КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 403030 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171517
Пользователей - 91555
Загрузка...

Впечатления

desertrat про Шапочкин: Велит (ЛитРПГ)

Читать можно. Но столько глупостей, что никакая снисходительность не выдерживает. С перелистыванием бросил на первой трети.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Шляпсен про Шаханов: Привилегия выживания. Часть 1 (СИ) (Боевая фантастика)

С удовольствием жду продолжения.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Зверев: Хаос (СИ) (Фэнтези)

думал крайняя книга, но похоже будет еще и не одна

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
RATIBOR про Красницкий: Сборник "Сотник" [4 книги] (Боевая фантастика)

Продолжение серии "Отрок"...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Ван хее: Стихи (Поэзия)

Жаль, что перевод дословный, без попытки создать рифму.
Нельзя так стихи переводить. Нельзя!
Вот так надо стихи переводить:
Олесь Бердник
МОЛИТВА ТАЙНОМУ ДУХУ ПРАОТЦА

Понад світами погляду і слуху,
Над царствами і світла, й темноти —
Прийди до нас, преславний Отче Духу,
Прийди до нас і серце освяти.

Під громи зла, в годину надзвичайну,
Коли душа не зна, куди іти,
Зійди до нас, преславний Отче Тайни,
Зійди до нас, і думу освяти.

Відкрий нам Браму, де злагода дише,
Дозволь ступить на райдужні мости!
Прийди до нас, преславний Отче Тиші,
Прийди до нас, і Дух наш освяти.

Мой перевод:

Над миром взгляда и над миром слуха,
Над царством света, царством темноты —
Приди к нам, о преславный Отче Духа,
Приди к нам и сердца нам освяти.

Под громы зла, в тот час необычайный,
Когда душа не ведает пути,
Сойди к нам, о преславный Отче Тайны,
Сойди к нам, наши мысли освяти.

Открой Врата нам, где согласье дышит,
Позволь ступить на яркие мосты!
Приди к нам, о преславный Отче Тиши,
Приди к нам, наши Души освяти.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Stribog73 про Бабин: Распад (Современная проза)

Саша Бабин молодой еще человек, но рассказ очень мне понравился. Жаль, что нашел пока только один его рассказ.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Балтер: До свидания, мальчики! (Советская классическая проза)

Почитайте, ребята. Очень хорошая и грустная история!

P.S. Грустная для тех, кому уже за сорок.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
загрузка...

Любовная лирика классических поэтов Востока (fb2)

- Любовная лирика классических поэтов Востока (пер. Сергей Васильевич Шервинский, ...) 2 Мб, 347с. (скачать fb2) - Омар Хайям - Абдуррахман Джами - Шамсиддин Мухаммад Хафиз - Абульхасан Рудаки - Имруулькайс

Настройки текста:



Любовная лирика классических поэтов Востока Переводы с арабского, персидского, турецкого Составление и вступительная статья Михаила Курганцева Иллюстрации Равила Халилова


«Говорите только о любви…»

1

Удивительным свойством обладает любовная лирика прошлого — какой-то особой, непостижимой независимостью от времени, почти абсолютной неувядаемостью. Самые старые по возрасту строки любви, созданные тысячелетия назад безымянными поэтами Древнего Востока, эллинкой Сафо, римлянами Катуллом и Овидием, воспринимаются в XX веке как отзвуки чувств, по сути своей таких же, как наши.

Дань времени платят неизбежно все, даже самые славные творения духа, но для стихов о любви она минимальна или ее нет совсем. Лирические герои здесь — наши живые собеседники, порой наши двойники, почти мы сами. Вся полнота переживаний, породившая эту лирику, доступна нам и зачастую изведана нами. И голос влюбленного поэта, звучащий из невообразимой дали времен, по-своему и щедро помогает восполнить сегодняшний дефицит счастья.

Почему это происходит — сразу ответить трудно. Борис Пастернак в «Замечаниях к переводам из Шекспира» пишет: «В ряду чувств любовь занимает место притворно смирившейся космической стихии. Любовь так же проста и безусловна, как сознание и смерть, азот и уран. Это не состояние души, а первооснова мира… Самое высшее, о чем может мечтать искусство, — это подслушать ее собственный голос, ее всегда новый, небывалый язык».

И, видимо, высокая степень овладения этим небывалым языком, ритмом и мелодиями этой безначальной космической стихии и есть причина того, что старинные стихи о любви проникают, не постарев, не став уважаемой музейной окаменелостью, к новым народам, в новые эпохи, звучат в переложении на новые наречия, передают свою жизненную силу и красоту новым и новым поколениям любящих и любимых.

Думаю, что в полной мере мы можем это сказать и о средневековой любовной лирике народов Востока, написанной на арабском, персидском, турецком языках. Создавалась она поэтами стран, расположенных на огромном пространстве — от предгорий Гималаев до берегов Атлантики. Стихи, представленные на страницах этой книги, охватывая более двенадцати столетий — период с VI по XVIII век, — тем не менее восходят, на наш взгляд, к одному общему литературно-творческому источнику, из которого вплоть до наших дней черпают мастера поэтического искусства, пишущие о самом человечном из всех человеческих чувств.

…Седьмой век нашей эры. Аравийский полуостров. Юноша Кайс ибн аль-Мулаввах из племени Бену Амир слагает стихи о своей несчастной любви к Лейле, которая отдана в жены другому. Бедуинские поэты Аравии издавна воспевали любовь. Но не знающая пределов страсть к одной-единственной и никем не заменимой женщине, охватившая Кайса и воплотившаяся в его стихах, — нечто дотоле неслыханное, не имевшее аналогий и прецедентов ни в жизни, ни в поэзии.

Любовь эта представляется современникам поэта безумным наваждением, тяжелой болезнью души. Родичи увозят Кайса для исцеления в Мекку, к священному черному камню — Каабе[1]. Но вместо мольбы об избавлении от недуга поэт обращается к богу со стихами, в которых просит не лишать его любви к Лейле, «не исцелять больного», не отлучать от самого важного, по его убеждению, священного завета — любить, от самого бесценного дара, какой может выпасть на долю смертного, ибо он не в силах — не может и не желает — отречься от своего всепоглощающего чувства. «Болезнь» неизлечима, она остается с поэтом до самой кончины. Кайс навсегда входит в арабскую поэзию, а затем и в литературу множества народов под именем Маджнуна — «обезумевшего от любви».

Маджнун — герой бесчисленных и разноязыких песен, стихов, фольклорных повествований. О его любви к Лейле сложены поэмы великими творцами литературы Востока — Низами, Дехлеви, Джами, Навои. В наше время ему посвятили поэмы Аветик Исаакян и Луи Арагон. Имя Маджнуна давно — на Востоке и на Западе — стало нарицательным: так называют верного влюбленного, охваченного неисцелимой страстью.

В чем причина столь поразительного бессмертия юного бедуинского поэта? Вероятно, в том, что любовь Маджнуна, запечатлевшись в поэтическом слове, стала удивительным нравственно-эстетическим открытием — в конечном счете для всего человечества. Она раскрылась не как одно лишь чувственное влечение, а прежде всего как беспредельное и самозабвенное, не ведающее никаких преград и запретов, бескорыстное и самоотверженное чувство, целиком и без остатка заполнившее все сознание любящего. Поэт на опыте собственной жизни открыл истинную сущность любви, заключающуюся в том, что полюбивший добровольно отказывается не только от всех иных радостей и соблазнов мира внешнего, но даже от своего — обособленного — внутреннего мира, от самого себя, тем самым полностью самореализуясь как личность, предельно и до конца раскрывая все свое духовное богатство. Эта сущность любви в стихах Маджнуна выразилась гармонично, искренне, индивидуально неповторимо, и отсюда берет начало один из истоков той любовной лирики — как восточной, так и западной, — которая пришла на смену древней эротической поэзии и донесла до наших дней подлинно человеческий взгляд на любовь.

Такое понимание любви имел в виду Фридрих Энгельс, когда писал: «Современная половая любовь существенно отличается от простого полового влечения, от эроса древних. Во-первых, она предполагает у любимого существа взаимную любовь; в этом отношении женщина находится в равном положении с мужчиной, тогда как для античного эроса отнюдь не всегда требовалось ее согласие. Во-вторых, сила и продолжительность половой любви бывают такими, что невозможность обладания и разлука представляются обеим сторонам великим, если не величайшим несчастьем; они идут на огромный риск, даже ставят на карту свою жизнь, чтобы только принадлежать друг другу… Появляется новый нравственный критерий для осуждения и оправдания половой связи: спрашивают не только о том, была ли она брачной или внебрачной, но и о том, возникла ли она по взаимной любви или нет?»[2]

И именно такое истинно человечное отношение к любви и любимому человеку, это, если можно сказать, «маджнуновское» начало стало определяющей основой, характерной чертой любовной лирики лучших мастеров арабского, персидского, турецкого классического стиха.

Конечно, этой поэзии мешал полностью раскрыться веками нараставший груз литературных условностей и традиционных канонов. На любовные стихи зачастую ложился налет мистико-теологических иносказаний. Иной раз тщетными оказывались попытки поэтов сохранить свое лицо, уберечь лучшее в своем творчестве от требований феодальных властителей, от цензуры религиозных фанатиков и ортодоксов, ревнителей аскетической морали и попросту влиятельных людей, не любящих и не понимающих поэзию.

Жизнь была, как правило, жестко регламентирована, и для задыхающегося в этой атмосфере поэта оставалась единственная отдушина, единственная сфера «тайной свободы» — мир личного, интимного. Что было делать? Воспевать череду свиданий и разлук, радости застолья и ложа, телесную красоту своей избранницы, жажду земных наслаждений? Но лучшие поэты не могли ограничиться только этим и в своих стихах выше всего ставили искренность, самозабвенность и свободу своего чувства, — а такое было подозрительно и опасно, это подрывало господствующую мораль и общепризнанный образ жизни. Певец такой любви ставился на одну доску с еретиком и богохульником и зачастую подвергался гонениям.

И все-таки любовная лирика, достойная так называться, — стихи, полные изящества и блеска, отличающиеся яркой и красочной образностью, темпераментным и гибким ритмом, гармоничной звукописью, богатством и многоцветностью поэтического языка, — пробивала дорогу в мир. Голос поэта — зов вольной страсти, не признающей каких-либо ограничений, голос, славящий нежность и доброту, полный жизненной силы, одновременно целомудренный и чувственный, утверждал бессмертие и неповторимость любви вопреки всему мертвящему и неполноценному, чужой злой воле, слепым случайностям и повседневным невзгодам. И нельзя не согласиться с Гегелем, который, оценивая в своей «Эстетике» восточную классическую лирику, подчеркнул, что в ней «непрерывно звучит тон радости, красоты и счастья».

2

В любовно-лирическую поэзию, эту бесконечно длящуюся всемирную «песнь песней», арабские поэты средневековья внесли свою, ничем не заменимую ноту. Рожденная в бедуинских шатрах, под звездным небом аравийских пустынь, в долгие часы перекочевок и стоянок, лирика арабов отмечена именами замечательных мастеров поэзии, творивших в самых разных краях огромного арабо-мусульманского мира, сложившегося в средние века.

Имруулькайс (ок. 500–540) — один из самых знаменитых поэтов доисламской эпохи, выходец из североаравийской племенной знати, долго вел жизнь беспечного стихотворца-бродяги. Он создал небольшую лирическую поэму — муаллаку «Постойте! Поплачем!», которая в последующие столетия стала предметом поклонения и образцом для множества поэтов. Стихи Имруулькайса о любви удивительно непосредственны и обаятельны. Он восхищается земной красотой, прелестями возлюбленной, радостно и подробно описывает ее внешность, воспевает свои любовные подвиги — тайные ночные свидания, похищения красавиц, учинявшиеся наперекор строгим и жестоким семейно-родовым нормам и запретам.

В аравийской поэзии с середины VII века развивается целое направление любовной лирики — узритская поэзия, которую связывают, согласно преданию, с названием аравийского кочевого племени узра, где издавна слагались песни о несчастных влюбленных. К этой поэтической традиции тематически примыкало и творчество уже упомянутого нами поэта Маджнуна (Кайса ибн аль-Мулавваха), умершего около 700 года.

Седьмое столетие — первый век мусульманской эры. Пророк Мухаммед и его непосредственные преемники не жаловали поэзию, видя в ней — не без оснований — опасного соперника в борьбе за монопольную власть над душами людей. Уже в наше время крупнейший английский арабист Хэмилтон Гибб констатировал «тот поразительный факт, что возникновение и распространение ислама не вдохновили ни одного поэта этой столь поэтически одаренной нации».

Истинных поэтов вдохновляло иное. Парадоксально, что именно в Мекке, бок о бок с важнейшими реликвиями ислама и их ревностными почитателями, родились шедевры светской лирики Омара ибн Аби Рабиа (644–712) — поэзия человечная и искренняя, говорившая простым и ясным языком о земном чувстве, открытом любому человеческому существу, — о любви.

В стихах мекканца впервые в арабской поэзии зазвучала пусть не прямая, но достаточно последовательная полемика против исламских аскетических идеалов. Песни любви Омара ибн Аби Рабиа воспринимались как защита жизнелюбия, светлого взгляда на реально существующий мир, как признание полноценности и многообразия человеческого бытия. Все это было дорого современникам поэта — мекканским арабам, которые, признав аллаха, Мухаммеда и Коран, продолжали любить земную жизнь и все ее радости.

Омара ибн Аби Рабиа европейские ориенталисты называют «Дон-Жуаном Мекки», «Овидием Аравии и Востока». Он, как повествуют современники, был красивым, веселым, полным обаяния и доброжелательности человеком, любимцем богатых и знатных молодых паломниц, прибывавших на поклонение в Мекку со всех концов полуострова.

Любовь, воспеваемая Омаром, — всегда свободное чувство, чуждое какой-либо регламентации — религиозно-этической или семейно-правовой. Поэт не писал ни происламских дидактических касыд, ни придворных панегириков[3]. Ни духовные, ни светские властители не были адресатами его стихов. И, конечно, не гурии загробного мира, блаженного рая для правоверных, обещанного Кораном, а живые, реально существующие любящие и любимые неизменно находятся в центре внимания его лирики. Поэт всегда говорит о подлинных, земных, осязаемых и ярких переживаниях, которые дарит человеку любовь.

Фанатики-аскеты преследовали Омара ибн Аби Рабиа, и ему не раз приходилось отправляться в изгнание, покидать родную Мекку. Но слава непревзойденного певца любви прочно утвердилась за ним еще при жизни. Она остается неизменной в течение тринадцати столетий. Выдающийся египетский писатель XX века Таха Хусейн справедливо считает Омара ибн Аби Рабиа «самым выдающимся мастером любовной лирики, которого когда-либо знали арабы».

Современником горожанина Омара ибн Аби Рабиа был кочевник-бедуин Джамиль ибн Абдаллах (ок. 660–701), наиболее яркий поэт узритского направления. Он происходил из прославленного своей любовной поэзией племени узра, и в его стихах нашла самое полное и последовательное воплощение концепция роковой любви, несчастной и чистой. Лирические герои Джамиля ибн Абдаллаха и Омара ибн Аби Рабиа — антиподы: целомудренный и незадачливый влюбленный бедуин противостоит мекканскому гедонисту[4], весельчаку и жизнелюбу. Любовь Джамиля к Бусейне, трагическая и неузаконенная, верная и мучительная, выступает в его стихах как неодолимое, обогащенное страданием чувство, породившее сильное поэтическое эхо не только в литературе арабов.

Восточные предания о любви узритов (или, как говорили в прошлом, племени Азра) отразились спустя тысячелетие с лишним в творчестве такого лирика, как Генрих Гейне, написавшего стихотворение «Азр», которое уместно здесь привести в переводе В. Левика:

Каждый день в саду гуляла
Дочь прекрасная султана,
В час вечерний, в той аллее
Где фонтан, белея, плещет.
Каждый день невольник юный
Ждал принцессу в той аллее,
Где фонтан, белея, плещет, —
Ждал и с каждым днем бледнел он.
Подойдя к нему однажды,
Госпожа спросила быстро:
«Отвечай мне, как зовешься,
Кто ты и откуда родом?»
И ответил раб: «Зовусь я
Мохаммед. Моя отчизна —
Йемен. Я из рода Азров —
Тех, кто гибнет, если любит».

Среди арабских поэтов VIII века, живших на земле Ирака, которая стала сердцевиной огромного Багдадского халифата, были блистательные мастера любовной лирики. Прежде всего это Башшар ибн Бурд (714–783), сын перса-раба, слепой уроженец Басры. Он был человек смелый, язвительный и насмешливый — не раз его преследовали за сатирические стихи и еретические речи. О любви Башшар ибн Бурд написал по-новому, просто и правдиво, с удивительной достоверностью, с множеством жизненных деталей и реалистических наблюдений, отказываясь от условностей, от традиционной архаики. Земная, понятная простому человеку любовь с ее нехитрыми, но столь дорогими сердцу радостями и заботами говорит с нами в стихах Башшара языком ясным, прозрачным, по-народному метким, предметно-точным.

Несколькими десятилетиями позже в Багдаде при дворе аббасидских халифов зазвучали стихи, сложенные Абу Нувасом (756–813) и Абу-ль-Атахией (748–825) — великими стихотворцами, продолжившими обновление арабского поэтического искусства.

Биография Абу Нуваса отягощена грузом легенд и анекдотов. Позднее имя поэта вошло в фольклор — он стал одним из персонажей восточных и даже африканских сказок и смешных историй, в которых неизменно выступает как весельчак, вольнодумец, острослов и хитрец. Правду о поэте рассказывают не столько весьма скупые свидетельства современников, сколько сами написанные Абу Нувасом стихи. Поэт высмеивал жалобные сетования староарабских лириков-традиционалистов, отвергал их обветшалые стихотворные каноны, воспевал живую, откровенную страсть. Тот же Хэмилтон Гибб говорит об Абу Нувасе, что «мало кто в арабской литературе может соперничать с ним в разносторонности, силе чувства, изяществе и образности языка, — недаром некоторые сравнивали его с Гейне».

Радости любовных свиданий и дружеских застолий, безудержное, самозабвенное прожигание кратковременной жизни — вот постоянные мотивы интимной лирики Абу Нуваса. За триста лет до Омара Хайама он говорит о мимолетности земного срока, отпущенного человеку, и зовет радоваться каждому мгновению бытия. Любовь в стихах Абу Нуваса выступает как единственное средство, способное противостоять неотвязным мыслям об обреченности, о временности любого человеческого пути.

Бренность жизни — также главная тема стихов Абу-ль-Атахии. Но здесь нет места для того наслаждения жизнью, той беззаботности, которыми так насыщены строки Абу Нуваса. Горестными интонациями переполнена любовная поэзия Абу-ль-Атахии. Несчастной и неразделенной была любовь поэта к юной вольноотпущеннице Утбе, одной из наперсниц жены багдадского халифа аль-Махди. Стихи, посвященные Утбе, — горькие жалобы любящего, полные безысходной тоски, строки человека, привыкшего к тому, что земные радости обходят его стороной. Но трагизм и безнадежность у Абу-ль-Атахии не снижают ни силы чувства, ни зоркой точности поэта, взволнованно и с большой психологической достоверностью воссоздавшего всю сложную гамму собственных переживаний.

На исходе VIII века творил еще один выдающийся багдадский лирик — Ибн аль-Мутазз (863–908), внук, сын и брат аббасидских халифов, смолоду отдавшийся литературе — стихам и филологическим трудам. Он долго избегал участия в борьбе за власть над халифатом, но в ходе дворцовой междоусобицы был провозглашен халифом, а через сутки свергнут с престола и вскоре казнен.

Ибн аль-Мутазз — мастер стиха, наделенный безошибочным эстетическим вкусом, прославившийся своей любовной и эпикурейской лирикой, живыми описаниями природы. Его стихи о любви возвышенны и изысканны, они возвеличивают идеальную возлюбленную, славят свободное, чуждое каким-либо ограничениям чувство, высоко оценивают благородную сдержанность, романтическую приподнятость любовных отношений.

Завоеванные арабами в VIII веке обширные земли Пиренейского полуострова стали ареной, на которой создалась самобытная культура Арабской Испании, Андалусии — арабская по происхождению, языку и традициям и вместе с тем воспринявшая ряд черт западноевропейского бытового и культурного уклада. Западное отношение к женщине, которая пользовалась в Европе несравненно большей свободой и самостоятельностью, нежели на мусульманском Востоке, не могло не повлиять и на художественно-творческую жизнь испанских арабов. Это явственно проявилось в любовной лирике андалусских поэтов, которая представлена рядом значительных имен.

Ибн Зайдун (1003–1071), поэт и вельможа, приближенный правителей Кордосы и Севильи, создал стихи о неразделенной любви. Он «безответен, несчастен и одинок» и говорит об этом откровенно, страстно, языком богатым и звучным. Его строки, обращенные к Валаде, дочери кордовского халифа, — сплав нежности и горечи, гимн во славу любимой, мольба о благосклонности, и здесь Ибн Зайдун выступает как предтеча будущей западноевропейской — как простонародной, так и рыцарской — лирики средневековья.

По арабским государствам Пиренейского полуострова, Средиземноморья и Северной Африки много странствовал замечательный лирик Ибн Хамдис (1055–1132). «Его влекла к себе природа, — пишет об Ибн Хамдисе известный арабский историк литературы Ханна аль-Фахури. — И он описывал ее красоты, воспевал реки, цветы, пруды, земли». Красота природы гармонирует в его стихах с благородством и свежестью живого, глубоко личного чувства.

Широкое признание в Кордове XII века получил поэт Ибн Кузман (1080–1160), чьи стихи о любви отличаются прозрачной ясностью и музыкальностью. Они были близки лирическому фольклору андалусских горожан, хорошо запоминались, сопровождались музыкой и становились песнями, быстро обретавшими популярность.

Известность иного рода получила поэзия Ибн аль-Араби (1165–1240) — поэта-философа, суфийского[5] вольнодумца-гуманиста. В его интимной лирике современники прочитывали второй, скрытый смысл — суфийские метафоры и абстракции. Но истины поэзии всегда конкретны — в стихах Ибн аль-Араби нас привлекает их непосредственность, психологическая глубина, ощущение связи личного мира человека с жизнью всеобщей.

Глубоко жизнелюбивое, свободное, искреннее начало определяет все лучшее, что создано средневековыми арабскими поэтами в сфере интимной лирики. Голоса влюбленных из Мекки и Медины[6], Багдада и Басры, Кордовы и Севильи, преображенные в стройную поэтическую речь, доносятся к нам из глубины веков, и невозможно остаться равнодушным, вслушиваясь в них.

3

По горной тропе медленно бредет человек в заплатанной, ветхой одежде, с сумой на сутулых плечах. Он стар и опирается на посох. Голова его седа, он изредка невесело усмехается беззубым ртом. Пустые глазницы прикрыты дрожащими морщинистыми веками — он ослеплен, глаза выколоты.

Таким видится нам в последние годы жизни родоначальник ираноязычной классической поэзии средних веков Рудаки (860–941). Об этих годах он сам рассказал в знаменитых «Стихах о старости» — искренних и горьких. Здесь, в элегии, обращенной к своей юной спутнице, «чьи кудри словно мускус[7]», поэт горюет об ушедшей молодости, вспоминает, каким он был — беспечным и удачливым, чернокудрым и белозубым, красавцем и силачом, любимцем прекрасных женщин, желанным гостем на веселых пирах. Поэт рассказывает любимой о своем прошлом не только с горечью, но и с гордостью, ибо он «в мягкий шелк преображал горячими стихами окаменевшие сердца, холодные и злые».

И действительно, стихи, сложенные Рудаки, в особенности его строки любви, обладали поистине волшебной силой, завораживали и поражали современников. Еще при жизни поэта о могуществе его поэзии слагались легенды. Вот одна из них.

Однажды эмир[8] Хорасана, при дворе которого жил Рудаки, надолго уехал со всеми придворными из своей столицы — Бухары в Герат. Как-то Рудаки пришел к эмиру и прочитал ему стихи о прекрасных берегах реки Мулиён — Аму-Дарьи, о любимой девушке, которая осталась в Бухаре, ждет и зовет поэта вернуться. Эти строки так потрясли эмира, что тот немедленно вскочил на коня, и как был в домашних туфлях, забыв надеть сапоги, не теряя времени, помчался в Бухару:

Плещет, блещет Мулиён, меня зовет.
Та, в которую влюблен, меня зовет…
Ты луна, а Бухара — небесный свод,
Что луною озарен, меня зовет.
Ты — платан, а Бухара — цветущий сад,
Листьев шум, пернатых звон меня зовет…

Поэт немало времени провел при дворе иранских средневековых правителей — Саманидов. Он надеялся, что его поэзия облагородит сильных мира, растопит и смягчит их «окаменевшие сердца». Надежды Рудаки не сбылись. Что-то неизвестное нам произошло при дворе, и на старого поэта обрушился гнев деспота. Рудаки был по приказу эмира ослеплен, обобран и изгнан…

Столетия, прошедшие с той поры, одно за другим неизменно подтверждали поэтическое бессмертие Рудаки.

Он признанный основоположник персидской поэзии, одного из величайших литературных сокровищ мира поэзии, которая стала общим духовным достоянием многих народов Востока — не только иранцев, но и таджиков, афганцев, азербайджанцев, курдов, народов Индостана.

Из множества стихов, написанных Рудаки, до нас дошла едва ли сотая часть. Любовная лирика его отмечена той первозданной свежестью, которая характерна для поэтов, открывающих новый, дотоле неведомый его родному языку мир чувства, мысли, образа, звука, ритма, — заново сотворенный мир словесного искусства. Поэт изумлен и потрясен радостью встречи с возлюбленной, поражен ее красотой, которая неотделима от красоты всего бытия. В лирике Рудаки полным голосом говорит незамутненная, идущая от доброго и щедрого сердца радость жизни, которую не может омрачить даже неминуемая беда — подобная той, что подстерегла поэта на склоне лет.

Иранская лирика XI века неотделима от имени Омара Хайама (ок. 1048 — ок. 1123). В его всемирно известных четверостишиях-рубаи круг размышлений о смысле человеческой жизни включает и поэтический призыв — изведать все доступное человеку мимолетное земное счастье. Десятки четверостиший Хайама говорят о бесценности каждого мгновения, проведенного с избранницей, о том, что правда, открытая двум любящим, противостоит всеобщей лжи — проповедям святош, поучениям аскетов. Истинная любовь и настоящая мудрость здесь не противоречат друг другу, а сочетаются в свободном и гармоничном взаимопроникновении.

Богата и многообразна любовная лирика и тех персоязычных мастеров поэзии, чье творчество стало основой духовной жизни не только иранцев, но и других народов Азии. Среди них: Хакани (или Хагани Ширвани, как его называют азербайджанцы) и Низами — великие имена азербайджанской литературы, ее зачинатели и творцы.

Хакани (1120–1199), выходец из низов, скиталец и неудачник, всю жизнь стремился сохранить независимости своего духа и бытия. Его поэтическая речь насыщена метафорами, отточена и многоцветна, но нет в ней холодного словесного блеска — живая боль и горечь, живая страсть звучат в полной мере, усиленные мастерством. В любовных газелях Хакани эти свойства его лирики помножены на благородный лаконизм. Здесь воспета гармония между всей вселенной и прекрасной женщиной — адресатом газели. Явление любимой воспринимается как дар и благодеяние для всего окружающего мира, который, по слову поэта, воскресает и обновляется от соприкосновения с женской красотой.

Великий поэт Востока Низами (ок. 1141—ок. 1209) всю жизнь провел в старинном азербайджанском городе Гяндже. Он жил почти отшельником, отказываясь от многочисленных приглашений к феодальным владыкам на роль придворного песнопевца.

Жизнь, бедная внешними событиями, была отмечена у Низами небывалой интенсивностью внутренних исканий. Их лучший плод — прославленная «Хамсе» («Пятерица»), свод из пяти поэм: «Сокровищница тайн», «Хосров и Ширин», «Лейли и Меджнун», «Семь красавиц», «Искандернаме». В них рассказано и о любви — поэтом, измерившим всю бесконечность и силу этого чувства, убежденным человеколюбцем и неутомимым мечтателем. Любовью к жене, белокожей половчанке Аппак, вдохновлены как поэмы Низами, так и его малые лирические стихотворения. В последних как бы звучит отголосок жарких монологов и посланий, которых так много в поэме «Лейли и Меджнун». Любовь как источник нравственного обновления; любовь, неотделимая от человеческого достоинства; любовь, которая неизмеримо выше сухого рассудка, несовместима с суетой, и в конечном счете оказывается сильнее страха и небытия — вот лики любви, которые являет нам лирика бессмертного гянджинца.

Жестокий век, время монгольского нашествия — XIII столетие. Оно наложило свой отпечаток на творчество великого уроженца южноиранского города Шираза, лирика и мудреца Саади (1210–1292). Его книги «Бустан» (Сад плодов) и «Гулистан» (Сад роз) содержат итог долгой и нелегкой жизни, свод высокой гуманистической мудрости. Поэт, не отворачиваясь от трагической и кровавой правды своего века, видел смысл человеческой жизни в деятельной любви, в постоянном стремлении каждого смертного к доброте и правдивости, к живому нравственному идеалу. Образ любимой, воплотившей этот идеал и отраженной в «зерцале сердца», запечатлен в газелях и четверостишиях Саади. Поэт не только верен своему чувству, углубленно постигает его сложность и тонкость. Но он еще и безоглядно и вольнодумно отважен, утверждая свою любовь:

Если в рай после смерти
      меня поведут без тебя, —
Я закрою глаза,
      Чтобы светлого рая не видеть.

Амир Хосров Дехлеви (1253–1325), долгие годы живший в индийском городе Дели (Дехлеви в переводе и означает «делийский»), создавал свои стихи и поэмы главным образом на персидском языке. Вместе с тем он по праву считается одним из мастеров средневековой литературы Индии, писавшим также на наречии, из которого позднее выросли языки современного Индостана — хинди и урду. Он создал множество произведений: пять книг лирики, свой цикл поэм «Хамсе», сборники народных песен, поговорок и загадок, исторические и литературоведческие сочинения. Многие из его стихов о любви стали народными песнями, неотъемлемой частью индостанского лирического фольклора. Нельзя здесь не привести высказывание Джавахарлала Неру, который в своей книге «Открытие Индии» пишет о любовной лирике Амира Хосрова Дехлеви: «Я не знаю другого такого примера, чтобы песни, написанные шестьсот лет назад, сохранили до сих пор популярность и любовь народа и исполнялись без всякого изменения текста».

Вершина персидской классической лирики — творчество Хафиза (1325–1389). Поэт не прославился как автор эпических од и нравоучительных притч; основное в его не столь уж обширном наследии — несколько сотен газелей, небольших стихотворений, по сути дела, на одну-единственную тему.

Но имя его вошло в легенды — вот уже седьмое столетие на Востоке хафизом называют каждого истинного поэта.

Шамседдин Мухаммед Хафиз родился там же, где и Саади, — в Ширазе. Почти всю жизнь он прожил в родном городе, не слишком жалуемый местными правителями и исламскими иерархами. Когда Хафиз скончался, ширазское духовенство не разрешило хоронить его на мусульманском кладбище, как нечестивого вольнодумца, человека, склонного к ереси и богохульству.

Что же было такого в его поэзии, с чем не могли примириться «хозяева жизни»? Что было единственным предметом поэтической страсти Хафиза, главной темой и подлинным смыслом его стихов? Говоря предельно кратко, любовь и свобода. Свобода человеческого духа, проявляющая себя в бескорыстной и всепоглощающей любви.

Любовь в стихах Хафиза не мистическая, а осязаемо реальная, чувственно-яркая. И хотя поэт иной раз платил дань суфийской традиции с ее многозначной символикой и верой в небесные озарения, любовь в его стихах озаряется светом самой жизни — земной, а не потусторонней, жизни нынешней, а не ожидаемой в некоем ином, сверхъестественном бытии. Хафиз не рассчитывает на встречу с любимой в загробном царстве, в обстановке вечного блаженства или на каком-либо этапе воображаемого «переселения душ». Нет, любовь согласно Хафизу, — это и есть сама бренная, временная, единственная данная человеку жизнь, ее исток, смысл и предел, ее высшее, самое радостное и полное, одухотворенное и неповторимое проявление. Как и жизнь, любовь обладает абсолютной ценностью и незаменимостью, она и причина, и цель самой себя. Именно это и утверждает Хафиз всей силой и искренностью своих стихов, их обаянием и стройностью, взволнованностью и нежностью, гармонией и правдой.

Хафиз сумел с поразительной чуткостью уловить и передать естественность и новизну любви всеми средствами отточенного, чеканного стиха. Встречу любящих, радость обладания, печаль и горечь разлуки, муку неразделенного чувства он возвел на уровень важнейших событий, совершающихся в мире. Лирический герой газелей Хафиза широко и смело мыслит, глубоко и страстно воспринимает жизнь. Ему изначально присущи внутренняя цельность, порывистая сердечность, острота и многогранность переживаний.

Любовь, по Хафизу, — это вызов всему дурному и лживому в мире, всем «темным царствам», которые сами себя пытаются подать как некий эталон счастливого и нравственного миропорядка, как идеал добра и покоя. В любви Хафиз видит прибежище и защиту от всевластия религиозных фанатиков и святош, ненавидящих и принижающих естественные человеческие привязанности, земные ценности и радости. Влюбленный у Хафиза неизменно отстаивает верность своему чувству вопреки господствующей жестко нормативной морали с ее нетерпимостью и жаждой контролировать чужие сердца, умы и поступки, держать под надзором всякую живую и вольную мысль, любое свободное и искреннее чувство. Любовь, воспетая Хафизом, — это приговор силам нравственного зла, лицемерию и произволу, ханжеству и бездушию, унылому аскетизму и самодовольному благоразумию — словом, всему тому, что калечит и уродует души любящих и души любимых.

Есть в нашем отношении к Хафизу нечто большее, чем, скажем, интерес к обстоятельствам его жизни (небогатой событиями) или к поэтической технике газели (весьма изощренной). Хафиз привлекает нас жизненной правдой и обаянием всего высказанного в стихах. В нравственно-психологическом обиходе современного человека совсем не лишними оказываются и бескорыстная самоотдача, и всепроникающая нежность, и сердечная открытость, и отвращение к фальши и ханжеству, столь откровенно и сильно выраженные Хафизом. Неизменно привлекателен образ хафизовского вольнолюбца-ринда[9] — лирического героя, от имени которого развертывается монолог во многих газелях. Ринд — не столько «гуляка праздный», коротающий ночи в тайных кабачках — харабатах[10], сколько самозабвенный поклонник и защитник красоты, хорошо знающий, какой возвышенной и очищающей силой наделена подлинная любовь. Ринд умеет быть насмешливым и язвительным, он проницателен и зорок, он с отвращением встречает любую низменную и злую гримасу повседневного бытия, и одновременно он уязвим и беспомощен перед ошеломляющей властью красоты и любви.

Нам дорога человечность персидского лирика, жившего в жестокую и безжалостную эпоху; нам понятна его вера в то, что никогда не поздно спасти и преобразить этот мир постоянными усилиями чистых душ и любящих сердец. Нам близок Хафиз, боготворящий все живое, зачарованный зеленью трав и садов, шумом потоков, ароматом роз, соловьиным пением, мерцанием звездного небосклона, красками утренней зари. Нашим заветным мыслям созвучны и раздумья поэта о том, что человеку должны быть чужды фанатичная узость и нетерпимость, душевная глухота, мелочные расчеты, все фальшиво-показное и ритуально-бездушное.

И прав оказался Гете, когда на страницах своего «Западно-восточного дивана[11]» в стихотворении «Гафизу» обращался к старинному персидскому лирику, как к живому и мудрому собеседнику и другу:

А ты — ты обнял все вокруг,
Что есть в душе и мире,
Кивнув мыслителю, как друг,
Чья мысль и чувство шире…
Рожденный все и знать, и петь,
На свадьбе ли, на тризне,
Веди нас до могилы впредь
По горькой, сладкой жизни.

Поэтами, обнимающими своим творческим даром «все вокруг, что есть в душе и мире», были все великие мастера классической лирики персов. Их перечень замыкает Абдуррахман Джами (1414–1492), большая часть жизни которого прошла в старинном городе Герате, на земле нынешнего Афганистана.

Это был скромный, худощавый, немногословный хорасанец, глубоко почитаемый жителями Герата. Он носил простую одежду, избегал обильных пиров, громогласных почестей, а богатые дары и подношения почитателей отдавал на строительство приютов и школ. Единственным ценным имуществом в его доме были книги.

Всю жизнь Джами неустанно трудился. Его жажда знаний была безгранична. Круг интересов поэта охватывал все области тогдашней науки. Среди трудов Джами мы находим научные трактаты по вопросам поэтического искусства, руководства по различным стихотворным жанрам, работы по истории литературы, музыковедению, философии, грамматике…

Многое из того, что им было написано, сегодня представляет интерес лишь для узкого круга историков средневековой культуры. Но стихи Джами — его семь эпических поэм, его лирика принадлежат к числу творений, над которыми время не властно.

Джами проникновенно писал о любви. Нравственная цельность любящего, полнота душевных порывов, жажда безраздельной сердечной близости к любимой — все это мы находим в многочисленных газелях Джами:

Всё, что в сердце моем наболело, — пойми!
Почему я в слезах то и дело — пойми!
Муки долгой разлуки, терпения боль,
Всё, что скрыто в душе моей, — смело пойми!

Подводя итог рассказу о персидских строках любви и о тех, кто их создал, я хотел бы привести свидетельство выдающегося русского лирика Афанасия Фета, который много поработал над переложениями стихов Хафиза, перевел одно из стихотворений Саади. В небольшом введении к своему «хафизовскому» циклу Фет писал: стихи великого перса подтверждают, «что цветы истинной поэзии неувядаемы, независимо от эпохи и почвы, их производившей». Это верно не только по отношению к Хафизу. Старинная любовная лирика Ирана по-прежнему полна очарования и свежести, она донесла до наших дней свое живое дыхание, свой аромат и цвет.

4

Письменная лирическая поэзия на языке тюркских кочевых племен, с XI века населивших Малую Азию и составивших ядро турецкого народа, возникла сравнительно поздно — к XIII столетию. Ей предшествовали богатейшие традиции эпического фольклора, народной песенной лирики. Турецкая литература долгое время испытывала сильное арабское и персидское влияние, формировалась под глубоким воздействием суфийской мистики и символики, особенно прочно запечатлевшихся в поэтическом творчестве.

Суфием был и выдающийся лирик Юнус Эмре (ок. 1240–1320), о жизни которого сохранилось крайне мало достоверных сведений. Он был поэтом-дервишем[12], нищим одиноким странником, лишенным постоянного пристанища и неутомимо ищущим духовного просветления и истины. Его лирические стихи, по признанию самого поэта, порождены чтением единственной книги — «книги собственного сердца». Говоря о любви, поэт развенчивает ее главного врага — смерть, восстает против несправедливой гибели всего живого и прекрасного. Юнус Эмре выносит приговор «черным делам» смерти, он принимает на себя все бремя любви, славит ее, как самое совершенное воплощение той воли, которая управляет миром.

Поразительны испепеляющая страстность лирики Юнуса, его огненный темперамент, присущая ему предельная глубина самораскрытия, бездонная искренность, экстатическая напряженность слова и строки. Главное в его стихах — самоотверженное, неодолимое стремление поэта к объекту своей страсти. Объект суфийски многозначен — это возлюбленная, и вместе с тем единственный Друг, вселенная, божество. В своем устремлении к предмету любви поэт не признает никаких границ — он готов жертвовать собой, обратиться в ничто ради полного взаимопроникновения, безраздельного слияния, абсолютного саморастворения в любимом существе. Он обретает себя в другом, воспринимая этого другого как высший предел собственных представлений о совершенстве, как вожделенный идеал истины, красоты, добра.

Стихи Юнуса — первоистоки турецкой поэтической классики. Питают они и поэзию двадцатого столетия, что подчеркивал крупнейший ее мастер — Назым Хикмет.

Лирика Юнуса Эмре положила начало ашыкской поэзии, и вплоть до наших дней ашыки — народные певцы Анатолии, стихотворцы и музыканты, еретики и бунтари — слагают стихи о влюбленном скитальце-поэте, о расставаниях и встречах, о радостях и трагедиях любви, продолжая высокую традицию, идущую от Юнуса Эмре.

Литература Турции османского периода развивалась в атмосфере военно-феодального деспотического режима, не слишком благоприятной для лирической поэзии. И все же в XV веке на поэтическом горизонте появляется жизнелюбец и гуманист, неизменный почитатель Хафиза, «певец любви» Ахмед-паша (1420–1497). Он был родовитым придворным, дослужился до министра при султане, впал в немилость, побывал и в тюрьме, и в ссылке.

Ахмед-паша — великолепный мастер стихов о любви. В них он на практике доказал, что турецкий поэтический язык обладает способностью детально воспроизводить всю сложность и многогранность внутреннего мира человека, психологическую глубину и цельность его чувств и помыслов. Он нашел художественные средства, которыми может быть в турецком стихе творчески использован богатейший опыт персидской средневековой поэзии, ее метр и ритм, образность и звукопись.

Газели Ахмеда-паши, его обращения к возлюбленной, то восторженные, то печальные, отличаются ясностью и музыкальностью, идущими от песенного фольклора средневековых турецких городов с их неформализованной, вольнолюбивой, тайносвободной жизнью.

Это одна из особенностей всей старой турецкой лирики — постоянная связь поэзии письменной с непрекращающимся потоком народного песнетворчества, с языком караван-сарая и базара, с живой речью земледельцев и горожан.

Из турецкой народной среды выходили не только странствующие безымянные певцы. Выросший в бедняцкой семье Махмуд Абдул Бакы (1526–1600) проявил смолоду исключительные поэтические способности, сумел получить серьезное по тем временам образование и даже сделать неплохую придворную карьеру. Современники называли его «султаном поэтов». Великолепны любовные газели Бакы — в них уже нет налета мистики и символики, это стихи мирские, земные, человечески сердечные. Традиционная тематика «любви и вина» согрета здесь живым чувством, светлым мироощущением. Возлюбленная в стихах Бакы не условная литературная маска, взятая напрокат из арабо-персидского старопоэтического реквизита, а наделенная жизненной силой «женщина земная», источник вполне реальных радостей и наслаждений, предмет желаний — откровенных и страстных.

У Пир Султана Абдала (XVI век) — поэта-мятежника, участника народных антифеодальных восстаний — немало стихов, полных справедливого гнева, призывов к борьбе против султанской тирании. Полная опасностей жизнь повстанца отразилась и в его любовных стихах, многие из которых стали ашыкскими песнями. Да и сам Пир Султан Абдал был вольнодумным ашыком. Наиболее характерный мотив его лирики — прощание с любимой навсегда, последняя встреча перед неизбежной гибелью. Во многих стихах поражает острота пророческого видения своей кончины (Пир Султан Абдал был схвачен и казнен за участие в восстании) и столь же острое, пронзительное переживание выпадавших на долю певца кратких часов счастья:

Смертью казни Пир Султана, палач!
Крепко он любит, не знает удач.
Милая, мы расстаемся, не плачь,
Ты меня помни, а я не забуду!

Замечательный южноанатолийский ашык XVII века Караджаоглан (1606–1679) славился своими любовными похождениями и о них слагал песни, подлинно народные, непосредственные и озорные. Героиня стихов Караджаоглана — деревенская красавица родом из простой семьи, живущей крестьянским трудом. Нехитрый быт, хорошо знакомая поэту природная и житейская среда — вот естественный фон, на котором развертываются рассказы о свиданиях и разлуке, об удачах и разочарованиях, о наслаждениях и невзгодах, выпадающих на долю влюбленных.

К XVII веку Османское государство, как это случается рано или поздно с деспотическими империями, стало приходить в упадок. Потеря былого могущества, медленное, но неуклонное загнивание огромного феодально-милитаристского организма отозвались и в поэзии — обесценением официозных панегириков, расцветом стихотворной сатиры. Изменилась и любовная лирика: Юсуф Наби (1642–1712) создал стихи, в которых отказался от традиционно утрированного изображения чувств, от чрезмерной идеализации лирических героев, от всякой интимной риторики. Поэтическая речь Наби подчеркнуто ясна и слегка насмешлива, насыщена тонкими наблюдениями над собой, серьезными раздумьями о любимой, страстью откровенной и глубоко личной.

Место действия любовных песен Ахмеда Недима (1681–1730) — родина поэта, Стамбул. Недим изображает столицу Турции, как рай для гедонистов, город весельчаков, прожигающих жизнь в садах загородного дворца, «золотого Садабада»[13]. Цветение жизни, весна, предвещающая удачу в любви, — излюбленный мотив поэта. Мажорна тональность лирики Недима, его стихи — призывы наслаждаться молодостью и любовью, обращенные к стамбульским красавицам, — легки и музыкальны, они естественно вошли в песенно-романсовую стихию турецких городов XVIII века.

***

«Говорите только о любви, все остальное — преступление» — этот призыв Луи Арагона вновь припомнился мне. Старые восточные поэты так и поступали — душа их была чиста, и совесть незапятнанна. Зачастую для них говорить о любви значило совершать подвиг.

Тысячу триста лет назад Маджнун писал: «Только любящий достоин человеком называться». Так оно и осталось вопреки любым попыткам лишить человека любви, отобрать у него человеческую суть, превратить его в зверя или в робота, в муравья или в винтик — в существо без памяти и воли, без достоинства и прав.

Несмотря ни на что, по-прежнему на языках мира, новых и старых, продолжают звучать речи влюбленных, увековеченные поэтами. И «обидный призрак нелюбви», от которого предостерегал Пастернак, рассеивается и исчезает, как и положено призраку.

Истинная любовь побеждает страх, сказал древний мудрец. Настоящие стихи о любви, старинные и современные, восточные и западные, помогают нам жить смело, чувствовать и мыслить свободно, верить искренне, смотреть в будущее с надеждой.

Михаил Курганцев

С арабского

Имруулькайс (ок. 500–540)

«Узнал я сегодня так много печали и зла…»

Узнал я сегодня так много печали и зла —
Я вспомнил о милой, о той, что навеки ушла.
Сулейма сказала: «В разлуке суровой и длинной
Ты стал стариком — голова совершенно бела.
Теперь с бахромой я сравнила бы эти седины,
Что серыми клочьями мрачно свисают с чела…».
А прежде когда-то мне гор покорялись вершины,
Доступные только могучей отваге орла.
Перевод Н. Стефановича

«Нам быть соседями — друзьями стать могли б…»

Нам быть соседями — друзьями стать могли б:
Мне тоже здесь лежать, пока стоит Асиб[14].
Я в мире одинок, как ты — во мраке гроба…
Соседка милая, мы здесь чужие оба.
Соседка, не вернуть промчавшееся мимо,
И надвигается конец неотвратимо.
Всю землю родиной считает человек —
Изгнанник только тот, кто в ней зарыт навек.
Перевод Н. Стефановича

«Нет, больше не могу, терпенье истощилось…»

Нет, больше не могу, терпенье истощилось,
В душе моей тоска и горькая унылость.
Бессмысленные дни, безрадостные ночи,
А счастье — что еще случайней и короче.
О край, где был укрыт я от беды и бури, —
Те ночи у пруда прекрасней, чем Укури.
У нежных девушек вино я утром пью, —
Но разве не они сгубили жизнь мою?
И все ж от влажных губ никак не оторвусь —
В них терпкого вина неповторимый вкус.
О, этот аромат медовый, горьковатый!
О, стройность антилоп, величье древних статуй!
Как будто ветерка дыханье молодое
Внезапно принесло душистый дым алоэ[15].
Как будто пряное я пью вино из чаши,
Что из далеких стран привозят в земли наши.
Но в чаше я с водой вино свое смешал,
С потоком, что течет с крутых, высоких скал,
Со струями, с ничем не замутненной
Прозрачной влагою, душистой и студеной.
Перевод Н. Стефановича

«Прохладу уст ее, жемчужин светлый ряд…»

Прохладу уст ее, жемчужин светлый ряд
Овеял диких трав и меда аромат —
Так ночь весенняя порой благоухает,
Когда на небесах узоры звезд горят…
Перевод Н. Стефановича

«Друзья, мимо дома прекрасной Умм Джундаб пройдем…»

Друзья, мимо дома прекрасной Умм Джундаб пройдем,
Молю — утолите страдание в сердце моем.
Ну, сделайте милость, немного меня обождите,
И час проведу я с прекрасной Умм Джундаб вдвоем.
Вы знаете сами, не надобно ей благовоний,
К жилью приближаясь, ее аромат узнаем.
Она всех красавиц затмила и ласкова нравом…
Вы знаете сами, к чему тосковать вам о нем?
Когда же увижу ее? Если 6 знать мне в разлуке
О том, что верна, что о суженом помнит своем!
Быть может, Умм Джундаб наслушалась вздорных наветов
И нашу любовь мы уже никогда не вернем?
Испытано мною, что значит с ней год не встречаться:
Расстанься на месяц — и то пожалеешь потом.
Она мне сказала: «Ну чем ты еще недоволен?
Ведь я, не переча, тебе потакаю во всем».
Себе говорю я: ты видишь цепочку верблюдов,
Идущих меж скалами йеменским горным путем?
Сидят в паланкинах красавицы в алых одеждах,
Их плечи прикрыты зеленым, как пальма, плащом.
Ты видишь те два каравана в долине близ Мекки?
Другому отсюда их не различить нипочем.
К оазису первый свернул, а второй устремился
К нагорию Кабкаб, а дальше уже окоем.
Из глаз моих слезы текут, так вода из колодца
По желобу льется, по камню струится ручьем.
А ведь предо мной никогда не бахвалился слабый,
Не мог побежденный ко мне прикоснуться мечом.
Влюбленному весть принесет о далекой любимой
Лишь странник бывалый, кочующий ночью и днем
На белой верблюдице, схожей, и цветом и нравом,
И резвостью ног с молодым белошерстным ослом,
Пустынником диким, который вопит на рассвете,
Совсем как певец, голосящий вовсю под хмельком.
Она, словно вольный осел, в глухомани пасется,
Потом к водопою бежит без тропы напролом,
Туда, где долина цветет, где высоки деревья,
Где скот не пасут, где легко повстречаться с врагом.
Испытанный странник пускается в путь до рассвета,
Когда еще росы блестят на ковре луговом.
Перевод А. Ревича

«Слезы льются по равнинам щек…»

Слезы льются по равнинам щек,
Словно не глаза — речной исток,
Ключ подземный, осененный пальмой,
Руслом прорезающий песок.
Лейла, Лейла! Где она сегодня?
Ну какой в мечтах бесплодных прок?
По земле безжизненной скитаюсь,
По пескам кочую без дорог.
Мой верблюд, мой спутник неизменный,
Жилист, крутогорб и быстроног.
Как джейран, пасущийся под древом,
Волен мой верблюд и одинок.
Он подобен горестной газели,
У которой сгинул сосунок,
Мчится вдаль, тропы не разбирая,
Так бежит, что не увидишь ног.
Не одну пустынную долину
Я с тревогой в сердце пересек!
Орошал их ливень плодоносный,
Заливал узорчатый поток.
В поводу веду я кобылицу,
Ветер бы догнать ее не мог,
С нею не сравнится даже ворон,
Чей полет стремительный высок,
Ворон, что несет в железном клюве
Для птенца голодного кусок.
Перевод А. Ревича

«И Калиба степи, и Хасбы долины и кручи…»

И Калиба степи, и Хасбы долины и кручи
Дождем окропили нежданно-пришедшие тучи.
Тех туч караван проплывал над землею Унейзы,
Повис над горами, спустился к низине белесой;
И тучка одна, что от грома и молний устала,
Отстала от всех — и слезами на землю упала.
Перевод В. Гончарова

«Ты перестал мечтать о Сельме…»

Ты перестал мечтать о Сельме:
     так далеко любовь твоя!
Не попытаешься, не хочешь
     и шагу сделать в те края.
О, сколько гор, долин, ущелий,
     песков бесплодных, злых людей
И караванных троп кремнистых
     теперь нас разделяют с ней.
Увидел я ее когда-то
     в краю Унейзы голубой,
Когда откочевать пришлось ей
     на пастбища земли другой.
Увидел я тугие косы,
     черней, чем ночь, вкруг головы.
И зубы белые — белее,
     чем млечный сок степной травы,
А губы улыбались мило
     улыбкой алых ягод мне,
И было это все как небыль
     или как поцелуй во сне.
О крепкокостная — к успеху
     неси, верблюдица, меня!
Седло мое, моя поклажа
     в огне, и сам я из огня!
Я, словно страус, караулю
     яйцо, прикрытое песком,
Всегда готовый на защиту
     бесстрашным кинуться броском.
Моя верблюдица, ты тоже,
     как страус, головой крутя,
Вдруг мчишь стремительней, чем ветер,
     спасая от врагов дитя.
Перевод В. Гончарова

«Клянусь я жизнью, что Суад…»

Клянусь я жизнью, что Суад
    ушла, чтобы казниться мукой.
Она хотела испугать
    влюбленного в нее разлукой.
Увидев, услыхав Суад:
    «Явись еще!» — земля попросит.
Там, где ее шатер разбит, —
    земля обильней плодоносит.
Увидишь ты ее жилье —
    входи, проси приюта смело,
И вот уже в глазах ее
    слезинка ярко заблестела.
Перевод В. Гончарова

Маджнун (Кайс ибн аль-Мулаввах) (VII в.)

