КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 405337 томов
Объем библиотеки - 535 Гб.
Всего авторов - 146578
Пользователей - 92121

Последние комментарии


Загрузка...

Впечатления

DXBCKT про Дрейк: Поход (Боевая фантастика)

Когда-то «давным давно...» у меня уже была эта книга — поэтому увидев ее на распродаже, я ее тут же (по случаю) приобрел... Т.к «знаменитую черную серию» я пока отложил — решил наконец-то обновить свои ранние впечатления конкретно и о данном произведении...

Берусь спорить что кому-то эта книга покажется весьма прямолинейной — мол, ну о чем тут говорить? Очередная хроника о путешествии из пункта «А» в пункт «Б», с описанием «сопутствующих приключений»... Все так... но (все же) считаю (субъективное мнение) что тут скрыты и иные: более широкие толкования...
С одной стороны — группа наемников (сплоченная целью и лидером) готова идти буквально по трупам … любого кто (вольно или невольно) встанет у них на пути. Надо убрать погранцов (мешающих маршруту) — заразим смертельной пандемией их корабль и (заодно) всю планету... Надо утихомирить «тупых аборигенов» - устроим им кастрацию (в буквальном смысле)... Надо сменить власть на одной из планет — перебьем кучу гвардии, полиции и … мирных жителей (до этой самой «кучи»). Надо... в общем вы поняли.

С другой стороны — все это делается опять же «во благо»... Есть своя мотивация и «своя правда»... да и «оппоненты» тут отнюдь не так «чисты и белы»... Значит что? Цель оправдывает средства?

Самое забавное — что (в течение всей книги) решается вопрос: а как бы героине (наследнице дома) завоевать «свое место под солнцем» (ради чего собственно и затевалось это путешествие). Однако «после благополучного финала» (и убийства кучи родственников) героиня понимает что «воспользоваться плодами победы будет как-то некомильфо»... после чего и покидает планету под чужим именем. Нет — понятно что «она показала себя» и «в будущем» уже никто не осмелиться с ней не считаться... но она (уже видимо) поняла что столь высокое место ей в принципе особо и не нужно... И да! Потом героиня конечно может вернуться... но остался неотвеченным вопрос — а ради чего собственно и был этот «сыр бор и смертоубийства? Ведь «то что действительно ей было нужно» - всегда находилось с ней))

P.S Да и совсем забыл сказать что я (лично) по прочтении книги (не прочитав я резюме самого автора) не усмотрел бы никаких «аналогий» - с «замшелой истории из жанра греческой мифологии» о аГронавтах... (тьфу ты!) о АРГОнавтах))

P.S.S Так же немного позабавило «устаревшее преставление» (в стиле Р.Бредберри) о межзвездном карабле — как о ракете гиганского размера (взлетающей с земли прямо в космос и обратно)... Хотя... хрен его знает «как оно будет» на самом деле))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
PhilippS про Калашников: Снежок (СИ) (Фанфик)

Фанфик на даже ленивыми затоптаную тему. Меня не привлекло.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Александр Агренев

Читывал я сие творение. Поддерживаю всех коментаторов по поводу разводилова в четвертой части. Общее мое мнение на писанину таково: ГГ какой-то лубочнокартонный, сотканный весь из порядочно засаленных и затасканных штампов. Обязательное владение рукомашеством и дрыгоножеством. Буквально сочащееся презрение к окружающим персоналиям, не иначе, как кто-то заметил, личные комплексы автора дали о себе знать. В целом, все достаточно наивно, особенно по части накопления капиталов. Воровство в заграничных банках, скорей всего по мнению автора, оправдывает ГГ. Подумаешь, воровство, это ж за границей! Там можно, даже нужно. Надо заметить, что поведение нынешнего руководства россии, оставило заметный след на произведении автора. Отравление в Англии Сергея Скрипаля с дочерью и Александра Литвиненко, в реальной истории, забавно перекликается с отравлениями и убийствами различных конкурентов ГГ на западе в книге. Ничего личного, это же бизнес, не правда ли? И учителя хорошие, то есть пример для подражания достойный. Про пятую часть ничего сказать не могу. Вернее могу - не осилил. В целом, устал вычитывать буквенные транскрипции различных звуков. Это отдельная песня претендующая на выпуск отдельного приложения, ну как сноски в конце каждой книги. Всякие "р-рдаум!", "схыщ!", "грлк!" и "быдыщ!" просто достали. Резюмируя вышесказанное - прочитать один раз и забыть. И то, только первые три книги. Четвертую и пятую можно не читать.

Рейтинг: -2 ( 1 за, 3 против).
nga_rang про Штефан: История перед великой историей (СИ) (Боевая фантастика)

Кровь из глаз и вывих мозга. Это или стёб или недосмотр психиатров.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Serg55 про Аист: Школа боевой магии (тетралогия) (Боевая фантастика)

осталось ощущение незаконченности. а так вполне прилично, если не считать что ГГ очень часто и много кушает...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Конторович: Черный снег. Выстрел в будущее (О войне)

Пятая книга данной СИ... По прочтении данной части поймал себя на мысли — что надо бы взять перерыв... и пойти почитать пока что-нибудь другое... Не потому что данная СИ «поднадоела»... а просто что бы «со свежими силами» взяться за ее продолжение...

Как я уже говорил — пятая часть является (по сути) «частью блока» (дилогии, сезона и т.п) к предыдущей (четвертой) и фактически является ее продолжением (в части описаний событий переноса «уже целого тов.Котова — в это «негостеприимное времечко»). По крайней мере (я лично) понял что все «хроники об очередной реинкарнации» (явлении ГГ в прошлое) представленны здесь по 2-м томам (не считая самой первой по хронологии: Манзырев — 1-я «Черные Бушлаты», Леонов — 2-3 «Черная пехота» «Черная смерть», Котов — 4-5 «Черные купола», «Черный снег» ).

Самые понравившиеся мне части (субъективно) это 1-я и 3-я части. Все остальное при разных обстоятельствах и интригах в принципе «ожидаемо», однако несмотря на такую «однообразность» — желания «закрыть книгу» по неоднократному прочтению всей СИ так и не возникало. Конкретно эта часть продолжает «уже поднадоевший бег в сторону тыла», с непременным «убиВством арийских … как там в слогане нынче: они же дети»)). Прибывшие на передовую «представители главка» (дабы обеспечить доставку долгожданной «попаданческой тушки») — в очередной раз получают.... Хм... даже и не «хладный труп героя» (как в прошлых частях), а вообще ничего...

Данная часть фактически (вроде бы как) завершает сюжет повествования «всей линейки», финалом... который не очень понятен (по крайней мере для того — кто не читал «дальше»). В ходе череды побед и поражений из которых ГГ «в любой ипостаси» все таки выкручивался, на сей раз он (т.е ГГ) внезапно признан... безвести пропавшим...

Добросовестный читатель добравшийся таки до данного финала (небось) уже «рвет и мечет» и задается единственно правильным вопросом: «... и для чего я это все читал?». И хоть ГГ за все время повествования уничтожил «куеву тучу вражин» — хоть какого-то либо значимого «эффекта для будуСчего» (по сравнению с Р.И) это так и не принесло (если вообще учесть что «эти вселенные не параллельны»... Хотя опять же во 2-й части «дядя Саша» обнаружил таки заныканные «трофейные стволы» в схроне уже в будущем...?). В общем — не совсем понятно...

Домой не вернулся — это раз! Линию фронта так и не перешел — это два! С тов.Барсовой (о которой многие уже наверно (успели позабыть) так и не встретился — это три... Есть конечно еще и 4-ре и 5... (но это пожалуй будет все же главным).

Однако еще большую сумятицу в сознанье читателя привнесет … следующий том (если он его все-таки откроет))

P.S опять «ворчу по привычке» — но сам-то, сам-то... в очередной раз читаю и собираю тома «вживую»)

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
lionby про Корчевский: Спецназ всегда Спецназ (Боевая фантастика)

Такое ощущение что читаешь о приключениях терминатора.
Всё получается, препятствий нет, всё может и всё умеет.
Какое-то героическое фентези.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

По дороге к концу (fb2)

- По дороге к концу (пер. Светлана Сергеевна Захарова) (и.с. vasa iniquitatis (Сосуд беззаконий)) 1.23 Мб, 313с. (скачать fb2) - Герард Реве

Настройки текста:



ПО ДОРОГЕ К КОНЦУ

Письмо из Эдинбурга

Что скажете? Такие вот новости:

Бросил курить и начал, в свои 38 лет,

Писать стихи,

Пить горькую, а так все по-прежнему.

Хук ван Холланд,[1] четверг, 16 августа 1962 года. Несколько часов назад я выехал из Амстердама и теперь направляюсь в Эдинбург, столицу Шотландии, где с 20 по 24 августа по случаю Эдинбургского фестиваля будет проведена International Writers Conference, в которой меня пригласили принять участие. Вот почему я нахожусь в вестибюле первого класса ночного парохода до Гарвича,[2] Duke of York,[3] который отходит где-то через час, в полночь. (Вестибюли кораблей, как бы дорого они ни были отделаны — чего, впрочем, об этом вестибюле не скажешь, — всегда одинаково уродливы. Тот, кто уверен, что скоро наступит конец света, мог бы найти подтверждение этому именно в таком интерьере, стиль которого, по существу, невозможно сравнить с чем-либо существующим в анналах истории.) Плыть первым классом не входило в мои планы, но, из-за того, что я опоздал с бронированием, других вариантов у меня не было. Как вам наверняка известно, путешествие первым классом стоит дороже, но обычно доставляет больше удовольствия, поскольку пространство, щедро отмеренное каждому пассажиру, обеспечивает лучший комфорт. Но не рассчитывайте, что и сами пассажиры окажутся приятными людьми: во втором классе вы еще сможете встретить приличную, богобоязненную публику, в первом же, как на подбор, одно отребье. Последние полчаса я из-за отвращения глаз не могу оторвать от двух сидящих за одним столом закупщиков или их помощников-блядунов; у одного морда что обезьянья жопа, а лицо другого то ужасает своей анонимностью, то пытается выразить чувства и мысли, которых у владельца не может быть по определению, и тем вызывает жалость. Громкие изъявления вроде «I do think you're right here»[4] или «Ah, well, there your are»[5] сопровождаются широкими жестами, задумчивыми поглаживаниями по лицу и отяжеленным фатумом взглядом, ощупывающим пространство вестибюля. Сидят они всего в пяти шагах от стойки бара, но, как большие герои маленького мира, требуют обслуживания за столиком, по отношению к официанту благосклонны и почти ему сострадают.

Между тем, хотя мы еще даже и не отчалили, сортир на углу уже прочно забит и заблеван. На корабле, как всегда, душно, воздух пропитан запахом мазута и подогреваемой жареной рыбы, разнообразными фимиамами военно-морской хандры, и настроения моего он не улучшает. Бодрая парочка — наверное, чтобы избежать моего пристального наблюдения — отсаживается к электрокамину, отличной подделке под дровяной. (При взгляде на него мне вдруг вспоминается отель в Бремене, где, много лет назад, ночью, на лестничной площадке, в вазе, стоящей на маленьком круглом столике, я увидел букет освещенных лампочками роз — не того обычного, вульгарного сорта, который любой может купить на Ньювендайке,[6] а у каждой — иной бутон, каждая роза, так сказать, индивид.)

Тем временем предпринимается попытка оспорить мое утверждение о пассажирах первого класса: в вестибюль входит юноша лет семнадцати, в выцветшем голубом облачении бывалого путешественника автостопом, и некоторое время сидит, жуя яблоко, и беседует со своим попутчиком, который настолько же некрасив, насколько сам мальчик душераздирающе прекрасен; слегка запинаясь, он разговаривает с приятелем хриплым голосом, от которого у меня перехватывает дыхание и пульс бьется быстрее. Он, слава богу, не заботится о том, как выглядит, в порядке ли его волосы, взбитые дождем и ветром в лучшую в мире прическу над его серыми глазами. Мой сказочный принц растягивается на одном из черных кожаных диванов, и тут настает момент, когда официант чувствует себя обязанным вмешаться: есть ли у господина каюта? Нет. Едет ли он первым классом? Нет. В таком случае, он может остаться здесь лишь при условии, что доплатит 16 шиллингов, а еще за несколько шиллингов даже сможет снять койку. Вторая койка в моей каюте не занята. Сквозь меня прошелестела моя вечная мечта, мечта вечерняя, мечта морская. Но как протащить его по всем этим коридорам, где на каждом перекрестке непременно дежурит очередной больной пингвин за столом с разложенным на нем билетами, номерами и ключами? Нахально ухмыльнувшись, парень уходит вместе со своим попутчиком, а я иду спать. Да будет воля Твоя, не моя. Так часто мне приходилось делить с кем-либо каюту, и всегда попадался молодец лет всего-то под тридцать, но уже с толстым и невыразительным лицом, мертвенно-бледной кожей под двумя слоями белья, с очень плохой фигурой и странным мыльным запахом, с галстуком в точечку, — без роду, без племени, без цели в жизни, не понимающий ни одного моего замечания или комментария; так что теперь мне все чаще начинает казаться, что эти люди были мертвецами, приговоренными мстительными земными богами к вечному скитанию по ночным морям. И лучше уж спать одному, чем делить каюту с такими безбожниками.

Пароход начинает вибрировать. Я закрываю дверь, забираюсь под одеяло и пытаюсь прогнать из головы навязчивую и мятежную мысль, не замечая, что проговариваю ее вслух. Пароход отчаливает. «Но если уж ты искупил грехи всего человечества, то почему забыл обо мне — неужели это было так трудно?»


По дороге на Север, суббота, 18 августа. Вчера мы все утро провели в Стоумаркете, который находится где-то в часе езды от Гарвича, на станции нас встретил Тони Г., с ним мы и поехали в Фэлшем, переночевали у него и моего собрата по перу Энгуса У.,[7] а сегодня утром втроем отправились на машине на север. К данному моменту, к обеду, мы проехали где-то три четверти пути. Непроглядный ливень, начавшийся сразу после того, как мы выехали, вынудил Тони снизить скорость из-за плохой видимости, и в течение получаса мы еле тащились, зато потом под чистым небом неслись без остановок со скоростью 140 километров в час. Настроение у нас превосходное, и, что называется, смешинка в рот попала, причем еще с раннего утра. Вот, например, если кто-то из нас вспоминает на редкость по сути своей незатейливый анекдот про Chinaman in the train[8] то мы не в состоянии удержаться и не ржать: все бы ничего, да скулы уже от смеха болят. Расскажу вам эту несложную шутку, чтобы вы сами могли определить уровень ее забавности: китаец едет, значит, в поезде. Уже не первый раз проводник проходит по вагону и, открывая дверь купе, выкрикивает: «You for coffee!.. You for coffee!..» В конце концов, китаец не выдерживает и с яростью отвечает: «Me по fuckcoffee! Me first class ticket! You fuckcoffee!»[9]

Еще мы развиваем тему нескольких, как я назвал бы их. Рассказов о Братьях Наших Меньших, очень даже антропоморфических Sketches From The Animal Kingdom[10] от которых мы оба, У. и я, без ума: бытовая жизнь, что ведут наши пернатые, а также четвероногие друзья, излагается, освещается, и, более того, по примеру теории исторического материализма устами Германа Гортера,[11] объясняется простым рабочим. У. лучше всего удается роль Doctor Owl,[12] не хуже, чем Пашка-Лесной Гномик — одному нидерландскому радиокомментатору. Сегодня на повестке дня — развращение Доктором Совой малолетних пациентов, и это в то время как он является страстным поклонником офтальмологии и эвтаназии. Мы, как говаривала моя мать, упокой Господи ее душу, «разошлись», особенно У.: он в гораздо лучшем настроении, чем вчера, при встрече, когда у него даже лицо все было перекошено и раздуто от нервного напряжения: перед отъездом он хотел закончить и отдать рукопись, но то ли не успел, то ли сделал не совсем то, что хотел. Сочинять романы, писать статьи о литературе и вообще заниматься какой-либо писаниной в Соединенном Королевстве, если к тому же у тебя есть сложившаяся репутация, это вам не игрушки, как в Нидерландах: У. каждую неделю строчит отчеты о просмотре одной телевизионной программы, рассказывает, что он там интересного увидел (причем он может ее смотреть, а может и не смотреть, на выбор), и печатается все это в газете с примечательным названием The Queen.[13] Предпочтительнее оставаться в рамках 200 слов, чем короче, тем лучше, но, вне зависимости от длины отчета, он получает 410 гульденов (четыреста десять гульденов) за штуку. За рецензию размером меньше колонки в The Observer — 480 гульденов, и так далее. И это притом, что в Нидерландах за сотрудничество с газетой или радио писателю — может быть — заплатят 1,62 гульдена в час; в любом случае, примерно вполовину меньше того, что зарабатывает квалифицированный рабочий. Мне сейчас главное — не раздражаться, еще и недели не прошло после последнего приступа белой горячки, но все же есть Божья несправедливость в том, что пишет мне нидерландское министерство образования, искусства и науки рукою одного из своих высокопоставленных чиновников: мол, «участие в этой конференции нидерландских писателей очень важно», предлагая возмещение расходов в размере 300 гульденов за транспорт плюс 250 гульденов за проживание; просто умиляет такая забота, особенно если учесть, что билеты на поезд и пароход, без пропитания в дороге, стоят почти 3 сотни. А потом на 250 гульденов девять дней обедать и семь раз ночевать в стране, где все гораздо дороже, чем у нас, да еще и в городе, который, разумеется, по причине Фестиваля набит до отказа. И, между прочим, культурное представительство родной страны работой не считается, и за это, соответственно, не платят. А о том, что все эти девять дней, которые я провожу вне дома, я продолжаю оплачивать аренду и коммунальные услуги, лучше просто забыть, как и о вынужденном сокращении моих доходов — вследствие, например, отказа от перевода пьесы по причине нехватки времени, возникшей из-за участия в конгрессе. Ладно, они все равно исходят из того, что писатель никогда не может позволить себе куда-нибудь поехать, раз у него ни гроша в кармане, и поэтому магистрат может заставить всех нас плясать под свою дудку. Так оно, к сожалению, и есть, а что меня, в сущности, интересует, так правду ли говорят на многочисленных и бесполезных заседаниях Объединения Литераторов, что нидерландский писатель вообще-то заслуживает лучшего, но до тех пор, пока он ставит себя выше слесаря или водопроводчика и не числится ни в одном из в профсоюзов НЛП,[14] который защищал бы его экономические интересы, он будет получать вполне заслуженные пинки со всех сторон.

К полудню мы пересекаем местность, которую называют The North[15] безотрадную, застроенную частично выработанными и еще действующими шахтами; лежит этот участок к югу от шотландской границы и производит настолько угнетающее впечатление, что — каким бы обеспеченным ни было местное население — он до сих пор являет собой укор капитализму девятнадцатого века. Мне это больше всего напоминает твентские индустриальные районы 25 лет тому назад, только дома еще более скверной постройки, непригляднее и закопченнее, да и люди уродливее. Как раз в этом районе в годы кризиса около 90 процентов шахтеров и рабочих металлоиндустрии были уволены и как раз отсюда в середине 30-х годов голодающие отправились маршем на Лондон. У. рассказывает, что в те же самые времена в крупных продуктовых магазинах Лондона раз в неделю на шестипенсовик давали столько черствых кексов и печенья, сколько покупатель мог унести; народ брал с собой гигантские чемоданы, сумки или пакеты, и еще за несколько часов до открытия магазина выстраивалась огромная очередь, на что отец У. в который раз заметил, что подобные поблажки рабочему классу’, в массе своей слишком ленивому, чтобы хоть что-то делать («The trouble with the work classes is that they simply don't want to work»[16]), обрекали его на полнейшую дегенерацию. Тот еще кадр его отец — наверняка многих выводит из себя, но, однако, не лишен своеобразного шарма. В довольно юном возрасте оказавшись обладателем большого состояния, он всю оставшуюся жизнь провел, занимаясь только конным спортом и теннисом, причем в последнем значительно преуспел и стал знаменит, так что на протяжении долгого времени участвовал в различных международных соревнованиях. Его мнение о разных странах или культурах тесно связано с качеством обслуживания в отелях и еды в ресторанах. Так, о Варшаве, Праге и Будапеште он всегда отзывался очень благожелательно, так как в каждом из этих городов приглашающая спортивная организация заботилась не только о превосходном ужине, но также и о фотоальбоме с красивыми девочками, из которых он мог выбрать себе одну на ночь. Напротив, в Low Countries[17](любое разграничение этих двух территорий — например, на два независимых государства — он упрямо игнорировал) во время его визита в Брюссель еду подавали чуть теплую, организация не торопилась предоставить ему альбомчик, а вместо этого угостила прогулкой по ночному городу и посещением злачного места, где женщина на сцене совокуплялась с собакой. В общем, нижние земли никуда не годятся, и отсутствие какой-либо культуры у жителей подобной страны очевидно. «They агеп't a proper race, you see»,[18] — как явствует из сжатой формулировки отца У.

После любого города природа вокруг кажется более дикой и романтичной, холмы выше, круче и зеленее, всё больше стада круторогих, черноголовых овец, походящих на персонажей сказок или детских комиксов. Чистейшее наслаждение природой гарантировано любому туристу, но тот, кто влачит здесь свое существование, обречен на удушающую скуку, не только в Шотландии, но и в деревнях и городах Северной Англии.


*** отель, утро воскресенья, 19 августа. Отель на границе с Шотландией — куда мы приехали вчера пополудни, ближе к вечеру, и который мы скоро, около половины двенадцатого, покинем для второго и последнего этапа нашего путешествия — представляет собой отделанный коричневыми панелями храм самоубийц. Он располагается внутри выстроенной лет сто назад имитации замка шестнадцатого века, с парапетами, воротами, амбразурами и всем тем, что полагается нормальной крепости. Построено все добротно, так что даже век спустя на здании не найти и малейших следов прошедшего времени. Как образчик совершенно безоружного, честного китча, оно близко к тому, чтобы — по крайней мере, снаружи — заиграть некой чарующей красотой. Чего, в свою очередь, не скажешь о двух вдовах или разведенках, которые отелем управляют, хоть китча в них самих тоже достаточно. Улыбкам нет конца, а старшая, кажется, владелица, изъясняется с таким сугубо вельможным акцентом, который даже меня, довольно слабо разбирающегося в диалектах, наводит на мысль о голландцах — обитателях вилл, что читают «Элсевир»,[19] встраивают камины, но счастья так и не видят: труба не тянет, дети страдают от непонятных приступов рвоты и истерик, а также боятся наступления ночи, и на тельцах их регулярно, как потеплеет, высыпает крапивница. Я не видел здесь голов, подобных Христовым, «с умащенными кудрями и возведенными горе» очами, но то, что каждый служащий отеля носит терновый венец, остается вне всяких сомнений. Стоит только зайти в вестибюль — и увидишь рассаду пенсионеров-игроков в крикет, дебилов-рыбаков и всяких других кретинов в креслах, и сразу почувствуешь волну всепоглощающей жалости не только к человечеству и разным тварям, но к самому Господу. (У. говорит, что это заведение напоминает ему mental horrid,[20] куда его пытались запихнуть после нервного припадка в 1943 и куда его даже привезли, но, услышав чьи-то вопли и увидев искаженные лица каких-то полковников, игравших в пинг-понг, он решительно отказался там остаться.) Несмотря на все это, примечательно, что обслуживание в отеле неплохое. Правда, в моей комнате не было ни раковины, ни даже питьевого фонтанчика, так что мне пришлось ночью выбраться из окна на плоскую крышу, чтобы, пристроившись на краю, между двумя зубцами, отлить вниз, на газон. Сверх того, с водоема поблизости, а, может, с пруда перед зданием, прилетали в гости тучи комаров, слишком маленьких, чтобы гоняться за каждым по отдельности, но от этого не менее болезненно кусающих. (Из-за них открылась заново рана на ухе, которое прокусил Вим, пытаясь усмирить меня во время приключившегося со мной приступа белой горячки, — ухо, которое, между прочим, почти зажило, а теперь вся подушка в крови.) Жизнь — сплошная крестная мука.

Раз уж я все равно начал разговор на эту тему: только что сходил к обедне в местную маленькую католическую церковь. Названия так и не узнал (неохота идти вниз спрашивать). Главное то, что сама по себе церковь — чудовище, снаружи окрашенное в кошмарные пастельные тона. Интерьер лишь подтвердил мое убеждение в том, что только Рим, в отличие от какого-нибудь другого института, наделен бесподобным даром выдумывать богохульственные расцветки. И редко мне попадался такой косо- и большелапый и плоскостопый священник, прыгающий в клоунском наряде такого грязно-желтого и пошло-зеленого цвета, и я еще промолчу о фиолетовых одеяниях прислужников. Круглые, безликие и не смазанные клеем почтовые марки, в которых Бог, если все пойдет по плану; обнаружит свою лакомую суть,[21] хранятся в неправдоподобной конструкции, вроде колыбельки Шалтая-Болтая (по мнению Николааса Круза[22] есть у нее что-то общее с Клеткой Фарадея[23]), которую кто-то — о вкусах не спорят — задрапировал нижней юбкой из марли бутылочного цвета. Я слышал, что в Амстердаме готовят выставку самых уродливых предметов быта. Интересно, разрешат ли когда-нибудь провести выставку самых уродливых предметов религиозного быта, на которой Римско-Католическая Церковь несомненно займет не только первое, второе и третье места, но и удостоится похвалы жюри за чудовищность представляемого на конкурсе. А я еще думал, что созерцание стенной живописи в часовне Пресвятой Богородицы в Хейло было самым ужасным испытанием в моей жизни.

(Агнец Божий, взявший на себя грехи мира, помилуй нас.)


Эдинбург, воскресенье пополудни. Поездка через несколько шотландских городов предвосхитила наши впечатления о столице и подготовила к тому, что нас здесь ожидало: ни одного открытого кафе или ресторана — воскресенье на дворе. А если бы им совесть позволила, они бы и отели закрыли, а постояльцев выставили на двадцать четыре часа на улицу. Но нельзя, и отели открыты, и, соответственно, доступны их вестибюли и бары. Это не означает, что они доступны для всех и в течение целого дня. Нет, что-нибудь выпить здесь вы сможете только от полудня до трех часов дня, и лишь при условии, что вы не местные и запишетесь в гостевой книге как bona fide traveller.[24] Так себя все и называют. Знаю, знаю: многие шотландо- и англофилы называют такие штучки «интересными» и «милыми» национальными чертами. Ничего милого в этом нет. А очень даже хуево и по степени вызываемого раздражения сравнимо только с реакцией на то, как большинство англичан относятся к сексуальной морали — ведут себя как хихикающие, непослушные школьники. Я считаю, что человек создан для достижения полной зрелости, а не для того, чтобы застрять на фазе подросткового периода. Короче говоря, вот он, первый настоящий источник гнева, укрощаемый лишь взглядом на Эдинбург, который я хорошо помню еще с тех пор, как побывал здесь лет десять назад, и который без малейшего сомнения может быть назван прекраснейшим городом Европы.

У меня нет ни одной бумажки, программки или буклета, имеющего отношение к International Writers Conference, но У. утверждает, что знает, в каком именно отеле для меня забронирован номер. И он оказывается прав: в самом деле, в отеле на улице Минто, куда мы зашли, присутствует броня на мое имя. На первый взгляд — опрятный отельчик, чистая комнатка с двумя кроватями, множеством шкафов и современной стальной раковиной, в которой будет удобно стирать рубашки, носки и трусы. Все вымыто, но, что касается расцветок, интерьер напоминает вестибюль на пароходе: блекло-зеленые покрывала и шторы, шкафы и кресла под старину, кремовые деревянные панели на фоне розовых стен. Зато мне, хоть я и не просил, дали ключ от входной двери отеля, потому как «может случиться, что поздно вернетесь».

Распаковав чемоданы и освежившись, я сижу тихонько в комнате, прислушиваясь к шуршанию шин по асфальту. Странное чувство, вроде: «Когда придут за мной папа с мамой?»


Эдинбург, воскресенье, вечер. Собрав все силы, хочу, несмотря на хмель в голове, попробовать изложить на бумаге все произошедшее за последние полдня: в первую очередь, в назидание читателям, но в основном потому, что вскоре память о событиях превратится в легкую дымку и я уже не смогу и пары слов связать.

Под вечер из уст меланхолической дамы — имя ее я уже благополучно забыл, но проживает она в этом же отеле, не писательница, однако связана с организацией Конференции (через несколько минут после знакомства она объявила, что очень часто и обоснованно мечтает о смерти), я внимаю, что пропустил официальную церемонию открытия Фестиваля, которая проходила в три часа дня в соборе Сент-Джайлс, но еще не все потеряно, так как шотландское отделение организации ПЕН[25] устраивает прием — где-то, к счастью, недалеко отсюда, в семь часов. Оставшееся время я употребляю на стирку рубашек и нижнего белья, составление и отправление письма Вими и на пешую разведку окрестностей; на середине пути начинается дождь. Укрыться от дождя можно только на крыльце, потому что все закрыто наглухо. Я тащусь назад в отель, просматриваю в вестибюле записи в гостевой книге за последние два дня на предмет обнаружения земляков и выясняю, что вчера вселились два нидерландца — поэт, эссеист и театральный критик Г. и критик иностранной литературы, а также эксперт по части цензуры, доктор X. Это означает, что Джон К., организатор Конференции, проигнорировал мою письменную просьбу не селить меня под одной крышей с соотечественниками. Я ничего не имею против Г. и доктора X., так что пока, к счастью, все в порядке, но, в любом случае, такая просьба — не пустяк. Меня мало что так раздражает, как нидерландцы заграницей. Они отказываются говорить между собой на каком-либо языке, кроме родного, даже в присутствии хозяина дома, и постоянно жалуются на качество еды и на погоду. Мне наплевать на еду, и смысла в нытье о погоде я тоже не вижу до тех пор, пока не выдумали способа каким-то образом на нее влиять.

Пару часов до приема, когда времени оставалось уже слишком мало, чтобы что-нибудь предпринять, я провожу неподвижно, уставившись в одну точку. Не холодно. Дождь кончился, но поднялся сильный ветер. Ветер разносит и искажает шум уличного движения. Время от времени небо проясняется и твердь земную заливает нереальный, желтый свет, а небо выглядит угрожающе, как на гравюре: стоит «погода для народа», когда начинается и замыкается в круг процессия воспоминаний. Но сегодня все спокойно: Universi Pavor Postmeridionalis[26] пока не пристает, я даже могу резко обернуться без того, чтобы видеть Лицо, всегда ускользающее от моего взгляда. Голоса, конечно, как обычно присутствуют, но что вы хотели в такой обстановке. Будем честны, пока все спокойно. В этот раз, кстати, общение с голосами сложно назвать разговором: это, скорее, лепет неизвестного, которому я случайно подал вышедшую из употребления монетку, а он теперь не успокоится даже в гробу. Нужно просто перекрывать их своим голосом — самый лучший выход. Так что я начинаю громко разговаривать сам с собой, варьируя высказывания «Мертвых надо хоронить, мертвых надо хоронить» и «Боже мой, что за мука». Замечаю, что время проходит довольно быстро. Нужно протолкнуть себя через эту муть, хочешь ты того или нет. Скоро я пойду на вечеринку. Думаю, хуже, чем сейчас, там не будет.


На приеме ПЕН-центра я достаточно быстро понимаю, что здесь не повеселишься. Херес и красное вино, на мой взгляд, на вечернем приеме вообще неуместны, но шотландцы — и это не просто слухи — всегда были скупердяями. Большая, в викторианском стиле комната, увешанная картинами, заполнена делегатами и членами шотландского отделения организации, многие из которых разгуливают в кильтах. Я причисляю себя к людям широких взглядов, но мужчина, по собственной воле надевающий юбку, вызывает во мне презрение и отвращение.

Писатели очень уродливы: их фотографии в газетах, на которых они предстают вам с задумчивым выражением лица, с рукою под подбородком, сняты обычно двадцать восемь лет назад при благоприятном освещении. Стоит их рассмотреть в натуральную величину, в реальности, и все выглядит иначе. В этом отношении тут все так же, как и в Нидерландах. И здесь, как и на собраниях Объединения Литераторов, просто кишмя кишит перезрелыми дамочками, году эдак в 1926 опубликовавшими какую-нибудь не читабельную имитацию романа в импрессионистском духе и теперь, превратившись в самый настоящий гриб, состоящий в основной массе своей из огромного бюста, они паразитируют на Объединении и цепляются за него, как за собственную жизнь, поставив единственной целью кваканьем и обструкцией блокировать любые практические предложения. Им бы о Смерти подумать, о червях, но вместо этого они маневрируют по комнате, подобные военным галеонам, заправляясь двумя-тремя бокалами вина за вечер. Ускользнуть от них трудно. Одна из них быстренько — заметив, что я несколько растерянно стою в сторонке, — перекрывает мне пути к отступлению и интересуется, предварительно глянув на бирку с моим именем, приехал ли я из Голландии. Как раз это на моей бирке и написано, так что вопрос риторический. У меня хватает духа остаться приветливым, несмотря на отвращение, которое меня переполняет при созерцании этой старой перезрелой бутылочной тыквы, закутанной в заношенную шерсть, с угрожающе выставленными, увешанными — конечно же! — брошками из мшистого агата, кровавого коралла и черного янтаря громадными губчатыми сиськами, животворный источник в которых иссяк эдак с полвека назад, и теперь только Рак готовит там к марш-броску свои легионы.

Где именно я живу в Голландии? В Амстердаме, естественно. Какое совпадение — how interesting![27] — она бывала в Голландии, и не раз! Нет, не в Амстердаме. Зато в Гааге! Да, точно, в Гааге, и что же она там интересного увидела или посетила? Увидеть ничего, естественно, не увидела, но вот в ресторане отобедала. Кухня, кажется, была Indonesian[28] и все было very nice,[29] даже extremely good.[30] Это было — совершенно точно — на какой-то очень длинной улице, самой длинной в Гааге, как ей рассказывали. Как же называлось это восхитительное блюдо, которое она попробовала… На… На… На?.. Да, она уверена, что оно как-то по-особенному называлось… А знаком ли я с тем-то и с этим-то? Выудив из кошмарно исковерканных ее произношением данных нечто, имеющее смысл, я с удовольствием сообщаю, что соотносящуюся с этим женским именем персону — без сомнения, какую-нибудь навозную жучиху, тискающую какой-нибудь Schund[31] в дамских журнальчиках, — не имею чести знать. Тогда она опять начинает вспоминать название той длинной, самой длинной улицы в Гааге. Слава Богу, кто-то ее случайно толкает, и я быстро ускользаю. В дальнейшем еще одиннадцать человек, из них три дамы, заговаривают со мной; ото всех я услышал, с мельчайшими вариациями, одно и тоже. Что-то вроде второсортного туризма: но, Боже мой, нужно ли тащиться за тысячу километров, чтобы услышать вольный перевод сплетен, которыми ты ежедневно можешь наслаждаться в месте проживания при посещении какого-нибудь молочного магазина?

На номере одиннадцатом я сорвался.

— Да, старая блядь, совершенно верно, — дружелюбно кивая, сказал я по-нидерландски украшенному ленточками шотландскому трансвеститу, который обливал меня своей пустой болтовней вперемешку со слюной, брызжущей сквозь коричневые, частично стертые зубы.

— I beg your pardon?[32]

— Да пиздеж все это, вот что я хотел сказать, — уточняю я. — Вы меня очень утомляете. Советую держать тупую пасть на замке. Но это только совет.

Потом я некоторое время стою, уставившись перед собой в одну точку, сосредотачиваясь перед последующей разведкой оставшегося пространства. Не я один болтаюсь по зданию, и когда, в конце концов, выхожу на огороженную плоскую крышу, то констатирую, что здесь — вероятно, по причине удушливой атмосферы внутри — довольно много народу. Солнце почти зашло, и над землей в парке, где располагается здание, плывет марево. Uber alien Gipfeln ist Ruh[33] Ну, что я злюсь или нервничаю? О, Вечный, встретиться бы с Тобой лицом к лицу. Дешевенькое, переохлажденное вино все же сделало свое доброе дело: настроение у меня улучшается. Меня даже не раздражает плохой английский — ненамного менее basic,[34] чем Me по juckoffee! того китайца, — на котором смертельно больная обезьянка Н. — не участник нидерландской делегации, но посланник нидерландского еженедельника — пытается донести свою мысль.

Вскоре наступает момент, когда пора подумать о транспорте на следующую вечеринку. Она начинается в 9 вечера в другой части города и организована Шерифом и миссис Уилсон. Я отправляюсь туда с парой коллег на машине и вхожу, как только мы находим нужный адрес, в квартиру, расположенную на верхних этажах современной высотки. Здесь также угощают красным вином, но разливает его приятный мальчик, без кильта, сын хозяев дома. Отец, к сожалению, отсутствует и передает всем свои искренние извинения: ему пришлось выехать этим вечером, чтобы завтра утром, где-то в дальней стороне, быть судьей в каком-то деле (предположительно, чтобы приговорить двух безобидных, но сожительствующих друзей к десяти месяцам тюрьмы). Решительно милые люди, потому что, подобно нашему Искупителю, лучшую выпивку они сохранили напоследок — хотя и с ограниченным радиусом распределения, а именно на кухне, — они щедрой рукой разливают джин с тоником. Дальше не было ничего достойного упоминания, за исключением очень оживленного разговора со старым Л. П. Хартли,[35] который, уезжая, не в силах был найти собственное пальто в куче верхней одежды гостей, сваленной в коридоре, и, после продолжительных поисков и нырков под вешалку, бормоча «…Looks like it …well, a coat is a coat…»,[36] осторожно спустился по лестнице, завернутый в чужой дождевик. Я записываю все это, сидя на сосновом кухонном столе. Завтра посмотрим, ерунда получилась или нет.


Эдинбург, понедельник, 20 августа. (Все, что я написал вчера вечером, конечно, слегка истерично и отчасти поверхностно, но формулировки мне нравятся, особенно учитывая сложную обстановку их зарождения; так хороши, что текст читается одним духом, мне пришлось связать по смыслу лишь одно одинокое дополнительное предложение и только в одной фразе исправить единственное число на множественное — так что в знак триумфа Духа надо всем сущим я оставляю написанное в первозданном виде. Кстати, в противном случае можно продолжать исправлять до бесконечности.)

Сегодня в половине третьего состоялось открытие Конференции. Для меня лично множество различных аспектов остаются невыясненными, к тому же у меня до сих пор нет ни программы, ни какого-нибудь поясняющего печатного листа. Кто, наконец, все это организовал, кто составлял списки приглашенных, кто выбирал предмет обсуждения — остается для меня тайной. Оказывается, в тихом омуте Конференции черти водятся и все пребывают в состоянии, как говорится, борьбы за власть. Как болтают злые языки, все это организовали ради чествования писателей определенного жанра, а также фонда определенного издательства. Чествовать будут с нетерпением ожидаемую группу французских авторов под предводительством Роб-Грийе,[37] которые пишут в стиле nouveau roman.[38] По какой-то причине Энгус У. очень беспокоился об их участии в Конференции и, как он сам мрачно поведал, уже две ночи глаз не мог сомкнуть, то и дело вскакивая и записывая возникающие в его голове упреки в их адрес и предполагаемые контраргументы. В его — действительно, несколько параноидальном представлении — Роб-Грийе со товарищи хотят узурпировать власть над литературными обществами Западной Европы и запретить право на существование традиционных форм прозы. Последние пару дней я безрезультатно пытался его переубедить. Во-первых, Роб-Грийе — бестолочь. Во-вторых, я думаю, что дать какую-либо артистическую оценку его произведениям и произведениям его последователей возможно только в том случае, если б хоть кто-нибудь был в состоянии их прочитать, а все мы знаем, что их книги настолько же нечитабельны, насколько невидимо новое платье короля. Смогут ли подобные индивидуумы донести до нас в процессе дебатов на конгрессе какое-либо высказывание, достойное хотя бы восьми секунд размышлений над ним? Эти крикуны и, скорее всего, истинные представители французского духа из-за своей лени и глупости наверняка и десятка слов на английском не выучили. Но о чем это я: вся группа Роб-Грийе отказалась приехать, так что это неактуально.

Отказов, кстати, довольно много. Руководство организации, на мой взгляд, совершило непростительную ошибку, объявив заранее, кто из знаменитостей будет приглашен. После сообщения в газетах, что приглашена та или иная звезда, с точки зрения рекламы знаменитости уже и ехать не обязательно — не присутствовать выглядит даже шикарней. По меньшей мере, человек двадцать — а среди них такие громкие имена, как Моравиа, Сартр, де Бовуар и Эренбург — ответили на приглашение отказом. Набоков объявил, что он «не желает делить с Эренбургом одно помещение и дышать одним с ним воздухом». Уважительная причина, но лучше бы он все же приехал, потому что кроме трех югославов, которые появятся наверняка, и одного поляка, который якобы еще в дороге, со всей коммунистической территории никто и не собирается участвовать. Коммунистическая система не любит конференций, за исключением тех, в которых тексты речей написаны заранее и размечены паузы для аплодисментов, и все уверены в преобладании умеренных самообвинителей и долой-нас-христиан. Тот, кто не понял этого до сих пор, никогда об этом и не догадается. Но меньше умозрительности; для начала — как можно больше фактов.

Я предполагаю, что количество участвующих писателей колеблется между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Здание, в котором в течение пяти последующих дней будут проводиться заседания, называется McEwan Hall[39] и, хоть внешне и не очень похоже, но своей внутренней сферой напоминает Концертный Зал в Амстердаме. Основное отличие в архитектуре, не считая того, что местное здание — больше по размеру, это то, что оно круглой формы и, подобно Городскому Театру в Амстердаме, в нем имеются амфитеатры и галереи. На трибуне находятся три очень длинные, разделенные каждая на три части, лавочки для хора, одна выше другой, уродливые и наверняка неудобные, но с несомненным положительным качеством: когда садишься или встаешь, то шума при этом меньше, чем от обычных для таких залов сидений. В одной из верхних галерей, в стеклянной будке, восседают две дамы-переводчицы, и все мы получаем наушники и приемник, который посредством переключателя доносит до нас либо оригинальную речь выступающего на французском или английском, либо синхронный перевод на один из этих языков. Аудитория вмещает около 2000 человек, и — не понимаю отчего, да и вы, наверное, не понимаете — все места заняты.

Сегодняшний предмет обсуждения — The Novel Today.[40]Даже не предмет обсуждения, а, скорее, бездонная дыра. Хотелось бы когда-нибудь увидеть определение понятия novel. Разве возможно без определения самого понятия сказать что-то вразумительное о современном романе? Но пытаются. Энгус Уилсон представляет первый доклад: весьма дельный обзор английских литературных традиций, согласно которому, с бросающейся в глаза неизменностью, непорочная деревня должна защищать истинные жизненные ценности от коррупции большого города. Вымышленность, мнимость подобного противопоставления положила конец традиции, в результате чего многие писатели, уверенно чувствовавшие себя на этом поприще, оказались теперь в замешательстве. Угрожают ли роману современные средства коммуникации? Роман в виде беглого, непритязательного развлечения для публики будет несомненно уничтожен телевидением, но Art Novel,[41] индивидуальный по форме и взглядам и свидетельствам, содержащимся в нем не должен, по мнению Уилсона, страшиться этой угрозы. Звучит очень убедительно, и было бы просто замечательно, если бы все оказалось правдой, но так ли это? Не приведет ли низкое качество телевизионных программ к тому, что со временем обыватель перестанет воспринимать то, что потребует от него хоть каких-то усилий, пусть даже самых ничтожных? Не хочу выглядеть пессимистом, но мне кажется, что эта версия имеет такое же право на существование, как и предыдущая. Конечно, литература выживет, но насколько сузится круг ее влияния и насколько ничтожным будет духовный и материальный контакт — контакт, которого и сейчас уже практически не существует — с государством и обществом? Ни Уилсон, ни один из выступающих этот вопрос не затрагивают.

Мэри Маккарти, американская писательница, романистка и критик, болтает минут пятнадцать, но вот о чем, хоть убей, не знаю. И непонимание мое не связано с ее американским акцентом, нет, но с тем фактом, что большинство американцев разворачивают свои мысли в совершенно отличном от европейцев ритме, так что нам частенько начинает казаться, что они совсем ничего-то и не утверждают. В письменном виде, если появляется возможность самому выбрать скорость впитывания информации, выясняется, что им есть о чем рассказать и что это действительно достойно внимания.

Мой земляк Г. выходит к трибуне с коротким и информативным вступленьицем, в котором выражает надежду, что мир Коперника и Мультатули[42] будет открыт заново. Выступление, достойное награды, и ни одна собака не заинтересовалась. Нет, народу нужен блеск и сама себе перечащая так называемая веселуха. Ее можно в изобилии найти в выступлении Генри Миллера. (Для меня до сих пор остается загадкой, почему кто-то когда-то серьезно воспринял сочинения этого самовлюбленного хвастуна, ведь основой вдохновения ему служит помесь утомляющих попыток разоблачения и последующего избиения мещанства с зачатками теософии родом из Западной Фрисландии 1910 года, и все это неудобоваримо изложено; я очень хотел бы описать несоответствующую возрасту бодрость этого старого лесного ебаря, который в своем крестовом походе против недалекости мышления сам стал инкарнацией ограниченности.) Толпа напрягается в ожидании: что же скажет о романе пророк? Мелькают тысячи вспышек, быстрее и быстрее, некоторые спотыкаются в своем рвении не упустить, навсегда запечатлеть на светочувствительной пленке момент, когда оракул из Калифорнии обогатит мир еще одним перлом.

— Well, — говорит вечный юнец, — I want to tell you that I have been walking around a great deal in your beautiful city, and that I’ve been looking at such marvelous paintings in your galleries! I would say: let us talk about painting. Let’s not talk about the novel, it’s been dead for at least fifty years.[44]

Какие уникальные и истинные слова! Бессмысленно упоминать, что эта чушь была встречена шквалом аплодисментов. Я же тем временем подсчитал, что на деньги, затраченные на то, чтобы заполучить этого старого хуя аж из Калифорнии, можно было бы целый год содержать двух студентов, или дать два заказа художникам, или администрация района или края могла бы оплатить картину или скульптуру. И можете назвать меня брюзгой, потому что я считаю, что определенные нормы необходимо уважать; потому что я считаю, что приглашение к участию в конгрессе — если уж такое приглашение принимается — обязывает человека вести себя на этой конференции прилично.

Остальные доклады в массе своей подобного же рода, в лучшем случае представляющие собой расплывчатые излияния. У микрофона — участник югославской делегации. Дамы наверху прилежно переводят его французский, но ни одно предложение до меня не доходит, за исключением утверждения, что у рабочего класса Югославии совсем иные — естественно, для нас непонятные и несравнимые с нашими — проблемы. Короче, Бог превратился в брошюру и доставляется вам на дом. Не успел оратор сказать и пары слов, как с югославской стороны стола уже полетели записки председателю заседания, который тут же просит присутствующих учесть, что выступающий говорил не от имени всей югославской делегации. У меня начинает закипать кровь. Почему никто не встанет и не скажет, что ни от кого здесь и не ожидают, чтобы он говорил «от имени делегации»? Я осознаю, но слишком поздно, что сам должен был это сделать. В это время политические умники-астрономы замечают напряжение в отдаленной от нас многими световыми годами группе и даже утверждают, что югославский оратор сказал что-то очень смелое. Возможно, но я это как-то пропустил.

Вторая половина дня пролетает удивительно быстро. Терпение и внимание публики просто изумляют, других слов я найти не могу. Если народ собрался только для того, чтобы взглянуть вблизи на знаменитых писателей, то через короткое время интерес бы уже потух. Литература, похоже, все еще интересует некоторых не вполне безнадежных людей.

После заседания я знакомлюсь с писателем Ф., который присутствует на Эдинбургском кинофестивале в качестве культурного атташе Нидерландов, и он приглашает нас — моих соотечественников Г., старого литературного вундеркинда X. М… больную обезьянку Н. и меня — в отель The North British чтобы там, по его словам, «малость употребить».

Малостей оказывается весьма немало, употребляем мы слишком быстро, потому что время поджимает: в шесть часов вечера нам опять идти на вечеринку к художнику Тому Митчеллу. Там, добравшись вместе с остальными на такси, при созерцании раскинувшегося под окнами квартиры в многоэтажке и ласкаемого солнцем Уоррендерского парка, я начинаю что-то слишком углубляться в мысли о бренности бытия, а это в свою очередь приводит меня к осознанию, что скоро я напьюсь в стельку. Я решаю поменять курс поведения и временно перехожу на тоник. Прием здесь самый сердечный. Хозяин, молодой человек с седой бородой, явно неплохо зарабатывает своими художествами, образцы коих, развешанные по стенам, не производят на меня особенного впечатления, но и не внушают отвращения; на ремонт и модернизацию квартиры он потратил штук десять, не меньше, прикидываю я, сидя в плетеном кресле, ноги утопают в медвежьей шкуре, оценивающий взгляд скользит по комнате. Бородач проходит мимо каждые минут пять с подносом, уставленным батареей бутылок, и «довольствуется судьбой, сколь то возможно, и бестревожен к вражде любой»,[45] несмотря на то, что в коридоре уже кто-то рыдает. Что, судя по опыту, отличает вечеринки в Соединенном Королевстве, так это длительные объяснения или регулярные фонтаны слез вместо обычной жажды разрушения или драки.

В помещении народу стало поменьше, и я, сидя на диване, вступаю в оживленный разговор с Мюриэл Спарк,[46] которая клянется, что я «могу попасть куда угодно, если только предупрежу заранее того-то и того-то, что хочу побывать на том или ином спектакле или концерте». Я благодарю ее за милый совет, хоть и очень рад, что никуда не хочу и не собираюсь тратить время на подобные мероприятия фестиваля. Со мной заговаривает невероятно толстый молодой шотландец в кильте и рассказывает, что хочет стать писателем, но что он «еще очень молод и только начал» и что каждый вечер в постели он говорит сам себе: «Arthie, Arthie, you've been eating far too much again today. And you've been drinking far too much, too, my boy».[47] И все это подано на странном — похожим на неправдоподобный гронингский[48] вариант английского — языке, который они называют шотландским. И только мне удается прийти в себя и побороть охвативший меня ужас, как он открывает набитый бумагами портфель из свиной кожи и раскладывает передо мной годовой выпуск литературного журнала на гэльском. Великая Тоска овладела бы мной даже в трезвом состоянии: я вдруг проникаюсь сочувствием ко всем этим ткачам-рукодельцам и мастерам художественных изделий и пролистываю издания, безуспешно пытаясь обнаружить смысл хоть в одном слове из текста.

— По возвращению того, о ком сказано, что он придет подобно вору в ночи, будут преодолены все языковые барьеры, — изрекаю я, вовсе не держа за душой попытки выставить его дурачком. — Esperanto parolata[49] И я готов скорее зарыдать, чем засмеяться, в то время как «Арчи» обтирает платком лицо, по которому неудержимым потоком струится пот. Соотечественник Г. улавливает критический момент и подходит спросить, собираюсь ли я с ними: вместе с Н. и М. они отправляются ужинать в городе. Я соглашаюсь, хотя больше всего мне хочется добраться до отеля и залезть в свое гнездышко, но осознаю, что лучше воспользоваться этим предлогом, если я хочу уйти без потерь. Таким образом, мы оказываемся в довольно гаденьком ресторане, с завышенными ценами, с преувеличенной заботой официанта вроде нарезания и подогрева блюд и разлива вина из кувшинчика, вопросов о том, было ли господину вкусно и так далее. Не хватало только повара в колпаке, который должен был прийти поболтать. Меня и так тошнит от ресторанов; по моему убеждению, человек должен принимать пищу один, украдкой, предпочтительно сидя за джутовой ширмой, более того, пища должна быть самая простая: сырая морковь, вареное лошадиное сердце и сырая репка, разложенные на не пропускающей жир упаковочной бумаге, с пачкой газет под ней. Есть в присутствии десятка других, да еще и незнакомых людей для меня в сто крат хуже, чем в их же присутствии совершить половой акт. И позволить обслуживать себя за деньги незнакомому человеку, которому ты, быть может, противен, — это грех, и грех ничем не оправдываемый. Но на свете много людей, думающих иначе. По всей видимости, ни один из сотрапезников не разделяет моих принципов. Я пробую примерить на себя и понять их чувства и убеждения, и очень внимательно наблюдаю за больной обезьянкой Н., который ничего не может заказать без как минимум шестиминутной словесной битвы с официантом. Это просто зачаровывает: как же так получается, что человек, который моложе меня на десять лет, выглядит лет на двадцать старше, да и не человек уже, а, скорее, человечек, чья связь с творением божьим ограничивается едой и питьем? На каком году жизни лучше забивать раков, варят ли их быстро, долго, с солью, с небольшим ее количеством или без, а греческие блюда из баранины, которые на юге страны можно попробовать, на севере нет, а вне Греции иногда, если соблюдаются определенные условия, — Боже, помоги! — но их, к сожалению, редко готовят по правильному рецепту; кларет должно подавать шамбрированным, но все же чуть прохладней, чем, например, божоле и так далее, и тому подобное, И так без конца. Из всего, что он заказал, ему, естественно, ничего не понравилось: розовое вино слишком теплое, черепаховый суп скис, к копченой форели он едва притронулся, утверждая, что «она безвкусная», а больше половины основного блюда — забыл, что именно это было — он оставил на тарелке. «Наверняка, сын безработного», подумалось мне вдруг. И при этом он разговаривает о женщинах в том же духе, что и о куропатках с трюфелями или о зайчатине в винном соусе.

После посещения Festival Club — закрытого общества, членами которого мы временно имеем честь быть, — место, вполне достойное сравнения с Americain,[50] только просторнее, не такое мрачное и не так накурено, — выпив кофе, мы с Г. шагаем по дороге к нашему отелю, оставляя город и его ночную скорбь в распоряжение Н. и М.


Эдинбург, утро вторника, 21 августа. Сегодня утром шатался по Эдинбургу. Похмелье проявляется, но не головной болью, а повышенной чувствительностью к Резким Движениям, Пятнам, Страху Высокого Небосвода, а также неотвязной мыслью о том, что кто-то поджидает за углом с целью всадить в меня Нож. Лучший способ борьбы с такими «посещениями» — сказать: «Чему быть, того не миновать, мне все равно». А если уж страх насилия становится таким сильным, что возникает желание бороться за свою жизнь, значит настал момент — по крайней мере, если верить предписаниям врачей — быстренько съесть кусочек или ложку сахара, потому что такое бешенство как-то связано с недостаточным уровнем сахара в крови. И тут я вспоминаю, что утром не съел ни кусочка хлеба — вот вам, пожалуйста. Завтрак в отеле, кстати, был великолепен: для начала дольки очищенного грейпфрута, который моментально дарит свежесть сухой, отдающей говном и ржавчиной ротовой полости, потом тарелка каких-то синтетических на вкус жареных сосисок, хорошо прожаренная яичница из двух яиц и жареный бекон. Более того, большой чайник с крепким, совершенно не-британским кофе. Но что-то не то — и в этом я согласен с доктором X. — с жиром, в котором все это жарят: после еды чувствуется какая-то тяжесть в желудке. Я думаю, что хозяйка отеля встает раненько утром и едет на велосипеде минут эдак сорок пять, на голове пластиковая косыночка для защиты от сил природы, чтобы, простояв в очереди, купить просроченный, временно дозволенный к продаже государственными инстанциями жир за 6 с половиной центов за фунт. Обязательно что-нибудь подобное, в этом я с доктором X. полностью согласен. Сегодня утром в столовой гостиницы он рассказал мне, что попросил вчера, чтобы ему подали утром два вареных яйца вместо двух жареных, и к ним, оговорил он отдельно, но вероятно не слишком определенно, запеченные сосиски и жареный бекон. То есть, все, как обычно, только вместо жареных яиц вареные, очень легко запомнить, как он думал. Да, ему подали вареные яйца, но остальных блюд не было и следа. После того, как он попытался прояснить ситуацию, у него забрали вареные яйца, а впоследствии принесли обычное, полное меню, все жареное. Не мог бы я ему объяснить, в чем дело? Я известил его, что существеннейшей его ошибкой было то, что он слишком легко отнесся к проблеме в целом. Отрепетировал ли он свою просьбу перед зеркалом? Держал ли он правильно подбородок? Как он пробовал произнести предложение: сидя или шагая по комнате? А интонация? Было ли это сказано решительным и в тоже время достаточно безразличным тоном во избежание возникновения суеты? Он обо всем этом даже не подумал. Ну, парень, будешь теперь есть яичницу. А не мог бы ты попросить за меня, Герард? Да, мог бы, даже хотел бы, но что, если этот маленький трюк обнаружат и все поймут, что не я, а совсем другой человек — тот, кто уже, кстати, пытался внести раздор в систему — без всякого на то права завтракает двумя вареными яйцами?

Тогда доктор X. начинает свирепствовать по поводу погоды, ругаясь, что «кто ее здесь только делает, я б его» и так далее. Действительно, каждое утро за окном небо чернильного цвета, а свистящий ветер налетает порывами. Добавьте к этому еще тот факт, что каждое утро в восемь двадцать на противоположной стороне улицы на остановке автобуса стоит и ждет моя мать, которая умерла два года назад. Доктор X., который за последние десять лет ни разу не проводил свой отпуск в Нидерландах или другой северной стране, с погодой смириться не может. «Но хотя бы не холодно», стараюсь я его утешить. Он сникает окончательно. Он скоро умрет. Не мог бы я позаботиться о том, чтобы его похоронили в Нидерландах, а не здесь?


Пока я прогуливаюсь, раздумывая обо всем этом, недалеко от памятника Вальтеру Скотту, на который я не решаюсь забраться из-за боязни высоты, я вдруг встречаю Ф. с толстым каталогом художественной выставки Сони Хени[51] под мышкой. Я не сразу его узнаю, что мне свойственно, но обычно раздражает тех, кого я не замечаю. Ф. не подает и виду, я в нем еще не совсем хорошо разобрался, в любом случае, он производит впечатление человека слишком много пережившего, чтобы волноваться о мелочах — усталого, скептичного, но, к счастью, не циника. В настроении ли я «что-нибудь употребить»? Почему бы и нет. Мы пытаемся найти путь в общей суматохе движения, что Ф., оказывается, удается еще хуже, чем мне. Автомобили ездят на небольшой скорости, но в городе пробки из-за того, что по улицам марширует корпус шотландских волынщиков. Ф. в нерешительности мечется туда-сюда, как ненормальный, чем и вынуждает водителя одной легковушки так резко затормозить, что сзади ее слегка подталкивает автобус. Насколько неуважительно я покачиваю головой, оценивая его ужимки и прыжки, настолько я поражен эффективностью, с какой Ф., сняв шляпу, немедленно находит свое место среди торопящейся, серой толпы, и взгляд его ни шаловлив, ни ожесточен, а, скорее, вдумчив, как морда кота, который сидит на горшке. Он постепенно отступает назад, пока не присоединяется ко мне. «Это нынешнее движение на улицах…» — единственный его комментарий.

В Festival Club я заказываю — без двадцати двенадцать — сухой херес, но его подают только с полудня, поскольку и в закрытых клубах действуют государственные правила. Что за страна, и кто все это выдумал? Короче, кофе, который я считаю единственной достойной альтернативой, дает мне возможность употребить немного сахару и остановить покачивание пола, который возомнил себя палубой гигантского корабля. Страх меня милосердно отпустил, и я вновь люблю почти всех без исключения. Оказывается, что никто не собирается на заседание сегодня пополудни, так как заявленный предмет обсуждения — Scottish Writing.[52] Предполагаемое малочисленное присутствие делегатов я нахожу досадным и невежливым по отношению к шотландцам, так что решаю непременно пойти на заседание. Ф. всю ночь развлекался и собирается обратно в отель, чтобы подремать пару часов после обеда, а я двигаюсь в направлении AlcEwan Hall чтобы в пристройке здания, где располагается Men's Union[53] (полагаю, аналог нашего А.М.В.И.[54]), пообедать вместе с другими членами делегаций в специально для нас забронированном зале. Обед явно не по вкусу моим собратьям по перу, но для меня является каждодневной радостью. Еда, приготовленная, видимо, немногочисленным персоналом еще за несколько часов до обеда, соответствует требованиям, которые человек может предъявить к пище: служит для утоления голода, получения энергии для тела в достаточном количестве и здоровью не вредит — короче, пища, которой каждый, кто благодарен Богу за хлеб насущный, должен быть доволен. Но мои коллеги ворчат. Я же громко расхваливаю каждое блюдо из намертво вываренного меню, одобрительно постукивая по безвкусным oeuf dur[55] вилкой, повторяя при этом «lovely? lovely, this is what I call reinforcing the inner man»[56] и все в таком духе. Нищенское, рассчитанное на студенческий бюджет меню предлагает все же вариации основных блюд: Meat Pie[57] или Curried Egg.[58] Мне не хочется ни того, ни другого, но выбираю я Curried Egg. Через какое-то время подходит официант с двумя или тремя порциями Meat Pie. Нравится ли мне Meat Pie? О, да, говорю, какая в сущности разница, все вкусно, все замечательно. И я, довольный, лопаю свою запеканку, но согласие принять то, чего я не заказывал, вызывает за столом настоящий хаос: как минимум четверым приносят совсем не то, что они просили, потому что официант, скорее всего, запомнил заказы в порядке их поступления. Их возмущение я комментирую фразами типа «one shouldn't care too much about food».[59] Какие бы впечатления не остались у меня в памяти об International Writers Conference, но этот общественный прием пищи я еще долго буду вспоминать с благодарностью.

Вторник, после обеда. Мои ожидания оправдываются: зал, где проходит сегодняшнее заседание, заполнен всего на две трети, а из делегатов не пришло и половины. Руководящая сторона внесла изменения в интерьер, в результате которых на трибуне возникло нечто вроде жюри, состоящего из полудюжины шотландских писателей, восседающих за отдельным столом. Неважно, как их зовут, за исключением, может быть, двоих, сидящих по разные концы стола: на одном разместился семидесятилетний коммунистический поэт Хью Макдиармид[60] (псевдоним знаменательной фамилии Грив[61]) в кильте, а на другом — тридцатитрехлетний наркоман Александр Трокки,[62] если верить народной легенде, приговоренный в США к двенадцати годам тюрьмы и в последний момент сбежавший в Канаду, откуда проворно перебрался на родную шотландскую землю; похудевший, больной, он сидит здесь с отсутствующим взглядом запавших глаз, уставившись на поверхность стола, руки свисают вдоль колен. Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, что для этого человека жизнь означает непрерывную муку. Вот для Макдиармида проблем просто не существует — забудем о том, что у жизни может быть привкус трагичности, — так и вижу его перед собой мысленным взором: воскресенье пополудни, не солнечно, но и не пасмурно, склонившись над своей тарелкой и орудуя в ней только вилкой, он поедает пюре из картошки, салата и копченой селедки, перелистывая свободной рукой лежащую рядом с тарелкой книгу History Of The Communist Party Of The Soviet-Union (Bolsheviks),[63] время от времени прерывая движения челюстей скупой улыбкой.

Заседание начинается с довольно информативного исторического обзора, пересказываемого академиком, чье имя я, к сожалению, забыл. После этого мало-помалу уровень выступлений понижается. До определения Scottish Writing[64] не доходит, зато вовсю восхваляется невероятная шотландская породистость, величие духа и страсть к правосудию. Постепенно дебаты превращаются в глумление над Англией, которая только тем и занимается, что губит Шотландию, и от которой пора отделиться. По всему чувствуется, что люди упорно хотят оказать чему-то сопротивление вместо того, чтобы честно померяться силами. Все мучаются одним вопросом: что мешает шотландской литературе? Очевидно, недостаток талантов, как и везде. Трокки дают слово, и он объявляет, что его уже тошнит от страдальческого провинциализма, который всему здесь задает тон и за который ему стыдно. В глазах всего мира шотландский местечковый патриотизм превратился в жалкую показуху, в то время как в нынешнем обществе людям все труднее понять, что такое личность вообще. То, что я пишу, не передает точных выражений Трокки, но, думаю, является честным отражением настроя его речи. Он плохо и расплывчато формулирует мысли, одновременно безразличен и патетичен, но, по сравнению с другими ораторами, попадает в самую точку. Все, как говорится, встряхнулись. Слово передали Макдиармиду.

Между тем, я замечаю, что у шотландцев на столе стоят бутылки и что они наливают в стаканы понемногу: значит, в бутылках явно не кола. Я пытаюсь объясниться языком жестов, с помощью большого и указательного пальцев показываю уровень количества жидкости, которое должно находиться в передаваемом мне бокале и, черт побери, мне протягивают полстакана. А вот этого они никогда бы не сделали, если бы сами уже не были хорошенько под градусом, констатирую я. Виски — а это был именно виски — теплом разливается по моим кровеносным сосудам.

Макдиармид начинает с утверждения, что шотландский национализм имеет все права на существование, потому что он верит в увеличивающееся несходство национальностей в мире. (Divide et impera,[65] мелькает у меня мысль.) Может быть, господин Трокки не желает одаривать вниманием обычные вещи и жизнь обычных, нормальных людей, но он, Макдиармид, убежден, что тысячи нормальных людей в мире не задаются вопросом, кто они и что они собой представляют, и не имеют проблем с собственной идентификацией… А вот господин Трокки, напротив, считает важной писанину о such things as homosexuality; lesbianism and sodomy.[66] И так далее, и так далее. Я уже дрожу от ярости прежде, чем успеваю это осознать. Вот тебе и на, опять эти сжигатели книг, истребители миллионов людей и Entartete Kunsf,[67] краснорубашечники,[68] которые всегда точно знают, что нормально, а что нет, и которые высокомерно диктуют свои законы природе и самому Богу; которые собирают тысячи людей в Московском Sportpalast,[69] чтобы гремящими овациями утвердить как правомерность клеветы на писателя, так и осуждение его книги, которую никто из них, в силу своей ограниченности, даже не смог прочитать. Я прошу слова.

Я начинаю с того, что каждый раз, опубликовав рассказ или книгу, я получаю нарекания хотя бы от одного из моих родственников, что в ней опять «нет ни одного нормального персонажа». И что я с удовольствием взглянул бы на такого нормального человека вблизи, привел бы его кто-нибудь ко мне, что ли. И что мне безразлично, о чем именно пишут, но очень интересует, хорошо пишут или плохо. Что некоторым, наверное, не нравится гомосексуальность, «lesbianism and sodomy» в качестве темы произведения, но придется смириться с тем, что это отражение человеческой реальности, учитывая, что от восьми до девяти процентов населения, а, может, и больше, гомосексуальны. Что я из последних сил буду бороться против каждой попытки навязать автору тему его работы и что я, являясь гомосексуалистом, никогда не позволю кому-либо запрещать мне писать о гомосексуализме. В итоге я предложил всем подумать над примером произведения мировой литературы, которое не содержит «ненормальных» типов.

