?

Менго

Нисколько. Признаю любовь я:
Живем и дышим мы, любя,
Но любит всяк лишь сам себя.

Паскуала

Такие речи — сквернословье!
Взгляни, коль не видал любви,
Как парни девушек голубят…
Да волк и тот волчицу любит!

Менго

Да? Себялюбьем назови
Любовь — и кончим препираться.

(Лауренсии.)

Что есть, ответь по простоте,
Любовь?

Лауренсия

Влеченье к красоте.

Менго

Зачем?

Лауренсия

Чтоб ею наслаждаться.

Менго

Мы любим — ради наслажденья?
Не своего ль?

Лауренсия

Пожалуй.

Менго

Вот!
А если цель моих хлопот —
Моих же выгод достиженье,
Я — себялюбец. Разве нет?

Лауренсия

Ты прав.

Менго

Давайте в корень глянем:
Любовь всегда, — коль врать не станем, —
Любовь к себе. Так создан свет.

Баррильдо

Священник как-то говорил
Нам про какого-то Платона[20],
Который, мол, во время оно
Насчет любви всех просветил.
Любить велел он добродетель
И дух…

Паскуала

Ишь, «добродетель», «дух»!
Туда же! Ты простой пастух,
Твои слова — «бычок» да «нетель»,
Оставь премудрость грамотеям, —
У них покрепче голова,
Мозгов побольше.

Лауренсия

Ты права:
Решить их спор мы не сумеем…
Но, Менго, должен ты почесть
За счастье, что не знал любви.

Менго

А ты? Душою не криви,
Ты любишь?

Лауренсия

Собственную честь.

Фрондосо

Еще хлебнешь тоски любовной!

Баррильдо

Так что ж, — любовь-то есть иль нет?

Паскуала

Тут вам священник даст ответ,
Иль служка просветит церковный.
Нам вашей не решить задачки:
Ей, вишь, не по́ сердцу ваш брат,
Мой опыт тоже небогат,
Мы тут не судьи.

Фрондосо

Ишь гордячки!

Явление третье

Те же и Флорес.


Флорес

Честной народ, мое почтенье!

Паскуала

А, командорский лизоблюд!

Лауренсия

Бесстыдный пакостник и плут…
Откуда?

Флорес

Прямо из сраженья.

Лауренсия

И дон Фернан вернулся тоже?

Флорес

Да. Быстро кончилась война,
Но многих унесла она
Из наших, — упокой их, боже!

Фрондосо

Так ваше войско одолело?

Флорес

Я был всему свидетель сам,
Навряд ли кто расскажет вам
Полней, чем я, как было дело.
Достославный наш магистр
Для того, чтоб овладеть
Городом Сьюдад Реаль,
Кликнул клич среди вассалов,
И в поход повел он войско:
Было с ним три сотни конных
И две тыщи пехотинцев, —
И миряне, и монахи,
Ибо, ежели ты носишь
Алый крест, то, кто б ты ни был,
Должен ты на зов явиться
(Особливо против мавров).
Юный наш военачальник
Был одет в кафтан зеленый
С полудюжиной застежек,
Золотом расшитый сплошь,
Только из-под рукавов
Сталью наручи сверкали.
Гарцевал под ним могучий
Серый в яблоках скакун, —
Был он вскормлен и вспоен
На брегах Гвадалкивира[21];
Сбруя выделки отменной,
Круто завитая челка,
Схваченная белым бантом,
Украшали его столь же,
Сколь узор из темных хлопьев,
Тающих на светлой шерсти.
Рядом с доблестным магистром —
Наш сеньор, Фернандо Гомес,
На буланом, черногривом,
С белым храпом жеребце.
На турецкую кольчугу
И сверкающие латы
Плащ оранжевый спадал,
Заткан жемчугом и златом.
А султан из белых перьев,
Что на шлеме колыхался,
Был цветку подобен — цвел он
На погибель злым врагам.
Перевязью красно-белой,
Обвивающей плечо,
Схвачено копье, — оно
Памятно гранадским маврам.
Жители Сьюдад Реаля
За оружие взялись:
Признают они, мол, только
Власть кастильских королей.
С бою взят был нами город,
И магистр наш повелел
Всех, кто там сопротивлялся,
Честь его затронув этим, —
Если знатный — обезглавить,
Бели же простолюдин
Кляпом рот ему заткнуть
И при всем народе высечь.
Всем теперь внушил он страх
И почтенье. Верят люди:
Тот, кто в юные столь годы —
Вождь, судья, завоеватель,
Станет, возмужав, грозою
Дерзкой Африки и много
Полумесяцев лазурных
Алым сокрушит крестом.
Командора и всех прочих
Наградил столь щедро, будто
Не казну он городскую
Раздавал, а горсть монет…
Чу!.. Вот музыка! Встречайте
Воинов повеселее:
Изо всех венков лавровых
Лучший — радостная встреча.

Явление четвертое

Те же, командор, Ортуньо, Хуан Рыжий, Эстеван, Алонсо, певцы и музыканты, крестьяне.


Хор

Мы вышли все, для встречи
С великим командором,
С воителем бесстрашным,
С вождем победоносным.
Да здравствуют Гусманы!
Да здравствуют Хироны!
Ты в час совета — мудрый,
В дни мирные ты — добрый,
В бою ты валишь мавров,
Как буря — лес дубовый.
К Фуэнте Овехуне
Трофейные знамена
От стен Сьюдад Реаля
С победою принес ты.
Пусть много лет во славе
Живет Фернандо Гомес!

Командор

Благодарю всех жителей селенья
И вас, алькальды, за такой прием
И за любви народной изъявленье.

Алонсо

Мы должное сеньору воздаем,
Хоть не умеем выразить словами
Любовь, что в сердце мы храним своем.

Эстеван

В честь этой долгожданной встречи с вами
Сложились все крестьянские дворы.
Уж вы не обессудьте: знаем сами, —
Убоги наши сельские дары.
Вот обливные миски и кувшины,
Все лучшие лепили гончары.
Вот тянет головы отряд гусиный:
Гогочет дружно, поздравляя вас
С победным возвращением с чужбины.
Равно для нёба, для ноздрей, для глаз
Приятен груз, что в недрах этой фуры, —
Полста окороков, гора колбас.
На той повозке — каплуны и куры:
Все петухи остались без подруг,
Беднягам не с кем разводить амуры.
Не дарим ни коней вам, ни кольчуг,
Не дарим вам ни серебра, ни злата,
Но не дороже ль злата верность слуг?
Фуэнте Овехуна небогата,
Но вот вам дюжина мехов вина;
Вино удвоит мужество солдата,
С вином солдату стужа не страшна,
И кажется ему, что бой — забава,
Что глубь мелка, полога крутизна.
А вот сыры и всякая приправа,
Все, что могли собрать у нас, в глуши,
На пользу вам. Немного тут, но, право,
Все то, что дарим, — дарим от души.

Командор

Благодарю. Ступайте, с богом!

Алонсо

Все приготовлено для вас,
И отдых, — то, что вам сейчас
Всего нужней, — он за порогом.
Устлали землю мы цветами,
Чтоб ваш порадовался взор.
Но будь роскошный тут ковер,
Унизанный весь жемчугами, —
Для вас бы мы не пожалели…
Ковры-то не по средствам нам.

Командор

Да, да. Ступайте по домам!

Эстеван

Эй, гряньте, скрипки и свирели!

Хор

Мы вышли все для встречи
С великим командором,
С воителем бесстрашным,
С вождем победоносным.

Алькальды, крестьяне, певцы и музыканты уходят.

Явление пятое

Лауренсия, Паскуала, командор, Флорес, Ортуньо.


Командор

А вы, — вы обе, — подождите.

Лауренсия

Зачем, сеньор? Чего нам ждать?

Командор

Ты что, упрямишься? Опять?
Со мной! Дивлюсь подобной прыти.

Лауренсия (Паскуале)

Тебе он это?

Паскуала

Мне? Ну да!..
Скорей бы унести нам ноги.

Командор

Тебе, прекрасной недотроге,
Я говорю, — и ей… Куда?
Иль вам не господин я?

Паскуала

Верно,
Но не для этаких затей.

Командор

Прошу, входите в дом. Смелей!
Ишь как пугливы: лань и серна!

Лауренсия

Когда б уважить захотели
Алькальдов вы, — позвать их в дом,
С одним из них, моим отцом,
И мы вошли бы, не сробели.
А так — нет.

Командор

Флорес!..

Флорес

Я, сеньор!

Командор

Упрямятся.

Флорес

Пошли!

Лауренсия

Без рук!

Флорес

Пошли, дурехи!

Паскуала

Знаю, друг:
Войдем — ты двери на запор.

Флорес

Сеньор покажет вам трофеи,
Добытые в бою. Пойдем!

Командор (к Ортуньо тихо)

Как Флорес их заманит в дом,
Ты дверь запрешь. Да поживее!

(Уходит.)

Явление шестое

Лауренсия, Паскуала, Флорес, Ортуньо.


Лауренсия (Флоресу)

Не заговаривай нам зубы!
Пусти!

Ортуньо

Вы входите в число
Даров сеньору.

Паскуала

Ах, мурло!
Совсем сдурел?

Флорес

Девчонки грубы.

Лауренсия

Ему все мало, все неймется!
Вон — сало, мясо… нет конца!

Ортуньо

Там нет девичьего мясца.

Лауренсия

Ну, нашим-то он поперхнется!

Лауренсия и Паскуала убегают.

Явление седьмое

Флорес, Ортуньо.


Флорес

Теперь не миновать грозы!
По меньшей мере град проклятий
Нас ждет за то, что так некстати
Удрали эти две козы.

Ортуньо

Такая служба наша, брат:
Иль все терпи, молчи как рыба,
Когда сеньор бушует, либо
Беги куда глаза глядят.

Королевская резиденция в Медина дель Кампо

[22]

Явление первое

Король дон Фернандо, королева донья Изабелла, дон Манрике, свита.


Королева

Нельзя нам праздно ожидать:
Еще промедлим мало-мальски, —
И дон Альфонсо Португальский
На земли наши двинет рать.
Нам выхода иного нет,
Как выслать войско в наступленье,
Пока враждебное вторженье
Не принесло тяжелых бед.

Король

За нас Наварра, Арагон,
Они приложат все усилья.
Пойдет за ними и Кастилья, —
Порядок в ней уж наведен.
Мы можем ввериться судьбе,
Врат будет сломлен, коль ударим.

Королева

И я согласна с государем:
Мы одолеем их в борьбе.

Дон Манрике

С известьем о Сьюдад Реале
Два рехидора городских
Явились к вам. Впустить ли их?

Король

Зачем нам раньше не сказали?

Явление второе

Те же и два рехидора.


Первый рехидор

Государь наш дон Фернандо,
Ты, кого из Арагона
Нашего спасенья ради
Небо привело в Кастилью?
Нас послал Сьюдад Реаль,
Чтобы у подножья трона
Мы, склонясь перед монархом,
Умоляли о защите.
Мы за счастье почитали
Под владычеством быть вашим,
Но по воле злого рока
Мы лишились этой чести.
Храбрый дон Родриго Тельес
Де Хирон, известный миру
Тем, что в юные столь годы
Доблестью он — зрелый муж,
Присоединить задумал
Нас к владеньям Калатравы
И для этого наш город
Обложил кольцом осады.
Стойко мы оборонялись,
Отбивая рать магистра, —
По земле текла ручьями
Кровь поверженных бойцов.
Наконец он занял город,
Но лишь потому, что с ним
Был советчик, друг, помощник:
Командор Фернандо Гомес.
И теперь в Сьюдад Реале
Утвердилась власть магистра.
Горе всем нам! — если только
Вызволенье не придет.

Король

Где сейчас Фернандо Гомес?

Первый рехидор

Полагаю, что вернулся
Он в Фуэнте Овехуну,
Где живет обыкновенно.
Нам не выразить словами,
До чего он самовластно
Притесняет местный люд,
Обездоленный, бесправный.

Король

Есть у вас военачальник?

Второй рехидор

Государь, нет никого!
Кто и жив из благородных —
Ранены иль взяты в плен.

Королева

Нет, это не пройдет им даром!
Не подобает медлить нам:
Ответить мы должны врагам
На дерзкий сей удар ударом.
Ведь это ключ к Эстремадуре![23]
У нас он выхвачен из рук,
И Португалец может вдруг
Ворваться к нам подобно буре.

Король

Вам, дон Манрике, мой приказ:
Возглавьте войско для отпора, —
Уверен, что получат скоро
Они возмездие от вас.
Пусть будет с вами граф де Кабра,[24]
Солдат, гремит о коем свет:
Он мудрый даст всегда совет,
А бьется беззаветно-храбро.
Единственный остался путь:
Сломить их и отбросить разом.

Дон Манрике

И доблесть так велит, и разум:
Пора нам дерзких припугнуть.
Коль буду жив, уж мы с соседа
Изрядно спеси пособьем!

Королева

Я знаю, что с таким вождем
Ждет наших воинов победа.

Поле близ Фуэнте Овехуны

Явление первое

Лауренсия, Фрондосо.


Лауренсия

С речки мне пришлось уйти
С недостиранной одеждой,
Чтобы сплетен не плодить,
Как не совестно, Фрондосо?
Постыдись! Ведь все селенье
Шепчется о нас с тобой,
Все глазеют, как ты ходишь,
Словно тень, за мною следом.
А как парень ты приметный,
И смельчак, и заводила,
Из себя виднее прочих
И наряднее других,
То нет девушки в селенье,
Нет во всей округе парня,
Кто бы не твердил про нас, —
Дескать, мы с тобою пара.
Ждут, когда же, оторвавшись
От любимого фагота,
Пономарь Хуан Растрепа
Огласит нас в божьем храме.
Ты о том бы лучше думал,
Как бы к осени наполнить
Золотым зерном амбар,
Молодым вином кувшины.
Мне же эти пересуды
Надоели: я, признаться,
Крепко сплю и не тоскую,
Перемен в судьбе не жду.

Фрондосо

Как мне горько, Лауренсья,
Холодность терпеть твою!
Видеть мне тебя — мученье,
А не видеть — хуже смерти.
Ты ведь знаешь, как мечтаю
Я тебя назвать женою, —
Чем же платишь за любовь?

Лауренсия

Я иначе не умею.

Фрондосо

Разве можешь равнодушно
Ты смотреть, как я страдаю,
Как в мечтаньях о тебе
Я не пью, не ем, не сплю?
Разве может светлый ангел
Быть настолько бессердечным?
Боже! Я схожу с ума!

Лауренсия

Вот как? К знахарке иди, —
Исцелишься.

Фрондосо

Исцелюсь я
Лишь тогда, когда с тобою
Будем мы, как голубки,
Ворковать и целоваться,
Обвенчавшись честь по чести.

Лауренсия

С батюшкой своим об этом
Потолкуй, — с Хуаном Рыжим.
Не скажу, что ты мне люб,
Но… как знать?

Фрондосо

Ах!.. Наш сеньор!

Лауренсия

С арбалетом. На охоту.
Спрячься там, в кустах!

Фрондосо

Я спрячусь,
Но трудней мне спрятать ревность!

(Прячется.)

Явление второе

Те же и командор с арбалетом.


Командор

Вот удача: думал встретить
Боязливую косулю,
А настиг такую лань!

Лауренсия

Я, сеньор, здесь отдыхала:
Притомилась я от стирки.
Уж простите, ваша милость,
Я опять пойду на речку.

Командор

Ты — красотка, Лауренсья,
Но невежество и дикость
Портят твой прелестный образ,
Сотворенный небесами,
И подчас ты безобразна.
Много раз уж ты скрывалась
От моих исканий страстных,
Нынче же в союзе тайном
С молчаливой сей поляной
Я сломлю твою строптивость:
Не в пример другим, с презреньем
Ты одна лицо воротишь
От сеньора своего.
Не сдалась ли Себастьяна,
Что за Педро Толстяком,
А ведь мужняя жена?
Или эта… та, что вышла
За Мартина Землекопа?
После свадьбы их прошло
Лишь два дня, — моею стала.

Лауренсия

Эти женщины, сеньор,
И до вас еще ступили
На угодную вам тропку:
Многим нашим молодцам
Милости они дарили.
Отправляйтесь за косулей.
Если бы не этот крест,
Я почла бы, что меня
Дух нечистый донимает.

Командор

Что такое? Ты грубишь?
Вот сейчас освобожу
Руки я от арбалета,
Станешь шелковой…

(Бросает арбалет.)


Лауренсия

Что, что?
Как вы смеете?.. Оставьте!..

Командор

Не упрямься!..

Фрондосо (подбирая арбалет, в сторону)

Арбалет!..
Дай-то бог, чтоб не пришлось
В ход его пустить…

Командор

Ну, полно!..

Лауренсия

Боже правый!.. Помогите!..

Командор

Мы одни… Ну-ну, не бойся!..

Фрондосо

Милостивый командор,
Бросьте девушку! Иначе
Рассержусь я, и, хотя
Почитаю этот крест,
В вашу грудь стрела вонзится.

Командор

Ах ты, пес!..

Фрондосо

Здесь нету псов.
Лауренсья, убегай!

Лауренсия

Берегись, Фрондосо!

Фрондосо

Живо!

Лауренсия убегает.

Явление третье

Фрондосо, командор.


Командор

Ну, скажи, какая глупость, —
Шпага-то осталась дома!
Снял ее, чтоб шорох ножен
Чуткую не поднял дичь.

Фрондосо

Стойте! Ей-же-ей, нажму,
И тогда вам смерть, сеньор.

Командор

Убежала… Ах, мерзавец!
Бунтовщик! Брось арбалет!
Слышишь, негодяй?

Фрондосо

Вот как?
Чтобы вы меня убили?
Знайте, что любовь глуха:
Коль, права ее задеты,
Увещаний не услышит.

Командор

Мыслимо ли, чтобы рыцарь,
Отступил перед каким-то
Мужиком? Стреляй, мерзавец,
Убивай, — ты не заставишь
Рыцаря спасаться бегством.

Фрондосо

Нет, зачем же! Я ведь знаю
Свое место. Но коль скоро
Жизнь свою спасать я должен,
Арбалет возьму с собой.

(Уходит.)


Командор

Вот неслыханная дерзость!
Мне посмел он угрожать!
Помешал мне… Погоди,
Разочтусь еще с тобою!
Но сейчас… Какой позор!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Фуэнте Овехуна. Площадь.

Явление первое

Эстеван, Куадрадо.


Эстеван

Да, в том уже ни для кого нет тайны,
Что оскудели наши закрома.
Год нынче выдался неурожайный,
Нас ожидает трудная зима,
И надо бы на случай чрезвычайный
Иметь запас.

Куадрадо

В ком капля есть ума,
С тобою согласится тот без спора.

Эстеван

Предупредим об этом командора…
Нет ненавистней для меня людей,
Чем предсказатели и звездочеты.
Поверить им, так сам господь, ей-ей,
Решил их посвятить в свои заботы.
Уж рылись бы в пыли минувших дней
Иль делали на век вперед расчеты,
Не занимались нынешним бы днем, —
Ведь ни бельмеса же не смыслят в нем.
Им, верно, кажется, что в ихней воле
Послать нам дождь или погожий день?
Все учат, все советуют… Доколе
Свою бубнить нам будут дребедень
Про грядки, виноградники и поле, —
Как сеять лен, как репу, как ячмень?
И все советы до того нелепы!
У них самих не головы, а репы.
Поди проверь, коль скажет звездочет,
Что трансильванский князь лишится чада,[25]
Что немцы будут пиво пить весь год
По случаю нехватки винограда,
Что вишенье в Гаскони[26] град побьет.
Что возрастет гирканских тигров стадо…
Ты их не слушай. Ты работай знай,
А в декабре сочтешь свой урожай.

Явление второе

Те же, Леонело и Баррильдо.


Леонело

Нам было бы прийти сюда заране,
Местечко-то уж заняли до нас.

Баррильдо

Как в Саламанке?[27]

Леонело

Тоже много дряни.
Подробный был бы скучен вам рассказ.

Баррильдо

Но вы там кучу получили знаний?

Леонело

Увы, скорей в невежестве погряз.

Баррильдо

Свои успехи держите в секрете?

Леонело

Что ж, не последний я на факультете.

Баррильдо

Набраться может всяк теперь ума, —
С тех пор как книги-то печатать стали.

Леонело

Напротив. Книг теперь такая тьма,
Что нужную средь них найдешь едва ли;
А прочитав толстенные тома,
Знать будешь менее, чем знал вначале.
Порой уже в заглавии одном
Так много вздора, что мозги вверх дном.
Книгопечатанье — изобретенье
Полезнейшее. Кто б его отверг?
Оно спасает мысли от забвенья.
Станок печатный косность ниспроверг
И помогает сеять просвещенье.
Его изобретатель Гутенберг[28]
Был немец, жил он в Майнце — и по праву
Бессмертную снискал себе он славу.
Но с умником случилось не с одним:
Их книги выходили из печати, —
И таял ореол ума, как дым.
Есть наглецы, что издают, как тати,
Свой вздор, избрав почтенный псевдоним.
Есть злыдни, — мучит их успех собратий;
Такой нарочно тиснет сущий бред
Под именем врага, ему во вред.

Баррильдо

Да ну?

Леонело

Всегда невежды мстят ученым;
Теперь на то печать им вручена.

Баррильдо

Печать полезна.

Леонело

Больше — пустозвонам.
И до нее, в былые времена,
Пресветлый разум в мире был крещеном,
А ныне чьи поставим имена
Мы в ряд с Иеронимом, Августином?[29]

Баррильдо

Вы всех писак разделали чин чином.

Садятся.

Явление третье

Те же, Хуан Рыжий и крестьянин.


Хуан Рыжий

Теперь имей хоть четверной надел,
А свадьба — разоренье на приданом.
Будь ты простой крестьянин, винодел, —
Тянись, уподобляйся горожанам.

Крестьянин

А командор, поди-ка, озверел?

Хуан Рыжий

Взять Лауренсью хочет не обманом,
Так силой.

Крестьянин

Ишь! Такому срамнику
Не миновать болтаться на суку.

Явление четвертое

Те же, командор, Ортуньо, Флорес.


Командор

Храни вас бог, честной народ.

Куадрадо

Сеньор!

Командор

Все встали? Что случилось?

Эстеван

Не грех и встать нам, ваша милость,
Вам здесь и место и почет.

Командор

Ну, что стоите вы стеной?
Ведь вам сидеть не запрещали.

Эстеван

Сеньор, мы честь вам оказали,
Поскольку мы народ честной.

Командор

Садитесь же, прошу. Смелей!
Готов потолковать всегда я
С народом.

Эстеван

Как, сеньор, борзая?
Резва?

Командор

От челяди своей
Слыхал я, что резва на диво.

Эстеван

Собака добрая, сеньор.
Бегущий от погони вор
И то бежит не столь ретиво.
Резвей не видел я собак.

Командор

Тут есть, алькальд, Одна зайчиха, —
Так улепетывает лихо,
Что не поймать ее никак.
И вы должны бы мне помочь
В охоте этой.

Эстеван

Вам? В охоте?
Поможем, коль с собой возьмете..

Командор

Зайчиха эта — ваша дочь.

Эстеван

Дочь?

Командор

Да.

Эстеван

Я что-то, ваша милость,
Вас не пойму.

Командор

Вот тугодум!
Наставьте же ее на ум.

Эстеван

На ум?

Командор

Чтоб слишком не гордилась.
Есть женщины ее не хуже
(Здесь, кстати, муж одной из них), —
Сдались, без лишних просьб моих;
Так Лауренсья почему же
Упрямится?

Эстеван

Слова такие,
Сеньор, не подобают вам,
И мне их слушать — стыд и срам.

Командор

Ишь доморощенный вития!
Каков мужицкий Аристотель?
Что, Флорес, если ему дать
«По… литику» переписать?[30]

Эстеван

Сеньор, у нас вы не в почете ль?
Народ вас уважать привык.
Но честный люд у нас в селенье,
Питать должны бы уваженье
И вы к народу.

Леонело (в сторону)

Тьфу, срамник!

Командор

А чем бы это мог нанесть
Я вам обиду, человече?

Куадрадо

Обидно слушать ваши речи:
Затронули вы нашу честь.

Командор

У смердов — честь? Иль, может статься,
Вы все тут — рыцари? Вот смех!

Куадрадо

Я знаю кой-кого из тех,
Что рыцарским крестом кичатся,
А в жилах кровь у них — гнилая.

Командор

Ну, ты, мужик, не сквернословь!
Не скажешь ли, что вашу кровь
Я порчу, с ней свою мешая?

Куадрадо

Коль доброе с дурным смешать, —
Добра не выйдет, как известно.

Командор

А вашим женщинам вот — лестно.

Эстеван

Сеньор, зачем нас обижать?
Ведь то, что вы сказали, — ложь.

Командор

Как мужичье мне надоело!
Да, в городах — иное дело,
Там нет препятствий для вельмож.
Вовек не доводилось мне
Встречаться в городах с отказом,
А муж там не моргнет и глазом,
Коль знатный гость придет к жене.

Эстеван

Ну, я не думаю так худо
О горожанах: божий суд
И в городах карает блуд.

Командор

Эй, вы! Ступайте прочь отсюда!

Эстеван

Кто — прочь?

Командор

Все! С глаз моих долой!
Вам говорю, вам, остолопам!

Эстеван

Что ж, мы уйдем.

Командор

Ну-ну, не скопом!

Флорес

Сеньор, гнев обуздайте свой.

Командор

Не вздумайте устроить сходку,
Вы, мразь!..

Ортуньо

Терпение, сеньор!

Командор

Мирволил я им до сих пор,
Не время ли заткнуть им глотку?
Эй, вы, ступайте по домам!
Кончайте ваши тары-бары!

Леонело

Дождется он небесной кары!

Эстеван

Да ладно, я уйду и сам.

Крестьяне уходят.

Явление пятое

Командор, Ортуньо, Флорес.


Командор

Каков народец!

Ортуньо

Ваша милость
Без церемоний этот раз
Понять им дали, что от вас
Их недовольство не укрылось.

Командор

Иль думают, что ровня я им?

Флорес

Вы — ровня мужикам? Ну, нет!

Командор

А тот… укравший арбалет?
Как с тем отпетым негодяем?

Флорес

Вечор заметил я верзилу
У Лауренсьи под окном
Никак Фрондосо! Тут на нем
Свою попробовал я силу;
И что ж — избил, как разъяснилось,
Безвинного молокососа.

Командор

А где же этот ваш Фрондосо?

Флорес

Слыхать, тут где-то, ваша милость.

Командор

Тут где-то!.. Наглый сосунок,
Поднявший руку на сеньора!

Флорес

Небось уж попадется скоро,
Как дурень-рябчик на манок,
Как глупый окунь на приваду.

Командор

Мне, жизнь проведшему в боях,
Мне, кто навел священный страх
На Ко́рдову и на Гранаду,
Наглец мальчишка, грубый скот,
Грозил моим же арбалетом!
Нет, что творится в мире этом?

Флорес

Любовь отвагу придает.

Ортуньо

А жив он только потому,
Что вы добры к нему безмерно.

Командор

Ты прав, Ортуньо. Я уж, верно,
Сумел бы отплатить ему,
Я б мог, обиды не стерпев,
Искоренить за час единый
Весь этот выводок змеиный…
Но обуздал рассудком гнев,
Найду для мщения предлог.
Ну, как у вас? Что с Паскуалой?

Флорес

Да просит срок ей дать, хоть малый:
Идет, мол, замуж.

Командор

Дать ей срок?

Флорес

Она вам долг монетой звонкой
Отдаст — сыграет в поддавки.

Командор

А как Олалья?

Ортуньо

Все смешки
Да шуточки.

Командор

Огонь-бабенка.
Ну, как там с нею?

Ортуньо

Весь мой труд
Свел муженек ее насмарку:
Ревнует к слову и к подарку,
Чуть близко вы — он тут как тут.
Но я ревнивца отвлеку
И сызнова сведу вас вместе.

Командор

Я был бы рад, скажу по чести!
Но, говоришь, он начеку?

Ортуньо

За нею бродит он как тень.

Командор

А как Инес?

Флорес

Инес? Какая?

Командор

Жена Антоньо.

Флорес

С ней всегда я
Договорюсь, — назначьте день.

Командор

Да! Коль податлива бабенка,
Скорей найти ей хочешь смену.
Самой себе сбивает цену.
Но где им чувствовать так тонко!

Флорес

Приятнее, — о том и речь, —
Когда они, пред тем как сдаться,
Чуть-чуть изволят побрыкаться
И этим нашу страсть разжечь.
Сдаваясь быстро чересчур,
Нам портят сладость предвкушенья.
Но я смотрю без удивленья
На то, как много этих дур:
Мудрец изрек, — и я не буду
С ним препираться без причины, —
Что женщинам нужны мужчины,
Как содержимое сосуду.

Командор

Палимый страстью, ты всегда
Мечтаешь о победе скорой,
Но презираешь ту, которой
Овладеваешь без труда.
И если с легкостью достиг
Пленительного обладанья,
К предмету страстного желанья
Охладеваешь в тот же миг.

Явление шестое

Те же и Симбранос.


Симбранос

Где найти мне командора?

Ортуньо

Разве ты не видишь? Вот он.

Симбранос

Доблестный Фернандо Гомес!
Вновь наденьте бранный шлем
Вместо этой мирной шапки,
Панцирем кафтан смените!
Ибо, следуя приказу,
Что кастильской королевой
Отдан был, магистр Сантьяго
И с ним вместе граф де Кабра
Подошли к Сьюдад Реалю,
Так что дон Родриго Тельес
Окружен, и под угрозой
Все, за что мы лили кровь.
С крепостной стены зубчатой
Видно, как на солнце блещут
Арагонские гербы
И кастильские знамена.[31]
И хоть рад бы дон Альфонсо
Помощь оказать Хирону,
Не сумеет он магистру
Путь открыть назад в Альмагро.
На коня, сеньор! Скорей!
Только ваше появленье
Их заставит отступить.

Командор

Слов не трать. Я понял все.
Эй, Ортуньо! Пусть трубач
Общий сбор трубит немедля!
Сколько здесь моих солдат?

Ортуньо

Да с полсотни наберется.

Командор

Тотчас всем седлать коней!

Симбранос

Вскачь! Не то у нас кастильцы
Отберут Сьюдад Реаль.

Командор

Не тревожься, поспешим.

Уходят.

Поле близ Фуэнте Овехуны

Явление первое

Лауренсия, Паскуала, Менго.


Паскуала

Ой, подожди нас! Мы с тобой.

Менго

Боитесь?

Лауренсия

Как же не бояться?
На улице нам показаться
Нельзя иначе, как гурьбой,
Не то сеньор наш… Уж такое
Обыкновенье у него.

Менго

Скажи, какое озорство!
Оставит ли он нас в покое?

Лауренсия

Пристал — ну, прямо как репей!

Менго

Поистине, вот вражья сила!
Хоть громом бы его убило!

Лауренсия

Опасней лютых он зверей,
Страшнее голода и мора.

Менго

Тебя Фрондосо, говорят,
С неделю, что ль, тому назад
Насилу спас от командора?
Чуть, дескать, не убил его?

Лауренсия

Всем было ведомо доныне,
Что я ни к одному мужчине
Не чувствовала ничего.
Теперь смотрю на них иначе.
Ведь правда, до чего удал
Фрондосо! Жизнью рисковал.

Менго

Да! Парень он и впрямь горячий.
Но пусть, пока не вышло худа,
Бежит, — чтоб след его простыл.

Лауренсия

Хоть без него мне свет не мил,
И я твержу: беги отсюда!
Да ни в какую он. Упрям.
А командор-то куролесит:
Мол, парня за ноги повесит
Он для острастки бунтарям.

Паскуала

Его бы этак, живоглота.

Менго

Вот как возьму свою пращу,
Да камень, изловчась, пущу, —
Пробьет ему башку он с лета.
Слыхать, у римлян в старину
Тиран был… как бишь?.. Фанаберий…

Лауренсия

Ты, верно, думаешь, Тиберий?[32]

Менго

С тобою спорить не рискну,
Истории я не знаток.
Так вот, и встарь бывали звери,
Но в зверстве римский тот… Триберий
Сравняться с нашим бы не мог.

Паскуала

Сеньор наш — сущий людоед!
Он — лютый тигр, он — аспид злобный!

Явление второе

Те же и Хасинта.


Хасинта

Ой, спрячьте, девушки!.. Скорей!

Лауренсия

Хасинта! Что с тобой?

Паскуала

Небось!
Мы выручим. Да что стряслось?

Хасинта

Все командор наш, лиходей.
Собрал своих людей он ратных,
К Сьюдад Реалю их ведет,
Но пуще воинских забот
Желаний полон он развратных —
И слуг своих послал за мной!

Лауренсия

Лишь небо тут тебе поможет.
Тебя и пожалеть он может,
Меня ж не выпустит живой.

(Уходит.)


Паскуала

Мы не мужчины. И от нас
Защиты ждать нельзя, Хасинта.

(Уходит.)


Менго

А я — мужчина. У мужчин-то
За стыд считается отказ,
Коль женщина защиты ждет.

Хасинта

Оружье есть?

Менго

Есть.

Хасинта

Право слово?

Менго

Почище всякого другого.
Не веришь мне? А камни? Вот!

Явление третье

Те же, Флорес, Ортуньо, солдаты.


Флорес

Что? Думала удрать?

Менго

Сеньоры,
Имейте жалость к беднякам,
Помилуйте!

Ортуньо

Есть время нам
С тобой пускаться в разговоры!
Смотри не вздумай заступаться.

Менго

Уж вы послушайте меня:
Я этой девушке родня…

Флорес

Эх, как бы любящего братца
Не укокошить в спешке нам!

Менго

Ах, так? И я вас угощу!
Как раскручу свою пращу, —
Жизнь не за дешево продам!

Явление четвертое

Те же, командор, Симбранос.


Командор

Ну, что он натворил, мерзавец?
Принудил спешиться меня!

Флорес

Сеньор, тут не проходит дня,
Чтобы какой-нибудь сквернавец
Не сделал вам наперекор.
Эх, сжечь бы гнусное селенье!
Вот, — оказал сопротивленье
Нам, слугам вашим.

Менго

Ах, сеньор!
Приструньте уж своих солдат,
Не попустите злого дела.
Орава эта налетела
На женщину; да говорят,
Что мужнюю жену силком
Вы взять велели — для забавы.
У вас ищу на них управы.

Командор

Управу мы сейчас найдем…
Ты, вижу я, смутьян отпетый,
А я управы сам ищу
На бунтарей. Отдай пращу!

Менго

Сеньор!..

Командор

Эй, вы! Пращою этой
Свяжите руки негодяю.

Менго

Да где же правда?

Командор

Говори, —
Против меня вы, бунтари,
Что замышляете?

Менго

Не знаю.
Не замышляем ничего.

Флорес

Прикончить?