«Если б ты захотел, то забыл бы ее», — мне сказали…»

«Если б ты захотел, то забыл бы ее», — мне сказали.
«Ваша правда, но я не хочу, — я ответил в печали. —
Да и как мне хотеть, если сердце мучительно бьется,
А привязано к ней, как ведерко к веревке колодца,
И в груди моей страсть укрепилась так твердо и прочно,
Что не знаю, чья власть уничтожить ее правомочна.
О, зачем же на сердце мое ты обрушил упреки, —
Горе мне от упреков твоих, собеседник жестокий!»
Ты спросил: «Кто она? Иль живет она в крае безвестном?».
Я ответил: «Заря, чья обитель — на своде небесном».
Мне сказали: «Пойми, что влюбиться в зарю — безрассудно».
Я ответил: «Таков мой удел, оттого мне и трудно,
Так решила судьба, а судьбе ведь никто не прикажет:
Если с кем-нибудь свяжет она, то сама и развяжет».
Перевод С. Липкина

«Клянусь Аллахом, я настойчив, — ты мне сказать должна…»

Клянусь Аллахом, я настойчив, — ты мне сказать должна:
За что меня ты разлюбила и в чем моя вина?
Клянусь Аллахом, я не знаю, любовь к тебе храня, —
Как быть с тобою? Почему ты покинула меня?
Как быть? Порвать с тобой? Но лучше я умер бы давно!
Иль чашу горькую испить мне из рук твоих дано?
В безлюдной провести пустыне остаток жалких дней?
Всем о любви своей поведать или забыть о ней?
Что делать, Лейла, посоветуй: кричать иль ждать наград?
Но терпеливого бросают, болтливого — бранят.
Пусть будет здесь моя могила, твоя — в другом краю,
Но если после смерти вспомнит твоя душа — мою,
Желала б на моей могиле моя душа — сова
Услышать из далекой дали твоей совы слова,
И если б запретил я плакать моим глазам сейчас,
То все же слез поток кровавый струился бы из глаз.
Перевод С. Липкина

«Одичавший, позабытый, не скитаюсь по чужбине…»

Одичавший, позабытый, не скитаюсь по чужбине,
Но с возлюбленною Лейлой разлучился я отныне.
Ту любовь, что в сердце прячу, сразу выдаст вздох мой грустный
Иль слеза, с которой вряд ли знахарь справится искусный.
О мой дом, к тебе дорога мне, страдальцу, незнакома,
А ведь это грех ужасный — бегство из родного дома!
Мне запретны встречи с Лейлой, но, тревогою объятый,
К ней иду: следит за мною неусыпный соглядатай.
Мир шатру, в который больше не вступлю, — чужак, прохожий, —
Хоть нашел бы в том жилище ту, что мне всего дороже!
Перевод С. Липкина

«О, сколько раз мне говорили: «Забудь ее, ступай к другой!»…»

О, сколько раз мне говорили: «Забудь ее, ступай к другой!»,
Но я внимаю злоязычным и с удивленьем и с тоской.
Я отвечаю им, — а слезы текут все жарче, все сильней,
И сердце в те края стремится, где дом возлюбленной моей,—
«Пусть даст, чтоб полюбить другую, другое сердце мне творец.
Но может ли у человека забиться несколько сердец?»
О Лейла, будь щедра и встречей мою судьбу ты обнови,
Ведь я скорблю в тенетах страсти, ведь я томлюсь в тюрьме любви!
Ты, может быть, пригубишь чашу, хоть замутилась в ней любовь?
Со мной, хоть приношу я горе, ты свидишься, быть может, вновь?
Быть может, свидевшись со мною, почувствуешь ты, какова
Любовь, что и в силках не гаснет, что и разбитая — жива?
Быть может, в сердце ты заглянешь, что — как песок в степи сухой —
Все сожжено неистребимой, испепеляющей тоской.
Перевод С. Липкина

«Слушать северный ветер — желание друга…»

Слушать северный ветер — желание друга,
Для себя же избрал я дыхание юга.
Надоели хулители мне… Неужели
Рассудительных нет среди них, в самом деле!
Мне кричат: «Образумь свое сердце больное!»
Отвечаю: «Где сердце найду я другое?»
Лишь веселые птицы запели на зорьке,
Страсть меня позвала в путь нелегкий и горький.
Счастья хочется всем, как бы ни было хрупко.
Внемлет голубь, как издали стонет голубка.
Я спросил у нее: «Отчего твои муки?
Друг обидел тебя иль страдаешь в разлуке?»
Мне сказала голубка: «Тяжка моя участь,
Разлюбил меня друг, оттого я и мучусь».
Та голубка на Лейлу похожа отчасти.
На кто Лейлу увидит, — погибнет от страсти.
От любви безответной лишился я света, —
А когда-то звала, ожидая ответа.
Был я стойким — и вот я в плену у газели,
Но газель оказалась далеко отселе.
Ты пойми: лишь она исцелит от недуга,
Но помочь мне как лекарь не хочет подруга.
Перевод С. Липкина

«В груди моей сердце чужое стучит…»

В груди моей сердце чужое стучит,
Подругу зовет, но подруга молчит.
Его истерзали сомненье и страсть,—
Откуда такая беда и напасть?
С тех пор как я Лейлу увидел, — в беде,
В беде мое сердце всегда и везде!
У всех ли сердца таковы? О творец,
Тогда пусть останется мир без сердец!
Перевод С. Липкина

«Бранить меня ты можешь, Лейла, мои дела, мои слова…»

Бранить меня ты можешь, Лейла, мои дела, мои слова, —
И на здоровье! Но поверь мне: ты не права, ты не права!
Не потому, что ненавижу, бегу от твоего огня, —
Я просто понял, что не любишь и не любила ты меня.
К тому же и от самых добрых, когда иду в пыли степной, —
«Смотрите, вот ее любовник!» — я слышу за своей спиной.
Я радовался каждой встрече, и встретиться мечтал я вновь.
Тебя порочащие речи усилили мою любовь.
Советовали мне: «Покайся!». Но мне какая в том нужда?
В своей любви — клянусь я жизнью — я не раскаюсь никогда!
Перевод С. Липкина

«Я страстью пламенной к ее шатру гоним…»

Я страстью пламенной к ее шатру гоним,
На пламя жалобу пишу песком степным.
Соленый, теплый дождь из глаз моих течет,
А сердце хмурится, как в тучах небосвод.
Долинам жалуюсь я на любовь свою,
Чье пламя и дождем из глаз я не залью.
Возлюбленной черты рисую на песке,
Как будто может внять земля моей тоске,
Как будто внемлет мне любимая сама,
Но собеседница-земля — нема, нема!
Никто не слушает, никто меня не ждет,
Никто не упрекнет за поздний мой приход,
И я иду назад печальною стезей,
А спутницы мои — слеза с другой слезой.
Я знаю, что любовь — безумие мое,
Что станет бытие угрюмее мое.
Перевод С. Липкина

«Ночной пастух, что будет со мною утром рано…»

Ночной пастух, что будет со мною утром рано?
Что принесет мне солнце, горящее багряно?
Что будет с той, чью прелесть во всем я обнаружу?
Ее оставят дома или отправят к мужу?
Что будет со звездою, внезапно удаленной,
Которая не гаснет в моей душе влюбленной?
В ту ночь, когда услышал в случайном разговоре,
Что Лейлу на чужбину должны отправить вскоре,
Мое забилось сердце, как птица, что в бессилье
Дрожит в тенетах, бьется, свои запутав крылья,
А у нее в долине птенцов осталось двое,
К гнезду все ближе, ближе дыханье ветровое!
Шум ветра утешенье семье доставил птичьей.
Сказали: «Наконец-то вернулась мать с добычей!».
Но мать в тенетах бьется, всю ночь крича от боли,
Не обретет и утром она желанной воли.
Ночной пастух, останься в степи, а я, гонимый
Тоскою и любовью, отправлюсь за любимой.
Перевод С. Липкина

«Кто меня ради Лейлы позвал, — я тому говорю…»

Кто меня ради Лейлы позвал, — я тому говорю,
Притворясь терпеливым: «Иль завтра увижу зарю?
Иль ко мне возвратится дыхание жизни опять?
Иль не знал ты, как щедро умел я себя расточать?»
Пусть гремящее облако влагу приносит шатру
В час, когда засыпает любимая, и поутру.
Далека ли, близка ли, — всегда она мне дорога:
Я влюбленный, плененный, покорный и верный слуга.
Нет мне счастья вблизи от нее, нет покоя вдали,
Эти долгие ночи бессонницу мне принесли.
Наблюдая за мной, злоязычные мне говорят, —
Я всегда на себе осуждающий чувствую взгляд:
«Разлученный с одной, утешается каждый с другой,
Только ты без любимой утратил и ум и покой».
Ах, оставьте меня под господством жестокой любви,
Пусть и сам я сгорю, и недуг мой, и вздохи мои!
Я почти не дышу — как же мне свою боль побороть?
Понемногу мой дух покидает бессильную плоть.
Перевод С. Липкина

«Как в это утро от меня ты, Лейла, далека…»

Как в это утро от меня ты, Лейла, далека!
В измученной груди — любовь, в больной душе — тоска!
Я плачу, не могу уснуть, я звездам счет веду,
А сердце бедное дрожит в пылающем бреду.
Я гибну от любви к тебе, блуждаю, как слепой,
Душа с отчаяньем дружна, а веко — со слезой.
Как полночь, слез моих поток не кончится вовек,
Меня сжигает страсть, а дождь струится из-под век.
Я в одиночестве горю, тоскую и терплю.
Я понял: встречи не дождусь, хотя я так люблю!
Но сколько я могу терпеть? От горя и огня,
От одиночества спаси безумного меня!
Кто утешенье принесет горящему в огне?
Кто будет бодрствовать со мной, когда весь мир — во сне?
Иль образ твой примчится вдруг — усну я на часок:
И призрак может счастье дать тому, кто одинок!
Всегда нова моя печаль, всегда нова любовь:
О, умереть бы, чтоб со мной исчезла эта новь!
Но помни, я еще живу и, кажется, дышу,
И время смерти подошло, и смерти я прошу.
Перевод С. Липкина

«Если скрылась луна — вспыхни там, где она отблистала…»

Если скрылась луна — вспыхни там, где она отблистала.
Стань свечением солнечным, если заря запоздала.
Ты владеешь, как солнце, живительной силой чудесной,
Только солнце, как ты, нам не дарит улыбки прелестной.
Ты, подобно луне, красотою сверкаешь высокой,
Но незряча луна, не сравнится с тобой, черноокой.
Засияет луна, — ты при ней засияешь нежнее,
Ибо нет у луны черных кос и пленительной шеи.
Светит солнце желанное близкой земле и далекой,
Но светлей твои очи, подернутые поволокой.
Солнцу ль спорить с тобою, когда ты глазами поводишь
И когда ты на лань в обаятельном страхе походишь?
Улыбается Лейла — как чудно уста обнажили
Ряд зубов, что белей жемчугов и проснувшихся лилий!
До чего же изнежено тело подруги, о боже:
Проползет ли по ней муравей — след оставит на коже!
О, как мелки шаги, как слабеет она при движенье,
Чуть немного пройдет — остановится в изнеможенье!
Как лоза, она гнется, при этом чаруя улыбкой,—
И боишься: а вдруг переломится стан ее гибкий?
Вот газель на лугу с газеленком пасется в веселье, —
Милой Лейлы моей не счастливей ли дети газельи?
Их приют на земле, где цветут благодатные весны,
Из густых облаков посылая свой дождь плодоносный…
На верблюдицах сильных мы поздно достигли стоянки,
Но, увы, от стоянки увидели только останки.
По развалинам утренний дождик шумел беспрерывный,
А когда он замолк, загремели вечерние ливни.
И на луг прилетел ветерок от нее долгожданный,
И, познав ее свет, увлажнились росою тюльпаны,
И ушел по траве тихий вечер неспешной стопою,
И цветы свои черные ночь подняла пред собою.
Перевод С. Липкина

«Куропаток летела беспечная стая…»

Куропаток летела беспечная стая,
И взмолился я к ним, состраданья желая?
«Мне из вас кто-нибудь не одолжит ли крылья,
Чтобы к Лейле взлететь, — от меня ее скрыли».
Куропатки, усевшись на ветке араки,
Мне сказали: «Спасем, не погибнешь во мраке».
Но погибнет, как я — ей заря не забрезжит, —
Если крылья свои куропатка обрежет!
Кто подруге письмо принесет, кто заслужит
Благодарность, что вечно с влюбленностью дружит?
Так я мучим огнем и безумием страсти,
Что хочу лишь от бога увидеть участье.
Разве мог я стерпеть, что все беды приспели,
И что Лейла с другим уезжает отселе?
Но хотя я не умер еще от кручины,
Тяжко плачет душа моя, жаждет кончины.
Если родичи Лейлы за трапезой вместе
Соберутся, — хотят моей смерти и мести.
Это копья сейчас надо мной заблистали
Иль горят головни из пронзающей стали?
Блещут синие вестники смерти — булаты,
Свищут стрелы, и яростью луки объяты:
Как натянут их — звон раздается тревожно,
Их возможно согнуть, а сломать невозможно.
На верблюдах — погоня за мной средь безводья.
Истираются седла, и рвутся поводья…
Мне сказала подруга: «Боюсь на чужбине
Умереть без тебя». Но боюсь я, что ныне
Сам сгорю я от этого страха любимой!
Как поможет мне Лейла в беде нестерпимой?
Вы спросите ее: даст ли пленнику волю?
Исцелит ли она изнуренного болью?
Приютит ли того, кто гоним отовсюду?
Ну, а я-то ей верным защитником буду!..
Сердце, полное горя, сильнее тоскует,
Если слышу, как утром голубка воркует.
Мне сочувствуя, томно и сладостно стонет,
Но тоску мою песня ее не прогонит…
Но потом, чтоб утешить меня, все голубки
Так запели, как будто хрустальные кубки
Нежно, весело передавали друг другу —
Там, где льется вода по широкому лугу,
Где верховья реки, где высокие травы,
Где густые деревья и птичьи забавы,
Где газели резвятся на светлой поляне,
Где, людей не пугаясь, проносятся лани.
Перевод С. Липкина

«За ту отдам я душу, кого покину вскоре…»

За ту отдам я душу, кого покину вскоре,
За ту, кого я помню и в радости и в горе,
За ту, кому велели, чтобы со мной рассталась.
За ту, кто, убоявшись, ко мне забыла жалость.
Из-за нее мне стали тесны степные дали,
Из-за нее противны все близкие мне стали.
Уйти мне иль стремиться к ее жилью всечасно,
Где страсть ее бессильна, а злость врагов опасна?
О, как любви господство я свергну, как разрушу
Единственное счастье, возвысившее душу!
Любовь дает мне силы, я связан с ней одною,
И если я скончаюсь, любовь умрет со мною.
Ткань скромности, казалось, мне сердце облекала,
Но вдруг любовь пробилась сквозь это покрывало.
Стеснителен я, буйства своих страстен мне стыдно,
Врагов мне видно много, зато ее не видно.
Перевод С. Липкина

«Ты видишь, как разлука высекла, подняв свое кресало…»

Ты видишь, как разлука высекла, подняв свое кресало,
В моей груди огонь отчаянья, чтоб сердце запылало.
Судьба решила, чтоб немедленно расстались мы с тобою, —
А где любовь такая сыщется, чтоб спорила с судьбою?
Должна ты запастись терпеньем: судьба и камни ранит,
И с прахом кряжи гор сравняются, когда беда нагрянет.
Дождем недаром плачет облако, судьбы услышав грозы;
Его своим печальным спутником мои избрали слезы!
Клянусь, тебя не позабуду я, пока восточный ветер
Несет прохладу мне и голуби воркуют на рассвете,
Пока мне куропатки горные дарят слова ночные,
Пока — зари багряной вестники — кричат ослы степные,
Пока на небе звезды мирные справляют новоселье,
Пока голубка стонет юная в нарядном ожерелье,
Пока для мира солнце доброе восходит на востоке,
Пока шумят ключей живительных и родников истоки,
Пока на землю опускается полночный мрак угрюмый, —
Пребудешь ты моим дыханием, желанием и думой!
Пока детей родят верблюдицы, пока проворны кони,
Пока морские волны пенятся на необъятном лоне,
Пока несут на седлах всадников верблюдицы в пустыне,
Пока изгнанники о родине мечтают на чужбине, —
Тебя, подруга, не забуду я, хоть места нет надежде…
А ты-то обо мне тоскуешь ли и думаешь, как прежде?
Рыдает голубь о возлюбленной, но обретет другую.
Так почему же я так мучаюсь, так о тебе тоскую?
Тебя, о Лейла, не забуду я, пока кружусь в скитанье,
Пока в пустыне блещет марева обманное блистанье.
Какую принесет бессонницу мне ночь в безлюдном поле.
Пока заря не вспыхнет новая для новой, трудной воли?
Безжалостной судьбою загнанный, такой скачу тропою,
Где не найду я утешения, а конь мой — водопоя.
Перевод С. Липкина

«Сказал я спутникам, когда разжечь костер хотели дружно…»

Сказал я спутникам, когда разжечь костер хотели дружно:
«Возьмите у меня огонь! От холода спастись вам нужно?
Смотрите — у меня в груди пылает пламя преисподней.
Оно — лишь Лейлу назову — взовьется жарче и свободней!».
Они спросили: «Где вода? Как быть коням, верблюдам, людям?».
А я ответил: «Из реки немало ведер мы добудем».
Они спросили: «Где река?». А я: «Не лучше ль два колодца?
Смотрите: влага чистых слез из глаз моих все время льется!».
Они спросили: «Отчего?». А я ответил им: «От страсти».
Они: «Позор тебе!» А я: «О нет, — мой свет, мое несчастье!
Поймите: Лейла — светоч мой, моя печаль, моя отрада,
Как только Лейлы вспыхнет лик, — мне солнца и луны не надо.
Одно лишь горе у меня, один недуг неисцелимый:
Тоска во взоре у меня, когда не вижу я любимой!
О, как она нежна! Когда сравню с луною лик прелестный.
Поймите, что она милей своей соперницы небесной,
Затем, что черные, как ночь, душисты косы у подруги,
И два колышутся бедра, и гибок стан ее упругий.
Она легка, тонка, стройна и белозуба, белокожа,
И, крепконогая, она на розу свежую похожа.
Благоуханию ее завидуют, наверно, весны,
Блестят жемчужины зубов и лепестками рдеют десны…»
Спросили: «Ты сошел с ума?». А я: «Меня околдовали.
Кружусь я по лицу земли, от стойбищ я бегу подале.
Успокоитель, — обо мне забыл, как видно, ангел смерти,
Я больше не могу терпеть и жить не в силах я, поверьте!».
С густо-зеленого ствола, в конце ночного разговора,
Голубка прокричала мне, что с милой разлучусь я скоро.
Голубка на ветвях поет, а под глубокими корнями
Безгрешной чистоты родник бежит, беседуя с камнями.
Есть у голубки молодой монисто яркое на шее,
Черна у клюва, на груди полоска тонкая чернее.
Поет голубка о любви, не зная, что огнем созвучий
Она меня сжигает вновь, сожженного любовью жгучей!
Я вспомнил Лейлу, услыхав голубки этой песнопенье.
«Вернись!» — так к Лейле я воззвал в отчаянье и в нетерпенье.
Забилось сердце у меня, когда она ушла отселе:
Так бьются ворона крыла, когда взлетает он без цели.
Я с ней простился навсегда, в огонь мое низверглось тело:
Разлука с нею — это зло, и злу такому нет предела!
Когда в последний раз пришли ее сородичей верблюды
На водопой, а я смотрел, в траве скрываясь у запруды, —
Змеиной крови я испил, смертельным ядом был отравлен,
Разлукою раздавлен был, несчастной страстью окровавлен!
Из лука заблужденья вдруг судьба в меня метнула стрелы,
Они пронзили сердце мне, и вот я гасну, ослабелый,
Отравленные две стрелы в меня вонзились, и со мною
Навеки распростилась та, что любит косы красить хною.
А я взываю: «О, позволь тебя любить, как не любили!
Уже скончался я, но кто направится к моей могиле?
О, если, Лейла, ты — вода, тогда ты облачная влага,
А если, Лейла, ты — мой сон, тогда ты мне даруешь благо.
А если ты — степная ночь, тогда ты — ночь желанной встречи,
А если, Лейла, ты — звезда, тогда сияй мне издалече!
Да ниспошлет тебе аллах свою защиту и охрану.
А я до Страшного суда, тобой убитый, не воспряну».
Перевод С. Липкина

«Если на мою могилу не прольются слезы милой…»

Если на мою могилу не прольются слезы милой,
То моя могила будет самой нищею могилой.
Если я утешусь, если обрету успокоенье, —
Успокоюсь не от счастья, а от горечи постылой.
Если Лейлу я забуду, если буду стойким, сильным —
Назовут ли бедность духа люди стойкостью и силой?
Перевод С. Липкина

«Клянусь я тем, кто дал тебе власть надо мной и силу…»

Клянусь я тем, кто дал тебе власть надо мной и силу,
Тем, кто решил, чтоб я познал бессилье, униженье,
Тем, кто в моей любви к тебе собрал всю страсть вселенной
И в сердце мне вложил, изгнав обман и обольщенье, —
Любовь живет во мне одном, сердца других покинув,
Когда умру — умрет любовь, со мной найдя забвенье.
У ночи, Лейла, ты спроси, — могу ль заснуть я ночью?
Спроси у ложа, нахожу ль на нем успокоенье?
Перевод С. Липкина

«К опустевшей стоянке опять привели тебя ноги…»

К опустевшей стоянке опять привели тебя ноги.
Миновало два года, и снова стоишь ты в тревоге.
Вспоминаешь с волненьем, как были навьючены вьюки,
И разжег в твоем сердце огонь черный ворон разлуки.
Как на шайку воров, как вожак антилопьего стада,
Ворон клюв свой раскрыл и кричал, что расстаться нам надо.
Ты сказал ему: «Прочь улетай, весть твоя запоздала.
Я узнал без тебя, что разлука с любимой настала.
Понял я до того, как со мной опустился ты рядом,
Что за весть у тебя, — так умри же отравленный ядом!
Иль тебе не понять, что бранить я подругу не смею,
Что другой мне не надо, что счастье мое — только с нею?
Улетай, чтоб не видеть, как я умираю от боли,
Как я ранен, как слезы струятся из глаз поневоле!»
Племя двинулось в путь, опустели жилища кочевья,
И пески устремились к холмам, засыпая деревья.
С другом друг расстается — и дружба сменилась разладом.
Разделил и влюбленных разлучник пугающим взглядом.
Сколько раз я встречался на этой стоянке с любимой —
Не слыхал о разлуке, ужасной и непоправимой.
Но в то утро почувствовал я, будто смерть у порога,
Будто пить я хочу, но отрезана к речке дорога,
У подруги прошу я воды бытия из кувшина,
Но я слышу отказ; в горле жажда, а в сердце — кручина…
Перевод С. Липкина

«Ты найдешь ли, упрямое сердце, свой правильный путь…»

«Ты найдешь ли, упрямое сердце, свой правильный путь?
Образумься, опомнись, красавицу эту забудь.
Посмотри: кто любил, от любви отказался давно,
Только ты, как и прежде, неверной надежды полно».
Мне ответило сердце мое: «Ни к чему руготня.
Не меня ты брани, не меня упрекай, не меня,
Упрекай свои очи, — опомниться их приневоль,
Ибо сердце они обрекли на тягчайшую боль.
Кто подруги другой возжелал, тот от века презрен!».
Я воскликнул: «Храни тебя бог от подобных измен!».
А подруге сказал я: «Путем не иду я кривым,
Целомудренный, верен обетам и клятвам своим.
За собою не знаю вины. Если знаешь мой грех,
То пойми, что прощенье — деяний достойнее всех.
Если хочешь — меня ненавидь, если хочешь — убей,
Ибо ты справедливее самых высоких судей.
Долго дни мои трудные длятся, мне в тягость они,
А бессонные ночи еще тяжелее, чем дни…
На голодного волка походишь ты, Лейла, теперь,
Он увидел ягненка и крикнул, рассерженный зверь:
«Ты зачем поносил меня, подлый, у всех на виду?»
Тот спросил: «Но когда?». Волк ответствовал: «В прошлом году»
А ягненок: «Обман! Я лишь этого года приплод!
Ешь меня, но пусть пища на пользу тебе не пойдет!..»
Лейла, Лейла, иль ты — птицелов? Убивает он птиц,
А в душе его жалость к бедняжкам не знает границ.
Не смотри на глаза и на слезы, что льются с ресниц,
А на руки смотри, задушившие маленьких птиц».
Перевод С. Липкина

«Целую след любимой на земле…»

Целую след любимой на земле.
Безумец он! — толкуют обо мне.
Целую землю — глину и песок, —
Где разглядел следы любимых ног.
Целую землю — уголок следа.
Безумец я, не ведаю стыда.
Живу в пустыне, гибну от любви.
Лишь звери — собеседники мои.
Перевод М. Курганцева

«Любовь меня поймала, увела…»

Любовь меня поймала, увела
Как пленника, что заарканен с хода,
Туда, где нет ни крова, ни тепла,
Ни племени, ни стойбища, ни рода,
Ни тьмы, ни света, ни добра, ни зла
И мукам нет конца и нет исхода.
Горю, сгораю — медленно, дотла.
Люблю — и все безумней год от года!
Перевод М. Курганцева

«Всевышний, падаю во прах…»

Всевышний, падаю во прах
    перед каабой в Мекке.
В твоей нуждаюсь доброте,
    защите и опеке.
Ты правишь небом. Ты царишь
    над всей земною твердью.
Надеюсь только на тебя,
    взываю к милосердью.
Любимую не отнимай,
    яви такую милость!
Ведь без нее душа пуста,
    вселенная затмилась.
Она — единый мой удел,
    не ведаю иного.
Твой раб любовью заболел —
    не исцеляй больного!
Ты можешь все. Не отступай
    от воли неизменной.
Любимую не отнимай.
    Она — твой дар бесценный.
Она — моих бессонных мук
    причина и основа.
Она — безумный мой недуг.
    Не исцеляй больного!
Я все забуду — племя, род,
    заветный дым кочевья.
Любимую не отнимай,
    не требуй отреченья.
Ты сам, всесильный, повелел
    любить, не зная меры.
Зачем от верного слуги
    ты требуешь измены?
Ты пожелаешь — я уйду
    от искушений милых,
Но от любимой даже здесь
    отречься я не в силах.
В любви не каюсь даже здесь,
    безумец, грешник слабый,
В священном городе твоем,
    в пыли перед каабой.
Перевод М. Курганцева

«В мире нездешнем…»

В мире нездешнем,
  в раю, где повсюду покой,
Души влюбленных
  томятся ли здешней тоской?
Прах — наша плоть,
  но дано ли нетленному духу
Вечно пылая,
  терзаться любовью людской?
Очи усопших не плачут,
  но в мире нездешнем
Слезы влюбленных —
  бессмертные! — льются рекой!
Перевод М. Курганцева

«Я болен любовью…»

Я болен любовью,
    моя неизбывна тоска.
Беда моя — рядом,
    любимая так далека.
Теряю надежду,
    живу, привыкая к разлуке.
Молчит моя милая,
    видит во мне чужака.
Я словно птенец,
    угодивший нечаянно в сети.
В плену его держит
    незримая злая рука.
Как будто играет дитя,
    но для пойманной птицы
Игра обернется
    погибелью наверняка.
На волю бы выйти!
    Да стоит ли — право, не знаю.
Ведь сердце приковано к милой,
    а цепь коротка.
Перевод М. Курганцева

«Ворон, что ты пророчишь…»

Ворон, что ты пророчишь?
    С любимой разлуку?
Сам попробуй, как я,
    испытай эту муку.
Что еще ты сулишь
    одинокому, ворон?
Бедняку угрожаешь
    каким приговором?
Ты не каркай, не трать
    понапрасну усилья —
Потеряешь ты голос
    и перья, и крылья.
Будешь ты, как и я,
    истомленный недугом,
Жить один, без надежды,
    покинутый другом!
Перевод М. Курганцева

«Что я делаю, безумец…»

Что я делаю, безумец,
    в этот вечер темно-синий?
На песке тебя рисую
    и беседую с пустыней.
Крики ворона услышу —
    наземь падаю в тоске.
Ветер горя заметает
    мой рисунок на песке.
Перевод М. Курганцева

«Люблю — в пустыне жажда…»

Люблю — в пустыне жажда
    слабей моей любви.
Люблю — иссякли слезы
    бессонные мои.
Люблю — молиться бросил,
    безумьем обуян.
Люблю — не вспоминаю
    каабу и коран.
Перевод М. Курганцева

«Исполни лишь одно желанье…»

Исполни лишь одно желанье
    мое — иного нет:
Спаси любимую от горя,
    убереги от бед.
Мне блага большего не надо,
    ты щедро одарил
Меня любовью — в ней отрада,
    спасение и свет.
Пока живу — люблю и верю,
    надеюсь и терплю,—
Служу единственному богу,
    храню его завет…
Перевод М. Курганцева

«Только любящий достоин…»

Только любящий достоин
    человеком называться.
Кто живет, любви не зная,
    совершает святотатство.
Мне любимая сказала:
    «Ничего не пожалею,
Лишь бы милого увидеть,
    лишь бы мне тебя дождаться».
Только любящим завидуй —
    им на долю выпадает
Невозможное блаженство,
    неразменное богатство.
Перевод М. Курганцева

Омар ибн Аби Рабиа (644–712)

«Вы, суд мирской! Слуга аллаха тот…»

Вы, суд мирской! Слуга аллаха тот,
Кто судит нас, руководясь законом.
Пусть жен не всех в свидетели зовет,
Пусть доверяет лишь немногим женам.
Пусть выберет широкобедрых жен,
В свидетели назначит полногрудых,
Костлявым же не даст блюсти закон —
Худым, иссохшим в сплетнях-пересудах.
Сошлите их! Никто из мусульман
Столь пламенной еще не слышал просьбы.
Всех вместе, всех в один единый стан,
Подальше бы! — встречаться не пришлось бы!
Ну их совсем! А мне милее нет
Красавицы роскошной с тонким станом,
Что, покрывалом шелковым одет,
Встает тростинкой над холмом песчаным.
Лишь к эдаким благоволит аллах,
А тощих, нищих, с нечистью в сговоре,
Угрюмых, блудословящих, нерях,
Ворчуний, лгуний, — порази их горе!
Я жизнь отдам стыдливой красоте.
Мне знатная, живущая в палате
Красавица приятнее, чем те,
К которым ночью крадутся, как тати.
Перевод С. Шервинского

«Я видел: пронеслась газелей стая…»

Я видел: пронеслась газелей стая,
Вослед глядел я, глаз не отрывая, —
Знать, из Кубá неслись они испуганно
Широкою равниною без края.
Угнаться бы за ними, за пугливыми,
Да пристыдила борода седая.
Ты, старый, очень старый, а для старого
Уж ни к чему красотка молодая.
Перевод С. Шервинского

«Отвернулась Бегум, не желает встречаться с тобой…»

Отвернулась Бегум, не желает встречаться с тобой,
И Асма перестала твоею быть нежной рабой.
Видят обе красавицы, сколь ты становишься стар,
А красавицам нашим не нужен лежалый товар.
Полно! Старого друга ласкайте, Бегум и Асма,
Под деревьями нас укрывает надежная тьма.
Я однажды подумал (ту ночь я с седла не слезал,
Плащ намок от дождя, я к селению Джазл подъезжал):
О, какая из дев на вопрос мой ответить могла б,
Почему за любовь мне изменою платит Рабаб?
Ведь, когда обнимал я другую, — казалось, любя
Я томился, и жаждал, и ждал на свиданье — тебя.
Если женщины верной иль даже неверной я раб,
Мне и та и другая всего лишь — замена Рабаб.
Обещай мне подарок, хоть я для подарков и стар, —
Для влюбленной души и надежда — достаточный дар.
Перевод С. Шервинского

«Я покинут друзьями, и сердце мое изболело…»

Я покинут друзьями, и сердце мое изболело:
Жажду встречи с любимой, вздыхаю о ней то и дело.
И зачем мне совет, и к чему мне любезный ответ,
И на что уповать, если верности в любящей нет?
Кто утешит меня? Что мне сердце надеждою тешить?
Так и буду я жить — только смерть и сумеет утешить.
Перевод С. Шервинского

«В стан я племени прибыл, чьих воинов славны дела…»

В стан я племени прибыл, чьих воинов славны дела.
Было время покоя, роса на пустыню легла.
Там я девушку встретил, красивее всех и стройней,
Как огонь, трепетали запястья и бусы на ней.
Я красы избегал, нарочито смотрел на других,
Чтобы чей-нибудь взор не приметил желаний моих,
Чтоб соседу сказал, услаждаясь беседой, сосед:
«Небесами клянусь, эта девушка — жертва клевет».
А она обратилась к подругам, сидевшим вокруг, —
Изваяньем казалась любая из стройных подруг:
«Заклинаю аллахом — доверюсь я вашим словам:
Этот всадник заезжий пришелся ли по сердцу вам?
К нам войти нелегко, он же прямо проходит в шатер,
Не спросившись, как будто заранее был уговор».
Я ответил за них: «Коль приходит потайный жених
На свиданье любви, никакой ему недруг не лих!».
Радость в сердце влилась, как шатра я раздвинул края, —
А сперва оробел, хоть вела меня воля своя.
Кто же к ней, белолицему солнцу в оправе зари,
Не придет повидаться, лишь раз на нее посмотри?
Перевод С. Шервинского

«Возле Мекки ты видел приметный для взора едва…»

Возле Мекки ты видел приметный для взора едва
След кочевий былых? Не блеснет над шатром булава,
И с востока и с запада вихри его заносили,—
Ни коней, ни людей, — не видать и защитного рва.
Но былую любовь разбудили останки жилища,
И тоскует душа, как в печали тоскует вдова.
Словно йеменский шелк иль тончайшая ткань из Джаруба,
Перекрыла останки песка золотого плева.
Быстротечное время и ветер, проворный могильщик.
Стерли прежнюю жизнь, как на пальмовой ветви слова.
Если влюбишься в Нум, то и знахарь, врачующий ловко
От укусов змеи, потеряет над ядом права.
В Нум, аллахом клянусь, я влюбился, но что же? — Я голос,
Вопиющий в пустыне, и знаю, пустыня мертва…
Уезжает надолго, в затворе живет, под надзором.
Берегись подойти — ни за что пропадет голова!
А покинет становье — и нет у чужого надежды
Вновь ее повстречать, — видно, доля его такова!
Я зову ее «Нум», чтобы петь о любви без опаски,
Чтоб досужей молвы не разжечь, как сухие дрова.
Скрыл я имя ее, но для тех, кто остер разуменьем,
И без имени явны приметы ее существа.
В ней врага наживу, если имя ее обнаружу,—
Здесь ханжи и лжецы, клевета негодяев резва.
Сколько раз я уже лицемеров не слушал учтивых,
Отвергал поученье ее племенного родства.
Сброд из племени садд твоего недостоин вниманья,
Я ж известен и так, и в словах моих нет хвастовства.
Меня знают и в Марибе все племена, и в Дурубе,
Там, где резвые кони, где лука туга тетива.
Люди знатные мы, чистокровных владельцы верблюдов,
Я испытан в сраженьях, известность моя не нова.
Пусть бегут и вожди, я не знаю опасностей бранных,
Страх меня не проймет, я сильнее пустынного льва.
Рода нашего жен защищают бойцы удалые,
В чьем испытанном сердце старинная доблесть жива.
Враг не тронет того, кто у нас покровительства ищет,
И о наших делах не забудет людская молва.
Знаю, все мы умрем, но не первые мы — не исчислить
Всех умерших до нас, то всеобщий закон естества.
Мы сторонимся зла, в чем и где бы оно ни явилось,
К доброй славе идем, и дорога у нас не крива.
У долины Батта вы спросите, долина ответит:
«Это честный народ, не марает им руку лихва».
На верблюдицах серых со вздутыми бегом боками
Лишь появится в Мекке, — яснее небес синева.
Ночью Омара кликни — поднимется Омар и ночью,
И во сне ведь душа у меня неизменно трезва.
В непроглядную ночь он на быстрой верблюдице мчится;
Одолел его сон, но закалка его здорова;
Хоть припал он к луке, но и сонный до цели домчится.
Лишь бы сладостным сном подкрепиться в дорогу сперва!
Перевод С. Шервинского

«Он пробрался к тебе, прикрываясь полуночным мраком…»

Он пробрался к тебе, прикрываясь полуночным мраком,
Тайну он соблюдал и от страсти пылал он жестоко.
Но она ему пальцами знак подала: «Осторожно,
Нынче гости у нас — берегись чужестранного ока!
Возвратись и дозор обмани соглядатаев наших,
И любовь обновится, дождавшись желанного срока».
Да, ее я знавал! Она мускусом благоухала,
Только йеменский плащ укрывал красоту без порока.
Тайно кралась она, трепетало от радости сердце,
Тело в складках плаща отливало румянцем Востока,
Мне сказала она в эту ночь моего посещенья, —
Хоть сказала шутя, упрекнула меня без упрека:
«Кто любви не щадит, кто упорствует в долгой разлуке,
Тот далеко не видит, и думает он не глубоко;
Променял ты подругу на прихоть какой-то беглянки,—
Поищи ее в Сирии или живи одиноко».
Перестань убивать меня этой жестокою мукой —
Ведь аллаху известно, чье сердце блуждает далеко.
Перевод С. Шервинского

«Я раскаялся в страсти, но страсть — моя гостья опять…»

Я раскаялся в страсти, но страсть — моя гостья опять.
Звал я скорбные думы — и скорби теперь не унять.
Вновь из мертвых восстали забытые муки любви,
Обновились печали, и жар поселился в крови.
А причина — в пустыне покинутый Сельмою дом,
Позабыт он живыми, и тлена рубаха на нем.
И восточный и западный ветер, гоня облака,
Заметали его, расстилая покровы песка.
Я как вкопанный стал; караван мой столпился вокруг,
И воззвал я к пустыне — на зов не откликнулся звук.
Крепко сжал я поводья верблюдицы сильной моей, —
А была она черная, сажи очажной черней.
Перевод С. Шервинского

«Терзает душу память, сон гоня…»

Терзает душу память, сон гоня:
Любимая сторонится меня,
С тех пор как ей сказали: «Он далече
И более с тобой не ищет встречи».
Отворотясь, не обернулась вновь, —
И увидал я щеку лишь и бровь.
На празднике, с ним очутившись рядом,
Она добычу прострелила взглядом
И так сказала девушкам и женам,
Как антилопы легкие, сложенным:
«Он будет плакать и стенать, потом
И упрекать начнет, — так отойдем!»
И отошла девическая стая,
Крутые бедра плавно колыхая.
Как раз верблюды кончили свой бег,
И караван улегся на ночлег.
И было так, пока не возвестила
Заря рассвет и не ушли светила.
Мне друг сказал: «Очнись, разумен будь!
Уж день настал, пора пускаться в путь
На север, там тебя томить не станут,
Не будешь там в любви своей обманут»,
И ночь ушла, и наступил рассвет —
И то была горчайшая из бед.
Перевод С. Шервинского

«Долго ночь не редела, душой овладела тоска…»

Долго ночь не редела, душой овладела тоска,
Но послала Асма в утешенье ко мне ходока.
От нее лишь одной принимаю упрек без упрека,
Хоть и много любил, и она не одна черноока.
Но она улыбнется — и я уж и этому рад,
Счастлив, зубы увидя, нетающих градинок ряд.
Но ходок, увидав, что еще не проснулся народ,
Возвратился и стал колотушкой стучать у ворот.
Он стучал и стучал, но из наших никто не проснулся.
Надоело ему, и обратно к Асме он вернулся.
И рассказывать стал, прибавляя того и сего:
«Хоть не спали у них, я не мог достучаться его,
Где-то скрылся, сказал — у него, мол, большие дела.
Так и не дал ответа». Но тут она в ярость пришла.
«Я аллахом клянусь, я клянусь милосердным творцом.
Что до самого раджаба я не пущу его в дом!»
Я сказал: «Это старая ссора, меня ты прости, —
Но к сердцам от сердец подобают иные пути.
Вот рука моя, в ней же и честь и богатство мое»
А она: «Ты бы раньше, чудак, протянул мне ее!»
Тут к ней сводня пришла, — а они на подобное чутки,
К деловым разговорам умеют примешивать шутки.
Голос тихий у них, если гневом красавица вспыхнет.
Но становится громок, едва лишь девица затихнет.
Говорок у распутницы вежливый, неторопливый,
А сама она в платье паломницы благочестивой.
И ее наконец успокоила хитрая сводня:
«Все то воля господня — сердиться не стоит сегодня».
Перевод С. Шервинского

«В час утренний, от взоров не таим…»

В час утренний, от взоров не таим,
Горел костер перед шатром твоим.
Но кто всю ночь подкладывал алоэ,
Чтоб он струил благоуханный дым?..
Перевод С. Шервинского

«Я Зайнаб свою не склоняю на встречу ночную…»

Я Зáйнаб свою не склоняю на встречу ночную,
Не смею невинность вести на дорогу дурную.
Не так луговина в цветах, под дождем животворным,
Когда еще зной не растрескал поверхность земную,
Как Зайнаб мила, когда мне она на ухо шепчет:
«Я мир заключила иль снова с тобою воюю?»
В гостях мы не видимся — если ж тебя и увижу,
Какой-нибудь, знаю, беды все равно не миную.
Меня ты покинула, ищешь себе оправданья,
Но я неповинен, тоскую один и ревную.
Перевод С. Шервинского

«Убит я печалью, горчайших не знал я разлук…»

Убит я печалью, горчайших не знал я разлук.
В груди моей буйствует сердца неистовый стук.
Невольные слезы струятся, свидетели мук,—
Так воду по каплям прорвавшийся точит бурдюк.
Она уезжает, уж руки проворные слуг
На гордых двугорбых дорожный навьючили вьюк.
К щекам моим кровь прилила и отхлынула вдруг —
Я знаю, навек отъезжает единственный друг.
Перевод С. Шервинского

«О сердце, страстями бурлящий тайник…»

О сердце, страстями бурлящий тайник!
А юность меж тем отвратила свой лик.
О сердце, ты властно влечешь меня к Хинд, —
Ты, сердце, которым любить я привык.
Сказал я — и слезы струились из глаз,
Ах, слез моих не был исчерпан родник.
«Коль Хинд охладела, забыла любовь,
Когда наслажденьем был каждый наш миг, —
Погибнет, клянусь, человеческий род,
Всяк сущий на свете засохнет язык!»
Перевод С. Шервинского

«Я эту ночь не спал, томим печалью…»

Я эту ночь не спал, томим печалью
В бессоннице за ночь одну зачах.
Любимое создание аллаха,
Люблю ее и гневной и в сердцах.
В моей душе ее всех выше место,
Хоть прячется изменница впотьмах
Из-за того, что клеветник злосчастный
Меня в коварных очернил речах.
Но я молчу, ее несправедливость
Терплю без слов, ее напрасен страх.
Сама же связь оборвала, как люди
Веревку рвут, — суди ее аллах!
Перевод С. Шервинского

«Мне говорят, что я люблю не всей душой, не всем собой…»

Мне говорят, что я люблю не всей душой, не всем собой,
Мне говорят, что я блужу, едва умчит тебя верблюд.
Так почему же скромно взор я отвращаю от всего,
К чему, паломничая, льнет весь этот небрезгливый люд?
Не налюбуется толпа на полоумного, из тех,
Кого в мечетях и домах за ум и благочестье чтут.
Уйдет он вечером, спеша грехи дневные с плеч свалить,
А возвратится поутру, увязший пуще в ложь и блуд!
От благочестия давно меня отторгнула любовь,
Любовь и ты — два часовых — очаг страстей моих блюдут.
Перевод С. Шервинского

«Глаза мои, слезы мои, что вода из ведра…»

Глаза мои, слезы мои, что вода из ведра!
Трепещете, веки, от горести красны вы стали!
Что с вами творится, лишь милая вспомнится вам!
Мученья любви, как вы душу томить не устали!
Хинд, если б вчера ты рассеяла горе мое,
Когда б твои руки, о Хинд, мою грудь не терзали!
И если могу я прощенье твое заслужить,
Прости мне, хотя пред тобой я виновен едва ли.
Скорее постыдно тебе надо мною мудрить —
Приближусь едва, от меня поспешаешь подале.
Обрадуй меня, подари мне подарок любви!
Я верен тебе, как и был при счастливом начале.
Перевод С. Шервинского

«И сам не чаял я, а вспомнил…»

И сам не чаял я, а вспомнил
О женщинах, подобных чуду.
Их стройных ног и пышных бедер
Я до скончанья не забуду.
Немало я понаслаждался,
Сжимая молодые груди!
Клянусь восходом и закатом,
Порока в том не видят люди.
Теперь себя я утешаю,
Язвя неверную упреком,
Ее приветствую: «Будь гостьей!
Как ты живешь в краю далеком?»
Всевышний даровал мне милость
С тобою встретиться, с ревнивой.
А ты желанна мне, как ливень,
Как по весне поток бурливый!
Ведь ты — подобие газели
На горке с молодой травою,
Или луны меж звезд небесных
С их вечной пляской круговою.
Зачем так жажду я свиданья!
И убиваюсь и тоскую…
Ты пострадай, как я страдаю,
Ты поревнуй, как я ревную!
Я за тобой не соглядатай,
Ты потому боишься встречи,
Что кто-то пыл мой опорочил,
Тебе шептал кривые речи.
Перевод С. Шервинского

«Что с этим бедным сердцем сталось…»

Что с этим бедным сердцем сталось! Вернулись вновь его печали.
Давно таких потоков слезных мои глаза не источали.
Они смотрели вслед Рабаб, доколь, покинув старый стан,
Не скрылся из виду в пыли ее увезший караван.
Рабаб сказала накануне своей прислужнице Наиле:
«Поди скажи ему, что если друзья откочевать решили,
Пусть у меня, скажи ему, он будет гостем эту ночь, —
На то причина есть, и я должна достойному помочь».
И я прислужнице ответил: «Хоть им нужна вода и пища,
Мои оседланы верблюды и ждут вблизи ее жилища!».
И провели мы ночь ночей — когда б ей не было конца!
За часом час впивал я свет луноподобного лица.
Но занималось утро дня — и луч сверкнул, гонитель страсти.
Блестящий, словно бок коня бесценной золотистой масти.
Сочла служанка, что пора беду предотвратить, сказав
Тому, кто доблестен и юн, горяч душой и телом здрав:
«Увидя госпожу с тобой да и меня при вас, чего бы
Завистник не наклеветал, — боюсь я ревности и злобы.
Смотри, уже не видно звезд, уже белеет свет дневной,
А всадника одна лишь ночь окутать может пеленой».
Перевод С. Шервинского

«Вкушу ли я от уст моей желанной…»

Вкушу ли я от уст моей желанной,
Прижму ли к ним я рот горящий свой?
Дыханье уст ее благоуханно,
Как смесь вина с водою ключевой!
Грудь у нее бела, как у газели,
Питающейся сочною травой.
Ее походка дивно величава,
Стройнее стан тростинки луговой.
Бряцают ноги серебром, а руки
Влюбленных ловят петлей роковой.
Влюбился я в ряды зубов перловых,
Как бы омытых влагой заревой.
Я ранен был. Газелью исцеленный,
Теперь хожу я с гордой головой.
Я награжден за страсть, за все хваленья,
За все разлуки жизни кочевой.
К тебе любовь мне устрашает душу,
Того гляди, умрет поклонник твой.
Но с каждым днем все пуще бьется сердце,
И мучит страсть горячкой огневой.
Мне долго ль поцелуя ждать от той,
Что в мире всем прославлена молвой?
Что превзошла всех в мире красотой —
И красотой своей и добротой?
Перевод С. Шервинского

«Сторонишься, Хинд, и поводы хочешь найти…»

Сторонишься, Хинд, и поводы хочешь найти
Для ссоры со мной. Не старайся же, нет их на деле.
Чтоб нас разлучить, чтоб меня ты сочла недостойным.
Коварные люди тебе небылицы напели.
Как нищий стою, ожидая желанного дара,
Но ты же сама мне достичь не дозволила цели.
Ты — царская дочь, о, склонись к протянувшему руку!
Я весь исстрадался, душа еле держится в теле.
В свой ларчик заветный запри клевету и упреки,
Не гневайся, вспомни всю искренность наших веселий.
Когда ж наконец без обмана свиданье назначишь?
Девичьи обманы отвратней нашептанных зелий.
Сказала: «Свиданье — в ближайшую ночь полнолунья,
Такими ночами охотники ловят газелей».
Перевод С. Шервинского

«Велела мне Нум передать…»

Велела мне Нум передать: «Приди! Скоро ночь — и я жду!».
Люблю, хоть сержусь на нее: мой гнев не похож на вражду.
Писал я ответ: «Не могу», — но листок получил от нее.
Писала, что верит опять и забыла сомненье свое.
Стремянному я приказал: «Отваги теперь наберись,
Лишь солнце зайдет, на мою вороную кобылу садись.
Мой плащ забери и мой меч, которого славен закал,
Смотри, чтоб не сведал никто, куда я в ночи ускакал!».
К Яджаджу, в долину Батта мы с тобой полетим во весь дух.
При звездах домчимся мы в Мугриб, до горной теснины Мамрух!»
И встретились мы, и она улыбнулась, любовь затая.
Как будто чуждалась меня, как будто виновен был я.
Сказала: «Как верить ты мог красноречию клеветника?
Ужели все беды мои — от злого его языка?».
Всю ночь на подушке моей желтела руки ее хна.
И уст ее влага была, как родник животворный, ясна.
Перевод С. Шервинского

«Как изваяние святое…»

Как изваяние святое,
      застывшее у алтаря,
Она стояла неподвижно,
      светлей, чем вешняя заря.
Но сверстницы ее выводят,
      и антилопой горделиво
Она плывет походкой легкой
      среди подружек горделиво…
Ее от взоров любопытных
      скрывали долго и упорно,
И на щеках ее ликует
      румянец юный, непокорный.
«Ты любишь ли ее?» — спросили,
      и я ответил без запинки:
«Моя любовь неизмерима,
      как звезды в небе, как песчинки.
Мою похитившая душу —
      она достойна восхищенья:
Как совершить она сумела —
      спросите! — это похищенье?..».
Перевод Е. Николаевской

«Не сказать ли мне всадникам, рвущимся вдаль…»

Не сказать ли мне всадникам, рвущимся вдаль,
Что в колючей степи отдыхают — в пути:
«Ваш привал затянулся, пора на коней!
Ведь уж время настало Плеядам взойти.
Затянулся ваш сон… Я же сон потерял:
Думам тягостно жгучее горе нести».
Друг мой горькое слово сказал мне о ней, —
(Горьких слез не уйму — как беду отвести?)
Он сказал: «Ты Сулейму скорей отпусти…».
«Не могу, — мне ответило сердце, — прости…».
Плачь со мною над тем, что таится в душе,
И за страсть не брани — не могу я уйти…
Перевод Е. Николаевской

«О друзья, я так встревожен…»

О друзья, я так встревожен,
             ну, а вы, душой щедры,—
К тем сверните ранним утром,
             кто свернуть готов шатры.
Рода Зейнаб не браните —
             все печалюсь я о ней.
Я — ее известный пленник,
             до исхода наших дней.
Нашей встречи с нею в Хейфе
             не забыть — пока живу,
Вспоминаю и волнуюсь,
             будто вижу наяву.
Зейнаб в сердце воцарилась
             и господствует над ним,
В моем сердце не оставив
             места женщинам другим.
В мое сердце по-хозяйски
             не пускает никого,
Лишь шутить мне дозволяет,
             ну, а больше ничего.
Лишь ее люблю одну я,
             без нее — не жить ни дня?
Только к ней стремлюсь, — за это
             не корите вы меня!
У сестер она спросила,
             скрыть пытаясь сердца жар:
«Как бы мне узнать сегодня —
             не подаст ли знак Омар,
Чтоб условиться о встрече?..»
             «Мы пошлем за ним раба,
Но держи все это в тайне…
             Да хранит тебя судьба!..»
С той поры, как испытал я
             этой страсти торжество,
Мое сердце — как ослепло
             и не видно никого…
Перевод Е. Николаевской

«Не брани меня, друг мой Атик…»

Не брани меня, друг мой Атик,
              мне хватает забот без того,
Мне хватает забот… Ты ведь сам
              напустил на меня колдовство.
Ты меня не брани, ты ведь сам
              восхвалял ее тысячу раз, —
Словно дьявол, несущий соблазн
              и подчас искушающий нас,
В мое тело и душу мою
              всемогущая вторглась любовь.
Сокрушив мои кости и плоть
              иссушив, подожгла мою кровь.
Если б нас ты увидел своими
              глазами тогда, о Атик,
В несказанную ночь нашей встречи —
              ты б радости тайну постиг.
Я увидел из жемчуга пояс,
              обвивший ее, а на нем
Из кораллов застежку, горевшую
              розовым нежным огнем…
С той поры разлюбил я всех женщин —
              осталась в душе лишь она
Что другим говорю иногда я — пустая насмешка одна.
Перевод Е. Николаевской

«Говори тому, кто хочет…»

Говори тому, кто хочет
               исцелить меня: «Скорей
Зейнаб приведи, и цели
               вмиг достигнешь ты своей,
Чьи надежды и мечтанья —
               в Зейнаб, только в ней одной?..
Если ты мне, друг, не сможешь
               исцеленье принести,
Никакой не сможет лекарь
               от любви меня спасти.
Не забуду я той ночи,
               что провел я с Зейнаб милой,
До поры, пока не скроет
               с головой меня могила…
На небе луна сияла,
               а потом и мрак спустился,
Спряталась луна за тучи —
               неусыпный сторож скрылся.
От любви изнемогали
               до рассвета, до рассвета
Мы, всю ночь не разлучаясь,
               но не преступив запрета.
Проводите же так время
               в упоении безгрешном,
Пусть завистники все лопнут
               и исчезнут в тьме кромешной.
Перевод Е. Николаевской

«О хулитель, завистник!.. От нас ты разлуки не требуй…»

О хулитель, завистник!.. От нас ты разлуки не требуй:
Я ее никогда не покину, свидетель в том небо!
Я не слышу того, что о Зейнаб твердишь, — уходи же!..
Замолчи! Ну, а впрочем, болтай, все равно я не слышу.
Надвигаются сумерки — мы назначаем свиданье,
Оставляя ретивых советчиков всех без вниманья.
О, как жить мне, когда часть души потерял я навек?
В состоянье ль такую утрату терпеть человек?
Сна лишен и покоя под сенью родимого крова
Я рассказом о Зейнаб, что свел бы с ума и святого…
Это было в то давнее время и счастья и муки…
Все минуло. Настало горчайшее время разлуки.
Перевод Е. Николаевской

«Кто может сердцу — без ума…»

Кто может сердцу — без ума
            влюбленному — помочь,
Что по красавице одной
            тоскует день и ночь?..
С достоинством, не торопясь,
            она свой держит путь.
Как тонкий молодой побег,
            покачиваясь чуть.
Когда ее я увидал,
            мой взгляд был поражен,
Я был, казалось, ослеплен,
            был зрения лишен…
В паломничества час ночной
            ее я повстречал
Меж черным камнем и стеной,
            где Ибрахим[16] стоял…
Как раньше ни просил я встреч —
            не слышала мольбы,
Пока не встретились в ту ночь
            мы волею судьбы.
Она была среди подруг,
            с них не сводил я глаз:
Красивы все как на подбор,
            стройны как напоказ.
И белолицы и нежны,
            изыскан их наряд,
И, скрытого огня полны,—
            как их глаза горят!..
Изящней антилоп — земли
            касаются едва! —
И слушают — не пропустить! —
            они ее слова:
Она сказала: «Здесь Омар!
            В душе моей испуг:
Боюсь я, как бы он таваф[17]
            нам не испортил вдруг.
Сестра, окликни-ка его,
            чтоб он заметил нас,
И тайный знак ему подай —
            пусть подойдет сейчас!..»
«Я так и сделала, но он
            не двинулся в ответ…»
…И вот тогда она сама
            пошла за мною вслед….
При пробужденве — влажность уст…
            О, с чем сравню ее?
Сок райских ягод и плодов —
            сладчайшее питье…
Перевод Е. Николаевской