Мои слова по-настоящему производят впечатление. Австрийский писатель Эрих Фрид[70] с выражением глубокого удовлетворения на лице трясет кулаками в воздухе. Какой-то журналист просит меня записать мое имя у него в блокноте. Определенная часть моего заявления шокировала, оказывается, гораздо больше британцев, чем я ожидал.


Среда, 22 августа. Я стал героем дня на двадцать четыре часа как минимум. В коридорах или на улице перед зданием, меня постоянно останавливают люди, восхваляющие мой вчерашний «very brave statement».[71] Я отвечаю, что все это не так уж смело, как кажется, потому что я ничем не рискую, являясь гражданином культурной страны, в которой, наряду с преследованием колдовства и сжиганием ведьм, отменили и преследование гомосексуализма среди взрослых. Камешек в их огород. Дамы-переводчицы подошли, чтобы сказать, что мое выступление на вчерашнем заседании «было единственным существенным за всю конференцию». Слава щекочет мне нервы, но и действует угнетающе. Я начинаю сомневаться в собственных мотивах. Но моя ненависть и ярость против тех, кто, придя к власти, без сомнений угробил бы меня и миллионы других в лагерях или кастрировал бы в больницах, были настоящими и свободными от расчетов. Я уже давно убежден, что не время клянчить понимание, а время использовать кулаки и зубы. Я мог бы развить мысль дальше, но зачем копать вглубь, лучше я расскажу вам правдивый анекдот, случившийся со мной сегодня утром. Как обычно, все участники собираются около двенадцати дня на что-то вроде предварительного обсуждения, чтобы определить, кто будет председательствовать, кому за кем речь держать и так далее. Еще до начала обсуждения подходит ко мне жена Макдиармида, смотрит, нахмурившись, но с интересом, и просит меня поставить автограф на первой странице ее экземпляра программы Конференции. «Мадам, вы принимаете меня за кого-то другого», думаю я про себя, но тем не менее со всей доброжелательностью ставлю свою подпись на странице, где уже расписались четыре или пять мировых знаменитостей и эффект автографов которых теперь разрушен. Она изучает имя, и ужас начинает проступать на ее лице: все потеряно.

— Anything wrong?[72] — спрашиваю я любезно.

Овладев собой, она говорит, что все в порядке, но, в конце концов, я выуживаю из нее, что она приняла меня за Нормана Мейлера.[73] Он как раз только что приехал, сегодня утром, после того, как послал телеграмму с извинениями, которую зачитали на вчерашнем заседании и в которой он просил прощения за задержку в связи с рождением дочери и объявил о своем прибытии. Госпожа Макдиармид решительно берет курс на него, и он быстренько дает автограф. Потом она говорит:

— Господин Мейлер, я считаю ваше вчерашнее заявление о том, что вы гомосексуалист, очень смелым и сильным. Но я никак не могу понять, в чем дело, ведь в тот же день пришла телеграмма о рождении вашей дочери…

Мне не верится, что подобную двойную путаницу можно выдумать.


Заседание на тему «commitment»[74] — сплошное разочарование. Никто не может дать этому commitment четкого определения или объяснить различие между религиозным, социальным и политическим commitment. Раздается лишь неясное мычание о Любви, Нуждах Человечества и тому подобном, очень реалистичные предметы, если их удается хорошо подать в подходящей словесной форме. Кушвант Сингх[75] из Индии, например: не скажу, чтоб невразумителен, но ужасно скучен. Я, кстати, желаю всяческого благополучия моим цветным братьям и всегда был и буду против несправедливого к ним отношения, но мне стоит огромных усилий — в сущности, для меня это даже невозможно — представить, что их чувства или мысли достойны обсуждения. Я верю в равенство и равноправие всех людей, но когда я, как сейчас, наблюдаю выступление такого вот носителя тюрбана, со спутанной, неопрятной бородой, то не могу переступить через себя и принять его всерьез. «Мужик, — думается мне, — тебе бы надо постричься, одеться по-человечески и побриться». В это время — удивительно, как он до такого додумался, — он объявляет — и в этом состоит его личный commitment, — что писатель обязан встать на защиту всяческих непонятых ценностей и любовей, исключая гомосексуальность, потому что это не любовь, ведь гомосексуалисты любви не испытывают. (Побелев от ярости, У. кричит: «Shame! Shame!»[76]) Мне кажется, будто это сон. Кому интересно, что думает этот заклинатель змей? Так как теперь моя очередь выступать, я заявляю — еще до того, как начинается мой доклад, — что на слова предыдущего оратора, по утверждению которого я не могу познать в реальности, что такое любовь, хотел бы лишь заметить: «Боже, даруй им прощение, они не понимают, какие глупости они осмеливаются произнести». (Когда я возвращаюсь на свое место, У. мне чуть заметно кивает с одобрением.) Эрих Фрид вскакивает, бросается к микрофону и основательно отчитывает оракула из Индии. На какое-то время, думаю, он присмиреет.


Среда, вечер. Сегодня вечером, на приеме Эдинбургского кинофестиваля, Эрих Фрид разъяснил мне «истинные обстоятельства», которые почти обратили мою ярость в сострадание. Наш восточный брат по перу на самом деле более чем чемпион гетеросексуальности. По месту жительства, в Индии, он, что племенной петух, оплодотворяет всю округу с пригородом в придачу, к большой печали его супруги и к еще большему огорчению его сына, чей жизненный путь — поскольку дурной пример обычно не достоин подражания — определяется предпочтением гомосексуализма. Фрид рассказал мне и более интересные новости. Он сам, оказывается, уже лет десять как перестал быть коммунистом, но невероятно обширно информирован о коммунистических догмах последних пятнадцати лет и, более того, кладезь сведений о различных курьезных, но зачастую и ужасающих фактах: о резне, которую учинил Ульбрихт[77] в России среди своих товарищей по партии, о его решении оставить Тельмана в немецкой тюрьме — в случае предложения нацистов обменять пленных, которое становится понятным, если подумать о том, что во время ареста Тельмана единственным, кто знал его адрес, был Ульбрихт…


Четверг, 23 августа. Сегодня предметом обсуждения является Censorship.[78] Я бы сказал, что это важнейшая тема всей конференции, но интерес к ней очень умеренный. (Само собой, Макдиармид не появился.) Председателем сегодня Мэри Маккарти, которая начинает с неясного вступления, сводящегося к тому; что теоретически она за идеальную цензуру, а на практике против любого ее проявления. И снова без четкого, принципиального подхода к вопросу. Затем доктор X. делает короткий, но очень внятный доклад о ситуации в Нидерландах и неразрывной связи между законом о порнографии и цензурой: о том, как любой прокурор может, например, конфисковать издание на два с половиной года и положить его на полку без судебного разбирательства; об искажении переводов Генри Миллера и так далее. Глубина его научной статьи состоит в том, что он сам практически не делает выводов из этого вопиющего материала, а оставляет эту работу слушателям. Издатель Роволт дает обзор обстановки в Германии, которая, казалось бы, улучшается, но жуть в том, что он принципиально, то есть вообще, не отвергает цензуры. Лично я несколько дней проработал над заявлением, в котором хотел доказать, что тот, кто против политической цензуры, несомненно должен быть против цензуры моральной на том основании, что они идентичны. Передо мной получает право слова американский писатель, живущий в Париже, — Уильям Берроуз, лишенный наследства сын магната, выпускающего арифмометры. Редко мне приходилось слышать, чтобы так понятно и беспощадно был объяснен лживый характер моральной цензуры и так убедительно доказано, что государство приговаривает только те сексуальные раздражители, вызываемые сочинениями, которые само оно использовать не может: например, мазохизм и садизм соответственно в сочетании с послушанием и военной кровожадностью очень даже желанны. Его выводы совершенно идентичны тем, что я собирался высказать в свою очередь; к несчастью, я слишком горд, чтобы отказаться от выступления. Я совершаю, кстати, типичную ошибку начинающих участников конгрессов: исхожу из предположения, что кто-то жаждет услышать мое мнение. Но я не одинок: почти все делегаты читали лекции вместо того, чтобы сделать пару кратких замечаний в связи с обсуждением. В то время как я уверен, что проговорил всего минут пять, оказывается, что я растянул речь на четырнадцать минут и вынужден импровизировать с сокращениями, чтобы не утяжелять выступление. Ну что ж, я старался, как мог, недовольно думаю я, возвращаясь на свое место. Заседание журчит дальше. В конце Ф. задает принявшей католичество Мюриэл Спарк вопрос: каково ее мнение о списке запрещенных книг? Она дает короткий и четкий ответ: список запрещенных книг — это потерявший всякий смысл вздор, который нужно как можно скорее отменить. Затем по залу пробегает дрожь волнения: слово дают Генри Миллеру. Что же расскажет нам великий вольнодумец Западного Полушария?

— I think we've been talking so much about freedom. What we really want, when we see a beautiful woman, is to sleep with her. I would say: let's try and get as much freedom as we can get. Let's not talk about it, let's do it.[79]

Ну, а если эта женщина вдруг, конечно, очень по-мещански, любит своего довольно ревнивого супруга и не хочет ему изменять? Или — но о такой возможности этот самовлюбленный петух даже и не подумал — «а beautiful woman» предпочтет молоденького мальчика старому развратнику? То, что я называю «решением проблем игнорированием их существования». Каждому, кто видит дальше кончика своего носа, должно быть ясно, насколько догматична его квази-не-догматическая точка зрения и какую угрозу она представляет существенным человеческим свободам из-за отсутствия в ней любой этики: вечное недоразумение, что распущенность подразумевает свободу. В ответ на слова Миллера раздаются, естественно, громкие аплодисменты.

Второй вопрос публики адресован югославской делегации и касается приговора Джиласа[80] к шести годам тюрьмы за книгу «Разговоры со Сталиным». Петар Шегедин[81] по-французски углубляется в ответ на этот вопрос. Его аргументация длится, как минимум, четверть часа и полностью выдержана в стиле: «еще в 1836 году рабочий класс Югославии решил, учитывая то и заботясь об этом» и так далее. Ответа от них не дождешься, зато всегда получаешь доклад в духе исторического материализма, который никому на хрен не нужен и, более того, не содержит никакой внятной связи с самим вопросом. В сущности, в этом вся проблема с коммунистическим блоком: приглашать этих людей или нет? В целях политического престижа, наверное, лучше приглашать. Но с практической точки зрения с тем же успехом можно писать в разные столицы под копирку. В Югославии невероятные проблемы с транспортом, сообщает нам Шегедин. Я не верю всем этим сказочкам о либерализации и возрастающей толерантности коммунистического режима, которые нам рассказывает «Зеленый Амстердамец»[82] на протяжение уже лет десяти и которые не подтверждаются ни одним конкретным фактом. И пока упомянутый режим присылает обычный контингент, подобранный из упертых кретинов, с которыми невозможно разговаривать. После того, как Шегедин выкричался, я прошу слова, только потому, что хочу спросить, насколько арест Джиласа облегчил решение проблемы с транспортом в Югославии, но мне отказывают в просьбе и закрывают заседание. Югославская делегация может, как и в первый день, разнервничаться. (Я забыл об этом тогда написать: в первый день заседаний югославы угрожали, что уедут по причине предоставления слова члену их делегации без предварительного одобрения их председателя. Мой комментарий был: «соглашайтесь сразу!» Самое мерзкое то, что многие люди ради сохранения хороших отношений с коммунистами принимают и применяют гангстерские коммунистические нормы.)


Пятница, 24 августа. Последний день заседаний. Должен признаться, что я этому очень рад, потому что прилично вымотался. Тема дня опять довольно размытая: The Future Of The Novel.[83] Во время подготовительного обсуждения, председателями которого назначены заклинатель змей и Энгус Уилсон, случается небольшой инцидентик: Сингх просит нас одобрить инициативу, следуя которой они собираются в ответ на телеграммы тех коммунистических стран, чьи представители отсутствовали, отправить сообщения от имени всех участников с благодарностью за их предупреждение и с выражением надежды на то, что в следующий раз они все-таки смогут приехать.

— Why?[84] — спрашивает Лоренс Даррелл,[85] и возникает неловкое молчание.

Действительно, зачем? Почему те, кто в марте согласились приехать и лишь за несколько дней до начала конференции прислали отказ, должны получить благодарность за их наглость и ложь? Сингх мямлит что-то невразумительное о сосуществовании и тому подобном.

— I wont sign it, — говорит Даррелл. — You may exclude me by name, if you wish.[86]

Я с удовлетворением смотрю на его лицо, которое сейчас из-за ожесточенного выражения кажется еще более кровожадным, чем обычно, и хочу повторить его слова, но недоверие к собственным мотивам меня удерживает. Энгус Уилсон вмешивается, дело замяли, и, в конце концов, все соглашаются, что будет отправлен совершенно формальный текст: мы все слишком устали, чтобы еще о чем-либо спорить.

Поскольку до сегодняшнего дня на каждом собрании не хватало времени, руководство наконец перешло к регламентированию выступлений, то есть отвело по пять минут на каждого оратора. Одним из первых выступает Ника Туччи[87] из Соединенных Штатов. (Произносится как Тутси.) До сих пор он, насколько мне не изменяет память, еще ни разу не выходил к микрофону, но никто не избежал его Видимого Присутствия. Я никогда не подходил к нему ближе чем на расстояние двух-трех метров, но если я кого-то и ненавижу всеми силами моей в данный момент усталой души, то именно это ожившее клише. Вам наверняка знаком этот тип: раньше, лет двадцать тому назад, такие носили широкополые шляпы. В амстердамском сообществе художников «Круг» их можно было и дюжину встретить. Если это художник, то у него, кроме жены, имеется еще и любовница, и дочка любовницы впридачу, и все три дамы души в нем не чают, и живут они в громаднейшей мастерской все вместе, без малейшего разногласия, за исключением диспута на тему того, какую вкуснятину приготовить для их художественного полубога. (Он обожает креветки, но так как чищенные креветки дорого стоят, дамочки чистят их сами с поразительной скоростью — он не умеет, «такая возня», — даже не обращая внимания, с каким неуемным чревоугодием он эти креветки пожирает.) Не сказать, что он совсем не образован в области поэзии, к тому же замечательно читает речитативом. (Одна из его сожительниц охраняет вход, чтобы никто не разрушил волшебство неожиданным появлением.) Он считает, что социализм может праздновать победу и что должен быть положен конец эксплуатации классом имущих. Часть своей громадной мастерской, за которую он платит 71,40 гульденов в месяц, он пересдал: среднюю по величине комнату всего за 115 гульденов одному журналисту, а прачечную, в которой можно готовить, — со скидкой, за 145 гульденов отдал балетному танцовщику и актеру; естественно, оплата за газ и свет отдельно. Если на улице дождливо, то он надевает плащ, но руки в рукава не вдевает. Поэтому он не ходит, а шествует.

Ника Туччи шествует, на голове у него не волосы, а локоны, и он не расстается с жирным клеенчатым плащом, рукава которого и вправду висят. Он все время вьется вокруг Мэри Маккарти, которой, говорят, его courtship[88] очень нравится. Я не могу понять их очарованности друг другом, хотя некоторые и считают Мэри Маккарти привлекательной. (Синяя Борода Сингх The Womanizer,[89] по рассказам У., во время прогулки сказал, что отдал бы год жизни за одну ночь с ней; на что Лоренс Даррелл заявил, что ему понадобился бы год жизни, чтобы прийти в себя после такого подвига.) Короче, Ники Туччи дают слово, и он садится перед микрофоном. Тут подтверждается высказывание Линкольна о том, что можно все время дурачить некоторых, можно некоторое время дурачить всех, но нельзя все время дурачить всех: это дитя природы, борец за все крупное (при условии, что это гарантирует ему удовольствие и славу) не может читать без очков. Но не думайте: нет ничего невозможного в том, что в зале сидят как раз те двадцать три женщины, которых он со всех сторон созвал внимать его слову, — у них-то слизистую сведет от нежности при виде свойственного ему и такого человеческого недостатка. Он начинает, очень быстро, с нескольких по существу своему ничего не стоящих, но слегка возбуждающих мыслей-перевертышей, касающихся отношений между гражданином и государством. Но затем, неизвестно каким образом, он переходит на невообразимые клише, при этом все больше выделываясь и повышая голос, приобретающий заклинающие интонации. Из-за бешеных движений головой очки сползают на кончик носа. Речь идет о правительствах, которые готовятся к борьбе, а после этой борьбы правительства исчезнут вообще, борьба, я вам говорю, и так далее. Энгус Уилсон смотрит и хмурится.

— All the money spent on warfare should be spent on peaceful projects,[90] — шепчу я ему на ухо.

— Yes, awful, — отвечает он шепотом, — I think I must stop it.[91]

Болтовня продолжается уже минут восемь, и Уилсон вмешивается на правах председателя.

— I think you beat your point, — говорит он, — I agree with everything you said but we have no more time.[92]

Туччи встает, перелистывая страницы конспекта трясущимися руками.

— The others used far more time than I,[93] — протестует он.

— Yes, but they all talked much too long,[94] — отрезает Уилсон ему путь к отступлению.

На мгновение возникает впечатление, что прогрессивный художник устроит сцену. Затем он отступает, почти спотыкаясь, и с потерянным видом садится на свое место, но до конца заседания мышцы его лица дергаются, и кажется, будто он все время что-то жует. Наверное, в предвкушении: получил ли он признание во внешнем мире или нет, его три дамы приготовят сегодня что-нибудь потрясающе вкусное, чего он давненько уже не пробовал.

Берроуз информирует нас вкратце о методе, которым он пользуется для стряпанья своей прозы. Очень даже достойно рекомендации: каждую десятую страницу текста разрезать пополам по вертикали, а затем левую половину страницы номер 10 соединить с правой половиной страницы номер 20, левую половину 20-ой с правой половиной 10-ой. Так же обработать страницы 30 и 40. Страница номер 100 таким же образом должна быть соединена с первой страницей. Лицо у него каменное. Сингх ерзает на месте и вдруг выкрикивает:

— Are you serious?[95]

Берроуз бормочет в микрофон, не меняя интонации и не поднимая глаз:

— Of course I'm serious. I’m always serious.[96]

Следующим получает слово его соотечественник Норман Мейлер. К настоящему моменту он уже несколько раз выступил, даже получил хорошие отзывы в прессе, но, по-моему, ничего так и не высказал. Но воодушевление и энергия этого «кривенького херувимчика», как Г. его ласково именует, безграничны: он размахивает кругленькими ку лачками и танцует вокруг микрофона — прыг-скок — и то и дело подскакивает к нему вплотную, так что голос его превращается в грохот. «Но мы должны, и это как раз то, на чем я, в конце концов, ни минуты не хочу задерживать ваше внимание, если, конечно, те внутренние проблемы, как мы их видим нашим мысленным взором, но не в тоже самое время, когда мы говорим с вами не только о том, чтобы вжиться, но и о том, что мы перешит в действительном значении этого слова», — вот примерный смысл того, что я успел уловить. Бедные дамы-переводчицы: они мне еще сегодня утром жаловались на то, каким невероятным количеством pudder[97] люди осмеливаются пересыпать свою речь. Переводчики-референты стараются предвосхитить предсказуемые причастия совершенного времени и сохранить свободное пространство для необходимого окончания определительного придаточного предложения, но появления его так и не дожидаются.

«Интересно, этого выступающего им легче или труднее переводить?» — думаю я, когда после Мейлера к микрофону — последним по счету, не считая заключительного выступления председателя, — выходит Икс (нигде не могу найти его имени) из Пакистана. (Он распространяет составленную на самом курьезном английском и размноженную под копирку справку о себе, в которой говорится, например, что предметом его стихосложения является простая деревенская жизнь, а его мать была «а simple village lady»[98]). А мне приходит в голову мысль: если дамам сверху приходится совсем тяжко, то они, наверное, просто ляпают наугад что-нибудь вроде «снег покрывает землю теплой шубой» или «ибо вопль по всем пределам Моава»[99] так как придать смысл этой тарабарщине невозможно. «Уху дуду, урду бу, беху ху бунх ной» — других словесных единиц я различить не в силах. Я смотрю на Энгуса Уилсона, который слегка, почти незаметно, кивает мне головой и надевает наушники. «La vie que…»[100] — вздох, несколько секунд молчания — «Il nousfaut comprendre que…»[101] Ну да. Вновь безнадежный, молчаливый вздох. Они все еще стоят на своем, что мужик действительно говорит на английском; это учитывая, что меня они понимают, даже если разговор идет быстрым шепотом. В любом случае, все, что он говорит, пропитано живой верой: это заметно по его широко разведенным рукам, и он наверняка не хочет того, чтобы «бесполезная ядерная война или массовые уничтожения разрушили завоевания нашей культуры (со всеми ее сокровищами)»; мне кажется, я его ни в чем не ущемляю, когда подобным образом, на свой страх и риск, излагаю его выступление; по крайней мере, это лучше, чем «уху дуду, урду бу, беху ху бунх ной».

— И все-таки, он на английском говорил или нет? — спрашиваю я, когда мы наконец мчимся в машине по дороге к празднованию окончания Конференции и к прохладительным напиткам.

— Certainly it was English,[102] — упорствует Тони.

Но Энгус все еще сомневается:

— Увуувуву бу, — произносит он, — I'm sure it was Urdu.[103]

Письмо из Амстердама

Амстердам, воскресенье, 2 декабря 1962 года. Из-за моей медлительности и нерешительности, а также из-за Постоянной Меланхолии, я до сих пор не получаю ни одной газеты, так как со времени отъезда Вимочки (который с 26 октября, якобы навсегда, поселился в Объединенном Королевстве, чтобы вместе с ослепительно привлекательным и впрямь божественно милым 23-летним слесарем-водопроводчиком М. из английского города И. начать в Лондоне Новую Жизнь) я еще не заменил подписку, что была на его имя и которую он перевел на свой адрес, на новую, все потому, что дух мой не определился в выборе между различными популярными изданиями. По этой причине некоторых новостей я не получаю вовсе, а другие, из уст третьих лиц, доходят с большой задержкой. Так, я только сегодня узнал, что писатель Ф., культурный представитель Нидерландов в Лондоне, умер от сердечного приступа. После этого сообщения я надолго погружаюсь в сосредоточенные и тоскливые размышления. К счастью, в моем «Письме из Эдинбурга» я ничего нелицеприятного о нем не писал. Пусть Душа его покоится с миром в ожидании Страшного Суда: ну, да, в высшей степени в духовном смысле, конечно, а не в буквальном, просто потому что такое развлечение существует в разряде возможных — чем старше я становлюсь и чем сильнее я жажду Окончательного Правосудия Божьего, тем бессмысленней мне кажется любое ожидание конкретного рая, и я склоняюсь к убеждению, что единственная уверенность, которую предлагает нам жизнь, — это уверенность в Смерти. Вот так. (Читатель, прости мне это излияние: тем, что я пришел к этому выводу без чьей-либо помощи, я еще не претендую на истинность или оригинальность суждения; но мне часто приходит в голову, что человек, который изо всех сил цепляется хоть за какую-нибудь гарантию, лучше бы держался несомненности Смерти и, наверное, получил бы гораздо больше удовольствия, если бы безостановочно Смерть восхвалял, любил и прославлял.)

Главное — сорвать цветок дня, как я всегда говорю. Сегодня утром мне было все равно, вырву ли я его с корнями, так несказанно рано я поднялся, для воскресенья уж точно ни свет, ни заря. Вопрос, который в данный момент преобладает надо всеми остальными, состоит в том, как поддерживать в рабочем состоянии водопровод в этой подслащенной конуре и куда поставить еду для Дениз и Мари-Жюстин, чтобы все это не замерзло или не охладилось настолько, что желудок у Дениз расстроится, после чего она будет повсюду, предпочитая, конечно, покрывала, подушки и коврики, оставлять жидковатую кашицу рвоты.

Ниже или выше нуля — это большая разница. Вся жизнь природы меняется, как я недавно где-то вычитал. Еще дня три тому назад бытие выглядело действительно совершенно иначе, когда, вернувшись с лекций в Г., где я получил в подарок от жены местного ветеринара двух вальдшнепов, я сидел на лавочке в порту — так было тепло — и ощипывал птицу, кстати, на том самом месте, которое многим последователям Греческих Принципов[104] служит центром их послеобеденной и вечерней охоты; там же, к половине четвертого, появился очень изящный и страстный танцовщик, который явно был заинтересован в моей скромной персоне, но, ввиду моей возни с ощипыванием, не смог определить мою сексуальную ориентацию. (И все же, ощипыванием лучше заниматься вне четырех стен, потому что иначе вся квартира будет в пухе и перьях, а в моем случае еще и полна сопутствующими процессу восторженными криками котов. В какой-то момент я был уже готов просто выбросить обеих птиц в воду, потому что во время этой тяжелой работы я полностью покрылся слоем Маленьких Перышек; к тому же бок одной из птиц разошелся и внутренности выпали наружу; и со свисающих головок все смотрели мертвые глазки, и так далее.)

Читатель, пожалуй, возразит, что уровень моих рассуждений приближается к трепу, а, может, уже давно в него и превратился. Как я всегда говорю — не имею ничего против трепа, пока на нем покоится Божье благословление. Кстати, как будто смысл жизни не составляют такие вот маленькие, часто не замечаемые и недооцениваемые детали! Будто я виноват в том, что до сих пор храню воспоминание, не могу выкинуть его из головы уже двадцать девять лет, о том, как какая-то женщина, в октябре, в среду после обеда, стоя на крыльце дома номер 109, 111 или 113 на улице Плуга — я верю, что читатель не будет цепляться к тому, что я не могу припомнить точный номер дома, и не потребует, чтобы я в такую мерзкую погоду повлек свое больное тело проверять данные дома, — в такой же осенний, сухой день, пронизываемый прохладным и порывистым ветром (снова «погода для народа»), какая-то женщина, разговаривая со своей подругой, заметила: «Много овощей и мало картошки — такую еду мужики не любят». И будто моя вина в том, что без всякой на то причины, меня пару раз в неделю начинают преследовать слова Мис Босман, которая, кажется, тридцать два года тому назад умерла, перед смертью сказав: «Я все равно умираю — можете отдать мой велосипед Маргарите».

Так мы приближаемся, хоть и окружными путями, к предмету обсуждения моего двухколесного средства передвижения: вчера пополудни я выехал на своем мопеде марки ХМВ (который разгоняется до 55 км/ч, а при повышенной влажности и до 60 км/ч) в поместье Госпожи Офи, расположенное в Гойском районе Л., чтобы поприсутствовать на вечеринке по поводу дня рождения ее 11-летнего сына Г. и, сохраняя верность традиции, для обслуживания проекционного аппарата во время киносеанса для юных зрителей. Выбор подарка на день рождения 11-летнего оказался нелегким, я купил ему «Катьянгс» Схейла, за неимением «Артапапас»[105] того же автора, книгу, которой у моего книготорговца не было в запасе, но он еще помнил ее. («Нет, давно не переиздавали. Наверное, потому что она такая грустная, особенно тот рисунок на последней странице, с камнем на могилке». Я стоял, как громом пораженный, все это было лет тридцать назад, но воспоминания свежи: как беспомощно и безнадежно я был влюблен в нарисованных там мальчиков, уже тогда.)

В имении Офи, как всегда величественном и разрушенном и еще больше, чем обычно, похожем на поместье из комиксов Чэса Аддамса,[106] было в этот раз не так холодно: какой-то благодетель подарил ей исполинский камин, который заправляют углем каждые тридцать часов; его установили внизу, в восхитительном холле, и с его помощью на лестницах и в вестибюлях поддерживается температура воздуха выше нуля. Из-за кошмарного холода кухня на первом этаже является единственным подходящим местом для приема гостей, туда все и набиваются. Не видно ни одного из бесчисленных котов, и это служит мне скромным утешением, потому что они имеют обыкновение, несмотря на кормление из пипетки, подыхать в коробке или корзине; по непонятной причине, на празднике все как-то душно и условно, по крайней мере, для меня, из-за чего мои провалы в памяти (что касается имен) принимают пугающие размеры. Я бормочу несуразицу вместо приветствий. (Довольно длительное время я был уверен, что мои провалы в памяти в связи с идентификацией человека касались только женского пола, и в этом случае все еще не так страшно: говоря что-то вроде «Лапочка, как дела?» или «Звереныш, милый, как поживаешь-то?», можно долго протянуть. Что оказалось иллюзией.) Виолончелиста или басиста, который как-то проживал внизу в этих продуваемых обломках развалин, я встречал здесь уже добрую дюжину раз в течение всех этих лет, более того, всегда держал его за эдакого теленка,[107] но ни имени его, ни фамилии не могу вспомнить, так же не помню, как зовут его пикантную жену; одна из подруг Офи, которая внешне мне кажется знакомой, и чей мальчишечка или девчоночка (вот тоже кошмар: когда возникает необходимость определить род дитяти человеческого, я чувствую себя профаном, все равно, что различать половую принадлежность только вылупившихся цыплят) лежит на расстеленном на полу одеяльце и то орет, то вкушает пищу из бутылочки, то отрыгивает, все по очереди, — она тоже остается безымянной.

Разговоры ведутся, естественно, ни о чем. Выпивки достаточно, но я держу себя в руках и потому, наверное, очень сонный. С некоторой грустью вспоминаю другие вечеринки, в свое время устраивавшиеся здесь: однажды, кажется, года три тому назад, на своем дне рождения, в середине лета, около трех часов утра, в разгаре праздника, одним и в высшей степени патетическим жестом (точно таким, как «рабочие», которые, насмотревшись русских фильмов, на обстреливаемой полицейскими демонстрации рвут на теле рубаху) Офи разорвала спереди, точно завесу Храма, свое красивое розовое платье, после чего ее стыд и срам были сокрыты пальто, которые на нее накинули подруги; они же увели ее в комнатку, где стояла лишь кровать с голым матрасом и где я, постоянно покачиваясь и чуть не падая, старался ее утешить объяснением Истинной Природы Бога, а она все время искала какую-то Секретную Бумагу в остатках собственной одежды, и в комнатку, контролируя, каждые минут пять заглядывали озабоченно-недоверчивые подруги; после этой вечеринки, с самыми первыми, туманными еще петухами, ориентируясь исключительно на солнце, напрямую через сады усадьбы, пустые бассейны, поросшие тростником делянки и луга, где лошади и рогатый скот подходили ко мне, принюхиваясь, но без злых намерений, я все-таки дошел до шоссе, приметив по пути белую деревянную доску с надписью «Рабочая Сушилка № 2» или что-то в этом роде, текст, который меня интригует вплоть до нынешнего времени; потом обитая алюминиевыми листами машина с грузом мяса из Херенвеена, которая следовала по дороге на бойню в Амстердаме, подобрала меня, так что в семь часов я уже был дома. Еще я вспоминаю вечер, организованный, кажется, безымянным басистом пару лет назад, во времена бытия его нижним жильцом, в честь какого-то настолько же безымянного теленка, по виду явного студента или воспитанника из Найенроде, привлекательной наружности, но очень уж обосранного в моральном смысле (и который позже, я уверен, сам проживал внизу, если вы понимаете, что именно я хочу этим сказать); вечер был неплохим, но всюду было невыносимо темно (подростковая манера: единственная лампа в комнате, несмотря на угрозу возгорания, оборачивается темно-красной оберточной бумагой или картоном для оформления витрин и зажигаются две свечки на подставках, в то время как народ разваливается на полу на подушках вдоль стен, виснет друг на друге и пытается на ощупь возбудиться); вечер, который из-за отвратительной истеричности маленького живого оркестра, а также невообразимого напряжения, подпитываемого упомянутой теменью, закончился потасовкой, причем я, в пылу боя, получил пару затрещин от обосранного безымянного найенродского теленка по той причине, что я или его самого, или его подругу не лапал, а, может, лапал как раз слишком долго за жезл, вагину, титьку или ляжку; вечер, после которого (я спал на чердаке, на розовых простынях) из 144 взятых напрокат бокалов выжила лишь одна рюмка для хереса, стоявшая на какой-то ерунде вроде этажерки, да и та треснула; пол казался вконец изъезженным катком, покрытым не только кусками стаканов и тонкими их осколками, а просто слоем измельченной стеклянной пыли; в этих руинах чудо-доктор Р. Дж. Гроотвелд (борец с Раком и различными привязанностями, трансвестит и активный эксгибиционист) провел ночь на диване в праздничном зале, выглядел он утром забавно: своим выкрашенным три дня назад в медный цвет волосам он так и не смог вернуть натуральный, или хотя бы похожий на естественный, окрас, несмотря на многочисленные водные процедуры, — что и показало безжалостное утреннее солнце, — а плечи его все еще были покрыты тальком, использованным для вчерашнего представления, когда он, с грелкой для чайника на крашеной голове, задрапированный простынями и со штормовыми фонарями, обмотанными зеленой креповой бумагой, в руках, вместе с Г., сыночком Офи, пытался представить нам непонятную Песенную Игру или Речитатив собственного сочинения, для чего нарядил маленького Г., без какой-либо видимой необходимости, в женскую одежду (и чем с тех пор вселил в Офи неистребимый ужас по отношению к самому себе), и маленький Г. читал вслух детскую книгу с акцентом и синтаксисом неграмотного и с присущей ему запинающейся, слегка жалобной интонацией, усугубляя идиотизм текста комментариями, собственными вариантами и приукрашиваниями. Сегодняшний вечер с тем не сравнится, даже не станет его жалким подобием. Нет, ничего не вернуть. Кроме того, мы все постарели на несколько лет.

Когда переваливает за полночь, меня начинает клонить в сон, и я бесцеремонно спрашиваю Офи, могу ли я немедленно получить лежачее место в доме: любой желающий может присесть на мою кровать или, если ему это кажется необходимым, разбудить меня и получить консультацию по Проблемам Современности, если только мне можно упасть где-нибудь в теплом месте, желательно вместе с одеялом. Офи отводит меня в комнатку возле кухни, где стоит та самая кровать, что принимала участие в большом Летнем Празднике Разорванного Платья, с небольшой поправкой на присутствие простыней и одеяла и украшение в углу комнаты в виде довольно современного карабина и старого мушкета. Я частично обнажаюсь и быстро прыгаю под одеяло, которое оказывается слишком тонким, поэтому гости начинают, радостно кудахча, складывать на меня пальто и куртки, и В., новый жених Офи, кажется, более приятный, чем его предшественник год тому назад (владелец гаража В., которому мы с Вими в то время попортили кровь примечательным прозвищем Выправитель Вмятин), но совсем лишенный того шарма мальчишеской стеснительности и крутости одновременно, приносит мне кружку густого супа, зачерпнутого из кастрюли в кухне. Усилием воли я концентрирую внимание и прошу его подать мне будильник, завожу его и ставлю возле кровати. Последней просьбой к В. является приглашение прилечь рядышком и составить мне компанию, которое он, к счастью, отклоняет, потому что приподнять одеяло на этой очень маленькой кровати, учитывая зверский холод, было бы по меньшей мере катастрофой. Потом я, наконец, согреваюсь. Времени всего час ночи, вечеринка беззаботно гудит и гремит вовсю, но я мирно засыпаю, вознося хвалу творению, с любовью к моим друзьям и не тая в сердце ненависти к врагам.

Будильник звонит без четверти семь. Я чувствую себя бодрым и выспавшимся и вдруг вспоминаю, зачем я хотел так рано встать: чтобы добраться до Амстердама, мне потребуется полтора часа, после чего надо будет дома затопить камин, переодеться, помыться (я решил отложить гигиенические процедуры до Амстердама), немного прибрать в квартире, приготовить еду для милых кошачьих — все это займет какое-то время, и мне нужно будет выехать через полчаса, если я хочу успеть к половине первого на обедню к отцу X, в распоряжение которого раз в месяц, по воскресеньям, попадает маленькая античная церковь в стиле барокко. Холод пронимает до костей, одеяло покрыто каплями, на окнах — толстый слой инея, и я, пока одеваюсь, задерживаю дыхание и зажмуриваюсь. У меня под дерматиновой курткой три толстых свитера, и я поддел подштанники под добротные рабочие брюки, но перед отъездом мне все равно нужно хорошенько прогреться.

— Ты еще не спишь, Герард? — слышу я голос Г., проходя мимо его маленькой комнатки по дороге из ванной на лестничную площадку.

— Нет, золотко, я уже не сплю. Когда все угомонились?

— В половине пятого, по-моему.

— Очень хорошо. Поспи еще, звереныш, — я осторожно закрыл дверь в его комнату, которая обычно стоит всю ночь открытой, кажется, из-за того, что он боится темноты.

На полу в коридоре, чуть дальше кухни (примерно на том месте, где раньше коты справляли нужду на коврике, пока не научились выходить для этого на улицу, и где стоит постоянная вонь, несмотря на или как раз благодаря мытью, потому что смесь чистящих средств с натуральным кошачьим запахом вызывает нормальное желание задержать дыхание), я обнаруживаю молодого художника, путешественника и любителя походов — в общем, пышущего бодростью ближнего моего Фрэнсиса Пышку,[108] в импровизированной кровати, наполовину раскрывшегося во сне, чего он, наверное, даже и не чувствует, потому что хмель владеет им уже на протяжении нескольких дней; в любом случае, я с нежностью прикрываю его одеялом. Из пустой веранды на нижнем этаже я вывожу мой ХМВ на улицу, потом подогреваю рукавицы в вестибюле на камине, о наличии которого совершенно забыл, но который все еще теплится. Но только пробью некоторое время снаружи и прокатив мое средство передвижения вдоль небольшого пруда за парк, чтобы, во избежание шума, завести его лишь в конце дубовой аллеи, только тогда я осознаю, что холод просто собачий. У меня появляется смутное ощущение, что по дороге домой меня ждут всяческие лишения, но это лишь предположение. Мотор заводится почти сразу, после того, как я пару раз нажимаю на педаль, я уезжаю и буквально через несколько минут осознаю опасность ситуации: моя куртка слишком коротка, и свитера тоже, так что живот и Тайные Части Тела недостаточно защищены, а ноги в замшевых ботинках, которые чуть маловаты и потому я не могу носить их с теплыми носками, быстро замерзают. Руки мои, во взятых во временное пользование и также слишком маленьких перчатках, уже теряют гибкость. Я замедляю ход в центре города и приостанавливаюсь у сигаретного киоска, в витрине которого, в едва брезжащем утреннем свете замечаю нечто, похожее на градусник. Эта штука показывает минус тридцать. Ее, видимо, выиграли на ярмарке или получили в результате рекламной акции за покупку несъедобного пудинга, потому с ней что-то нечисто, но какая в сущности разница. Повернуть обратно? Конечно, можно вернуться. Раньше, в Серый Период, перед тем, как в моей жизни появились Черный и Фиолетовый, я обожал утро после вечеринки — безграничный интерес к тому, какого размера и цвета будет комната в действительности, при дневном свете, как мертвящ запах сотен окурков и пепла в стаканах; была мне любопытна загадка десятка, дюжины лишь на четверть выкуренных сигарет, нескольких булок, к которым едва притронулись, будто мышка надкусила, интересны были и непонятные рисунки на стенках коробочек или в газетах между колонками. Более того: сорт поспешного, гиперчувствительного возбуждения, и подпитываемая похмельем находчивость, и необычайно меткое, предельно мрачное остроумие, которому каким-то образом, видимо, способствует холод первых утренних часов, до того, как методы обогрева начинают эффективно работать; безутешное приготовление яичницы с очень скромным количеством сала, которое ввиду ночных рейдов по местам с продовольственными запасами, резко уменьшилось до 115 грамм. Сильная, почти сексуальная потребность помочь с уборкой и мытьем посуды, после чего, между двенадцатью и часом дня, с новыми силами начинается повторение вчерашнего, сперва нерешительно, с хереса или мартини, а затем бесстыдно и не разбавляя. (При этом постоянно раздаются телефонные звонки, но связь прерывается, как только кто-нибудь поднимает трубку; где-то показывается белка; утка с одной перепончатой лапой изгоняется другими Водными Птицами; мальчик лет 22-х, в сапогах, уходит прежде, чем его успевают рассмотреть: и бытие являет собой не что иное, как скорбь, без необходимости усиления связи с людьми, которые сожительствуют с тобой в этом зале ожидания Смерти, обеззвученном вечерним солнцем; напротив, люди кажутся тебе уродливыми, v них грязные волосы и рты, и ты уверен, конечно, не на все сто процентов, что они распространяют дурной запах, хотя при восходе солнца, похожем на салют в Хаммерфьесте, сам не решаешься посмотреть, какой ущерб нанес собственному телу опрометчиво произведенный выстрел из личных запасов.) Так и не иначе, разумеется, условно говоря, схематично, то есть это просто указания, предназначенные для ближайшей, индивидуальной разработки. Царь Иудейский. Одна лишь боль в руках и ногах является достаточной причиной, чтобы вернуться, но, несмотря на холод, при мысли об этом меня пронзает свирепая ярость: я доеду, какими бы ни были последствия, — они еще узнают! Не буду называть поименно, кто такие «они», но желаю всем «им», как бы то ни было, «рак крови где-нибудь за сердцем и чтоб доктор подольше его искал». Ярость бушует во мне все сильнее при мысли о том, что Вими, который в настоящий момент, наверняка, в невыразимо печальной, но в любом случае хорошо натопленной съемной комнате, лежит, дурно попахивая, в прелюбодейной постели, в то время как я здесь замерзаю и вскоре, окаменев от холода, разобьюсь и буду найден лишь несколько часов спустя, причем сначала никто не сможет установить, кто я такой, потому что у меня с собой ни одной удостоверяющей личность бумажки, но, в конце концов, он получит сообщение о моей смерти и еще пожалеет, и так далее. Все эти размышления подвигают меня к тому, что съезжая с проселка на шоссе, я даю полный газ, не отвлекаясь от дороги, и замечаю, что на обочине лежит нечто странное; останавливаюсь и иду обратно. Это заяц или кролик — наверное, задетый машиной, голова слегка свернута, лапы уже окоченели в холодильнике Матери Природы, а живот еще чуть теплый. Невиданно больших размеров: по длине туловища он больше моей руки. Вот, оказывается, насколько мудрым было мое решение и насколько все существующее и происходящее определяется Непостижимым Порядком, можно даже сказать Тайной Справедливостью; несмотря на то, что мне обязательно возразят люди из плоти и крови, живущие распутно и исключительно ради увеселения и низкого чувственного наслаждения, я утверждаю: Бог есть Любовь. Я привязываю пушистое тельце к багажнику и, довольный, выезжаю опять на шоссе, вспоминаю с благодарностью, сколько разных Прекрасных Предметов, в основном на помойках, я нашел за свою жизнь и нахожу до сих пор по меньшей мере раз в неделю: зонтики; японские фатсии;[109] столовый фарфор; три литографии в рамках, представляющие библейские мотивы «Сеть, Заброшенная В Море», «Полные Корзины» и «Благодарственная Молитва»; гаечный ключ; коробку с 288-ю дамскими пластиковыми каблучками; птичьи клетки различных видов и размеров; рабочие штаны из крепчайшей (наверняка, иностранной) ткани, на которых нужно только заменить молнию; вневременной — так как остролист и ягоды выполнены из пластика — рождественский венок; античные зеркала; стеклянные граненые чернильницы; керосиновые лампы; кельнский фаянс; замурованное в стеклянный шар распятие Христа; разные бутылки в плетеных корзинках; паровую машину, которую можно легко отремонтировать; шесть спринцовок; цитру; панельки белого мрамора; брючные ремни; игрушечные пакгаузы; неповрежденный калейдоскоп; отличную дорожную сумку с единственным недостатком в виде оторванной ручки; медную карбидную лампу. Но после этой находки рассчитывать сегодня больше не на что, уж точно не на этой кладбищенской тропе из Буссума в Амстердам. Я пытаюсь ехать на полной скорости, но не выдерживаю, и каждые шесть-семь минут мне приходится останавливаться, греть рукавицы на работающем моторе, ладони — под мышками и, матерясь, прыгая и бегая кругами, пытаться изгнать боль из замерзших ног. Только подумать, если где то здесь — я нахожусь сейчас в очень безлюдном месте, в районе гаража Вехмана — что-нибудь случится с шиной, свечами зажигания или бензопроводом? При одной только мысли об этом у меня почти встает от страха. Представляете, какая реакция будет у людей, которым я позвоню в дверь в половине восьмого утра, в воскресенье, дотащившись до них минут за тридцать; сперва они подумают, что ты пришел их убить и, надувшись, все же впустят, но что с того, ведь печку еще нужно затопить, но это ты замечаешь уже стоя в гостиной, где воняет болотом и собака с болячками на спине лежит у трубы камина; где мужик, состоящий практически из сплошных угрей — что касается непокрытых одеждой частей тела — и почему-то живущий в каменном доме, со стоном нагнется посмотреть, удастся ли зажечь камин, обогащая атмосферу комнаты запахом медикаментов, а в это время его тридцатисемилетняя усатая дочь, у которой половина зубов уже выпала, на непонятном диалекте, непомерно громко что-то попытается объяснить или спросить у существа в соседней комнате, наверняка полупарализованной матери семейства, о которой остается лишь молиться Богу, чтоб он ее поскорее прибрал (хотя самый сильный ужас, несмотря на тот факт, что я являюсь сердечным другом животных, внушает приближение собаки, потому что Заболевание, неизлечимое по причине не известности науке, потому что занесено в наше воздушное пространство Хромоногим Орлом, поглотит сперва материю штанин, затем обратит кожу ног в блестящую слизь, а потом примется за Мошонку и Яйца, прогрызая в них большие дыры, — а когда я это замечу на обратном пути. Болезнь, которая не делает различия между органическими и неорганическими тканями, уже проникнет в мопед, так что наполовину растворившаяся рама прогнется подо мной внезапно, и мое тело, которое, может быть, еще около получаса будет опознаваемо как человеческая форма, плюхнется на мостовую).

Но мотор работает безупречно, я проезжаю Мёйден, Димен; и вот, наконец, пошатываясь, открываю дверь стоянки, и чуть позже, гордо неся найденную дичь, шествую к своей квартире, при входе в которую я с удовольствием констатирую, что болотом здесь не пахнет — напротив, присутствует привычный обезьяний запашок.

Внутри царствует, как я и говорил, одушевленная тишина. Я должен бы теперь, когда печка, работающая на солярке, пыхтит вовсю, а Дениз и Жюстин, обнявши друг друга лапками за шею, растянулись на полу возле каминной решетки, чувствовать себя если уж не счастливым, то хотя бы в какой-то степени удовлетворенным. Ничего подобного. Почему, Бог знает. Вопрос о том, справедливо ли, да и возможно ли, чтобы человеческое сердце выдержало такой груз печали, легче задать, чем ответить на него. Если б Вими только вернулся обратно, неважно, будем мы ссориться или нет. Бессмысленные волны раздражения и ярости накатывают одна за другой. Не открывать дверь, если позвонят, во-первых; не отвечать на телефон; всю почту уничтожать, не читая; шестнадцать дней поститься или, во всяком случае, есть только сырую капусту; выпустить литр крови, чтобы слить Злые Соки и дать Клеткам возможность перегруппироваться — да, именно так! Никого больше не пускать в гости, все пошли вон, что эта шваль себе думает, что им здесь — бесплатное кафе? Больше никакого бесполезного трепа днями и ночами напролет — у меня нет времени на все их жеребьевки и дележ шкуры неубитого медведя. Кому не нравится, может повеситься с горя. Вот так и не иначе: я слишком немногих выгонял, собственно, если посчитать, то всего человек пять или шесть, да и то только после того, как доводил себя до пароксизма, до бессловесного жужжания ярости. Для начала Мамзель Игрек, вызывающая у Вими содрогания ненависти, может, как раз потому, что она nota bene[110] из-за него принялась сюда заходить, причем несомненно, что состояние ее здоровья от этих приходов постоянно ухудшалось. Наше же здоровье, божьей помощью, годами выдерживало ее посещения; дважды в неделю, за обедом, она рассказывала о том, что не знает, как устроены штепсель и розетка, что ее очки, наверное, недостаточно сильные, но если она вставит в оправу более мощные линзы, то зрение ее только ослабнет (неужели? — примечание автора), с каким неослабевающим постоянством в магазинах ее то обвешивают, то подсовывают гнилые фрукты или слишком короткий электрический шнур, говешку вместо огурца, вазочку с трещиной, забитые песочные часы, тесные туфли, книгу с недостающей главой, сыр со свищом внутри или сумку с таким замочком, который после первого раза использования невозможно открыть; но истинным бриллиантом в коллекции несчастий стал случай, произошедший с ней в автобусе номер 25, где у нее из сумки вытащили все ее состояние, насчитывающее 324 гульдена, которое хранилось там, свернутое в трубочку, — проработав более десяти лет в различных конторах, она так и не додумалась, что деньги можно положить не только в сумку или коробку, но и на обычный или сберегательный счет в банке. (На бис: воришка прикарманил также ключи и, очевидно, ее письма или другие бумаги с адресом, и на той же неделе, открыв незамененный замок, вынес из квартиры еще 23 гульдена.)

До этого имело место быть удаление вышеназванного чудо-доктора, чьи посещения крали наше время и раздражали, особенно после того, как у нас дома с ним случился нервный припадок, который всех переполошил и наполнил таким отвращением и ужасом, что, отчаявшись, мы уже были готовы пойти на всё и прекратить его мучения, но, в конце концов, после вызова скорой помощи в двенадцать ночи он бодренько отправился домой, потому что к нему тем же вечером «должны были приехать люди с камерами, чтобы снимать о нем фильм». Виму все это развлечение не понравилось, более того, показалось изматывающим, потому что наш Вими обладает крайне здоровым инстинктом уничтожения и удаления всего, что не имеет достаточно жизненных сил, в чем я ему, кстати, часто завидую; другим предметом моей зависти является его способность с восхитительным хладнокровием в мгновение ока подвергать опале того, от кого в первые дни знакомства он просто сходит с ума, как, например, выставленный за дверь молодой дебиловатый немец-националист Л., которого разгоряченный вечеринкой Вим в четыре часа утра нашел по дороге домой и взял с собой; по сравнению с его цветастыми речами блекли и меркли высказывания Профессора Прлвытскофского из комикса Господин Боммел и Серый Ужас, он нас еще долго преследовал, в основном потому, что для дневных визитов у него было очень удобное время работы; до тех пор, пока мы не догадались попросить его звонить в дверь определенное количество раз, чтобы мы знали, что пришел именно он и могли без опаски открыть, я имею в виду — не открыть.

Но и всех остальных — за дверь! Только тогда появится лучик света и свежий воздух. 22-летний молодой человек Р., удобства ради называемый также «черномазый», периодически вызывает во мне приступы ярости своей нежной заботливостью, рвением и тиранией, но потом все же вновь умиляет потому, что одевает свое худощавое тельце всегда так безупречно и элегантно, кожица его всегда так свежа и чиста и пахнет он лучшим мылом и одеколончиком, сверх того, он прекрасно умеет делать всякие чайные розочки и голубых голубков из бумаги, а потом рассовывать их по вазочкам, он совершенно потрясающе танцует твист и неплохо готовит, что является несомненным положительным качеством, но не компенсирует недостаток чувства юмора. (Стоит только сказать: «Я вчера оставил здесь два риксдалера,[111] а теперь их нет — ты их, случайно, не засунул себе в карман?» — и он, заикаясь и почти крича от ярости, неизменно попадается на удочку.) Ах, да, ему я, может быть, разрешу приходить, хотя бы потому, что он хорошо заботится о кошках, если я куда-нибудь уезжаю, а оно того стоит, — но я больше не потерплю, если он придет в солнечных очках, решаю я, — тогда я дам ему по мозгам, и так далее.

Но когда Жюстин, во всей своей восьмимесячной, на три четверти сиамских кровей красе, с громким мявом усаживается у меня на коленях, ко мне частично возвращается вера в жизнь, во всяком случае, в Бога, потому что этого бесподобного зверя мог сотворить лишь его Бесконечный Дух.

Я иду еще раз осмотреть дичь, которую слишком уж надолго оставил лежать на полу в коридоре, и начинаю довольно напевать что-то себе под нос, хотя мне и не по себе от предстоящего рано или поздно обезглавливания, в котором у меня нет ни малейшего опыта. Затем, погрузившись в размышления, аккуратно одеваюсь. Гораздо легче о чем-либо говорить, чем об этом же писать, в этом уж вы со мной согласитесь. Ну так вот, если вспомнить, что мне еще ни разу, несмотря на прилагаемые усилия, ни с кем не удалось обменяться хоть одним вразумительным словом о том, что я называю моей религией, то вы, надеюсь, не будете иметь ко мне претензий, если я и в дальнейшем откажусь от попыток что-либо объяснить. Люди меня, кстати, еще и не понимают, хоть ты тресни. Но, возможно, все было бы еще хуже, если б они меня понимали.

Так чудовищна была недавно описанная мною церковь на границе Шотландии или где-то неподалеку, и так мил этот храм, единственная известная мне церквушка, в которой можно выбрать место для сидения: в зале, на фасадном балконе, на первой или второй галереях, и в которой так уютно, что хочется даже остаться там жить. Внизу, у входа я встречаю А., который — как всегда, в приподнятом настроении — даже не подозревает, что не прошло и часу с тех пор, как он был зачислен в группу приговоренных к вышвыриванию за дверь надоедал, и сопровождает меня к первой галерее, почти над алтарем. Его чем-то притягивает католическая вера, а по моим обоснованным подозрениям, ему нравится красивая расцветка одеяния кардинала, авторитарный характер всего происходящего и то, что папу носят на стуле со сдвижной крышей над головой, что, видимо, услаждает его ленивые фантазии. Я повстречал его около года тому назад на собрании католического культурного сообщества под руководством Отца X, который служит обедни в этой церкви, его личность обратила на себя мое внимание, учитывая, что из паствы Отца X, по моим подсчетам, всего одиннадцать с четвертью процента следуют вышеупомянутым Принципам; на этом заседании разливали хорошее вино по разумной цене в 2,5 гульдена за литр, так что я вскоре в стельку надрался сам и — пригласив к себе за стол — напоил его, что в свою очередь, никому не помешало, так как последователи Истинной Веры, видимо, не во всем, но по отношению к алкоголю просто сама толерантность, а джин и настоящий, дорогой коньяк они заливают за воротник, что русский водку. (Мать малолетних детей из квартиры в государственной многоэтажке, средь бела дня, из запасов, видимых за витражным стеклом буфета, наливает гостям четыре стопки к кофе, часов эдак в одиннадцать утра, — так, к примеру; и это не слухи или достойная порицания попытка возвысить себя самого, но личный опыт; только вот очень жаль, что от этого толстеют.)

Когда Отец X. и его служки входят, я вновь — впрочем, как всегда — удивляюсь его лицу: по всему видно, что он все эти дела, вплоть до мучений, воспринимает очень серьезно. Из всех служек мне нравится только один, и то до определенного предела, потому что его морда очень скоро растолстеет. (Смотри выше.) И все же я постепенно прихожу в замечательное расположение духа. Не нужно сомневаться в моей благожелательности к объединению всех религий мира, но при протестантском богослужении я схожу с ума от скуки, у меня пересыхает горло и тело охватывают легкие судороги; напротив, во время католической обедни — по крайней мере, если ее не растягивают на полдня — я очень даже взбодряюсь и прихожу в приятное сексуальное возбуждение. Вот видите: для меня это один из неразрывно связанных с религией предметов обсуждения, о котором мне еще не разу не удалось ни с кем плодотворно обменяться мыслями. Босуэлл,[112] по-моему, в своем London Journal[113] жалуется и беспокоится по этому поводу: в церкви, как раз в тот момент, когда помыслы его в высшей степени чисты, он похотливейшим образом оглядывает присутствующих дам. Подобное происходит, естественно, mutatis mutandis,[114] со мной, но я считаю это явление совершенно естественным, и жаловаться или беспокоиться из-за этого мне кажется абсурдным. Никогда я не жажду Его, что есть, был и будет, и чьего возвращения во Времена Мира я терпеливо ожидаю, больше, чем когда у меня стоит. Но, к моему молчаливому удивлению, почти все остальные люди с этим борются, в то время как для меня причащения недостаточно и я вообще сторонник совокупления с освященными Богочеловеком служителями и служительницами, хоть и готов признать, что теперешний Римский собор наверняка такой подход не одобрит. Но иногда мне очень грустно, и если б я встретил хоть нескольких человек, убежденных в том, что Новый Пасхальный Псалом в основе своей атеистичен, я бы общался только с ними.

Сегодняшняя проповедь Отца X о Таинстве Сущего очень вдохновенна, настолько даже, что я уже не различаю, когда он говорит знаю и знать, имея в виду могу и уметь. Обычно речи его убедительны, хотя необходимо заметить, что иногда он копает слишком уж глубоко и смешивает в одну кучу Платона с Ньютоном, а Сартра с другими Евреями и масонами, чтобы — когда на чашу накинут полотно и ребенка позовут на сцену — с хлопком, сквозь дым нам предстал закопченный, но милостивый Искупитель. А после его проповеди на балконе, когда под наинежнейшее сопровождение органа кто-то играет сонату для виолончели, предположительно Генделя, я смотрю сквозь высокие окна на крыши старого города под замерзшим небом, я почти начинаю скулить: не исключено, что я садист — но в любом случае, я не переношу боли, причиняемой животным, так что не все так плохо. Бог очень одинок, со слезами думаю я. Но подобные мысли лучше держать при себе. (Как-то раз я вслух заметил, что всегда хожу на Ночную Рождественскую и на Пасхальную Службы, потому что иначе боюсь, что Бог может не родиться или, соответственно, не воскреснуть и что я не хочу, чтобы это осталось на моей совести, — но тут народ начал отодвигаться от меня в испуге. Они посчитали это высокомерием.)

Редко я с такой отдачей подпевал волнообразной, покачивающейся молитве «Верую», как сейчас, когда я смотрю на Светловолосого Мальчика — по словам А., художника или скульптора, — который, стоя на коленях за складными стульями в проходе одиннадцатого ряда, шевелит жадными, вытянутыми губами, полный добропорядочного повиновения; я замечтался, отвлекся от галереи, взвесил все за и против жертвоприношения в виде оргазма в воздух за считанные секунды, который не менее бессмыслен, чем уничтожение жертвенного петуха или какого-нибудь другого царапающегося существа, поглощаемого боготворимым. Ну, как я говорю, просто так ничего не бывает. (Так, для меня напряжение, предстоящее причастию, немыслимо без невыносимой потребности перегнуться через балюстраду, хорошенько прицелиться и плюнуть точно в чашу, и я не виноват, что заглавные буквы вокруг правого креста на византийской просвире священника я читаю как СТ\ЕМ\ТК\ВП. Чудаковатые искушения, родственные моему многолетнему и совершенно неукротимому соблазну начать письмо властям с обращения «Старая Мышь!» или показать свой член Симону де Виту, etcetera и ad infinitum.[115] Странности; короче, будем надеяться, хуже от этого никому не станет.)

Самый скверный момент — ты еще не сомневаешься в ценности больших символов, но в то же время они тебе уже ничего не говорят: дома, чуть позже, когда, несмотря на доброжелательную помощь А. в процессе освежевывания зайца (а это был именно заяц, как выяснил А. по длине его ушей), кухня превратилась в скотобойню, вся одежда была испорчена, холодильник залеплен заячьей шерстью, ей же полна собственная шевелюра, и я — причудливы пути эмоций — чувствую, что наполняюсь бездумной яростью к Вими, потому что он не ест ни зайцев, ни кроликов, ни птицу и никаких других Маленьких Животных, и даже рыбу не ест, вот тогда я понимаю, что имела в виду герцогиня из книги «Садовник и Королева» Рамона Сендера,[116] стоявшая ночью на балконе и размышлявшая: «Ах, да: добро, зло, жизнь, смерть, Ты и Твоя Вечность, это все прекрасно и замечательно, но неужели это всё?»

Письмо из Кэмден-Тауна

Кэмден-Таун, Лондон, утро понедельника, 10 декабря 1962 года. Я приехал позавчера вечером на поезде, согласованном с пароходным расписанием, пробыл здесь пока только полтора дня и в течение этого короткого, но напряженного временного промежутка уже успел поприсутствовать на большой party,[117] посмотреть различных зверей в зоопарке и в общей сложности целый вечер, вторую половину дня, а потом еще один вечер провел в обществе Вими; короче, если б я не хотел усложнять себе жизнь, я просто сказал бы, что «всего не перечислить»; мне все же придется, если уж не для грядущего, так для нынешнего, неверующего поколения, среди которого я приговорен жить, дать как можно более пунктуальный отчет, стараясь не отвлекаться от правдивых событий, по крайней мере, насколько мне позволяет мой характер; в данном замысле я движим не столько Внутренним Вдохновением или Творческой Необходимостью, а расчетом, исходящим из того, что издатель этой газеты,[118] насчитывающей, по скромным подсчетам, минимум семь сотен читателей, повысил гонорар на 3 с половиной гульдена за лист, в чем мне, собственно, и хочется убедиться; касаясь же причин, побуждающих к писательству, замечу, что Деньги являются, наверное, единственной честной и приличной мотивацией. (Потому я от всей души приветствую слова Саймона Рейвена[119] на заседании Writers Conference в Эдинбурге, посвященном теме commitment, о которых я не упомянул в первом письме моих путевых заметок: он сказал, что, вероятно, чопорность и лицемерие вынудили всех предыдущих ораторов обойти предмет роли денег; он, во всяком случае, пишет именно ради денег и потому приспосабливает свою работу к требованиям журнала, который платит больше всех; и, наконец, по его личному мнению, все мы committed to money, and, ultimately to death.[120])

Того, кто сможет описать путешествие из Амстердама в Лондон на поезде с пересадкой на корабль, а потом вновь на поезд, да так, чтобы читатель не захандрил, я буду по праву считать гением. Не могу себе представить, что где-либо в мире существует более идиотский маршрут, который, ко всему прочему, за столь короткое время так выматывает. Несмотря на то, что по гороскопу я Стрелец, мой асцендант,[121] застенчивый и чувствительный Рак, является причиной того, что я совершенно не приспособлен к поездкам и всю ночь перед отъездом не могу сомкнуть глаз. Если никто из ближних не успокаивает меня в процессе упаковки багажа и подготовки бумаг, я просто схожу с ума. Вроде бы ничто не предвещает неблагополучного прибытия, но возможность хорошего исхода путешествия кажется мне каждый раз такой маловероятной и хрупкой, что я даже думать об этом боюсь, чтобы не зациклиться на предположениях, что деньги, паспорт или багаж могут быть потеряны или украдены, что меня ранят, арестуют или я, в припадке агорафобии, никем не замеченный, прыгну за борт. Потому в назначенный пункт я приезжаю неизменно с кругами под глазами, до предела напряженными мышцами лица и спазмами в желудке: вот почему встречающие всегда находят, что я «потрясающе выгляжу».

Ко всему прочему, я никак не пойму, почему на борту Воздушных и Водных Кораблей, из которых последние всегда производят на меня магически-возбуждающее действие, мной овладевает постоянная, хоть и умеренная, но пожирающая энергию мания преследования. Надеюсь, вам теперь ясно, что я путешествую только для того, чтобы куда-то добраться и ни в коем случае не ради удовольствия перемещения. А если Бог однажды будет «все во всем», то это, по-моему, должно включать в себя то, что все будут находиться друг от друга на расстоянии пешей прогулки, чтобы, так сказать, никуда не нужно было ходить — когда мы воссоединимся с Ним, самым удивительным будет то, что мы увидим: Царство Божие устроено очень по-деревенски, оно не больше, чем Схорл;[122] там безветренно, можно поболтать, выкурить трубку у черного входа, поглядеть в небо и так далее. Покой, никаких ссор: в мире и так достаточно несчастий. Ну, это я так.

Идем дальше. Вопрос напрашивается сам собой: зачем же я, со своим больным телом, куда-то поехал? Ну что ж, обычно я, по доброй традиции, раз или два в год езжу в Англию, чтобы погостить у моего лондонского друга П. — я познакомился с ним в 1953, а когда позже, в трудные времена жизни в Лондоне, заходил к нему, то вместо приветствия он всегда спрашивал: «Have you eaten?»,[123] вопрос, который далеко не каждому в голову придет, — по той же традиции он как минимум раз в год останавливается у нас в Амстердаме. (Как-то раз у нас возник смелый план, по которому мы оба, то есть я и П., по окончании моего визита должны были сесть на паром и вместе поехать из Англии обратно в Нидерланды, купить в Амстердаме Рождественскую Елку, нарядить ее и так далее; план, которому, к сожалению, не суждено было сбыться, я имею в виду, путешествие вдвоем, от которого я многого ожидал: например, на борту все время играть в канасту,[124] трепаться без умолку и задумчиво заливать пищевод можжевеловой водкой, невзирая на погодные условия; лучше быть вдвоем, чем одному, как я всегда говорю, есть какое-то утешение в компании; П., кстати, обожает можжевеловую водку и считает ее, если не ошибаюсь, самым изысканным напитком на земле после коньяка; в Амстердаме он всегда берет с собой в постель полный стакан водки на сладкий сон.) Но решающим фактором моего отъезда было письмо Вими (золотко мое), в котором он признался, что скучает по мне и по дому и желает устроить Переговоры на Высшем Уровне. И больше я ничего не скажу, рот на замок, — в конце концов, все это Интимные Дела, которые никого не касаются. Последние пару дней перед отбытием прошли в ужасном беспокойстве, со сменой настроения, колеблющегося от мыслей о самоубийстве до чудаковатой, почти волшебной эйфории. (Кто-то однажды заметил, что я сам себя свожу с ума, и в этом что-то есть.)