Командор

Воинскую сталь
Нельзя марать об эту шваль.

Ортуньо

Что ж делать?

Командор

Выпороть его.
Разденете… К стволу той ивы, —
Что кстати выросла у речки, —
Привяжете. И, взяв уздечки…

Менго

Сеньор! Ведь вы же справедливый!..

Командор

Хлестать, покуда удила
Не оторвутся!

Менго

Вражьи дети!
И небо терпит, чтоб на свете
Такие делались дела!

Флорес, Ортуньо и Симбранос уводят Менго.

Явление пятое

Командор, Хасинта, солдаты.


Командор

Эй, неумытая, куда ты?
Иль деревенский ухажер
Тебе милей, чем твой сеньор?

Хасинта

И вам не стыдно, что солдаты,
Марая честь мою, хотели
Тащить меня насильно к вам?
Сеньор, ведь это стыд и срам!

Командор

Гм… Стыд и срам? Да неужели?

Хасинта

Я дочка честного отца.
Незнатен он, но, право слово,
Жаль, что с крестьянина простого
Вы не берете образца.
Честь ваша где?

Командор

Одна досада
Мне с этим дерзким мужичьем.
Отбились вы от рук. Пойдем!

Хасинта

Куда?

Командор

Со мной.

Хасинта

Ой, нет! Не надо!..

Командор

Ну, что ж, пожалуй, ты права:
Я, вождь, быть должен тороватым, —
Отдам тебя моим солдатам.

Хасинта

Не дамся я, пока жива!

Командор

Ну-ну, мужицкая краса!
Смиренье я тебе втемяшу.

Хасинта

Ах, сжальтесь!

Командор

Нет.

Хасинта

Жестокость вашу
Да не простят вам небеса!

Солдаты уводят Хасинту.

Улица в Фуэнте Овехуне

Явление первое

Лауренсия, Фрондосо.


Лауренсия

Ты? Как посмел ты показаться
На улице средь бела дня?

Фрондосо

Любовь сюда гнала меня:
Кто любит — может ли бояться?
Но за врагом слежу я зорко:
С утра куда-то командор
С солдатами во весь опор
Умчались, — видел я с пригорка.
Сломил бы там себе он шею!

Лауренсия

Кому желают смерти, тот
Два века, всем назло, живет.

Фрондосо

Тогда о сказанном жалею.
Да проживет он тыщу лет,
Не зная горя и страданья!
Надеюсь, эти пожеланья
Столкнут его в пучину бед.
Но, Лауренсья, нынче ты
Должна бы все решить со мною.
За верность и любовь я стою
Уж как-никак хоть прямоты.
Давно считает все село,
Что, дескать, ты — моя невеста,
Но так как все у нас ни с места —
Село в волнение пришло.
Ответь мне коротко и ясно,
Без отговорок; да иль нет?

Лауренсия

Что ж, если так, даю ответ
Тебе и всем: да, я согласна.

Фрондосо

Моя любимая! Позволь,
Тебе я ножки поцелую!..
Я под собой земли не чую!
Счастливей я, чем сам король!

Лауренсия

Ну, полно! Вдруг увидят нас!
Да перестань!.. Насчет же свадьбы
С моим отцом потолковать бы
Ты должен… Вот и он как раз.
А с ним и дядюшка мой тоже.
Поговори с ним. И поверь,
Что недалек уже теперь
Наш день счастливый.

Фрондосо

Дай-то боже!

Лауренсия входит к себе в дом.

Явление второе

Фрондосо, Эстеван, Куадрадо.


Эстеван

Да, обижается народ:
Сеньор плюет на наш обычай,
Он ни законов, ни приличий,
Ни наших прав не признает.
Бесчинствует! Дышать нет сил
Нам под его рукою тяжкой.
С Хасинтой, например, бедняжкой,
Что этот изверг учинил?

Куадрадо

Испания давно уж хочет
Одной державой стать скорей,
А власть кастильских королей
Ее возвысит и упрочит.
По их приказу, нам на благо,
Противник королей Хирон
В Сьюдад Реале осажден
Магистром ордена Сантьяго…
Да, жаль Хасинту. Ведь она
Такой не заслужила доли.

Эстеван

А Менго? Чуть не запороли
Беднягу насмерть.

Куадрадо

Вся спина
У малого в рубцах лиловых.

Эстеван

Молчи! Душа горит в огне!
Чуть утро — уж приносят мне
Рассказы о бесчинствах новых.
Хожу по улицам села
С жезлом алькальда, знаком власти,
Бессильный отогнать напасти,
Бессильный защитить от зла.

Куадрадо

Ну, что же делать? Нет пока
На командора здесь управы.

Эстеван

Вот, — встретился он средь дубравы
С женою Педро Толстяка.
Сам надругался он над нею,
А после слугам…

Куадрадо

Тсс… Постой!
Мы не одни тут… Кто такой?

Фрондосо

Коль потревожить вас посмею…

Эстеван

Фрондосо! Ты? Вот молодчина,
Что заглянул к нам! Молодец!
Хоть я тебе и не отец,
А все ж люблю тебя, как сына.
Ты с детства в этом доме — свой.

Фрондосо

И в том, сеньор, моя отрада.
Да, слава богу, мне не надо
Вам объяснять, кто я такой.
Я с просьбой к вам пришел великой.

Эстеван

Тебя обидел командор
Фернандо Гомес?

Фрондосо

Да, сеньор.

Эстеван

Как зверь, он полон злобы дикой.

Фрондосо

Сеньор, вы так добры со мной,
И, может, будет вам по нраву,
Чтоб я стал сыном вам по праву,
А ваша дочка — мне женой.
Давно питаю к ней любовь я.
Не гневайтесь, сеньор, что я
Прощусь так дерзко к вам в зятья
Без длительного предисловья.

Эстеван

Мне гневаться? Наоборот!
Ты добрых десять лет прибавил
Мне жизни: ты меня избавил
От главной из моих забот.
Храни же нашу честь отныне.
Господь тебя благослови!
Пусть чистота твоей любви
Пребудет для тебя святыней.
Но только своему отцу
Все расскажи без промедленья,
А даст он вам благословенье —
По мне, хоть завтра же к венцу.
Душа от радости взыграла:
Ведь ваше счастье — и мое.

Куадрадо

А как же девушка? Ее
Спросить бы тоже не мешало.

Эстеван

Спросить ее? Не нам с тобой
Тревожиться об этом, брат:
Они давно, бьюсь об заклад,
Уговорились меж собой.
Так, стало быть… Да, погоди-ка!
С приданым порешим зараз.
Найдется у меня для вас
Деньжонок малая толика.
Что накопил я — все для дочки.

Фрондосо

Напрасно это, ни к чему.

Куадрадо

Готов он, видно по всему,
Невесту взять в одной сорочке.

Эстеван

Ну что ж, у ней самой пора
Спросить, согласна ли, а там уж..

Фрондосо

Да, не спросивши выдать замуж,
Так не получится добра.

Эстеван (кричит)

Эй, Лауренсья!..

Явление третье

Те же и Лауренсия.


Лауренсия

Что, отец?

Эстеван

Недолго звать пришлось лебедку.
Ведь надорвешь иной раз глотку,
Пока услышит наконец.
Ты, дочка, мне должна помочь
В решенье важного вопроса…
(В сторонку отойдем.) Фрондосо
Жениться вроде бы не прочь.
В селенье лучший он жених,
Пригожий парень, башковитый.
С твоей подружкой бы, с Хилитой
Нам сладить.

Лауренсия

Как?

Эстеван

Сосватать их.
Вот будет парочка!

Лауренсия

А что ж?

Эстеван

Однако же твоя подружка,
Бог с ней, отменная дурнушка,
Ты, может, больше подойдешь?

Лауренсия

А ты все шутишь? Не пора ли
Остепениться, старичок?

Эстеван

Так что? По вкусу женишок?

Лауренсия

Мы с ним друг другу слово дали,
Но как ты скажешь…

Эстеван

А меня ты
Потом ругать не будешь?

Лауренсия

Нет.

Эстеван

Ну, коль решает мой ответ,
Считай, что вы почти женаты.

(К Куадрадо.)

Я думаю, теперь пора нам
Разведать, где мой сват.

Куадрадо

Пойдем.

Эстеван (к Фрондосо)

Но, речь ведя с твоим отцом,
Нельзя не молвить о приданом.
Три тысячи мараведи́
Я дам за дочерью.

Фрондосо

Бог с вами!
Иль не прокормимся мы сами?
Не обижайте!

Эстеван

Погоди!
Что вы прокормитесь — не спорю,
Но ведь излишек не во вред;
Вот коль нужда, а денег нет, —
Трудней помочь такому горю.

Эстеван и Куадрадо уходят.


Лауренсия

Ну, отвечай, Фрондосо, — рад?

Фрондосо

Я рад? Все не могу очнуться…
От счастья как бы не рехнуться!
Да мне теперь сам черт не брат!..
Я рад? В глаза мне погляди, —
И ты сквозь них, как сквозь оконца,
Увидишь радостное солнце,
Пылающее тут, в груди.

Уходят.

Поле перед Сьюдад Реалем

Явление первое

Магистр Калатравы, командор, Флорес, Ортуньо, солдаты.


Командор

Теперь, сеньор, спасенье только в бегстве.

Магистр

Да, слишком слабы крепостные стены
И превосходят нас враги числом.

Командор

Осада стоила им многих жизней.

Магистр

И торжество мы омрачим врагу:
Хотя и выиграл он бой кровавый,
Не овладел он стягом Калатравы.

Командор

Ваш замысел, Хирон, разбился в прах.

Магистр

Судьба слепа. Возносимся мы ввысь,
Чтоб тотчас же упасть, ломая крылья.

Голоса (за сценой)

Вперед, победоносная Кастилья!

Магистр

Уже окаймлены огнями стены,
Уже из окон башенных свисают
Полотнища победных их знамен.

Командор

Они могли б раскрасить цитадель
Той кровью, что им стоила удача.
У них не праздник нынче, а день плача.

Магистр

Я еду в Калатраву, дон Фернан.

Командор

А я в свою Фуэнте Овехуну.
Решайте: будете ли Вы держаться
Той стороны, где родичи все ваши,
Иль королю Фернандо подчинитесь?

Магистр

Приняв решенье, грамоту пошлю вам.

Командор

Лишь время вам подаст совет.

Магистр

Ах, время
В дни юности мечтами тешит нас,
А после — пелену срывает с глаз.

Поляна близ Фуэнте Овехуны

Явление первое

Фрондосо, Лауренсия, Менго, Баррильдо, Паскуала, Хуан Рыжий, Эстеван, музыканты, крестьяне.


Хор (поет)

Слав а, слава молодым!
Долгих лет им счастья!
Слава, слава молодым!

Менго

На сочиненье этой песни
Трудов потратили они
Не слишком много.

Баррильдо

Сочини
Нам что-нибудь поинтересней.

Фрондосо

Теперь уж в песнях он не дока,
Вот что касается плетей…

Менго

Над чем смеешься, дуралей?
Ну что же, веселись, — до срока.
Вот попадешься командору,
С тебя собьет он удальство.

Баррильдо

Молчи! Не поминай его!
Назвал ты дьявола не в пору.

Менго

Да что он дразнится плетьми?
Один я, со своей пращой —
На сто солдат. Неравный бой.
Вот что в понятье ты возьми.
Да плети что! Бывает хуже.
Тут человеку одному, —
Вы сами знаете, кому, —
Чернильный, да с песком к тому же,
Клистир поставили они.
Как перенесть такое? Ну-тка!

Баррильдо

Шутили, знать.

Менго

Клистир не шутка!
Господь меня оборони!
Да я, больной, на склоне лет,
Лечиться бы не стал клистиром;
Уж лучше так почил бы с миром.

Фрондосо

Ты, Менго, спел бы нам куплет.

Менго (поет)

Новобрачных честь по чести
Славит нынче весь народ.
Пусть без горя и забот
Проживут они лет двести
И в могилу лягут вместе,
Жить когда наскучит им.
Слава, слава молодым!

Фрондосо

Ах, чтоб тебя!.. Вот виршеплет!

Баррильдо

Куплетец хоть не больно важный,
Но быстро…

Менго

Да, поэт присяжный
Меня тут не перешибет.
Видали, как пекутся пышки?
Сначала масло вскипятят,
И комья теста — бух подряд
В котел, где масло — аж до крышки.
Выходят разными порой
Они оттуда: та — примятой,
Та — круглой, та — продолговатой,
Та — подгорелой, та — сырой.
Вот так поэт печет стихи.
Слова помнет, помнет, как тесто,
Пока не станет мысль на место,
Освободясь от шелухи.
Все это, как в котел, наспешку
Он на бумажный лист швырнет,
С надеждою, что льстивый мед
Замажет горечь и насмешку.
Печет, печет за строчкой строчку, —
Не покупают ни одной,
И пекарь сам своей стряпней
Давиться должен в одиночку.

Баррильдо

Беда нам с этим обалдуем,
На сказки он неистощим.
Дай слово молвить молодым!

Лауренсия (Хуану Рыжему)

Мы оба руки вам целуем.

Хуан Рыжий

Ну, дай вам боже! В добрый час!
Теперь ты у отца родного
Проси напутственного слова.

Эстеван

Господь да не оставит вас
И свыше даст благословенье.
Вам жить да наживать добра!

Фрондосо

Спасибо.

Эстеван

А теперь пора
Послушать музыку и пенье.

Хор (поет)

Близ Фуэнте Овехуны
Девушка спустилась к речке,
Видит: рыцарь Калатравы
Бродит-рыщет недалече.
Прячется в кустах красотка,
Стыдно девушке и страшно,
Скрыться думает в чащобе
От него, но, ах, напрасно.
«Красавица, не прячься,
Ко мне ты выйди,
Глаза у страсти рысьи,
Сквозь стены видят».
Настигает кабальеро,
И в смущении девица
Все пытается ветвями,
Словно ставнями, закрыться.
Но для страсти нет преграды,
Ей ничто моря и горы,
И такое молвит слово
Поселянке рыцарь гордый:
«Красавица, не прячься,
Ко мне ты выйди,
Глаза у страсти рысьи,
Сквозь стены видят».

Веласкес. Завтрак.

Ок. 1617 г. Эрмитаж (Ленинград)

Явление второе

Те же, командор, Флорес, Ортуньо, Симбранос, солдаты.


Командор

Вот как, свадьба? Прекратите!
Слушаться без возражений!

Эстеван

Свадьба не игра, сеньор,
Но приказ ваш мы исполним.
Вам, должно быть, нужно место,
Чтобы смотр устроить войску?
Вы с победой? Ну, конечно!

Фрондосо

Боже правый, я погиб!

Эстеван

Под гору беги, Фрондосо!

Командор

Стой!.. Схватить его. Связать.

Хуан Рыжий

Подчинись, сынок.

Фрондосо

Ты хочешь,
Чтоб они меня убили?

Хуан Рыжий

Да за что?

Командор

Я не таков,
Чтобы убивать людей
Без суда. Не то бы тут же
Бунтаря мои солдаты
Изрубили на куски.
Я запру его в темницу,
А его отец для сына
Казнь назначит за провинность.

Паскуала

Он ведь женится, сеньор.

Командор

Эка важность! Пусть невеста
Выберет себе другого.

Паскуала

Если он обидел вас,
То простите, как велит
Благородство.

Командор

Паскуала,
Он обидел не меня,
Но великого магистра
Тельеса Хирона (небо
Да хранит его) и весь
Славный орден Калатравы.
Он наказан должен быть
Всем в пример, не то однажды
Кто-нибудь еще решится
И поднимет знамя бунта.
Разве неизвестно вам,
Что наглец мне, командору
(Ну и ну, вот так вассалы!),
Арбалетом угрожал?

Эстеван

Не прогневайтесь, коль я,
Тесть, скажу в защиту зятя.
Если юноша влюбленный
Вас ослушался тогда,
Этому была причина:
Вы отнять намеревались
У него жену. И он
Защитить ее был вправе.

Командор

Что вы мелете, алькальд?

Эстеван

Я, сеньор, вам объясняю.

Командор

Отнимать жену не мог я:
Не был он на ней женат.

Эстеван

Вы хотели… Но довольно!
Есть в Кастилье короли,
Здесь введут они закон
И покончат с беззаконьем.
И они поступят худо,
Если, войны завершив,
Не освободят навеки
Города свои и села
От тяжелого креста —
От сеньоров крестоносных.
Будет только наш король
На груди своей носить
Алый знак державной власти.

Командор

Эй, возьмите у него
Жезл алькальда!

Эстеван

Что ж, берите.

Командор

Этой палкой проучу!
Я взбесившуюся клячу!

Эстеван

Вы ведь господин мой. Бейте!

Паскуала

Старика он палкой бьет!

Лауренсия

Если на меня вы злы,
Что же вы отца-то бьете?

Командор

Увести ее. Приставить
К ней десятерых солдат.

Командор и его люди уходят, уводя Лауренсию.


Эстеван

И небесный гром не грянет?

(Уходит.)


Паскуала

Праздник вышел черным днем.

(Уходит.)


Баррильдо

Все как в рот воды набрали.

Менго

Я плетей уже отведал;
Кто на тыл мой поглядит,
Так и в Рим ходить не надо:
Чисто кардинальский цвет.
Пусть попробуют другие
Спорить с ним.

Хуан Рыжий

Мы все поднимем
Голос свой.

Менго

Ну, нет, сеньоры,
Нам помалкивать привычней.
За одно словцо разделал
Он мой зад под лососину.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Фуэнте Овехуна. Палата общинного Совета.

Явление первое

Эстеван, Алонсо, Баррильдо.


Эстеван

На сходку так-таки никто не вышел?

Баррильдо

Никто.

Эстеван

А к нам меж тем спешит беда.

Баррильдо

Оповещенье каждый, верно, слышал.

Эстеван

Фрондосо заперт в башне, ждет суда,
А Лауренсья… Помоги нам боже,
Не то я с ней не свижусь никогда!

Явление второе

Те же, Хуан Рыжий и Куадрадо.


Хуан Рыжий

Ты что, Эстеван? Тсс!.. Кричать негоже, —
Не ровен час, услышит кто-нибудь.

Эстеван

Дивись, что я удерживаюсь все же,
Хотя кручина разрывает грудь.

Явление третье

Те же и Менго.


Менго

А вот и я. Пристроюсь в серединке.

Эстеван

За то, народ честной, не обессудь,
Что в бороде моей блестят слезинки:
Ведь нынче мы хороним нашу честь
И здесь собрались на ее поминки.
Будь честь жива, могли б мы разве снесть
Преследованья этого тирана?
У каждого из нас, мы знаем, есть
Душевная ль, телесная ли рана,
Что он нанес. А наш ответ врагу?
Его мы только обличаем рьяно
Друг другу на ухо, вслух — ни гуту.
Доколе же терпеть нам униженья?

Хуан Рыжий

Эстеван прав, с ним спорить не могу.
Но слышно, что в Кастилье единенья
И мира уж достигли короли.
И Ко́рдова их ждет. Мое сужденье,
Что хорошо бы, если б к ним пошли
С прошением два наши рехидора.

Баррильдо

Король Фернандо со своей земли
Врагов успешно гонит; но их свора
Еще сильна, и, занятый войной,
Король расслышит голос наш не скоро.

Куадрадо

А я хочу подать совет иной:
Подняться всем, да и уйти отсюда.

Хуан Рыжий

Дома покинуть? Бросить край родной?

Менго

И кой-кому из нас пришлось бы худо:
Он в бунте бы селенье обвинил.
А помощь не придет к нам ниоткуда.

Куадрадо

Увы, друзья! Корабль наш без ветрил,
Терпенье им не управляет боле,
И страх на нем штандарт свой укрепил.
Вот наш алькальд. Но дочь его в неволе,
Но жезл его разломан на куски
О голову его. Терпеть? Доколе?

Хуан Рыжий

Что делать нам? Зажаты мы в тиски.

Куадрадо

Что делать нам? Расправиться с тираном
Или погибнуть от его руки.
Нас много, а их мало.

Баррильдо

Как, крестьянам
Оружье взять? Но он наш господин!

Эстеван

Нет, звери лютые — не господа нам.
Как властен над душой господь один,
Так властен лишь один король над телом.
И если наш небесный властелин
Окажет помощь в предприятье смелом…

Менго

Сеньоры, надо поразмыслить тут.
Ведь я из бедняков, а первым делом
За бунт заплатит жизнью бедный люд.

Хуан Рыжий

А это — жизнь? Для них мы землю пашем,
Они же только мучат, топчут, жгут…
Пора нам отомстить тиранам нашим!

Явление четвертое

Те же и Лауренсия, в разорванном платье, с растрепанными волосами.


Лауренсия

Дайте женщине дорогу
На совет мужчин. Ведь если
Голос я подать не вправе,
В голос я могу рыдать.
Узнаете?

Эстеван

Боже правый!
Дочка, ты?

Хуан Рыжий

Ты не узнал
Лауренсью?

Лауренсия

Понимаю:
На себя я не похожа,
Трудно вам меня узнать.

Эстеван

Дочь моя!

Лауренсия

Меня ты больше
Дочерью не называй.

Эстеван

Почему, моя голубка?

Лауренсия

Почему? Причин довольно.
Вот главнейшие из них:
Ты схватить меня позволил,
Ты не отомстил злодеям,
Подлецам не отплатил.
Не успел еще Фрондосо
Стать мне мужем, не ссылайся,
Что супруг, мол, за жену
Должен мстить, — ты мстить обязан.
Новобрачная в день свадьбы
Вплоть до наступленья ночи
Под защитою отцовской,
А не мужней состоит.
Купленную драгоценность
Охраняет от покражи
Продавец, покуда вещь
Не взята покупщиком.
А вы все?.. Меня при вас
Утащил Фернандо Гомес, —
Струсившие пастухи
Отдали овцу волкам!
Что со мной творил злодей!
Мне к груди кинжал приставил,
Бранью осыпал, грозился,
Изощрялся в пытках — чтобы
Чистота моя сдалась
Мерзкой похоти его!
Лучше, чем слова, об этом
Волосы мои расскажут,
Эти синяки, рубцы
И царапины, — глядите!
Неужели вы мужчины?
Неужели вы отцы?
Неужели вы мужья?
Видите мои вы муки,
И у вас от состраданья
Не разорвались сердца?
Овцы вы, а не мужчины.
Знать, Фуэнте Овехуной,
Иль Источником Овечьим,
Названо село недаром.
Взять оружье надо мне!
Вы бесчувственные камни,
Бессердечные вы тигры…
Что́ я, — тигры мстят жестоко
Тем, кто их тигрят похитил,
И в погоне за ловцами,
Убегающими к морю,
В волны прыгают отважно.
Зайцы — вот скорей вы кто!
Дикари вы, не испанцы!
Трусы! Где вам защитить
Ваших жен от сластолюбцев?
Вам на поясе носить бы
Не мечи, а веретена.
Бог свидетель, я добьюсь, —
Сами женщины отплатят
За мучительства злодеям,
За бесчестье подлецам
И побьют камнями вас,
Малодушные вы бабы,
Жалкие вы слизняки!
Завтра мы на вас наденем
Наши юбки и чепцы,
Набелим вас, нарумяним!..
Мой Фрондосо!.. Порешил
Командор Фернандо Гомес,
Что на башенном зубце
Без суда его повесит.
А за ним — и вас всех тоже.
Правильно, вам так и надо,
Бабам в облике мужском!
Пусть очистится селенье
От бабья, и пусть вернется
Век бесстрашных амазонок,
В трепет повергая мир!

Эстеван

Дочка, я ведь не из тех,
Кто способен проглотить
Столь жестокие насмешки.
Я пойду один, хотя бы
Был весь мир против меня.

Хуан Рыжий

Я пойду с тобой! И пусть
Грозен враг, — не испугаюсь!

Куадрадо

Ляжем все костьми!

Баррильдо

Распустим
По ветру холщовый стяг, —
Да погибнут палачи!

Хуан Рыжий

А в каком пойдем порядке?

Менго

Смерть ему, — вот весь порядок!
Созовем народ сейчас же.
Тут все будут заодно:
Смерть тиранам!

Эстеван

Так берите
У кого что есть — мечи,
Самострелы, пики, палки!

Менго

Нашим королям законным
Слава!

Все

Слава королям!

Менго

Притеснителям народа
И изменникам — смерть!

Все

Смерть!

Все, кроме Лауренсии, уходят.


Лауренсия

Небо да услышит вас!

(Кричит.)

Женщины! Сюда! Ко мне!
Поднимайтесь на защиту
Вашей чести! Все сюда!..

Явление пятое

Лауренсия, Паскуала, Хасинта и другие крестьянки.


Паскуала

Что такое? Что кричишь ты?

Лауренсия

Поглядите! Все они, —
Старцы, юноши, мальчишки, —
Яростью распалены,
Поднялись на командора.
Справедливо ль, чтоб досталась
Честь возмездья только им?
Разве женщин командор
Меньше, чем мужчин, обидел?

Хасинта

Говори, — чего ты хочешь?

Лауренсия

Чтобы мы вооружились
И свершили славный подвиг, —
Изумит он целый мир.
Ты, Хасинта, претерпела
Больше всех, так будь по праву
Предводительницей женщин!

Хасинта

Ты оскорблена не меньше.

Лауренсия

Паскуала — знаменосец.

Паскуала

Я сейчас добуду древко
И полотнище прибью.
Знатным буду знаменосцем!

Лауренсия

Недосуг нам, Паскуала.
К счастью, выход есть простой:
К палкам привязать чепцы
Можем мы, — чем не знамена?

Паскуала

Надо бы нам полководца.

Лауренсия

Нет, не надо.

Паскуала

Почему?

Лауренсия

Хватит с вас моей отваги:
Если с вами я — не нужен
Вам ни Сид, ни Родамонт.[33]

Фуэнте Овехуна. Зал в доме командора Фернандо Гомеса

Явление первое

Командор, Флорес, Ортуньо, Симбранос и связанный по рукам Фрондосо.


Командор

За кисти рук на этой же веревке
Подвесите, покуда не умрет.
Вам, молодцы, не занимать сноровки.

Фрондосо

Сеньор, ведь этот грех на вас падет.

Командор

Я бунтарей не глажу по головке.

Фрондосо

Я не хотел пускать оружье в ход.

Шум за сценой.


Флорес

Шумят!..

Командор

Шумят?

Флорес

Сейчас, по крайней мере,
Отсрочить надо казнь.

Ортуньо

Ломают двери!

Шум за сценой.


Командор

Ломают? Кто? Какой дерзнул злодей
Врываться силой к нам?

Флорес

Толпа народа.

Хуан Рыжий (за сценой)

Ломай! Руби! Круши! Тараном бей!..

Ортуньо

Сеньор! Мятежная толпа у входа!

Командор

Бунт против нас? Кто возмутил людей?

Флорес

Их не сдержать. Упрямая порода
Дверь сломана.

Командор

Эй, развязать его!
Уйми, Фрондосо, тестя своего.

Фрондосо

Увидят пусть, что я живой и целый.
Они меня освобождать пришли.

(Уходит.)

Явление второе

Командор, Флорес, Ортуньо, Симбранос.


Менго (за сценой)

Да здравствуют Фернандо с Изабеллой,
Сеньоры наши, наши короли!
Долой тиранов!

Флорес

Люд осатанелый
Убьет вас. Скройтесь!

Командор

Вздора не мели:
Здесь стены крепкие, мы наготове.

Флорес

Народ ожесточен и жаждет крови.

Командор

Пусть лезут. Мы в дверях их подождем.

Фрондосо (за сценой)

Да здравствует Фуэнте Овехуна!

Командор

Вот как? Разбойник стал у них вождем!
Тупой мужик играет роль трибуна.
Пусть подойдут, — мы сами нападем.

Флорес

Не изменила б только нам фортуна.

Явление третье

Те же, Эстеван, Фрондосо, Хуан Рыжий, Менго, Баррильдо и другие крестьяне, все с оружием в руках.


Эстеван

Здесь!.. Из тиранов вышибем мы дух!

Командор

Послушайте, я…

Крестьяне

Гнев народный глух!

Командор

Уладить наши споры мы сумеем.
Хотите, — слово рыцарское дам…

Крестьяне

Фуэнте Овехуна! Смерть злодеям!

Командор

Вы — подданные мне, сеньор я — вам,
Жить надо в мире сторонам обеим.

Крестьяне

Мы подданные нашим королям.

Командор

Постойте!.. Я вас притеснять не стану!

Крестьяне

Фуэнте Овехуна! Смерть тирану!

Сражаются. Командор и его приспешники отступают, восставшие их преследуют.

Явление четвертое

Лауренсия, Паскуала, Хасинта и другие крестьянки, все с оружием в руках.


Лауренсия

Остановись, мой доблестный отряд!
Не женщины теперь мы, но солдаты.

Паскуала

Мужчины так ужасно не отмстят,
Как женщины. Где, где наш враг заклятый?

Хасинта

Его на пики примем!

Паскуала

Как бог свят,
Теперь не ускользнет он от расплаты!

Эстеван (за сценой)

Умри, злодей!

Командор

О!.. Смерть пришла моя…
Будь милосерд, всевышний судия!..

Баррильдо (за сценой)

А, Флорес!.. Ты?..

Менго (за сценой)

Задай-ка негодяю!
Он всыпал мне две тысячи плетей.

Фрондосо (за сценой)

Постой, и я за ним должок считаю.

Лауренсия

Войдем!

Паскуала

Нет, постоим тут, у дверей.

Баррильдо (за сценой)

Простить? Ну нет, таких я не прощаю.
Смотрите, — нюни распустил злодей!

Лауренсия

Ужель последний будет уничтожен,
А я свой меч не вытащу из ножен?

(Уходит.)


Баррильдо (за сценой)

Ага! Вот и Ортуньо, за дверьми!

Фрондосо (за сценой)

Бей.

Явление пятое

Флорес убегает от преследующего его Менго, Паскуала, Хасинта, крестьянки.


Флорес

Заклинаю милостью господней!
Я ж не виновен…

Менго

Прах тебя возьми!
Не ты ли был для командора сводней?
Не ты ли потчевал меня плетьми?

Паскуала

Дай нам его! И путь до преисподней
Крут будет для него!

Менго

Он сто́ит, скот!

Паскуала

Он вспомнит, как тебя стегал.

Менго

Идет!

Хасинта

Смерть псу!

Флорес

Как? Женщинам на растерзанье?

Хасинта

Честь это для тебя!

Паскуала

А! Слезы льешь?

Хасинта

Ну, пакостник, за все свои деянья
Ответишь ты…

Паскуала

Тварь! Ты сейчас умрешь!

Женщины тащат Флореса за сцену.


Флорес (за сценой)

Нет, нет!..

Явление шестое

Ортуньо убегает от преследующей его Лауренсии.


Ортуньо

Лишь выполнял я приказанья!..

Лауренсия

Послушать вас, — вы все святые, сплошь.

(Кричит.)

Сюда! Злодеям смерть!

Явление седьмое

Все крестьяне и крестьянки Фуэнте Овехуны.


Паскуала

Смерть псам поганым!

Все

Фуэнте Овехуна! Смерть тиранам!

Королевская резиденция в Торо

[34]

Явление первое

Король дон Фернандо, дон Манрике.


Дон Манрике

Расчет был верен. Подоспели
Как раз мы вовремя туда
И без особого труда
Поставленной достигли цели.
Противник уступал нам в силе
И тотчас же был нами смят;
Но будь упорней он стократ,
Мы все равно б его сломили.
Остался граф де Кабра там,
Накажет он врага сурово,
Коль, потеряв рассудок, снова
Тот угрожать посмеет нам.

Король

Решенье мудрое. Я знал,
Кому солдат доверить можно.
Сплотивши войско, граф надежно
Закроет горный перевал,
И дон Альфонсо, на Кастилью
Давно замысливший поход,
Теперь, конечно, сам поймет,
Что сон его, не станет былью.
Предпринят вами важный шаг,
Де Кабра — мужественный воин,
И я теперь вполне спокоен:
Врасплох нас не застигнет враг.
Нам вражья злоба и коварство —
Ничто, пока такие львы,
Как граф де Кабра и как вы,
Блюдут границы государства.

Явление второе

Те же и раненый Флорес.


Флорес

Праведный король Фернандо!

Ты, кастильскую корону
Получивший в дар от неба,
Как славнейший из мужей!
Знай, — свершилось преступленье!
От краев, где всходит солнце,
И до тех, где солнце гаснет,
Злейших дел не видел мир.

Король

Отдышись.

Флорес

Нет, государь,
Раны мне не позволяют
Горестный рассказ отсрочить —
Сочтены мои часы.
Из Фуэнте Овехуны
Спасся я: там поселяне,
Взбунтовавшись, растерзали
Господина своего.
Командор Фернандо Гомес
Пал от рук своих вассалов;
Послужил ничтожный повод
К возмущенью злобной черни.
Объявив его тираном,
Поднялся народ мятежный
И, под яростные вопли,
Учинил над ним расправу.
В дом к нему толпа вломилась;
Тщетны были увещанья,
Тщетно рыцарским он словом
Заверял, что всех уважит,
Бунтари не стали слушать
И в неистовстве свирепом
Тысячью ударов грудь
Крестоносную пронзили.
А потом они его
Выбросили из окна
Вниз, и женщины внизу
Тело приняли на пики.
После труп поволокли
В дом — и ну над ним глумиться:
Кто кромсал лицо, кто рвал
Бороду и волоса!
И в своем остервененье
Тело истерзали в клочья,
Так что целыми остались
Лишь отрезанные уши.
Сбили герб его над входом:
Дескать, им он неугоден,
Дескать, жить они желают
Под твоим гербом, король.
Дом же весь опустошили,
Словно вражескую крепость,
Достоянье командора
Поделив между собой.
Собственными я глазами,
Спрятавшись, все это видел:
Знать, для этого от смерти
Спас меня жестокий рок.
Целый день я хоронился;
Лишь когда спустилась ночь,
Бросился к тебе, дабы
О свершившемся поведать.
Государь, ты справедлив!
Так воздай же справедливо,
Тяжко покарай виновных
В этом варварском злодействе!
Кровь погибшего взывает,
Ждет отмщенья от тебя.

Король

Будь спокоен: виноватым
Не уйти от наказанья.
Горестным твоим рассказом
В изумленье я повергнут.
Тотчас отрядить судью,
Учинил дабы он розыск
И виновных в злодеянье
Покарал — в острастку всем!
Вместе с ним послать солдат
Под началом капитана, —
Этот дерзостный мятеж
Требует примерной кары.
И о раненом пускай
Позаботятся немедля.

Фуэнте Овехуна. Площадь

Явление первое

Все крестьяне и крестьянки Фуэнте Овехуны с головой командора на пике.


Хор (поет)

Да славятся вовеки
Фернандо с Изабеллой,
А всем тиранам — смерть!

Баррильдо

А вот Фрондосо нам сейчас
Споет куплет. Давай-ка!