«Мой друг потворствовал всем сердцем…»

Мой друг потворствовал всем сердцем
            святой любви моей,
А день свиданья поворотным
            стал для грядущих дней…
Она пыталась птицей скрыться,
            желанью вопреки,
Но помогла ее подруга
            мне закрепить силки…
Когда мы оказались рядом,
            я понял в тот же час:
Как две сандалии, мы схожи,
            все — общее у нас…
Я ей сказал: «Спустился вечер…
            В пути — твоя родня…
Ты не устала ли от скачки,
            Не хочешь слезть с коня?».
И, поддержав меня, подруги
            сказали: на земле —
Намного мягче и удобней,
            чем отдыхать в седле…»
Ее подруги — словно звезды
            сверкали близ луны,
Не торопясь они ступали,
            сияния полны.
Я поклонился и с опаской
            все оглядел вокруг;
О, как бы враг или завистник
            нас не увидел вдруг!..
И, край откинув покрывала,
            она сказала мне:
«Поговорим, уж раз со мной ты, —
            забудем о родне…»
Ответил я: «Пусть тратят время,
            шпионят — не беда!
Не уследят! Я нашей тайны
            не выдам никогда!..»
Была беседа наша краткой,
            в присутствии подруг.
С таким уменьем врачевавших
            влюбленного недуг.
Ее желанье с полуслова
            вмиг поняли они,
И попросили: «Погулять нас
            пусти в ночной тени…»
Она сказала: «Ненадолго…».
            Ответив: «Мы пошли…» —
Исчезли вмиг, так антилопы
            скрываются вдали, —
Дав знать тому, кто разумеет,
            что лишь из-за него
Они сюда порой вечерней,
            страх поборов пришли…
Перевод Е. Николаевской

«Длилась ночь и прошла, — посетил меня снова недуг…»

Длилась ночь и прошла, — посетил меня снова недуг.
Снова сердце мое поразила красавица вдруг.
Нум лицом благородна, великих достоинств полна.
Ее речь — словно песня, нежна, мелодична, стройна.
Словно с неба ниспослана, — радость и свет для души,
И разумны слова, что она произносит в тиши.
Обо всем, что увидел я сам, расскажу — не солгу.
А чего я не знаю еще — описать не смогу.
Ты скупа ли, щедра — воспевать тебя вечно готов,
От меня не услышишь, о Нум, осуждающих слов.
Перевод Е. Николаевской

«Любовь к подруге вновь мне сердце взволновала…»

Любовь к подруге вновь мне сердце взволновала,
Любовь — что и ее ко мне любовью стала…
О люди, как мне жить без взгляда, без привета
Той, без которой нет ни радости, ни света?..
Как жить в разлуке с ней? Грустнее нет удела…
Она, послав гонца, мне передать велела:
«Гони клеветника, коль он придет с наветом,
Я так люблю тебя — не забывай об этом!..
Я так люблю тебя — одну меня лишь слушай
И помни — за тебя отдать готова душу…
Не слушай слов врага, всех измышлений злобных,
Что он спешит изречь среди себе подобных.
Завистника гони: его удел — бесчестье!..
Исходит желчью он, когда нас видят вместе…».
О, ты всегда со мной!.. Судьба тому виною,
Что должен обходить твой дом я стороною…
Любимая, к тебе хоть взором прикасаться
Мне слаще, чем в раю нежданно оказаться…
Перевод Е. Николаевской

«Тебя одну я вспоминаю…»

Тебя одну я вспоминаю,
    когда не спится мне.
Когда под утро засыпаю,
    приходишь ты во сне.
Минута, словно бесконечность —
    когда ты далека.
Когда ты рядом, даже вечность —
    быстра и коротка.
Перевод М. Курганцева

«Этой ночью пришла она…»

Этой ночью пришла она,
    горяча, нежна и мила,
И летели часы без сна,
    и была эта ночь светла.
Нежеланный пришел рассвет,
    но любимая не ушла.
«Я тебя не покину, нет!» —
    со слезами произнесла.
Перевод М. Курганцева

«Ты меня заворожила…»

Ты меня заворожила,
    оплела, заколдовала,
«Словно войском окружила,
    как страну завоевала.
Ворожбу благословляю,
    прославляю колдовство —
Славлю чудо поцелуя,
    чары взгляда твоего.
Ты сказала мне: «До встречи!».
    Но когда, когда, когда?
«Послезавтра!» — и смеешься,
    и лукавишь, как всегда…
Перевод М. Курганцева

«Любимая так хороша…»

Любимая так хороша!
    Лицо светлей луны,
Что в полнолуние взошла
    и смотрит с вышины,
А плечи — смуглые чуть-чуть,
    а кожа так тонка,
А губы ласковы,
    а грудь — свежа и высока.
Качая бедрами, нежна,
    она выходит в путь.
И мне другая не нужна
    красавица — ничуть.
Шагов знакомых слышу звук —
    она спешит сюда.
Любую из ее подруг
    забуду навсегда.
Одно я знаю — только в ней
    мой свет, и жизнь, и дух.
Она нужна душе моей
    как зрение и слух.
Перевод М. Курганцева

«У нее глаза газели…»

У нее глаза газели,
    пробудившейся от сна.
Изумляя целый город,
    мимо движется она.
Растерялся я, смутился,
    зачарованный стою.
«Кто ты?» — спрашиваю робко,
    сам себя не узнаю.
Вдруг она мне отвечает:
    «Я — одна из многих дев,
Что с тобою ищут встречи,
    даже стыд преодолев».
«Неужели это правда? —
    я спросил. Она в слезах
Говорит: «К тебе любовью
    наказал меня аллах».
Я в ответ: «Меня ты хочешь
    долгой мукой извести».
А она мне: «Будем вместе
    муку общую нести».
Перевод М. Курганцева

«Ты любишь милую…»

Ты любишь милую — исток
блаженства своего,
Не превращай ее в кумир,
в святыню, в божество.
Приходишь на свиданье к ней —
любви отдайся весь.
Но слишком часто не ходи —
успеешь надоесть.
Не повторяй: «Люблю, люблю»,
восторги умеряй.
Свиданий новых не проси,
не плачь, не умоляй.
Навязчив будешь — набежит
нежданная беда:
— Любимая ответит: «нет»
взамен былого «да».
Перевод М. Курганцева

«Мое разорванное сердце…»

Мое разорванное сердце —
    твои разящие глаза!
Твоя походка — так под ветром
    с утра качается лоза!
Так плавны, так неторопливы
    движенья стана твоего!
Ты улыбнешься — воскресаю,
    ты отвернешься — все мертво.
Никто не знал, что мы полюбим
    и нашу встречу не предрек.
Любовь, разлуку и свиданье —
    все предопределяет рок.
Перевод М. Курганцева

«Я до утра не мог уснуть…»

Я до утра не мог уснуть —
    я был один, а не вдвоем.
Не спорь с любимой, все равно
    она поставит на своем.
Вернется — радость подарит,
    покинет — вызовет беду.
Расстанусь — потеряю все,
    увижу — душу обрету!
Перевод М. Курганцева

«Люблю ее, в разлуке изнывая…»

Люблю ее, в разлуке изнывая —
Она тоскует, радости не зная.
Когда обида милую томит,
Меня одолевает боль сквозная.
Она повеселела — ожил я,
Ее улыбка — обещанье рая.
Она — и жажда, и глоток воды,
Когда вокруг пустыня вековая.
Она — мой свет. Беснуется во тьме
Завистников назойливая стая.
Она — хоть безоружна и слаба —
Но властвует, всесильных побеждая!
Перевод М. Курганцева

«С любимой я поссорился…»

С любимой я поссорился. Беда!
Когда помиримся? Скажи, когда?
Когда? Я гибну, голову теряю.
К чему нам эта глупая вражда?
Аллах! Спаси, я слабый, я безвольный,
Себе я много причинил вреда.
Аллах! Люблю — она меня забыла,
Надменна, неуступчива, горда.
Аллах! Люблю — и в наше время любят
Без памяти, как в прежние года.
Аллах! Люблю! Все отдаю любимой —
И небеса, и землю — навсегда!
Перевод М. Курганцева

Джамиль ибн Абдаллах (ок. 660 — ок. 701)

«Где дней моих прекрасное начало…»

Где дней моих прекрасное начало?
Любовь Бусейны душу освещала.
Когда разлуку долгую прервем
И навсегда останемся вдвоем?
Воспоминанье кровь из сердца выпьет:
Спросила вдруг — зачем спешу в Египет?
Клялась, что если бы не чья-то злоба,
Мы не были б теперь несчастны оба.
Сдержать рыданья не хватает сил, —
Вот скорбь моя, что в сердце я носил.
Нас разделяет слез моих поток,
И дом ее становится далек.
Ей повторял, что губит страсть такая,
Она ж, насмешница: «Я это знаю».
«Верни мне разум, — он почти угас».
Опять смеется: «Только не сейчас…».
Не хочет отвечать, не слышит даже.
Любви оковы сброшу я когда же?
Но пусть за зло добром воздастся милой,
Которая мне душу истомила.
Ей говорю: «Запомни, что в веках
С тобою нас соединил Аллах.
Любовь я проношу через года
И вечную и новую всегда.
Встают преграды, нам противореча,
И страсть твоя не приближает встречи».
Я долго жду, что ты исполнишь слово,
Проходит жизнь, а чувство так же ново.
Клеветникам за их дела в награду
Пусть поднесут убийственного яду.
Надеюсь, что для них уже готовы
Надежные и крепкие оковы.
Пусть женщины, мой скорбный слыша стон,
Подумают, что я лишь в них влюблен.
Смотрю на них, но сердцем не цвету,—
Где нет Бусейны — вижу пустоту.
Когда б я мог, измученный и хмурый,
Ночь провести в том крае Вади-ль-Кура.
Там дом ее, и там, в полях пустых,
Быть может, голос милый не затих.
Коварный рок мой путь стеснил и сузил, —
Разорванной любви свяжу ли узел?
Разлука кончится, — ведь как-то, где-то
Сближаются далекие предметы.
Быть может, к той, которой не забуду,
Направлю вновь я моего верблюда?
Найду ли путь в пустыне, в бездорожье,
Где холмики на мертвецов похожи?
Бусейна взором может упрекнуть, —
Взволнованно вдруг затрепещет грудь…
Когда идет — не смотрит и не слышит,
Лишь плащ влачит, что так искусно вышит.
Ревнивец муж, бранясь, как бесноватый,
Дорогу к ней мне преградил когда-то.
Чтоб пробудить во мне и гнев и страх,
Бусейну в смертных обвинял грехах.
Старались мы мгновенье устеречь,
Когда он наших не заметит встреч.
С путем ее соединив свой путь,
Разумнее и осторожней будь.
Свиданьем утоляется любовь,
Но лишь расстанемся — бушует вновь…
Хотят, чтоб воевал я непременно,
Но только с женщиной война священна,
Сраженья эти нас животворят,
А побежденный и велик и свят.
Я радостью печаль уравновесил, —
Лишь с женщинами счастлив я и весел.
Мне вспоминалась томительная ночь,
Когда не мог я скорби превозмочь…
Моя Бусейна с детства мне мила, —
Любовь со мной мужала и росла.
Скупой ведет всему унылый счет,
Я от Бусейны многих ждал щедрот.
Она же в ответ: «Быть щедрой ни к чему,—
Я и скупая по сердцу ему…».
Взгляните в сердце, — что я там таю?
Одну любовь бессмертную мою.
Узнай, Бусейна, молодая мать,
Что обречен тебя лишь вспоминать.
Когда же встретимся наедине,
Когда ж за все отплатишь щедро мне?
Пусть на вопрос: люблю я или нет, —
Суровый край Зу-Дама даст ответ.
Перевод Н. Стефановича

«Друзья, посетите виновницу горьких томлений…»

Друзья, посетите виновницу горьких томлений,
Чьи губы как мед и что вся — словно запах весенний.
Скажите, что я и дышать без нее не могу, —
Друзья, перед вами навеки останусь в долгу.
Зайдите к Бусейне с приветом моим на устах,
Пусть дождь животворный пошлет ей великий Аллах,
Расскажете после, — я так нетерпеньем томим, —
Взволнована будет ли этим приветом моим?
О, если любви нашей прежней волшебная связь
Еще существует, не кончилась, не прервалась
И чувство ее не остыло, судьбе не сдалось, —
Из глаз ее хлынут потоки безудержных слез.
Но если коварными, если шальными ветрами
В душе у любимой задуто священное пламя
И если сердечный союз наш врагами расколот, —
В очах ее темных суровый увидите холод.
Ужели взаимности нашей оборвана нить?
Не может Бусейна предать, обмануть, изменить.
Избавь и спаси нас от всякой разлуки, о боже,
И в мире земном, и в небесных обителях тоже.
Хочу, чтобы рядом с Бусейной меня схоронили, —
Какое блаженство лежать по соседству в могиле!
Любовью измученным, смерть, ты даруешь покой,
Так что же ты медлишь, зачем не приходишь за мной?
О трудная страсть, о потерь и напастей начало, —
Подобного мне ты, наверно, еще не встречала?
Жестокая скорбь в этом сердце царит истомленном,
Любовь не прогонишь отчаянным криком и стоном.
Все женщины тусклы, лишь образ единственный светел, —
Кто видит луну, тот бесчисленных звезд не заметил.
С Бусейной сравниться красавицам прочим невмочь,—
Есть много ночей, но одна лишь Священная ночь.
О бедное сердце, всем пламенем вечной любви,
Всей болью своею любимую благослови.
Но если к Бусейне никто не зайдет из друзей, —
Что делать я буду с любовью и мукой моей?
Рыдает, подругу свою потеряв, голубок,
Я тоже стерпеть бы покорно разлуку не смог.
И как же не плакать от скорби суровой и едкой,
Когда и голубка так жалобно плачет на ветке?
Твердят: «Околдован», — не зная, что это судьба,
Что здесь ни при чем колдовство, ни при чем ворожба.
Но, солнцем клянусь, мы сердца разделенные свяжем,
Пустыней клянусь, с фантастическим чудным миражем,
Звездою клянусь, что на небе мерцает впотьмах,
И свежестью листьев на спутанных, темных ветвях, —
Клянусь, что Бусейне я верен останусь одной,
Чей взор, как вино, — от него я навеки хмельной.
Мне вспомнилась ночь под покровом развесистой ивы,
И были глаза лучезарны, темны и красивы.
И я тосковал, и слеза, упадая из глаз,
Как жаркий огонь, как смола раскаленная, жглась.
Я эту же ночь непременно еще повторю,
И вновь, как тогда, мы багровую встретим зарю.
Звучала, как музыка, наших речей красота,
Сладчайшими были Бусейны любимой уста.
Господь даровал мне ту ночь и сиянье рассвета,
Во веки веков я ему благодарен за это.
Всю жизнь, о Бусейна, тебе подарить разреши,
И бренное тело мое, и бессмертье души.
Когда б за мгновенье той ночи святой и блаженной
Безбрежную вечность мне вдруг предложили в замену,
Я выбрал бы краткость былых незабвенных минут, —
А после пускай одинокую жизнь оборвут.
О, губы Бусейны, — в них есть чудотворная сила,
Она бы и мертвых дыханьем своим воскресила.
Когда бы другую воспел я в твореньях своих —
Мой голос мгновенно заглох бы, сорвался, затих.
Разорванной цепи мы с ней разлученные звенья, —
И это надолго, быть может, до дня Воскресенья…
Перевод Н. Стефановича

«Друг, зачем так горько укорять…»

Друг, зачем так горько укорять
Лишь за то, что к ней стремлюсь опять?'
Постучится ли к Бусейне кто-то?
В небе звезд тускнеет позолота,
Путь ночной не близок, но куда-то
Так влекут хмельные ароматы…
Ты ушла, и ты невозвратима,
На устах твое осталось имя.
Мрачен день, когда тебя не ждешь,
Он на годы долгие похож.
Если мы не встретимся и впредь, —
Предпочту исчезнуть, умереть…
Если бы себя переупрямить
Усмирить бушующую память.
Отзовись на зов моей любви,
Или, если надо, умертви.
Пересудов злых, клянусь аллахом,
Сторонюсь я с суеверным страхом.
Я смиренно принял наш разрыв,
Сердце окончательно разбив.
Пусть казнят, но буду я беречь
Трепетную тайну наших встреч.
В жизни нет разлуки, а умрем —
Мы и там останемся вдвоем.
Жду тебя, — не так ли нищий ждет
Богачом обещанных щедрот?
Жду тебя томительно и долго, —
Или ты отдать не хочешь долга?
Ты теперь мне кажешься все чаще
Тучею, дождя не приносящей.
Сердце полно яда и скорбей, —
Исцели его или убей…
Перевод Н. Стефановича

«Ты утром, брат, иль в час дневной жары…»

Ты утром, брат, иль в час дневной жары
Покинул Сельмы пестрые шатры?
Поговорим немного, — может быть,
Смогу словами душу облегчить.
Когда от страсти сердцу невтерпеж,
Лишь в любящем сотрудника найдешь.
Любимая, — давно ль в последний раз
Я видел блеск ее огромных глаз?
Сказала мне: «Что знаем мы одни,
Ты от людей заботливо храни.
Когда ко мне ты устремляешь взгляд,
Глаза твои о страсти говорят.
Мой каждый взор так жадно не лови,
Чтоб не открыть другим своей любви.
Молчи всегда, чтоб сплетник и фискал,
Про чувства наши всем не рассказал.
Будь осторожным, скрытным в самом главном,
Чтоб наше тайное не стало явным.
Не надо на меня смотреть при встрече, —
Твой взор красноречивей всякой речи…
Ведь я на подозренье, вся родня
Давно уже преследует меня.
Тебе я прямо говорю об этом,
Но мы не поддадимся злым запретам.
Семью мою пугает наш союз, —
О, берегись, я за тебя страшусь.
Ты сам не знаешь, что тебе грозит,
Как много бед, напастей и обид.
А повод у врагов все тот же самый:
Ведь ты из Неджда, мы же — из Тихамы.
Не знаю, как тебе прийти сюда?
Кругом враги, опасности, беда.
Мы сблизились, вражду преодолев,
И это всех приводит в страшный гнев».
Ответил ей: «Нет поводов для страха,
Ведь гибнет тот, кто прогневил аллаха».
Но ты мрачна, и я в тоске глубокой,
Так больно мне от каждого упрека.
Я чувствую, желаешь ты упорно,
Чтоб клялся я другим в любви притворной.
Глаз не свожу с небесной высоты,
Мне кажется, что небо — это ты…
Твержу теперь другие имена,
Хотя одной душа навек верна.
Любовь порой, чтоб избежать беды,
Скрывается под маскою вражды.
Перевод Н. Стефановича

«Торжествуют сегодня враги веселясь…»

Торжествуют сегодня враги веселясь,
Оттого что с Бусейной разрушена связь,
Оттого что любви обрывается нить, —
Убеждают меня потерпеть, не спешить.
Быть разумным? Но этого мне не дано.
Осмотрительным? Мне угрожают давно.
Даже сами понять вы способны едва ли,
Для чего за Нубейха ее отдавали.
Друг на друга обманами нас натравив,
Вы ускорили этот недобрый разрыв.
И рыдала Бусейна, когда мы при встречах
Вспоминали о наших тревогах прошедших.
От нее оторваться не властен я разом,
Потому что она мой похитила разум.
Сколько горя обрушилось вдруг на меня!
Все друзья мои плачут, тоскует родня.
А подруги Бусейны, стройнее газелей,
Чьи жемчужные зубы, как снег, заблестели,
Заслоняют ее от палящего зноя
Покрывалом парчовым с густой бахромою.
 Лишь окликнет, и сразу, шаги убыстряя,
К ней спешат, словно птиц беззаботная стая.
Собрались, откликаясь на голос знакомый,
Словно белые чайки вокруг водоема.
Хоть взглянуть на нее если б жизнь помогла,
Мимоходом, украдкой, в пути, из седла…
Мы такому не верим, мы сказкой зовем, —
Чтоб убитый скорбел об убийце своем.
Ухожу ночевать только к нищим куда-то,
Хоть семья у меня и знатна и богата.
О шатер, утаивший любви благодать, —
За тебя мою жизнь я хотел бы отдать!
Я хочу, чтобы этот волшебный шатер
Ароматную тень надо мной распростер.
В миг разлуки терпеть я старался сначала,
Но заплакал навзрыд, и Бусейна рыдала.
Чем же я виноват? Нестерпимо жесток
Незаслуженный мною напрасный упрек.
Гнет разлуки не будет смягчен и уменьшен
Ни весельем беспечным, ни ласками женщин.
Ты не щедрая, нет, — невозможным дразня,
Только скупостью ты покорила меня.
Но напасти меня не сразят, не убьют,
Терпелив и вынослив я, словно верблюд.
На путях, что храбрейшим доступны едва ли,
Я оставил следы, отпечатки сандалий…
Перевод Н. Стефановича

«Хочу преодолеть страстей моих ознобы…»

Хочу преодолеть страстей моих ознобы,
Чтоб сердце наконец и отдохнуть могло бы.
Находит любящий исход страстям своим,
И лишь моей любви огонь неугасим.
Не первый раз томлюсь от страсти я горячей,
Но в прошлом поступать умел совсем иначе.
Вчера во тьме ночной, негаданно-нежданно,
Исчезли всадники, не стало каравана.
Здесь с нею вечером была ее родня,
А утром кружатся лишь стаи воронья.
Мученья жгучие меня не пощадят,
Теперь не властен я вернуть ее назад.
Разлука горькая, как беспощадный меч,
Который жизнь мою готовится пресечь.
Но я не слабый трус, себе я знаю цену,
Пред волею судьбы я не склонюсь смиренно.
Свой жребий осознать кто мне теперь поможет,
Когда безумен я, с ума сошел, быть может?
Взглянул я пристально, сознанье затуманя, —
То был последний взгляд в минуту расставанья…
Душа моя к тебе безудержно стремится,
Тоскует, мечется, как раненая птица.
И если о любви мне кто-то говорит,
Я плачу о тебе, отчаянно, навзрыд.
Стремится взоров рой к тебе опять прильнуть,
Но слез моих поток им преграждает путь.
Лишь сердца скупостью Бусейна отчего-то
Решила отвечать на все мои щедроты.
Бусейной милою любуюсь я: она,
Как пальма на холме, красива и стройна.
Но скупость выдает нахмуренная бровь, —
Зачем же уповать на нежность, на любовь?
То, что упущено, не воротить опять,
На скупость скупостью я буду отвечать.
Простившись навсегда, не ожидая встреч,
Все узы прежние ей удалось рассечь.
Я потерял ее, сомнений в этом нет,
И на любовь свою я наложу запрет.
Отвергла ты меня, — чего же я тоскую?
Быть может, полюблю когда-нибудь другую.
В ответ на страсть мою ты стала вдвое суше,
Теперь и ты мое узнаешь равнодушье.
Невинный, лишь твоим я осужден законом, —
Простившего тебя считай тобой прощенным…
Перевод Н. Стефановича

«Слышу, — Мерван, самый грозный из наших владык…»

Слышу, — Мерван, самый грозный из наших владык,
Хочет меня изловить, чтоб отрезать язык.
Надо спасаться, — пусть крепкие ноги верблюда
Быстро меня через степи уносят отсюда.
Сердце заныло, я был разрыдаться готов,
Края родного заслышав отчаянный зов.
С болью ответил я вестнику вечной любви:
«Я отзовусь, только ты окликай и зови…».
Я возвратился к подруге, любимой давно,
Сердце раскрыл, — мне любовь утолить не дано.
Люди решили, что я заболел тяжело, —
Знаю лекарство, что сразу бы мне помогло…
Если зайду к ней на несколько кратких минут,
Наше свиданье, быть может, грехом назовут?
В ней — колдовство, и колдует Бусейна над нами,
Но не встречается с ведьмами и колдунами.
Если бы она овдовела — любил бы вдову,
Выдали замуж — замужней дышу и живу.
Те имена мне всегда и милей и дороже,
Что на любимое имя хоть чем-то похожи.
Жизни моей уступлю я охотно частицу, —
Пусть ее жизнь дорогая за это продлится.
Кто-то сказал, что Бусейна приедет в Тейма,
Лишь потеплеет, как только отступит зима.
Время проходит, кончается жаркое лето, —
Где же Бусейна? Быть может, скитается где-то.
В воле твоей, чтобы жизнь моя сразу разбилась,
В воле твоей — оказать мне великую милость.
Ты до того истомила мне сердце, дразня,
Что и враги поневоле жалеют меня.
Так я измучен, что высох от горькой тоски,
Что надо мной будут плакать теперь голубки.
Если бы я заболел, вдруг лишился бы ног, —
Только тебе о спасенье молиться бы мог.
Знаю, от яда змеи, от укусов и ран
Вдруг исцелит, о Бусейна, лишь твой талисман.
Нас и в разлуках сближает желанье одно,
Даже свиданьям — любви утолить не дано.
Не охладили меня клевета и хула,
От пересудов любовь моя только росла.
Знаешь ли ты, что уста твои меду подобны,
Что без тебя я скитаюсь, как призрак загробный?
Как я боюсь умереть, пред тобой не раскрыв
Все мои чувства, страстей моих каждый порыв.
Встреча придет, и, опять этой встречей томим,
Душу раскрыть забываю пред взором твоим…
Перевод Н. Стефановича

«Вдруг узнаю: решил совет семейный…»

Вдруг узнаю: решил совет семейный
Отъезда не откладывать Бусейны.
Не надрывайся, сердце, потерпи, —
Пусть караван скрывается в степи…
Рассудок мой ты омрачила бредом, —
В игре любой стремишься ты к победам.
Одним — любить, другим — терзать безбожно:
Стремленья наши противоположны.
Как хочешь это чувство назови, —
Такой нигде не встретишь ты любви…
Приказывай гонцу седлать коня, —
Ты душу в дар получишь от меня.
Перевод Н. Стефановича

Башшар ибн Бурд (714–783)

«Ночь пришла меня баюкать, но забыться я не мог…»

Ночь пришла меня баюкать, но забыться я не мог,
Тень любимой мне предстала, сердце сжалося в комок.
А когда сказал я милой: «О души моей рассвет,
Будь щедра со мною!» — скрылась, не сказав ни «да», ни «нет».
Дай же мне забвенье, Абда! Я пока еще не тень
И не умер, хоть от страсти умираю каждый день.
Так ослаб и похудел я, что, когда к тебе пойду,
Может статься, и от ветра по дороге упаду.
Но смеется над любовью безответною судьба,
Нацепив ошейник с меткой на меня, как на раба.
Перевод Н. Мальцевой

«Весь день меня друг упрекал за безумную страсть…»

Весь день меня друг упрекал за безумную страсть,
Пустые упреки! О, как тут в унынье не впасть?
Сказал он: «Опомнись!» Но я отвечал: «Никогда!»
Сказал он: «Как видно, вы с нею лишились стыда,
О вас же судачат повсюду!» — «А хоть бы и так,
От встреч отказался бы только последний дурак!»
Грешу, не грешу — что за дело другим до того?
Ведь это касается только меня одного!
Так тюрки, напав, обвиняют хазар за налет…
Святоши! Злословили б лучше на собственный счет!
Дождусь я — и камень, пожалуй, разинувши рот,
В безумстве любви упрекать меня тоже начнет!
Мне хватит того, что сказала моя госпожа,
Чей взор поражает быстрее копья и ножа,
Того, что она, целомудрие строго храня,
Беседу прервав, вдруг сама целовала меня
И так пожимала мне руку, бледнея как мел,
Что след от пожатья ожогом на коже горел.
Когда же вдвоем оставались мы с ней взаперти.
Губами касался я шелка на нежной груди,
И тонкий браслет, зазвенев, тишину разбивал,
Когда я дыханье ее в поцелуе впивал,
Когда ее руки слабели и на пол она
Садилась без сил, как садится за горы луна,
И, плача, шептала: «Бесстыдник, вставай! Уходи!
Свидетель аллах, я пригрела змею на груди!
Откуда узнал ты, что нянюшка нынче уйдет?
Едва она скрылась, как ты постучал у ворот.
Спаси меня, господи, сжалься! Любою ценой
Не дай соблазнителю верх одержать надо мной.
Он трезв, но похож на хмельного, он смел и силен,
Сломал, как игрушку, браслет мой серебряный он.
О, горе мне, горе! Как справлюсь я с этой бедой?
Все щеки уже исцарапал он мне бородой!..
Что сделали б родичи, если б увидели нас!
Тогда и всевышний тебя бы от смерти не спас.
Смотри, что творится с губами! Что делать теперь?
Как в этаком виде открою я матери дверь?
Ах, что с нею будет! Разбойник, что будет тогда?
А люди узнают? Я, верно, сгорю от стыда.
Грабитель! О, как я могла уступить грабежу?
Мать скоро вернется, и что же я, дерзкий, скажу?..»
И я отвечал ей: «Не бойся, о радость души!
«Меня укусила пчела с коготками», — скажи.
Хотя догадается самый последний осел,
Что больше на свете таких не отыщется пчел.
Перевод Н. Мальцевой

«Когда приятель говорит…»

Когда приятель говорит: «Не надо, не спеши!» —
Еще сильнее скорбный стон отвергнутой души.
Страсть к Суде разум отняла, затмила белый свет.
В душе красавицам иным отныне места нет.
Как до сих пор от мук моих не содрогнулась твердь?
Клянусь аллахом, что они еще страшней, чем смерть.
Готов с заката до зари я говорить о ней,
Она во мне, как нож врага, и сердцу все больней.
За что она отмстила мне? Я верен ей, как был,
И молча тайны наших встреч в душе похоронил.
Перевод Н. Мальцевой

«Селима, любовь моя! Там, далеко средь пустыни…»

Селима, любовь моя! Там, далеко средь пустыни,
Львы Бену Кейн охраняют шатры твои ныне.
Чуть не разбилась душа моя в приступе муки —
Так зазвенел на ветру колокольчик разлуки.
Дочь человека, чье имя я в тайне оставил
(Чтобы народ ненароком его не ославил), —
Небом клянусь, если б встретил однажды тебя я —
Счет позабыв, целовал бы, от жажды сгорая!
Требовал долг я отдать, но красавица ловко
Сердце мое забрала и пропала, плутовка!
Стал я подобен ослу, что пошел за рогами,
Но без ушей был оставлен, бедняга, врагами.
Перевод Н. Мальцевой

«О друг мой верный, о халиф, что скажешь ты о той…»

О друг мой верный, о халиф, что скажешь ты о той,
Из-за кого я жажду так, что почернел душой?
Я ночь над чашею провел и боль топил в вине,
Безумный ветер бушевал и буйствовал во мне.
Одни лишь письма и мечты, и больше ничего
Меж нами не было, и вот — все пусто и мертво,
О виночерпий, до краев наполни мой бокал!
Она священна, я ж святынь ничем не осквернял.
О Сельма, о запретный сон! Уйдя от зорких глаз,
Подобным райскому — вином я тешился не раз,
В селеньях Сирии оно томилось взаперти
И в девстве старилось, чтоб мне теперь с ума сойти.
Его тончайший аромат пьянит меня мечтой,
Как дуновенье ветерка, целебных трав настой,
Но заболеет сразу тот, кто к горлышку приник —
Вот голова его горит, вот онемел язык,
Вот он повержен, на земле, не шевельнет рукой,
Глаза блуждают, а в душе — и ветер и покой.
Он недвижим, но чаша мчит по воле волшебства
И убивает по пути движенья и слова.
Пока он пьет еще вино и в неге возлежит,
Забыв и то, что суждено, и то, что надлежит,
Иссякнет золото, и вдаль уйдут его стада,
И не вернутся никогда ни радость, ни года.
Тебя оставив в полусне, иссякнет и вино,
Но, усыпив других, не спит, а бодрствует оно,
И, став безумным и больным, заплачешь ты навзрыд,
Когда оно, сжигая кровь, по жилам побежит.
Перевод Н. Мальцевой

«Сказала любимая: «Скоро нам жить друг от друга вдали»…»

Сказала любимая: «Скоро нам жить друг от друга вдали».
И горе в душе разгорелось, и слезы из глаз потекли.
Как будто случайно на сердце упал из костра уголек,
И вспыхнул, и вот уже пламенный мчится по жилам поток.
Когда же июльские ветры, подув, добавляют огня,
Сжимается сердце от боли, дым горечи душит меня.
Перевод Н. Мальцевой

«О жеманница, лик ее нежен и чист, как луна…»

О жеманница, лик ее нежен и чист, как луна!
От любви занемог я, лишь только запела она:
«Взоры черных сияющих глаз мое сердце прожгли
И, убив меня, мимо убитого молча прошли».
Я вскричал: «Только сладость твои источают уста!
Спой же, ради аллаха, твой голос пьянит, как мечта», —
«Как прекрасны зеленые горы в хрустальных ручьях!
Как прекрасен любой, кто поселится в этих краях!»
«Спой тому, кто страдает, любя!» — я сказал, осмелев.
«Что же, есть у меня для таких подходящий напев:
«Я не виделся с той, что живет в становище у вас,
Но бывает порою, что уши догадливей глаз».
И вскричал я в волненье: «О солнце на небе моем!
Ты зажгла во мне пламень, и все осветилось кругом.
Спой же страстную песню, пусть долу опустится взгляд.
Чтобы муки влюбленного стали сильнее стократ!»
О, когда бы мне яблоней стать у нее на пути,
Стебельком ароматной травы из земли прорасти!
Может быть, восхитившись, она принесет меня в дом?
О, как счастлив я был бы остаться с любимой вдвоем!
И, склонившись над лютней, так страстно запела она,
Что, услышав такое, и джинны лишились бы сна.
Той, что в гордости дерзкой вовек не уступит другой,
Стал я тотчас же самым покорным и верным слугой.
Я просил: «О, молю тебя, спой мне еще что-нибудь,
Ты, что в свет облачила мой темный, безрадостный путь!
Если б знать, что убьешь ты сегодня любовью меня,
Заказал бы я саван еще со вчерашнего дня».
И так дивно запела она! Я забылся на миг,
И заплакал, и снова пред ней головою поник:
«Нет, того, кто действительно любит, — аллах не убьет,
Но изменника казнь справедливая ждет».
Перевод Н. Мальцевой

«О сердце мое! Ты обуглилось и почернело…»

О сердце мое! Ты обуглилось и почернело,
В одной половине — огонь, а другая — сгорела.
Скрипит паланкин; на верблюде верхом восседая —
В жемчужном венце там сияет луна молодая.
При встрече скажи ей: «Покончил он с жизнью земною,—
Несчастный, который хотел тебя сделать женою».
Я плакал, но даже в слезах не нашел утешенья.
Я истинно умер. Я больше не жду воскрешенья.
Перевод Н. Мальцевой

«О Зат-ас-Самд, о следы становища…»

О Зат-ас-Самд, о следы становища! Там плачет роса.
Что с вами сталось, где шум и людей голоса?
Все опустело, молчит безучастная тьма.
Пусть же сопутствует счастье тебе, дочь Ашшада, Асма!
Помню, когда ты навстречу мне встала с земли,
Мне показалось — два солнца на небе взошли.
С милым лукавством, в испуге притворном дрожа,
Ты уклонялась от ласк, о моя госпожа!
Но, обманув, обещанья сдержала не раз.
О беззаботное время, зачем ты покинуло нас?
Там, где заре поклоняется мята и спит синева,
Нам изголовьем роскошным служила трава.
Мы возлежали в кудрявых зеленых лугах,
Как на узорном плаще, что цветами украсил аллах.
Я изнемог от разлуки. Увы, в тишине
Ныне лишь слезы бессилья ниспосланы мне.
Там, где отыщет лазейку мудрец или плут,
Ни ожиданье, ни ревность глупца не спасут.
Где посмеются над вольным, там палкой ударят раба.
«О, подскажи мне дорогу к любимой, судьба!
Перевод Н. Мальцевой

Сравнится ль с красавицей блеск драгоценных камней…

Сравнится ль с красавицей блеск драгоценных камней?
Подруги ее недостойны прислуживать ей.
Когда собираются вместе они для бесед,
Она затмевает и лунный и солнечный свет.
Я жаждой по ней истомился, но, капли вина
Не дав мне отведать, со смехом сказала она:
«Умри, если страсть твоя столь глубока и остра —
Так бедного Урву когда-то сгубила Афра!»
Но вот я увидел, что страсть убивает меня,
Что я ей никто — не ближайший сосед, не родня,
Тогда я послал к ней Минджаза, пройдоху-гонца.
Другого такого нигде не найдешь хитреца!
Пока воздыхал я, так ловко повел он дела,
Что, гордая, сжалившись, тут же запреты сняла!
Перевод Н. Мальцевой

«Как много жемчужин отверг расторопный купец…»

Как много жемчужин отверг расторопный купец,
Пока средь достойных не выбрал одну наконец.
Не может воспеть тебя тот, кто от страсти ослеп.
Напрасны попытки, и замысел этот нелеп.
Во мне, как вино молодое, взыграла любовь,
Мой пояс развязан, кипит захмелевшая кровь.
Молил я: «Любимая, встретимся наедине!»
Но, плача от ярости, Фатима вышла ко мне.
От злости ни слова она проронить не могла —
Так, мчась без пути, кобылица грызет удила,
И слезы на темные веки упали, звеня,—
Соленые капли, что слаще всего для меня.
Проснитесь же, спящие! Что вам подарит аллах?
Не тает бессонницы вкус у меня на губах.
Перевод Н. Мальцевой

«О всемогущий, за что мне такая беда…»

О всемогущий, за что мне такая беда?
Рядом хожу, но не вижу тебя никогда.
Пусть говорят, что запретны свиданья — о нет!
Кто на уста и объятья наложит запрет?
Счастлив лишь тот, в ком умолкли и совесть и стыд,
А добродетель на коврике вытертом спит.
Горькие думы ночная таит тишина.
Копьями страсти душа моя уязвлена.
Перевод Н. Мальцевой

«О виночерпий — я в огне, налей же мне, налей…»

О виночерпий — я в огне, налей же мне, налей!
Дай мне напиться влагой губ, что диких роз алей.
Я болен жаждой, и одно лекарство от нее —
Заветный мед прохладных уст, целебное питье.
Ее улыбка — лепесток, сверкающий в траве,
Ее беседа — как узор, бегущий по канве.
Глубины сердца моего сокрыты от людей,
Но ей я душу распахнул — о госпожа, владей!
И воцарилась, а затем, улыбкою дразня,
На множество ночей и дней оставила меня.
Состарюсь я от этих мук — разлуке нет конца,
И мог бы вздох мой растопить железные сердца.
Перевод Н. Мальцевой

«Целую вечность любимая спорит со мной…»

Целую вечность любимая спорит со мной —
Будь нам сегодня, любовь, беспристрастным судьей.
Так меня нынче сердечный недуг поразил,
Что не осталось уже ни желаний, ни сил.
Сжалься, судья, над последнею просьбой души —
Тяжбу столь долгую в пользу мою разреши!
«Что ты! — сказала Любовь и потупила взор. —
Смею ль я вынести милой твоей приговор?
Ждать и томиться пристало тебе, а не ей…»
«Горе! — вскричал я. — Ты самый плохой из судей!»
Перевод Н. Мальцевой

«О горе! Та, что так стройна и черноока…»

О горе! Та, что так стройна и черноока,
День ото дня ко мне все более жестока,
Звук голоса ее моей душе влюбленной —
Благоуханный луг, цветущий луг зеленый.
Как будто сам Харут[18] во время нашей встречи
Подсказывает ей чарующие речи.
Когда ж устанет вдруг она от разговора,
Любого опьянит вино немого взора.
И кажется, что там, в изгибах ткани ленной, —
Весь аромат земли, все золото вселенной.
Она — как в жаркий день прохлады дуновенье,
Как радостный глоток в начале разговенья.
Из джиннов, из людей или богов ты родом.
Но ты прекрасней всех девиц под небосводом!
Достаточно ль тебе, что не подал я виду
И твоему гонцу не выказал обиду?
Хотя в моей душе посев тоски глубокой
Посеяли слова возлюбленной жестокой.
Под тяжестью любви, мечтая о кончине,
И смерти и страстям я дань плачу отныне.
Перевод Н. Мальцевой

«Как ветер северный, любовь Убейды холодна…»

Как ветер северный, любовь Убейды холодна.
О, если б с юга он подул, пьянящий, как весна!
О, если б, легкий, он принес опять в мое жилье
Прозрачный, свежий аромат дыхания ее!
Зачем оправдываюсь я в любви несчастной к ней?
Ведь те, кто так меня бранят, и сами не умней.
Перевод Н. Мальцевой

«Как без любимой ночь длинна…»

Как без любимой ночь длинна!
Весь мир скорее в вечность канет
Иль навсегда зайдет луна,
Чем милая моею станет.
На миг от боли я уйду,
Когда пригублю кубок пенный,
Когда поет в моем саду
Невольница самозабвенно.
Но как любимую забыть?
Забыть вовеки не сумею.
Когда б я мог любовь купить,
Я все бы отдал, что имею.
Я в бой пошел бы за нее
И защитил бы от печалей…
Но что ей рвение мое? —
Меня пред ней оклеветали.
В ночи бессонной я стенал,
Раздавленный ее презреньем.
«Убейда! — тщетно я взывал, —
Пускай к тебе придет прозренье!»
Я раньше плакал перед ней —
Струились слезы, плащ прозрачный, —
И говорил: «Среди теней
Давно бы стал я тенью мрачной,
Когда б отчаялся вернуть
Твою любовь когда-нибудь!».
Избавь скорее от мучений
Того, кто праведником был
И кто в часы полночных бдений
Аллаха славил и просил
Прощенья за грехи земные,
Но дни потом пришли иные,
И к полногрудой деве страсть
Такую возымела власть,
Что я забыл про все святыни,
Про час господнего суда,
И не раскаялся поныне,
И не раскаюсь никогда!
Как горько мне — ведь я влюблен,
И нет тебя, любимой, рядом.
Мечусь — как будто скорпион
Всю кровь мою наполнил ядом.
Боюсь, в последний путь меня
Проводит с воплями родня
И не дождусь я светлых дней
Великой милости твоей.
И если плакальщиц печальных
Увидишь и задашь вопрос,
Кто спит в носилках погребальных,
Ответят: «Умерший от слез.
Он был влюблен, но не любим,
И ныне смерть пришла за ним…».
Перевод Н. Горской

«Пускай светила совершают круг…»

Пускай светила совершают круг,
Не суетись, живи спокойно, друг,
И не гонись за благами, а жди —
Пусть на тебя прольются, как дожди.
Не сетуй, что любовь уже ушла,
Ведь Умм Мухаммед так тебя ждала!
Пусть холодна сейчас она, как лед, —
Дай срок, — она сама к тебе придет…
…И вспомнил я: ты позвала меня,
И быстрый твой гонец загнал коня,
И был привратник пьян, и муж уснул,
К тебе я дерзко руку протянул,
Но ты сказала, отстранясь слегка:
«Доильщик не получит молока,
Коль с ласковой верблюдицей он груб,
Не распускай же, мой любимый, рук!»
Как горько мне, когда взгляну назад,
Протоку Тигра вспомню и Багдад,
Моей любимой щедрые дары,
Беспечность и веселые пиры
В кругу друзей, что были так щедры…
Клянусь, я не забуду той поры!
Все минуло… Прошла любовь твоя…
Живу невдалеке от Басры я,
Но, милая, тебя со мною нет,
В песках сирийских твой затерян след,
Кочевница, забыла ты уют.
Тебя несет породистый верблюд,
И если захочу тебя найти,
Твой муж злосчастный встанет на пути,
Забвение твое, и твой отказ,
И рок всесильный, разлучивший нас…
Не сетуй, друг, на быстротечность дней,
Смирись, уймись и не тоскуй по ней, —
Что делать, коль иссяк любви родник?
Любовь являла и тебе свой лик,
И взгляд ее мерцал, как лунный блик,
И сладко пел просверленный тростник…
Аллах, любимую благослови
За счастье юных лет, за дар любви!
Жемчужина пустынь, бела, светла,
Как ты сияла, как чиста была!
Твоих одежд коснуться я не смел
И сам — пред робостью твоей — робел.
О человек! Былого не тревожь.
Надежду потеряв, не жди, чтоб ложь
Слетела с губ той женщины святой,
Которая была твоей мечтой.
Перевод Н. Горской

«К Башшару, что любит бесценные перлы…»

К Башшару, что любит бесценные перлы,
Жемчужные слезы скатились на грудь.
Он бросил поводья в печали безмерной,
Не может с друзьями отправиться в путь.
Друзья на верблюдицах быстрых умчались,
Остался Башшар — недвижим, одинок.
А слезы струились, текли и кончались,
И плащ на Башшаре до нитки промок.
Он к месту прикован любовью и горем,
Великою силой губительных чар.
И плещутся слезы — жемчужное море,
И сердцем к любимой стремится Башшар.
Не может смежить он усталые очи,
Когда над землею сияет луна,
А если уснет, то к нему среди ночи
Во всех сновиденьях приходит она.
Та первая встреча… Мгновенное счастье…
Упал с ее плеч белоснежный бурнус,
Блестящие серьги, извивы запястья,
И губ удивительных сладостный вкус…
И стонет и шепчет Башшар исступленно:
«Скорее приди, исцели от тоски!»
Но женщину муж караулит бессонно,
Меж ней и Башшаром пустыни пески.
Он выпил печали бездонную чашу,
С любимой ему не увидеться вновь…
Но прихоти рока в спокойствие наше
Непрошеной гостьей приходит любовь.
Капризна любовь, как изменчивый ветер,
Она затевает с влюбленным игру,
И если счастливым он был на рассвете,
Несчастье ему принесет ввечеру…
Башшар… Не напрасно ли встречи он ищет?
Нашел ли он то, что упорно искал?
Пришел он однажды к ее становищу,
А страж на него, словно пес, зарычал.
Но понял Башшар, что сердиться не надо,
Вина караульного невелика —
Сожженный любовью встречает преграды
На подступах к сладкой воде родника.
Будь хитрым, Башшар, обуздай нетерпенье,
На помощь всю ловкость свою призови,
Проникни к любимой неслышною тенью
И ей, равнодушной, скажи о любви.
Скажи ей: «Взываю к тебе, словно к богу,
Любовью своей исцели мой недуг!
Ведь снадобья знахарей мне не помогут —
Умру я, несчастный, не вынесу мук.
Я в самое сердце тобою был ранен
И сдался без боя и духом ослаб.
Да где ж это видано, чтоб мусульманин
Томился в плену, как ничтожнейший раб?!
Так что же мне делать? Ответа я жду!
Помедлишь мгновенье — и мертвым паду».
Перевод Н. Горской

«Наступила ночь, и нрав твой вздорный…»

Наступила ночь, и нрав твой вздорный
Вновь низверг меня в пучину боли.
Обещанье, данное во вторник,
Оказалось ложью — и не боле…
Где я был — у врат ли Миксам в Басре
Или, может быть, в преддверье ада?
Этот взор и этот лик прекрасный,
А в речах медовых столько яда!
Я спросил: «Когда же будет встреча?»
На меня взглянула ты лукаво
И сказала: «Я ведь безупречна,
Так зачем же мне дурная слава?»
И любовь меня схватила цепко,
Стала новой мукой и бедою.
Закружилось сердце, словно щепка,
В ливень унесенная водою.
Ты сверкнула солнцем с небосклона,
Ты ушла, как солнце на закате…
От любви умру, неисцеленный,
Без твоих врачующих объятий.
Помрачила ты мой светлый разум,
Сохранивши свой — незамутненным/
Я пошлю к тебе гонца с рассказом
Обо мне, безумном и влюбленном.
Я любовь принес тебе в подарок,
Где же щедрость, где же дар ответный?!
Но, как видно, все пропало даром —
Я в толпе остался незаметный.
В ожерелье мне приснись янтарном,
Лик яви, откинув покрывало…
Я, глупец, твоим поддался чарам,
Ты меня совсем околдовала.
Если б я свою любовь развеял,
Отдал вихрям и ветрам свободным,
Ветер бы ее опять посеял,
И она дала бы в сердце всходы.
Утоли мне жажду хоть немного,
Дай воды из чистого колодца,
А когда предстанешь перед богом,
Доброта твоя тебе зачтется.
Чем была та встреча — лишь насмешкой,
Прихотью случайной и мгновенной?..
Предо мною будь хоть трижды грешной,
Все тебе прощу я, все измены.
Я не в силах побороть томленья,
Без тебя слабею, вяну, гасну.
Ты взойдешь ли, солнце исцеленья?
Не взойдешь — умру я в день ненастный…
«Назови своей любимой имя!» —
Говорят мне близкие порою.
Я хитрю, лукавлю перед ними,
Имени любимой не открою.
Лишь наедине с собой, в пустыне,
Славлю это имя, как святыню.
Перевод Н. Горской

«Я долго к ней страстью пылал…»

Я долго к ней страстью пылал,
Преследовал и упрекал,
Но Хинд мне лгала ежедневно,
А я, — и печальный и гневный, —
Придя на свиданье, рыдал,
Напрасно ее ожидал.
Была она неуловима,
Как легкое облачко дыма.
Друзья надо мной измывались,
Над страстью моей издевались,
Над жгучей любовною жаждой.
Но другу сказал я однажды:
«Чтоб ты подавился едой,
Чтоб ты захлебнулся водой
За эти поносные речи!
Аллах пусть тебя изувечит
За глупые эти советы,
За гнусные эти наветы».
Но Хинд сожалений не знала,
Она надо мной колдовала,
Играла моею судьбой,
Обманами и ворожбой,
Как цепью, меня приковала,
Бальзама она не давала
Тому, кто от страсти зачах,
Стеная и плача в ночах,
Кто сердце, как двери, открыл
И Хинд в эти двери впустил.
О, дайте мне лук поскорей
И стрелы, что молний острей!
Жестокой любовью палимый,
Я выстрелю в сердце любимой,
Чтоб огненной страсти стрела
Холодное сердце прожгла!
Я раб моего вожделенья,
Которому нет завершенья.
Я раб с того самого дня,
Когда она мимо меня
В душистом своем ожерелье,
В одеждах, что ярко пестрели,
Прошла колыхаясь, как лодка,
Скользящей и плавной походкой.
Ужель позабыть ты могла
Ту ночь, когда дымная мгла
На небе луну сожрала,
Когда ты моею была,
И был я и робким и страстным,
И вдруг пред рассветом ненастным,
Исхлестанный черным дождем,
Гонец постучался в наш дом,
Явился и спас нас двоих
От родичей гневных твоих…
Отдавшись любви, как судьбе,
Забыл я о Страшном суде,
И Хинд разлюбить я не волен —
Любовью и юностью болен…
И Хинд наконец мне сказала,
Слегка приподняв покрывало:
«Как ворон, сторожкая птица,
Что глаз любопытных боится,
Проникни во тьме, в тишине
Незримо, неслышно ко мне,
Чтоб люди тебя не видали
И после судачить не стали».
И, ночи дождавшись с трудом,
Проник я к возлюбленной в дом,
Но были мы оба жестоки,
И сыпались градом упреки,
И, руки воздев к небесам,
Воскликнул я: «Стыд мне и срам
За то, что я столько терплю
От девы, что страстно люблю!»
И Хинд, зарыдав, отвечала:
«О милый, ты выпил сначала
Горчайшее в мире питье,
Но дрогнуло сердце мое, —
Тебя я избавлю от пыток
И дам тебе сладкий напиток».
Перевод Н. Горской

«О прекрасная Абда, меня исцели…»

О прекрасная Абда, меня исцели,
Уврачуй, как бальзам, и печаль утоли!
И не слушай наветов, чернящих меня,
Ибо тот, кто, по злобе другого черня,
Хочет выставить наши грехи напоказ,
Тот и сам во грехах и пороках погряз.
Ты поверь, что коварства в душе моей нет,
Я, поклявшись в любви, не нарушу обет.
Вероломство людей удивительно мне —
После смерти лжецы пребывают в огне.
Клятву верности я пред тобой произнес,
И омыл ее чистыми каплями слез,
И вонзил эту клятву, как нож, себе в грудь —
Для того ли, чтоб ныне тебя обмануть?!
Ты суровой была, ты меня прогнала,
И печальные вздохи мои прокляла.
И не верила ты, что я чист пред тобой,
Что душа моя стала твоею рабой,
Что отныне она лишь тебе отдана
И ни в чем пред своей госпожой не грешна.
Ведь порою, когда меня гложет тоска,
Я гляжу на красавиц, одетых в шелка,
Что, как дикие лани, легки и стройны
И, как царские дочери, томно-нежны.
И проходят они, завлекая меня,
Красотою своею дразня и маня,
И проходят они, и зовут за собой,
Наградить обещая наградой любой,
Но их сладостный зов не ласкает мой слух —
Я не внемлю ему, и печален, и глух,
Я спокойно гляжу этим девушкам вслед,
В моем сердце желанья ответного нет,
Ибо сердцем моим завладела она,
Та, что так хороша, и робка, и скромна.
Эта девушка — ветка цветущей весны,
Ее стан — как лоза, ее бедра полны.
Восклицают соседи: «Аллаху хвала,
Что так рано и пышно она расцвела!»
Без чадры она — солнце, в чадре — как луна,
Над которой струится тумана волна.
Она стала усладой и болью для глаз,
Она ходит, в девичий наряд облачась,
Опояской тугою узорный платок
По горячим холмам ее бедер пролег.
Ее шея гибка, ее поступь легка,
Она вся — словно змейка среди тростника.
Ее кожа нежна, как тончайший атлас,
И сияет она, белизною лучась.
Ее лик создавала сама красота,
Радость вешнего солнца на нем разлита.
Ее зубы — что ряд жемчугов дорогих,
Ее груди — два спелых граната тугих,
Ее пальцы, — на свете подобных им нет! —
Как травинки, впитавшие росный рассвет.
Завитки ее черных блестящих волос —
Как плоды виноградных блистающих лоз,
Ее речи — цветы, ее голос медвян —
Словно шепчется с желтым нарциссом тюльпан.
Никого не ласкала она до меня
И любовного раньше не знала огня.
Она вышла однажды — и мир засиял,
Сам аллах мне в тот миг на нее указал.
И прошла она мимо, как серна скользя,
И я понял, что спорить с судьбою нельзя.
И любовь в моем сердце тогда родилась,
И была велика этой девушки власть.
И спросил я людей: «Вы заметили свет,
Что течет от нее?» — и услышал в ответ:
«Ненавистного лик отвратительней туч,
А любимого лик — словно солнечный луч».
Перевод Н. Горской

Абу Нувас (756–813)

«Пью старинное вино…»

Пью старинное вино,
    ясноглазую целую.
Будь что будет — все равно
    веселюсь напропалую!
И пока не порвалась
    бытия живая нить,
Полон жажды, буду пить
    эту влагу золотую.
Ничего не утаю,
    все на свете отдаю
За хмельную, за твою,
    за улыбку молодую.
В руки смуглые прими
    чашу, полную вина.
Осуши ее до дна,
    возврати ее пустую.
Помани меня рукой,
    позабывшего покой,
Губы нежные раскрой
    обещаньем поцелуя!
Перевод М. Курганцева