Вими написал, что встретит меня на станции «Ливерпул стрит» или позаботится о том, чтобы меня забрал кто-нибудь другой. Я рассчитываю, что встретит меня именно он, и первые серьезные нервные спазмы начинаются еще в Гарвиче, когда я, незадолго до отхода поезда, понимаю, что ошибся: я сообщил неверное время приезда в Лондон, на час позже, и как это все исправить, ведь Вим ужинает сегодня у незнакомых мне людей, их номера телефона у меня нет; более того, в данный момент он уже наверняка по дороге к ним. Я решаю позвонить П., он должен знать номер и непременно попытается сделать все, что в его силах. В кабинке оказывается, что у меня нет подходящей мелочи — к счастью, телефонистка, несмотря на мое нервное заикание, сохраняет спокойствие и подробно объясняет, какие именно монеты мне необходимо приобрести. Я захожу в поезд и пытаюсь разменять у пассажиров. Результаты размена недостаточны, так что я иду в вокзальный ресторан и заказываю чашку чая, не решаясь просто попросить поменять деньги. Я также не решаюсь оставить чай нетронутым и пытаюсь, как можно более правдоподобно, отхлебнуть из чашки кипяток. Затем я украдкой ускользаю и, оказавшись снаружи, тороплюсь обратно к телефонной кабинке. (Носильщики и начальник платформы провожают меня странными взглядами, но это я осознаю лишь позже.) Все складывается хорошо, вот так, вдруг, за считанные секунды я дозваниваюсь П. в Лондон. (Даже звук не приглушенный, хотя абонент в сотне километров отсюда.) Вим попросил его забрать меня с вокзала, потому что начало ужина приходится как раз на время моего приезда, а «об этой встрече уже так давно договорились». Ошибку с часом прибытия я могу тут же исправить, это очень успокаивает, но вместе с тем я очень опечален, что Вими не приложил никаких усилий и не отсрочил свой визит, чтобы прийти на вокзал. Я не показываю П. своего разочарования, уточняю час прибытия поезда, настоятельно советую еще раз на всякий случай позвонить в Enquiries[125] и вешаю трубку. Так, ну, хотя бы это я уладил, и у меня осталось еще минут десять, но, констатирую я, мне это только показалось: я поворачиваю ручку старомодной вагонной двери, вхожу в вагон и, как только вторая моя нога касается пола в тамбуре, поезд трогается с места. Нужно обладать в достаточной степени здоровым духом, чтобы при всем этом лишь ухмыльнуться и пожать плечами — действительно, чего волноваться, если ты не опоздал, а как раз вовремя сел на поезд, ведь так и было задумано? Да, легко сказать, но никакая сила в мире не заставит забыть подобные переживания и гнусности. Ну, ладно, я стараюсь думать о том, что, по крайней мере, я тайком протащил через таможню крепкого табака для Вими на три пачки больше, чем разрешено, но радость эта омрачается досадой, что я не прихватил двенадцать или даже двадцать пачек, раз уж все это удалось с легкостью: так они и крутятся, вертятся и скрипят в голове, мысли эти, как жернова, которыми себе на корку черствого хлеба не заработаешь, но которые определяют существование большей части человечества. Красота, ага, подумайте-ка обо всем этом, да еще и в английском поезде, где британский вкус — особенно в том, что касается использования зеленого плюша в цветочек — превосходит любые ожидания; где в очередной раз, но все еще с удивлением, ты обнаруживаешь, что чашка, в которой тебе подают кофе, не очень-то чистая; мне вообще-то все равно, но я считаю подобное, попросту говоря, немного странным. И освещение некоторых вагонов, через которые нужно пройти, чтобы помочиться, выполнено в духе Сартра — не знаю точно, из какого периода; такое освещение — несомненная находка, а ее автор заслуживает получить из рук истории скромный лавровый венок.

Я всегда слушаю разговоры в поездах, правда, не по доброй воле или потому что считаю, что Творящий Художник Должен Прислушиваться к Людям (от иллюзий, что подобным образом можно когда-нибудь услышать сообщение, достойное нескольких секунд размышлений над ним, я уже давным-давно свободен), а просто по причине того, что любой обмен мыслями меня гипнотизирует и я невольно регистрирую в голове каждое слово, почти до болей и стонов. Недалеко от меня, вокруг багажного стола купе (я нахожусь в определенном типе вагона, который знаком тем, кто был в Англии, — в них вместо маленьких откидных столиков, как у нас, между сиденьями вмонтированы огромные столы, задуманные, видимо, как обеденные в те времена, когда поездка на поезде была люксом, а люди ели больше и чаще, а теперь все просто ставят на них свой багаж) сидит Неизвестная Затравленная Семья, которая сможет обрести покой лишь там, «где берегут пески последний, узкий след доски на берегу»,[126] это заметно даже по их багажу: коробки из гофрированного картона, бумажные чемоданы, обмотанные веревками, потому что замочек сломался, вязаная сумка, ручка которой заменена и из которой торчит оранжевый бакелитовый[127] стаканчик вечного спутника — термоса. Я попытаюсь дать компании дальнейшее определение: она состоит из низкорослой, одетой в вязаное, земляного цвета платье, женщины лет 45-ти, чей лик так отягощен заботой и лошадиным тупоумием, что вопрос о том, просто ли она уродлива или уродлива немыслимо, совершенно излишен; из худощавого мужчины, одетого не лучше бродяги, примерно того же возраста или чуть старше своей спутницы; лицо его пропитано штыбом,[128] рот ввалился, а волосы растут центробежно, вроде Pehmutz[129] того психопата из немецкого справочника 1907 года,[130] улыбка его удивительно опустошенная; а также из прилично, но безвкусно одетой девушки или молодой женщины, по всей видимости, англичанки двадцати семи лет. Женщина в вязаном платье и мужчина время от времени обмениваются короткими предложениями на языке, мной не идентифицированном, причем женщина ищет на лице девушки признаки неудовольствия; признаки не заставляют себя ждать, после чего женщина, чтобы мужчине было понятно, начинает очень медленно говорить по-английски, точно Анна Маньяни.[131] Мужчину, решаю я, только что встретили в Гарвиче, он родственник, которого после многолетней мольбы, бесполезных взяток неправомочным служащим, продажи мебели за копейки, изнасилования консулами малолетних дочурок и фальшивых справок недипломированных докторов все же вырвали из лап пробивных советчиков Администрации какого-нибудь Средне- или Восточноевропейского Государства. Девушка, должно быть, никто иная, как британская невестка этой женщины. А кем же ей приходится мужчина? Братом, шурином? Отношения их тесные, но не особенно задушевные, потому как кто-то другой должен был встретить его в Гарвиче, отвезти в Лондон и там его устроить, как я понимаю из разговора, но этот кто-то не появился. Девушка возражает, что этот кто-то мог пропустить нужный поезд и, может быть, как раз в этот самый момент находится в дороге из Лондона в Гарвич. Женщина, чья жизнь состоит лишь из Неполученных Сообщений, отбрасывает это сентиментальное и в действительности бесполезное соображение: «Не must go to London, so he goes to London», — формулирует она свое, видимо, ранее насильно навязанное решение, — «In London we see what we do».[132] В дальнейшем девушка почти все время высокомерно молчит. Затем женщина начинает распределение пищевых продуктов из шерстяной сумки и кофе из термоса, вместе с тем повествуя, время от времени замедляя речь в угоду мужчине, о борьбе за существование в Англии, наверное, вкупе со своими неисчислимыми родственниками, принадлежащими к ночным легионам угнетенных сапожников и мусорщиков, чьи трухлявые зубы становятся все хуже от поедания объедков; свой рассказ она завершает наипростейшим заключением (в котором действительно содержится суть всех вещей и которое сопровождается двумя сдержанными жестами — почти незаметным потряхиванием головой и резким, отмахивающим движеньицем рукой): «English people, they do not like foreigners».[133] Наверняка это мудрое изречение проверено собственным опытом.

Прибыв в Лондон, я не вижу П. на перроне. Ах, да, конечно ему удобнее ждать в конце платформы, возле ограды. Но и там я его не нахожу. Я складываю багаж за оградой и остаюсь ждать там. У П. могла поломаться машина, или в Enquiries, уже после нашего разговора, ему могли дать неверную информацию о времени приезда. По собственной глупости, звоня ему из Гарвича, я сказал, что если ему трудно меня встретить, то я без всяких проблем доеду к нему самостоятельно, да и не помню уже, что сказал дословно, то есть можно все интерпретировать в значении «не встречать» и так далее. Проходит полчаса. С перрона, соседнего с тем, на котором я стою в ожидании, через 25 минут отходит поезд до Гарвича. Что я здесь делаю, если Вим даже не счел нужным меня встретить? Сесть в поезд в обратном направлении — возможно, это самое разумное, что мне остается? Мое желание прислушаться к этому нашептыванию уж точно не ослабляется звяканьем, доносящимся из вокзальных колонок, с помощью которых путешествующую публику угощают рождественскими мелодиями. На нервной почве мне необходимо срочно отлить, но я не решаюсь ни оставить багаж без присмотра, ни сойти с условленного места, прихватив чемоданы, потому что все надеюсь, что П. как раз по дороге сюда. Потом, ровно через сорок минут после приезда, я вдруг замечаю П., бегающего взад-вперед через два перрона от меня, с этим его добрым, озабоченным лицом, заглядывающего за углы и посматривающего вокруг. Как же так получилось? Он приехал на вокзал вовремя, но на табло стоял совсем другой номер перрона прибытия. Все опять в порядке — я вру, что стою здесь всего-то минут двадцать, и мы садимся в машину. Он хочет сначала поехать в город поужинать, а только затем отправиться к нему домой — я ничего против не имею? Нет, ничего, но я начинаю осторожно расспрашивать его, что же такого интересного будет на сегодняшней party, о которой Вими смутно упоминал в письме ко мне. Ну, да, все правильно, вечеринка будет, и, может быть, он даже туда вечером ненадолго съездит, звучит его довольно уклончивый ответ. Затем, после того, как я продолжаю настаивать на дальнейшей информации, он признается, что не хочет брать меня с собой, учитывая возможность объяснения или даже драки между Вимом и мной.

— Видишь ли, если бы это организовывалось у меня дома, все было бы иначе, — растолковывает мне П., — если вы у меня расколотите пару стаканов, то это ничего, но у других я этого допустить не могу.

— Ну, послушай, я не такой уж неистовый зверь, — пытаюсь я ему объяснить, — и если мы договоримся, что я не буду драться и не буду много пить, то я и не напьюсь, и не полезу в драку, даже если они замучают меня до полусмерти, потому что раз уж уговор, я слово держу.

Сверх того, я сообщаю ему, что за целый день не выпил ни капли, и это чистая правда, потому что прогноз погоды выглядел тошнотно и я решил совсем ничего не есть и не пить алкоголя, что с моей стороны было очень предусмотрительно, так как на середине пути по Северному Морю начались сильные порывы ветра и на корабле порядочно наблевали, — к счастью, недуг охватил и маленькую четырехлетнюю рыжеволосую девочку, которая вплоть до заплыва в штормовую область два с половиной часа, не переставая, ныла «No! No!»,[134] зато после, за исключением того, что очаровательные кудряшки были испачканы ее собственной рвотой, с ней ничего неприятного — например, какого-нибудь падения — не приключилось.

— Обещаю, что буду пить только тоник или long drinks.[135] Кстати, я совсем не ревнив, ты ведь знаешь.

— Да, я знаю, что ты даже получаешь от этого kick,[136] — отвечает он, — но все равно это рискованное мероприятие.

— Жизнь — это постоянный риск, хочешь ты этого или нет; но тебе в самом деле нечего бояться.

П. соглашается, и сразу же после ужина в Сохо у Барторелли мы едем по адресу, где-то между Ноттинг-Хилл Тейт и Кенсингтоном, где в двухэтажном здании проживает дружеская пара; с младшим я когда-то много-много лет тому назад в своей наипечальнейшей съемной комнатке, через день после того, как познакомился с ним у П., попробовал перейти к интимным отношениям, в ходе развития которых я внезапно с ужасом обнаружил у него важнейший телесный недостаток (или, попросту, полнейшее отсутствие достоинства).

Вначале П., прямо как в немецком фильме, звонит, конечно, не туда и почти заваливается в квартиру к бабе в папильотках, которая, самое удивительное, несмотря на то, что уже часов десять вечера, нормальным, а не недовольным голосом в точности объясняет, какая именно дверь нам нужна. За этой дверью нас ждут такие же сумерки, какие царствуют и на вечеринках в Нидерландах, их я, между прочим, уже описывал: манеру «оборачивать единственную лампу в комнате, несмотря на угрозу возгорания, темно-красной оберточной бумагой или картоном для оформления витрин». Вот наглядный пример тому, сколько в мире вещей, которые стоят, видимо, выше национальных различий, и сколь мало разделяет народы. Глазам необходимо некоторое время, чтобы привыкнуть, но чуть позже мы уже неплохо ориентируемся, скидываем верхнюю одежду в спаленке и получаем при входе на кухню, сразу за дверью которой стоит стол, приспособленный под бар, большой стакан выпивки. К счастью, на вечеринке, оказывается, наливают только вино. В вине, и все это знают, не кроются насилие, подлость или порочность, в худшем случае у вас потемнеют зубы, из пасти будет вонять мерзостью и вас будут одолевать обременительные газовые атаки.

Внизу, в двух комнатах полуподвала и разворачивается действие вечеринки. В одном из помещений танцуют, и освещение здесь наиболее красное и тусклое; в другом, где народ сидит или стоит, разговаривая, свет ярче, но очень странного оттенка — кажется, охра с примесью розового, от которого лица гостей становятся похожими на ритуальные маски. В тот момент, когда я вижу в комнате младшего из хозяев, я вспоминаю, как его зовут — Эрик, а он, как оказывается из приветствия, до сих пор помнит, как зовут меня. Самое ужасное то, что он за прошедшие семь с половиной лет ни капли, просто ни капельки не изменился внешне, в сущности, красивый мальчик, хотя, на мой вкус, слишком похожий на манекенщика или этакого щеголя с гвоздикой в петлице с французской открытки. Он проскальзывает, подвижно и грациозно, вытянув одну руку перед, а другую за собой, мимо сквозь толпу, — слава Богу, о чем нам разговаривать?

И тут, ах, Боже, я вижу Вима. Он стоит в углу комнаты, спиной ко мне, в той самой хвастливой, небрежной позе, по которой сразу можно определить, что он выпил: правой ладонью он придерживает голову, одновременно локтем той же руки упираясь в стену, правая нога слегка согнута и приподнята. Его левая рука покоится на плече — запястьем и тыльной стороной ладони он даже касается шеи — Призового Жеребца, этого Главного Приза Любовной Лотереи, 23-хлетнего М., трогательно, сердце тает от нежности, как мило он одет: в идеальные ему по размеру брюки цвета хаки и полосатый хлопковый матросский свитерок. Даже в тусклом освещении, без малейшего движения, одна только Шея его выражает собой Тоску по Несказанному Утешителю, который когда-то существовал и, скорее всего, придет вновь; я бы хотел быть богатым и несчастливым королем, который отправится в дорогу за горы, чтобы найти его и положить все привезенные на верблюдах сокровища к ногам его или поднести их его родителям, у которых может быть куплен он сам, но не его Любовь. (Он пойдет со мной, но меня не полюбит, и не помогут никакие богатства или роскошь, бассейны или красные открытые спортивные машины, которые он будет получать от меня в подарок на дни рождения, и я буду лишь смотреть на него и мечтать, что когда-нибудь я его спасу, защищу и мы будем целомудренно жить вместе в Дереве, может, тогда он все-таки влюбится в меня. Ах, да.)

Вими разговаривает с человеком, которого я смутно припоминаю, тот узнает меня, и на его лице внезапно отражается ужас — он, наверное, думает о поединке на мечах, возмездии, в любом случае, боится, что сейчас произойдет нечто совсем нежелательное. Затем, конечно, Вими оборачивается: крики, объятия. Из отрывистых объяснений Вима я понимаю, что именно он, ради нашего же благополучия, советовал отговорить меня от присупствия на вечеринке, но что сейчас он очень рад, что я пришел. Я все же богоизбранный и блаженный человек. В то время, как я, молча и совершенно расслабившись, слушаю слегка хриплый, дарующий мне счастье голос Вими, я не забываю оказывать знаки внимания М. и протягиваю ему пепельницу; чтобы с бесстыжим восхищением скользнуть по его телу взглядом и тем же взглядом его даже чуть приласкать. (Можете не утруждаться: нет на свете ничего, никаких чувств, которых я не испытал бы — ничто человеческое мне не чуждо.)


Понедельник, после обеда, Я попробовал подремать немного, чтобы возместить потерянные ночные часы сна, но так и не уснул. (Я сегодня ночью отвратительно спал, но об этом позже.) Попытаюсь прогнать из головы сонливость, являющуюся единственным результатом попытки дневного отдыха, описанием произошедших вчера событий, прежде чем они растворятся в памяти. Так вот, вчера, на следующий день после party, Вим с М. пришли к П., чтобы, как мы и договаривались некоторое время тому назад, пообедать в нашей компании. Во время первой рюмки крепкого аперитива, сопровождая свои действия церемониальным многословием на квази-детском языке, я вручил Вими запоздалые подарки (он — Скорпион): книгу; 8 пачек табака; дорогого, громадного плюшевого кролика из Galeries Modernes[137] у которого уши изнутри розового цвета, а на шее — колокольчик, и обтягивающую нейлоновую рубашку. Подумать, а! М., «потому что у него тоже немножко день рождения» (ничто человеческое… и так далее), получает в подарок осленка гораздо меньших размеров и, чтобы произвести впечатление, экземпляр The Acrobat & Other Stories[138] с автографом. Настроение у всех прекраснейшее — лишь бы так и дальше. Обед протекает очень оживленно, несмотря на то, что П. необходимо ехать на другую встречу. Чем займемся? Давайте не будем сидеть в помещении, предложил я, никогда не знаешь, что может получиться из-за все возрастающего количества выпивки, нет, знаете, что мы сделаем? Мы пойдем в зоопарк, мы с Вими давно туда не ходили, а М., который родом, кстати, не из Лондона, ни разу там не был. Более того, это недалеко от Риджент-Парка. Прихватив весь хлеб, что мы смогли найти в кухне у П., а также немного сырого картофеля и цветной капусты, мы отправляемся. По дороге, хорошенько приправленный рюмочками до обеда и тяжеловатым португальским вином П. во время него, я начинаю, со всей своей притворной скромностью, хвастать перед М. и вести себя, говоря коротко и просто, «придерживая остроумие», ну, кто знает, о чем я, тот поймет, а другим объяснять нет смысла. Нравится ли ему, что «ему разрешили пойти со мной в зоологический сад»? А не «боится ли он больших и непослушных животных, которые иногда немножко сердятся и делают ам-ам и рррр»? Если боится, то ему необязательно их кормить, я смогу сам протянуть им хлеб или овощи через прутья решетки, будто это от него, и так далее — всякая такая отвратная ерунда.

В зоопарке посетителей немного, потому что на улице довольно морозно, а скупое зимнее солнце, проникающее лучами сквозь безветренную атмосферу, совсем не греет. М., также как и мы с Вими, обожает животных, так что мы веселимся вовсю, хотя один раз мы с Вимом на него почти рассердились, когда он осмелился сказать что-то некрасивое об определенном сорте болотного грызуна, зверюшках, которые живут группами на скалистом островке, вроде больших крыс или гигантских сурков; они ходят по колено в воде, а потом ковыряются в низком тростнике, а в перерывах, на берегу, быстрыми движениями передних лапок очищаются от грязи и ряски: театральное действо, от которого, если долго за ними наблюдать, холодеет внутри.

Я даже не представляю, какой зоопарк больше: лондонский или амстердамский. Обезьяны — мерзкое зверье и вообще не животные, так что о них даже и не говорю, но в здешнем зоопарке создается впечатление, что породы представлены более богато, хотя для мировой державы, которая только недавно начала сдавать свои позиции, это, в сущности, и не удивительно. Кто хочет вблизи наблюдать торжество Духа над рассудком и пользой, просто обязан посетить маленький домик тропических птиц и посмотреть вблизи, сантиметрах в двадцати от лица, на застывших в воздухе колибри, пойманных определенным образом направленным лучом света. Только тогда, и ни минутой раньше, можно понять, почему на английском этих зверюшек называют hummingbird.[139] Птица, которая по существу является оперенной бабочкой, такая нежная, что прикосновение означает для нее смерть, выживающая в неволе только в том случае, если для нее готовы разводить плодовых мушек. Увидев захватывающие дыхание, серебристые цвета ее тельца, которое меньше детского мизинчика, и чуть согнутый, тонкий, как игла, клювик, заправляющийся в цветке не иначе как росой, — все так неподвижно, что только легкое зудение невидимых крылышек выдает, что птичка в это время летает, а не сидит или висит на чем-либо — лишь тогда можно осознать, что присутствие этого существа на земле — это правильно и хорошо, даже если невозможно понять, почему именно.

Мы делаем основательный круг по павильону пресмыкающихся, — я их не очень люблю, но Вима, который их боится, они в высшей степени завораживают. По моему мнению, они все слишком медленные и, за исключением пары ящериц цвета жженого сахара, слишком небрежно созданы и расплывчаты по своей форме. Меня развлек один факт, на который обратил внимание Вим — он может отличить наличие фальшивых зубов или парика метров за тридцать, — а именно: все террариумы и ландшафты а-ля берега Нила выполнены из искусственных растений, но таких красивых и убедительных, что я никогда бы и не подумал, что они сделаны из пластика, так, например, детально создан лист, что на нем предусмотрена даже мертвая, пожухшая часть. Мне кажется, потрясающая экономия при уходе за всеми этими клетушками, особенно учитывая, что различные насекомые-паразиты обычно прячутся на стеблях; а что касается самих животных, так это их проблемы, как я понимаю, если они со скуки захотят схрумкать листик-другой, то жизнь их научит.

У загонов со всяким рогатым скотом и слонами я пристально слежу за движениями М., который не боязливо, но все-таки с дрожью, с доброжелательным, но и слегка презрительным взглядом, заталкивает им хлеб или зелень в мокрые, втягивающие воздух отверстия. Ему ведь нравятся все эти милые животные? — спрашиваю я. Да, но все-таки они очень уж жадные, признается он после настоятельных расспросов, выговаривая слова с обезоруживающим акцентом из округи Гарвича. Он вообще неразговорчив, да еще и очень стеснительно мямлит, к тому же родным языком он владеет плохо, застыв в своем развитии на плачевном уровне британской начальной школы, потому что даже самых простых слов либо не знает, либо придает им неверное значение.

Небрежное обхождение с речью я нахожу непростительным, это вызывает во мне безумную ненависть, но в случае с М., напротив, умиляет — все, что он говорит, отдается во мне эхом, и я, бормоча, даю дальнейшую интерпретацию его словам, которые перерастают в сон наяву. Я хочу, чтобы чтобы он не умолкал, и потому все выдумаю разные поводы, чтоб его поддразнить.

— Ну, да, — замечаю я, — а ты бы не был жадным, если б сидел в клетке, а я кормил бы тебя с рук через решетку? Ты был бы очень красивым и милым медвежонком Пандой, а я — твоим сторожем; я бы тебя очень сильно любил. Я приносил бы тебе самые нежные и сочные побеги бамбука, а для того, чтобы они были свежими, я вставал бы каждый день рано утром и ходил за ними через леса и поля. Знаешь, я бы так тебя любил, что я не шел бы домой вечером, а оставался тайно в твоей конуре и спал там в очень большом сундуке или корзине. А еще я слегка прикусывал бы твои ушки — вот что я всегда делал бы.

Омерзительный монолог, отдающий голубизной: так всегда с алкоголем — опьянение повышает либидо, но понижает общий уровень. М. все это нравится, а когда он, наконец, засмеялся, то я уже не могу оторвать от него взгляда широко открытых глаз, в ушах у меня шумит, и, стиснув зубы, я с трудом дышу через нос.

— Конечно, ты будешь жадничать, когда я принесу тебе еду, — продолжаю я шепоточком рассказывать свою мечту, — уж точно, если я оставлю тебя связанным в стальной клетке на недельку, а потом буду давать тебе с рук очень маленькие кусочки еще теплого мяса, а ты будешь сидеть там почти голый, за исключением маленьких штанишек, которые тебе придется сделать из собственного плаща.

Да, если бы я смог завладеть его плащом, я бы без всяческих усилий заколдовал М., и он был бы в моей власти. У него светло-коричневый плащ, из обыкновенной синтетической ткани, хорошо сшитый, но не особенно элегантный и засаленный на манжетах. Вполне может быть, — стоя рядом с ним и делая вид, что рассматриваю насекомых или саламандр, я наклоняюсь лицом как можно ближе к его плечу и к подмышке, — и теперь точно могу сказать, что от материи, как я и предполагал, исходит определенный секретный запах, составляющие которого утеряны с тех пор, как звери лишились дара речи, и известно лишь, что он каким-то образом связан (потому как в такой же степени неуловим) с запахом теплого железа, писем, хранимых в ящиках, в коробках из-под обуви, и запахом деревянной чердачной рамы, прислонившись к которой и внимательно прислушиваясь к звукам, доносящимся с лестницы, подсматриваешь за Мальчиком на улице, который все это время стоит в нужной позе, но за секунду до того, как чудо семяизвержения свершилось (Продолжение Рода все же нечто прекрасное, если призадуматься), он скрывается за углом.

Когда мы осмотрели все, что нас интересовало, прозвучал звонок, означающий время закрытия, что для всех нас, хоть никто об этом не говорит ни слова, оказывается как раз вовремя, ведь мы очень поздно проснулись и весь день ничего не делали, а от этого сильно устаешь. Сегодня вечером — об этом мы тоже давно договорились — я поужинаю у Вима и М. Такое длительное совместное пребывание скрывает в себе опасность: я осознаю, что мне придется постараться для того, чтобы все оставались в хорошем настроении. Несмотря на кажущееся равнодушие, скопившаяся за день усталость может с легкостью привести к излишней чувствительности, а в дальнейшем и к ссоре, пусть даже сейчас безразличия нет и следа, напротив, мне очень интересно, где и как живут эти два обожаемых мною существа. Они снимают жилье довольно далеко, и добираться на работу им очень неудобно: как Виму в больницу, куда он устроился две недели назад, так и М., который работает служащим в большом универмаге в северной части Вест-Энда. Они живут в районе Челси, поблизости от World’s End,[140] на тихой улочке, ведущей на берег Темзы, в аккуратненькой, меблированной комнатке, размером где-то 4 на 4,5 метра, с обслуживанием, которое означает, что каждый день к ним таскается какая-то баба с подругой, которую она берет с собой, не просясь, для помощи в опустошении холодильника на нижнем этаже (да еще и с дочкой, которая, как рассказывает Вим, почти все время просиживает в туалете с открытой дверью — какает), приходит она, чтобы слегка расправить простыни, а оставшееся время почитывает журналы: учитывая отдаленность адреса, размеры жилья, а к этому еще и отсутствие водопровода в самой комнате, цена в 6 фунтов стерлингов в неделю — это дорого даже для Лондона. Более того, им приходится отапливать помещение с помощью одного электрического обогревателя, мощности которого для достижения нормальной температуры хватает только при теплой, безветренной погоде.

В общественной кухне, которая, вне сомнений, очень хорошо оборудована, мы втроем приготовили незамысловатый ужин, потом, сидя на полу возле отопителя в комнате, выпили немного джина, перешли на легкое светлое пиво, но в большом количестве, и бесповоротное состояние сонливости охватило нас, мы стали похожи на обожравшихся котов. М. присел за небольшой письменный стол, чтобы быстренько написать письмо родителям. Он левша, вдруг замечаю я, золотце мое, и я тоже левша — вот, видите, в мире нет случайностей. Но уже через пару минут мои мысли принимают совершенно иное направление, я подавлен: какой смысл во всех этих мучениях, письмах и разговорах в течение всего дня — быстрых и коротких, потому что невежливо по отношению к М. общаться на чужом для него нидерландском? Не лучше ли бы мне было остаться в Амстердаме? Вим чувствует мое настроение и, явно борясь с усталостью и сонливостью, произносит несколько общих фраз. Не будем засиживаться допоздна, решаем мы. Да, замечает Вим, возможно я смогу остаться у них переночевать. В комнате две кровати. Ах, нет, все же не стоит, это, конечно, никого не затруднит, но все может так запутаться, что концов не найдешь. И потом, вставать утром, готовить завтрак, ставить чайник, делать тосты, при этом постоянно прислушиваясь, освободилась ли ванная комната (потому что здесь слишком мало ванных на всех проживающих, так что они оба должны вставать заранее, 25 минут до теоретического времени подъема, которое, учитывая скверное транспортное сообщение, и так нечеловеческое), о Боже, нет, не будем. Я начинаю, значит, готовиться к отъезду в Кэмден-Таун, мне туда добираться больше часа, но тут под нами, на первом этаже, разгорается переходящая в драку ссора между хозяином дома Р. — тридцатилетним австралийцем с мягким характером, вложившим последние сбережения в эту конуру, в этакое мелкобуржуазное учреждение, с целью «стать независимым», а теперь, чтобы не потерять свою собственность, работающим с девяти до пяти банальным клерком в конторе, — и его сожителем, восемнадцатилетним обожаемым дружком, мальчиком-мачо с примесью стиляги, в жизни еще пальцем о палец не ударившим, но уже отсидевшим в Borstal institutions,[141] откуда, благодаря усилиям Р., вышел досрочно; дружок, который, просыпаясь в три часа дня, чтобы не пропустить любимую телепередачу, даже посуду не сполоснет, не говоря уже о том, чтобы сходить в магазин; вдобавок, он водит в комнату Р. девушек и с ними там кувыркается, а ко всему прочему еще и шантажирует Р.

Там что-то падает, и мы слышим, как Р., плача, кричит, что «ему достается вся работа». Это, конечно, верно, но если по кому-то с ума сходишь, то и делаешь для него все на свете, а он вытворяет с тобой, что ему в голову придет, так и вертится этот ебаный земной шарик, и ничего тут не поделаешь, хоть, конечно, искренне жаль того, кому не повезло. М. встает, с трясущимися губами, готовый разреветься, и хочет помочь выяснить отношения, но Вим, которому все это — по крайней мере, внешне — совершенно безразлично, запрещает. Не люблю подобных ситуаций, а более всего такого сорта безнадежных объяснений, в которых всё — по меньшей мере, до тех пор, пока возмущающийся партнер не рискует пойти на окончательный разрыв отношений — остается патетическим, чисто риторическим протестом, — с тем же успехом он может пойти в лес и нарубить дров или выбраться на берег моря и там проораться, хоть на свежем воздухе побывает да меньше новых стаканов и тарелок потом придется покупать.

Скандал утихает, мы слышим, как Р. возится в ванной, и, после того как М. чуть позже сходил на разведку, выясняется, что у Р. под глазом красуется синяк. Все перевернуто вверх дном, но ничего не сломано. Ну, а я ухожу, Вим провожает меня на автобус, что идет час с четвертью, но без пересадок, я терпеть не могу пересаживаться в дороге.

Ночной Лондон — даже меняясь с возрастом, я не верю, что ночная жизнь города когда-нибудь сможет меня привлечь. Поработать дома после полуночи, если необходимо, или посидеть поболтать с парой друзей до часу — это еще куда ни шло, но что касается остального, то приличные люди должны ночью спать. Когда Торжествующее Совершенство вернется, он прошествует по Ресторанам и Барам и станет опрокидывать на белые скатерти столов, как на ложа разврата, соусники, канделябры, спиртовки, чаши для ополаскивания рук и все такое; графины, барные стойки и оборудование, неоновые вывески он разнесет вдребезги; на любое блудодеяние и сладострастие, а также на струнное музицирование (да, всяческое струнное музицирование) детей человеческих он наложит печать молчания; продуктовые лавки и, в основном, магазины деликатесов с разрешением на ночную торговлю он подожжет, точно факелы; потому что он научит людей жить без измен, скромно, умеренно и осторожно, не хотите по-хорошему — получите по-плохому. Короче, прежде чем я отклонюсь от темы: я хотел сказать, что в ночном Лондоне есть что-то ужасающее, как в ярко освещенных улицах увеселительного центра в Веср Энде, так и в прилегающих к ним районах, да, последние, несмотря на их кажущееся спокойствие, еще хуже: безутешные местечковые кафешки, откуда в половине одиннадцатого вываливаются нечленораздельно бормочущие и распространяющие кислый запах пота, небритые любители пива и плетутся в направлении тысяч, десятков тысяч, сотен тысяч съемных комнат за 55 шиллингов в не делю, освещенных лампочкой в 75 ватт, по дороге они приканчивают четвертушку джина, чтобы выбросить бутылку в уже изгаженный садик перед домом какой-нибудь военной вдовушки: Ужас бродит по улицам — если у вас есть такая возможность, лучше сидите дома.

Все это вертится в моей голове в то время, как я, сидя на верхнем этаже ледяного автобуса среди пассажиров, из которых одни не в себе, а другие несут вздор, медленно проезжаю знаменитый Ноттинг-Хилл-Гейт.[142] Я вдруг понимаю, что совершил в своей жизни много проступков и меня за них наказывают, но, кроме всего прочего, я совершил одну не вероятную ошибку, и все зависит от того, смогу ли я ее исправить, учитывая, что я понятия не имею, что это была за ошибка. Но что мне все нужно начать сначала, это точно. Мне нужно забыть обо всем, к чему я стремился, и образумиться, это тоже ясно. Но что, Боже правый, что мне тогда остается делать? Внезапно я успокаиваюсь, потому что чувствую — скоро мне будет откровение и я узнаю Правду, как нечто само собой разумеющееся, и будет казаться загадкой, как я жил все это время, не видя ее.

Может, П. еще не ложился? Шанс невелик, но все же я должен с ним поговорить. Но когда я, замерзший и смертельно уставший, поднимаюсь по лестнице, в доме царит тишина. Куртка П. лежит на стуле возле окна (и впервые за все эти годы я осознаю, что он владеет домом в пять этажей, но вешалки у него нет), а это означает, что он уже спит в комнате для гостей на полуподвальном этаже, оставив в мое распоряжение собственную спальню. Сразу после приезда я сам попросил его закрыть на ключ стоящий возле рояля шкаф с выпивкой, что он в точности и сделал, добрая душа. Ну, тогда сразу баиньки. В доме нет штор — П. придерживается очень прогрессивной точки зрения, что «ему нечего скрывать», кто ж против, только вот мне проще заснуть в темноте, чем при сильном свете натриевых ламп с большой улицы, на которой располагается дом. Мне сначала холодно, потом слишком тепло; мне хочется пить, потом в туалет. (В комнате нет раковины, а я побаиваюсь ходить по лестнице ночью, даже если я не один в доме.) Управившись со всеми делами, я забываюсь, не вижу снов, но слышу Голос, который перечисляет мне свои соображения. Я сразу же просыпаюсь, но не чувствую и тени испуга, как обычно бывает после сна. Голос, который продиктовал мне три совета, не мог исходить от Злого Духа, или уж Лукавому пришлось добираться до меня очень хитроумными путями. Я должен выполнить следующее: 1. перестать пить Крепкие Спиртные Напитки; 2. отправиться в «поля Аликанте»,[143] поселиться недалеко от заброшенной церкви Санта Мария делла Виттория и ожидать там Дальнейших Указаний; 3. добиться того, чтобы Вим научился играть на классической гитаре-шестиструнке.

С первым пунктом просто. Крепкие Спиртные Напитки — зло. А если в связи с этим вспомнить о распределении пития по Стихиям, то меня, рожденного под знаком Огня, все это просто должно наводить на правильные выводы. (Можжевеловая водка, джин, ром и тому подобные Огненные Напитки — не зря краснокожие называли их огненной водой; вино, следуя рангам, является Напитком Воздушным; пиво, что начинает свой путь зерном в земле, — это Напиток Земли, в то время, как Севен-Ап и компания принадлежат, само собой, к Напиткам Водяным. Вся остальная выпивка является смешением: херес — это Воздух с Землей, потому он производит гораздо более дурманящий, чем можно ожидать исходя из процента содержащегося в нем алкоголя, эффект, воспринимаемый в виде застилающего взор вихря пыли; портвейн — это помесь Огня и Земли, и этим может быть объяснено его немедленное окаменяющее — и, кстати, виновное в подагре и половом бессилии — действие. При ближайшем рассмотрении этого старого учения можно, конечно, разойтись в деталях, но с первого взгляда ясно, что тот, кто родился под Знаком Огня, не сможет ни обуздать свой темперамент Напитками Водной Стихии, ни снять пожирающий его жар употреблением Огненного Напитка (разве что в весьма умеренных количествах), а поможет ему только лишь Напиток Воздушный — вино, которое дает приток очищающего и благоприятного воздуха, способствующего возникновению бездымного тепла.)

Но вот по поводу второго, Голос что-то напиздел: Санта Мария делла Виттория, по-моему, совсем не испанское название (если это вообще реальная языковая конструкция), в крайнем случае, итальянское, к тому же поиски церкви с таким наименованием в «полях Аликанте» грозят стать тем еще развлечением — все это больше походит на название мистическим образом бесследно потонувшего учебного судна со 187 Матросиками на борту (почтёнными воспоминанием какого-нибудь парикмахера в семейной газете лет через пятьдесят), от которых после отплытия под духовой оркестр 18 апреля 1912 года из Мадраса не пришло ни одной весточки и не было найдено ни следа обломков.

Третий совет, как ни странно он звучит, выражаясь официальным языком чиновников и членов правления профсоюзов, лежит в разумной плоскости. Вим бесподобно играет на скрипке и очень музыкален. Гитара в любом случае лучше, чем скрипка, потому что хорошие гитаристы — нарасхват, сам инструмент стоит недорого и ученик не зависит от преподавателя. Более того, отрадно будет наблюдать за Вимом, когда он, поставив одну ногу на стул, так что брюки обтянут то самое нужное место, станет настраивать гитару, а всякие мальчишки, открыв рты, будут его слушать. А еще, если в меня вселится злой дух божества, он всегда сможет вылечить и успокоить мою душу своей игрой — может, это и шкурные мыслишки, но одно другому не мешает. Принимая во внимание то, что в данный момент моей жизни злой дух божества квартирует во мне большую часть суток, а также то, что если Вими серьезно возьмется за изучение техники игры на гитаре, он наверняка часов пять или шесть в день должен будет уделять упражнениям, излечение произойдет само собой, практически без усилий, и предотвратит различные убытки из-за потасовок. (Я имею в виду не то, что путем драки можно предотвратить убытки, совсем нет, не надо драк, просто лучше предохраниться, чем потом лечиться!) Mit Musik durchs Leben,[144] вот о чем я. В мире, как я уже упоминал, вполне достаточно несчастий, и в моем доме их точно хватает.

Письмо из Госфилда

Госфилд, Эссекс, воскресенье, 16 декабря 1962 года. Вчера я приехал сюда, в загородный дом П. под названием The Gunner’s Hut[145] — о котором подробнее позже — из Лондона, в полном здравии и без приключений. Я хотел бы, прежде чем вынести на ваш суд мои мысли и чувства относительно британской провинции, дать вам отчет о проживании в Лондоне после десятого декабря, которым, кстати, было датировано мое предыдущее письмо. Отчет этот будет кратким, потому как ничего особенного со мной за эти дни не произошло, да и сделал я не так уж много; последнее, как я могу предположить, объясняется подавляющей, с течением времени пожирающей нервные клетки тишиной в доме П., а также массой времени. (Так как П. уже со среды здесь, в Госфилде, то последние дни в его доме в Лондоне я провел практически в полном одиночестве.) Я, как мне кажется, совсем не лентяй, но моя энергия неверно направлена — так можно описать простыми словами основную проблему. Из всего, что я набормотал, наворчал себе под нос по дороге или, прогуливаясь зимой в парке, наговорил сам себе, надумал в философском и литературном плане, уже давно можно было составить и выпустить кучу брошюрок на тонкой бумаге. Мое отвращение к тому, чтобы просто сесть и писать (отвращение, которое, слава Богу, с возрастом ослабевает), объясняет, почему на бумаге не появляется ни строчки: сначала я должен всеми правдами и неправдами уговорить себя взяться за работу, доходя при этом и до откровенных угроз. Если я хочу часов в одиннадцать утра сформулировать фразу, которая, по меньшей мере, будет отличаться некоторой связностью, то мне придется сесть за стол без четверти восемь, еще до того, как день войдет в свою силу. Чем я позавчера, в пятницу, в виде исключения и ввиду исключительности даты, и занялся, чтобы со стонами, проклятьями, отливая в бутылки из-под молока, чтобы сэкономить силы и не бегать вниз-вверх по лестнице, заливая в себя кофе, пока в глазах не потемнеет и дыхание не перехватит, бешено почесывая разные части тела, написать Стихотворение, Посвященное Моему Тридцать Девятому Дню Рождения: литературную работу, отзывов о художественной ценности которой я никоим образом не хочу смягчать, но в которой, каким бы слабым, плохим и грешным человеком я ни был, нет ни слова лжи, фальши или выдумки, все с помощью Божьей, а кто посмеет утверждать обратное, того следует, скажу без обиняков, придушить на месте, все равно всем не угодишь. (Еще большим утешением мне служит то, что за это название мне не придется отчислять платежи за авторские права ни в одну из поэтических рубрик нидерландского радио — головной болью меньше.)

А что касается пресловутого Творческого Процесса, то я часто задаюсь вопросом, существуют ли на свете такие люди, которые без головокружений, без, скажем, внезапно нападающего, невыносимого зуда в основном в области макушки — словно некий Гном, живущий на потолке, проковырял дырочку в штукатурке и сыплет вниз специальный чесоточный порошок — могут писать. Ах, конечно же они существуют, эти первоклассные писатели, у которых даже малейших сомнений не возникает, каким образом изложить свои соображения в письменном виде; которым даже не приходится при этом орать, массировать кожу головы, осматривать Лобковые Волосы, есть холодную свиную ножку, выплескивать из окна стакан воды или бросать кочанчик брюссельской капусты кому-нибудь на голову, да так, чтобы счастливец не сумел установить, откуда это на него свалилось, и я уж промолчу про все остальное, здесь могут быть дети, невозможно предугадать, кому эти страницы попадутся на глаза, беда приходит нежданно-негаданно, а в нынешние времена, со скоростным применением всего, и тысячи километров расстояния — это совсем ничто, спросите Готфрида Боманса,[146] по крайней мере, если он не занят мытьем волос.

Так как я все равно заговорил о своих нервах, то не лишним будет упомянуть, что прогулки, обычно куда-нибудь недалеко, поблизости, или через продуктовый и блошиный рынок за углом, или через Риджент Парк, или через «Вулворт»[147] (обычно только для того, чтобы поглазеть), все еще действуют на меня замечательно успокаивающе. В течение прошедших лет именно в Вулворте я восстанавливал свои силы десятки, а может и сотни раз, примерно так же, как в ХЕМЕ[148] на Ньювендайке в Амстердаме, где на меня тоже сходит успокаивающая душу исцеляющая благодать. (Кстати, вовсе малоизвестен тот факт, что оба эти заведения — как бы вернее выразиться, — словно дополняя друг друга, предлагают самый красивый ассортимент искусственных цветов во всей Западной Европе.) Мне остается только посоветовать как-нибудь сходить в Универсальный магазин, который так нагружен и загружен, хоть я не могу объяснить, в чем она состоит — я имею в виду, та самая целительная сила, — но, в конце концов, несмотря на научный прогресс, мы до сих пор не понимаем, почему все живет и растет. (Хоть и чувствуем к этому уважение.) Вероятно, возникнет когда-нибудь храм, где будут бесстыдно выставлять на продажу материализованные обряды, только представьте: Земная Церковь Темноты, значит, Таинственное Тело Сатаны (которое являет собой Древнего Змия, и больше я ничего не скажу; человеку разумеющему больше и не нужно, а другим и подавно нечего объяснять, вот из чего я всегда исхожу).

«Значит, все как в старые добрые времена», смогут заметить самые здравомыслящие из вас. Действительно, что касается прогулок, то про них я не сообщу ничего особенного или Угрожающего. Но прогулки не попадают в раздел Путешествия и Переселения, который я попытался обсудить с вами в прошлом письме; рассуждения мои были ограничены нехваткой места. Собственно, все это гораздо менее запутано, чем кажется на первый взгляд: Прогулка есть Движение, но не Перемещение в строгом смысле слова, несмотря даже на то, что человек все-таки перемещается — хоть это, признаюсь, действительно с внешней стороны выглядит обманчиво — с одного места на другое. Прогулка есть — и вот в этом содержится ключ ко всякому оценочному суждению «как таковому» — Добровольное Движение, в то время как путешествие есть движение Принудительное, или, лучше сказать, Необходимое Перемещение — если и теперь я ничего не смог разъяснить, то не стоит далее об этом распространяться. Что именно я хотел сказать — иначе я не писал бы это письмо из Госфилда, вдали от Лондона, в деревне — так то, что мне все же пришлось путешествовать, чтобы сюда прибыть! (Умницей будет тот, кто распутает этот словесный Гордиев узел.)

Вот почему вчера после обеда, еще до часу дня, я со средних размеров чемоданом и дорожной сумкой, направился к станции метро «Кэмден-Таун», собираясь, как было уговорено с П., сесть на двухчасовой поезд на станции «Ливерпул-стрит», чтобы он мог забрать меня на машине с вокзала в Брэйнтри. Исходя из того, что существует определенная возможность прямого отъезда из Брэйнтри в Гарвич после визита в Госфилд, в осуществлении которой я не хотел бы быть стесненным присутствием в Лондоне части моей собственности, то я взял с собой все свои вещи. Багаж мой увеличился на бутылку джина, купленную запечатанной и изначально предназначавшуюся для П., но мало-помалу уже наполовину опустошенную, на еще целую и невредимую бутылку виски «Ват 69» и большое блюдо для мяса поздневикторианской эпохи, купленное за один шиллинг на вышеуказанном блошином рынке, которое я сначала хотел подарить П., впоследствии собрату по перу У., а, в конце концов, — если долго думать, то правильные решения приходят сами собой, — одарил им самого себя и которое я надеюсь в свое время неповрежденным внести в мое жилище в Амстердаме.

Сперва поездка протекает без проблем: купить билет до «Ливерпул-стрит», пройти контроль, спуститься по двум длинным эскалаторам и пройти на нужный перрон, на поезд в южном направлении, но проезжающий не через станции «Банк» и «Монумент», а через «Черинг-Кросс», так чтобы я смог на остановке «Тоттнем-Корт-Роуд» пересесть на центральную линию. В субботу после обеда поезда ходят очень редко, и ждать приходится долго. Поэтому, сидя на лавочке на перроне, при каждом громыханьи поглядывая, качаются ли лампы от ветра, проталкиваемого по туннелю подъезжающим поездом, я вытаскиваю из дорожной сумки бутылку джина и белый пластиковый стаканчик, наливаю, закручиваю крышку, прячу бутылку обратно, содержимое стаканчика опрокидываю в рот, до дна, хоп-ля, сердце не камень, стаканчик убрать, сумку закрыть, поезда еще нет, сумку снова раскрыть, вытащить опять бутылку, стаканчик тоже, опа, ну, «чтоб у вас все было, и чтоб все жили долго и счастливо». Все еще нет поезда? Смотри-ка, вот он. Я уже почти полгода как бросил курить — уж от этой тошнотворной зависимости я избавился, — так что могу сесть в вагон с надписью «NO SMOKING», там не так душно и иногда даже меньше народу. (Еще несколько лет тому назад практически ни одна поездка в переполненном лондонском метро не проходила без того, чтобы кто-нибудь, пользуясь давкой, не начинал ощупывать мое мужское достоинство, но с каждым годом я замечаю, что это случается все реже, я имею в виду, развратные прощупывания; кстати, такой народ нужно бы попробовать лечить вместо того, чтобы наказывать.)

Как только двери вагона закрываются и поезд с неслабым ускорением отъезжает, мне хочется поставить мой багаж так, чтобы и самому сесть, и чемоданы не выпускать из поля зрения, и никому при этом не мешать. Я задвигаю дорожную сумку под сиденье и только собираюсь поставить чемодан на бок, чтобы он занимал как можно меньше места, но что угодно судьбе? Нет его вовсе, чемодана-то! Он все еще стоит на перроне, который с шелестящей скоростью унесся от нас уже на полмили. Какую-то долю секунды происходящее всего лишь констатация факта — затем оно превращается в захлестывающий вал прилива Скорби, который, как это ни странно, находит свое выражение в высоком, мелодичном носовом ворчании. Будь проклят тот день, когда я появился на свет, нет, даже тот памятный день, когда я зародился в терпеливом теле моей матери. Боже, Боже, что за мудак, а все потому, что я постоянно прикидываюсь, «остроумничаю» и развлекаюсь, в основном, за счет других, да-да. Кричу о ерунде, этике, Боге, и все-то я знаю, или — с ложной скромностью — как раз-таки не знаю, вот, теперь я получил по заслугам, а все из-за постоянного флирта да блудодеяний, из-за того, что сдался на милость греховности и животным страстям с «меланхолической улыбкой» притом.

Затем я очень быстро мысленно перебираю все, что в чемодане осталось. Ничего особенного из одежды, потому как я до сих пор верен своим принципам, что для поездки и лохмотья хороши, учитывая, что все равно что-нибудь порвется или никогда уже не отстирается после того, как присядешь на балюстраду из песчаника, которая по неизвестным причинам вся измазана переработанным мазутом. Далее: блюдо для мяса, жалко, конечно, ну да, я как-нибудь еще приеду в Лондон, на блошином рынке всегда можно найти кучу викторианской керамики. Еще полная, так и не початая бутылка «Ват 69», да, это уже неприятно: больше 20-ти гульденов коту под хвост. Но самое кошмарное — вспоминаю я скорее случайно, — это то, что в чемодане лежит мой паспорт. А без него мне живым за пределы страны не выбраться, потому что не только немцы свято верят в Администрацию. Теперь придется тащиться в посольство Нидерландов к этим отвратительным рожам, выражающим всегда смесь Недовольства, Самомнения и Глупости. (Все это одновременно, хотя Глупости там наблюдается больше всего.)

Каковы шансы получить чемодан обратно? Шансы не велики, но чем раньше я смогу вернуться на перрон, тем лучше, это понятно. Нужно предупредить персонал, вот, что нужно сделать, чтобы кто-нибудь из них мог сразу ринуться за ним, за чемоданом, на перрон и, желательно, сразу же его опечатать, я не против, и, например, шиллинг с шестипенсовиком за штемпеля и издержки я тоже могу заплатить. Но откуда и как я смогу отправить свое предупреждение? Первая остановка на вокзале Юстон, потому что «Монингтон-Кресент» поезд просто проезжает. На перроне ни одного станционного работника. Тогда кондуктор, там, в поезде, вдалеке, в дверях последнего вагона? Но что он сможет сделать? Еще до того, как я успеваю принять какое-либо решение, он нажимает на кнопку, двери закрываются и поезд уезжает. Нет, без промедлений, как можно быстрее мне необходимо добраться до Кэмден-Тауна, вся остальная активность будет лишь потерей времени, которая уменьшает те малые шансы, что, возможно, еще у меня остались. С нужного перрона, до которого я, скатившись по четырем лестницам и пробежав по длиннющему коридору, со стонами добежал, прямо перед моим носом отъехал поезд. Жду одиннадцать, двенадцать минут. Наконец, пришел следующий поезд. Выйти в Кэмден-Тауне. А теперь бегом: вниз! Прибежав, я уже настолько растерялся, что даже не знаю, на каком из двух перронов я оставил свой багаж и вдруг на одном из них вижу мой чемодан в том самом изначальном виде, как я его и оставил 26 минут назад. Худой мужчина среднего возраста с отсутствующим взглядом прошел на перрон сразу за мной, и как раз ему — таинственная дружба народов, — пыхтя, я просто вынужден поверить свою историю, хотя конечный результат ее, так же, как и в моем предыдущем письме, будет бессовестно скромен: сесть на поезд в Гарвиче, сначала я плюс чемодан и теперь снова я плюс чемодан — ну, что в этом может быть такого, неизвестно.

Я уже полон видениями будущего: моего опоздания на поезд, уходящий с «Ливерпул-стрит», все менее четкой артикуляции при попытках с помощью всякой мелочи позвонить из автомата, телефонная линия которого все равно мертва от местного fading,[149] и, в итоге, П., взывающий ко мне у входа на вокзал в Брэйнтри, все напрасно. Но на самом деле, прежде всего по той причине, что я приказал самому себе оставаться в состоянии душевного покоя и благодаря этому смог не только прочитать, но и осмыслить то, что было написано на различных дорожных указателях, я успел на поезд, с небольшим запасом времени минуты в три-четыре. Поезд почти пустой, и в моем личном распоряжении целое купе.

Как только поезд отъезжает из-под вокзального навеса, я опять достаю из дорожной сумки бутылку джина и стаканчик — немного освежиться я уж точно заслужил. И, кстати, не только ради свежести мыслей, день рождения у меня недавно был или нет? А вообще-то, было бы забавно, если бы во всем поезде оказался хоть кто-то, кто не родился в этот же самый день. Я хотел сказать, поправляю я сам себя, выдыхая после принятия внутрь половины стакана, что во всем поезде обязательно должен присутствовать хотя бы один путешественник, у которого сегодня день рождения, — можно поискать, пройтись по всем купе, по-расспрашивать, а потом, например, отметить, в продолжение пути, мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем и «там обращаются к людям всех сословий». Короче. Между прочим, если бы я захотел, я мог бы и сегодня родиться. Правда? — спрашиваю я сам себя для полной уверенности. Ну, решаю я (оп-ля, еще полстакана), послушай-ка, это, конечно, очень уж одностороннее представление, но да, можно ведь немного и преувеличить, то есть тоньше передать оттенки, если ты тем самым делаешь их понятнее и явственнее. (Оп-ля, тра-ля-ля, пей до дна, заботой меньше.) 1. Свои заботы и печали \ хотя б сиди ты там ночами \ ты не оставишь в кабаке \ они все ждут невдалеке. Вот уж верно; и когда, интересно, всем этим заботам придет конец? Ах! Только в тот момент, когда всеочищающий огонь под звуки органа сожрет твое тело или когда твою могилу засыпят землей. 2. Жилье должно быть четырьмя из шести стен «в земле»; хоть это и спровоцирует зависть к жильцам блиндажей, перестроенных в дома! 3. Нельзя ничего покупать на дому, у коммивояжеров, потому что каждый причастный к такому образу покупки предмет приносит несчастье, но продавцу нужно дать небольшую сумму денег, чтобы он, уходя, не проклял ваш дом, стойло, скот и урожай. 4. Темное жилище способствует ненужному увеличению количества припасов или увеличению количества ненужных припасов, так что ненужная темнота в жилье, подождите-ка, нет — с современными методами консервирования и не угадаешь. 5. Я должен съесть апельсин, который взял с собой, вместе со шкуркой, чтобы П. не заметил запах алкоголя изо рта, потому что мне стыдно. 6. Не плачь. (Веди себя хорошо.) 7. Нужно пересесть в Уитхеме.

В Уитхеме я безошибочно совершаю пересадку без потерь багажа, обнаружив, что для борьбы с забывчивостью существует очень простая система: два багажных места (дорожная сумка + чемодан), которые невозможно нести в одной руке, что попросту означает, что я должен держать что-нибудь в каждой руке и тогда все будет в порядке. Так что можно сказать, что мне нужно только присматривать: левая рука — сумка, правая — чемодан! Если так оно и есть, то мне остается лишь крепко сжимать ладони до тех пор, пока я не попаду в купе нужного поезда. Mutatis mutandis то же самое сработало при высадке в Брэйнтри, где я, еще до того, как поезд затормозил, увидел П., стоящего у выхода в компании молодого лондонского алкоголика Д., и только сейчас вспомнил, что П. пригласил его на эти выходные для того, чтобы подарить ему прелести загородной жизни и тем самым помочь в трудный период, потому что Д. совсем недавно — не по причине ли преданности стакану? — уволен из фирмы, в которой проработал много лет, ну, скажем, с одного большого лампочного завода на юге страны, нечего попусту сплетничать о предприятиях. В остальном, как мне говорят, все в порядке, но когда П. перед тем, как пойти к машине, отправляется в туалет, Д. сообщает, что П. «опять беспокоят боли в спине». (П. пришлось как-то раз у нас в Амстердаме целую неделю пролежать на кровати из досок, а позже в Лондоне, после того, как провел 4 недели в больнице, он еще 6 недель ходил в тяжелом гипсовом корсете, на который, предварительно попросив П. лечь на кровать или на пол, мы вместе с Вими иногда становились, чтобы продемонстрировать друзьям и гостям крепость сооружения.) По дороге в Госфилд П. раскрывает мне тайну: скорее всего, рецидив его болезни вызван неприятным падением, которое произошло с ним в четверг: он шел с кувшином ледяной воды и полной бутылкой виски из кухни в music room[150] и, нагнувшись перед одним из самых безжалостных (хотя и не перед самым страшным из них, об этом позже) дверных проемов, споткнулся о порог и упал лицом вниз, причем удар пришелся на грудь. (Кувшин вдребезги, бутылка, к счастью, цела.) Через пару часов появились обычные симптомы радикулита, но нога у него не болит до сих пор. Как всегда, он преуменьшает серьезность собственных телесных страданий, что в этом, мной никогда до конца так и не понятном, человеке является одновременно выражением и стоического героизма, и обыкновенного бабства, а также простонародной глупости, из-за которой он может вылить в раковину дорогие лекарства; в высшей степени образованный и развитый человек, но, если это только возможно, еще более своенравный, чем мой дедушка с маминой стороны. (Чистишь ты зубы или нет, по мнению П., не имеет ничего общего с их состоянием: его мама, между прочим, зубы никогда не чистила, и в момент ее смерти они все были на месте!) Несмотря на то, что он — утонченный лакомка, он никогда не станет есть незнакомую пищу, более того, ест он раздражающе медленно, разгуливает в костюмах, шитых в далеком 1934 году, и в сношенной обуви, хотя в университете зарабатывает 1200 фунтов стерлингов в год плюс частные доходы в размере 800 фунтов (в то время как ему еще предстоит каким-то образом потратить 3–4 тысчонки доставшегося наследства), машины он покупает всегда подержанные, в которых вечно что-то ломается, умывается тряпичной рукавичкой, мажет волосы растительным маслом, по утрам сидит двадцать минут на горшке, слишком скромен, чтобы за кем-нибудь приволокнуться («кому я нужен-то»), хотя он довольно красивый мужчина и сохранил очень хорошую фигуру, самый гостеприимный человек из всех, кого я знаю в Лондоне, а может и вообще из всех, с кем я знаком, тратит золотые горы на еду и выпивку для гостей, но уже в течение шести лет подает к столу только португальское вино, на которое, Бог его знает, почему, подсел, и которое настолько крепко, что, в конце концов, все органы от него ослабевают, не последней причиной, по словам моего собрата по перу У. (и бывшего одноклассника П. по Вестминстерской школе), является то, что оно на восемь пенсов дешевле обычного божоле; он очень прогрессивен, но обставил дом частично унаследованной, очень разнородной мебелью в стиле ампир, из которой примерно половина при малейших передвижениях — и я не преувеличиваю — разваливается, к тому же в доме нигде и никогда не бывает тепло, а газовая колонка в ванной работает так же плохо, как и газовая плита на кухне; уверяет, что не может бриться электрической бритвой (хотя щетина у него очень редкая); отказывается понять, что существуют два вида морозильных шкафов, отличающихся системами, соответственно, абсорбции и компрессии, и, совершенно чудесным образом, читая четыре или пять газет в день, одну часть из которых он перелистывает, похрустывая утренним сухариком, а другую — чуть позже, в сортире, пропускает все сообщения о коммунистических преступлениях; а если еще подумать о том, что за все девять лет я всего лишь один раз с ним поссорился, правда, всерьез, из-за политики (Берлин, я там как раз только побывал), и — но там уж все висело на волоске — где-то с месяц тому назад почти поругался из-за кота; по-моему, тогда я сдержался только благодаря немыслимому усилию воли, с которым принудил себя промолчать, потому что иначе, конечно, взорвался бы. Коротко говоря, моя симпатия к этому человеку не знает границ.

У наполовину съеденного ржавчиной указателя, на котором уже невозможно что-либо прочитать (и который П., несмотря на то, что посетители иногда вынуждены блуждать в бесконечных поисках, до сих пор не сменил на приличную, черно-белую или белую с синим эмалированную табличку, потому что это будет для него слишком уж рациональным поступком), мы осторожно сворачиваем на разбитую дорогу, чтобы в том, что пока носит название sitting room,[151] а позже, возможно, будет переименовано в the study,[152] наконец открыть привезенную мной бутылку «Ват 69» и насладиться late afternoon sip,[153] тем временем опускаются сумерки, что придает саду, разбитому в чопорную клеточку, несколько унылый вид, и оттого я (но со мной это случается часто, если вокруг царствует тишина, и темнеет, и за окном ничего не видно) начинаю думать о деньгах, и сколько все это стоит или еще будет стоить, и, в особенности, не слишком ли много на то или иное потрачено, наконец, если бы у меня были деньги, потратил бы я их таким же образом или нет: в общем, ни к чему не обязывающие советы самому себе по капиталовложению, которые на самом деле могут принять настолько реальную форму, что я еще несколько минут буду сидеть и думать, как мне все это выплатить и погасить долги.

Слишком дорого или нет — вот, видите, вопрос, который отзывается во мне постоянным нытьем, чтобы я ни делал, о чем бы ни думал. В любом случае The Gunner’s Hut — прелестное загородное поместье. Оно представляет собой коттедж из семи комнат, построенный предположительно в шестнадцатом веке, окруженный изрядным участком земли, на котором располагаются сады, огород, конюшня, лесопильня и теплицы. П. на пару с двумя друзьями купил его в начале года за 3000 фунтов и, спрашивается, — ну, мне-то что? — переплатили они или нет, учитывая степень запущенности дома и земельной собственности на момент покупки, а также примитивность наличествующих удобств? Само здание пустовало в течение четырех лет и, когда я был здесь в первый раз вместе с П. на Пасху, изнутри было похоже на заплесневелый хлеб. Земля оставалась без ухода гораздо дольше, потому что в течение нескольких лет, предшествующих тем четырем, в доме жили американские офицеры военно-воздушных сил, которые служили на расположенном поблизости военном летном поле и в садоводстве радости не находили. Ну да, мне вот тоже нравится ухоженный садик, но, поработав в нем полчаса, я уже полумертвый. Это я так, чтобы сразу отнять у какого-нибудь глупого читателя надежду на антиамериканские или антинатовские высказывания. (Вышеназванное летное поле очень не нравится П., который, как я уже писал, является половинчатым советским почитателем и целым пацифистским капитулянтом в стиле «Все суета сует!», и он очень сердится по поводу реактивных истребителей, каждодневно с воем летающих над его головой, в то время как мне даже нравится на них смотреть и слушать — что я, естественно, не обхожу молчанием, — а моего собрата по перу У., который живет всего в 65-ти километрах отсюда, они наполняют каким-то удовлетворением: «The good weather brings them out»,[154] как он, кинув одобрительный взгляд наверх, утверждает.)

Ладно, значит, три штуки фунтов, но все покрыто плесенью, все поломанное, разбитое и прогнившее; локальное электроснабжение, вода подается при помощи колодезного насоса, а отапливается дом каминами тех времен, когда слугам платили гроши, а дрова вообще раздавали бесплатно. Подключение к общей системе электричества и водоснабжения, оборудование кухни и устройство центрального отопления на мазуте обошлось П. и его совладельцам, кажется, еще в 2200 фунтов сверху. Хорошо, округлим сумму в меньшую сторону, размышляю я, все равно получится где-то пятьдесят тысяч гульденов. А еще мебель, холодильник, оборудование, все нужно покрасить, поклеить обои, даже если стараться быть поэкономнее, на тысячу фунтов потянет, так что общая сумма будет около шестидесяти тысяч гульденов. Ах, черт, на одну только ренту с этой суммы я, при необходимости, смог бы прожить.

А как только я дохожу до этого пункта размышлений, возвращается старая, довольно бессмысленная мечта. И все же, чего только не бывает: представляете, если бы по капризу какого-нибудь безрассудного министра субсидии правительства на каждую страницу журнала возросли на 3 или 4 гульдена? Сейчас сумма составляет 4 гульдена, и, по всей вероятности, — невзирая на то, что в Бельгии платят уже 15 гульденов, как я слышал, — быстрее, чем на 1,5 гульдена в год она подниматься не будет, но представьте, если бы я писал каждый день, только писал и мог бы зарабатывать этим 250 гульденов в месяц? В следующем году мне стукнет сорок лет, но у меня предчувствие, что я еще смогу насладиться воплощением моего видения, что, в конце концов, через несколько лет, они дадут субсидии по два гульдена сверху на те четыре за каждые 400 слов, так что им помешает добавить к этой сумме, например, еще три гульдена? Смелость города берет, управлять значит брать на себя определенный риск, а будущее строят живые люди! Уже некоторое время, я слышал, они только и делают, что обсуждают и заседают, и даже говорят, что за стихотворения будут платить 25 гульденов за страницу, это, по крайней мере, больше, чем те 2,5 гульдена за одно стихотворение, о которых Вим Кан сказал, что «оплата может порядочно возрасти». Не то чтобы я только тем и занимаюсь, что пишу стихи, но кто знает, а дар — так его можно развить, посмотрите на Ван Гога, как он исстрадался-то! Боже мой, все из-за нищеты! Если я когда-нибудь с помощью человека, Бога или Древнего Змия (ведь, каждый борется за себя, а искусство ничего общего с политикой не имеет) смогу зарабатывать писательством 2500 гульденов в год чистыми, тогда мне придется пересмотреть все мои рассуждения и проверить достоверность рассказов о том, что на юге Испании можно неплохо прожить на 125 гульденов в месяц или даже меньше. Я этим россказням не верю и потому обдумываю, не поехать ли и не посмотреть ли самому на месте. Но если все это правда, то бессмысленно платить ту же сумму каждый месяц только за отопление в Нидерландах, в то время как в Испании я на эти же деньги смогу существовать, и это не означает, что я буду хуже писать; напротив, онемелость правого запястья и боль в правом плече там наверняка пройдут, если же нет, то я, по меньшей мере наверняка буду знать, что мне проще повеситься, отложить дело значит от него отказаться, можете назвать это негативным отношением к жизни, не знаю, что под этим подразумевается, потому что я, как человек Бога признающий и его любящий, также уверен в том, что созданы мы по его подобию, то есть свободными, то есть мы располагаем свободой положить всему этому конец, когда выдержать уже невозможно, а свобода — это неотъемлемое, фундаментальное право человека, за которое, я считаю, нужно продолжать бороться.

Только не подумайте снова, что мне не нравятся Нидерланды как страна, совсем нет, я имею в виду как раз да, и Англия тоже — прекрасная, замечательная страна, без сомнений, и, если не обращать внимания на эту ерунду с правой рукой, мне здесь по нраву, а дома уж тем более, даже слишком, да и в Госфилде тоже. Могло бы быть и потеплее, но тут в любом случае не холоднее, чем в доме П. в Лондоне. Самое неприятное то, что мое пребывание здесь длится недостаточно для того, чтобы привыкнуть к слишком низко расположенным дверным косякам, сооруженным в те времена, когда люди были гораздо меньше ростом. Один из проходов, наверху, особенно низок, чего никто не замечает, потому что прямо перед проемом находится лесенка, нужно подняться на пару ступенек и тут же влетаешь головой в косяк, несмотря на то, что продолжаешь примерно наклоняться перед каждой дверью, еще бы — после недель каждодневных ударов башкой. Со мной это случалось уже раз тридцать, иногда я выл от ярости, а Боб — я вам его представлю через секунду — как-то провалялся наверху целый час без сознания: только таким образом нам удалось объяснить его загадочное исчезновение, так как сам он позднее не смог рассказать, чем он занимался все это время, но на лбу, ближе к волосам, у него появилась кровоточащая шишка. Этот Боб и есть один из совладельцев Hut, худой молодой человек лет 27–42, который при разговоре так крутится и вертится всем телом и ведет себя настолько женоподобно, что совершенно невозможно противостоять искушению и не поддразнить его, но все же, если без предрассудков, он — в высшей степени сердечный и искренний человек, и даже то, что я случайно заметил, как он втайне подкалывает большой шпилькой концы белокурых крупных завитков для поддержания своей с трудом поддающейся укладке прически, ничего не меняет.