Фрондосо

Ладно.
Но выйдет коль не слишком складно,
Поправит кто-нибудь из вас.

(Поет.)

Пусть Фернандо с Изабеллой
(Здравья дай им бог и сил)
Царствовали век бы целый.
Сам архангел Михаил
Их с небес благословил
Всем на радость христианам.
Слава нашим королям!
Смерть тиранам!

Лауренсия

Теперь, Баррильдо, ты.

Баррильдо

А что ж,
Я с ним готов соревноваться.

Паскуала

Давай-ка, пой. И, может статься,
Его ты за́ пояс заткнешь.

Баррильдо (поет)

Слава нашим королям,
Тыщу лет пусть нами правят,
Нас победами прославят!
Да живут на радость нам,
Страх внушая всем врагам,
Всем изменникам поганым.
Смерть тиранам!

Хор (поет)

Да славятся вовеки
Фернандо с Изабеллой,
А всем тиранам — смерть!

Лауренсия (к Менго)

А ты?

Фрондосо

Ну, Менго!

Менго

Я поэт,
Сказать по правде, знаменитый.

Паскуала

Сказать верней, поэт избитый,
Избитым будет и куплет.

Менго (поет)

Этот распроклятый гад
Исполосовал мне зад,
Но пустил я кровь тиранам, —
Лучшей нет примочки к ранам, —
И дела пошли на лад.
Наших добрых государей
Славят все земные твари,
Славит вся земная твердь,
А тиранам — смерть!

Хор (поет)

Да славятся вовеки
Фернандо с Изабеллой,
А всем тиранам — смерть!

Эстеван

Довольно. Голову снимите.

Менго

Брр!.. Даже пробирает дрожь:
С лица не больно он хорош.

Куадрадо

А вот и новый герб!

Явление второе

Те же и Хуан Рыжий со щитом, на котором изображен королевский герб.


Эстеван

Глядите!

Хуан Рыжий

Прибить?

Куадрадо

Над входом в зал совета
Его повесим.

Эстеван

Красота!

Баррильдо

Да, прежнему он не чета.

Фрондосо

Ночь миновала. Солнце это
Мир озарит своей красой.

Эстеван

Да, да. Рассеют мрак вчерашний
Леонский лев с кастильской башней
И с арагонской полосой.
Смерть ненавистной тирании!..
Послушайте-ка, земляки.
Случается, мы, старики,
Даем советы неплохие.
Ручаюсь — наши государи
Тут строгий розыск учинят,
Дабы, узнав, кто виноват,
Мятежников подвергнуть каре.
И дело обернется скверна,
Коль будем отвечать вразброд.

Фрондосо

Что ж нам твердить?

Эстеван

Убил — народ,
Фуэнте Овехуна.

Фрондосо

Верно!
Убит он, дескать, всем народом,
Фуэнте Овехуной всей.

Эстеван

Держаться крепче и дружней
Наперекор любым невзгодам.

Куадрадо уходит.

Согласны?

Все

Да.

Эстеван

Тогда сейчас
Примерный мы допрос устроим:
пусть видят все, каким героем
Обязан быть любой из нас.
К примеру, буду я судья,
И приведен ко мне для пытки…
Хоть Менго.

Менго

Ишь какой ты прыткий!
Зачем же непременно я?

Эстеван

Ведь в шутку.

Менго

Ну, чини допрос.

Эстеван

Кто, — прямо отвечай и скоро,
Повинен в смерти командора?

Менго

Фуэнте Овехуна.

Эстеван

Пес!
На дыбе имя назовешь.

Менго

Да хоть убейте, врать не стану!

Эстеван

Скажи…

Менго

Скажу.

Эстеван

Кто ж дон Фернану
Нанес удар смертельный? Кто ж?

Менго

Фуэнте Овехуна.

Эстеван

Эй!
Поддерните его повыше.

Менго

Пожалуй, хоть до самой крыши.

Эстеван

С таким вспотеет сто судей.

Явление третье

Те же и Куадрадо.


Куадрадо

Оставьте-ка свои затеи.

Фрондосо

Ты, Куадрадо? Что стряслось?

Куадрадо

Судья к нам прибыл.

Эстеван

Началось!
Ступайте по домам. Живее!

Куадрадо

И капитан при нем.

Эстеван

Да ну?
А хоть бы сам явился черт!
Я знаю: каждый будет тверд.

Куадрадо

Грозит: на дыбе растяну,
Так запоете все — как струны.

Эстеван

Мы запоем, да только хором.

(К Менго.)

Ну, кто покончил с командором?

Менго

Народ Фуэнте Овехуны.

Резиденция великого магистра Калатраве в Альмагро

Явление первое

Магистр, солдат.


Магистр

Какой плачевнейший конец!
И ты, принесший злые вести,
Заколот не был мной на месте?

Солдат

Сеньор! Чем виноват гонец,
Коль новость он принес худую?

Магистр

Разнузданная чернь!.. Да где ж
Столь яростный бывал мятеж?
Ну, ладно. Я им побунтую!
Тотчас же двину рать к селенью
И разорю его дотла;
Названье самое села
Навеки я предам забвенью!

Солдат

Не ошибиться б вам во гневе:
Село за королей стоит,
А лучше б не чинить обид
Вам королю и королеве.

Магистр

Да короли-то здесь при чем?
Селом владеет Калатрава.

Солдат

Хотя бесспорно ваше право,
Тягаться трудно с королем.

Магистр

Тягаться?.. Гм… Чтоб короли
Расстались с тем, чем завладели?
К тому ж они и в самом деле
Владыки нашей всей земли.
Да, с властью ссориться верховной
Не стоит. Надо ехать к ним;
Тогда, конечно, завершим
Мы споры сделкой полюбовной.
Хотя я с ними воевал,
Они должны простить мне это:
Кто из людей в младые лета
Оплошностей не совершал?
Сопротивлялся слишком долго
Приходу новых я времен…
Мне горько ехать на поклон,
Но подчинюсь веленью долга.

Фуэнте Овехуна. Площадь

Явление первое

Лауренсия, одна.


Лауренсия

Когда любимому грозят напасти,
Тревогой ты двойной истомлена:
Душа горячей неясностью полна
И страх холодный сердце рвет на части.
Страх обостряет нетерпенье страсти,
Не знаешь ни покоя ты, ни сна,
И мысль тебя преследует одна:
Помочь!.. Но у тебя помочь — нет власти.
Мой муж любимый! Только в день, когда
Пойму, что стороной прошла беда,
Избавлюсь я от этой горькой муки.
По нем тоскую, за него страшусь.
Он будет здесь — тревогой изведусь,
Он скроется — не вынесу разлуки.

Явление второе

Лауренсия, Фрондосо.


Фрондосо

Моя голубка!

Лауренсия

Милый мой!
Но для чего ты здесь, Фрондосо?

Фрондосо

Не ждал такого я вопроса!
Чтобы увидеться с женой.

Лауренсия

Иль ты не знаешь, что опять
Судьба несчастье нам пророчит?

Фрондосо

Я верю, — небо не захочет
Мою голубку огорчать.

Лауренсия

Судья приезжий для допроса
Хватает всех крестьян подряд.
А если прочих не щадят,
Что сделают с тобой, Фрондосо?
Чтоб я могла дышать спокойно,
Беги!

Фрондосо

И ты, жена моя,
Мне предлагаешь, чтобы я
Повел себя так недостойно?
Неужто брошу земляков
Я в эту страшную годину?
Неужто я жену покину?
Я, Лауренсья, не таков.
Знай, никуда я не уйду,
Так поступить — противно чести.
И встречу я со всеми вместе
Неотвратимую беду.

Крики за сценой.

Кричат… Какая, право, жуть:
Пытают, верно, там кого-то.
Да, у судьи кипит работа.
Тсс!.. Вдруг расслышим что-нибудь.

Судья (за сценой)

Скажи нам правду, старичок.

Фрондосо

Судья Эстевана пытает.

Лауренсия

О!.. Тут он много не узнает.

Эстеван (за сценой)

Ой, отпустите!.. Изнемог.

Судья (за сценой)

Отпустим. Старичок обмяк.
Теперь ты скажешь нам, без спора,
Кто был убийцей командора?

Эстеван (за сценой)

Фуэнте Овехуна.

Лауренсия

Так!
Горжусь отцом я.

Фрондосо

Он — кремень.

Судья (за сценой)

Со старцем не хватить бы лишку.
Давай мне этого мальчишку.
Потуже затяни ремень,
Ты, пьяница! Жми до упора!
Допросим этого щенка.
Скажи мне правду: чья рука
Сразила насмерть командора?

Мальчик (за сценой)

Рука Фуэнте Овехуны.

Судья (за сценой)

Я вас сверну в бараний рог,
Канальи!.. Говори, щенок!..

Фрондосо

Как держится храбрец наш юный!

Лауренсия

Вот люди!

Фрондосо

Встать они могли бы
С любым героем наравне.

Судья (за сценой)

Давай-ка ту девчонку мне.
Придется ей отведать дыбы.

Лауренсия

Вот злыдень!

Судья (за сценой)

Каждый здесь — бунтарь.
Я всех бы вздернул без разбора.
Ты! Кто убийца командора?

Паскуала(за сценой)

Фуэнте Овехуна.

Судья (за сценой)

Тварь!
Наддай, палач!

Фрондосо

Напрасный труд.

Лауренсия

Молчит бедняжка Паскуала.

Фрондосо

А ты иного ожидала?

Судья (за сценой)

Наддай! Ответь: быть может, тут
Случилось что-то накануне.
Убийства?

Паскуала (за сценой)

Господи! Нет сил.

Судья (за сценой)

Сеньор обиду учинил?
Кому?

Паскуала (за сценой)

Фуэнте Овехуне.

Судья (за сценой)

Давай-ка парня. Вон того.
Вон — оборванец толсторожий.

Лауренсия

Взялись за Менго.

Фрондосо

Дай-то, боже,
Чтоб он не выболтал чего.

Менго (за сценой)

Ай-ай!

Судья (за сценой)

Привязывай.

Менго (за сценой)

Ай-ай!

Судья (за сценой)

Ты что с ним возишься? Ну, скоро?

Менго (за сценой)

Ай!

Судья (за сценой)

Кто убийца командора?
Я награжу, лишь отвечай
По правде мне. Ведь ты не лгун, а?

Менго (за сценой)

Я все скажу!

Судья (за сценой)

Ослабь ремни.

Фрондосо

Он скажет!

Судья (за сценой)

Чур, не врать!

Менго (за сценой)

Ни-ни!

Судья (за сценой)

Ну, кто?

Менго (за сценой)

Фуэнте Овехуна.

Судья (за сценой)

Что за упрямцы! Каково,
Нисколько не боятся дыбы.
Они молчат. Молчат, как рыбы.
Я ждал, что он… И — ничего.
Всех отпустить!.. Устал… Конец!

Фрондосо

Каков наш Менго! За него я
Против других боялся вдвое,
А он… Ну просто молодец!

Явление третье

Те же, Менго, Баррильдо и Куадрадо.


Баррильдо

Ну, Менго!..

Куадрадо

Менго молодчина!

Баррильдо

Ты, Менго, молодец!

Фрондосо

Да, да.

Менго

Ай-ай!

Баррильдо

Взгляни-ка, друг, сюда,
Хлебни из моего кувшина.

Менго

Ай-ай! А что там?

Баррильдо

Пей, дружок.

Менго

Ай-ай!

Фрондосо

Хлебни, дружище, право!

Баррильдо

Да ты не бойся, не отрава.

Фрондосо

Так.

Лауренсия

Дай ему еще глоток.

Менго

Ай-ай!

Баррильдо

Доволен? Не бурда?
Ну, выпей за меня.

Лауренсия

Сомлеет.

Фрондосо

Умел молчать — и пить сумеет.

Баррильдо

Еще хлебнешь?

Менго

Ай-ай! Да, да!

Фрондосо

Он заслужил.

Лауренсия

Не вышло б худа.
Глоток за каждый твой рубец?

Фрондосо

Пей! Пусть согреется храбрец.

Баррильдо

Еще?

Менго

Могу вместить покуда.
Ай!

Фрондосо

Что, вино сильней, чем дыба?
Слабеешь?

Баррильдо

Я уверен в нем,
Его ни пыткой, ни вином
Не сломишь. Правда? Пей!

Менго

Спасибо.
В моей утробе тоже бунт.

Фрондосо

Боюсь, нужна тебе опора.
Так кто ухлопал командора?

Менго

Как кто?.. Фу-эн-се Ове-хунт.

Явление четвертое

Фрондосо, Лауренсия.


Фрондосо

Наугощался он чрезмерно.
Скажу ему я не в укор.
Так кем сражен был командор?

Лауренсия

Фуэнте Овехуной.

Фрондосо

Верно!

Лауренсия

Ну да!

Фрондосо

А вот, спрошу я вновь:
На свете есть такая сила,
Которая б тебя сразила?

Лауренсия

Да, мой Фрондосо, есть — любовь!

Королевская резиденция в Тордесильясе

[35]

Явление первое

Король дон Фернандо, королева Изабелла.


Королева

Вы, государь? О, как я рада!
Ведь я не ожидала вас.

Король

Узреть сиянье этих глаз —
Мне высшая за труд награда.
На Португалию дорога
Здесь близко, невелик был крюк.

Королева

Я вас не буду, мой супруг,
Журить за это слишком строго.

Король

Но расскажите, — как Кастилья?

Королева

Край умиротворился весь.

Король

И диво ли, когда вы здесь
К тому направили усилья?

Явление второе

Те же и дон Манрике.


Дон Манрике

Меня заставил вас прервать
Приезд магистра Калатравы.
Хотел бы он узнать, когда вы
Его изволите принять?

Королева

Пусть он войдет.

Дон Манрике

Магистр достоин
Монаршей милости вполне:
Сей юноша, поверьте мне,
Уже незаурядный воин.

Явление третье

Король, королева и магистр Калатравы.


Магистр

О короли, оплот закона!
Узреть вас наконец могу.
Простите вашего слугу,
Родриго Тельеса Хирона.
Злокозненным советам вняв,
Я, вождь верховный Калатравы,
Увы, вступил на путь неправый:
Не признавал я ваших прав.
Мечтой увлек меня тщеславной
Фернандо Гомес де Гусман;
За ним последовал я в стан,
Враждебный вам, чете державной.
Я к вам с повинной головой.
И если получу прощенье,
То государям на служенье
Отдам отныне меч я свой.
Мне будет бранный труд отрадой;
Я искуплю свою вину,
Когда вы вступите в войну
С высокомерною Гранадой.
Триумф державной правоты
Поставлю я своею целью,
И над гранадской цитаделью
Взовьются алые кресты.
Полтысячи и даже боле
Солдат я выставить берусь,
И верьте, — честью в том клянусь, —
Не выйду впредь из вашей воли.

Король

Родриго, встаньте. Мы внимали,
Я верю, искренним словам.
Всегда мы будем рады вам.

Магистр

Вы тяжкий груз мне с сердца сняли.

Королева

Вам равных нет в подлунном мире:
И златоуст вы, и герой.

Магистр

Любуюсь царственной четой,
Подобной Ксерксу и Эсфири.[36]

Явление четвертое

Те же и дон Манрике.


Дон Манрике

Вернулся только что судья,
Который послан был в селенье,
Где совершилось преступленье.

Король (королеве)

Мятежников, надеюсь я,
Сумеете вы наказать.

Магистр

Вы в жизни их вольны и в смерти.
Но я б им показал, поверьте,
Как командоров убивать.

Король

Не бойтесь. Мы здесь короли
И сами подданных рассудим.

Королева (королю)

Хотелось бы, чтоб этим людям
Вы приговор свой изрекли.

Веласкес. Вакх

1628–1629 гг. Прадо (Мадрид)

Явление пятое

Те же и судья.


Судья

Король мой! Не жалел я сил,
Чтоб ваше выполнить веленье:
Прибыв в мятежное селенье,
Я там дознанье учинил.
Я досконально в дело вник
И все ж вернулся с тем, что было,
Не обмакнув пера в чернила,
Без показаний и улик.
Никто — ни старый и ни юный —
Не испугался, не донес.
«Кем он убит?» — был мой вопрос,
Ответ: «Фуэнте Овехуной».
Таков был плод моих усилий.
Я допросил за эти дни
Их триста душ, и все они
Одно и то же мне твердили.
Пытал я крепко, всех подряд,
Был даже в строгости излишек:
Десятилетних ребятишек
На дыбу вздергивал — молчат!
Сулил, стращал, — не помогло.
И потому мое сужденье:
Иль объявить им всем прощенье,
Иль перевешать все село.
Прийти сюда велел я им,
Дабы на них вы поглядели
И были сами в этом деле
Судьей.

Король

Ну что ж, мы поглядим.

Явление шестое

Те же и крестьяне Фуэнте Овехуны.


Лауренсия

Так это — наши короли?

Фрондосо

Властители Кастильи нашей.

Лауренсия

Я пары не видала краше.
Господь им счастья ниспошли!

Королева

Так вот они, бунтовщики?

Эстеван

Покорны вашим повеленьям,
К своим владыкам со смиреньем
Мои явились земляки.
Терпели мы тяжелый гнет,
Жесток был командор покойный;
Правитель этот недостойный
Довел до крайности народ
И стал виновником несчастья,
Нас истязал и грабил ой,
Крал наших дочерей и жен
Для своего он любострастья.

Фрондосо

Ее, любимую мою
(Соизволеньем божьим, с ней
Счастливейшим из всех людей
Теперь я стал в родном краю),
В день свадьбы утащил он силой,
И стыд и совесть потеряв;
Меня лишил он мужних прав
И разлучил с женою милой.
Спасло девическую честь
От гибели неотвратимой
Лишь то, что у моей любимой
Бесстрашье пламенное есть.

Менго

Чтоб не остаться в стороне,
Я, с вашего соизволенья,
Поведаю вам злоключенья,
Что выпали на долю мне.
Пристал он раз к одной молодке, —
Любитель был он этих дел, —
Я защищать ее посмел.
Ну, тут был разговор короткий:
Науськал он своих солдат
(Что — я, ведь он ни вдов, ни си́рот
Не миловал); проклятый Ирод[37]
Мне изъиродовал весь зад.
Три командорских молодца
Старались лихо, честь по чести,
И у меня на мягком месте
Сейчас нет места без рубца.
Я выжил и с ума не спятил,
Но, чтобы шкура вновь срослась,
Я на целительную мазь
Все достояние истратил.

Эстеван

Король! Хотим отныне жить
Мы под твоей рукой державной.
Отважились мы герб твой славный
В селенье нашем водрузить.
Наш государь, яви к нам милость, —
Вот все мы здесь, и стар и млад,
Никто из нас не виноват
В той злой беде, что приключилась.

Король

Поскольку не дало дознанье
Нам ни свидетельств, ни улик, —
Грех, как бы ни был он велик,
Оставим мы без воздаянья.
И с нынешнего дня, — коль скоро
Народ взывает к нам о том, —
Я сам — сеньор ваш. А потом
Мы вам назначим командора.

Фрондосо (в зрительный зал)

Конец превратностям фортуны
Монарший положил указ,
Но приговора и от вас
Ждем для Фуэнте Овехуны.

Лопе де Вега СОБАКА НА СЕНЕ

Перевод М. Лозинского

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Диана, графиня де Бельфлор.

Теодоро, ее секретарь.

Марсела, Доротея, Анарда, ее служанки.

Отавьо, ее майордом.

Фабьо, ее слуга.

Граф Федерико.

Граф Лудовико.

Маркиз Рикардо.

Тристан, лакей.

Леонидо, слуга.

Антонело, лакей.

Фурьо.

Лирано.

Сельо, слуга.

Камило.

Паж.


Действие происходит в Неаполе.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Зала во дворце графини.

Явление первое

Теодоро и Тристан, убегая.


Теодоро

Беги, Тристан! Скорей! Сюда!

Тристан

Плачевней не было скандала!

Теодоро

Она, пожалуй, нас узнала?

Тристан

Не знаю; думаю, что да.

Уходят.

Явление второе

Диана


Диана

Эй, сударь! Слушайте! Назад!
Остановитесь на мгновенье!
Со мной — такое обращенье?
Вернитесь, эй, вам говорят!
Хола! Куда весь дом укрылся?
Хола! Где слуги? Ни души?
Не призрак же в ночной тиши,
Не образ сонный мне явился.
Хола! Все спят? Но как же быть?

Явление третье

Фабьо, Диана.


Фабьо

Как будто ваша милость звали?

Диана

Вся желчь моя могла б едва ли
Такую флегму растопить!
Беги скорее, дурень вялый, —
Ты это званье заслужил, —
Узнай сейчас же, кто тут был,
Кто выбежал из этой залы

Фабьо

Из этой залы?

Диана

Отвечай
Ногами! Живо!

Фабьо

Я иду.

Диана

Узнай, кто он такой. Я жду.

Фабьо

Вот скверный случай, ай, ай, ай!

(Уходит.)

Явление четвертое

Отавьо, Диана.


Отавьо

Я, ваша милость, слышал вас,
Но мне не верилось, простите,
Что ваша милость так кричите
В такой неподходящий час.

Диана

Какой невиннейший ответ!
Уж больно рано вы ложитесь
И так прохладно шевелитесь,
Что просто силы с вами нет!
Чужие люди бродят ночью
По дому, входят без утайки
Почти что в комнату хозяйки
(Я эту наглость здесь воочью,
Отавьо, видела сама),
А вы, хранитель мой достойный,
Невозмутимы и спокойны,
Когда я тут схожу с ума!

Отавьо

Я, ваша милость, слышал вас,
Но мне не верилось, простите,
Что ваша милость так кричите
В такой неподходящий час.

Диана

Идите спать, а то вам вредно.
Да и не я совсем звала.

Отавьо

Сеньора…

Явление пятое

Фабьо. Те же.


Фабьо

Дивные дела!
Как ястреб, улетел бесследно.

Диана

Приметы ты видал?

Фабьо

Приметы?

Диана

Плащ с золотым шитьем?

Фабьо

Когда
Он вниз бежал…

Диана

Вам, господа,
Надеть бы юбки и корсеты!

Фабьо

Он сверзся с лестницы в два скока,
В светильню шляпой запустил,
Попал, светильню погасил,
Двор пересек в мгновенье ока,
Затем нырнул во мрак портала,
Там вынул шпагу и пошел.

Диана

Ты совершеннейший осел.

Фабьо

Что ж было делать?

Диана

Бить вас мало!
Догнать и заколоть на месте.

Отавьо

А вдруг почтенный человек?
Ведь это был бы срам навек
И умаленье вашей чести.

Диана

Почтенный человек? Вот тоже!

Отавьо

Да разве мало здесь у нас
Таких, кому увидеть вас
Одним глазком — всего дороже?
Ведь тысячи сеньоров жадно
Мечтают лишь о браке с вами
И слепы от любви! Вы сами
Сказали: он одет нарядно,
И Фабьо видел, как поспешно
Он пламя шляпой притушил.

Диана

Быть может, правда, это был
Сеньор, влюбленный безутешно,
Который щедрою рукой
Купил мою прислугу? Чудно!
Честней найти прислугу трудно!
Я буду знать, кто он такой.
Он в шляпе с перьями промчался.
Она на лестнице.

(К Фабьо.)

Не мямли.
Сходи за ней.

Фабьо

Да шляпа там ли?

Диана

А где же? Вот дурак сыскался!
Ведь он, когда ее швырял,
Не поднимал ее при этом.

Фабьо

Сеньора, я схожу за светом.

(Уходит.)

Явление шестое

Диана, Отавьо.


Диана

Нет, если кто-то помогал,
Виновных я без сожаленья
Всех прогоню.

Отавьо

И поделом:
Вы людям поручили дом,
А вам такие огорченья.
И все ж, хоть это неучтивость,
Когда вы так раздражены,
Касаться этой стороны,
А только ваша же строптивость
И нежеланье выйти замуж
Всем этим выходкам виной,
Когда с отчаянья иной,
Что предпринять, не знает сам уж.

Диана

Вам что же, случаи известны?

Отавьо

Известно только то, что вы,
Как утверждает суд молвы,
Недостижимы и прелестны.
Притом и вотчина Бельфлор
Лишает очень многих сна.

Явление седьмое

Фабьо. Те же.


Фабьо

Сеньора, шляпа найдена.
Не шляпа, а один позор.

Диана

Покажи, что это?

Фабьо

Вот.
Та, что он швырнул. Она же.

Диана

Эта?

Отавьо

Трудно встретить гаже.

Фабьо

Может быть, ему идет.

Диана

Ты нашел вот эту шляпу?

Фабьо

Стал бы говорить я вздор!

Отавьо

Ну и перья!

Фабьо

Это вор.

Отавьо

В сундуки нацелил лапу.

Фабьо

Шляпа вора, это верно.

Диана

Ты меня сведешь с ума.
Я же видела сама:
Столько перьев, непомерно.
Перья-то куда же делись?

Фабьо

Как он в пламя запустил,
Он их, видно, подпалил;
Сразу паклей загорелись.
Ведь Икар спалил крыла,[38]
Взвившись к солнцу в бездне синей,
И погиб в морской пучине.
Та же штука здесь была.
Солнцем был огонь светильни,
А Икаром — шляпа; вмиг
Перья пламень и обстриг.
Вот вам: прямо из красильни.

Диана

Право, не до шуток, Фабьо.
Много и без них забот.

Отавьо

Ну, разгадка подождет.

Диана

Как так подождет, Отавьо?

Отавьо

Спать идите. Утром рано
Все успеете узнать.

Диана

Нет, и я не лягу спать,
Если только я — Диана,
Не разведав, чья вина.

(К Фабьо.)

Женщин всех сюда пришлите.

Уходит Фабьо.

Явление восьмое

Диана, Отавьо.


Отавьо

Ночь во что вы превратите!

Диана

Мне, Отавьо, не до сна.
Разве тут уснуть возможно:
Кто был в доме у меня?

Отавьо

Лучше бы, дождавшись дня,
Все разведать осторожно.
А пока — нужнее сон.

Диана

Пусть для вас он будет сладок:
Засыпать среди загадок —
Высшей мудрости закон.

Явление девятое

Фабьо, Марсела, Доротея, Анарда. Те же.


Фабьо

Вот эти, может быть, помогут.
А остальные спят давно
Блаженным сном и все равно
Знать толком ничего не могут.
Но камеристки не легли
И перед вами в полном сборе.

Анарда (в сторону)

В ночную пору грозно море;
Я бурю чувствую вдали.

Фабьо

Прикажете нам выйти?

Диана

Да.
Уйдите оба.

Фабьо (тихо к Отавьо)

Разгулялась!
Допрос честь честью!

Отавьо

Помешалась.

Фабьо

И мне не верит. Вот беда!

Уходят Отавьо и Фабьо.

Явление десятое

Диана, Марсела, Доротея, Анарда.


Диана

Пусть Доротея подойдет.

Доротея

Что госпожа моя желает?

Диана

Скажи: кто чаще всех гуляет
Поблизости моих ворот?

Доротея

Маркиз Рикардо ходит мимо,
Граф Парис тоже невзначай.

Диана

Святую правду отвечай.
Ты знаешь, я неумолима
В негодовании моем.

Доротея

От вас мне нечего таить.

Диана

С кем им случалось говорить?

Доротея

Когда бы вы меня живьем
На тысяче огней палили,
Скажу: не помню, чтоб хоть раз
Они с кем-либо, кроме вас,
Из здесь живущих говорили.

Диана

А письма были ненароком?
Пажи являлися сюда?

Доротея

Ни разу.

Диана

Отойди туда.

Марсела (тихо Анарде)

Как на суде!

Анарда

И на жестоком

Диана

Анарда, ты!

Анарда

Что вам угодно?

Диана

Какой мужчина был сейчас…

Анарда

Мужчина?

Диана

В этой зале. Вас
Я знаю всех, и превосходно.
Кто ввел его, чтоб он тайком
Меня увидел? Кто продался?

Анарда

Сеньора, верьте, не рождался
Столь дерзкий замысел ни в ком.
Мужчину привести сюда,
Чтоб вас он мог тайком увидеть, —
Такой изменой вас обидеть
Мы не могли бы никогда!
Нет, нет, вы к нам несправедливы.

Диана

Постой. Подальше отойдем.
Я вправе думать вот о чем, —
Конечно, если вы правдивы:
Не приходил ли он, быть может,
Из горничных к кому-нибудь?

Анарда

Чтоб мирно вы могли уснуть, —
Раз этот случай вас тревожит, —
Я буду искренней и смелой
И все скажу, по долгу службы,
Хоть это будет против дружбы,
Которая у нас с Марселой.
Она в кого-то влюблена,
И он успел в нее влюбиться.
Но кто он — не могу добиться.

Диана

Теперь ты все сказать должна:
Раз ты призналась в главной части,
Скрывать остаток смысла нет.

Анарда

Ax, госпожа, чужой секрет
Мучительнее всех несчастий.
Я — женщина. Вам мало знать,
Чтобы забыть об этом деле,
Что кто-то приходил к Марселе?
Вы можете спокойно спать:
У них пока одни слова
И только самое начало.

Диана

Я слуг подлее не встречала!
Хорошая пойдет молва
О молодой вдове! Ну, бойтесь!
Клянусь спасеньем ваших душ,
Когда бы мой покойный муж,
Граф…

Анарда

Ваша милость, успокойтесь:
Ведь тот, с кем видится она,
Совсем не посторонний дому,
И ваша милость по-пустому
Себя тревожить не должна.

Диана

Так это кто-нибудь из слуг?

Анарда

Да, госпожа.

Диана

Кто?

Анарда

Теодоро.

Диана

Мой секретарь?

Анарда

Да. Вот как скоро
Я ваш рассеяла испуг.

Диана

Побудь, Анарда, в стороне.

Анарда

Не обходитесь с нею строго

Диана (в сторону)

Я успокоилась немного,
Узнав, что это не ко мне.

(Марселе.)

Марсела!

Марсела

Госпожа…

Диана

Послушай.

Марсела

Что вам угодно?

(В сторону.)

Грудь трепещет!

Диана

И это я тебе вверяла
И честь мою, и помышленья?

Марсела

Что про меня вам насказали?
Ведь вы же знаете, что верность
Я соблюдаю вам во всем.

Диана

Ты — верность?

Марсела

В чем моя измена?

Диана

Иль не измена — в этом доме,
В моих стенах, встречаться с кем-то
И тайно с ним вести беседы?

Марсела

Я с Теодоро где ни встречусь,
Он тут же мне наговорит
Две дюжины словечек нежных.

Диана

Две дюжины? Клянусь, недурно!
Как видно, год благословенный,
Раз дюжинами продают их.

Марсела

Ну, словом, входит ли он в двери
Или выходит, все, что в мыслях,
Он тотчас же устам доверит.

Диана

Доверит? Странный оборот.
И что ж он говорит?

Марсела

Наверно,
Я и не вспомню.

Диана

Постарайся.

Марсела

То скажет так: «Мне нет спасенья,
Я гибну из-за этих глаз».
То скажет: «В них — мое блаженство;
Сегодня я не мог уснуть
И, изнывая страстью, бредил
Твоею красотой». Однажды
Просил мой волос, чтобы в сердце
Связать любовные желанья
И обуздать воображенье.
Но почему вас занимает
Весь этот вздор?

Диана

По крайней мере,
Тебя он радует?

Марсела

Не мучит.
Ведь Теодоро, несомненно,
Свою любовь решил направить
К такой прямой и честной цели,
Как та, чтобы на мне жениться.

Диана

Ну что же, цели нет честнее,
Чем цель такая, у любви.
Я бы могла помочь вам в этом.

Марсела

Какое это будет счастье!
Я вам сознаюсь откровенно,
Раз вы и в гневе так добры
И так великодушны сердцем,
Что я люблю его ужасно;
Я молодого человека
Благоразумней, даровитей,
Чувствительнее и скромнее
Не знаю в городе у нас.

Диана

В его талантах и уменье
Я убеждаюсь ежедневно.

Марсела

Большая разница, поверьте,
Когда для вас он пишет письма
По всем законам этикета
Или когда свободным слогом
Он с вами сладостно и нежно
Ведет влюбленный разговор.

Диана

Я не намерена, Марсела,
Чинить препятствий вашей свадьбе,
Когда тому настанет время,
Но и себя мне должно помнить,
Не поступаясь личной честью
И древним именем моим.
Поэтому совсем не дело,
Чтоб вы встречались в этом доме.

(В сторону.)

Хочу дать выход раздраженью.
Но так как все об этом знают,
Ты можешь, только посекретней,
С ним продолжать свою любовь;
А я, при случае, всецело
Берусь обоим вам помочь.
Мне Теодоро очень ценен,
Он вырос в доме у меня.
К тебе же, милая Марсела,
Мою привязанность ты знаешь
И родственное отношенье.

Марсела

У ваших ног созданье ваше.

Диана

Иди.

Марсела

Целую их смиренно.

Диана

Пусть все уйдут.

Анарда (тихо Марселе).

Ну, что же было?

Марсела

Был гнев, но для меня полезный.

Доротея

Так ей известен твой секрет?

Марсела

Причем известно, что он честный.

Марсела, Доротея и Анарда делают графине три реверанса и уходят.

Явление одиннадцатое

Диана


Диана

Я столько раз невольно замечала,
Как Теодоро мил, красив, умен,
Что, если бы он знатным был рожден,
Я бы его иначе отличала.
Сильней любви в природе нет начала.
Но честь моя — верховный мой закон;
Я чту мой сан, и не допустит он,
Чтоб я подобным мыслям отвечала.
Но зависть остается в глубине.
Чужим добром нетрудно соблазниться,
А тут оно заманчиво вдвойне.
О, если б нам судьбой перемениться,
Так, чтобы он подняться мог ко мне
Или чтоб я могла к нему спуститься!

(Уходит.)

Явление двенадцатое

Теодоро, Тристан.


Теодоро

Я эту ночь провел без сна.

Тристан

Не мудрено, что вы не спали:
Ведь вы же начисто пропали,
Коли дознается она.
Я говорил вам: «Обождите,
Пусть ляжет спать». Вы не хотели.

Теодоро

Любовь стремится прямо к цели.

Тристан

Стреляете — и не глядите.

Теодоро

Кто ловок, попадет всегда.

Тристан

Кто ловок, различает ясно,
Что пустяки, а что опасно.

Теодоро

Так я открыт?

Тристан

И нет, и да;
Прямых, конечно, нет улик,
Но в подозренье вы великом.

Теодоро

Когда за нами с громким криком
Погнался Фабьо, — лишний миг,
И я в него вонзил бы шпагу.

Тристан

Ведь как я ловко запустил
В светильню шляпой?

Теодоро

Он застыл
И дальше не ступил ни шагу.
Когда бы он пошел вперед,
Он пал бы мертвым и не пикнул.