«Что пользы от плача…»

Что пользы от плача
    над прошлой любовью твоей?
Лицо оботри,
    позабудь неудачу и пей.
Вино ароматно,
    прозрачно и радует душу.
Кувшины полны,
    и подставлены чаши. Налей!
Забудь равнодушную,
    все в этом мире не вечно —
Объятья и ласки
    и взгляды газельих очей.
Но только вино
    неизменную дарит отраду.
Сердечные раны
    лечи на пирушке друзей!
Перевод М. Курганцева

«Друзья, настала для меня…»

Друзья, настала для меня
    блаженная пора,
Пришла желанная сама,
    осталась до утра.
Она пришла в вечерний час,
    и я изведал сам,
Какие радости не раз
    она дарила вам.
Но по знакомой вам тропе
    я до утра хожу —
Ищу жемчужину в траве,
    ищу и нахожу,
И, право, не сравнится с ней
    на свете ни одна
Жемчужина — краса морей,
    добытая со дна.
Уходит день, спадает зной,
    желанная придет
И до утра со мной, со мной —
    часами напролет!
Перевод М. Курганцева

«Терпелив и нежен будь с любимой…»

Терпелив и нежен будь с любимой.
Ведь не безмятежен путь к любимой.
Не сердись, когда она нежданно
Станет злой, холодной, нелюдимой.
Не молчи угрюмо и сурово.
Твой союзник — ласковое слово.
Повторяй, что говорил ночами,
И она твоею будет снова.
Перевод М. Курганцева

«Любовь моя не ведает предела…»

Любовь моя не ведает предела:
Душа изныла, истомилось тело.
Клянусь утехой мужеской старинной —
Конем, мечом, охотой соколиной,
И нардами[19], и лютней, и дутаром[20],
Густым вином, изысканным и старым,
Клянусь стихами четкими, живыми,
Молитвенными четками своими
И розами, владычицами сада, —
Я все отдам, мне ничего не надо.
Хочу лишь одного — такую малость! —
Чтоб милая со мной не расставалась.
Перевод М. Курганцева

«Меня знобило, я врача позвал…»

Меня знобило, я врача позвал,
И мой недуг он не леча назвал.
«Не я, — сказал он, — исцелю тебя,
А та, что вымолвит: «Люблю тебя».
Ты не врача, а милую зови.
Твоя болезнь — озноб и жар любви».
Перевод М. Курганцева

«Вот и утро забрезжило…»

Вот и утро забрезжило,
    ночь отступила, ушла.
Чашу пальцами нежными
    девушка мне подала.
Молодая, свободная —
    кудри окрашены хной.
Над округлыми бедрами
    шелковый пояс цветной.
Легкостанная, дивная,
    так худощава она
И тонка, будто издавна
    голодом изнурена.
Перевод М. Курганцева

«Цветут, смеются розы…»

Цветут, смеются розы,
    рокочут струны.
Взлетает голос флейты,
    высокий, юный.
Друзья мои пируют
    со мной средь луга.
Нет никого на свете
    дороже друга!
Под чашу круговую
    в чаду весеннем
Друзья мои пируют,
    полны весельем.
Не ждут они богатства,
    не ищут славы,
А захмелев, ложатся
    в густые травы.
Перевод М. Курганцева

«Исчезло солнце — милая ушла…»

Исчезло солнце — милая ушла,
Померкло небо, воцарилась мгла,
    И темнота мой разум поглотила,
    глаза мои тоской заволокла,
И я во тьме не к богу обращаюсь,
А к духу мрака, властелину зла:
    «Любимую вернешь — тебе, всесильный,
    мое повиновенье и хвала.
А не поможешь, просьбу не уважишь,
Оставлю все греховные дела.
    Стихи писать веселые не стану,
    не буду пить. Разбейся, пиала!
Начну коран заучивать — молитва
Мне, трезвому, покажется мила.
    Начну поститься, отрекусь от песен —
    от грешного земного ремесла».
Услышал это дьявол, испугался
И мне помог — любимая пришла!
Перевод М. Курганцева

«Поцелуй меня, прошу…»

Поцелуй меня, прошу —
    ты не отказала,
Осчастливила, да мне
    показалось мало.
Поцелуй меня опять —
    щедро, без оглядки.
Неужели ты скупа,
    боязлива стала?
Улыбаешься в ответ,
    говоришь, целуя:
«Если сразу уступлю,
    слишком избалую.
Подарили малышу
    первую игрушку —
Наиграться не успел,
    требует другую».
Перевод М. Курганцева

«Кубки, наши соколы…»

Кубки, наши соколы,
За вином летают;
Лютни, наши луки,
Сладостно играют.
Наша дичь — газели,
Утренние зори,
А добыча — девушки
С нежностью во взоре.
С пылкими сраженьями
Наши ласки схожи,
И бои ведем мы
На любовном ложе,
Кровь не проливаем,
Без греха воюем,
Утром мы пируем,
Вечером пируем.
Перевод М. Кудинова

«О, как прекрасна эта ночь и как благословенна…»

О, как прекрасна эта ночь и как благословенна!
Я пил с любимою моей, любви пил кубок пенный.
Я поцелуя лишь просил — она была щедрее,
От счастья я в ее отказ поверил бы скорее.
Перевод М. Кудинова

«Томность глаз твоих — свидетель верный…»

Томность глаз твоих — свидетель верный,
Что провел ты ночь совсем не скверно.
Так признайся, правды не тая,
Что была блаженной ночь твоя.
Пил вино ты из большого кубка —
И вином пропитан, словно губка.
А любовь тебе дарила та,
Чье лицо прекрасно, как мечта.
Струны лютни для тебя звучали,
Струны сердца лютне отвечали.
Перевод М. Кудинова

«Когда, увидав на лице моем брызги вина…»

Когда, увидав на лице моем брызги вина,
Над жизнью моей непутевой смеется она,
Я ей говорю: «Для меня ты желаннее всех,
Но ты же и всех бессердечней со мной, как на грех.
Желаньям моим дай исполниться! Жизнью клянусь
(Хоть сердишься ты, да и сам на тебя я сержусь),
Клянусь моей жизнью: пожертвовать жизнью я рад
За ласку твою, за один твой приветливый взгляд.
Я дам тебе все, даже птичьего дам молока,
Хотя с казначейством я дел не имею пока».
Перевод М. Кудинова

«С вином несмешанным ты кубки не бери…»

С вином несмешанным ты кубки не бери
Из рук жеманницы, чей взгляд нежней зари.
Сильней вина тот взгляд пьянит, суля нам счастье,
И в сердце у тебя зажжет он пламя страсти.
Погибли многие от этого огня,
Газель жеманную в жестокости виня.
К ней близко подойдешь — уж на судьбу не сетуй,
Ее оружие — звенящие браслеты.
Перевод М. Кудинова

«Что за вино! Как будто в кубках пламя…»

Что за вино! Как будто в кубках пламя
Зажгло свои светильники над нами;
Как будто благовоньями полно
С водою в брак вступившее вино.
На пиршестве в нас посылая стрелы,
Оно не ранит ими наше тело,
Оно не угрожает нам бедой.
Мне юноша смешал вино с водой,
И пил из кубка я неторопливо,
Другой рукой лаская стан красивый
Газели стройной — был я как во сне,
И, опьянев, она сказала мне:
«Настойчив будь, мой повелитель милый!
Заставь меня склониться перед силой».
И, погрузив мой взор в ее глаза,
«Приди ко мне на ложе», — я сказал.
И шелковый шнурок мы развязали,
И мы парчу кафтана разорвали.
Перевод М. Кудинова

«Бедой великой ныне я сражен…»

Бедой великой ныне я сражен:
Меня забыла та, в кого влюблен.
А я из-за любви к ней и влеченья
Нешуточные вытерпел мученья.
Теперь она со мною холодна,
И писем нет — не шлет их мне она.
О, как это на истину похоже:
Кто скрылся с глаз — ушел из сердца тоже!
Перевод М. Кудинова

«Пить чистое вино готов я постоянно…»

Пить чистое вино готов я постоянно,
Газелей стройных я целую неустанно,
Пока не порвана существованья нить,
Блаженство райское должны мы все вкусить.
Так пей вино и наслаждайся созерцаньем
Лица, что привлекло своим очарованьем;
Цветы шиповника на щечках расцвели,
В глазах все волшебство и неба и земли,
А пальцы тонкие, что кубок обхватили,
В себе всю красоту земную воплотили.
Перевод М. Кудинова

«То высится как холм она, то как тростник склонилась…»

То высится как холм она, то как тростник склонилась,
Ей прелесть редкая дана, в ней юность воплотилась.
Отсюда далеко она. Но встреча с ней, поверьте,
Порой опасности полна: взглянул — и близок к смерти.
Сидит ли молча пред тобой иль говорит несмело —
Натянут лук ее тугой, неотвратимы стрелы.
О ты, что создана была из красоты и света,
Ты, у кого моя хвала осталась без ответа, —
Обремени меня грехом: мне будет в утешенье,
Что не войдут тогда в мой дом другие прегрешенья.
Перевод М. Кудинова

«Как сердце бедное мое кровоточит…»

Как сердце бедное мое кровоточит!
Газелью ранен я — был бесполезен щит.
Из-за нее я обезумел в миг единый,
Хоть в волосах моих уже блестят седины.
Проходит ночь без сна, и кажется к утру,
Что смерть моя близка, что скоро я умру:
Коль сердце ранено любви стрелою меткой,
Искусство лекаря тут помогает редко.
Перевод М. Кудинова

«Доставлю радость я тебе — умру от горя…»

Доставлю радость я тебе — умру от горя
И замолчу навек… Случится это вскоре.
Для сердца твоего легко меня забыть,
А я храню обет — до смерти верным быть.
Все изменяется под хладною луною.
Как изменилась ты! Как холодна со мною!
Но если я теперь ничто в твоих глазах,
То истину тебе не дал узреть аллах.
Перевод М. Кудинова

«Я увидел Джинан…»

Я увидел Джинан,
        посетила она погребенье.
И стихи произнесть
        повелело мне сердца биенье:
Ты печальна, луна!
        Вкруг подруги в тоске собрались.
Бьет по розам ланит,
        жемчуга проливает нарцисс.
Только плач, не о мертвом,
        кого приютила могила,
А о нищем, кого
        у своих же дверей ты убила.
Я же знал: для меня
        восходила сегодня луна
И красу ее скрыть
        не могла темноты пелена.
Кто полюбит тебя,
        осужден умирать ежечасно,
Страстно жаждать тебя
        и от жажды зачахнуть безгласно.
Перевод С. Шервинского

Абу-ль-Атахия (748–825)

«Я ночи провожу в огне…»

Я ночи провожу в огне,
Меня подушка обжигает.
Душа застыла, как во сне,
И лишь от боли оживает.
Как будто в кровь мою проник
Заимодавец, ростовщик —
Он к ожиданью не привык,
Меня, как губку, выжимает.
Любимая, за счастья миг
Расплачиваюсь без конца.
Найдешь ли нового глупца,
Кто этой доли пожелает?
Перевод М. Курганцева

«Ей, не верящей мне, скажи…»

Ей, не верящей мне, скажи:
Мое сердце в огне, скажи.
То не бог испытал меня,
Грозный рок истерзал меня.
Не томи, приходи сама,
Исцели, не своди с ума.
Исстрадаюсь, отчаюсь я —
За себя не ручаюсь я.
Перевод М. Курганцева

«Любимая в блеске…»

Любимая в блеске
Своей красоты!
Языческой фрески
Прекраснее ты.
С тобой забываю
Сокровища рая,
Эдемского[21] края
Плоды и цветы!
Перевод М. Курганцева

«Безразличны собратьям страданья мои…»

Безразличны собратьям страданья мои
И ночные глухие рыданья мои!
Пусть клянут, попрекают любовью к тебе,
Что им горести, муки, желанья мои!
Ненасытна любовь моя — старый недуг.
Безнадежны, пусты ожиданья мои!
Все постыло вокруг, ибо ты далека.
Без тебя я в забвении, в небытии.
Иссякает терпенье, безмерна печаль.
Мне бальзам утешенья подай, не таи!
И тоска неотступна, и память горька,
 Возвратись и живою водой напои!
На рассвете проснусь — у постели стоят
Сожаленья, сомненья, терзанья мои!
Перевод М. Курганцева

«Меня спросил Ахмад…»

Меня спросил Ахмад
    с тоской и болью:
«Ты любишь Утбу
    истинной любовью?»
И я ответил
    словом откровенным:
«Моя любовь, как кровь,
    бежит по венам.
А сердце у меня —
    дотронься! — в ранах,
Бесчисленных, кровоточащих,
    рваных.
Напрасно извожу
    врачей бессильных —
Меня излечит
    холод плит могильных.
Меня лишь саван,
    гладко отбеленный,
Избавит от любви
    неразделенной.
Чужого Утба
    привечает нежно…
Пока люблю —
    страданье неизбежно».
Перевод М. Курганцева

«Вернись обратно, молодость…»

Вернись обратно, молодость!
    Зову, горюю, плачу,
свои седые волосы
    подкрашиваю, прячу,
как дерево осеннее,
    стою — дрожу под ветром,
оплакиваю прошлое,
    впустую годы трачу.
Приди хоть в гости, молодость!
    Меня и не узнаешь,
седого, упустившего
    последнюю удачу.
Перевод М. Курганцева

Ибн аль-Мутазз (863–908)

«О глаза мои, вы мое сердце предали страстям…»

О глаза мои, вы мое сердце предали страстям!
Плоть иссохла моя, так что кожа пристала к костям.
Стан ее — как тростник, что возрос на откосе крутом,
Он склонился под ветром любви, но поднялся потом.
Пожалей же влюбленного, — я ведь опять ослеплен,
Хоть кричат обо мне: «Он спасется! Опомнится он!».
Написала слеза на щеке моей: «Видите, вот,
Это пленник любви, — он под гнетом страданий живет!»
Ничего не достиг я, лишь вздрогнул случайно — едва
Мой коснулся рукав дорогого ее рукава.
Перевод Е. Винокурова

«Я твоей красотою, безумец, оправдан вполне…»

Я твоей красотою, безумец, оправдан вполне.
Равнодушье других — не твое! — даже нравится мне.
Дай свидание мне — за тебя я готов свою душу закласть!
До предела уже довела меня, бедного, страсть.
Перевод Е. Винокурова

«О души моей думы, поведайте мне: неспроста…»

О души моей думы, поведайте мне: неспроста
Погибает любовь и меня оплела клевета?
Нет, клянусь высшей волей, наславшей несчастья на нас:
Я-то клятвы не предал и в мыслях своих ни на час.
О, когда бы посланец, что гнал, обезумев, коня,
Передал бы мой взгляд вместе с тайным письмом от меня,
Мой бы взгляд рассказал, сколько я пережил в эти дни!..
Излечи же меня и прошедшую радость верни.
Перевод Е. Винокурова

«О газель, искусившая душу газель…»

О газель, искусившая душу газель,
Я измучен, я был ведь спокоен досель!
Но явилась без спросу она и как в бой
Красоты своей войско ведет за собой.
Жизнь и смерть моя в том получили ответ:
Состоится ль свидание с ней или нет?
Мечет стрелы смертельные прямо в упор,
Как стрелок авангарда, безжалостный взор.
А над нею стоят, и святы и чисты,
Золотые знамена ее красоты.
Слева желтый цветок оттенил ее лоб,
Справа родинка черная, как эфиоп.
Как легко ты идешь, приносящая смерть! —
Надо бегством спастись, благочестье обресть!
Добродетель от ужаса вмиг умерла!
Это дьявол явился, исчадие зла!
Раньше я сомневался — сейчас убежден:
Пусть не дьявол она, но послал ее он!
Дьявол мне говорит, что нельзя побороть
Вожделений своих. Все прощает господь!
«Ты греха не страшись! И дела и слова —
Все в руке милосердного божества!»
Перевод Е. Винокурова

«Невольником страстей мой разум стал…»

Невольником страстей мой разум стал.
Я, полюбив, ложь истиной считал.
Охотник, я попал в силки газели.
Вся жизнь моя лишь выкуп? Неужели?
Она уже познала в мире страсть:
Во взоре обещание и власть.
Себе простил безумство, но со зла
Любовь я проклял, — лишь она ушла.
Перевод Е. Винокурова

«Только ночью встречайся с любимой…»

Только ночью встречайся с любимой. Когда же с высот
Смотрит солнце, не надо встречаться: оно донесет!
Все влюбленные мира встречаются ведь неспроста
Только ночью, когда все уснут и вокруг темнота.
Перевод Е. Винокурова

«Хохотала красавица, видя, что я в седине…»

Хохотала красавица, видя, что я в седине.
«Черный дуб в серебре», — так сказала она обо мне.
Я сказал: «Нет, я молод! Еще ведь не старый я, нет!».
«То поддельная молодость», — резкий услышал ответ.
Ну так что же, ведь юностью я насладиться успел,
Был когда-то я весел и радости полон, и смел!
Был с хаттийским копьем схож мой стан, и тогда
На щеках у меня не росла борода.
Перевод Е. Винокурова

«Мучительница велела замолкнуть устам поэта…»

Мучительница велела замолкнуть устам поэта,
Но сладостность искушенья еще возросла от запрета.
Безумствует шалое сердце, любя развлеченья и плутни,
Кощунствуя в лавке винной под возгласы флейты и лютни.
Оно возлюбило голос, который нежней свирели,
Волшебный голос певуньи, глазастой сонной газели.
Края своей белой одежды влачит чаровница устало,
Как солнце, что распустило жемчужные покрывала.
Браслетов ее перезвоны, как звоны обители горной,
Которые господа славят, взмывая в простор животворный.
И вся она благоухает, как те благовонные вина,
Что зреют в смолистой утробе закупоренного кувшина!
То вина тех вертоградов, в прозрачную зелень воздетых,
Где зреют темные гроздья, в тени свисающих веток.
То сладкие лозы Евфрата, где струи, гибкие станом,
Таинственно и дремотно змеятся в русле песчаном.
Вокруг этих лоз заветных бродил в раздумье глубоком
Старик с неусыпным сердцем, с недремлющим чутким оком.
К ручью он спешил с лопатой, чтоб, гибкость лоз орошая,
К ним путь обрела окольный живая вода большая.
Вернулся он в августе к лозам сбирать это злато земное,
И стали сборщика руки как будто окрашены хною.
Потом на гроздьях чудесных, былые забыв печали,
С жестокостью немилосердной давильщики заплясали.
Потом успокоилось сусло в блаженной прохладе кувшинной,
От яростных солнечных взоров укрыто надежною глиной.
И это веселое сусло угрюмая ночь охладила,
И зябкая рань — мимолетной прозрачной росой остудила.
И осень звенящую глину дождем поутру окропляла,
Чтоб сусло в недрах кувшина ни в чем ущерба не знало!
Вином этим — томный, как будто оправившись от недуга, —
Поит тебя виночерпий со станом, затянутым туго.
Вино тебе всех ароматов и всех благовоний дороже,
Ты пьешь его, растянувшись на благостном розовом ложе.
Смешав пития, улыбнулся младой виночерпий толковый:
Так льют на золота слиток — сребро воды родниковой!
О друг мой, пожалуй, твоей я набожности не нарушу:
Любовь к вину заронили в мою надменную душу!
Ах, как хорошо виночерпий, чей лик, в темноте играя,
Подобен луне взошедшей, чуть-чуть потемневшей с края!
Лицом с полнолунием схожий, глядит виночерпий кротко,
Румянец его оттеняет юношеская бородка:
Она с белизною в раздоре и, утомившись в споре,
Грозится укрыть его щеки, красе молодой на горе!
Темнеет щек его мрамор, все больше он сходен с агатом,
Вели ж белизну оплакать всем плакальщикам тороватым!
О, если б мне дьявол позволил, мои взоры не отвлекая,
Оплакивать эти щеки, была ж белизна такая!
Ах, вижу я: в благочестье многие преуспели,
Над ними не властен дьявол, меня ж он уводит от цели!
Как мне побороть искушенья — несчетные — сердцем гордым,
Как мне — греховному в жизни — пребыть в раскаянье твердым?!
Перевод А. Голембы

«Я столько кубков осушил, похожих на небес пыланье…»

Я столько кубков осушил, похожих на небес пыланье,
С лобзаньем чередуя их или с мольбою о свиданье:
В их озаренье просветлел судьбы моей постылый жребий,
Они, как солнышка куски, упали из отверстий в небе.
Наполнив кубок до краев, укрыть попробуй покрывалом:
Сквозь ткань игристое вино проступит цветом ярко-алым.
Перевод А. Голембы

«Прелестной, встреченной во сне, я говорю…»

Прелестной, встреченной во сне, я говорю:
           «Добро пожаловать!» —
Когда б она решилась мне миг благосклонности пожаловать!
В ней все — до зубочистки вплоть — влечет,
           прекрасное и сонное,
Благоухающая плоть, души дыханье благовонное!
Перевод А. Голембы

«Кто горькие слезы унять мне поможет…»

Кто горькие слезы унять мне поможет?
Шурейра, увы, мои горести множит!
Недоброй душою судьбину кляня,
Шурейра решила покинуть меня.
По воле судьбы, подчинения ради,
Она под замком очутилась в Багдаде;
Ведь нашей судьбой, как стрелой — тетива,
Превратности рока играли сперва!
Теперь она занята чуждой судьбою,
Теперь ее чувства в разладе со мною.
Ведь ловчего с яростной сворою псов
Газель не боится в чащобе лесов.
Вот эта газель среди листьев крылатых
Похожа на деву в роскошных палатах:
Куда как трудней мне Шурейру вернуть,
Чем эту газель приманить-обмануть!
Подобны мечам языки человечьи,
Мы гибель обрящем в своем красноречьи!
Душа человека — коварный тиран,
Ты этой душе не давайся в обман!
На недруга беды надвинулись тучей —
Тебе повезло! Не проспи этот случай!
И если ты в дверь не успеешь скользнуть,
Твой враг непременно найдет этот путь.
Пускай убавляется юная смелость,
Зато приращаются мудрость и зрелость.
Сбираюсь в пустыню отправиться я,
Ну что же! Седлайте верблюдов, друзья!
Иль, может, с утра я коня оседлаю,
Стремительных стрел обогнавшего стаю,
Иль, въявь оседлав кобылицу мою,
Пощады сопернику я не даю.
Бегут вороные, бегут, не устав,
Косматые гривы с рассветом схлестав!
И ей и ему тяжело в поединке,
Так ножниц сближаются две половинки!
Летят они рядом, в мелькании дней:
На ком же верхом я, на нем иль на ней?
Увидев их, вздумаешь в облаке гула,
Что тайну коню кобылица шепнула!
В сомненье повергла нас гонка в чаду,
Ристалище храбрых, себе на беду;
Твердили одни: «Он подругу обставит!»,
Другие: «Она его сзади оставит!».
Перевод А. Голембы

«Мне сердце из огня извлечь какой наукой…»

Мне сердце из огня извлечь какой наукой?
Изменница меня пытает смертной мукой!
Разлукою полны, увы, ее деянья.
Посланья ж влюблены — и в них обет свиданья!
Язычнице, господь ей страсть ко многим выдал,
Она же мой один, мой неизменный идол, —
О нет, не презирай любви моей блаженной,
Коварно не играй с моей душою пленной!
Перевод А. Голембы

«О ночь моя в Кархе, останься такой, останься такой навсегда…»

О ночь моя в Кархе, останься такой, останься такой навсегда!
Не смей никуда уходить от меня, не смей уходить никогда!
Явился посланец и мне возвестил, что, после разлуки и ссор,
Она непременно войдет в мой покой, внесет свой сияющий взор.
Войдя, она яблоко в смуглой руке надушенное держала,
А зубы ее были дивно остры, как скорпионовы жала!
Перевод А. Голембы

«Чтоб успокоить угрызений пламя…»

Чтоб успокоить угрызений пламя,
Сей список, испещренный письменами,
Она мне примирительно вручила…
О, ежели б свернуть мне поручила!
Чтобы и я, в своей бесславной славе,
Поцеловать бы оказался вправе,
По праву исстрадавшихся в разлуке,
Писца очаровательного руки!
Перевод А. Голембы

«Душа моя исстрадалась по той, что не отвечает мне…»

Душа моя исстрадалась по той, что не отвечает мне,
Эта мука из мук все муки мои превосходит вдвойне и втройне.
Я только сказал ей: «Ответь мне», — и вот она молвила мне в ответ:
«Ответ мой: нет, и ответа не жду от тебя на него, мой свет!»
Перевод А. Голембы

«О ты, надменная, на меня ты больно гневаться стала…»

О ты, надменная, на меня ты больно гневаться стала,
Будь мною довольна, ведь я теперь раскаиваюсь устало.
«Разлука с тобою убила меня», — сказал я, а ты рассердилась,
Но, если вернешься, невольный лжец, я сдамся тебе на милость!
Перевод А. Голембы

«Был счастья день, когда судьба моя забыла покарать меня жестоко…»

Был счастья день, когда судьба моя забыла покарать меня жестоко,
Когда смежились веки бытия, когда ослепли очи злого рока;
Был день, когда, едва лишь пожелав, обрел я, усмирив души мятежность,
Вино, охапки благовонных трав, певуньи голос и любимой неясность!
Она, желанна для очей моих, подобно ясным звездам всеучастья,
Несла мне наслажденья краткий миг и обаянье истинного счастья.
Увы, мы были не наедине, был вежливый посредник между нами,
Словами он высказывал все то, что не могли мы выразить очами,
И мы решили встретиться опять, когда уснет свидетель нашей встречи
И снова будет ночь торжествовать, пришедшая к любимым издалече!
Перевод А. Голембы

«Седина взойдет, как дурная трава: не сокрыть ее в жизни земной…»

Седина взойдет, как дурная трава: не сокрыть ее в жизни земной,
Ты прости — побелела моя голова, хоть она и окрашена хной.
Промельнула юность мимо меня, хоть пошел я навстречу ей,
И господь мне оставил от всех щедрот лишь терпенье взамен страстей!
Право, если б не терпкость земного вина и сладчайших бесед распев,
Я простился бы, юность развеяв мою, с наслажденьями, отгорев.
Так не разбавляй же вино водой: оставляй его так, как есть,
Виноградному соку и суслу его мы охотно окажем честь!
На невесту монарха похоже вино — все в венце из жемчужных пен,
В исполинском кувшине томилось оно, забродив меж глиняных стен.
Милый друг, в Кутраббуле нас посети, если хочешь обрадовать нас,
Хорошо там будет тебе и нам, если в ханжестве ты не погряз!
Ах, по кругу, по кругу будет ходить непрестанно хмельной кувшин,
Все заботы изгонишь в единый миг, вечных радостей властелин!
Перевод А. Голембы

«Чтобы после вернуться к любимой…»

Чтобы после вернуться к любимой, когда жизнь, презревшая винную муть,
Благочестьем представить тебе миг услад, выдаст блуд за истинный путь!
Впрочем, как же тебе устоять, дружок, если с чашею круговой
Нынче девственно юная ходит газель и кивает тебе головой?
Ах, из кубка первой она отпила и остатком тебя поит,
На плече ее шаль шелестит, как плащ, лоб притворно хмур, не сердит!
Льет в прозрачные кубки струю вина, щедро, льет, прикрывшись платком:
Сделай жадный глоток — и по жилам твоим тот глоток пролетит огоньком!
Ты зачем отворачиваешься и бежишь, разве я с тобой не хорош?
Тот, кто скажет, что я другую люблю, тот заведомо скажет ложь!
Перевод А. Голембы

«Была нам небом ночь дарована, и мы уверовали в шалость…»

Была нам небом ночь дарована, и мы уверовали в шалость,
Решили мы, что это — золото, но это ложью оказалось.
Ведь эта ночь, где звезды блещут, совсем как золотая сбруя:
Я в эту ночь еще раскаюсь, потом… А прежде — согрешу я!
Перевод А. Голембы

«Годы меня отрешили от веселья, любви и вина…»

Годы меня отрешили от веселья, любви и вина,
Былую пылкую юность похитила седина.
На лице моем буйная свежесть начертала красы урок,
Только сам я стер в Книге Жизни самый след этих ярких строк!
Перевод А. Голембы

«Жизнь прошла и отвернулась, я забыл, что знался с лаской…»

Жизнь прошла и отвернулась, я забыл, что знался с лаской,
И седин моих сверканье никакой не скроешь краской, —
Ненавистен стал мне дурень с бородою белоснежной…
Как же этакого старца полюбить красотке нежной?
Перевод А. Голембы

«Как прекрасна сонная вода…»

Как прекрасна сонная вода:
Лотос на поверхности пруда!
День, расширив влажные зрачки,
Смотрит на тугие лепестки.
А на стебле каждом, как закон,
Благородный яхонт вознесен.
Перевод А. Голембы

«Сколько храбрых юношей, чьи души никогда не ведали сомнений…»

Сколько храбрых юношей, чьи души никогда не ведали сомнений,
Что могли б решимости решимость научить без всяческих смятений,
Сдержанною рысью подвигались на конях средь сумрака ночного
В миг, когда созвездья погружались в предрассветный сумрак вновь и снова.
И заря своим дыханьем свежим войско Ночи в бегство обратила:
Зарумянившись от упоенья, воздымаются ее ветрила!
Крыльями захлопал ранний кочет, он охрип от горя и досады,
Кажется, он ночь оплакать хочет, будто просит для нее пощады!
По-петушьи он взывает трубно, захмелев от сновидений черных.
Словно бы карабкаясь по бубну, заплясавшему в руках проворных!
Так сломи ж, сломи ж печать, которой горлышко кувшина знаменито, —
Где вино, наследье давних предков, век хранимо и почти забыто!
Знаешь, от одной такой бутыли сколько горя и отрады, если,
Отхлебнув живые опочили, ну, а полумертвые — воскресли!
Как насущного прошу я хлеба у всемилостивого аллаха
О любви газелеокой девы, чье кокетство гибельно, как плаха!
Есть любовь, в моей безмерной боли и в слезами ослепленном взоре,
Так, дружок, не спрашивай же боле, что со мной стряслось, какое горе…
Перевод А. Голембы

«Напои меня прохладой золотистого вина…»

Напои меня прохладой золотистого вина.
Полоса на небосклоне влажной мглой обрамлена.
А созвездия похожи в дивном сумраке нетленном
На серебряные бусы, окаймленные эбеном[22]!
Перевод А. Голембы

«Я жаждал, я ждал — и в конце концов постиг, что был глуп, как дитя…»

Я жаждал, я ждал — и в конце концов постиг, что был глуп, как дитя.
А ты всерьез обманула меня, мне дав обещанье шутя.
Увы, бесконечной была моя ночь, как ты и хотела вчера, —
Ведь ты поскупилась, не разрешив этой ночи дойти до утра!
Перевод А. Голембы

«Нас обносит любимая родниковой водой и вином…»

Нас обносит любимая родниковой водой и вином,
Ароматы смешав в благовонном дыханье одном.
Вся она — совершенство, вся — свежести нежной намек,
Спелых яблок румянец сквозит в смуглоте ее щек!
Перевод А. Голембы

«Сетует она, а слезы — зримый след душевных смут…»

Сетует она, а слезы — зримый след душевных смут, —
Слезы, смешанные с кровью, по щекам ее текут:
«До каких же пор украдкой мы встречаться будем, друг?
Где найдем мы избавленье от безмерных наших мук?»
Перевод А. Голембы

«О темнокожая девушка, я страстью к тебе сражен…»

О темнокожая девушка, я страстью к тебе сражен,
Тобой ослеплен я, единственной из множества дев и жен:
Кокетливо растягиваемые, пленительные слова,
Эбеновый торс, эбеновые плечи и голова!
Перевод А. Голембы

«Ах, друзья, вы не внимайте повеленьям благочестья…»

Ах, друзья, вы не внимайте повеленьям благочестья,
А, восстав от сна, смешайте душу с винным духом вместе.
На траве святое утро плащ рассвета расстелило,
И росой отяготились вихрей влажные ветрила.
Пробил час — и перед кубком преклонил кувшин колени,
А петух вскричал: «Пируйте поутру, не зная лени!»
Громко флейта застонала от желания и страсти,
Ну, а ей красноречиво вторят струны сладострастья.
Что вся жизнь, весь мир подлунный, кроме этого мгновенья?
Что милей, чем виночерпий в миг покорного служенья?
Перевод А. Голембы

«На моих висках страстотерпца — украшенья сребристых седин…»

На моих висках страстотерпца — украшенья сребристых седин,
Но доныне упорствует сердце в заблужденьях былых годин.
Безобразны седые пятна, но душою потребно пасть,
Чтоб гнедого коня безвозвратно перекрасить в другую масть!
Это будет поддельная младость, и подлога ничем не скрыть,
Ведь утрачена прежняя радость, порастеряна прежняя прыть!
Перевод А. Голембы

«Душу твою чаруют прекрасных очей дары…»

Душу твою чаруют прекрасных очей дары,
Влекут твое сердце ночные и утренние пиры,
Гибкой ветви подобный тебя привлекает стан
И щеки, похожие дивно на спелых яблок дурман.
Ты в сорок лет не мудрее, чем двадцатилетний юнец,
Скажи мне, приятель, когда ж ты образумишься наконец!
Перевод А. Голембы

«О ветер отчего края, родных пустынь и урочищ…»

О ветер отчего края, родных пустынь и урочищ,
Уж лучше забудь меня, если моих дум развеять не хочешь!
Ведь нынче я свое ложе в ночи разделяю с тоскою,
Мне очи бессонница на ночь подкрашивает сурьмою.
Лишь страсть мне повелевает — угрюмо, властно и строго,
Я жалуюсь только богу — и никому, кроме бога, —
Подобно тому, кто томится, живьем от любви сгорая,
И больше не ждет ни покоя, ни дремы, ни вечного рая.
Перевод А. Голембы

«Как ночь для спящего коротка — проснулся и все забыл…»

Как ночь для спящего коротка — проснулся и все забыл!
Как ничтожен чужой недуг для того, кто болящего посетил!
Та частица жизни, которую ты оставить во мне смогла,
Будь залогом счастия твоего: благодарность моя светла!
В ночь свиданья казалось мне, что лежу я в обнимку с душистой травой,
Источающей благоуханья волну в эту тьму, в этот холод живой.
И когда б облаченными в сумрака плащ нас кто-то увидеть успел,
Он одним бы единственным телом нас счел, хоть сплетенным из двух наших тел!
Перевод А. Голембы

«Сколько я ночей без сна проводил, а по постелям…»

Сколько я ночей без сна проводил, а по постелям
Собутыльники мои полегли, убитые хмелем!
И под их блаженный храп о любви святой и пылкой
С флейтой вел беседу я да с хохочущей бутылкой.
Лютня пела о любви, ну а ночь во тьме витала
И огни падучих звезд гневно мне в лицо метала!
Бросила в меня она рой осколков мирозданья
С возгласом: «Ты сатана, дух мятежный отрицанья!».
Перевод А. Голембы

«Приятно охлажденное питье, а отчего — и сам я не пойму…»

Приятно охлажденное питье, а отчего — и сам я не пойму,
О да, друзья, я сомневался в нем, но нынче возвращаюсь я к нему.
Любому возвращению — хвала, подайте ж мне — в сорочке из стекла —
То зелье, что, как яхонт алый, спит в жемчужине, сгорающей дотла!
Вино, вливаясь в кубок, неспроста сребристую решетку чертит в нем,
Где ледяных колечек суета, то одиноких, то — вдвоем, втроем.
И кажется порой, что в кубке том поет нам дева абиссинских стран.
На ней шальвары из воды с вином, а их окрасил праздничный шафран!
Как разостлалась поверху вода, сносящая обиды уж давно,
А под водой бушует, как всегда, бунтарское тревожное вино.
Мы орошали жажду в сто глотков, и таяла прохлада пузырька,
Когда беспечных этих пузырьков касалась виночерпия рука!
Перевод А. Голембы

«Под сенью виноградных лоз мы напивались допьяна…»

Под сенью виноградных лоз мы напивались допьяна,
Лицо возлюбленной моей во тьме мерцало, как луна,
Любая зреющая гроздь преображалась на глазах
В скопления жемчужных звезд на изумрудных небесах!
Перевод А. Голембы

«О, эта ночь, судьбы подарок, благодеянье горных сил…»

О, эта ночь, судьбы подарок, благодеянье горных сил,
Чей образ — он душист и ярок — я ныне в сердце воскресил!
О, ночь воспоминаний странных, та ночь, когда взнуздал я их,
Ту пару лошадей буланых, ту пару кубков золотых!
Те кони, устали не зная, свершали путь во мраке свой,
Их согревали, подгоняя, бичи погоды дождевой.
Рысцой бежали кони эти, пока не оказался я,
Хмелея, в пряном лунном свете — на луговине бытия.
Ах, там играла тонким станом пугливоглазая газель,
Косилась, воду уносила и приносила лунный хмель…
Та ночь в моем существованье была лишь проблеском огня,
Меня влечет ее дыханье, медовой свежестью маня.
Вино и мед, вино и мука, и скорпионов крутоверть…
Смерть — это попросту Разлука, Разлука — это просто Смерть!
Перевод А. Голембы

«Долгой бессонной ночью моя тайна раскрылась глазам…»

Долгой бессонной ночью моя тайна раскрылась глазам,
И зрачки воззвали на помощь, боясь покориться слезам.
В пучину тоски и волнений, неведомую досель,
Меня погрузила печали не знающая газель.
Она припадает к кубку, совсем подобна, смотри,
Месяцу молодому, что тает в багрянце зари!
Перевод А. Голембы

«Трезвым не будь, поскольку пьянство всего примерней…»

Трезвым не будь, поскольку пьянство всего примерней,
Утреннюю попойку соединяй с вечерней.
Трезвенник пусть горланит, словно кимвал бряцая,
Слух легковерных ранит, радость твою порицая!
Пусть сей ничтожный малый, плоше щербатой крынки,
Вздорным своим благочестьем торгует на вшивом рынке!
Выбрав себе дорогу, занятье или забаву,
Делай лишь то, что по сердцу, что по душе иль нраву!
В этом я твердо уверен, не испытываю сомненья,
Это мое правдивое и справедливое мненье!
Выдержанные вина щедро пускай вкруговую
И, осушивши чашу, бери немедля другую!
Не пей ничего (о благе взывают наши напевы),
Кроме вина и влаги уст возлюбленной девы!
Разве не слышишь, как утром гудят облака блестящие:
«Эй, протирайте очи! Эй, пробуждайтесь, спящие!».
Перевод А. Голембы

«Развлеките меня, ведь в жизни все — развлеченье, живем пока…»

Развлеките меня, ведь в жизни все — развлеченье, живем пока!
Жизнь, после которой приходит смерть, — отчаянно коротка.
Берите услады у времени, нам отпущенного взаймы,
Удары судьбы не медлят: пройдем и исчезнем мы.
Так дайте у этого мира мне взять все отрады его!
Когда я его покину, мне будет не до того.
Перевод А. Голембы

«Я наконец опомнился, но после каких безумств настали хлад и грусть…»

Я наконец опомнился, но после каких безумств настали хлад и грусть.
Так не ищи любви на том погосте, куда я больше в жизни не вернусь!
Я нынче охладелый седоглавец, и юноши зовут меня: «Отец!» —
Мне нынче места нет в очах красавиц и в теплоте строптивых их сердец.
Я развлекаюсь, сам себе переча, почти лишен душевного огня.
Подумать только! Никакая встреча совсем уже не радует меня!
Я всеми позабыт в домах соседних — в своем привычном дружеском кругу,
Но, впрочем, есть веселый собеседник, на шалости его я разожгу!
Да есть еще хозяйка винной лавки, она исправно верует в Христа,
Я постучался к ней, едва зарделась рассветная густая теплота.
Она услышала, кто к ней явился, узнала забулдыгу по шагам.
Того, которого не любят деньги, да и за что любить меня деньгам!
Потом она покинула лежанку, с кувшинов сбила хрупкую печать, —
Так сон дурной оставил христианку, ей веки перестал отягощать.
Ночь распустила крылья в блеске винном, вспорхнула, чтоб лететь в свои шатры.
Ведь меж большой бутылью и кувшином был солнца луч припрятан до поры!
И вот хозяйка принесла мне в кубке такого золотистого вина,
Зрачки которого блестели, хрупки, ресницами не скрыты допьяна!
Вино хранилось бережно в подвале, и тень его гнала полдневный зной.
Когда чертоги дня торжествовали и душный день кипел голубизной.
Бутыль, увита в мягкость полотенец, стоит со сверстницами заодно,
А в ней, как созревающий младенец, крепчает вдохновенное вино.
Так будь подобен утреннему свету, и мрак гони, и пальцы растопырь,
Еще не пробужденный, не воспетый, дух винограда, мальчик-богатырь!
И подал мне мое вино с улыбкой, как чудо-ветвь сгибая тонкий стан,
Неумолимый виночерпий, гибкий и облаченный в шелковый кафтан.
И мускус цвел на лбу его широком, и виночерпий был, как солнце, юн,
А на виске его свернулся локон, как полукруг волшебной буквы «нун»!
Перевод А. Голембы

«Весна вселяет в нас безумий череду…»

Весна вселяет в нас безумий череду,
Но это лучшее из всех времен в году.
Отраду и любовь весна тебе дает,
Как бы в залог своих улыбчивых щедрот!
В проснувшемся лесу щебечет птичий хор,
На зелени лугов — веселых песен спор,
Лужаек островки расхохотались вдруг:
То благодатный дождь все оросил вокруг!
Перевод А. Голембы

«Платье желтое надела — и очаровала нас…»

Платье желтое надела — и очаровала нас,
И пленила, покорила множество сердец и глаз,
Словно солнце на закате, волоча по нивам пряным
Драгоценные покровы, что окрашены шафраном!
Перевод А. Голембы

«Красавице Хинд что-то не по душе густая моя седина…»

Красавице Хинд что-то не по душе густая моя седина:
Мою голову, как плотной чалмой, окутывает она.
О красавица Хинд, это вовсе не мне скоро так побелеть довелось,
Побелели пока лишь пряди одни, лишь пряди моих волос!
Перевод А. Голембы

«Любовь к тебе, о соседка, бессмысленною была…»

Любовь к тебе, о соседка, бессмысленною была,
От нее отвлекали другие помыслы и дела,—
И узнал я то, во что прежде молодой душой не проник, —
Поседел я, и седина мне подсказала, что я старик.
Созидающий замки зодчий, собирайся в далекий путь,
Человек, до богатств охочий, распроститься с ним не забудь!
Перевод А. Голембы

«Одинокие люди в доме тоски, ваши кельи невысоки…»

Одинокие люди в доме тоски, ваши кельи невысоки,
И друг с другом не общаетесь вы, хоть друг к другу вы так близки!
Будто глиняные печати вас запятнали силой огня,
И ничья рука не взломает их, вплоть до самого Судного дня!
Перевод А. Голембы

«Сердце, ты на седину не сетуй, в ней обман, задуманный хитро…»

Сердце, ты на седину не сетуй, в ней обман, задуманный хитро:
Ведь нельзя платить такой монетой, бесполезно это серебро!
Я седого не хочу рассвета, страшен мне его угрюмый шаг:
Нет ему привета, нет ответа, враг ты мне, хоть светоносный враг!
Младость предала меня до срока, пегой сделалась волос река,
Вороненка пестрая сорока прогнала с крутого чердака!
Перевод А. Голембы

«Не видишь разве ты, что день принес нам чудеса…»

Не видишь разве ты, что день принес нам чудеса?
Так не теряй его — открой для радости глаза.
Взгляни — вон виночерпий встал, стан — тоньше тростника.
И чашу, как невесты шлейф, несет его рука.
Та чаша — золотом горит, в ней — холод серебра.
Так наслаждайся, пей и пой с утра и до утра.
О боге помня, совершай хорошие дела,
А согрешил — ну что ж, пора покаяться пришла.
Любимая, солги, солги — мне дорога и ложь.
А оправданье, что лгала, всегда потом найдешь.
Любовь таится от меня, мне кажется она
Жемчужиной, что в бездне вод на дне погребена.
Ужели так ты и не дашь мне радости в любви?!
Ужели только лгут уста румяные твои?!
Взываю к богу я, чтоб он сомненья разрешил.
Прошу, молю, чтоб чудо он с тобою совершил.
И вновь смотрю в твои глаза, как на письмо глядят,
Когда сорвать с него печать боятся и хотят!
Перевод Г. Регистана

«Тех, кто любит наслажденья…»

Тех, кто любит наслажденья,
Укорять нельзя, поверьте.
Что такое жизнь? Мгновенье!
Миг, украденный у смерти!
Сколько раз благоразумный
Ум терял в застолье с нами.
То в него с вином безумным
Влил огнепоклонник пламя.
Это пламя разгоралось
От вина, что, чуть играя,
Год за годом очищалось,
Крепло, силы набирая.
Им сейчас с улыбкой ясной
Нас газель обносит с лаской.
До чего ж она прекрасна
И в любви, и в гневе страстном!
И вино клокочет пенно,
Как из вспоротого горла,
Чтоб, в воде остыв мгновенно,
Золотиться в кубках гордо.
Перевод Г. Регистана

«Случая не упусти пить вино с подругой…»

Случая не упусти пить вино с подругой
На заре, когда встает солнце над округой.
Утром — сладостней вино, опьяненье слаще
Пусть оно вас осенит счастьем настоящим.
Рок — и грешник и злодей, — он не пожалеет.
Только прежде, чем судьба помешать успеет,
В путь, усталые глаза. Даль — необозрима.
Мне не терпится в лицо заглянуть любимой.
Перевод Г. Регистана

«Ночь цвета кос своих она мне подарила…»

Ночь цвета кос своих она мне подарила.
Меня вином под цвет ланит своих поила.
Укрыла чернотой волос и мраком ночи.
А утром — кубком и лицом вновь озарила.
Перевод Г. Регистана

«По утрам не пью вино я…»

По утрам не пью вино я.
Лучше ночью пить, бесспорно, —
Утро схоже с сединою,
Ночь — цвет молодости черный.
И не может скрыть влюбленных
Утро от нескромных взглядов.
Их укроет вечер темный
Сумрачной своей прохладой.
Перевод Г. Регистана

«Вспомню предместье Багдада — и в памяти снова…»

Вспомню предместье Багдада — и в памяти снова
Время, что мы проводили в Матыре когда-то.
Там виноградные гроздья сверкали лилово,
Не уступая ни лозам из Хита, ни лозам Аната.
Возле каналов разлившихся часто с друзьями
Ночь среди райских садов мы у Тигра встречали.
Так сторожей мы пугали, что в страхе часами,
Как эфиопы в пещерах, они замирали.
Спали в зеленой тени виноградные гроздья.
Ягоды, как пузырьки, тяжелели нектаром.
Их соберут и на солнце разложат, как звезды,
Чтобы затем выжать ласковый сок их янтарный.
Тот, кто их выжал, для них приготовил одежду —
В глиняном платье-кувшине им крепнуть до срока…
Все это было… А ныне, лишенный надежды,
Милая, как я тобою унижен жестоко.
Сердце безумным недугом любви иссушила.
Ради тебя дал я клятву с застольем расстаться.
С истинного ты пути меня сбила, сманила,
Но не дала красотой мне своей любоваться.
Если б хотела, — не хочешь! — дала б утешенье,
Мучить не стала бы так бесконечным отказом.
Если бы было — не будет, увы! — исцеленье,
То не погиб бы от дум бесконечных мой разум.
Ты с каждым днем от меня начала отдаляться.
Словно в гробу мертвеца, мои просьбы хоронишь.
Верной не мне, а другому ты хочешь остаться.
За равнодушным бежишь, а влюбленного гонишь.
Нет, твою нежность делить я с другими не в силах!
Горе влюбленным, несчастной любовью горящим!
Если покинешь меня ты — уж лучше могила!
Жить без любви, значит, быть мертвецом говорящим!
Перевод Г. Регистана

«Всю ночь, как росинки, сверкали дождинки над лугом…»

Всю ночь, как росинки, сверкали дождинки над лугом.
А утром цветным покрывалом окутался луг.
Дождь плакал, как друг, навсегда потерявший подругу.
А день засиял, как подругу увидевший друг.
На этом лугу, где нарциссы качались спесиво
И где к гиацинтам фиалки склонялись в тоске,
Нас дивная фея прекрасным вином обносила.
И чаша была, словно факел зажженный, в руке.
Я ей говорил: «Чтоб вино не смешал со слезами,
Смешай с влагой уст своих нежную влагу вина.
Такое ты в сердце зажгла негасимое пламя,
Что руку к нему поднеси — загорится она!».
Перевод Г. Регистана

«Не выдавайте тайн, глаза, не выдавайте…»

Не выдавайте тайн, глаза, не выдавайте!
Не то о горестной любви узнает каждый!
О псы-завистники, не лайте, ну не лайте!
Она и так не утолит любовной жажды!
Дворец Исхака, помоги, яви мне милость:
Пришли мне с ветром аромат дыханья милой.
Хочу во сне, чтобы она ко мне явилась
И верность данному обету подтвердила.
Да, я надеюсь, хоть, наверно, я — беспечный,
Как тот пловец, что плыл в реке, где крокодилы.
О господи, от бесконечных ран сердечных
Освободи меня, яви свою мне милость!
В пути не раз встречал я ночи и рассветы,
Когда заря манила спутников рукою.
И наши кони были сыновьями ветра,
Они летели, распластавшись над покоем.
Они дарили запах мускуса душистый,
Степной полыни горечь, устремляясь в дали.
Нас властно звал к себе напиток золотистый.
В вино влюбившись, мы запреты отвергали.
К виноторговцу мчались мы дорогой длинной,
Чтоб там опять наедине с вином остаться.
Там бурдюки похожи были в калях винных
На смуглых крепко связанных повстанцев.
А наш хозяин бурдюки на свет выносит,
И чаши полнит до краев он перед каждым.
Поверьте, дважды нас он выпить не попросит, —
Щедра рука, да и душа горит от жажды.
Во мраке ночи мы пришли, чтоб он развеял
Тоску любви, взамен блаженство дав иное.
Пусть в жилах старое вино течет, нас грея,
Как и во времена Адама или Ноя…
Подобно яхонту в руках виноторговца
Вино, что в душу так и льется, так и льется!
Перевод Г. Регистана

«Вновь взволновал меня голубки зов…»

Вновь взволновал меня голубки зов,
Которая с предутреннего луга
Воркует ласково: «К застолью стол готов!
И заждалась прекрасная подруга!».
И впрямь возлюбленная очень хороша
В браслетах и в мальчишеском камзоле.
Стройна она, тонка — в чем держится душа, —
Незаходящий свет луны во взоре.
И ясный взор ее порой черней ночей,
И страсть слилась в ней с чистотой невинной,
Чтоб напоить меня вином своих очей
И влагой уст, хранящих привкус винный.
Перевод Г. Регистана

«Уйду от тебя, не заплачу, не жди…»

Уйду от тебя, не заплачу, не жди.
Уеду, забуду, не вспомню ни разу.
Не важно — твердь суши найду впереди
Иль даль океана откроется глазу.
Нет, — все-таки лучше полет корабля,
Чей парус трепещет, как сердце в тревоге.
И тайны свои мне откроет земля,
Хотя и сама-то не знает о многих.
Перевод Г. Регистана

«Как прекрасно лицо той, с которой расстался…»

Как прекрасно лицо той, с которой расстался,
Той, с которой вовеки бы не разлучался,
Дом прекрасен ее, где теперь не бываю,
Дом, который теперь стороной огибаю.
Ждешь меня ты, и я ожидаю свиданья,
Но уже между нами лежит расстоянье.
О разлука, оставь нам хотя бы мгновенье,
Ты — разрыва сестра, ты — подруга забвенья.
Даже лань молодая, в тени с олененком
От охотника прячущаяся в сторонке,
Лань, что тонкую, стройную, нежную шею
Наклонила к детенышу, ласкою грея,
Красотою не может с любимой сравниться,
У которой сверкнула слеза на ресницах.
Даже ветер, промчавшийся вечером синим
По задумчивым травам в цветущей долине,
Даже ветер, покров облаков шевелящий,
Запах мускуса в темную даль уносящий,
Всех цветов ароматы собравший над лугом,
Несравним с благовонным дыханьем подруги.
Если рядом она засыпала в постели,
Звезды яркие меркли пред ней и бледнели,
И нежнее, чем зерна в колосьях созревших,
Украшенья звенели ее под одеждой.
Стан потоньше лозы у нее, между прочим.
Да и кудри чернее, чем кожа у ночи.
Потому так горька, так ужасна потеря!..
Я, погонщиков крики услышав у двери,
Угадал лишь твои очертанья во мраке,
Как плохого писца чуть заметные знаки.
А погонщики гнали верблюдов в пустыню,
Чтоб тебя не увидел я больше отныне.
Грусть, в тот дом постучав, в ней навек поселилась.
Колесо моих жизненных дней покатилось.
Белый день настает, черный мрак заметался, —
Словно с белых яиц черный страус сорвался.
Перевод Г. Регистана

«Ты скажи, сладчайший из рабов аллаха…»

Ты скажи, сладчайший из рабов аллаха:
Неужели все надежды стали прахом,
Неужели порвала она со мною
И сменилось горем счастье неземное?!
Как могла она, скажи, пойти на это?
Как могла нарушить клятвы и обеты?!
Как могла в безумье ввергнуть за мгновенье?!
Как могла унизить за мое смиренье?!
Ведь рабом любви я был на самом деле.
На других глаза мои ведь не глядели.
Если лгу — из глаз пусть слезы льются вечно
И бессонница пусть будет бесконечной!
Нет, в стан тонкий я влюблен, как и когда-то,
В щечки розовые, как цветок граната.
Помню, сколько было встреч во мгле незрячей,
Сколько кубков выпил я из рук горячих.
И ни тягостные думы, ни тревоги
Не могли тогда к нам отыскать дороги.
На лужайках, где бродили мы беспечно,
Нам казалось — наше счастье будет вечно.
С нами флейта сладкозвучная бродила,
Лютня радостно о счастье говорила.
И кувшины, как танцоры в тесном круге,
Хоровод вели, сплетая в танце руки.
А потом — кувшины к кубкам прижимались.
А потом — на стол слугою подавались.
А потом — как дождик, нас под облаками
Осыпали тихо розы лепестками.
Перевод Г. Регистана

Ибн Зайдун (1003–1071)

«Далекая, всю жизнь мою ты вобрала сполна…»

Далекая, всю жизнь мою ты вобрала сполна —
И позабыла, кто твой раб, чей мир лишь ты одна;
Его забвенью предала и выжгла, как огнем,
И в сердце даже места нет для памяти о нем!..
Лишь по ночам порой блеснет надежды луч во сне —
Тогда я верю: счастья миг еще придет ко мне.
Перевод Ю. Хазанова