А теперь немного подробнее о моих разногласиях с П. по поводу кота. В августе этого года, за два дня до того, как я по дороге обратно из Эдинбурга в Амстердам заехал на недельку погостить в Hut, под поленницей в одном из сараев Боб нашел умирающего от голода, брошенного месячного котенка. Я пришел посмотреть на него, и вид зверька, которого Боб положил в ящик возле камина, был настолько душераздирающим, что моей первой мыслью было: лучше бы он убил его сразу, как только нашел; тельце, еще не тронутое даже малейшими признаками старости, было так истощено голодом, что от давления выпирающих костей шерсть (это был рыжий котенок) и шкура в некоторых местах просто полопались, в то время как частично облезший животик очень сильно распух из-за запора или отека. И все-таки у существа остались еще какие-то шансы на выживание, потому что в эти два дня он немного поел и попил. Теперь уж я удивился: П. так часто говорил о желании завести кота, учитывая немалый ущерб, наносимый птицами, так почему же он, если хотел, чтобы кот выжил, не сходил с ним к ветеринару. Когда я ему это предложил, он отреагировал без особого воодушевления. Поиски в местной телефонной книге результатов не принесли, так что я предложил на следующий день поехать на машине в Брэйнтри, чтобы найти ветеринара или ветеринарную больницу на месте. По счастливому совпадению П. должен был поехать в Брэйнтри для покупки садовых инструментов и семян, так что задуманный мной план осуществился. Если бы у П. не было нужды ехать и он положил бы на то, чтобы ехать специально ради кота, то между нами мог бы случиться разлад, в этом я уверен, но П. все равно должен был ехать, короче, я вам докучаю, но это в моем духе: как всегда злюсь на то, что кто-нибудь может быть в совершенно невозможной ситуации сделал бы. Черт побери, теперь я опять закипаю от ярости, ну, как так можно.

На следующий день в Брэйнтри, пока П. ходил по магазинам, я с котом в коробке под мышкой после недолгих поисков нашел ветеринара, долго просидел в очереди за всякими отвратительными, вонючими и сопящими собаками с непристойными, покрытыми черной коркой задницами; зато, осмотрев звереныша, врач сказал, что тот выживет, если мы будем держать его в тепле и хорошо кормить попеременно вареным и сырым мясом с кровью, печенкой и так далее, а также давать небольшие порции молока. Он дал животному слабительное, ловко, не проронив ни капли, влив ему внутрь целую яичную рюмку парафинового масла и попросил прийти назавтра, чтобы полечить его от глистов, вмешательство, которое, учитывая слабость зверька, он предпочел отложить хотя бы на сутки после слабительного. Всего two and six (1,25 гульдена) за консультацию — и Герард с котенком вышли довольные. Без всяких проблем я уговорил П. опять отвезти меня в Брэйнтри на следующий день, но что касается нужной зверенышу еды и питья, то мы с ним были на волоске от сражения. Я рассказал ему, что посоветовал ветеринар, а от себя добавил, что самое важное — это мясо высшего качества.

— Кстати, — сказал я, — кот должен получать еду такого же качества, как покупаешь для себя. Домашних животных нельзя, хотя многие именно так и думают, кормить отходами со стола, — тут дыхание мое было уже несколько затрудненным, — по крайней мере, в первые недели покупай ему только хорошую, постную говядину.

Напряжение достигло высшей точки, когда П., хмыкнув, ответил:

— I shall certainly not give it what I eat.[155] Я уверен, что ответ этот не был мотивирован бережливостью или скаредностью, а все еще широко распространенной, непоколебимой верой в то, что человек должен отдавать животному недоброкачественную, а если есть возможность, то и заплесневелую, для человеческого потребления ставшую негодной, пищу.

Я не знаю, есть ли у человека моральная обязанность брать к себе в дом любого брата меньшего, в каком бы состоянии он ни находился, но я точно уверен в том, что тот, кто заводит домашнее животное и плохо о нем заботится, берет на душу большой грех и заслуживает, чтобы его вы-ебали, как кота в мешке — я имею в виду не половое сношение в то время, как он в мешке сидит, хотя и этого он вполне заслуживает, а буквально: зашить его в мешок — и забить до смерти цепами.

И я считаю большим своим достижением то, что я остался совершенно спокойным и ничего не ответил на реплику П. С того момента я действовал очень осмотрительно, следуя правилу: где силой не взять, там хитрость поможет. П. решил, что остатки мяса, приготовленного дней пять тому назад, на грани разложения, коту сойдут, и дал ему молоко, которое сворачивается в чае или молоке, не годно даже для соусов или супов и стоит уже с неделю (но почему, скажите на милость, ведь речь идет о смешном количестве, ему и надо-то пару наперстков). Нечасто я испытывал подобное удовлетворение: я доставал из холодильника изрядные куски свежего мяса и торопливо наливал в блюдечко утреннее молоко, а блюдечки потом менял, мясо коварно скармливал зверьку маленькими кусочками; все это происходило, как только П. уходил на достаточно продолжительное время. Перед отъездом я оставил десять шиллингов на шесть или восемь порций мяса на попечение кандидата в католики А. — о котором уже заходила речь в моем «Письме из Амстердама» и который гостил здесь, тоже в августе, — на тот случай, если в холодильнике будет пусто.

Но все равно для меня остается загадкой и до сих пор интригует эта подлость по отношению к животным. У меня есть свои предположения: я думаю, что это основано на каком-то высокомерии (которое встречается, в основном, у людей, верящих, что разум есть единственное мерило всего сущего, людей, отрицающих мистику), следуя которому хорошее, заботливое отношение к животному непременно конфликтует с человеческим достоинством и, в основном, с его же престижем.

Но и тот, кто, напротив, хорошо относится к животным, вполне может быть плохим человеком, я знаю. Но тот, кто плохо ведет себя по отношению к животным, никогда не может быть хорошим человеком, вот вывод, к которому я пришел и от которого хотел бы отказаться, потому что поведение П. по отношению к котенку было, вне всяких сомнений, плохим, а извинение в силу незнания к нему не применимо.

Признаюсь, я что-то тяжел на руку, и почему мне необходимо было написать весь этот рассказ о коте, я не знаю, но ясно, что эта проблема уходит корнями в самую глубь меня — простите, что не смог сформулировать половчее. Может быть, меня неотступно преследуют мысли о страдании и вине — если бы я постепенно об этом не догадался, что ж я тогда за дурак. Но побуждения мои в непротивлении этой одержимости остаются темными и нечеткими; между тем ярость и ненависть составляют ее скудный урожай. Для ярости в день моего свидания с Hut нет никаких причин, и все же я заранее сержусь из-за того, в каком состоянии я найду кота (который, кстати, живет-поживает и был назван Гермесом) три месяца спустя. Однако он выглядит безупречно, и — когда я сталкиваюсь с ним в столовой, — урчит, развалившись на подушке; тело его крепкое и мускулистое, пестрая шерстка блестит, а губы, десны, зубы и глаза лучатся здоровьем. Я заговариваю со зверьком с бесстыдной сентиментальностью, опасно приближаясь к подвыванию. К счастью, на подоконнике, на подносе выставлена половина алкогольных запасов в доме — джин, мартини, аквавит[156] (а это здесь откуда?), и вдобавок чистые бокалы, мисочки со льдом, лимонные дольки, все приличненько, можно сказать; бутылки открыты и еще на три четверти полны, ни охраны тебе, ни присмотра, ничего — в комнате только мы с Гермесом, и он не против. («Папочке можно выпить, если ему так хочется. Папочка хороший».) Ну, если я вам сильно не помешаю, начнем. Тогда уж gin and french,[157] причем не столько french, вот даже интересно, каким будет вкус, если french с овеем не добавлять, может, несколько эксцентрично с моей стороны, но пусть будет так. Налить в бокал для вина и ребенку под силу, а остальное лишь вопрос, как донести, не пролив, свободной рукой вяло перекреститься и перенести жидкость «из одной емкости в другую», при этом «форма изменится, но объем останется прежним». Да, да, может, так оно и есть. Стакан вытереть насухо платком, смущенно уставиться в пол, неслышно что-то промурлыкать, все это дано человеку Природой: ничего, прекрасно можно справиться, даже если тебя этому никогда не учили в школе.

А, впрочем, дает по башке, так вот целый стакан разом. Мне нужно слегка охладиться, иначе я выдам себя речью и движениями. Через входную дверь я осторожно проплываю в сад и праздно шатаюсь, придав лицу как можно более задумчивое выражение. Уже стемнело, и все покрыто усталым, хорошо просеянным — и хоть я ни к чему не прикасаюсь, но чувствуется, что влажным — светом, как будто я сижу в бутылке. Очень может быть, потому что выпитый алкоголь, изначально в бутылке, разве я не прав, все верно, картины отражаются, душа все понимает.

В sitting room они, конечно, не слепые, все заметили, но это еще ничего не значит, если только я буду вести себя разумно. Потому я ограничиваюсь легким поклоном, представляющим собой немногим более чем кивок. Все у нас получится. Остановившись у пруда, — я до сих пор собираюсь подарить П. фигурку гнома-рыбака с удочкой и поставить ее на берегу, хотя бы только для того, чтобы насладиться зрелищем его снобистской ярости, — я констатирую, что вдрызг не напьюсь и что алкоголь не наполняет меня ядом, безрассудством или печалью, а делает кротким, внимательным и богобоязненным. Все Едино, с него и начнем, но большого искусства в этом нет. Нет, более того: правда, так сказать, у нас под носом и она, можем мы пре спокойно заявить, состоит в проблеме выбора сейчас или никогда, я тебя или ты меня, назовите это словесной перепалкой, так лучше, легче, нет, помельче у меня не будет. В системе образования, кстати, тоже неплохо было бы многое улучшить.

Пойду-ка я в дом, решаю я, потому что все же холодает да и человечек-хуев-косарь тоже не спит, тут не переосторожничаешь, уже почти совсем темно, и со здешними живыми изгородями и кустами лучше бы у меня со всех сторон глаза были, в этом случае предохраниться также лучше, чем потом лечиться, или, правильнее будет выразиться, вылечить будет уже невозможно, хоть они и рассказывают про мальчика, которому быстренько пришили отрубленную ногу, но, например, с почкой такой номер не пройдет, даже если читатели газеты с объявлениями подсуетятся и насобирают денег на билет на самолет; природа, мне кажется, это все-таки что-то удивительное.

Живите скромно, вот что я еще хотел вам сказать, потому что от невоздержания возникают почти все наши болезни в этой долине слез. Вот так. Вы определенно можете рассчитывать на то, что как только мне представится такая возможность, я вернусь ко всем темам для дальнейшего обсуждения.

С вами был не Макс Так[158] из Нью-Йорка, но, напротив, Герард Корнелиус Ван хет Реве из Госфилда, Эссекс, в угнетении и в царстве единого нашего господа Иисуса Христа брат ваш, который посылает вам искренний Осенний Привет из далекой дали, с совершенно противоположной стороны моря и молится за вас, чтобы Дух, что есть огонь и любовь, принес всем утешение и указал нам путь.

Письмо из Страны Писателей (современный туризм)

Роттердам, на борту теплохода «Лета». Четверг, 9 мая 1963 года. Оказывается, существуют авторы, которым не о чем писать. Какими бы страданиями ни было исполнено мое существование — этой пустоты, что пугает многих художников, я не знаю и, скорее всего, не узнаю никогда. Клянусь Богом, никто не может сказать, что мне не о чем писать, напротив: самое неприятное, что в голове одновременно крутятся шесть-семь тем, и в то время как я, задыхаясь и брюзжа, в ярости бегаю по комнате, раздумывая над одной из них, нередко другая проявляет признаки жизни и, да, бесцеремонно вторгается в ход мыслей. Выбор: писать именно об этом, и только потом — о чем-то другом, да еще и в нужной последовательности, — или вовсе не писать — вот в чем заключается моя проблема. И с порядком написания тоже трудности: все строго взаимосвязано, потому что темы цепляются друг за друга и так далее. Писательство — это мучение, да, может, не для Анны X. Мулдер,[159] которая считает, что нужно взять крепкую корзину, вымыть с мылом, натереть воском, поставить в нее несколько бутылок вина, переложив их цветастой тканью, добавить к этому пучок петрушки, а потом с корзиной в руках пройтись по друзьям и «посвистеть под их окнами, потому что сейчас лето». Я рад, что кто-то еще пишет не только о нигилистских мучениях молодежи, которую хлебом не корми, только дай что-нибудь раскритиковать, а ведь жить, дышать, радоваться тому, что ты являешься частью мира — это ой как много. Да при этом еще и оставаться человеком творческим. Кто мы? Мы, творческие люди, суть благословенные. Вот что говорит Бавинк Кукебаккеру,[160] я лишь повторю за ним. Правда, здоровье — это наше главное сокровище, об этом я напомнил вчера моему зажиточному Другу и Покровителю Ку., на чьей Громадной Вилле, расположенной в соседнем Р., я гостил всю прошлую неделю и у которого доктор позавчера констатировал повышенное кровяное давление, — но если ты можешь сочинять, ты тоже богат. В том, что сочинять я могу, у меня вообще не должно возникать сомнений: я сейчас нахожусь средь такого сильного, невыносимого, неравномерного шума, который прорезают внезапные повизгивания; более того, шум этот я переношу в каютке, на которую, что касается требований современного комфорта и чистоты, жаловаться грех, но в которой, лишь Богу одному ведомо почему, царит такая неизмеримая Тоска Покинутых Морей, что было бы не удивительно, если бы я все оставшиеся часы ожидания отплытия провел бездеятельно, не оставив на бумаге даже какой-нибудь закорючки, сидя без движения, уставившись прямо перед собой широко раскрытыми глазами. (Кстати, в течение целой недели некий злой божественный дух мешает мне писать, и чего только я не делал, чтобы его изгнать! Еще вчера вечером у Ку дома, в Р., после второй бутылки вина мы надевали в коридоре Шляпу Набекрень, делали Изувеченное Лицо Инвалида Войны, шевелили перед зеркалом ушами, смотрели стеснительным или Собачьим взглядом. Ну и посмеялись же мы! Но если вы спросите, стало ли мне от этого легче, то ответ вы получите следующий: нет, ни фига! Все беспрестанно и безгранично милы ко мне, честное слово, Бог их наградит, но я так одинок, у меня вовсе нет друзей! Я совсем один на белом свете, Вими теперь «навсегда» со своим водопроводным Призовым Жеребцом М., мама умерла и никто, никто не любит меня по-настоящему. И все равно все эти дни я писал, несмотря на крики и визги детей на лестнице и в коридоре; пытаясь заглушить их, я поставил транзистор на подоконник и включил Радио «Вероника»; мне очень нравятся эти удобные и хорошего качества вещи, эти приборы, и, мне кажется, невероятно здорово, что их можно взять с собой в поездку, в лес и в поле, например, или на пляж.)

Здесь, в этой каюте, да не оскудеет вера в Дух, который заносит ветром куда Он повелит, здесь пишу я, а это значит, что мое существование оправдано. И, оказывается, я постепенно побеждаю царствующие надо мной шум, запахи и воспоминания, а многое из того, что раньше меня просто парализовало бы, теперь дает вдохновение. (Кто знает, может, моя Душа выздоравливает, а может, и нет — я не очень хорошо в этом разбираюсь, — в любом случае, теперь многие вещи ее просто не трогают и не волнуют.) Но есть еще обстоятельства, убивающие все силы моей души. Прежде всего, я не должен обольщаться на тот счет, что Словом могу подчинить все. Осторожность, предельная осторожность остается первой заповедью: в дороге я не смогу покинуть этот корабль, как какой-нибудь квартиросъемщик, если ему до нервного зуда надоели соседи, а попытки описать обстановку и членов экипажа — из-за невозможности дистанцироваться от впечатлений даже на самое короткое время — могут вылиться в тот самый подавляющий паралич, что подразумевает невозможность писать, после чего существование будет состоять из потряхивания головой, бормотания и тайного буль-буль-буль из горлышка. На такой риск я идти не хочу. Поэтому я решил, что в этом письме не будет осязаемого опыта путешествия на борту, а больше общих рассуждений. (Чем я, несомненно, доставлю удовольствие определенному количеству людей, в том числе и одному моему родственнику, поскольку он никак не может себе представить, что «все эти личные дела могут заинтересовать кого-нибудь другого»; в то же самое время некоторые называют мои записки эксгибиционистскими — латинское слово, употребление которого ясно показывает, что говорящий — не просто дядя с улицы, хоть я и подозреваю, что он не совсем понимает то, что хочет сказать. Почти все мои книги, кстати, могут быть причислены к жанру литературной исповеди, но с эксгибиционизмом это ничего общего не имеет. Раздеться на улице может каждый, а то, что выставляется на всеобщее обозрение, вид имеет очень неоригинальный, потому как заранее известно или уж почти с полной уверенностью можно предположить, что под одеждой наличествует половой орган, так как он есть у всех. Каждый может показать свой хуй или, соответственно, свою женственность, но никто не может писать так, как я — вот в чем разница. Только в том случае, если обнажаемое безлично, это можно назвать эксгибиционизмом. Рассказы о себе эксгибиционизмом не являются: эксгибиционист, между прочим, о себе ничего не говорит. Более того, пора бы людям научиться обращать внимание на уровень, но об этом чуть позже.)

Далее, есть еще одна законная причина, почему я не хочу распространяться о корабле и об экипаже: я получил возможность путешествовать на этом каботажном судне, которое вскоре отправится в Лиссабон, свой конечный пункт, а также взять с собой мой ХМВ, который пришнурован на тоннажной палубе, благодаря вышеназванному Другу и Покровителю Ку.; корабль принадлежит его судоходному обществу. На данный момент у меня нет никаких оснований для жалоб, но даже если что-то случится по дороге, я не стану торопиться с обнародованием своего недовольства, потому что, вполне возможно, я захочу вернуться, и меня направят опять на то же судно, хоть я и не верю в вероятность того, что капитаны торговых судов бегут навстречу почтальонам, узнав, что вышел новый номер «Тирады»,[161] но кто знает. Название корабля — читатели с классическим образованием это уже поняли — фиктивно, так же как и инициалы моего Покровителя, но он сам, конечно же, нет, и я лучше умру, чем открою вам тайну его личности, потому что слишком велик страх, что другие направят к нему свои стопы, чтобы получить Покровительство или даже попросить у него Денег — у меня аж все зачесалось от ярости при одной только мысли об этом, — боюсь, что он настолько безумен, что даже денег даст, кто знает, ведь он — во всяком случае, по моим деревенским меркам — немыслимо богат, но никому не должен, я имею в виду, что он не должен давать Покровительства, Вещей или Денег кому-нибудь, кроме меня. Вот, теперь вы в курсе.

Моя поездка — между прочим, знаменательное совпадение — тоже связана с Деньгами; кроме того, деньги представляют собой самый что ни на есть общий предмет обсуждения, как и было задумано; говорить о них совсем нескучно — примерно, как каждый день есть рыбу. Почему бы мне не поговорить с вами в этом письме о деньгах, в основном, что касается нужд творческой личности (творческая личность в полосе прибоя, творчество в реорганизации, общественная позиция творческой личности, творческая личность в позиции), все спрашивают, да и у меня появилось желание хорошенько все растолковать.

Несколько месяцев назад я писал, что деньги, возможно, — единственная честная и приличествующая причина, побуждающая к писательству. Вот это «возможно» больше недействительно, мои предположения переросли в непоколебимую уверенность. Судьбе угодно, чтобы до нынешнего момента практически никто не мог зарабатывать писательством достаточно хотя бы для того, чтобы прожить самым скромным образом; это не удается даже тем любимцам публики, чью работу в голос расхваливают критики и другие поклонники искусства. В Нидерландах тот, кто пишет, пишет не для денег, так что у нидерландских авторов та самая вышеназванная «единственная честная и приличествующая причина», которая может мотивировать творчество, до сих пор отсутствует: вот почему наша литература, включая прозу, на таком низком уровне. Почему нидерландский писатель не может зарабатывать деньги сочинительством? Я отвергаю общепринятое извинение, так, кстати, никогда и не доказанное, что виной тому сравнительно небольшой языковой контингент: на 15 миллионов душ, проживающих в одной из самых богатых областей на Земле, тиражи даже очень популярных романов насчитывают максимум 5000 экземпляров; сборники стихотворений знаменитых поэтов издаются по 750 экземпляров; а литературные журналы редко имеют более 850 подписчиков — если задуматься над соотношением этих цифр, то понимаешь, что аргумент о маленьком языковом контингенте — явная чепуха.

В плачевном состоянии нидерландских писателей виновата, в первую очередь, примечательная, специфическая позиция официального нидерландского учреждения, занимаемая им по отношению к писательству; эта позиция представляет собой смесь кальвинизма, мелкобуржуазного бескультурья и экзальтированной романтики: с одной стороны, каждая копейка, отчисляемая на что-то настолько греховное и, соответственно, бесполезное, как искусство в общем и литература в частности, считается выброшенной на ветер; с другой стороны, искусство в общем и литература в частности являются такими большими и высокими вещами (уже отмеченное другими обожествление искусства), что денежные награды должны быть, в сущности, ниже их достоинства. Последствия такой установки, среди прочих, следующие; 1. Люди тратят деньги на пиво, можжевеловую водку, яхты, еду, раков, билеты в кино, машины, бензин, модную одежду, ненужные вещи, обувь, новую мебель, но никогда или ни в коем случае на книги или литературные журналы, хотя вопросы о проблемах литературных форм постоянно обсуждаются: книги никто не покупает, книги берут почитать или пытаются выпросить их у автора под разными предлогами и с помощью низкой лести. Сейчас, когда я все это записываю, я снова начинаю трястись от ярости, вспоминая художника или мозаичного рукодельца Рэймона Б., прозванного мною из-за его берета (Сибрен Полет\ носит берет)[162] и сутулости «Горбуном Б.», который, кажется, лет двенадцать-тринадцать тому назад в течение месяца чуть ли не на коленях умолял меня подарить ему «Вертера Ниланда»,[163] сперва ради него самого, потом ради спасения его души, затем для жены, семьи, детей — два экземпляра, потому что он был слишком скуп, чтобы отдавать свои кровные неизвестно за что, за порождение чьей-то глупости, за нежеланное, невротическое создание — его ход мыслей, но это еще не все, нет, все, все! Я тогда был беден, как церковная мышь, так что те полтора гульдена, которые мне это стоило, были приличной потерей, но я все же подарил ему книжку, которую он просил, видимо, для того, чтобы два месяца спустя, когда я спросил, понравилась ли она ему, услышать в ответ, что он ее еще не открывал, но давал почитать другу, который «был не в восторге». 2. Народ с удовольствием вторгается в жилище к знаменитым писателям, чтобы высосать их выпивку, но по моей, пока предварительной, статистике, всего 6 процентов из таких захватчиков купили что-либо из моих работ, в то время как все разговоры сводятся к вопросу «не завалялся ли у меня лишний экземплярчик». 3. С тем же удовольствием приходят взять интервью для газеты или радио, но за потраченное время, а также возмещение за изношенные нервы, никто платить не желает, оправдываясь рекламой автора в своих изданиях. (Что касается радио, то тут наблюдается некое улучшение ситуации.) Интервью и рецензии практически не влияют на объемы продаж книг, потому что ни один смертный к ним не прислушивается, соответственно их не читает. По большому счету можно сказать, что хорошая рецензия не наносит ущерба продаже, также нельзя отрицать, что иногда позитивная критика какого-нибудь сборника стихов в том или ином ежедневнике приводит к заказу одного экземпляра. 4. Господом Богом во плоти клянусь, что и следующее правда: до сих пор почти каждую неделю меня просят, не предлагая вознаграждения — иногда возмещают транспортные расходы, если быть предельно честным, — прочитать где-нибудь лекцию или принять участие в обсуждении. Еще трех месяцев не прошло, как мне звонил театральный слизняк Т. и спрашивал, не хотел бы я, опять совершенно бесплатно, поучаствовать в обсуждении какого-то спектакля, и как же он удивился, когда я ответил отказом, в то время как меня самого поразило, что я остался при этом спокойным и вежливым. Или звонят из какого-нибудь издательства: они собираются выпустить Книгу Блеска, в которой будут представлены портреты Знаменитостей плюс интервью с каждым из них. Не хотел бы я попозировать художнику часов десять, естественно бесплатно, «только подумайте о рекламе»! И так далее. В тот раз я разозлился и рассказал мужику по телефону, кто бы то ни был, что эта их книга имеет столько же влияния на продажу моих романов, как и собачье дерьмо, с тем еще недостатком, что тот, кто заплатит 22,75 или сколько-то там гульденов за их книгу, наверняка не потратит ни копейки на литературное издание. Под всем этим можно подвести Мною придуманный знаменатель: Современный Туризм. Примером может служить ситуация, когда кто-то заглядывает к художнику, так сказать, чтобы купить полотно, но покупка состояться не может, поскольку картина должна идеально подходить под обои яблочно-зеленого цвета. Затем на свет вытаскивают штук девять папок с карандашными набросками, но то, что нравится посетителю, он все равно не купит, потому что свободное пространство между двумя шкафами у него дома как раз чуть меньше необходимого. Где-то с месяц назад я получил письмо из Лейденского сообщества γνωθτ σεαυτον (что в переводе с греческого означает «познай себя»), содержащее просьбу присутствовать на дебатах — с возмещением транспортных и «других расходов» — «о месте литературы в прибое нынешнего времени» или что-то в этом роде. Я написал им, что с удовольствием приеду за 100 гульденов, включая транспортные расходы, если те не превышают 5 гульденов, и выступлю, спою, буду спорить всю ночь, все, что им угодно, но что я смогу позволить себе дебатировать за меньшее вознаграждение только тогда, когда правительство повысит свои субсидии авторам за каждую журнальную страницу с 1 до 2,5 или 3 центов за слово, и что управление сообщества, если еще остаются неясности, может обратиться к моему Ученому Брату[164] за дальнейшими разъяснениями.

В то же время мы не должны упускать из виду, что отношение большинства нидерландских писателей к литературному труду является отражением вышеописанных примеров менталитета. Сам автор также двояко относится к вопросам денежного вознаграждения. Он редко способен оценить самого себя трезво и объективно, отношение колеблется: то он считает себя неудачником, то божеством, при этом он никогда не думает о себе, как о простом производителе, который доставляет определенную продукцию и который просто-напросто, как и каждый производитель, должен получать за это деньги. Так что в скверном экономическом положении нидерландских авторов большей частью они сами и виноваты. Постепенно наступают какие-то перемены, и Протест Писателей 1962 года,[165] со всеми его недостатками и политической неуклюжестью, является хорошим началом.

Нижеследующим я хотел бы уточнить свое мнение об этом Протесте Писателей, потому что мне кажется, что моя точка зрения гораздо проще, яснее и не содержит того эмоционального балласта, как мнение Комитета, который, по-моему, определенных существенных аспектов этого дела в своих публикациях попросту не затрагивает. Прежде чем я обращусь к этой теме, хочу категорически заявить, что я во всем с ними солидарен, даже в тех пунктах, с которыми согласен лишь наполовину; далее, я считаю, что каждый препятствующий этой акции писатель — нечисть и грязный интриган. (В яблочко!)

Для того чтобы прояснить суть дела, я должен начать сначала, то есть, с того, что работа в искусстве, так же как и любой другой труд, должна финансироваться. Кто-то должен в течение того времени, как художник занят работой, оплачивать каждодневные расходы. Так, в прежние времена искусство финансировали императоры, папы римские, кардиналы и княжеские семьи либо давая время от времени заказы, либо обеспечивая художнику постоянную, надежную позицию при дворе. Позже к меценатству присоединились богатые купцы.

Эта форма финансирования в прошлом. Папы, кардиналы, аристократы и богатые купцы все еще существуют, но их интерес к искусству практически сошел на нет. (И британский, и нидерландский царствующие дома — из которых последний является самым богатым в мире — демонстрируют лишь ни к чему не обязывающий интерес к искусству; более того, ни одна из этих династий, насколько мне известно, не содержит ни оперы, ни оркестра или театра при дворе: нынешними символами высшей аристократии стали хвастовство и хамство, судя по пристрастию к скачкам, самолетам, охоте и отвратительным вечеринкам-обжираловкам. Если ситуация не изменится и царствующий дом не захочет стать примером для нации со всей серьезностью, скромностью и сдержанностью, то монархия обречена, но это в сторону.) Богатые купцы предпочитают дурить налоговую инспекцию, отправляя свои деньги на секретные счета в Швейцарии, чем покупать на них картины, скульптуры, стихотворения, рассказы, спонсировать спектакли или музыкальные представления, а если они, в виде исключения, на такой поступок все же ре шаются, то забавные творческие людишки сразу же квалифицируют их как слизь или вошь искусства (по-видимому, это презрение к человеку, покупающему искусство, в конечном счете, является ни чем иным, как выражением презрения творческого человека к самому себе), а подобные определения мало кого могут вдохновить.

В свете настоящих обстоятельств правительство превратилось в единственную инстанцию, которая хоть как-то финансирует искусство, и правительство, вначале с сомнением и крайней бережливостью, а потом с меньшими колебаниями, но все еще очень бережливо, занялось финансированием путем субсидий. После того, как система финансирования, против которой в наше время уже ни один здравомыслящий человек не возражает, была разработана, оказалось, что индивидуальное, как я это называю, искусство пострадало больше, чем коллективное. Этому легко найти объяснение: в процессе субсидирования коллективного искусства правительству не нужно делать ничего, кроме как раз в году гасить убыточное сальдо театральной или балетной труппы, или оркестрового сообщества (все они относятся, кстати, к некоммерческим учреждениям). В результате различные музыкальные, танцевальные и театральные учреждения начисляют зарплату по достижениям, а публика может всего за несколько гульденов купить билет в театр, оперу или на концерт вместо того, чтобы платить шести- или восьмикратную сумму.

Против такого течения дел, насколько я знаю, в настоящее время никто уже не возражает. Так к чему весь этот скандал по поводу субсидирования литературы?

По моим предположениям, Комитет Протеста Писателей в 1962 совершил психологический просчет, попросив правительство «признать, что писательство представляет собой долговечную культурную деятельность». Они потеряли из виду тот аспект, что творческий человек ни в коем случае не должен требовать от правительства признания, потому что нельзя принудить к восхищению каким-либо предметом искусства. Процитированный отрывок показывает явное сомнение в собственных силах, даже их недооценку. Нам не нужно восхищение или почет, нам нужны Деньги. Министр может наплевать на мою работу — что он наверняка и делает, — если он только протянет мне руку помощи в виде субсидий, которые нужно требовать на гораздо более простых, как я вам далее разъясню, основаниях, чем те, что приводит Комитет.

Все это на самом деле очень просто: если власти откажутся финансировать искусство, то я не смогу найти ни одного убедительного аргумента, который все же подвигнет их к субсидированию, потому что, по-моему, искусство не имеет общественной пользы, учитывая, что на всей территории Нидерландов насчитывается самое большее две тысячи человек, которые действительно им интересуются. И если власти скажут мне, писателю, а также другим деятелям искусств: «Да пропади ты пропадом или сдохни с голоду, мое дело — сторона», то мне придется с этим смириться. Но по причинам, мне до сих пор неизвестным, власти этого не говорят. Власти, к счастью, продолжают настаивать и периодически кричат о том, что субсидирование искусства является их долгом, заверяя клятвенно устами носителей власти (или, как сказали бы во Всенидерландской Службе Печати, «устами членов правительства»), что искусство — это нечто святое, формирующее, творящее, освобождающее душу, превосходящего значения и так далее; в таком случае нам вовсе не нужно высовываться с собственными аргументами, а стоит заняться тем, чтобы заставить властей сдержать свое слово. Если власть хочет во что бы то ни стало субсидировать искусство, то и с литературой должны обходиться на равных с другими видами творчества — в этом, и ни в чем ином, заключается проблема. И все это этическое нытье о признании писательства чем-то долговечным — просто болтовня: равных прав, вот что мы должны требовать.

На это простое требование — действовать последовательно — власть может ответить только одним контраргументом, заключающимся в том, что субсидирование литературы гораздо сложнее осуществить на практике, чем финансирование других форм искусства. Этого никто не отрицает: власть не сможет, например, субсидировать издательства, потому что это коммерческие учреждения (а если издательство некоммерческое, то трудности не исчезают, потому что тогда получится, что власти поощряют определенные политические или религиозные направления); короче говоря, недостает какого-то корпуса, подобного тому, что действует в театральных труппах или музыкальных коллективах, который мог бы награждать писателей по их достижениям. Поэтому правительство, в случае возможного субсидирования литературы, не может просто так передать это право третьим лицам, но вынуждено заниматься этим напрямую. И эта задача, кажется, так трудна для властей, а они могли бы избавиться от всей суматохи, если бы, например, не делая различий в качестве, принимали во внимание каждую впервые появившуюся в печати страницу литературного текста (романа, рассказа, стихотворения) и отчисляли бы автору заранее утвержденную сумму субсидии. Подобная система, сколько я над этим ни размышляю, не создает никаких сложностей как раз потому, что освобождает власти от необходимости выносить приговоры о художественных достоинствах работ. В качестве общего возражения часто выдвигается рассуждение, что в этом случае будут публиковаться слишком много бездарностей. Это неверно, так как финансовый риск издателя остается прежним. (Более того, уже теперь власти выдвигают условия дополнительного гонорара для журналов, а именно: издатель выплачивает автору определенную минимальную сумму за каждую страницу.) Может случиться так, что большее количество людей будут пробовать писать — против этого возражений нет, но их шансы на публикацию остаются прежними. Единственным результатом станет то, что издатели и редакционные коллегии журналов будут применять более строгие параметры отбора. В лучшем случае, уровень литературы поднимется; наверняка уж не понизится.

После непродолжительных и приблизительных расчетов я с изумлением открыл для себя, что речь идет о ничтожных суммах, если, например, правительство решится на дополнительный гонорар в двадцать гульденов за страницу. Учитывая, что каждый год появляется около 300 работ по 200 страниц в среднем (форсированно завышенная цифра), которые можно обозначить как нидерландскую беллетристику в первом издании, и автору доплачивали бы двадцать гульденов за каждую страницу, то даже тогда еже годная сумма не превысила бы 1,2 миллиона — столько Нидерландская Опера требует как субсидию для единоличного пользования. Если отдавать себе в этом отчет, осознаешь, как предельно скромны желания писателей — вот почему их и в печати, и на радио обвиняют в экзальтированности.

И все же предложенная мною система недостаточно справедлива, так как не содержит ни признания за качество, ни каких-либо принципов вознаграждения по потребностям. Но я не считаю возможным применение ни одного из этих параметров в ближайшем будущем. На данный момент, как мне кажется, главное — начать: с нулевого или практически нулевого вознаграждения перейти к вознаграждению по количеству напечатанного текста. Еже годную пожизненную дотацию авторам значительных трудов (на лекции для студенческого объединения «Политея» в защиту Протеста Писателей я в какой-то момент оговорился и начал с «ежегодных дотаций для реве»)[166] я нахожу вполне достойной защиты и справедливой, но чего мы должны добиться в первую очередь, так это расширения и повышения дополнительного гонорара писателям. Большинству читателей наверняка известно, что уже года два существует субсидия за напечатанную страницу, официально названная дополнительный гонорар, но ее выплачивают только некоторые литературные журналы. И не возникает никаких трудностей, измен, своеволия или ссор. Мало-помалу сумму повысили с постыдных двух гульденов за страницу в 400 слов до все еще смешных четырех гульденов, а теперь, после Протеста Писателей, государственный секретарь обратился к делегации писателей с длинной речью, в конце которой сообщил, что первого января сумму в четыре гульдена еще раз повысят на целый гульден. (Поэту М., который напряженно ждал каких-то радикальных изменений, при словах об этом гульдене понадобилось все его самообладание, чтобы не разразиться истерическим смехом. Один гульден, да, хватило же наглости. Но в Нидерландах дозволено почти все, в этом и прелесть нашей страны, на мой взгляд.)

Если кто-то считает все это нескромным и не достойным обсуждения, то он может получить от меня пару приличных пинков, потому что я совсем не считаю незначительным то, что теперь, то есть с первого января, в этой становящейся все более шикарной и эксклюзивной газете за каждый написанный мною лист я буду получать в общей сложности 12 гульденов за страницу. Как раз ради этих двенадцати гульденов я и пишу это письмо, потому что, не будь их, я пожелал бы, несмотря на мою любовь, всем вам, невидимым, пожелал бы язвы. Я работаю над письмом около двух-трех недель, учитывая все исправления и обработки. Из этого следует, что в нашей стране я никогда не смогу зарабатывать на жизнь пером. Быть может, если бы субсидии составляли примерно 25 гульденов за страницу. Наверняка, когда-нибудь так и будет, и присуждение стипендий тоже рано или поздно свершится, но у меня есть смутные подозрения, что только мои коты доживут до этого времени. Вот почему я хочу поселиться в стране, где мои писательские заработки фактически трехкратно возрастают по сравнению с тем, что я могу купить на эти деньги здесь. Вот почему я посылаю к черту весь Протест Писателей и не хочу заводиться по этому поводу, но слежу за развитием событий с болезненной внимательностью, чтобы посмотреть, что за очаровательные мальчики оспаривают у нас эти пару жалких, говеных гульденов за страницу. Я, конечно, ничего не обещаю, но уж постараюсь, чтобы это отребье, которое считает, что мы обязаны влачить нищенское существование, полное страданий, больше не знало покоя. Кто злит Ван хет Реве, тому это недешево обходится.

Впрочем, меня удивляет все еще скромное количество штрейкбрехеров в этой кампании, потому что в писательской среде мне ни разу не удавалось быть свидетелем какой-либо организованной попытки улучшить нашу общую судьбу без того, чтобы немедля, на каждом собрании, не столкнуться с шутовскими, чрезмерно артистичными тварями, подонками, которым всегда хочется доказать, по какой причине мы не имеем права получать ни цента больше, чем 11,75 гульдена за декламацию рассказа на радио, у которого денег куры не клюют, или обязаны совсем ничего не просить за рассказы, которые без твоего на то разрешения помещают в сборник, а ты и так ничего с них за это не имеешь, даже экземпляра книги, на появление которой случайно обращает твое внимание кто-нибудь со стороны. (Что и произошло со мной уже дважды в случае с замечательным издательством Б. в городе У.) Нет, в этот раз все совсем неплохо. Я не думаю, что А. де Б. принимает все за чистую монету, к тому же он такой нежный романтический юноша, только представьте, который любит говорить об очень высоких и чистых идеалах и который как-то сказал по радио, я сам слышал, что в странах с коммунистическим режимом дела идут не так плохо, как говорят, о чем мне, конечно, трудно судить, а все эти сотни тысяч беженцев, так они просто сплетничают напропалую, ясно ведь как день, правда, сам я там никогда не был, разве что в Восточном Берлине. Стало быть, на него я не разозлился, еще по той причине, что он пишет такую милую поэзию, воспевая материнство, плодородие и тому подобное, в общем, красоты жизни, которые и в самом деле есть, если вы только хотите их видеть.

Нет, я начал раздражаться в тот момент, когда, видимо после долгих и сосредоточенных раздумий (потому как кампания уже продолжалась с неделю), поэт Г. С., который еще никогда в жизни не позволял себе такой роскоши, как иметь собственное мнение, в конце довольно длинной статьи в ежедневнике поведал нам свои предчувствия, что в деле литературных субсидий все запуталось; ну да, для этого нет необходимости подписываться на конфессиональную утреннюю газету, как я считаю, я имею в виду для того, чтобы подобное прочитать, даже если забыть о богохульственной карамельной поэзии, которую в таких газетах помещают в Пепельную Среду[167] на первой полосе и ты вынужден, скрипя зубами, хотя бы пробегать ее глазами, потому что она набрана шрифтом такого размера, который невозможно проигнорировать.

Но на самом деле все чудесным образом компенсируется: при отсутствии четкого мнения у этого необезображенного интеллектом любителя хереса, этого шутника Г. Б., мы можем лицезреть все богатство половинчатых суждений в духе «да», «нет» и «воздержался», и, вдобавок, еп passant,[168]вечные жалобы, что он до сих пор не получил никакой награды; учитывая такую активность, еще и умудряться прожить без перхоти, — вот уж задачка не из легких, как мне кажется. Между тем, что касается меня, пусть ему дадут эту награду, хоть я и не смогу сказать, за что, потому что в его бесполых писульках я не встречал еще ни одного предложения, которое от заглавной буквы до точки не было бы лживым и фальшивым. Вот, высказался, время от времени это полезно. Профессор В. уверил меня, что с медицинской точки зрения это очень хорошо и таким образом я предотвращаю опасность возникновения повышенного кровяного давления. («Доктор меня полностью поддерживает», как сказал мне один женатый гомосексуалист лет девять назад.)

По какой причине к интриганам присоединился мой Ученый Брат и приземлился в компании вышеназванного Г.Б., и даже в компании амстердамского журналиста К., который, может быть, хранит спокойствие наших парков и нашу нравственность, но чье имя, даже сокращенное до инициалов, я считаю маранием бумаги, — этого я не понимаю, потому что не вижу, в чем состоит его интерес публичного оспаривания моих пяти гульденов. Я, однако, предполагаю, что в его выступлениях виновата семейная болезнь Ван хет Реве, так называемая Ван-хет-ревистская высокомерность, которая в основном выражается в позывах к парадоксальным и раздражающим высказываниям. В начале письма я заговаривал об уровне, вот, моему Ученому Брату, боюсь, как раз этого уровня и не хватает, потому как то, что во мне смогло развиться в откровенную и впечатляющую манию величия, в нем достигло лишь отметки малозначительного педантизма.

Но оставим эту грустную тему, я и так в печали. Вновь в который раз, «погода для народа». Иногда, если ветер почти совсем утихает и солнечный свет, очень тихий и старый, как мир, проходит сквозь тучи, а я смотрю в иллюминатор на уродливые легковушки на набережной и где-то вдалеке между домами замечаю маленькое деревце — может быть, тоненький клен или березку, — сотни зеленых листков которого похожи на зеленые зеркальца и так далее; ах, все такое далекое и такое усталое.

Через пару часов корабль отчалит, и на душе у меня тяжело, несмотря на чувство, что принятое решение верно. Самым главным вопросом остается, смогу ли я жить в Испании месяцами в полном одиночестве, но я должен попытаться. Что касается нового партнера, я сомневаюсь, захочется ли мне когда-нибудь пойти на долговременные отношения. В любом случае, ни к одному живому существу я не испытывал столь сильной привязанности. Возможно, если я буду жить в уединении, так будет лучше, этот сорт одиночества легче перенести, чем одиночество в компании другого. Наиважнейшим я считаю то, что смогу плодотворно работать. На это у меня еще осталась надежда, потому что последние пару месяцев, невзирая на ужасные страдания из-за климатических условий, я работал так, как уже не бывало годами. За прошедшие четыре-пять месяцев со времени отъезда Вими я только раз сходил в кино и раза три или четыре зашел в кафе, еще два раза в ресторан, в последний раз только потому, что мой Покровитель Ку. меня туда пригласил. Гостей я практически не принимал, да и сам ни к кому не ходил, никаких вечеринок или чегото в этом роде, ничего, совсем ничего. Я ни одного вечера не провел в беспокойстве, постепенно прекратил всякие блядки и теперь могу легко игнорировать любые попытки к контакту.

Мне стало ясно, что я был глупцом, вел полную ошибок греховную жизнь, но самое непростительное — что это вылилось в потерю драгоценного времени. У меня было полно идиотских представлений, но теперь я с ними разделался. Длительное время я всерьез считал, что обязан показываться на людях, заботиться о собственном имидже, о том, чтобы люди продолжали обо мне говорить. Правда, я был совершенно уверен в том, что хочу достичь славы и купаться в ее лучах. И только теперь я понял, что это не так, что я, в конечном счете, хочу иного. Теперь, наконец-то, на сороковом году жизни, я осознал, что в известности нечего искать, что я ничего не хочу, кроме как писать и этим, как приличный служащий, продавая написанное, зарабатывать достаточно для нормальной жизни без стеснений и препятствий, которые приносит с собой нищета. Больше ничего. Я понятия не имею, содержит ли написанное мною прежде какой-либо смысл, как утверждают некоторые уважаемые люди, но я знаю, что я должен работать и писать, потому что в этом моя жизнь, а значит и развитие, и ответственность. Я должен писать, потому что это единственный род деятельности, который имеет для меня смысл, не потому что я кому-то или чему-то этим служу, а потому что это моя работа и мое призвание — записывать собственные мысли. Писать для меня так важно, что по сравнению с этим секс, еда, красивая одежда и комфорт, теряют всякое значение, хотя человек я похотливый, страстный и жадный.

Многое, очень многое было только видимостью и только сейчас, на пороге того, что, возможно, станет началом новой жизни, я, наконец, в этом убедился. Всю свою жизнь я провел в поисках родственной души, частенько притворяясь перед самим собой, что именно о таком родстве и идет речь, в то время как ни с одним человеком или группой людей я не был по-настоящему близок и уже никогда не буду. С коллегами мне не о чем разговаривать, а с тем типом людей, которых называют эмоциональными собратьями, дело обстоит еще хуже — высокомерие или Selbsthab[169] особой роли здесь не играют, как мне кажется, — потому что в их компании я чувствую себя еще более одиноким, чем когда я один по-настоящему, и не потому, что они такие, как есть, а потому что они как раз лишь частично такие, как есть, и почти всем, без исключений, не хватает Мужества отстоять то, что, как они уверяют, им дорого, а также мужества, чтобы бороться и добиваться своего, если уж необходимо, вместо того, чтобы отдавать предпочтение анонимности и делать вид, что они принадлежат к миру андеграунда, который как можно скорее нужно уничтожить; вот уж несчастье, эти бесполые имена вроде «Руди» и «Эдди», это вечное нытье о покрое брюк и «а это ты где купил?» и никогда, никогда, черт побери, от них не услышишь ни одного разумного высказывания, или даже неразумного, об искусстве, политике, этике или религии. Вечно о еде, одежде, танцах в клубе, количестве выпивки, наливаемой на той или иной вечеринке. И даже если им уже под пятьдесят, вроде бы не мальчишки и социально защищены, никто и никогда, ни мать, ни сестра, ни отец или коллеги ничего не должны узнать.

Самый тяжкий человеческий грех — это готовность дать загнать себя в угол. Я не хочу жить в темном углу или в подвале. Не могу. Не так уж могущественна жизнь: я имею в виду, что если я не смогу оправдать себя в моральном плане, не смогу жить с высоко поднятой головой, то я с такой жизнью покончу, поскольку на меньшее я не согласен, даже если весь этот легион любителей аперитивчиков в бархатных одеждах с подобным мирится. Я — творенье Бога, а не его карикатура. Так же, как я — писатель, а не журналист, переводчик, комментатор на дебатах, автор пиздежных статеек или что там еще. Потому я уезжаю. Я должен попытаться утвердить свое писательское существование, даже если сейчас оно больше всего походит на карточный домик. Я хочу, когда у меня появляется такое желание, писать по 10 или более часов в день или писать неделями, месяцами, а если все это окажется невозможным, то я лучше накину себе петлю на шею; единственное соображение, которое меня сможет остановить, это то, что я не решусь доставить удовольствие Мануэлю ван Логгему[170] — потому что в другом образе жизни я просто не заинтересован.

Я пишу последнюю часть, запинаясь, неловко, как я заметил, но все те, чей стиль, которым они передают подобные моменты, не страдает недостатком слов, — искусные демагоги и обманщики. Фу. Может быть, где-то на одном из следующих этапов по дороге к концу меня действительно ждет существование без напрасных и ненужных надежд, которое отбросит всякое поверхностное наслаждение и иллюзии, и, в конце концов, я смогу осмысленно жить и умереть, прославляя и любя Бога, смирившись с бессодержательностью существования, но твердо зная, что в работе, если я буду пытаться писать со всей силой и отчаянием, я смогу хоть на несколько секунд увидеть тень, почувствовать дыхание и услышать слабый, удаляющийся звук голоса того, кого я все еще надеюсь в своей жизни увидеть, хотя бы всего несколько мгновений, «лицом к лицу». Я надеюсь, что не навеял на вас своими словами грусть, потому что я люблю вас всех, правда-правда, по-своему; по-простому.

А теперь Большой Дрон[171] должен с вами попрощаться. Живите же, Братья и Сестры, между собой в согласии, и всеми законными способами старайтесь, чтобы кудахтанья было как можно больше; хоть и есть границы господству разума, образованность легко ведет человека к бешенству склоняет его к болезненным размышлениям о сущем, а это нехорошо; вот, возьмем, к примеру, того же Ван Гога: он тоже писал письма, не знаю, задумывались ли вы когда-нибудь над этим, но он еще и иллюстрации к ним рисовал. А если хорошенько подумать, очень странно, что мое ухо все еще при мне, а ведь его перекусили почти надвое, можно сказать, работа спустя рукава; в любом случае, пока еще нет достаточных оснований, чтобы я сменил ручку с бумагой на кисть и палитру.

Письмо, найденное в бутылке

Комната № 21, Отель «Мадрид», Алгесирас, провинция Кадис, среда, 24 июля 1963 года. Читателям «Тирады» от Герарда Корнелиуса Ван хет Реве.[172] На мотив: «О голубице, безмолвствующей в удалении».[173] Начальнику хора. Учение.

Если в прошлом письме я допустил по отношению к вам неприятные или некрасивые высказывания, то умоляю вас, простите, этим письмом я беру свои слова обратно, потому что раздоры, ненависть и разлад ничего хорошего нам не принесут, а ведь миру нужно помогать развиваться в правильном направлении. Между тем я уже на самом деле не знаю, стоит ли писать это письмо и будет ли этот его вариант последним; я сомневаюсь, прочитает ли его кто-нибудь, потому что всерьез подозреваю, что, дописав до конца, а, может, и не дописав, я в который раз уничтожу письмо. Однако некий Голос говорит мне, что написать его я должен. И если бы я предполагал, что мне это сообщает сам Дух, то можете поверить: я не покинул бы эту комнату в течение трех дней, только разве для того, чтобы в сумерках накопить сил посредством быстрого принятия пищи; я продолжал бы писать, несмотря на ничтожный шанс, что это письмо будет спасено и отправлено по назначению. Я также могу вас заверить, хоть это письмо наверняка будет разорвано на мелкие кусочки или же отправится в бутылке в путешествие по морям, что я постараюсь не лгать в нем, не выдумывать, потому что лишь правда делает нас свободными, спросите хоть господина Алгру,[174] «некоторые характерные черты» которого я тотчас же приведу, так я от этого хоть избавлюсь. Мой Покровитель Ку. прислал две газетные вырезки, одну под названием «Отражение современности в Журналах» за авторством моего коллеги Альфреда Коссманна,[175] а другая представляет собой отчет о заседании Нижней Палаты во вторник, 21 мая; обе, естественно, без ссылки на то, где они были напечатаны.

Нидерландская журналистика по сравнению, к примеру, с серьезными британскими газетами стоит на очень низком уровне, а отчеты о заседаниях парламента обыкновенно особенно вялые, написанные, можно сказать, потешно и очень неточные, так что в отношении господина Алгры я еще могу допустить, что тот единственный отчет, который у меня есть, возможно, неполон. Но я вновь поражен тем, как этот представитель нашей положительно-христианской части народонаселения (отрицательно-христианская, интересно, тоже существует?) умудрился выпендриться. Надо же набраться наглости: Бог его знает, сколько раз в году он загребает из государственной казны, а потом еще мечет громы и молнии по поводу произведений, которых даже не читал. В Нидерландах дозволено все. Нельзя сказать, что феномен этот типично нидерландский, потому что подобное явление принадлежит к тому же сорту, что и собрания толп советской черни, которая, заседая в неизменном Sportpalast,[176]бушует по поводу книги, которую подавляющее большинство из них нигде не могли ни купить, ни прочесть, или же к сорту высказываний католического апологета, который с крыши какого-нибудь амстердамского судна, оборудованного под жилье, сыплет ругательства и проклятия на писания католического мистика Схунмакера,[177] то ли Схунмакерса, то ли Схумакера, при этом уверяя слушателей, что если бы он его читал, то отзывы были бы еще более уничтожающими. Я насилу удержался, чтоб не взорваться, но мне слегка полегчало, когда я прочитал, что господин Алгра «знает достаточно», что «эти письма» он никогда и в руки не возьмет; что он «никогда не хотел бы быть другом» Ван хет Реве и что «он никогда бы не привел в свою семью кого-либо с подобными эротическими отклонениями». Он, видимо, и не задумывался о том, оценю ли я его дружбу, а также захочу ли я, чтобы меня «привели в его семью». Ни на одно из этих двух предложений я не соблазнюсь, и пусть этот слизняк, который думает, что неграмотность является добродетелью, говорит, что хочет, — или он действительно считает, что я оценю его приглашение прийти к нему в гости, чтобы в середине лета часов в шесть вечера поесть квашеной капусты, которая стояла на плите с половины девятого утра или чтобы послушать, как за столом читают из Библии с тем самым тупым, бессмысленным, без соблюдения знаков препинания подвыванием, которое убивает любую религию? Я верю в Иисуса Христа, Сына Божьего, а отнюдь не в то, что людям не хватает интеллигентности и витамина С, также как я не верю в то, что у церкви есть монополия на продажу Бога для Нидерландов и Колоний. Нет, к черту все, тогда уж пусть лучше попы, чем католики, и я вот заметил, что эти самые попы, если уж мы об этом заговорили, — люди без особых душевных метаний и с убогими мыслями, им недостает каких-то истоков веры, да чего угодно; но во всех отношениях они гораздо более терпимы к остальным.

Между тем в настоящих излияниях виноват также мой собрат по перу Коссманн, который в названной рубрике журнала очень хвалебно отозвался о моих путевых заметках, но при этом заметил, что веду я себя как «богохульствующий, забавляющийся с религией вольнодумец». Как раз такого в Нидерландах ни о ком писать нельзя: очень даже возможно, что за эти ценные строчки я расплачусь своими пятью гульденами субсидии за страницу, жертвоприношение, которое я с радостью принесу в принципиальном случае, но не в этом, так как утверждение Коссманна совершенно безосновательно. Что касается обвинения в богохульстве: как мне кажется, богохульничать можно только с умыслом, а я далек от подобных намерений, сверх этого и в сторону я хотел бы заметить, что по доказательству Спинозы Бога никто не может ненавидеть, а я пойду дальше, добавив, что сомневаюсь, может ли человек, даже при соответствующем желании, Бога оклеветать. «Забавляющийся с религией» звучит для меня также загадочно, но самым неразумным я нахожу определение меня «вольнодумцем». Бог знает, что я есть на самом деле, но уж точно не вольнодумец, учитывая мою консервативность взглядов и авторитарность духа. Давайте на этом и остановимся, что касается вырезок из газет; а по поводу Алгры, ну, все равно, ему придется с надлежащим терпением выслушать разъяснения того, кого не только А.Н.П.,[178] но и ежедневники называют «руководящим лицом». (Я просто восхищаюсь терпеливостью таких министров.) Это невыразимо печально и является иллюстрацией опасности прогресса развала демократии из-за недостатка интереса населения к государственным делам; то, что подобные персонажи могут существовать и действовать в парламентарной политической системе, могут быть серьезно восприняты и могут лицезреть стенографии и публикации своих бабьих сплетен — все это иногда доводит до отчаяния. Конец вступления.


«Туда, где берегут пески.»[179] Вот, посмотрите-ка, чтобы начать сначала, вот правда, которая меня, может быть, делает свободным, но отнюдь не счастливым. Я уже давно подозревал, а теперь знаю наверняка: никогда, где бы я ни был и сколько бы мне не стукнуло, я не найду покоя, ни один пейзаж или город не сможет поразить меня новизной, потому что все, все без исключения я уже видел, как и тех умирающих в лондонской больнице, которые за многие годы до созерцания их во плоти являлись мне в Ликах и снах. Это и есть ужасы, которые наполняют жизнь, правда или нет, а вернее: так оно и есть. (О, Дух, не покинь же меня.)

В груде уже давным-давно не поддающихся какой-либо хронологии и к тому же несравнимых фактов самым важным до сих пор остается моя тоска по Вими — от которого я регулярно получаю письма, — а также (что замечательно, желание это гораздо сильнее) тоска по водопроводному Призовому Жеребцу М., глубинной дрожью всего тела сопровождающая мои мысли о том, с каким удовольствием, если бы он был здесь, я предоставил бы его (то есть, достойного поклонения М.) в пользование — желательно за определенное количество Денег, но если соискатель очень красив и мил, то бесплатно — любому испанскому юноше, который бы его захотел. Но такие восторги обычно не заканчиваются ничем, кроме магического соло-секса Гостиничных Номеров, лишь обугливая душу этим послеобеденным занятием за полинявшими гардинами, но совсем ее не удовлетворяя, вот к какому выводу я постепенно пришел в продолжение своей жизни (P.M.[180] Написать «Книгу Фиолетового и Смерти»[181]). Не было еще ни одного — я думаю, вам непременно доставит удовольствие это узнать, — ни одного номера в отеле (подробнее об отелях чуть позже), в котором бы я, при дневном свете, или свете лампочки в 25 ватт, или в темноте, задыхаясь в вечно пахнущих оберточной бумагой и хлоркой простынях, не шептал бы Правдивые Истории, имеющие непосредственное отношение к Вими и Водопроводному Сокровищу. То, что мне довелось пережить вне четырех стен, осталось, так сказать, «в ограниченном количестве»: «неоконченная работа» в день Вознесения, на пляже города, в котором я ненадолго остановился по дороге в Малагу, даже не достойна упоминания, но я не жалуюсь, более того, у меня-то и цели другой не было, как найти какую-нибудь собаку, дать ей кусок колбасы — небольшое пожертвование, но, кажется, в этой стране не существует ничего кроме несъедобной оскопленной колбасы — и налить ей немного воды из пластиковой бутылки в одноразовую тарелку. За день до этого, когда я впервые пошел на великолепный, но по непонятным причинам практически ни одним смертным не посещаемый пляж и лег позагорать, ко мне подошла симпатичная, но, как и все домашние животные в Испании, недоедающая молодая овчарка, легла рядом со мной и, в конце концов, даже хотела проводить меня обратно в город; после двухкилометрового преследования мне пришлось с болью в сердце прогнать ее криками и пинками, мучаясь угрызениями совести, потому что кроме вина у меня ничего не было, ни еды, ни воды. Когда на следующий день я хотел искупить вину, собаку я уже не нашел, зато через некоторое время на пляже появились двое обнимающихся молодых — хотя возраст последователей Греческих Принципов изменчив, для верности всегда лучше прикинуть ближе к пятидесяти, чем к двадцати — людей, которые разлеглись на незначительном, без всякой на то необходимости, расстоянии от меня; один из них был некрасив и выглядел нездоровым, а другой — неплохо сложен, но тело его венчала весьма непривлекательная башка, смотреть на которую можно было лишь с трудом сдерживая отвращение; вскоре последний подошел поближе и, надеясь привлечь мое внимание, стал метать плоские камешки по поверхности воды, сопровождая каждый бросок горловым звуком; в ответ на это позерство я кивал, одобрительно ворчал, а несколько раз даже поаплодировал; естественным продолжением стали поползновения к разговору, с сопутствующим в свою очередь и с математической точностью предсказуемым приседанием возле меня на корточки, как это, например, с удовольствием делают молодые актеры и которое предшествует окончательному приземлению в течение последующих нескольких минут. (К тому времени его непривлекательный спутник, после небольшой словесной перепалки, перекинув через плечо свою розовую пляжную сумку, удалился в направлении Алгесираса.) Пока я рассматривал его вблизи, уверенность моя в отсутствии любого эстетического очарования росла, тем не менее, эта чудовищная смесь отвращения, ненависти, презрения, желания унизить, завороженности и любопытства вызывала невольное восхищение и вынуждала меня продолжать подбадривать его смутными улыбками, а когда его первые осторожные поглаживания самого себя через плавки перешли в обнажение и неприкрытое орудование значительным Жезлом, я просто должен был начать рассказывать «сказки», которые из-за недостаточного знания испанского и при наличии лишь одного, не оправдывающего надежд вспомогательного средства — словарика «Аула-Спектрум» за авторством С. А. Востерса — мне пришлось сократить чуть ли не до телеграфного текста (тут и там выскакивали слова на французском, он, оказалось, довольно хорошо понимает французский, но не говорит на нем), сказки, значит, обработанные для Пиренейского Полуострова, но по-прежнему содержащие основные, прототипические, древние истины, от которых, даже если вы их едва шепчете, дыхание партнера учащается: 1. что я склонен желать и обладать поочередно как chicas,[182] так и chicos.[183] (Любого сексолога, который сможет объяснить мне, на чем держится — и никогда не падает — этим сообщением вызванное возбуждение, я готов назначить Почетным Членом моей академии.); 2. что моему обладанию каждым мальчиком, конечно, предшествует хорошая порка, в которой он (то есть, наш онанист) может быть моим ассистентом; 3. что даже самый наглый и строптивый мальчишка станет орать в голос и звать маму, когда его будут наказывать, и так далее. (При этом: поздний полдень, морось за окном, мальчик, после того, как его разденут, будет смущен и напуган, а камера пыток, пахнущая сырой землей, в неизменном смертельно тихом внутреннем дворике, куда и лучик солнца не проникает.) Все это, как вы и сами понимаете, гораздо, гораздо сложнее и в действительности насчитывает по меньшей мере одиннадцать главных пунктов, но из-за нехватки времени я все упрощаю, сокращаю до эдакого Броуновского Движения.

После того, как я повторил это все речитативом, без определенного конца или начала, с употреблением всего семи или восьми ключевых выражений из пунктов 2 и 3 — метеорологические и градостроительные подробности по понятным причинам я в мой рассказ не включаю, — со стоном повиновения прижимая лицо к моей ступне, он извергнул свое преступно использованное семя — которое, как мы все знаем, должно служить лишь Продолжению Рода, поэтому регулярное соприкосновение с собственной Частью со временем наказывается поражением спинного мозга, головокружениями, параличом и нередко даже сумасшествием, — на плоский, напоминающий по форме почку, камень. (Все в одном, как я уже писал в предыдущем письме: как не велика была бы разница между многочисленными языками и народами, но от одного и того же рассказа, даже изувеченного переводом, в южной части Европы партнер судорожно закатывает глаза и из внезапно распахивающегося, беззащитно лепечущего рта его вылетает то же всхлипывание с придыханием насыщения, что и в Амстердаме: язык Любви интернационален, вот почему я также уверен, что войны быть не должно, на земле должен быть мир, нужен обмен опытом, нужно основывать как можно больше Клубов Гомосексуальных Индейцев и так далее, и быть того не может, чтобы «сенатор» — это, кстати, и название марки сигар — Алгра был со мной в этом не согласен. Может, я все-же как-нибудь зайду к нему, ничего плохого не будет в том, что я внесу в существование «его семейства» немного жизни и движения: по-моему, самое время.) Ну, делу конец, и он (не Алгра, а наш онанист), пряча свое достоинство, вновь обрел осмотрительность, с которой он, незадолго до свершения чуда, каждые несколько секунд бросал осторожные взгляды в сторону сторожевой будки, расположенной метрах в пятидесяти от нас, из нее жандарм Guardia Civil[184] наблюдал за побережьем — трудно вообразить более бесполезную службу, — хотя на таком отдалении и учитывая отражения лучей солнца с поверхности воды, тот просто-напросто не мог ничего рассмотреть. (У Жана Жене непременным продолжением стало бы обнаружение, задержание и сопутствующие этому унижения, в основном, из-за наличия в рассказе униформы, но я простой, здоровый парень из деревни, которого такого рода нововведения не интересуют, — это к сведению остальных членов Палаты Народных Депутатов, иначе в нашем уютном болоте, в котором редко случается что-нибудь интересное, наверняка опять начнется перебранка по поводу выбранных мною предметов описания. Вот потому: если «сенатор» Алгра, его коллеги по фракции, да кто угодно, думают, что субсидия в 1¼ цента за слово заставит меня порождать «формирующие сознание тексты» о созревающих хлебах, о любви между молодым земледельцем и его невестой-крестьянкой, ее беременности и последующем материнстве, то они ошибаются. Даже если субсидия вдруг изрядно возрастет, я не думаю, что смогу писать подобное, ведь Тот, Что держит звезды в Своей ладони, — этот образ многих наполняет почтением, но ведь для Него это сущие пустяки, вы когда-нибудь над этим задумывались? — сотворил меня таким, какой я есть, и я исхожу из того, что Он же мной управляет: у меня это в крови, приказ есть приказ, вот моя точка зрения, так я думаю.)

Впоследствии он представился как бесфамильный Антонио (все в Одном, II) и поинтересовался, католик ли я. Нет, не католик. Тогда euangelico?[185] Нет, и не евангелист. А кто же? Мое сообщение о том, что я самого себя причисляю к cristiano,[186] но ни к одной церкви не принадлежу, стоило ему приступа нервного смеха, который он внезапно, видимо, по соображениям благовоспитанности, подавил, а после задал решающий вопрос: верю ли я в la Virgen?[187] Еще бы, да, представляешь! Очевидно, успокоенный, он рассказал мне, что именно сегодня празднуется Вознесение, заблуждение, которое я не смог выбить из его головы: разве не сегодня вечером, в Алгесирас, пройдет посвященная ей процессия? Я оставил попытки исправить ложное представление, и, кстати, не так уж это для меня было важно. (Именно в этом вопросе я никак не могу прийти к согласию с моими «реформатскими братьями», которых так раздражает почитание Богородицы. Я не понимаю их возражений до конца, потому что сам нахожу это прекрасным. Бог Един, еще бы, и проблема, во скольких Ипостасях Он Себя проявляет, по-моему, имеет второстепенное значение — одной Ипостасью больше, от этого никому хуже не станет: лучше больше, чем меньше, это я так. Поэтому меня не раздражает, что в любой испанской церкви за обязательным, но непременно крохотным крестиком на алтаре видишь огромную пристройку — на которую падает свет сквозь специально для Нее сконструированный стеклянный купол на крыше, — где, выполненная, по меньшей мере, в человеческий рост и всегда окруженная неимоверным количеством цветов, плывущая на серебряном полумесяце, стоит Матерь Божья; продолжая ряд сообществ и фирм «Сестры Артемида и Диана», «Селена», «Церера»,[188] «Наследство Вд. Исиды»,[189] она восседает на троне; сегодня она мыслима только де-факто как заступница однако, завтра де-юре станет Со-Избавительницей, а не пройдет и века, как Четвертой Ипостасью Божьей В Таинстве Земном, как я это, в своей скромной теологической системе предварительно определяю. Все на духовном уровне, я вовсе не хотел обидеть инакомыслящих.)