Тристан

Я на ходу светильне крикнул:
«Скажи, что был чужой народ».
Она ответила: «Ты лжец».
Тогда я шляпу снял — и хлоп,
В отместку ей.

Теодоро

Я лягу в гроб
Сегодня.

Тристан

Вам всегда конец,
Влюбленным! В вечном сокрушенье,
А сам упитан и румян.

Теодоро

Но что же делать мне, Тристан,
В таком опасном положенье?

Тристан

Да перестать любить Марселу.
Графиня наша так горда,
Что стоит ей узнать, — беда!
И хитрость не поможет делу:
Сюда вам не вернуться вновь.

Теодоро

Забыть! Какой совет жестокий!

Тристан

Берите у меня уроки,
И вы забудете любовь.

Теодоро

Брось! Надоела ерунда.

Тристан

Все можно одолеть искусством.
Хотите знать, как с вашим чувством
Покончить раз и навсегда?
Во-первых, нужно безотложно
Принять решенье позабыть
И твердо знать, что воскресить
Волненья сердца невозможно;
Затем, что если дать надежде
Хотя б лазейку, с новой силой
Проснется слабость к вашей милой,
И все останется, как прежде.
Скажите, почему не может
Мужчина женщину забыть?
Да потому, что тянет нить
И что его надежда гложет.
Он должен возыметь решенье
О ней не думать никогда
И этим раз и навсегда
Остановить воображенье.
Ведь вы видали на часах:
Когда раскрутится цепочка,
Колесики замрут — и точка.
Вот точно так же и в сердцах
Мы наблюдаем остановку,
Когда надежду раскрутить.

Теодоро

Но память будет нас язвить,
Что час — придумывать уловку,
И наше чувство, раз за разом,
Вернется к прежнему, поверь.

Тристан

Да, чувство — это хищный зверь,
Вцепившийся когтями в разум,
Как говорит стихотворенье
Того испанского поэта;
Но есть приемчик и на это,
Чтоб истребить воображенье.

Теодоро

Как?

Тристан

Вспоминая недостатки,
Не прелести. Чтоб позабыть,
Старайтесь в памяти носить
Ее изъян, и самый гадкий.
В вас не должна рождать тоски
Нарядно-стройная персона,
Когда она на вас с балкона
Глядит, взмостясь на каблучки
Все это так, архитектура.
Один мудрец учил народ,
Что половиной всех красот
Портным обязана натура.
Представьте вашу чаровницу,
Чтоб обольщенье побороть,
Как истязающего плоть,
Которого везут в больницу.
Ее себе рисуйте так,
А не в фалборочках и складках;
Поверьте, мысль о недостатках
Целительней, чем всякий злак;
Ведь ежели припомнишь вид
Иного мерзкого предмета,
На целый месяц пакость эта
Вам отбивает аппетит;
Вот и старайтесь вновь и вновь
Припоминать ее изъяны;
Утихнет боль сердечной раны,
И улетучится любовь.

Теодоро

Какой невежественный лекарь!
Какое грубое знахарство!
Чего и ждать, когда лекарство
Изготовлял такой аптекарь!
Твоя стряпня — для деревенщин.
Ты — коновал и шарлатан,
Мужик и неуч. Я, Тристан,
Себе не так рисую женщин.
Нет, для меня они кристальны,
Они прозрачны, как стекло.

Тристан

Стекло, и ломкое зело,
Как учит опыт нас печальный.
Когда вам трудно одному,
Я вам помочь берусь свободно;
Мое лекарство превосходно
Мне послужило самому.
Однажды — чтоб меня повесить! —
Я был влюблен, вот с этой рожей,
В охапку лжи с атласной кожей,
Лет от рожденья пятью десять.
Сверх прочих тысяч недостатков
Она владела животом,
Где б уместился, и притом
Оставив место для придатков,
Любой архив, какой угодно;
В нее, друг друга не тесня,
Как в деревянного коня,
Сто греков влезли бы свободно.
Слыхали вы — в одном селе
Стоял орешник вековой,
Где обитал мастеровой
С женой и детками в дупле,
И то просторно было слишком!
Вот так же приютить могло
И это пузо, как дупло,
Ткача со всем его домишком.
Ее забыть хотел я страстно.
(Давно уж время подошло),
И что же? Память, как назло,
Мне подносила ежечасно
То снег, то мел, то мрамор хрупкий,
Левкои, лилии, жасмин
И преогромный балдахин,
Носивший имя нижней юбки.
Я чах на одиноком ложе.
Но я решил не пасть в борьбе
И начал рисовать себе
Все то, что на нее похоже:
Корзины рыночных торговок,
Баулы с почтой, сундуки,
Вьюки, дорожные мешки,
Где и тюфяк, и подголовок,
И словно бы я молвил: сгинь! —
Любовь преобразилась в злобу,
И я забыл сию утробу
На веки вечные — аминь!
А ведь у этой душегубки
Любая складка (я не вру!)
Могла укрыть в своем жиру
Четыре пестика для ступки

Теодоро

Но где же я изъян найду?
В Марселе места нет изъяну.
Я забывать ее не стану.

Тристан

Что ж, кличьте на себя беду
И шествуйте стезей гордыни.

Теодоро

Но ведь она же так мила!

Тристан

Вам от любви сгореть дотла —
Милее милостей графини.

Явление тринадцатое

Диана. Те же.


Диана

А, Теодоро здесь?

Теодоро (в сторону)

Она!

Диана

Я к вам.

Теодоро

Я ваш слуга, сеньора.

Тристан (в сторону)

По оглашенье приговора
Мы вылетаем в три окна.

Диана

Меня одна моя подруга,
Боясь не справиться сама,
Просила черновик письма
Составить ей. Плоха услуга,
Когда я ровно ничего
В делах любви не понимаю,
А вы напишете, я знаю,
Гораздо лучше моего.
Прочтите, вот.

Теодоро

Когда вы сами
Писали вашею рукой,
Была бы дерзкой и пустой
Попытка состязаться с вами.
Не глядя, я прошу, сеньора,
Послать письмо таким, как есть.

Диана

Прочтите.

Теодоро

Я готов прочесть,
Но не для строгого разбора,
А чтоб узнать любовный слог;
Я в нем вовек не упражнялся.

Диана

Вовек?

Теодоро

Любить я не решался,
Осилить робости не мог.
Я из застенчивых людей.

Диана

Вы потому и на прогулках
Крадетесь в темных закоулках,
Плащом закрывшись до бровей?

Теодоро

Закрывшись? Я? Где и когда?

Диана

Вас встретил в облике таком
Сегодня ночью майордом,
Но он узнал вас без труда.

Теодоро

Ах, это мы на склоне дня
Шутили с Фабьо; мы подчас
Заводим тысячи проказ.

Диана

Читайте.

Теодоро

Или то меня
Чернит завистник неизвестный.

Диана

Или ревнует кто-нибудь.
Читайте.

Теодоро

Я хочу взглянуть,
Как блещет гений ваш чудесный.

(Читает.)

«Зажечься страстью, видя страсть чужую,
И ревновать, еще не полюбив, —
Хоть бог любви хитер и прихотлив,
Он редко хитрость измышлял такую.
Я потому люблю, что я ревную,
Терзаясь тем, что рок несправедлив:
Ведь я красивей, а, меня забыв,
Он нежным счастьем наградил другую.
Я в страхе и в сомненье дни влачу,
Ревную без любви, но ясно знаю:
Хочу любить, любви в ответ хочу.
Не защищаюсь и не уступаю;
Быть понятой мечтаю и молчу.
Поймет ли кто? Себя я понимаю».

Диана

Что скажете?

Теодоро

Что если здесь
Все это передано верно,
То лучше написать нельзя.
Но только я в недоуменье:
Я не слыхал, чтобы любовь
Могла от ревности зажечься.
Родится ревность от любви.

Диана

Я думаю, что даме этой
Приятно было с ним встречаться,
Но страсть не загоралась в сердце;
И лишь когда она узнала,
Что он другую любит, ревность
Зажгла в ней и любовь и страсть.
Возможно это?

Теодоро

Да, конечно.
Но и для ревности, сеньора,
Уже имелось побужденье,
И то была любовь; причина
Не может проистечь от следствий,
Она рождает их сама.

Диана

Не знаю; только дама эта
Не больше чем весьма охотно
Встречалась с этим человеком;
Но чуть увидела она,
Что он другую любит нежно,
Толпа неистовых желаний
Пресекла ей дорогу чести,
Похитив у ее души
Все те благие помышленья.
С которыми она жила.

Теодоро

Письмо написано прелестно.
Я состязаться не дерзну.

Диана

Попробуйте.

Теодоро

Нет, я не смею.

Диана

И все-таки я вас прошу.

Теодоро

Сеньора, вы хотите этим
Изобличить мою ничтожность.

Диана

Я жду. Вернитесь поскорее.

Теодоро

Иду.

(Уходит.)


Диана

Поди сюда, Тристан.

Явление четырнадцатое

Диана, Тристан.


Тристан

Спешу услышать повеленья,
Хоть и стыжусь своих штанов;
Ваш секретарь, мой благодетель,
Уже давненько на мели.
А плохо, если кабальеро
Лакея держит замухрышкой:
Лакей — и зеркало, и свечка,
И балдахин для господина,
И это забывать невместно.
Мудрец сказал: когда сеньор
Сидит верхом, то мы ступени,
Затем что до его лица
По нашему восходят телу.
Он, видно, большего не может.

Диана

Что ж, он играет?

Тристан

Вот уж если б!
Ведь кто играет, тот всегда
Возьмет свое то с тех, то с этих.
Бывало, всякий царь учился
Какому-нибудь рукоделью,
Чтоб, если на войне иль в море
Он потеряет королевство,
Иметь, чем прокормить себя.
Счастливец тот, кто с малолетства
Обучен хорошо играть!
Игра, когда сидишь без денег,
Есть благородное искусство
Легко добыть на прокормленье.
Иной великий живописец,
Упорно изощряя гений,
Портрет напишет, как живой,
Чтобы услышать от невежды,
Что он не стоит трех эскудо;
А игроку — сказать лишь этак:
«Иду!» — и если повезло,
Глядишь — и взял все сто процентов.

Диана

Он, словом, не игрок?

Тристан

Он робок.

Диана

Он вместо этого, наверно,
Любовью занят.

Тристан

Он? Любовью?
Вот шутка! Это лед чистейший!

Диана

Однако человек, как он,
Изящный, холостой, любезный,
Не может не таить в душе
Какого-нибудь увлеченья.

Тристан

Мне вверены ячмень и сено,
Я не ношу записок нежных.
Весь день он тут, у вас на службе,
Ему и времени-то нету.

Диана

А вечером он не выходит?

Тристан

Я не хожу с ним; изувечен —
Нога разбита у меня.

Диана

Как так, Тристан?

Тристан

Могу ответить,
Как плохо вышедшие замуж,
Когда у них лицо пестреет
От синяков, что расписала
На нем супружеская ревность:
Скатился с лестницы, сеньора.

Диана

Скатился?

Тристан

И весьма почтенно:
Все ребрами пересчитал
Ступеньки.

Диана

Что же, и за дело,
Тристан. С чего это ты вдруг
В светильню шляпой вздумал метить?

Тристан (в сторону)

А ну тебя! Вот черт возьми!
Ей вся история известна.

Диана

Что ж ты молчишь?

Тристан

Стараюсь вспомнить,
Когда бишь я упал… Да, верно:
Сегодня ночью здесь кружили
Нетопыри, в окно влетели;
Я шляпой начал в них кидать;
Один пронесся мимо света,
И я, швырнув в него, попал
В светильню и при этом вниз
По всем проехался ступеням.

Диана

Придумано великолепно.
А знаешь, старые рецепты
Считают кровь нетопырей
Испытанным и верным средством
Для выведения волос.
Пущу им кровь; тогда, поверь мне,
Хватая случай за вихры,
Ты промахнешься, мой любезный.

Тристан (в сторону)

Ей-богу, дело вышло скверно.
Бывает, мы в светильню метим,
А попадаем мы в тюрьму.

Диана (в сторону)

Я все-таки в большом волненье!

Явление пятнадцатое

Фабьо, затем маркиз Рикардо и Сельо. Диана.


Фабьо

Пожаловал маркиз Рикардо.

Диана

Скорее пододвиньте кресла.

Входят Рикардо и Сельо, уходят Фабьо и Тристан.


Рикардо

С тревогой в сердце, с мукой безответной,
Которая всегда в груди живет
У тех, кто к цели близится заветной,
Меня любовь, Диана, к вам влечет.
Я снова здесь, хотя, быть может, тщетной
Мою мечту соперник назовет,
Который, грезой сладостной обвеян,
Не столь вам предан, сколь самонадеян.
Вы так красивы, что, взглянув на вас,
Я убежден, что вы благополучны.
У женщины — как опыт учит нас —
Здоровье с красотою неразлучны.
Вы свежестью так радуете глаз,
Что лишь невежда, лишь глупец докучный,
Который до рассудка не дорос,
Вам о здоровье задал бы вопрос.
Итак, что вы благополучны, зная
По вашим восхитительным чертам,
Хочу узнать, сеньора дорогая,
Насколько я благополучен сам.

Диана

Сеньор маркиз, вы лишний раз, блистая,
Образчик вкуса подаете нам.
Но стоит ли такого славословья
Обычный вид покоя и здоровья?
А что до вас, — мне кажется, не я
Благополучью вашему хозяин.

Рикардо

Вы знаете, верна любовь моя
И образ ваш в душе моей изваян.
Давно согласна ваша вся семья,
Чтоб наш союз был нерушимо спаян,
И неизвестен только ваш ответ.
Лишь он решит, я счастлив или нет.
Когда бы я, взамен моих владений,
Которыми я славен и богат,
Владел землей от взморий, чуждых тени,
До алых царств, где клонится закат,
И золотом, кумиром поколений,
И перлами, которые струят
Ресницы звезд, и кладами востока,
Пути морей взбраздившими широко,
Я положил бы их у ваших ног.
Не сомневайтесь: вдохновленный вами,
Мой дерзкий путь бесстрашно бы пролег
Туда, где день не озарен лучами;
Я бы попрал, средь бури и тревог,
Пустыни волн дубовыми стопами,
Чтобы достигнуть до полярных скал,
Куда вовек смельчак не проникал.

Диана

Я уважаю ваше благородство,
Я верю вам, признанью сердца вняв.
У наших мыслей есть, быть может, сходство;
Но я не знаю, как посмотрит граф.

Рикардо

Ему в одном дарю я превосходство:
Граф Федерико ловок и лукав.
Но я надеюсь: суд ваш будет правый,
Вы ослепите этот взгляд лукавый.

Явление шестнадцатое

Теодоро, Диана, Рикардо, Сельо.


Теодоро

Пусть ваша милость взглянет и решит.

Рикардо

Вы заняты, и я ничьих доселе
Не крал минут.

Диана

Нас время не теснит.
Я в Рим пишу письмо.

Рикардо

Всего тяжеле
В почтовый день растянутый визит.

Диана

Вы очень милы.

Рикардо

Если б в самом деле!

(Тихо к Сельо.)

Ну, Сельо, что ты скажешь?

Сельо

Что она
Ваш страстный пыл вознаградит сполна.

Уходят Рикардо и Сельо.


Веласкес. Кузница Вулкана.

1630 г. Прадо (Мадрид)

Явление семнадцатое

Диана, Теодоро.


Диана

Написали?

Теодоро

Да, причем
Вышло плохо, — видно сразу:
Я работал по приказу.

Диана

Покажите.

Теодоро

Вот.

Диана

Прочтем.

(Читает.)

«Кто любит вслед чужой любви, тот жаден,
В нем завистью зажжен сердечный пыл;
Кто сам себе блаженство не сулил,
К чужому счастью остается хладен.
Но если наш возлюбленный украден
Соперницей, — скрывать любовь нет сил;
Как кровь к лицу из потаенных жил,
Призыв к устам стремится, беспощаден.
Но я молчу, чтоб низость высоту
Не оскорбила. Я остановился,
Не преступив заветную черту.
И без того довольно я открылся;
Забыть о счастье я мудрей сочту,
Иначе могут счесть, что я забылся».

Диана

Вы, право, всех затмите скоро!

Теодоро

Вы надо мной смеетесь?

Диана

Нет.

Теодоро

Скажите правду.

Диана

Мой ответ:
Вы победили, Теодоро.

Теодоро

Увы, я вижу — есть причина,
Чтоб я забыл покой и сон:
Слугу не терпят, если он
Кой в чем искусней господина.
Один король сказал вельможе:
«Я озабочен, и весьма.
Я сочинил проект письма;
Прошу вас, сочините тоже.
Что будет лучше, я пошлю».
Вельможа бедный постарался,
И текст письма ему удался,
Как не удался королю.
Увидев, что его письму
Властитель отдал предпочтенье,
Он погрузился в размышленье,
Шагая к дому своему.
«Бежим скорей, — сказал он сыну, —
Меня ужасный ждет конец».
Сын попросил, чтобы отец
Хотя бы объяснил причину.
«Король узнал, — сказал вельможа, —
Что я искуснее, чем он».
Вот я, сеньора, и смущен:
Моя история похожа.

Диана

О нет, и если приз назначен
Бесспорно вашему письму,
То это только потому,
Что этот облик так удачен.
Похвал назад я не беру,
Но я при этом не сказала,
Что я отныне потеряла
Доверье к моему перу.
Хотя, как женщина, конечно,
Я рассуждаю наобум,
И мой несовершенный ум
Судить не может безупречно.
Но вот плохое выраженье:
«Молчу, чтоб низость высоту
Не оскорбила». Я прочту
Вам небольшое наставленье:
Любовью оскорбить нельзя,
Кто б ни был тот, кто грезит счастьем;
Нас оскорбляют безучастьем.

Теодоро

Любовь — опасная стезя.
Мы помним участь Фаэтона[39]
И крыл Икара тщетный взмах:
Один на золотых конях
С крутого сброшен небосклона,
Другого солнце опалило
И свергло на морское дно.

Диана

Будь солнце женщиной, оно
Едва ли так бы поступило.
Любовь — упорство до конца;
Ища вниманья знатной дамы,
Усердны будьте и упрямы:
Не камни — женские сердца.
Письмо я уношу с собой;
Мне перечесть его охота.

Теодоро

Но в нем нелепостям нет счета.

Диана

А я не вижу ни одной.

Теодоро

Вы так добры! О, если б вечно
Взамен я ваше мог хранить!

Диана

Ну, что ж… Хоть лучше, может быть,
Порвать его.

Теодоро

Порвать?

Диана

Конечно.
То невеликая потеря,
Теряют больше иногда.

(Уходит.)

Явление восемнадцатое

Теодоро.


Теодоро

Ушла. Казалось — так горда!
Смотрю, глазам своим не веря.
Так неожиданно и смело
В любви признаться, как она!
Но нет, такая мысль смешна,
И здесь совсем не в этом дело.
Хотя бывало ли когда,
Чтоб с этих строгих уст слетало:
«В такой потере горя мало,
Теряют больше иногда»?
«Теряют больше…» Боже мой,
Понятно, кто: ее подруга.
Нет, глупость, жалкая потуга,
И речь идет о ней самой.
И все же, нет! Она умна,
Честолюбива, осторожна;
Такая странность невозможна;
Она к другому рождена.
Ей служат первые сеньоры
Неаполя, я не гожусь
В ее рабы. Нет, я боюсь,
Что здесь опасней разговоры.
Узнав мою любовь к Марселе,
Она, играя и дразня,
Хотела высмеять меня…
Но что за страхи, в самом деле?
У тех, кто шутит, никогда
Так густо не краснеют щеки.
А этот взгляд и вздох глубокий:
«Теряют больше иногда»?
Как роза, рдея изнутри
И вся блестя росою зыбкой,
Глядит с пурпуровой улыбкой
На слезы утренней зари,
Она в меня вперяла взгляд,
Залившись огненным румянцем.
Так пламенеющим багрянцем
Ланиты яблока горят.
Так как же все же рассудить?
Признаться, рассуждая строго,
Для шутки — это слишком много,
Для правды — мало, может быть.
Остановись, мое мечтанье!
Каким величьем бредишь ты!..
Нет, нет, единой красоты
Меня влечет очарованье.
На свете нет такой прекрасной,
Такой разумной, как она.

Явление девятнадцатое

Марсела, Теодоро.


Марсела

Ты здесь один?

Теодоро

И нам дана
Минута встречи безопасной.
Но для тебя, моя Марсела,
Со смертью я вступил бы в бой.

Марсела

Я, чтоб увидеться с тобой,
Сто жизней отдала бы смело.
Всю ночь одна я просидела,
Как птица, ожидая дня;
И я шептала, взор склоня,
Когда за гранью небосклона
Заря будила Аполлона[40]:
«Мой Аполлон, ты ждешь меня!»
Вчера здесь все ходило кругом:
Графиня позабыла сон,
И был строжайший учинен
Допрос прислужницам и слугам.
Моим завистливым подругам,
Чтобы мою затронуть честь,
Был случай все сказать, как есть.
Когда ты вместе с кем на службе,
Не верь его сердечной дружбе:
Все в этой дружбе — ложь и лесть.
Так с нашим кончено секретом.
Диана, раз она — луна,
Мешать любовникам должна[41]
И озарять их тайны светом.
Но обернулось все при этом
Для нас удачно, и весьма.
Я подтвердила ей сама,
Что наша свадьба будет скоро,
И не таила, Теодоро,
Что от тебя я без ума.
Попутно я превознесла
Твой нрав, и слог, и дарованья;
Она, в порыве состраданья,
Была душевна и мила,
Удачным выбор мой нашла,
Удачней всякого другого,
И тотчас же дала мне слово,
Что поскорей поженит нас:
Так умилил ее рассказ
О муках сердца молодого.
Я думала — она взбесится,
Поставит вверх ногами дом,
И мы с тобою пропадем,
И остальным не схорониться.
Но кровь великих в ней струится,
И ум высокий в ней живет;
Он дал себе во всем отчет
И оценил твои заслуги.
Поистине блаженны слуги
У рассудительных господ!

Теодоро

Тебе графиня обещала
Нас поженить?

Марсела

Я ей родня,
Она и жалует меня.

Теодоро (в сторону)

И как я с самого начала
Не понял своего провала!
Так глупо разыграть тупицу!
Взять и поверить в небылицу!
Графине, ей — меня любить!
Чтоб этот ястреб вздумал бить
Такую низменную птицу!

Марсела

Ты что бормочешь шепотком?

Теодоро

Она меня сейчас видала,
Но даже слова не сказала
Про то, что я вчера тайком
Бежал, укутанный плащом,
Как вор, проникший на чердак.

Марсела

Она себя держала так,
Чтоб совершенных преступлений
Не облагать законной пеней
Тяжеле, чем законный брак.
Графиня подтвердить хотела,
Что нет для любящих сердец
Уместней кары, чем венец.

Теодоро

И лучше нет развязки дела.

Марсела

Так ты согласен?

Теодоро

Да, Марсела

Марсела

Чем ты скрепишь?

Теодоро

Кольцом объятий:
Они — автографы симпатий
И росчерки пера любви,
И поцелуй, с огнем в крови,
Скрепляет лучше всех печатей.

Явление двадцатое

Диана. Те же.


Диана

Вы исправляетесь, я вижу,
И это мне весьма приятно.
Наставник должен быть доволен,
Что он потратил труд недаром.
Не беспокойтесь, я прошу вас.

Теодоро

Я здесь Марселе признавался,
Как я вчера отсюда вышел
С таким терзанием и страхом —
Не приняла бы ваша милость
За оскорбительную шалость
Мое правдивое желанье
Жениться на ее служанке —
Что я готов был умереть;
Когда, в ответ, она сказала,
Что вы явили в этом деле
Такую доброту и благость,
Я заключил ее в объятья.
Я мог бы сочинить сто сказок,
Когда хотел бы вам солгать;
Но лучше всякого обмана —
В беседе с умным человеком
Сказать ему простую правду.

Диана

Вы проявили, Теодоро,
Преступную неблагодарность,
Забыв приличья в этом доме.
И я никак не ожидала,
Чтобы в моем великодушье
Вы почерпнуть решили право
Так дерзко распустить себя.
Когда любовь переступает
В бесстыдство, то уже ничто
Не оградит ее от кары.
Поэтому пускай Марсела,
Пока еще вы не женаты,
Побудет взаперти одна.
Я не хочу, чтобы служанки
Могли увидеть вас вдвоем,
А то им всем придет желанье
Повыйти замуж, как она.
Эй, Доротея!

Явление двадцать первое

Доротея. Те же.


Доротея

Что прикажет
Сеньора?

Диана

Этим вот ключом
Ты у меня в опочивальне
Запрешь Марселу. Эти дни
Ей нужно кое-чем заняться.

(Марселе.)

Ты не считай, что я сержусь.

Доротея (тихо Марселе)

Что это, милая?

Марсела

Тиранство
И злополучная звезда.
Она берет меня под стражу,
Чтоб отомстить за Теодоро.

Доротея

Тебе тюремный ключ не страшен:
Любовь ревнивые замки
Волшебной силой отворяет.

Уходят Марсела и Доротея.

Явление двадцать второе

Диана, Теодоро


Диана

Так вы желаете жениться?

Теодоро

Мое первейшее желанье —
Быть вам приятным, ваша милость.
Поверьте мне, не так ужасна
Моя вина, как вам сказали.
Вы сами знаете, что зависть
Рисуют с жалом скорпиона.
Когда б Овидий знал, что значит
Служить,[42] то он не в диких чащах
И не в горах живописал бы
Ее тлетворную обитель:
Здесь дом ее и здесь держава.

Диана

Но вы же любите Марселу?
Ведь это правда?

Теодоро

Я прекрасно
Прожить бы мог и без Марселы.

Диана

А по ее словам, вы разум
Теряете из-за нее.

Теодоро

Его и потерять не жалко.
Но только верьте, ваша милость:
Хотя Марсела стоит самых
Изысканных и нежных чувств,
Я не люблю ее ни капли.

Диана

А вы ей разве не держали
Речей, способных отуманить
И не такую, как она?

Теодоро

Слова, сеньора, стоят мало.

Диана

Скажите, что вы говорили?
Как признаются в нежной страсти
Мужчины женщинам?

Теодоро

Как всякий,
Кто обожает и вздыхает,
Приукрашая сотней врак
Одну сомнительную правду.

Диана

Так; но в каких же выраженьях?

Теодоро

Сеньора, ваш жестокий натиск
Меня смущает. «Эти очи, —
Я говорил, — струят сиянье,
В котором мой единый свет;
А драгоценные кораллы
И перлы этих уст небесных…»

Диана

Небесных?

Теодоро

Да, и не иначе,
Все это азбука, сеньора,
Для тех, кто любит и желает.

Диана

Я вижу, вкус у вас плохой.
Должна сказать, что он немало
Роняет вас в моих глазах.
В Марселе больше недостатков,
Чем прелестей; они видней
Тому, кто ближе наблюдает
Притом еще она грязнуля,
За что ей попадает часто…
Но я нисколько не хочу
Ее порочить перед вами;
А то бы я могла такое
Порассказать… Итак, оставим
И прелести и недостатки.
Я вам желаю с нею счастья
И буду рада вашей свадьбе.
Но раз уже вы доказали,
Что вы такой знаток в любви,
То помогите, бога ради,
Советом той моей подруге.
Ее томит и сна лишает
Любовь к простому человеку.
Решив отдаться этой страсти,
Она свою унизит честь;
А поборов свои мечтанья,
Сойдет от ревности с ума.
Ее возлюбленный не знает,
Что он любим, и робок с нею,
Хоть он умен, и очень даже.

Теодоро

Какой же я в любви знаток?
Я, видит бог, неподходящий
Советчик.

Диана

Или вы к Марселе
Не чувствуете нежной страсти?
Не признавались ей в любви?
Будь у дверей язык, немало
Они могли бы рассказать…

Теодоро

Рассказ их был бы незанятен.

Диана

Ага, вот вы и покраснели
И подтверждаете румянцем
Все то, что отрицал язык.

Теодоро

Она, наверно, вам болтает
Какие-нибудь небылицы.
Я за руку ее однажды
Взял и сейчас же отпустил.
В чем я виновен, я не знаю.

Диана

Возможно; но бывают руки,
Как образки в господнем храме:
Их отпускают, приложась.

Теодоро

Марсела — глупая ужасно.
Я, правда, раз себе позволил,
Хоть и с великим содроганьем,
К прохладным лилиям и снегу
Припасть горящими губами.

Диана

К прохладным лилиям и снегу?
Полезно знать, что этот пластырь
Так освежает пылкость сердца.
Каков же ваш совет, однако?

Теодоро

Я мог бы вам ответить только,
Что если сказанная дама,
Любя простого человека,
Боится честь свою умалить,
То пусть она им насладится,
Оставшись, с помощью обмана,
Неузнанной.

Диана

Совет опасный:
Что, если он ее узнает?
Не лучше ли его убить?

Теодоро

Что ж, Марк Аврелий, по преданью,
Своей супруге Фаустине
Кровь гладиатора в стакане
Дал выпить[43] для смягченья мук;
Но эти римские забавы
Годны в языческой стране.

Диана

Вы правы; больше нет Торкватов,
Виргиниев или Лукреций
В наш век; а в те века бывали
И Фаустины, и Поппеи,
И Мессалины,[44] как мы знаем.
Вы мне напишете письмо,
Где бы об этом рассуждалось.
Прощайте.

(Падает.)

Ай, я оступилась!
Чего вы смотрите? Подайте
Скорее руку мне.

Теодоро

Почтенье
Меня невольно удержало.

Диана

Ну что за вежливая грубость!
Сквозь плащ руки не предлагают.

Теодоро

Так, провожая вас к обедне,
Вам подает ее Отавьо.

Диана

Его руки я не прошу;
Она уже седьмой десяток
Справляет в должности руки
И ходит, наряжаясь в саван.
Спеша к упавшему на помощь,
Обматывать ее шелками —
Не лучше, чем рядиться в панцирь,
Когда ваш друг попал в засаду:
Пока придете — он убит.
Притом же я считаю гадким
Из вежливости кутать руку,
Как это ведено жеманством;
Рука, когда она честна,
Ни перед кем лица не прячет.

Теодоро

Я эту честь ценю высоко.

Диана

Когда б вы были провожатым
Вельможной дамы, вы, конечно,
В плаще бы руку подавали.
Но вы пока мой секретарь.
И секретарь держать обязан
Мое падение в секрете,
Когда желает сам подняться.

(Уходит.)

Явление двадцать третье

Теодоро.


Теодоро

Я грежу? Нет, все это лучше грез.
Я постигаю милую науку:
Она меня просила дать ей руку,
И бледный страх сменился цветом роз.
Что делать мне? Какой смешной вопрос!
Мне счастье дарит верную поруку.
Неся в душе пленительную муку,
Пойду к победе, не страшась угроз.
Однако как же изменить Марселе?
Ведь женщины — наш светоч в царстве тьмы,
И так бросать их — нет греха тяжеле.
Но ведь они за полмотка тесьмы
И сами нас бросают, в самом деле;
Так пусть страдают, как страдаем мы.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Улица.

Явление первое

Граф Федерико, Леонидо


Федерико

Ее ты видел?

Леонидо

В этот храм
Она вошла, пленяя взоры,
Неслышной поступью Авроры,[45]
Струящей первый свет лугам.
Вам не придется долго ждать
У входа в божию обитель:
Священник здешний не любитель
Обедней паству утруждать.

Федерико

Я жажду с нею объясниться!

Леонидо

Вы как кузен, само собой,
Ее проводите домой.

Федерико

С тех пор как я хочу жениться,
Я знаю, ей мое родство
Уже внушает подозренья;
А прежде я не знал стесненья
И не боялся ничего.
Будь он кузен, будь он знакомый,
Пока мужчина не влюблен,
Свободно к даме ходит он
И запросто, и на приемы.
Но стоит лишь ему влюбиться,
Он реже посещает дом,
Он даже говорит с трудом,
Он робок, он всего боится.
Вот и со мной случилось так,
С тех пор как я в сетях Дианы;
Из-за моей сердечной раны
Я отлучен от многих благ,
Я с нею видеться не смею
Так, как в былые времена.

Явление второе

Рикардо и Сельо, остающиеся поодаль от Федерико и Леонидо.


Сельо

Я говорю вам, что она
Пошла пешком, и слуги с нею.

Рикардо

До церкви близко, и Диана,
Блеснуть желая красотой,
Почтила камни мостовой.

Сельо

Видали вы, как утром рано
Восходит солнце в ореоле
Огнелучистого венца
И затмевает блеск Тельца,[46]
Пасущегося в алом поле, —
Как называл один поэт
Зарей пылающие тучи?
Так, проливая пламень жгучий,
Двух солнц победоносный свет,
Еще роскошней и прекрасней,
Прошла Диана де Бельфлор.

Рикардо

Ты хитроумен и остер,
И я твоей доволен басней.
Ты прав еще и потому,
Что солнце, идя Зодиаком,
Дарует свет различным знакам,[47]
Томимым ревностью к нему.
Уже лучей его венца
Граф Федерико ждет, как видно.

Сельо

Один из вас, сколь ни обидно,
Изображает знак Тельца.

Рикардо

Ему на это все права,
Как первому и как кузену.
Я прихожу ему на смену
И буду в небе знаком Льва.[48]

Федерико

Маркиз Рикардо?

Леонидо

Это он.

Федерико

Признаться, в этом нет сюрприза,
Что мы встречаем здесь маркиза.

Леонидо

Маркиз, ей-богу, недурен.

Федерико

Уж не ревнуешь ли ты сам
И это говоришь со злобы?

Леонидо

А вы ревнуете?

Федерико

Еще бы.
Таким внимая похвалам!

Леонидо

Забудьте ревность навсегда:
Диана всех бесстрастьем сгубит.

Федерико

А вдруг она его полюбит?
Она ведь женщина.

Леонидо

О да.
Но так горда и так кичлива,
Что лишь собою занята.

Федерико

Всегда надменна красота.

Леонидо

Неблагодарность некрасива.

Сельо

Она идет.

Рикардо

День снова ясен,
И в сердце исчезает ночь.

Сельо

Вы подойдете?

Рикардо

Я не прочь,
Когда соперник мой согласен.

Явление третье

Диана, Отавьо, Фабьо; следом — Марсела, Доротея и Анарда, в домино. Те же.


Федерико (Диане)

Я медлил здесь, в надежде вас увидеть.

Диана

Я очень рада встрече с вами, граф.

Рикардо

И я, сеньора, с тою же надеждой
Пришел приветствовать и проводить вас.

Диана

Сеньор маркиз, я счастлива, поверьте.
Благодарю вас.

Рикардо

Всюду быть, где вы,
Повелевает мне любовь.

Федерико (своему слуге)

Увы,
Мне кажется, я лишний воздыхатель.

Леонидо

Смелее! Не смущайтесь!