«Как рассказать про горькое житье…»

Как рассказать про горькое житье,
О радость и страдание мое?!
Пускай язык послужит мне письмом
И все откроет обо мне самом:
О том, что знает лишь один аллах —
Что нет удачи в жизни и в делах;
Потерян сон — он не идет ко мне,
И нет утехи в пище и вине…
Уйти хотел от суетного дня,
Но искушение сильней меня.
Как старец, юность вспомнивший свою,
Я перед солнцем — пред тобой — стою.
Но солнце это — под покровом туч…
А может, ты — луны полночный луч?
Перевод Ю. Хазанова

«Увы, покинут я… Но не из неприязни…»

Увы, покинут я… Но не из неприязни
Любимая моя меня подвергла казни,
В лицо не бросив мне прямого обвиненья, —
А просто чтоб узнать предел долготерпенья.
Ей нравилось, что я приказа жду любого,
Что умереть готов, когда б сказала слово;
Меня благодарить она не прекращала
За то, что я прощал, — а ей всегда прощал я…
О ивовая ветвь! Газель моей пустыни!
Как сделать, чтоб она меня любила ныне?!
Награды ждет, мое похвальное смиренье…
О, как завоевать ее благоволенье?..
Перевод Ю. Хазанова

«Я вспомнил тебя во дворце аз-Захра…»

Я вспомнил тебя во дворце аз-Захра —
Стояла прекрасного лета пора,
Был воздух прозрачен и нежен зефир,—
Несли они сердцу спасительный мир;
В саду серебрились, звенели ручьи —
Как будто упали браслеты твои;
Скользил по деревьям луч солнца косой,
Клонились цветы под обильной росой:
Как будто ко мне заглянули в глаза —
И вот и на них появилась слеза…
Раскрылась вдруг роза, свой сон поборя,—
Все ярче и ярче пылает заря.
И все здесь — как память о нашей любви,
Она неотвратно теснится в крови,
И сердцу от памяти той нелегко —
Ведь ты недоступна, ведь ты далеко!
Когда бы и вправду меня ветерок
К тебе отнести на мгновение мог,
Пред взором твоим встал бы я — молодой,
Но с бледным лицом, изнуренный бедой…
А если б меня перенес ветерок
В те дни, когда спал еще злобный мой рок,
И если б я встретился снова с тобой,
То был бы опять я доволен судьбой!
Ведь ты драгоценней каменьев любых —
Кто любит, находит блаженство без них.
Моя драгоценность, бесценная ты,
Недавно еще влюблены и чисты,
Друг с другом мы спорили в силе любви…
Ужель ты обеты забыла свои?..
   Взошедшая в небе луна — это ты.
   Как труден мой путь до твоей высоты!
   Как я укоряю жестокость твою,
   Но снова любовную песню пою,
   И снова огонь раскален добела,
   Хоть ты справедливой, увы, не была!
   О да, я ошибку свершил без ума,
   Но я принужден был — ты знаешь сама…
   А разве и ты не свершила ее?
   Прости же меня, принужденье мое!
Перевод Ю. Хазанова

«Превратилась близость в отдаленность…»

Превратилась близость в отдаленность,
Теплоту сменила отчужденность,
Твоего присутствия лишенный,
Жду теперь я казни предрешенной!
О, поверь мне, в этот час прощальный
Ощутил бездонную печаль я,
Что сама не старится, а старит
И, взамен улыбок, слезы дарит…
Мы любви напиток пили оба.
Но кругом росла людская злоба,
К небесам мольбы врагов летели,
Нашу чашу отравить хотели.
И завистники не обманулись:
Мы в своем напитке захлебнулись,
И на землю рухнули стропила,
Что любовь нам некогда скрепила;
Порвались надежнейшие узы
И рассыпались, как с нитки бусы!
Но ведь были времена: разлуки
Не боялись ни сердца, ни руки;
А сейчас надеждою на встречу
Ни одно мгновенье не отмечу…
Знать хотел бы тот, кто и в несчастье
К недругам врагов не обращался, —
Получили ль повод для злорадства
Вы, нарушив душ святое братство?!
Мне разрыв казался страшным бредом;
Ты ушла — но я тебе лишь предан!
Ты ж врагам для своего позора
Так бездумно услаждаешь взоры…
После бури ведь покой бывает —
Почему ж тоска не убывает?
Даже дном не вижу я светила —
А с тобой светло и ночью было!
Ты была моим душистым миртом,
Лишь любовь владела целым миром;
Древо страсти к нам клонило ветви,
Мы срывали плод любви заветный…
Я не скрою, что твоя измена
Не избавила меня от плена,
И по-прежнему, клянусь аллахом,
Без тебя весь мир считаю прахом!
И не нужен друг или другая —
Твой, как прежде, раб я и слуга я!..
О, гроза! Лети в дворец тенистый,
Напои там влагой серебристой
Ту, кто в страсти не жалела пыла.
Кто вином любви меня поила,
И узнай, страдает ли в разлуке
Та, кто обрекла меня на муки!
Ветерок, лети и ты за ливнем —
От того, кто ею осчастливлен,
Передай привет для той, чье слово
К жизни бы меня вернуло снова!..
Так она нежна, что кожу ранят
Ей браслеты и златые ткани;
Так прекрасна — что всегда в короне
Видит ее взор мой покоренный;
Так светла, что на ее ланитах
Яркий свет созвездий знаменитых.
Не равны мы с ней происхожденьем —
Но любовь известна снисхожденьем…
Дивный сад, прохладный сад, в котором
Все плоды цвели под нашим взором!
О, пора прекрасная услады,
Что дарила сказочные клады!
О, блаженный час, когда надеждой
Укрывали тело, как одеждой,
И как знак божественного дара
Слышался мне плеск аль-Каусара!..
Вместо райских кущ теперь я вижу
Лишь колючки да зловонья жижу!
Что же делать, коль на этом свете
Мне тебя уж никогда не встретить?
Значит, так нам суждено судьбою —
Встретимся на небе мы с тобою…
Так храни же верность в отдаленье,
Пребывая под аллаха сенью!
Все равно я не смирюсь с разлукой —
Память о тебе тому порукой,
И тому залогом — сновиденья,
Что увижу нашей встречи день я!
Перевод Ю. Хазанова

«Своего обета не нарушу…»

Своего обета не нарушу:
Сердце я вложил в него и душу!
Никогда, в ночи или на дню,
Слову своему не изменю,
Что одна лишь ты, и только ты,
Стала воплощением мечты!
Пусть любовь твоя по силе страсти
Мне мою напомнит хоть отчасти,
Пусть в разлуке хоть одна лишь ночь
Будет также для тебя невмочь!..
Если жизнь потребуешь мою,
То скажу: «Возьми, я отдаю!
Для меня судьба была раба,
А теперь — в тебе моя судьба!»
Перевод Ю. Хазанова

«Когда мне увидеть тебя не удел…»

Когда мне увидеть тебя не удел —
Хотя бы услышать тебя я хотел.
И если твой страж отвернется на миг, —
Чтоб взор твой ко мне пусть бы тайно приник!
Боюсь подозрений, боюсь клеветы:
Лишь втайне любовь сохраняет цветы.
Готов ожидания муки сносить —
Чтоб радость свершенья полнее вкусить.
Перевод Ю. Хазанова

«Я радость шлю к тебе одной — летит она, как птица…»

Я радость шлю к тебе одной — летит она, как птица.
К тебе, всем судьбам вопреки, мое желанье мчится.
В воспоминаньях о тебе стихают все тревоги,
И видит взор душистый мирт, оазис у дороги…
Спокоен я, — хоть сердце ждет и жаждет перемены, —
Как путник, знающий: к ручью он выйдет непременно!
Дождусь, когда клеветники сомкнут уста и вежды, —
И упованье даст плоды, прекрасный плод надежды…
Но удивляться ль мне, что враг надежды все разрушил:
Твоя приязнь дала ему острейшее оружье!
О, если б ты узнала, в чем тоски моей причина
И что начертана судьбой мне без тебя кончина —
Ты мне позволила б узреть лик солнца горделивый
И твой прекрасный гибкий стан, подобный ветке ивы!
Дороги радостной любви меня б к тебе примчали, —
Но крылья сломаны мои, а в сердце — груз печали.
Во мне два чувства сведены — любви и отчужденья,
В надежде и в немой тоске встречаю каждый день я.
Когда б твой лик на облаках, с восходом и закатом,
Лишь дважды в день увидеть мог, — я б счел себя богатым!
И если б вместе с ветерком из-за ограды сада
Ко мне донесся твой привет — мне большего не надо!
Перевод Ю. Хазанова

«Я недругов своих люблю: ты тоже ведь не друг…»

Я недругов своих люблю: ты тоже ведь не друг —
Иначе, как сумела ты в меня вселить недуг?
Во мне ты хочешь вызвать гнев? Ответ — любовь моя.
Пускай несправедлива ты — роптать не стану я.
Ты вся — как солнце, но при нем ясней заветна тень.
Ты ярко светишься в ночи… и омрачаешь день.
Я знаю: жалобы любви рассеются, как мгла, —
О, только б милосердней ты к несчастному была!
Перевод Ю. Хазанова

«О ночь, продлись подольше, приблизь мгновенье встречи…»

О ночь, продлись подольше, приблизь мгновенье встречи;
О ночь, продлись подольше — ведь миг свиданья вечен!
О ночь, продлись подольше, влюбленному послушна;
О ночь, продлись подольше!.. А впрочем, нет, не нужно!
Ведь мне все ждать сегодня, томиться под луною,
Не зная — будет, нет ли моя луна со мною!..
О ночь, я жду ответа с надеждою и страхом,
Скажи: она верна мне? Скажи, молю аллахом!..
Ответил голос ночи печально и уныло:
«Она забыла клятвы и чувству изменила».
Перевод Ю. Хазанова

«Твоя любовь — бесценный клад… Но как его найти…»

Твоя любовь — бесценный клад… Но как его найти?
Пусть благосклонная судьба укажет мне пути…
Зеница ока моего, пришел разлуки час —
Тебя оплакало оно, с покоем разлучась!
Да и судьба моя ко мне была добра, пока
Твой несравненный дивный лик не скрыли облака.
Ты — жизнь моя, и не могу я жить в разлуке с ней —
Уж лучше пусть меня земля укроет поскорей!..
Увы, любовь мою сокрыть глаза мешают мне:
Лицо не может от души остаться в стороне.
Перевод Ю. Хазанова

«Тебе лишь только пожелать — и мы воздвигнем тайны зданье…»

Тебе лишь только пожелать — и мы воздвигнем тайны зданье,
Той, что останется всегда сокрытой самой в мирозданье!..
Увы, увы, удел любви сменила ты, как будто платье —
Но даже б за вторую жизнь любви твоей не смог отдать я!
И если душу ты мою отяготишь великой ношей —
Сумею выдержать ее и никогда ее не сброшу!
Будь гордой — это я снесу; медлительной — терпеть я станут
Надменной — тоже я стерплю; скрывайся — я тебя достану!
Лишь слово — обращусь я в слух; лишь прикажи — и я твой данник…
Тебе лишь только пожелать — и мы воздвигнем тайны зданье.
Перевод Ю. Хазанова

«Желаньем томим, которое тщетно…»

Желаньем томим, которое тщетно…
Влюблен я в нее — увы, безответно!
Кокетство ее меня убивает;
О, как тяжело на сердце бывает!
Но я все равно считаю за милость,
Что в сердце моем она поселилась,
Красы своей в нем посеяла зерна —
И вот урожай сбирает покорный…
Не я лишь один от страсти немею —
Как много сердец летит вслед за нею!
Себе говорил и клялся порою,
Что муки стерплю и чувств не открою —
Но все было зря, бесплодно, напрасно:
Взываю к тебе — всегда, ежечасно!
Неужто тебя не трогает участь
Того, кто не спит, в бессоннице мучась?!
А может, тебя обидел я больно?
Бывает, и конь споткнется невольно…
Знавали ведь мы и радость большую…
Смени же свой гнев на милость, прошу я!
Перевод Ю. Хазанова

Ибн Хамдис (1055–1132)

«Сумели угадать по множеству примет…»

Сумели угадать по множеству примет
Моей влюбленности таинственный расцвет.
Твердят, что жар любви едва ли беспредметен,
Что существует центр вращения планет…
Им хочется улик, доносов, слухов, сплетен,
Им надо выведать любви моей секрет.
Но скрытность мудрая прочней любой кольчуги,
Притворством праведным я, как броней, одет.
Предателя теперь я вижу в каждом друге,
И ни один еще не смог напасть на след.
Любовь пришла ко мне, — не так ли к верной цели
Приходят странники, весь обошедши свет?
Не сможет угадать никто моей газели,
Зачем же эта брань, в которой смысла нет?
Ее, жестокую, уста назвать не смели, —
Неумолимая лишь богу даст ответ.
А если спросят вдруг когда-нибудь, случайно,
О той, что принесла мне столько зол и бед,—
Солгу я, и язык моей не выдаст тайны,
И не нарушит он суровый мой запрет.
Перевод Н. Стефановича

«Слез утренних с небес струится водопад…»

Слез утренних с небес струится водопад,
Вороны, каркая, нас разлучить спешат.
Я так молил ее: «Волос кромешной тьмою
Опять заполни мир и ночь верни назад».
О, ночь осталась бы, и в сладком примиренье
Преодолелся бы мучительный разлад…
В устах ее и блеск жемчужин драгоценных,
И нежной влажности весенний аромат.
Что ж ран не исцелил я влагой чудотворной?
Прекрасная цветет меж каменных оград,
Где вечно стерегут ее мечи и копья,
Как тайну нежную и как бесценный клад.
О, подожди еще, не убивай, помедли!
Сгорает только тот, кто пламенем объят…
Зачем же от любви ждать вечного блаженства?
В ней горечь едкая, в ней только боль утрат…
Перевод Н. Стефановича

«Пришла в смятении, а вдруг следят за ней…»

Пришла в смятении, а вдруг следят за ней?
Газель от хищных так скрывается зверей.
Подобно мускусу она благоухала,
Кристаллов камфоры была она светлей.
И в сердце бурное внесла успокоенье,
И утолила зной безудержных страстей.
Я наслажденье пил так медленно глотками,
Как птица пьет росу с травы или ветвей.
Лишь отошла она — и утреннее солнце
Вдруг стало заходить, и сделалось темней…
Но встреча нежная такой была короткой,
Как встреча жениха с невестою своей.
Перевод Н. Стефановича

«Убита молодость зловещей сединой…»

Убита молодость зловещей сединой,
И стала седина в душе кромешной тьмой,
Я молодость отверг: она мне изменила,
И жизни вспоминать я не хочу былой.
Но юность светлую что на земле заменит?
Лекарства верного напрасно ждет больной.
Иль старость белую возможно перекрасить,
Задернуть белый день покровом тьмы ночной?
Нет, краски предадут. Мне юность изменила
И обошла меня коварно стороной.
О легкий ветерок, прохлады дуновенье,
Ты веешь свежестью и влажной чистотой.
Ты утоляешь мир дождем животворящим,
И плачут небеса над мертвою землей.
Но тучи мечутся, бегут, пугаясь грома, —
Так трусов гонит прочь воинственный герой.
Вот в небе молния стремительно сверкнула, —
То обнажили меч отважною рукой…
Всю ночь томился я во тьме невыносимой, —
Ты, утро, яркий свет мне наконец открой.
О ветер, если дождь уже насытил землю,
Что так измучена тяжелой духотой, —
Ты оскудевшие промчи обратно тучи,
Я напитаю их горячею слезой.
Я пролил ливни слез над юностью моею,
Но там по-прежнему лишь засуха и зной.
Лети же, облако! В степи, томимый жаждой,
Чертог любви моей, — он ждет тебя с тоской.
В чертоге том столбы из солнечного блеска,
И возгорается от них огонь святой.
Там несравненно все — и небо, и растенья,
И воздух, и земля, одетая травой.
Я любящее там свое оставил сердце
И лишь страданий груз в дорогу взял с собой.
И в тот волшебный край мечты мои стремятся,
Как волки, что спешат в дремучий мрак лесной.
Там чащи, где дружил я с царственными львами,
Газелей навещал я в тех лесах порой,
И там, в раю святом, не бедность и забота,
Но радость вечная была моей судьбой.
Перевод Н. Стефановича

«По земле рассыпается град…»

По земле рассыпается град —
То жемчужины с неба летят.
В небе движутся темные тучи —
То распахнутых раковин ряд.
Жемчуг с неба легко достается,
А из моря — труднее стократ.
Что за перлы! Для взора любимой
Нет на свете милее услад.
Подбирай! Ожерельем бесценным
Ты достойно украсишь наряд.
Но, увы, все жемчужины тают,
И в ничто превращается клад,
И у влажной земли на ресницах
Только белые слезы лежат.
Льются слезы. Струятся ручьями,
Словно змеи в траве шелестят,
И сшибаются пенные всплески,
Словно в битве — с отрядом отряд,
И, подобные звеньям кольчуги,
Пузырьки серебрятся, дрожат.
Прогоняющий сон и дремоту,
Слышен грома протяжный раскат.
Он призыву верблюда подобен,
Вожака, повелителя стад.
Гром трубит, возвещая, что ливень
Оросит и пустыню, и сад.
Он ворчит, как погонщик верблюдов,
Если медлят они, не спешат.
Блещет молния — бич разгулялся,
Бьет и хлещет, тяжел и хвостат.
Блещет молния — меч обнаженный
Ослепляет испуганный взгляд.
Блещет молния — ловит добычу
Лев, рванувшийся наперехват.
Блещет молния — фокусник пляшет,
Машет факелом, весел и рад.
На лугу пробиваются травы
И цветы, распускаясь, горят.
Упиваясь дождем, что превыше
Наслаждений любых и отрад.
И поток низвергается щедро —
Это с неба летит водопад,
И земля щеголяет в зеленом
Новом платье — без дыр и заплат.
Словно ковш, наклоняется небо,
Брызжут капли, стучащие в лад.
От воды захмелевшие ветви,
Полупьяно шатаясь, шумят.
А гроза уползает устало,
Как змея, что истратила яд.
В небе светится огненный сокол
И с восхода летит на закат.
Перевод М. Курганцева

«Мы рано утром в сад приходим…»

Мы рано утром в сад приходим,
На берег тихого ручья.
Отполированная солнцем
Вода — как лезвие меча.
Ручей сверкает, отражая
Движенье каждого луча,
В тени раскидистых деревьев
Поблескивая и журча.
У нас вино в большом кувшине,
И мы — невольники вина.
Мы пьем пылающую жидкость,
И вся вселенная пьяна,
И чаша ходит, как живая,
До края самого полна,
И плещет огненная влага
И нас качает, как волна.
Я опьянен. Я одурманен.
Моя любимая со мной.
Ручей шумит, не умолкая.
Кувшин шатается, хмельной.
Бредет по саду, спотыкаясь,
Гуляка — ветер озорной,
А дождь, как голос примиренья,
Царит над пьяной кутерьмой.
Висят на ветках апельсины —
Литого золота шары.
Цветы пылают, словно свечи,
В тиши предутренней поры.
Поют, захлебываясь птицы,
Самозабвенны и щедры,
Как-будто голос аль-Гарида
Пьянит мединские шатры.
Поют, как Мáбад[23] незабвенный:
Рулады льются, как ручьи
Не устают, не затихают,
Не умолкают соловьи.
И пусть желанья обновятся,
Надежды сбудутся мои.
Дрожу, как дерево под ветром,
Изнемогаю от любви.
Перевод М. Курганцева

«Одежда твоя — словно пена морская…»

Одежда твоя — словно пена морская.
Прозрачней стекла твоя шаль кружевная.
Ты белая лодка на ранней заре —
Качаясь, плывешь, под лучами блистая.
Я ночью спешил на свиданье с тобой —
Луну темнота застилала густая.
Жемчужные звезды слетали с небес —
Так стрелы летят, опереньем сверкая.
Пришла долгожданная — солнце взошло,
Туманы развеяло, тьму отвергая!
Перевод М. Курганцева

«Любимая, останься, погоди…»

Любимая, останься, погоди,
Не смейся надо мной, не уходи!
Все возвратится — заново зажжется
Былое пламя у тебя в груди!
Печальны дни, а ночи одиноки.
От гибели спаси меня — приди!
Я сердце проиграл тебе и душу —
И никакой надежды впереди!
Тебе игра понравилась такая?
Что ж, позабавься! Но не уходи!
Перевод М. Курганцева

Ибн Кузман (1080–1160)

«Любимая покинула меня…»

Любимая покинула меня —
И вот вернулась, чтобы мучить снова,
Вновь отвергая и опять маня
Из одного лишь любопытства злого.
Остер как бритва был всегда язык,
Но ты к устам приникла вдруг — и сразу
Он онемел, в гортани замер крик,
Я даже не успел закончить фразу…
Что сладостней и горестней любви,
Спокойней и мучительней разлуки?
И радость и печаль благослови,
Все искусы таинственной науки.
Сиянием затмившая луну,
Подобно ей уходишь с небосвода.
Открой мне наконец мою вину!
Ведь я твой раб, мне не нужна свобода!
Жестокая и добрая, равно
Ты дорога мне. Приходи и мучай,
Ввысь поднимай, и увлекай на дно,
И, как луна, скрывайся вновь за тучей.
Приемлю все, одной лишь не хочу
Молвы досужей и заботы вздорной,
Советуют, судачат — я молчу,
Не слушая бессмыслицы тлетворной.
Ведь им и мне друг друга не понять.
Ты неверна — зато тебе я верен.
Воистину, мне не на что пенять,
И в торжестве конечном я уверен.
К чему лукавить и зачем спешить?
Соперник мой насмешливый напрасно
Пытается меня опередить —
Любовь к нему пребудет безучастна.
Никто из них со мною несравним.
Свидетельством тому — вот эти строки.
Прими же их — и с автором самим
Ты будешь дружен все земные сроки.
Перевод А. Межирова

«Любовь моя, ты мне дала обет…»

Любовь моя, ты мне дала обет —
И обманула, не сдержала слова.
Казалось бы, тебе прощенья нет,
Но, все простив, тебя зову я снова.
Упорствуй же, обманывай, гони,
Скупись безбожно, обделяй дарами,
Ругай отца и мать мою кляни,
Меня чести последними словами,
Кощунствуй своевольно, прекословь,
Своди с ума и насылай несчастья —
Все испытанья выдержит любовь,
Не находя ответа и участья.
Кто видит молодой луны восход
В ночь праздника, тот прославляет бога.
Но праздники бывают дважды в год —
Ты неизменно рядом, недотрога.
Я славлю этот день и этот миг,
Когда тебя увидел я впервые.
Уста — что сахар, не лицо, а лик,
И аромат — как травы молодые…
Любимая, будь с любящим нежна,
Не помышляй о гибельной разлуке!
Повсюду обо мне молва слышна:
«Всех мудрецов он превзошел в науке.
Все испытал, все знает, все постиг —
Историю, Коран, искусство слова…
Рассказ его — струящийся родник,
Стихи его — из жемчуга морского.
И сравнивать его ни с кем нельзя —
Ученость безгранична, мощен разум.
Там, где других в тупик ведет стезя,
Он все вопросы разрешает разом».
Все лучшее во мне воплощено,
И даже зависть не колеблет славу.
Достойного награды все равно
В свой срок однажды наградят по праву.
Не поливаешь поле — никогда
Хорошего не снимешь урожая.
Путь к совершенству — это путь труда,
Всегда трудись, познанья умножая.
Но забывая сокровенный долг,
Я вижу лишь в тебе свою надежду.
«Себя не жалко — пожалей хоть шелк.
Зачем же с горя раздирать одежду?
Все жалобы напрасны. Ты ведь был
Уже допущен мною в дом однажды».
Насмешница! Утишь любовный пыл —
Сгораю я от неизбывной жажды!
И эта милость краткая — сама
Мучения мои усугубила.
Зачем сводить несчастного с ума,
Когда бы и взаправду ты любила?
Клянусь в любви, но ты не веришь мне.
Ведь я не вор, укрывшийся Кораном.
Любовью ранен по твоей вине —
Позволь же исцелиться этим ранам!
Быть может, заблуждаюсь я. Ну что ж,
Я молод, и аллах простит ошибку.
Доколе мне сносить хулу и ложь,
Сто унижений — за одну улыбку…
Да что там я, когда и Аль-Ахнаф
До дна испил из этой горькой чаши!
У всех красавиц одинаков нрав,
Что им страданья и мученья наши?
Мой покровитель, посочувствуй мне.
Ты добр и мудр, ты кладезь совершенства,
И как ни славить — ты велик вдвойне,
С тобою рядом быть — уже блаженство.
Смысл жизни для тебя всегда в одном —
Помочь, утешить, проявить участье.
Твои щедроты золотым дождем
Текут на землю, умножая счастье.
Ты благодетель мой, и на тебя
Я уповаю страстно и всецело.
Коль будет нужно — жизнь отдам, любя,
Они твои, душа моя и тело.
А ты, читатель строгий этих строк,
Вновь подивишься мастерству поэта
И скажешь: «Ибн Кузман, жестокий рок
Напрасно тщится сжить тебя со света.
Пусть выкупом я буду за тебя,
Чтоб отступили прочь твои невзгоды,
Чтоб, недругов безжалостных губя,
Ты был на высоте своей природы.
Благословен твой несравненный дар,
Свободный от лукавства и притворства.
Что перед ним тщета враждебных чар
И клеветы бессмысленной упорство?
Завистник, каждый ненавистник твой
Пусть в плутовских сетях бессильно бьется
(Кот гонится за мышью в кладовой,
Но с полки упадет и разобьется)».
Перевод А. Межирова

«Встречаясь с ней, не поднимаю глаз…»

Встречаясь с ней, не поднимаю глаз,
Безмолвствую. К чему слова привета?
Когда бы не любил ее — отказ
Навряд ли вызвал отчужденье это.
Но я люблю и нахожу в ответ
Капризы, своеволие, коварство.
Ужели от болезни этой нет
Нигде на свете верного лекарства?
Какую власть над нами дал господь
Красавицам безбожным и жестоким!
В них нет души — всего лишь только плоть.
Что ж делать нашим душам одиноким?
На этом свете их любви не жди
И не надейся даже на свиданье,
Обещанное где-то впереди, —
В загробном мире сдержит обещанье!
Постигнув это, вывод сделал я
Единственно разумный и возможный —
И сразу изменилась жизнь моя,
Рассеялся туманом призрак ложный.
Не любит, любит — ах, не все ль равно?
И как могла тревожить эта малость?
Я развлекаюсь вволю, пью вино,
Не ведая забот, забыв усталость.
Что пользы от бессмысленной любви?
Что эта жизнь презренная без денег?
Коль ты богат — судьбу благослови,
А нищ — мытарствуй, мыкайся, как пленник.
Всего важнее золото — и вот
Властителей восславил я по праву,
Которые от всех своих щедрот
Лишь одного не делят с нами — славу.
Ибн Фарадж, благ ее достоин ты.
Ты праведен и мудр, ты щедр безмерно
И лишь увидишь скверну нищеты,
Как сразу отступает эта скверна.
Все, чем владею, — мириады слов,
Которыми тебя я славлю ныне.
Хоть не судил мне рок иных даров,
Что выше этой дивной благостыни?
Моих стихов чудесное вино
Таит в себе усладу и блаженство.
Ничто с ним не сравнится — ведь оно
Является залогом совершенства.
Так будь же щедр и милостив ко мне,
А если ты ответишь мне отказом —
Уж лучше бы тогда сгореть в огне,
С собою и с нуждой покончив разом!
Перевод А. Межирова

«Вздыхала ласково, но тут же, спохватясь…»

Вздыхала ласково, но тут же, спохватясь,
От страсти собственной мгновенно отреклась,
От слов, которые еще не отзвучали,
От клятв, которые давала мне сейчас.
Давно не верю я обетам вероломным,
И ласковым речам, и блеску женских глаз.
Она когда-то мне лукаво обещала,
Что ночью встретимся и ночь укроет нас.
Я долго ждал тогда, забылся, истомленный,
Но только не пришла она и в этот раз…
Что делать мне теперь? Мучительно и горько
Читать в глазах ее насмешливый отказ.
Ужель, жестокая, она не понимает,
Что взор сразил меня и душу мне потряс?
О боже праведный, умножь мои богатства,
Чтоб злата у меня не иссякал запас.
Она не устоит перед оружьем этим,
И успокоюсь я, победой утолясь.
Перевод Н. Стефановича

«Влюблен я в звездочку…»

Влюблен я в звездочку. Любой, ее заметя
И полюбив ее, повержен и убит.
Я знаю, и меня она не пощадит.
Смогу ли от нее найти надежный щит.
Или не властен я рассеять чары эти?
Сальвато, весельчак, — ужели быть беде?
Блуждаешь, как в бреду, никто не знает — где,
Не прикасаешься к напиткам и еде,—
Ты молчаливее, ты всех мрачней на свете!
И так ответил я: «Увы, свидетель бог,
Я не стерпел моей тоски, не превозмог.
Зачем к ее дверям иль в винный погребок
Теперь влечет меня так властно из мечети?
Одна лишь страсть к тебе теперь во мне жива,
Ты вавилонского чудесней волшебства,
И музыкой твои мне кажутся слова,
И пенье слышится всегда в твоем привете.
А грудь — как яблоки. А нежная щека,
Как мрамор, белая, как мел или мука.
Улыбка светлая лукава и сладка.
И зубы, как алмаз. И красота в расцвете
Когда б велела ты нам всем, отбросив страх.
Забыть, как нужен пост и всемогущ аллах,—
В мечети в тот же миг, в ее пустых стенах
Остался б только тот, кто связан, кто в цепях.
Кого крепчайшие опутывают сети.
Что слаще на земле дыханья твоего?
Ты госпожа моя, царица, божество.
А кто не верит мне и спорит — я того
Сражаю наповал одним ударом плети.
Зачем же прячешься куда-то от меня?
Я изнемог уже от страстного огня…
Когда ж благословит нас бог, соединя,
И ниспошлет любви взаимной долголетье?».
Перевод Н. Стефановича

«Покинут я — как мой удел суров…»

Покинут я — как мой удел суров!
Ни строчки, ни записки, ни ответа…
О, если бы хоть знать, что в мире где-то
Найду тебя, о, если б вера эта,
Что ты опять откликнешься на зов…
Ты бросила меня, и сердцу ясно,
Что все мечты бесплодны и напрасны,
И лишь тоска со мною ежечасно,
И догореть последний луч готов.
Убийственны любви моей мытарства.
О, выслушай без злобы и коварства,
Ведь гибну я, — бессильны все лекарства…
Любовь и смерть — страшнее нет врагов.
Перевод Н. Стефановича

Ибн аль-Араби (1165–1240)

«Когда воркует горлинка, не плакать я не в силах…»

Когда воркует горлинка, не плакать я не в силах,
Когда воркует горлинка, я в горестях унылых;
И слезы катятся, и я горючих слез не прячу.
Когда воркует горлинка, я вместе с нею плачу.
Осиротела горлинка — запричитала тонко;
И мать бывает сиротой, похоронив ребенка!
А я на горестной земле за всех сирот печальник.
Хоть бессловесна горлинка — я вовсе не молчальник.
Во мне неутомима страсть к той горестной округе,
Где бьют ключи и горячи в ночи глаза подруги.
Чей взгляд, метнувшись, наповал влюбленного уложит,
Чей взгляд — булат и, как кинжал, вонзиться в сердце может.
Я слезы горькие копил, я знал — настанет жажда,
Я в тайнике любовь хранил, боясь охулки каждой.
Но ворон трижды прокричал, и суждена разлука;
Расстались мы, и мир узнал, кого терзает мука…
Они умчались, в ночь скача, верблюдов погоняли,
И те, поклажу волоча, кричали и стенали.
А я поводьев не рванул, почуяв горечь скачки,
А я верблюда повернул, дышавшего в горячке.
Когда любовью ранен ты, тебя убьет разлука.
Но если встреча суждена — легка любая мука!
Запомни, порицатель мой: доднесь вовек и ныне
Она одна любима мной — и здесь и на чужбине!
О погонщик верблюдов, не надо спешить, постой!
Я за вами бреду спозаранку, больной и пустой…
Стой, погонщик! Помедли! Вниманием меня удостой!
Богом я заклинаю тебя и любовной своей маетой!
Слабы ноги мои, но душа окрылилась мечтой —
Милосердья прошу и молю об услуге простой;
Ведь не может чеканщик узор проковать золотой,
Если сбиты чеканы и крив молоточек литой.
Ты в долину сверни, к тем кострам — там их мирный постой.
О благая долина! Мне сладостен дым твой густой.
О долина, ты всех собрала, кто мне верный устой,
Кто — дыханье мое и души моей жаркий настой!
Я любовь заслужу, коль умру со своей тяготой
На коне ли, в постели иль в сирой степи, как святой.
Перевод А. Эппеля

«Остановись у палаток, развалины обрыдай…»

Остановись у палаток, развалины обрыдай,
Стенам обветшалым вопрос вековечный задай;
Узнай ты у них, где твоих ненаглядных шатры,
Где след их в пустыне, поклажа, стада и костры.
Все словно бы рядом, но это всегдашний мираж:
И пальмы, и люди, и груды лежащих поклаж.
Все так далеки, а пустыня окрест горяча,
Они на чужбине кочуют у чудо-ключа.
Я ветер восточный спросил: «О, скажи, задувавший с утра,
Где встретил ты их — на пути или возле шатра?».
И ветер ответил: «Они на вершине холма
Поставили нынче свои кочевые дома.
Они над любимой раскинули полог цветной,
Чтоб ей не во вред оказался полуденный зной.
Верблюдов усталых уже разгрузили они.
А ты собирайся! Седлай! Разыщи! Догони!
Когда же устанешь гостить по заезжим дворам,
Когда поплутаешь по долам, пескам и горам,
Тогда их стоянку почует замученный конь —
Увидишь костер их, похожий на страсти огонь.
Седлай! Собирайся! Ты страстью великой объят.
А страхи пустыни пред нею беспомощней львят!».
Перевод А. Эппеля

«Из-за томной, стыдливой и скромной я тягостно болен…»

Из-за томной, стыдливой и скромной я тягостно болен.
Вы сказали о ней — я утешен, польщен и доволен.
Стонут голуби горько в полете крутом и прощальном;
Их печали меня навсегда оставляют печальным.
Мне дороже всего это личико с мягким овалом,
Среди прочих красавиц сокрыто оно покрывалом.
Было время, глядел я влюбленно на это светило,
Но оно закатилось, и душу печаль помутила.
Вижу брошенный угол и птиц, запустения вестниц;
Сколько прежде в шатрах я знавал полногрудых прелестниц!
Жизнь отца своего я отдам, повинуясь желанью,
Повинуясь пыланью, в душе моей вызванном ланью.
Мысль о ней в пламенах, осиянная сказочным светом.
Разгорается свет — и пылание меркнет при этом…
О друзья, не спешите! Прошу вас, друзья, не спешите!
У развалин жилища ее — вы коней вороных придержите!
Придержите, друзья, скакуна моего за поводья,
Погорюйте со мною, друзья дорогие, сегодня!
Постоимте немного, оплачем мою неудачу,
Или лучше один я свою неудачу оплачу!
Словно стрелы каленые, выстрелы яростной страсти,
И желания меч пересек мое сердце на части.
Вы участьем меня, дорогие друзья, подарите,
Вы отчасти хоть слезы мои, дорогие друзья, разделите!
Расскажите, друзья, расскажите о Хинд и о Лубне!
О Сулейме, Инане и Зейнаб рассказ будет люб мне.
А потом, когда станем блуждать, как блуждали доселе,
Расскажите о пастбищах тех, где резвятся газели.
О Маджнуне и Лейле скажите, мое утоляя пыланье,
Расскажите о Мей и еще о злосчастном Гайляне.
Ах, сколь длительна страсть к той, которой — стихов моих четки.
Россыпь слов, красноречье и доводы мудрости четкой.
Родовита она, ее родичи царского сана,
Властелины великого града они Исфахана.
Дочь Ирана она, и отец ее — мой же учитель.
Я же ей не чета — я пустынного Йемена житель.
И отсюда тревожность моя и счастливых минут невозможность;
Мы неровня друг другу — мы просто противоположность.
Если б ты увидал за беседою нас, в разговорах,
Где друг другу мы кубки любви подносили во взорах,
Где в беседе горячечной, пылкой, немой, безъязыкой
Наша страсть оставалась взаимной и равновеликой —
Был бы ты поражен этим зрелищем дивным и странным,
Ведь в глазах наших Йемен соединился с Ираном!
Нет, не прав был поэт, мне, наследнику, путь указавший,
Нет, не прав был поэт, в достоверное время сказавший.
«Кто Канопус с Плеядами в небе высоком поженит?
Кто порядок всегдашний в чертогах небесных изменит?
Вековечный порядок незыблем, един и всемерен:
Над Ираном — Плеяды, Канопуса родина — Йемен».
Перевод А. Эппеля

«В Сехмад веди, погонщик, дорога туда не долга…»

В Сехмад веди, погонщик, дорога туда не долга.
Там тростники зеленые и сладостные луга,
Яркая молния в небе сверкает жалом клинка,
Утром и вечером белые скопляются облака.
Песню запой, погонщик, в песне этой воспой
Стыдливых дев длинношеих, сияющих красотой.
В черных глазах красавиц черный пылает свет,
Каждая шею клонит, словно гибкую ветвь.
Каждая взглядом целит — не думай сердце сберечь!
Ресницы — острые стрелы, взгляд — индостанский меч.
Шелка тоньше и мягче, белые руки нежны —
Алоэ и мускусом пахнут, как у индийской княжны.
Заглянешь в газельи очи — грусть и влажная тьма,
Их черноте позавидует даже сурьма сама!
Чары их столь убийственны, столь карминны уста!
В ожерелье надменности убрана их красота!
Но одной из красавиц желанья мои не милы.
Она холодна к человеку, сложившему ей похвалы.
Черным-черны ее косы, каждая — словно змея;
Они следы заметают, а это — стезя моя…
Аллахом клянусь, я бесстрашен и презираю смерть!
Единственное пугает — не видеть, не ждать, не сметь.
Перевод А. Эппеля

«Среди холмов и долин…»

Среди холмов и долин,
На плоскогорьях равнин
Бегут антилопьи стада,
Ища, где плещет вода.
Едва показалась луна,
Я пожалел, что она
Сверкнула на небесах
И я почувствовал страх
За свет неземной, за нее,
За нежную прелесть ее, —
Зачем сиять для меня?
Мне хуже день ото дня!
Жилы мои, надрывайтесь!
Глаза мои, не открывайтесь!
Слезы мои, проливайтесь!
Сердце мое, страдай!
Ты, что зовешь, погоди —
Огонь у меня в груди,
Разлука ждет впереди…
Господи, мужества дай!
Пришла разлука разлук —
И слезы исчезли вдруг.
Устрою в долине привал,
Где был сражен наповал.
Там серны пасутся. Там
Она — кому сердце отдам.
Скажи ей: «Один человек
Пришел проститься навек;
Забросило горе его
В края, где нет никого!
Луна, осиявшая высь,
Оставь несчастному жизнь!
Взгляни из-под покрывал,
Чтоб взгляд он в дорогу взял.
Увы, не под силу — ту
Постичь ему красоту!
Иль дай ему сладких даров,
И станет он жив и здоров,
Поскольку среди степей
Сейчас он трупа мертвей…».
Умру я от горя и зла,
Плачевны мои дела!
Был ветер восточный не прав,
Весть о тебе прервав!
С тобой он был тоже лжив,
Наворожив, что я жив…
Перевод А. Эппеля

«Отдам я отца за локоны, подобные тени ветвей…»

Отдам я отца за локоны, подобные тени ветвей,
Они над щеками чернеют, черненых подвесок черней.
Распущенные и убранные, они — как древняя вязь,
И, словно змеи, упруги они, в тяжелых косах виясь.
Они пленяют небрежностью, нежностью полнят сердца;
За дивные эти локоны отдам я родного отца.
Они, словно тучки небесные, ее отгоняют взгляд,
Они, словно скаред сокровище, ее красоту хранят,
Они, что улыбка нежная, словно чарующий смех, —
Как было бы замечательно перецеловать их всех!
Нежна она обнаженная — восточная эта княжна,
И, солнцем не обожженная, кожа ее влажна.
Речей ее сладкозвучие дурманит меня волшебством,
Словечки ее певучие туманят меня колдовством.
И нет ничего нечестивого в ее неземной красе,
И даже благочестивые придут к ее медресе[24].
Неизлечимо хворого влагою уст исцелит,
Зубов жемчугами порадует, улыбкою подарит.
Стрелы очей вонзаются в пылу любовных ловитв,
Без промаха поражаются участники жарких битв.
А покрывало откинет она — и лик ее, как луна;
Ни полного, ни частичного затменья не знает она.
На тех, кто ей не понравится, облако слез нашлет,
Бурю вздохов накличет она — бровью не поведет.
И вот, друзья мои верные, я в путах жаркой тщеты —
Теперь на меня нацелены чары ее красоты.
Она — само совершенство, любовь — совершенство мое.
Молчальника и отшельника сразит молчанье ее.
Куда бы она ни глянула, взор — отточенный меч.
Улыбка ее, что молния, — успей себя поберечь!
Постойте, друзья мои верные, не направляйте ног
Туда, где ее убежище, туда, где ее чертог.
Я лучше спрошу у сведущих, куда ушел караван;
Не помешают опасности тому, кто любовью пьян.
Я не боялся погибели в близком и дальнем краю,
В степях и пустынях усталую верблюдицу гнал свою.
Она отощала, бедная, от сумасшедшей гоньбы,
И силы свои порастратила, и дряблыми стали горбы.
И вот наконец к становищу добрался я по следам,
Верблюды высоконогие неспешно ходили там.
Была там луна незакатная, внушавшая страх красотой.
Была там она — ненаглядная — в долине заветной той.
Я подойти не отважился, как странник, кружил вкруг нее.
Она, что луна поднебесная, вершила круженье свое,
Плащом своим заметаючи следы верблюжьих копыт,
Тревожась, что обнаружит их настойчивый следопыт.
Перевод А. Эппеля

«Вот молния блеснет в Зат-аль-Ада…»

Вот молния блеснет в Зат-аль-Ада,
И свет ее нам донесет сюда
Гром громогласный, словно в битве вождь,
И жемчуга рассыплет свежий дождь.
Они воззвали к ней: «Остановись!».
Погонщика я умолял: «Вернись!
Останови, погонщик, караван —
Ведь я одной из ваших обуян!»
Гибка она, пуглива и стройна,
Лишь к ней одной душа устремлена.
Скажи о ней — и выпадет роса.
О ней твердят земля и небеса.
Пребудь она в бездонной глубине,
Пребудь она в надзвездной вышине —
Она в моих мечтаньях высока,
Не досягнет завистника рука!
А взор ее руины возродит,
Мираж бесплотный в явь оборотит.
На луг ли глянет — и цветов полно,
Вино протянет — усладит вино.
А лик ее сияет светом в ночь,
День — тьмы волос не может превозмочь.
Ах, мое сердце больше не вольно —
Оно без промаха поражено:
Очами мечет дротики она,
Копьеметателем не сражена.
Без милой обезлюдели края.
И над пустыней крики воронья.
Она совсем покинула меня,
А я остался здесь, судьбу кляня!
Я одинок и сир в Зат-аль-Ада…
Зову, ищу — ни слова, ни следа.
Перевод А. Эппеля

«Дыханье юности и младости расцвет…»

Дыханье юности и младости расцвет,
Предместье Карх, горячечность бесед.
Семнадцать мне — не семь десятков лет,
И ты со мной, событий давних след:
Ущелье милое — приют мой и привет,
Дыханье юности и младости расцвет.
В Тихаму мчится конь, и в Надж, и горя нет,
И факел мой горит, даря пустыне свет.
Перевод А. Эппеля

«Господь, сохрани эту птичку на веточке ивы…»

Господь, сохрани эту птичку на веточке ивы;
Слова ее сладостны были, а вести правдивы.
Она мне сказала: «Коней оседлав на рассвете,
Ушли восвояси единственные на свете!»
Я следом за ними, а в сердце щемящая мука,
В нем адово пламя зажгла лиходейка-разлука.
Скачу я вдогон и коня горячу что есть мочи,
Хочу их следы наконец-то увидеть воочью.
И путь, мой нелегок, и нет мне в пути указанья,
Лишь благоуханье ее всеблагого дыханья.
Она, что луна, — занавеску слегка отпустила, —
Ночное светило дорогу в ночи осветило.
Но я затопил ту дорогу слезами своими,
И все подивились: «Как новой реки этой имя?
Река широка, ни верхом не пройти, ни ногами!».
Тогда я слезам повелел упадать жемчугами.
А вспышка любви, словно молния в громе гремящем,
Как облачный путь, одаряющий ливнем бурлящим.
От молний улыбок в душе моей сладкая рана;
А слезы любви — из-за сгинувшего каравана;
Идет караван, и стекает слеза за слезою…
Ты сравнивал стан ее с гибкой и сочной лозою, —
Сравнил бы лозу с этим гибким и трепетным станом,
И будешь правдивей в сравнении сем первозданном.
И розу еще луговую сравни в восхищенье
С цветком ее щек, запылавших румянцем смущенья.
Перевод А. Эппеля

«О голубки на ветках араки, обнявшейся с ивой…»

О голубки на ветках араки, обнявшейся с ивой!
О, как меня ранит ваш клекот, ваш голос тоскливый!
О, сжальтесь, уймите тревожные песни печали,
Чтоб скорбь не проснулась, чтоб струны души не звучали.
О, душ перекличка! О, зовы тоскующей птицы
На тихом восходе и в час, когда солнце садится!
Я вам откликаюсь всем трепетом, жилкою каждой,
Всем скрытым томленьем и всей неуемною жаждой.
Сплетаются души, почуяв любви дуновенье,
Как пламени вихри над глыбами черных поленьев.
О, кто мне поможет пылать без угара и дыма
В слиянье немом, в единении с вечно любимой!
Кто даст потеряться, утратить черты и приметы
В калении белом, в горенье единого света?
Вокруг непостижного кружатся пламени шквалы,
Стремятся вовнутрь, но целуют одно покрывало.
Так, камни лобзая, пророк предстоял пред Каабой,
Как перед подобием чьим-то, неверным и слабым.
Что значат, сказал он, святые Кааба и Мекка
Пред истинным местом и высшей ценой человека?
Бессильны все клятвы, и тленный не станет нетленным.
Меняются лики, и только лишь суть неизменна.
Как дивна газель! О, блеснувшее длинное око,
В груди у меня ты как будто в долине глубокой.
И сердце мое принимает любое обличье —
То луг для газелей, то песня тоскливая птичья;
То келья монаха, то древних кочевий просторы;
То суры[25] Корана, то свитки священные Торы.
Я верю в любовь. О великой любви караваны,
Иду я за Кайсом, иду я дорогой Гайляна.
Вы, Лубна и Лейла, для жаркого сердца примеры.
Любовь — моя сущность, и только любовь — моя вера.
Перевод З. Миркиной

«Луноликие скрылись в своих паланкинах…»

Луноликие скрылись в своих паланкинах.
Чуть качаясь, плывут у верблюдов на спинах.
Там за легкой завесой от взоров укрыты
Белый мрамор плеча, и уста, и ланиты.
Паланкины уходят, плывут караваны,
Обещанья вернуться — пустые обманы.
Вот махнула рукой, обнажая запястье,
Гроздь перстов уронив… Я пьянею от страсти!
И свернула к Садиру, вдали пропадая,
И о скорой могиле взмолился тогда я.
Но внезапно вернулась она и спросила:
«Неужель одного тебя примет могила?».
О голубка, дрожит в твоем голосе мука!
Как тебя ворковать заставляет разлука!
Как исходишься ты в этих жалобных стонах,
Отбирая и сон и покой у влюбленных!
Как ты к смерти зовешь… О, помедли, не надо!
Может, утренний ветер повеет прохладой,
Может, облако с гор разольется над сушей
И дождем напоит воспаленные души.
Дай пожить хоть немного, чтоб в ясные ночи
Стали зорки, как звезды, неспящие очи;
Чтобы дух, пробужденный в немое мгновенье,
Вместе с молнией вспыхнул бы в новом прозренье.
Благо тихому сну, нам дающему силу!
Нет, не надо душе торопиться в могилу.
Смерть, довольно добычи ушло в твои сети, —
Пусть улыбкою доброй любовь нам ответит.
О, любовь! О таинственный ветер весенний!
Ты поишь нас вином глубины и забвенья,
Сердце к свету ведя в благовонье степное,
Тихо шепчешься с солнцем, щебечешь с луною…
Перевод З. Миркиной

«В обители святой, в просторах Зу-Салама…»

В обители святой, в просторах Зу-Салама,
В бессчетных обликах изваяна газель.
Я вижу сонмы звезд, служу во многих храмах
И сторожу луга бесчисленных земель.
Я древний звездочет, пастух степей, я — инок.
И всех троих люблю, и все они — одно.
О, не хули меня, мой друг, перед единой,
Которой все и всех вместить в себе дано.
У солнца блеск ее, и стройность у газели,
У мраморных богинь — белеющая грудь.
Ее одежду взяв, луга зазеленели
И пестрые цветы смогли в лучах сверкнуть.
Весна — дыханье той, невидимо великой.
А проблеск молний — свет единственного лика.
Перевод З. Миркиной

«О, ответь мне, лужайка, укрытая в скалах…»

О, ответь мне, лужайка, укрытая в скалах,—
Чья улыбка в покое твоем просверкала?
Чьи шатры под твоею раскинулись тенью?
Кто расслышал твой зов и затих на мгновенье?
Ты, над кем беззакатное золото брезжит,
Так свежа, что в росе не нуждаешься свежей.
Бурным ливнем тебе омываться не надо, —
В зной и в засуху вся ты — родник и прохлада, —
Так тениста, что тени не просишь у склона,
Как корзина с плодами, полна, благовонна,
И тиха до того, что блаженные уши
Каравана не слышат и криков пастушьих.
Перевод З. Миркиной

«Ранним утром смятенье в долине Акик…»

Ранним утром смятенье в долине Акик.
Там седлают верблюдов, там гомон и крик.
Долог путь по ущельям глубоким и скалам
К неприступной вершине сверкающей Алам.
Даже сокол не сможет добраться туда,
Только белый орел долетит до гнезда.
И замрет на узорчатом гребне вершины,
Как в развалинах замка на башне старинной.
Там на камне седом прочитаешь строку:
«Кто разделит с влюбленным огонь и тоску?».
О забросивший к звездам души своей пламя,
Ты затоптан, как угль, у нее под ногами.
О познавший крыла дерзновенного взмах,
Ты не в силах привстать, утопая в слезах,
И, живущий в горах, над орлиным гнездовьем,
Ты в пыли распростерт и раздавлен любовью.
Вы, уснувшие в тихой долину Акик,
Вы, нашедшие вечности чистый родник,
Вы, бредущие к водам живым вереницей,
Чтобы жажду забыть, чтоб навеки напиться!
О, очнитесь скорей! О, придите сюда!
Помогите! Меня поразила беда
В стройном облике девы, чей голос и взор
Застигают врасплох, как набег среди гор.
Запах мускуса легкий едва уловим,
Вся она — точно ветка под ветром хмельным;
Словно кокон — плывущая линия стана,
Бедра — будто холмы на равнине песчаной.
О, хулитель, над сердцем моим не злословь!
Друг, уйми свой укор, не брани за любовь.
Лишь рыданьями только могу отвечать я
На упреки друзей и на вражьи проклятья.
Точно в плащ, я в печаль завернулся свою.
Пью любовь по утрам, слезы вечером пью.
Перевод З. Миркиной

«О, смерть и горе сердцу моему…»

О, смерть и горе сердцу моему!
О радость духа, о бесценный дар! —
В груди моей живет полдневный жар,
В душе — луна, рассеявшая тьму.
О мускус! Ветка свежая моя!
Что благовонней в мире, что свежей?
Нектар сладчайший — радость жизни всей
С любимых уст твоих впиваю я.
О, луны щек, блеснувшие на миг
Из-под шелков нависшей темноты!
Нас ослепить собой боишься ты
И потому не открываешь лик.
Ты — солнце утра, молодой побег,
Хранимый сердцем трепетным моим.
Я напою тебя дождем живым,
Водою светлой самых чистых рек.
И ты взойдешь, как чудо для очей.
Увянешь — смерть для сердца моего.
Я в золото влюбился оттого,
Что ты в венце из золотых кудрей.
И если б в Еве видел сатана
Твой блеск, он преклонился б и поник;
И, созерцая светоносный лик,
Где красоты сияют письмена,
Свои скрижали бросил бы Идрис, —
Ты для пророка вера и закон.
Тебе одной бы уступила трон
Царица Сабы, гордая Билькис.
О утро, подари нам аромат!
О, ветра благовенного порыв! —
Ее дыханьем землю напоив,
Цветы и ветки нас к себе манят.
Восточный ветер шепчет и зовет
В путь до Каабы… Ветер, усыпи!
О, дай очнуться где-нибудь в степи,
В ущелье Мины, у крутых высот…
Не удивляйтесь, что в тоску свою
Я вплел всех трав и всех ветров следы, —
Когда поет голубка у воды,
Я дальний зов и голос узнаю.
Перевод З. Миркиной

«Лишь следы на песке да шатер обветшалый…»

Лишь следы на песке да шатер обветшалый —
Место жизни пустыней безжизненной стало.
Встань у ветхих шатров и в немом удивленье
Узнавай их — свои незабвенные тени.
Здесь со щек твоих мог собирать я когда-то,
Как с душистых лужаек, весны ароматы.
Просверкав, ты ушла, как в засушье зарница,
Не даруя дождя, не давая напиться.
«Да, — был вздох мне в ответ, — здесь под ивою гибкой
Ты ловил стрелы молний — сверканье улыбки.
А теперь на пустых обезлюдевших склонах
Жгут, как молнии, гребни камней раскаленных.
В чем вина этих мест? Только время виною
В том, что стало с шатрами, с тобою и мною».
И тогда я смирился и стихнул, прощая
Боль мою омертвелому этому краю.
И спросил, увидав, что лежат ее земли
Там, где ветры скрестились, просторы объемля:
«О, поведай, что ветры тебе рассказали?».
«Там, — сказала она, — где пустынные дали,
Средь бесплодных равнин на песчаниках диких
Есть шатры нестареющих дев солнцеликих».
Перевод З. Миркиной

«О, светлые девы, мелькнувшие сердцу мгновенно…»