А сейчас, перед тем, как отправиться в постель, потому что завтра опять вставать ни свет, ни заря (здесь светает гораздо позже, чем в Нидерландах, но под рассветом я подразумеваю переполох, который тут начинается, когда нет еще и пяти утра; сначала этот чумовой петух, которого, как я предполагаю, держат на балконе на противоположной стороне улицы: без двадцати четыре он начинает кукарекать, чем и занимается на протяжении получаса с небольшими перерывами в несколько секунд, каждый раз получая ответ от сородича откуда-то издалека; потом стрекочущие мопеды и урчащие мотоциклы, которым перед отъездом нужно разогреться; разговоры на улице — несмотря на то, что еще очень рано и разговоры эти ни о чем, однако всякий раз они достигают громкости семейных ссор), я должен быстренько посвятить несколько «тщательно выбранных слов» той позе, которую принял «католический поэт» Г.С. по отношению к Протесту Писателей; из интервью, которое он дал The Observer, хоть это и не явно выражено, но по направленности статьи можно определить, ясно, что он враждебно относится к нашей кампании. Ежедневник «Свободные Нидерланды» сообщил об этом 25 мая в рубрике «Под Прицелом», а Г.С. защищается с помощью собственного произведения, посланного в ту же газету, но от 15 июня, в рубрику «Свободная Трибуна». Он, оказывается, и не объявлял, «что нельзя ожидать от государства, что оно будет субсидировать мечты, в том случае, если писатель предпочтет пару лет помечтать вместо того, чтобы писать». Можно только удивляться, как такое могло появиться в The Observer, солидной газете, сотрудники которой ведь не с неба упали. (То, что они решили взять интервью у Г.С., трудно поставить им, как иностранцам, в вину.) ГС. имел в виду, «что чиновникам, должно быть, трудно себе представить, что мечты можно субсидировать, и так-далее, и тому подобное». Но и такая формулировка, по меньшей мере, неудобоварима, учитывая, что в манифесте протестующих писателей нет ни слова о субсидирования мечтаний. Это высказывание, утверждаю я и от слова своего не отступлюсь, по существу своему направлено против писательской кампании и внушено тем обычным, мстительным, мелкобуржуазным представлением, что творческий человек и паразит — это одно и тоже. Может быть, Г.С. и не подозревает, что он именно это имел в виду; в таком случае, данными строчками я надеюсь помочь ему выбраться из его «мечтаний». Журналист из The Observer, возможно, не передал буквально его слова (чего, за редким исключением, от журналиста и не требуется), но мнение Г.С. наверняка было выражено верно, в этом я убежден.

Заключительная часть защиты Г.С. гласит, что его английский был, видимо, слишком плох. Я сказал бы: в этом случае, не стоит кому-либо, тем более писателю, давать интервью британскому журналисту без услуг компетентного переводчика, да еще о таком животрепещущем и важном для всех нас предмете, как Протест Писателей. И это не рекомендация на будущее, потому что у меня есть для Г.С. еще лучший совет. Если он хочет предотвратить появление в газетах чего-то другого, чем то, что он имел в виду, мог иметь в виду или, для полной точности, собирался в виду поиметь, то он мог бы оказать нидерландским писателям-профессионалам огромную услугу, если бы больше совершенно ничего не писал и не говорил о писательской кампании.

Вот так, к счастью, тут все уладилось. А теперь, милые соотечественники, где бы вы ни были — в объятия Морфея и давайте смотреть десятый сон! (Уже действительно почти два часа ночи — совсем не в моем стиле бодрствовать допоздна, ну да, иногда обстоятельства вынуждают.)


Пятница, 26 июля. Вчера утром, несмотря на то, что предыдущим вечером я поздно закончил работать, я опять очень рано поднялся. Как и планировал, я остался в своей комнате и попробовал писать целый день, почти довел себя до слез, и все безрезультатно — кровать покрывалась скомканными и разорванными листами. К концу дня у меня опять поднялась температура, на которую можно не обращать внимания, потому что все здесь — не только в этом отеле, который, кстати, во многом лучше других, где я проживал, но в этой стране, в общем, — заражено и гниет, и Смерть почти ощутимо парит в воздухе. Что это было — дизентерия, малярия, Летучее Воспаление Кишок или понос, я так никогда и не узнаю, а желания довериться какому-нибудь испанскому коновалу нет. Целый день работы меня, конечно, облагородил, но беготня в туалет так вымотала, что я улегся в постель еще до темноты. О «заслуженном, бодрящем отдыхе» и речи не было. А вот так часто красиво описываемое в романах, в пассажах о смертном одре и борьбе со смертью, «слияние воображения и действительности» имело место быть: сначала просто парения; потом раздирающий, смертельный страх, какой я испытывал и раньше, но всего пару раз, на улице, а однажды перепугался буквально до смерти в амстердамском Пчелином Улье[190] (ни разу в ХЕМЕ); впоследствии попеременное увеличение и уменьшение комнаты в размерах и, наконец, нашептывание — которому я почти последовал, — чтобы я выпрыгнул со второго этажа; все это сопровождалось бесплодными попытками заговорить или закричать, а, в конце концов, через дверь, которая, клянусь, я в этом уверен, была закрыта и на замок, и на защелку, проскользнуло Ухмыляющееся Существо, чье появление — быть может, отрежиссированное Древним Змием — должно было представлять собой ядовитую пародию на события в Троицын День, от одного вида этого существа можно было кинуться искать защиты у кого угодно. И внимательного читателя вряд ли удивит то, что сегодня утром я был очень рад тому, что снова наступил день. Приветствую тебя, священный свет (Многих, многих благ!) Покой и Тишина снизошли на мою душу, и теперь, когда я, «усталый, но довольный», сижу за столиком в углу, уставившись перед собой, мне в голову вдруг приходит мысль, что, вполне возможно, Бог приговорил меня всю дальнейшую жизнь провести в отелях: мысль эта сперва вызвала во мне недолгое, но саднящее чувство Печали, зато потом наполнила меня немалозначительным восторгом. Если это действительно так, то я подчинюсь — во-первых, потому что это хорошо и прилично: иметь возможность помогать Ему в осуществлении рая на земле, а во-вторых, потому что это напрасный труд — злиться или сопротивляться, когда ничего не можешь изменить. Я знаю наверняка, что буду и дальше прославлять Бога «в слове и в сочинениях», хотя еще придут дни, когда станет казаться, что я больше не выдержу, с рецидивами, с бросанием предметов из окна на головы прохожих, и так далее, потому что судьба моя будет тяжела. По Сартру, комната отеля есть ад, пусть многие считают, что это невеликая находка, да еще и клише — но так оно и есть. У Сартра они иногда не приходят, даже если позвонить; у меня же они приходят всегда, несмотря на то, что я никогда не звоню: можно так резюмировать. Они «пришли» еще в самом первом отеле: Отель «Braganga» в Лиссабоне (completamente remodelado; ELEVADOR; conforto, asseio e modicidade de preos; OPTIMA COZINHA; Man Spiicht Deutsch),[191] безупречный отель третьей категории, прицепиться не к чему, я и далек от этой мысли и не хочу сплетничать, но я не мог и до сих пор не могу понять, почему каждый раз, когда я выходил или входил, бледненький и совсем некрасивый мальчик, спотыкаясь, должен был бежать через весь вестибюль, чтобы вовремя открыть передо мной дверь, в то время как я сам могу это сделать без малейших усилий, — я еще не встретил никого, кто мог бы объяснить мне причину. Порядок всюду наводит Горничная, в том числе и в непонятном и уникальном багаже иностранцев, а ведь никто не хочет, чтобы она там рылась и раскладывала все по законам собственной логики, так что затем никто ничего не может найти и каждый раз, обливаясь потом, думает, что его обокрали. (Когда-нибудь я наберусь храбрости потребовать, чтобы со дня приезда вплоть до отъезда никто, кроме меня самого, не входил в мою комнату: я скажу, что провожу Научный Эксперимент, или что я должен добыть Золото из простого металла, или что-нибудь в этом роде.)

Комнаты эти полны Ужаса и Опасности, но самое страшное — это входить и выходить. (Хотя как-то раз, много лет тому назад, когда я вместе с *** остановился в отеле в Тулоне нам дали ключ от комнаты, более того, даже ключ от входной двери отеля, и нам не приходилось уведомлять, пришли мы или вышли, так что однажды с центральной площади мы притащили с собой Солдата, который при ярком освещении оказался гораздо менее привлекательным, в грязно-сером белье и с блеклой, как у ощипанной курицы, кожей и который хуже, чем мы, говорил по-французски; в сношении с ним, из-за повышенного уровня алкоголя в крови, ни одному из нас не удалось дойти до полного насыщения, но именно я, зажмурившись, обнюхивая и ощупывая подушечками пальцев солдатскую фуражку, на несколько секунд смог-таки приблизиться к концу. Но это редкие исключения из правил, отели из снов, которые при последующем посещении города, хоть адрес был тщательно записан, невозможно найти и существование которых, даже сама возможность их существования, упрямо отрицается всеми, кого ни спросишь.)

Поэтому все четыре дня, проведенные в Лиссабоне, я пытался, насколько это было возможно, совмещать необходимые закупки с туристической жаждой прогулок по городу и проходить по вестибюлю приходилось не больше двух-трех раз в день; но, когда я проскальзывал в комнату, мне было трудно избежать тупого просиживания в ней, при котором обычно возникает чувство, что ты слишком устал, слишком немощен или слишком вспотел, чтобы пересилить самого себя и расстегнуть брюки, так что остается только сидеть и глядеть на чудаковатую театральную мебель, которую «в обычной жизни» вы нигде не найдете и по стилю которой довольно сложно, на первый взгляд, определить (Все в Одном, III), находитесь ли вы в Париже, Лиссабоне, Севилье или Хэрроу и Вилстоуне: кровать, увенчанная медными шарами, вызывающая страх умереть в одиночестве; тумбочка с мраморной столешницей и апельсиновыми шкурками в ящике; раздвижной столик, слишком низкий, для того, чтобы за ним писать, а для всего прочего совершенно бесполезный, к тому же шатается, потому что одна из ножек зависает в нескольких сантиметрах от пола, из-за чего таинство наполнения первого бокала красного вина заканчивается здоровенным пятном на одежде; секретер, который не похож ни на обычный, ни на письменный стол, за которым также невозможно писать; двухдверный подвесной шкаф с зеркалами, которые, порождая депрессию, приводят к чрезмерному мастурбированию; две лампочки, одна над кроватью, а другая на потолке, иногда еще третья над раковиной, но редко случается, что все три в состоянии гореть одновременно, причем все вместе они не дают и 75 ватт; и, наконец, уже упомянутая ранее тюлевая гардина: сквозь нее, в любом городе земного шара, в комнату падает тот же просеянный свет, под лучами которого должны бы мучиться Связанные Мальчики, коих здесь, конечно же, нет, уж точно не в третьеразрядном отеле, так что приходится, сидя на краю кровати и подвывая, пытаться контролировать страхи, в то время как в коридоре по плиточному полу шаркает Гостиничное Существо — не человек и не животное, но нечто, способное смеяться, и ненадолго останавливается с другой стороны двери, которая, как вспоминаешь вдруг — и сердце почти перестает биться от страха, — не заперта. Бог мне свидетель, я далек от желания вас опечалить (будто в мире и так недостаточно горя), и не верьте, пожалуйста, всем этим россказням, что я негативно отношусь к жизни и тому подобное, как говорит, например, «Сенатор» (белый пепел) Алгра, потому что я живу для других, и это факт, и «сокровищница моей души» обогащает народ и тем самым — конечно, опосредованно — все человечество. Красота есть на свете — я буду последним, кто станет это отрицать. Так, вчера я получил письмо от Молодого Человека Р. (чье прежнее удобное прозвище мы больше не употребляем, и теперь я могу описать его лишь с помощью следующих слов: «молодой нидерландец Р. индонезийского происхождения»), который, будучи мной приглашен, жил в этом отеле с середины до конца июня; в письме он сообщает, что смертельно больная обезьянка Н. получил Премию Ван дер Хоогта,[192] кроме того, видимо, в качестве венца его славы, делегирован на Writers Conference в Эдинбург. Вот такие вещи идут мне на пользу и являются гораздо более приятными новостями, чем все эти сообщения в газетах об убийствах и изнасилованиях. Я очень рад за Н., в основном, из-за этой премии, а если теперь еще остались у кого-то сомнения в том, что он самый великий живущий нидерландский писатель, то я вообще отказываюсь во что-либо верить, и жизнь потеряет для меня всяческий смысл. На эти деньги он сможет, наверное, снять квартиру побольше, так что его жене теперь не придется пересиживать в кухне творческий процесс. Да и в Эдинбург съездить тоже хорошо, ему не мешает проветриться, хоть на мой взгляд это и странно — посылать на конгресс в Великобританию человека, не говорящего по-английски. Но там можно и на французском говорить, несмотря на то, что ни одна душа тебя не станет слушать, за исключением пары выскочек в зале, которые, кажется, шиллингов за шесть могут взять напрокат наушники с антенной и переводчиком в придачу; так, не надо брюзжать, вы чертовски хорошо понимаете, что я хочу сказать. И если руководителем будет снова чокнутый Джон Кэлдер,[193] то вам во всяком случае нет нужды читать газетные статьи: в моем «Письме из Эдинбурга» прошлого года вы найдете правдивое отображение событий на Конференции 1962-го года. (Воспоминания, кажется, 29-летней давности, с Острова Тексель,[194] о помешанном, который запихивал в рот бумагу и жевал, а также о тамошнем старике, продавце «погодных деревьев»: «Вы все время спрашиваете, какая будет погода — ну, почему бы вам не купить „погодное дерево“, ребята, тогда вы всегда будете знать, какую погоду ждать…»[195] Мужик этот теперь уже, наверное, умер, ну, какой смысл об этом говорить. «У людей наоборот: из бабочки гусеница».[196] О, Человек! Не забывай, \ Что смертен ты и недалече рай. \ А жизнь твоя — всего Обман, \ Преходящий, зыбкий туман, \ Иль жаждущий солнца Росток, \ Но сорван цветок, \ Иль что Трава — \ Вчера еще жива, \ А днесь в хлеву сохранена.[197]) Хочется надраться: я уже немного принял на грудь, кстати.


Вечер субботы, 27 июля. Вчера поздним вечером в своей комнате я пил за здравие многих, но и, стыдно даже признаться, за смерть некоторых. Парочка из них ускользнула до следующего раза, потому что ЪА литра коньяка в итоге кончились и было уже за три часа ночи, даже для Испании слишком поздно, чтобы купить что-либо. Довольно приятный на вкус коньяк, хотя обезьянка Н. заорал бы благим матом, лишь понюхав его, и отпускал бы задушевные замечания об этом «отвратительном авиационном топливе» и так далее. В любом случае, я нашел его удивительно крепким и пахучим, даже почти сухим, а больше всего мне в этом коньяке понравилось то, что он стоил гульден восемьдесят за литр. Но все как с тем табаком Халявщика[198] из Фрисландии: я больше не могу найти магазин спиртных напитков, о котором помню лишь, что нежненький и очень красивый солдатик пил там из зеленой поллитровки белое вино, закусывая сладким горохом, а перед дверью стоял автобус; этих примет, разумеется, недостаточно. («Может быть, вы сможете мне помочь, я забыл адрес, но там был очень красивый солдат и автобус перед дверью. Нет, солдат сидел внутри. Ах, ну, вы наверняка знаете» и так далее.) Дальше все шло как обычно: раздумывать, мямлить, ругаться, говорить все громче, ходить туда-сюда, страдать головокружением и тошнотой, вопреки всем здравым рассуждениям нагреть воду на Тайной Электроплитке (которая не такая уж тайная, им здесь все равно, по-моему), сделать и выпить растворимого кофе, от которого становится еще более мерзко, лечь на кровать, что-то вроде солнечного удара, принять гранулу активированного угля и в порыве проницательности принять решение выйти на улицу, быстро, «на Божий свет». Так что, дрожа и потея, как выдра, хотя, удивительно, пока не теряя себя, потому что еще хватало ума сдерживать естественные порывы и не пукать (не упускайте из вида), и даже в последний момент отказаться от мысли вылететь через окно, я, напевая вполголоса, спустился вниз для того, чтобы совершить то, на что я раньше не осмеливался: вывести ночного портье, и здесь, как во всем мире, представляющего собой завербованного ночным легионом политического подпольщика с мертвыми глазами и в рубашке с короткими рукавами (Все в Одном, IV), из его сна, деформирующего лоб, потому что головой на секретарском рабочем столе. Оказавшись снаружи, я поспешил к покинутой террасе Кафе «Европа», importe de suconsumicion[199] чтобы, вытащив там из кладового помещения стул, наслаждаться видом залива, смотреть на желтые светящиеся бакены Гибралтарского летного поля, на огоньки на Скалах, на закрывающие вид лампы фабрики льда на набережной, и, наконец, вверх, в непостижимое пространство, жутковатое, как и в Нидерландах, но гораздо светлее, и так далее, и тому подобное, — и больше не надо слов, потому что люди пристающие к ближним с Переживаниями По Поводу Природы по меньшей мере так же ужасны, как и бойкий сорт человечков, которые вам всегда с готовностью подробно расскажут, как развивается действие какого-нибудь фильма. Люди должны быть ближе друг к другу, жить в городских районах по-деревенски, сдержанно, не вздыхая по роскоши, вот, видите, основное направление навеянных мне Чувств в процессе созерцания Ночного Моря, к ним добавилось еще соображение, что, как бы ни был силен Сатана, когда-нибудь он подчинится Богу, примирится с Ним и будет служить Ему из собственного, свободного желания и одной лишь любви; а также, что все на свете когда-нибудь примирятся друг с другом и даже, может быть, отпустят мне грехи. (Агнец Божий, засвидетельствуй себя.) Склоненная голова, слезы и высматривание какого-нибудь животного вокруг, чтобы чмокнуть его в башку, желание, которое тут же наполнило меня отвращением, потому что я, несмотря на ранний час, опять вспомнил один пассажу Генри Миллера, в котором описывается, как он в саду, под воздействием наслаждения от многочисленных стаканов, Бог его знает, какой именно совиной мочи, позволив французскому книгопродавцу заморочить себе голову рассказами о французской культуре, по-моему, уже в другом саду, целует во влажные губы обветренную каменную Нимфочку. (Мне так и не удается выбрать, какой именно пассаж я считаю более мерзким: этот или тот, в котором он сообщает, что совершил вместе с женой путешествие по Франции на велосипеде.) До поцелуев в башку так и не дошло, потому что в этой стране стоит только взглянуть на кота или собаку, как они тут же убегают, будто ты уже направил на них ружье: уроки жизни им не прошли даром. (Животные в Испании, Или Чего Не Сообщает Ни Один Путеводитель: Еще Более Ужасная Сторона Испанской Трагедии, записанная в Этих Землях Ученым Иностранцем, который Вынужденно при всем присутствовал.) Я решил, что пора вернуться в отель и попытаться уснуть.


Воскресенье, 28 июля. Мои попытки уснуть не увенчались успехом. Так что я опять поднялся, чтобы посидеть у окна и посмотреть, как занимается день. Уже несколько дней нет солнца, все застили тучи, дует сильный, порывистый ветер, собственно, чуть ли не «погода для народа», внешне уже осень, без дыма, но полная размышлений, хотя, конечно, гораздо более жаркая и удушливая. Облачное небо, еще никем достойно не описанное, ни здесь, ни в Нидерландах, прорывающийся свет, почти как на побережье Голландии, — нет ничего грустнее, ничто с такой беспощадностью не вынуждает к мыслям о прошлом. Я вообще-то должен бы хотеть вернуться домой, но у меня больше нет дома. (Ну, хоть что-то.)

Вид на здание на противоположной стороне, в этом я теперь уверен, через шесть недель мне надоел: начало двадцатого века, помесь классицизма, барокко и романтического стилевого произвола, грязного цвета, даже не очень-то уродливое, но, по-моему, оно скоро обрушится, несмотря на усердную поддержку столбов закрытой террасы, что, естественно, не должно помешать хозяину как-нибудь нанять штукатура и хорошенько освежить верхний этаж. И как-то оно связано, это здание, с иностранцами, потому что перед дверью вечно стоят агенты, рекламирующие гостиницы, со стопками паспортов в лапах — большинство из них хромые, а у одного замотанная в кожаную ткань культя вместо руки, — и вечно там ходят, пошаркивая и жестикулируя, толстые супружеские пары — изнуренные, они вылезают из автомобилей, потому что усталость все еще перевешивает смертельный страх, что их обсчитают на пять песет; в то время как привлекательный пятнадцатилетний мальчик стоит в полной готовности отнести их чемоданы, но ему редко доверяют это ответственное дело. В самом здании, куда причастные лица после всяческих причитаний все-таки попадают, должно быть, разыгрываются ужасающие спектакли, и, в сущности, мне следовало бы хоть раз зайти внутрь, чтобы понаблюдать за мольбами у окошек, совещаниями супругов и бесполезной демонстрацией не относящихся к делу бумаг, послушать разговоры, перерастающие в крик, которым во все времена люди пытаются преодолеть языковой барьер. (Поэтесса X. М.[200] рассказывала мне, что ее знакомый видел как-то в Барселоне женщину, которая выйдя из автобуса, зашла вместе с ним в бар, и там, все громче и безнадежней, показывая на улицу и делая руками довольно бесформенные круги, принялась умолять бармена: «Мясная лавка?! Мясная лавка?!» Вот, по-моему, прекрасные моменты жизни, которыми она нас так редко одаривает.) Желание войти в здание до сих пор еще не было достаточно сильным — может быть, лучше эту мысль оставить, потому что мне и так хватает проблем. Я пытаюсь работать, можно даже сказать, что я продвигаюсь в работе, но, Боже мой, с каким напряжением сил и потерей времени! По расчетам Сестрички Джи., одной из сестричек М. из Г., которая искусно состряпала мне Общий Гороскоп, а также в деталях предсказала мою судьбу до конца этого года, я ничего не сделаю до конца сентября, и пока это безукоризненно сбывается, хотя и не доказывает пользу астрологии, учитывая, что в моем случае постоянно «ничего не сделано». Самое тягостное то, что она просчитала исключение для июля месяца, в котором я вроде бы смогу «много и хорошо работать». И поскольку я ни за что на свете не хочу ее огорчать тем, что это не исполнилось, я днями и ночами сижу и пытаюсь написать хоть что-то осмысленное, к концу месяца все больше ожесточаясь и теряя надежду. Пачка набросков и «предварительных вариантов» — я их не выбрасываю, потому что коллекционер Н.Н. из Амстердама у меня их скупает — уже насчитывает 180 листов бумаги; может, мне стоит с этого момента повысить цену этих «молчаливых свидетельств» сражений, что изо дня в день происходят между мной и Древним Змием, ненависть которого в основном направлена против Смысла Творения и который, оттого что сам бессилен что-либо создать, пытается отомстить, соединяя элементы творчества во мнимом порядке ложного сочинения. (Почему Бог терпит эти низменные происки, навсегда останется загадкой.) Мнимый порядок ложного сочинения, который Древний Змий пробует протащить в мою работу, эту подделку, которую я, слава Богу, все еще в состоянии отличить, я хотел бы назвать Незаконным Проникновением Бессмысленного Факта. (Могут быть и другие названия: Неправдоподобное Нагромождение, Исключительная Чепуха, Тревожная Неожиданность, Отъемлемая Ничтожность, но я больше всего люблю первое определение, оно объективней и короче.) Некоторое пояснение на примерах, которое последует ниже, надеюсь, прояснит ситуацию читателю, если он до сих пор не сообразил, о чем идет речь.

К примеру, я хотел бы написать рассказ, начинающийся с фразы: «В Неймегене жил врач». Ну, скажете вы, почему бы и нет, никто ведь не запрещает? Нет, никто не запрещает, но никто и не задумывается над тем, что у этого врача жена — финка. Что же в этом плохого? — почти кричите вы. Ничего плохого — мне вообще все равно, что ему там вставило, он все-таки врач и если уж ему нельзя, то кому тогда можно? Но важно то, что ни мне, писателю, ни вам, читателям, никакой пользы от этого Бессмысленного Факта, который все разрушает и отравляет, из-за чего вся работа оказывается бесплодной, каждое последующее сообщение становится неправдоподобным, и все человеческие страдания, вместо того, чтобы быть истинным жертвоприношением, превращаются в глупый фарс: мы, кстати, имеем дело с неопровержимым фактом, но факт этот может приобрести какой-либо смысл только тогда, когда он получит функцию в рассказе: например, если жена на некоторое время уедет в Хельсинки, потом вернется, потом уедет обратно и так далее. И не спрашивайте, сколько это будет стоить, даже если она изберет самый дешевый способ добраться туда и обратно, например, на грузовом судне. Но если мы с этим смиримся, рассказ все равно будет, так сказать, разорван надвое и только соответствующая длина и эпический стиль сможет передать все действие, разворачиваясь при этом в подобие Tale Of Two Cities,[201] все равно ничего не получится — Хельсинки и Неймеген, смешно ведь сравнивать.

А теперь самые умненькие из вас скажут: ну, просто промолчи о том, откуда его жена родом! Наверняка не в первый раз в жизни соврешь! Но кто так говорит, сам полный дурак, потому что эта женщина выдаст себя акцентом на первой же фразе! Вы должны понять, что это не сработает. Но, может быть, для полной убедительности я приведу вам еще один пример: молодой нидерландец Р. индонезийского происхождения приезжает в Малагу восемнадцатого июня в пять часов вечера, а я должен его встретить. Что может быть сильнее вокзала, по крайней мере, я считаю, что вокзал практически создает сам себя: пыльные залы ожидания, дым, пути, уходящие в даль, отражения, зеленые лампочки в служебных будках, автоматы, откуда должны вываливаться сэндвичи с яйцом, но не вываливаются, ах, продолжать можно, так сказать, до бесконечности. Но приедет ли молодой нидерландец Р. индонезийского происхождения действительно в пять часов вечера? Ничего подобного, он получил неверную информацию и приедет еще утром в одиннадцать часов, через полчаса после того, как я побывал на вокзале, чтобы — проверить время его прибытия; его тут же подхватят агенты, рекламирующие гостиницы, и триумфально, в открытом экипаже, полном начищенной меди и черной кожи, за завышенную цену, в бессмысленной компании самого агента, который запросит с Р. столько же, сколько получил извозчик, довезут его до отеля, где я, вернувшись с новым запасом алкоголя, фруктов и закусок, обнаружу его в комнате, одетого в очень милый, светло-коричневый вельветовый костюм, в котором он, несомненно, прекрасно выглядел в экипаже, под солнечными лучами, но сейчас, еще до полудня, он в нем уже задыхается. Зря потраченные деньги — это не так уж серьезно, с этим я, кстати, теперь могу смириться, не то, что раньше, но влияние Бессмысленного Факта так велико, что, в сущности, часть рассказа ускользает из-под наблюдения и тем самым не может быть достаточно детально описана; более того, я не знаю, каким образом я смог бы доказать обратное тем, кто утверждает, что важнейшей части рассказа просто нет, потому что нет ни начала, ни середины, ни финала: посидеть подождать, пойти посмотреть на табло прибытия, опять сесть на лавочку, для полной уверенности спросить еще раз в бюро информации, пойти пописать и так далее, все это, если я действительно хотел бы написать рассказ о пребывании Р., вы напрасно искали бы в тексте. И не сказать, что мне не достает желания: я бы с большим удовольствием написал рассказ с начала, но это невозможно, потому что nota bene нет тут никакого начала! Молодой нидерландец Р. индонезийского происхождения появился здесь вдруг, если вы понимаете, о чем речь, и все тут, потому что человек не падает просто так с неба, по крайней мере, не в таких рассказах об обычных людях, их каждодневных надеждах и желаниях, ожидании будущего и тому подобном, в которых важна предшествующая уместность. Опять промолчать? Позволить ему в рассказе приехать в положенное время? В таком случае, первым, кто будет восторженно праздновать победу, так это Древний Змий, ведь рассказ будет создан исключительно холодным, дьявольским разумом и станет вымышленной конструкцией, в которой мне, так, чтобы вы могли представить себе все бесчисленные трудности, придется объегорить кассира, а сумму, отданную этим мошенникам, агенту и кучеру, разделить поровну на каждый день визита Р., так что не только часть, а весь рассказ потеряет свою ценность, потому что он будет пропитан ложными свидетельствами, исходящими из его нечестности, да еще и деньгами, которые и есть самое зло.

Но мы еще не закончили, что же произошло на следующий день? Мы выезжаем в Алгесирас на мопеде, отправив туда же наш багаж, четыре места, с автобусной станции, потому что, по словам моего собрата по перу британца Г.Б., проживающего недалеко в Чурриане,[202] «с водителем автобуса можно отправить все». (Ага, конечно.) Заранее, в отеле, я составляю письмо, в котором объясняю, что не я, а только мой багаж поедет автобусом, читаю это вслух мужику в конторе, мужик уверяет меня, что все будет в порядке и все доедет, я оплачиваю, получаю квиток, даю ему пачку сигарет за труды и с легким сердцем покидаю автовокзал, но, когда мы ранним вечером собрались забрать с автобусной станции в Алгесирасе наши четыре «тюка», то местный служитель, посмотрев на квиток, начинает орать, что наш багаж находится в камере хранения в Малаге и, судя по квитанции, там и останется, потому что его приняли только на хранение. Вновь, значит, Бессмысленный Факт, который в рассказе ничего не означает, потому что не является ни выражением характера (может быть, немного ревнивого, но все же очень милого) героя, ни содержит в себе какой-либо значительной связи: все это «вполне могло не случиться», а вы, в который раз, будете готовы прокаркать: «Тогда промолчи об этом! Промолчи!» Но чем оправдать то, что мы вечером, до половины десятого ждали на станции последний автобус из Малаги, в котором, благодаря телефонному вмешательству, все же должны были прибыть наши тюки? Я ведь не могу написать, что мы должны были кого-то встретить — того, кто еще и не приедет, вот как — в то время как во всей Испании мы, в сущности, не знаем ни души.

Первый Бессмысленный Факт можно рассматривать как дыру или как отъеденное начало, второй напоминает бессвязные пузыри, опухоль или учетверенную шишку; а в итоге речь идет, если так можно выразиться, о недостатке и, соответственно, изобилии, которые друг друга — и здесь исчезает наша последняя надежда — не исключают, потому что теперь я должен, приложив определенные усилия, разделить Р. на четыре багажных места, сдать его или на железнодорожном, или на автобусном вокзале в камеру хранения в Малаге, а потом сидеть и ждать его прибытия на одной из упомянутых станций, или же поочередно несколько часов на одной, несколько часов на другой, или даже в Алгесирас, потому что ради Искусства я готов перенести сопутствующие путешествию неудобства и усталость: как за это дело не берись, у автора просто нет никаких шансов, просто не получается, по крайней мере, не сейчас. Мне кажется, что нам необходимо до определенной степени абстрагироваться от предмета: может быть, последующие поколения будут в состоянии составить осмысленный рассказ о визите в Испанию молодого нидерландца Р. индонезийского происхождения, но на данный момент это неосуществимо, и придержите язык не пытайтесь меня убедить, что это возможно.

Но еще не конец: на следующее утро мы, значит, сидим в комнате номер десять в отеле «Мадрид» (я упоминаю эту деталь для «последующих поколений», современных пилигримов и дипломников), и я говорю:

— Слушай, милый, что это за пряный запашок в комнате? Что-то он мне напоминает, но не могу определить, что именно.

(Ночью была гроза и сильный дождь.) После чего Р. с душераздирающим криком обнаруживает, что он, несомненно, соблазненный во сне звуками льющейся воды, помочился прямо в постель, и почти плачет от стыда, пока я снимаю простынь с кровати и, промыв мокрое пятно чистой водой, вешаю ее сушиться на балкон.

— Да не волнуйся ты так, — говорю я, снова забираясь в постель. — Если пятно не исчезнет после просушки, мы просто выльем на простынь стакан коньяка и извинимся перед горничной.

— Но я ничего не понимаю, — жалуется Р.

— А я все прекрасно понимаю, — отвечаю я. — Ты нассал в постель. Знаешь, я б лучше умер, чем оказался в такой ситуации.

Р. снова сообщает, что он не может ничего понять. Этот, по сути своей не вызывающий интереса, обмен мыслями продолжается некоторое время, потом я задумчиво заявляю:

— Хорошо начать день с Жилетт. Верное замечание, хоть и без уточнения, что именно имеется в виду: начать день с бритья или с того, чтобы перерезать себе вены.

Затем еще несколько остроумных фраз, ремарок в стиле «Мне кажется, после этого ты стал привлекать меня еще больше, мне вообще нравятся проявления мужественности» и тому подобное, все смешнее и смешнее, с утра пораньше я иной раз бываю в ударе. Последнюю шутку я хочу заключить Собранными Ветрами, которые бродят в организме исключительно по утрам и выходят на свет не единовременно, а за два или три раза, но «представьте себе мое удивление», когда через несколько секунд я оказываюсь сидящим в куче собственного говна, и теперь я могу спокойненько пойти постирать собственную простынь. Я бы сказал, что лучшего примера Бессмысленного Факта не найти, и почему? Во-первых, потому что все это никакой функции в рассказе не несет, не ездят ведь за тридевять земель в Испанию только для того, чтобы обмочить, а потом обосрать постель, хотя на свете, конечно, достаточно душевнобольных людей, которые за такое удовольствие даже заплатили бы; но хочу вот хоть раз написать о нормальных, здоровых людях. Во-вторых, происшествие это не содержит никакой связи с характером Р. и не проистекает из него, потому что более чистоплотного и опрятного сына человеческого я не могу себе даже представить: все это произошло совершенно не по его вине, второе уж точно, да и первое, в этом я уверен. В итоге, все факты находятся в полном противостоянии тенденции рассказа, и это может его просто-напросто уничтожить, но решающим фактором является следующее: кроме Бессмысленного Факта, мы имеем дело с Неправдоподобным Нагромождением. Беда приходит нежданно-негаданно, первой беде еще можно было бы придать кажущуюся функцию, поместив в рассказ тут и там упоминания о неимоверной усталости Р., напряжении, накопившемся после нескольких дней в поездке, которое выразилось таким неожиданным образом, и так далее. Но со второй бедой меняется перспектива и проступает фальшивая эстетика или мнимая гармония: кажется, будто оба случая имеют какую-то связь, но это не так, подобная видимость разрушает любой рассказ в корне, связь происшествий, которые произошли с коротким промежутком времени (в нашем случае, примерно пять минут) — кажущаяся, на самом деле они никак не соотносятся. Может, это тоже задача для последующих поколений, которые будут располагать гораздо более развитым научным знанием, чем мы, оно поможет им, наверное, победить последнее, третье препятствие в создании рассказа о пребывании в Испании молодого нидерландца Р. индонезийского происхождения.

Между тем для меня борьба с Бессмысленным Фактом, который под предводительством Змия, в очередной раз прикинувшись отрезанной головой Карла Первого,[203] пытается проникнуть в мою работу и тем самым разрушить ее, почти всегда проиграна, лишь иногда, с грехом пополам — и какой ценой! — мне удается его победить. Сколько я хотел бы вам рассказать, сколько всего видел, думая, что вот как раз об этом-то и надо написать, но вновь и вновь Бессмысленный Факт, небрежно брошенный Древним Змием в собранный материал, рушил всю конструкцию. И это при том, что я не расцениваю как Бессмысленный Факт следующие события: внезапный обморок, лошадь, которая подворачивает ногу перед самым домом, мальчика, который разбивает окно мячом (и которого несомненно нужно выпороть за проступок, но сейчас не об этом), курение в постели и, как результат, дырку в простыне и так далее (потому что основной процент несчастий происходит у кого-нибудь дома из-за недостаточной безопасности бытовых приборов) — все это я великодушно пропускаю, так что меня вряд ли можно упрекнуть в мелочности.

Для полноты картины я хотел бы представить вашему вниманию повествование о том, как в последний момент, когда я, кстати, провел всю подготовительную работу по созданию рассказа, Бессмысленный Факт вновь обесценил весь мой труд:

Мой собрат по перу Г.Б. из Чуррианы решил ввести меня в общество, так что пару месяцев назад я проехал 25 километров в глубь страны, чтобы в одной деревне возле городка Койн познакомиться с некой Лиззи, англичанкой лет сорока, которая снимает там огромный дом за каких-то 60 гульденов в месяц, — в сущности, дом слишком большой для нее и ее маленькой дочурки Санни. Вот почему она предложила мне за символическую плату снять комнату, а я, уставший от недельной дороги, принял ее предложение. Ситуация была немыслимо печальна: в один из первых дней моего там проживания у Лиззи был день рождения, и я написал мылом на зеркале Many Happy Returns[204] и подарил ей полулитровую бутылку марочного коньяка, забыв содрать ценник в 38 песет, но сколько ей стукнуло, я даже не спросил, день и так был грустен, поскольку ее Любовник Стэнли, отец Санни, который, согласно его собственному письменному обещанию, должен был в этот день непременно наличествовать, уже несколько месяцев не давал ничего о себе знать, если не считать редких и малосодержательных сообщений. Сначала я думал, что этот Стэнли был неким легендарным существом, вроде какого-нибудь погибшего в Первую Мировую Войну сына, которого его обезумевшая от горя мать все еще каждый миг ожидает домой, дочка-поблядушка, которая получает у Монашек такое приличное воспитание, Илья-пророк с зарезервированным для него престолом, Иисус Христос, который явится, чтобы судить Живых и Мертвых (все больше духовности); но он, оказывается, на самом деле существовал, этот Стэнли, судя по уверениям соотечественницы Лиззи, малость нимфоманистой Айви (поистине самая тупая троянская пизда, какую только угодно было создать Господу во всемогущей Его беззаботности, но попусту она болтать не стала бы), и по фотоальбому Лиззи, в котором его образ предстал передо мной во всей его исключительности: худощавый мужчина лет 47, с обычной, нездоровой и туповатой британской мордой, но все же недурен собой. Короче говоря, ситуация была безмерно печальной, учитывая, что Лиззи последние два года ничем не занималась, кроме постоянного ожидания Стэнли, получая при этом два-три раза в неделю письма или телеграммы, в которых он сообщал, что приедет из Шотландии «на следующей не деле», «в крайнем случае перед Пасхой», «наверняка ко дню рождения Санни», иногда он даже указывал время прибытия самолета в аэропорт в Малаге, аннулируя свои сообщения телеграммами, отправленными несколькими часами позже. Напряжение ожидания «Стэнли, который вот-вот должен приехать» доходило иногда до высшей степени, и совершенно нормально, что восстановление равновесия достигалось лишь швырянием кусками хлеба, хлопаньем дверьми и визгливыми выкриками «Hell!»[205] Вот такой была обстановка: равномерной, а в более обширном контексте даже организованной и обозримой. Я понял, что наткнулся на материал, который может быть назван своеобразным, даже искусственным или экстравагантным, но ни в коей мере не содержащим в себе Бессмысленного Факта: изнутри Бессмысленный Факт появиться никак не мог, да и проникнуть снаружи тоже — по крайне мере, так мне казалось, — потому что ситуация, так сказать, была внутренне насыщенной и каждый внешний Бессмысленный Факт был бы отторгнут подобно Fremdkörper.[206] Все казалось пригодным для претворения моего плана в жизнь, даже бессмысленные разговоры, которые я принужден был слушать или даже поддерживать с Лиззи, Айви, а частенько и с ее мужем Биллом — художником, автором самых отвратительных беспредметных или полуабстрактных полотен, которые я когда-либо в своей жизни наблюдал, — даже эти беседы походили на литературные полу фабрикаты, половина стилистической работы над которыми уже, считай, была выполнена. Мной овладело тогда глубокое, почти религиозное чувство экстаза, и я думал, что это Дух направил мои стопы именно сюда, предоставляя мне возможность последнего и решающего боя со Змием, ради этого шанса я готов был пережить все неудобства. А их было достаточно: разработанный предыдущим владельцем дома — его, кстати, в 1937 году расстрелял у стального забора коммунистический отряд ликвидации — замысловато сконструированный водопровод (представляющий собой помесь драги и мельницы, которую приводил в движение бегающий вокруг скважины осел) был неисправен со времени смерти изобретателя, да и потом его так и не восстановили, хотя, как я прикинул четверть века спустя, расходы на ремонт составляли бы максимум гульденов пятьдесят. Так что воду из скважины нужно было брать самим, при этом поражало отсутствие общественной емкости, так что каждый проживающий в округе приходил туда со своим ведром; нечистоплотная практика, подобная амстердамской, где частично облысевшие и прыщавые женщины приносят обратно для вторичного использования бумажные упаковки из-под нарезанного хлеба. Наше ведро стояло обычно в туалете, унитаз которого почти всегда был забит, несмотря на то, что все, следуя предписанию на двери, бросали использованную бумагу вместо горшка в отдельную корзину, распугивая зудящих мух. Газ в баллонах почти всегда был на нуле, так что в процессе приготовления пищи нужно было дышать спокойно и запасаться терпением; кастрюли, сковородки, стаканы, чашки, тарелки и столовые приборы, по официальным данным, всегда были мытыми, но настолько засаленными, что в некоторых случаях даже самая интенсивная очистка не помогала — проще было выбросить; из-за того, что поблизости паслось стадо, дом был и днем, и ночью наводнен мухами, особенно второй этаж, где находилась комнатка Санни, комната, которую можно было найти даже с закрытыми глазами, так сильно несло оттуда детской мочой и недостиранным бельем и одеждой; вонь эта будила во мне дикую ненависть, учитывая, что запаху даже самого чистенького маленького ребенка я предпочту запах животного, любого, по выбору; но самым кошмарным была сама Санни, двух лет от роду, не произносящая ни слова, но издающая каждые пятнадцать секунд невыносимо пронзительный звук, неотличимый от гудка игрушечной трубы, при этом раз в день она выливала чашку чая себе на платье, до сих пор два раза в день получала свою бутылочку, колотила ложкой по тарелке с кашей и, не меняя выражения старушечьего невыразительного личика, уничтожала все, просто все, начиная с тарелок, которые она «случайно» роняла, до бутерброда, намазанного медом, который она впечатывала в одежду рядом сидящего, и это если она не была занята тем, что испражнялась чем-то желтеньким, собачьим прямо на плитку пола, обычно украшая говном и подол своего платья, или не портила питьевую воду, пуская свою туфельку плавать корабликом в ведре, или не спотыкалась умело и с умыслом о чью-нибудь ногу, порожек, камень, разражаясь затем диким ревом и криком, и так далее. Все это я решил пережить, потому что еще никогда Дух не ставил меня в такую выгодную позицию для борьбы со Змием. Этот визит мог послужить материалом для рассказа, который получился бы превосходным, если бы я в строгом порядке следовал определенным законам композиции, разработанными одним автором девятнадцатого века. Итак, я начал работу над Предварительной Схемой, нити которой натягивал, бегая туда-сюда по саду или приглядываясь и прислушиваясь из угла в кухне. Я уже располагал определенной властью над персонажами и предметами, когда Лиззи вдруг получила сообщение, что из Англии приедет ее двадцатипятилетняя племянница, чтобы «искать в Испании работу», да, да. и первые пару недель она поживет у Лиззи. Эта новость мне совсем не понравилась, учитывая, что моя Предварительная Схема была довольно хорошо разработана, и уже тогда я призадумался, не станет ли приезд племянницы Бессмысленным Фактом. Учитывая, что она — родственница Лиззи, я решил, что нет никакой необходимости бояться заранее: все зависит от того, как она поведет себя с самого начала, если она, например, внезапно исчезнет или с ней случится несчастье (не упускайте из поля зрения этот момент), то это повлечет за собой появление Бессмысленного Факта. Еще не все связующие нити были натянуты, так что можно было поместить ее в рассказ, хотя, как читателю уже, наверное, понятно, особого желания на то у меня не было. Но, как я ранее говорил, я подумал: пускай, везде соломки не постелишь, у жизни свои законы.

Это создание должно было приземлиться в аэропорту в Малаге (около двадцати километров от нашей деревни) в половину второго ночи, и Лиззи собиралась встретить ее на еще не старом, полученном от Любовника Стэнли «Остине». Я хотел бы, между прочим, отметить, что машины, а также телефоны, — не знаю, почему, я не учил историю искусств, — в рассказах причиняют больше неудобств, чем в реальной жизни, так что, когда я узнал обстоятельства ее прибытия, мысли мои приняли следующее направление: если б не эта племянница, я мог бы ничего и не говорить о машине (хоть это, конечно, и нечестно), потому что припаркована она была всегда довольно далеко от дома, ее почти не было видно за деревьями, и ею практически не пользовались. Короче, вечером, перед приездом племянницы, часов в десять или в четверть одиннадцатого, я сказал Лиззи:

— Не знаю, чем ты собираешься заниматься, но я хочу забраться в свое гнездышко. Я смертельно устал.

(Я был ужасно измучен размышлениями о том, как втиснуть в рассказ эту племянницу и протянуть к ней связующие нити, и тому подобное.) Лиззи решила не ложиться, а провести время до отъезда в аэропорт в одном из бесчисленных шумных деревенских баров. Я быстро уснул, встал на следующее утро в пять часов, чтобы поставить Первую Ставку и натянуть как можно больше связующих нитей, чем я успешно и занимался часов до семи, пока не появились Айви и Билли, чтобы сообщить мне, что Лиззи, полупьяная, отъехав километров пять от деревни, со скоростью за восемьдесят километров в час, вылетела на неосвещаемую дорогу и врезалась в стенку; теперь она находится в Муниципальной Больнице Малаги со сломанной рукой, треснутыми коленными чашками и порезами, туда же попал молодой человек из деревни, которого она, Бог весть зачем, потащила с собой, и который получил перелом черепа, обеих ног, одной руки, при этом сильно обезобразив лицо, и за чью жизнь доктора не отвечают. От незастрахованного «Остина» практически ничего не осталось, и это была единственная приятная новость, потому что теперь уж какой-нибудь новый квартиросъемщик Лиззи — естественно, после создания Предварительной Схемы и натягивания достаточного количества связующих нитей — сможет написать рассказ, не натыкаясь на эту машину, конечно, все это при условии, что племянница, чье насильственное появление я хотел бы вам представить как образец Бессмысленного Факта, к тому времени уедет.

Между тем, вам будет наверняка приятно узнать, что наша племянница, «по понятным обстоятельствам» не встреченная в аэропорту, почти так же, как и молодой нидерландец Р. индонезийского происхождения на железнодорожном вокзале, была подхвачена агентами, рекламирующими гостиницы, и с триумфом, в открытом экипаже и так далее, все по тому же сценарию, за исключением финансовых потерь, которые были гораздо большими, если вспомнить о том, что аэропорт и центр Малаги (куда ее и доставили) разделяют семь с лишним километров. Впоследствии она только и делала, что жаловалась, но я считаю, что она вышла сухой из воды, потому что тот, кто разрушает рассказ Бессмысленным Фактом такого деструктивного характера, да еще и в момент, когда Предварительная Схема почти готова и большинство связующих нитей натянуты, как минимум заслуживает быть полностью обчищенной и обесчещенной сначала агентом, а потом и кучером. Позже я даже играл с этой мыслью — я имею в виду половое сношение, потому что было в ней что-то тупое и безличное, и так глупо она смеялась всем моим россказням, что, одаренная хорошей фигурой, она вызывала во мне вскармливаемую ненавистью жгучую похоть, со скуки я взвешивал возможность вскружить ей голову и затащить в постель. Но из-за Лиззи, которая тоже потом захочет получить свою порцию и с которой я согласился бы переспать только за очень большие деньги (да и то, наверное, получилось бы с неимоверным трудом), я отказался от своей затеи и решил, что выполнил свой долг тем, что посвятил ей, то есть племяннице, два или три сеанса ночного сольного секса, в процессе которого я представлял, что насилую ее и одновременно или предварительно, в наказание за Неосмысленный Факт хотя и не только по этой причине, но также ради собственного удовольствия, хорошенько избиваю. (На следующее утро она жаловалась на боль в спине и пояснице, что опять же докатывает связь между всем, что происходит вокруг, причем более тесную, чем люди обычно думают). Но из всего вышеизложенного можно заключить, что иногда бывает просто невезуха. И если бы хватало ума осознать, что с этим ничего, совершенно ничегошеньки нельзя поделать, то сколько нервных клеток можно было бы сохранить. Вот я хотел написать о двух котятах, которые жили здесь в порту, семи или восьми недель от роду, братик и сестричка, они прятались в скалах при приближении людей, но иногда спокойно спали, обнявшись лапками, на видимом, но недосягаемом для человека месте; жили ловлей крабов, креветок и тараканов, так вот одного из них вчера переехала машина, хоть плачь. «Жили-были у моря два котенка, братик и сестричка». Начать-то можно, но закончится ведь все равно по-другому. И я не удивлюсь, если это была машина из Финляндии, потому что верю, что все связано между собой, хотя наше существование и остается для нас темной тайной.

Через пару часов закончится июль, и, вероятно, с ним период, когда я мог «много и хорошо работать», более того, август обещает быть временем «довольно спорных расчетов»; потом все станет хорошо, так что в сентябре, после того как транзитный Уран сначала сойдется в шестиграннике с моим Марсом, а затем в треугольнике с Меркурием, «блеск интеллекта», «ошеломляющее своеобразие» и «необузданная энергия» мне гарантированы. Пока не забыл; петух — тот, с другой стороны, — слава Богу, пошел на закланье, потому что больше я его не слышу.

Но сколько наших желаний не претворяется в жизнь! Вот и моя давняя мечта есть каждый день одно и то же, которую я надеялся осуществить и Испании, не сбылась, потому что здесь, несмотря на все разнообразие, так же, как и на нидерландской земле, один сорт фруктов пропадает, другой появляется со сменой времени года, да и овощи меняются на сезона и сезон: вот и не получается, и должен просто смириться, может быть, на самом деле я все это время неосознанно искал Древо Жизни, между прочим, «двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой» и чьи листья способствуют «Исцелению народов».[207]

Недели три тому назад я бросил в море две пустые бутылки из-под джипа, в одной из них записка на французском, в другой на английском, каждая содержит вкупе с описанием моих предпочтений и личных качеств просьбу о Новом Друге; ветер был сильный, в северном направлении, так что бутылки наверняка заплыли за буйки. Но ни одна из них по была найдена пляжным Мальчиком, лет 17–18, худощавым, но с широкими плечами, светло-русыми волосами и с наглым и одновременно грустным выражением лица, в рубашке цвета хаки и превосходно сидящих белых брюках, слегка поношенных, по еще приличных; который нашел бы письмо, прочел, перечитал, положил бы его на макушку, чтобы проверить искренность его содержания (такой у него «тест»), выучил его наизусть и съел, чтобы потом при первой возможности выехать в Алгесирас и ждать меня в вестибюле. И когда я вернусь с пляжа, портье скажет мне:

— Вас там ждет молодой человек, говорит, что ваш родственник.

И он не захочет покинуть меня, никогда, и каждый год я буду заказывать ему новый матросский костюм, белый, конечно, с синими вставками, по меньшей мере, на воротнике, и, просыпаясь рядом с ним — например, в воскресенье утром, — буду рыдать от счастья. Я люблю, когда мужчина приходит ко мне сам, как хорошая проза.

Иногда я очень скучаю по Жюстин. Раньше мы ходили вместе за покупками, она на голубеньком поводочке; и всюду ей говорили что-нибудь приятное или чем-нибудь вкусненьким угощали, а иногда отдавали игрушку, оставшуюся после умершего ребенка. Небольшое утешение.

О, милые, милые мои, я люблю вас, обнимаю всех крепко-крепко, несмотря на громадное расстояние. Давайте не будем ненавидеть друг друга, а, наоборот, любить и вместе ждать Смерти, и ни в чем себе не отказывать в это время.

Когда я уеду отсюда и куда я тогда направлюсь — только Бог знает. Ему я хочу быть послушным, и во славу Его Вечного Имени я снова подниму и понесу стяг, на котором начертано: По Дороге К Концу.

БЛИЖЕ К ТЕБЕ

Виллему Бруно ван Албада[208]

Письмо из Дома «Алгра» (сухопутный крейсер)

Греонтерп, 21 мая 1964 года Когда я был еще маленьким мальчиком, к нам в гости как-то пришел человек, совершивший открытие в области чего-то военного, счастливым обладателем которого, при помощи моего отца[209] и в кратчайшие сроки, он надеялся сделать русское правительство: в нем жила непоколебимая уверенность, что если Красная Армия воспользуется этим изобретением, она станет непобедимой.

(Трудно было отправить такой проект в Кремль просто по почте, потому что это дало бы возможность клике мучителей, клике интернационального нефтяного капитала-шпионской, провокационной, объединенной против родины всех рабочих — открыть письмо и безотлагательно применить изобретение против мирового пролетариата и рабочих масс, и т. д., и т. п. Вот почему этот человек обратился к моему отцу: он думал, что тот позаботится об отправке драгоценных данных, спрятанных в двойном днище чемодана, или запеченных в буханку хлеба, или записанных невидимыми чернилами на какой-нибудь невинной бумажке, с первым же товарищем, который должен будет ехать в Москву; еще лучше было бы, если бы данные перевезли в два приема с помощью двух товарищей, каждый из которых выучил бы по половине описания проекта, так, чтобы по отдельности это смысла не имело, и, в случае предательства, попав в руки угнетателей рабочего народа и будучи до смерти замученными в подвалах господствующего класса, они все же ничего не смогли бы сообщить — естественно, второй товарищ должен отправиться в путь только после утешительного сообщения о благополучном прибытии первого, потому что, если их станут мучить в одном и том же подвале, их лепет может внезапно слиться в ясное целое.)

Из разговоров много лет спустя можно было догадаться, что был он, видимо, инженером. Как выглядел он сам, я уже не могу припомнить, но изобретение, принцип которого он разъяснял с помощью принесенных с собой рабочих чертежей, я помню в деталях, хотя мне и было всего-то четыре или пять лет от роду. Проект назывался «Сухопутный Крейсер», наименование само по себе противоречивое. Предмет представлял собой полый, закрытый с обоих концов стальной цилиндр метров двести длиной и примерно сто метров в диаметре, эдакая пустая гигантская скалка, но без ручек. Внутри находились несколько орудийных батарей, которые с помощью силы собственных моторов и зубчатых рельсов на внутренней стороне цилиндра двигались вверх и по принципу колеса-топчака приводили цилиндр во вращательно-поступательное движение. Орудийные батареи стреляли через синхронно открывающиеся иллюминаторы в стенках — толщиной в несколько метров — цилиндра, но и без артиллерии исполину не было преграды: он мог переплывать глубокие реки и озера, уничтожать любое здание, укрепление или иную помеху на местности, все, что могло встретиться на его пути. Я уверен, что инженер этот был вдохновлен легендой о русском паровом катке.

Отец изучил рабочие чертежи своим обычным скептическим взглядом, как бы прищуриваясь от лучей воображаемого солнца, после чего изобретатель, учитывая неописуемую секретность бумаг, вновь свернул их и забрал с собой. Но кое-что оставил: тонкую, закрученную полоску золота, на вид отполированную на токарном станке, с указанием «самому выплавить из нее, что захочется, кольцо, например, бывает приятно чем-нибудь подобным заняться» и т. д. И вот, после того как он ушел, отец отправился на кухню, чтобы попробовать в кухне над конфоркой «сплавить себе кольцо», в процессе чего напустил немыслимое количество шипящего газа, обжегся, с невероятным грохотом швырнул на пол плоскогубцы, при этом полоска металла нисколько не изменилась. Человек этот больше не приходил ни просто так, ни для того, чтобы потребовать обратно золото, которое, кстати, где-то затерялось. Из этой последней интересной подробности читатель может с легкостью сделать вывод, что, учитывая сходство ситуации с той, когда человек со строгим лицом и в черном головном уборе принес юному умирающему композитору впоследствии бесследно пропавший мешочек с золотыми дукатами, заказав при этом реквием, все это было просто фантомом и иллюзией, но нет: где-то через год мы узнали, что тот же самый человек, отправившись на корабле из Нидерландов в Ост-Индию, был задержан полицией на месте прибытия, прямо на сходнях, с полным чемоданом золота неизвестного происхождения в качестве улики, — по крайней мере, так нам пересказали сообщение из какого-то ежедневника. Спустя некоторое время, но эти новости вовсе из ненадежного источника, он умер в больнице или в тюрьме в Сурабайе от тромбоза. Я очень хорошо помню детские впечатления: меня поразило непонятное одиночество этого сообщения.

Самое ужасное, что большая часть моих воспоминаний состоит из таких вот историй, которые не могли произойти ни с кем, кроме меня, и не идут ни в какое сравнение с другими, которые можно где-то услышать или прочитать. Я уже многим рассказывал и про Сухопутный Крейсер, и про непереплавленное Золотое Кольцо и Богатую Бедность Чемодана с Золотом, об этих трудностях, тревогах и спешке в «o’er Land and Ocean without rest»,[210] конечным результатом которых может быть лишь Смерть в забвении, трудности с установлением личности и пара старомодных, пахнущих камфарой рубашек, но никто из слушателей не смог произвести избавительный обмен и рассказать мне что-нибудь подобное в ответ. Вот так вот: все, что я рассказываю, остается в гордом одиночестве. Мне придется писать обо всех этих вещах, или я не буду писать вовсе, а если мне, «ничтожному рабу поэзии и слова»,[211] когда-нибудь удастся начать и окончить «Книгу Фиолетового и Смерти», то лишь в том случае, если я стану описывать всякие бесполезные, причудливые истории, которые даже теперь, по прошествии стольких лет, когда я одной ногой уже, считай, в могиле, не оставляют меня в покое. Наверное, все это каким-то таинственным образом «крепко-накрепко со мной связано». В любом случае, рассказ этот подходит для возможного начала Книги, потому что содержит точные данные, связанные с ее названием. Потому что Смерть, о которой идет речь, по-моему, тоже довольно пунктуальна. И Фиолетовый вполне может оказаться намеком на пламя газовой горелки. Пожалуй, кто-нибудь из читателей даже вспомнит имя этого человека, чтобы я мог его записать прежде, чем оно бесследно сгинет навеки.

Письмо из прошлого

Дом «Алгра», Дорпсвех, д. 34–36, а Г., область В., среда, 1 июля 1964 года. Пребывая в полной уверенности неотвратимости Смерти, но в неизвестности относительно решающего часа, я решил, что далее ждать невозможно и еще сегодня, в этот самый момент, в четверть первого, после обеда, под свист ветров и под небом, характерным для «погоды для народа», вот этим и именно этим предложением я должен начать «Книгу Фиолетового и Смерти», чтобы, когда Смерть настигнет меня, хоть что-то было записано из того, в чем я должен признаться, хотя бы что-то — может, лишь малая, крошечная и невнятная часть. (Лишь мне одному известно, что я еще никогда ни одного слова не доверил бумаге из того, что действительно следовало бы написать.) Потому я начинаю эту книгу, со всей энергией, что смог накопить, но без малейшего проблеска надежды, потому что надежды нет.


Это было, кажется, тридцать два года назад — то ли осенью, то ли поздним летом: вернувшись из школы после обеда, я застал у нас дома в гостях довольно молодую женщину с девочкой примерно моего возраста или чуть старше — внешне такую же неприметную, как и сама женщина, — и с маленькой собакой, черной с белыми пятнами, явно неблагородного происхождения. Из разговора выяснилось, что они сидят у нас уже около часа, так что я сразу же задумался, как она могла прийти вместе с девочкой, ведь был обычный школьный день. На соответствующий вопрос последовал обстоятельный рассказ о том, что девочка — которую звали Розочка — не была сегодня в школе, но оставалось неясным, был ли свободный день только у нее или у всего класса, а, может, и у всей школы. Зато женщина, мать Розочки, которую звали Салли, подробно разъяснила нам, что школа их была чем-то совершенно особенным и великолепным, и обучение велось по системе Далтона, или Монтессори, или кого-то еще, что у нее потрясающие отношения с классной руководительницей, которая ее полностью понимает и с которой можно иногда так замечательно «поговорить о серьезных вещах», и т. д.

Женщина и девочка — собака у них была совсем недолго и вскоре от чего-то сдохла — были соответственно женой и единственной дочерью Паула (вообще-то Саула) де Г.,[212] уже тогда если не руководителя, то важного деятеля Коммунистической Партии Голландии. Они проживали на втором или третьем этаже в доме на Линнаюспарквех, в получасе ходьбы от нашего. Салли сразу же пригласила нас с братом заходить, когда вздумается, Розочка будет рада, потому что, насколько я помню из речи Салли, у Розочки были трудности в общении с детьми из ее школы и общение это обычно заканчивалось ссорами: Розочка очень возмущалась по поводу одноклассников, которые, по ее словам, были «так ужасно тупы».

После этого послеобеденного визита мы с братом на протяжении нескольких лет часто заходили к Розочке и Салли, да и Розочка регулярно была у нас в гостях и даже оставалась пару раз ночевать. В моей памяти не осталось подробностей внешнего вида дома на Линнаюспарквех, помню только, что там была длинная темная лестница, а во всем доме — совершенно невероятное количество подушечек, ковриков, настенных вышивок, множество кукол в славянских народных одеждах и других произведений восточноевропейского народного искусства вроде круглых, украшенных выжженными цветными изображениями лаковых шкатулок, которые кошмарно скрипели, когда откручиваешь крышку, зато внутри они потрясающе пахли точеными карандашами, хотя лежала там обычно пара погашенных почтовых марок да сломанная запонка.

Салли была маленькой и пухленькой женщиной (из одежды она предпочитала ворсистые свитерки и шотландские клетчатые юбки из толстой ткани, будто хотела подчеркнуть особенности своей фигуры), у нее было несколько стальных или серебряных зубов, которые можно было пересчитать, как только она открывала рот, говорила она с примечательным, совершенно не нидерландским акцентом и всегда готова была что-нибудь приготовить поесть или попить. Она была настолько же щедра и радушна, насколько глупа. Разговаривать она могла только о том, сколько обмана и подделок встречается в самых разных жизненно важных продуктах: в масле обычно содержатся недоброкачественные минеральные или даже «химические» жиры, в муку подмешивают большое количество мела или земли, хлеб напичкан молотой соломой, а мясо, которое уже давно испортилось, с помощью консервирующих средств выдают за свежее и кровавое. От «развесного» мороженого можно просто умереть, так же как и от штучного, упакованного, если есть его без счету. В булках, если ты не знаком с булочником лично (будто это что-то меняет), наверняка содержится куча всякой заразы (при этом она суеверно верила в то, что есть существенная разница между частниками и мелкими оптовиками), а для приготовления начинки шоколадных конфет используют дешевые ядовитые красители. (Помню, несмотря на то, что Салли была всегда добра и щедра, однажды, когда мы — то есть Розочка, мой брат, я и Салли — были в большом загородном кафе на Крёйслаан, она попросила официанта забрать четыре порции розового, упакованного в фольгу мороженого, потому что «оно отдавало чернилами».)

Примечательно, что ее бдительность в этом отношении, и это я хорошо помню, никогда не отдавала горечью или злостью, но приобретала лишь жизнерадостный характер борьбы: она была не только добродушной, но и слишком неорганизованной для того, чтобы хоть как-то систематизировать подобное состязание с жизнью. Она не вмешивалась в наши занятия, пока не доходило до физических повреждений или ссор. Играли мы обычно на веранде на задворках дома; сначала мы развлекались тем, что выдували мыльные пузыри, а через некоторое время начинали бросать в соседние — длинные и довольно ухоженные — сады бумажные самолетики или кусочки угля. День рождения Розочки приходился как раз на День Рождения Королевы,[213] в честь которой нижние жильцы обычно украшали деревья и заборы бумажными лентами, гирляндами и серпантином. И каждый год мы развлекались тем, что с помощью веревки с крючком подтягивали серпантин наверх и скручивали его. Серпантин образовывал полукруги, которые мы фиксировали на подоконнике стаканом с водой, и получались «горшки» с тремя или четырьмя ножками, такое вот у нас было детство; кажется, сейчас подобные развлечения не очень популярны. Соседи снизу протестовали, но Салли не обращала на них внимания. По прошествии двух или трех дней рождения Розочки от владельца дома пришло заказное письмо с предупреждением, которое, видимо, произвело на Салли впечатление, потому что серпантиновая рыбалка с тех пор была запрещена.

Об отце Розочки, то есть о Пауле (или, вообщето, Сауле), я мало что могу рассказать, более того, я даже не помню, снизошел ли он до нас и сказал ли хоть слово за все эти годы. Я его боялся. Мы за ним часто наблюдали, когда он сидел за столом в углу кухни или в маленькой боковой комнатке, окно которой выходило на веранду, где Салли подавала ему в неимоверном количестве еду, — мужик с синеватым лицом и ртом, похожим на коровье влагалище. В его способе принятия пищи было что-то аморальное — я не могу передать это другим словом. Дома нас не учили правильным манерам поведения за столом, я до сих пор их не освоил и, если я сам себя не контролирую, что стоит мне неимоверных усилий, то ем жадно, урча и дуя на пищу. (Но при этом меня можно назвать проглотом или лишенцем, но ни в коем случае не чревоугодником.) Я даже не могу сказать, что он ел слишком торопливо или причмокивая — хотя, наверное, и такое определение можно к нему применить, — не это внушало мне такой ужас (как будто я подсматривал за неким развратником) и ненависть (в которой мне трудно было признаться даже самому себе), но нечто совсем иное. На лице мужчины читалось отвращение, недоверие, и, главное, ненависть ко всему вообще и к еде в частности: ненасытная брезгливость (опять не могу найти более подходящего описания), с которой он даже не закидывал пищу внутрь и не брал ее губами, а, скорее, зачерпывал в глотку, грозное замедление жевательных движений, если ему попадались в блюде неизвестные пряности; и посвистывание — издевательское, почти бесшумное посвистывание — его дыхания. Он ел даже не как кошка или собака, потому что те едят очень аккуратно, и не со спокойным усердием птицы, но подобно неизвестному животному, которое, даже пожирая убитую им добычу, все еще продолжает ее ненавидеть.

Позже мне даже подумалось, что этот человек, если бы он когда-нибудь пришел к власти, не удовлетворился бы простым уничтожением своих соперников, но и семьи их сгноил бы в лагерях. Нидерландские «рабочие массы» (кто же это все-таки?), к счастью, все еще находятся в безопасной хватке «воинствующей клики интернациональных капиталистических монополистов», и, в числе других, благодаря этому отрадному факту, я, а также практически все нидерландские писатели, поэты и люди, занимающиеся гуманитарными науками, все еще живы.