Федерико

Ах, приятель,
Кто знает, что его речам не рады,
Тот поневоле молча клонит взгляды.

Уходят.


Зала во дворце графини.

Явление четвертое

Теодоро.


Теодоро

О новая мечта моя,
Я за тобой слежу с улыбкой,
Как ты, на крыльях тучи зыбкой,
Летишь в надземные края;
Остановись, взываю я,
Мечта моя, остановись!
Ты безрассудно мчишься ввысь,
С тобой мы оба безрассудны;
Хотя, кто ищет жребий чудный,
Тот говорит тебе: стремись!
Ты высоко вознесена,
И нет конца твоей надежде.
Мечта, мечта, проверим прежде,
На чем основана она.
Я знаю, да, ты влюблена,
И ты ответишь, знаю сам,
Что веришь собственным глазам.
Скажи глазам: «Вам это снится,
И на соломе не годится
Сооружать алмазный храм».
Винить тебя я был бы рад,
Когда наступит час расплаты.
Но, ах, мы оба виноваты, —
Я точно так же виноват.
Ты скажешь, — и права стократ, —
Что если ты от солнца близко
И в искрах пламенного диска
Твои воскрылья обожглись,
То ты взнеслась в такую высь
Лишь потому, что я так низко;
Тот, кто подвергся нападенью.
К насилью повода не дав,
В своей защите будет прав;
Мечта, не уступай сомненью,
Служи любви и дерзновенью;
И пусть грозит нам гибель злая,
Мы смело скажем, погибая:
Из-за меня погибла ты,
А я — вослед моей мечты,
Куда стремились мы, — не зная.
Итак, вперед, хотя б всечасно
Грозила гибелью стезя;
Того погибшим звать нельзя,
Кто погибает так прекрасно.
Других величат громогласно
За их победы; я таков,
Что прославлять тебя готов,
Мечта, за гибель и паденье.
Такое славное крушенье
Рождает зависть у врагов.

Явление пятое

Тристан, Теодоро.


Тристан

Когда средь стольких велеречий
Есть место письмецу Марселы
(Она покинула пределы
Своей тюрьмы и жаждет встречи),
Безмездно вам вручу пакет.
Ведь тот, кто больше не полезен,
Забыт и сердцу не любезен, —
Таков придворный этикет.
Вельможа в случае (а с ним
Вы, доложу вам, очень схожи)
Толпой, набившейся в прихожей,
И осаждаем, и тесним.
Но стоит также и ему
Познать непостоянство рока, —
Отхлынут все в мгновенье ока,
Как будто он схватил чуму.
Велите уксусом, быть может,
Попрыскать это письмецо?

Теодоро

Оно, как и твое лицо,
Мне самым видом желчь тревожит.
Дай; побывав в твоих руках,
Зараза выдохлась с испугу.

(Читает.)

«Марсела своему супругу».
Супругу? Этакий размах!
Как глупо!

Тристан

Глупо, да, нет слов.

Теодоро

Ужель, ты думаешь, охота
Моей судьбе, с ее полета,
Глядеть на этих мотыльков?

Тристан

Такому дивному герою
Прочесть письмо — не все ль равно?
Ведь не гнушается вино
Над ним кружащей мошкарою.
Притом же мотылек-Марсела
Для вас, в не так давно былом,
Была увесистым орлом.

Теодоро

Мой дух, вознесшись до предела,
Где блещет солнце в нимбах славы,
Дивится сверху, что она
И вообще еще видна.

Тристан

Ответ простой и величавый.
Но с письмецом что делать этим?

Теодоро

А вот что!

Тристан

Вы порвали?

Теодоро

Да.

Тристан

Зачем?

Теодоро

Так меньше с ним труда.
Так мы скорей всего ответим.

Тристан

Все же вы порвали зря.

Теодоро

Отучись от прежней меры.

Тристан

Ладно; все вы, кавалеры,
У любви аптекаря.
Те — рецепты, вы — записки
Натыкаете на гвоздь.
Recipe[49] восторг и злость,
Сок фиалок и редиски.
Recipe ожесточенье
И sirupi[50] огурцорум,
Вместе с кровью Ноздриорум,
Чтоб настало облегченье.
Recipe разлуку с милой,
Пластырь налепи на грудь;
Он идущим в дальний путь
Помогает с дивной силой.
Recipe законный брак,
Разведенный медом хмель;
После сладких двух недель
Сразу клизму натощак.
Signum[51] recipe небесный,
Что зовется Козерог[52];
Тот умрет, кто занемог,
Если силы нет телесной.
Recipe из модной лавки
Жемчуг, бархат и атлас;
Кошелечку в тот же час
Дать таблеток для поправки.
Друг за дружкой круглый год
На гвозде растут бумажки.
В день расплаты — нет поблажки:
Жив больной или помрет,
Все рецепты рвут гуртом.
Вы, однако ж, слишком смелы:
Разорвать рецепт Марселы,
Не узнав, что было в нем.

Теодоро

Любезный друг, твои слова
Как будто отдают бутылкой.

Тристан

Верней, от молодости пылкой
У вас кружится голова.

Теодоро

Тристан, для всех, кто в мире дышит,
Черед счастливый настает.
Не знает счастья только тот,
Кто зова счастья не расслышит.
Иль я приму конец ужасный,
Иль буду графом де Бельфлор.

Тристан

В былые времена, сеньор,
Жил Цезарь, герцог своевластный[53].
Он начертал в своем гербе:
«Иль Цезарь, иль ничто». И вот
Такой случился оборот
В его заносчивой судьбе,
Что написали вслед за тем:
«Иль Цезарь, иль ничто, — сказал ты,
И то, и это испытал ты:
Был Цезарем — и стал ничем».

Теодоро

И все ж я принимаю бой,
А там судьба решить вольна
Как ей угодно.

Явление шестое

Марсела и Доротея, не замечая Теодоро и Тристана.


Доротея

Ни одна
Из тех, кто служит здесь с тобой,
Так не сочувствует, Марсела
Твоим несчастиям, как я.

Марсела

В моей тюрьме любовь твоя
Таким теплом меня согрела,
И я за все твои услуги
Перед тобой в таком долгу,
Что лишь одно сказать могу:
Верней ты не найдешь подруги.
Анарда думает, наверно,
Что я не знаю, как она
В красоты Фабьо влюблена.
Поэтому она так скверно
Себя со мной и повела.

Доротея

Смотри, кто здесь.

Марсела

Мой дорогой!

Теодоро

Не подходи, Марсела, стой.

Марсела

Мой милый, как? Я так ждала,
Я так хотела этой встречи!

Теодоро

Не преступай строжайшей меры.
В дворцах и самые шпалеры
Подчас владеют даром речи.
Ты знаешь, почему на них
Изображаются фигуры?
Чтобы напомнить: кто-то хмурый,
Быть может, за ковром притих.
Немой царевич речь обрел,
Отца увидев умерщвленным;
Так и вещам неоживленным
Внушен таинственный глагол.

Марсела

Ты прочитал мое письмо?

Теодоро

Его порвал я, не читая;
А с ним — причина тут простая —
И чувство порвано само.

Марсела

А это вот обрывки?

Теодоро

Да.

Марсела

И ты порвал мою любовь?

Теодоро

Не лучше ль так, чем вновь и вновь
Ждать, что обрушится беда
И уничтожит нас с тобой?
И если ты того же мненья,
Оставим эти объясненья
И примем данное судьбой.

Марсела

Ты говоришь…

Теодоро

Что я намерен
Ни в чем не причинять отныне
Неудовольствия графине.

Марсела

Что ты любви моей неверен,
Уже давно читала я
В твоих глазах.

Теодоро

Прощай, Марсела.
Любовь сегодня отлетела,
Но мы по-прежнему друзья.

Марсела

Прийти к решению такому,
Прийти к жестокости такой!..

Теодоро

Я соблюдаю свой покой,
А также уваженье к дому,
Которому я с юных лет
Обязан всем.

Марсела

Постой, минутку!

Теодоро

Отстань.

Марсела

Скажи, ты это в шутку?
Послушай…

Теодоро

Просто силы нет!

(Уходит.)

Явление седьмое

Марсела, Доротея, Тристан.


Марсела

Тристан, Тристан!

Тристан

Тебе чего?

Марсела

Что это значит?

Тристан

Прихоть чувства.
Он тайнам этого искусства
У вас учился.

Марсела

У кого?

Тристан

У женщин, жалящих без жала.

Марсела

Скажи ему…

Тристан

Скажи сама.
Я подпись этого письма,
Я ножны этого кинжала,
Я рукоятка этой шпаги,
Я камень этого забора,
Я пляска этого танцора,
Я обувь этого бродяги,
Я только дышло этой фуры,
Я только цифра этой сметы,
Я только хвост его кометы,
Я только тень его фигуры,
Короче — я давным-давно
На этом пальце только ноготь,
И я прошу меня не трогать,
Пока мы вместе с ним одно.

(Уходит.)

Явление восьмое

Марсела, Доротея.


Марсела

Ну, что ты скажешь?

Доротея

Что тут можно
Сказать?

Марсела

И это твой ответ?
А я скажу.

Доротея

А я так нет.

Марсела

А я так да.

Доротея

Неосторожно
Так забываться. О коврах
Мы слышали с тобою обе.

Марсела

О нет, любовь, в ревнивой злобе,
Не знает, что такое страх.
Не будь графиня столь надменной,
Я бы могла предположить,
Что Теодоро, может быть,
Живет надеждой сокровенной;
Он что-то у нее в чести.

Доротея

Молчи; ты говоришь с досады.

Марсела

Пусть он теперь не ждет пощады!
Я знаю, как себя вести,
Не так глупа. Я отомщу.

Явление девятое

Фабьо. Те же.


Фабьо

Здесь секретарь? Большая спешка.

Марсела

Что это? Новая насмешка?

Фабьо

Ей-богу, я его ищу.
Графиня, я боюсь, заждалась.

Марсела

Ну, может подождать хоть раз.

(Указывая на Доротею.)

Спроси у ней, как я сейчас
О Теодоро отзывалась.
Как он, такого тунеядца
Второго нет, — ищи, где хочешь.

Фабьо

Ты это что ж меня морочишь?
Вы сговорились притворяться,
Я знаю, для отводу глаз.
Да только это все напрасно.

Марсела

Мы? Сговорились? Что ты!

Фабьо

Ясно;
Подстроен заговор у вас.

Марсела

Я Теодоро от себя
Не отгоняла, да, конечно;
Но в сердце жил другой, жил вечно,
Во всем похожий на тебя.

Фабьо

Похожий на меня?

Марсела

Ведь ты
Сам на себя похож?

Фабьо

Похож.

Марсела

Когда мои признанья — ложь
И не с тобой мои мечты,
Когда не ты — мой клад заветный,
Когда я не твоя, мой друг,
Пусть я умру средь страшных мук,
В терзаньях страсти безответной.

Фабьо

Здесь все — обман, ты все наврала.
А впрочем, если ты умрешь,
Ты только душу мне вернешь,
Которую давно украла.
К чему весь этот вздор трескучий,
Не понимаю, хоть убей.

Доротея

Любезный Фабьо, не робей,
Используй этот редкий случай.
Тебя Марсела поневоле
Сегодня любит.

Фабьо

Нам ценна
Любовь, когда она вольна.

Доротея

Наш Теодоро — ветер в поле;
Его давно пропал и след.

Фабьо

Иду его искать. Ну, что ж!
Он сплоховал — я стал хорош.
Любовь-то, стало быть, — пакет:
Надписано секретарю,
А нет его — вручить другому.
Но я не горд, я по-простому
И на обиду не смотрю.
В добре и в зле — я твой до гроба;
Пусть так и будет решено.

(Уходит.)

Явление десятое

Марсела, Доротея


Доротея

Ты это что ж?

Марсела

Мне все равно:
Во мне кипит такая злоба.
Скажи: Анарда Фабьо любит?

Доротея

Да, любит.

Марсела

Вот и в добрый час:
Я отплачу двоим зараз.
Любовь, как бог, и мстит и губит.

Явление одиннадцатое

Диана, Анарда. Те же.


Диана (Анарде)

Так было надо, повторяю.
Оставим этот разговор.

Анарда

Сеньора, с некоторых пор
Я вас совсем не понимаю.
Ах, посмотрите: здесь Марсела,
И Доротея вместе с ней.

Диана

Она за эти пять-шесть дней
Мне хуже смерти надоела.
Марсела, выйди вон.

Марсела

Пойдем.

(Тихо Доротее.)

Ты видишь, что за ветер дует:
Она не то меня ревнует,
Не то подозревает в чем.

Уходят Марсела и Доротея.

Явление двенадцатое

Диана, Анарда.


Анарда

Дозвольте мне два слова.

Диана

Да.

Анарда

Те два сеньора, что сейчас
Ушли отсюда, любят вас,
А вы жестоки, как всегда.
Вы холодней Анаксареты,[54]
Самой Лукреции стыдливей.
Быть надо к людям справедливей…

Диана

Нельзя ли прекратить советы?

Анарда

Какой вам надобен жених?
Маркиз Рикардо, например,
Чем не отличный кавалер,
И чем он хуже остальных,
Чье имя пышно и велико?
И благороднейшей из дам
Далёко было бы не срам
Пойти за графа Федерико.
А вы их гоните опять,
И каждый горько безутешен.

Диана

Один — дурак, другой — помешан,
А ты обоим им под стать.
Я потому их не люблю,
Что я люблю, и потому
Люблю, что сердцу моему
Надежды нет.

Анарда

Как? Я не сплю?
Вы любите?

Диана

Ах, разве я
Не женщина?

Анарда

Скорее лед,
Такой, что солнца луч замрет,
Едва задев его края.

Диана

И вот, все эти глыбы льда,
В сверканье холода и света,
У ног безродного.

Анарда

Кто это?

Диана

Анарда, я еще горда,
И долг перед собой я знаю;
Кто он, я скрою от тебя;
Скажу лишь, что, его любя,
Свое величье я пятнаю.

Анарда

Царицы древности любили
Одна — коня, одна — быка;[55]
О прочих умолчу пока,
Чтоб их не обижать в могиле;
А здесь не зверь. Любовь к мужчине
Вас никогда не опорочит.

Диана

Кто любит, может, если хочет,
Возненавидеть. И отныне
Мою любовь я истреблю.

Анарда

А сила будет?

Диана

Будет сила.
Пока хотела, я любила,
А захочу, и разлюблю.

За сценой музыка.

Кто там поет?

Анарда

Ах, это Клара
И Фабьо.

Диана

Мне и песни скучны.

Анарда

Любовь и музыка созвучны.
Что нагадает вам гитара?

Песня за сценой.

О, если б можно, если б можно было,
Чтоб самовольно сердце разлюбило!
Зачем, зачем того не может быть,
Чтоб самовольно взять и разлюбить!

Анарда

Ну вот, вы слышали? Похоже,
Что песня с вами не согласна.

Диана

Я это слышала прекрасно,
Но и себя я знаю тоже,
И знаю, что могу навек
Возненавидеть, как любила.

Анарда

Кому дана такая сила,
Тот небывалый человек.

Веласкес. Сдача Бреды.

1634–1635 гг. Прадо (Мадрид)

Явление тринадцатое

Теодоро. Те же.


Теодоро

Сеньора, Фабьо мне сказал,
Что вы меня как будто звали.

Диана

Я жду вас несколько часов.

Теодоро

Я поспешил явиться сразу;
Простите, если виноват.

Диана

Моей руки — для вас не тайна —
Весьма усердно ищут двое.

Теодоро

Я это знаю.

Диана

Оба статны,
Красивы оба.

Теодоро

Даже очень.

Диана

Не посоветовавшись с вами,
Не знаю, как решить. Скажите:
Так за кого мне выйти замуж?

Теодоро

Какой же я могу, сеньора,
Подать совет там, где решает
Единственно ваш личный вкус?
А мне приятен тот хозяин,
Которого дадите вы.

Диана

Я вас почтила лестным званьем
Советника в столь важном деле,
Но вы его не оправдали.

Теодоро

Сеньора, разве с этим делом
Не лучше обратиться к старшим?
Вам мог бы опытом и званьем
Помочь ваш майордом Отавьо,
Который много видел в жизни.

Диана

Я бы хотела, чтоб вы сами
Себе избрали господина.
По-вашему, маркиз приятней,
Чем мой кузен?

Теодоро

Приятней, да.

Диана

Его и выберу. Ступайте
Его поздравить от меня.

Уходят Диана и Анарда.

Явление четырнадцатое

Теодоро.


Теодоро

Кто знал подобное несчастье!
Кто видел взбалмошней решенье!
Кто глубже испытал превратность!
Так вот они, мои порывы
Взлететь! О солнце, пусть твой пламень
Испепелит мои крыла, —
Уже расщеплены лучами
Не в меру дерзостные перья,
Те, что взманил прекрасный ангел!
Диана обманулась тоже…
О, как я мог так безоглядно
Поверить ласковому слову!
Давно известно, — меж неравных
Не уживается любовь.
Но разве можно удивляться,
Что этот взгляд меня опутал?
Ведь он бы мог завлечь обманом
И хитроумного Улисса.[56]
Я никого винить не вправе:
Лишь я виновен. И потом —
Что я в конце концов теряю?
Скажу себе, что у меня
Был сильный приступ лихорадки
И что, пока она тянулась,
Я бредил чем-то очень странным.
И только. Гордая мечта,
Простись с надеждой невозвратной
Стать графом де Бельфлор; направь
К знакомым берегам свой парус;
Люби, как встарь, свою Марселу;
С тебя вполне Марселы хватит.
Графини пусть маркизов ищут;
Любовь предпочитает равных.
В бесплотном ветре ты родилась,
Моя мечта, и ветром стала;
Кто недостоин высоты,
Тому судьба очнуться павшим.

Явление пятнадцатое

Фабьо. Теодоро.


Фабьо

Вы видели графиню?

Теодоро

Видел, милый,
И счастлив тем, что от нее узнал.
Ей опостыл удел вдовы унылый,
И свадебный нас обкидает бал.
Те оба любят свыше всякой силы;
Но трезвый ум графини рассчитал
И предпочел маркиза.

Фабьо

И отлично.

Теодоро

Мне велено его поздравить лично.
Но я хочу, чтоб ты, мой старый друг,
Мог заработать. Отправляйся живо;
Поверь, маркиз не скуп.

Фабьо

Таких услуг
Не забывают, говорю правдиво.
Лечу стрелой и обернусь вокруг.
Помилуй бог, как вышло все на диво!
Маркизу есть чем хвастать: не пустяк —
Склонить графиню на вторичный брак.

(Уходит.)

Явление шестнадцатое

Тристан, Теодоро.


Тристан

Я вас ищу в большом волненье.
Неужто правда, что я слышал?

Теодоро

Увы, Тристан, святая правда,
Коли о том, как я ошибся!

Тристан

Я видел, там сидели в креслах
Два сукновальщика обычных
И шерсть валяли из Дианы;
Но чтобы состоялся выбор,
Об этом я еще не знал.

Теодоро

Так вот, Тристан, сюда явилась
Она, подсолнечник вертлявый,
Она, стекло, она, пылинка,
Она, поток, поворотивший
Назад от моря, вверх долиной,
Она, небесная Диана,
Луна, и женщина, и призрак,
Она, чудовище коварства,
Меня обрекшая на гибель,
Чтоб запятнать свою победу;
Она явилась и спросила,
Который мне из двух приятней,
Затем что хочет сделать выбор,
Руководясь моим советом.
Я это слушал, как убитый,
И то, что я не обезумел,
Уже само безумьем было.
Потом сказала, что маркиз
Ей по душе и чтоб я лично
Его об этом известил.

Тристан

Нашелся, стало быть, счастливец?

Теодоро

Маркиз Рикардо.

Тристан

Право слово,
Не будь вы в столь плачевном виде.
Не будь грехом ввергать в унынье
И без того уже унылых,
Я бы напомнил вам сейчас,
Как вы взлетели горделиво
И возомнили, что вы граф.

Теодоро

Взлетел, и вот лежу разбитый.

Тристан

Во всем вы сами виноваты.

Теодоро

Я это признаю. Я слишком
Легко поверил обольщенью
Прекрасных глаз.

Тристан

Я говорил вам:
Нет ядовитее сосудов
Для чувства смертного мужчины,
Чем эти женские глаза.

Теодоро

Ты не поверишь, как мне стыдно.
Клянусь тебе, свои глаза
Я от земли поднять не в силах.
Все кончено. Одно осталось —
Похоронить в забвенье тихом
И честолюбье, и любовь.

Тристан

Каким пристыженным и смирным
Вы возвращаетесь к Марселе!

Теодоро

Мы с нею быстро подружимся.

Явление семнадцатое

Марсела, не замечая Теодоро и Тристана.


Марсела (про себя)

Как трудно делать вид, что влюблена!
Как трудно позабыть любовь былую!
Чем я усердней мысль о ней бичую,
Тем все живее в памяти она.
Но честь велит, я позабыть должна,
И нужно душу вылечить больную:
Чужой любовью сердце уврачую,
И будет страстью страсть исцелена.
Но, ах, нельзя внушить себе, что любишь,
Когда другой любовью дышит кровь!
Так не отмстишь, так лишь себя погубишь.
Нет, лучше ждать, что все вернется вновь.
Иной раз вовсе прошлое отрубишь,
А смотришь — снова расцвела любовь.

Теодоро

Марсела…

Марсела

Кто тут?

Теодоро

Это я.
Так ты меня совсем забыла?

Марсела

Совсем. И чтобы тень твоя
Передо мной опять не всплыла,
Сама блуждаю не своя.
Ведь если б я пришла в себя,
Я б тотчас вспомнила тебя;
Так вот, чтоб ты забылся прочно,
Я душу отдала нарочно,
Другого, прочно полюбя.
Как твой язык еще посмел
Коснуться имени Марселы?

Теодоро

Я только испытать хотел
Твою любовь. Но опыт смелый
Был, как я вижу, слишком смел.
Уже кругом молва прошла,
Что уголок мой в сердце занят
И страсть былая отцвела.

Марсела

Кто мудр, испытывать не станет
Ни женщин, друг мой, ни стекла.
Но только полно лицемерить.
Ты не меня хотел проверить.
Причины здесь совсем не те:
Ты новой, золотой мечте,
Безумный, предпочел поверить.
Ну, как дела? Далек ли ты
От этой высоты надзвездной?
Осуществляются мечты?
Божественность твоей любезной
Превыше всякой красоты?
Но что случилось? Что с тобой?
Ты огорчен своей судьбой?
Сменился ветер своенравный,
И ты опять приходишь к равной?
Или ты шутишь надо мной?
Не скрою, я была бы рада
Узнать, что наконец-то есть
Моим терзаниям награда.

Теодоро

О, если ты лелеешь месть, —
Чего ж еще для мести надо?
Я лишь одно сказать могу:
Любовь должна быть величавой.
Я от страданий не бегу;
Но победитель, гордый славой,
Не мстит сраженному врагу.
Ты победила. Я вернулся
К моей Марселе. С ней я вновь.
От снов безумных я очнулся.
И если есть в тебе любовь,
Прости того, кто обманулся.
Не то чтобы я пал в борьбе,
Сказав прости другой надежде, —
Но в переменчивой судьбе
Я вспомнил все, что было прежде,
И я пришел опять к тебе.
Верни и ты воспоминанье
О прежних, о счастливых днях.
Раз я принес тебе признанье.

Марсела

Не дай мне бог повергнуть в прах
Твое блистательное зданье.
Дерзай, борись, начни сначала,
Не падай духом, чтоб она
Тебя трусишкой не назвала.
Лови удачу. Я скромна,
А я свою уже поймала.
Тебе от этого не больно,
Раз ты меня покинуть рад,
А я хоть исцелюсь невольно.
Мой Фабьо не такой уж клад,
Но я отмстила, и довольно.
Прощай. Пора и отдохнуть.
Ты собеседник скучноватый.
И Фабьо может заглянуть,
А мы ведь с ним почти женаты.

Теодоро

Тристан, держи, отрежь ей путь.

Тристан

Сеньора, стойте! Всякий знает:
Возврат любви не означает,
Что в ней имелся перерыв.
Души отчаянный призыв
Все преступленья искупает.
Марсела, знаешь, дело в чем?

Марсела

Оставь меня!

Тристан

Да подожди ты!

Явление восемнадцатое

Диана, Анарда. Теодоро, Марсела и Тристан не видя их.


Диана (в сторону)

Опять я вижу их вдвоем!

Анарда (тихо Диане)

Вы, как мне кажется, сердиты,
Что мы их вместе застаем.

Диана

Анарда, нам бы надо стать
Вот здесь и посмотреть немного

(В сторону.)

Ревную и люблю опять!

Диана и Анарда прячутся за занавеской


Марсела

Да отвяжись ты, ради бога!

Анарда (тихо Диане)

Тристан мирит их, как видать.
У них, должно быть, вышла ссора.

Диана

У, этот сводник! Ведь живет
Такая дрянь!

Тристан

Мой друг, сеньора,
Как в небе молния мелькнет,
Так для его мелькнула взора
Бессмысленная красота
В него влюбившейся особы.
Богатство — прах и суета.
Ему дороже — о, еще бы! —
Твои прелестные уста.
Причисли эту страсть к кометам,
Летящим мимо. Теодоро,
Прошу сюда.

Диана (в сторону)

Да он при этом
Еще и дипломат!

Теодоро

Коль скоро
Марсела перед целым светом
Клянется в том, что любит страстно
Другого, так при чем тут я?

Тристан

И этот дуется!

Теодоро

Прекрасно,
Пусть и берет его в мужья.

Тристан

Вот люди! Это же ужасно!
Ну, перестаньте корчить злюку.
Сюда давайте вашу руку
И помиритесь с вашей милой.

Теодоро

Нет, не заставишь даже силой.

Тристан

О, прекратите эту муку
И дайте руку, я молю.

Теодоро

Слыхала от меня Марсела,
Что я кого-нибудь люблю?
А мне она…

Тристан

Соврать хотела,
Чтоб крепче затянуть петлю.

Марсела

Нет, это правда: так и есть.

Тристан

Молчи, дуреха. Ваша честь,
Что за безумье! Видеть больно!

Теодоро

Я умолял. Теперь довольно
Я покажу, что значит месть.

Марсела

Пусть гром меня рассыплет в прах…

Теодоро

Тш, не божись!

Марсела (тихо Тристану)

Хоть я сердита,
Но я шатаюсь на ногах.

Тристан

Держись!

Диана (в сторону)

У этого бандита,
Однако, подлинный размах.

Марсела

Тристан, мне некогда, пусти.

Теодоро

Пусти ее.

Тристан

Что ж, пусть идет.

Теодоро

Нет, задержи.

Марсела

Нет сил уйти,
Мой дорогой!

Тристан

Стоит. И тот.
Вот люди, господи прости!

Марсела

Я не могу уйти, любимый.

Теодоро

И я. Скалой неколебимой
Я словно врос в морскую гладь.

Марсела

О, я хочу тебя обнять!

Теодоро

Сгореть в любви неодолимой!

Тристан

Чего же я-то лез из кожи?
Чего их было примирять?

Анарда (тихо Диане)

Вам это нравится?

Диана

О боже,
Как безрассудно доверять
Словам мужчин — и женщин тоже!

Теодоро

Как ты со мною обошлась!

Тристан

Мне повезло, что так солидно
Скрепилась порванная связь.
Для маклака всегда обидно,
Когда продажа сорвалась.

Марсела

О, если кто-нибудь сменит
Тебя в моей душе, мой милый,
То пусть я от твоих обид
Умру.

Теодоро

Отныне с новой силой
Моя любовь к тебе горит.
И если я тебя обижу,
В объятьях Фабьо пусть увижу
Мою любимую жену!

Марсела

Ты хочешь смыть свою вину?

Теодоро

Я для тебя горами движу.

Марсела

Скажи: все женщины на свете —
Уроды.

Теодоро

Пред тобой, о да!
Кто затруднился бы в ответе?

Марсела

Хоть мы друзья, и навсегда,
Я все-таки чуть-чуть в секрете
Еще ревную. Мне неловко,
Что здесь Тристан.

Тристан

Валяй, плутовка!
Хоть про меня. Зачем заглазно?

Марсела

Скажи: графиня безобразна.

Теодоро

Графиня — сущая чертовка.

Марсела

И глупая?

Теодоро

Глупа, как гусь.

Марсела

И пустомеля?

Теодоро

Как сорока.

Диана (тихо Анарде)

Я их прерву; а то, боюсь,
Их разговор зайдет далеко.
Я не могу, я покажусь!

Анарда

Ах, нет, сеньора, неудобно!

Тристан

Кто хочет все узнать подробно
Насчет графини, по статьям,
Тот должен обратиться к нам.

Диана (в сторону)

Я это слушать не способна.

Тристан

Во-первых…

Диана (в сторону)

Я не стану ждать,
Что во-вторых. Всему на свете
Граница есть.

Марсела

Я удаляюсь.

Появляются Диана и Анарда; Марсела делает графине реверанс и уходит.


Тристан (в сторону)

Графиня, ух!

Теодоро (в сторону)

Графиня!

Диана

Вечно
Я вас ищу…

Теодоро

Сеньора, верьте…

Тристан (в сторону)

Сейчас начнется гром небесный.
От молнии мудрей уйти.

(Уходит.)

Явление девятнадцатое

Диана, Теодоро, Анарда.


Диана

Анарда, принеси скорее
Или конторку, или столик.
Мне Теодоро нужно спешно
Продиктовать одно письмо.

Теодоро (в сторону)

Она не в духе, что-то шепчет.
Я говорил, что во дворцах
Благополучен бессловесный:
У каждого ковра есть уши,
И есть язык у каждой двери!

Анарда

Я принесла вот этот столик
И чем писать.

Диана

Займемтесь делом.
Перо возьмите, Теодоро.

Теодоро (в сторону)

Убьет или прогонит с места.

Диана

Пишите.

Теодоро

Я готов.

Диана

Постойте,
Вам неудобно на коленях.
Анарда, дай ему подушку.

Теодоро

Мне хорошо.

Диана

Клади, не мешкай.

Теодоро (в сторону)

Не нравится мне эта милость
Там, где и гнев и подозренье.
Кто мягко стелет для колен,
Тот голову не прочь отрезать.
Я жду, сеньора.

Диана

Я диктую.

Теодоро (в сторону)

Вручаю дух мой силе крестной!

Диана садится в высокое кресло. Она диктует, а Теодоро пишет.


Диана

«Когда знатная женщина открыла свое чувство человеку безродному, то верх неприличия продолжать ухаживать за другой. И кто не ценит своего счастья, пусть остается дураком».

Теодоро

А дальше что?

Диана

Чего ж еще?
Сложить и запечатать это.

Анарда (тихо Диане)

Сеньора, что все это значит?

Диана

Безумства любящего сердца.

Анарда

Да кто же вам внушил любовь?

Диана

Вопрос, достойный удивленья.
Мне кажется, и камни дома,
И те уже об этом шепчут.

Теодоро

Я запечатал, ваша милость.
Мне только адрес неизвестен.

Диана

Письмо назначено для вас;
И по секрету от Марселы.
Быть может, вы его поймете,
Вновь перечтя в уединенье.

Уходят Диана и Анарда.

Явление двадцатое

Теодоро; затем Марсела.


Теодоро

Я ничего не понимаю!
Ну, кто ж так любит, раз в неделю,
Как будто лекарь кровь пускает?
Какие странные задержки
Дает ее любовный пульс!

Входит Марсела.


Марсела

О дорогой мой, наконец-то!
Ну, что она тебе сказала?
Как у меня стучало сердце!

Теодоро

Сказала, что желает выдать
Тебя за Фабьо. Да, Марсела.
Вот и письмо, чтоб из именья
Прислали поскорее денег,
Твое приданое, мой друг.

Марсела

Что это?

Теодоро

Я тебе сердечно
Желаю счастья; но теперь,
Когда ты сделалась невестой,
Со мной и в шутку не беседуй.

Марсела

Послушай.

Теодоро

Сетовать не время

(Уходит.)

Явление двадцать первое

Марсела.


Марсела

Нет, нет, я не могу поверить,
Что это так на самом деле.
Ему опять мозги вскружило
Вниманье этой сумасшедшей.
Ведь он же — как ведро в колодце:
Чуть он внизу, она немедля
Его наполнит влагой ласки;
Чуть вверх пошел, все выльет с плеском.
Неблагодарный Теодоро!
Едва лишь на тебя повеет
Ее величьем — я забыта.
Она уйдет — со мной ты нежен;
Она нежна — и ты уходишь.
Ну чье тут выдержит терпенье?

Явление двадцать второе

Рикардо, Фабьо, Марсела.


Рикардо

Миг промедленья был бы мне тяжел,
И я спешу поцеловать ей руки.

Фабьо (Марселе)

Пойди сказать сеньоре, что пришел
Сеньор маркиз.

Марсела (в сторону)

О ревность, что за муки
Ты мне готовишь! Нет страшнее зол,
Чем гибель счастья и тоска разлуки.

Фабьо

Ты что ж?

Марсела

Иду.

Фабьо

Пришел — и передашь —
Ее супруг, хозяин новый наш.

Уходит Марсела.

Явление двадцать третье

Рикардо, Фабьо.


Рикардо

Зайди ко мне, брат, завтра, утром рано;
Получишь превосходного коня
И тысячу эскудо чистогана.

Фабьо

Я ваш навек, с сегодняшнего дня.

Рикардо

И это только первый шаг. Диана
Тобой командует, а для меня
Ты лучший друг.

Фабьо

Целую ваши ноги.

Рикардо

Я твой должник и подвожу итоги.

Явление двадцать четвертое

Диана. Те же.


Диана

Вы здесь, маркиз?

Рикардо

Где быть мне, как не тут,
Когда ваш Фабьо, верный ваш посланник,
Принес мне весть, что изгнанного ждут,
Что он отныне ваш супруг и данник?
Я здесь, у ваших ног. Таких минут
Снести нельзя, и если ваш избранник
Сойдет с ума, я удивлюсь весьма,
Что он от счастья лишь сошел с ума.
Каким огнем душа моя согрета!
Свершилось все, о чем я так мечтал!

Диана

Я даже слов не знаю для ответа.
Не понимаю. Вас никто не звал.

Рикардо

Что это значит, Фабьо?

Фабьо

Как же это?
Меня с известьем секретарь послал.
Я б не затеял этакое дело.

Диана

Здесь Теодоро виноват всецело.
Он слышал речь недавнюю мою,
Что вас я ставлю выше Федерико
И первенство за вами признаю,
И он решил, хоть это очень дико,
Что я уже и руку отдаю.
Простите глупых.

Рикардо

Будь не столь велико
И свято место, где царите вы,
То не снести бы Фабьо головы.
Целую ваши ноги, веря все же,
Что страсть моя растопит этот хлад.

(Уходит.)


Диана

На что же это, я спрошу, похоже?

Фабьо

Я, ваша милость, тут не виноват.