О, светлые девы, мелькнувшие сердцу мгновенно!
Они мне сияли в пути у Каабы священной.
Паломник, бредущий за их ускользающей тенью,
Вдохни аромат их, вдохни красоты дуновенье.
Во тьме бездорожий мерцает в груди моей пламя.
Я путь освещаю горящими их именами.
А если бреду в караване их, черною ночью
Полдневное солнце я на небе вижу воочью.
Одну из небесных подруг мои песни воспели —
О, блеск ослепительный, стройность и гибкость газели!
Ничто на земле состязанья не выдержит с нею —
Поникнет газель, и звезда устыдится, бледнея.
Во лбу ее — солнце, ночь дремлет в косе ее длинной.
О солнце и ночь, вы слились в ее образ единый!
Я с ней — и в ночи мне сияет светило дневное,
А мрак ее кос укрывает от жгучего зноя.
Перевод З. Миркиной

«Я откликаюсь каждой птице…»

Я откликаюсь каждой птице
На песню скорби, песню горя.
Пока напев тоскливый длится,
Душа ему слезами вторит.
И порывается, тоскуя,
Сказать певице сиротливой:
«Ты знаешь ту, кого люблю я?
Тебе о ней сказали ивы?».
Перевод З. Миркиной

С персидского

Рудаки (ок. 860–941)

Стихи о старости

Все зубы выпали мои, и понял я впервые,
Что были прежде у меня светильники живые.
То были слитки серебра, и перлы, и кораллы,
То были звезды на заре и капли дождевые.
Все зубы выпали мои. Откуда же злосчастье?
Быть может, мне нанес Сатурн удары роковые?
О нет, не виноват Сатурн. А кто? Тебе отвечу:
То сделал бог, и таковы законы вековые.
Так мир устроен, чей удел — вращенье и круженье,
Подвижно время, как родник, как струи водяные.
Что ныне снадобьем слывет, то завтра станет ядом,
И что ж? Лекарством этот яд опять сочтут больные.
Ты видишь: время старит все, что нам казалось новым.
Но время также молодит деяния былые.
Да, превратились цветники в безлюдные пустыни,
Но и пустыни расцвели, как цветники густые.
Ты знаешь ли, моя любовь, чьи кудри, словно мускус,
О том, каким твой пленник был во времена иные?
Теперь чаруешь ты его прелестными кудрями, —
Ты кудри видела его в те годы молодые?
Прошли те дни, когда свежи, упруги были щеки,
Прошли, исчезли эти дни — и кудри смоляные.
Прошли те дни, когда он был желанным, милым гостем,
Он, видно, слишком дорог был — взамен пришли другие.
Толпа красавиц на него смотрела с изумленьем,
И самого его влекли их чары колдовские.
Прошли те дни, когда он был беспечен, весел, счастлив,
Он радости большие знал, печали — небольшие.
Деньгами всюду он сорил, тюрчанке с нежной грудью
Он в этом городе дарил дирхемы[26] золотые.
Желали насладиться с ним прекрасные рабыни,
Спешили, крадучись, к нему тайком в часы ночные,
Затем, что опасались днем являться на свиданье, —
Хозяева страшили их, темницы городские!
Что было трудным для других, легко мне доставалось, —
Прелестный лик, и стройный стан, и вина дорогие.
Я сердце превратил свое в сокровищницу песен,
Моя печать, мое тавро — мои стихи простые.
Я сердце превратил свое в ристалище веселья,
Не знал я, что такое грусть, томления пустые.
Я в мягкий шелк преображал горячими стихами
Окаменевшие сердца, холодные и злые.
Теперь стихи мои живут во всех чертогах царских,
В моих стихах цари живут, дела их боевые.
Мой слух всегда был обращен к великим словотворцам,
Мой взор красавицы влекли, шалуньи озорные.
Забот не знал я о жене, о детях, о семействе,
Я вольно жил, я не слыхал про тяготы такие.
О если б, милая, меня ты видела в те годы,
А не теперь, когда я стар и дни пришли плохие,
Тогда звенел я соловьем, слагая песнопенья,
Тогда я гордо обходил пути, края земные.
Тогда я был слугой царям и многим — близким другом.
Теперь я растерял друзей, вокруг — одни чужие.
Заслушивался Хорасан твореньями поэта,
Их переписывал весь мир, чужие и родные.
Куда бы я ни приходил в жилища благородных,
Я всюду яства находил и кошели тугие.
Мне сорок тысяч подарил властитель Хорасана,
Пять тысяч дал эмир Макан, — даренья недурные.
У слуг царя, по мелочам, набрал я восемь тысяч.
Счастливый, песни я слагал правдивые, прямые.
Лишь должное воздал эмир мне щедростью подобной,
А слуги, следуя царю, раскрыли кладовые.
И тем и этим я владел в блестящий век Саманов,
От них — величье, и добро, и радости мирские.
Но изменились времена, и сам я изменился,
Дай посох: с посохом, с сумой должны брести седые.
Перевод С. Липкина

«В благоухании, в цветах пришла желанная весна…»

В благоухании, в цветах пришла желанная весна,
Сто тысяч радостей живых вселенной принесла она.
В такое время старику нетрудно юношею стать,
И снова молод старый мир, куда девалась седина!
Построил войско небосвод, где вождь — весенний ветерок,
Где тучи — всадники равны, и мнится: началась война.
Вот молний греческий огонь, вот воин-барабанщик — гром,
Скажи, какая рать была, как это полчище, сильна?
Взгляни как туча слезы льет. Так плачет в горе человек.
Гром на влюбленного похож, чья скорбная душа больна.
Порою солнце из-за туч покажет нам свое лицо,
Иль то над крепостной стеной нам голова бойца видна?
Земля на долгий срок была во тьму повергнута, в печаль,
Лекарство ей принес жасмин, она теперь исцелена.
Все лился, лился, лился дождь, как мускус, он благоухал,
А по ночам на тростнике лежала снега пелена.
Освобожденный от снегов, окрепший мир опять расцвел
Ручьи наполнила вода, всегда шумна, всегда вольна.
Как ослепительный клинок, сверкнула молния меж туч,
И прокатился первый гром, и громом степь потрясена.
Тюльпаны, весело цветя, смеются в травах луговых,
Как новобрачные они, чьи пальцы выкрасила хна.
На ветке ивы соловей поет о счастье, о любви,
Ему в ответ поет скворец от ранней зорьки дотемна.
Воркует голубь древний сказ на кипарисе молодом,
О розе песня соловья так упоительно звучна.
Живите весело теперь и пейте славное вино,
Пришла любовников пора, им радость встречи суждена.
В кустах шиповника, в саду, влюбленный стонет соловей,
Успокоенье ты найдешь от звуков лютни и вина.
Перевод С. Липкина

«Плещет, блещет Мулиён, меня зовет…»

Плещет, блещет Мулиён, меня зовет,
Та, в которую влюблен, меня зовет.
Под ногами, словно шелк, пески Аму,
Трудный брод, зеленый склон меня зовет.
Там, где пена по колена скакунам,
Там Джейхуна[27] слышен стон: меня зовет.
В город счастья, в Бухару спеши, эмир,
Шлет она тебе поклон, меня зовет.
Ты — луна, а Бухара — небесный свод,
Что луною озарен, меня зовет.
Ты — платан, а Бухара — цветущий сад,
Листьев шум, пернатых звон меня зовет…
Перевод С. Липкина

«Будь весел с черноокою вдвоем…»

Будь весел с черноокою вдвоем,
Затем, что сходен мир с летучим сном.
Ты будущее радостно встречай,
Печалиться не стоит о былом.
Я и подруга нежная моя,
Я и она — для счастья мы живем.
Как счастлив тот, кто брал и кто давал,
Несчастен равнодушный скопидом.
Сей мир, увы, лишь вымысел и дым,
Так будь, что будет, насладись вином!
Перевод С. Липкина

«По струнам Рудакй провел рукой…»

По струнам Рудакй провел рукой.
Запел он о подруге дорогой.
Рубин вина — расплавленный рубин,
Но и с губами схож рубин такой.
Одна первооснова им дана:
Тот затвердел, расплавился другой.
Едва коснулся, — руку обожгло,
Едва пригубил, — потерял покой.
Перевод С. Липкина

«Мою Каабу превратила ты в христианский храм…»

Мою Каабу превратила ты в христианский храм,
В неверии друзей лишила, зачем — не знаю сам,
А после тысячи поклонов кумиру моему,
Любовь, я стал навеки чуждым всем храмам и богам[28].
Перевод С. Липкина

«Прелесть смоляных, вьющихся кудрей…»

Прелесть смоляных, вьющихся кудрей
От багряных роз кажется нежней.
В каждом узелке — тысяча сердец,
В каждом завитке — тысяча скорбей.
Перевод С. Липкина

«Прекрасен день весны — пахучий, голубой…»

Прекрасен день весны — пахучий, голубой,
Но мне милее ночь свидания с тобой.
Перевод С. Липкина

«Ты со мной, но я боюсь…»

Ты со мной, но я боюсь: уйдешь ты на мою беду.
Днем часам веду я счет, а ночью звездам счет веду.
Перевод С. Липкина

«Не любишь, а моей любви ты ждешь…»

Не любишь, а моей любви ты ждешь.
Ты ищешь правды, а сама ты — ложь.
Перевод С. Липкина

«Только тот, кто пьян любовью…»

Только тот, кто пьян любовью, понял, что такое хмель,
Перенес ты бед немало, но такой не знал досель.
Перевод С. Липкина

«Ты не газель: в мои тенёта пришла…»

Ты не газель: в мои тенёта пришла, сама того желая,
Ты не ищи освобожденья; не вырывайся, дорогая!
Перевод С. Липкина

«Да не будет в мире сердца, что ее не жаждет страстно…»

Да не будет в мире сердца, что ее не жаждет страстно,
Да земли не будет в мире, что не будет ей подвластна!
Перевод С. Липкина

«Я всегда хочу дышать амброю твоих кудрей…»

Я всегда хочу дышать амброю[29] твоих кудрей.
Нежных губ твоих жасмин дай поцеловать скорей!
Всем песчинкам поклонюсь, по которым ты прошла,
Бью почтительно челом пыли под ногой твоей.
Если перстня твоего на печати вижу след,
Я целую то письмо, что вселенной мне милей.
Если в день хотя бы раз не дотронусь до тебя,
Пусть мне руку отсекут в самый горестный из дней!
Люди просят, чтобы я звонкий стих сложил для них,
Но могу я лишь тебя славить песнею моей!
Перевод С. Липкина

«Лицо твое светло, как день из мертвых воскресенья…»

Лицо твое светло, как день из мертвых воскресенья,
А волосы черны, как ночь не знающих спасенья.
Тобою предпочтен, я стал среди влюбленных первым,
А ты красавиц всех стройней, а ты — венец творенья.
Кааба — гордость мусульман, а Нил — сынов Египта,
А церкви — гордость христиан, есть разные ученья,
А я горжусь блистаньем глаз под покрывалом черным.
Увижу их — и для меня нет радостней мгновенья.
Перевод С. Липкина

«Лишь ветерок из Бухары ко мне примчится снова…»

Лишь ветерок из Бухары ко мне примчится снова, —
Жасмина запах оживет и мускуса ночного.
Воскликнут жены и мужья — То ветер из Хотана,
Благоуханье он принес цветенья молодого!
Нет, из Хотана никогда такой не веет ветер,
То — от любимой ветерок, и нет милее зова!
Ты далеко, но твой наряд мне снится на рассвете
В мечтах — в объятьях ты моих, краса всего земного!
Мы знаем: свет звезды Сухейль приходит из Йемена, —
Ищу тебя, звезда Сухейль, средь звездного покрова!
О мой кумир, я от людей твое скрываю имя,
Оно — не для толпы, оно — не для суда людского,
Но стоит слово мне сказать, — хочу иль не хочу я, —
Заветным именем твоим становится то слово.
Перевод С. Липкина

«Слышу два великих слова, — и страдаю, оскорбленный…»

Слышу два великих слова, — и страдаю, оскорбленный,
Их впустую чернь склоняет, не постигнув их законы.
О красавице прекрасной говорят: — Она прекрасна!
Кто влюблен, того влюбленным кличет голос изумленный.
Это больно мне, подруга, ибо только ты — прекрасна,
Это больно мне, страдальцу, ибо только я — влюбленный.
Перевод С. Липкина

«Только раз бывает праздник, раз в году его черед…»

Только раз бывает праздник, раз в году его черед, —
Взор твой, пери[30], праздник вечный, вечный праздник в сердце льет
Раз в году блистают розы, расцветают раз в году,
Для меня твой лик прекрасный вечно розами цветет.
Только раз в году срываю я фиалки в цветнике,
А твои лаская кудри, потерял фиалкам счет.
Только раз в году нарциссы украшают грудь земли,
А твоих очей нарциссы расцветают круглый год.
Эти черные нарциссы, чуть проснулись — вновь цветут,
А простой нарцисс, увянув, новой жизнью не блеснет.
Кипарис — красавец гордый, вечно строен, вечно свеж,
Но в сравнении с тобою он — горбун, кривой урод.
Есть в одних садах тюльпаны, розы, лилии — в других,
Ты — цветник, в котором блещут все цветы земных широт.
Ярче розы твой румянец, шея — лилии белей,
Зубы — жемчуг многоценный, два рубина — алый рот.
Вьется кругом безупречным мускус локонов твоих,
В центре — киноварью губы, точно ярко-красный плод,
Ты в движенье — перепелка, ты в покое — Кипарис,
Ты — луна, что затмевает всех красавиц хоровод.
Ты — луна в кольчуге страсти и с колчаном нежных стрел,
Перепелка — с кубком хмельным, кипарис, что песнь поет.
Не Цепями приковала ты влюбленные сердца —
Каждым словом ты умеешь в них метать огонь и лед…
Перевод В. Левика

«О ты, чья бровь — как черный лук, чей локон петлею завит…»

О ты, чья бровь — как черный лук, чей локон петлею завит,
Чьи губы красны, как рубин, нежнее шелка пух ланит!
Тюльпаном расцветает шелк, и пахнет мускусом аркан,
Лук мечет стрелы галие[31], и жемчуга рубин таит.
Под сводами бровей цветут нарциссы огненных очей.
Но пышный гиацинт волос в их завитках покуда скрыт,
Твоих кудрей волнистый шелк волшебник мускусом натер
И губы в сахар обратил, чтоб влажный лал[32] не знал обид.
О, сколько раз я в сеть любви смятенным сердцем попадал!
О, сколько раз я, как змеей, был страстью пламенной обвит!
Но гибели я не страшусь, хоть вижу гибельную сеть,
Не замечаю смертных уз, хотя и мне аркан грозит.
Твой взор — двойник души твоей, он тем же полон волшебством.
Мой стан — двойник твоих кудрей, в том горький мой и сладкий стыд.
Но стан и кудри — что роднит? — Дугой согбенная спина!
Но взор и душу — что роднит? — Желанье, что тебя томит!
Не Заратуштры ли огонь пылает на твоих щеках?
Не мускус ли и галие твоих кудрей поток струит?
Кудрями сердце отняла, его глазам ты отдала.
Моя душа полна тоской, но сердце радостью горит…
Перевод В. Левика

«Я потерял покой и сон — душа разлукою больна…»

Я потерял покой и сон — душа разлукою больна,
Так не страдал еще никто во все века и времена.
Но вот свиданья час пришел, и вмиг развеялась печаль, —
Тому, кто встречи долго ждал, стократно сладостна она.
Исполнен радости, я шел давно знакомою тропой,
И был свободен мой язык, моя душа была ясна.
Как с обнаженной грудью раб, я шел знакомою тропой,
И вот навстречу мне она, как кипарис, тонка, стройна.
И мне, ласкаясь, говорит: ты истомился без меня?
И мне, смущаясь, говорит: твоя душа любви верна?
И я в ответ: о ты, чей лик затмил бы гурий красотой!
О ты, кто розам красоты на посрамленье рождена!
Мой целый мир — в одном кольце твоих агатовых кудрей,
В човганы[33] локонов твоих вся жизнь моя заключена.
Я сна лишился от тоски по завиткам душистых кос,
И от тоски по блеску глаз лишился я навеки сна.
Цветет ли роза без воды? Взойдет ли нива без дождя?
Бывает ли без солнца день, без ночи — полная луна?
Целую лалы уст ее — и точно сахар на губах,
Вдыхаю гиацинты щек — и амброй грудь моя полна.
Она то просит: дай рубин — и я рубин ей отдаю,
То словно чашу поднесет — и я пьянею от вина…
Перевод В. Левика

«Казалось, ночью на декабрь апрель обрушился с высот…»

Казалось, ночью на декабрь апрель обрушился с высот,
Покрыл ковром цветочным дол и влажной пылью — небосвод.
Омытые слезами туч, сады оделись в яркий шелк,
И пряной амбры аромат весенний ветер нам несет.
Под вечер заблистал в полях тюльпана пурпур огневой,
В лазури скрытое творцом явил нам облаков полет.
Цветок смеется мне вдали — иль то зовет меня Лейли.
Рыдая, облако пройдет — Маджнун, быть может, слезы льет.
И пахнет розами ручей, как будто милая моя
Омыла розы щек своих в голубизне прозрачных вод,
Ей стоит косу распустить — и сто сердец блаженство пьют,
Но двести кровью изойдут, лишь гневный взор она метнет.
Покуда розу от шипа глупец не в силах отличить,
Пока безумец, точно мед, дурман болезнетворный пьет,
Пусть будут розами шипы для всех поклонников твоих,
И как дурман, твои враги пусть отвергают сладкий мед…
Перевод В. Левика

«Тебе, чьи кудри точно мускус, в рабы я небесами дан…»

Тебе, чьи кудри точно мускус, в рабы я небесами дан,
Как твой благоуханный локон, изогнут мой согбенный стан.
Доколе мне ходить согбенным, в разлуке мне страдать доколе?
Как дни влачить в разлуке с другом, как жить под небом чуждых стран?
Не оттого ли плачут кровью мои глаза в ночи бессонной?
Не оттого ли кровь струится потоком из сердечных ран?
Но вот заволновалась тучка, как бы Лейли, узрев Маджнуна,
Как бы Узра перед Вамиком[34], расцвел пылающий тюльпан.
И солончак благоухает, овеян севера дыханьем,
И камень источает воду, весенним ароматом пьян.
Венками из прозрачных перлов украсил ветви дождь весенний,
Дыханье благовонной амбры восходит от лесных полян.
И кажется, гранит покрылся зеленоблещущей лазурью,
И в небесах алмазной нитью проходит тучек караван…
Перевод В. Левика

«Самум разлуки налетел — и нет тебя со мной…»

Самум разлуки налетел — и нет тебя со мной!
С корнями вырвал жизнь мою он из земли родной.
Твой локон — смертоносный лук, твои ресницы — стрелы,
Моя любовь! Как без тебя свершу я путь земной!
И кто дерзнет тебя спросить: «Что поцелуи твой стоит?» —
Ста жизней мало за него, так как же быть с одной?
Ты солнцем гордой красоты мой разум ослепила.
Ты сердце опалила мне усладою хмельной.
Перевод В. Левика

«О пери! Я люблю тебя, мой разум сокрушен тобой…»

О пери! Я люблю тебя, мой разум сокрушен тобой,
Хоть раз обрадуй Рудаки, свое лицо ему открой.
Ужель так тягостно тебе открыть лицо, поцеловать
И так легко меня терзать, губить навеки мой покой?
Что для меня легко — тебе великим кажется трудом,
Что тяжело мне, то тебе забавой кажется пустой.
Перевод В. Левика

«Аромат и цвет похищен был тобой у красных роз…»

Аромат и цвет похищен был тобой у красных роз:
Цвет взяла для щек румяных, аромат — для черных кос.
Станут розовыми воды, где омоешь ты лицо,
Пряным мускусом повеет от распущенных волос.
Перевод В. Левика

«Если рухну бездыханный, страсти бешенством убит…»

Если рухну бездыханный, страсти бешенством убит,
И к тебе из губ раскрытых крик любви не излетит,
Дорогая, сядь на коврик и с улыбкою скажи:
«Как печально! Умер бедный, не стерпев моих обид!».
Перевод В. Левика

«Моя душа больна разлукой, тоской напрасной ожиданья…»

Моя душа больна разлукой, тоской напрасной ожиданья,
Но от возлюбленной, как радость, она приемлет и страданья.
Тебя ночами вспоминаю и говорю: великий боже!
Отрадна и разлука с нею, каким же будет день свиданья!
Перевод В. Левика

«К тебе стремится прелесть красоты…»

К тебе стремится прелесть красоты,
Как вниз поток стремится с высоты.
Перевод В. Левика

«Поцелуй любви желанный, — он с водой соленой схож…»

Поцелуй любви желанный, — он с водой соленой схож.
Тем сильнее жаждешь влаги, чем неистовее пьешь.
Перевод В. Левика

Омар Хайам (ок. 1048 — ок. 1123)

«И пылинка — живою частицей была…»

И пылинка — живою частицей была,
Черным локоном, длинной ресницей была.
Пыль с лица вытирай осторожно и нежно:
Пыль, возможно, Зухрой[35] яснолицей была!
Перевод Г. Плисецкого

«Видишь этого мальчика, старый мудрец…»

Видишь этого мальчика, старый мудрец?
Он песком забавляется — строит дворец.
Дай совет ему: «Будь осторожен, юнец,
С прахом мудрых голов и влюбленных сердец!».
Перевод Г. Плисецкого

«Нет ни рая, ни ада, о сердце мое…»

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое!
Нет из мрака возврата, о сердце мое!
И не надо надеяться, о мое сердцё!
И бояться не надо, о сердце мое!
Перевод Г. Плисецкого

«Если низменной похоти станешь рабом…»

Если низменной похоти станешь рабом —
Будешь в старости пуст, как покинутый дом.
Оглянись на себя и подумай о том,
Кто ты есть, где ты есть и — куда же потом?
Перевод Г. Плисецкого

«Сей кувшин, принесенный из погребка…»

Сей кувшин, принесенный из погребка,
Был влюбленным красавцем в былые века.
Это вовсе не ручка на горле кувшинном —
А обвившая шею любимой рука.
Перевод Г. Плисецкого

«На зеленых коврах хорасанских полей…»

На зеленых коврах хорасанских полей
Вырастают тюльпаны из крови царей,
Вырастают фиалки из праха красавиц,
Из пленительных родинок между бровей…
Перевод Г. Плисецкого

«Поутру просыпается роза моя…»

Поутру просыпается роза моя,
На ветру распускается роза моя.
О жестокое небо! Едва распустилась —
Как уже осыпается роза моя.
Перевод Г. Плисецкого

«Разорвался у розы подол на ветру…»

Разорвался у розы подол на ветру.
Соловей наслаждался в саду поутру.
Наслаждайся и ты, ибо роза — мгновенна,
Шепчет юная роза: «Любуйся! Умру…».
Перевод Г. Плисецкого

«Ты не очень-то щедр, всемогущий творец…»

Ты не очень-то щедр, всемогущий творец:
Сколько в мире тобою разбитых сердец!
Губ рубиновых, мускусных локонов сколько
Ты, как скряга, упрятал в бездонный ларец!
Перевод Г. Плисецкого

«Ты не слушай глупцов, умудренных житьем…»

Ты не слушай глупцов, умудренных житьем.
С молодой уроженкой Тараза вдвоем
Утешайся любовью, Хайам, и питьем,
Ибо все мы бесследно отсюда уйдем…
Перевод Г. Плисецкого

«Видит бог: не пропившись, я пить перестал…»

Видит бог: не пропившись, я пить перестал,
Не с ханжой согласившись, я пить перестал.
Пил — утешить хотел безутешную душу.
Всей душою влюбившись, я пить перестал.
Перевод Г. Плисецкого

«Мой совет: будь хмельным и влюбленным всегда…»

Мой совет: будь хмельным и влюбленным всегда.
Быть сановным и важным — не стоит труда.
Не нужны всемогущему господу-богу
Ни усы твои, друг, ни моя борода!
Перевод Г. Плисецкого

«Каждый розовый, взоры ласкающий куст…»

Каждый розовый, взоры ласкающий куст
Рос из праха красавиц, из розовых уст.
Каждый стебель, который мы топчем ногами,
Рос из сердца, вчера еще полного чувств.
Перевод Г. Плисецкого

«Оттого, что неправеден мир, не страдай…»

Оттого, что неправеден мир, не страдай,
Не тверди нам о смерти и сам не рыдай,
Наливай в пиалу эту алую влагу,
Белогрудой красавице сердце отдай.
Перевод Г. Плисецкого

«Как прекрасны и как неизменно новы…»

Как прекрасны и как неизменно новы
И румянец любимой, и зелень травы!
Будь веселым и ты: не скорби о минувшем,
Не тверди, обливаясь слезами: «Увы!».
Перевод Г. Плисецкого

«Луноликая! Чашу вина и греха…»

Луноликая! Чашу вина и греха
Пей сегодня — на завтра надежда плоха.
Завтра, глядя на землю, луна молодая
Не отыщет ни славы моей, ни стиха.
Перевод Г. Плисецкого

«Виночерпий, бездонный кувшин приготовь…»

Виночерпий, бездонный кувшин приготовь!
Пусть без устали хлещет из горлышка кровь.
Эта влага мне стала единственным другом,
Ибо все изменили — и друг и любовь.
Перевод Г. Плисецкого

«Когда ветер у розы подол разорвет…»

Когда ветер у розы подол разорвет,
Мудрый тот, кто кувшин на двоих разопьет
На лужайке с подругой своей белогрудой
И об камень ненужный сосуд разобьет!
Перевод Г. Плисецкого

«С той, чей стан — кипарис, а уста — словно лал…»

С той, чей стан — кипарис, а уста — словно лал
В сад любви удались и наполни бокал,
Пока рок неминуемый, волк ненасытный,
Эту плоть, как рубашку, с тебя не сорвал!
Перевод Г. Плисецкого

«Не горюй, что забудется имя твое…»

Не горюй, что забудется имя твое.
Пусть тебя утешает хмельное питье.
До того, как суставы твои распадутся, —
Утешайся с любимой, лаская ее.
Перевод Г. Плисецкого

«Словно ветер в степи, словно в речке вода…»

Словно ветер в степи, словно в речке вода,
День прошел — и назад не придет никогда,
Будем жить, о подруга моя, настоящим!
Сожалеть о минувшем — не стоит труда.
Перевод Г. Плисецкого

«Лживой книжной премудрости лучше бежать…»

Лживой книжной премудрости лучше бежать,
Лучше с милой всю жизнь на лужайке лежать.
До того, как судьба твои кости иссушит, —
Лучше чашу без устали осушать!
Перевод Г. Плисецкого

«Отврати свои взоры от смены времен…»

Отврати свои взоры от смены времен,
Весел будь неизменно, влюблен и хмелен.
Не нуждается небо в покорности нашей —
Лучше пылкой красавицей будь покорен!
Перевод Г. Плисецкого

«Мир — капкан, от которого лучше бежать…»

Мир — капкан, от которого лучше бежать.
Лучше с милой всю жизнь на лужайке лежать.
Пламя скорби гаси утешительной влагой.
Ветру смерти не дай себя с прахом смешать.
Перевод Г. Плисецкого

«Словно солнце, горит, не сгорая, любовь…»

Словно солнце, горит, не сгорая, любовь.
Словно птица небесного рая — любовь.
Но еще не любовь — соловьиные стоны.
Не стонать, от любви умирая, — любовь!
Перевод Г. Плисецкого

«Кто урод, кто красавец — не ведает страсть…»

Кто урод, кто красавец — не ведает страсть.
В ад согласен безумец влюбленный попасть.
Безразлично влюбленным, во что одеваться,
Что на землю стелить, что под голову класть.
Перевод Г. Плисецкого

«Чем за общее счастье без толку страдать…»

Чем за общее счастье без толку страдать —
Лучше счастье кому-нибудь близкому дать.
Лучше друга к себе привязать добротою,
Чем от пут человечество освобождать.
Перевод Г. Плисецкого

«Есть ли кто-нибудь в мире, кому удалось…»

Есть ли кто-нибудь в мире, кому удалось
Утолить свою страсть без мучений и слез?
Дал себя распилить черепаховый гребень,
Чтобы только коснуться любимых волос!
Перевод Г. Плисецкого

«Пей с достойным, который тебя не глупей…»

Пей с достойным, который тебя не глупей,
Или пей с луноликой любимой своей.
Никому не рассказывай, сколько ты выпил.
Пей с умом. Пей с разбором. Умеренно пей.
Перевод Г. Плисецкого

«Я к неверной хотел бы душой охладеть…»

Я к неверной хотел бы душой охладеть,
Новой страсти позволить собой овладеть.
Я хотел бы — но слезы глаза застилают,
Слезы мне не дают на другую глядеть!
Перевод Г. Плисецкого

«Когда песню любви запоют соловьи…»

Когда песню любви запоют соловьи —
Выпей сам и подругу вином напои.
Видишь, роза раскрылась в любовном томленье?
Утоли, о влюбленный, желанья свои!
Перевод Г. Плисецкого

«Дай вина! Здесь не место пустым словесам…»

Дай вина! Здесь не место пустым словесам.
Поцелуи любимой — мой хлеб и бальзам.
Губы пылкой возлюбленной — винного цвета,
Буйство страсти подобно ее волосам.
Перевод Г. Плисецкого

«Не моли о любви, безнадежно любя…»

Не моли о любви, безнадежно любя,
Не броди под окном у неверной, скорбя.
Словно нищие дервиши, будь независим —
Может статься, тогда и полюбят тебя.
Перевод Г. Плисецкого

«Горе сердцу, которое льда холодней…»

Горе сердцу, которое льда холодней,
Не пылает любовью, не знает о ней.
А для сердца влюбленного — день, проведенный
Без возлюбленной, — самый пропащий из дней!
Перевод Г. Плисецкого

«Волшебства о любви болтовня лишена…»

Волшебства о любви болтовня лишена,
Как остывшие угли — огня лишена.
А любовь настоящая жарко пылает,
Сна и отдыха ночи и дня лишена.
Перевод Г. Плисецкого

«В жизни сей опьянение лучше всего…»

В жизни сей опьянение лучше всего,
Нежной гурии пение лучше всего,
Вольной мысли кипение лучше всего,
Всех запретов забвение лучше всего.
Перевод Г. Плисецкого

Хакани (1120–1199)

«Тюрчанка, откуда ты к нам пришла на погибель сердец…»

Тюрчанка, откуда ты к нам пришла на погибель сердец?
В каком ты взросла цветнике, бесценной красы образец?
Редчайший рисунок творца, прекраснейший в мире кумир,
В каком ты чертоге живешь, какой украшаешь дворец?
Сойдя со страниц красоты, ты словно от бога пришла.
Кого ты достойна, кому тебя предназначил творец?
О свежий розовый куст, расцветший студеной зимой!
Откуда дыханье весны несешь ты, чудесный гонец?
Неверье отринула ты, притворно в ислам перешла.
Чью веру решила отнять, на чей посягаешь венец?
Душа расстается с душой, мечтая тебя увидать.
С кем клятвою связана ты, кто рая земного жилец?
Вчера ты ушла от меня, покинула праздничный пир,
Скажи мне: где нынче гостишь, какой тебе мил удалец?
Воистину твой Хакани, как прежде, он верен тебе.
Ответь же: кому ты верна и чья ты сама наконец?
Перевод М. Синельникова

«О ты, заставившая все кровоточить сердца…»

О ты, заставившая все кровоточить сердца,
Не одного сломила ты, сгубила гордеца!
О ты, из-за которой нам покоя не видать,
Оставившая жгучий след и в сердце мудреца!
Ты видишь: души обагрил кровавых слез поток,
И сердце выжала тоска, и муке нет конца.
Надежды нардовая кость застряла в тупике,
Нет хода на доске любви, не выйти из кольца.
Влюбленным нужно рисковать, и храбро я пошел
По улице, где ты живешь, до твоего крыльца.
Как только о твоей красе услышал Хакани,
Весть о безумии его перегнала гонца.
Перевод М. Синельникова

«Только в мире ты явилась — смуты пламенная мгла…»

Только в мире ты явилась — смуты пламенная мгла
Обожгла сердца, взъярилась, дымом все заволокла.
Что мне делать у порога? Не откликнешься на зов!
К небесам уходят вопли всех сжигаемых дотла.
Если голову ты вскинешь, сотни падают голов,
Лишь на миг ты нас покинешь, душ лишаются тела.
Нравом ты подобна миру, в мире этом, как ни жаль,
Невозможно, чтоб удача рядом с бедами не шла.
Знаю, что легко ты можешь утолить мою печаль.
Не сжигай души плененной, эта доля тяжела!
Вслушайся в мое стенанье, что взлетает к небесам!
Вместе с ним душа умчится, и останется зола.
Хакани коснулось тленье, подошла душа к устам,
Только дай соизволенье, унесут ее крыла.
Перевод М. Синельникова

«Весна, что озаряет мир, явив щедроты, — это ты…»

Весна, что озаряет мир, явив щедроты, — это ты,
И легкий всадник, что громит ряды пехоты, — это ты,
Цветенье сердца моего и сладкий плод моей души,
Весна, что пробудить пришла мир от дремоты, — это ты.
Драконы вьющиеся кос, ресниц манящих колдовство,
И чудотворец и калиф, дол и высоты — это ты.
Ты на охоте дичь моя, но вижу: я тобой убит.
Пронзающая тучей стрел в пылу охоты, — это ты.
Я — тот несчастный, чьи дела тобой расстроены вконец.
Кос распустившая тугих водовороты — это ты.
Каменосердая, опять ты ранишь и не лечишь ран.
Бросающая в грудь мою прямые дроты, — это ты.
Убила чарами меня, не повредив и волоска.
Отринувшая свысока мои заботы, — это ты.
Ты взором сердце Хакани сожгла, красавица, дотла.
Преобразившая в огонь свои красоты, — это ты.
Перевод М. Синельникова

«Мир обновился, увидев тебя, душу твоей красой обновил…»

Мир обновился, увидев тебя, душу твоей красой обновил,
Разум, что прежде кафиром был, верой себя святой обновил.
Снова твои колдовские глаза воспламенили сердце мое,
Души пламень рубинов твоих, словно сады весной, обновил.
Снова молву о твоей красоте запад узнал, услышал восток,
Клятвы свои обновил небосвод, время любовной игры обновил.
Нас пробудила любовь к тебе, вихрем влетела, в сердце вошла,
В каждой душе старую боль ветер любви сквозной обновил.
Снова пустыню твой свет озарил, стали как море слезы мои.
Новый огонь увидел Муса[36], воды потопа Ной[37] обновил.
Празднеством стала тоска по тебе… Ты убиваешь терпенье мое,
Жертвой закланья будет оно, жертвенник я огневой обновил.
Сахар из этих сладостных уст нам обещаешь ты каждый год,
Год обновился, надо, чтоб я наш договор былой обновил.
Радуйся дивной своей красе, ибо воспевший тебя Хакани
Занят дозволенным колдовством, свод стихотворный свой обновил.
Перевод М. Синельникова

«О утро! Глянь, куда тебя я из юдоли сей пошлю…»

О утро! Глянь, куда тебя я из юдоли сей пошлю.
Я к солнцу верности тебя, к сиянью лучших дней пошлю.
Ты в запечатанном письме к любимой тайну отнеси,
Но никому не говори, куда тебя я с ней пошлю.
В обитель дружбы ты вошло лучом тончайшим чистоты,
Тебя в чертоги чистоты я от своих дверей пошлю.
Я знаю: ветер — жалкий лжец, а ты правдиво до конца,
И лучше я пошлю тебя, не этот суховей пошлю.
Покрыт кольчугой росяной лужайки золотой наряд,
В цветы одетого гонца я с ворохом вестей пошлю.
Мне душу натуго узлом скрутила дикой страсти длань,
Тебя я к той, что развязать должна узлы страстей, пошлю.
Перед уходом в мир иной душе отсрочки не дано,
И потому тебя в полет я молнии быстрей пошлю.
Ты рассмотри по одному недуги сердца Хакани,
Ведь за лекарством я тебя к возлюбленной своей пошлю.
Перевод М. Синельникова

«Спеши любви предаться, сердце, вот — поприще и подвиг твой…»

Спеши любви предаться, сердце, вот — поприще и подвиг твой.
Ты головою правишь, сердце, и что же стало с головой!
Терзалось ты от старой боли и от нее освободилось,
Но умолчи о том, как страждешь от боли новой и живой.
Враждебен город к чужеземцам, любимая недостижима,
И здесь ли место для скитальцев, гонимых сумрачной судьбой!
На золото здесь ценят ласки, и есть весы любви в Дамаске,
Но хватит хвастаться Дамаском, коль в чаше пусто весовой.
Я знаю — красота опасна. Но предпочту, сказать по чести,
Несправедливости любимой всей справедливости пустой.
Теперь, когда ты видел цепи, повсюду сыплющие мускус,
Ты разорви свои оковы, пусть дремлет разум, часовой.
Струистых кос почуяв мускус, ты сразу стал ничтожно малым,
Не зря в далеком Джоу-джоу[38] погоня шла за кабаргой[39].
За кровь свою не требуй платы, кровь только ты и проливаешь,
Пролома не ищи снаружи, внутри — твой ворог роковой.
О Хакани! Ты что затеял? У сердца — тысячи желаний,
К чему еще любви заботы, капризы чаровницы той?
Вот ворон, он чернее ночи, он не родится белоглазым.
Уж лучше черным оставаться, коль не расстаться с чернотой.
Перевод М. Синельникова

«Это бедное сердце к устам светлолицей бежало…»

Это бедное сердце к устам светлолицей бежало,
В дикой жажде оно к пламенистой кринице бежало.
Плачет пламя в воде, и вода от огня закипает,
Прямо в пламя и воду веселья крупица бежала.
Соблазнили Адама ланитами смуглыми Евы,
В рай явилась беда, и в слезах чаровница бежала.
Черных локонов зов в миг неверья услышало сердце,
В край неверья оно, чтоб отмстить и разбиться, бежало.
Сердцу лишь по воде можно было бежать из темницы,
Со слезами оно, покидая зеницы, бежало.
Это мертвое тело, оставив пустыню индийцев,
В царство серны из Чина[40], к нарциссам юницы, бежало.
Ты в любви — словно див, ну а разум — всего лишь безумье.
Сколько мощных умов от любви в огневице бежало!
Свой шафрановый лик сблизив с мускусом локонов милой,
Сделал я амулет, и болезнь-дьяволица бежала.
Хорошо, Хакани, на земле слушать притчи о небе.
Твое счастье с небес, чтоб на землю спуститься, бежало,
Перевод М. Синельникова

«Суждены одни напасти тем, кто милой взят в полон…»

Суждены одни напасти тем, кто милой взят в полон.
Тот незрел, кто трезв и в страсти, тот, кто ей не опален.
У тебя никто доселе милости не находил,
Лишь небытие даруешь, насылаешь вечный сон.
Сотню лет прожду свиданья, дальний путь к нему ведет,
А захочешь — лишь полшага, и осилен крутосклон.
Город опьянен любовью, и не видно во хмелю,
Из какой поят нас чаши, только слышен кубков звон.
Наша детская беспечность искренностью рождена.
За такими простаками бéды кинулись вдогон.
Своевольем изнурила всех пленившихся тобой,
Лицезрения любимой любящий навек лишен.
Больше тысячи страданий — в каждом сердце огневом,
И у каждого страданья — больше тысячи имен.
О моем разбитом сердце ты спроси у Хакани,
Чтоб узнать названье боли, чтоб услышать сердца стон.
Перевод М. Синельникова

«О красавица, что взглядом ранила сердца мужей…»

О красавица, что взглядом ранила сердца мужей,
Сокрушила души блеском дивных мускусных цепей!
Лик, подобный лицам гурий, превратил в эдем пустыню,
От стенания влюбленных задымилась зыбь морей.
Ты свиданье обещала — все глаза мы проглядели,
И заждался твой невольник, утомился в беге дней.
Эти гневные ресницы сердце обрекли на муки,
Эти сахарные губы сделали тоску милей.
Длинных кос твоих драконы жалят, словно скорпионы.
Разве скорпионов кто-то видывал в обличье змей?
Сердце унесла с собою, на аркане кос умчала,
А потом его взнуздала сбруей амбровых кудрей.
Сердце в поисках покоя ночью от меня бежало
К этим прядям беспокойным пери ветреной моей.
Безответен страсти вызов, Хакани из глаз-нарциссов
Льет кровавые потоки ночью у твоих дверей.
Перевод М. Синельникова

«О, разве сердцу моему дано свиданья с ней достичь…»

О, разве сердцу моему дано свиданья с ней достичь?
Оно в безумии бежит. Ему ли цели сей достичь?
Пока увидеть на луне не сможет солнце отблеск свой,
Безумцу ль молодой луны во мгле пустых ночей достичь?
Что ей Санджар[41]? Его шатра ее превыше торока,
О, разве нищего рука сумеет их ремней достичь?
Покуда на ее устах сияют лалы, жемчуга,
Дождусь ли милостыни я? Чего руке моей достичь?
Что глаз дурной, покуда грудь, как рута чадная, горит?
Чего пред нежной красотой сумеет чародей достичь?
Как солнцем Страшного суда, любовью сердце сожжено.
Любовь — как Судный день, лишь с ней хочу скончанья дней достичь.
О Хакани! Вот скорбь твоя, что сердце убежало к ней.
Взгляни-ка издали, чего теперь удастся ей достичь.
Перевод М. Синельникова

«Тебя мое сердце в конечном итоге достигнет…»

Тебя мое сердце в конечном итоге достигнет,
Душа единенья с красой недотроги достигнет.
Рыданье безумца ушей равнодушных твоих,
Жемчужины слез оставляя в залоге, достигнет.
Я стану безумцем, лишь вестник твоей красоты
Лачуги моей, засверкав на пороге, достигнет.
Такое бывает, когда бесноватого взгляд
Лазури, где серп зажелтел тонкорогий, достигнет.
Терпенье ушло и постится в разлуке, а там
Придет разговенье, и счастья убогий достигнет.
Лишь снится свиданье, но пусть высоки торока,
Однажды рука их ремня без подмоги достигнет.
Надежда от радости крыльями плещет, когда
Высокого свода в счастливой тревоге достигнет.
Зенита достиг день крылатой надежды моей,
Боюсь: он однажды заката в дороге достигнет.
Меня не забудь, а иначе тебя Хакани
Дозволенной магией в горнем чертоге достигнет.
Перевод М. Синельникова

«Ну почему ты отвернулась? Ведь я не скидывал ярма…»

Ну почему ты отвернулась? Ведь я не скидывал ярма!
Убила и проходишь мимо, молю, а ты — глухонема.
Дорогу к счастью бессердечно ты для влюбленного закрыла
И розы верности вручила врагам, достойным лишь клейма.
Пришла, как солнце на рассвете, и глянула в окошко сердца.
Ушла, окно землей засыпав… Теперь в груди моей — тюрьма.
Вином наполненные чаши ты осушала с подлецами
И часто на меня плевала, собой довольная весьма.
Хитро меня ты обольстила, силки расставила повсюду,
Рассыпав зёрна для приманки, для помрачения ума.
А в голове твоей — гордыня, которой больше стало ныне,
Когда вокруг прекрасных лилий струится мускусная тьма.
Ты Хакани не дашь отпора, тебя осилит он, и скоро,
Ведь человечности доспехи ты с тела сбросила сама.
Перевод М. Синельникова

«О пери, ты пленяешь нас, ты обольстительна и зла…»

О пери, ты пленяешь нас, ты обольстительна и зла,
Укорами терзаешь нас, как будто уши надрала.
Струистых не распутать пут, терпенья цепь они порвут,
Что перед родинкой твоей, благочестивые дела!
Я знаю, твой природный нрав строптив, и резок, и лукав
И наша доля тяжела, и даже слишком тяжела…
Сегодня вечером, впотьмах, она пришла ко мне в слезах,
И вся душа моя зажглась и вмиг обуглилась дотла.
Спросил я: «Чудо красоты! Ну отчего так плачешь ты?».
Ответила: «Мне без тебя и жизнь нисколько не мила».
О господи! Волшебный вид: нас прелесть юная слепит,
И потому во всех глазах ты по-иному расцвела.
О Хакани! Восславь того, кто смог из глины и воды
Такое диво сотворить! Всевышнему — твоя хвала!
Где силы, чтобы до нее, до той, что жестока, дойти?
Я — муравей. Где Сулейман[42]? Смогу ли за века дойти?
Как закружилась голова! От жажды гибну я в песках!
Где Хизр[43]? Исчез и не сказал, как мне до родника дойти
Ночь беспросветна, путь далек, везде разбойники грозят
Неужто до ее дверей в лохмотьях бедняка дойти?
Когда приду — не клясть судьбу, а славить буду, как Юсуф[44].
До цели братья помогли ему, намяв бока, дойти.
О соловьи! Я расскажу, как птицеловы к вам добры,
Лишь только, цел и невредим, смогу до цветника дойти.
Я — капля крови, я — слеза, мне страшно немощи моей!
Нет сил от глаза до ресниц, хоть велика тоска, дойти.
О Хакани! Нелегок путь. Где плаха гибельной любви?
Не так уж просто до нее тебе издалека дойти.
Перевод М. Синельникова

«Любовь пришла и сделалась судьбой…»

Любовь пришла и сделалась судьбой,
Жизнь вечная — свидание с тобой.
В тени волос твоих светлеет сердце,
Соседствует с небесной синевой.
Арканом кос ты сердце захлестнула,
Я от обиды горькой — сам не свой.
Как божий день мне ясно: сердце скрылось,
Окутанное мускусною мглой.
Я отдал душу за любовь, хоть знаю:
Огонь бесплатен в стороне любой.
Пусть небеса у твоего порога
Стоят, как страж, как зоркий часовой, —
Красавицы, бывало, знали жалость,
Ты пожалей пришедшего с мольбой!
Ведь Хакани живое красноречье —
Как залежи, богатые рудой.
Перевод М. Синельникова

«Сердце в руки любви нам отрадно метнуть…»

Сердце в руки любви нам отрадно метнуть,
Мы недаром влюбленности выбрали путь.
Знай: тоску по тебе мы кувшинами пили,
Ибо тайной тоски нам пришлось отхлебнуть.
Взяв сердца, ты велела сидеть нам покорно,
Вот я встал, чтоб тебе жизнь свою протянуть.
Мы послушны твоей непреклонной гордыне,
Я напрасно молю: «Благосклоннее будь!».
Шли мы рядом с твоими собаками злыми,
И Медведицы выше пришлось нам шагнуть.
Мы — ничьи не рабы, ведь в тебя мы влюбились
И, поскольку вольны, не зависим ничуть.
Перевод М. Синельникова

«О ты, в ночи волос разлитых упрятавшая лунный лик…»

О ты, в ночи волос разлитых упрятавшая лунный лик,
Под зонтиком из гиацинтов ланит укрывшая цветник!
Знай: жемчуг взгляда черно-белый раскрылся, сердце разбивая.
Рубины уст попрали клятву и не оставили улик.
Я понял — странники солгали, видавшие далекий Йемен:
Мол, в сердолик там превращает простые камни солнца блик.
Любимой сердце — все из камня. Так почему же непрестанно
В моих глазах любовь рождает слезы кровавый сердолик?
С тех пор как сердце убежало и в этих косах поселилось.
Утратив на него надежду, не успокоюсь ни на миг.
Себя оплакивает сердце, себя клянет, к себе взывает!
Оно само себя сгубило, и нет злосчастней горемык.
И сердце бедное похоже на гибнущего шелкопряда,
Себе он свил роскошный саван и в шелке горестно поник.
Чего же хочет это сердце от Хакани, от страстотерпца?
Иль мало было испытаний и от страданий он отвык?
Перевод М. Синельникова

«Нам ветер мускусных волос, цветенья аромат пошли…»

Нам ветер мускусных волос, цветенья аромат пошли,
Нам хоть единый волосок по ветру наугад пошли.
О помощи к твоим устам душа взывает без конца,
Подобный амбре поцелуй, чтобы осилить яд, пошли,
Сама ты видишь: я влюблен, я обезумел, я убит.
Хоть день ты поживи для нас и благосклонный взгляд пошли.
Ты узел с локонов сними и сделай узами для нас,
Нам сахар благодатный уст, что слаще всех услад, пошли.
Ты нашим покажи глазам сиянье своего лица,
Явись — и солнцу через них свет, что взаймы им взят, пошли.
Даруй же нам рукою сна посланье с обликом твоим,
Устами ветра весть о том, что верность нам хранят, пошли.
Пойми, что сердце Хакани покрыто тысячами ран,
Бальзам хотя бы для одной, когда они горят, пошли.
А если безучастна ты, хоть милосердие яви
И сердце, взятое тобой, молю тебя, назад пошли!
Перевод М. Синельникова

«Горя меньше, чем разлука, не придумала она…»

Горя меньше, чем разлука, не придумала она.
За жемчужину такую жизнь — ничтожная цена.
Ты известна чудесами и зовешься Сулейманом,
Кольцам локонов земная красота подчинена.
О твоем жестокосердье полетела весть по странам,
И в своих кровопролитьях мир покаялся сполна.
В том краю, куда повеет дуновение разлуки,
Если во дворец ты входишь, разрушается стена.
Не твое ли это счастье обрекло меня на муки?
Веришь ли, что знал я прежде золотые времена?
Нет в ночи надежд на утро, дни разбиты, жизнь убога.
Что хватать полу рукою? Выше головы — волна!
Не тверди опять о встрече. Разговоров слишком много.
Лишь разлуку и свиданье вижу я, не зная сна,
Перевод М. Синельникова

«Я растоптан тоской, но, скажи, за какие дела…»

Я растоптан тоской, но, скажи, за какие дела?
И насилия длань ты зачем надо мной занесла?
Шип насилья в меня ты вонзила, а я не обижен,
Но мольбы лепесток стал обидой тебе — ты ушла.
Твой лукавящий взгляд, остриями ресниц завлекавший,
Обескровив, прогнал… И вдогонку несется хула.
Дерзким взглядом прельщен, очарован я взглядом лукавым.
Где ж терпенье мое? Да ведь я — человек, не скала!
Я встречаю тебя и приветствую красноречиво,
Ну а ты поглядела и холодно взор отвела.
Ты и влагу и сушу холодным ответом спалила.
Где вы холод видали, сжигающий душу дотла?
Так не скажешь ли мне, как еще Хакани покараешь?
Что еще сотворишь? ты ведь сделала все, что могла!
Перевод М. Синельникова

«Сбросивший оковы страсти к той, что всех цариц милей…»

Сбросивший оковы страсти к той, что всех цариц милей,
Помыслы свои избавил от невидимых цепей.
Потрясенному разрывом, трудно быть мне терпеливым,
Утешителей не стало в сей обители скорбей.
Жизнь — и сушь ее, и влага — все погибло в миг единый,
Ибо разума лужайку выжег страсти суховей.
Если цену поцелуя назовут ее рубины,
Ты за поцелуй заплатишь тысячею кошелей.
Но сокровищницу жизни заселившая разлука,
Отнимая силу воли, изнуряет все сильней.
Жаждет Хакани свиданья, но от милой нет ни звука,
И вручил он ожиданью тайники души своей.
Перевод М. Синельникова

«Откуда мог я знать, что столько в страсти пыла…»

Откуда мог я знать, что столько в страсти пыла,
Что жизнь мою она испепелить решила?
Казалось, что любовь цветами машет мне…
Приблизилась — гляжу: в ладонях пламя было.
Довольства пыль смела, как блестки серебра,
Рассудок мне она что камнем прищемила.
Из сердца прогнала терпение она,
И в голову вошла терпенья злая сила.
В тенета я попал, и в тот же миг меня
Стыдиться стала та, что прелестью пленила.
От верности она — в ста поприщах пути,
Насилью — два шага до моего светила.
Нет, сердцу не догнать свиданья караван,
Дорога далека, копыта лошадь сбила.
Стенанья Хакани прошли сквозь небеса,
Ведь органон любви всегда играл уныло.
Перевод М. Синельникова

«Что для любимой наше сердце? Милее мира суета…»

Что для любимой наше сердце? Милее мира суета!
Дичь сбитую не поднимая, прошла, надменна и крута.
Мы от восторга чувств лишились, когда ее красу узрели,
Но, ничего не замечая, она другими занята.
Она лишь повела глазами, и стали мы гонимой дичью,
А после даже не взглянула, ей незнакома доброта.
Сказала: «Пары не ищу я!» — и верность слову сохранила.
Сказала: «Буду одинокой!» — и правду молвили уста.
Когда удача изменила, из рук свидание уплыло,
Мне сердце милая пронзила, затем что не было щита.
Прошла молва, что процветают дворцы желанного свиданья,
Пошел я умолять о встрече, но отыскать не мог врата.
В отчаянье решил взлететь я на крышу этого чертога,
Но толку не было — бессильна моя бескрылая мечта.
Боролся Хакани с тоскою, с ней в нарды верности играя,
Но видит: кости нет прохода, ловушка прочно заперта.
Перевод М. Синельникова

«Красавицам лишь власть мила, коварным верность не дана…»

Красавицам лишь власть мила, коварным верность не дана,
Из них любая жаждет зла и лишь насилию верна.
От мира и от всех, кого для этой жизни он взрастил,
По чистой правде говоря, исходит пагуба одна.
Каких не вспомнишь дивных лиц, каких не встретишь чаровниц,
Тебе презреньем воздадут и всякой мерзостью сполна.
В красавицах ты ищешь зло, на них посмотришь и найдешь,
К чему добра от злого ждать? Прождешь напрасно допоздна.
Стареет все, что рождено, и станет уксусом вино,
Зато из уксуса никто уже не сделает вина.
О сердце! В злую не влюбись, изменницы остерегись!
Утешит ли тебя душа, что кровожадна и темна?
Нет, человеку человек таких обид не причинит,
Похожа все-таки не зря на пери злобную она.
О сердце! В горестные дни будь верным другом Хакани,
Твои любимые тебя забыли в эти времена.
Что проку плакать и стенать? Ведь счастью не открыть глаза,
Не добудиться, хоть греми здесь Исрафилова[45] зурна!
И друга верного искать среди дружков поберегись,
Тебе, я думаю, давно их суть змеиная видна.
Перевод М. Синельникова

«Уста Исы даны любимой, но для меня вздохнуть ей жаль…»

Уста Исы даны любимой, но для меня вздохнуть ей жаль.
Пред ней — больной неисцелимый, но для меня шагнуть ей жаль.
Что думать мне о солнцеликой, как мне прославить прелесть злую?
Ей для меня благоуханья, цветенья легкой сути жаль.
Я преданности ожерелье ношу на шее, как голубка,
Но пусть любимая — Кааба, открыть к святыне путь ей жаль.
Надев рубашку из бумаги, жду осуждения проступка,
Но ей бумаги жаль, тростинку в чернила окунуть ей жаль.
Пишу кровавыми слезами страницы длинного посланья.
Жаль для меня чернил на строчку, бумажных ей лоскутьев жаль!
Как! Сердце Хакани забыто! Не вспомнит без напоминанья.
Неужто милости ей жалко, помочь в сердечной смуте жаль?
Перевод М. Синельникова

«Такой красой твой лик сияет, которой и у пери нет…»