Когда семья Де Г. переехала на другую квартиру, на Юг, мало-помалу наши встречи случались все реже, а потом и вовсе сошли на нет. Я приходил к ним в гости на новое место жительства, но почти не помню этих посещений. В школе дела Розочки — из-за переезда, из-за того, что теперь нужно было далеко ездить, да и, скорее всего, по другим причинам — пошли еще хуже, насколько я помню. Были ли ее одноклассники все еще «так ужасно тупы», не знаю, но то, что Розочка проводила с ними меньше времени, это точно. Как и то, что необходимо было найти какое-то решение этой проблемы, впрочем, «Паул» уже предпринимал определенные шаги, чтобы Розочка смогла закончить свое образование в Москве. Не припомню, должна ли была Салли ехать вместе с ней. Да это уже и неважно, потому что жизнь повернула все по-другому. Они на самом деле выехали вместе в сторону Москвы, но, проделав всего две трети пути, закончили свое путешествие в газовой камере одного из польских лагерей смерти.

Вышеописанное, может быть, звучит резковато, но я не вижу причин описывать то, что вызывает во мне лишь чувство горечи, менее резкими словами. Мясники-недоучки, которые называют свою организацию «повитухой истории», опять обвинят меня в том, что я нахожу смерть Салли и Розочки в газовой камере чем-то замечательным и комичным. Нет, я так не считаю, я нахожу все это совершенно непостижимым, оглушающим и кошмарным. И если они станут утверждать, а они непременно так и сделают, что я хотел лишь запятнать их память, то Бог мне свидетель — у меня и в мыслях этого не было. (Будто мало мне мертвых и демонов, что еще до наступления темноты, напустив тумана, переодетые поставщиками с корзинами в руках, приходят и болтаются вокруг дома. Голоса. Иногда свет.) Розочка и Салли были не более нелепы, чем вы или я, да или все живое, что кишмя кишит на тверди земной в полной уверенности, что обладает каким-то знанием. Упокой Господи их души.

Вот я доверил бумаге одну из бесчисленных известных мне бесполезных историй, у которых нет ни конца, ни начала, но которые въедаются и цепляются друг за друга, как метастазы рака. И безразлично, где начинать и чем заканчивать. Например, вполне может быть, что история о Карле С. связана с предыдущей, потому что жил он буквально в двух минутах от места, где проживали Салли, Розочка и Паул, — можно сказать, за углом, по-моему, на улице Пифагора. В носу у него был полип или что-то в этом роде, в общем, было слышно во время разговора; он разводил костерки под столом у себя в комнате, а позже стал художником. Его мать ослепла и, много лет спустя после развода с его отцом, была арестована немцами и казнена. Может, да, а может и нет, разницы никакой, я имею в виду, расскажу ли я об этом вкупе с историей Розочки, Салли и Паула (вообще-то, Саула) или нет; все равно из этого уже никогда не выбраться, ведь ведь по соседству жили такие-то и такие-то, а у их сына Л. было что-то с почками, и оттого он ходил кривовато, хотя со временем у него это почти прошло.

Вот, снова «ничего, кроме несчастий» и «ни одного нормального персонажа». Ничем не могу помочь. Я знаю только, что Бог когда-нибудь пошлет мне откровение, почему именно я должен все это записывать, стараясь делать это как можно лучше, пока «мне свет дарован для работы» и «пока перо не выпадет из ослабевших пальцев». (Тысячу гульденов тому, кто сможет объяснить, почему я до сих пор не сошел с ума.)

Может быть, я никогда и не написал бы очередного бессмысленного рассказа, может, я принялся бы за него лишь через много лет, но 18 марта этого года, когда я однажды вечером должен был начать читать вслух собственное произведение («По дороге к концу») для *-летнего курса в здании *-ой Высшей Муниципальной Школы, расположенной на *-ской улице в Амстердаме, перед лекцией ко мне в приемную пришел шестнадцатилетний мальчик с темными гладкими волосами, одетый в черный хлопковый свитерок и довольно хорошо сидящие брючки из тонкой, слегка блестящей черной ткани, и показал три маленькие любительские фотографии с зубчатыми краями, сообщив при этом, что его мать, которая попросила его показать мне фотографии, зовут «Линочка Б.», что она передает мне привет и хотела бы узнать, помню ли я ее. Я ее помнил: садики наших домов располагались друг против друга, когда-то я подарил ей на день рождения примулу или еще какое-то глупое растеньице в горшочке и желал (позже) на ней жениться.

Почему-то люди уверены, что подобными воспоминаниями они доставляют тебе удовольствие, мол, помнишь, меня зовут так-то и так-то, мы встречались тогда-то и тогда-то, после чего ты еле-еле, только через полдня разговоров набираешься храбрости сказать: если не трудно, постой хоть полминуты спокойно, я снесу тебе башку, одним ударом, больно не будет.

Тишина школьной приемной, или то был зал заседаний, а может, учительская, пахла краской, но можно было явно различить и внушающий ужас запах, которым отличается каждое здание, отданное под учебное заведение. Словно издалека слышал я запинающиеся отзвуки бормотания учеников, любителей искусства, которые входили в школу и поднимались по лестнице в зал, где через несколько минут они будут слушать мою лекцию, — почему-то мне показалось это неслыханно печальным и смехотворным.

Запечатленные на фотографиях образы я вспомнил мгновенно, но еще долго держал карточки в руках, делая вид, что припоминаю, тщательно их рассматриваю, но на самом деле, всякий раз, когда я был уверен, что это останется незамеченным, я разглядывал мальчика, который стоял, низом живота прижавшись к покрытому зеленой скатертью столу. Он был среднего роста и весь какой-то мягковатый и стеснительный, хотя его взгляд и манера держаться давали понять, что таится в нем нечто строптивое и непослушное. В тот кратчайший промежуток времени, оставшийся до безвозвратного момента, когда мне придется выдавить из себя что-либо, отдать ему фотографии, что-то спросить, или, как бы там ни было, не возбуждая подозрения, предпринять хоть какую-нибудь попытку к общению, я попытался определить, я ли сам или — естественно, в моем присутствии — какой-нибудь дружок из его же класса, приструненный после длительной пытки, высечет мальчика, и как будет выглядеть этот дружок, с темными волосами и крутой с виду, или похожий на девочку нежненький блондинчик; будет ли он одет или обнажен, привязан или пусть его держит какой-нибудь другой «здорово подросший одноклассник», как именно он перенесет нескончаемое наказание; чем его лучше всего наказать, каким инструментом, и, кстати, практически невозможно сделать выбор, какая именно часть Мальчишеского Тела первой примет на себя боль; к непрочной башне сомнений прибавляются и другие мучительные вопросы — ни на один из которых я не смог найти ответа — заплачет ли он после первого удара или нет, а если нет, то после которого, и как сильно, и каким голосом: можно будет разобрать, что он кричит или это будет бессловесный животный вопль. В ушах у меня попеременно то нарастал, то утихал гул; медленным и сдержанным движением я протянул мальчику фотографии и пробормотал что-то вроде:

— Да, да, все это было так давно, м-м-м…

А потом добавил;

— Обязательно передай маме привет. Скажи, что я ее хорошо помню, — и так далее, все это с задумчивой улыбкой.

На фотографиях — в спешке и возбуждении я чуть было не забыл об этом упомянуть, — кроме меня самого и еще нескольких ребятишек, была изображена Розочка де Г.


Дом «Алгра», пятница пополудни, 17 июля 1964 года. Я знаю, что мне придется вернуться в прошлое как можно дальше, а, в конце концов, нужно будет попробовать пересечь границу ощутимого воспоминания, по тому что именно за ней должно находиться объяснение ужасов этой «злополучной жизни». Может статься, что благодаря длительности жизненного пути и собственному упрямству у меня это даже получится и, наконец, эти размытые и темные образы, которые превращаются в текучий сироп, когда их время от времени захватывают горячие лучи случайно остановившегося киноаппарата, прояснятся. Тогда я узнаю, кем был тот Солдат, в которого я был влюблен тридцать четыре года тому назад и который, вероятно, существовал в реальности; узнаю, что такое настоящий тяжкий труд: когда под липким светом, падающим в кухню из внутреннего дворика, старая женщина, худенькая умирающая птица, из последних сил пытается разрезать пополам кочан красной капусты; кто был тот мальчик, который играл на губной гармошке и пил из канала, по тому что его мучила жажда, а у него не было ключа и он не хотел звонить к соседям, а потом умер; о, уныние потерянной юности, которой никогда не было, но что навечно застыла во времени.

Бесконечное множество вещей требуют объяснения: почему в школе я был единственным, кто стыдился текстов речевок и песенок и кому хотелось орать от ненависти, печали и унижения, но я, не в силах что-либо изменить, беззвучно шевелил губами, симулируя пение. Симон IV,[214] поэт или писатель («или оба сразу, или ни тот, ни другой»), и недавно взятом у него интервью говорит, что и «помешанный», но я должен подвергнуть это высказывание сомнению. 1!о-моему, дела обстоят несколько иначе. Вот в эту минуту, когда я сижу на железнодорожной насыпи, на южной ее стороне, недалеко от рельсов, в восемнадцати шагах от вбитой в землю шпалы с прикрепленной жестяной табличкой, надпись на которой довольно неразборчиво — гласит что-то вроде.417, и смотрю на Таинственный Писательский Камень, который и получил в подарок на мой тридцать девятый день рождения в Лондоне от Водопроводного Призового Жеребца М. и который проделал со мной весь путь через Лиссабон в Алгесирас и Танжер, а теперь из Амстердама сюда, я осознаю, что Симон В. не понимает, что все это происходит, скорее всего, потому, что я — ревист. Симон В., поэт или писатель («или оба сразу» и т. д.), ревистом не является. А если ты не ревист, то и стать им тебе не светит, по-моему, — ведь это что-то вроде Милости свыше. Сказать вам, что я думаю? Если уж зашла об этом речь, то я могу вам сказать, что он сам сумасшедший, потому что все, о чем он говорит в этом интервью, на мой взгляд, не что иное, как сплошной fading,[215] приступ электрического шторма в теннисном мячике с глазками. Я не помешанный, а ревист. Он, Симон И., как раз помешанный, но и не ревист, потому что тут уж либо вдоль, либо поперек.

И с этой ужасающей реальностью ему придется научиться сосуществовать, по тому что я здесь ничем помочь не могу, не могу ничего изменить, каким бы сердечным, откровенным и услужливым мальчиком он мне ни казался.

Нет, но мне мало от сумасшедшего, потому как прием очень четкий, несмотря на то, что видения и Лица (каждый человек таскает с собой персональный телевизор, что соответствует идее Царства Божьего и тебе) уже не появляются с такой частотой, как раньше, но это компенсируется возрастающим количеством и силой Голосов.

В газетах теперь обо мне пишут всякое, но редко колкости. Мой собрат по перу Ремко К.[216] сообщает в другом интервью, что я «прикупил себе домик с видом (посмеивается) на кладбище». Все верно, но наш народный летописец, автор жизнеописания гномиков с Лейдсепляйн,[217] не будет ведь утверждать, что вилла на *-ской улице в Антверпене, которую он недавно приобрел, не выходит окнами на кладбище? «И как ты это только выдерживаешь», — прокомментировал он, когда я рассказывал ему о расположении Дома «Алгра». И я должен признаться, что здесь, в тишине Природы я совершенно в состоянии выдержать все, что угодно («Ах, просто никто не знает, как это прелестно. Всякие маленькие муравьишки, жучки и крыски, которые ползают по многослойному мху, перемешанному с иголками. А запах! Сразу вспоминается соль для ванны, что использовала жена хозяина кафе. Как ее звали-то? В то время я находился в состоянии сильнейшей финансовой депрессии», высказывается Ян Кремер на странице 153 своей популярной книги,[218] уже международно известной автобиографии), наверное, оттого, что я не принадлежу к тому сорту людей, которые считают, что выходные по теряны, если в их доме, форпосте борьбы против социальных и расовых предрассудков, не было очередного собрания сочиняющих плохие стишки грызунов гашиша и цветных сутенеров. Мне не нужны такие гости: все эти художники и прочие дети-переростки, которые с трудом усваивают науки, все ломают, пачкают, а потом, даже если выпили весь запас алкогольных напитков, трезвонят на всю округу, что «пожрать там вообще было нечего». (Что и принципе верно, потому что даже небольшое количество орешков к рюмочке означает асфальтирование ими ковриков с последующим бесплодным их (орешков) выковыриванием.) Здесь же, слава Богу, я не вижу ни души, потому что для однодневного визита туда и обратно ехать далековато, а постепенно становится известно, что я всех выставляю за дверь, у меня нет времени на их бесполезный треп. Я должен, между прочим, работать и работать в поте лица своего, во-первых, конечно, чтобы огрести как можно больше Денег, но также и потому, что временного, мягко говоря, совсем мало осталось, прежде чем Смерть «claps you between its hands like a flying moth, and you are done».[219]

«Ты станешь знаменитостью». И хотя астрологические подсчеты Сестрички Джи., одной из сестричек М. из Г., которая недавно состряпала мне гороскоп, обещают самые благоприятные последствия касаемо моей все возрастающей популярности, которая «и по прогнозу гороскопа по дате рождения всегда останется на великолепном уровне» то же касается покупки Дома «Алгра», потому что в момент самой покупки Асцендантом был Марс и пребывал он в шестом (имеющем отношение к работе) доме, находясь в тесной связи с Меркурием и Юпитером, и в знаке Тельца, а эти три планеты вместе формируют шестигранник с Венерой в созвездии Рака, Сатурном в Рыбах и Ураном и Плутоном в Деве, так что именно в этом доме я смогу очень хорошо работать (Телец), писать (Уран и Плутон в девятом доме), причем писать я буду красиво и с чувством (Венера в созвездии Рака), не забывая о стиле (Сатурн), и, в конце концов, что касается Денег («тебе не нужно страшиться возможной нищеты — бедствовать ты никогда не будешь»), я все же остаюсь осторожным, ведь несмотря на то, что я верю ее советам, она могла просто-напросто допустить ошибку в расчетах. Я также всегда нахожусь в готовности к неожиданной смене мнений: вдруг критики решат, что работа моя не откровенна, а представляет собой просто очередную позу, не великолепна, но надуманна и вообще дешевка, не шокирует, но утомляет. До настоящего момента кривая моего успеха, может, не так резко, как вначале, но все же идет кверху, а ветер сопротивления преодолеваем. Самое при этом удивительное, что немногочисленные нелицеприятные обсуждения книги «По дороге к концу», все, без исключения, были написаны в каком-то неровном или, скорее, неравномерном тоне, не рассматривали содержание книги в целом, что, впрочем, не удерживало критиков от обильного и ошибочного цитирования. (В рецензии Виллема Брандта,[220] например, практически в каждой цитате есть ошибка.) Дальнейшие обвинения рецензентов сводятся к вещам, о которых я даже не помышлял, они приписывают мне цели, которых я перед собой не ставил и которых в самой книге нет — по крайней мере, это ясно всем, кто в состоянии понять, о чем вообще эта книга. Виллему Брандту — я даже готов извинить допущенные неточности, ему ведь и так некогда, учитывая, как занят он составлением своих поэтических сборников и рассылкой собственных портретов по домашним адресам журнальных критиков, к тому же он соизволил назвать Вими бесстыдным красавцем (о Призовом Жеребце он не сказал ничего мерзкого, что гарантирует ему сохранение жизни), но с Федде Схурером[221] мне трудно поступить так же милосердно, потому что непросто поверить в то, что его высказывания о различных пассажах из книги «По дороге к концу» основаны лишь на неточностях и написаны с хорошими намерениями. Я не против того, что он называет меня «господин Ван хет Реве»: можно допустить, что человек умеет писать только стереотипами и все же доносит этими словами что-то добросердечное — я слишком уж часто склоняюсь к тому, что стиль должен оставаться мерилом любой аргументации. Но то, что он приписывает мне склонность к расизму на основе моего описания делегата из Индии на писательской конференции в Эдинбурге, не имеет ничего общего со стереотипами, а только с расчетом на добропорядочную доверчивость читателей и спекуляцию мнением большинства. А если кто-нибудь еще сомневается, то все колебания пропадут, если вы сперва прочитаете книгу, а потом ознакомитесь с аргументацией Схурера. Схурер, кстати, утверждает, что, судя по моей книге («Письмо из Эдинбурга»), кульминация писательского конгресса произошла в момент произнесения мной речи, в которой я «славлю H.S.»[222] (чудаковатое, продиктованное суеверным ужасом и ненавистью написание). Я никогда и нигде не славил гомосексуальность, не исключая писательский конгресс в Эдинбурге. В указанной речи — и любой богобоязненный человек, прочитав мою книгу, не сможет интерпретировать это иначе — соль была в другом: я говорил плохо и запинался, но мои слова были направлены лишь на защиту свободы писателя от нападок одного из красных нацистов и лицемеров, а именно: против коммуниста Макдиармида. Этого Схурер в своей критике не упоминает, но ведь и рецензия его напечатана в «Зеленом Амстердамце». (Еженедельник, который иногда размещает по две рецензии на одну книгу.)


Дом «Алгра», 7 августа 1964 года. Что касается «работать в поте лица своего, чтобы огрести как можно больше Денег», то, признаться честно, получается это у меня превосходно. Время от времени мной овладевает панический ужас, что сети прорвутся, но ужас этот продиктован, видимо, моими скромными, развитыми в бедности критериями благополучия. Продажа шестого по счету издания идет вовсю, седьмое уже лежит у издателя, я получил Приз За Лучшую Повесть в Амстердаме и области, а государственный секретарь Образования, Искусства и Науки, выслушав Совет Искусства и Сенатора Алгру, присудил мне стипендию, хоть и не пожизненную, но на целый год. И желание преклонить колени перед Господом становится все сильнее; мне хочется искупить вину тем, чтобы, например, не пить 36 часов подряд или же совершить паломничество: успех всегда настраивает меня на печальную и чувственную волну. Не пить 36 часов у меня, естественно, не получилось, потому что я ушел в запой, мотивируя это следующим образом: ну, я теперь хорошо зарабатываю, могу себе это позволить, да и надо же чем-то залить эту печаль, ведь мы, художники слова, живем в постоянном психологическом напряжении.

Ну, а паломничество было довольно скромным, в Леварден, где я несколько минут пристально глядел на дом сенатора Алгры, но не сказать, что я от этого сильно поумнел или просветлел. Но я точно не хотел бы быть «принятым с любовью» в таком доме. И от дома, и от сада, несмотря на то, что выглядело все аккуратным и ухоженным, исходило нечто удушающее и мертвящее, нечто безличное и неприветливое, и, может статься, что последние два определения наилучшим образом описывают моего дорогого врага: он один из тех, которым можно позавидовать, но кто совершенно не способен почувствовать что-то вроде вдохновения, равнодушен к мистике и религии, для таких не существует неразрешимых вопросов, они с упрямой храбростью продолжают играть в войнушки с кажущимися проблемами. Вот почему мне не доставило ни малейшего удовольствия лицезреть дом вблизи. Боюсь, мы друг друга не понимаем, вот в чем, собственно, дело, интересно, под каким Знаком он родился и что у него за Асцендант, ведь этим можно было бы объяснить, почему все эти перестрелки не доставляют мне настоящей радости, а, наоборот, огорчают. (Иногда, чтобы повысить продажи моей книги, я делаю вид, что очень сильно его ненавижу, но, боюсь, я как раз-таки недостаточно люблю этого человека, чтобы быть в состоянии проникнуться восхитительной ненавистью. К тому же он наверняка не является ревистом как, кстати, и Виллем Брандт, и Федде Схурер.)

Может быть, я сам себе осложняю жизнь. Да, я, как всегда, много размышляю, но нет во мне больше никакого недовольства или желания изменить что-либо в установленном Богом мировом порядке, а также в устройстве аппарата власти, который, между прочим, тоже выше нас в иерархии. Что касается властей, к настоящему моменту дела пошли гораздо лучше, чем лет десять-двенадцать тому назад, потому что раньше и с правительством, и с его департаментами у меня постоянно случались какие-нибудь ссоры, вечно какие-нибудь неприятности, а государственный секретарь за секунду перед тем, как поставить подпись под указом о выделении мне финансовой помощи, не забывал указать на то, что пишу я исключительно мерзкие и богохульные вещи (что было неправдой) и что я совершенно не заслуживаю какой бы то ни было денежной помощи от государства. Тогда — я имею в виду, лет двенадцать тому назад — подобный выпад, вроде того, что недавно сделал Хендрик Алгра в Палате Народных Депутатов, имел бы определенный эффект, и ни католики, ни социалисты не дали бы ему такого прямого и бескомпромиссного ответа, как случилось на этот раз, — я убежден, что в то время они и пальцем ради меня не шевельнули бы. Ситуация изменилась еще и потому, что правительство теперь не занимается просмотром рукописей, ему проще отделаться центами, не читая всю эту бессмыслицу. Мне же стоило нескольких лет размышлений, чтобы открыть для себя новоявленную пригожесть истории: только недавно я смог ответить на вопрос, что же следует предпринять, если для того, чтобы получить в Гааге какую-нибудь стипендию, нужно сдать рукопись с подозрительными пассажами на оценку осторожной комиссии. Процедура будет очень простой: нужно еще до вручения рукописи вычеркнуть из нее любые опасные предложения (а если текст тогда не составляет единого целого, что в современной нидерландской литературе не такая уж большая проблема, но все же, то можно просто вписать туда что-нибудь умеренно-выдержанное), получить премию или стипендию, а перед публикацией вновь дополнить текст удаленными отрывками. Как случается в жизни, открытие это — колумбово яйцо, но надо же было догадаться. А если еще задуматься о том, что вся эта смышленость уже ни к чему, теперь, если даже и придется сдавать рукопись, то можно писать о тычинках и пестиках, или же только о пестиках, своеобразием повествования навсегда отбивая у читателя желание заниматься сексом, — десять против одного, что хотя бы один член парламента и католик отзовется о вас хвалебно и расскажет на очередном заседании, что вы — никто иной, как искатель, и «переживаете свое человеческое существование в борьбе», в общем, подобные тенденциозные высказывания. Потому я не понимаю, как мог мой собрат по перу Виллем Фредерик Херманс[223] утверждать, что в Нидерландах «все запрещено». В Нидерландах почти все разрешено, если ты остаешься в определенных этических рамках и не устаешь давать понять, что проблемы человеческого назначения, смысла бытия, количества световых лет, отведенных каждому звездному телу, постоянно занимают твой ум. Народ мы пессимистичный и угрюмый, и тот, кто не учитывает этого в процессе создания литературы или упорно пишет слово Бог с маленькой буквы, тот, я считаю, большой дурак и только наживает себе неприятности. Единственное, чего ты сам не можешь изменить и чего тебе никогда не простят в Нидерландах, так это того, что ты можешь зарабатывать писательством достаточно денег, чтобы поддерживать свое существование. Определение «писатель, вынужденный писать ради заработка», которым штампуют тех, кому это в самом деле удается, имеет весьма негативный оттенок — не понимаю, по какой причине, ведь мне кажется, что это верх порядочности — зарабатывать себе на жизнь посредством собственных художеств. Я пишу ради Денег, как я уже многократно говорил, потому что в жизни за многое приходится платить и даром только птички чирикают, да и то не во спасение человечества; но это вовсе не означает, что я не соблюдаю критериев качества и не практикую честное мастерство, а также это не значит, что своими текстами я хочу привнести в жизнь читателей лишь несчастья и печаль, нет, напротив, в наименьшей мере: если своими книгами я могу время от времени впустить лучик солнца в мироздание философов, в разрастающуюся пустыню из стекла и бетона, то я благодарен, что мне дана эта возможность, и настроение мое всегда от этого улучшается. Но изменить многое в людской угрюмости я не могу, и пусть мои способности в этом отношении не переоценивают, чтобы предотвратить возможные разочарования. Так, где-то с месяц тому назад мой собрат по перу Ремко К. направил ко мне мальчика с зажимом во рту или чем-то подобным диадеме, какие женщины иногда носят на голове, но у него она была на передних зубах, слюнявых, с остатками пищи; мальчик тот пришел ко мне, чуть не плача. Он ходил к нашему Рему за смыслом жизни. Черт побери, ходят тут всякие, сказал собрат по перу. Но на «черт побери» далеко не уедешь, сказал мальчик, приехавший на велосипеде аж из Хилверсума, а погода ему сегодня не улыбнулась. Иди к Ван хет Реве, сказал ему тогда Ремко, он знает все о смысле жизни. Он тут недалеко живет. («Сходите тогда уж к господину Хойеру».[224]) Все, что я смог для него сделать, так это напоить кофе и рассказать о своих предположениях, что в жизни нет никакой цели и надежды тоже нет.

— Тогда зачем мы живем? — вскричал мальчик, захлебываясь в рыданиях.

Так оно некоторое время и продолжалось. Вина он не пил. Он совсем не пил, я имею в виду, алкогольных напитков.

— Потому что на то воля Божья, — сказал я.

Тогда он спросил:

— А что такое Бог?

— Ну, мне почем знать, — ответил я сперва, потом сменил тон на более внушительный. — Бог — это первозданный свет.

(Я это где-то вычитал, да так оно и есть, наверное.)

— Ну, и что с того? Что это за идиотизм? — сказал он.

— Это, может быть, и идиотизм, но это так.

И тут я оседлал своего конька: рассказал ему, что мысль о том, что Бог существовал задолго до того, как появился я, а когда я уйду, подобно ветру, не оставив о себе воспоминаний, просто исчезну, он все еще будет существовать и будет вечно, что эта мысль многократно меня утешала и даже восхищала, но и это мальчику уже не помогло. Я надеюсь, что он добрался домой целым и невредимым, все-таки далековато, и был сильный ветер, насколько я помню. Могло быть и хуже: он мог принести с собой любительские фотографии с зазубренными каемками, которые, например, дал ему отец, чтобы показать мне, с приветами и все такое, а мне бы хоть вспомнить, кто же это был, но тогда мне пришлось бы наказывать и мучать мальчика против собственного желания, потому что он меня совсем не возбуждал. Может быть, он станет писателем, но явно не «легкого» жанра. Я предложил ему зайти как-нибудь еще. Может, к тому времени я смогу привести мои мысли по этому поводу в порядок и быть более ясным и убедительным в формулировках, но все равно это остается трудным вопросом: наше существование — постоянная попытка, мы всегда в дороге, в пути, а у многих людей появились телевизоры и мотоциклы, которые заглушают голос истинного, так что люди больше не осознают, что Бог им что-то пытается сказать — в газетах, кстати, об этом тоже пишут. Мальчик был, по-моему, еще школьник.

Действительно, редко получается быть для кого-то лучиком света, но если дозволено им стать хотя бы раз, то благодарю Тебя, Создатель. Месяца четыре с половиной назад ко мне зашел человек лет тридцати пяти-тридцати шести, он работал в каком-то банке; после прочтения «По дороге к концу» и медитаций на темы, которые я затронул в этой книге, он вылечился от нервной дрожи, переходящей в длительный паралич, неврологических болей и кошмарных, просто сокрушающих страхов. Он спросил еще по телефону, не хотел бы я получить какую-нибудь книгу в подарок. Я выбрал «Прозрачные границы облаков» Блума[225] в мягкой обложке и остался бы доволен, но он решил, что я скромничаю, потому принес с собой экземпляр Oeuvres Completed[226] Рембо, который я теперь всегда держу на видном месте, чтоб все видели, что я тоже не с улицы. Чуть позже мне позвонил уже другой человек, который за день до этого, после обеда по дороге на работу купил нашумевшую книгу, еще в конторе начал ее просматривать, потом пошел к шефу и попросил его отпустить, взял сразу отгул на следующий день, купил выпивки, сигарет, сел в кресло перед камином в половину десятого утра и читал, не отрываясь; теперь же, в половине пятого вечера, он позвонил мне, чтобы сказать, что совершенно не жалеет о том, что взял выходной. Я потом долгое время сидел, уставившись перед собой, и чуть не плакал. Если тебя одаривают премиями, Деньгами, восхищением и славой, то все это прекрасно, но это глупость и гордыня, потому как чего стоит писатель, пользующийся всеобщим вниманием и имеющий громкое имя, все, что он пожелает, если никто не взял выходной специально для того, чтобы прочитать его книгу? Никто не берет выходной, чтобы почитать Виллема Брандта или Федде Схурера, никто не брал выходной, чтобы прочитать, например, собрание статей Алгры за целый год, но ради меня, не вовремя рожденного, этого не заслуживающего, кто-то взял отпуск, и это сам Бог, потому что это Любовь. «Отпусти с миром верного слугу своего».

Прежде чем я вновь попрощаюсь с вами — это письмо должно было быть готово и отправлено по почте еще несколько недель назад, — я хотел бы сделать еще по меньшей мере два сообщения, которые просто уже не могу держать при себе. Первое: теперь я могу открыть вам имя изобретателя Сухопутного Крейсера, чтобы оно «не сгинуло в вечности», потому что гаагский врач Й.Й.Е. прислал мне пространное письмо, в котором сообщал, что человека того звали Петковик, что родом он был из Хорватии и «видимо, чудаковат, потому что держал тигра вместо домашнего животного». «Кажется, примерно в двадцатых годах он покинул Индию, чтобы стать монахом и медитировать на горе Афон. Когда я жил в Индии (с 1930 по 1935), я читал в газете, что некий Петковик был задержан властями, потому что провез через границу немыслимое количество золота. Больше я о нем никогда не слыхал».

Тонкая закручивающаяся полоска золота, которую он дал моему отцу, скорее всего была, по мнению моего корреспондента, того сорта, который в то время дантисты использовали для зубных пломб, а сам мужчина, вопреки моим предположениям, был не инженером, но неправомочным или по фальшивым документам практикующим дантистом.

Второе, более удивительное сообщение, состоит в том, что Вими теперь ест рыбу. И это чистая правда, потому что сообщил мне об этом лично Водопроводный Призовой Жеребец М. (миленький, пушистенький, Изящный Звереныш). Черт возьми, с другим вот пожалуйста — было первое, что я подумал, об этом услышав, вспомнив сразу обо всех упреках, что мне приходилось выслушивать из года в год каждый раз, когда я хотел, например, сварить для кошечек рыбки или, nota bene, с газеты или куска бумаги сам хотел съесть такой скромный Божий подарок, как кусок копченой селедки. Оказывается, Призовой Жеребец привил ему рыбоперерабатывающие способности, и, таким образом, все становится более-менее понятным, потому что ради Призового Жеребца и я сделал бы, ну, если не все, то почти все, и, например, совсем не возражал бы поймать для него какого-нибудь мальчика, а пока он будет его, привязанного к постели, мучить, я, прислушиваясь к восходящим безнадежным крикам, доносящимся из-за двери спальни, спустился бы вниз и налил ему охлажденного Крепкого Напитка или пива в светло-фиолетовый прозрачный стакан, подал бы ему, а потом лег на очень жесткий плетеный коврик у кровати и, дрожа от обожания и счастья, ждал бы дальнейших приказов. (Волосы Призового Жеребца были очень коротко острижены, когда я его видел.) Записывая все это, я с еще большим прискорбием, чем прежде, понимаю, что даже когда я закончу «Книгу Фиолетового и Смерти», покоя мне даровано не будет, потому что мне немедленно придется начать работу над большой мистической книгой пыток, которую я назову «Марс в Скорпионе». И, может быть, я смогу ее закончить, надеюсь, еще при жизни сенатора Хендрика Алгры, но, боюсь, не суждено, потому что еще до того времени я сопьюсь до смерти, может, так и лучше. Мне это не мешает — я имею в виду, что я все равно должен писать и совершенно неважно, сколько я написал и закончу я работу или нет. Ведь даже если я ничего больше не напишу, или, напротив, все, что я напишу, будет бессмыслицей, смехотворным унижением, то и тогда моя бесполезная, несчастная жизнь и напрасный труд являются лишь доказательством непостижимого Величия Господа Бога.

Кроме того, что я развил в себе умение бесшумно вытаскивать пробку из бутылки — сначала нужно вытащить ее почти полностью, потом подождать, пока разреженный воздух наполнит горлышко, затем чуть раскачать ее, очень осторожно, — мне сообщить больше не о чем. И даже если кто-то совсем рядом, он ничего не замечает, а стакан — разумеется, пустой — лучше держать в кармане пиджачка. Знаете, чего бы мне больше всего хотелось? Написать стихотворение, в котором было бы все, так что мне больше никогда не приходилось писать стихи. Иногда в двух-трех словах содержится очень многое — Ван О. вспоминал, как однажды в Роттердаме, тридцать три года тому назад, в квартире на верхнем этаже, во время проходившего в задней комнате политического собрания, он наблюдал за ребенком в манеже, который с трудом карабкался вдоль стенки, потом встал на свои рахитичные ножки и, схватившись за край дверцы, сказал: «Тактика рабочего класса». Это прошлое, что-то в нем есть. Со многим лучше просто смириться. Я знаю, что так и должно было быть, что Деньги вдруг появились у меня как раз тогда, когда они перестали быть для меня источником наслаждения. В сущности, на свете нет больше ничего, чем я действительно хотел бы обладать, за исключением возможности находиться где-нибудь, откуда меня не могут выгнать и где я могу писать, где я слышу только ветер, который, как морской отлив, гудит и рвется сквозь могучие деревья кладбища, а не вокальный ансамбль «Синие Бородки»[227] с Адо Броодбоомом.[228] Вот и все, теперь я расстаюсь с вами. Прощайте, прощайте!

Письмо, размытое слезами

Греоптерп, 14 октября 1964 года. Уже почти со всех кладбищенских деревьев опали листья, да и в саду все отцвело; и лишь святой цветок — одинокая хризантема недавно распустилась в знак того, что мы семимильными шагами приближаемся к большому Празднику Всех Скорбящих. Где-то вдалеке лает собака, через крышу на несколько мгновений оседают в доме запахи до времени растопленной плиты и все также неизбежны мысли о прошлом. Я думаю обо всех, кого я когда-то знал и кто теперь мертв.

Все это написано в неслыханной тоске и постоянно усиливающемся отчаянии; автор не пил уже три с половиной дня; после того, как он притворился безумным.[229] Начальнику хора. Осенняя песнь, или псалом вечерний. Я хотел бы, чтобы это письмо было наполнено кротостью и нежностью, редким трепетом тишины и Внимания и было бы совершенно беззлобным по отношению ко всякому Божьему творению; я хотел бы, чтобы каждый, его читающий, притихал, а некоторые начинали бы даже плакать — но это уж в крайнем случае. Вот чего я жажду и на что надеюсь, сидя у окна и уставившись наружу. Погода очень ясная, тихая, но временами мне кажется, что я слышу пустой, жалобный голос — ветерок качает верхушки хвойных деревьев. (Ты скоро придешь? Да, да, сейчас. Warte nur, warte nur.[230])

И свет, и цвет небесный напоминают мне тот день, субботу после обеда месяца четыре назад, когда я пошел к Вими, чтобы забрать кое-какие вещи, которые они с Призовым Жеребцом отложили, потому что для них они уже никакой ценности не представляли, но мне могли показаться интересными. После обычного, преувеличенно-радостного приветствия я сразу забрался по лестнице в так называемую студию, «комнатку пыток для молодых немецких туристов», куда они сложили все ненужные более предметы. Когда я залез наверх и увидел на полу все эти вещи в скудных и пыльных солнечных лучах, проникающих через грязное окно, я закрыл люк над лестницей, уселся на нары, в свое время сколоченные мною собственноручно, и, тихонько подрагивая, уставился перед собой пустым взглядом. Сегодня все было совсем иным — само помещение и вид из окна на размытые дождем крыши, но все же, но все же все было прежним. Я оставался наверху довольно долго. Когда я спустился, Вими спросил, что я там так долго делал. Я ответил, что неистово размножался, так оно и было, целых два раза, но, как всегда, я от этого только еще сильнее возбудился. «Пойдем в постельку». Нет, по каким-то причинам это было невозможно. Ну; ничего, сказал я, и сам справлюсь, тебе даже делать ничего не надо, только расстегни брюки и чуть приспусти их, а можешь и оставить и даже не расстегивать, если ты станешь так, чтобы они слегка обтянули в нужном месте, а там уж все равно, Похотливое Животное, Жестокий Принц, Наездник с Одной Шпорой, я тебя и так заведу, буду ласкать и восхищаться тобой, пока ты скачешь на каком-нибудь Мальчике и так далее. Я слегка принял на грудь, еще дома, но самую малость, это совсем не потому. Тут позвонили в дверь, привезли баллон с газом, и вообще было уже довольно поздно, вдруг поняли мы и решили просто немного посидеть поболтать. Они с Призовым Жеребцом уже запаслись к выходным, так что начали мы с большого количества выдержанной холодной можжевеловой водки, и осторожно, с уважением подняв первый бокал, большой винный бокал, до краев наполненный водкой, я согнулся вдвое от приступа смеха, потому что вдруг вспомнил, как много лет назад, когда я был в гостях у брата, на даче в Грут, под Схорлом, его сосед, который жил на такой же даче круглый год и занимался изготовлением на дому коробок с кубиками под названием «Обезьянка Окки» и рисовал, писал прозу и поэзию, и вообще, по его словам, пытался делать «все, что несет в себе красоту», как-то прочитал мне стихотворение собственного сочинения, направленное против употребления алкоголя, в котором каждый куплет заканчивался так: «Жемчугов полны бокалы / звон и лепет, влаги пир». Почему мне вспомнился именно этот эпизод, я не знаю, и я с большим трудом смог объяснить Вими, почему я рассмеялся — в конце концов, другому всегда трудно что-то объяснить. Тот поэт, художник, писатель и создатель коробок с кубиками вскоре обанкротился и отправился из Ден Хелдера до Гибралтара по побережью на своих двоих — иногда совершенно непонятно, как людям приходят в голову такие идеи.

В общем, мы с Вими сидели и разговаривали, а в это время в комнате темнело, и я поглядывал наружу. Вид из окна на задворки других домов остался почти без изменений, таким же, как и в то время, когда я сам жил здесь, за исключением того, что один из домов снесли. Я пристально всматривался в оконный косяк неподалеку, который казался очень старым, явно в плохом состоянии; он был покрашен в серый цвет, но слой краски уже почти облетел, так что видно было, что прежде его красили в голубовато-серый. Верхний слой был, наверное, нанесен лет тридцать назад, а тот, что под ним — еще раньше, может, еще лет за двадцать до этого, и никто и никогда уже не сможет сказать, кто покрасил тогда эту раму. Возможно, это был очень красивый и нагловатый с виду, но, в сущности, очень скромный и милый мальчик, который тайно, никому никогда об этом не рассказывая, был влюблен в молодого плотника, что работал с ним вместе и был года на полтора его старше; мальчик его обожал, ходил с ним на рыбалку почти каждое воскресенье и поглядывал искоса на плотника или на его отражение в воде, сидя рядом день-деньской, потихоньку вздыхая в отчаянии обожания. Может быть, он даже еще жив, размышлял я, он уже очень стар, живет со своей семьей, которая ловко отобрала у него накопленные деньги, а теперь отвела ему уголок, где он ест похлебку из деревянной плошки, но никто и никогда не узнает его имени.

Вими налил нам еще по стакану. Помнишь, как мы то-то и то-то, с этим и с тем, там и тогда нажрались? Таких посиделок уже не будет, нет, уже не будет. Я пытался сохранить хоть какую-то бодрость духа и много говорил, часто, громко и похрюкивая, смеялся. Вокруг меня на полу стояли вещи, которые я притащил сверху с чердака и собирался взять с собой: букет темно-красных искусственных роз — в который я уже давно собирался вплести веревочку с лампочками — в массивной стеклянной длинной подставке с дырочками; еще один, но уже маленький букетик розовых розочек в бутылочке; три веточки искусственного декоративного терна в бутылке из под портвейна, который когда-то прислал в подарок Покровитель Ку.; красная стеклянная мормышка; верхняя часть черепа, которую Вими лет десять тому назад, когда мы осматривали катакомбы в Париже, вытащил из стены и быстро засунул в сумку, которую я держал наготове, а через несколько секунд после этого раздался страшный треск, потому что пирамида черепов слегка осела, но шум прекратился довольно быстро и ничьего внимания не привлек; в отеле мы отмыли этот череп в биде и назвали его «Фредерик», потому что мы тогда вообще все время выделывались; немецкая тарелка с гравировкой, посвященной победе под Лонви в 1914; и, посаженные на коврике в кружок, мордашками друг к другу четыре Зверюшки: сначала кролик с розовыми со внутренней стороны ушами, которого я подарил Вими в 1962 в Лондоне, через пару недель после его дня рождения; потом мишка-коала, которого я покупал ему еще задолго до этого, кажется, в 1957 и тоже в Лондоне, вероятно, вскоре после того, как мы решили уехать из Англии, — уже была почти весна, наш собрат по перу У. от дал нам свою дачу в Саффолке в полное распоряжение на четырнадцать дней, там еще не было электричества и камин работал очень плохо, а когда ветер дул в неблагоприятном направлении, то маленькая «саламандра»[231] в верхней комнатке сильно кашляла и постукивала после обеда, в тумане каминного дыма Вими играл на скрипке сонату Баха или Генделя, в любом случае, кого-то из обладателей париков, а я слушал и глядел на пашню, по которой время от времени, покрикивая, пробегал фазан. (Собрат по перу организовал нам доставку целого ящика с фруктами и выпивкой — две бутылки джина, две бутылки сухого мартини, две — сухого хереса и маленькую бутылочку виски хорошей марки, но мы даже не сообразили, что все это предназначалось нам и не отважились их открывать, ели только фрукты, и то если были уверены, что они вскорости испортятся.)

Коала тогда все время спал с нами в постели, его звали Александр — ничего не могу с этим поделать, мы всегда честно стремились выделиться из общей массы.

Третий зверь — довольно большая панда, которую я купил через пару лет после приобретения коалы, по-моему, тоже в Лондоне, тоже для Вими и которую назвали «Госпожа Панда» или просто «Панда». Четвертой зверюшкой была лисичка — безымянная, как и кролик, — я купил ее в начале 1962 в Восточном Берлине. (На чердаке я столкнулся также с осликом, которого подарил Призовому Жеребцу одновременно с тем кроликом из Galeries Modernes для Вими, потому что у Призового Жеребеца тоже «немножко был день рождения»; я не взял его с собой, потому что хотел, чтобы ослик остался у него, ведь я его ему подарил. Если Вими умрет, подумал я — и слезы выступили у меня на глазах, — нужно будет поженить Призового Жеребца и молодого нидерландца Р. индонезийского происхождения.)

Мы снова выпили по двойной порции — этот Скорпион может быть очень щедрым и очаровательным, если захочет. За окном быстро темнело, и мне в голову приходили многочисленные и различные мысли, из которых каждая была очень интересна сама по себе, но вместе они были совершенно бесполезны и слишком схематичны. Как мог я предугадать, что всего через пару месяцев буду вот так же сидеть у окна, все будет чуть иначе, но и совсем такое же, как прежде: дней десять назад мы так же сидели здесь, в деревне у поэта Нико В.,[232] а в гостях у него был старый бард Герард д. Б.[233] Много усилий приложил Нико к тому, чтобы заполучить к себе из Амстердама этого царственного отпрыска поэтического рода, таланты которого должны были раскрыться в полную мощь у камина или у костра; в тот день д. Б. не пошел в кафе Е., а, условившись, наконец, с Нико, уже в семь часов утра ждал того на верхней ступеньке лестницы своего многоэтажного жилища, по которой не отваживался спускаться сам, в то время как Нико обещал прийти только к двум часам пополудни. Транспортировка оказалась тоже нелегкой задачей и затянулась до поздней ночи, потому что при каждой смене лошадей — в Алкмаре, а также в Ден Увре и Волсварде — выпивалось по паре стаканов колы с двойной порцией выдержанной можжевеловой водки. Литровку, которую им дал с собой в дорогу владелец кафе К., они выпили еще в автобусе на Болсвард, а оттуда умчались в ночь на такси, высунувшись из окна, рыча и восторженно вопя. На следующий день посетители летней резиденции Нико увидели старого, замученного, изнуренного певца, даже на вид какого-то волокнистого, будто петух, который так стар, что и на забой не годится; он сидел в кресле в гостиной, коротая время в попеременных попытках расшифровать местную газету объявлений и скрутить папиросу — впрочем, ни то, ни другое не получалось, потому что буквы двоились в глазах, а пальцы его слишком опухли для утонченных действий. Так прошел первый сухой день. По истечении пяти дней, проведенных на соке и молоке, он уже мог более-менее хорошо видеть, передвигаться по дому и выдавать связные сообщения, и веки его гноились значительно меньше. Но ноги были все еще уродливо распухшими.

Писательница-про-заек А. в. Б., которая случайно тоже приехала к Нико погостить, время от времени присаживалась на корточки около кресла и спрашивала д. Б. сладеньким голоском:

— Ян (Герарда д. Б. зовут, вообще-то, Ян), ты, наверное, хочешь выпить стаканчик простоквашки?

«Господи Исусе, это покруче, чем песнь бокалов, полных жемчугов», думал я, в ужасе все это созерцая. «Не хочется даже думать о том, что и мне когда-нибудь понадобится подобная помощь».

Когда я зашел к ним на следующий день после обеда, все верну лось, как мне показалось, к состоянию природного равновесия: писательница-про-заек А. в. Б. уехала, а царственный отпрыск поэтического рода сидел, беззаботно болтая, у окна, пододвинув кресло как можно ближе к подоконнику, на котором разместились уже открытые бутылки: одна с водкой, одна с коньяком и светло-зеленая бутылка мерзкой конструкции — квадратная, сужающаяся книзу, — в которой находилась молодая можжевеловая водка, я от нее, вообще-то, не в восторге, хотя это, конечно, лучше, чем ничего. Он пил беспрерывно, но не торопливо, а в комнате, обычно такой сырой, приятно пахло кабаком. Д. В. сообщил мне, что ему очень нравится вид из окна:

— Здесь так красиво, просто чертовски красиво.

Как я понял из повествования Нико, выдерживать дренаж больше не было сил, и прошлым вечером он, в конце концов, «понатаскал домой всякого разного». Я увидел, что на полу стояло уже довольно приличное количество стеклотары. Те сто гульденов, что хозяин кафе Е. дал им с собой на транспортные и другие расходы, давным-давно были истрачены, за исключением отложенной Нико суммы на обратную дорогу, слегка округленной в большую сторону, к ней он притрагиваться не хотел.

— Подлей ему еще. Ты ведь тоже хочешь выпить?

Ну, да, я бы не отказался, снаружи все было таким странным, мертвенно-тихим и наводило на определенные мысли, в общем, погода так и шептала. Водку я не очень люблю да и не привык ее пить, мне она кажется на вкус слишком пустой и эфирной, я имею в виду недостаточно плотной, так что я выбрал молодую можжевеловую, Нико за мной поухаживал, давай, не ной, нет, пить ее нужно как раз из стакана, налил он больше половины — он внимательно отмерял количество, приглядываясь к процессу из-за дешевых очков. Хорошо льется за чужой счет. Нико — человек богобоязненный, на мой взгляд, и избегает зла: уже несколько раз он вытаскивал царственного отпрыска поэзии из пустыни стали и бетона, что городом зовется, чтобы тот немного развеялся. В Греонтерп они приехали в первый раз — до этого Нико жил в Эпе, в домике рядом с кафе, так что шторы ему приходилось держать задернутыми, чтобы перед глазами д, Б. не мельтешил рекламный плакат «Гнома».[234] Этот плакат был также виден из окна туалета, и Нико пришлось поставить там матовое стекло под предлогом, что иначе «всякие туристы подсматривают». Владелец тамошнего кафе был предупрежден, чтобы д. Б. не наливали — немалый убыток, потому что дела в кафе шли не очень; владелец объяснял это тем фактом, что здание стояло несколько в стороне от улицы, среди деревьев, и проезжающие автомобилисты либо не замечали его вовсе, либо замечали слишком поздно; дабы исправить положение, хозяину вздумалось поставить у дороги указатель, но он не сумел получить необходимое для того разрешение. Чтобы расширить обзор, хозяин решил срезать несколько веток самого большого дерева, залез с пилой довольно высоко и стал отпиливать ветку, но, прямо как в комиксах семейных ежедневников, пилить он начал сук, на котором сидел; при падении он повредил Тайные Части Тела и тазобедренный сустав, после чего так и не выздоровел полностью и спустя год умер. Секс, Выпивка и Смерть — сии три пребывают; но Смерть из них больше.[235]

Весь вечер мы сидели, пили и разговаривали. Старый бард рассказывал о былых временах, лет двадцать назад, когда он был еще простым служащим на почте. Мне было интересно, сколько лет подряд он пил и сколько рюмок в день? Да все время, раздалось в ответ. Каждый день? Да, конечно, каждый день. А сколько в день? Литр? Полтора? Ну, что-то вроде того, Кукебаккер, что-то вроде того.

Нико рассказывал, что в школе классным руководителем у него был собственный отец. Могло быть и хуже, подумалось мне. Его рассказ постепенно перетекал из одной грустной истории в другую, пока не дошел до военных времен, до зимы 45-го, когда он вместе с медсестрой, на которой мечтал жениться, за линией фронта, следуя за наступающими союзниками, хоронил погибших; тела всегда были ограблены, они лежали на спине, с расстегнутыми мундирами, посреди разбросанных семейных фотографий и писем, которые раскидывали грабители в поисках возбуждающих картинок, и они же всегда отрезали трупам мужские признаки. От этой истории я притих, а чуть позже сказал Нико, что «ему все это надо записать». Сам я ничего не рассказывал. Я все время думал о прошлом, но не мог об этом говорить и только тупо смотрел перед собой, на участок земли в польдере, на башни Воркума, поблизости от которых, может быть, также как и я, кто-нибудь сидит в маленькой комнатушке и мучается воспоминаниями, не в состоянии произнести ни слова. Я попытался представить себе этого «кого-то»: хорошо сложенный, в общем-то, довольно красивый и привлекательный, за волшебной решеткой тюлевой гардины он орудует своей большой, внушающей ужас Палкой грубых, почти звериных пропорций; (в комнате находятся, по моему представлению, цилиндрическое бюро,[236] стопка настенных календарей, а на полу — несчитанное количество обувных коробок, хотя, признаюсь, я понятия не имел, что в них может храниться), подглядывая через окно за подмастерьями плотника, молодыми помощниками фермера, сгрудившимися у дверей магазина учениками ремесленного училища — все на велосипедах, до боли вжимаются промежностью в велосипедную раму — и за мальчиками на побегушках; облокачиваясь, распаляясь, иногда прижимая лицо к занавеске и стеклу и проклиная Бога за то, что он не создал его способным заглядывать за угол; и если бы туман был не таким сильным, я смог бы даже рассмотреть это окно вдалеке. Но я совсем ничегошеньки не смог бы сделать для этого человека: люди стареют, болеют, а потом умирают, так устроен мир. И какое в сущности имеет значение все это нытье и медсестринские истории? (Я предполагаю, что он вряд ли оценил бы мою заботу, если бы я присел на корточки возле его стула и спросил, не хочет ли он выпить стаканчик простокваши.) И, кстати, путь был неблизким — я прикинул, что даже если есть какая-то прямая тропка для туристов, то все равно туда часа два пешком, не меньше. Нужно просто продолжать пить, мальчик мой, подумал я, другого выхода нет. Бокалы, полные жемчугов, жемчужный смех и так далее. Но морозилки у него в доме явно не было, и коварно было это питие, теплое и торопливое. (В приступе откровения мне стало ясно, что бутыль у барда была не иначе как припрятана в сапоге, чтобы клиенты, заходящие внутрь, ничего не замечали, ведь ремесло его было совсем неправдоподобным и упадочным, это в то время как родители, которые приводили своих сыновей, чтоб его послушать, всегда говорили: не заходи, подумай, остановись у порога — и, может быть, были правы.)

И хотя я их всячески отпугивал, напевая вполголоса, мертвецы опять осадили меня со всех сторон. Внезапно появился, как всегда с устрашающей четкостью, бормоча и хлюпая носом, простывший Майк де Сван, может, потому что наша первая встреча, насколько я помню, состоялась как раз в сельской местности, с видом на луга, подобным этому, во время прогулки на границе между дюнами и польдером в наступающих вечерних сумерках позднего лета. Он был ярым защитником искусства и науки, ездил на все фестивали — «принудительный труд в искусстве», как он сам это называл, — а втайне обожал альпийские песнопения с переливами. Из тех, от кого он должен был скрывать свои предпочтения, опочили пока еще всего несколько, но одна мысль о том, что рано или поздно все последуют, забрав с собой свою ненависть и злость, дарила мне некоторое утешение.

В тоже время царственный отпрыск поэзии начал обсуждение тщеславия и глупости в связи со службой. Иерархия на службе со временем оказывала плохое влияние на характер людей, утверждал он, так что многие начинали несправедливо отождествлять самих себя со своей функцией и воображаемое постепенно застилало им глаза. Однажды он пошел в туалет сразу после того, как там побывал его начальник, и вылил в унитаз банку красных чернил, а потом прибежал с устрашающим криком: «Кто только что ходил в туалет? Там все в крови!..» В конце концов, он приклеил себе на лоб марку стоимостью в 1,5 цента и на четвереньках, лая, бегал по почте — что он хотел этим сказать, он и сам не знал, но так дальше продолжаться не могло, чем-то это должно было разрешиться.

В мире много несчастий, и горестей, и непонимания, это уж точно. Всегда что-нибудь мешает, подумал я. Но искусство, оно ведь должно еще хоть кому-нибудь дарить утешение. Я начал писать чертовски красивые стихи. Я постарел и спился, я рад, если кто-нибудь со мной поздоровается. Внезапно у меня в голове возникла эта строчка, и мне надо постараться ее запомнить. Микрокосм, макрокосм. Все было теперь почти что хорошо, и эта маленькая, сырая комната с уродливой мебелью, в которой с наступлением вечера запотевали окна, начала мне нравиться. Совершенно неправильно, размышлял я, становиться рабом красивой или удобной меблировки в квартире. Я еще не знал точно когда, но знал наверняка и непреложно, что начну писать книги, рассказы и стихотворения о Красивом и Беспощадном Мальчике: как я путешествовал с ним на одном корабле; Рассказ о Беспощадном Мальчике в Поезде; рассказ о Беспощадном Мальчике, царствующем в отдаленном, расположенном на огромной площади, но невидимом Замке, которого не найти без тайной карты; а также рассказ об улыбающемся Беспощадном Мальчике, который сидит в Гроте на Троне из зеленого или синего бархата; трон этот был совершенно бескорыстно оборудован Профессором Сикбоком (в большей степени падшим лесным богом, нежели сухим представителем точных наук) разной современной аппаратурой. В конце концов, на закате дней, кор да я буду прислушиваться к звучащей вдалеке музыке сфер почивших, я смогу оправдаться перед Богом тем, что прославлял Беспощадного Мальчика и служил ему безо всяких требований, кроме единственного: не отнимать у меня лихорадочной надежды, что после того, как я помогу ему, пока он будет долго, медленно мучить Луки из фильма «Люди завтрашнего дня»,[237] я смогу расстегнуть его рубашку и дотронуться до его тела, погладить покрытую пушком грудь, почувствовать, как в ней бьется изобретательной жестокости сердце; чтобы затем, словно в тумане, позволить моей руке опуститься ниже, за ремень, и дотронуться до пульсирующего, наполненного кровью кинжала и древа жизни, которые я больше уже не отпущу, пока он не благословит меня и пока я не почувствую, как в мою ладонь польется Святая его Влага, жгучим потоком отрады. (— Мамочка, ему это все снится или это происходит на самом деле? — Малыш, не ной.)

И был я немыслимо печален и невыносимо счастлив в эту минуту, когда подумал о том, что бесконечно буду я ездить за Беспощадным Мальчиком по всему свету, вечно опаздывая, прибегая на перрон как раз вовремя для того, чтобы помахать вслед его поезду; или я примчусь на набережную, а он, с вечной своей полуулыбочкой, уже будет стоять на палубе отчаливающего корабля, и я почувствую удушающую боль, почувствую, как мое сердце старательно вырывают у меня из груди. И врачи уже не смогут мне помочь, пусть даже психология и является замечательной наукой, которая в состоянии объяснить, почему ты весь день онанируешь и почему в хорошую погоду тебя всегда накрывает депрессия.

— Ему семнадцать с половиной лет, и он бессмертен, — сказал я, — еще совсем мальчик, но уже мужчина — и добавить к этому больше нечего.

Нико собирался укладывать барда в постель. Они как раз обсуждали окончательный состав мирозданья, высшие сферы и другие тайны бытия.

— Если там, наверху, нет кабаков, то меня это место вовсе не интересует, — сказал бард, и в голосе его звучала решимость.

К тому времени, как Нико снял с него туфли и очки, он уже спал, и нам оставалось лишь накинуть на него пару одеял. В доме, как нам показалось, стало слегка душно, и мы вышли посидеть в сад. На улице ни ветерка, не холодно, но кое-где начал наползать туман. Хочу ли я еще чего-нибудь? Да все уже выпили, кроме водки, которой осталось еще пол-литра.

— Наливай, — сказал я, — нельзя резко останавливаться, я читал, что это опасно. Давай, наливай. Бог тебя вознаградит.

Пили мы из стаканов.

— Рассказывай мне просто что попало, — сказал я. — Мне все интересно, знаешь. И даже когда я ничего не говорю в ответ, я очень внимательно слушаю. — В конце концов, так оно и было.

— Тебе нужно читать народу лекции, мальчик мой, — продолжал я. — Вот и все. Не на какую-то определенную тему, а просто о себе, как ты жил тогда, как ты докатился до такой глупости и начал писать, как все это просто лилось из тебя: маленькие человеческие слабости, вот что они хотят услышать, я тебе клянусь.

Нико все еще сомневался, смог бы он прочитать лекцию о себе и своей жизни.

— Ну, возьмем, например, ту историю о владельце кафе с его деревьями, это ведь не пустяк. Людей это чему-нибудь может научить. И про читальный зал под прилавком. Тебе только нужно все это записать.

Я напомнил ему рассказанную им же историю: когда Нико еще работал в ежедневной газете в городе Икс, где и познакомился со своей бывшей женой Т.; она принадлежала к местечковой знати, но терпеть не могла магазинчик, который держал ее тогдашний муж и в котором ей приходилось работать, так что она открыла в нем читальный зал, а в магазине нелегально жил бухгалтер из реформаторов, спал он под прилавком; практиковался там замечательный обычай — после ночных заседаний, посвященных искусству и культуре в опале и проходящих на чердаке в том же доме, покидая магазин, походя, изо со всей силы треснуть кулаком по прилавку, отчего мужик в смертельном испуге вскакивал, неизменно ударяясь головой о крышку.

— Они тебе, может, не поверят, мальчик мой, — добавил я, — но это зависит от тебя самого, от того, как ты это преподнесешь, потому что все это драгоценный материал. И про того мужика в канале.

Я имел в виду случай, когда Нико предпринял попытку спасения утопающего в Лавровом Канале, в котором вода уже подернулась льдом. Он тогда засиделся до поздней ночи и услышал, как кто-то кричал, вроде бы просил помощи. В конце концов, спустившись вниз и выбежав на улицу, он увидел в проруби мерцающий неподвижный глаз и черный, большой пузырь полиэтиленового дождевика. Прыгнув в воду, он сумел подтащить сильно пьяного и бессознательного уже утопленника к берегу и поддерживать его голову над водой, но там он и остался стоять, по горло в воде, потому что набережная была высокая, а вокруг никого не было. В ответ на беспрерывные крики о помощи в доме напротив открылось окно и мужской голос проорал: «Сволочи! Я спать хочу!», после чего окно захлопнули. Где-то через четверть часа подошла молодая художница двадцати четырех лет, которая тут же прыгнула в воду, и теперь они стояли в канале втроем. Потом кто-то, видимо, вызвал полицию, те приехали и вытащили всех троих на набережную. Утопленник, судя по сообщению, напечатанному на следующий день в газете, счастливо отделался, но Нико так никогда его больше не видел и ничего о нем не слыхал. Художница заходила к нему один раз и сказала Нико, который тут же по уши в нее влюбился, что ей очень жаль, что не она пришла на набережную первой, было бы гораздо лучше, если бы не такой пожилой мужчина, а она прыгнула спасать утопающего. Нико было тогда 35 или 36 лет.

— Но, мальчик мой, — стоял я на своем, — нужно говорить о подобных вещах. И всех баб, которые придут на твою лекцию, ты сможешь заполучить в постель, замучаешься выбирать, их там много, а возвращаясь домой, будешь падать от усталости, так натрахаешься. Тебе еще понадарят всего «натурой», чего-нибудь такого, чем их мужья торгуют, мясо в консервах или там дорогую косметику, например, или дорогой несессер, и придется взять, хоть ты, может, и не попользуешься такой шикарной вещью, но всегда сможешь ее продать. Расчетливость, вот что важно. Мы вообще должны развивать в себе деловые качества.

Постепенно Нико притих. Я еще продолжал болтать какое-то время, но мой голос стал казаться мне совсем чужим. Влажность повысилась, туман сгустился и метровые сорняки утонули в его облаках. Становилось прохладно, и пора было уже заканчивать посиделки, но, как всегда, на меня напало обычное оцепенение; я погрузился в размышления, уставившись перед собой и практически не шевелясь. Под моим стулом стояла еще на треть полная бутылка водки. Сначала нужно ее прикончить. Мысли все роились в голове в большом количестве, но вовсе уж несвязные и не поддающиеся переубеждению или классификации.

— А в дальнейшем будут одни печали, — пробормотал я.

Что действительно имело значение, подумал я, так это создание плана работы. Я попытался прикинуть и подсчитать по времени, когда примерно смогу начать работать над первым Рассказом о Беспощадном Мальчике. Сначала надо привести в порядок дом, все убрать, вычистить и разложить на столе в гармоничном порядке бумагу, чернильницу и перо. Затем, после прогулки, во время которой я буду вслух изрекать пророчества, я сяду за стол (при этом я буду уже вымыт с головы до ног) и начну текст с предложения, какое еще никогда ни одним человеческим существом не было написано, с уникальной строки, которая никем не сможет быть повторена.

Но я не должен недооценивать изучение материала, предшествующее работе над рассказами, потому что, например, учитывая, что Беспощадный Мальчик частенько переодевается — иногда даже два-три раза в день — в другой костюм, брюки, ветровку, майку или дождевик, мне нужно будет основательно изучить различные сорта тканей: как иначе я смогу правдоподобно описать бесконечные вариации одежды, изготовленной из дорогих и часто редчайших видов текстиля? Тут я припомнил, что молодой нидерландец Р. индонезийского происхождения довольно хорошо разбирается в тканях, ведь он как-то рассказывал мне о свитерке со стоячим воротничком и наверняка может дать хороший совет, но предпочтительней, конечно, скрыть, что это не для меня самого, а то мы снова поссоримся, — надо будет придумать какой-нибудь отвлекающий маневр, решил я.

В общем, начать писать я смогу, наверное, не раньше Рождества. Самое главное — записывать все образы и мысли, которые будут приходить в голову в связи с предметом работы. И в данный момент неописуемая широта мысли открылась моему внутреннему взору, но самое обидное, что у меня не было с собой даже ручки, а Нико просить не хотелось, он сидел неподвижно, глядя перед собой, ничего не хотел и почти не замечал или не видел вовсе, что я время от времени подливаю в стаканы. Так что мне оставалось, как я понял, пытаться все запомнить, например, заучить наизусть, чтобы записать позже.

И тут взглянул я, и дано мне было Лицо,[238] я смотрел в окно дома на канале, в гостиную; темнело, но я четко различал уродливые тяжелые, покрытые зеленым плюшем сиденья стульев — стульев, о которые так легко поцарапать колено или голень, пружины которых отзываются высоким, ржавым отголоском. (Причем, если такой стул падает, то сиденье наверняка вываливается, потому что не привинчено.) Ясно и четко видел я лежащий на черной мраморной каминной полке шерстяной плед. Календари были тоже, навалом. Черная эмалированная печь была круглая, обычной марки «Этна», с хромированной откидной крышкой и двумя дверцами: большой для закладывания дров и маленькой для того, чтобы выгребать пепел.

В комнате я увидел мальчика лет восемнадцати или девятнадцати, который сначала стоял возле стола, а теперь медленно, явно скучая, мелкими шагами перемещался к окну. Снаружи было необыкновенно ясно, небо над домами на другой стороне набережной было красным, оно горело огнем вечернего солнца. Мальчик не был чрезмерно красив, но в лице его было что-то трогательное и милое — в основном, из-за пушка на скулах возле ушек. В вечернем свете я также рассмотрел, что он одет в темную униформу я даже уверен, что это была морская форма. И, скорее всего, я не ошибся, потому что в углу встала его мать, взяла большую дорожную сумку или мешок для одежды, вытряхнула его и стала разбирать содержимое, и вдруг я осознал, будто тронул меня светлый луч понимания, что это было его грязное белье и что сортировка его наполняла женщину почти невыносимым счастьем, ведь мальчик — ее единственный сын, который приехал на выходные.

Но я также видел, что мальчик не совсем доволен. Ему было жарко — я знаю, я видел в быстро тающем свете, — и ему хотелось бы прямо сейчас пойти в город, но он только что приехал домой, и мать, ради единственного, неизмеримого счастья своей жизни, махнула рукой на всю эту мелочную бережливость и нагрела камин до ярко-оранжевого огня за слюдяной решеткой. Мальчик продолжал смотреть наружу, во взгляде его читалось нетерпение, досада и беспомощная печаль. Но что я мог поделать? Я предполагал, что видение было мне послано Беспощадным Мальчиком, который желал, чтобы я отправился на поиски матросика и привел его «для ознакомления», но я никоим образом не мог определить, где находятся этот дом и эта комната.

— Я на все готов ради тебя, — прошептал я, — на все. Я искал бы его, если ты этого хочешь, и сколько ты хочешь, но я не могу рассмотреть название улицы, я не знаю даже, что это за город.

Мне придется месяцами обходить все каналы каждого города, таская с собой переносную лестницу, чтобы заглядывать в комнаты на верхних этажах, но к этому времени матросик уже давно вернется в свою «эскадру», так что это не имеет смысла.

Всё — слезы. Всего семь месяцев тому назад Вими купил для Призового Жеребца книжечку за 4,75 гульденов или что-то вроде того, с мальчиком на обложке, а распаковав ее дома, обнаружил, что там — только фотографии голых баб с плоскими грудями. Еще я вспомнил, что лет тридцать пять, тридцать шесть назад у входа в зоопарк мама хотела купить мне шарик, а продавец, несмотря на то, что у него была куча круглых красных шаров, стал привязывать мне на запястье желтый, продолговатый; от отвращения я вначале потерял способность дышать, меня почти парализовало на несколько секунд, после чего я начал так орать и визжать, что этот ужас сняли с моей руки и я получил нормальный, человеческий, красный шарик. В обоих случаях все еще уладилось, хоть и в последний момент, но нужно всегда быть готовым к худшему, это самое разумное.