Диана

Где Теодоро? Пусть придет.

(В сторону.)

О боже,
Как этот франт явился невпопад,
Когда я все отдам за Теодоро!

Фабьо (в сторону)

Коня и деньги получу не скоро.

(Уходит.)

Явление двадцать пятое

Диана.


Диана

Любовь, чего ты хочешь от меня?
Ведь я забыть была совсем готова!
Зачем же тень твоя приходит снова,
Жестокой болью душу мне казня?
О ревность, это ты, мой слух дразня,
Советы шепчешь, злей один другого!
Послушаться советчика такого —
Так наша честь не устоит и дня.
Да, я люблю; но, средь грозы и гула,
Не я ль — волна, не он ли — легкий струг?
И кто слыхал, чтобы волна тонула?
Ах, гордость сердца стоит многих мук!
Я тетиву так туго натянула,
Что я боюсь — не выдержит мой лук!

Явление двадцать шестое

Теодоро, Фабьо, Диана.


Фабьо (тихо к Теодоро)

Маркиз хотел меня убить.
Да что уж там! Не это горько,
А жалко тысячи эскудо.

Теодоро

Я дам тебе совет хороший.

Фабьо

Какой совет?

Теодоро

Граф Федерико
Себя не помнит от тревоги,
Что могут выйти за маркиза.
Явись с известьем, что помолвка
Расстроена; тебе он мигом
Отсыплет тысячу червонцев.

Фабьо

Помчусь, как молния.

Теодоро

Беги.

Уходит Фабьо.

Явление двадцать седьмое

Диана, Теодоро.


Теодоро

Меня вы звали?

Диана

Я довольна
Что этот дурачок ушел.

Теодоро

Я целый час читал, сеньора,
Письмо, составленное вами,
И, заглянув в себя глубоко,
Нашел, что лишь благоговенье
Виной тому, что я так робок.
Но я виновен в том, конечно,
Что, как дурак, взирал безмолвно
На знаки вашего вниманья.
Да, я давно сознаться должен,
Что я люблю вас, — о, поверьте, —
Благоговейною любовью.
И этот трепет мой понятен.

Диана

Что ж, я вам верю, Теодоро.
Вам странно было б не любить
Свою хозяйку, от которой
Вы столько видели добра,
Которая вас ценит больше,
Чем всех других домашних слуг.

Теодоро

Я вас не понимаю вовсе.

Диана

Понять меня необходимо,
Чтоб вы не смели ни на йоту
Переступать своих границ.
Смирите чувства, Теодоро.
Со стороны столь знатной дамы, —
Особенно, когда так скромны
Заслуги собственные ваши, —
Малейшей милости довольно,
Чтобы наполнить вашу жизнь
До гроба счастьем и почетом.

Теодоро

Увы, приходится сказать,
Что в рассужденьях ваших больше
Бывает светлых промежутков,
Чем в вашем разуме, сеньора
(Простите, если я невежлив).
Вам было некогда угодно
Внушить мне страстные надежды,
Взманившие меня настолько,
Что я не вынес груза счастья
И был, как вам известно, болен,
Лежал в постели целый месяц.
К чему все эти разговоры?
Чуть я немножечко остыну,
Вы загораетесь соломой,
А чуть я снова загораюсь,
Вы льдом становитесь холодным.
Ну, отдали бы мне Марселу!
Так нет: вы, точно в поговорке,
Собака, что лежит на сене.
То вы ревнуете, вам больно,
Чтоб я женился на Марселе;
А чуть ее для вас я брошу,
Вы снова мучите меня
И пробуждаете от грезы.
Иль дайте есть, иль ешьте сами.
Я прокормиться не способен
Такой томительной надеждой.
А не хотите, — мне недолго
Влюбиться в ту, кому я мил.

Диана

Нет, Теодоро. Знайте твердо:
Марселы больше быть не может.
Бросайте взор, куда угодно,
Но только не сюда. Марсела
К вам не вернется.

Теодоро

Не вернется?
Иль ваша милость пожелает
Остановить своею волей
Любовь Марселы и мою?
Или я должен, вам в угоду,
Пленяться тем, что мне противно,
И подчинять мой вкус чужому?
Нет, я Марселу обожаю,
Она — меня, и нет позора
В такой любви.

Диана

Мошенник, дрянь!
Я бы должна убить такого!

Теодоро

Но что вы делаете? Что вы?

Диана

Я негодяю и пройдохе
Даю пощечины.

Явление двадцать восьмое

Федерико, Фабьо. Те же.


Фабьо (тихо к Федерико)

Постойте.

Федерико

Да, Фабьо, подождем немного.
Хоть лучше, может быть, войти.
Сеньора, что это такое?

Диана

Так, ничего; дурные слуги
Встречаются во всяком доме.

Федерико

Скажите мне, быть может, вам
Угодно что-нибудь?

Диана

Угодно
Вам кое-что порассказать.

Федерико

Вы бы охотнее, быть может,
Другое время предпочли?

Диана

Зачем? Не будем ждать другого.
Вы не смущайтесь пустяками.
Пройдем ко мне; я вам открою
Кой-что касательно маркиза.

(Уходит.)

Явление двадцать девятое

Федерико, Фабьо, Теодоро.


Федерико (тихо к Фабьо)

Послушай…

Фабьо

Я, сеньор.

Федерико

Похоже,
Я бы сказал, что эта ярость
Таит совсем другое что-то.

Фабьо

Сказать по совести, не знаю.
А только я дивлюсь, ей-богу,
Что Теодоро так досталось.
Ведь никогда еще сеньора
Себя так круто не вела.

Федерико

Платок весь перепачкан кровью.

Уходят Федерико и Фабьо.

Явление тридцатое

Теодоро.


Теодоро

Нет, если это не любовь, то как
Назвать такой поступок своенравный?
Пошел от фурий род Бельфлоров славный,
Когда их дамы любят нас вот так.
И если знатность наслажденьям враг,
Которые и для неравных равны,
Зачем же суд творить самоуправный
И на любимых заносить кулак?
Ну, что ж, убей! Покорствуя уроку,
Я бы хотел хоть кончик ноготка
Поцеловать карающему року.
Но если ты, прелестная рука,
Бьешь только для того, чтоб тронуть щеку, —
Тебе одной твоя любовь сладка.

Явление тридцать первое

Тристан, Теодоро.


Тристан

Я норовлю всегда прийти,
Когда разгар событий кончен.
Я — как трусливая шпажонка.

Теодоро

Увы, Тристан!

Тристан

Сеньор! Ой, боже!
У вас платок в крови!

Теодоро

Любовь
Всегда вколачивает с кровью
Науку ревности.

Тристан

Наука,
Я вам скажу, не из веселых.

Теодоро

Дивиться нечему. Графиня
Безумна от тоски любовной,
И так как утолить ее
Она считает недостойным, —
Она разбила мне лицо,
Разбила зеркало, в котором
Ее влюбленная гордыня
Отражена во всем уродстве.

Тристан

Когда Лусия иль Хуана
Со мной из ревности повздорят
И, скажем, издерут когтями
Подаренный когда-то ворот,
Иль, скажем, вырвут клок волос,
Иль исцарапают мне рожу,
Виня в каком-нибудь обмане, —
Я понимаю; что с них спросишь:
Монашеские башмаки,
И на ноге чулок пеньковый.
Но знатной даме уваженье
К себе самой забыть настолько,
Чтоб драться, — извините, нет.

Теодоро

Я сам не знаю. Сил нет больше!
Она меня то обожает,
То вдруг возненавидит злобно.
Не отдает меня Марселе
И не берет сама. Как только
Я отвернусь, она сейчас же
Бежит ко мне и в сети ловит.
Вот уж, поистине, собака
На сене. Просто невозможно!
Сама не ест и есть мешает.
Ни в стороне, ни посередке.

Тристан

Рассказывают, — некий доктор,
Почтенный муж, весьма ученый,
Держал слугу и экономку,
А эти жили в вечной ссоре.
Они бранились за обедом,
За ужином и даже ночью
Его своим будили криком.
Ну, просто он не мог работать.
Однажды, посредине лекций,
Пришлось ему поспешным ходом
Домой вернуться. Входит он
В свои ученье хоромы,
Глядит: слуга и экономка
Почиют в тишине любовной.
Он и воскликнул: «Слава богу,
Хоть на минуту тихо в доме!»
Я жду, что так и с вами будет,
Хоть вы сейчас и в вечной ссоре.

Явление тридцать второе

Диана. Те же.


Диана

Вы здесь?

Теодоро

Сеньора…

Тристан (в сторону)

Вот уж, бродит,
Как привидение!

Диана

Я только
Узнать, в каком вы состоянье.

Теодоро

Вы сами видите.

Диана

Вам плохо?

Теодоро

Мне хорошо.

Диана

Вы не сказали:
«К услугам вашим».

Теодоро

Вряд ли долго
Могу я быть к услугам вашим,
Когда со мною так жестоки.

Диана

Вы мало знаете.

Теодоро

Так мало,
Что смысл речей — и тот мне темен;
Я ваших слов не понимаю,
Но понимаю звук пощечин.
Когда я вас люблю, вы злитесь,
А не люблю — вы злитесь тоже;
Забуду — пишете мне письма,
И в лютом гневе — если помню;
Хотите, чтоб я понял вас,
И я же глуп, когда вас понял.
Убейте или дайте жить!
Я так страдать не в силах больше.

Диана

Я вас разбила в кровь?

Теодоро

Еще бы!

Диана

А где платок ваш?

Теодоро

Здесь, сеньора.

Диана

Отдайте.

Теодор

Для чего?

Диана

Мне нужно.
Он будет мой, вот с этой кровью.
Сходите от меня к Отавьо.
Ему приказано вам тотчас
Вручить две тысячи эскудо.

Теодоро

Зачем?

Диана

Нашить платков побольше.

(Уходит.)

Явление тридцать третье

Теодоро, Тристан.


Теодоро

Вот небывалые дела!

Тристан

Таких чудес я не запомню.

Теодоро

Дает две тысячи эскудо!

Тристан

За эти деньги смело можно
Стерпеть еще хоть шесть затрещин.

Теодоро

Велит нашить платков побольше —
И мой уносит, весь в крови.

Тристан

Она вам платит цену крови,
Хоть новобрачной тут — ноздря.

Теодоро

Собака укусила больно,
Зато и ластится теперь.

Тристан

И кончится все так же точно,
Как с докторскою экономкой.

Теодоро

Что ж, это было бы неплохо.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Улица

Явление первое

Федерико, Рикардо; поодаль от них Сельо.


Рикардо

И вы при этом были?

Федерико

Да.

Рикардо

Хлестала собственною ручкой?

Федерико

Чтоб это было нахлобучкой,
Хозяйским гневом — никогда.
Когда такая, как она, —
Ведь надо знать мою кузину, —
Себя не помня, бьет мужчину,
Картина, думаю, ясна.
А он, с тех пор — в каком фаворе,
Как весь преобразился вдруг!

Рикардо

Фортуна многих дамских слуг.

Федерико

Она себе готовит горе.
В давно исчезнувшие лета
Философ басню написал
О двух горшках[57]. Когда б он знал,
Как здесь подходит басня эта!
Один был глиняный горшок,
Другой — чугунный или медный;
Их у одной деревни бедной
На берег выбросил поток.
И глиняный посторонился
Чугунного, боясь, что тот
Его толкнет и разобьет.
Урок бы многим пригодился:
В сравненье с женщиной, мужчина —
Горшок чугунный; если с ней
Он стукнется чуть-чуть сильней,
То цел чугун, а бьется глина.

Рикардо

Она вела себя со мной
Так гордо и высокомерно,
Что я на многое, наверно,
Смотрел, не видя, как слепой.
Но эти кони, и пажи,
И блеск, и роскошь Теодоро, —
Как это все случилось скоро!
Такую щедрость госпожи
Не вправе ли мы с вами счесть
Красноречивейшим ответом?

Федерико

Пока не начали об этом
Кричать в Неаполе и честь
Ее семьи пощажена,
Пусть даже обвиненье вздорно,
Он должен умереть.

Рикардо

Бесспорно.
Хотя б узнала и она.

Федерико

Как это сделать?

Рикардо

Как? Известно!
Здесь этим многие живут,
Без фальши: золотом берут
И кровью возвращают честно.
Велеть такому молодцу —
Он вам его прикончит живо.

Федерико

О, как я жду нетерпеливо!

Рикардо

Сегодня ж будет наглецу
За все достойная награда.

Федерико (замечая Тристана и трех других)

Смотрите! Кажется, как раз!

Рикардо

Уверен.

Федерико

Небо слышит вас
И посылает то, что надо.

Явление второе

Тристан, в новом платье;

Фурьо, Антонело. Лирано. Те же.


Фурьо

Сегодня платишь ты. Нам нужно спрыснуть
Твою великолепную обнову.

Антонело

Какие тут возможны разговоры?

Тристан

Я ж говорю — от всей души, сеньоры.

Лирано

А платье вышло здорово.

Тристан

Все это,
Я вам скажу, пустяк и безделушка
В сравненье с тем, что будет впереди.
Когда фортуна не подставит ножку,
Я завтра — секретарь секретаря.

Лирано

Хозяин твой, как видно, у графини
В великой милости, Тристан.

Тристан

У ней
Он нынче правая рука, он — дверь
К ее благоволению. Но бросим
Пути фортуны и давайте пить.

Фурьо

Я чувствую, что в этом заведенье
Отличная найдется мальвасия.[58]

Тристан

Попробуемте греческого. Выпьешь —
Так и пойдешь по-гречески чесать!

Рикардо (Федерико)

Вот этот, черный с чахлым цветом кожи,
Мне кажется, у них главарь и есть.
Как с ним почтительны все остальные!
Послушай, Сельо…

Сельо

Ваша милость…

Рикардо

Кликни
Того вон, бледного.

Сельо (Тристану)

Эй, кабальеро! Пока вы не вошли в святую сень,
Сеньор маркиз сказать вам хочет что-то.

Тристан (своим приятелям)

Товарищи, меня зовет вельможа.
Мне надобно узнать, чего он хочет.
Входите, спрашивайте полбочонка,
Да закажите также ломтик сыру,
Пока я тут осведомлюсь, в чем дело.

Антонело

Ты только не замешкайся.

Тристан

Я мигом.

Уходят Фурьо, Антонело и Лирано.

Явление третье

Рикардо, Федерико, Тристан, Сельо.


Тристан

Что ваша милость соблаговолит?

Рикардо

У вас такой неустрашимый вид
И мужественный взор, что граф и я
Хотели бы узнать, способны ль вы
Зарезать человека.

Тристан (в сторону)

Гром небесный!
Ведь это воздыхатели графини!
Тут чем-то пахнет. Так и быть, прикинусь.

Федерико

Чего же вы молчите?

Тристан

Я подумал,
Не шутит ли, быть может, ваша милость
Над нашим ремеслом. Но видит небо,
Дарующее смертным силу мышц:
Нет шпаги в королевстве, что не дрогнет
При имени моем. Слыхали вы
Про Гектора?[59] Никто другой не Гектор
Там, где моя свирепствует рука.
Тот был троянский, я же — итальянский.

Федерико

Маркиз, нам нужно именно такого.
Нет, мы не шутим, я даю вам слово.
И если грозно в вас не только имя
И вы согласны кой-кого убрать,
То заработать можно бы не худо.

Тристан

С меня достаточно двухсот эскудо,
Будь это хоть сам черт.

Рикардо

Я дам вам триста.
Но чтоб сегодня же. Срок очень краток.

Тристан

Мне нужно имя жертвы и задаток.

Рикардо

Вы знаете графиню де Бельфлор?

Тристан

Да, в этом доме кое с кем я дружен.

Рикардо

Вы можете убить ее слугу?

Тристан

Готов убить всех слуг и всех служанок
И даже лошадей ее кареты.

Рикардо

Так вот: вы истребите Теодоро.

Тристан

Тут надо взяться чуточку иначе.
Мне говорили, что в ночное время
Он больше не выходит, опасаясь,
Как видно, мщенья с вашей стороны.
Меня зовут служить ему охраной.
Дозвольте согласиться, и тогда
Я как-нибудь беднягу подколю,
Так, чтобы он in расе requiscat[60],
А сам останусь выше подозрений.
Я рассуждаю правильно?

Федерико

Навряд ли
В Неаполе найдется человек,
Который бы вернее с ним покончил.
Наймитесь к Теодоро, а затем,
Его пришпилив, скроетесь у нас.

Тристан

Я попрошу сегодня сто эскудо.

Рикардо

Здесь пятьдесят червонцев; а как только
Я с вами встречусь в доме у Дианы,
Я дам вам сто и даже много сот.

Тристан

Мне этих многих сот не надо вовсе.
Теперь же, ваши милости, прощайте.
Меня там ждут Репейник, Стенолом,
Железная Рука и Чертоглот.
Я не хочу давать им повод к сплетням.

Рикардо

Вы правы. До свиданья.

Федерико

Вот удача!

Рикардо

Теперь считайте Теодоро мертвым.

Федерико

А он красавец, этот негодяй!

Уходят Рикардо, Федерико и Сельо.


Тристан

Предупрежу хозяина. Прощай,
Приятели и греческие вина!
Пойду домой; конец туда немалый.
Никак, он самый? Вот не думал встретить!

Явление четвертое

Теодоро, Тристан.


Тристан

Сеньор, куда вы?

Теодоро

Затруднюсь ответить.
Сердечная не заживает рана,
И я иду, не ведая куда.
Мой дух уныл, как будто из тумана
Мне не взглянуть на солнце никогда.
Какой вчера со мной была Диана!
Сегодня страсть исчезла без следа,
И словно мы знакомы еле-еле,
На радость торжествующей Марселе.

Тристан

Идем домой. Нельзя, чтобы они
Нас видели вдвоем. Смекнут ведь, черти.

Теодоро

Кто? Что? Не понимаю.

Тристан

Ваши дни
Хотят пресечь и жаждут вашей смерти.

Теодоро

Кто это жаждет? Как так? Объясни.

Тристан

Потише. Дело скверное, поверьте.
Маркиз и граф пришли ко мне сейчас
И предложили укокошить вас.

Теодоро

Они? Меня?

Тристан

Из некоих пощечин
Был сделан вывод, что тут есть любовь;
И так как я понравился им очень,
То у меня купили вашу кровь.
Уже задаток наперед уплочен,
А после вашей смерти платят вновь.
Я им сказал, что приглашен негласно
Вас охранять; что это и прекрасно,
Затем что так я легче вас убью.
На самом деле — вот вам и охрана.

Теодоро

Тристан, я жизнь с восторгом отдаю!
Как мне сладка была бы эта рана!

Тристан

Вы что? С ума сошли?

Теодоро

Я смерть мою
Приветствую. Поверь мне, что Диана
Давно бы вышла замуж за меня,
Когда б не честь, не титул, не родня.
Ей честь страшна. Отсюда все печали,
Вся злость ее.

Тристан

А если б я сердца
Соединил, то что бы вы сказали?

Теодоро

Что ты хитрей Улисса-хитреца.

Тристан

Когда бы я из неизвестной дали
Привел к вам на дом знатного отца,
Чтоб вы с графиней стали равны честью,
Вы б улыбнулись этому известью?

Теодоро

Сомненья в этом нет.

Тристан

Граф Лудовико,
Уже седой старик, тому лет двадцать,
Послал на Мальту сына, Теодоро,
Племянника великого магистра.
Но юноша попал в неволю к маврам,[61]
И с той поры никто о нем не слышал.
Так вот — кто ваш отец, вот — чей вы сын,
И это все я вам берусь устроить.

Теодоро

Тристан, подумай; это может стоить
Обоим нам и головы и чести.

Уходят.


Зала во дворце графини.

Явление пятое

Теодоро, Тристан.


Тристан

Вот мы и дома. Будьте же здоровы;
Увидите, как мы вам верно служим,
Когда вы завтра станете ей мужем.

(Уходит.)

Явление шестое

Теодоро.


Теодоро

Нет, он не прав. Я сам с собой в раздоре,
Но я избрал спасительный исход:
Я знаю твердо, что любовь пройдет,
Когда два сердца разделяет море.
Уеду за море, и это горе
Забудется за далью синих вод.
Ты молния, любовь, твой пламень жжет,
Не гаснет даже он в морском просторе.
О да, любовь, все, кто страдал любя,
Кто мучился, жестокой страсти полный,
За дальним морем забывал тебя.
В края забвенья нас уносят челны,
И тот воскрес, кто, прошлое губя,
Бросает сердце в пенистые волны.

Явление седьмое

Диана, Теодоро.


Диана

Ну как? Вам легче, Теодоро?
Вас меньше тяготят печали?

Теодоро

Они мне столько счастья дали,
Что я отброшу их не скоро.
Столь нежной мукой я томим,
Столь сладким жалом я ужален,
Что был бы горько опечален
Выздоровлением моим.
Стократ благословен недуг,
Который болью так ласкает,
Что, кто от боли умирает,
Тот жаждет только больше мук.
И у меня печаль одна:
Что мне придется эту муку
Обречь на вечную разлуку
С той, кем взлелеяна она.

Диана

Нужна разлука? Почему?

Теодоро

Меня хотят убить.

Диана

Вы правы.

Теодоро

Терзанья горестной отравы
Внушают зависть кой-кому.
Вы мне дадите дозволенье
Отплыть в Испанию, сеньора?

Диана

Благоразумное, нет спора,
И благородное решенье.
Что было горестной отравой,
Забудется в чужом краю,
А я хоть много слез пролью,
Зато утешусь доброй славой.
С тех пор, как я прибила вас,
Граф Федерико непритворно
Меня ревнует, и, бесспорно,
Расстаться — лучшее для нас.
Да, нужно ехать. Вам в дорогу
Дадут шесть тысяч золотых.

Теодоро

Я уезжаю, чтоб затих
Враждебный шум. Целую ногу.

Диана

Пора. Прощайте, Теодоро.
Я постараюсь позабыть.

Теодоро (в сторону)

Диана плачет. Как мне быть?

Диана

Когда же вы уйдете? Скоро?

Теодоро

Сейчас.

Диана

Постойте… Нет, уйдите…
Послушайте.

Теодоро

Я здесь, я жду.

Диана

Нет, нет, идите.

Теодоро

Я иду.

Диана (в сторону)

Терзанья страсти, вы казните
Жесточе, чем любая месть!

(К Теодоро.)

Вы не ушли.

Теодоро

Теперь ушел.

(Уходит.)


Диана

О, как мне этот миг тяжел!
Будь проклята, людская честь!
Нелепый вымысел, губящий
То, что сердцам всего дороже!
Кто выдумал тебя? И все же
Ты нас у пропасти грозящей
Спасаешь, отводя от краю.

Возвращается Теодоро.


Теодоро

Простите, я пришел спросить:
Что, мне сегодня же отплыть?

Диана

Ах, Теодоро, я не знаю.
Но только, верьте, мне сейчас
Вас видеть — худшее из зол.

Теодоро

Я за самим собой пришел;
Ведь я остался возле вас,
А мне уже и ехать скоро
Я умоляю вас, отдайте
Мне самого себя.

Диана

Так знайте:
Я не отдам вас, Теодоро.
Я оставляю вас себе.
Уйдите. Истекая кровью,
Честь борется с моей любовью,
А вы мешаете борьбе.
Уйдите. Вас я не отдам,
И не просите, не дождетесь.
Вы здесь со мною остаетесь.
А я, я буду с вами там.

Теодоро

Желаю счастья вашей чести.

(Уходит.)

Явление восьмое

Диана.


Диана

Да будет проклята она!
Из-за нее я лишена
Того, с кем жить бы рада вместе.
Итак, осиротели, значит,
Покрылись тьмой мои глаза!
И все же просится слеза:
Кто мало видел, много плачет.
Глаза, вот это вам расплата
За то, что изливали свет
На недостойный вас предмет.
Но в этом я не виновата.
Не плачьте. Гордый слезы прячет,
В них утешаются глаза.
И все же просится слеза:
Кто мало видел, много плачет.
У вас, конечно, отговорка,
Я знаю, сразу бы нашлась:
Ведь солнце смотрит же на грязь,
И смотрит даже очень зорко.
Теперь хозяйка вам назначит
Другой удел, мои глаза.
И все же просится слеза:
Кто мало видел, много плачет.

Явление девятое

Марсела, Диана.


Марсела

Когда усердье многих лет
И труд, свершенный нелукаво,
Имеют сколько-нибудь право
Ждать справедливости в ответ, —
Вам дан благоприятный час
Свою служанку не обидеть
И больше никогда не видеть
Лицо, немилое для вас.

Диана

Ждать справедливости, Марсела?
Не понимаю. Ты о чем?

Марсела

Сегодня покидает дом
Ваш секретарь, и я хотела
Просить, чтоб вы меня пустили
В Испанию совместно с ним,
Как с мужем, стало быть, моим.

Диана

Да вы об этом говорили?

Марсела

Ужели бы явиться к вам
С подобной просьбой я посмела,
Не обсудив, с кем нужно, дела?

Диана

Он соглашается?

Марсела

Он сам
Мне сделал это предложенье.

Диана (в сторону)

Еще и это перенесть!
Нет, я не в силах.

Марсела

Все как есть
Мы приняли в соображенье
И даже справились подробно,
Как нам устроиться в пути.

Диана (в сторону)

Нет, гордость глупая, прости, —
Любовь на все пойти способна.
И я не побоюсь позора;
Но способ я и так найду
Уладить новую беду.

Марсела

Вы разрешаете, сеньора?

Диана

Я без тебя не в силах жить,
Моя Марсела, и за что же
Мою любовь, и Фабьо тоже,
Ты бы хотела оскорбить?
Тебя я с Фабьо поженю,
И, если хочешь, даже скоро.

Марсела

Мне Фабьо мерзок. Теодоро
Я обожаю.

Диана (в сторону)

Сохраню
Власть над собою или нет?
О, сердце, сердце, как ты бьешься!

(Марселе.)

От Фабьо ты не увернешься.

Марсела

Сеньора…

Диана

Это мой ответ.

(Уходит.)

Явление десятое

Марсела.


Марсела

Иди навстречу злобе и угрозам
И дерзостно могучим прекословь;
Ревнивое тиранство хмурит бровь
И равнодушно к жалобам и слезам.
Назад, назад, ты, верившая грезам!
То, что минуло, не воскреснет вновь.
Во всем цвету погублена любовь,
Как деревцо, убитое морозом.
Так радостно игравшие цвета
Чужая власть одела в цвет печали,
Чужой мечтой охлаждена мечта.
Увы, надежды, вы напрасно ждали:
Весенняя увяла красота;
Не дав плода, ее цветы опали.

(Уходит.)


Зала во дворце графа Лудовико.

Явление одиннадцатое

Граф Лудовико, Камило.


Камило

Другого средства нет у вас
Для продолжения породы.

Лудовико

Камило, прожитые годы
Ко мне суровей, что ни час.
Хотя бы цель и оправдала
Женитьбу в старости седой,
Но разум хочет быть судьей
И дело рассмотреть сначала.
Ведь может быть, — чего уж хуже, —
Потомства не дождаться мне,
И я останусь при жене.
А ведь жена при старом муже —
Что плющ, повисший на ветвях:
Когда раскидистому клену
Он обовьет и ствол, и крону,
Он юн и свеж, а клен зачах.
И все такие рассужденья
Тревожат в памяти моей
Печаль давно минувших дней
И бередят мои мученья.
Я столько лет в слезах провел,
Все поджидая Теодоро!
Двадцатый год настанет скоро.

Явление двенадцатое

Паж; затем Тристан и Фурьо. Те же.


Паж

Там к вашей милости пришел
Какой-то греческий купец.

Лудовико

Проси сюда.

Паж удаляется, и входят Тристан и Фурьо в греческих одеяниях.


Тристан

Без всякой лести
Целую руки вашей чести.
Да утолит ее творец
В ее заветнейшей надежде.

Лудовико

Я рад вас видеть, господа.
Давно вы прибыли сюда?
Впервые? Иль бывали прежде?

Тристан

Я из Стамбула с кораблем
На Кипр отправился, а дальше
В Венецию, куда привез
Богатый груз персидских тканей.
Я, наряду с моей торговлей,
Еще и поисками занят.
Хотелось повидать мне также
Неаполь, город достославный,
И вот, пока там у меня
Приказчики товар сбывают,
Я и приехал к вам сюда,
Где и любуюсь, как прекрасен
И пышен этот древний город.

Лудовико

Да, город пышный и прекрасный
Неаполь.

Тристан

Ваша милость правы.
Отец мой, сударь, чтоб вы знали,
Был крупным в Греции купцом,
И самой прибыльною частью
Он почитал работорговлю.
И вот в Астеклии однажды
Купил он мальчика на рынке,
И это был такой красавец,
Что никогда еще природа
Подобного не создавала.
Тот мальчик был турецкий пленник
И был, среди других, захвачен
На корабле одном мальтийском,
Который их паше достался
Под Чафолонией в добычу.

Лудовико

Камило, сердце замирает.

Тристан

Его купил он и отвез
К себе в Армению, и с нами,
Со мною и с моей сестрой,
Его воспитывал.

Лудовико

Не надо,
Друг, подожди, ты мне пронзаешь
Все внутренности!

Тристан (в сторону)

Забирает

Лудовико

Как звался мальчик?

Тристан

Теодоро.

Лудовико

О небеса! Как слово правды
Могущественно в сердце нашем!
Я слез своих сдержать не властен.

Тристан

Сестра моя Серпалитонья
И этот мальчик (о несчастный
Дар красоты!) росли совместно
И, как бывает очень часто,
Еще в младенческие годы
Друг друга полюбили страстно.
Когда им было лет шестнадцать
(Отец как раз был в дальних странах),
Осуществилась их любовь.
И так она в сестре сказалась,
Что это стало всем заметно.
А Теодоро, из боязни,
Бесследно скрылся и оставил
Серпалитонию брюхатой.
Катиборратос, мой отец,
Был удручен не столько срамом,
Как этим бегством Теодоро.
От огорченья он скончался,
А мы с сестрой крестили внука.
Как вам известно, мы, армяне,
Такой же веры, как и вы,
Хоть церковь наша и другая.
Мы нарекли младенцу имя
Теримаконьо. Всем на радость
Мальчишка вышел и растет
У нас в Тепекасе на славу.
Так вот, прибыв сюда, в Неаполь,
Я стал, как всюду, где бываю,
Расспрашивать про Теодоро, —
Я даже захватил бумажку
С обозначением примет, —
И вдруг мне говорит служанка
Моей гостиницы, гречанка:
«А что, как этот самый мальчик —
Сыночек графа Лудовико?»
Душа во мне, как свет, взыграла,
И я решил, что непременно
Вас должен повидать. Я начал
Искать ваш дом, и по ошибке
Прохожие мне указали
На дом графини де Бельфлор.
Вхожу и тут же натыкаюсь…

Лудовико

Душа дрожит.

Тристан

На Теодоро.

Лудовико

На Теодоро!

Тристан

Он-то, правда,
Хотел укрыться, да не мог.
Я сам немного сомневался,
Да и понятно: борода,
Известно как, лицо меняет.
В конечном счете, он со мной
Заговорил, хоть и смущаясь;
Просил, чтоб я оставил в тайне
Все то, что про него я знаю.
Он опасался, что ему
Былое рабство в грех поставят.
А я ответил: «Ну, а если
Окажется, что здесь ты знатный
Наследник титула, ты тоже
Смущаться будешь прошлым рабством?»
Он посмеялся надо мной.
А я, желая вас поставить
В известность обо всем, что знаю,
Явился к вам, и если правда,
Что это ваш пропавший сын,
Прошу и с внуком посчитаться;
Или прошу моей сестре
Дозволить с ним прибыть в Неаполь,
Не для того, чтоб выйти замуж,
Хотя она из лучшей знати,
А чтобы наш Теримаконьо
С вельможным дедом повидался.

Лудовико

О, дайте вас обнять сто раз!
Душа в безмерном ликованье
Свидетельствует громогласно,
Что ваш рассказ — святая правда.
О сын, возлюбленный мой сын,
Вновь обретенный, мне на счастье,
В исходе стольких лет разлуки!
Камило, что ж теперь мне делать?
Бежать к нему, его увидеть?

Камило

Само собой! Лететь сейчас же
И после всех страданий ваших
Воскреснуть вновь в его объятьях!

Лудовико

Друг, если вы хотите вместе
Со мной идти, я буду счастлив
Вдвойне; хотите отдохнуть —
Здесь подождите, отдыхайте.
Я вас прошу, распоряжайтесь
Всем в этом доме, как хозяин.
А я не в силах утерпеть.

Тристан

Я только захвачу алмазы
(Я их в гостинице оставил),
Потом приду сюда обратно.
Пойдем покуда, Меркапоньос.

Фурьо

Идемте, сударь.

Тристан

Началда́хи
Недурносы.

Фурьо

Здоровожди́.

Тристан

Пошлибаши́.

Уходят Тристан и Фурьо.


Камило

Какой занятный
Язык!

Лудовико

Иди за мной, Камило.

Уходят.


Улица.

Явление тринадцатое

Тристан внутри дома, дверь которого закрыта.

Фурьо снаружи, возле двери.


Тристан (приотворяя дверь)

Ну что, плывут?

Фурьо

Старик помчался,
Не дожидаясь лошадей.

Тристан

А если в самом деле правда,
Что Теодоро — графский сын?

Фурьо

И вдруг окажется, что басня
От истины недалека?

Тристан

Возьми пока вот эти тряпки.
Мне надобно все это скинуть,
А то недолго и попасться
Знакомым людям на глаза.

Фурьо

Снимай скорее.

Тристан

Вот что значит
Родительская-то любовь!

Фурьо

Так где мне ждать тебя?

Тристан

Давай-ка
В домишке этом, возле вяза.

Фурьо

Прощай, Тристан.

(Уходит.)

Явление четырнадцатое

Тристан.


Тристан

Какие разум
Таит сокровища, ей-богу!
Я сам невольно поражаюсь.

(Выходит на улицу.)

Здесь у меня был плащ подвернут,
Надетый, словно как подрясник,
Чтоб просто, в случае чего,
Закинуть в первую канаву
Мою армянскую чалму
И греческую размахайку.

Явление пятнадцатое

Рикардо, Федерико, Тристан.


Федерико

Да это же тот самый наш смельчак,
Который брался заколоть любого!

Рикардо

Послушайте, идальго! Разве так
Порядочные люди держат слово?
Или оно, по-вашему, пустяк?

Тристан

Сеньор…

Федерико

От вас мы ждали не такого
Поступка.