Такой красой твой лик сияет, которой и у пери нет.
Нет равных царств у Сулеймана, подобных ей империй нет.
Ступай, твори благодеянья и ведай: праведнее гостя
И в хижине у Джибраила[46] средь преданнейших вере нет.
Нигде таких пиров халифских, нигде таких султанских ратей
По всей земле необозримой, да и в небесной сфере нет.
За поцелуй единый надо отдать в уплату оба мира,
И даже небу дозволенья коснуться этой двери нет.
Ты гневаешься, что в подарок могу отдать я только душу,
Но одари меня улыбкой, в том для тебя потери нет!
Ведь в мире этом человека, который, милую увидев,
Терзаний, Хакани сгубивших, не знал бы в той же мере, нет.
Перевод М. Синельникова

«Любимая, подарок нам с печалью пополам пошли…»

Любимая, подарок нам с печалью пополам пошли.
Еще невиданную боль привыкшему к скорбям пошли.
В прах наши души обрати, дома испепели дотла,
Боль подари, дай платье нам — одежду скорби нам пошли.
Как только ты припомнишь нас, хоть чем-то с нами поделись.
Заплачешь — слезы присылай. Мы рады и слезам… Пошли!
Твой облик — сладостный бальзам для сердца, что больнó тобой.
Разлукой ранившая нас, болящему бальзам пошли.
В плену — пропавший наш Юсуф, он — в путах локонов твоих,
Ты весть о том, как хорошо ему живется там, пошли.
Пусть Сулейманово кольцо сумел похитить локон твой,
Владельцу перстень возврати и лишь рубин устам пошли.
Я вижу: в мире места нет пожиткам бедным Хакани,
Брось взгляд ему и в мир иной, к неведомым садам пошли.
Перевод М. Синельникова

«Долгих молений, горестных слез ты отчего не приняла…»

Долгих молений, горестных слез ты отчего не приняла?
Сто заклинаний я произнес — и одного не приняла.
Я умолять о пощаде хотел, щелкая пальцами, я полетел —
Сердца, пронзенного тысячей стрел, ты моего не приняла.
Сердце горело в пламени бед, но у любимой жалости нет.
Душу свою ей принес, но она, скрыв торжество, не приняла.
Я у чертога свидания с ней плакал, стонал много ночей.
В дверь до утра я стучал, но стена стыла мертво — не приняла.
Тут я прибегнуть к обману решил, двери разлуки гвоздями пришил.
Хитрости я применял, но она и плутовства не приняла.
Ворогам злобным потоками ты сыпала злато своей красоты.
С жемчугом я к тебе приходил. Что ж ты его не приняла?
Дикая прихоть: сначала принять, после отвергнуть и гневно прогнать,
Сердце, пойми, что любимая зла и ничего не приняла!
Перевод М. Синельникова

«Если какой-нибудь ночью глухой можно свиданье с тобой обрести…»

Если какой-нибудь ночью глухой можно свиданье с тобой обрести,
Значит, удачу в юдоли земной может несчастный любой обрести.
Сердце не знает покоя, когда зашевелится чуть слышно любовь.
Боль — ожиданье! На жарком огне разве возможно покой обрести?
Помнит душа о любимых устах. Лучше бы ей позабыть их совсем,
Ибо уста — не охотничья дичь, чтобы, словив их, покой обрести.
Ах, я сгорел оттого, что живьем в страсти варился! Но только пойми:
Страсти котел без огня золотых можно лишь с пищей сырой обрести.
Знай, что, покуда в любви не сгоришь, ты не прославишься! Только когда
Кожу прижгут, сможешь ты от клейма славу, обласкан молвой, обрести.
Перевод М. Синельникова

«Что натворил твой верный раб, каких наделал бед…»

Что натворил твой верный раб, каких наделал бед?
Ты отступилась от него, одобрила навет!
Ты говорила «Не уйду!» — и через миг ушла.
Ты обещала не казнить — нарушила обет.
Ты пишешь в книге бытия лишь письмена разлук.
Страницу в ней переверни, верни мне солнца свет!
Вот — сердце, пьяное тобой, не сокруши его!
В том, чтобы пьяных сокрушать, большой отваги нет.
Смогу ли милой дать отпор? Ведь ты, моя душа,
Рустама в битве разгромишь. Потерян счет побед!
Что толку попусту бежать мне за твоим конем?
Я нагоню, а ты уйдешь вперед на сотню лет.
В том ослепительном дворце, где твой стоит портрет,
Окрасил сердце Хакани лазури скорбный цвет.
Перевод М. Синельникова

«Ты другу верность не хранишь, он снова нехорош…»

Ты другу верность не хранишь, он снова нехорош.
Чтоб сокрушенного поднять, рукой не шевельнешь.
Там, где ты рану нанесешь, откажешься лечить,
Того, кому подаришь боль, бальзамом не спасешь.
Как небеса, одаришь ты и отберешь дары,
Кому подаришь дикий лук, ты хлеба не даешь.
Хоть расстаешься ты легко с друзьями прошлых дней,
С тем не расстанешься вовек, с чем весело живешь.
Как малость примешь все, чем я за поцелуй плачу.
Что ж так недешев поцелуй и так не скор платеж?
Своим ресницам, рассердись, велишь меня убить,
Так что же к жизни ты меня устами не вернешь?
Зря ищет нищий Хакани свидания с тобой,
Ведь ты в гордыне самому султану не кивнешь.
Перевод М. Синельникова

«Скажи, кто не влюблен в тебя на длинной улице твоей…»

Скажи, кто не влюблен в тебя на длинной улице твоей?
Кто, чтобы видеться с тобой, не поселился бы на ней?
Волнуется базар любви, на нем испытывают нас,
И всех проступков прямота — от кривизны твоих кудрей
Я поглядел в твое лицо, и выросла моя душа.
Увы, твой нрав с лицом несхож, он — душегубец и злодей.
Я рад разлуке — у меня есть силы вынести ее,
Но твой невыносимый нрав… Страх перед ним меня сильней.
Безрадостно мое лицо, как степь, лишенная воды.
Конечно, должен пренебречь моей водою твой ручей.
Что делать, пусть вдыхает враг благоухание твое,
Не смеет близко подойти душа, подобная моей.
Перевод М. Синельникова

«На улице, где ты живешь, колючий шип — что райский крин…»

На улице, где ты живешь, колючий шип — что райский крин.
Твой локон для меня — гнездо, твой тонкий волос — мой притин.
Наверное, зашить глаза я должен иглами ресниц,
Чтоб видеть мне одну тебя, мой бессердечный властелин.
Успел я столько слез пролить на улице, где ты живешь…
Смотри: обагрена земля, под каждым камнем здесь — рубин
С тех пор как похвалился я своей любовью невзначай,
Повсюду у меня — враги, повсюду — зависть без причин
Взволнованные небеса надели синий траур свой,
Увидев, что вся жизнь моя — одно терзанье, стон один.
Кто видел бурю слез моих, пролитых по твоей вине,
Тот понял: сгинул урожай, и не наполнится овин.
Я обессилел, я поник, унижен, словно Хакани,
Иначе жил бы в небесах я выше снеговых вершин.
Перевод М. Синельникова

«Душа меня покидает, когда ты стоишь в дверях…»

Душа меня покидает, когда ты стоишь в дверях.
Пусть плотью уста владеют, поскольку душа в бегах.
О светоч высокой дружбы, о солнечный свет любви!
Душа моя быть не смеет в одних с тобою местах.
О локонов грозных изгибы! Душа, что от них спаслась,
Теряется, словно идол, когда воссиял аллах.
Ты — боль моя, ты — исцеленье, лекарство для ран души.
На середине дороги надежда моя и страх.
Как нищий, я прах целую у ног твоей стражи злой
И этим горжусь, как будто владычество — этот прах.
Когда лихорадка разлуки ночами казнит меня,
Спасенье от лихорадки — в раскрытых твоих устах.
Я сам заблудился в чаще, чтоб ты показала путь.
И что для себя мне сделать, когда ты в моих руках?
Сама не таись, не прячься, ты где-то спрятана в нас,
А Хакани вопрошает: «В каких ты теперь краях?»
Перевод М. Синельникова

«Кто стезей любви не ходит, сделать шагу не спешит…»

Кто стезей любви не ходит, сделать шагу не спешит,
Чьи глаза не мыли сердца кровью, льющейся навзрыд,
Что он ведает о страсти, что узнать ему дано?
Ведь любовь не поразила эту грудь стрелой обид.
Он твоей не знает силы, чувство для него темно…
Вымогает лишь свиданья, лишь о встречах говорит.
И душа его, и сердце — все проиграно давно,
Хоть не сказано ни слова той, что сердце пламенит…
Днем и ночью страсти пламя здесь, в груди разожжено,
Воздвигает в сердце знамя, воскрешает милой вид.
Господи! Какая мука!.. Раньше сердце ни одно
В эти двери не стучалось. Храм запретный был закрыт.
О, как жаль мне это сердце, что до пепла спалено, —
Вечно полное печалью, знавшее один магнит.
Много ль было дней счастливых? Радость знало ли оно?
Не подул ему и в спину ветер от ее ланит.
Только то блаженно сердце, что от бед ограждено.
То, которое всевышний даже в страсти охранит.
Перевод М. Синельникова

«Клянусь я винным цветом губ, чьим хмелем жгучим я не сыт…»

Клянусь я винным цветом губ, чьим хмелем жгучим я не сыт,
И поцелуем, что меня, как молодой орех, целит;
Клянусь кольчугою, что стан стрелоподобный обтекла;
Клянусь я лучником ресниц, чей выстрел сердце просквозит;
Клянусь цитронами грудей, парчою твоего чела
И телом, ласковым, как шелк, и нежным, словно аксамит;
Клянусь нарциссами двумя и гиациантами двумя;
Клянусь рубином нежных уст и розами твоих ланит;
Клянусь нарциссовым вином, сверкнувшим на румянце роз,
Жасмином, на котором пот, подобный амбре, чуть блестит;
Клянусь я телом неземным, что сделано из серебра
И на котором без конца подвесок золото гремит;
Клянусь затмившим блеск Зухры сияньем твоего лица,
Волшбою сердца, что меня верней Харута искусит;
Клянусь я парою зрачков, подобьем эфиопских дев,
Что в брачных комнатах, в твоих йеменских раковинах, спит;
Клянусь я мочками ушей, колечками в твоих ушах,
Двумя цепями, где звено объемлет звенья и звенит;
Клянусь я влагой жарких слез и сердца кровью огневой,
Которая твоим устам умолкнуть в ужасе велит;
Клянусь я искрами костра, которым сердце спалено,
Моими вздохами, чей дым на волосах твоих лежит;
Клянусь я жаждою души, изнывшей в поисках тебя,
Клянусь я плотью, что сейчас, в тоске расплавившись, бурлит;
Клянусь я волоском твоим, что амулетом служит мне,
И памятью о том, что я петлею мускусной обвит;
Клянусь намеками любви и голосами певчих птиц,
Клянусь я песнею твоей, что вновь и вновь меня пьянит;
Клянусь: пока у Хакани на месте сердце и душа,
Он место только для тебя в душе и сердце сохранит!
Ты долго, милая, живи… Ведь слишком долго ждать пришлось,
У мученика Хакани нет больше сердца, он убит.
Перевод М. Синельникова

«Красота справедливо дана той, что гурий небесных свежей…»

Красота справедливо дана той, что гурий небесных свежей,
Изгибаются перед тобой горделивые шеи мужей.
В день, когда тебя мать родила в мире прелести и красоты,
Изумленный наполнили мир дух соблазнов и дух мятежей.
Весь израненный множеством стрел, мир от взглядов твоих полужив,
Но никто не узнал до конца сокрушающей мощи твоей.
Обнадежены ранней зарей, мы до вечера жизни дошли,
Обещаниям веря твоим, дождались мы скончания дней.
Сокровенное званье тебе благосклонной судьбою дано,
Сокровенные думы прочла, но не чувствуешь наших скорбей.
Под изменчивым взором твоим столько крови успело протечь —
Не упомнишь убитых тобой, не сочувствуешь участи сей.
Если кровь не стыдишься пролить, беззаботно играя людьми,
Ты убийственность взоров пойми, наших мук устыдиться сумей.
Знаю, хочешь ты вновь и опять — вечно кровь Хакани проливать.
Кто велел тебе так поступать, насмехаясь над жизнью моей?
Перевод М. Синельникова

«Ты, что жизни прекрасней, твоя благодать доколе…»

Ты, что жизни прекрасней, твоя благодать доколе?
Ты — свеча, мотылька ты уходишь искать. Доколе?
Разлучив с правосудьем природу свою, утвердила насилие в этом краю,
Будешь кровь проливать и убийство скрывать доколе?
Подбородком нежнейшим и мускусом кос, что лишил нас рассудка и душу унес,
Сто начальников стражи убила, как тать… Доколе?
Сердце ты, словно пламень, мгновенно прожгла, предо мной так пленительно, плавно прошла.
Как живая вода, будешь в русле бежать доколе?
Плещет ветер, и ворот застегивать лень, и, заносчиво шапку надев набекрень,
Распустила ты косы… Влюбленным страдать доколе?
Вор на промысел темный идет без свечи. Ну а ты, как свеча в непроглядной ночи,
При огне будешь наши сердца похищать доколе?
Каждый миг ты — в сраженье, в бою — что ни миг, и ристалище тесно, летишь напрямик.
Сокрушаешь влюбленных все вновь и опять. Доколе?
Ветер я опалю, если чуть подышу, если вылететь крику души разрешу.
Где разлуки предел, сколько верить и звать? Доколе?
Хакани, возмужавший в горниле скорбей, — словно птица, взращенная в клетке твоей.
Он — обитель печали. И гостя ей ждать доколе?
Перевод М. Синельникова

«Сердце обратилось в бегство, мной проиграна война…»

Сердце обратилось в бегство, мной проиграна война.
В плен сдалось мое терпенье, ведь коварством ты сильна.
Блещет в небе сотня тысяч ярких пуговиц червонных,
Но из них твоей одежды не достойна ни одна.
У земли не оказалось для тебя даров достойных,
Небо пред тобой склонилось, и в зубах его — луна.
Сердце ты мое убила, кровь немолчно в нем бурлила,
Но душа не знала злобы и тебе была верна.
Ты сказала, что создатель дал мне радостное сердце,
О аллах! Я ведал радость, но не в эти времена!
Сам я свой покинул разум, что ослушался любимой,
Возмутившуюся душу усмирил, как шалуна.
Думал: выпадут мне в нардах три шестерки скорой встречи,
Тройка горестной разлуки мне сегодня суждена.
Сердце Хакани сожгла ты — все равно не виновата,
Всем скажу, что ты ни сделай, это — не твоя вина.
Перевод М. Синельникова

«Мир на слабую душу обрушился вдруг…»

Мир на слабую душу обрушился вдруг,
Содрогается сердце под тяжестью мук.
Если даже на розу я гляну — мне в сердце
Взгляд шипом возвратится, колюч и упруг.
Безнадежно готовится сердце к дороге,
Для надежд основанья не видит вокруг.
В плодоносном саду до гранатовой ветви
Дотянуть не смогу обессиленных рук.
Если рай раздавать будут людям частями,
Мне размерами с шапку достанется луг.
Коль по свету искать я бальзама устану,
Мне на долю достанется только недуг.
Как тоскует душа, что к устам подступила!
«Да, бывает и так!» — отвечает мне друг.
С караваном терпенья пошел я в надежде,
Что дадут Хакани хоть какой-нибудь вьюк.
Перевод М. Синельникова

«Гурий только горделивых все влюбленные хотят…»

Гурий только горделивых все влюбленные хотят,
Только жертвенных влюбленных непреклонные хотят.
Разум там не засидится, где любовь еще — царица,
Где соперников не видеть покоренные хотят.
Разве жизни жаль? Взгляни же: только быть к свече поближе
Мотыльки, как я, хмельные, истомленные хотят,
Пусть коварна чаровница, не хотят они взмолиться,
Снова пламени рубинов опаленные хотят.
Лишь возлюбленная глянет, острый взор до крови ранит.
Вовсе не кровавой мести уязвленные хотят.
Помни шариат[47] влюбленных и не путайся в законах:
От любви не цену крови ей казненные хотят.
Без любви нельзя добиться, чтоб запела эта птица,
Розы песен соловьиных вне сезона не хотят.
Перевод М. Синельникова

«Трепеща в твоих тенетах, сердце страждет несказанно…»

Трепеща в твоих тенетах, сердце страждет несказанно,
Душу локоны обвили, нет спасенья из капкана.
Разум, пеленой покрытый, если даже ветром станет,
Не взлетит и не поднимет трон высокий Сулеймана,
Ветер, верный только праху под любимыми ступнями,
Не осмелится вернуться к милой без венца султана.
Множество цариц прекрасных обитает в кущах рая,
Но приди, и будут видеть лишь тебя глаза Ризвана[48].
Что меж верою и страстью обрести дано влюбленным?
Но пришло твое веленье, и отчаиваться рано.
Слезы бурные влюбленных — волны нового потопа,
И любовь подобна Ною в ожиданье урагана.
Если подлый станет хвастать, клясться, что достиг свиданья,
Знай, что мяч промчался мимо, мяч — не для его човгана!
Если гуль[49] назвался Хизром, не найдешь ты с ним дороги,
Он живой воды не видел, и не исцелится рана.
Приближенному владыки во дворце не страшен стражник,
Он заискивать не станет у привратника-болвана.
Если ты, хвала аллаху, твердой клятве не изменишь,
Что же нас лишит награды, той, что нам обетованна?
Многие по воле рока разлучить хотят влюбленных,
Сохрани же верность клятве, счастье будет постоянно!
Душу Хакани, что грезит царством светлого свиданья,
Не зальют потоки злата в царстве грозного хакана[50].
Перевод М. Синельникова

«Что вера сделает, коль сам я в локонах неверных кану…»

Что вера сделает, коль сам я в локонах неверных кану?
Скажи, что сделает бальзам, залечит ли такую рану?
Твой околдовывает лик! Иначе, как соблазн проник
В запретный ангельский цветник? Скажи, что делать в нем шайтану?
О, если на меня с высот свиданья ветер не дохнет,
В тоске по локонам твоим что говорить, что делать стану?
Но сердце — в муке и в тоске, а ты — вблизи и вдалеке.
Что делать гибнущей душе в тенетах, льющихся по стану?
Приму ли глубиною глаз желанного свиданья час?
Что делать розе средь песков и в доме нищего султану?
Позволишь ли в какой-то миг увидеть мне твой светлый лик?
Что делать зеркалу, когда в твое лицо влюбленно гляну?
Коль руки Хакани отмыл от мира, что ему немил,
Что сможет повелеть Санджар? Что делать грозному хакану?
Перевод М. Синельникова

«Любимая дала мне чашу, наполненную болью мук…»

Любимая дала мне чашу, наполненную болью мук,
Терпение, покинув сердце, на волю выбежало вдруг.
Терпенье от меня бежало, ведь под ресницами любимой —
Соблазна грозная засада и взгляда смертоносный лук.
Меня любовь остановила, ногой растерла, словно глину,
Меня любимая забыла, как розу выронив из рук.
В огонь швырнув мою подкову, явилась память, и разлука,
Надежды дверь забив гвоздями, накинула засова крюк.
Хоть зло любовь творит такое, какого в мире не творили,
Пусть глаз дурной ее минует, пусть обойдет ее недуг.
Грудь Хакани дотла сгорела, а милая и знать не знает
И ветру пепел мой швыряет, испепеляя все вокруг.
Перевод М. Синельникова

«Знай, что весь мир твоей гордыни, надменной брани не снесет…»

Знай, что весь мир твоей гордыни, надменной брани не снесет!
Мое измученное сердце боль расставанья не снесет.
Я жизнь свою тысячекратно готов швырнуть твоей собаке,
Твой пес не хочет меньшей кости и невниманья не снесет.
Осмелюсь ли пойти дорогой, ведущей к твоему кварталу?
Ведь так там тесно, что дорога толпы дыханье не снесет.
Любовь к тебе ношу я в сердце, но тесно ей с любовью к жизни.
Рахш[51] — лишь один, и двух Рустамов он на майдане не снесет.
Убив меня стрелою взгляда, ты собралась отрезать косы.
Не делай этого, не надо — душа страданья не снесет!
Что сделать Хакани с душою, чтоб молча боль снести такую!
Ведь красоты такой сиянье все мирозданье не снесет!
Перевод М. Синельникова

«Ни к чему твоя досада, не казни, помилуй нас…»

Ни к чему твоя досада, не казни, помилуй нас!
Косами играть не надо, белый свет от них угас!
Не кидай ты взглядов острых, не карай меня безвинно!
Меч судьбы — твой взгляд лукавый… Пощади на этот раз!
Хоть враги твои грозят мне и рискую головою,
Ты прогневаться решила… Мало мне твоих проказ!
Попрекнул тебя я в шутку, но зачем же ты уходишь?
Погоди, дай слово молвить, подари еще хоть час!
Если что-либо дурное обо мне тебе расскажут,
Верь: я завистью оболган, в клевете людской увяз.
О, не принимай на веру сплетни за твоей спиною,
Если на тебя клевещут, презирай злословья глас.
О тебе я не злословил никогда, клянусь аллахом,
Мне свидетелем — твой образ, тот, что в сердце не угас!
Я наговорил так много, ибо лик, подобный розе,
Уберечь хочу от низких, утаить от алчных глаз.
Я ничуть не изменился, будь и ты, какой бывала…
Говорит о нас весь город, не кончается рассказ.
Хакани — твой раб, и, если провинился ненароком,
Он готов ценою жизни искупить вину сейчас.
Перевод М. Синельникова

«Вижу, что тебе не нужен тот, кто искренне влюблен…»

Вижу, что тебе не нужен тот, кто искренне влюблен,
Лишь наглец тебе по нраву, только неуч-пустозвон.
Я — твоя немая жертва, не грози рукой насилья!
Ты мне грудь пронзи стрелою, все равно я обречен.
Ночь — завеса, за которой я свою скрываю тайну,
А от солнечного света сердца мука — мой заслон.
Душу мне сжигает горе, но, страшась молвы досужей
И соперника пугаясь, подавил я сердца стон.
Брось кошель пустого «завтра», нет в нем золота свиданья —
Я сегодняшний избыток трачу, с милой разлучен.
Разве горестное сердце знает страсти этой цену?
Разве жемчуг лучезарный раковиной оценен?
Если ты лицо откроешь среди розового сада,
Ветер утренний отвергнет распустившийся бутон.
И покуда сердце бьется, Хакани все там же будет,
Милой жаждет сердце злое покорить любовью он.
Перевод М. Синельникова

«Пощади — из глаз я пролил реку, полную огнем…»

Пощади — из глаз я пролил реку, полную огнем!
Иль потопа не боишься в ослеплении своем?
Плачу жалобно, как серна, пред газельими глазами
Сколько горестных стенаний уходило с каждым днем!
В шапке набекрень пришла ты и в фисташковой рубашке.
Взгляд очей миндалевидных метким кажется стрелком.
Засмеешься — две покажешь ямочки на лике лунном,
Я заплачу — и на землю два ручья сбегут жгутом.
Я, как Сулейман, рыдаю, потеряв заветный перстень,
Но уста твои смеются, став рубиновым кольцом.
Боже! Радуюсь разлуке — ведь за ней придет свиданье.
Милостям не рад — за ними горести приходят в дом.
Если даже чуть смягчишься, выжмешь ты из камня воду,
Но из меда воск добудешь в гневе яростно-крутом.
Дай уста — нет слаще ягод… Ягоде подобен винной
Я, морщинами покрытый, с окровавленным лицом.
Хакани, лей слезы скорби! Не расстанется с любовью
Скорбь — начальник стражи верный, награжденный серебром.
Перевод М. Синельникова

«Страсть к тебе, оба мира пройдя напролет…»

Страсть к тебе, оба мира пройдя напролет,
Многих сердца лишает, вздохнуть не дает.
Ты еще на земле не успела родиться,
А уж слава гремела нездешних красот.
И тоска по тебе подожгла мою душу,
Так что бурные искры ушли в небосвод.
Будь счастливой, ничто — моя слава дурная,
Пусть меня осуждает досужий народ.
Враг примчался меня убивать и промолвил:
«Что за жирную дичь я добыл в этот год!»
Если в мире такая великая смута,
Как мне жить, как на лад мое дело пойдет?
Хакани беспрестанной измучен враждою,
Гонит недруг его, как змею садовод.
Перевод М. Синельникова

«Дни мои ночами стали, оглянусь — кругом темно…»

Дни мои ночами стали, оглянусь — кругом темно,
И душа к устам подходит, плоть покинуть ей вольно.
Небо слышало так часто возгласы мои: «Господь!»,
Что само им стало вторить и бедой сокрушено,
В дом вошла любовь и стала жажду утолять мою,
Наливая полной чашей запрещенное вино.
Помню: я пьянел, бывало, лишь от одного глотка,
Нынче — осушаю чаши, сердце горечью полно.
Вижу путь, что не под силу иноходцу моему,
И деяния, которых совершить мне не дано.
Я пришел к ее воротам, но сказал суровый страж:
«Для чего ты здесь, безумец? Не открою все равно!»
Молвил мой сосед, внимая вздохам тяжким Хакани:
«Вот какая лихорадка! Весь — в жару. Немудрено».
Перевод М. Синельникова

«Не тронуть мне свиданья ветвь — недосягаема листва…»

Не тронуть мне свиданья ветвь — недосягаема листва.
Нет сил тебя изобразить — воображенья мощь мертва.
Несчастные мои глаза однажды видели тебя,
И тысячами бед плачу за миг единый волшебства.
Всю жизнь с разбитым сердцем я скитаюсь от тебя вдали.
Но весть от сердца твоего не приносила мне молва.
Из-за того что до тебя я дотянуться не могу,
Душа из уст моих ушла, поникла скорбно голова.
И вновь точеная стрела твоих упреков огневых
Впивалась прямо в сердце мне, и не слабела тетива,
Но счастлив я уже и тем, что вижу издали тебя.
Как быть, ведь это — жребий мой, судьба, наверно, такова
Не позволяет сердце мне от этих отойти ворот,
Повелевает Хакани все эти вымолвить слова.
Перевод М. Синельникова

«Охватить воображеньем миг свиданья мудрено…»

Охватить воображеньем миг свиданья мудрено,
Описать его словами мне, должно быть, не дано.
Жизнь прошла неуследимо… Паланкин свиданья медлит,
Потерялся он в дороге, между тем уже темно.
Обещало мне свиданье в срок прийти без опозданья,
Но ко мне без уговора смерть пришла, а где оно?
Ты пренебрегала нами, ты вино пила с врагами,
Не оставив нам ни капли. Мимо протекло вино.
На тебя я призываю заклинания Мессии,
Но, увы, они бессильны, ты не внемлешь все равно.
Что поделать, если к сердцу счастье так неблагосклонно?
Хакани к тебе дорогу отыскать не суждено.
Перевод М. Синельникова

«Смотри: с пути любви к тебе не сходит сердце и болит…»

Смотри: с пути любви к тебе не сходит сердце и болит.
Из сердца не уходит страсть, как звезды не сойдут с орбит.
Молю, к другому не стремись, ведь мне другая не нужна!
О, не меняйся, ведь тоска перемениться не спешит!
Я так измучился, а ты не научилась тосковать,
Дивлюсь, что сердца твоего моя тоска не оживит.
Пусть мне в разлуке тяжело, благодарю за это зло!
Быть может, хуже будет мне и пуще станет боль обид.
Надежда тайная была в душе, как золото, светла,
Но тяжкие мои дела едва ли мир позолотит.
Невзгоды горькие приму, злосчастью верен своему,
Сам удивляюсь, как оно вселенной вспять не обратит.
Вода разлуки подошла и плещет выше головы,
Не замочив ступни твоей, мне страшной гибелью грозит,
О, был ли день такой, когда не знал страданий Хакани
И у твоих ворот в крови не кувыркался, как шахид?
Перевод М. Синельникова

«Безумцем стану я, когда, подобна пери, ты придешь…»

Безумцем стану я, когда, подобна пери, ты придешь.
Увижу кольца черных змей, кудрей струящуюся дрожь.
Ты — солнце, что взошло в ночи, такого чуда больше нет.
Ночь сразу превратится в день, когда над миром ты блеснешь.
Хоть ночью, в полной темноте, не смотрит в зеркало никто,
Гляжу, тобою ослеплен, — твой лик на зеркало похож.
Перевод М. Синельникова

«Тому, кто заболел тобой, не нужен никакой бальзам…»

Тому, кто заболел тобой, не нужен никакой бальзам.
За миг свидания с тобой все царства мира я отдам.
Врата к свиданию с тобой нешироки, невысоки,
И кто же не согнет спины, к заветным подойдя вратам?
Жизнь отдававший сотню раз, чтоб взять кольцо любимых уст,
Вовеки не отдаст его за перстень, коим славен Джам.
Постигнув, что тебе никто подарков меньших не пришлет,
И сердце посылаю я, и веру в дар твоим устам.
Терпение изнемогло под страшным бременем тоски,
Гора под ношею такой не устоит, а где уж нам!
Перед нашествием любви мой бедный разум бросил щит,
Ведь перед натиском таким не устоял бы и Рустам.
Ты молвила: «Тебя всегда приятно видеть, Хакани!»
Ступай же, озорница, прочь, доверья нет к твоим словам!
Перевод М. Синельникова

«Был уговор у нас с тобой, тебе, конечно, он знаком…»

Был уговор у нас с тобой, тебе, конечно, он знаком,
Но опостылел, устарел и стал казаться пустяком.
Мне уши нежил голос твой, струился голос, как ручей,
Сегодня кровь из глаз моих багряным хлещет родником.
Огонь заклятья твоего сжег душу бедную дотла,
Ты веешь пламенем одним, и пламя — вся ты, целиком.
Не жду я верности твоей и знаю, что изменишь ты.
Не жди насилья от меня, ты знаешь: не тяну силком.
Ты кровью сердца моего спешишь разлуку угостить,
Но к скатерти свиданья ты не приходила и тайком.
Хочу я жизнь свою пресечь, когда тебя со мною нет,
И знаю, не смутишься ты, узнав о выходе таком.
Ну что ж, насилью твоему не удивится Хакани,
Поскольку в мире ты живешь и взращена в аду мирском.
Перевод М. Синельникова

«Молва о красоте твоей — везде, куда я ни пойду…»

Молва о красоте твоей — везде, куда я ни пойду.
Гремит на небе все звучней и в райском слышится саду.
Ступило сердце шаг-другой в чертог свидания с тобой,
И поскользнулось о порог, и оступилось на ходу.
Я о тебе вздохнул, и грудь пылает, как проезжий путь, —
Как видно, встретил караван степных разбойников орду.
И нет несчастнее купца! Что хуже этого конца?
Хотел он прибыльной любви — и ни за что попал в беду.
Но как же до спокойных вод корабль терпенья доплывет?
Сто тысяч дыр на парусах, и только гибели я жду.
Был на груди моей замок, надежно верность он стерег,
Теперь он сжал мои уста, врагов твоих узнав вражду.
Вдали от милой в эти дни лишился воли Хакани.
Тебе известно, как в беде впадают в крайнюю нужду.
Перевод М. Синельникова

«Душу сладостную возьму и возлюбленной в дар принесу…»

Душу сладостную возьму и возлюбленной в дар принесу,
Милым локонам веру свою, сердца каждый удар принесу.
И когда ты захочешь испить эту сладкую горечь вина,
Сотню сладостных жизней тебе, как единый динар[52], принесу.
Словно ягода — эти уста… Ей, как винную ягоду, я
Окровавленное лицо, и морщинист и стар, принесу.
Я насыплю перед тобой кучу жемчуга ростом с тебя,
Я добытые в заводях глаз жемчуга на базар принесу.
Первых дней молодую зарю я последней любви подарю,
Я тебе свои юные дни, бурной страсти разгар принесу.
Две костяшки слезами облив, в звезды яркие их превращу,
Я любимой сиянье Плеяд — светоч любящих пар — принесу.
Приложившись щекою к земле и любимой целуя стопы,
Обрету я заветный венец и владычице чар принесу.
У влюбленных обычай таков: сердце дарят любимым они,
Ну а я тебе душу отдам, жизни трепет и жар принесу.
Что ж краснеешь, стыдясь, Хакани? Знай: обрел я гордыню свою
У султанских корон и тебе блеск венцов и тиар принесу.
Перевод М. Синельникова

«Смотри, что я в любви обрел, — найдешь ли в темноте просвет…»

Смотри, что я в любви обрел, — найдешь ли в темноте просвет?
Меж тем как я тоской убит, на мне и волос не задет.
Поскольку я ее люблю, нет смысла толковать о том,
Чем за любовь к ее лицу я заплатил в горниле бед.
Эй, голубь! Ты хотя бы раз письмо любимой отнеси,
На крыльях радости лети и принеси скорей ответ.
На муку сердца посмотри, ведь сердце ждет свиданья с ней,
Эй, голубь! Только сердца жаль, что ждет Симурга[53] столько лет.
Пусть будет улицей моей твой вольно-голубой простор:
На башню вражью не садись, лети, не забывай примет!
Будь осторожен, голубь мой, поберегись, поторопись,
Ведь сокол, пущенный врагом, быть может, кинулся вослед.
Возьму я желтизны с лица и привяжу к твоей ноге,
Посланца не вернут назад, не взявши золотых монет.
Частичкой каждой, плотью всей свиданья жаждет Хакани…
Ей жаль ползернышка души, она не ждет меня, о нет!
Перевод М. Синельникова

«Если ты стала моею душой, не уходи…»

Если ты стала моею душой, не уходи.
Сжалься над кровью души, надо мной, не уходи.
Разорвала ты завесу святой тайны моей,
Не обольщай невозможной мечтой, не уходи.
Все, что душе моей ты повелишь, выполню я.
Гостьей незваной пришла, но постой, не уходи.
Радостно за подаянье твое душу отдам,
Только отсюда за данью другой не уходи.
Если арканом девических кос я обвяжусь,
Словно аркан ускользая тугой, не уходи.
Пьешь мою кровь, словно тюрки… Скажи, это — любовь?
Полно, тюрчанка, окончи разбой, не уходи.
Не замечаешь того, кто убит… Не убивай
Мудрых людей, как невежда любой, не уходи.
Если твой преданный раб — Хакани, раб — только твой,
Будь только шаха[54] Ирана рабой, не уходи.
Перевод М. Синельникова

«К луне, чтобы свое лицо она открыла, я приду…»

К луне, чтобы свое лицо она открыла, я приду.
На шею жемчуга надень, мое светило! Я приду.
Ты украшений звон умерь, их блеск перед тобой — ничто.
Еще униженнее их к тебе уныло я приду.
Мне голубь твой письмо принес, и было сказано в письме:
«Быстрее голубя к тебе, быстрей посыла я приду!».
Червонец своего лица я с голубем тебе пошлю,
Объятья сокола раскрыв ширококрылые, приду.
Твой сторож на пути стоит и не впускает через дверь.
Но если ты хоть лунный свет в окно впустила, я приду.
От сглаза этот лунный лик окрасила в индиго ты,
К тебе, как лилия в слезах, как воды Нила, я приду.
Ты — солнце, гордо за собой влачишь парчовую полу.
Мой ворот повлажнел от слез, как туча стылая, приду.
Я с полной золота полой хотел вернуться от тебя,
С лицом, которое тоска позолотила, в дом приду.
Стыдясь, что милой подарить могу я только жизнь свою,
Понурый, словно локон твой, больной и хилый, я приду.
Посмею ли к твоим стопам припасть беспутной головой?
Кивая псам, целуя пыль, где ты ступила, я приду.
В надежде, что продлишь мне жизнь благоуханием своим,
С вином расплавленной души, чтоб ты испила, я приду.
Как скатерть в серебре — твой лик, где соль прекрасных уст нежна,
С горючей солью, солью слез, теряя силы, я приду.
Как месяц тридцати ночей, вползающий под солнца сень,
Вползу на пиршество твое, на ложе милой я приду.
Мои подковы ты сожгла, возьму подковы скакунов,
Как в буре пламени Азер[55], дрожа от пыла, я приду.
Перевод М. Синельникова

«Я на улицу милой, прокравшись в тиши, в полночь гостем нежданным пришел…»

Я на улицу милой, прокравшись в тиши, в полночь гостем нежданным пришел.
Как без тела душа или тень без души, весь повитый туманом, пришел.
Эта улица спальней была для души, но печальной душе не спалось.
Тень у входа оставив, я в спальню твою, призван милым тираном, пришел.
Я к собакам на улице пыльной твоей, словно верный твой пес, подбежал.
И в ошейнике, с рабьим клеймом на лице я к покоям желанным пришел.
Я увидел огонь дорогого лица, рутой стал в тот же миг для огня,
И невольно я вскрикнул, взглянув на тебя, с воплем я покаянным пришел.
К заповедному кладу в тревоге идут и светильник страшатся зажечь,
Но, беспомощных вздохов светильник задув, я беспечным буяном пришел.
Иглы этих ресниц из атласа лица сшили новый халат для меня,
Одарили меня, когда в сумерках я к ней бродягой незваным пришел.
Вот любимая выпила чашу вина и, смеясь, мне плеснула глоток,
Был я прахом немым, но сегодня воскрес, к ней счастливым и пьяным пришел.
Что страшиться зловредных завистников мне, ведь свидание с нею дано!
Стану ль я опасаться вражды и хулы, если властным султаном пришел!
Ибо вечером я не прислужником стал, а возлюбленным пери моей,
Ибо утром домой не певцом Хакани, а могучим хаканом пришел.
Перевод М. Синельникова

«В двери мои постучалась она, в полночь нагрянула, опьянена…»

В двери мои постучалась она, в полночь нагрянула, опьянена,
О, солнцеликая эта краса, розовоустая эта луна!
В дверь постучалась тихонько она и позвала, потянув за кольцо.
Молвил я: «Кто там у наших ворот в пору такую? Кому не до сна?».
Слышу: «Открой! Я — подруга твоя! Я — исцеленье недуга, открой!
Гостью прими, хоть незваной пришла…» — так у порога сказала она.
Двери открыл я, впустил ее в дом. «Что за добыча! — я громко вскричал,
— Что за чудесная долгая ночь! Так благодатна она и темна!»
Ночь я восторженно благословил и благодарно восславил вино,
Ибо усильями этих двоих встреча с любимой была мне дана.
Если б не ночь, никогда бы она здесь не открыла лица своего.
Не позабыла бы страха вовек, если бы не было в мире вина.
Так я сказал: «Хоть себе я вчера дал воздержания крепкий зарок,
Что моя клятва! Сегодня с тобой ночь наслаждения нам суждена».
Молвил я: «Пусть твой серебряный лик примет подарок сейчас от меня.
Чистое золото перед тобой, щек изможденных моих желтизна».
«О Хакани, — ты спросила, смеясь, — разве из золота щеки твои?»
Я отвечал: «Дорогая, прости, — золота яркость в ночи не видна».
Перевод М. Синельникова

«О ты, смутившая влюбленных, с лица срывая покрывало…»

О ты, смутившая влюбленных, с лица срывая покрывало!
Твои рубины так сияют, что солнце к ним возревновало.
Плетется жалкой побирушкой по улице твоей луна,
Потоки черных кос увидев, ночь отшвырнула покрывало.
О ты, забившая гвоздями уста всемирных мудрецов,
О ты, которая шипами постели раненых устлала!
Пришедшая мой дом ограбить и плоть спалившая мою,
О ты, что прядями своими как будто горло сердца сжала!
Твои нарциссы колдовские всю ночь меня бросают в жар,
Лишают солнца, в пот холодный бросают, словно горя мало.
Свое пресыщенное сердце к дорожной пыли обратив,
Мое ты сердце невзлюбила, в огонь его швырнула шало.
Ну что же, к твоему насилью привыкло сердце Хакани,
Его душа в аду пылает, а тело пропадом пропало.
Перевод М. Синельникова

«О бывшая моей любимой, решившая знакомой стать…»

О бывшая моей любимой, решившая знакомой стать!
О ты, порвавшая с достойным, чтоб недостойного избрать!
О ты, жемчужину которой злодеев просверлил алмаз,
Доколе, как янтарь, ты будешь к себе злодеев привлекать?
Доколе, словно солнце в небе, ежевечерне в поздний час
К земле, служа друзьям неверным, ты будешь голову склонять?
Приятельница и подруга ты лишь тому, кто ниже нас,
Часы любви, часы досуга решила ты врагу отдать.
Воистину достойный избран! Все по достоинству сейчас:
Достойна трапеза Мессии, осла — кормежки благодать.
Жемчужиною даровою был для тебя я и угас…
Жестокая, ты не хотела моей цены высокой знать!
Оценит ли сиянье солнца тот, кто лишен с рожденья глаз?
И сможет ли простой горшечник сапфиру должное воздать?
Да, так судьба судила злая — в твоих тенетах я увяз.
Пусть на судьбу падут удары, что нас хотели бы сломать!
О, если б налетело пламя и землю охватило враз,
Чтоб эту страсть спалить, чтоб выжечь и красоту твою, и стать!
Да, это — божества веленье, судьбы таинственный приказ,
Иначе Хакани не мог бы так от любви к тебе страдать.
Перевод М. Синельникова

«То, что ты сделала со мной, поскольку верности чужда…»

То, что ты сделала со мной, поскольку верности чужда, —
Несправедливости предел и средоточие вреда.
Что значили твои слова? То были сети колдовства.
Что клятва? Это ветер был, не оставляющий следа.
Не помнишь ты любви былой… Нет, не таков обычай мой,
А ты идешь таким путем затем, что лишена стыда.
Что мне рыдать из-за тебя, когда, тоскуя и любя,
Тебе я отдал сердце сам и надо мною нет суда?
О сердце Хакани! Забудь былые горести и дни!
Взгляни, что сделала она, уж это — подлинно беда.
Перевод М. Синельникова

«В пучине страсти я тону, моих мучений ты не множь…»

В пучине страсти я тону, моих мучений ты не множь!
Хотя бы выслушай меня, ведь суть речей моих — не ложь!
Душа тобою сожжена… Что там за молния видна?
Ты проливаешь кровь мою… Скажи мне, что это за нож?
Я плачу и не прячу слез, поток любви меня унес.
Так пощади же ты меня! Кругом — буруны, гребни — сплошь.
Поток — везде, со всех сторон… Тебе — по щиколотку он,
А мне дошел до головы. О, неужели не спасешь?
Пусть ты неласкова и зла, пусть мне другого предпочла,
Ты знать, конечно, не могла, как на меня он непохож.
Перевод М. Синельникова

«Нет ко мне благоволенья, мы опять с тобою в ссоре…»

Нет ко мне благоволенья, мы опять с тобою в ссоре.
Не ступила ты и шагу, чтобы мне помочь в разоре.
Душу ржавчиною скорби ты осыпала, не глядя,
Что легла на сердце с неба тень печальная лазори.
Дни мои ты помрачила — я ни разу из почтенья
Не сказал любимой ясно о своем великом горе.
Ты своим лукавым взглядом кровь мою пила, как воду,
Я слабел и все не видел снисхождения во взоре.
В гневе ты сказала: «Мигом я сверну ковер беседы!».
Но ведь не был он развернут. Что свернешь в пустом задоре?
Думал я, что ты — лекарство для измученного сердца,
Ты — недуг, и невозможно исцеление от хвори.
Хакани — он твой навеки! Что ж ты сердце разоряешь?
Грабишь ты свое жилище… Так не скажут и о воре.
Перевод М. Синельникова

«Твой нрав безжалостен, как прежде…»

Твой нрав безжалостен, как прежде. Была ты злой и столь же зла.
Твои глаза не увлажнились, когда ты грудь мою сожгла.
Бывает, что враги, смирившись, стыдясь людского осужденья,
Мир заключают хоть притворный, но ты готова жечь дотла.
Истерся мой язык от жалоб, он стал во рту как волос тонкий.
Но ты ни на волос уменьшить свое насилье не могла.
Ты эту горестную душу своим не радовала ликом,
Душа моя с тобой не стала, как твой прекрасный лик, светла.
Ты, как жемчужину, пронзила мое измученное сердце,
Как раковину, грудь разверзла, но исцеленья не дала.
Любовь к тебе мной овладела, над головою воду выпив,
И долею души безвинной скорбь неизбывная была.
Жестокая, в делах насилья ты этому подобна миру,
Но даже мир жестокосердный такие не творил дела.
Ты в изобилии усыпав дорогу Хакани шипами,
К Земле ни разу не нагнулась, ни одного не подняла.
Перевод М. Синельникова

«Межу свиданий и разлук тоска влеченья перешла…»

Межу свиданий и разлук тоска влеченья перешла,
И вижу я, что боль моя черту леченья перешла.
Стараньями загублен труд, мяч быстрый мимо пролетел,
Клюка човгана в длань врага в час помраченья перешла.
Одно занятье в эти дни, печаль одна — любовь к тебе,
Ей невозможно пренебречь, миг — и в мученье перешла.
Когда смогу тебя достичь? Ведь наша встреча, словно конь,
Ристалищ двадцать перейдя, в край разлученья перешла.
Лишенный властелина мир простит соблазн любви к тебе,
Ведь вера отлетевших дней грань отреченья перешла.
Полу халата Хакани ручей кровавый омочил,
Нет, не полу, а воротник волна теченья перешла.
Перевод М. Синельникова

«Как ощипанная птица я в руках у палача…»

Как ощипанная птица я в руках у палача.
Я стою перед тобою, как безглавая свеча.
Горько на тебя глядеть мне при сопернике украдкой.
Я живу, тебя не видя, участь жалкую влача.
Знай: стрела борца за веру тонкий волос расщепила,
Но души незримый пояс рассекла ты без меча.
Мне в любви клялась недавно и немедля изменила,
Обещала мне свиданье и уходишь, хохоча.
О тебе душа мечтает, устремляясь в мир свиданья,
И мгновенно сотни поприщ пробегает сгоряча.
Погляди: сердцá упали в тень у стремени любимой,
Головы лежат у трона, ей отсечены сплеча.
Хакани! От силы страсти дрогнули укоров цепи
Так, что звенья разорвались и рассыпались, бренча.
Перевод М. Синельникова

«Ты — судья души! Отчего же ни полслова не слышишь ты…»

Ты — судья души! Отчего же ни полслова не слышишь ты
И меня, о господи боже, чуть живого, не слышишь ты?
Я прошу у тебя правосудья, я стенаю во прахе, в крови.
Отчего же ни вздоха, ни стона никакого не слышишь ты?
Стон горячий, который от сердца я сейчас посылаю к устам,
Вновь устами верну я сердцу. Что же снова не слышишь ты?
Сколько раз ты меня просила: «О приметах любви расскажи!».
Но сама распознать приметы не готова, не слышишь ты.
Слышит Рыба, держащая сушу, грохот моря рыданий моих.
В том же море плывешь ревущем, только рева не слышишь ты.
Притаились в засаде взгляда тюрки-лучники, целясь в меня.
Как же отзвука стрел певучих ветрового не слышишь ты?
Спросишь ты, не болит ли сердце, но не слышишь криков моих.
Как же ты говоришь о сердце, ведь больного не слышишь ты?
Или серьги мешают слушать, или локоны, но, увы,
Тайных мыслей моих не знаешь, да и зова не слышишь ты.
Я тебе говорю: «Сегодня я душою покинут, гордись!».
О царица души, или в силу нрава злого не слышишь ты?
Лишь тебе сокровища дарят и глаза и уста Хакани.
Слышишь имя его сурово, а иного не слышишь ты.
Ты — гора серебра, и повсюду говорят о богатствах твоих,
Но молвы о сокровищах сердца золотого не слышишь ты.
Перевод М. Синельникова

«Сердце за любовь заплатит, не приняв цены в расчет…»

Сердце за любовь заплатит, не приняв цены в расчет,
Но заздравную молитву все же не произнесет.
Сто узлов — на верви жизни, не развяжешь ни узла,
И терпенью не распутать оплетающих тенет.
Мне любимая велела: «К магам за вином ступай!
Пламя скорби воды лечат — отыщи водоворот!»
И пошел я в гости к магам, но не вижу здесь того,
Чья десница в русло сердца воду радости вольет.
Вижу: юный виночерпий выплеснул в огонь глоток,
Но земля, как прежде, жаждет, буйного потопа ждет.
Горе! Он плеснул на пламя Хизровой живой водой.
Видя прах, гонимый ветром, все он знает наперед.
От глотка впадаю в ярость и вскипаю, как земля…
Лишь глоток на прах он пролил, а напиться не дает.
Сердце ранила жестоко та, что черпает вино,
Разве есть на свете сердце, чтоб стерпело этот гнет?
Вот — мои глаза и слезы, виночерпий и вино,
Черепку лицо подобно, всё в морщинах от невзгод.
Лишь кувшин, и виночерпий, и вина густой отстой…
Иль меня ничто другое от печали не спасет?
Знай, о старец-маг! Не буду частым гостем у тебя,
Можешь спать, тебя уж больше не встревожит мой приход.
Не подаст мне больше чаши твой пьянчужка озорной,
Чтобы, разума лишаясь, пил я ночи напролет.
У твоей горы нет больше той неистовой реки,
Чтобы снова подхватило камень мой стремниной вод.
Хакани! Помолодела пальма легкая любви.
Где рука, что эту пальму беспечально потрясет?
Перевод М. Синельникова

«И вновь меня тоска в кабак нетвердым шагом привела…»

И вновь меня тоска в кабак нетвердым шагом привела,
Искателя Каабы вновь в трущобы к магам привела.
От нагоняющей тоски бежало сердце одвуконь.
Судьба, швырнув меня под плеть, перехватила удила.
Я так соблазна избегал, скользил я пеной по воде,
Но крокодил любви загнал меня в глубины моря зла.
Я в самой гуще боя был, я в сече был, как блеск меча,
Когда кольчужного кольца меня заклепка подвела.
Ты отпустила тетиву, когда взглянула на меня,
И прямо в сердце, точно в цель, твоя ударила стрела.
Ах, сердце бедное тебе служило глиной для мытья!
Пропало сердце ни за грош, а ты румяна и бела.
Разлуки ветер улетел с моею глиной и водой.
Вино свиданья принеси, ведь страсть огонь уже зажгла.
Поводья жизни упустив, разгула стремя удержи,
Для винопития судьба так много поводов дала.
Мою потерянную жизнь мне поцелуем возврати,
Ведь сгинувшее счастье мне судьба обратно принесла.
Хребты и степи Хакани в своей дороге одолел,
Но возвратился он домой — жива душа и плоть цела.
Перевод М. Синельникова

«Я крепко пьян и пить хочу, скорей воды сюда подай…»

Я крепко пьян и пить хочу, скорей воды сюда подай,
Горящей розовой воды, багряной, как руда, подай.
В покое брачном — в пиале, окрашенной в небесный цвет,
Нам солнца огненную дочь, что красотой горда, подай.
Сияющее солнце нам в чадре из воздуха неси,
Рубин в звенящем хрустале, и пламени, и льда подай.
Кувшин Джамшида[56] принеси, кровь Сиявуша в нем кипит,
Афрасиабу[57] грозный меч, когда придет беда, подай.
Чтоб не обуглилась душа в огне невиданных скорбей,
Хрусталь души невинной нам до Страшного суда подай.
Чтоб капля, падая во прах, его багрила, как сафьян,
Рубин, который не смогла затмить Сухейль-звезда, подай.
Не думай, что твои дела лишились блеска навсегда,
Того, что, как вода, журчит, что плещет, как вода, подай.
Деревня опустошена, все пьяны, все вповалку спят,
Свой голос ты в пустом селе, где жизни нет следа, подай.
Тугие косы закрути, нам сердце копьями пронзи,
И гроздьев огненную кровь, пока ты молода, подай.
Хоть на мгновенье Хакани в уединенье опьяни,
Две чаши сладкого вина, не ведая стыда, подай.
Перевод М. Синельникова

«Слова раскаянья забудь, отныне не жалей вина…»

Слова раскаянья забудь, отныне не жалей вина,
Пока я глиною не стал, дай в глине поскорей вина.
Две Кыблы[58] нам воспрещены: иль благочестье, иль вино.
Не нужно благочестья — дай кувшинов и сулей вина.
Заря и вечер протекут, румяна сменит галие.
Подай косметики хмельной! Нет ничего милей вина.
Поводья сердца подбери и руку разума возьми,
Сбей их с дороги, приведи на улицу друзей вина.
Взгляни: идет бездумно жизнь. Ты за полу ее схвати
И приведи ее к вину, на берега морей вина.
Хмельным глашатаям пиров кричу: «Налейте, я готов!».
Эй, собутыльника зови, что закричит: «Налей вина!».
Я — тот, кто начал пить с утра. Зови, уж если я таков,
Того, кто, как и я, в толпе толчется у дверей вина.
Что делать Хакани в раю у тихоструйного ручья?
Твое мне сердце — райский сад, так приведи ручей вина!
Перевод М. Синельникова

«Мы чужды двух миров делам и здесь и там, ведь мы вольны…»

Мы чужды двух миров делам и здесь и там, ведь мы вольны.
Мы выпиваем по утрам, по вечерам, ведь мы вольны.
Мы проиграли этот мир, немного праха отыграв,
А тот мы отдали в заклад… Все это — хлам, ведь мы вольны.
Хоть разум старостой слывет в селенье жизни, у людей,
Но в разуме нет нужды нам, он слишком прям, а мы вольны.
Ведь в нем — начало всех скорбей, и прах любви — его милей.
Нет разуму дороги к нам и всем скорбям, ведь мы вольны.
Но в мире есть у нас любовь, что делать, если нет души?..
Есть Сулейман, что трон его, что перстень нам, ведь мы вольны!
Не нужен собутыльник нам, что пьян от запаха вина,
Мы пьем, и нас не напоить хмельным морям, ведь мы вольны.
Пусть верный друг необходим творящим тайные дела,
Но мы открыто пьем вино, что грех и срам, ведь мы вольны!
Ты нашим глиняным устам дай в глине сладкого вина.
А чаша Джама — что она? И что нам Джам? Ведь мы вольны.
Что арка неба, купол звезд, чертогов арки, купола!
В трущобах пьем и не придем к тем куполам, ведь мы вольны.
Мы тело сделали щитом, изнемогли под градом стрел.
Излечит раны поцелуй. К чему бальзам? Ведь мы вольны.
Конечно, вы от нас вольны, есть вера, сердце есть у вас.
У нас нет веры, сердца нет, мы чужды вам, ведь мы вольны.
Ты стелешь сети там и сям и нас к покорности зовешь,
Нас не поймать твоим сетям, твоим словам, ведь мы вольны.
Души спасеньем не хвались, мы не надеемся на рай,
И не боимся ада мы… Наш нрав упрям, ведь мы вольны.
О Хакани! Подай вина! Забудь Каабу и Замзам[59]!
Ведь от Каабы — воля нам, и что Замзам, ведь мы вольны!
Перевод М. Синельникова

«Любви надимам и певцам ее тревог…»