Поругиваясь и почесываясь, я наткнулся на огрызок карандаша во внутреннем кармане куртки, а когда вытащил его на свет божий, оказалось, что он еще и отточен. То есть, если бы у меня была бумага, я смог бы все записать. У розового куста лежала газета, выпавшая, видимо, из рук царственного отпрыска поэзии. Я поднял ее, некоторое время посидел тихонько и потом попытался написать что-нибудь между строк, но бумага была слишком сырая и мягкая, и карандаш только протыкал ее. Кто о бизнесе заботится, \ Тот сам в газету просится, \ Дает он объявления \ И получает премии: гласило объявление в рамке. На мою ладонь капнула слеза. Нико ничего не замечал. Я порылся в карманах, потом в портмоне и вытащил оттуда письмо, на котором еще оставалось довольно много пустого места, но вместо того, чтобы писать, я стал его перечитывать. «Вы еще довольно молоды и можете писать, так пишите и дальше, только перестаньте постоянно описывать половые органы, люди ведь не говорят все время о частях тела. Если бы вы написали хорошую книгу, изобразили бы характеры так, будто они прямо стоят у нас перед глазами, уродливые или красивые, неважно.

Но в отчете о ваших путешествиях, где главное блюдо меню — ваши пьянки и свинства, у нас никакой необходимости нет. \ Б. Велтхуйзен — Читатель \ Босдрифт 281 \ К общему сведению: я не страдаю ограниченностью идей, моему душевному росту способствовала социалистическая партия, институт Народного Образования в Бентвелде и обильное чтение».

Нико ненадолго очнулся от задумчивой дремы и спросил, не налить ли мне еще. Конечно, мальчик, но давай поосторожнее, поставь стаканы на землю, чтобы не перевернуть.

Я спрятал письмо. Проверив содержимое карманов, я не нашел ничего другого, кроме скомканных автобусных билетов, комочков голубоватой, не поддающейся определению материи и визитки похоронного бюро во Вьюверде. Не надо было начинать эти поиски: всё, но совершенно всё — слезы, потому что при одном только взгляде на кусочки бумаги я уже слышал крик морских птиц и меня накрыло воспоминание, от которого влага выступила на глазах: как я, на исходе дня или уже в сумерках, на пляже в Алгесирасе отхлестал ремнем мальчика, с его собственного согласия, но слишком уж пылко, как он потом сидел и плакал на своем лиловом полотенце. В школе не учат, что нужно делать или говорить в подобных случаях. На сумасшедшей помеси испанского, французского и английского я попытался объяснить ему, что «все это у меня в крови» и что я «лишь игрушка в руках божьих и им направляем», но в действительности мне самому хотелось реветь. Перепуганным, дрожащим голосом я спросил, чем он занимается и где живет, потому что я хотел бы ему что-нибудь прислать. Я записал его адрес на коробочке или листочке бумаги, я хорошо это помню. Кажется, его звали Хулио или Хосе и он был модельером. Он жил в доме номер тридцать с чем-то на какой-то улице в центре Алгесираса и ходил на курсы английского. И в самом деле, он мог разобрать две-три английские фразы. Я хотел послать или принести ему бутылочку выпивки и The Acrobat & Other Stories, но вечером в отеле я так и не смог найти бумажку, коробочку или кусочек упаковки, на котором был записан его адрес, а только такие же бессмысленные комочки и билетики. «Босдрифт».

(Из глубины взываю.[239] О, Дух, тот, кого не ищут напрасно, даже если тебя и не найдут, пожалуйста, явись мне. Если это будет твой глас, я узнаю его, узнаю, что это ты говоришь.)

Я встал.

— Как ты думаешь, царственный отпрыск поэзии сегодня еще проснется? — спросил я. — Могу сварить ему картошки, мне не трудно.

Нико так не думал.

— Ну, хорошо, тогда я тоже пошел спать.

Все так, как должно быть, но постигнуть это человеческим разумом невозможно. И еще больше нас ждет в пути, потому что несколько дней назад, когда я относил на почту письмо, я увидел на дереве в корзине животное с человеческими ушами, а подобное вряд ли может предвещать что-нибудь хорошее. А многие вещи лучше и не пробовать. Вот, например, стихотворение, в котором должно быть выражено все, чтобы мне больше никогда не приходилось писать стихов и чтобы всем терзаниям всех поэтов пришел конец, оно не может существовать, потому что это было бы нечто вроде литературного перпетуум мобиле, а это невозможно.

Но, может быть, все — иллюзия. Бог есть единственная реальность, а мы существуем только в той степени, в которой он есть в нас, а мы в нем. Если все это правда, если Бог есть Любовь, то это означает, что мы существуем только тогда, когда любим.

«Босдрифт». Я знал, подумал я, плетясь домой и спотыкаясь по дороге, что где-то в Амстердаме, на канале стоит поломанный мопед «Индеец», я утащу его ночью и покрашу в красный цвет, добавлю некоторое количество недорогих причиндалов, в основном на седло, превратив его в кресло для мучений, принесу и предложу кресло Беспощадному Мальчику в пользование, чтобы доказать свою безграничную любовь.

Где был Беспощадный Мальчик в этот момент? Я остановился. Самое чудесное, что я вдруг увидел его лежащим в маленькой палатке цвета хаки, в саду, рядом с его дворцом. И больше никого. Вход в палатку был наполовину открыт, поэтому я и видел его так ясно, закутанного в одеяло, на коврике, без матраса. Очень слаб и неподвижен был свет фонарика. Одна рука его была обнажена, голова чуть скатилась вбок, почти упав со свитера, который он скрутил и подложил вместо подушки. Ресницы его были опущены, и он спал, чуть приоткрыв рот. Что это могло значить — он, Беспощадный Мальчик, был сейчас так же беспомощен, как и любой другой мальчик, как те, кого он подчинял и кем владел? Скиния сия с человеками.[240] Все это было непостижимо, но это и есть Тайна всех тайн, бессловесная, но все же надлежит мне пророчествовать о ней народам и племенам, и языкам и царям многим,[241] пока я все еще дышу, пока я жив.

Письмо, написанное в ночи

Греонтерп, 17 марта 1965 года. В тишине ночной. Из глубины взываю. После того, как пил 9 дней подряд, но по нему и не скажешь. Он пел, спускаясь в темноту: Начальнику хора. Песнь ночная. Песнь покорности, потому что Тебя и лишь Тебя я ожидаю, о, Вечный.

Сегодня ночью я вновь увидел, будто в зимних поздних сумерках, мою старую школу в Бетондорпе, и вдруг осознал, что даже по внешнему виду здания, если б хоть кому-нибудь хватило ума это понять, уже тогда можно было подсчитать, предугадать непреложность войны и всех последующих бедствий. Перед моим внутренним взором вновь появились коммунистические молодежные лагеря с их неописуемо плохими, вплоть до загадочных непонятностей, переведенными с немецкого лозунгами и песнями, за тексты которых мне по каким-то причинам было ужасно стыдно; и только теперь я понял, что эти лагеря, в кажущейся формальной невинности, были не чем иным, как предвестниками концентрационных лагерей и лагерей смерти, которые стояли на подходе. И, наконец, медленно поднимаясь вверх в фиолетовой тьме, возникло передо мной бледное лицо старого художника Н., который уже давным-давно умер, но двадцать лет назад, однажды утром в феврале или в марте 1945, в гостиной своей квартиры на Юге Амстердама, в то время, как его дочь напрасно пыталась его успокоить и усадить на место, запинаясь, глухим голосом кричал мне, что «видел все это еще много лет назад», что до сих пор стоит у него перед глазами это пламя, которое «в один миг пожирает города».

Включив свет, я долгое время сидел, уставившись на причудливую трещинку на обоях, прямо рядом с кроватью, и размышлял над тем, что если бы кто-то был в состоянии объяснить и истолковать форму этой трещинки, то он смог бы наверняка понимать язык животных, выслеживать гномиков и так далее. Тревоги обступали. Я задумался о смысле собственного существования и, прежде всего, о приемлемости моего писательства.

Я пролежал без сна практически всю ночь. Почти всегда, если я не могу уснуть, я мысленно возвращаюсь к годам моей юности, таращась в темноту до тех пор, пока мне не становится настолько душно, что, кажется, сейчас задохнусь. Тогда я включаю свет, встаю — временами, дрожа, — спускаюсь вниз и сажусь за письменный стол, но мне никогда не удается собрать достаточно мужества, чтобы писать: между прочим, как я могу что-то объяснить другому так, чтобы он понял, в чем дело? Правда, сегодня утром впервые все иначе: в этот самый момент, когда снаружи ночь плавно переходит в утренний свет, я вижу и знаю, что все это я запишу, даже если никто и никогда не поймет ни одной строчки. Мне нельзя больше писать ни о чем другом, кроме того, что я вижу и кто я есть.

Я не знаю, почему именно сейчас с непреодолимой силой навязывается мне воспоминание девятилетней давности, когда я ехал в трамвае и мне показалось, что я увидел своего бывшего учителя рисования из гимназии, некоего Ван С., у которого я три раза в течение четырех лет делал рисунок одного и того же кельнского горшка. (Я вернулся домой тихий и подавленный, но никому ничего не рассказал.) Наверняка это был какой-то обман чувств, потому что еще несколько лет назад я слышал, что он умер и похоронен. Вот так начинается неизбежное движение воспоминаний, которые мне в этот раз не хочется сопровождать, но, может быть, близится время, когда все эти невероятные, несвязные мысли, клочки недосказанных, неоконченных разговоров неизвестного происхождения сойдутся вместе в незапланированное мной предсказание.

Одна мысль влечет за собой другую — я вспомнил о преподавателе некой исключительной и знаменитой школы, в которой я провел четыре несчастных года: об учительнице биологии докторе Б. (каждый раз, поднимая телефонную трубку, она подчеркнуто четко произносила свое звание), которая тоже уже 22 года как мертва, так что мои шансы столкнуться с ней в трамвае понизились до минимума. Несмотря на это, образ ее становится слишком осязаемым, я еще слышу ее резкий, все перекрывающий голос, которым она раз в два месяца объявляла нам начало «совершенно новой» системы обучения с другими тетрадями, с другими книгами — без переплета, и революционными, так никогда и не вошедшими в пользование папками, размером в половину обычного книжного листа, с подшитыми в них скверными репродукциями с изображением разной ботанической ерунды. Ее уроки состояли из хриплых, несвязных выкриков, которые я переживал в трансе, с пересохшим горлом, беспрестанно теребя собственный член, то уставясь в учебник, то, из осторожности, переводя взгляд и пялясь перед собой. Всем сердцем я надеялся, что, учитывая ее неправдоподобную глупость и неловкость, эта беспрерывно кричащая баба, держа в руках бутылку с заспиртованным животным, споткнется и приземлится рожей прямо на осколки, перемешанные с алкоголем или формалином, но ничего такого, естественно, не произошло.

Мне удавалось — прикрываясь слабоумием или забывчивостью, но на самом деле путем яростной, незыблемой решимости — избегать любой экскурсии, которую она организовывала или за которую несла ответственность, если только мы не были обязаны там присутствовать. Я ничему не научился на ее уроках, — впрочем, никто и никогда не смог бы чему-то у нее научиться. И все же, каждую осень с помощью какого-нибудь молодежного объединения она организовывала учебный поход в лес и на поля, где мы собирали материал для большой ежегодной выставки грибов которая располагалась на огромных, покрытых для этого землей и мхом столах для пинг-понга в подвале школы. Однажды мальчишки из другого класса пробрались на выставку, которая была уже почти готова, и поменяли шляпки всех грибов, закрепив их длинными, проникающими в невидимую глубину, булавками. А так как Доктор Б. во все вмешивалась, ничего не могла оставить просто так и все должно было служить ее неустанным трудам, то сразу же по открытию выставки весь класс был вынужден заниматься определением сорта и вида грибов, причем, естественно, из-за подмены никто ничего не мог понять. Тех, кому посчастливилось созерцать момент, когда она, прокричав свою обычную речь о лени и тупости, наконец обнаружила подмену, я просил вновь и вновь рассказать, как выглядела и звучала Доктор Б. в первый момент, как она пялилась и тыкалась носом во влажный, пахнущий говном и гниющей обувью мох. Яростные попытки выяснить, чья это была работа, не увенчались успехом. Иногда, пересказывая дальше случившееся, я делал вид, что причастен, хотя прекрасно знал, что не осмелился бы, я был слишком труслив и неизобретателен, несмотря на то, что все время сочинял, чтобы такое я мог сделать с «Доктором» Б. Наверное, она заметила мою безграничную — из-за практически бесконечных игр с органом — ненависть, потому что в последний год в школе, когда мы однажды утром после перемены шли обратно, она схватила меня в коридоре за воротник и спросила, «не вышел ли я только что из туалета для девочек». Ненависть почти обеззвучила мои хриплые отрицания.

Сообщение о ее смерти, о самоубийстве, которое она совершила несколько лет спустя в лагере в Вестерборке, вечером перед транспортировкой в газовые камеры в Польше, меня даже не взволновало, а лишь удивило: неужели это существо, как и я, было способно почувствовать страх и безнадежность?

И без счета возникают в ночи мертвые, что погибли от голода, в газовых камерах, забиты до смерти, застрелены, умерщвлены тем или иным способом: Давида К. застрелили, потому что он выпал из строя во время последнего марша смерти, или же он упал и замерз; его отец еще раньше погиб в лагере от истощения; Симон Л., v которого была возможность убежать во Фрисландию, но он был слишком измотан, чтобы начинать подобное предприятие; Берточка В. и ее братик Лендерт, которые вместе с родителями отравились дома газом, приняв сначала яд; мне потом достался костюм братика, который я еще долго носил; красивый, худенький мальчик, чьим образом я частенько вдохновлялся, играя своей тайной частью тела. (Когда я стал владельцем костюма, надевал его или зарывался в ткань лицом, мне удавалось еще быстрее достигнуть насыщения, я представлял мальчика в своих объятьях, голого, уже бездыханного, но с еще не окоченевшим телом. Секс и Смерть — сии две, уже тогда, но Выпивка в то время меня еще не настигла.) И Карл, муж Илсы, который бежал в Амстердам, был пойман в Брюсселе и обезглавлен в Берлине. Я не знаю, что и думать об их появлениях, которые вселяют в меня неизмеримую печаль; мне трудно рассказывать о них кому-то еще, потому что если собеседник не может понять или расслышать хоть одно мое слово или произносимое имя, я готов взорваться от ярости. Но если быть честным и писать только правду, то вот она: я рад, что «Доктор» Б. умерла, и я рискую встретиться с ней лишь в моем воображении, но не в реальности, в общественном транспорте, — какой смысл лгать или отворачиваться от действительности? Я вижу лишь Смерть.

В течение всех этих лет я частенько пробуждался от душных снов о школе, которая все еще представляет для меня воплощение хаоса, одиночества и ужаса, — вот почему я надеюсь, что ни одному из бывших учителей или одноклассников не придет в голову писать мне или искать какого-либо общения со мной, вообразив, что это может быть забавным или приятным. Я уже заметил ранее, что вовсе не люблю прошлого, что и без переписки или разговоров об этом, оно возникает в моей жизни достаточно часто и с сокрушающей силой: как примерно с неделю тому назад, когда мы были по соседству в П., в гостях у Булли ван дер К.; довольно долгое время никто ничего не говорил, я молча смотрел наружу, в пустоту, потому что даже вдалеке не было видно никого, подобно мне сидевшего у окна, и так далее, ничего такого не наблюдалось. Если в повествовании есть тишина, то нужно и о ней писать, повторяясь, до самой Смерти, это я теперь уж знаю, иначе нельзя.

(Пока все молчали, я вспоминал немецкого беженца, который приблудился к нам тридцать один год назад; человек с поврежденным после концентрационного лагеря желудком, который еще никогда в жизни не видел моря, и мы поехали тогда — я показывал ему безопасную дорогу, чтобы его не схватили и не выдали, — на Гарлемском трамвае до Зандворта, где он бессловесно наблюдал заходящее солнце, пока я собирал разных морских тварей в свой беретик, я их потом хранил еще много лет в спирте, в банках из-под варенья; теперь я припомнил, что до того, как мы отправились в обратный путь, он купил мне шоколадку за гульден, в то время как можно было купить три, хоть и маленьких, шоколадных батончика за десять центов; я еще долго после этого мучился угрызениями совести.)

Так вот, мы сидели утром у Булли дома в П., снаружи раскинулось неподвижное небо, а мы сидели все вместе, предаваясь размышлениям: Тигра, который еще не совсем оправился от ангины, временный Второй Призовой Жеребец К., который правил автомобилем Тигры, пока тот был болен, Булли и я. Дни проходят, это мы уже хорошо понимали, в почти постоянной Меланхолии, так что мы принесли с собой литр выдержанной можжевеловой водки, а потом прикупили еще пол-литра, чтобы употребить попозже, дома, и оставили бутылку в машине. Мы и не подозревали, что все закончится привычным образом: «гоп, гоп, по дороге в кафе».

— Ах, давайте просто посидим, поболтаем, — начал я. — Если, конечно, у тебя есть свободная минутка.

Свободная минутка у Булли была.

— Только давайте не так, как раньше, без всех этих проблем, давайте обсудим, например, проблему артистического формирования. Я даже примерно представляю себе, с чего можно начать.

Булли все еще был в поисках подходящего места для можжевеловки. Морозилки у него не было, а единственное подходящее для охлаждения место — маленький подвал под кроватью — было слишком далеко. Пока я наблюдал за движениями его бедер, обтянутых узкими голубыми джинсами, я понял, что он меня все еще возбуждает и с сожалением констатировал, что нет у меня сестрички лет пятнадцати или шестнадцати, которой он мог бы, после того, как я ее неумолимо обнажил бы, долго и основательно обладать и так далее.

После первого стакана, который приятственно подействовал на Соки и привел их в движение, мы осмотрительно залили в себя по второму. Мы могли бы послушать какой-нибудь старый фонограф, подумал я вдруг, или пойти посмотреть на какой-нибудь поломанный автомобиль, покрашенный в серый или бледно-голубой цвет, медленно разлагающийся на кирпичной подставке в саду, с кустами бузины, торчащими из карбюратора, но я знал, что все в мире взаимосвязано и какая-нибудь артистичная сучка, которая рисует на картоне и «продает свои зарисовки без малейшего труда», обязательно будет загружать нас при этом объяснениями, как нужно созерцать подобные вещи, поддерживая беседу изысканными рассказами о том, что можно буквально «за копейки» купить примерно два с половиной фунта, да-да, нежирной говядины, порезать мелкими кусочками, добавить чеснок, слегка обжарить в оливковом масле и «в таком вот высоком глиняном горшке», долив туда, ну, где-то 2,5 бутылки красного бордо, «отлично» приготовить, дав блюду дойти до готовности на маленьком огне.

И все же я почувствовал, что проникся животворным теплом.

— Творящий художник, артистичный тип, как у тебя дела-то? Натянул холст, но не смог выбрать нужный оттенок, а? Не, серьезно, я не издеваюсь, нет, у тебя хоть что-нибудь получается последнее время?

— Ах, люди бывают так чертовски скучны.

— В смысле? — спросил я. — Твой дом осаждают толпы народу? И сколько ты им должен?

Речь шла всего о нескольких сотнях гульденов, они того и не стоят. Но он довел их уже до того, что каждую неделю, обычно по пятницам, они отключали ему электричество и оставляли его сидеть все выходные в темноте.

— И даже если ты приползешь на коленях и отдашь им деньги, можешь забыть о том, что такой вот фонарщик придет в субботу или воскресенье, чтобы подключить электричество обратно, — прорычал он.

— Они подавляют личность, — подтвердил я.

Мы употребили по третьей, освежающей, мы — это только я и Булли, потому что Второй Призовой Жеребец притормозил с выпивкой, ведь он был за рулем, а нам еще ехать обратно, Тигра тоже отказался и сидел неподвижно, все еще укутанный в шарф.

— Жить нужно скрытно, — предположил я. — Слово говорит само за себя.

И несмотря на то, что в глубине души я прекрасно знал, что то, что я скажу, будет лишь красивыми словами, ведь в действительности все гораздо сложнее и труднее, но, глядя на серое небо и чувствуя, как лицо стягивает «маска из свиной кожи», я стал проповедовать дешевые теории с легкостью, для меня в общем-то странной, теории, в которых я сам нашел основательную, грустную сомнительность еще до того, как проговорил до конца первое предложение.

— Ты, конечно, можешь усложнять себе жизнь, сколько угодно, — начал я. — Но представь, что кто-нибудь хочет себе картину, на которой будет, например, изображена часть его садика, а на этом фоне он сам с граблями в руках, дальше — пара мопедов, прислоненных к стене сарая, чуть поновей, чем они есть на самом деле. Ну, и что тут такого? Ничего особенного, ведь ты в состоянии все это нарисовать? Те несколько предметов, что я назвал, должны появиться на полотне, так этому мужику хочется, за это он готов заплатить. Но ты оставляешь немного места, ну, не знаю, сколько, достаточно для того, чтобы изобразить то, что хочешь, какого-нибудь амурчика или венерочку; или такие искривленные солнечные часы из кованого железа, двух котов, которые, например, сидят и смотрят друг на друга, или бегущую птицу на переднем плане, а мужик этот совсем не рассердится, потому что если ему это сразу и не приглянется, ты ему скажешь, что это нужно было, чтобы оттенить цвет его лица или потому что перспектива с двумя мопедами была слишком скупой, ну, наболтаешь чего-нибудь, мне кажется, ему даже понравится, если на картине будет что-то такое, чего он не заказывал, платить-то ему за это уже не надо, довесок ему ничего не стоит, а люди, которые будут любоваться картиной, подумают, что он наверняка знает латынь, потому что там стоят такие вот скульптурки, как ты считаешь, а? Бах, между прочим тоже делал подарки на дни рождения, и он горшки обжигал, ту-ву-ти-ди-ду, только потом это стало признанной красотой.

Пример был достаточно поучительным и был подан с хорошими намерениями, но, естественно, ничего не значил, потому что эти два мопеда, прислоненные к стене сарайчика, которые кто-нибудь хотел бы иметь изображенными на полотне, в действительности не существовали; на свете наверняка был кто-то, у кого были два мопеда у сарая, но этот кто-то никогда не заказал бы картину. Ведь картины никто и никогда не заказывает, разве не так? И чего я тогда несу всякую чушь? И это к тому, что Булли вовсе не рисовал картины, а занимался гравюрами; уже четыре раза он рассказывал о свершившемся чуде, когда примерно полгода тому назад торговец алкогольными напитками, у которого он обычно отоваривался, какая муха его только укусила, вдруг купил у Булли несколько гравюр на общую сумму в триста гульденов — «три гектолитра», как артистично выражался Булли — что, в сущности, и было настоящим началом и концом его художественных промыслов размером в одну трансакцию, причем продавец напитков даже не отреагировал на последующее письменное предложение организовать меновую торговлю. Тем не менее, Булли должен был каким-то образом выживать на 50 гульденов в месяц, которые ему посылал его старик-отец или отчим, он же купил ему дом, чтобы у Булли хотя бы было место где жить и откуда его уже не могли пнуть под зад; еще каждую неделю он получал 52 или 53 гульдена, которые приносила его невеста, служащая на расположенной неподалеку фабрике глиняных изделий («так что каждую пятницу после обеда ты гарантированно можешь застать меня дома») и которую местные приверженцы Реформатской Церкви уже несколько раз в автобусе по дороге на работу обругали шлюхой — я полагаю, опрометчивая аттестация девушки, которая позволяет обладать собой мужчине, которого выбрала сама и которому она к тому же отдает самолично заработанные деньги — ко всему прочему, у него нет нужной бумаги, он вынужден работать с цинком вместо меди, у него даже нет собственных тисков, а старый автомобиль с плохо открывающимися дверцами, но «первоклассным» мотором, который он надеялся сбыть с рук хотя бы за четыре сотни гульденов («четыре гектолитра!»), в конце концов, он довел до состояния total loss.[242] («Пацан, я был никакой. Я сидел у Офи, хотел уехать, а она, вместо того, чтобы удержать меня там, уговорила своего жениха занести меня в машину. Это была плохая идея.»)

Становилось ясно, какие враки я сочиняю, но остановиться я уже не мог.

— Хорошо, ты можешь сказать, что я ни хрена не понимаю в вашей специальности, — продолжал я после того, как Булли наполнил чаши вновь, в третий или в четвертый, а может и в пятый раз. — Давай возьмем тогда писательство, которым я, возможно и с переменным успехом, занимаюсь.

Уныние приближалось неотвратимо.

— Представь, что кто-то пришел ко мне и выразил желание получить рассказик размером в двадцать две страницы, в котором, в общем, глобальном смысле он хотел бы видеть отображение некоторых мыслей или идей. Конечно, это должно заключать в себе определенный смысл, это должен быть именно рассказ, а не какая-нибудь галиматья на сто двадцать две страницы, но если все условия соблюдены, то можно запросить приличную оплату, как ты считаешь? Тогда я напишу рассказ на заказ, напишу так, как я привык писать, но в том духе, в каком этот человек хотел бы его видеть, позволяя в ходе повествования случиться тому, что требуется, и все же это останется моим рассказом, моей работой.

Все это было, конечно, болтовней, потому что никто никогда не приходил ко мне с таким заказом, да и, насколько я знаю, к моим собратьям по перу тоже не ломились в дверь с подобными предложениями; в любом случае, даже сама возможность того, что кто-либо когда-нибудь придет ко мне с денежным заказом, казалась совершенно нереальной. И внезапно меня осенила ужасающая правда: я увидел неутомимый труд всех, кто хотел сделать что-то достойное, выискивая пару центов там, пару здесь, и бегущих по земному шарику все вперед и вперед со своими портфолио, частенько забывая их в трамвае. Судя по рассказам, одним этот бег удавался чуть лучше, чем другим. Я вспомнил художника Самми или Салли Кооперберга, с которым я лично не был знаком и никогда не видел, но фрагменты легенд о нем нередко доходят до меня через знакомых и я храню их в своем сердце: Кооперберг пытался доказать, что он стоит во главе натуралистов, и выделывал такие штуки: в натюрморте с коробком спичек он использовал настоящую полоску от настоящего коробка, чтобы, в конце концов, предложив гостям закурить, зажечь спичку от картины, заметив при этом: «Жизненно это или нет?» Он же — только для того, чтобы не проспорить, — взяв портфель под мышку, прошествовал по сходням речного тепло-ходика, зашел на борт и заставил капитана корабля, его жену и детей раздеться для так называемого «медицинского контроля»; говорят, до самого конца ему не изменила обычная бодрость и находчивость. Две незамужние сестрички Перейра или Тексейра, в любом случае, вечная им светлая память, которые жили недалеко от площади Йонаса Даниэля Мэйера, частенько разделяли с ним свою бедность, подкармливая его пюре с чечевицей или фасолью; именно благодаря их помощи он мог продолжать свои занятия натурализмом, маскируя признательность попытками шокировать или испугать дамочек, как в тот раз, когда он, придя к ним домой и увидев в гостиной гладильную доску с утюгом, выкрикнул: «Надо бы хуй слегка пригладить!», и под ответные крики сестричек «Нет, нет, не надо!», которые он принял за проявление мамзельской щепетильности, вытащил свой член на обозрение, положил на доску и со всей дури придавил утюгом, который был, оказывается, раскален докрасна. «Надо бы хуй слегка пригладить».

На своем веку я повидал множество портфолио, размышлял я, они довольно часто рассеивались веером, выпадая из рук из-за слишком большого формата, из-за столкновений на поворотах темных лестниц, если уж их не роняли специально, потому что они просто смертельно надоели.

Я потряс головой, но остался сидеть тихонько, вспомнив Томми Г., который умер всего пару месяцев назад; будучи в последний раз у меня в гостях в Амстердаме, он тоже принес с собой портфолио, открыл его и показал рисунки черной тушью, груды выполненных мгновенным росчерком петлеобразных фигур, символизировавших людей, так что каждый рисунок в целом изображал толпу («массовочку», как сказал потом Тигра), то неподвижную, то в движении налево или направо. После того, как он разложил несколько рисунков на полу, я, сидя на кровати, стал вглядываться, но ничего так и не разобрал, прости меня Господи, — я раздумывал над ними до тех пор, пока моя голова чуть не лопнула в попытках изобрести какое-нибудь почтительное замечание, потому что мальчик постепенно начинал мне все больше нравиться, все сильнее возбуждала меня эта мальчишеская стрижка, мальчишеское лицо и тело школьника, облаченное в фиолетовые или зеленые вельветовые брюки; я мечтал о том, что когда-нибудь смогу обладать им через Тайное Отверстие. Мудрствования мои оказались излишними: молодой художник уже скрутил сигаретку, забив ее чем-то довольно мощным, «weed»[243] с еще чем-то беловатым, так что уже после первых затяжек он хихикал надо всем и вся, а несколько моих маловажных, непринципиальных комплиментов он повторял без конца, незначительно варьируя набор слов, пару раз заметив, что ему здесь «вконец прикольно».

— У них есть имена? Я имею в виду, ты как-нибудь назвал рисунки? — спросил я.

Нет, названий у них не было.

— Но должны быть, — уверял я. — Давай посмотрим.

И Томми карандашом, хорошим, четким почерком начал записывать в блокнотик названия, которые приходили мне в голову, когда он вытаскивал и показывал очередной рисунок, нумеруя каждый из них.

— Ты ведь и рисунки нумеруешь, я надеюсь? — спросил я тогда. — А то таким макаром ты скоро уже не будешь знать, какое название какому рисунку соответствует.

Нет, он все прекрасно запомнил.

— Ну, это твои работы, ты их знаешь, конечно, — подтвердил я.

Потом он сел рядом со мной на кровать и, поглаживая и лаская его, я выдумывал разные названия, из которых уже не помню ни одного, знаю только, что все они были в таком духе: «Структуральная Проницательность», «Entrissen sind wir dem Tageslicht»,[244] «Impasse 1964»[245] и тому подобное, все это Томми записывал, приветствуя наименования бурным, душевным хохотом. Тем временем я продолжал обдумывать, совершу ли следующий шаг, ведь хоть он и возбуждал меня донельзя, я не хотел бы, чтобы он приходил ко мне постоянно, потому что я знал, что он в состоянии проспать до двадцати часов подряд в любой комнате, на диване или на полу, без возражений, он никогда не ложился спать раньше трех часов ночи и уже звонил мне несколько раз в полночь из какого-то классного кабака, уведомляя, что «они еще немного посидят, поболтают», но «к часу наверняка» они будут у меня, я ведь не буду возражать, если он приведет с собой «Леопардо» или «Витессу», или их обеих, наверняка, какую-нибудь тупоголовую деревенскую девку и трудолюбивую клушу, художницу от сохи, ваяющую металлические брошки; дамы эти, чуть войдя, начинали демонстрировать незнание такого жизненного явления, как «соседи» и тут же начинали ныть, что нет музыки; продолжалось это обычно расплывчатыми намеками, что им хочется чего-нибудь «перекусить» — если они не открывали холодильник сами (Томми вот, пусть земля ему будет пухом, был совершенно не такой); в общем, совсем неподходящий стиль жизни для «гражданского писателя», все вот это, хотя я и не могу поклясться, что встаю каждый день раньше семи утра и ложусь до полуночи, но так должно быть, ну, вы, между прочим, и сами это прекрасно знаете.

А Томми, значит, умер, отравившись газом в X., в новой квартире уже совсем другой художницы от сохи или, кажется, социологини; произошло это в воскресенье утром, как раз после Нового года, когда он был один в квартире; он выдернул шланг газовой плиты, — специально или нет, никто так и не смог понять, потому что, шатаясь по кухне, он мог и зацепиться за него ногой и не заметить, ведь перед этим он накурился «weed» по самое «не хочу»; на этой версии власти и остановились, также по причине того, что все это выглядело не особенно преднамеренно, он не лежал, например, головой в духовке в закупоренной комнате, потому что форточка действительно была открыта. Когда все выяснилось, нам оставалось только пойти на кремацию в Гааге; в пятницу мы собрались туда: я, Тигра и кандидат в католики А., который лет шесть «провозился» с Томми, он с ним дружил еще в то время, когда Томми по причине того, что «дома совсем невозможно было жить», оказался в каком-то детском доме или приюте; весть о его смерти повергла А. в глубочайшую печаль. Мы поехали туда на поезде, учитывая бесполезность автомобиля в час пик. Изначально, благодаря хорошей порции утренней выпивки, я был довольно бодреньким; впрочем, я вообще люблю всякие похороны и тому подобные мероприятия, но недовольство постепенно овладевало мной и, в конце концов, в этом заведении, достопримечательном примере телоперерабатывающей индустрии, в актовом зале мне стало совсем нехорошо, так что когда, после всех этих трюков с раздвижными дверями-гармошками и внезапного появления на световом табло, как в кинотеатре, надписи ТИШИНА ВЫНОС ТЕЛА, бледненький пастор стал листать книжку и прочищать горло, после какой-то глупой фразы я, громко воя, выбежал на улицу и остался ждать у ограды, всхлипывая; ко мне в кратчайшие сроки присоединились две барышни, которые тоже, однако чуть позже, во время речи пастора, сбежали из зала; одна из них начала рассказывать мне, что во время войны жила неподалеку от меня, на Изумрудной улице или Изумрудной площади; потом она, учитывая еврейское происхождение, смогла уехать в Англию, а после войны вышла замуж не за еврея, а за немца, химика, чтобы «наказать себя еще сильнее» или что-то в этом роде, я не особенно прислушивался тогда, а осознал все это гораздо позже; на вторую барышню, блондинку, я сразу обратил внимание: на ней был, по-моему, белый свитерок и было в ней что-то кошачье и лесбийское, она меня возбуждала в определенном смысле, как розовая, прозрачная, кисло-сладкая конфетка, вкусная, но раздражающая нёбо. Я говорил, подвывая и запинаясь из-за чудаковатых движений язычка, резко выдыхая, и, несмотря на волнение, прекрасно осознавал смехотворность моей речи, но, как ни странно, барышни этого вовсе не замечали. У сексуальной блондинки была когда-то такая же каморка или ателье, как у Томми, в центре Амстердама, или она жила там до сих пор, не знаю, не помню также, чем именно она занималась, я, кажется, и не спрашивал, а она не рассказывала — может быть, что-то связанное с торговлей или с модой, да, по-моему. Некоторое время мы стояли у ограды, поддакивая друг другу.

— Только посмотрите, — сказал я тогда. — Мне нужно дождаться здесь моего друга и еще кое-кого, — откуда только слова взялись? — а поблизости нет ничего похожего на магазин, где можно было бы купить выпивку.

И правда, на другой стороне улицы покуда простирался взгляд, были видны лишь бакалейные и овощные лавки.

— Может, вы сходите куда-нибудь неподалеку, ну, смотрите сами, а я здесь подожду, возьмите чего-нибудь выдержанного, коньяка, ну или молодой можжевеловки, если вам этого непременно хочется, а если вам попадется что-то, что вы очень любите, но подороже, тоже хорошо, но давайте побыстрее. И постарайтесь уложиться в пятерку. — Я протянул сексуальной блондинке десятку. — Только никаких непристойностей вроде фруктовых настоек, всяких там красно-малиновых, без шуточек, но вы и не собирались проделать что-нибудь подобное, а?

Они прибыли сюда на большой машине, за рулем была сексуальная блондинка. И как раз в тот момент, когда они собирались отъехать, чтобы удовлетворить мою просьбу, церемония закончилась, и Тигра с кандидатом в католики А. подошли ко мне. Я представил их друг другу. Обе дамы тоже должны были возвращаться в Амстердам и предложили подвезти нас. В ответ я предложил заехать вначале куда-нибудь по дороге, обещал угостить их, получил обратно свою десятку и мы сели в машину. Дамы знали поблизости один невероятно грустный, довольно большой кабак, внутри все в темно-коричневых цветах, с брабантским камином, с розовыми клетчатыми кулисками или сборчатыми занавесками, с барометром в деревянном пропеллере самолета, который даже работал, и избытком хлама под старину — чайнички, подсвечники с гасителями и тому подобное, — так что, казалось, и у выпивки здесь будет металлический привкус. То, что сидело у стойки бара, когда мы вошли, было уже в хорошей кондиции, и это несмотря на то, что было еще рановато. Мы оставались там около часа, в течение которого только я и А. расторопно заливали печаль, а Тигра и дамочки ограничились парой-тройкой рюмок. Рассчитываясь, я вспомнил, что мы уже купили билеты на обратную дорогу, так что перед тем, как отправиться в Амстердам, мы заехали на вокзал, чтобы их сдать. В машине я сидел впереди, рядом с сексуальной блондинкой, которая вела автомобиль, может, чуть быстрее желательного, но зато ловко и искусно, а я оторваться от нее не мог и все время трогал ее шею и сисечки, приводя в беспорядок конструкции нижнего белья, потому что теперь вот я действительно возбудился, до помешательства, я должен и я прокачусь на ней разок, подумалось мне. Ее готовность и смутная похотливость, а также полубезразличный вид, с которым она принимала мои ласки, еще больше подстрекали меня, и в голове моей мелькали видения тайных и извращенных отношений: я сделаю ей ребенка, сына, конечно, который по секрету будет отдан во французский замок на воспитание одной старой Ослице с волосами, совершенно поседевшими вокруг рыла.

В Амстердаме мы сначала заехали на Западную сторону, чтобы забрать Плюма, дружка А., а потом отправились в Бойтенвелдерт или какой-то другой только отстроенный район города, где жила вторая девочка со своим химиком, мы оказались в шикарной квартире со множеством предметов современного искусства и дорогим интерьером, где смогли передохнуть и освежиться несколькими рюмочками, чтобы затем вшестером, на двух автомобилях, поехать в город поужинать в каком-нибудь китайском ресторане. Веселье шло, так сказать, полным ходом, но все же я знал или чувствовал: несмотря на возбужденные разговоры и беспрестанный смех, кульминационный пункт вечера уже за плечами.

Я продолжал ухаживать за сексуальной блондинкой и все еще этим наслаждался, возбуждаясь, но что-то мешало, действия мои были уже «нецеленаправленными», все происходило больше от подсознательного уныния. И она стала ныть о каком-то «дружке», как она сама его называла, который вроде бы должен вечером прийти домой, в ее квартиру по соседству на Старой Крепости или Гравенхекье, а может быть и так, что он вернется раньше, чем обычно, и будет беспокоиться, потому что она не оставила ни письма, ни записки. Поэтому сразу после еды мы поднялись и поехали к ней, я зашел наверх с ней вместе и осмотрел жилище — старая конура, но очень даже мило отремонтированная, то тут, то там встречались какие-то древности, мне понравилось, по-моему, что-то вроде фарфоровых фруктов или белых фарфоровых птичек под стеклянными колпаками. «Дружка» не было еще и следа. На мое довольно трезво сформулированное предложение, которое я сделал ей в ее же комфортабельной спальне и которое заключалось в том, что после посиделок у меня дома — как было уже запланировано — я поеду к ней, чтобы соединиться с ней в этой вот постели, она отреагировала вполне положительными чувствами, но все еще волновалась, кажется, только для виду, о своем «дружке», которому это может и не понравиться. Так что решение принято не было, мы снова отправились в путь, и тут она вдруг не разрешила мне сесть рядом, я должен был поместиться на заднем сиденье, потому что мы собирались забрать ее дружка, который работал в каком-то баре и совершенно определенно должен быть транспортирован на переднем сиденье. Когда мы подъехали к кабаку, оказалось, что дружок еще не освободился, но он записал адрес, чтобы присоединиться к нам как можно скорее после работы. На первый взгляд, после очень короткого осмотра я тут же вообразил себе, что нахожу его невероятно сексуальным, и сразу стал разрабатывать новые видения, включающие более сложные, еще более тайные и жестокие интимности, чем те, что я собирался вкусить с сексуальной блондинкой.

У меня дома настроение компании какое-то время еще повышалось. Где-то через полчаса появился дружок, мальчик в тяжелой коричневой вельветовой куртке, который, скорее всего, временами причисляет себя к последователям Греческих Принципов, а временами нет, при ярком и не таком красном свете оказавшийся даже более привлекательным малым, чем на первый взгляд, но было у него в лице что-то собачье, решил я, так что мне расхотелось обоих, что сексуальную блондинку, что дружка.

Я начал бесконечный обмен бесплодными мыслями с химиком, который спустя несколько лет пребывания здесь говорил по-нидерландски без ошибок и почти без акцента; ему пришлось выдерживать эти разговоры несколько часов, до тех пор, пока я, вдруг сильно опечалившись и уставившись в свой бокал, не вспомнил о Томми, притих да так и застыл. Кандидат в католики А. был, по моей просьбе, сегодня на розливе и занимался этим очень добросовестно. По случаю в доме было много разной выпивки, но я подговорил его к дистрибуции кажущихся большими по объему, с королевским размахом, но на самом деле довольно дешевых по составу порций, и этим указаниям он следовал с большой ответственностью. Что касается меня, постепенно эти ограничения можно было и снять: если уж народу непременно хочется выдержанной можжевеловой водки вместо молодой, которой было еще непомерное количество, так уж и быть, пусть открывают те две непочатые литровые бутылки, что лежат на верхней полке холодильника, да и упрятанную в корзину с картошкой бутылку обычной водки тоже можно достать.

— Только той водки налей мне первому, я ведь должен знать, что наливать моим гостям: а вдруг она испортилась.

Он принес мне полный бокал, который я выцедил с умным лицом, будто на дегустации, но так и не смог ничего определить. Вкуса у нее, вообще-то, вовсе не было, может быть, оттого, что водка была неохлажденная.

— Ну ладно, мне кажется, пойдет, можно разливать, не думаю, что с ней что-то могло случиться.

А. принес мне еще стакан, он был даже настолько добр, что добавил кусочек льда. Я встал и поднял бокал, чтобы произнести тост.

— За смерть.

А теперь хорошо бы всем уйти, кроме, разумеется, Тигры, ну, и А. с Плюмом могут остаться, если захотят, конечно. Тут кстати оказалось, что обе дамы, собачий мальчик и химик хотят поехать на часок «погулять в город», в Le Fiacrd или The Blue Note[246]ради Бога, но меня и не уговаривайте: пить надо дома, и только действительно в экстренных случаях — например, как днем в Гааге — в кафе, а приличные люди по ночным кабакам или клубам не шатаются. Но иногда ради сохранения мира и порядка человеку приходится видоизменять или скрывать правду, так что мне пришлось отделаться рассказами о сильной усталости, о том, что я много работал в последние дни, ну, такого рода спасительные извинения, пока они вчетвером не уехали, впрочем, довольно быстро и без всяких упреков.

Мы с Тигрой, А. и Плюм еще некоторое время разговаривали о том, как все это печально — кто б сомневался? — а потом и эти двое ушли домой.

— Наверняка много выжрали? — спросил я Тигру.

— Да, довольно-таки, хотя да, как обычно, — гласил его приговор. Сам он, ласточка моя, совсем ничего не пил и следил за тем, чтобы все было в порядке.

— Много побили?

— Нет, совсем ничего.

— Нажгли еще дырок в ковре или на столе?

— Нет-нет, все цело.

— Но вот эту так называемую «водку» мы зря купили, — решил я. — Ну, ладно, в жизни и не такое случается. В наше время за все надо платить.

Праздник мертвых закончился и вылился в копеечку: с трудом окинув взглядом звенящую батарею бутылок и присоединив к сумме посиделки в кафе в Гааге, я прикинул, что все вместе стоило примерно гульденов пятьдесят («пол-гектолитра!»), многовато, но не сверхъестественно, честное слово, ведь не каждый день бывает кремация, а деньги за билеты на поезд нам вернули, это я ловко провернул, к тому же в доме ничего не разбили. Томми на веки вечные обратился в пепел, его волосы, и его ушки, и его изящная попка, все, по крайней мере, если его действительно сразу по окончании «церемонии» предали огню, в чем я сомневаюсь, потому что я ни на грош не доверяю этой фабрике с ее пластиковыми дверьми гармошкой; я не удивился бы, если б оказалось, что они собирают гробы, чтобы затопить печку раз в неделю, ведь это должно быть дешевле, чем несколько раз по отдельности — как я уже говорил, в наше время за все нужно платить, бесплатно только птички поют. Но если его все же засунули в печку вместе с гробом из щепы (внешний, украшенный гроб отправился обратно на склад), то он превратился теперь в пепел, так же как и Самми или Салли Кооперберг, который вкупе с его картинами и полоской спичечного коробка, «жизненно» изображенной на полотне из щепы, навечно обратился в пепел. Шанс как-нибудь заполучить Томми в постель был в любом случае упущен навсегда, рассеялся в дым, слово говорит само за себя.

Пока Тигра приводил наше место ночлега в боевую готовность, я, находясь уже в прострации, ясно увидел ограничения существования детей человеческих, а образ Томми слился теперь с темно-русым Мальчиком, которого я повстречал месяцев шесть-семь назад; мальчик лет 16 или 17, почти наверняка немец, загорал на безветренной стороне насыпи у Молкверума, на нем были серебристые плавки, я смотрел на него, пока у меня горло не пересохло от желания. Я никогда не узнаю, как его звали, кто он был, где живет и чем занимался, потому что он, пробыв здесь на каникулах 12 или 15 дней, вместе со своими родителями-толстяками уехал обратно в Гамбург, или Бремен, или Олденбург, где он, в противоположность Томми, был все еще здоров и полон сил и, например, как обычно ходил в школу, даже не подозревая о том, какой он на самом деле красивый мальчик, найти его теперь невозможно; и все же, в той же прострации глядя перед собой, я представлял, что смогу увидеть его в самый последний раз: он захлебнется, и вскоре после этого волны вынесут его тело на берег, и мертвенно тихим полуднем я найду его на опустевшем пляже, стяну с него серебристые плавочки и войду с ним в продолжительное совокупление. Мужчина, Женщина или Мертвец — нет превосходства одного над другим, ибо одно было у них дыхание.[247] Мы пошли спать потому что завтра хотели уехать обратно во Фрисландию вовремя, а нужно было еще совершить массу покупок и упаковать вещи.

На следующий день после обеда, незадолго до нашего отъезда, А. зашел к нам по дороге домой с работы, чтобы узнать, как мы пережили вчерашние события, мы с ним допили давешнюю бутылку водки, которая, несмотря на то, что простояла всю ночь в холодильнике, все так же не имела вкуса.

— Знаешь, я все-таки решил бросить пить, — сообщил я ему. — Так что все равно, что именно пить и сколько. Давай-ка прикончим эту отраву.

А. помог отнести багаж вниз, и я, не стыдясь, вышел наружу с полным бокалом; стоя возле автомобиля и отхлебывая из стакана, я завязал с ним непринужденную беседу.

— То, что мне пора бросать пить, пора отвадить кувшин по воду ходить, это точно, — заверил я его. — Хотя и не все в жизни поддается организации и упорядочиванию, потому что неизвестно, где окажешься, если только этим и будешь заниматься. Ё-мое.

Вещи были, в основном, уже загружены в багажник, для большего удобства я уселся в машину, опустошил свой стакан и сунул его в карман.

— А если современники не в состоянии во всем разобраться, — сказал я, продолжая излагать свои умозаключения через открытую дверцу, — то как сможет потомство сложить это воедино? Я уже давно ломаю над этим голову.

Тут Тигра тоже спустился вниз, запер входную дверь, сел в машину, я торжественно благословил А., и мы уехали.

Вообще-то на этом история о смерти Томми должна была закончиться, но где-то неделю спустя я получил письмо от его матери: она спрашивала, есть ли у меня какие-либо соображения по поводу того, почему он это сделал и что там именно произошло, самоубийство или случайность, могло ли это быть делом чьих-то рук; на что я, послушавшись собственной совести и разума, написал ей, что думаю о существовании человеческом, как я все это себе представляю, о Боге и тому подобных вещах, и то, что я писал, было чистейшей правдой, я ничего не выдумывал, не сочинял, может, только придал письму несколько торжественный тон, но ни лжи, ни приукрашиваний в нем не было, я также ничего не умалчивал, только опустил пассаж о насыпи у Молкверума. Вскоре после этого она зашла ко мне домой, в Амстердаме, чтобы лично доставить ответ на мое письмо и поблагодарить, и принесла с собой упакованную в солому бутылку шампанского, одну из двух бутылок, которую хранила для Томми, если он зайдет на Новый год, до тех пор, пока не услышала, «что больше никогда его не увидит». И опять то же самое: они ведь не учат, что нужно говорить или делать в такой ситуации. Шампанское можно, конечно, просто выпить, так я и сделал, бум-с, в воскресенье после обеда вместе с Тигрой, кандидатом в католики А. и Плюмом. После того, как я снял с горлышка проволочную сетку, которая почему-то всегда навевает мне причудливые, порнографические фантазии, мы сидели все вместе и ждали хлопка, а потом я произнес свой обычный тост: «За смерть». Бутылка стояла в холодильнике, и только тогда, когда мы ее почти выпили, я прочитал на этикетке, что подавать это вино нужно было при температуре 10,5 градусов Цельсия; жаль, конечно, но поздно спохватились. Мы продолжили хересом, потому что он хорошо подходил по вкусу, как нам казалось; в дальнейшем в тот день ничего особенного не происходило. Как и в гостях у Булли ван дер К. в П., я тогда сидел и думал о Томми и его портфолио, и о каждом из названий, что я придумывал тогда его рисункам, осталось ли это «массовочкой», ведь все названия перепутались, хотя да, с продажей рисунков можно уже не спешить. Для Булли, естественно, как раз продажа оставалась важным вопросом, в котором не было и не будет особенных изменений, по меньшей мере до тех пор, пока он продолжает нагло и с дразнящей бесцеремонностью врываться в кабинеты директоров художественных галерей, чтобы уронить — и не случайно, а намеренно — свое «портфолио» на ноги директору, что не увеличивает шансы на продажу его и без того не ходовых работ, размером часто не больше почтовой марки, посвященной олимпийским играм, и обладающих к тому же вызывающими названиями вроде «Портрет Пера Моей Утки».

Время пролетело совершенно незаметно, а литровая бутылка опустела. Сидеть просто так было совсем невмоготу, так что я пошел и взял из машины те пол-литра, что мы приберегли на обратную дорогу. Булли позвал в дом свою пекинскую утку, чтобы вдоволь насладиться поцелуями преданной ему птицы, что постоянно посвистывала и издавала бормочущие звуки; дошло до того, что влюбленный клюв запутался в его галстуке. Потом пришла домой его невеста Памфилия и накормила нас добротным супом, который целый день настаивался на печи в большой кастрюле.

— Тут по соседству можно что-нибудь купить после шести вечера? — спросил я. — Хотя мы можем пойти и в какое-нибудь заведение, — продолжил я, немного подумав. — Ладно, это обойдется чуть дороже, но разница, в сущности, не такая большая.

Так что после супа мы отправились все вместе: Тигра и невеста Булли спереди, а я, Булли и Второй Призовой Жеребец на заднем сиденье; после непродолжительного совещания мы двинулись в один из самых популярных кабаков в близлежащем М., по дороге туда я рассказывал Булли, как невыносимо я жажду смерти, что живу я лишь за-тем, чтобы заработать как можно больше денег и оставить их потом Тигре.

— И других причин нет, понимаешь?

— Держи хвост пистолетом, — утешал меня Булли, да и Второй Призовой Жеребец вовсю старался меня приободрить.

Тигра молчал и выглядел уставшим. Все в порядке?

— Да-да, просто устал слегка.

В кафе мы несколько раз подкреплялись. Выглядели мы, наверное, необычно, потому что постепенно вокруг нашего стола собралось больше половины посетителей — может быть, оттого, что одну руку я держал между ног невесты Булли, а другой придерживал его причиндалы, а народу хотелось посмотреть, чем это закончится; ничего особенного, естественно, не случилось, за исключением того, что какая-то мужская местная достопримечательность попыталась облапать невесту Булли, но тот справедливо пристыдил выскочку, громко выругав его «посредственным HBS-ником»,[248] ну и все такое, при всем честном народе, пищи для разговоров хватит им этак на полгода; как я узнал позже, это имело определенные последствия для невесты Булли, а именно: запрет на общение со мной, наложенный дирекцией фабрики глиняных изделий, под угрозой увольнения, ведь не может фабрика, да еще и королевская, платить 52 или 53 гульдена в неделю кому-то, кто без надобности выносит себя, а тем самым и предприятие, на всеобщее обсуждение.

И тут Тигра захотел в постельку. Мы покинули городок М., на этот раз за рулем сидел Второй Призовой Жеребец, потому что Тигра почти засыпал, мы отвезли его домой в Греонтерп, уложили и вчетвером отправились еще немного посидеть в мой любимый кабачок неподалеку, в Б., где я, практически не останавливаясь, продолжил свои умозаключения о смерти и жизни, но, в основном, о смерти. Мы оставались там недолго и, прикупив упаковку пива, потому что Булли «больше всего любил под конец залакировать все пивком», а без этого «ему трудно было уйти в ночь», ретировались опять к нему домой в П.; в холодильнике у него был еще большой кусок сырой печенки, которую я порезал дольками, посыпал мелко рубленным чесноком и попытался поджарить, но газ в баллоне у Билли почти закончился, так что мне не удалось ее даже подрумянить и, в конце концов, мы съели ее сырой, почему бы и нет?

После того, как Булли рассказал о бесплодных попытках скрестить свою пекинскую утку с обычным селезнем, который не выдержал многочисленных поимок и сбежал затем окончательно, он стал объяснять нам, что можно пить, а что нет, как его организм переносил ту или иную выпивку, что было лучше пить, в каком количестве и когда, что настроение и общая кондиция «играют большую роль» при поглощении алкоголя. Я даже не думал оспаривать исходные пункты его аргументации. Живя в Испании, он вместе с одним американцем, который сейчас, скорее всего, находится в Турции и фамилию которого он так никогда и не узнал, на протяжении девяти месяцев каждый день выпивал две полные бутылки виски, где-то в промежутке между одиннадцатью часами утра и половиной третьего, после чего ему было полезно для здоровья немного пойти подремать, чтобы потом с полной самоотдачей вновь взяться за борьбу с жизнью. Но он считал, что должна быть граница, которую нельзя пересекать. Некоторые люди вообще не могут остановиться, если уж начнут пить.

— Вот это истинная правда.

Дома у него с тормозами никогда проблем не было, но в кафе он не может удержаться.

— Ну, это случайность, у меня вот все с точностью наоборот.

А не нахожу ли я, что, к примеру, мадам Офи последние полгода слишком много употребляет? Я придерживался как раз-таки противоположного мнения: она, конечно, плохо выгладит, подтвердил я, но не шатается, не испаряется внезапно, чтобы где-нибудь по секрету проблеваться, не несет понижающийся до шепота вздор, нет, подобного я за ней в последний год не замечал. Булли же, наоборот, беспокоился о ней и думал, что то, что на внешнем плане нам кажется улучшением, в реальности означает ухудшение, потому что от регулярных провалов она перешла к постоянной пропитанности.

— Но я практически никогда не вижу ее со стаканом в руке, — возразил я.

Да, верно, но ведь это увеличивает количество грязной посуды: теперь она придерживается мнения, что гораздо проще пить из горла. Я отказывался видеть все в таком мрачном свете: мало ли что может происходить с человеком, утверждал я. И я был у нее совсем недавно, как раз в тот день, когда мне нужно было открывать выставку Л.; я зашел тогда в ванную, чтобы помочиться, зашел без стука, как официальный последователь Греческих Принципов, и мне можно было всю ее созерцать и трогать, что только хочу, тогда ее фигура мне показалась все еще ничего, хотя мордашка уже подкачала за все эти годы, ничего не поделать, — но не так, чтоб это было достойно упоминания, нет, я, кстати, задаюсь вопросом, не пошло бы ее телу на пользу, если бы она содрала с кожи весь этот цемент, известку, гипс и шпаклевку и полежала бы часок на солнышке. Ну, да, время не стоит на месте, это мы и так знаем, не правда ли?

— Когда-нибудь мы все превратимся в некопченую и несоленую ветчину, которую как можно быстрее нужно вынести из дома, — сказал я. И сам перепугался, насколько точным был образ.

Но терзания по Офи не оставляли Булли:

— Ах, она ведь иногда даже не понимает, где находится.

Он утверждал, что теперь она оставляла горящие сигареты не только на краю стола, но где попало, где руки развалились, а несколько недель назад, например, бросила бычок в «салоне» на диване со стонущими от старости пружинами, за ней зашел тогда очередной кандидат в женихи, который занимался спортивной авиацией и обещал ей полет над скорбной деревней художников и наслаждение видом из-под крыла — облаков дыма, валивших из окон ее дома, они, к сожалению, не приметили; поэт Тео С., который жил внизу, понял, что происходит что-то из ряда вон выходящее, затушил огонь, вылив ведро воды на диван, и вытащил его на балкон проветрить, а на пустующем месте на полу пришпилил тетрадный листочек с сообщением: «Пожарчик потушил. Т.»

Но теперь нам действительно пора было уже ехать домой, где-то внутри я был не совсем спокоен за Тигру, потому что он никогда не жаловался, и если уж сам попросился в постель, он, может быть, не совсем в порядке. Так что вновь мы прощаемся с вами.

— У тебя чертовски приятный дом, просто высшая проба, красивее, чем наш, вообще-то, и расположен вдалеке от суеты, но тебе нужно как-то решить проблему с отоплением, — сказал я; нас действительно чуть не сдуло сквозняками, несмотря на все наполняющиеся чарки, а Тигре это могло повредить еще больше.

Дома мы обнаружили, что Тигра еще не спит, он сидел на кровати, облокотившись на подушки, температура чуть повышена, но он уверял, что все нормально и попросил лишь простокваши.

Мы еще немного поболтали со Вторым Призовым Жеребецом, приглушив свет, потому что Тигра заверил нас, что мы ему нисколько не мешаем.

— По-моему, Тигра болен, — сообщил я. — У Тигры опять жар. Тигра не должен умирать. Тигра — единственное существо на этом большом и печальном земном шарике, которого я люблю.

— Не пизди, а?

— Если Тигра умрет, я попрошу его руки.

— Да не скули ты так.

— Я не скулю. Я говорю и свидетельствую о том, что движет моим существом — я говорю языком сердца. Я правда без ума от тебя. Ради Бога, я могу позаботиться о том, чтобы ты получил любого мальчика, какого пожелаешь, а если хочешь девочку, то можно и девочку. Я буду раздевать их и держать, пока ты скачешь на них и ими владеешь. Мне хотелось бы иметь красивую, сексуальную сестричку лет пятнадцати с половиной или шестнадцати. Я хотел бы слышать, как она кричит, когда твой кол движется в ее дырочке, да ради Бога, и так далее. Как ты думаешь, тебе удастся стащить с меня ботинки? Потому что у меня не получится, правда, по любому. Я никакой.

В то время как Второй Призовой Жеребец наклонился, чтобы распутать узлы на шнурках моих ботинок, и его левое ушко оказалось так близко у моего лица, и я вдохнул заветный запах его волос, я действительно всем сердцем, больше, чем обычно, сокрушался о том, что у меня нет сестрички; есть, правда, брат, но для таких целей он уже слишком стар.

— Как восхитительно ты пахнешь, волшебный, белокурый, сладострастный самец. И это несмотря на твою проказу. (Ибо Второй Призовой Жеребец где-то в Амстердаме, в трамвае или в тропическом музее, подхватил мерзкое корокоро, которое выразило себя восемью громадными, болезненными при прощупывании прыщами на ляжках и под ягодицами.)

После моего последнего замечания, хотя и было уже поздно и я так устал, я чуть было не согнулся от смеха, потому что вновь вспомнил посещение Офи в день выставки и мое неожиданное вторжение в ванную; кроме Офи, там находилась еще женщина неопределенного возраста, которая иногда помогала Офи содержать ее гигантскую конуру в чистоте и порядке; когда я представился, она довольно долгое время пожимала мне руку своими опухшими рабочими лапами, одновременно при этом заметив: «Ну да, меня все еще мучает та экзема, но в остальном все в порядке», и, все еще не выпуская моей руки из своих тисков, притворялась, что никак не может разобрать, как меня зовут: «Древес? Дрееф? Рее?..» Как я сейчас осознал, годы и годы спустя, а может, и всю свою жизнь, я буду с благодарностью вспоминать этот опыт общения.

Опасность, что мне станет совсем грустно и уныло, была не призрачной, нужно вызвать в памяти как можно больше таких вот бодрящих опытов. К счастью, я припомнил, что два дня назад в соседнем Б., в Универсальном Магазине Брауэрса я купил 60 великолепных перьевых ручек, в этот раз не по два, а по одному центу за штуку, потому что «все равно на них спросу нет», а вчера скупил весь запас в количестве 80 штук за 40 центов, в английской коробочке с письменным предупреждением, что подделка преследуется по закону. Так что, если посчитать все покупки вместе — те, что стоили по два цента за штуку и по одному, и учитывая заключительную трансакцию, — у меня теперь приличный запас ручек, приблизительно штук 150, — может, кому-то это покажется преувеличенным, но это самое меньшее, что нужно иметь при себе, потому что если вдруг опять война, то не успеешь оглянуться, как без ручек останешься.

— А тебя Булли не возбуждает, разве он не красив? Ну, может, не так красив, как года четыре тому назад, это я и сам знаю.

Нет, уже нельзя было отворачиваться от правды жизни: мордашка Булли начала дурнеть, проявляя тенденцию превратиться в подобие вареной свиной головы, которая обычно отличает фотографов и кинематографистов, когда им за тридцать.

— Итак, чему мы можем научиться из предшествующего? — начал я, но Второй Призовой Жеребец уже не уделял мне внимания.

И все же, несмотря на то, что он меня не слушал, я начал рассказывать ему об одной ночи, много недель тому назад, когда я, внезапно проснувшись, вдруг подумал, что, быть может, Бог исключил меня из Себя, и этой мыслью мне защемило и сдавило сердце, пока я, уже к утру, не понял, что это попросту невозможно, чтобы Бог исключил из Себя самого какое-либо существо: Он самого, в силу своего всемогущества, мог бы, но его другое, везде- и всесущее свойство, Любовь, делает это невозможным. То есть Бог был не в состоянии сделать что-то, что он мог сделать, и это была Тайна, в которой заключены также Завершение и Возвращение Всего Сущего; это лишь вопрос озарения, даже ребенку понятно.

Мне было трудно говорить, но все это было для меня ясно как день.

— Все зарождается в Любви, — начал я объяснять Второму Призовому Жеребецу. — На самом деле Любовь — вовсе не один из атрибутов Божественной сущности, но Любовь есть Бог. Когда еще ничего не было, была Любовь. Из нее все образовалось, и нет на свете ничего, что образовалось бы не из нее. И когда ничего не останется на свете, здесь все еще будет Любовь, и Бог, это просто два слова для одного и того же понятия, взаимно заменяемые и идентичные. А если ты это запишешь, все останется на бумаге.

Я вдруг ясно увидел, понял, что все страдания будут поглощены победой, все повести о несчастиях, которые люди пересказывают друг другу, будто им нечего больше делать, — так кто-то, кажется, опять фотограф или кинодеятель, всего несколько недель назад рассказал мне печальную историю, сравнимую с тем, когда купив что-нибудь очень дорогое, забываешь пакет в трамвае по дороге домой: речь шла о людях, которые плавали на одном из озер во Фрисландии, еще во время войны, летом; за тридцать или сорок гульденов им удалось раздобыть кувшин с можжевеловой водкой, которую они решили охладить и привязали для этого веревку к борту и повесили на нее бутылку, забыв при этом, что веревка-то бумажная. Какой кошмар. Но из всего, что я только что сказал, я ни слова не собираюсь брать назад.

Тигра очень сильно заболеет, этой же ночью, последуют дни, полные забот и страхов, но этого мы еще не знали.

— Может быть, останется на свете еще много Тьмы и Печали, — признал я. Но я все еще сомневался. — Может быть, мы даже не сможем ничего изменить. Пойдемте спать. Можно, я займу у тебя десять марок по 15 центов? Только дай мне тех, что покрасивее — это для больного.

Некоторое время мы сидели тихо.

— Знаешь, — произнес я вдруг, — еще до того, как я появился на свет, за два-три года до того, у меня уже был братик, которого звали Карел Владимир и который прожил шесть месяцев? Вот это новость, да?

Второй Призовой Жеребец долго думал и вдруг сообщил, что он решил написать книгу.

— Хотя на свете уже множество книг, я с радостью и от всего сердца приветствую твое начинание.

Дорогие мальчики и девочки. Каждый понедельник вечером по адресу Принценграхт 188 (за зданием лотерейного киоска) мы проводим заседание клуба рассказчиков, куда приглашаем и вас. Мы начинаем в 6.45 и заканчиваем в 7.45. Каждый год мы также устраиваем Рождественскую Елку, которую вы можете посетить, а один раз в году мы все выходим на целый день на прогулку. Если у вас есть какие-нибудь идеи, приходите посмотреть и не забудьте прихватить с собой друга или подружку. ДО ПОНЕДЕЛЬНИКА.

В тишине ночной. Из глубины взываю. После того, как пил 9 дней подряд, но по нему и не скажешь. Он пел, спускаясь в темноту. Начальнику хора. Песнь ночная. Песнь покорности, потому что лишь Тебя, о, Вечный, я ожидаю, Тебя одного.

Письмо из дома под названием «Трава»

«AN UNHAPPY CHILDHOOD IS A WRITER’S GOLD MINE»[249]

Когда я был маленьким мальчиком, я любил
кого-то, чье имя стерлось из моей памяти.
И я уже не знаю, где и когда это было.
Только помню, что он сидел и читал, а потом
встал и прошел мимо меня к окну.
Луч света упал на его рот. Снаружи шел дождь.
А когда я подходил к нему близко, у меня срывался голос.

Греонтерп, 27 августа 1965 года. Ярмарка закончилась, и лето поспешает к концу. Продолжу-ка я работу и постараюсь сидеть наверху вместо того, чтобы через каждые пять минут бегать вниз и болтаться на улице. Кстати, единственное, что мне остается делать — это беспрерывно продолжать работать, продолжать писать.

Я начну вновь, несмотря на уверенность в том, что опять запою ту же песенку. Причин вносить поправки в руководство начальнику хора, я не вижу, так что все останется без изменений. И вновь: из глубины взываю. И вновь: после того, как он многие дни прикладывался к горлышку и от него не отрывался, чего по нему все еще и не скажешь. И вновь: песнь, решительно ступающего в Темноту. И снова: начальнику хора. Опять: Песнь ночная. И в песне этой больше, чем обычно, покорности, потому что никогда еще не была тоска моя по Тебе такой сильной и безграничной.

Пять, а может уже и шесть лет назад, примерно в это же время года в послеобеденный час я покинул свое жилище, чтобы прогуляться в порту, лицемерно убедив себя, что свежий воздух мне полезен, хотя на самом деле цель у меня была одна — вышел я, естественно, на блядки.