Тристан

Дайте мне сказать, сеньор,
А там произносите приговор.
Я поступил на службу к Теодоро,
И можете считать, что он пропал.
Но надо действовать не слишком скоро,
Не тотчас же окровавлять кинжал.
Вы знаете: что скоро, то не споро.
Благоразумье древний мир считал
Верховной добродетелью. Поверьте,
Мой поднадзорный не уйдет от смерти.
Он томен и меланхоличен днем.
А чуть стемнеет — замурован в спальне.
Какая-то тоска гнездится в нем,
И что ни час, бедняга все печальней.
Мы подождем, а там и подстегнем,
Чтоб он скорей собрался в путь недальний.
Но вы не торопите, господа,
Я знаю сам, что надо и когда.

Федерико

Мне кажется, он дело разумеет.
Он втерся в дом и выберет свой час.
Убьет его, как мышь.

Рикардо

Тот не успеет
И пикнуть.

Федерико

Не услышали бы нас.

Тристан

Покамест эта смерть тихонько зреет,
Сеньоры, не найдется ли у вас
Полсотни золотых? Купить клячонку.
За мной, наверно, пустятся вдогонку.

Рикардо

Вот золото. Признательность щедра.
Исполните свое — мы не забудем
Наш долг.

Тристан

Опасная моя игра.
Но я всегда помощник честным людям.
Засим, сеньоры, кланяюсь. Пора.
Боюсь, мы подозрения возбудим
Беседой нашей.

Федерико

Ваш совет неглуп.

Тристан

Вам это засвидетельствует труп.

(Уходит.)


Федерико

Отважный человек.

Рикардо

И осторожный.

Федерико

Зарежет мастерски.

Рикардо

Само собой.

Явление шестнадцатое

Сельо, Федерико, Рикардо.


Сельо

Ведь вот какие чудеса возможны!

Федерико

В чем дело, Сельо? Ты куда? Постой!

Сельо

Волшебный случай, но весьма тревожный
Для вас обоих. Вон какой толпой
Идут в ворота графа Лудовико!

Рикардо

Он помер?

Сельо

Чудо было б невелико.
Да нет, спешат поздравить старика.
Он разыскал исчезнувшего сына.

Рикардо

А нам-то чем же может быть горька
Веселая семейная картина?

Сельо

Мне кажется, расстроиться слегка
Поклонникам Дианы есть причина.
Ведь сын-то графа, — знаете, кто он?
Ведь это — Теодоро.

Федерико

Я сражен.

Рикардо

Сын графа? Вот так так! Но как узнали,
Что это он?

Сельо

Толкуют так и сяк,
И столько мне вещей нарассказали,
Что и не вспомнить, почему и как.

Федерико

Я горестней не ведывал печали!

Рикардо

Лучи надежды поглощает мрак.

Федерико

Пойду взгляну, в чем дело.

Рикардо

Граф, я с вами.

Сельо

Святая правда. Убедитесь сами.

Уходят.


Зала во дворце графини.

Явление семнадцатое

Теодоро в дорожном платье; Марсела.


Марсела

Ты, значит, едешь? Что ж, пора.

Теодоро

Виновна ты в моем изгнанье;
В таком неравном состязанье
Нет и не может быть добра.

Марсела

Твоя увертка не хитра,
И не довольно ли хитрить?
Меня ты не хотел любить,
Ты обожал одну Диану.
Вот и осталось — сердца рану
Разлукой вечной исцелить.

Теодоро

Диану? Я?

Марсела

Имей хотя бы
Отвагу не топтать мечты,
Из-за которой гибнешь ты,
Воитель дерзостный и слабый.
Не будь ты слаб, она могла бы
Пойти, быть может, на позор;
Не будь ты дерзостен, ты взор
Не поднял бы к такому счастью.
Но между гордостью и страстью
Лежит немало снежных гор.
А я отомщена, я рада,
Хоть я тебя еще люблю,
Я память мщеньем истреблю.
В нем есть сладчайшая отрада.
Но только одного мне надо:
Пусть вечно мысль тебя томит,
Что я́ забыла; гнев и стыд
Разбудят в сердце тень былого,
Затем что всякий любит снова,
Когда он знает, что забыт.

Теодоро

К чему такие ухищренья,
Чтоб выйти за другого?

Марсела

Что ж,
Ты сам меня и выдаешь.
Ведь мне же нужен способ мщенья.

Явление восемнадцатое

Фабьо. Те же.


Фабьо

Остались краткие мгновенья,
Душа изныла в тяжком горе,
И ты ее в прощальном взоре
Вручаешь другу своему?

Теодоро

Как можно ревновать к тому,
Кого навек уносит море?

Фабьо

Ты, значит, едешь?

Теодоро

Видишь сам.

Фабьо

Постой, ты нужен госпоже.

Явление девятнадцатое

Диана, Доротея, Анарда. Те же.


Диана

Как, Теодоро, вы уже?

Теодоро

Я бы хотел к моим ногам
Приделать крылья вместо шпор!

Диана

Все вещи собраны в дорогу?

Анарда

Да, как же.

Фабьо (Марселе)

Едет ведь, ей-богу!

Марсела

А ты ревнуешь до сих пор!

Диана (Теодоро)

Послушайте.

Теодоро

Я здесь, сеньора.

Диана

О, что за муку я терплю!
Вы едете. Я вас люблю.

Теодоро

Я только жертва приговора.
Диана
Мой деспот — родовая кровь;
И разве я боролась мало?

Теодоро

Вы плачете?

Диана

Нет, мне попало
В глаз что-то.

Теодоро

Может быть, любовь?

Диана

Должно быть, да. Наружу рвется
И хочет выйти как-нибудь.

Теодоро

Я уезжаю в дальний путь,
Но сердце с вами остается.
Я уезжаю без него;
Я буду сам в стране далекой,
Но верен красоте высокой
Служеньем сердца моего.
Какой приказ у вас найдется
В последний миг?

Диана

Как ноет грудь!

Теодоро

Я уезжаю в дальний путь,
Но сердце с вами остается.

Диана

Вы плачете?

Теодоро

Нет, что-то в глаз
Попало мне и больно гложет.

Диана

Мои страдания, быть может?

Теодоро

Я рад похитить их у вас.

Диана

Я кой-какие безделушки
К вам в чемоданчик заперла.
Простите; все, что я нашла.
Скажите, эти побрякушки
Перебирая, как трофей
Победоносного тирана:
«Их щедро полила Диана
Слезами горести своей».

Анарда (Доротее)

Пропали оба, что уж тут!

Доротея

Не утаить любовной муки!

Анарда

Что ехать! Пожимают руки,
Друг другу кольца отдают.

Доротея

Диана поступает с ним
Так точно, как собака с сеном.

Анарда

Обязывает вечным пленом.

Доротея

Ни ей не сытно, ни другим.

Явление двадцатое

Лудовико, Камило. Те же.


Лудовико

Восторг души, прелестная Диана,
Послужит извиненьем старику,
Который к вам вбегает без доклада.

Диана

В чем дело, милый граф?

Лудовико

От вас одной
Укрылось то, что знает весь Неаполь?
Весть облетела всех в единый миг,
И я с трудом пробился сквозь толпу,
Спеша сюда скорей увидеть сына.

Диана

Какого сына? И чему вы рады?

Лудовико

Ужели вы не слышали рассказа,
Как я, тому уж скоро двадцать лет,
Отправил сына с дядюшкой на Мальту
И как его забрали в плен галеры
Али-паши?[62]

Диана

Мне кто-то говорил
Об этом вашем горе.

Лудовико

И сегодня
Святое небо мне вернуло сына,
Избегшего опасностей и смерти.

Диана

Сеньор, вы подарили мне, поверьте,
Большую радость.

Лудовико

А взамен, сеньора,
Я жду, что вы подарите мне сына,
Который служит и живет у вас,
К родному дому полный безучастья.
Ах, если б мать могла дожить до счастья!

Диана

Он служит у меня? Кто ж это? Фабьо?

Лудовико

Да нет, не Фабьо. Это Теодоро.

Диана

Как? Теодоро?

Лудовико

Да.

Теодоро

Но как же так?

Диана

Скажите, Теодоро, граф-отец ваш?

Лудовико

Вот этот вот?

Теодоро

Сеньор, пусть ваша милость
Подумает…

Лудовико

О чем тут думать, сын,
Сын чресл моих! О том, чтоб умереть
В твоих объятьях!

Диана

Непонятный случай!

Анарда

Ах, боже мой, сеньора! Теодоро
Такой высокородный кабальеро?

Теодоро

Сеньор, я от смущения потерян.
Так я — ваш сын?

Лудовико

Не будь я в том уверен,
Мне было бы достаточно взглянуть
Тебе в лицо. Я был совсем такой же
В дни юности!

Теодоро

Целую ваши ноги
И умоляю вас…

Лудовико

Не говори!
Я сам не свой. Какой прекрасный облик!
Храни тебя господь. Какая статность!
Как величаво говорит природа,
Что ты наследник доблестного рода!
Идем, мой сын. Прими в свое владенье
И отчий дом, и отчие богатства.
Вступи в ворота, на которых блещет
Герб, самый гордый в этом королевстве.

Теодоро

Сеньор, я должен был сегодня ехать
В Испанию…

Лудовико

В Испанию? Отлично!
Испания — мои объятья.

Диана

Граф,
Я вас прошу, позвольте Теодоро
Опомниться и не в такой одежде
Явиться к вам отдать сыновний долг.
Я не хочу, чтоб он отсюда вышел,
Когда внизу так людно и так шумно.

Лудовико

Вы говорите, как всегда, разумно.
Мне больно с ним расстаться и на миг;
Но, чтобы пуще не поднялся крик,
Я ухожу, прося вас об одном:
Чтобы до ночи он вступил в мой дом.

Диана

Даю вам слово.

Лудовико

Сын мой, до свиданья.

Теодоро

Целую ваши ноги.

Лудовико

Ax, Камило,
Теперь и умереть не жаль.

Камило

Красавец
Ваш Теодоро!

Лудовико

Даже думать жутко.
И то боюсь, что я лишусь рассудка.

Уходят Лудовико и Камило

Явление двадцать первое

Диана, Теодоро, Марсела, Доротея, Анарда, Фабьо


Доротея

Сеньор, позвольте ваши руки.

Анарда

И не почтите то за лесть.

Доротея

Мы заслужили эту честь.

Марсела

Вельможи никогда не буки.
Сеньор, вы нас должны обнять,
Вы этим души покорите.

Диана

Посторонитесь, пропустите.
Довольно глупости болтать!
Весьма почтительно, сеньор,
Целую ваши руки тоже.

Теодоро

У ног, что мне всего дороже,
Ваш раб вдвойне я с этих пор.

Диана

А вы не стойте тут напрасно.
Оставьте нас на полчаса.

Марсела (Фабьо)

Что скажешь, Фабьо?

Фабьо

Чудеса.

Доротея (Анарде)

Теперь что будет?

Анарда

Дело ясно:
Хозяйка больше не склонна
Лежать собакою на сене.

Доротея

Съест наконец?

Анарда

И при кузене.

Доротея

Ах, хоть бы лопнула она!

Уходят Марсела, Фабьо. Доротея и Анарда.

Явление двадцать второе

Диана, Теодоро.


Диана

Теперь вам ехать не придется?

Теодоро

Мне?

Диана

Вам не хочется вздохнуть:
«Я уезжаю в дальний путь,
Но сердце с вами остается»?

Теодоро

Вас забавляет, вам смешно
Мое внезапное величье?

Диана

Ликуйте, радуйтесь!

Теодоро

Различье
Меж нас теперь упразднено,
И вы глумиться не должны.

Диана

Вы изменились.

Теодоро

Я уверен,
Что в вашем сердце я потерян.
Вам тяжело, что мы равны.
Во мне любили вы слугу;
Тщеславие всегда любило
Господствовать над тем, что мило.

Диана

Я вам одно сказать могу:
Теперь вы мой, навеки пленный!
И вы сегодня же со мной
Венчаетесь.

Теодоро

О счастье, стой!

Диана

Нет и не будет во вселенной
Счастливей женщины, чем я.
Идите. Вам пора одеться.
Вас ждут.

Теодоро

Пойду поосмотреться,
Взглянуть, где вотчина моя,
И на отца, хотя никто
Не доказал мне, что он прав.

Диана

Так до свиданья, милый граф.

Теодоро

Графиня…

Диана

Погодите.

Теодоро

Что?

Диана

Как «что»? А «милость» где моя?
Так госпоже не отвечают.

Теодоро

Но ваша милость забывают,
Что господин отныне я.

Диана

А ваша милость навсегда,
Как бы она ни сожалела,
Должна забыть, что есть Марсела.

Теодоро

Душа вельможи никогда
Не согласится быть нежна
К служанке.

Диана

Трудно было хуже
Меня обидеть.

Теодоро

Почему же?

Диана

Ведь кто же я?

Теодоро

Моя жена.

(Уходит.)


Диана

Мне больше нечего желать! Стой, счастье,
Как Теодоро говорит: стой, стой!

Явление двадцать третье

Федерико, Рикардо, Диана.


Рикардо

Среди такого шума и веселья
Друзей позабывают?

Диана

Почему
Вы думаете, что я вас забыла?

Федерико

Вы нас не пожелали известить,
Что ваш слуга — такой большой вельможа.

Диана

Вы можете узнать из первых рук,
Что Теодоро — граф и мой супруг.

(Уходит.)


Рикардо

Как вам понравится?

Федерико

Я вне себя.

Рикардо

И этот плут его не истребил!

Федерико

Вот он идет, смотрите.

Явление двадцать четвертое

Тристан, Федерико, Рикардо.


Тристан (про себя)

Все в порядке
Кто думал, что лакейские мозги
Способны взбаламутить весь Неаполь?

Рикардо

Постойте, Гектор, или как вас там.

Тристан

По-настоящему я — Живопоро.

Федерико

Оно и видно.

Тристан

Я бы показал,
Когда бы мой мертвец не вышел в графы.

Рикардо

Не все ли вам равно?

Тристан

Когда я с вами
Рядился, судари мои, за триста,
Я брался уничтожить Теодоро —
Слугу, никак не графа, это ясно.
Граф Теодоро — не такой товар;
Тут надобно повысить гонорар.
Дороже стоит уничтожить графа,
Чем десять слуг, и так уж полумертвых
От голода, от тщетных ожиданий
Или от зависти.

Федерико

Вам сколько надо?
Но чтоб сегодня.

Тристан

Тысячу эскудо.

Рикардо

Получите.

Тристан

И маленький задаток.

Рикардо

Вот эту цепь.

Тристан

Так приготовьте деньги.

Федерико

Схожу достать.

Тристан

А я — ударить в бок.
Вот что…

Рикардо

Вам мало?

Тристан

Обо всем — молчок.

Уходят Рикардо и Федерико.

Явление двадцать пятое

Теодоро, Тристан.


Теодоро

Ты здесь с убийцами моими
О чем-то говорил сейчас?

Тристан

Нет дурня в городе у нас,
Достойного равняться с ними.
Вот цепь и тысяча эскудо
За то, чтобы я вас убил.

Теодоро

Послушай, что ты натворил?
Смотри, не кончилось бы худо.
Я изнываю от тоски.

Тристан

Когда бы вы меня слыхали,
Вы мне бы вдвое больше дали,
Чем дали эти дураки.
По-гречески не так уж трудно
И говорить в конце концов:
Чередованье всяких слов.
Зато же и звучит как чудно,
А имена зато какие:
Астеклия, Катиборратос,
Серпалитония, Ксипатос,
Афиниас, Филимоклия…
Здесь главное — красивый звук,
И если кто точней не вник,
Сойдет за греческий язык.

Теодоро

Меня терзают сотни мук,
Волненья горести и страха.
Ведь если вскроется обман,
Я столько бедствий жду, Тристан,
Что наименьшим будет плаха.

Тристан

С такими мыслями носиться!

Теодоро

Ты — дьявол, вот кто ты такой.

Тристан

Пусть все течет само собой,
А там увидим, что случится.

Теодоро

Идет графиня.

Тристан

Я скрываюсь.
Не хочется встречаться с нею.

(Прячется.)

Явление двадцать шестое

Диана, Теодоро, Тристан — спрятанный.


Диана

Вы что же не пошли к отцу?

Теодоро

Сеньора, тяжкие сомненья
Меня гнетут; и я решил
Вторично вас просить о прежнем, —
О разрешенье удалиться
В Испанию.

Диана

Скажите, это
Не потому, что вас опять
Зовет к оружию Марсела?

Теодоро

Меня? Марсела?

Диана

Что ж тогда?

Теодоро

Сеньора, мой язык не смеет
Тревожить этим ваши уши.

Диана

Пусть это честь мою заденет,
Но вы скажите, Теодоро.

Теодоро

Тристан, которому по смерти
Обман воздвигнет изваянья,
Лукавство посвятит поэмы,
Крит — лабиринты[63], увидав
Мою любовь, мои мученья,
И зная, что у Лудовико
Когда-то сын пропал без вести,
Измыслил басню про меня;
А я — ничто, найденыш бедный,
И мой единственный отец —
Мой ум, мое к наукам рвенье,
Мое перо. Граф Лудовико
Признал, что я его наследник;
И я бы мог стать вашим мужем,
Жить в полном счастье, в полном блеске,
Но внутреннее благородство
Не позволяет мне так дерзко
Вас обмануть. Я человек,
Который по природе честен,
Поэтому я вновь прошу
О разрешении уехать,
Не оскорбив в моей сеньоре
Любовь, и кровь, и совершенства.

Диана

Все это и умно и глупо.
Умно — что ваша откровенность
Явила ваше благородство;
Но глупо думать, в самом деле,
Что буду глупой также я
И брошу вас, когда есть средство
Возвысить вас из низкой доли.
Ведь не в величье — наслажденье,
А в том, чтобы душа могла
Осуществить свою надежду.
Я буду вашею женой.
А чтобы нашего секрета
Тристан не выдал никому,
То я, как только он задремлет,
Велю его схватить и бросить
В колодец.

Тристан (появляясь)

Но, но, но! Полегче!

Диана

Кто это?

Тристан

Это я, Тристан,
Весьма естественно задетый
Несправедливейшим поступком
Неблагодарнейшей из женщин.
Я вам устроил ваше счастье
По собственному побужденью,
А вы меня — в колодец бросить!

Диана

Ты это слышал?

Тристан

Не подцепят!
Меня поймать не так легко.

(Хочет уйти.)


Диана

Вернись.

Тристан

Вернуться?

Диана

Можешь смело.
В награду за твою сметливость
Я обещаю, что вернее
Ты не найдешь друзей, чем я;
Зато и ты держи в секрете
Свое великое открытье.

Тристан

Мне самому неинтересно
О нем болтать.

Теодоро

Что там такое?
Какой-то говор и движенье.

Явление двадцать седьмое

Лудовико, Федерико, Рикардо, Камило, Фаоьо, Марсела, Анарда, Доротея. Те же.


Рикардо (за сценой)

Вы, я надеюсь, разрешите
Примкнуть и нам к его кортежу?

Входят Лудовико, Федерико, Рикардо, женщины и слуги.


Федерико (к Лудовико)

Неаполь собрался внизу
И ожидает в нетерпенье.

Лудовико (к Теодоро)

С соизволения Дианы
Тебя у входа ждет карета,
И все дворянство на конях,
Чтобы с тобою ехать вместе.
Вступи, мой сын, в наш старый дом,
Так долго по тебе скорбевший;
Вернись под кров, где ты родился.

Диана

Пока мы здесь, под этой сенью,
Граф, я хочу вам сообщить,
Что я его жена.

Лудовико

Вбей крепче,
Фортуна, в колесо свое
Гвоздь золотой![64] Постой, блаженство!
Я думал взять одно дитя,
А увожу двоих.

Федерико

Уместно
Поздравить их, маркиз Рикардо.

Рикардо

Могу добавить поздравленье
И с тем, что Теодоро жив.
Я чувствовал такую ревность,
Что сговорился с этим плутом,

(указывая на Тристана)

Украшенным моею цепью,
Чтоб он за тысячу эскудо
Его зарезал. Он мошенник,
И следует его схватить.

Теодоро

Нет, стойте. Кто от верной смерти
Избавить хочет господина,
Тот не мошенник.

Рикардо

Кто же этот
Воображаемый храбрец?

Теодоро

Он мой слуга. В вознагражденье
За то, что он сберег мне жизнь
И в остальном был честно предан,
Я, с разрешения Дианы,
Его женю на Доротее,
Беря примером, как она
Женила Фабьо и Марселу.

Рикардо

Марселу я снабжу приданым.

Федерико

Я — Доротею.

Лудовико

Что же делать:
Идут, как видно, за графиней
Мой сын и все мое наследство.

Теодоро

На чем, высокое собранье,
Надеюсь, что никто, конечно,
Не выдаст тайну Теодоро,
Мы, с вашего соизволенья,
И кончим повесть о Собаке,
Которая лежит на сене.

Молина Тирсо СЕВИЛЬСКИЙ ОЗОРНИК, ИЛИ КАМЕННЫЙ ГОСТЬ

Перевод Ю. Корнеева

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Дон Дьего Тенорьо, старик.

Дон Хуан Тенорьо, его сын.

Каталинон, лакей.

Король Неаполитанский.

Герцог Октавьо.

Дон Педро Тенорьо, испанский посол в Неаполе.

Маркиз де ла Мота.

Дон Гонсало де Ульоа.

Альфонс XI, король Кастильский.[65]

Фабьо, слуга.

Изабелла, герцогиня.

Донья Анна де Ульоа.

Тисбея, рыбачка.

Фелиса, рыбачка.

Анфрисо, Коридон, рыбаки.

Гасено, Патрисьо, крестьяне.

Аминта, дочь Гасено.

Белиса, крестьянка.

Рипьо, слуга.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Зал во дворце короля Неаполитанского.

Ночь. Сцена погружена во мрак.

Явление первое

Дон Хуан, закрывающий лицо плащом, герцогиня Изабелла.


Изабелла

Герцог, вам пора идти.
Выход здесь.

Дон Хуан

О герцогиня,
Верность клятве, данной ныне,
Обещаю я блюсти.

Изабелла

Ах, Октавио, ужели
Все заветные мечтанья,
Чаянья и упованья
Сбудутся на самом деле?

Дон Хуан

Да, любовь моя.

Изабелла

Свечу
Я зажгу.

Дон Хуан

Не надо.

Изабелла

Взгляд
На ниспосланный мне клад
Бросить я хоть раз хочу.

Дон Хуан

Нет, иначе свет задуть
Мне придется.

Изабелла

О, предвечный!
Кто со мною?

Дон Хуан

Первый встречный.

Изабелла

Вы не герцог?

Дон Хуан

Я? Отнюдь.

Изабелла

Помогите!..

Дон Хуан

Вы себя же
Этим губите. Ни звука!
Где тут двери? Дайте руку!

Изабелла

Прочь, мерзавец! Слуги! Стража!

Явление второе

Те же. Король Неаполитанский с зажженным шандалом в руке.


Король

Что за крик?

Изабелла (в сторону)

Король!.. О, боже!

Король

Кто здесь?

Дон Хуан

Что уж тут хитрить!
Женщина с мужчиной.

Король (в сторону)

Быть
Любопытным мне негоже.

(Стараясь не смотреть на Изабеллу.)

Стража, взять его!

Изабелла (закрывая лицо)

О, стыд!

Явление третье

Те же. Дон Педро Тенорьо, испанский посол, и стража.


Дон Педро

Государь, кто в час такой
Смел нарушить ваш покой?
Кто бесчинно здесь шумит?

Король

Вы, Тенорьо, и должны
Сами этого дознаться:
Поручаю вам заняться
Рассмотреньем их вины
Так, чтоб до ушей молвы
Весть о том не долетела.
Мне ж, мой друг, вникать не дело
В дело, что ведете вы.

(Уходит.)

Явление четвертое

Те же, кроме короля.


Дон Педро

Взять преступника!

Дон Хуан (обнажая шпагу)

Назад!
Не вступайте в бой со мною.
Жизнь продам я лишь ценою
Жизни дюжины солдат.

Дон Педро

Бей его!

Дон Хуан

Вам дорогонько
Обойдется смерть моя:
При после испанском я
Состою. Попробуй, тронь-ка!
Лишь ему, коль близко он,
Я свой меч готов отдать.

Дон Педро

Стража, за дверями ждать!
Эту даму — тоже вон!

Стража уводит Изабеллу.

Явление пятое

Дон Хуан, дон Педро.


Дон Педро

Мы одни. Коль вы не трус,
Докажите это шпагой.

Дон Хуан

Хоть не скуден я отвагой,
С вами, дядя, не дерусь.

Дон Педро

Кто вы?

Дон Хуан

Я сказал вам ясно:
Ваш племянник.

Дон Педро (в сторону)

Ну и ну!
Горюшка я с ним хлебну.

(Громко.)

Что ты выкинул, несчастный?
Говори, гуляка шалый,
Для какой затеи мерзкой
Во дворец проник ты дерзко?
Да тебя повесить мало!
Отвечай!

Дон Хуан

И вы, сеньор,
Были юны и любили.
Просто это вы забыли,
Ставя мне любовь в укор.
Потому, хоть вы сердиты,
Сознаюсь во всем я смело:
Герцогиней Изабеллой
Овладел я.

Дон Педро

Не кричи ты!
Как ее ты взял?

Дон Хуан

Неслышно
К ней я в темноте прокрался,
И Октавио назвался,
И…

Дон Педро

Молчи. Слова излишни.

(В сторону.)

Если королю доложат,
Что случилось, — мне конец.
Как же быть, благой творец?
Только хитрость тут поможет.

(Громко.)

Мало с нас того, что честь
У севильской дамы знатной
Ты похитил, хлыщ развратный!
То же ты творишь и здесь,
При дворе, куда решил
Твой отец тебя услать.
Ты насилие опять,
Беззаконник, совершил.
Не успел до итальянских
Ты добраться берегов
И найти приют и кров
В землях неаполитанских,
Как уже воздал, негодный,
За радушье поношеньем —
Озорством и совращеньем
Герцогини благородной.
В ад пойдешь ты!.. Но не след
Время тратить зря сейчас.
Как нам быть на этот раз?
Вот на что мне дай ответ.

Дон Хуан

Коль пущусь я в оправданья,
Вы решите — лгу я вновь.
Кровь моя — то ваша кровь —
Да искупит злодеянье.
К дядиным припав коленям,
Смерть приму я. Вот мой меч.

(Преклоняет колено и протягивает шпагу дону Педро.)

Дон Педро

Встань. Мой гнев успел отлечь.
Тронут я твоим смиреньем.
Вон балкон. Достанет сил
Спрыгнуть?

Дон Хуан

Спрыгну без опаски:
Окрылен я вашей лаской.

Дон Педро

Я помочь тебе решил.
Уезжай в Милан[66] и там
Жди да не бесчинствуй снова.

Дон Хуан

Еду.

Дон Педро

А не лжешь?

Дон Хуан

Ну, что вы!

Дон Педро

Знать тебе письмом я дам
О последствиях событий
Этой ночи.

Дон Хуан (в сторону)

Ну, дела!
Шалость вновь мне с рук сошла.

(Громко.)

Вы меня уж не вините.

Дон Педро

Молодость твою виню я,
Не тебя. Беги, Хуан.

Дон Хуан

Да, бегу.

(В сторону.)

Но не в Милан,
А в Испанию родную.

(Уходит.)

Явление шестое

Дон Педро, король Неаполитанский.


Дон Педро (входящему королю)

Правосудный государь,
Я исполнил вашу волю.
Тот мужчина…

Король

Мертв?

Дон Педро

Избег он
Наших шпаг молниеносных.

Король

Как!

Дон Педро

Вот как случилось это.
Чуть приказ был вами отдан,
Обмотал плащом он руку,
Вытащил клинок из ножен
И на нас, в свою защиту
Даже слова не промолвив,
Первым ринулся отважно.
Но, пробить себе дорогу
Не сумев сквозь стену копий
И отчаянья исполнясь,
В сад вот с этого балкона
Спрыгнул. Мы — за ним в погоню
И его настигли вскоре:
Он валялся в луже крови,
Как змея, кольцом свернувшись.
Но, завидев стражу снова
И услышав крики: «Бей!» —
Он с земли вскочил проворно
И во тьме исчез быстрее,
Чем смогли схватить его мы.
Что до женщины, чье имя
Слух ваш поразит бесспорно,
Так как это Изабелла,
То она вон в том покое
И твердит, что ночью с нею
Был Октавио, который
Ею овладел коварно.

Король

Ложь!

Дон Педро

Нет, это правда.

Король

Боже,
Если честь — душа мужчины,
Для чего ее ты отдал
Женщине на сохраненье,
Хоть и знал ее нестойкость?
Эй!

Явление седьмое

Те же, слуга, потом Изабелла и стража.


Слуга (входя)

Что государь велит?

Король

Пусть доставят для допроса
К нам немедля эту даму.

Дон Педро

Вот она.

Стража вводит Изабеллу.


Изабелла (в сторону)

Мне стыдно в очи
Глянуть королю.

Король

Пускай
Выйдут все и дверь затворят.

Слуга и стража уходят.

Женщина, скажи, какой
Несчастливою звездою
Путь тебе был предначертан
В мой дворец, чью сень сегодня
Ты столь дерзко осквернила?

Изабелла

Государь, но я…

Король

Умолкни!
Позолотой слов не скроешь
Ты пятно обиды черной.
Кто с тобой был ночью? Герцог?

Изабелла

Но…

Король

Так, значит, слуги, войско,
Стража, башни — не защита
От мальчишки Купидона?
Значит, он проходит даже
Через толщу стен дворцовых?
Эту женщину, дон Педро,
В тайную темницу бросьте.
Герцога схватите тоже
И в секрете от придворных
К нам доставьте. Пусть он сдержит
Данное им даме слово.

Изабелла

Государь, меня хоть взглядом
Подарите.

Король

Недостойна
Лик наш видеть та, кто нас
Оскорбляет за спиною.

(Уходит.)


Дон Педро

Ну, идемте, герцогиня.

Изабелла (в сторону)

Я виновна, но позора
Избегу, коль скоро герцог
Грех прикрыть женитьбой склонен.

Уходят.

Зал во дворце герцога Октавьо

Явление первое

Герцог Октавьо, Рипьо.


Рипьо

Отчего в столь ранний час
Встали вы, сеньор? Что с вами?

Октавьо

Даже ночь не гасит пламя,
Что Амур вздувает в нас.
Он — мальчишка непослушный,
А мальчишкам, как мы знаем,
Почивать под горностаем
Меж простынь голландских скучно.
Вот и бог Амур, как дети,
Не охоч ложиться спать;
Если же и лег, то встать
Норовит при первом свете.
Милый образ Изабеллы
Не дает мне сном забыться.
Ну, а раз душе не спится,
Значит, бодрствует и тело,
Охраняя замок чести,
Столь мужчине дорогой.

Рипьо

Вижу я в любви такой
Только придурь, хоть повесьте.

Октавьо

Что это, наглец, за речи?
Ты о чем?

Рипьо

Да все о том,
Что не надо быть глупцом.

Октавьо

Почему ж я глуп?

Рипьо

Отвечу.
Вы любимы ею?

Октавьо

Хам,
Сомневаться в ней не смей!

Рипьо

Я не усомнился в ней,
А вопрос поставил вам.
Страсть она и в вас вселила?

Октавьо

Да.

Рипьо

Тогда сознайтесь сами:
Глупо тосковать по даме,
Коль вы с ней друг другу милы.
Вот когда б ваш пыл любовный
Ей внушал лишь отвращенье,
Вздохи, ревность и томленье
Смысл имели б безусловно.
Но коль скоро дама эта
Любит вас, а вы ее,
Станьте, плюнув на нытье,
Мужем своего предмета.

Октавьо

Рипио, нельзя же мне
С герцогинею-гордячкой
Обращаться, словно с прачкой.

Рипьо

Можно, и притом вполне.
Как и прачка, герцогиня
О замужестве мечтает
И пороком почитает
Нерешительность в мужчине,
Так как то, что взять ему
От красотки милой надо,
Дать она сама бы рада
Другу сердца своему.

Явление второе

Те же, слуга, потом дон Педро и стража.


Слуга

Вас посол испанский хочет
Тотчас видеть, ваша милость.
Стража вместе с ним явилась,
И боюсь я, что пророчит
Нам беду его приход.
Не грозит ли вам тюрьма?

Октавьо

Мне? Да ты сошел с ума!
Пусть войдет.

Входит дон Педро и стража.


Дон Педро

Безгрешен тот,
Кто способен так спокойно
Спать, как вы.

Октавьо

Да разве смею
Предаваться я Морфею,
Коль мой дом, маркиз достойный,
Вы при первой вспышке дня
Посетили столь учтиво?
Чем сюда приведены вы?

Дон Педро

К вам король послал меня.

Октавьо

Коль носителю короны
Чем нибудь могу служить,
Счастлив буду я сложить
Жизнь свою к подножью трона.
Неужели в эту пору
Я уже монарху нужен?
Видно, я с фортуной дружен.

Дон Педро

Нет, вы с ней вступили в ссору:
Принесенная мной весть
Вряд ли будет вам приятна.

Октавьо

Вы чрезмерно деликатны.
Говорите все, как есть.

Дон Педро

Получил я повеленье
Задержать вас.

Октавьо

Правый боже!
Задержать? Меня? За что же?
Нет за мною преступленья.

Дон Педро

Сомневаюсь, но уж раз
Вы не склонны повиниться,
Я скажу, за что в темницу
Велено отправить вас.
В час, когда ночные тени,
Эти черные гиганты,
Сдернув полог мрака с мира,
От рассвета убегали,
Вел король со мной беседу:
Кто кормилом власти правит,
Тот обычно по ночам
Занимается делами.
Вдруг мы слышим вопль: «На помощь!»,
В сводчатых дворцовых залах
Повторенный гулким эхом.
Это женщина кричала.
Бросился король на голос
И увидел, что в объятьях
Изабеллу держит некто,
Наделенный силой страшной:
Ведь на небо замахнуться
Впору разве что титану.
Приказал король схватить их
И ушел, а я остался,
Чтоб арестовать мужчину.
Но, наверно, то был дьявол
В человеческом обличье,
Потому что легче праха,
Взвихренного ураганом,
Он с балкона спрыгнул храбро
И пропал меж мощных вязов,
Кроны над дворцом поднявших.
Герцогиня ж на допросе
Показала, что до брака
Нынче ночью вашей стала,
На обет ваш уповая.

Октавьо

Что, маркиз, вы говорите?

Дон Педро

Только то, что все слыхали
И всему двору известно —
Что прокрались вы к ней тайно,
И…

Октавьо

Молчите! Слышать тяжко
Мне такое о невесте.
Ну, а вдруг, страшась бесчестья,
На себя лгала бедняжка?
Нет, вливайте без оттяжки
Яд мне в мозг своим рассказом,
Хоть от мук, мутящих разум,
Стал болтлив я, как старуха:
Должен то, что входит в ухо,
Я из уст извергнуть разом.
Неужель забыт я милой?
Знать, пословица верна:
«Сладок сон, да явь страшна».
Ревность, что меня томила,
Забывать я начал было,
Убаюканный мечтами,
Но меня беседа с вами
Убедила нынче в том,
Что дурным я счел бы сном,
Если б увидал глазами.
Ах, маркиз, ужель безбожно
Я обманут Изабеллой
И обет она презрела?
Нет, не верю! Невозможно!
Честь — закон мой непреложный,
Но и честью б поступился
Я для той, с кем обручился…
Кто же был с ней на рассвете?
Не ошибка ль тут? Ответьте,
Чтоб ума я не решился.