Любви надимам[60] и певцам ее тревог,
В квартале каландаров[61] нам готов чертог.
Надимы верные тому, кто в чаше чтит осадка тьму,
Мы — властелины кабака. Устав нестрог!
Не ради рая путь торим, не в адском пламени горим,
Не рай нас в горе приютил, не ад обжег.
Всесильной волею судьбы любимой верные рабы,
Не ищем рая мы. Что нам его порог?
Коль мир не вечен, все равно! Нам бремя вечное дано.
Кто нас на верную любовь навек обрек?
Рубашки не хотим ничьей, и не утрачен свет очей,
Приносит от Юсуфа весть нам ветерок.
Мы — то Муса, то Ибрахим пред этим пламенем святым,
Который породил любовь и нас увлек.
Пока горю, мне чуждо зло, на сердце у меня светло,
Хоть черен я в твоих глазах, свидетель — бог!
Палимы гибельным огнем, мы от халифов род ведем,
Мы — сироты, но данный нам удел высок.
Не в наших ли земных делах встречается с надеждой страх?
На перекрестке мы стоим, у двух дорог.
Мы чем-то высшему сродни. В трущобах, словно Хакани,
Грядущего величья нам вручен залог.
Перевод М. Синельникова

«Любовь моя, как видно, грех. К чему нам говорить о нем…»

Любовь моя, как видно, грех. К чему нам говорить о нем?
Всё так, в безверье верю я! Зачем же веры не вернем?
О, почему бы не гореть от страсти сердцу моему,
Частицу тайны не иметь в душе, охваченной огнем?
Идут на утренний намаз[62], огонь засыпавши землей.
Я — прах любви, так почему не скрыть огня в чаду своем?
Велела душу мне сгубить, и это — праздник для меня,
Но коль душа обречена, чего ж не сжечь ее живьем?
И то — удача для меня, что в сердце скорбь вселила ты,
Но почему бы не внести мне радость в этот скорбный дом?
Луна, чертоги озарив, не подарила мне луча.
Что ж маленький дворец души мне сразу не отдать на слом?
Пока я себялюбцем был, не шли на лад мои дела,
Я отступился от себя, так отчего мы не вдвоем?
Всегда цветасты черепки, но где, скажи, мои цветы?
Вот — сердце, битый черепок! Что ж не залить его вином?
Я — Хакани? Спаси аллах!.. Нет, я — Симург небытия!
Так почему не уравнять мне бытия с небытием?
Перевод М. Синельникова

«Ушло из рук, пропало сердце, ушло, любви не поборов…»

Ушло из рук, пропало сердце, ушло, любви не поборов.
Я вдруг лишился дара речи. К чему теперь богатство слов?
Я утешителя не вижу. Кому же радоваться в мире?
Какие мне искать забавы? Ведь нет у скорби берегов.
Я знаю, нет мне дозволенья войти в чертог свободной воли.
Зачем входить в шатер желанья, в нем царских ожидать пиров?
Я гляну в зеркало и встречу унынья взгляд осиротелый.
Как зеркало под ржой печали, мой лик и темен и суров.
Как благоденствие решится хоть заглянуть в мои ворота,
Когда невзгоды и напасти не покидают этот кров?
Я поражен ударом рока и распален огнем печали,
Как будто бы не человек я — железо, взятое в расков.
Я опоздал уйти, и стало достоинство водою мутной.
О если б смерть разбила камнем кувшин на тысячу кусков!
Судьба ушла своей дорогой, забыв меня, и я сегодня
Стереть изображенья счастья с лица желания готов.
Поскольку сердце лютой скорби сам отдаю на растерзанье,
Для Хакани я — враг заклятый, хотя, понятно, не таков!
Перевод М. Синельникова

«Никто безжалостней, чем ты, не мучил, не лишал утех…»

Никто безжалостней, чем ты, не мучил, не лишал утех,
Ты всех злонравней на земле, мой зачеркнувшая успех.
Забудь меня, ступай к себе, подумай о своей судьбе!
Где больший был тиран, чем ты, реши сама… И слышу смех.
Ты — солнце красоты, но тот, кто на свидание идет,
Чем ближе к встрече, все мрачней… А потому какой тут спех!
Я с розою тебя сравнил — она прекрасна, неверна…
Но запах розы для меня — лишь тень благоуханий тех!
С тех пор как сердце обожглось, к тебе впервые обратясь,
Дворец терпенья строил я. Теперь к нему не сыщешь вех.
Лишь в том была моя вина, что привязался я к тебе,
Вода, что льется из очей, сегодня мой смывает грех.
В ряду влюбленных меньше всех был по значенью Хакани,
Но в прославлении тебя он стал красноречивей всех.
Перевод М. Синельникова

«Ты на головы влюбленных груз желаний возложи…»

Ты на головы влюбленных груз желаний возложи,
Шахский трон любви воздвигни там, где пали в прах мужи.
Сердце нежное любимой пусть замкнет уста твои,
Гибнет множество влюбленных… Там же голову сложи.
Ты возлюбленной удары, как бальзам, сумей принять,
Назови противоядьем яд жестокой госпожи.
Знает страсть лишь только нечет, и взаимности не жди,
На пустом любовном ложе в одиночестве лежи.
Ты не хвастай красотою, глянь-ка в зеркало скорей,
В нем твои черты не милы и не очень-то свежи.
Миром лживым не прельщайся, а уж если обольщен,
Уступи ты оба мира той любительнице лжи.
Хакани! Твоя отчизна — за межою бытия.
Сохрани лишь верность слову, жизни разорвав тяжи!
Перевод М. Синельникова

«Ты дух укрепляешь, покоишь в тени, о ветер…»

Ты дух укрепляешь, покоишь в тени, о ветер!
Но чем ты порадуешь в скорбные дни, о ветер?
Как плещущий голубь ты мне принесешь письмо от любимой,
Ведь вестником нежным ты был искони, о ветер.
Глаза мои рады с тобою дружить. Промчавшийся мимо,
Ты веешь Юсуфом, ты счастью сродни, о ветер.
Тюрчанке, чьи гордые веют уста дыханием лилий,
Посланье печальное ты протяни, о ветер.
Ты к ней полетишь и с ответом ко мне вернешься не ты ли?
Я пьян от беззвучной твоей болтовни, о ветер.
Сурьмы для очей моих ты раздобудь — земли этой сладкой,
Мне прах принеси из-под легкой ступни, о ветер.
Из локонов милой один волосок, похитив украдкой,
Сюда принеси и, смотри, не усни, о ветер.
Я слова промолвить не смею досель о локонах милой,
Но как же — ты дуешь, и терпят они, о ветер?
В плену мое сердце… Скорее нахлынь, врываясь всей силой,
Плененному сердцу ты волю верни, о ветер.
Коль сердца она не позволит забрать, строга и злонравна,
Ты с ней подерись, отними, догони, о ветер.
Ты скрытный такой, но твое колдовство столь явно,
Что сердцу почудилось: ты — Хакани, о ветер!
Перевод М. Синельникова

Низами (ок. 1141 — ок. 1209)

«Гнет страсти мне в сердце — ведь сердце мишень — вошел…»

Гнет страсти мне в сердце — ведь сердце мишень — вошел.
Мой крик в небеса, сквозь лазурную сень, вошел.
Нет, мне не забыть ноготка на руке твоей!
Нож в сердце мое — мучить милой не лень — вошел.
Что толку скрывать в этом мире любовь к тебе!
В тот мир уж давно слух о ней, словно тень, вошел.
Мой дух за тобой с караваном хотел брести.
Да снова в свой дом — за ступенью в ступень — вошел.
Ты молвила: «Низами, я приду». Спеши!
Судьбою назначенный, в горницу день вошел.
Перевод Ив. Бруни

«Я полюбил тебя. Куда теперь шагнуть…»

Я полюбил тебя. Куда теперь шагнуть?
Путь праведный избрать или позорный путь?
Пока жива душа, живешь в моей душе.
А если мне не быть, то ты на свете будь.
Из-за любви со мной враждуют города.
Раз не прощаешь ты, простит ли кто-нибудь?
С протянутой рукой твой локон стерегу.
Забытого бежать и презирать забудь.
О, пусть никто, как я, не будет без тебя!
Не я проник к тебе: тоска проникла в грудь.
Перевод Ив. Бруни

«Спеши, о спеши, без тебя умираю…»

Спеши, о спеши, без тебя умираю!
Мне помощь подай, — без нее пропадаю!
В крови мое сердце, стенаю в разлуке:
Свиданья! Тоска! Часа встречи не знаю.
Уж раз ремесло твое — быть музыкантшей.
Я звуков высоких и низких желаю.
Ты луки бровей не натягивай грозно —
Скорее стрелу посылай! Ожидаю.
Ты знаешь, что жить без тебя я не в силах.
Ты жизнь мою хочешь, бери же — бросаю!
Я вижу: удачи я жаждал напрасно, —
Я вздохом последним тебя призываю.
Тебе Низами отдает свою душу,
Прими — как страдания я принимаю.
Перевод Ив. Бруни

«Скорбь моя благословенна, вечно по тебе она…»

Скорбь моя благословенна, вечно по тебе она.
Эта скорбь за все отрады мне не будет отдана.
Скорбь моя веселья лучше. Что на это молвишь ты?
«Лучше бьешь ты, чем ласкаешь». Эта речь и мне странна.
Я тебе служу покорно, хоть служить и права нет.
Ты же мне помочь не хочешь, хоть вся власть тебе дана.
Без речей ты мне сказала: «Жди свидания со мной».
Может быть, не в этой жизни? Здесь надежда не видна.
Как вместить иную в сердце? Место в сердце — для тебя.
Кто с тобою схож? Ответь мне. С кем ты схожа? Ты — одна!
Перевод Ив. Бруни

«Я всю ночь не сплю, мечтаю: будь хоть ночь со мною ты…»

Я всю ночь не сплю, мечтаю: будь хоть ночь со мною ты.
Не захочешь — снова сердце наградишь тоскою ты.
Ты других ласкаешь нежно, и глаза твои — нарцисс,
На мою звезду посмотришь колкою травою ты.
Дружбой хвастаешься дерзко с тысячью врагов моих
И меня стыдишь пред ними, о созданье злое, ты.
Постучись в согласья двери, будь хоть день в ладу со мной.
Не страшны враги мне, если ласкова порою ты.
Ты куда летишь, как птица? Как тебя мне разгадать?
Нет, не поймана ни глазом, ни моей душою ты.
Город весь пленен тобою, не один лишь Низами,
Но лишь только Ахсатана обняла рукою ты.
Перевод Ив. Бруни

«О день мой счастливый: я видел лица твоего овал…»

О день мой счастливый: я видел лица твоего овал!
О рок мой, он благосклонен: я твой аромат вдыхал.
Я господа славословлю, о пламень очей моих.
К ногам красоты сегодня счастливый мой взор упал.
Противоядье — свиданье! Два мира ему цена.
Губительный яд разлуки испробовал я, узнал.
Кто хоть однажды взглядом окинет красу твою,
Не скажет, что понапрасну тебя для любви избрал.
Как вырвать теперь из сердца, о друг мой, любовь к тебе —
Ведь с жизнью и с телом вместе я эту любовь впитал.
Душа аромату свиданья возрадовалась давно,
Но время прошло, я в клочья рубаху в тоске порвал.
С пылающим кровью сердцем все это сказал Низами.
О день мой счастливый: я видел лица твоего овал!
Перевод Ив. Бруни

«Счастье пьяное мое в ум придет когда-нибудь…»

Счастье пьяное мое в ум придет когда-нибудь.
Крепкий сон судьбы моей — он пройдет когда-нибудь.
Эту дверь раскроет вихрь, ночь засветит ясным днем.
Душу мне воровка душ вновь вернет когда-нибудь.
Враг в надежде на любовь ласки не дождется, нет!
Лишь презрение во мне он найдет когда-нибудь.
Для нее неверным стал, — может быть ее коса,
Как зуннар[63] виясь, мой стан обовьет когда-нибудь.
Перевод Ив. Бруни

«О мой кумир, сердца не дам, нет, не расстанусь я с ним…»

О мой кумир, сердца не дам, нет, не расстанусь я с ним.
Если возьмешь сердце мое, знаю, уйдешь ты с другим.
Сил уже нет, ну так зачем все угнетаешь меня?
Словно себе сделай ты мне то, что находишь благим.
Я не Джемшид, я не богат, твой не купить поцелуй.
Вот оно, сердце мое! На! Насладишься ты им?
Я на пиру лишь о тебе розовой плачу водой,
Роза моя! Горек твой смех бедным колючкам моим!
Блеском небес, светом очей я называю тебя.
Слава тебе, лику луны, сахарным лалам твоим!
Перевод Ив. Бруни

«Может быть, эту газель прочитав…»

Может быть, эту газель[64] прочитав,
        меня исцелить пожелаешь ты.
Раненым сердце увидишь мое —
        как сердце утешить, узнаешь ты.
Верен тебе, опасался я —
        таков незадачливый путь любви.
Ты ведь любимая, так для чего
        мною всегда управляешь ты?
Если скажу я: «Налей мне вина!» —
        вино моей крови ты в кубок нальешь.
Если же музыки я попрошу —
        то стоны звучать заставляешь ты.
Встреча с тобой — торжество для меня,
        да нужной мне твари для жертвы нет.
В жертву себе ты меня принеси —
        как жертву меня принимаешь ты?
Разве сраженный тобой, о Луна,
        не стою я хоть лепестка от роз?
Каждым колючим шипом, о душа,
        зачем мою душу пронзаешь ты?
Ведомо всем: в мире нет у меня
        души без тебя, да и сердца нет.
Да запретят тебе все без меня
        пирушки, что втайне справляешь ты.
Если уж стали глаза Низами
        лишь садом твоим для прогулок, то
Что если призрак твой вдруг в ночи
        придет ко мне в гости? Не знаешь ты?..
Перевод Ив. Бруни

«Юность всю тебе я отдал: юности ты милой слаще…»

Юность всю тебе я отдал: юности ты милой слаще.
Я умру перед тобою — жизни ты унылой слаще.
Ты для глаза — буря злая, но на сердце — свет от взора.
Ты, что сердце давишь горем, — радостного пыла слаще.
«Погляди», — сказала. Что же? Я тебе цены не знаю.
Знаю только, дней моих ты мне всегда светила слаще.
Мир с тобой, с тобою ссора — слаще мне одно другого.
В гневе ты сладка! Ласкаешь — сердце не забыло — слаще.
Жизнь — жемчужина: свиданье Низами оплатит жизнью.
Но платить ли мне так скупо? Все, что ты дарила — слаще!
Перевод Ив. Бруни

«Мне ночь не в ночь, мне в ночь невмочь…»

Мне ночь не в ночь, мне в ночь невмочь,
        когда тебя нету со мной.
Сон мчится прочь, сон мчится прочь,
        беда в мой вступает покой.
Клянусь, придет свиданья час:
        пройти бы не мог стороной.
Клянусь я мглою кос твоих:
        уйдешь — и охвачен я мглой.
Не мне ль нестись к тебе одной,
        стремиться могу ли к другой?
Тебе ль искать подобных мне, —
        не тешусь надеждой пустой.
Сравнись со мной — величье ты,
        вглядись — я в тоске пред тобой.
Сравнюсь с тобой — не прах ли я?
        Все клады в тебе лишь одной.
Нет глаз, чтоб видеть мне твой лик,
        мне радости нет под луной.
Нет ног — поспеть к тебе, нет рук,
        чтоб с жаркой сложить их мольбой.
Забыла ты о Низами,
        владеешь моей ты судьбой.
Днем гороскоп читаю я,
        в ночь звезды слежу над собой.
Перевод К. Липскерова

«Готова молодость твоя…»

Готова молодость твоя
         откочевать, схвати ее.
Родную кинувший страну,
         скажи мне: где пути ее?
Зачем согнулись старики,
         давно изведавшие мир,
Что ищут юность; глядя в прах,
         все мнят в пыли найти ее.
Зачем бросаешь ты, скажи,
         на буйный ветер жизнь свою?
Припомни вечность. Надо здесь
         тебе приобрести ее.
Ведь жизнь не жизнью ты купил,
         не знаешь цену жизни ты.
Жемчужины не взвесил вор,
         хоть он зажал в горсти ее.
Коль будешь радоваться ты —
         в отставку горе не уйдет.
Горюя, радость не спугнуть,
         навек не отмести ее.
Дай органона звоны нам!
         Дай аргаванное[65] вино!
Есть песнь любви, о Низами!
         На радость в мир пусти ее!
Перевод К. Липскерова

«Спать не стоит! Станем лучше…»

Спать не стоит! Станем лучше
        веселиться до утра!
Этот сон в другие ночи
        мной продлится до утра.
То к тебе прижму я веки,
        то тебя душою пью,
Чтоб тебе вот в этом сердце
        поселиться до утра.
Ты, дитя, миндальноока,
        сахар — твой красивый рот.
Пьяным любо снедью этой
        усладиться — до утра.
До утра вчера в разлуке
        свои руки я ломал.
Ночь — и я в венце, и розам
        не раскрыться до утра.
Жизнь свою тебе я отдал.
        Вот — рука, и весь я твой.
Дважды шесть! И в нардах счастье
        нам сулится до утра.
Наклони ко мне свой локон,
        и до полночи целуй.
Волосам твоим струиться —
        винам литься до утра!
К Низами склонись лукаво!
        Что кольцу в твоем ушке
До кольца дверного? Кто-то
        пусть стучится до утра!
Перевод К. Липскерова

«Весть! Весть о милой пришла! Что же с ней…»

Весть! Весть о милой пришла! Что же с ней?
С той, что для сердца стрела — что же с ней?
Чем занята, что творит, что вершит?
Глаз ее сладостна мгла. Что же с ней?
С той, что, как жизнь моя, мне дорога,
С той, что мне хочет лишь зла — что же с ней?
Долгие дни я сгораю в огне.
С розой, что в росах взросла, — что же с ней?
Льет мою кровь она ловко! Скажи
С клятвой, что роза дала — что же с ней?
Стал Низами — как Якуб[66], ну, а с той,
Что как Юсуф, расцвела, что же с ней?
Перевод К. Липскерова

«О кипарис с плавной поступью мой…»

О кипарис с плавной поступью мой,
        роза скупая моя!
Я-то весь твой, о тебе ж не скажу:
        «Ты не чужая — моя».
Жизнь переполнена только тобой,
        сердце тебе вручено.
Вот моя жизнь! Вот и сердце, а в нем
        страсть огневая моя.
И под мечом буду руки тянуть
        к локонам черным твоим,
Лишь бы, как ворот, меня обняла,
        милая, злая моя!
Я погибаю, сгораю, спаси,
        я прибегаю к тебе.
Сладостный рот твой — живительный ключ,
        жизнь он вторая моя.
Ты приходи к Низами, чтобы он
        голову поднял свою
радостно — будет тебе вручена,
        песня любая моя!
Перевод К. Липскерова

«Растопился черный мускус…»

Растопился черный мускус —
        то она пришла вчера.
Оттого пришли в порядок
        все мои дела вчера.
Луноликая спешила,
        соглядатаев боясь.
Полотно с Луны срывая,
        розы обожгла вчера.
На жемчужину глядел я,
        глаз не властен отвести,
Словно по моим ресницам —
        влажная — прошла вчера.
И покоились мы рядом.
        Пробудилось — и бегом
Счастье резвое пустилось,
        чуть сгустилась мгла вчера.
«Ухожу! — она сказала.—
        Что мне дать в залог тебе?»
— «Поцелуй!» — я той ответил,
        что мне жизнь дала вчера.
Я проснулся, опаленный,
        и огонь во мне горит, —
Впрямь была вода живая
        в той слезе светла вчера.
Головою ширваншаха
        вам клянется Низами:
Лишь во сне со мною вместе
        милая была вчера.
Перевод М. Тарловского

«Что смятенней: время…»

Что смятенней: время,
        локон ли твой каждый,
        дело ли ненужное мое?
Меньше ль малый атом,
        рот ли твой карминный,
        сердце ли ненужное мое?
Родина, душа ли
        у тебя чернее,
        иль мое несчастие черней?
Слаще ль мед пчелиный
        или губы милой,
        слово ли жемчужное мое?
Мысль моя светлее,
        солнце ли с луною,
        иль твое прекрасное лицо?
Ты ли непреклонней,
        иль моя планета,
        сердце ли недужное мое?
Верность ли красавиц,
        стыд ли твой слабее,
        иль мое терпение слабей?
Что, скажи мне, больше:
        красота твоя ли,
        горе ль безоружное мое?
Перевод М. Тарловского

«Тюрки рабами индийскими стали…»

Тюрки рабами индийскими стали —
        рядом с тобой.
Глаза дурного бы не замечали —
        рядом с тобой.
Пряди волос моих лишь за единый
        твой волосок!
Жертвой достойной стали б едва ли —
        рядом с тобой.
Я напоил тебя влагою сердца —
        чистым вином.
Печень мою истерзают печали —
        рядом с тобой.
Перевод М. Тарловского

«В пору мне груз твой! Скажешь — немолод. Пусть…»

В пору мне груз твой! Скажешь — немолод. Пусть!
Ношу приемлю! Путь не прополот? Пусть!
Страсти, тобой мне внушенной, пью я хмель:
Яд примешала милая в солод — пусть!
Мной не гнушайся — ты мне дороже всех.
Сердцем твоим управляет холод — пусть!
Я — наковальня. Жизнь — это молот. Что ж!
Милая, пусть ударяет молот — пусть!
Жду я тебя, не сытый. Жду, изнемог.
Пусть утоленьем кончится голод — пусть!
Жив, Низами, в саду твоем соловей.
Роза цветет, шипом он проколот… Пусть!
Перевод М. Тарловского

Четверостишия

Перевод Т. Стрешневой

*
Как в курильнице алоэ, тлеет жизнь моя в огне.
Сердце истекает кровью в обездоленной стране.
Ты ко мне неблагосклонна? Разлюбила? Скройся с глаз!
Я молю тебя: «Останься!». Ты безжалостна ко мне.
*
Вот, как некогда в Иране, песнь запели, не дремли!
Кубок полнит виночерпий пьяным зельем, не дремли.
Небо в утреннем сиянье, чаша выпита до дна.
Солнцеликая, засмейся, в час веселья не дремли.
*
Я горем убит, непригляден мой вид.
Мой облик твою красоту омрачит.
О встрече с тобою Хосров не мечтает,
Пустая надежда мой дух бередит.
*
Кто расскажет о печали, той, что сердце мне гнетет?
Дух избавится едва ли от мучительных тенет.
Ведь печаль, подобно розе, расцвела в твоем саду.
Аромат неуловимый и дурманит и влечет.
*
Я сказал: «Мое моленье до тебя пусть долетит!
Я люблю, мое терпенье Вседержитель наградит».
«Друг, о чем Аллаха молишь?» — прозвучал ее вопрос.
Я ответил: «О свиданье». — «Бог любовь вознаградит».
*
Дорогой горя и скорбей мой дух, устав безмерно, бродит.
Он возле замкнутых дверей возлюбленной неверной бродит.
Знай, сердце пьяное мое безумным стало от волненья.
В безумстве, веру потеряв, мой дух по жизни бренной бродит.
*
Чтоб заслужить ее любовь, души своей лишись,
Родного дома и добра не пожалей, лишись.
Оставь надежду в двух мирах забвенье отыскать,
Успокоенье обрести и жизни всей лишись.
*
О ты, стенающая там, расстались мы не в срок.
Но здесь твой образ начертать по памяти я смог.
Изобразил твое лицо на глинистой земле,
Затем, припав к нему, пролил кровавых слез поток.
*
Доколь дыханьем жить твоим, как будто ты Иса[67]?
Доколе верить, что свершать ты можешь чудеса?
Ты станешь раны наносить, я — исцеленья ждать,
Испепеляет жизнь мою смертельная краса.
*
Где мне любимую искать? Что делать мне теперь?
Кому о горе рассказать, что делать мне теперь?
Отныне мне не видеть ту, которую любил.
И кровью плачу я опять, что делать мне теперь?
*
Всевышний, разбуди, молю, любимую от сна —
Испив из чаши красоты, она опьянена.
Пусть протрезвеет иль меня сознания лишит,
Скажи ей, что моей беды виновница она.
*
В огне печали жизнь мою, о небо, не сожги!
Да будет нежный поцелуй наградой для слуги.
«Не надо!» — пусть шепнет она, прильнув к моим устам.
Желанью сердца моего, создатель, помоги!
*
Нет сострадающих вблизи, к чему тогда вздыхать?
Немного дней осталось жить, зачем напрасно ждать?
Я посвящаю каждый вздох, любимая, тебе
И не желаю никому такого испытать.

Саади (1210–1292)

«В зерцале сердца отражен прекрасный образ твой…»

В зерцале сердца отражен прекрасный образ твой,
Зерцало чисто, дивный лик пленяет красотой.
Как драгоценное вино в прозрачном хрустале,
В глазах блистающих твоих искрится дух живой.
Воображение людей тобой поражено,
И говорливый мой язык немеет пред тобой.
Освобождает из петли главу степная лань,
Но я захлестнут навсегда кудрей твоих петлей.
Так бедный голубь, если он привык к одной стрехе,
Хоть смерть грозит, гнезда не вьет под кровлею другой.
Но жаловаться не могу я людям на тебя,
Ведь бесполезен плач и крик гонимого судьбой.
Твоей душою дай на миг мне стать и запылать,
Чтоб в небе темном и глухом сравниться с Сурайей.
Будь неприступной, будь всегда, как крепость в высоте,
Чтобы залетный попугай не смел болтать с тобой.
Будь неприступной, будь всегда суровой, красота!
Дабы пленяться пустозвон не смел твоей хвалой.
Пусть в твой благоуханный сад войдет лишь Саади!
И пусть найдет закрытым вход гостей осиный рой.
Перевод В. Державина

«Коль спокойно ты будешь на муки страдальца взирать…»

Коль спокойно ты будешь на муки страдальца взирать —
Не могу я свой мир и душевный покой отстоять.
Красоту свою гордую видишь ты в зеркале мира —
Но пойми: что влюбленным приходится претерпевать!
О, приди! Наступила весна. Мы умчимся с тобою,
Бросим сад и в пустыне оставим других ночевать.
Почему над ручьем не шумишь ты густым кипарисом?
Кипарисом тебе подобает весь мир осенять.
Ты такой красотою сияешь, таким совершенством,
Что и красноречивым каламом их не описать.
Кто сказал, что смотреть я не должен на лик твой чудесный?
Стыдно годы прожить и лица твоего не видать.
Так тебя я люблю, что из рук твоих чашу любую
Я приму, пусть мне яд суждено в том напитке принять.
Я от горя в молчанье горю. Ты об этом не знаешь!
Ты не видишь: слеза на глазах моих блещет опять!
Ты ведь знал, Саади: твое сердце ограблено будет…
Как набегу разбоя грозящего противостать?
Но надежда мне брезжит теперь, что придет исцеленье.
Ночь уходит, глухая зима удаляется вспять.
Перевод В. Державина

«В ночь разлуки с любимой мне завесы парча не нужна…»

В ночь разлуки с любимой мне завесы парча не нужна —
В темной опочивальне одинокая ночь так длинна.
Люди мудрые знают, как теряет свой ум одержимый.
У влюбленных безумцев впереди безнадежность одна.
Пусть не плод померанца — свою руку безумец порежет.
Зулейхá[68] невиновна, недостойна укоров она.
Чтобы старец суровый не утратил душевного мира,
Скрой лицо кисеею, ибо ты так нежна, так юна.
Ты подобна бутону белой розы, а нежностью стана —
Кипарису: так дивно ты гибка, и тонка, и стройна.
Нет, любой твоей речи я ни словом не стану перечить.
Без тебя нет мне жизни, без тебя мне и радость бедна.
Я всю ночь до рассвета просидел, своих глаз не смыкая,
К Сурайе устремляя блеск очей-близнецов из окна.
Ночь и светоч зажженный, — вместе радостно им до рассвета
Любоваться тобой, упиваться, не ведая сна.
Перед кем изолью свои жалобы? Ведь по закону
Шариата влюбленных — на тебе за убийство вина.
Ты похитила сердце обещаний коварной игрою…
Скажешь: племенем Са’да так разграблена вражья казна.
Не меня одного лишь — Саади — уничтожить ты можешь
Многих верных… Но сжалься! Ты ведь милостью дивной полна.
Перевод В. Державина

«Мы живем в неверье, клятву нарушая то и знай…»

Мы живем в неверье, клятву нарушая то и знай.
Всемогущий! Это слово ты забвенью не предай!
Клятву верных нарушает и цены любви не знает
Низкий духом, кто средь верных оказался невзначай,
Если в день суда на выбор мне дадут, мол, что желаешь?
Я скажу: подругу дайте! Вам отдам небесный рай.
Пусть расстанусь с головою, но любви останусь верным,
Даже в час, когда над миром грянет ангела карнай.
Умирал я, но здоровым стал, едва пришла подруга.
Врач! Подобным мне — недужным — ты бальзама не давай!
Болен я. Но ты явилась и болезни удивилась.
Исцели меня, вопросов праздных мне не задавай!
Ветерок, что веет в пуще, позабудет луг цветущий,
Если кос твоих коснется благовонных, словно май.
И зубами изумленья разум свой укусит палец,
Если ты с лица откинешь кисеи летучий край.
Мне отрада пред тобою пламенеть, сгорать свечою.
Не гаси меня до срока, с головы до ног сжигай!
Не для глаз недальновидных красота, но ты, о мудрый,
Кисти самого аллаха след в ней тайный различай.
Взоры всех к тебе стремятся, но любовь и откровенье
Не для низких себялюбцев, не для наглых черных стай.
Ты у Саади, о верный, научись живому чувству,
На своей могиле бедной мандрагоры насаждай.
Темным душам недоступны все восторги опьяненья,
Прочь уйди, советчик трезвый, в пьянстве нас не упрекай.
Перевод В. Державина

«Терпенье и вожделенье выходят из берегов…»

Терпенье и вожделенье выходят из берегов.
Ты к страсти полна презренья, но я, увы, не таков.
Сочувствия полным взглядом хоть раз на меня взгляни,
Чтоб не был я жалким нищим в чертоге царских пиров.
Владыка жестокосердный рабов несчастных казнит,
Но есть ведь предел терпенья и в душах его рабов.
Я жизни своей не мыслю, любимая, без тебя,
Как жить одному, без друга, средь низменных и врагов?
Когда умру, будет поздно рыдать, взывать надо мной.
Не оживить слезами убитых стужей ростков.
Моих скорбей и страданий словами не описать,
Поймешь, когда возвратишься, увидишь сама — без слов.
Дервиш богатствами духа владеет, а не казной.
Вернись! Возьми мою душу, служить я тебе готов!
О небо, продли подруге сиянье жизни ее,
Чтоб никогда не расстались мы в темной дали веков.
В глазах Красоты презренны богатство и блеск владык
И доблесть, и подвиг верных, как ни был бы подвиг суров.
Но если бы покрывало упало с лица Лейли, —
Врагов Меджнуна убило б сиянье ее зрачков.
Внемли, Саади, каламу своей счастливой судьбы
И, что ни даст, не сгибайся под ношей ее даров!
Перевод В. Державина

«Я нестерпимо жажду, кравчий! Скорей наполни чашу нам…»

Я нестерпимо жажду, кравчий! Скорей наполни чашу нам
И угости меня сначала, потом отдай ее друзьям.
Объятый сладостными снами, ходил я долго между вами
Но расставаяся с друзьями: «Прощайте», — молвил прежним снам.
Перед мечетью проходила она, и сердце позабыло
Священные михраба[69] своды, подобные ее бровям.
Я не онагр степной, не ранен, ничьей петлей не заарканен,
Но от стрелы ее крылатой по вольным не уйду степям.
Я некогда испил блаженство с той, что зовется Совершенство…
Так рыба на песке, в мученьях, тоскует по морским волнам.
До пояса не доставал мне ручей, и я пренебрегал им;
Теперь он бурным и бездонным вдруг уподобился морям.
И я тону… Когда ж судьбою я буду выброшен на берег, —
О грозном океанском смерче в слезах поведаю я вам.
И вероломным я не стану, и не пожалуюсь хакану,
Что я сражен ее очами, подобно вражеским мечам.
Я кровью сердца истекаю, от ревности изнемогаю,
Так бедный страж дворца рыдает, певцам внимая по ночам.
О Саади, беги неверной! Увы… Ты на крючке, как рыба, —
Она тебя на берег тянет; к ней — волей — не идешь ты сам.
Перевод В. Державина

«Коль с лица покров летучий ты откинешь, моя луна…»

Коль с лица покров летучий ты откинешь, моя луна,
Красотою твоею будет слава солнца посрамлена.
Сбить с пути аскета могут эти пламенные глаза,
А от глаз моих давно уж отогнали отраду сна.
И давно бразды рассудка уронила моя рука.
Я безумен. Мне святыня прежней истины не видна.
Но Меджнуна не избавит от мучений встреча с Лейли,
Изнуренному водянкой чаша полная не полна.
Тот не искренний влюбленный, кто не выпьет из милых рук
Чашу огненного яда вместо искристого вина.
Как жалка судьба лишенных человечности и любви!
Ведь любовь и человечность — неразрывная суть одна.
Принеси огня скорее и собрание озари!
А с пустых руин налога не потребует и казна.
Люди пьют вино надежды, но надежд они лишены.
Я не пью, душа любовью к ней навеки опьянена.
Саади в себе не волен, он захлестнут петлей любви,
Сбит стрелой, чьим жалом ярость Афросьяба сокрушена.
Перевод В. Державина

«В дни пиров та красавица сердце мое привлекла…»

В дни пиров та красавица сердце мое привлекла,
Кравчий, дай нам вина, чтобы песню она завела.
В ночь на пиршестве мудрых ты нас красотой озарила.
Тише! Чтобы кутилы не знали, за кем ты ушла!
Ты вчера пировала. Все видят — глаза твои томны.
Я от всех утаю, что со мною вино ты пила.
Ты красива лицом, голос твой мое сердце чарует,
Хорошо, что судьба тебе голос волшебный дала.
Взгляд турчанки — стрела, брови темные выгнуты луком.
Боже мой! Но откуда у ней эти лук и стрела?
Я — плененный орел, я сижу в этой клетке железной.
Дверцу клетки открой. И свои распахну я крыла!
Саади! Был проворен в полете, а в сети попался;
Кто же, кроме тебя, мог поймать его, словно орла?
Перевод В. Державина

«Я влюблен в эти звуки, в этот сердце мне ранящий стон…»

Я влюблен в эти звуки, в этот сердце мне ранящий стон
Я беспечен, и день мой проплывает неясно, как сон.
Ночи… Ночи бессонные в ожиданье моей светлоокой,
Но тускнеет пред нею свет, которым весь мир озарен.
Если вновь приведется мне лицо ее нежное видеть —
Сам себя я счастливым буду звать до скончанья времен.
Я — не муж, если скрою свою грудь от камней порицанья.
Муж душой своей твердой, как щитом, от копья огражден.
Не изведав несчастий, не достигнешь заветного счастья.
Кто дождался Ноуруза, стужу зимнюю вытерпел он.
Хоть жнецы были мудры, но Лейли они тайны не знали,
Лишь Меджнун ее ведал, кем был весь урожай их спален.
Сонм влюбленных, что верой и богатствами мира играет.
Жатвы не собирает, а несметным добром наделен.
Ты другого арканом уловляй! Мы же — верные слуги.
Ведь не нужно стреножить скакуна, что давно приручен.
День вчерашний умчался, ну, а завтра пока не настало.
Саади, лишь сегодня ты и волен в себе и силен!
Перевод В. Державина

«О, если бы мне опять удалось увидеть тебя ценой любой…»

О, если бы мне опять удалось увидеть тебя ценой любой,
На все времена до Судного дня я был бы доволен своей судьбой!
Но вьюк с моего верблюда упал… В туманную даль ушел караван.
И брошен толпой вероломных друзей, что заняты были только собой.
Когда чужестранец в беду попадет, ему и чужой сострадает народ.
Друзья же обидели друга в пути, покинув его в пустыне глухой.
Надеюсь я — долгие дни пройдут, раскаянье тронет души друзей.
Я верю — придут они, друга найдут, измученные своею нуждой.
Ведь воля — о муж, — это воля твоя! Захочешь — воюй, захочешь — мирись.
Я волю свою давно зачеркнул — иду за тобой безвестной тропой.
А кто на чужбине осла завязил в трясине и сам свалился без сил.
Ты молви ему, что в сладостном сне увидит он край покинутый свой.
Ты счастья, ты радости ищешь себе. На образ красавицы этой взгляни!
А если взглянул — с отрадой простись, навеки забудь свой сон и покой.
Огнепоклонник, и христианин, и мусульманин — по вере своей, —
Молитвы возносят, но только мы, о пери, твоей пленены красотой!
Я прахом у ног ее пасть захотел. «Помедли! — она промолвила мне. —
Я не хочу, чтоб лежал ты в пыли и мучился вновь моей виной!»
Я гурию-деву увидел вчера, которая в сборище шумном друзей
Сказала возлюбленному своему, поникшему горестно головой:
«Желанья ты хочешь свои утолить? Ты больше ко встрече со мной не стремись!
Иль вовсе от воли своей откажись, тогда насладишься любовью со мной».
Коль сердце печаль свою в тайне хранит, то, кровью оно истекая, горит
Не бойся предстать пред глазами врагов открыто, с израненною душой.
Пусть море мучений клокочет в тебе, но ты никому не жалуйся, друг,
Пока утешителя своего не встретишь ты здесь — на дороге земной.
О стройный, высокий мой кипарис, раскрой окрыленные веки свои,
Чтоб тайны покров над скорбью моей я снял пред тобой своею рукой!
Друзья говорят: «Саади! Почему ты так безрассудно любви предался?
Унизил ты гордость и славу свою пред этой невежественной толпой».
Мы в бедности, мы в униженье, друзья, и гордость, и славу свою утвердим!
Но каждый из нас — по воле своей — пусть выберет сам тот путь иль иной.
Перевод В. Державина

«Что не вовремя ночью глухой барабан зазвучал…»

Что не вовремя ночью глухой барабан зазвучал?
Что, до света проснувшись, на дереве дрозд закричал?
Миг иль целую ночь приникал я устами к устам…
Но огонь этой страсти пылающей не потухал.
Я и счастлив и грустен. Лицо мое, слышу, горит.
Не вмещается в сердце все счастье, что в мире я взял.
Головою склоняюсь к твоим, о мой идол, ногам.
На чужбину с тобой я ушел бы и странником стал.
О, когда бы судьба помирилась со счастьем моим,
Онемел бы хулитель и низкий завистник пропал.
В мир явился кумир. И прославленный ваш Саади
Изменился душой, — поклоняться он идолу стал.
Перевод В. Державина

«Мне опостылело ходить в хитоне этом голубом…»

Мне опостылело ходить в хитоне этом голубом!
Эй, друг, мы осмеем ханжей с их святостью и плутовством.
Кумиру поклонялись мы, весь день молитвы бормоча.
Ты нас теперь благослови — и мы свой идол разобьем.
Средь юных я хочу сидеть, и пить вино, и песни петь,
Чтобы бежала детвора за охмелевшим чудаком.
В простор пустынь меня влечет из этой душной тесноты.
Несется радостная весть ко мне с рассветным ветерком.
Пойми, когда разумен ты! Не прозевай, когда ты мудр!
Возможно, лишь одним таким ты одарен счастливым днем.
Где одноногий кипарис шумит, колеблясь на ветру,
Пусть пляшет юный кипарис, блистая чистым серебром.
Ты утешаешь сердце мне, ты радуешь печальный взор.
Но разлучаешь ты меня с покоем сердца, с мирным сном!
Терпенье, разум, вера, мир теперь покинули меня,
Но может ли простолюдин взывать пред шаховым шатром?
Пусть льется дождь из глаз твоих, и в молниях — гроза скорбей —
Ты пред невеждой промолчи, откройся перед мудрецом.
Смотри: не внемлет Саади укорам низких и лжецов.
Суфий, лишения терпи! Дай, кравчий, мне фиал с вином!
Перевод В. Державина

«Тяжесть печали сердце мое томит…»

Тяжесть печали сердце мое томит,
Пламя разлуки в сердце моем кипит.
Розы и гиацинты мне не забыть,
В памяти вечно смоль твоих кос блестит.
Яда мне горше стал без тебя шербет,
Дух мой надежда встречи с тобой живит.
На изголовье слезы я лью в ночи,
Днем — ожиданье в сердце моем горит.
Сотнею кубков пусть упоят меня,
В чаши отравы разлука их превратит.
Предан печалям, как палачам, Саади!
Не измени мне, иль пусть я буду убит!
Перевод В. Державина

«Кто предан владыке — нарушит ли повиновенье…»

Кто предан владыке — нарушит ли повиновенье?
И мяч пред чоуганом окажет ли сопротивленье?
Из лука бровей кипарис мой пускает стрелу,
Но верный от этой стрелы не отпрянет в смятенье.
Возьми мою руку! Беспомощен я пред тобой,
Обвей мою шею руками, полна сожаленья!
О, если бы тайны завеса открылась на миг —
Сады красоты увидал бы весь мир в восхищенье…
Все смертные пламенным взглядом твоим сражены,
И общего больше не слышно теперь осужденья.
Но той красоты, что я вижу в лице у тебя,
Не видит никто. В ней надежда и свет откровенья.
Сказал я врачу о беде моей. Врач отвечал:
«К устам ее нежным устами прильни на мгновенье».
Я молвил ему, что, наверно, от горя умру,
Что мне недоступно лекарство и нет исцеленья,
Разумные по наковальне не бьют кулаком,
А я обезумел. Ты — солнце. А я? — буду тенью!
Но тверд Саади, не боится укоров людских,—
Ведь капля дождя не боится морского волненья,
Кто истине предан, тот голову сложит в бою!
Лежит перед верным широкое поле сраженья.
Перевод В. Державина

«Эй, виночерпий! Дай кувшин с душою яхонта красней…»

Эй, виночерпий! Дай кувшин с душою яхонта красней!
Что — яхонт? Дай мне ту, чей взгляд вина багряного хмельней!
Учитель старый, наш отец, вино большою чашей пил,
Чтоб защитить учеников от брани лжеучителей.
Скорбей на жизненном пути без чаши не перенести,
Верблюду пьяному шагать с тяжелой ношей веселей.
Ты утешаешь нам сердца. Бессмысленной была бы жизнь
Без солнца твоего лица, что солнца вечного светлей.
Что я о красоте твоей, о сущности твоей скажу?
Немеет пред тобой хвала молящихся тебе людей.
Пусть держит медоносных пчел разумный старый пчеловод.
Но тот, кто пьет из уст твоих, мед соберет вселенной всей.
Ты сердце, как коня, взяла и в даль степную угнала,
Но если сердце увела, то и душой моей владей!
Или отравленной стрелой меня ты насмерть порази,
Или спасительной стрелы душе моей не пожалей.
Предупреди меня, молю, пред тем, как выпустить стрелу,
Пред смертью дай поцеловать туранский лук твоих бровей,
Какие муки снес, гляди, с тобой в разлуке Саади,
Так обещай же встречу мне, надеждой радости повей!
Но хоть целительный бальзам затянет рану, может быть, —
Останутся рубцы от ран, как видно, до скончанья дней.
Перевод В. Державина

«Кто дал ей в руки бранный лук? У ней ведь скор неправый суд…»

Кто дал ей в руки бранный лук? У ней ведь скор неправый суд.
От оперенных стрел ее онагра ноги не спасут.
Несчастных много жертв падет, когда откроешь ты колчан,
Твой лик слепит, а свод бровей, как черный лук Турана, крут.
Тебе одной в пылу войны ни щит, ни панцирь не нужны,
Кольчугу локонов твоих чужие стрелы не пробьют.
Увидев тюркские глаза и завитки индийских кос,
Весь Индостан и весь Туран на поклонение придут,
Покинут маги свой огонь, забудут идолов своих;
О идол мира, пред тобой они курильницы зажгут.
На кровлю замка можешь ты забросить кос твоих аркан,
Коль башни замка под твоим тараном гневным не падут.
Я был, как на горах Симург. Но ты меня в полон взяла.
Так когти сокола в траве индейку горную берут.
Уста увидел я. И лал в моих глазах дешевым стал.
Ты слово молвила — пред ним померкли перл и изумруд.
Твои глаза громят базар созвездий вечных и планет.
Где чудеса творит Муса, убогий маг, — при чем он тут?
Поверь, счастливую судьбу не завоюешь силой рук!
Запечатленный тайны клад откапывать — напрасный труд.
О Саади! Ты знаешь: тот, кто сердце страсти отдает, —
И нрав избранницы снесет, и сонмище ее причуд.
Перевод В. Державина

«Не нужна нерадивому древняя книга познанья…»

Не нужна нерадивому древняя книга познанья,
Одержимый не может вести по пути послушанья.
Пусть ты воду с огнем — заклинания силой сольешь,
Не любовь и терпенье, тоска мне стесняет дыханье.
Наблюдай всей душою кумира приход и уход.
Как движенье планет, как луны молодой нарастанье.
Не уйдет, коль прогонишь, — уйдя, возвратится она.
В этом вечном кругу непостижном — ее обитанье.
Не прибавишь ни слова ты в книге печали моей.
Суть одна в ней: твоя красота и мое пониманье.
Саади! О, как долго не бьет в эту ночь барабан!
Иль навек эта ночь? Или это — любви испытанье?
Перевод В. Державина

«Нет, истинно царская слава от века ущерба не знала…»

Нет, истинно царская слава от века ущерба не знала.
Когда благодарность дервишам и странникам бедным являла.
Клянусь я живою душою! — осудит и злой ненавистник
Того, чья калитка для друга в беде запертою бывала
Нет, милость царей-миродержцев от прежних времен и доныне
Из хижины самой убогой всегда нищету изгоняла.
А ты меня все угнетаешь, ты жизнь мою горько стесняешь,
Ну что ж! Я тебе благодарен за боль, за язвящие жала.
Заботятся люди на свете о здравии, о многолетье.
Ценою здоровья и жизни душа моя все искупала.
Невежда в любви, кто ни разу мучений любви не изведал
И чья на пороге любимой в пыли голова не лежала.
Вселенную всю облетела душа и примчалась обратно.
Но, кроме порога любимой, пристанища не отыскала.
О, внемли моленьям несчастных, тобою покинутых в мире!
Их множество шло за тобою и прах твоих ног целовало.
Не видел я платья красивей для этого бедного тела,
И тела для пышного платья прекрасней земля не рождала
Коль ты ослепительный лик свой фатою опять не закроешь.
Скажи: благочестье из Фарса навеки откочевало.
Не мучь меня болью разлуки, ведь мне не снести этой муки —
Ведь ласточка мельничный жернов вовек еще не подымала.
Едва ли ты встретишь на свете подобных — мне преданно верных.
Душа моя, верная клятве, как в бурю скала, устояла.
Услышь Саади! Он всей жизнью стремится к тебе, как молитва.
Услышь! И надежды и мира над ним опусти покрывало!
Перевод В. Державина

«Я лика другого с такой красотою и негой такой не видал…»

Я лика другого с такой красотою и негой такой не видал,
Мне амбровых кос завиток никогда так сердце не волновал.
Твой стан блистает литым серебром, а сердце, кто знает — что в нем?
Но ябедник мускус дохнул мне в лицо и тайны твои рассказал.
О пери с блистающим ликом, ты вся — дыхание ранней весны.
Ты — мускус и амбра, а губы твои — красны, словно яхонт и лал.
Я в мире скиталец… И не упрекай, что следую я за тобой!
Кривому чоугану желаний твоих мячом я послушным бы стал.
Кто радости шумной года пережил и горя года перенес,
Тот весело шуму питейных домов, и песням, и крикам внимал.
Всей жизни ценой на базаре любви мы платим за сладкий упрек,
Такого блаженства в пещере своей отшельник бы не испытал.
Не ищет цветник взаймы красоты, живет в нем самом красота,
Но нужно, чтоб стройный, как ты, кипарис над звонким потоком стоял.
О роза моя! Пусть хоть тысячу раз к тебе возвратится весна.
Ты скажешь сама: ни один соловей так сладко, как я, не певал.
Коль не доведется тебе, Саади, любимой ланит целовать,
Спасение в том, чтобы к милым ногам лицом ты скорее припал.
Перевод В. Державина

«Встань, пойдем! Если ноша тебя утомила…»

Встань, пойдем! Если ноша тебя утомила —
Пособит тебе наша надежная сила.
Не сидится на месте и нам без тебя,
Наше сердце в себе твою волю вместило.
Ты теперь сам с собой в поединок вступай! —
Наше войско давно уж оружье сложило.
Ведь судилище верных досель никому
Опьянение в грех и вину не вменило.
Идол мира мне преданности не явил, —
И раскаянье душу мою посетило.
Саади, кипариса верхушки достичь —
Ты ведь знал — самой длинной руки б не хватило!
Перевод В. Державина

«Я в чащу садов удалился, безумьем любви одержимый…»

Я в чащу садов удалился, безумьем любви одержимый.
Дыханьем цветов опьяненный, забылся — дремотой долимый.
Но роза под плач соловьиный разорвала свои ризы,
Раскаты рыдающей песни бесследно покой унесли мой.
О ты, что в сердцах обитаешь! О ты, что, как облако, таешь,
Являешься и исчезаешь за тайною неисследимой!
Тебе принеся свою клятву, все прежние клятвы забыл я.
Обетов и клятв нарушенье — во имя твое — несудимо.
О странник, в чьих полах застряли шипы одинокой печали,
Увидя цветущий весенний цветник, обойди его мимо.
О сваленный с ног своим горем дервиш, безнадежно влюбленный,
Не верь ни врачам, ни бальзаму! Болезнь твоя неисцелима!
Но если любовь нам запретна и сердца стремление тщетно,
Мы скроемся в дикой пустыне, ветрами и зноем палимой.
Все остропернатые стрелы в твоем, о кумир мой, колчане
Пронзят меня… Жертв твоих сонмы умножу я, раной томимый.
Кто взглянет на лик твой, на брови, подобные черному луку,
Пусть мудрость свою и терпенье подымет, как щит нерушимый.
«Зачем, Саади, ты так много поешь о любви?» — мне сказали.
Не я, а поток поколений несметных поет о любимой!
Перевод В. Державина

«Когда б на площади Шираза ты кисею с лица сняла…»

Когда б на площади Шираза ты кисею с лица сняла,
То сотни истых правоверных ты сразу бы во грех ввела.
Тогда б у тысяч, что решились взглянуть на образ твой прекрасный,
У них у всех сердца, и разум, и волю ты б отобрала.
Пред войском чар твоих я сердце открыл, как ворота градские,
Чтоб ты мой город разрушению и грабежу не предала.
Я в кольцах кос твоих блестящих запутался стопами сердца,
Зачем же ты, блестя кудрями, лучом лица меня сожгла?
Склонись, послушай вкратце повесть моих скорбей, моих страданий!
Ведь роза, освежась росою, стенанью жаждущих вняла,
Но ветер, погасив светильник, вдаль беспечально улетает.
Печаль светильни догоревшей луна едва ль бы поняла.
Пусть отдан я на поруганье, но я тебя благословляю,
О, только б речь сахарноустой потоком сладостным текла.
Насмешница, задира злая, где ныне смех твой раздается?
Ты там — на берегу зеленом. Меня пучина унесла.
Я пленник племени печалей, но я не заслужил упреков.
Я ждал — ты мне протянешь руку, ведь ты бы мне помочь могла.
При виде красоты подруги, поверь, терпенье невозможно.
Но я терплю, как терпит рыба, что на песке изнемогла.
Ты, Саади, на воздержанье вновь притязаешь? Но припомни,
Как притязателей подобных во все века толпа гнала!
Перевод В. Державина

«До рассвета на веки мои не слетает сон…»

До рассвета на веки мои не слетает сон.
О, пойми, о услышь, ты — чей временем взгляд усыплен.
Ты — с натянутым луком, обетам ты неверна,
Разве это клятва аскетов, чье слово закон?
Без тебя мое тело колючки пустыни язвят,
Хоть лежу я на беличьих шкурах, в шелка облачен.
Как к михрабу глаза правоверных обращены,
Так мой взгляд на тебя обращен, лишь в тебя я влюблен.
Сам по собственной воле жертвою страсти я стал.
Стариком в этой школе подростков попал я в полон.
Смертным ядом, из розовой чаши ладоней твоих,
Я, Как сладким гулабом, как чистым вином, упоен.
Я — безумец. Близ кельи красавиц кружусь я всю ночь.
Мне привратник с мечом и копьем его жалким смешон.
Нет, никто и ничто Саади не властно убить,
Но разлукой с любимой высокий дух сокрушен.
Перевод В. Державина

«Не беги, не пренебрегай, луноликая, мной…»

Не беги, не пренебрегай, луноликая, мной!
Кто убил без вины — отягчил свою душу виной.
Ты вчера мне явилась во сне, ты любила меня,
Этот сон мне дороже и выше всей яви земной.
Мои веки в слезах, а душа пылает огнем,
В чистых водах — во сне я, а днем — в беде огневой.
Слыша стук у дверей моих, думаю: это она.
Так мираж умирающих манит обманной водой,
Для стрелы твоей цель хороша — дервиша душа,
Кровь его на ногтях твоих рдеет багряною хной.
Твоя речь, как река, в беспредельность уносит сердца.
Что же соль ты на раны мне сыплешь беспечной рукой?
Ты прекрасна, и роскошь одежды лишь портит тебя,
Кисея на лице, словно туча над ясной луной.
Эту за ухом нежную впадинку ты позабудь,
Ты приникни к поле, пропитай ее красной росой,
Да, тюрчанка соблазна полна со свечою в руке,
В сладком уединенье с тобой, с головою хмельной,
Ты бы вешнего солнца затмила сиянье и блеск,
Если б солнечный лик не скрывала густой кисеей.
Саади, если хочешь, как чанг[70], быть в объятьях ее, —
Претерпи эту боль, чтобы струн своих выверить строй.
Перевод В. Державина

«О утренний ветер, когда долетишь до Шираза…»

О утренний ветер, когда долетишь до Шираза,
Друзьям передай этот свиток рыдающих строк.
Шепни им, что я одинок, что я гибну в изгнанье,
Как рыба, прибоем извергнутая на песок.
Перевод В. Державина

«Если в рай после смерти меня поведут без тебя…»

Если в рай после смерти меня поведут без тебя, —
Я закрою глаза, чтобы светлого рая не видеть.
Ведь в раю без тебя мне придется сгорать, как в аду,
Нет, аллах не захочет меня так жестоко обидеть!
Перевод В. Державина

«Спросил я: «В чем вина моя, что ты не смотришь на меня…»

Спросил я: «В чем вина моя, что ты не смотришь на меня?
Куда ушла твоя любовь и ласковость минувших лет?»
Она мне: «В зеркало взгляни, увидишь сам — ты сед и стар.
Тебе не свадебный наряд, а траурный приличен цвет».
Перевод В. Державина

«Красавица и в рубище убогом…»

Красавица