Погода почти все время была солнечная, веял легкий бриз, на небо набегали облачка, которые иногда на несколько минут закрывали солнце, но все-таки не «погода для народа» — для этого было как раз чуть прохладней, чем необходимо, ветер был не бурным, а слишком слабым и не мог, например, поднимать с земли бумагу или создавать маленькие водовороты песка; о свистящих и пугающих звуках не могло быть и речи. И все же, день был очень подходящим для глубоких и внимательных размышлений, так что на ходу я постоянно думал об истинной природе Бога, почему все устроено так, как есть, и какие поступки будут наиболее разумными. Я решил, что ровно через четыре дня в половину третьего ночи разденусь донага, заберусь на плоскую крышу за комнатой пыток для молодых немецких мальчиков-туристов и буду сидеть на ящике для апельсинов и наблюдать небосвод до тех пор, пока не замерзну настолько, что уже не смогу этого выдерживать; последующие три дня я буду питаться исключительно морковкой и репой. Такими испытаниями я обязательно обрету хотя бы частичное знание того, что на данный момент является для меня темной тайной.

Тем временем я как раз подошел к месту, где стояло учебное торговое судно, и здесь, у воды, недалеко от трапа, я остался стоять и смотреть на безупречно чистую палубу. Сегодня был как раз день стирки, и на натянутых между вантами бельевых веревках висели десятки синеньких хлопковых рабочих курточек и брючек, линялых, поношенных, многократно чиненных заботливыми материнскими руками; несмотря на приличное расстояние, даже сюда доносился запах дешевого мыла, кожи и мальчишеского пота, в котором воплотились для меня все мои смертные желания. Из Мастросиков на палубе был только один блондин в опрятной форме, он стоял на вахте у решетки, у фальшборта, на который иногда утомленно облокачивался, вытягивая вперед загорелую шею. Синие хлопковые рабочие комбинезоны очень идут некоторым Матросикам, особенно темно-русым и худеньким, это я и так знал, но вот официальную, аккуратную форму, как я всегда был убежден, вполне можно улучшить. Но как это осуществить? Нужно, решил я, не сводя глаз со стоящего на вахте мальчика, организовать фонд, который будет снабжать их всех бесплатно, не делая различий по рангу, сословию или религиозным предпочтениям, самыми возбуждающими и совершенными мундирами на свете; их будут шить индивидуально, по размеру, и выглядеть они будут следующим образом: очень короткий черный хлопковый пиджачок и узкие брюки с низким поясом из сверхтонкой, но крепкой ткани, слегка бархатистой, темно-фиолетового оттенка, переходящего в черный; кроме оставшейся практически без изменений фуражки (только козырек нужно чуть опустить вниз, чтобы глаза защищал), мундир этот будет дополняться полусапожками, скорее даже ботфортами цвета антрацита с серым отливом. А когда их всех, без исключения, оденут в такие мундиры, они смогут выбрать семерых самых красивых Мальчиков, которые будут владеть всеми остальными, — и те будут отвечать им самой безоговорочной и нижайшей покорностью, — и дано им будет имя: Принцы Морей. В свою очередь, эти семеро выберут между собой самого сведущего в торговом судоходстве, нарекут его Королем Всех Океанов, и он будет обладать такой же абсолютной и беспощадной властью над оставшимися шестерыми, как они над всеми остальными подчиненными. Принцы Морей, под командованием Короля Всех Океанов, ослепляющие блеском нежнейшей и жесточайшей красоты и избалованные безграничной любовью и восхищением всех Матросиков, отправятся в путешествие и, охраняемые бесчисленными «эскадрочками» флота Ее Королевского Величества, будут охотиться в дальних странах на красивых молодых вьетконговских бунтовщиков, молодых, прекрасных индонезийских коммандос и на слишком уж страстно ведущих себя на уличных демонстрациях, но привлекательных японских студентов, чтобы держать их в плену на борту и обратить в рабство, чтобы они вечно служили Королю Всех Океанов, Принцам Морей, а также и всем некоронованным Матросикам; рабы должны будут сервировать им выпивку, готовить пищу насущную, стирать и выжимать их рабочую одежду и мундиры, днем прислуживать им за столом с безошибочной точностью, а ночью, до самого утра, своими медными кошачьими тельцами, обратившимися в воплощенную совершенную покорность, доставлять бесконечное удовольствие моим блондинам, моим лиловым ляжечкам, бархатным любимцам; а при малейшем признаке непослушания или лености их будут возвращать в покорную кротость их же товарищи, если нужно, то дни напролет под кнутами и ремнями в окрашенных в фиолетовый цвет комнатах пыток, несмотря на хриплое мычание и крики о пощаде.

Это был великолепный план, но для осуществления его нужно было бы пройти столько инстанций, внести столько поправок, что, в конце концов, даже если управлять министерством Морского флота будет член Рабочей партии, из всего этого будет осуществлена только замена мундиров, да и та будет выполнена неверно: слишком широкий покрой, совершенно не та гладкая, а, скорее всего, шерстистая ткань ярко-зеленого, если не хуже, цвета.

Бормоча себе под нос пророчества, но, собственно, снова смертельно уставший, я прошел еще немного, остановился у разводного моста, возле нового, еще незаконченного здания почты, и облокотился о железную решетку. И тут я заметил, что привлек внимание одного очень опрятно одетого молодого человека — судя по моим расчетам, лет на шесть-семь младше меня, который прохаживался туда-сюда, перекинув через руку серый нейлоновый, с «молниями» дождевик, несмотря на то, что дождя в ближайшие дни не предвиделось: если бы с неба упала хоть одна капля, это было бы чудом. Что-то необычное было в его внешности, я не мог сразу определить, что именно, но он вызывал во мне и отвращение, и желание одновременно. Он был довольно неплохо сложен, лицо его было правильным, можно сказать, даже миловидным. Я взгляда не мог отвести от его лица и фигуры и пытался определить, что же это было, что же меня так в нем поразило. Его темно-русые волосы были безукоризненно подстрижены, полосатый галстук красиво повязан, а вся его одежда, а также ботинки, казалось, только что из магазина.

Мы скоро разговорились, а потом пошли вместе, прогуливаясь, в сторону моего дома. Он говорил аккуратно, с легким гаагским акцентом, но плохо выбирал слова, и употреблял почти всегда такие клише, что я по одному слову мог иногда предугадать остальное предложение и стон чуть было не срывался с моих губ.

Ему даже не пришло в голову, что неплохо бы знать имя человека до того, как начинаешь задумываться о возможности полового контакта с ним. Я представился, но только после нескольких настоятельных вопросов с моей стороны он назвал себя и рассказал что-то вроде краткой биографии. Фамилия его стерлась из моей памяти, знаю только, что было в ней два слога, без сомнений, что-то английское — вроде Натмэн, — но произносил он ее на нидерландский манер. Когда я обратил его внимание на то, что его фамилия может иметь английское происхождение, оказалось, что он никогда об этом не задумывался. Звали его Герард, и это усилило мое до сих пор оставшееся смутным возбуждение.

Он жил в Гааге, снимал там комнату на верхнем этаже дома номер 40 или 42 на улице, названной в честь какого-то индонезийского острова, а работал представителем текстильного производства. Когда мы поднимались по лестнице в мою квартиру, я, затаив дыхание, прислушивался к громкому позвякиванию молний, исходящему не только от его дождевика, но и от других частей одежды; в этот момент моя ненависть и презрение так усилились, что я еще сильнее его возжелал.

Мы поднялись наверх, немного поболтали, а потом подошли к окну, где я, без всякой видимой надобности, стал объяснять ему положение дома по отношению к направлениям ветра и рассказывать, какие крыши к какому из зданий в округе относятся; тем временем я начал его ощупывать. И хотя он тотчас ответил взаимностью на мои любезности, я заметил, что он очень беспокоился о состоянии своей одежды; что касается раздевания, то по какой-то причине, видимо, из соображений престижа, он кокетливо ждал, пока я проявлю инициативу.

А моя похотливость зиждилась уже исключительно на презрении и скуке, не было в этом ни тени какой-либо романтической ли, физической или сентиментальной влюбленности.

— Ты можешь раздеться, — вот и все, что я смог из себя выдавить, ненависть так воспылала во мне, что я не был в состоянии справиться даже с пуговицей на его рубашке.

Пока он медленно обнажался, поочередно снимая различные части одежды, которые он, беспокоясь, чтобы они не помялись или не испачкались, аккуратно и тщательно складывал на самое безопасное с его точки зрения место, которое он выбрал после долгих размышлений, я все еще медлил с тем, чтобы раздеться, снял сначала ботинки и развил бурную деятельность, весьма обстоятельно, сопровождая действия квази-сердечной болтовней, наполнил два бокала розовым домашним вином и поставил их на столик возле раскладного дивана.

— Чтоб мы жили с тобой вместе еще долго и счастливо, — объявил я бодренько, поднимая свой бокал, на что Натмэн, или Лонмэнс, или Саттер выразил смутное несогласие: «мы ведь только что познакомились».

Он был почти голый, если не считать модненьких трусиков, так что я мог лучше оценить его тело. Вне всяких сомнений, он был очень хорошо сложен, но, чудно, после того, как он разделся, он вызывал во мне одновременно и отвращение, и привлекал меня еще сильнее, чем раньше, и вдруг я понял, почему: от него абсолютно ничем не пахло, ни потом, ни каким-либо иным мускусным запахом, ни от волос, ни от подмышек, даже когда я очень близко подошел к нему, я не почувствовал ничего, никакого, как это можно назвать, мальчишеского душка.

Он снял трусики, бросил их на коврик и быстренько забрался в постель, с которой я уже успел снять покрывало. Я поднял трусики и положил их на стул, к остальной одежде, передвинул его туфли и пощупал носки, но ни носки, ни трусики, ни майка его — которую я незаметно поднес очень близко к лицу — не носили никаких следов использования.

— Ты не пьешь? — спросил я и медленно, раздумывая над этим феноменом отсутствия запаха, начал раздеваться. — Вино неплохое, пить можно.

Герард — я теперь уверен, что звали его именно так — отпил глоточек из своего бокала, закашлялся и объявил затем, что очень редко употребляет. Я подошел к дивану и стал с притворной нежностью гладить его шею и ерошить волосы на затылке, снял с его плеч покрывало, которое он накинул, чтобы убедиться наверняка, но так оно и было: никаких признаков запаха человеческого тела до сих пор не наблюдалось.

Я посмотрел на его одежду, которая лежала на стуле и на столе и подумал, что все это было таким чистым, что меня даже не возмущало, что его белье лежало именно там, это не вызывало у меня никаких возражений. И внезапно у меня появилось ощущение очень близкого несчастья, будто я собираюсь спать с самой Смертью, только нет, не с собственной, а с чужой.

— Выпей еще, — сказал я и, допив свой бокал и долив себе наполовину, а ему лишь чуточку, протянул бокал. — Тебе это пойдет на пользу — ты еще подрастешь.

Я услышал, как мои слова отзываются эхом; «Герард» заметил, что у него действительно есть «друзья», которые иногда могут целый вечер сидеть и пить, но что он на «такие вещи не способен».

— Это яд, — согласился я, — от него отваливаются и растворяются огромные части коры головного мозга, это уже давно известно.

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, он был явно в замешательстве, и внезапно я понял, что он чувствует себя здесь не в своей тарелке и не может понять, зачем я ему вообще понадобился, и больше всего ему хотелось бы уйти отсюда. Чтобы это предотвратить, я быстро разделся и прилег рядом с ним, потому что его неуверенная боязливость подняла во мне настоящую волну ненависти и возбуждения.

— Милый мальчик, — бормотал я, в то время как, симулируя стеснительность и сдержанность, я ласкал только его рот, лицо и волосы.

Потом я утешал его, будто маленького братца, любимая игрушка которого или сломалась, или потерялась, или же ее кто-то отобрал, я взял его голову в руки и ласково прижал его лицо к своей груди; так я мог незаметно разглядывать его одежду, лениво развалившуюся там в час предвечерний. Я подумал, что наши размеры не должны сильно отличаться: почти все подошло бы и мне, а если и нет то это вопрос пары стежков. Даже его ботинки я смог бы надеть. И никто не знал, что он здесь, и никто не придет сюда спросить о нем, если он вдруг исчезнет.

Костюм его стоил, наверное, гульденов 350, не меньше, рубашка явно не самой дешевой марки: еще гульденов 30, да и белье, носки и туфли были явно куплены в дорогом магазине. Галстук мне не понравился, но что не подходит, всегда можно сжечь. Еще у него обязательно должны быть при себе наличные, может, не так много, но все-таки сотня-другая, наверняка в пластиковом портмоне пугающего оранжевого цвета, я почему-то был в этом уверен.

— Красивый мальчик, милый звереныш, — шептал я, нежно, но в то же время крепко обнимая его за шею и ощупывая горло.

Вдруг он приник ко мне всем телом, схватил ласкающую его руку и положил на свой пах.

— А ты часто приезжаешь в Амстердам? — шепотом спросил я, потому что я хотел знать, были ли у него здесь друзья, которые случайно живут неподалеку и могли видеть его — пусть это было уж совсем невероятным совпадением, но все же — входящим ко мне.

— Нет, только по делам фирмы. Но иногда, правда очень редко, и просто так, — признался он чуть погодя.

Я все еще не мог обнаружить, есть ли у него запах, казалось, он даже в паху не потеет.

— А что ты делаешь, когда приезжаешь в Амстердам просто так?

— Так, гуляю.

Я почувствовал, что мои расспросы его пугают. Он убрал мою руку со своего члена.

— Подожди чуть-чуть.

Мы лежали спокойно. И пока я смотрел на волосы на его шее и задумчиво водил кончиками пальцев против шерсти, моя ненависть вдруг уступила место сочувствию. Он, должно быть, из очень бедной, простонародной семьи, прикинул я, — не мог я иначе объяснить его аккуратненькие клишеобразные манеры, слишком опрятную одежду и совершенно анонимную манеру говорить. Он наверняка очень много работал и пребывал в полной уверенности, что когда-нибудь настанет момент и он больше не будет бедным — будто рожденный в бедности может избежать судьбы и перестать быть бедняком, — я представил себе его комнату в Гааге, на верхнем этаже дома номер 40 или 42 на улице, названной в честь индонезийского острова: настольная лампа с абажуром из пергамента, с изображенным на нем парусником времен Золотого Века, энциклопедия, дороговизна которой прямо пропорциональна ее бесполезности, которая стоит в серванте за стеклянными дверцами, окаймленными сталью; остальные одиннадцать книг — на каминной полке между двумя стоящими для подпорки слонами, а рядом с раскладной кроватью — шкафчик, в котором за зеленой занавесочкой стоит дюжина еще ни разу не использованных сувенирных бокалов, на каждом из них изображено гербовое оружие одной из одиннадцати провинций. Ну, вот, речь опять зашла в область сплошного уныния.

— Ты сердишься? — спросил он вдруг.

— Да нет же, почему я должен сердиться? — заверил я.

Я встал, наполнил бокалы и лег опять рядом с ним, сзади, и стал снова поглаживать его затылок. Тут он задал мне обычный, глупый вопрос:

— У тебя есть постоянный друг?

— Да, — коротко ответил я.

У меня не было ни малейшего желания рассказывать ему что-либо о своей личной жизни, потому я стал сразу же расспрашивать:

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — начал я одним из самых кошмарных клише, чего он попросту не заметил. — Мне всегда чертовски интересно, как поживают другие люди. Ты один живешь?

Я заставил себя и дальше ласкать его затылок, слушая скучные фразы, в которых он рассказывал старинную повесть, такую же старую и печальную, как сам земной шарик, — древнюю историю робкого счастья, что дети человеческие почитают за саму жизнь и наслаждение ею.

Да, он жил один, но у него был друг, на семь или восемь лет младше его, ему только исполнилось девятнадцать и был он пилотом реактивного истребителя. Вот вам, пожалуйста.

— Такой классный пацан!

В этом я не сомневался.

— Красивый и сексуальный? — спросил я. — Расскажи, как он выглядит.

У него были темно-русые волосы, короткие и курчавые, даже ближе к черным. Цвет меня устраивал, но курчавость — не очень. Нет, кудряшки у него были вот такие малюсенькие и неподатливые, совсем не какие-нибудь пышные артистичные локоны. Ну, ладно. Ну, а его рот, лицо, глаза?

— Это мальчик с ушками? Мне очень нравятся мальчики с ушками.

Видимо, из-за экцентричности подобранных слов он не мог понять, о чем я спрашиваю.

— Ну, хорошо, ради Бога, опиши тогда его шею.

С этого момента он давал мне только ту информацию, о которой я просил, не меньше, но и не больше. Видимо, воображение отсутствовало у него напрочь, он мог передавать факты, но был совершенно не в состоянии составить связное предложение и донести его до другого.

Темно-русый орленок приходил пару раз в неделю, а по Средам только после обеда, но Воскресенье они проводили вместе.

— Приходил в форме?

Иногда. Какое счастье. Но я решил, что хоть его профессия очень возбуждает, но и опасно ведь таким делом заниматься. Ах, ну да, наверное, да, согласился со мной Герард Н., или Л., или С., но как сам мальчик говорит: «ему совершенно все равно, умрет он или нет». Ну да, обычное пустое бахвальство: по попе бы ему как следует надавать.

А как он выглядел голым? Я, конечно, спрашивал несколько путано и ожидал слишком многого, меряя все своим мирком представлений.

В любом случае, он был «очень красивый». От такого ответа, кончено, много пользы.

— Когда он раздевается, он стесняется и запинается? Он смотрит в землю? А когда он ложится в постель, а ты смотришь на него, у тебя першит в горле и тебе приходится все время сглатывать? Когда ты начинаешь его ласкать, ты вздыхаешь от невыносимой влюбленности в это тело? Правда, а, правда, ну скажи же?

Н., или Л., или С., кажется, начал понимать, что мной движет, потому что его сообщения стали менее краткими.

Затылок молодого Героя Воздухоплавания, о котором я вновь поинтересовался, в этот раз уже настойчивей, отличался четкой линией волосяного покрова, но был все же необъяснимо нежным, с волосиками, будто утиными перышками. У него были широкие плечи, ноги обычной длины, сильные, но без той грубости и еще не сильно поросшие волосами. Его ягодицы были само совершенство: снизу покрытые пушком, мускулистые и будто сжатые некой непорочной пружиной, а с внешней стороны, для полноты, на них были такие атлетические впадины, которые просто не поддаются описанию.

— А его кожа, — проговорил я будто в трансе, — кажется загорелой, даже если ее не касался лучик солнца, сильной и жесткой, как у взрослого мужчины, но, когда трогаешь, чувствуется, что она все еще мальчишеская, мягкая и прохладная, как замша. Так или нет?

Да, так оно и было.

— Вот видишь.

А «писюн» Мальчика — исходя из того, что «Герард» неоднократно употребил именно это возмутительное, неслыханное слово вместо «члена», «его штуки» или «его рукоятки», мне больше не требовалось дальнейших доказательств того, что его интимная жизнь никогда не была и не станет ничем иным, кроме животной охоты за механическим удовольствием, — но его «писюн» был совершенно невероятным, внушающим страх и почтение.

— Вот как? А он такой чуть склоненный и все еще по-детски наивный, несмотря на его величину? Или он жестокий и равнодушный?

Хм, трудно было выразить.

— Но он ведь не похож на гриб?

Нет, нет, об этом и речи быть не может.

Этот образ, который я создал себе сам, так возбудил меня, что мне стало нелегко расспрашивать дальше, я почти горел от желания, причем страсть моя имела не так много общего с телесной оболочкой, сколько с сильной тоской или с бессловесным благочестием.

У каждой медали две стороны, и теперь, даже не спрашивая, мне приходилось выслушивать то, что меня не интересовало, но что очень беспокоило Н.: их половые сближения не соответствовали желаемому. Даже когда они оставались в постели часами и Н. старался изо всех сил, последние полгода нашему храброму, красивому и восхитительному Воздушному Ангелу все реже удавалось хотя бы раз достигнуть насыщения. Принимая во внимание, что Н. не считал себя в праве фонтанировать счастьем в одиночестве, в то время как Франс — так звали мальчика — не мог кончить, то их совместное пребывание в последнее время было разочаровывающим, с натянутыми разговорами, скукой и смутной, неявной злобой. Отчего так вышло, Н. не знал.

— А что ты говоришь ему в постели, когда ты ему дрочишь? — спросил я деловым тоном.

— А? Ну, конечно, ничего.

— То есть ты совсем не разговариваешь с ним, ты не рассказываешь ему разных историй? — тут я еще кое-что вспомнил. — А вечером, когда темно, ты свет выключаешь?

— Да, конечно, в комнате должно быть темно, — убежденно ответил Н.

— Так. Ну, я должен был это предвидеть, — сказал я. И подумал: «Что за Отсталый мудак». — То есть, ты не рассказываешь ему о мальчиках, которых он пытает или позволяет истязать другим? — спросил я.

Решающее слово до него так и не дошло:

— Что?

— Пытать, — сказал я нетерпеливо. — Подвергать пыткам с большой жестокостью, главным образом в качестве штрафа за содеянное или, в конце концов, чтобы вырвать признание.

Теперь он понял, о чем речь, но все еще не мог уловить связи или пользы предмета для его ситуации.

— Очень может быть, что тебе это поможет, — продолжил я, — но я ничего не обещаю. Сам принцип довольно простой, но нужно знать кое-какие основы, чтобы им пользоваться.

Я начал объяснять ему, что в первую очередь надо попробовать разузнать, какой тип мужчин или мальчиков нравится его воздушному принцу.

— Вырежи несколько фотографий. Покажи ему несколько книжек по биологии и храни то, что ты обнаружил, в своем сердце. Начни как-нибудь, как бы случайно, разговор о рабстве, тюремном заключении, покорении, наказании и боли.

Я попытался объяснить ему, что у каждого дитя человеческого есть своя мечта о Власти, Любви и Страдании, иногда очень глубоко спрятанная, а иногда немедленно доступная для игр.

— А если ты знаешь, кто ему больше всех нравится, то тебе остается узнать, как ему нравится пытать. Может быть и так, что это должен делать кто-нибудь другой. А может быть и так, — добавил я для полноты картины, — что он хочет, чтобы мучили его, хочет сделать свой предмет желания господином и карателем и молить его быть беспощадным. И такое случается, знаешь ли. Я читал об этом в одной научной книге, очень трудная книга, написанная врачами, а они все знают о таких вот людях.

Н., казалось, все еще не видел ничего подозрительного в моих упражнениях в языке слабоумных.

— Но смотри, — продолжал я, — нужно чтобы все было хорошо преподнесено, будто ты сам все это видишь. Ты должен все продумать до мелочей — сколько этому мальчику лет, где он работает, может, он крадет мопеды или занимается кражами со взломом, может, он хвастун, который ужасно боится ремня, а, может, очень стеснительный мальчик, который как раз-таки не боится, а выдерживает все молча, не зовет сразу мамочку и не хнычет. И подумай о том, что ты должен знать, какая на нем одежда, особенно обрати внимание на брюки, на материю и все такое. Принимают-то всегда по одежке.

Н. кивнул, лицо его было напряжено непривычно глубокими мыслями, ведь ему приходилось думать о разных вещах одновременно.

— Повтори, пожалуйста, все это еще раз, — попросил он. — То есть, я должен начать говорить о том мальчике, который к нему пришел и которого он должен бить?

— Можно, конечно, и так, но необязательно, — ответил я, начиная потихоньку уставать. — Можно и по-другому.

Я искал слов для краткого обзора основ таинства:

— Он красивый и крутой, ты обожествляешь его, и ты его раб, — начал я заново. — Потому ты приводишь в полное его распоряжение другого мальчика, который должен ему подчиниться. Но ты этого не знаешь. Я имею в виду, ты не знаешь, хочет ли он быть рабом этого мальчика, которого ты приведешь, особенно, если тот очень большой и сильный блондин, или он хочет быть подчиненным и избитым и лежать у его ног, в таком случае, ты не должен этому желанию сопротивляться. Я не знаю, что сработает в твоем случае, как бы поточнее сказать: направление рабства еще скрыто, этот цветок мучений еще должен распуститься, только потом таинство обнаружит себя. Ё-мое, — я вздохнул. — Ну да, начни с того, что ты его обожаешь и проси у него разрешения пойти поискать для него мальчика, пригласить его, заманить, потому что ты влеком только одним желанием, а именно: чтобы он мог подчинить, допросить, наказать и овладеть как можно большим количеством мальчиков. Просто потому, что ты его любишь, вот и все.

Н. решил, что он знает теперь достаточно, но я в этом сомневался, понял ли он все; да, я даже потерял надежду на то, что какое-нибудь человеческое дитя поймет хоть что-нибудь из моих ревистских Сказок Дядюшки Осла.

Мы оделись и обменялись — по моей просьбе — точными именами и адресами. Я расспрашивал его до тех пор, пока не добился названия его фирмы.

— У тебя есть машина? — спросил я.

Личной машины у него не было, но довольно часто у него была машина в распоряжении.

— И в течение недели?

Да, и в рабочие дни. Иногда, если их бесконечные трепыханья вовсе утомляли, они катались на машине, заезжали в ближайший лес или на дюны, чтобы попить чайку.

— Знаешь, что? Приезжай как-нибудь ко мне в гости вместе с ним, — предложил я.

Если уж «Франсу» нравились бесплодные попытки внимания со стороны Н., то мне тем более не составит труда заполучить его в постель. И Н. придется с этим смириться, потому что иначе я пригрожу ему, что позвоню в его фирму и сообщу им все подробности о «сексуальной ориентации» одного из их работников, более того, то же самое mutatis mutandis должно сработать и с Секспилотом, потому что при малейших признаках сопротивления я могу поставить в известность уполномоченные власти воздухоплавания, после чего он будет призван к ответу по всей строгости закона. Будет еще восхитительней, если Секспилот, познакомившись с Вими, отвергнет мое внимание и с отчаяния отдастся ему: жизнь — штука трудная, но интересная.

Н. нужно было уходить, очень кстати, потому что вскоре должен был вернуться с работы Вими, который скор на расправу и вполне может устроить сцену ревности, хотя все, чем я занимался — это предоставление сексуальной помощи пострадавшему.

Я настоятельно попросил Н. заглянуть к нам на огонек или, по крайней мере, позвонить, обнял его на прощание с истинно братской нежностью и, услышав, что он спустился вниз по лестнице, сел на кровать и погрузился в размышления.

Невыполнимым мой план, конечно, не был, но при ближайшем рассмотрении я понял, что нужно еще устроить пару вещей, прежде чем конечная цель — Пилот Мечты у ног Вими — будет достигнута. Для начала Н., находящийся в Гааге, в своей комнате с лампой с морским пейзажем и так далее, должен будет возжелать дальнейшего общения; во-вторых, Воздушный Мальчик должен будет захотеть приехать; в третьих, они оба должны будут без неприятных инцидентов представиться Вими; в-четвертых. Пилот должен будет произвести впечатление на Вими, а в-пятых, Пилот должен будет свихнуться от Вими. Одна маленькая промашка и все останется пустыми мечтаниями, ничего не выйдет.

Когда я услышал шаги на лестнице, было уже поздно, в следующий момент Вими вошел в квартиру: я ошибся во времени, потому что мои наручные часы остановились. Постель была уже застелена, не очень-то аккуратно, но два использованных бокала все еще стояли на столике. Кто здесь был? Один молодой человек. Я с ним спал? Ну да, можно это и так назвать. Я хотел объяснить Вими, что все мои прощупывания и ложные шаги были совершенно в ревистском духе и не имели целью ничего иного, кроме полного подчинения всех Принцев Морей, гостиничных пажей и сказочных пилотов — кстати, вплоть до Короля всех Океанов — теленку Вими в каком угодно виде: у его ног или же в постели, но я не знал, с чего начать, и, пока я пытался развернуть свою мысль, Вими прорычал какое-то крепкое ругательство и с бешеным, перекошенным лицом швырнул пепельницу в молочно-белый абажур электрической керосиновой лампы, стоимостью 18,25 гульденов.

Все это вылилось в ссору длительностью в два часа, на протяжении которых я вел себя исключительно смиренно, частично получая от этого удовольствие, частично стараясь сохранить другие дорогие вещи в целости, потому что денег у нас хронически не хватало. После символического примирения мы немного выпили, потом даже не немного, я был полон бессловесного обожания и возбуждения, а Вими опять развеселился, стал раздражительным и безразличным, как раньше. Я хотел рассказать ему о пилоте, который наверняка положит когда-нибудь свою темную курчавую головку Вими на коленки, но потом передумал, пока не время.

Прошли почти три недели, а Н. так и не звонил. О своем плане, который я вскоре стал расценивать как глупую выдумку, я думал все меньше. В конце концов, все это почти выветрилось из моей головы, и тут однажды ближе к обеду Н. позвонил из Гааги. Он должен был приехать в этот день в Амстердам и собирался зайти, чтобы рассказать мне кое о чем, что совсем не хотел обсуждать по телефону.

Что же это могло быть? Сколько я ни думал, я не мог представить себе ничего, что могло быть достаточно важным, кроме того, что его могли уволить с фирмы и он хотел занять денег, из которых я, естественно, потом ни цента не увижу.

И все же после обеда, когда часа в два дня он поднялся ко мне наверх, он произвел на меня впечатление живчика, с трудом сдерживающего свои чувства. Как мне показалось, одет он был почти так же, как в прошлый раз, но с большей развязностью.

Он сразу же перешел к делу:

— Помнишь, я должен был рассказать ему историю, да?

— А? Ну да.

Я, между прочим, сказал ему, что он все должен видеть перед собой внутренним взором, даже одежду, возраст и занятия мальчика, что он должен будет описывать все это, так? Да, так. Ну, в общем, такие вещи рассказывать у него не очень хорошо получается, но в тот момент, когда он, лежа рядом с обнаженным Небесным Принцем, уже отчаялся, что ракета того когда-нибудь вспыхнет и выстрелит в вечность, он вдруг вспомнил эпизод из своей юности и именно об этом он совершенно случайно рассказал: как-то раз, в бытность свою бойскаутом — да еще в отряде морских разведчиков — играя в лесу рядом с озером, он связал одного красавчика-товарища, потом раздел его и часами щекотал и бил, то есть не он сам, а несколько его друзей, потому что он мучался глупым вопросом, нравится ему это или нет, он хотел даже помешать им пытать дальше громко ревущего мальчика, но в то же самое время, пока он, тяжело дыша, наблюдал за извивающимся и тщетно вырывающимся мальчишеским телом, он надеялся, что происходящему никогда не настанет конец. Вот что он и рассказал, честно, так, как все было, он даже упомянул такую примечательную деталь, что пришла ему в голову уже во время повествования: на мальчике, пока его пытали, была кепочка морского разведчика.

И вдруг, когда в его повествовании зашла речь о ремне, который приносил более ощутимые результаты, чем употребляемая до этого ветка дерева, так что жертве, почти обезумевшей от боли, почти удалось освободиться, свершилось чудо: Франс прижался к Н. всем телом, будто хотел сказать, что никогда его не покинет, будто он одним махом обрел и Бога, и убежавшего в море братика, он с криком выстрелил своей горячей «Святой Жидкостью» аж до собственного лба и волос, а потом, еще с час неподвижно лежал, все еще прижавшись всем телом к Н.

— Вот видишь, — сказал я, — кто умеет играть на рояле, того бабы любят.

— Чего?

— Не обращай внимания, — ответил я.

Значит, все теперь снова было в порядке. Прочь недовольство, досада и напряжение. Более того: они уже думали пожениться и искали жилье побольше, чтобы, значит, жить вместе. Не мог бы я позвонить, если мне вдруг попадется что-нибудь подходящее в Амстердаме, потому что они могут переехать и поселиться здесь.

«Ах, вот как, пожениться надумали, да?», подумал я. «Только твоего пилотика ожидает по программе совсем другой жених, совсем не ты». Я ответил, что буду присматриваться, и если мне попадется подходящее жилье, обязательно сообщу, и они непременно должны зайти к нам в гости. Может быть, «если Вими будет не против», они могли бы остаться у нас ночевать. Ревизм наконец-то достигнет уровня полного развития и, зародившись в амстердамской смиренной конуре, отправится во всемирное святое победное шествие.

И вновь прошло несколько недель, а Герард Н. не показывался. Постепенно, по прошествии двух, трех месяцев, мне все это стало казаться странным. Неужели Рассказ Об Истязаемом Морском Разведчике в Шапочке потерял свое магическое действие и счастье Герарда Н. испарилось, учитывая его бесталанность в сочинительстве? Иногда я думал, что пора написать ему, но так этого и не сделал.

Месяцев через пять после нашей последней встречи я случайно столкнулся с ним на центральной площади в Амстердаме, в субботу после обеда, мы оба прогуливались вдоль высеченной на стенах Национального Музея «прозы морских змей». Он потолстел, лицо его припухло, он выглядел, как человек, который плохо следит за собой, плохо питается и редко выходит на улицу. Я сразу почувствовал, что Любовь его оставила.

— Пошли к нам? — спросил я. — Я куплю выпить, только чего-нибудь не очень дорогого. Или у тебя с собой много денег?

— Можно и дорогого, — ответил Н., — но я ведь все равно не пью.

Глубокая грусть в его голосе заставила умолкнуть поднявшуюся во мне жадность.

Дома он сразу начал свой рассказ, без единого вопроса с моей стороны:

— Такой вот крэш,[250] да…

Я не понял сперва, о чем речь, и ему пришлось объяснить. Недели через три после нашей прошлой встречи Франсик разбился вдребезги где-то под Дрентом. Как же это произошло? Тайна, покрытая мраком.

— Он слишком поздно катапультировался, чтобы не дать машине упасть на какую-нибудь школу или деревеньку? — спросил я, потому что так можно было найти хоть какую-то причину, можно было объявить его героем, с венком от школы или муниципального управления на могилке.

Нет, ничего подобного, потому что на протяжении многих километров под ним была дикая, необжитая местность. К тому же он даже не пытался катапультироваться.

Н. еще повезло, что он узнал о его смерти, поскольку газеты он покупал нерегулярно. Затем ему пришлось самому выяснять подробности погребения, потому что, как оказалось, о церемонии извещали частными приглашениями: по крайней мере, он не нашел и следа объявления в газетах.

— Хоронили с воинскими почестями? — жадно спросил я.

— Нет, в обычном порядке, как частное лицо, через погребальную контору.

Сперва он не решался пойти, но потом, в час прощания с телом ринулся туда в панике, без всяких вопросов миновал привратника и зашел наудачу в комнату, где — просто с ума сойти — также лежал под стеклом совсем молодой мальчик, вокруг него стояли люди, но это был не Франс, нет. Он бросился вон из комнаты, почти сбив с ног прислугу с подносом, уставленным чашками с чаем.

— С ума сойти, с чаем, — мне показалось это странным. — Хотя, конечно, чай можно пить при любых обстоятельствах. Может, ничего необычного в этом и нет.

В другие комнаты он даже не заходил и покинул здание в большой спешке.

— Кто знает, как он выглядел, — сказал я. — Кто знает, может, ты сам себя уберег от кошмара.

Нет, вроде бы нет, он слышал, что внешне по нему даже заметно ничего не было: его выкинуло из машины, он не был обожжен или изуродован.

— Да, тогда жалко, что ты не попрощался с ним в последний раз. Ну да, в такой ситуации, в конце концов…

На похороны он тоже не ходил:

— Но и на работу я в тот день не пошел, нет.

Уже начало смеркаться, а мы все еще сидели, безмолвно уставившись в пространство. Человек может предполагать сколько угодно, но не нужно рассчитывать, что эти планы будут приведены в исполнение. Ревизм снова получил сильный удар судьбы: и он ускользнул от меня навечно, этот непослушный, крылатый любимчик и шалун (Икар! Икар!), а за ним будут и иные, всякие-разные, хотя еще не известно, кто именно. «Ephemeri Vita[251] или отображение Жития Человеческого, показанного на примере Чудесной и прежде неслыханной Истории бытия однодневной и порхающей Дрозофилы или Мушки Плодовой».[252]

Вы сами видите: я был прав, когда в самом начале предсказывал, что все сведется к привычным песнопениям. Но так уж устроена жизнь: сколько увесистых томов я еще ни напишу — хотя их будет наверняка больше того, что может вместиться за витражными дверцами серванта и в пространстве между двумя слонами-подпорками на каминной полке, даже если посчитать их все вместе, — я вряд ли сообщу вам что-то новое.

Но вам, естественно, ужасно интересно, почему мне хочется спасти от забытья именно эту параболу мотылька и света от лампочки; так вот, сообщаю вам: некоторое время назад, когда я разбирал всякую ненужную ерунду, мне попалась на глаза ротаторная копия циркуляра Объединения Литераторов десяти- или даже двенадцатилетней давности, в которой беззаботному творческому народцу сообщалось, что Королевское Общество Воздухоплавания объявило конкурс и назначило призы за повесть, в которой воздухоплавание «будет описано соответствующим образом»; за Первый Приз они присуждали 400 или 350 гульденов, за Второй Приз — 200 или 175, — так что меня не удивляет, что это общество постепенно приближается к банкротству.

Я, конечно, простил им все обещания Призов, но именно это сообщение послужило мне стимулом сделать эту тему, естественно, соответствующим образом обработанную, предметом собственной прозы, уже не из соображений чистого барыша, а, скорее, следуя призванию.

Экуменические дебаты

Мой гуру все говорит мне о карме

и о том, что нужно подняться на ступеньку выше:

наверное, мне еще не надоело.

«Астрология», отвечаю я, «истязаемые Мальчики,

Тайные Травы плюс Луна:

этого мне пока хватает.

Бремя от времени порыться в Писании, сходить к Обедне тоже можно, но не обязательно».

Греонтерп, 2 ноября 1965 года. Уже четыре года подряд я пытаюсь устроить Праздник Пития на День Всех Скорбящих, но никак не получается. Если я упоминаю название праздника, то оказывается, что никто о таком не слышал. А если и слышали, то не помнят точную дату. А если знают и праздник, и дату, то понятия не имеют, что это вообще означает и каков повод. А когда я, в конце концов, все разъясняю, они смотрят недоверчиво, но забавляются и думают, что и с моей стороны это просто-напросто шутка. К тому времени мне это опять надоедает, и я даже не берусь за дальнейшие объяснения и организацию каких-либо увеселений.

Так что и в этом году я приготовился к празднованию в одиночку, в одиночку я и праздную, что-то вроде собственного, светящегося тишиной частного Рождества.

Тигра в Амстердаме, и в эти дни неподвижной тишины я даже написал названное в честь праздника стихотворение и отправил его в редакцию большого католического ежедневника, чтобы получить обратно с благодарностью за внимание и извинениями в отказе: оно было слишком «загадочным», более того, у них уже было стихотворение, посвященное одновременно и Дню Всех Святых, и Дню Всех Скорбящих. Против этого, разумеется, не попрешь.

Я гуляю больше обычного и чаще нахожу в свой любимый кабачок в Б., хотя сам же этого не одобряю, потому что и вообще противник посиделок и кафе; последний ран я там был после обеда в среду, когда и наведении было совсем спокойно, так что я вдоволь мог поговорить с хозяином В. и его работником, Королем-Однозубом, и обменяться мыслями о месте человека в мире, человека современного, всем ветрам открытого. Мне наливали опять в полцены, одну рюмку за мой счет, другую — за счет владельца, поочередно, ad fundum et ad infinitum.[253]

Время от времени выглядывало солнышко, а В. завел опять свою обычную меланхоличную шарманку, посвященную достойному зависти покою мертвых, которым их так щедро одаривают:

— Герард, пойдем, что ли, прогуляемся по кладбищу?

Король-Однозуб, который ровно через две с половиной недели потеряет последний зуб в решающей схватке с захлопнувшейся перед его лицом дверью, — хотя ни один из нас этого тогда не знал, — взял управление хозяйством на себя.

Мы пошли на кладбище в Б. и начали разглядывать надгробья. В. был очень разговорчив, он, кажется, был в настроении дразнящей, воинственной фривольности. Он решил попытаться расшатать толстую черную мраморную плиту, которая прикрывала большую бонбоньерку, где с двадцатых годов покоилась сестра пастора и так далее, в ожидании победоносного возвращения Господа Иисуса Христа, вот до тех пор ее туда положили.

— Знаешь, Герард, мне так интересно, что же там лежит.

— Скорее всего, тело, — отозвался я.

— Что там написано? Ты ведь умеешь читать?

What is named on the label, is found in the jar,[254] вспомнилось мне. Мраморную плиту не удавалось сдвинуть ни на сантиметр. В. оставил попытки, и мы прогулялись еще в молодежное отделение, располагавшееся недалеко от садика пастора, у заборчика которого мы ненадолго остановились пописать, после чего В., с презрением, всего чуточку не дотягивающим до подстрекательства к вандализму, со словами: «Ну на что это похоже? Ну ни на что ведь не похоже!» — вытащил из травы прямо вместе с подставками несколько мраморных гномиков-крестиков, один из них принадлежал маленькой девочке, которую звали Августа Эльвира и которая, несмотря на имя, явно отдающее чем-то балетно-сценическим, прожила всего один день и в 1949 году была переведена в состояние вечного блаженства, вдобавок ко всему — как раз в день моего рождения. «Ephemeri Vita» и так далее.

Выпивка постепенно проникала все глубже и подогревала теперь горькие и темные Соки, которые стали испаряться и заволакивать мою душу. Обратно в кафе идти не стоит, решил я, как бы ни хороши были намерения — я имел в виду эту значительную и, в сущности, ни в одном другом месте не дозволенную мне скидку, которой я так наслаждался, — и как бы не бодряща была наша небольшая прогулка.

— Ты что-то сказал, Герард?

— Нет. Но мне пора домой. Надо работать. Нет, серьезно, мне нужно закончить книгу.

И, когда мы возвращались, у перекрестка перед кафе В. я действительно повернул к дому. Опять напился, Боже, к черту.

— Я брошу пить, так надо, я клянусь. Ты, кто был, есть и будет, я бросаю пить, слышишь, я клянусь, глядя Тебе прямо в лицо. Но когда точно, я еще не знаю.

Я должен бороться — я буду сражаться и с Богом, и с людьми, и я смогу победить, я видел это.[255] Нет, о нет, я не должен терять надежды, что когда-нибудь смогу написать то, что должно быть написано, но в то же время то, что еще никто и никогда не запечатлел на бумаге: снова книга, которая появлением своим сделает излишним существование всех остальных книг, книга, по завершении которой ни одному писателю больше никогда не придется мучиться, потому что все человечество, да, все, целиком, несмотря на то, что в данный момент оно еще находится в природных оковах ненависти и страха, все оно будет освобождено. И тогда дети человеческие увидят восход солнца, какой еще нигде не был видан, и зазвучит музыка, наплывающая издалека, музыка, которой я никогда еще не слышал, но все же знакомая. И сам Бог явится ко мне в обличье Осла-одногодки серого мышиного окраса, и подойдет к двери, и позвонит, и скажет:

— Герард, слушай вот в этой твоей книге — знаешь, в некоторых местах Я просто не мог удержаться от слез.

— Мой Господин и мой Бог! Да будет прославлено Имя Твое в Вечности! Я так бесконечно люблю Тебя, — попытаюсь я сказать, но не проговорив и половины, разрыдаюсь, и начну Его целовать, и тянуть в дом, и после жутких проблем с карабканьем по лестнице я все-таки затащу его в спальню наверху и буду долго иметь его, три раза подряд, в Его Тайные Отверстия, и дам Ему потом подарочный экземпляр, не брошюрку какую-нибудь, а переплетенную книгу — нечего скупиться и жаться — с посвящением: Бесконечному. Без слов.

Недалеко от дома я увидел моего гуру, Петера Б., который стоял перед дверью, он пришел рассказать, что после долгих размышлений купил-таки за пятнадцать сотен гульденов тот заброшенный, но очень хорошо расположенный дом, на который он набрел на участке земли у ***ской насыпи. Мы решили тут же пойти туда пешком и посмотреть, в который уже раз.

Спасти можно было еще только крышу и стены. Полов не было, как и, по большей части, окон и дверей. Мы зашли в помещение, которое раньше, наверное, служило кухней, а сейчас там проживали несколько куриц — бентамских и обычных, — которые, сидя на остатках скарба, грелись на солнышке, светящем сквозь окно, затянутое паутиной, и даже почти не шумели: «ох, ох, орм. Орм. Ол?» Кудахтаньем это назвать было трудно, скорее — бормотаньем.

На краю выдвинутого ящика полуразвалившегося шкафа сидела бентамская курочка, которая осталась неподвижной, даже когда я подошел совсем близко, так что я просто мог взять ее в руки:

— Как же это может быть?

— А ты не знал, что они совсем ручные?

— Нет. Жалко, что придется их выгонять отсюда. Они такие мирные.

Мы покинули комнатку и вошли в бывшую гостиную, где уже был положен бетонный остов полов и где в данный момент проживали пять хрюшек. После того, как я вдохнул полной грудью резкий, сиплый запах мочи, я некоторое время глядел на животных, пытаясь проникнуться доброжелательным к ним отношением, но так и не смог отыскать признаки зарождающейся симпатии:

— Нет, это не очень приятные животные. Нехорошие. Их надо отсюда на хуй вышвырнуть.

В Греонтерп мы пошли напрямую, через поля, а там я предложил Петеру составить письмо Властям, в котором он попросит разрешения переехать в дом.

— Гуру, ты уже придумал, что у тебя за профессия? — Это был совсем непростой вопрос. — Должна быть профессия, понимаешь? Вот послушай. Тебе нужна какая-то занятость. Потому что, если у тебя нет профессии, ты автоматически обращаешь на себя внимание властей. Ты вот думаешь, что как раз наоборот, ан нет, это только на первый взгляд так кажется. Если тебя спросят, чем ты занимаешься, ты, конечно, можешь ответить: «Дышу, чтобы не задохнуться». Но с властями такие шутки не проходят. Ты ничего не сможешь достигнуть, мальчик мой, кроме того, что окошко в присутственном месте захлопнется, и ты еще будешь прыгать от радости, если тебе не прищемили им лапу. Они за нас пере живают. Добиться чего-то ты сможешь только хитростью.

— Знаешь, я уже придумал, что будет моей профессией, — тихо сказал Петер. — Как же это называется? Знаешь, кто я? Как его? Знаешь, кто я? Ну, как сказать, как его? Ах, да, я — Индолог.

Я стоял ошарашенный, лишенный дара речи, в сущности, мы оба молчали, потому что сам Петер был тоже под впечатлением мудрости и дальнозоркости собственных слов.

— И никаких проблем, — объяснил он свое решение после некоторого молчания.

— Истинно, истинно молвишь, гуру.

Потому что так оно и было, а поговорка «потеряешь Индию, наживешь бед»[256] в этом случае была явно неприменима. Да ради Бога: назовись он хоть венгерским адмиралом, хоть «морским мостильщиком».

— И все равно очень плохо, что мы потеряли Индию, — сказал я. — Я напишу об этом стихотворение и отправлю в «Элсевир». Ты знаешь, что они попросили меня написать для них стихотворение? Они платят по пятьдесят целковых за стих. Да, черт побери, пол-гектолитра! В семь раз больше, чем «Тирада», или шесть с половиной бутылок можжевеловой водки, да, конечно, в том случае, если эти красные собаки не накинули опять акцизных марок на целый риксдалер или даже больше. Потому что и это произойдет первого января. Но давай сразу напишем это письмо, чтоб и его вышвырнуть за дверь.

Мы принялись за работу: сперва мы сообщили, что доходы Петера «были недостаточными для того, чтобы оплатить учебу», потому он иногда выходил на временную работу подручным монтера «в артели слесарей-водопроводчиков моего отца в Амстердаме или в мастерской одного из его коллег». Откуда только слова появлялись.

— Вот видишь, это как раз то, о чем я тебе говорил, — заметил я удовлетворенно. — Этакая опрятная бедность. Сейчас не при деньгах, но знавали и лучшие времена, вот, что они хотят услышать. И запомни: в доме должно быть прибрано, подметено и все постели должны быть аккурат-но застелены, если они зайдут в гости. И никогда не говори, что у тебя нет денег. Нужно говорить: «В данный момент я не могу отложить на это денег». (Я сейчас вспомнил один случай двадцатилетней давности, когда я, работая репортером в «Пароле» и отвечая по телефону на вопрос какого-то подписчика, правдивы ли те или иные слухи, сказал ему, что «мы понятия об этом не имеем», на что мне было сделано замечание, и впредь я обязан был в подобных случаях отвечать: «мы еще не получили подтверждения по этому поводу».)

После того, как я закончил печатать письмо и Петер подписал бумагу перьевой ручкой, едва не заляпав его кляксами, я бросил послание в почтовый ящик, находящийся на передней части дома соседа Лолкема, а Петер в это время прополоскал один из своих носков и сушил его перед камином, потому что по дороге он, перепрыгивая через лужу, чуток промахнулся и вляпался-таки одной ногой в грязь; затем мы неторопливо принялись выпивать. «Индолог». Письмо это отмечено Божьим благословением, подумал я, иначе и быть не может.

Мы перекусили, вечерело, и мы продолжали потихоньку пить, пока Петер рассказывал о своих путешествиях в молодости. Об автомобиле, как обычно с «первоклассным мотором», который в одном гараже в Греции поднимали домкратом и подняли только кузов с кабиной, а дно осталось на полу, так что потом он продал его одному датчанину, чтоб тому тоже не скучно было. Как он ездил автостопом по Индии, у него кончились деньги, но он смог продать свою поперечную флейту за тысячу гульденов, из которых двести ушло на покрытие долгов, четыреста он потратил на большой чемодан, набитый прелестными, новыми индийскими женскими нарядами, и отправил одной девочке в Швецию, а примерно сотня ушла на трехдневное пребывание в борделе.

— А тебе там и поесть давали?

— Можно было просто заказывать с доставкой в маленьких закусочных неподалеку, все, что хочешь — здесь ведь это тоже можно устроить, можно все, что угодно заказать с доставкой из китайского ресторана, разве нет?

— В любом случае, хорошо, что ты не продал другую свою флейту, ха-ха.

Он продолжил свой рассказ: с остатком денег он отправился дальше на Юг, его одолевали ужасные видения, которые его так никогда и не отпустили и изменили всю его жизнь, но я слушал вполуха, потому что мысли мои зацепились за тот чемодан с одеждой на четыре сотни гульденов для девочки из Швеции. «Есть в нем Бог, — думал я. — Он видел Бога, иначе и быть не может».

Петер все говорил и говорил, запинаясь, на своем тяжелом простонародном амстердамском, пытаясь выудить нужное из словарного запаса в 320 единиц речи и прерывая каждое предложение посередине интермедиями вроде «как его» и «ну, как сказать», и внезапно меня озарило, что он знает все и что, если мне необходимо знать нечто решающее, я должен спросить его об этом прямо сейчас, потому что его ответ будет единственно верным.

— Слушай, гуру, а что ты думаешь по следующему поводу…

— Рассказывай, бхакти.

Я доверил ему то, о чем еще не говорил никому, кроме Тигры и — однажды — в письме Сестричкам М. из Г., результаты гаданий которых я, однако, еще не получил. Дело касалось возникшего где-то полгода тому назад и постепенно все сильнее, все неизбежнее становящегося ощущения, что меня постоянно сопровождает невидимое существо, чье присутствие я явно чувствовал, когда был один в тихом доме, при завывающем ветре, и что на улице семенило рядом со мной или неслышно летело прямо над моей головой.

— Это, конечно, очень старомодно, ангел-хранитель, а? — предположил я, — может такое быть, или это все ерунда?

— Очень даже может быть, ну, как сказать, что это твоя истинная сущность, но снаружи тебя, — объяснил Петер в своей неповторимой манере. — Это твой атман. Он все видит и рассматривает. Я имею в виду (я хотел сказать, как его), ты заходишь, например, в бордель…

— Чего?

— Ну, да (как его), я просто к примеру.

— Ах, вот как.

— Нет, послушай: представь себе, ну скажем, заходишь ты в кафе или в водочный магазин, ты туда заходишь, да? Ну просто представь себе.

Я вполне мог себе такое представить.

— Хорошо, тогда атман говорит, ладно, ничего страшного, пусть идет: этому парню нужно еще многому научиться в жизни.

— Он так и говорит?

— Да, так он говорит.

— Ну, тогда мне нравится такой атман.

Да и самого Петера я мог считать своего рода видимым атманом, потому что, хотя сам он особо не пил, он никогда не высказывался высокомерно или надменно о моем злоупотреблении алкоголем, а на мои вздохи «вчера опять выхлебали три четверти литра браги, куда мы катимся, гуру», он отвечал лишь: «тебе это, кажется, не во вред, а это самое главное». Такие высказывания человека ободряют, а при воспоминании об этом я даже почувствовал в себе достаточно мужества, чтобы пойти и посадить 250 цветочных луковиц, купленные Тигрой, которым давно уже было пора находиться в земле — синие и белые Scilla Siberica[257] и крокусы, тоже двух расцветок. Петер выразил желание помочь.

— Я хочу разбросать их без всякой системы по всему кладбищу, если ты понимаешь, что я хочу сказать, — попытался я объяснить, — тогда будет казаться, что они выросли сами по себе.

Он ничего против не имел. Было холодно и темно — хоть глаз выколи, но ветер был несильный. Держа в руках по штормовому фонарю, мы вышли наружу, и Петер свернул сразу направо, потому что он подумал, что я говорил о большом кладбище в Б., в полутора километрах отсюда. «Чтобы я не делал, его ничего не удивляет, — подумалось мне, — и если это действительно понадобится, то он спокойненько перелезет ночью через железную ограду на кладбище».

— Нет, я имел в виду маленькое кладбище, здесь, перед дверью, где и я буду лежать, когда придет мой час.

Большой тупой палкой я протыкал в травяном покрове дыры, в которые Петер клал по луковице, а потом аккуратно присыпал землей и притоптывал. Работа была тяжелая, и мы несколько раз возвращались в дом на короткие передышки и потребление.

Посадив последнюю дюжину луковиц вокруг надгробного камня пастора Боотсма, мы еще довольно долгое время сидели в доме и разговаривали.

— Знаешь, Петер, я заметил, что мой образ мыслей о политике изменился и стал более сдержанным с тех пор, как у меня появился собственный дом и участок земли.

— Как же так, а?

Мы вспомнили все, что произошло прошлым летом, а затем Петер рассказал о Стокгольме, он там работал года три, осенью и зимой тоскуя по родине. Его голос становился все тоньше и восхищенней, ему даже удалось донести до меня что-то из своей душевной тревоги.

Первый год был самым трудным, существование ограничивалось мытьем посуды или уборкой снега вместе с асоциальными личностями, которые, учитывая получаемое пособие, даже не прилагали трудовых усилий, а сразу шли в ближайший водочный магазин, чтобы интегрировать денежную сумму в алкоголь; последующая же уборка снега состояла по большей части из перерывов: они звонили в ближайший дом и просили разрешения передохнуть на лестничной площадке и затем спокойненько булькали из горла под лестницей.

Позже он взялся за другую работу, которая ему нравилась больше: мыл окна в школах и разных больших зданиях, он тогда неплохо зарабатывал и даже устроил как-то с друзьями вечеринку, которая затянулась на две недели, но это и в сравнение не шло, как он был вынужден признать, с другим праздником, когда один молодой коллега из их команды по мытью окон познакомился со служанкой турецкого, бразильского или аргентинского военного атташе и, воспользовавшись его отсутствием — тот поехал в столицу на «совет», — взяв с собой шестерых или семерых дружков, чтоб им тоже перепало, завалился к ней в гости, где они основательно все «проатташировали» до последней капли выпивки, последней банки консервированного лосося, последней затяжки и последней граммофонной пластинки, не забыв, кстати, и про одежду, что еще висела в шкафах; все было выкушано с песнями и танцами, в перерывах между поездками вокруг стола на мопеде, который они с некоторыми усилиями затащили наверх.

Петер покачал головой:

— А на следующий день они там болтались повсюду, прикинь: один с зонтиком, другой — в светло-сером с иголочки костюме. Прикинь, непонятно было, что ты видел. Представь себе какого-нибудь амстердамского мачо с зонтиком. А я видел даже одного в шляпе! Клянусь! В шляпе! Нет, честно, не вид, а хрен его знает, что.

Мы немного помолчали; я чуть растерял легкость настроения.

— Слушай, гуру, как ты думаешь, когда Богу будет угодно забрать меня из этого безумного мира?

— Когда ты получишь водительские права, бхакти.

Мы смертельно устали и решили лечь спать.

— Спокойной ночи, гуру. Я скоро приду. Если тебе будет холодно, то не крутись, не вертись, не ругайся и не пытайся накрыть себя несуществующим покрывалом, а просто скажи об этом, потому что в доме полно одеял, внизу, в шкафу. Тебе нужен ночной колпак? Я имею в виду, стаканчик на ночь. Стаканчик портвейна. Тогда наливай.

— Да, пожалуй, давай-ка. Посмотрим, смогу ли я спать. Боже ж ты мой, я с утра никакой от всего, что со мной ночью происходит, знаешь?

Вздыхая, держа перед собой наполненный портвейном бокал для виски, он забрался наверх.

Прислушиваясь к затихающему шарканью и приглушенной ругани, я размышлял о том, что произошло за истекший год, год еще не успел закончиться, но все это прошло, все, и изменить уже ничего нельзя, все уже вымерено. Но, честно признаться, было много хорошего, красивого, что заслуживает быть запечатленным на бумаге, потому что опытному человечеству, конечно, нечего уже почерпнуть из сочинений, которые извергают из себя исключительно «угрюмые жизненные установки»? Это означало только односторонность и очерствление. Существование достаточно утешительно: не так давно, в четверг утром на Насыпи в Амстердаме, правда, не рядом с «прозой морских змей», а напротив, возле дворца, я видел Беспощадного Мальчика в новеньком, с иголочки, полицейском мундире; мальчик, сверх всяческих ожиданий, был не блондином, а темноволосым, и в нем было даже процентов 25–30 цветной крови. И ровно через неделю, то есть опять в четверг утром в то же самое время, я увидел его, когда он работал на углу на площади Ватерлоо: он помогал ломать бывшую мясную лавку, где когда-то продавались вареные свиные ножки в неимоверном количестве: русые волосы, выцветшая красная рабочая рубашка, которая все время высовывалась из светло-серых поношенных вельветовых брюк и совершенными фалдами падала на мощную его Мотню.

Вначале я не уловил связи, но эти две личины одного Существа были Знаком, примером и стимулом для человечества, чтобы, наконец, покончить с различием по расам и достичь того, чего мы лишены, добиться взаимодействия различных, но одушевленных надеждой групп мирового населения, потому что Ломовщик был наверняка обладателем целой сокровищницы информации, касающейся молодых, столь же красивых, сколь и пошлых воришек свинца и меди, которых он, сговорившись с Черномазым, избивал в пустых, мертвенно-тихих руинах, предательски передавая их ему из рук в руки: каким бы неслыханным это ни казалось, но тот белый служил коричневому, это легко принять, если только увидеть, что все здесь крутится вокруг святой тайны, хранимой долго, но в которой теперь ищущему человечеству открылась дорога к миру и братству.

Моя предварительная интерпретация явлений была верной, хотя подтверждения ради должно было сточиться еще одно, более впечатляющее явление, о котором я тогда и не подозревал, но столкнулся с ним вскоре: поздним летом во время ярмарки в Синем Доме в большом зале наверху во втором кафе В., в самый разгар танца, так называемого дневного спектакля, который начался в половине одиннадцатого утра неукротимым топотаньем под Harry Kickers или четырехголовым ревом такого же наименования.

Тигра там тоже был, и Петер, который при первом же пивном раунде, мной заказанном, запротестовал, вытащил свое портмоне, набитое деньгами, которые дал ему отец на покупку дома, и закричал:

— Ничего, я заплачу — мы ведь неплохо подзаработали!

Но от грохота у него внезапно заболела голова, и потому он пошел домой к Фридьофу, который жил на углу, но вскоре вернулся с сообщением:

— Все уже прошло. Я немного позанимался йогой.

— На голове стоял, наверное.

— Что-то в этом духе, Кукебаккер, что-то в этом духе.

Чуть позже он же выдвинул гипотезу, что царство Божие уже наступило, хотя многого в нашей жизни этот факт не изменил: мы, так сказать, незаметно туда пробрались.

Примерно в этот момент я и увидел, так близко, как раньше никогда не случалось, сидящего за столиком в середине зала Беспощадного Мальчика, еще более великолепного, чем прежде, его прямые волосы — скорее светло-, чем темно-русые — чуть отросли, но не сильно, и спадали на ушки, он был в синем саржевом рабочем комбинезоне с широким кожаным ремнем и в сапогах; он почти улыбался нежными, неумолимыми губами и его глубокие, серые глаза светились тихой тайной самой красивой Жестокости. Я показал его Тигре, и тот даже притих под впечатлением.

И все вновь стало таким ясным, и полным светом озарилось и развернулось Таинство: Ломовщик, Черномазый и Строитель — потому что между тем я узнал, что самый светленький и беспощадненький, такой близкий, что я почти готов был подойти к нему и поцеловать хотя бы отвороты его саржевых штанин, был каменщиком — все они были Одним. Ломовщик и Строитель служили Черномазому, потому что каменщик вложил все свои сбережения в одну невероятно одиноко расположенную ферму, куда они наведывались по выходным и где держали взятых в плен воришек свинца, меди, мопедов и автомобилей, чтобы с вечера Пятницы до Воскресного вечера пытать их в звукоизолированных комнатах.

И то, что в свое время в начинающихся сумерках дано было мне видением Скинии в дворцовом саду, а в ней, в приглушенном свете штормового фонарика — спящего и несотворенного еще Существа, все это было теперь совершенным. Я вспомнил, что поклялся тогда письменно или как там еще засвидетельствовать этот большой Секрет. «Не пиздеть, а писать, писать и больше ничего».

Я только сейчас заметил, что мы не затушили штормовую лампу, которую использовали при посадке луковиц. Я взял ее и снова вышел на улицу. Учитывая, что ангел-хранитель всюду за мной следует, бояться мне нечего. Не то чтобы мне действительно было страшно по ночам в этом доме, но до того, как ангел-хранитель вошел в мою повседневную жизнь, случалось, что часа в три ночи кто-то начинал ломиться в дверь и выкрикивать мое имя, а, открыв, я не видел перед собой ничего, кроме покачивающихся уличных фонарей, поскрипывающих на ветру, прямо как во французском фильме, и не души вокруг. Ну, и чего в этом хорошего, в этаком вздоре?

Стоя у входной двери, я высоко поднял фонарь и осмотрел то место, которое поздней весной привел в порядок: обтесав прямоугольник на передней стене дома и снабдив деревянной обшивкой, я залил его потом хорошим и медленно застывающим раствором (1 к 2,5) мертеля,[258] и сделал табличку с аккуратно отшлифованными краями; с помощью гвоздя я вывел на бетоне курсивом слова Дом «Трава», а сверху с правой стороны, маленьким романским шрифтом — ИСАИЯ 40, 8; что, по последующему замечанию поэтессы Х.М., должно было быть вообще-то ИСАИЯ 40:8, но тогда было уже поздно, без повреждений исправить надпись уже не получилось бы.

Я осмотрел текст, который со временем стал читаться еще лучше из-за обведенных черным велосипедным лаком букв и подумал, каким мудрым было это решение, да, просто в высшей степени великолепным, ведь тем, что я изменил название дома, я вытащил сам себя из этой ненавистной перебранки и споров «крючков и трески».[259] Не нгжно больше ненавидеть бывшего врага.

— О, Господи Боже! Я не умею говорить, ибо я еще молод.[260]

Мне еще не хотелось ложиться и, вернувшись в дом, я налил себе в винный бокал до краев можжевеловой водки из морозилки. Начал рыться в разных бумажках, но только еще больше все разбросал. Из пачки записок, которые еще не были использованы в моих произведениях, выпадало всякое-разное:

А также во Имя Того, Кто вечен, я решил ни пить больше ни капли, пока Письмо не будет окончено. Я очень хочу это сделать, что и подтверждаю в Сентябре шестнадцатого дня 1965 года, утром без десяти девять. Если кто-нибудь зайдет в гости, ему можно налить, но себе — нив коем случае. Я буду сидеть наверху, все время. Так быть должно. Я подписываюсь внизу полным именем. ГерардКванхетРеве.

Ну, и это было пустым бахвальством. Тщеславием. В папке лежало еще много всяких записанных высказываний, некоторые мудрые, а некоторые просто хуйня, а какие-то — довольно своеобразные, как-то: А также люди, у которых на Буфете стоит вырезанная из коровьего рога птичка, могут доставлять Богу радость. Или: Мы покупаем тандем. Или: старая репка в течке, душный козелец.[261] А остальное в духе: Взять патент на изобретение лекарства против гетеросексуальности: пациент должен в течение недели, каждый день после обеда ходить в ХЕМУ на Ньювендайке и с четверти четвертого до без четверти четыре находиться в отделе, где продается выпечка.

Все идет своим чередом, и, несмотря на сонливость, один за другим в памяти всплывают различные истории: как в Стокгольме Петер вместе с парой других голландцев на месте работы, то есть в процессе мытья окон, висел на фасаде здания на уровне восемнадцатого этажа в люльке, которая неприятно покачивалась при сильном ветре, а другой паренек, внизу на улице, сложив ладони в подобие мегафона, стараясь усилить возможности голоса, громко прокричал: «Тонни подхватил триппер!»; а мой гуру, посматривая под ноги сквозь доски картонной коробки из-под капусты или игрушечных поездов, увидел на одной из боковых улиц самого «Тонни» в зеленом комбинезоне; как они, при приближении Тонни, опустили люльку на бешеной скорости, чтобы, как злые гномики, затащить Тонни в хоровод и таким образом огласить вслух, спеть, проскандировать только что из глубины полученное сообщение, на что Тонни, в конце концов, доведенный до слез, в ярости прокричал:

— Холерная баба! Грязная шлюха! Я же, черт возьми, только в ее заднице и побывал!

Смешно, конечно, но кто знает, может танцующие голые бабы, которые приходят к гуру во снах каждую ночь, чтобы без конца возбуждать его, и есть расплата за тот венерический хоровод.

Кстати, о танцах: Петер еще рассказывал, как он, будучи шестилетним мальчиком, на каком-то коммунистическом празднике должен был танцевать на сцене в компании нескольких девочек, несомненно в восточно-европейских нарядах.

— Знаешь, в каком-то смысле, как его, ну, мне это совсем не понравилось.

Педофилы, черт возьми. Ужасающий прилив ненависти вызвали во мне воспоминания о дрессировщице детей Иде Л. с ее «Веселой» Бригадой и Детским Цирком «Локоток». Пролетарское юношество, сигающее через костер.

Я опять принялся копаться в бесполезных бумагах: Это случилось 22 августа 1965 года в воскресенье после обеда между часом и двумя. Что именно, не записано, но и так понятно, что вряд ли это было что-то приятное. Хотя, никогда не угадаешь, потому что, перебирая