Дон Педро

В том, что в поднебесной шири
Птицы вольные витают,
Рыбы в море обитают,
А число стихий — четыре,
Нет без счастья славы в мире,
Друг надежен, враг опасен,
Ночь темна, а полдень ясен,
Больше вымысла в сто раз,
Чем содержит мой рассказ,
Так что ваш вопрос напрасен.

Октавьо

Да, кокетка неверна.
Впрочем, это и не странно:
Женщина непостоянна,
Ибо женщина она.
Мне моя беда ясна.
Верю вам, маркиз, вполне я.

Дон Педро

Ну, так будьте впредь умнее,
А пока пусть размышленье
Вам подскажет путь к спасенью.

Октавьо

Бегство?

Дон Педро

Да, и поскорее.

Октавьо

Мне знаком владелец барка,
Что в Испанию плывет.

Дон Педро

Доберетесь до ворот
Без помехи вы по парку.

Октавьо

О, тростинка! О, флюгарка!
Гнев мой бешенством сменился,
Я с отечеством простился,
И за все — она в ответе.
Кто же был с ней на рассвете?
Боже, я ума решился!

Уходят.

Берег моря близ Таррагоны

[67]

Явление первое

Рыбачка Тисбея, одна, с удочкой в руке.


Тисбея

Доныне я одна
Из всех рыбачек здешних,
Чьих ног жасмин и розы
Прибой целует нежно,
Любви еще не знаю
И счастлива безмерно,
Цепей ее, тиранки,
Удачливо избегнув.
Когда над сонным морем
Сверкнут лучи рассвета,
И в поредевшем мраке
Сапфиры волн заблещут,
И утро осыпает
Просторы побережья
То золотою пылью,
То ливнем пенных перлов,
Я здесь внимаю звонким
Любовным птичьим песням
И битве вод с камнями,
Чуть слышной, но извечной,
Иль с удочкой, столь тонкой,
Что весом вдвое легче
Она мельчайших рыбок,
Сижу над синей бездной,
Иль сеть свою закину
И уловляю ею
Чешуйчатых хозяев
Пучины неисчерпной.
Я жизнью наслаждаюсь
Привольно, безмятежно,
И в грудь меня ужалить
Любовь-змея не смеет.
Когда плыву я в лодке
С гурьбой подружек вместе
И волн седую гриву
Мы гребнем вёсел чешем,
Рыбачки предаются
Любовным горьким пеням,
А я, им всем на зависть,
Лишь разражаюсь смехом.
Но, может быть, обходит
Амур меня с презреньем
Лишь потому, что кровом
Мне служит домик бедный,
Что скромны и убоги
Им поднятые к небу
Соломенные башни,
Приют голубок белых?
Но этою соломой
Укрыт сосуд бесценный:
Хранится честь девичья
В ней, словно плод созревший.
Как наша Таррагона
Огнем орудий метких
Бесстрашно отражает
Корсарские набеги,
Так я обороняюсь
Насмешкой, недоверьем
И гордым равнодушьем
От вздохов, слез, обетов.
Взять, например, Анфрисо,
Кто наделен столь щедро
И силою духовной,
И красотой телесной.
В речах он так разумен,
В поступках безупречен,
В сердечной скорби стоек
И в сетованьях сдержан.
И все ж, чуть день погаснет,
Он бродит неизменно
Под окнами моими,
От холода немея,
А утром, с ближних вязов
Охапку веток срезав,
Мой дом украсит ими,
Как праздничной одеждой.
Порой он на гитаре
Иль камышовой флейте
Дает мне серенаду,
Мое не тронув сердце,
Затем что над Анфрисо
Всевластна я, как деспот.
Мне скорбь его отрадна
И сладостны мученья.
Других рыбачек ранит
Любовь к нему смертельно,
А я его сражаю
Своим пренебреженьем.
Уж такова природа
Любви, что к человеку
Нас тем сильнее тянет,
Чем меньше нас он ценит.
О, как приятно думать,
Что этот полдень вешний
Мне страсть не омрачает,
Не отравляет ревность,
Что юность я не трачу,
В отличие от сверстниц,
На множество бесплодных
Любовных увлечений!
Но что же занимаюсь
Я болтовней бесцельной,
Когда за дело браться
Давно настало время?
Заброшу-ка я в воду
Свою уду скорее…
Но что я вижу? Боже!
На камни бросил ветер
Корабль полуразбитый,
И прыгают поспешно
Два человека с борта,
В воде ища спасенья.
Как у павлина хвост,
Корма задралась кверху
И словно посылает
Пучине вызов дерзкий.
Но волны подступают
И к ней, высокомерной,
И вот уже под ними
Она навек исчезла,
И лишь клочок ветрила
На самой верхней рее,
Захлябавшей над хлябью,
Еще по ветру реет.

За сценой крик: «Спасите! Тону!»

Пловца, который тонет,
Спасает спутник верный.
С беднягой за плечами,
Похожий на Энея,
Когда тот шел из Трои
С Анхизом престарелым,[68]
Гряду валов упругих
Он рассекает смело
И вот уж дна коснулся
Ногой на мелком месте.
Помочь ему бы надо —
Увы, пустынен берег.
Тирсео, эй! Анфрисо!
Альфредо!.. Нет ответа.
Ах, слава богу! Вышли
На сушу люди эти.
Спасенный жив, но рухнул
Спаситель без движенья.

Явление второе

Тисбея, Каталинон, который держит на руках дона Хуана, потерявшего сознание; оба насквозь мокрые.


Каталинон

Чтоб спастись, в спасенье надо
Веру твердую питать,
Хананеянке под стать,[69]
И учиться плавать смлада.
Страшно море в непогоду,
Соли в нем довольно тоже.
Ну, зачем в него, о боже,
Влил ты не вино, а воду?
Ведь пищеваренье явно
Портит нам вода сырая,
Даже пресная, речная,
А соленая — подавно.
Выхлебал я поневоле
Столько влаги из пучины,
Что отныне до кончины
Не взгляну на воду боле.
В божий храм ходить — и то я
Больше буду не охотник:
Вдруг да окропит причетник
Там меня, водой святою.
Но сеньор мой весь застыл.
Жив ли он? Вот будет горе,
Если, не погибнув в море,
Мною он погублен был!
Проклят будь смельчак, который,
Вверив утлый челн стихии,
Первым мерить стал морские
Необъятные просторы!
Проклят будь и тот несчастный,
Что края, пустыней синей
Разделенные доныне,
Сшить сумел иглой компа́сной!
Вас я, Ти́фис и Ясон,[70]
Проклинаю!.. Он скончался.
Без хозяина остался
Ты, бедняк Каталинон.
Эх, пропал я!

Тисбея

Что с тобою?
Ты в слезах?

Каталинон

О том я плачу,
Что несчастьем за удачу
Мы ведем расчет с судьбою:
Мой хозяин, вот беда,
Вытащив меня на сушу,
Тут же отдал богу душу.

Тисбея

Нет, он дышит.

Каталинон

Ртом?

Тисбея

Ну, да.

Каталинон

Тем, кто плавает так ловко,
Жабрами дышать пристало,
А не ртом.

Тисбея

Как глуп ты, малый!

Каталинон

Дай обнять тебя, плутовка!

Тисбея

Прочь!.. Беги за рыбаками
В тот вон домик.

Каталинон

А придут?

Тисбея

Все давно уж были б тут,
Будь известно им, что́ с вами.
Стой! Кто этот кавальеро?

Каталинон

Мой сеньор и господин,
Знатный родом дворянин,
Отпрыск оберкамергера.
Он всего через неделю
Будет в графы возведен —
Королем в Севилью он
Был и вызван с этой целью.

Тисбея

Как его, бедняжку, звать?

Каталинон

Дон Хуан Тенорьо.

Тисбея

Ладно.
Ты беги.

Каталинон

Бегу.

(Уходит.)

Явление третье

Тисбея, дон Хуан.


Тисбея (кладет к себе на колени голову дона Хуана)

Отрадно
Лик столь дивный созерцать!
Ах, сеньор, очнитесь!

Дон Хуан

Кто вы?

Тисбея

Дева.

Дон Хуан

Где я?

Тисбея

У меня
На руках.

Дон Хуан

В теченье дня
Умер и воскрес я снова,
Ибо в пенный ад сначала
Был низвержен, а сейчас
Солнце мне из ваших глаз
Райским светом воссияло.
Я, чтоб жизнь свою спасти,
Прыгнул в бездну, но помог
Мне господь у ваших ног
Порт желанный обрести.
Бытие вернул всевышний
Мне затем, чтоб вас любить.
Ведь «любить» — созвучно «быть»,
Если слог отбросить лишний.

Тисбея

В чувствах вы чрезмерно страстны,
Хоть без чувств недавно были.
Знать, опасность вы забыли,
Коли шутите опасно:
В трепет повергать других
Вы не стали б ради шутки,
Если б помнили, как жутко
Было вам в волнах морских.
Наглотались в самом деле
Вы соленой влаги вволю,
Если лестью, словно солью,
Сдобрить речь свою сумели.
Удалось вам слишком много,
Даже, онемев, сказать,
Даже чувств лишась, узнать,
Так не лгите, ради бога!
Словно конь, сгубивший Трою,
Вы в себе таите пламя,
Хоть принесены волнами
И пропитаны водою.
Если смертью от ожога
Вы и мокрый мне грозите,
Что ж, сухой, вы натворите?
Ах, не лгите, ради бога!

Дон Хуан

Счеты с жизнью я бы в море,
Как мудрец, покончил разом,
Если б только знал, что разум
Из-за вас утрачу вскоре.
Лучше сгинуть в многошумной
И седой пучине водной,
Чем терзаться безысходно
В пламени любви безумной.
Вы ведь — солнцем в полдень вешний
И мужчину зноем взгляда
Пепелите без пощады,
Хоть со льдиной схожи внешне.

Тисбея

Ни купанье, ни тревога
Вас отнюдь не охладили:
Вы и льдину растопили.
Так не лгите, ради бога!

Явление четвертое

Те же, Каталинон с рыбаками Анфрисо и Коридоном.


Каталинон

Я привел их.

Тисбея

Твой сеньор
Ожил и пришел в сознанье.

Дон Хуан

К радостям существованья
Возвратил меня ваш взор.

Коридон

Ты звала, Тисбея?

Тисбея

Да.
Коридон, Анфрисо, мне вы
Так нужны!

Коридон

Здесь каждый, дева,
Рад тебе служить всегда.
Лишь раскрой уста-гвоздику —
Исполнять приказ любой
Кинутся наперебой
Все от мала до велика.
Прихоти твоей в угоду
Мы обрыщем мир раздольный,
И обгоним ветер вольный,
И пройдем огонь и воду.

Тисбея (в сторону)

Лесть друзей сладка мне стала,
Хоть вчера смешна была:
Коль правдива их хвала,
Значит, гость не лгал нимало.

(Громко.)

Я на берегу удила,
Вдруг я вижу — тонет бриг.
Двое с борта в море прыг,
И волна их подхватила.
Я — кричать, но не пришли вы:
Видно, зов был слишком тих.
Наконец один из них
Берега достиг счастливо
И на сушу вынес друга,
Туг же рухнув без сознанья.
Преисполнясь состраданья
И немалого испуга,
Я спасенному бежать
За подмогой к вам велела.

Анфрисо

Вот подмога и приспела.
Что изволишь приказать?

Тисбея

Пришлеца ко мне в жилище
Отведите поскорее.
Там его я обогрею,
Обсушу и пообчищу.
Мой отец, как я смекаю,
Тоже будет гостю рад.

Каталинон (тихо, дону Хуану)

Вот красотка! Ну и взгляд!
Дон Хуан (тихо, Каталинону)
Тс-с, умолкни!

Каталинон (так же)

Умолкаю.

Дон Хуан (так же)

Да не вздумай, ротозей,
Ей сболтнуть, кто я такой.

Каталинон (так же)

Вам служу я не впервой!

Дон Хуан (так же)

Я схожу с ума по ней.
Овладею я рыбачкой
В эту ночь, клянусь душою!

Каталинон (так же)

Как?

Дон Хуан (так же)

Молчи и марш за мною.

Коридон

Рыбакам сойтись назначь-ка
Здесь, Анфрисо, через час.
Спляшем, попоем.

Анфрисо

Понятно.
Этот кавальеро знатный
Не соскучится у нас.

Дон Хуан

Гибну я…

Тисбея

Скорей в дорогу!

Дон Хуан

Из-за вас схожу в могилу.

Тисбея

Вы идете?

Дон Хуан

Через силу.

Тисбея

Ах, не лгите, ради бога!

Уходят.


Веласкес. Портрет инфанта Бальтасара Карлоса

1634–1636 гг. Прадо (Мадрид)

Алькасар в Севилье

[71]

Явление первое

Король Альфонс Кастильский, дон Гонсало де Ульоа.


Король

Великий командор, успешно ль было
Посольство ваше?

Дон Гонсало

Принял в Лиссабоне
Меня король — кузен ваш дон Жуан[72].
Флот в тридцать кораблей он снаряжает.

Король

Зачем?

Дон Гонсало

Король сказал — пошлет их в Гоа[73];
Я ж думаю — куда-нибудь поближе.
Мне кажется, Танжер или Сеуту[74]
Займет он этим летом.

Король

В добрый час!
Да взыщет бог кузена новой славой.
Уладили вы спор о рубежах?

Дон Гонсало

За Серпу, Мору, Оливенсу, Торо
Кастилия получит Вильяверде,
И Альмендраль, и Ме́ртулу с Эррерой,[75]
Где ныне вьется португальский стяг.

Король

Мы договор подпишем, дон Гонсало,
Но прежде, невзирая на усталость, —
Досталось вам в пути! — мне расскажите,
Что́ видели.

Дон Гонсало

Вовеки не устану
Я вам служить.

Король

Велик ли Лиссабон?[76]

Дон Гонсало

Нет города в Испании крупнее.
Коль вам угодно, доложу подробно
Я обо всем чудесном, что воочью
Там наблюдал.

Король

Придвиньте кресло мне,
И буду рад послушать я про это.

Дон Гонсало

Да, Лиссабон — осьмое чудо света.
Из провинции Куэнка
В глубине земель испанских
Тахо шумный[77], полноводный
Бег свой к морю начинает.
Через полстраны он мчится,
Достигая океана
В южной части Лиссабона.
Но пред тем как затеряться
В голубых морских просторах,
Образует меж горами
Порт огромный и удобный,
Где кишат суда всех наций.
Разных кораблей там столько,
Что своей столицей славной
Сам Нептун, вздыматель волн,
Мог избрать бы эту гавань.
С запада прикрыт надежно
Лиссабон двумя фортами.
Санту-Жу́льен, Каскаэш —
Вот их наименованья.
В полумиле с небольшим
От столицы португальской
Расположен древний Белен,[78]
Монастырь, где проживает
Братья, чтящая святого,
Чья эмблема — лев и камень.
В том монастыре хоронят
Португальских государей.
До Элка́нтере соседней[79]
По теченью вверх поднявшись,
Мы в обитель ду Жубрегаш
Через милю попадаем.
Там красивую долину
Три крутых холма венчают.
Апеллес — и тот едва ли
Всю их прелесть передал бы:
Те холмы на расстоянье
Кажутся нам жемчугами,
Свисшими с небес прозрачных.
Этот монастырь богатый
Затмевает десять Римов
Красотою божьих храмов,
Общежительств и подворий,
Командорств и прочих зданий,
Праведностью и смиреньем
Высокоученой братьи
И великолепьем церкви
Богоматери Скорбящей —
Не видал в испанских землях
Я сооруженья краше.
Но особенно чудесен
Вид с высокой кровли замка.
На шесть миль вдоль побережья
Растянулись лентой яркой
Шестьдесят больших селений.
Высится меж них громада —
Монастырь де Удивелаш[80].
Келий в нем шестьсот пятнадцать,
А живет в тех кельях больше
Тысячи двухсот монахинь.
От него до Лиссабона
На пространстве очень малом
Живописно разместилось
Тысяча сто тридцать разных
Вилл и дачек, окруженных
Плодоносными садами.
В Бетике у нас «кортихо»
Эти зданья называют.[81]
Посреди столицы есть
Площадь круглая, большая
Под названьем ду Руси́о —
Нет ей по размерам равных.
Океан на месте том
Лишь сто лет назад плескался,
Нынче ж там число домов
Тридцать тысяч превышает.
С площади той к руа Нова,
То есть, на наречье нашем,
К Новой улице выходишь,
А на ней в бессчетных лавках
Все сокровища Востока
Выставлены на продажу.
Сказывал король, живет
Там купец, чье состоянье
Таково, что на фанеги
Деньги он теперь считает.[82]
Дальше, за дворцом монаршим,
Снова тянутся причалы,
Где с судов, — а их так много,
Что и не окинешь глазом, —
Моряки ячмень французский,
Рожь английскую сгружают.
Королевский же дворец,
Чьи стопы лобзает Тахо,
Выстроен еще Улиссом.[83]
Потому и город самый
На латинском языке
Назван был Улиссибоном.
Герб его — изображенье
Окровавленных стигматов[84]
На подножье в виде сферы:
Удостоен этих знаков
Был король Альфонс Энрикес
В день, когда разбил он мавров.
Много в Таразане, то есть
В лиссабонском арсенале,
Всяческих судов военных,
В том числе таких гигантских,
Что, сдается, чуть не в звезды
Упираются их мачты.
Вот что поражает там:
Коль попотчевать хозяин
Пожелает гостя рыбой,
То ее не покупает,
А забрасывает в море
Сеть свою с порога прямо,
И уже через минуту
В ней улов трепещет влажный.
К ночи в лиссабонский порт
Прибывают сотни барок,
Привозящих в этот город
Всевозможные припасы:
Овощи, плоды и живность,
Хлеб, дрова, вино и масло,
Снег с нагорий де Эстрела[85].
А разносчики с лотками
Разбирают те товары
И сбывают горожанам.
Словом, легче звезды в небе
Сосчитать, чем вам словами
Этот город знаменитый
Описать хотя б отчасти.
В нем живет сто тридцать тысяч
Человек, и — я кончаю —
Дон Жуан, его король,
Ваши руки лобызает.

Король

Краткий ваш рассказ поведал
Мне о бо́льшем, дон Гонсало,
Чем узнать я сам сумел бы,
Будучи на месте вашем.
Дети есть у вас?

Дон Гонсало

Лишь дочь.
Так она собой прекрасна,
Что сполна свое искусство
В ней природа исчерпала.

Король

Сам найду я мужа ей.

Дон Гонсало

Я ж вам за нее согласье
Дать заранее готов,
Кто бы ни был ваш избранник.

Король

Это дон Хуан Тенорьо,
Знатный родом севильянец.
Он сейчас в отъезде.

Дон Гонсало

Новость
Сообщу я донье Анне.

Король

В добрый час! Ступайте к ней
И с ответом возвращайтесь.

Уходят.

Берег моря близ Таррагоны

Явление первое

Дон Хуан, Каталинон.


Дон Хуан

Раздобудь-ка, шаматон,
Лошадей.

Каталинон

Я весь свой век
Жил, как честный человек,
Хоть зовусь Каталинон,
Иль «пачкун», иль даже «трус».
Но, на имя невзирая,
Грязным делом никогда я
Руки пачкать не решусь,

Дон Хуан

Все устрой, пока бездумно
Песни рыбаки горланят,
И сюда, чуть ночь настанет,
Пригони коней бесшумно —
Ускользнуть перед рассветом
Незаметно надо нам.

Каталинон

Значит, ждет Тисбею срам?

Дон Хуан

Не питай сомнений в этом
Я ведь озорник умелый.
Разве ты не знаешь, кто я?

Каталинон

Знаю — бич всех женщин.

Дон Хуан

Мною
Страсть к рыбачке овладела.

Каталинон

Бросить девушку и скрыться
Это ль за радушье плата?

Дон Хуан

Бросил же Эней когда-то
Карфагенскую царицу.[86]

Каталинон

Вы коварно и жестоко
Женщин губите, но, верьте,
В том раскаетесь по смерти.

Дон Хуан

До нее еще далеко!
Ты и впрямь не только плут,
Но и трус.

Каталинон

Вполне возможно,
Да зато меня в безбожном
Озорстве не упрекнут.
Вот и ваша жертва.

Дон Хуан

Что ты
Медлишь? Марш, ищи коней.

Каталинон

Ах, бедняжка! Чем мы ей
Воздадим за все заботы!

(Уходит.)

Явление второе

Дон Хуан, Тисбея.


Тисбея

Ни минуты больше я
Не могу прожить без вас.

Дон Хуан

Знай, меня на этот раз
Не обманет ложь твоя.

Тисбея

Я не лгу.

Дон Хуан

Так отчего же
Стать моею не стремишься?

Тисбея

Я твоя.

Дон Хуан

Чего боишься?
Что, скажи, тебя тревожит?

Тисбея

Я боюсь, что поплатиться
За любовь к тебе должна.[87]

Дон Хуан

Коль ты ею впрямь полна,
Нечего тебе страшиться.
Ради той, кого люблю,
Все отдам я, что имею,
Смерть приму, не сожалея.
Верь, я в брак с тобой вступлю.

Тисбея

Мы — не ровня.

Дон Хуан

Что мне в том?
Там, где правит Купидон
И царит его закон,
Равноправны шелк с холстом.

Тисбея

Верить мне тебе иль нет?
Ах, коварны все мужчины!

Дон Хуан

Ты чернишь меня безвинно.
За один твой взгляд, мой свет,
Я продать согласен душу.

Тисбея

Уступлю я, если слово
Стать мне мужем дашь ты снова.

Дон Хуан

Я обета не нарушу
И с тобою, черноокой,
Обвенчаюсь.

Тисбея

Помни все же:
Суд по смерти ждет нас божий.

Дон Хуан (в сторону)

Да него еще далеко!

(Громко.)

Я твой верный раб, покуда
Мы с тобою не умрем.
Вот моя рука.[88]

Тисбея

Во всем
Я тебе покорна буду.

Дон Хуан

Весь горю я. Ждать нет мочи.

Тисбея

В домике моем невзрачном
Мы с тобой утехам брачным
Предадимся нынче ночью.
В тростниках прибрежных скройся,
А когда пора придет,
Я впущу тебя.

Дон Хуан

Где вход?

Тисбея

Покажу, не беспокойся.

Дон Хуан

Друг мой, счастлив я глубоко.

Тисбея

Знай, коль ты солгал сегодня,
Гнев тебя сразит господний.

Дон Хуан (в сторону)

Ну, до этого далеко!

Уходят.

Явление третье

Коридон, Анфрисо, Фелиса и музыканты.


Коридон

Чтоб деревню за столицу
Мог наш знатный гость принять,
Надо девушек созвать.
Пусть придут повеселиться.

Анфрисо

Роса! Флора! Алехандра!

(В сторону.)

Страсть, зачем огнем твоим,
Не сгорая, мы горим,
Словно злая саламандра?

(Громко.)

Погодим плясать немножко —
Что-то не видать Тисбеи.

Фелиса

Где она?

Коридон

Идем за нею.

Фелиса

Постучимся к ней в окошко.

Коридон

Не спешит она, тщеславясь
Тем, что гость у ней столь видный.
Думает, друзьям завидно.

Анфрисо

Нас и вправду гложет зависть.

Фелиса

Запевайте — и попляшем.
Ждать ее нам не с руки.

Анфрисо (в сторону)

Ревность, сколько ты тоски
Поселяешь в сердце нашем!

Все (поют)

Девушка ловила рыбу
В синем море сетью,
Но не рыба — наши души
Угодили в невод.

Явление четвертое

Те же, Тисбея.


Тисбея

Горе мне! Горю сама я,
И горит мое жилище.
Грянь, набат! Пожар слезами
Я залить, увы, не в силах.
Кров мой бедный скоро станет,
Словно Троя, пепелищем —
Со времен ее паденья
Не щадит Амур и хижин.
Где им устоять, смиренным,
Пред огнем неумолимым,
Превратившим в жалкий прах
Илионские твердыни!
Воды́, воды́! Пожар, друзья, тушите!
Помилосердствуй, страсть, иль я погибла!
О мой дом, вертеп порока
И приют злодеев низких,
Слабости моей сообщник
И позора очевидец,
Пусть в твои златые кудри
Жемчугом вплетутся искры,
Пусть прилижет их огонь
И расчешет ветер дикий!
О, сладкоречивый, дерзкий
И коварный соблазнитель,
На мою беду сюда,
Как корсар, ты морем прислан!
Воды, воды! Пожар, друзья, тушите!
Помилосердствуй, страсть, иль я погибла!
Ах, зачем я так жестоко
Над мужчинами глумилась!
Тот бывает сам осмеян,
Кто смеется над другими.
Кавальеро, мной пригретый,
Обещав на мне жениться,
Отнял девство у меня,
Имя доброе похитил.
Я изменника сама же
Перед бегством окрылила,
Одолжив его слуге
Двух своих коней ретивых.
Все в погоню!.. Нет, не надо.
Пусть куда угодно мчится.
Упрошу я короля
За мою отмстить обиду.
Воды, воды! Пожар, друзья, тушите!
Помилосердствуй, страсть, иль я погибла!

(Уходит.)

Явление пятое

Те же, кроме Тисбеи.


Коридон

В путь! Обманщика догоним!

Анфрисо

Я, хоть в том сознаться стыдно,
Рад в душе, что за меня
Ей сполна воздал всевышний.
Но пойдемте вслед за нею,
Чтобы горшего насилья
Над собою, обезумев,
Бедная не учинила.

Коридон

Вот возмездье за надменность.

Тисбея (за сценой)

Воды, воды!

Анфрисо

К берегу она спустилась,
Оглянулась… Стой, Тисбея!..
Поздно! Бросилась в пучину.

Тисбея (за сценой)

Воды, воды! Пожар, друзья, тушите!
Помилосердствуй, страсть, иль я погибла!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Алькасар в Севилье.

Явление первое

Король Альфонс, дон Дьего Тенорьо, старик.


Король

Да что вы говорите!

Дон Дьего

Это правда,
И вот письмо, в котором сообщает
Мой брат и ваш посол, что дон Хуан
Ночной порой в покоях королевских
Застигнут был с красавицей придворной.

Король

Со знатной?

Дон Дьего

С герцогиней Изабеллой.

Король

Что! С Изабеллой?

Дон Дьего

К сожаленью, с нею.

Король

Какая дерзость! Где же он теперь?

Дон Дьего

Скрывать не стану от монарха правду:
Сегодня ночью со своим слугой
В Севилью он приехал.

Король

Вам известно,
Как вас я чту. Поэтому немедля
Мы обо всем в Неаполь сообщим,
Озорника на Изабелле женим
И герцогу Октавио, который
Безвинно пострадал, вернем покой,
А вы покамест сыну объявите,
Что изгнан он.

Дон Дьего

Куда?

Король

Пускай в Лебриху[89]
Сегодня же отправится да помнит,
Что лишь заслугам своего отца
Обязан он столь мягким наказаньем.
Но как мне быть с Гонсало де Ульоа,
Чью дочь за сына вашего просватал
Я чересчур поспешно?

Дон Дьего

Государь,
Какое б вы ни приняли решенье,
На все готов я, чтоб не пострадала
Честь дочери подобного отца.

Король

Уже придумал я, как все уладить:
Чтобы в обиде не был дон Гонсало,
Гофмаршалом назначу я его.[90]

Явление второе

Те же, слуга.


Слуга

Приема дворянин заезжий просит.
Он герцогом Октавио назвался.

Король

Октавио?

Слуга

Да, государь.

Король

Наверно,
Он вызнал, что́ наделал дон Хуан,
И хочет, чтобы я ему позволил
Обидчика на поединок вызвать.[91]

Дон Дьего

В руках державных ваших жизнь моя,
Но что мне в ней, коль скоро жизнь утратит
Единственный мой сын? Он непослушлив,
Но доблестен и смел не по годам,
За что и прозван Гектором Севильским
Был сверстниками юными своими.
Пусть разум жажду мести обуздает.
Молю вас, если можно, поединок
Предотвратить.

Король

Я понял все и в просьбе
Вам, лучший из отцов, не откажу.

(Слуге.)

Пусть герцога введут сюда.

Слуга уходит.


Дон Дьего

Целую
Я руки вам за милость столь большую.

Явление третье

Те же, герцог Октавьо в дорожном платье.


Октавьо

О государь, не возбраняйте мне,
Изгнаннику, припасть к подножью трона.
Найти себе приют у вас в стране
Надеюсь я, отечества лишенный.

Король

Да встаньте же, Октавио!

Октавьо

Вдвойне
Была ко мне судьба неблагосклонна:
Безвинно я мужчиной оскорблен,
В обман коварной женщиной введен.

Король

Я знаю: нет за вами преступленья,
О чем монарху вашему и дам
Немедля знать — пусть сан и положенье
Вернет по справедливости он вам,
А я женю с его соизволенья
Вас на одной из здешних знатных дам,
В сравнении с которой можно смело
Назвать уродом даже Изабеллу.
Достойный дворянин ее отец.
То командор великий Калатравы
Гонсало де Ульоа, удалец,
Чью доблесть хвалит даже мавр лукавый —
Трус, как известно, по природе льстец.
Она ж сама, чьи непорочны нравы,
Чью добродетель вся Севилья чтит,
Как солнце, меж кастильских звезд блестит.

Октавьо

Я рад, что приведен сюда судьбою:
Ваш выбор, государь, мне люб и мил.

Король (дону Дьего)

Возьмите гостя нашего с собою
И так примите, чтобы не корил
Он нас потом.

Октавьо

Кто к вам прибег с мольбою
Тот получает больше, чем просил.
В ряду Альфонсов — упокой их, боже! —
Одиннадцатый вы и первый все же.

Уходят.

Улица в Севилье

Явление первое

Герцог Октавьо, Рипьо.


Рипьо

Как вас приняли?

Октавьо

Я принят
Был с такою теплотою,
Что для нас, мой друг, с тобою
Время бедствий скоро минет.
Словно Юлий Цезарь новый,
Цезаря я посетил,
Убедил и победил.[92]
Дал Альфонс Кастильский слово
Мне найти жену в Севилье
И в Неаполь написал,
Чтоб с меня опалу снял
Наш монарх.

Рипьо

Не зря в Кастилье
Прозван он «Великодушным»!
Значит, вас оженят здесь?

Октавьо

У меня, бесспорно, есть
Основанья быть послушным:
Славится Севилья всюду
Не одними лишь своими
Сыновьями удалыми.
Женщины в ней тоже — чудо.
Где еще такою страстью
Дышат их движенья, взгляды?
Где изящней их наряды?
Я уже забыл от счастья
Все, о чем душа скорбела.

Явление второе

Те же, Дон Хуан, Каталинон.


Каталинон (дону Хуану, тихо)

Стойте! Вон стрелец злосчастный,
Так упорно, но напрасно
Целившийся в Изабеллу
И так ловко в козерога
Превращенный вами.

Дон Хуан (тихо)

Тихо!

Каталинон (в сторону)

Льстив он что-то. Значит, лиха
Хватит герцог.

Дон Хуан

Ради бога,
Извините, что не смог
Попрощаться с вами я —
По приказу короля
Отбыл я в кратчайший срок
Из Неаполя домой.

Октавьо

Извинения излишни,
Коль, на радость мне, всевышний
Вас в Севилье свел со мной.

Дон Хуан

Кто б подумать мог, что здесь я
Повстречаюсь снова с другом!
Верьте, к вашим быть услугам
Для себя сочту я честью.
Но сознайтесь: хоть хорош
Ваш Неаполь знаменитый,
Морем ласковым омытый,
А Севилья лучше все ж.

Октавьо

Заведи вы речь об этом
В городе моем родном,
Был бы вам, клянусь творцом,
Только громкий смех ответом.
Но теперь, когда судьба
Побывать мне здесь судила,
Я вам сам скажу, мой милый:
Ваша похвала слаба.
Кто это идет сюда?

Дон Хуан

Вы маркиза де ла Моту
Видите. Сказать мне что-то,
Верно, хочет он…

Октавьо

Когда
Вам понадобится друг
Или шпага — дайте знать.

Каталинон (в сторону)

Лучше б имя ты опять
Другу одолжил — а вдруг
Дама подвернется нам.

Октавьо

Рад был встрече. До свиданья.

Каталинон

Всех, кто возымел желанье
Просто так иль по делам
Повидать Каталинона,
Жду я…

Рипьо

Где?

Каталинон

На Пахарильос,
В кабачке.

Рипьо

Уговорились.

Каталинон

Рад, что малый вы смышленый.

Октавьо и Рипьо уходят.

Явление третье

Дон Хуан, Каталинон, маркиз де ла Мота и его слуга.


Мота

Вот вы где! Ищу часами
Я вас, дон Хуан, а вы
И не вспомните, увы,
Обо мне, хотя друзьями
Мы слывем.

Дон Хуан

Я восхищен
Тем, что друга здесь встречаю —
Я без вас, маркиз, скучаю.

Каталинон (в сторону)

Вот теперь не лжет и он!
Вообще, — в виду, конечно,
Здесь я не имею дам, —
Мой сеньор по всем статьям —
Кавальеро безупречный.

Дон Хуан

Что слыхать в Севилье?[93]

Мота

Тут
Все, как встарь.

Дон Хуан

А пол прекрасный?

Мота

Старится — и ежечасно.

Дон Хуан

Что с Инес?

Мота

В Вехер везут.[94]

Дон Хуан

Но зачем?

Мота

Пора на глушь
Променять бедняжке свет:
Ведь на вид ей дашь сто лет,
И глуха она к тому ж.

Дон Хуан

Как Костанца?

Мота

Молодится,
Хоть давно уж облысела
И, как все, чье дряхло тело,
От бессонницы томится.

Дон Хуан

Не беда! Ей ниспошлет
Вечный сон всевышний вскоре.
Теодора?

Мота

Галльской хворью
Отболела прошлый год
И, осыпавши намедни
Нас цветами красноречья,
Нанесла себе увечье —
Выплюнула зуб последний.

Дон Хуан

Хулиана с Кандилехо?[95]

Мота

Тщится скрыть свои морщины…

Дон Хуан

И представиться невинной?

Мота

Да, но только без успеха.

Дон Хуан

Так же ли страннолюбивы
Девки в Кантарранас?

Мота

Да.
Гостю отопрут всегда.

Дон Хуан

Живы ль две сестрицы?

Мота

Живы.
С Селестины взяв пример,[96]
Обучает их мамаша
Очищать к